Кен Кизи

Порою блажь великая

Порою обитаю на природе

Порою обитаю в городке

Порою блажь великая приходит:

Дай прыгну я… и утоплюсь в реке!

Из песни Хадди Ледбеттера и Джона Э. Ломакса [1]«Спокойной ночи, Айрин»

Моим родителям любезным,

Которые сказали: «Песни — птицам!» —

И научили всем мелодиям

И помогли словам учиться.

У западных склонов Орегонского Берегового хребта… глядите: истерические конвульсии притоков, пожираемых рекой Ваконда-Ауга.

Первые струйки реки журчат упруго, упорно, настырными ветерками продираясь сквозь конский щавель и душистый клевер, сквозь папоротниковые кущи и крапивные дебри, змеятся, вгрызаются в землю… вырастают в ручейки. И стремятся дальше — среди заячьей капусты и волчьих ягод, среди черники, голубики, костяники, ежевики — сливаются в ручьи, в речки. И, наконец, меж горных отрогов, мимо тихих пихт и сонных сосен с их ситтимовой корой и смолой серебристой, по зелено-голубому мозаичному панно орегонского ельника, — несется уже в полном смысле река, низвергается на пять сотен футов… и — поглядите: вырывается на равнину.

На первый взгляд, если смотреть с трассы, сверху, из-за деревьев, — река металлическая, словно алюминиевая радуга, словно пластинка латунной луны. Ближе — обретает плоть: огромная ухмылка воды щерится обломанными, гнилыми клыками свай по обеим деснам, и пена липнет к губам. Еще ближе — река расстилается, как и подобает водной глади, ровной, будто проспект, бетонно-серой, в оспинах дождя. Ровная, точно крапленый дождем асфальт, даже в разлив, ибо русло ее глубоко, а ложе плавное: ни отмелей, где дыбятся перекаты, ни скал, что взрезают поток… вообще ничего, что выдавало бы движение, если не считать клочьев желтоватой пены, гонимых ветром к морю, да подтопленных, но стойких рощ с напружносогбенными стволами, что трепещут под беззвучным, мрачным напором.

Река, столь гладкая и тихия на вид, таит рашпильную решимость своего жестокого бега глубоко под гладью, ровной — и всегда столь спокойной. С виду.

По северному берегу идет шоссе, по южному — горная гряда. И ни единого моста на первые десять миль. И все же на том пустынном южном берегу высится старинный двухэтажный дом — над причудливой конструкцией из сплетенной стали, дерева, дерна и мешков с песком, подобный диковинной двухъярусной птице со взъерошенными перьями, свирепо нахохлившейся в своем вздыбленном гнезде. Обратите внимание.

Дождь струится по стеклам. Дождь сочится сквозь мглу желтого дыма, что валит в косое небо из печной трубы замшелого камня. Небо сереет, желтый дым сыреет. За домом, у косматой кромки гор, в ненастном мареве эти цвета сливаются, отчего сам склон сочится грязновато-зеленым.

По голому берегу, от двора до неуемной реки рыщет взад-вперед свора собак — поскуливают от холода и этого горя. Поскуливают — и лают на то, что болтается над рекой, вне их досягаемости, крутится-вертится на туго натянутом линьке, привязанном к еловому шесту… он торчит из верхнего окна.

Закрутится, замрет — и медленно раскручивается обратно, под проливным дождем, в восьми иль десяти футах над водным потоком — рука человека, охваченная вервием на запястье (только рука, глядите). Свисает и словно тает в потертом плече, а ниже — будто невидимый танцор какой кружится в пируэтах пред зачарованной публикой (над водой же — лишь рука его вертится)… пред собаками на берегу, пред свистопляской дождя, пред дымом, пред домом, пред деревьями, пред толпой, сердито кричащей через реку:

— Стэммммперрр! Эй, да будь ты прроклят, мудило! Хэнк Стэмммммперр!

И пред всеми прочими, кто удосужится взглянуть.

Выше по течению, на востоке, шоссе идет еще по горам, где по-прежнему ревут и ярятся ручьи и речки, — там и едет президент профсоюза Джонатан Бэйли Дрэгер, едет из Юджина к побережью. Странные у него чувства — распаленные, как он понимает, гриппозным жаром: вроде и полный разлад-раздрай, но голова по-прежнему ясная. И в день грядущий взирает он и с приятством, и с испугом. С приятством — ибо скоро он вырвется из сырых и грязных этих хлябей приречных, а с испугом — потому что обещал он отобедать на День благодарения в Ваконде, у председателя местной ячейки Флойда Ивенрайта. Дрэгер не чает, что визит к Ивенрайту окажется в радость: он уж наведывался пару раз в дом Ивенрайта по делу Стэмпера — и удовольствия не получил нисколько. Но все равно нет повода грустить: это будет последний визит по делу Стэмпера — последнему его делу на Северо-Западе, тьфу-тьфу. А уже завтра он отправится на юг, и пусть калифорнийское солнышко подсушит своим старым добрым витамином D эту мерзкую болотную сыпь. Вечно у него здесь сыпь. И грибок на ступнях, по самые щиколотки. Влажность. Ничего удивительного, что в этих краях за месяц загибается пара-тройка местных: тут ведь либо топиться к черту, либо гнить заживо.

Хотя на самом-то деле — он обозревает картины природы, проплывающие перед лобовым стеклом, — эта местность представляется не такой уж паршивой, при всех своих дождях. Смотрится она даже мило и мирно, даже вполне уютно. Не так мило, как Калифорния, конечно, бог свидетель, но климат куда лучше, нежели дальше на востоке или на Среднем Западе. Благодатная даже земля — и жить здесь совсем не так уж трудно. И само это неспешно-мелодичное индейское название — нетрудное: Ваконда-Ауга. Ва-ко-онда-а-ага! И эти домики — что на этом берегу, у шоссе, что за рекой, — вполне милые такие домики, по ним и не скажешь, будто жилищное строительство в упадке. (Дома отставных аптекарей и скобяных торговцев, мистер Дрэгер.) И весь этот скулеж про ужасные тяготы забастовки… нет, эти домики плоховато вяжутся с «ужасными тяготами». (Коттеджи на выходные и летние дачи для тех, кто зимует в Долине и зашибает довольно, чтоб с удобством выбираться в верховья на нерест лосося.) И вполне современные — для местности, которая иному покажется дикой. Прелестные поселочки. И современно — и со вкусом. В духе ранчо. А между рекой и домами оставлено место под пристройки. (Оставлено место, мистер Дрэгер, под аннексии в пользу реки Ваконда-Ауга, составляющие шесть дюймов в год.) Однако ж, это непременно его удивляло: ни единого дома на самом берегу. Или, вернее, — ни единого дома на берегу, за исключением проклятого дома Стэмперов, Казалось бы, сам бог велел строиться у реки, удобства ради. Но нет же — такая вот в этих местах странность…

Дрэгер вкручивает свой здоровенный «понтиак» в изгибы прибрежного шоссе. Чувствует жар, и негу, и приятную тяжесть в желудке — и удовлетворенность недавними достижениями, вяло размышляет о диковинности того, что каждый дом в его размышлениях своею диковинностью не диковиннее прочих. А дома-то знают, что такое житье у реки. Даже современные коттеджи на выходные — и те знают. А уж старые дома, очень старые дома, сложенные из кедрового теса первыми поселенцами на закате прошлого века — их-то давным-давно взгромоздили на катки и оттащили от края реки, одолжив лошадей и волов у соседей. Если ж дом был чересчур велик, его покидали, обрекали на сползание в реку, точившую фундамент.

Немало жилищ поселенцев сгинуло подобным образом. В первые годы все норовили отстроиться у самой реки, удобства ради, чтоб оказаться поближе к водному пути, к их «Водному тракту», как часто кличут реку пожелтевшие газеты в библиотеке Ваконды. Поселенцы спешили скупить прибрежные участки, не ведая, что их «тракт» имеет привычку отъедать куски берега со всем, что там есть. И понадобилось время, чтоб изучить реку с ее причудами. Послушайте:

— Сволочь она, точно говорю. О прошлой зиме хибару мою смыла. А в эту — сарай. Зуб даю! Все проглотила.

— Так вы не советуете строиться у реки?

— Я ничего не советую и ни от чего не отговариваю. Поступайте, как знаете. А я рассказал, что сам видал. Вот и все.

— Но если, как вы говорите, она разрастается с подобной скоростью, то посудите сами: еще сотню лет назад здесь вовсе не было бы никакой реки!

— Ну, это смотря с какой стороны поглядеть. Она ж ведь в оба конца течет, так? А может, это не река сносит землю в море, как нам тут правительство толкует? Может, это море гонит на землю волну?

— Черт. Вы полагаете? Но как такое возможно?…

Да, понадобилось время, чтоб узнать реку и научиться планировать строительство, соблюдая зону почтения к ее стабильному аппетиту, — принося в жертву ее жадному росту сотню ярдов или около того. Зона эта не предписывалась никакими законами. И нужды в них не было. Но на протяжении целых двадцати миль, от самого Погибельного Ущелья, откуда река вырывается на простор из цветущего кизильника, до поросших взморником берегов бухты Ваконда, где река приникает устьем к морю, на берегах нет ни единого дома. Если не считать того проклятого дома, если не считать того единственного дома, не ведающего никаких зон почтения, ни к кому, и не согласного уступить реке хоть дюйм, не говоря уж про сотню ярдов. Этот дом стоит, где стоял; его не вздымали на катки, не оттаскивали — и он не брошен, не затонул, став отелем для выдр и выхухолей. Он известен почти что на всем западе штата как Старое Гнездо Стэмперов, известен даже людям, ни разу его не видавшим, и высится он, как памятник вымершему ландшафту, обозначая место, где когда-то проходил берег реки… Посмотрите:

Он, дом этот, вторгается в реку полуостровом собственного подбрюшья, неприглядной земляной насыпью, со всех сторон укрепленной бревнами, канатами, тросами, сермяжными мешками, набитыми цементом и камнями, сварными трубами, старыми стальными швеллерами и гнутыми рельсами. Древние, изъеденные червями сваи подперты белыми брусьями, не старше года. Свежие гвозди гордо сияют серебряными шляпками, не стесняясь соседства с допотопными корявыми костылями, поржавевшими до полного ничтожества. Кровельные листы гофрированного алюминия торчат из-под скелетов автомобильных рам. Обшарпанные листы фанеры прошиты бочарными клепками. И весь этот пестрый сброд удерживается в целости и накрепко приторочен к берегу паутиной из многожильных тросов и чокерных цепей. Паутина эта цепляется за четыре главных двухдюймовых, особо прочных, витой проволоки монтажных кабеля, привязанных к четырем здоровым анкерным елкам, что растут за домом. Заботливые прокладки оберегают деревья от немилосердных объятий троса, стволы страхуются оттяжками, что идут к столбам, намертво вколоченным в горную породу.

И в обычное-то время дом этот впечатляет своим видом: двухэтажная громада из бруса и упрямства, что ни отступила перед лицом эрозии, ни сдалась прожорливой реке. Сейчас же, в разлив, когда на другом берегу толпятся полупьяные лесорубы, припаркованы автомобили прессы, да патрульная машина, да пикапы, да заляпанные грязью желтые автобусы, и каждую минуту новые машины съезжают на полосу между шоссейкой и рекой, дом являет собою поистине захватывающее зрелище.

Нога Дрэгера отпускает педаль газа, едва он выруливает из поворота, и сцена открывается его взору.

— Господи боже мой! — стонет он, и его удовлетворенность уступает место горячечной меланхолии. И кое-чему еще: некоему сумрачному предчувствию.

«Ну и что на сей раз отчудили эти олухи? — задается он вопросом. И почти наяву видит, как солнце Калифорнии с его спасительным витамином D скрывается в тучах — еще на три-четыре недели переговоров, промоченных дождем. — О черт! Ну что там еще стряслось?»

Подъезжая ближе к берегу, сквозь мельтешение «дворников» по лобовому стеклу он примечает знакомых: Гиббонс, Соренсен, Хендерсон, Оуэнз, а тот здоровяк в спортивной куртке — надо полагать, Ивенрайт. Все лесорубы, все члены профсоюза, которых Дрэгер узнал за последние недели. Всего же в толпе человек сорок-пятьдесят, да еще кое-кто сидит на корточках в трехстенном гараже у самого шоссе; иные ж не вылезают из запотевших изнутри легковушек и джипов, выстроившихся вдоль берега; а прочие ютятся на ящиках под импровизированным навесом из рекламного плаката «пепси-колы», выдранного с корнем: «БУДЬ ОБЩИТЕЛЕН» — и бутылка, поднесенная к влажно-красным губам четырех футов в размахе.

Но в большинстве своем дурни торчат под дождем, видит Дрэгер, — хотя в гараже и под вывеской отнюдь не тесно. Они торчат под дождем, будто настолько свыклись с жизнью и работой в мокредь, что уж и не отличают сухость от сырости. «Но что?…»

Он разворачивается через шоссе, подкатывает к толпе, приспускает стекло. На берегу стоит лесоруб в укороченных рабочих штанах и гребнистой дюралевой каске, сложив ладони рупором, пьяно орет через реку:

— Хэнк СТЭММММПеррр… Хэнк СТЭММММПеррр! — столь самозабвенно, что даже не оборачивается, когда буксанувшая машина Дрэгера обдает его грязью из колеи. Дрэгер собирается заговорить с этим мужиком, но не может вспомнить его имени и потому катит дальше, в гущу толпы, где виднеется здоровяк в спортивной куртке. Детина оглядывается и щурится на подъезжающий автомобиль, энергично растирает мокрую латексную физиономию крапчато-красной резиновой лапой. Да, это Ивенрайт. Все его пять с половиной поддатых футов. Он продирается к машине Дрэгера.

— Ну-дык, гляньте-ка, парни! Тока гляньте! Посмотрите, кто к нам прикатил, чтобы прочитать мне новую лекцию о том, как подняться к вершинам в мире труда. Ну-дык, очень мило, а?

— Флойд, — доброжелательно роняет Дрэгер. — Ребята…

— Приятный сюрприз, мистер Дрэгер, — говорит Ивенрайт, с ухмылкой заглядывая в открытое окно, — что вы навестили нас в этот злосчастный день.

— Сюрприз? А мне-то, Флойд, думалось, меня тут ждут.

— Чтоб тебя! — Ивенрайт лупит кулаком по крыше машины. — Все так. На ужин Благодарения. Но, видите ли, мистер Дрэгер, наши планы чуточку изменились.

— Да? — говорит Дрэгер. Затем смотрит на толпу. — Авария? Кто-то в речку впилился по пьяни?

Ивенрайт оборачивается, чтобы сообщить приятелям:

— Мистер Дрэгер интересуется, ребята, не впилился ли кто в речку? — Он снова обращается к Дрэгеру и качает головой: — Не-а, мистер Дрэгер, у нас дела куда хлеще.

— Ясно… — Неторопливо, спокойно, не зная пока еще, как реагировать на тон собеседника: — Итак? Что именно стряслось?

— Стряслось? Ну-дык, ничего не стряслось, мистер Дрэгер. Пока — ничего. И, можно сказать, мы — мы с ребятами — здесь для того, чтоб и не стрясалось. Можно сказать, мы тут с ребятами утрясаем дела после того, как ваши методы провалились.

— Что значит «провалились», Флойд? — Голос по-прежнему спокойный, по-прежнему довольно дружелюбный, но… это нездоровое предчувствие вздымается из желудка, охватывает легкие и сердце, подобно ледяному пламени: — Не мог бы ты просто сказать, что происходит?

— Ну-дык, бога в душу! — В голосе Ивенрайта брезжит изумление от догадки. — Он не в курсе! Ну-дык, ребята, Джонни Б. Дрэгер вообще ни хрена не в курсах! Как вам, а? Наш вожак — и ни хрена не слышал!

— Я слышал только, что контракты составлены и без пяти минут подписаны, Флойд. Я слышал, что комитет заседал ночью и пришел к полнейшему согласию. — Губы у него совсем пересохли: огонь добрался до гортани… О дьявол! Стэмпер не мог… Но он сглатывает и невозмутимо спрашивает: — У Хэнка изменились планы?

Ивенрайт снова лупит по крыше машины, на сей раз — сердито:

— Это охеренно мягко сказано — планы изменились! Да он просто вышвырнул их на помойку — вот как он изменил свои планы!

— Весь договор целиком?

— Да, весь ебаный договор! Именно! Всю сделку, в которой мы были так уверены, — хлоп! — и кирдык! Сдается мне, на сей раз ты пальнул в молоко, Дрэгер, ё-мое… — Ивенрайт трясет головой, гнев сменяется многозначительной мрачностью, будто он только что предрек конец света. — И сейчас мы топчемся на том же месте, где были и до тебя.

Несмотря на апокалипсический драматизм в тоне Ивенрайта, Дрэгер без труда различает триумфальные нотки за траурными словами. Конечно, понимает Дрэгер, жирный болван не может не позлорадствовать, пусть мое поражение — и его поражение. Но с чего бы Стэмперу менять планы?

— Ты уверен? — спрашивает он.

Ивенрайт опускает веки, кивает:

— Наверно, ты где-то слегонца просчитался.

— Как интересно, — бормочет Дрэгер, изгоняя тревогу из голоса. Никогда не выказывай опасений — вот его неизменное правило. Запечатленное в записной книжке, в нагрудном кармане: «Поднятие тревоги при чем-либо менее значительном, нежели пожар или воздушный налет, неизбежно путает рассудок, расстраивает чувства и, в большинстве случаев, удваивает опасность». Но в чем же этот «слегонца просчет»? Он опять смотрит на Ивенрайта:

— В чем причина? Как он это мотивирует?

Лицо Ивенрайта снова комкается гневом:

— Я что — брат ублюдку? Или, может, его подружка? С чего ты взял, будто я… с чего ты взял, будто хоть кто-то на этом ебаном свете в курсе мотивов Хэнка Стэмпера? Бляха-муха! По-моему, я уж и так немало попотел, когда расследовал его действия, чтоб вдаваться еще и в мотивы!

— Но ты ведь откуда-то узнал про эти действия. Флойд. Не бутылку же с запиской он в воду швырнул?

— Да почти что так. Лес Гиббонс позвонил мне из «Коряги» и сказал, будто слышал, как заходила жена Хэнка и сообщила Ли, этому ушлому его братцу, сообщила, что Хэнк собирается нанять буксир и сделать вродь-как последний рывок.

Дрэгер смотрит на Гиббонса:

— А о причинах столь внезапного решения ты ничего не слышал?

— Ну, это… парень, похоже, знал, о чем речь, судя по тому, как хорохорился…

— Понятно. А его ты не расспросил?

— Ну, это… Да нет. Я просто позвонил Флойду и рассказал. А чего, думаете, надоть было?

Дрэгер барабанит пальцами по рулю, укоряет себя, что так глупо злится на издевательскую невинность этого кретина. Должно быть, жар.

— Хорошо. Как полагаешь, если я пойду поговорю с парнем — он объяснит, почему Стэмпер передумал? В смысле, если я его спрошу?

— Сомневаюсь, мистер Дрэгер. Потому что его нет. — Ивенрайт держит паузу, ухмыляется. — Но жена Хэнка все еще там. Может, что и вытянете из нее, с вашими-то методами…

Мужики смеются, а Дрэгер, похоже, совсем заплутал в мыслях. Он теребит оплетку руля. Одинокая утка сквозит прямо над головами собравшихся, тараща на них лиловый глаз. Из-под консервных складов орут коты. Пару секунд Дрэгер оглаживает пластик замшей перчатки, потом снова поднимает глаза:

— А почему вы не попробовали связаться с Хэнком? И спросить его самого? В смысле…

— Связаться? Связаться?! Етить-колотить, а что, по-твоему, мы тут делаем? Не слышишь, как Гиббонс глотку надрывает?

— Я имел в виду — по телефону. Вы не пытались до него дозвониться?

— Само собой, пытались.

— И? Что он ответил? В смысле…

— Что он ответил? — Ивенрайт снова потирает физиономию. — Я покажу его ответ. Хови! Эй, подай-ка бинокль! Мистеру Дрэгеру хочется взглянуть на ответ Хэнка.

Мужик у воды неторопливо оборачивается:

— Ответ?…

— Ответ! Ответ! То, что он предъявил нам, когда мы попросили его… пересмотреть решение, так сказать. Дай сюда чертовы стекляшки — и пусть мистер Дрэгер сам поглядит.

Хови извлекает бинокль из-под свитера, серого, как дождь. Инструмент холодит руки Дрэгера даже сквозь лосиную кожу. Толпа подается вперед.

— Вон там! — победоносно тычет пальцем Ивенрайт. — Вон ответ Хэнка Стэмпера!

Дрэгер смотрит, куда указывают, и кое-что замечает в тумане: кое-что привязано к длинной палке, будто наживка на леске, и болтается перед старинным нелепым домом, там, на том берегу…

— И что это значит?… — Он поднимает бинокль и прикладывается к окулярам, подкручивая пальцем резкость. Слышит, как мужики затаили дыхание. — Все равно я не… — Предмет расплывается, совсем теряется во мгле, выныривает, изворачивается — и вдруг попадает прямо в фокус, так четко, что воспаленное горло Дрэгера ошпаривает зловонным сернистым дымом. — Похоже на человеческую руку, но я все равно не… — И тут он чувствует, как семя давешнего предчувствия расцветает буйным цветом. — Я… что? — Он слышит, как его машину обволакивает липкий смех. Чертыхается и тычет биноклем в физиономию, перекошенную весельем. Судорожно поднимает стекло — однако смех доносится все равно. Ложится грудью на руль — «дворники» мелькают прямо перед глазами. — Я поговорю с этой девочкой, с его женой… Вив, кажется? В городе… И узнáю… — И он вырывается из колеи на шоссе, прочь от этого смеха.

Стиснув зубы, виляет по губе ухмыляющегося берега. В смятении и ярости; никогда прежде его не выставляли на посмешище — ни такое вот сборище болванов, ни кто еще! Он в смятении и в тусклой, бешеной ярости — и обуреваем подозрением, что посмешищем сделался не только для ватаги придурков на берегу — плевать ему на их собачье мнение о нем! — но есть и еще один смешливый придурок, незримый в верхнем окошке того проклятого дома…

«Что же все-таки произошло?»

Кто бы ни вывесил эту руку на шесте, это определенно была демонстрация столь же мрачно-ироничной презрительности, как и сам старый дом. И тот, кто решился вывесить руку на всеобщее обозрение, потрудился и подвязать к ладони все пальцы, кроме среднего. Этот же — оттопырил в известном жесте, недвусмысленно оскорбительном для всех, кто проезжает по дороге.

А в особенности — и Дрэгер не мог отделаться от такого ощущения — палец этот тыкал в него персонально. «Да, в меня. Чтоб унизить лично меня за… такую мою ошибку. За…» Тыкал, как однозначное опровержение всему, что Дрэгер почитал за правду, знал за правду о Человеке; словно кощунственная издевка над верой, выкованной в горниле тридцати лет, ясной и безусловной верой, отлитой за треть века работы с «трудом» и «капиталом» — почти религией, отлаженной, отглаженной, бережно обернутой, перевязанной красной тесемочкой пухлой папочкой правд о людях и о Человеке. Где доказано, что глупый Человек может отвергнуть все, кроме Протянутой Руки; что он выстоит перед любой напастью, кроме Одиночества; что во имя самых жалких, шатких и шизовых своих принципов он пожертвует жизнью, вытерпит боль, измывательства и даже самую лютую из всех американских тягот — недостаток комфорта, — но отступится от самых твердых своих убеждений ради Любви. Да, Дрэгер считал это доказанным. Он знал примеры, когда дубовой крепости фабричные боссы шли на самые дурацкие сделки, только бы над их прыщавыми дочурками не смеялись в местечковой средней школе. Видел, как самые упертые правые, ненавистники профсоюзов соглашались накинуть лишние полдоллара за час и включить в контракт медицинскую страховку, только бы не утратить сомнительное расположение дряхлой своей тетушки, играющей в покер с женой брата забастовщика, которого хозяин этот знать не знал и видеть не видел. Любви — во всех ее непростых проявлениях, как верил Дрэгер, — воистину подвластно все. Любовь — или Страх перед Отсутствием Ее, или же Боязнь Недополучить Ее, или Ужас Утраты Ее — безоговорочно себе все подчинит. Для Дрэгера это знание было оружием; он усвоил истину эту в юности и четверть века с огромным успехом пользовался своим оружием, и переговоры шли как по маслу, и дела решались без запинки, без заминки, и покорение мира казалось удивительно простой, ясной и верной затеей, при такой-то литой вере в могущество этого оружия. И вот какой-то неграмотный лесоруб, со своей деляночкой и без единого заступника в целом свете, претендует на иммунитет к этому оружию! Господи, проклятая температура…

Дрэгер сутулится над рулем — человек, так гордившийся своею кротостью и сдержанностью, отрешенно наблюдает, как клонится вправо стрелка спидометра, невзирая на его попытки обуздать ее. Большая машина перехватывает управление у водителя. Сама собой разгоняется, не спрашивая его согласия. Мчится к городу с тревожным шипящим свистом мокрой резины. Мимолетно мелькают белые полоски. Ивы, трепещущие по обочинам, вибрируют, стремясь к полной неподвижности, — совсем как спицы на колесе несущегося голливудского фургона. Дрэгер, не снимая перчаток, нервно ерошит жесткий стальной ежик на голове, вздыхает, покоряясь своему предчувствию: если Ивенрайт сказал правду — а зачем ему врать? — это значит, что впереди еще недели вынужденного терпения, уже так его измотавшего, и снова, как за последний месяц, две из трех его ночей будут бессонными. Снова — вымученные улыбки, снова — вымученные любезности. Снова — притворное внимание. И снова — присыпки для грибка на ступнях, уже достойного истории, хотя бы — истории болезни. Он опять вздыхает, сам себя утешая: черт возьми, в конце концов, все ж ведь имеют право на ошибку, хоть когда-нибудь. Но машина не сбавляет скорости, а в глубине его ясного и верного сознания, где уже расцвело первое скверное предчувствие и где покорность эта расстилается философически вялым мхом, набирает сок новый бутон.

«А если бы я не промахнулся?… А если бы не просчитался?…»

Другой бутон. С лепестками сомнения.

«А может, не так уж прост этот болван, как я думал?»

А может, и другие болваны не так просты.

Он останавливает машину перед кафе «Морской бриз», чиркнув белобокими скатами по бордюру. Сквозь плывущее дождем лобовое стекло отсюда видна вся Главная улица, на полную длину. Пустынно? Только дождь и коты. Дрэгер поднимает ворот и выходит из машины, не теряя времени на пальто. Спешит через улицу к сочащемуся неоном фасаду «Коряги». Внутри, в баре, тоже вроде бы пустынно: музыкальный автомат подсвечен, играет негромко, но не видно ни души. Странно… Неужто весь город сорвался с места, чтобы постоять в грязи и поработать посмешищем? Это как-то ужасно… — И тут он замечает у окна владельца — этакий жирный и унылый архетип бармена. Тот взирает на гостя из-под длинных загнутых ресниц.

— Ну и льет — а, Тедди? — И этот не так прост…

— Похоже на то, мистер Дрэгер.

— Тедди! — Видите? Даже эта мелкая женоподобная жаба в обличье бармена — даже он знает больше моего. — Флойд Ивенрайт сказал, что здесь я могу найти жену Хэнка Стэмпера.

— Да, сэр. — Дрэгер слушает указания человечка: — В самом конце зала, мистер Дрэгер, прямо перед подсобкой.

— Спасибо. Кстати, послушай, Тедди! Почему ты думаешь, что… — Что… что? Сколько-то секунд он стоит молча, даже не сознавая, что пялится на бармена, и тот краснеет под этим пристальным взглядом, и длинные ресницы его стыдливо опускаются на глаза. — Да ничего… — Дрэгер разворачивается и идет прочь: я не могу его спросить. В смысле, он бы не смог ответить — даже если б знал, все равно не сказал бы… — мимо музыкальной машины: она щелкает, жужжит, заводит новую песню:

Почто не обняла… и не пригрела?

Печаль не уняла… как прежде ты умела?

Ах, успокой мне сердце еще раз.

Вдоль по длинному бару мимо мягко мерцающей музыкальной машины, мимо шаффлборда, сквозь разделенный перегородками сумрак пустых кабинок — и, наконец, в самом дальнем конце сидит девушка. Сама по себе. Со стаканом пива. Задранный кверху грубый ворот бушлата обрамляет худенькое мокрое личико. Мокрое? Никак не различить: не то от слез, не то от дождя, не то ей просто слишком, чертовски тут жарко? Ее бледные руки покоятся на большом малиновом альбоме… она смотрит на Дрэгера, ее губы подергиваются легкой улыбкой. И она, — Дрэгер кивает девушке, мысли его путаются — больше… чем я… Странно… что я мог думать, будто понимаю… так много.

— Мистер Дрэгер… — Девушка указывает на стул. — Похоже, вам нужна информация?

— Я хочу знать, что произошло, — говорит он, усаживаясь. — И почему.

Она опускает взгляд на свои руки, качает головой:

— Боюсь, вы хотите знать больше, чем я могу рассказать. — Она поднимает голову и снова улыбается ему. — Честно; боюсь, я не в состоянии объяснить это «и почему»… — Улыбка у нее кривоватая, но отнюдь не хамская, как ухмылки тех болванов на берегу; кривоватая, но в ней — искреннее сожаление, в чем-то даже приятная улыбка. Дрэгер дивится злости, которую всколыхнул в нем ответ девушки: проклятый грипп! — дивится частым ударам сердца и тону, взметнувшемуся ввысь из-под контроля:

— А этот недоумок, ваш муж, — он хоть понимает? В смысле, он понимает опасность сплава по реке без посторонней помощи?

Девушка продолжает улыбаться ему:

— Вы хотели сказать, понимает ли Хэнк, что подумают в городе о нем и его затее… Это вы хотели сказать, мистер Дрэгер?

— Это. Да. Да, именно так. Он в курсе, что рискует всех — абсолютно всех — восстановить против себя?

— Он рискует не только этим. Он может потерять и свою маленькую женушку, если будет упорствовать. Это с одной стороны. А может — и жизнь, с другой.

— И что?

Девушка пару секунд вглядывается в Дрэгера, потом делает глоток пива.

— Вам этого никогда было не понять. Вы просто хотите узнать причину. Или две-три причины. А причины эти возникли две-три сотни лет назад…

— Вздор. Я хочу знать только одно — почему он передумал.

— Для начала вам придется узнать, как он с самого начала это делал, разве нет?

— Что делал?

— Думал, мистер Дрэгер.

— Хорошо. В смысле, ладно. У меня много времени.

Девушка снова прикладывается к стакану. Закрывает глаза и убирает влажный локон со лба. Дрэгер вдруг понимает, что она невероятно устала — почти что в обмороке. Он ждет, когда она снова откроет глаза. Из уборной неподалеку разит хлоркой. Звуки музыкальной машины снова бьются в закопченные стены, обшитые сучковатой сосной:

… Разбитое сердце, пустая бутылка:

Пытаюсь забыться, вином заливаю…

Но в мыслях — по-прежнему ты, дорогая. [2]

Девушка открывает глаза и поддергивает рукав, чтобы посмотреть на часы. Затем снова кладет руки на малиновый альбом.

— Знаете, мистер Дрэгер, в этих местах все по-другому. — Вздор: мир везде одинаков. — Нет. Не сердитесь, мистер Дрэгер. Правда. Мне и самой не верилось… — Она читает мои мысли! — …но постепенно свыклась. Вот. Давайте покажу вам кое-что. — Она открывает альбом: запах навевает ей мысли о чердаке. (Ох да, чердак. На прощанье он меня поцеловал, и болячка на моей губе…) — Это история семьи, вроде того. Наконец-то решила почитать. (А я наконец-то допускаю… губы мои идут волдырями каждую зиму.)

Она двигает книгу по столу к Дрэгеру: это большой фотоальбом, разбухший от старых снимков. Дрэгер медленно раскрывает его — в нерешительности, как давеча прикладывался к биноклю.

— Но здесь же ничего не написано. Только даты и картинки…

— Включите фантазию, мистер Дрэгер; я так и сделала. Ну же, давайте, это занятно. Посмотрите.

Девушка переворачивает книгу, чтобы ему было удобно, кончик ее языка выглядывает из уголка рта. (Каждую зиму, что провожу здесь…) Дрэгер склоняется над альбомом: освещение скудное. Вздор, она знает не больше, чем… Он перелистывает пару страниц с лицами, машина булькает:

Одинокую тень я бросаю,

Одинокие песни пою… [3]

Дождь снова барабанит по крыше. Дрэгер отодвигает книгу, затем снова подтаскивает к себе. Вздор. Она не… Он ерзает на деревянном стуле, устраиваясь поудобнее, надеясь превозмочь непокорное головокружение, которое ускорялось в нем с того самого мига, когда он подкрутил настройку резкости на бинокле.

— Ерунда! — Но вот в чем беда, вот в чем вся беда… — Бессмыслица какая-то. — Он снова отталкивает книгу. Чушь все это.

— Вовсе нет, мистер Дрэгер. Гляньте. — (Каждую клятую зиму…) — Давайте пролистаю перед вами летопись семьи Стэмперов… — Балаболка, какое касательство имеет прошлое… — Вот, например, 1909 год, давайте прочту. — ...к делам настоящим? — Читаем: «В то лето был кровавый прилив, что перепортил всех мидий; погубил с дюжину индейцев и троих из нас, христиан». Представьте только, мистер Дрэгер. — Однако ж дни все одинаковые, черт возьми (дни, что шуршат мягкою влажной наждачкой меж пальцев, безмолвные и податливые клыки времени, перемалывают); и лето — всегда лето. — Или вот… поглядите: зима 1914-го, когда замерзли все реки. — Зимы — тоже все одинаковые. (Здесь каждую зиму плесень, видишь, как она лижет плинтусы сонным своим серым языком?) Или в сущности не отличаются одна от другой (каждую зиму — плесень, сыпь на коже, лихорадка на губе). — И нужно пережить одну такую зиму, чтобы получить хоть какое-то представление. Вы слушаете, мистер Дрэгер?

Дрэгер вздрагивает:

— Конечно! — И девушка улыбается. — Конечно, продолжайте. Просто… машина эта… — Булькает: «Одинокую тень я бросаю, одинокие песни пою…» Не то чтобы громко, но… — Но да, я слушаю!

— А фантазию включили?

— Да, да! Так что… — ...мне в годах тех минувших, чтó меняют они? (каждую зиму — новый тюбик «блистекса» для губ) — …вы говорите? — «Ты ушла — ну и что ж: без тебя я пою…» — Девушка закрывает глаза, будто впадает в транс:

— Сдается мне, мистер Дрэгер, «почему» кроется глубоко в прошлом… — Чепуха! Вздор! (И все же — каждую зиму… Чувствуешь, как уже нарождается язвочка? на нижней губе?)

— Припоминаю, дед Хэнка, отец Генри… дайте-ка подумать… — Но. Возможно. (Непреклонно.) «Одинокая тень моя». — Конечно, там есть… — Тем не менее. (И все же). — С другой… — Стоп… стоп.

СТОП! НЕ ПАРЬСЯ. ПРОСТО СДВИНЬСЯ НА ПАРУ ДЮЙМОВ ВЛЕВО ИЛИ ВПРАВО — И БУДЕТ ДРУГАЯ ТОЧКА ЗРЕНИЯ. Погляди… Реальность — нечто большее, нежели сумма ее составляющих, да и чертовски святее. А жизнь того же вещества, что наши сны, может, и окружена сном, [4] да только не обвязана аккуратно красной лентой с бантиком. И правда прибывает не всегда вовремя, как электричка… однако ж само время, бывает, работает на правде… И Сцены Прошлого, и Будущего Сцены мешаются в потоке воедино, в морских темно-зеленых хлябях, а Настоящее кругами разбегается по глади. Вот потому и не парься. Ведь сместить нетрудно фокус вперед или назад на пару дюймов. И снова… погляди:

Вот бар ненавязчиво разверзается сферическими волнами, теснящими дождь:

1898 год, Канзас, пыльный вокзал. Солнышко читает по губам яркий золотой вензель на двери «пульмана». Вот стоит Йонас Арманд Стэмпер. Его долговязая фигура подпоясана лоскутом пара, отчего похожа на черный флагшток, обернутый приспущенным вымпелом. Он стоит у позолоченной двери, чуть наособицу, в одной стальной руке его зажата черная шляпа с плоскими полями, в другой — черная книга в кожаном переплете. Он молча наблюдает прощание супруги и троих мальчиков с остальной родней. Крепкое, солидное семейство, думает он, крепкое и солидное, как накрахмаленный миткаль на них. Весьма внушительное собрание. Но при этом он знает, что в глазах полуденной толпы на станции сам он смотрится куда крепче, солиднее и внушительнее, чем все прочие вместе взятые. Его волосы, длинные и глянцевито-черные, выдают индейскую кровь; его брови и усы точно горизонтальны, будто начерчены по линейке толстым грифелем на ширококостном лице. Упрямый подбородок, жилистая шея, могучая грудь. И хотя ему недостает нескольких дюймов до шести футов, осанка его такова, что кажется он куда выше. Да, впечатляет. Крепко-чо-порный, кожаного переплета, стального сердечника патриарх, бесстрашно ведущий свое семейство на Запад, в Орегон. Упрямый первопроходец, вышедший в поход к новым, девственным пределам. Впечатляет.

— Береги себя, Йонас!

— Бог убережет, Нат. Во всех делах наших промысел Божий.

— Хороший ты мужик, Йонас.

— Господь Своих не оставит, Луиза.

— Аминь, аминь.

— Угоден Господу путь твой.

Он сдержанно кивает, разворачивается, собираясь сесть в поезд, и видит троих своих мальчиков… Глядите-ка: все ухмыляются. Он хмурится, напоминая, что как бы ни ратовали они за переезд из Канзаса в глухомань Северо-Запада, решение было — его и ничье более, ибо лишь он один вправе решать и разрешать, и упаси их Бог забыть об этом!

— На то воля Господа! — повторяет он, и двое младших мальчиков опускают глаза. А старший, Генри, смело встречает отцовский взгляд. Йонас порывается что-то сказать, но есть в лице мальчика нечто такое, нечто настолько вопиюще победоносное и богохульное, что слова застревают в горле бесстрашного патриарха, хотя лишь много после понимает он в полной мере этот взгляд. Нет, Йонас, ты понял в тот же миг. Печать сатанинской лукавой ухмылки. Тебе ведом был этот взгляд, и кровь твоя застыла в жилах, когда ты увидел, чему, пусть ненамеренно, оказался сопричастен.

Кондуктор дает звонок. Двое младших мальчиков, прошмыгнув мимо отца, забираются в вагон, бормочут благодарности, спасибо-вам-пребольшое, за снедь в бумаге, что суют им родственники. За ними — мать, глаза на мокром месте, сама на взводе. Поцелуи в щечку, последние рукопожатия. За ней — старший сын, кулаки — в карманах брюк. Внезапно поезд дергается, отец хватается за поручень, заскакивает на подножку, воздевает руку помахать родне.

— Прощевайте!

— Не забывай писать, Йонас, слышишь?

— Напишем. Вы и сами скоро вслед за нами двинетесь.

— Прощевайте… прощайте.

Он разворачивается, готов уж взойти по раскаленным железным ступеням — и опять ловит взгляд Генри.

— Господь милостив, — шепчет Йонас, сам не зная, к чему. Да нет же, будь честен: ты знал, к чему. Ты знал, то был грех твоей семьи, что вырвался из геенны, и знал, какова твоя в нем лепта, знал точно так же, как знал, что за грех. — Прирожденный грешник, — бормочет Йонас, — с рождения проклятый.

Ибо и в твоем поколении, Йонас, семейная летопись дочерна замарана тем же грехом: Ты знаешь этот грех. Клеймо Скитальца. Клеймо Бродяги: жгучее Клеймо Вероотступника, отвергающего жребий, ниспосланный Господом…

— Да зуд у них в ногах! — спорят добродушные.

— Идиотство! — громыхают упертые. — Святотатцы!

— Просто бродяги.

— Болваны! Болваны!

Переселенцев — вот кого являет миру история этой семьи. Жилистое, сухопарое племя упрямых непосед, стремящихся на закат, являет их разрозненная история. Много кости, мало мяса — и в вечном движении с того самого дня, когда первый тощий иммигрант Стэмпер сошел с корабля на восточный берег материка. В движении целеустремленном, будто в трансе. Поколение за поколением скачкáми перебирались они на запад по просторам юной Америки; не как первопроходцы, несущие Божий труд свой в языческие земли; и не как фантазеры, торящие путь растущей нации (хотя частенько Стэмперы скупали фермы обескураженных первопроходцев и табуны разочарованных фантазеров, обращавших стопы свои обратно к хорошо проторенной Миссури); но просто — клан жилистых людей, с их вечным зудом в ногах, с их идиотством, склонностью к дурацким скитаниям, с верой в то, что за долами трава зеленее, а за холмами елки прямее.

— Еще бы. Вот через этот холм переберемся — а там и сесть-посидеть в самый раз.

— Точно. Там у нас будет вдосталь времени…

Но неизменно, как только отец семейства срубал последнее дерево и выкорчевывал последний пень на делянке, а мать семейства наконец-то расстилала на полульняной коврик, о котором так давно мечтала, какой-нибудь шпанистый семнадцатилетка с квакающим голоском выглядывал в окно, поскребывал сухой свой живот и изрекал:

— Знаете… мы могли бы сыскать надел получше, чем эти кочки-коряги.

— Сыскать получше? Сейчас, едва мы встали на ноги?

— Думаю, да.

— Что ж, ты, может, и найдешь. Хотя, если честно, сомневаюсь я в этом. А мы с отцом и с места не двинемся!

— Как угодно.

— Нет уж, мистер Скипидар в Одном Месте! Мы с твоим отцом сыты по уши!

— Вот я и говорю, как вам угодно, потому что я двигаю дальше. А вы со стариком — как знаете.

— Минуточку, дружок…

— Эд!

— А ты, женщина, осади назад: не надо тут за меня говорить, что я намерен делать. Ладно, дружок, из чистого любопытствия: что конкретственно у тебя на уме?

— Эд!

— Молчи, женщина: я с сыном толкую.

— Ох, Эд…

И на месте оставались только старики и больные, не способные идти дальше на запад. Слишком старые, слишком больные или же, если говорить о семейной истории в целом, слишком мертвые. Ибо если кто-то подхватывался в путь — подхватывались все. И сердечки из-под монпансье на чердаках набиты волнующими путевыми хрониками, разящими табаком.

«…воздух здесь в самом деле свежий».

«…а дети прекрасненько учатся, и поверьте уж, нечего убиваться из-за такой оторванности от цивилизации».

«…ждем вас, ребята, в гости сюдой в скорехоньком времени слышите?»

Или же — свидетельства тоски беспокойного духа:

«… Лу мне говорит не обращать на тебя внимания потому что ты-де и Оллен и все остальные только палки нам в колеса суваете но я не знаю и сказал ей не знаю. Я сказал ей вопервых что пока не готов тут осесть, мол не знаю как тут все пучком и правда ли что от добра добра не ищут. Поэтому я чуток еще пораскину мозгами…»

Так они и перемещались. И пусть с прошествием лет какие-то ветви семейства замедляли бег, преодолевая за жизнь поколения каких-нибудь миль десять-пятнадцать, все равно путь их лежал на запад. А кое-кого уж настойчивым внукам приходилось вытаскивать из развалюшных хором. А кое-кому со временем даже удавалось рождаться и умирать в одном и том же городке. Затем, наконец, появились Стэмперы заметно более практичного склада; Стэмперы с головами достаточно холодными, чтоб остановиться, оглядеться; рассудительные, вдумчивые Стэмперы, сумевшие изобличить свою семейную черту, нарекши ее «изъяном в породе» и взявшиеся за ее исправление.

Эти трезвомыслящие ребята приложили немало сил к тому, чтоб одолеть изъян, в самом деле потрудились, чтобы раз и навсегда прекратить это бессмысленное «всуешагание» на запад, остановиться, осесть, пустить корни и довольствоваться тем, что судил им великий Господь. Такие вот разумные люди.

— Что ж, теперь ладно… — Остановились на плоских равнинах Среднего Запада, открытых взору во всех направлениях: — Ладно. Наверное, незачем дальше идти. — Остановились и сказали: — Пора уж положить конец глупости, помыкавшей нашими предками; коли можно остановиться, оглядеться окрест и увидеть, что слева не лучше, чем справа, а впереди не больше полыни и ковыля, чем за спиной, и за тем холмом равнина не ровней всех прочих, что мы прошагали за две сотни лет — так и на кой же ляд идти куда-то еще?

И если никто не мог привести уважительной причины, эти прагматики сухо кивали и топали истертым башмаком по дощато-ровной земле:

— Да, все пучком! Все что надо, ребята, тут, у нас под ногами. От добра добра не ищут.

Их неуемная энергия потихоньку отыскивала выходы более разумные, нежели скитания, более практичные, нежели походы: торговля, община, церковь. Они обзаводились банковскими счетами, портфелями и мандатами местного разбора и даже — эти-то жилистые ребята — пивными животиками. Портреты таких господ можно найти в коробках на чердаках: черные костюмы решительно напряжены против ширм салона светописи, рты жесткие, непоколебимые. Письма: «…мы забрались уж достаточно далеко».

И сидят они в кожаных креслах, подобно выкидным ножам, готовым сложиться в ножны. Накупили семейных участков на кладбищах — в Линкольне, в Де-Мойне, в Канзас-Сити, эти прагматики. Назаказывали по почте огромных и пухлых бордовых честерфильдов для своих гостиных…

— Эх-ма. Так-то. Житуха — что надо. И пора бы уже.

И все лишь затем, чтобы вновь двинуться дальше по воле первого же юноши с пламенным взором, что сумеет навесить свои мечты на отцовы уши. Согласись: ты уже тогда признал этот взгляд; до первого сопливого непоседы с лягушачьим голосом, способного убедить Папашу в том, что на западе трава зеленее, чем здешние кочки-коряги. И вновь — трудный, неустанный поход… тебе ведь знаком этот взгляд, ты мог уберечь нас от боли сердечной… подобно стаду, гонимому засухой, неутолимой жаждой — но не уберег — стремятся они за мечтой о стране, где вода на вкус как вино:

А в Спрингфилде вода — что креозот,

Дорогой пыльною шагаю я вперед. [5]

В путь, в путь — покуда вся семья, весь клан, не уперся в соленый вал Тихого океана.

— И дальше куда?

— Хер знает — да и вода тут на мочу больше смахивает, никак не на вино.

— Так дальше куда?

— Без понятия! — Затем с отчаянием: — Куда-нибудь, отсюда подальше! — С лихой и безысходной усмешкой: — Главное — прочь отсюда, там видно будет.

— Презревая жребий, что назначил Господь, — бормочет Йонас, — ведомые проклятьем. — А ведь ты мог уберечь семейство от этой напасти — поиска заветной землицы. Ибо ныне знаешь, что все это суета сует и томление духа. Стоило лишь сразу собрать всю свою волю в кулак, когда впервые заприметил этот лукавый дьявольский оскал в ухмылке Генри, тогда, на станции, — и ты бы всех нас уберег от беды. Он поворачивается к сыну спиной и машет рукой отаре братьев и кузин, шагающих за поездом, набирающим медленно ход.

— Смотри, Йонас, будь внимательней. Не тирань Мэри-Энн и ребятишек без нужды. Земля-то там суровая!

— Хорошо, Натан.

— Смотри, не попадайся злющим орегонским медведям да индейцам, хи-хи-хи!

— Типун тебе, Луиза.

— Напиши, как только обоснуетесь. А то в нашем Канзасе тоска зеленая да трава жухлая.

— Хорошо. — Ты все еще мог бы остановиться, если б только собрал волю в кулак. — Напишем и все вам доложим.

— Так-то. Медведи и индейцы, Йонас! Живыми не давайтесь!

Как обнаружил Йонас Стэмпер, орегонские медведи вполне довольствовались моллюсками и ягодами, были жирными и ленивыми, как старые коты. Индейцы, питавшиеся теми же двумя неисчерпаемыми продуктами, были еще жирнее и куда ленивей медведей. Да. Они оказались довольно-таки мирными. Как и медведи. И в целом страна, паче чаяния, оказалась весьма мирной. Но все же Йонаса снедало это странное… подспудное чувство, возникшее в первый же день по прибытии, возникшее и проникшее в душу, и никогда уж более не покидавшее его все три года, что он прожил в Орегоне.

— И что такого сурового в этих землях? — озадачился Йонас, когда они прибыли. — Просто нужен человек, который приведет этот край в чувство.

Нет, не медведи и не индейцы доставали сухопарого стоика Йонаса Стэмпера.

— Отчего ж здесь до сих пор все так неприкаянно? — недоумевал Йонас по прибытии. Другие же недоумевали по его отбытии:

— Скажите, а Йонас Стэмпер не здесь проживает?

— Жил, да сплыл.

— Так-таки взял и сплыл?

— Так-таки взял да слинял.

— А с семьей что сталось?

— Они по-прежнему здесь, хозяйка да три парня. Тутошний народ им вроде как пособляет держаться на плаву. Стоукс, «Старина Гастроном», чуть не каждый день им чего-нибудь отсылает. У них там вроде как дом выше по реке…

Йонас заложил большой каркасный дом через неделю после того, как они поселились в Ваконде. Три года, три коротких лета и три долгие зимы он разрывался между своим магазинчиком «для-сева-и-для-зева» в городе и участком за рекой, под застройку — восемь акров плодороднейшей поймы, лучшая земля в округе. Он купил участок еще до исхода из Канзаса, по Закону о Земле 1880 года — «Селитесь у Водного Тракта!» — купил не глядя, доверившись проспектам, объяснявшим, что берег реки — идеальное место для патриарха, пожелавшего исполнить волю Господа. Гладко было на бумаге.

— Значит, взял и слинял, хех? Не похоже на Йонаса Стэмпера. И ничего не оставил?

— Семью, лавку, всякую всячину и полный ушат сраму.

Чтоб оплатить переезд, он продал лавку кормов в Канзасе, отличное заведение, где стояло бюро с выдвижной крышкой, набитое счетными книгами в кожаных переплетах. Деньги переслал заранее, так что, когда прибыл, они уж поджидали его, зелененькие и растущие, как все в этой новой благодатной земле, на этих новых манящих рубежах, о которых он вычитал в проспектах, что притаскивали с почты его мальчики еще в Канзасе. Проспекты переливались красным и голубым, звенели дикими индейскими именами, подобными птичьему гомону в рассветном лесу: Накумиш, Нагайлем, Чалси, Силкуз, Неканикум, Ячат, Сисло — и Ваконда, у бухты Ваконда, на Тихой и Щедрой реке Ваконда-Ауга. Где (как утверждали проспекты) Сумеет Каждый Свой Оставить След И Жизнь Начать С Начала. Где (как убеждали проспекты) Море Сине, Луга Раздольны, А Люди И Деревья Дышат Вольно! Там, На Великом Северо-Западе (разъясняли проспекты), Есть Простор Для Величия, Что Заключено В Твоей Душе! [6]

Да, на бумаге-то все гладко, но едва он с этим столкнулся, как увидел воочию, что было… в этой реке и в лесах, в этих тучах, бодающих горы, в этих деревьях, прободевших земную плоть… нечто. Не то чтобы местность суровая — но такое, что можно понять лишь после первой зимовки.

И как раз этого ты не знал. Да, ты знал обличие проклятой жажды странствий, но не ведал, в какое пекло заведет тебя эта жажда. Для осознания требовалась хоть одна зима…

— Охренеть. Взял да ушел. На прежнего Йонаса это совсем не похоже.

— Я б не стал его строго судить. Во-первых, тут хоть один сезон дождей нужно прожить, чтоб уразуметь, что к чему.

Чтобы понять, надо провести тут зиму.

Во-первых, Йонас в упор не видел того раздолья, о котором толковали проспекты. Нет, оно тут было, Йонас это знал. Но раздолье оказалось не того сорта, как представлял себе Йонас. А во-вторых, в этих землях не было ничего, ровным счетом ничего, что позволило бы человеку ощутить свою Величину и Величие. В лучшем случае карликом чувствовал себя человек, не важнее рыбаков-индейцев, ютившихся на илистом взморье с моллюсками. Эко Величие. Да в этой благословенной земле руки опускались раньше, чем ноги сделают шаг. Дома, в Канзасе, все было в руках человека, как Господь и назначил чадам своим: если не орошать поле, урожай погибнет. Если не пасти стадо, скот падет. Все — как полагается. Но тут, в этой земле, все труды казались тщетны. Флора и фауна росли и гибли, крепли и чахли с полнейшим презрением к человеку с его чаяниями. Каждый Сумеет Оставить Свой След, пели они тебе? Вранье, вранье. Пред Господом свидетельствую: человек может трудиться здесь в поте лица всю свою жизнь — и никаких следов не останется! Вообще! Ни единой отметины не запечатлится! Как есть истина.

И нужно прожить здесь хотя бы год, чтобы постичь, сколь суетна твоя блажь.

Истинно так: тут не было ничего постоянного. Даже городок был недолговечен. Истинно так: все — суета и томление духа. Род проходит и род приходит — а Земля пребывает во веки … [7] Пребывает — насколько позволяют дожди.

Нужно выбраться поутру из-под теплого ватного одеяла, не тревожа супругу и детишек, да ступить из вежи в глухой зеленый туман. И не на берег реки Ваконда-Ауга ступаешь, но в некий мглистый, потусторонний сон…

И я прохожу, и этот проклятый городишко, этот жалкий клочок грязи, все реже мелькавший в просветах деревьев, пройдет. Я познал это уже в тот миг, когда узрел его. Я знал это, когда жил, знал, когда смерть прибрала меня, — и теперь знаю.

Полог тумана свисает с низких кленовых ветвей изодранными кисейными клочьями. Нити тумана ниспадают с сосновых иголок. Выше, над сплетением ветвей, небо голубое и безмятежное, предельно ясное, а на земле — туман. Он ползет по реке и обнимает дом за опоры, обволакивает новехонькие изжелта-кукурузные доски мягкими белыми губами. Слышится негромкое шипение — не то чтобы неприятное, что-то вроде задумчивого причмокивания…

Что пользы человеку от всех трудов его, которыми трудится он под Солнцем, [8] когда деревья и мох вечно алкают вернуть себе труды его? Вечно алкают, покуда не почувствует душа, что град сей есть узилище с зелеными острожными стенами лозы и терниев, и вечно придется работать, день за днем напролет, лишь затем, чтоб удержать жалкие плоды труда своего; работать вечно день за днем, лишь ради слякотного пола под ногами да кровли облаков, порой столь низких, что заставляют ходить согбенным… Пол да кровля, да зеленые древесные стены острога. Истинно так. Город? Пусть он растет — но пребудет ли? Пусть он растет, ширится, и число жителей множится — но пребудет ли? Нет. Вековечный лес, и грязь, и река все равно одолеют, ибо они суть порождения земли. А город — дело рук человеческих. Истинно так. Не пребудет новое, человеком сотворенное. Разве есть в этих краях такое, о чем можно сказать: Смотрите, вот это новое? Нет, все сущее здесь — было уже в веках, бывших прежде нас. [9] Истинно так.

…Позевывая, бредешь ты к дому, по пояс в дымке, стелющейся по земле, теряешься в смутных сомнениях: то ли спишь — а то ли и не спишь, то ли грезишь — а то ли и не грезишь. Явь ли это? Земля под глухим ватным одеялом — вроде сон, эта пушистая тишина подобна безмолвию во сне. Воздух так недвижен и тих. И лисицы не лают в лесах. И вороны не каркают. И утки не летят над рекой. И ни единой ноты еще не взял обычный рассветный ветерок на листьях крушины. Очень тихо все. Если не считать того ненавязчивого, прелестного влажного посвиста…

А простор? Разве проспекты не говорили, что есть тут где разгуляться душе? Возможно, да только если со всех сторон эти адские дебри, душа рискует в них заблудиться. Ведь не видно ж ничего дальше пары сотен шагов, куда ни глянь. Дома, на равнинах: вот там — просторы. Согласен — на равнинах чувствуешь щемящий холод в животе, когда озираешься окрест и видишь только то, что было прежде, да полынь сколько хватает глаз. Но воистину можно освоиться, привыкнуть и освоиться с пустотой — точно так же, как осваиваешься с холодом или мраком. Здесь же, где… здесь, где глаз упирается в поваленные деревья, гниющие подо мхом, в дождь, вечно жующий ландшафт, в реку, что течет в море, а море все никак не наполнится… во все это… в такое, как… слов нет у души… во все эти кустики-лютики, в птичек-зверюшек, рыбок и насекомых! Нет, речь не об этом. Во все, чему конца-края нет. Разве не видите? На меня это все навалилось столь мощно и стремительно, что я сразу понял: никогда мне с этим не освоиться! Впрочем, речь, опять же, не об этом. Я просто хочу сказать, что не мог поступить иначе — выбора не было; Бог свидетель… У меня не было выбора!

…Забывшись в движении, суешь руку в короб с гвоздями и достаешь несколько. Зажимаешь их зубами, подхватываешь молоток, идешь вдоль стены, над которой трудился, отрешенно размышляя: вспорет ли стук молотка эту перинную тишину, или же будет съеден туманом, утонет в реке? Ты замечаешь, что ступаешь на цыпочках…

По прошествии второго года Йонаса неудержимо потянуло из Орегона на родину, в Канзас. По прошествии третьего года тоска эта уже углем жгла его изнутри, постоянно. Но он не осмеливался поведать о ней своей семье, особенно первенцу. Три года дикости и дождей, размочившие в Йонасе тугой, солидный крахмал равнинного жителя, его сыновей, напротив, напитали крепостью зарослей ежевичника. Три мальчика росли и росли в этой глуши, как прочая флора и фауна. Росли не физически — нет, они, как и большинство в роду, были низкорослы и жилисты, — но становились жестче, крупнее с виду. Они видели, как после каждого нового паводка в неистовых глазах отца все пуще разгоралось отчаяние, в то время как собственные их глаза обращались в зеленое стекло, а лица бронзовели крепкой кожей.

— Бать, — бывало спрашивал Генри с улыбочкой. — Что-то вы невеселы. Какая печаль-то?

— Печаль? — Йонас скользил пальцем по Библии. — «Во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь». [10]

— Вот как? — Генри пожимал плечами и уходил, пока отец не успевал развить мысль. — Подумать только.

На темном чердаке лавки кормов мальчики шепотом перешучивались насчет дрожи в отцовских руках и визгливых срывов голоса, некогда туго переплетенного в кожу, как молитвенник перед проповедью.

— Он все больше смахивает на течную суку: глаза блестят, губы трясутся, дергается весь. — И они смеялись в подушки, набитые кукурузной обверткой. — У него будто чесотка, весь извелся. Знаете, что он путается с красномясыми в Сискалу? А уж там у любого зачешется, точно вам говорю.

Шутили и смеялись, но за их ухмылками уже тогда сквозило презрение к старому Йонасу за то, что уже тогда старый Йонас обречен был совершить.

…Идешь вдоль стены, смазывая плечом бусинки свежей смолы, самоцветами высыпавшие на свежей древесине. Идешь медленно…

В самые сильные холода семья жила в городе, в лавке кормов, а в остальное время — в большой палатке на том берегу, где они строили дом, который, как и все на той земле, рос и рос месяц за месяцем — с неторопливым, немым упорством, будто наперекор всему, чем Йонас мог замедлить этот рост. Самый дом начинал угнетать Йонаса. Чем больше он становился, тем больше росли отчаяние и безысходность Йонаса. Вот стоит на берегу это проклятое строение, огромное, некрашеное, без души, без Бога. С не застекленными окнами дом напоминал деревянный череп, взирающий на катящую мимо реку черными глазницами. Больше похожий на гробницу, нежели на дом. Больше похожий на обитель мертвых, думал Йонас, нежели на место, где «жизнь начать с начала». Ибо земля эта была пропитана смертью, эта изобильная земля, где деревья росли на глазах, где Йонас сам видел, как гриб проклюнулся сквозь тушку утопшего бобра и уже через несколько неуловимых часов распростерся над нею своей шляпкой, — эта благодатная земля сплошь пропитана влажной и жуткой смертью.

— Бать, ей-богу, вы какой-то в край затурканный, точно говорю. Хотите, заскочу к Гриссому за вашими солями, когда в городе буду?

Пропитана и переполнена! Чувство это преследовало Йонаса наяву и кошмарами терзало по ночам. О, Иисусе, свет животворящий, — наполни мрак. Его душило. Его топило. Ему казалось, что как-нибудь он проснется туманным утром с глазами, поросшими мхом, а одна из дьявольских поганок в этой хмари прободеет его собственную грудь.

— Нет!

— Что, бать?

— Я сказал, не надо солей. Лучше — чтобы заснуть! Или проснуться! Или — или чтоб развеять эту хмарь! — …свисающую с рук-суков серыми затхлыми стягами. Во сне скользишь вдоль дощатой стены, глаза шарят по зашторенному утру… Слизни выводят на досках блестящие в ночи письмена. Этот шиповник говорит тебе о чем-то многими своими медленными пальцами… о чем? о чем? Постное лицо его клонится, вырванное из сна, а он идет вдоль стены, он подносит руку ко рту, где поседевшие усы щетинятся гвоздями. Вот он останавливается, рука по-прежнему поднята, лицо по-прежнему склонено. И подается вперед, тянет шею, силясь различить нечто в нескольких ярдах впереди. Туман, устилающий реку, задрал уголок, разверзся маленьким круглым окошком. В эту брешь Йонас видит, что за ночь в берегу появилась еще одна вымоинка. Еще несколько дюймов грунта сгинули в реке. От этой вымоинки — и тот шипящий присвист: так река с восторженной невинностью взасос целует берег, отрывая от него новые кусочки. Йонас смотрит и вдруг его осеняет, что это не берег уступает дорогу реке, как можно подумать. Нет. Это река разрастается вширь. И через сколько же зим своенравное течение доберется до фундамента, подле которого стоит сейчас Йонас? Десять лет? Двадцать? Сорок? Да какая, в сущности, разница?

(Ровно сорок лет спустя на мол неподалеку от рыболовной станции заехала машина. Автомобильное радио разбрасывало гнусавые переборы хилбилли над бухтой, усеянной чайками. Два моряка на побывке после тихоокеанского похода травили своим ахающим зазнобам несусветные байки о зверствах япошек. Вдруг морячок на переднем сиденье замолк и ткнул пальцем в желтый пикап, застывший на косогоре у самого края воды:

— Гляньте-ка, уж не старик ли это Генри Стэмпер со своим сынком Хэнком? Что это за хрень у них в кузове?)

Будто во сне, по-прежнему пялясь вниз, на вымоину, Йонас проводит языком по шляпкам гвоздей, что у него во рту. Хочет вернуться к дому, но снова замирает, и лицо его озадаченно хмурится. Он берет один из гвоздей квадратной ковки и подносит к глазам. Гвоздь тронут ржавчиной. Рассматривает другой гвоздь — там еще больше ржавчины. По очереди он берет гвозди изо рта и смотрит на них, подолгу вглядывается: легкая присыпь ржавчины уже пометила металл, подобно грибку. А ведь ночью дождя не было. На самом-то деле выдалось целых два невероятных дня без дождя, потому-то он и не потрудился накрыть короб с гвоздями крышкой после вчерашней работы. Но с дождем или без, а гвозди поржавели. За ночь. Целый короб, пришедший из самого Питтсбурга… четыре недели в пути — и сияли, что серебряные монетки… и поржавели за ночь…

— Ей-ей, а знаешь — похоже на гроб! — воскликнул моряк.

…Итак, кивая самому себе, он бросает гвозди в короб и кладет молоток на росистую траву, затем идет едва ли не по пояс в тумане к реке, садится в лодку и гребет на тот берег, где под навесом у грунтовки живет кобыла. И забирается на кобылу, и скачет обратно в Канзас, к сухим, дощато-ровным прериям, где полынь сражается за худосочную почву, где степные зайцы грызут колючие бочонки кактусов в поисках влаги, а гниение — неспешное и незаметное под небом из жженого кирпича.

— Точно гроб! В контейнере, навроде железнодорожного.

— О, глянь, чего они делают!

Другой моряк и его подруга тотчас выпутались из объятий, и все четверо принялись глазеть, как мужчина и мальчик на пристани выгружают что-то из своего пикапа, волокут это что-то по доскам, сваливают это что-то в воду бухты, затем возвращаются к пикапу и уезжают. Моряки и две их девушки сидели в машине, наблюдали, как ящик покачивается и медленно, долгие минуты, тонет. И под пение Эдди Арнольда:

Дым на небе, на земле и над водо-о-ой:

Наши флот с пехотой рвутся в бо-о-ой… [11]

ящик грузно накренился и окончательно исчез под водой, оставив по себе расходящиеся круги и поминальные пузырьки, ушел вниз, в ил и водоросли, чьи зелено-бурые и лилово-бурые склизко-резиновые авеню патрулируются крабами с глазами на стебельках, караулящими унылое скопище бутылок, старых труб, холодильников, сдутых шин, потерянных навесных моторов, битого фаянса и прочих мусорных декораций дна бухты.

В пикапе, откатившем от причала, некрупный, но туго скрученный мужчина с бутылочно-зелеными глазами и седеющими волосами пытался унять любопытство своего шестнадцатилетнего сына воспитательными щелчками по кумполу:

— Ты о чем, Хэнки? Не прочь прокатиться в Куз-бэй и присмотреть за своим стариком, чтоб не нарезался, а? За мной глаз да глаз — и трезвый, что твой ватерпас!

— А что там было, папа? — спросил мальчик (даже не догадывался тогда, что это гроб…).

— Где — там?

— В том здоровом ящике.

Генри засмеялся:

— Мясо. Старое мясо: я не хотел, чтоб оно провоняло всю округу.

Мальчик украдкой глянул на отца — (Старое мясо, говорит… Папа сказал… А я ведь ни о чем таком и не догадывался, грешно сказать, еще сколько-то месяцев, пока не заявился Мозгляк Стоукс — он тут у нас в городе вроде как «старый каркун» — так вот, он был у нас дома с визитом, отвел меня в уголок, и мы сидели с ним добрых полчаса — недобрых полчаса, — я весь извертелся, а он всю дорогу лапал меня своими потными грабками — то на колено положит, то за руку схватит, то по головке погладит, то еще где, куда дотянется — будто никак не успокоится, покуда не пересажает на меня всех бацилл, которыми торгует.

— Ах, Хэнк, Хэнк, — говорил он, тряся головой на шее, которая у него не толще его костлявого запястья. — Мне это очень неприятно, но мой христианский долг — поведать тебе тягостную правду жизни. — «Неприятно» — вот ведь трепло. Да он как вурдалак: все кости перемоет-разгрызет, вместо того, чтоб с ходу, без обиняков выложить. — Правду о том, кто был в ящике. Да, я уверен, что кто-то должен поведать тебе про твоего дедушку, про его первые годы в этих краях…) — но ничего не сказал. Они ехали молча.

(— …в те первые годы, Хэнк, дитя мое… — Старик Стоукс откинулся назад и глаза его подернулись поволокой. — …все было не так, как нынче. Твоя семья пока еще не имела больших лесозаготовок. Да… Да, твоя семья, можно сказать, страдала от ужасных злосчастий… в ту пору…)

В то туманное утро старший сын, Генри, первым проснулся и обнаружил, что отец исчез. Генри поднял молоток и — вместе с братьями Беном и Аароном — сделал в тот день больше работы, чем за всю прошлую неделю.

И хорохорился:

— Мы их всех за хвост оттаскаем, парни! Так-то. И черт бы их подрал.

— Что, Генри? За что оттаскаем?

— За хвост, дурилка! Мы покажем этим городским задротам, как хихикать над нами в свои бороденки. Всей этой шайке Стоукса. Мы им покажем. Поддадим жару в аду и поджарим это болото себе на завтрак.

— А с ним-то что?

— С кем? Со стариком «Все-Тлен-и-Суета»? Со стариком «Что-Проку-Лять-Под-Солнцем»? Да хуй с ним. Разве он не определился с кристальной ясностью? Разве не понятно, что он сдулся? Сдрейфил?

— Да, а если он вернется, Генри?

— Вернется, на брюхе приползет, и даже тогда…

— Но, Генри, а что, если он не вернется? — спросил Аарон, младший. — Как мы без него?

Чеканно:

— Да уж как-нибудь. Мы поджарим это болото! Поджарим! — И сталь его молотка долбила упругие белые доски.

(Так я впервые услышал от Мозгляка Стоукса о том, как батяня старика Генри, Йонас Стэмпер, обесчестил Генри и всех нас. А потом узнал от дяди Бена, как сам Мозгляк, оказывается, столько лет намеренно бередил эту папину рану. Но уже от самого папы я узнал, во что это все вылилось, как бесчестье и уколы произвели на свет его броневую заповедь. И не то чтобы папа пришел ко мне и рассказал. Нет. Может, какие-то отцы и разговаривают со своими сыновьями на такие темы, но старик Генри — даже не заикался. Зато он сделал кое-что другое. Написал эту заповедь для меня — и повесил мне на стену. Говорят, в тот самый день, как я появился на свет. Но прошло немало времени, прежде чем я понял, к чему это. Шестнадцать лет. И даже тогда узнал я об этом не от самого старика, а от его жены, моей мачехи, девчонки, которую он притащил с Востока… Но — все по порядку…)

Они обнаружили, что Йонас забрал все деньги из лавки кормов и ничего им не оставил, кроме самого здания, жалких остатков нераспроданного товара да недостроенного дома на том берегу реки. Товар — преимущественно семена, которые не обещали прорасти хоть какой-то зеленью раньше весны. Соответственно, в ту зиму они выжили главным образом за счет благотворительности самой зажиточной семьи в тех краях — семьи Стоуксов. Джереми Стоукс был местным теневым губернатором, мэром, мировым судьей и ростовщиком — и все эти должности заполучил он по старому неписаному закону: «Кто Посмел — Тот Поспел». Перво-наперво он поспел завладеть огромным пакгаузом, брошенным «Компанией Гудзонова Залива». Джереми там обосновался. Когда не нашлось желающих его оттуда выдворить, он превратил пакгауз в первый городской «универмаг» и заключил премилую сделку с каботажниками, заходившими в бухту раз в два-три месяца, премиленькую сделочку: они получали немножко сверху за то, что не торговали ни с кем, кроме него.

— Это потому, что я член клуба, — объяснял он, только никогда не распространялся, какого именно. Лишь туманно намекал на некое таинственное братство торговых моряков и купечества на Востоке. — И я намерен, друзья и товарищи мои первопроходцы, всех вас ввести в этот клуб: я не жадный.

«Не жадный»? Да не то слово! Разве не поддержал он несчастную миссис Стэмпер с отпрысками, когда их бросил глава семейства? Семь месяцев привозил им припасы его старший сын, тощий, бледный, как глоток воды, Мозгляк Стоукс, парень, который не только носил гордое звание белого аборигена, редкое в округе, но и был едва ли не единственным жителем городка, который сплавал аж в Европу.

— Никто из местных коновалов, — заметил раз Аарон, — не способен в полной мере оценить колорит кашля Мозгляка. — Привозил каждодневно, семь благодатных месяцев.

— А взамен отец просит лишь об одном, — сказал этот паренек по истечении срока щедрости, — чтобы вы вступили в «Кооперацию Ваконды». — Он протянул матери заточенный карандаш и лист бумаги. Она извлекла очки из черного кошелька и долго изучала документ.

— Но… это значит… наш магазин?..

— Просто формальность.

— Подпиши это, мама.

— Но…

— Подпиши.

Это сказал Генри, старший. Ступил вперед, взял у матери бумагу и положил ее на доску. Сунул карандаш в руку матери:

— Просто подпиши.

Задохлик разулыбался, украдкой поглядывая на документ:

— Спасибо, Генри. Весьма разумно. Став пайщиками, вы вправе рассчитывать на определенные скидки и льготы…

Генри засмеялся — странноватым, жестким смехом, что появился у него недавно, смехом, способным как нож перерезать нить любой беседы:

— О, думаю, мы и без «определенных льгот» себе завтрак поджарим. — Он подхватил бумагу и помахал ею, держа чуть-чуть за пределами досягаемости благодетеля. — Наверно, и без пая где-то там как-нибудь протянем.

— Генри… старина… — Мозгляк многозначительно сощурился, следя за дразнящими движениями документа, и принялся декламировать, пародируя отца и сам того не сознавая: — Мы основатели новых рубежей, труженики нового мира — мы должны бороться плечом к плечу. Совместными силами…

Генри расхохотался и сунул бумагу ему в руку. Затем наклонился, подобрал несколько голышей, рассыпанных по речному берегу. И пустил один по раздольной серо-зеленой водной глади, с блеском:

— Да, думаю, определенно, поджарим.

Не видя должного восторга, благодетель впал в легкое уныние.

— Генри, — тихо сказал он снова и тронул Генри за локоть двумя своими пальцами, тонкими, как сосульки, — я родился на этой земле. Я вырос здесь, в глуши и дикости. И я-то уж знаю, зачем первопроходцу нужны друзья. Чтобы выжить. И… ты мне по правде нравишься, старина. Не хотелось бы видеть, как всякие неукротимые стихии вынудят тебя уйти отсюда. Как… некоторых.

Генри разом швырнул в реку всю горсть гальки:

— Никто никуда не идет, Бобби Стоукс, Мозгляк Стоукс, больше никто никуда не идет!

И вновь рассмеялся тем же яростным смехом, презревающим мрачность и робкий фатализм людей. И под этот смех камешки медленно истаяли в речной воде.

А спустя годы, когда, благодаря тому же яростному упорству, он обрел состояньице и лесозаготовку, чьи масштабы ограничивались лишь числом родственников, перебравшихся сюда, чтобы работать на него, — одним прекрасным утром Генри переправился через реку к гаражу, подле которого нарисовался развозной грузовичок Мозгляка.

— Утро доброе, Генри! Как Генри Стэмпер-младший?

— Шумно, — ответил Генри, скосив глаза на старого приятеля, жердью торчавшего у дверцы машины. Мозгляк прижимал к бедру какой-то ободранный бурый пакет. — Ага. Шумно и прожорливо! — Он замолчал, продолжая коситься.

— О! — Мозгляк вдруг вспомнил про пакет. — Вот что пришло тебе сегодня утром. Надо полагать, в Канзасе прослышали о рождении.

— Надо полагать, так.

Мозгляк скорбно поглядел на бандероль:

— Да, это из Канзас-Сити. Родич, наверное?

Генри ухмыльнулся в кулак — этот жест был излюбленным у Мозгляка, прикрывавшего рукой свой лающий кашель, и люди в городке порой задавались вопросом, не перенял ли Генри это движение, чтобы досадить своему угрюмому компаньону.

— Что ж… — Он рассмеялся — такую Мозгляк развел суету. — Поглядим, что за хрень он там прислал.

Мозгляк уж раскрыл карманный нож, чтобы перерезать бечевку. В пакете оказалась настенная тарелка — трогательная безделушка, таких навалом на сельских ярмарках. Резного дерева херувимчики обрамляли медный барельеф: Иисус несет ягненка на руках по цветущему лугу. Выпуклыми медными буквами: «Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю. Матф. 6», [12] — а записка гласила: «Это моему Внуку. Дай Бог ему обрести к зрелости Христианской Любви, Сочувствия и Милосердия больше, нежели в иных моих родичах, кои никогда не понимали меня и не общались со мной. Йонас А. Стэмпер».

Мозгляк пришел в смятение:

— Ты хочешь сказать, что ни разу не написал несчастному старику? Ни разу? — Мозгляк был не просто в смятении, он был в ужасе. — Ты ужасно его обидел!

— Думаешь? Что ж, попробуем это как-нибудь уладить. Давай-ка съездим ко мне! — И в комнате матери ужас Мозгляка усугубился до полного оцепенения и неверия глазам своим: Генри замазал тарелку унылой желтой масляной краской. Подсушил краску на пламени записки и толстым красным карандашом, каким отмечают размер на спиле бревна, окончательно выразил словами то, что, по его разумению, было всего лишь хорошим напутствием сыну, а по сути — квинтэссенцией того родового греха, который Йонас узрел в глазах своего отпрыска в тот далекий солнечный день в Канзасе: сидя на краю кровати, где расположилась сорокапятилетняя женщина, на которой Генри женился после смерти матери, в присутствии Мозгляка, застывшего с истукански вытянувшимся лицом, а также при младенце, надрывавшем легкие, Генри старательно начертал собственный наказ поверх выпуклых медных слов Христа — скорчившись над тарелкой, ухмыляясь своею свирепой, беспардонной ухмылкой, смеясь над протестами жены, изумлением Мозгляка и над тем, что бы сказал благочестивый старый Йонас, увидь он сейчас свой подарок.

— Вот теперь порядочек! — Генри разогнулся, вполне довольный своей работой, подошел к стене и прибил тарелку над огромной колыбелью, которую он и его парни с лесопилки соорудили для Генри-младшего. (Эта чертова уродливая штуковина провисела над всем моим детством. НЕ УСТУПАЙ И ДЮЙМУ! Папашиным размашистым, неуклюжим почерком. Эта мерзейшая, гнуснейшая, отвратнейшая желтая краска и по-детски корявая красная надпись. НЕ УСТУПАЙ И ДЮЙМУ! Что-то наподобие девизов в дежурке сержанта морской пехоты, или же вроде тех бодреньких напутствий, которыми тренер Льюллин размалевал бы всю стену раздевалки. НЕ УСТУПАЙ И ДЮЙМУ! Да, очень похоже на подобные лозунги, «Рога-вперед, копыта-в-землю!», каких я повидал с добрую тысячу, точь-в-точь, за тем лишь отличием, что этот похоронил картинку с Иисусом и барашком под корявой нашлепкой масляной краски, похоронил вместе с теми завитушками слов, какие можно было прочесть пальцами ночью, когда гасли все огни: «Блаженны кроткие…» и так далее, и тому подобное… Эта штука висела, а я ни сном ни духом, к чему это все, пока не стукнуло мне шестнадцать и пока она не рассказала мне, что знала. Тогда я припомнил, что сказал мне Мозгляк, что сказал мне старик, — и прицепил все это к женщинам. Занятно, как много порой требуется времени, чтобы все сошлось, и как этакий вот знак может годами висеть незамеченным прямо у тебя над головой; а когда же наступает озарение, ты хлопаешь себя по лбу, понимая, насколько заметным был для тебя этот знак, хоть ты и не ведал того…)

Когда Хэнку исполнилось десять, его мать, всегда хмурая, бесцветная и неблизкая — и почти полная копия неведомой бабушки, которой он никогда не видел — слегла в одной из темных комнат старого дома, пару месяцев промучилась жаром, потом в одно утро встала, умылась, постирала и умерла. Она смотрелась в гробу такой естественной и неизменившейся, что мальчику стоило труда оживить в памяти разговоры с нею — ее типичные фразы, интонации — убеждая себя в том, что хоть когда-то она была чем-то большим, нежели это безмятежное изваяние, покоящееся в атласных оборках.

Генри же не истратил на нее и половины подобных мыслей. Мертвые есть мертвые — так он смотрел на вещи; в землю их — и жить с живыми. Поэтому, едва расплатившись с Лилиенталем, гробовщиком, он выдернул гвоздику из одного венка, приколол ее к лацкану своего траурного костюма, сел на поезд в Нью-Йорк и пропал на три месяца. Три драгоценных месяца, в самый разгар валочного сезона. Младший брат Генри Аарон остался с семьей в доме — присматривать за мальчиком. Жена Аарона забеспокоилась о девере в первые же недели его загадочного отсутствия, растянувшегося на месяцы.

— Уже два месяца. Бедняжка, он так горюет. Его сердце разбито, как никто из нас и помыслить не мог.

— Хрен там «сердце разбито»! — сказал Аарон. — Он настропалился на Восток подыскать девчонку на хозяйкино место.

— Тебе-то почем знать? У Генри есть кто знакомый, что ли, там, на Востоке?

— Коли и так — мне не докладывалось. Но я знаю, что на уме у Генри: бабы на Востоке водятся, только так. Нужна баба — езжай на Восток и выбирай.

— Но это ж бред! Бедняге пятьдесят с гаком. Какая разумная женщина…

— Хрен там «разумная»! Генри ищет бабу, которая сгодится в матери маленькому Хэнку. А как найдет такую, ее разумность и гроша ломаного стоить не будет: пойдет как миленькая! — Аарон раскурил трубку, улыбнулся с приятством — за долгие годы он привык сидеть и наслаждаться видом мира, идущего туда, куда потащит его за нос Генри. — Хочешь, поспорим, что бедный старик вернется сюда с подружкой?

Генри в ту пору стукнуло пятьдесят один. Но всякий, кто видел, как он шагает про улицам Нью-Йорка — с мальчишеской ухмылкой, при черном котелке, в уголках глаз морщинки, похожие на свежие трещины в старом пне, — с легкостью дал бы ему и вдвое больше, и вдвое меньше. Для случайного наблюдателя он был скорее архетипом, нежели человеком: деревенщина в столице, неотесанный мужлан из захолустья с молодеческой пружинистой поступью и старческим лицом; жилистые запястья — слишком выпирают из рукавов сюртука, словно только что взятого в похоронном бюро; длинная шея — слишком торчит из воротничка. Со своей не стриженной гривой, седой, как шкура старого волка, и с зелеными глазами, возбужденными и блестящими, он смотрелся персонажем газетных рассказов в картинках про внезапно разбогатевших старателей. Он смотрелся человеком, способным ругнуться в лучшем салоне и сплюнуть на превосходный ковер. Он смотрелся кем угодно, только не достойным женихом для юной благовоспитанной девицы.

В то лето Генри сделался притчей во языцех: он со своим котелком и похоронным сюртуком до самого отъезда был желанным гостем на всех вечеринках, куда его приглашали потехи ради. Потеха достигла апогея, когда Генри объявил, что нашел женщину, на которой намерен жениться! Гости были в полном восторге. Поистине прелестно, пикантнее любого салонного фарса. И не над выбором его смеялись приятели: в глубине души они даже изумились, что этому заскорузлому дурню достало вкуса положить глаз на самую миловидную, самую остроумную и очаровательную юную студентку, что приехала домой на каникулы из Стэнфорда. Вся соль была в охальной дерзости, в лукавом нахальстве старого дровосека, покусившегося возмечтать о такой девушке. Над этим и потешались приятели. А старый пройдоха Генри, который и сам никогда не прочь был похихикать, клоун клоуном расхаживал по гостиной, охлопывая себя по тощим бокам, прищелкивая широкими брезентовыми подтяжками, — и смеялся вместе со всеми. Но приметил, что общее веселье вдруг сделалось куда как жидковатым, когда он увлек из гостиной раскрасневшуюся и смущенно хихикавшую студентку. И догадывался, что смех тот стих вовсе, когда через пару недель настойчивых ухаживаний он снова отправился на Запад, увозя с собою эту девушку уже невестой.

(Даже после того, как Мозгляк рассказал про тарелку, она казалась мне чуть ли не мухой на стене, — пока не стукнуло мне шестнадцать; когда Майра впервые вошла ко мне спальню. По сути, шестнадцать мне исполнилось только-только. Это был мой день рождения. От всех домашних я получил подарки — всякие бейсбольные причиндалы, — но не от нее. Я и не ждал подарка: фиг чего дождешься от нее, разве что ответа на «который час?». Я думал, она даже не знает, сколько мне лет. Но, похоже, она просто ждала, когда лет будет довольно, чтобы оценить ее подарок. Она просто вошла — и встала…)

Возможно, больше приятелей изумился лишь один человек — сама девушка. Ей было двадцать один, и год оставался до выпуска из Стэнфорда. Темноволосая, изящная, тонкокостная (этакая забавная птица, стояла, будто диковинная редкая птица, чьи глаза вечно устремлены в небо…) У нее в Менло-Парке было три лошади в личной конюшне, два воздыхателя, один из них — заслуженный профессор, и попугай, обошедшийся ее отцу в Мехико-Сити в двести долларов; она отказалась от всего.

(Стояла — и все.)

Она активно посещала с дюжину всевозможных кружков и клубов в районе Залива и не меньше — в Нью-Йорке, где проводила лето. Жизнь ее семьи текла ровно, как и жизнь всех ее друзей. И хоть на Восточном Побережье, хоть в Стэнфорде, список приглашенных на ужин у нее неизменно перерастал за сотню. И все это было отринуто. Ради кого? Ради несуразного старого лесоруба в какой-то грязной деревне дровосеков к северу от края Земли. Чем думала она, разрешив подбить себя на столь неравноценный размен? (Она и смотрела как-то по-птичьи, забавно: знаете, голова вполоборота, взгляд ни к чему не приклеивается, но будто проходит насквозь, проходит так, будто она может видеть нечто, не зримое больше никому; и что б она там ни видела, порой это пугало ее, точно призрак.

— Я одинока, — говорит она.)

Она прожила первый свой год в Ваконде, теряясь в догадках, какое же помутнение обуяло ее. («Я всегда была одинока. Одиночество всегда было во мне, словно полость…») По истечении второго года она бросила недоумевать и решительно настроилась на отъезд. Она уж вынашивала тайные планы бегства, как, словно из сумрачного сна, выскользнуло нечто, и вцепилось в нее, и вынудило повременить с отбытием на несколько месяцев… считаные месяцы… и тогда уж она уедет, уедет, уедет — или по крайней мере у нее будет такое маленькое нечто в оправдание ее житья в северных лесах. («Я думала, Генри заполнит эту полость. Потом думала, что ребенок…»)

Так Хэнк обзавелся младшим братом, а Генри — вторым сыном. Отец, занятый своими лесозаготовками, не особенно-то и заметил это благословенное событие — разве лишь при крещении нарек младенца Лиланд Стэнфорд [13] Стэмпер, в чем видел дань почтения своей молодой жене. Он протопал в ее комнату в Ваконде, гремя шипованными ботинками, притащив с собою опилки, грязь и вонь машинного масла, и объявил:

— Малышка, я подумал — и разрешаю тебе назвать парня в честь этой твоей школы, по которой ты всю дорогу плачешься. Как тебе такое?

Он говорил в меру напористо, чтобы пресечь любые возможные протесты, — и она лишь вяло кивнула. Кивнув в ответ, Генри с гордым видом протопал вон из комнаты.

С тем он посчитал долг вежливости исполненным. А двенадцатилетний Хэнк, сосредоточенно шуршавший журналами в приемной, казалось, решил и вовсе проигнорировать прибавление семейства.

— Хочешь взглянуть на своего маленького братика?

— Не братик он мне!

— А тебе не кажется, что нужно хоть что-то сказать твоей новой маме?

— Она-то мне ничего никогда не говорит! — (Что было почти правдой. Она не говорила ничего, кроме «здравствуй-досвиданья» до того самого моего дня рождения, когда зашла. Конец весны; я валяюсь на кровати, маюсь сломанным зубом: маханул битой на вынос, да невпопад, ну и вынесло мне; башка раскалывается от боли. Эта тетка мельком смотрит на меня, затем куда-то вдаль, подходит к окну, трепещет, будто птица, бьющаяся в стекло. Она одета в желтое, у нее длинные иссиня-черные волосы. В руке у нее детская книжка, которую она мелкому читает. Ему сейчас года три-четыре, я слышу, как он бузит за стеной. Она стоит у окна, вся из себя трепетливая — наверно, ждет, чтоб я сказал что-нибудь про ее одиночество. Но я ничего не говорю. И тут ее взгляд падает на тарелку, прибитую над кроватью…)

В последующие годы Генри не больно-то баловал вниманием своего второго сына. От первенца он требовал, чтобы тот вырос сильным и самостоятельным, в отца, второму же позволил быть просто ребенком — глазастым малышом с белой кожей матери и такой наружности, будто в жилах его струилось обезжиренное молоко, коротать детство в одиночестве, в комнате рядом с материной, делая все, что заблагорассудится ребенку, избавленному от опеки. (Она долго смотрит на тарелку, вертит томик в руках, затем глядит на меня. Я вижу, как на ее глаза наворачиваются слезы.)

Мальчиков разделяли двенадцать лет, и Генри не видел нужды сводить братьев. Зачем? Когда малышу Ли было пять и его сопливый нос утыкался в книжку детских стишков, Хэнку было семнадцать и они с приятелем Джо, сыном Бена, успели извалять свой подержанный «хендерсон» во всех канавах от «Коряги» в Ваконде до «Ранчо „Мелодия“», танцзала в Юджине.

— Братья? Ну и что с того? Чего их в одну кучу-то? Если Хэнку нужен брат, так у него есть Джо Бен; они всегда были что твои яйца в глазунье, и Джо у нас больше торчит, чем при папаше, который знай себе шляется-кобеляется по всему округу. А у маленького Лиланда Стэнфорда есть мама…

— Но кто, — вопрошали бездельники, спускавшие гроши в «Коряге», — есть у мамы маленького Лиланда Стэнфорда? — Нежное трепетное создание, прожившее лучшие свои годы в той берлоге на другом берегу реки, со старпером вдвое себя старше. Прожившая — после того, как снова и снова клялась перед всеми, кому дело до нее было, что уедет на Восток, едва малыш Лиланд пойдет в школу… и когда это было?

— …Так кто же есть у нее? — Мозгляк Стоукс размеренно качал головой, и горести всего человечества отражались на его лице: — Я просто думаю о девочке, Генри. Ты-то по-прежнему силен, но уж не такой жеребчик, каким был когда-то. Разве не боязно тебе за нее, что день-деньской сидит совсем одна?

Генри лукаво косился, подмигивал, ухмылялся в кулак.

— Чего менжуешься, Мозгляк? Кому судить, такой я или не такой? — с индюшачьей скромностью. — К тому ж есть мужики, которых природа так осчастливила, что им и не надобно лезть из кожи вон каждую ночь. При их-то стати и… особенностях, они могут удержать бабу на крючке чистой памятью, и дикой надеждой, что случившееся однажды грянет снова!

И никаких других мыслишек о причинах жениной верности не заплывало в безмятежную гавань стариковской самоуверенности. Невзирая на все намеки и сплетни, он ничем не объяснял ее четырнадцатилетнего прозябания в этом мире древесины, кроме как упорной преданностью чистой памяти и дикой надежде. И даже потом. Когда она заявила, что собирается на время покинуть Орегон, чтоб отдать Лиланда в приличную школу на Востоке, щит его тщеславия не получил ни единой царапины.

— Это она о малыше печется, — объяснял Генри. — О малом. Кашель у него какой-то нехороший, а тутошние врачи в полных непонятках. Может, астма. Док думает, что лучше перебраться в местечко посуше — так тому и быть. Но уж она-то, губы не раскатывайте, сама не своя от разлуки со своим ненаглядным старичком: плачется, мечется что ни день… — Он сунул в кисет бурые пальцы, придирчиво осмотрел щепоть табаку. — Уж так извелась из-за этой разлуки — у меня у самого сердце разрывается. — Разместив табак между десной и нижней губой, он, ухмыляясь, окинул компанию быстрым взглядом: — Да уж, ребята, кому-то дано, кому-то нет.

(По-прежнему плача, она склоняется, дотрагивается пальцем до моей распухшей губы, а затем внезапно запрокидывает голову, и ее взгляд снова падает на тарелку. Будто наконец-то на нее снизошло некое озарение. Дичь какая. Она прекратила плакать вдруг, будто обрубило, и затряслась, точно северным ветром ужаленная. Вот медленно откладывает книгу, тянет руки и берется за тарелку; я знаю, снять ее нельзя, тарелка приколочена парой двухдюймовых гвоздей. Безуспешно. Затем она коротко, звонко хмыкает и глядит на тарелку, по-птичьи склонив голову:

— Вот если бы ты зашел в мою комнату — и я отправила бы Лиланда в детскую, — как думаешь: она еще будет на тебя влиять? — Я отвожу глаза и мямлю что-то, мол, не понял, куда она клонит. Она награждает меня этакой отчаянной, загнанной ухмылкой и берет за мизинец, словно я совсем невесомый и меня можно поднять вот так, за пальчик. — То есть перейти в соседнюю комнату, в обитель моего мира, где ни ты не будешь видеть ее, ни она не будет видеть тебя — как думаешь, тогда сможешь? — Я смотрю на нее все так же тупо и спрашиваю: смогу что? Она лишь кивает на тарелку, и все улыбается мне. Потом говорит: — А ты никогда не интересовался, что это за уродство висит над твоей кроватью уже шестнадцать лет? — И все тянет меня за мизинец. — И не думал о том, какое одиночество может оно породить? — Я мотаю головой. — Что ж, просто зайди в соседнюю комнату — и я объясню тебе. — А я, помнится, думаю: «Господи, она ведь и вправду подкинет меня за пальчик…»)

— Ты не усекаешь, — Мозгляк, запинаясь, крикнул Генри, когда тот шагал уже к дверям салуна. — Генри, ты ведь не усекаешь! Ты не думаешь, что… — Неохотно, словно извиняясь, будто его, ради блага старого друга, конечно, вынудили задать этот мучительный вопрос. — …что ее отъезд… как-то связан с уходом Хэнка в армию? В смысле, она решила уехать как раз тогда, когда он решил туда завербоваться?

Генри остановился, почесал нос.

— Может быть, Мозгляк. Почем знать… — Одернул куртку, вжикнул «молнией» до подбородка и поддернул воротник. — Разве что она объявила о своем отъезде за несколько дней до того, как Хэнк только лишь заикнулся о своем желании пойти в армию. — Он пронзил Мозгляка победоносным взглядом и хлестнул ухмылкой, похожей на туго натянутый трос. — Ладно, покеда, черномазые!

(А в соседней комнате, помнится, я подумал: она права насчет тарелки. Приятно убежать от взгляда этого богомерзкого страшилища. Но я обнаружил, что просто оказаться в другой комнате — еще не значит убежать от него. На самом деле именно там, в соседней комнате, когда она рассказала мне, что думает о воздействии той штуки на меня, я тарелку-то по-настоящему и увидел. Даже сквозь сосновую стену я видел ее — желтую мазню, красные буквы, и все, что скрывалось под желтым и красным, яснее, чем когда-либо прежде. Но к тому времени, когда я заметил ее, было поздно ее не замечать. И точно так же, когда я уразумел, к чему приведет прогулочка в соседнюю комнату — а тогда-то вся карусель и завертелась, — было уже малешко не остановиться.)

Конец весны, со времени охоты на каверзные мячи прошли годы. Воздух свеж и на вкус — как дикая мята. Река, ликующе бликуя, сбегает с гор, подхватывая вьюгу ароматов ягодных кущ, что тянутся по ее берегам. Солнце подмигивает с небосклона, нестройные ватаги юных облаков собираются на ярко-голубом просторе, разгульные и дикие, небесная шпана, исполненная пустых угроз, не чреватых дождем. На пристани перед старым домом Генри помогает Хэнку и Джо Бену грузить одежду, тюки, птичьи клетки, шляпные картонки…

— Барахла хватит на добрый аукцион, правда, Хэнк? — Ворчливо и благодушно, с годами будто вернув себе детскую восторженность, отложенную в юности, когда он преждевременно заматерел и ожесточился.

— Это уж точно, Генри.

— Екарный бабай, погляди-ка, сколько всякой херни!

Большая, неуклюжая, глубоко сидящая лодка проседает и вздымается, принимая груз. Женщина стоит и смотрит, ее тонкая птичья рука покоится на плече двенадцатилетнего сына. Он склонился к материнскому бедру и протирает очки каймой ее канареечно-желтой юбки. Трое мужчин перетаскивают ящики из дому. Лодка покачивается, садится глубже. Цвета бьют в глаза жгучей ясностью, режут сцену контрастами: синее небо, белые облака, синяя вода, белые лепестки на воде, и этот сверкающий желтый клочок…

— Хлама и гнилья — по гроб жизни хватит, не то что на пару месяцев. — Он поворачивается к женщине. — И куда ты столько своего барахла берешь, да и детского тоже? Ехай быстро, ехай налегке — вот как я всегда говорил.

— Его обустройство может занять дольше, чем я думала. — И тотчас добавляет: — Но я вернусь поскорее. Да, я вернусь, как только смогу.

— Ого! — Старик подмигивает Джо Бену и Хэнку, волокущим по причалу огромный кофр. — Понятно, ребята? Понятно. Кто привык к отбивной с картошкой, на сэндвичах и салате долго не протянет.

Синее, белое и желтое, а с шеста, который торчит из окна второго этажа, свисает флаг, указывающий развозному грузовичку, какие припасы выложить; черные цифры нашиты на красный габаритный флажок. Синий, и белый, и желтый, и красный.

Старик расхаживает туда-сюда вдоль лодки, изучает кладь.

— Думаю, доплывет. Ладно. Так, Хэнк, пока я отвезу их на станцию, вы с Джо Беном поищите запчасти к движку. Можете сгонять на драндулете в Ньюпорт, там посмотреть. Зайдите в «Найро Машин», они все железяки для скагитов держат. Я вернусь к ночи. Оставьте мне лодку на том берегу. Где моя шляпа?

Хэнк не отвечает. Он наклоняется проверить уровень реки по мерной пластинке, прибитой к свае. Солнце играет серебром на его светлой металлической каске. Распрямившись, сует руки в карманы рабочих «левайсов», окидывает взглядом реку:

— Погодите-ка… — Женщина стоит недвижно — желтая заплатка на синей реке; старик Генри рьяно выстругивает щепку, чтоб заделать течь, открывшуюся в борту лодки; гномик Джо Бен отправился на склад за брезентом, чтоб укрыть поклажу, если суетливые облака все же решатся на агрессию. — Погодите…

Лишь голова мальчика резко поворачивается, отбросив бледно-коричневую челку. Похоже, только мальчик слышит, что говорит Хэнк. Он наклоняется к старшему брату, поблескивая очками на солнце.

— Погодите…

— Что? — шепчет мальчик.

— …Пожалуй, с вами прогуляюсь, если никому еще глаза не намозолил.

— Ты? — удивляется мальчик. — Ты решил…

— Да, братишка, пожалуй, я прокачусь с вами до города, чтоб после не мотаться. Моцык у меня нынче все одно не бегает как надо… так что нет возражений, Генри?

Собаки, внезапно учуявшие жизнь на пристани, вырвались из дома и с лаем несутся по дощатому настилу.

— Я не против, — говорит старик, сходя в лодку. Женщина следует за ним, понурившись. Хэнк отгоняет собак и тоже запрыгивает, едва не притопив посудину. Мальчик по-прежнему стоит, будто в трансе, окруженный собаками.

— Ну, сынок? — Генри поднимает взгляд, щурясь на солнце, бьющее из-за спины мальчика. — Ты идешь или нет? Черт, слепит… Где эта проклятая каска?

Мальчик забирается и усаживается на кофр подле матери.

— Да вон там она, под тем ящиком. Майра, не подашь?

Женщина протягивает каску. Джо Бен притаскивает серую брезентовую скатку, Хэнк принимает ее.

— Ну что, Генри? — спрашивает Хэнк, тянется к веслам. — Я погребу?

Старик мотает головой и сам берется за весла. Джо Бен отдает швартов и, упершись в сваю, толкает лодку от причала.

— Увидимся еще! Пока, Майра! Пока, Ли! Будь молодцом! — Генри тянет шею, оглядывая площадку перед гаражом на том берегу, и принимается грести, размеренно и мощно, его зеленые глаза в тени от полей каски.

Речная гладь, устланная цветами, ровная, будто скатерть в горошек, натянутая от берега до берега. Нос лодки с шипящим присвистом режет воду. Женщина сидит с закрытыми глазами, словно в неком забытьи, будто бы силясь отрешиться от боли в голове. Генри уверенно гребет. Хэнк смотрит на реку, на уток-крохалей, суматошно бьющих крыльями по воде. Маленький Ли беспокойно ерзает на своем кофре-насесте на корме.

— Что ж… — старый Генри роняет слова меж всплесков весел. — Что ж. Лиланд… — Голос у него бесстрастный, далекий, неколебимый. — Жаль, что ты решил, будто… — связки в его шее поскрипывают, когда он откидывается назад, — …тебе нужна школа на Востоке… но нет худа без добра, наверно… здешняя землица ведь не всякой мотыге дается… тут ведь нос по ветру, хвост пистолетом… а иной и просто не сдюжит… Но все нормалек… Надеюсь, ты им всем там покажешь… — Много позже Ли вдумался в смысл его напутственной молитвы, тогда же лишь слушал ритм этого псалма, в котором самым простым говором будто бы вершились некое заклятье; и время замерзло; все стало недвижно и все явилось сразу. Так подумал он однажды, спустя годы. — …да, покажи им за себя и за всех нас… — (Вот и все, думал Хэнк. Сейчас они сядут на поезд. Все кончено, и я никогда ее больше не увижу.) —…и, это, когда окрепнешь… — (Я был прав, что никогда больше не увижу ее…) Молитва, прочитанная надо мной… (Я был чертовски прав…) Они гребут по серебрящейся воде. И отражения колышутся легкой рябью среди лепестков. Йонас тоже гребет, он за бортом, укутанный по шею в зеленую мглу: Ты должен знать. Ли видит себя, вернувшегося через двенадцать лет, двенадцать лет гниения, углем начерченных на его бледном лице, и призрачные руки протягивают сосуд с ядом для Брата Хэнка. …или, скорее, это и было заклинание… (Но я ошибался в том, что все закончено. Чертовски ошибался.) Ты должен знать, что мы ничего не обретаем и все наши труды тщетны. Йонас налегает, подергиваясь туманом. Джо Бен отправляется в парк штата со складным ножом и ангельским личиком во имя свободы. Хэнк ползет, продирается сквозь ежевичные заросли во имя тернистой неволи. Рука закручивается на веревке и медленно раскручивается. Лесоруб, сидящий в грязи, шлет проклятия через реку.

— Меня выело одиночество! — плачет женщина. Вода течет. Лодка движется размеренными толчками. Внезапно закапал дождик; миллионы белых глаз перемигиваются на водной глади. Хэнк оглядывается, хочет предложить женщине свою каску, но женщина прикрывает черные волосы разноцветным одеялом. Красная, желтая, голубая лоскутная фигура мягко вздымается и опускается, будто на неких особых волнах, не тревожащих лодку. Хэнк пожимает плечами и закрывает рот. Он расправляет брезент и снова принимается обозревать реку, но вот его глаза встречаются с глазами мальчика — и взгляд замирает.

Долгие секунды эти двое пристально глядят друг на друга.

Хэнк первым разрывает мучительный противоток взглядов. Он опускает глаза, приятельски ухмыляется и пытается разрядить напряженность, игриво ухватив мальчика за коленку.

— Так что, Малой? Теперь Нью-Йорк тебе вроде как дом родной будет? Всякие эти… музеи-галереи… и всякое такое прочее? И все эти миленькие школьные мышки — так к тебе и липнут, к такому крепкому парню из северных лесов?

— Ммм… Погоди… я…

Генри смеется.

— Так и есть, Лиланд… — Размеренно гребет. — Так и я мамку твою заполучил… Эти девчонки с Востока моментом голову теряют… при виде такого здоровенного красавца лесоруба… ты уж спроси ее, коли не веришь.

— Ммм… Э, я… — (Ты уж спроси ее. Ты уж спроси…)

Голова мальчика запрокидывается, рот открыт.

— Что с тобой, сынок?

— Э-э… я… Ммм… — (Бессловесная насмешка звучала в каждом ухе, кроме ушей старика: «Ты уж спроси ее…» — эхом повторяющаяся молитва, обернувшаяся заклятьем.)

— Что с тобой, спрашиваю? — Генри бросает весла. — Опять приболел, что ли? Пазухи заложило?

Мальчик зажимает рот ладонью, стараясь совладать с голосом, стискивает пальцами слова. Он мотает головой, мычит сквозь пальцы.

— Нет? Может — может, тогда укачало? Утром ничего такого не кушал?

Он не видит слез, покуда мальчик не открывает лицо вновь. Он, должно быть, и не слышал отца. Генри качает головой:

— Видать, что-то чертовски жирное слопал, коли эдак тебя развезло.

Мальчик не смотрит на Генри — он вперился глазами в брата. Ему кажется, будто и говорит с ним — Хэнк.

— Ты… погоди… еще! — Мальчик выдавливает из себя угрозу. — Ммм! Мм, Хэнки, когда-нибудь ты получишь за свое…

— Я? Я? — Хэнк щерится, вскидывается. — Да твое счастье, что я не свернул твою цыплячью шейку! Потому что, сказать по правде. Малой…

— Ты погоди пока…

— …кабы ты не был таким сопляком и кабы я узнал, что ты…

— …я не подрасту!

— …узнал такое вот дерьмо — наверно, я б даже не возбухал, раз она…

— …пока не вырасту, чтобы…

— …а от тебя то же вранье…

— Что? — старик Генри своим возгласом гасит перепалку. — О чем — во имя всего святого — вы болтаете?

Братья уставились в дно лодки. Лоскутное одеяло замирает недвижным пестрым холмом. Наконец Хэнк смеется:

— А, наши с пацаном терки. Дела житейские, верно, Малой?

Тишина склоняет голову мальчика к робкому кивку. Старик Генри вновь берется за весла, внешне успокоенный, гребет; Хэнк бормочет, что лицам, подверженным морской болезни, следует избегать жирной пищи перед лодочной прогулкой. Мальчик сдерживает слезы. Он стискивает челюсти, презрительно отворачивается, устремляет взор на воду. Но лишь после того, как прошептал:

— Ты… — скрестив руки, с видом человека, излившего все, что было на уме и на сердце: — Ты… только… погоди!

Он хранит молчание весь остаток пути — и в лодке, и в машине, до самого вокзала Ваконды, даже когда они с матерью садятся в поезд, а Хэнк жалует их комическими «пока» и желает «всех благ» — мальчик хранит такое мрачное, трагическое и мстительное молчание, будто ему, а не старшему брату выпало ожидание.

И, сознавал ли то Ли, нет ли, он действительно ждал двенадцать лет — покуда не пришла открытка от Джо Бена Стэмпера из Ваконды, Орегон, в которой говорилось, что старик Генри повредился на руку и на ногу, выбыл из строя, а потому с лесоповалом вроде как завал, и, чтоб уложиться в срок по контракту, им нужен еще хоть один работник — еще один Стэмпер, само собой, — чтобы профсоюз не просочился, а ты остался у нас один-единственный вольный родич не при деле, поэтому что скажешь, Ли? И если думаешь, что тебе такое по плечу — добро пожаловать к нашей колоде…

А внизу — приписка тем же карандашом, но почерком увереннее, напористее: Наверно, ты уже подрос достаточно, Малой!

Частенько мне думается: хорошо бы приспособить расторопного зазывалу, чтоб он толкал мой товар. Подмигивающего, улыбчивого торгаша, шинкующего овощи, прогонистого корифея ярмарок, с микрофончиком у манящего кадыка — чтоб он высовывался из будки, а из-под закатанных манжет длинные пальцы совершали гипнотические пассы, дергая за ниточки внимания и нагнетая ажиотаж в праздных взорах:

— Гляньте-гляньте-гляньте-ка! Гляньте, други и подруги, на это маленькое Чудо Посередь Наших Серых Буден! Ви-зу-аль-ная диковина, вы не можете не признать. Потрясите, повертите, поглядите сквозь нее откуль захотите… и взгляд ваш выйдет с со-вер-шен-но другого боку. Во как: сферы вложены одна в другую, будто стеклянные шарики до самого крохотули! самого малого так и не разглядеть без научных приборов. Да уж, ребятки, подлинная диковина, аб-со-лютно уникальный феномен, с чем, я уверен, вы согласитесь…

Однако по всему Западному Побережью разбросаны городки точь-в-точь как Ваконда. От Виктории на севере до Эврики на юге. Городки эти живут с того, что сумеют отвоевать у моря перед носом и гор за спиной, стиснутые между. Им подрезали поджилки географические экономики, проштампованные мэры и торговые палаты, зыбучие времена… с консервных заводиков лупится списанная армейская краска по доллару за кварту, штабеля покоробленного гонта на лесопилках поросли мхом… Да, все они так похожи, что хоть суй их один в другой, наподобие матрешек. Проводка сплошь гнилая, оборудование сплошь ржавое. Народ сплошь вечно жалуется на худые времена и беды, с работой плохо, а с платой еще хуже, ветры холодные, а зима еще холоднее…

У каждой лесопилки найдется поселок коробчонок, обычно — на реке, и консервный заводик у пристани, где не мешало бы полы настелить. Главная улица — полоса мокрого асфальта с мазками неона от барной вывески. Если ж там стоит светофор — это скорее символ престижа, а не атрибут уличной безопасности… Слово городскому советнику по транспорту:

— Эти ребята в Нагалеме обзавелись уже вторым светофором! Почему бы нам не поставить хотя бы один? Проблема этого города, ей-бож, — в недостатке Гражданской Гордости.

Вот в чем он видит неприятность.

Там есть синематограф, веч. сеансы: чт, пт, сб, расположен по соседству с прачечной, и оба заведения принадлежат одному землистому и смурному предпринимателю. На козырьке синематографа читаем: ПУШКИ НАВАРОНЕ Г ПЕК И 3 РУБАШКИ ЗА 99 ЦЕНТОВ — ТОЛЬКО ДО КИНЦА НЕДЕЛИ.

По мнению этого застиранного гражданина, все неприятности — от нехватки О.

Через дорогу, за стеклами витрин, сплошь заклеенными фотографиями с фигурной высечкой: подретушированные домики и фермы, — сидит Агент по Недвижимости, колени усыпаны белыми сосновыми опилками… Агент этот — лысый шурин скорбноокого кино-прачечного магната, славен хваткой в ипотечных делах и луженой глоткой на полдниках Младшей Торговой палаты по вторникам:

— Это земля будущего, ребята, это спящий исполин! Конечно, не все у нас было гладко. Не гладко и сейчас, после восьми-то лет под игом этого скаредного солдафона из Белого Дома, но мы вышли из чащи на простор, мы вписались в поворот!

А на его столе, как на благотворительном «Общинном Сундуке», дислоцирован целый полк статуэток, «подарков от фирмы» — изваяния Джонни Красное Перо, вырезанные из белой сосны умелыми пальцами Агента по Недвижимости, — и своими деревянными глазами взирают они в окно на длинные ряды пустых витрин напротив. И таблички «СДАЕТСЯ» на дверях тщетно взывают хоть к кому-нибудь, умоляя прийти, смыть известку со стекол и снова нанести ее на стены, заставить полки блестящими банками с острой тушенкой и пряными бобами, вновь набить конфетные автоматы упаковками «Дневных трудов», «Копенгагена», «Скола», «Экстаза»; усадить на скамьи у дровяной печи ядреных бородачей в подбитых сапожищах — они когда-то, три-четыре десятка лет назад, переплачивали втрое-вчетверо за дюжину яиц; бородачей, что признавали только купюры, ибо карманы их штанов штопали не для того, чтобы в них брякали жалкие гроши. «ПРОДАЕТСЯ», «СДАЕТСЯ ВНАЕМ», «В АРЕНДУ» — гласят вывески над дверями. «Процветание и новые горизонты», — говорит Дока по Недвижимости за кружкой пива. Ушлый хват, но его единственная сделка со Дня отца-основателя — с мучнистоликим зятем насчет обветшалого до полной несостоятельности синематографа, что рядом с прачечной.

— Кто бы сомневался. Дальше дела пойдут на лад. Наша единственная беда — некоторый спад из-за ярма этого генерала!

Но жители Ваконды начинают не соглашаться — до полного согласия в этом несогласии. Сначала возражают члены профсоюза:

— Беда не в администрации, а в автоматизации. Пилорамы, трелевочные машины, передвижные лебедки — да вдвое больше леса валят вдвое меньше работников. Выход прост: рабочий день для лесорубов нужно сократить до шести часов, как это проделали с укладчиками гонта. Дайте нам Шестичасовой День с оплатой за Восемь Часов — и, отвечаю, все наши парни нарубят вдвое больше!

И все члены поддерживают эту мысль дружными криками, свистом, топаньем, хотя знают, что непременно сыщется в баре пакостный зануда, который возразит:

— Беда лишь в том, что у нас больше нет «вдвое больше леса». Потому что какая-то гадюка вырубила слишком много за последние полвека.

— Ну нет! — восклицает Агент по Недвижимости. — Нам не хватает не древесины, но Цели!

— Быть может, — говорит преподобный брат Уокер, из Церкви Господа и Метафизической Науки, — нам не хватает Бога. — Перед тем, как развить мысль, он делает выверенный глоток пива. — Наши нынешние духовные беды гораздо существенней экономических.

— Так-то оно так! И я далек от умаления важности этого, но…

— Но мистер Луп имеет в виду, брат Уокер, что для поддержки духовности человеку потребно хоть немножко телесности, сиречь мяса на костях.

— Нужно как-то жить, брат.

— Да, но не «хлебом единым», помните?

— Так-то так, но и не «духом святым», верно?

— А я говорю, что если у нас не будет леса для рубки…

— Да завались того леса! Разве Хэнк Стэмпер не пашет со своим балаганом на всю катушку? Нет? А?

Все делают по вдумчивому глотку.

— Значит, беда не в нехватке леса…

— Не-а. Никак нет…

Они пили и дискутировали с самого полудня — за огромным овальным столом, традиционно забронированным под такие дебаты, и хотя собрание этих восьми-десяти мужчин не имело никакого официального статуса, они были признанными властителями дум города, и мнение их считалось священным, как тот зал, где они встречались.

— А знаете, интересный момент — касательно Хэнка Стэмпера?

Этот бар, «Коряга», расположен в нескольких домах от синематографа и прямо напротив Фермерской ассоциации. В обстановке необычного — не больше, чем в завсегдатаях: точная копия любого другого бара в подобном городке лесорубов. Но фасад — зрелищный до крайности. В широкой витрине представлено внушительное собрание неоновых вывесок, снятых с баров-конкурентов, капитулировавших перед Тедди за годы его предпринимательства. И когда спускаются сумерки, Тедди щелкает выключателем под стойкой, и эффект бывает столь внезапным и сокрушительным для подвыпивших новичков, что зачастую взрыв иллюминации сопровождается взрывом стакана, выпавшего из рук. Фасад бара наливается неистово пляшущим неоном. Огни мерцают, извиваются, воюют за место в окне, охватывают друг друга и переплетаются, шипя, словно электрические змеи. Закручиваются — раскручиваются. Огни эти столь ярки и яростны, что темной ночью их едва ли не слышно. А темной дождливой ночью от их гвалта рвутся барабанные перепонки. Прислушайтесь: у самой двери истошно вопит пламенно-алая вывеска — «Красный Дракон»; под ней, помигивая зеленым и желтым, другая настойчиво зовет выпить «На посошок», соблазняя бокалом мартини с вишенкой; рядом огромное оранжевое исчадие ревет «ЗАЙДИ И ВОЗЬМИ!»; по соседству «Пикадор» мечет багровые стрелы в сторону парикмахерской. «Чайка» и «Чорный кот» вопят друг на друга диссонансами красного и зелени. «Алиби», «Крабовая Похлебка» и «Ваконда-Хаус» сцепились насмерть. И все пивные компании наперебой изобличают друг друга рекламными слоганами: Дело в воде… и Здесь — жизнь… или Мэйбл, черный лейбл…

Сама же «Коряга», похваляющаяся трофейными флагами, собственной вывески не имеет. Много лет назад на вызеленном стекле значились слова «Коряга: салун и гриль», но по мере того, как Тедди скупал и закрывал другие бары, он сдирал все больше зеленой краски, чтоб дать место захваченным неонкам, которые вывешивал наподобие вражеских скальпов. В ясный день, когда вывески не горят, подойдя вплотную, можно различить смутные контуры букв за стеклом — но едва ли это потянет на «название». Темной же ночью, когда буйствует неон, разглядеть что-либо в этой свистопляске просто невозможно.

Однако ж есть одна вывеска, которой позволено выделяться. Но не электрическая, а затейливо выполненная из дранки — она висит особняком, над дверью, на двух грузовых винтах. Эта едва заметная вывеска обязана своим появлением не обычному финансовому натиску Тедди на конкурентов, а его браку, продлившемуся всего четыре месяца, — и она куда милее хозяину, нежели все мигалки и сверкалки. В ровных, умеренно голубых тонах эта неприметная вывеска напоминает всем прочим: «Помни… Один стакан — уже слишком много. Женское христианское общество трезвости».

Для Тедди, этого плюгавого толстячка в стране поджарых лесорубов, неоновые трофеи — бальзам на душу. Наполеону не требовались каблуки, чтоб возвыситься над прочими: у него была полная грудь медалей. Эти символы успеха и доказывали его величие. Да, с такими медалями он мог молчать, когда всякая мелюзга скулит о своих бедах…

— Эй, Тедди-съел-медведя, еще по одной!

…и хнычет в кружку…

— Тедди?

…и подыхает медленным, животным страхом…

— Тедди! Черт, парень, ты жив или нет?

— Да, сэр! — Его вырвали из раздумий. — А, пива, сэр?

— Господи, именно. Пива.

— Сейчас-сейчас, сэр…

Стоя в глубине бара, слушая треп в зале, доносящийся сквозь световое марево, он мог совершенно обособиться от их грубого, рычащего мира. Но вот он суматошно забегал взад-вперед вдоль стойки, и апломб его рассыпался вдребезги. Его пухлые пальчики подрагивали, собирая урожай стаканов.

— Я мигом! — Он подтащил заказ к их столу, показной своей спешкой возмещая задержку. Но они уже вернулись к обсуждению местных бед, напрочь забыв о Тедди. Еще бы. Не могут большие дурни его не игнорировать. Боятся присмотреться к нему повнимательней. Опасно разглядеть превосходство в таком…

— Тедди!

— Да, сэр. Я забыл: вы сказали «светлое»? Я заменю, как только разнесу остальные кружки…

Но мужик уже пьет пиво. И Тедди возвращается за стойку — на мягких подошвах, призрачный и всеми презираемый.

Вот осиянная электричеством дверь растворилась, и в проем шагнула фигура — крупнее, старше, громко клацает подкованными сапогами, но отчего-то столь же призрачна, как Тедди. То был местный отшельник, старик с окладистой седой бородой, известный не иначе, как «тот драный алкаш откуда-то с Южной Вилки». Некогда знатный лесоруб, верхолаз-мачтовик, ныне он слишком одряхлел и ослабел, опустился до того, что зарабатывает на жизнь, колеся по окрестным раскорчеванным лесозаготовкам на пикапе с раздолбанными рессорами и пару дней в неделю пиля кедровые пни на гонт. Гонт он сдает на фабрику, по десять центов за вязанку. Падение катастрофическое — от верхолаза до сборщика дранки. И, видно, позор такого падения едва ль не на корню сгноил тот механизм, что обозначает присутствие человека; старик прошел по залу, будто сокрытый туманом, а когда исчез из виду, никто не смог бы его описать или хоть доподлинно подтвердить факт его появления. И все же, поскольку он редко захаживал в «Корягу» (хотя проезжал мимо раз в неделю по меньшей мере), его присутствие нельзя было игнорировать, как Тедди. Он был чересчур редким гостем, а Тедди — всего лишь элемент интерьера. Не доходя до стойки старик на мгновение замешкался, прислушиваясь к разговору. Под гнетом его внимания беседа захромала, зачахла и издохла вовсе. Тогда он звучно хрюкнул в бороду и без слов двинулся дальше.

У него были свои соображения на предмет того, откуда все беды.

Дискуссия не возобновилась, покуда старик не заказал у Тедди большой стакан красного вина и не ухромал в темные глубины бара.

— Бедолага! — выдавил Главный по Недвижимости, первым одолевший мимолетную нервозность, повисшую над столом.

— Да уж! — согласился лесоруб в помятой серой каске.

— И чистую правду про него говорят.

— Виной — вино?

— Дешевый портвешок. Вроде Стоукс ему ящиками подгоняет, ящик в неделю.

— Дело дрянь, — сказал кино-прачечный магнат.

— Цок-цок-цок! — сказал брат Уокер: он научился сострадательно цокать языком по «Джо Палуке» [14] и полагал, что это междометие прямо так и произносится.

— Да уж. Паршиво дело.

— Мужик валил лес до черта много лет. Позор!

— Позор? — переспросил лесоруб. — Да это преступление, мать-перемать… простите, брат Уокер, — но я принимаю близко к сердцу. — И, совсем войдя в раж, припечатал чумазый кулачище к столу: — Это, мать-перемать, преступление! И грех! Такой вот старый горемыка, вроде него, имеет право на — слушайте все! — на пенсию и учет трудового стажа! Разве не об том распинается Флойд Ивенрайт уж два года как?

— Все так, все верно.

Они снова были на коне.

— Беда этого города в том, что мы не можем рулить той самой организацией, которая создана, чтобы нас защищать: профсоюзом.

— Господи, а разве Флойд не то же самое говорит? Он говорит, мол, этот Джонатан Бэйли сказал, Ваконда на годы отстала он других городов лесорубов. И я держусь того же самого мнения.

— А это самое мнение выводит нас прямехонько на сами-знаете-кого и его упертую родню!

— Точно! Именно!

Мужчина в каске снова грохнул кулаком по столу:

— Позор!

— И хотя сам я лично в чем-то даже восхищаюсь Хэнком и его семейством — черт, да мы выросли вместе! — я считаю, все корни наших бед в них. И если куда и наставить пушку — то аккурат на тот дом, так я полагаю.

— Аминь, брат.

— Еще какой аминь! А теперь все слушайте! — вновь потревоженный всплеском агрессии, Тедди поднял глаза. — Если кому и грозить пальцем — то все мы знаем, в кого им тыкать!

Сквозь натираемый бокал Тедди видит перст, грозно воспрянувший из чумазого черношерстного кулака.

— Да, прямой наводкой в этот проклятый домище!

…музыкальный автомат стрекочет, лопочет, пульсирует цветом. Жужжит электрический фасад. Мужчины тихонько дышат в унисон. Перст, шишковатый и упрямый, озаренный вечерним солнцем, медленно поворачивается, будто стрелка компаса. Дом. Суровая громада, чернеющая на заре, уже звенящая утренними хлопотами…

— Да, наверно, ты прав, Хендерсон.

— Еще б я был не прав! И если тебе нужно мое взвешенное мнение — в них все наши проблемы!

Из кухонного окна вырываются свет и крики; смех, ругань. «Просыпайся и встряхнись, ребята! Старик вас опередил, хоть он дряхлый и увечный!» И оглушительный запах жареных колбасок. Это колокол Хэнка. Как раз в его вкусе. Это по Хэнку звонит его колокол.

А из-за стойки бара, чураясь солнечного света, Тедди следит за мужчинами, прислушивается к их доводам — и в глубине души уверен, что проблема не в финансах: пока вели они свой кретинический диспут про оборотные капиталы, капитал Тедди вырос почти на двенадцать баксов — и это среди бела дня. И у него серьезные сомнения в том, что все беды города следует валить на крылечко дома Стэмперов. Нет, проблема в другом. По его взвешенному мнению…

— Кстати, Хендерсон, коль уж ты завел речь о Флойде: я его целый день не видел, а то и больше…

А к западу от дома в своей лачуге на буро-глинистом берегу Индианка Дженни просыпается, встает с раскладушки и натягивает платье, некогда алое, но вылинявшее до буро-глинистого, принимается вопрошать, кто повинен в плачевном состоянии ее дел и куда запропастилась чертова медаль Святого Христофора. На юге же Джонатан Бэйли Дрэгер вглядывается в дорогу перед собою в поисках места, где бы переночевать на пути в Орегон. На востоке почтальон пытается разобрать каракули на трехцентовой открытке и уже близок к капитуляции.

— Да, где Ивенрайт?

— На севере, в Портленде. Пытается раз и навсегда уладить то самое дело, о котором мы тут толкуем.

Кулак стискивается крепче, но перст по-прежнему указует. Старый дом безмятежно завтракает, по-прежнему шумный и гомонливый, ему и невдомек, что по всей округе вздымаются гневные персты и тычут в него, будто копья охотников, кольцом обложивших кабана…

На севере Флойд Ивенрайт восседал, будто воздушный шарик, втиснутый в костюм за сорок долларов: тугой, непроницаемый, надутый. Онусердно перепахивал толстую папку желтых бумаг — и допахал до самой сердцевины. Бумаги, некогда свеженькие и хрустящие, ныне валяются перед ним на столе кипой прелых павших листьев. На листах различаются капельки пота. Его руки всегда потеют обильно, когда не заняты своей, ручной работой. Хотя на самом деле он и не припомнит, чтоб они когда-нибудь потели. Сейчас же, утирая лоб и мелкий красноватый нос, он не узнает своих рук. Они кажутся оголенными и нервными, чужими. И будто все мозоли сошли. Занятно. И не подумаешь, что можно вот так вот свыкнуться с мозолями, верно? Мозоли — это как сапоги крепкой толстой кожи и с рифлеными подошвами. Когда ты в них — не замечаешь их тяжести, но стоит переобуться во что другое — и земля под ногами до конца дней будет казаться непривычной и зыбкой, даже если годами не носишь ничего тяжелее полуботинок.

Утерев лицо, Флойд посидел недвижно, зажмурившись. Глаза устали. И спина устала. Да весь он, оптом, чертовски устал! Но дело того стоило. Он знает, что произвел нужное впечатление на этого лизоблюда. И он доволен отчетом. Там — убедительные доказательства того, что «Лесопилка Стэмпера» совершенно, господи боже мой, точно обязалась поставлять кругляк «Тихоокеанскому Лесу Ваконды». Неудивительно, что ни старик Джером, ни еще кто из шайки «ТЛВ» не парятся из-за этой уже месячной забастовки. Ребята могут бастовать, покуда в аду лава не замерзнет, — а убытка не выйдет. Пока Стэмпер и его паршивое семейство рубят лес для «ТЛВ»! Все обстояло еще хуже, чем он полагал. Он-то думал, Джером связался со Стэмпером и, возможно, заключил некую сделку на поставку древесины в будущем, чтобы компенсировать убытки от забастовки. Флойд заподозрил это, приметив, с каким пылом и жаром стали вдруг работать Стэмперы. И уже один этот факт был хуже геморроя: они вкалывают, когда весь город ушел в отказ. Поэтому он написал Джонатану Дрэгеру, а тот назначил профсоюзное расследование. И, господи всеблагой, что же выявило это расследование? Оказывается, еще в августе Стэмпер сговорился с «ТЛВ» о заготовке бревен и складирует их у себя, чтоб никто не узнал. Выходит, эти сукины сыны с того берега реки не только работали как обычно, когда весь город, стиснув зубы, бастовал, — они стригли двойные, а то и тройные купоны!

Его глаза резко распахнулись. Он сгреб неряшливую кипу бумаг и пихнул их в светло-коричневую папку.

— Сгодится! — молвил он, кивнув тощему конторскому лизоблюду, что сидел напротив и нервно барабанил пальцами все то время, пока Флойд изучал доклад. Казалось, этот человечек не желает расставаться с Флойдом.

— Да, я слышал, вы учились с Хэнком Стэмпером в одной школе? — уточнил он слишком приятельским, на вкус Флойда, тоном.

— Неверно слышал, — холодно ответил Флойд, избегая смотреть на собеседника. Взял банку пива свободной рукой, сделал глоток. Он знал, что клерк за ним следит. Знал, что каждый его чих и вздох фиксируется в памяти этого тщедушного, узкоплечего ябеды — и обо всем будет доложено мистеру Дрэгеру. И сам отчет, хоть был он о другом, — тому свидетельство: этот проныра и комариной реснички не оставит незамеченной. И его доклад Дрэгеру будет не менее детальным. Флойда тошнило от подхалимской ухмылки этого задохлика, и аж руки сводило — так хотелось кулаком размозжить пучок этих липких пальчиков. Его бесило, что подобный человечишко в принципе как-то связан с профсоюзом. И Флойд пообещал себе: лишь только он подружится с ребятами наверху — добьется, чтоб этого склизкого змееныша выперли. Но чтобы произвести впечатление на тех, кто на вершине, — сначала приходится якшаться с подонками на дне. Поэтому он хранит бесстрастное лицо, держит спину прямо — и заставляет себя снова глотнуть выдохшееся пиво.

— Ну, мне так говорили, — напирает человечек.

Ивенрайт поднимает свои натруженные глаза на этот вкрадчивый голосок и прикидывает успех своего визита. Он ради этого доклада гнал машину из самой Ваконды. Хотел проверить себя на этом человечке, перед тем как выйти непосредственно на Дрэгера. Он угробил почти час на поиски дома этого лизоблюда в лабиринте портлендских улочек. Прежде он бывал в городе лишь раз, и к тому же в такой ярости и досаде, что все вспоминается в красном мареве. Тогда его друзья по команде во Флоренсе скинулись, чтоб оплатить ему проезд на турнир Кубка Штата. Они совали ему билет и утешали: «Тебя должны были взять, Флойд. Ты был лучшим защитником. Тебя просто кинули!»

Это кидалово — а затем и благотворительность — разом всколыхнулись в нем от одного вида реки и огней Портленда, вновь расплывшихся красным маревом. Он блуждал по городу, вглядываясь в указатели сквозь ожившую пелену гнева. И ему некогда было поужинать. И дрянное пиво жгло кишки. И глаза пылали; и нечеловеческие усилия требовались, чтоб выдать свою постыдно малую скорость чтения за намеренную дотошность. И его спина болела от необходимости сидеть прямо, втянув живот. Но сейчас, глядя на лицо этого человечка, Флойд понял, что справился. Он видел, что тот впечатлен своей первой встречей с окружным координатором из Ваконды. Вполне достаточно впечатлен и благоговеет. Флойд нарочито поставил пивную банку на стол и вытер руку о штанину.

— Нет, — сказал он. — Не совсем так.

Он говорил убедительно и со значением: когда-нибудь он будет давать пресс-конференции в подобной манере.

— Нет, я учился во Флоренсе, это в десяти милях к югу от Ваконды. А туда я переехал уже после школы. А слышать ты мог, — он сделал паузу, нахмурил брови, будто припоминая, — что мы оба играли, в защите и нападении, в команде… каждый в своей. И целых четыре года сходились лицом к лицу. Даже на Кубке Штата.

Был небольшой риск — но Флойд сомневался, что этот пижон разбирается в спорте достаточно хорошо, чтобы понимать: в принципе не мог Флойд повстречаться с Хэнком на Кубке Штата, если их команды — из одного округа. Он мельком глянул на часы, поднялся.

— Что ж, у меня впереди долгий путь.

Эта крыса в рядах профсоюза тоже соскочила с табуретки и протянула лапку. Ивенрайт, которому когда-то приходилось бегать за пятьдесят ярдов и мыть свои мозолистые ладони в ручье, чтоб нагрянувшая с визитом профсоюзная шишка снизошла до рукопожатия, теперь взирал на пижонскую кисть так, будто у нее между пальцами клопы.

— Ты неплохо поработал, — сказал он и вышел из дому. На улице Флойд расстегнул верхнюю пуговицу на штанах и похвалил себя: ловко, чертовски ловко — оставить недомерка хлопать глазами с протянутой рукой. Да, он великолепно со всем управился. Впечатление — вот счастливый билет. Научи их уважению; поставь себя правильно перед ними; покажи, что ты — рыбешка не хуже и не мельче их! Крупнее!

Но когда он снова протирал глаза, перед тем как сесть в машину, его рука вдруг показалась ему очень маленькой и дряблой. И чужой — как никогда прежде. Пальцы точно не его. Чьи-то еще. Они нервно нашаривали ключи. Цепочка лопнула, ключи брызнули в свете фонаря. Дженни шарит по полкам в поисках Святого Христофора. Бросает это занятие, плещет виски в стакан. Присаживается, смотрит сквозь паутину, затянувшую одинокое окошко хибары. Щурится в небо. Полная луна обреченно дрейфует к архипелагу из облачков. Дженни смотрит, вздыхает. Зал гудит полуденным гулом. Кто-то сует монетку в булькающий музыкальный автомат. Хэнк Сноу [15] убедителен, как кондукторский свисток:

Машинист, воды не жалей в котле,

Всех быстрей этот поезд на южной земле.

Двигай вперед…

Старый добытчик дранки клюет носом, почти что окунает его в стакан портвейна, пасмурно взирает из пыльного серого полумрака. Почтальон пересекает яркую зеленую лужайку в Нью-Хейвене с открыткой в руках. Старый дом, зябко ежась под утренним небом, подобный песчинке под перламутром раковины, растворяет дверь. Выходят две фигуры в одеждах лесорубов.

— Слишком уж он шумный для инвалида, — говорит Хэнк, качая головой.

— Инвалид? Да ему обе ноги отпилить нужно, чтоб заинвалидить! — Джо Бен смеется, восхищенный той энергичностью, какую явил старик за завтраком. — О да, Генри не из тех, кто станет играть с чужой руки, даже когда повредит свою. С чужой руки! Слыхал? В смысле, каламбур: карты — и у него рука в гипсе…

— Ты мог бы сделать карьеру в комедийных сериалах, — полуискренне хвалит Хэнк. — Но знаешь, Джоби… На самом деле даже удивительно, как все зашаталось, когда он вышел из бизнеса. Черт, нам нужно срочно найти замену. Но я даже не знаю, кого бы…

— Неужели?

— Не знаю… — кивает Хэнк.

— Правда, что ли?

Хэнк уверен, что Джо ухмыляется, но продолжает шагать вперед, к пристани, не оглядываясь на коротконогого кузена.

— Я попросил Вив обзвонить всех и созвать собрание — чтобы все были в курсе. Заодно и сам общий расклад усвою. Но все равно ума не приложу, кого бы еще припрячь к работе — из тех, кто еще не в упряжке.

— Да что ты говоришь! — ухмыляется Джо. Он с самого начала понимал, куда приведет этот разговор, и не без удовольствия издевается над Хэнком, выбравшим окольный маршрут. — Так-таки никого-никогошеньки? Ну ты даешь.

Хэнк стоически не замечает глумливости приятеля.

— Что ж, можно пошукать на всяких фамильных задворках… — сказал он наконец, подбираясь к сути. — Но это потребует времени и раздумий.

— Ага, — сказал Джо. — Конечно, потребует. — И добавил, со всей возможной невинностью: — Особенно если учесть, сколько времени и раздумий потребовалось, чтоб найти повод нуждаться вот именно в этих «задворках генеалогии».

Он, пританцовывая, обгоняет Хэнка, сбегает к пристани, помахивая каской в рассветных лучах и поухивая от избытка веселости.

В «Коряге» музыкальный автомат все взывает напористо-локомотивно:

Двигай вперед,

И душа поет.

Флойд заводит машину, трогается в обратный путь из Портленда. Почтальон поднимается по ступеням. Дрэгер останавливается в мотеле, в такт мягкому мерцанию люминесцентной лампы качает головой, вежливо отказываясь от выпивки, предложенной управляющим.

— Знаете, я и сам бывал на лесоповале, — признается управляющий, едва узнав, кто такой Дрэгер.

— Прошу прощения, но выпивку лучше отставить, — снова говорит Дрэгер. — У меня завтра собрание, нужно подготовиться. Но все равно спасибо. Приятно было поговорить. Спокойной ночи.

Снаружи, в неоновом зуде — ТЕЛЕВИЗОР И ЭЛЕКТРООДЕЯЛА БЕСПЛАТНО — он вяло роется в карманах. Как и Флойд, он устал. Утром он встречался с владельцами «Тихоокеанского леса Ваконды» в Сакраменто — и сразу же пустился в путь. Он планировал ближайшие дни провести в гостинице «Красный Утес», за переговорами с согласительной комиссией по Сьюзанвилльскому делу, и только затем, если проблема не разрешится сама собой, отправиться на север и заняться этим недоразумением в Ваконде. И вот какой-то бывший-дровосек-потом-фермер-потом-трактирщик лезет с угощением. Господи боже!

Наконец он нашел, что искал, — маленький блокнот и автоматический карандаш во внутреннем кармане плаща. Вынул, поводил рукой над страницей и под аккомпанемент алых пульсаций неона написал: «Люди всегда норовят подпоить тех, кого почитают за высших над собой, надеясь тем самым устранить дистанцию».

Привычка делать заметки завелась у него еще в колледже, где он неизменно отличничал по всем предметам, всегда оказываясь самым подготовленным. Перечитав фразу, он одобрительно улыбнулся. Он коллекционировал подобные афоризмы годами и мечтал издать когда-нибудь полновесный сборник. Но даже если мечта не сбудется, коротенькие премудрости все равно куда как полезны в работе — эти золотые крупицы, извлекаемые из руды жизненного опыта.

А когда грянет час испытания — он будет готов…

Старый дом затихает: завтрак кончился. Дети еще не проснулись. Старый Генри, утомленный, но довольный, взбирается по лестнице, спеша в постель. Собаки сыты и спят. Вив выплескивает кофейную гущу через заднюю дверь в рододендроны — а солнце едва-едва тронуло шпили елей на дальних холмах…

Почтальон подходит к ящику, чтобы бросить туда открытку. Флойд Ивенрайт наконец-то выбирается на трассу и приступает к поискам бара. Дрэгер сидит на кровати в мотеле и подмечает первые признаки грибка между третьим и четвертым пальцами правой ноги — а ведь еще и из Калифорнии толком не выбрался. Индианка Дженни сидит у окна своей каморки, потягивает бурбон с табаком, и все больше увлекается парадом облаков в лунном свете. Они наступают с моря могучими мужественными колоннами, и Дженни, наклонившись грузно, щурится вдаль, вглядываясь в полузабытые лица этого воинства — пригожи, пригожи и статны, и высоки они были, воинство прекрасное и белое, как снег, простирающееся за окном ее памяти. «Сколько их было — чертова тьма!» — шепчет она с горестной гордостью и замешивает еще щепоть табака в стакане теплого виски, чтобы четче виделся парад этого воинства. Кто был всех выше средь этих воинов тумана? Кто был всех прекрасней? Всех неистовей? Всех проворней? Кто из ратников был более всех прочих ей люб? Конечно, всякий-каждый-среди-всех был достойным мужем, и она бы с легкостью подарила последний двухбаксовый лотерейный билет (с двойным выигрышем) любому из этой рати, чтоб только заглянул к ней сейчас на огонек, но — из чистого любопытства — кто же люб ей больше всех?

…и — из чистого любопытства — она вновь утопает в пучине старой-престарой своей западни.

Тем временем Джонатан Бейли Дрэгер, уютно устроившись под электроодеялом, перед бесплатным телевизором, где идет древний фильм с Бетт Дэвис, [16] берет с прикроватной тумбочки свой блокнот и выводит новую запись: «Женщины же, столкнувшись с высшим, вместо выпивки пускают в ход ядовитый нектар своего пола».

Тем временем Флойд Ивенрайт выпрыгивает из машины и нетерпеливым теннисным мячиком скачет через стоянку к дверям какого-то придорожного бара на окраине Портленда, свирепея от всего, что попадается на глаза. Тем временем старый драный алкаш прислушивается к разговору в «Коряге» о трудных временах и напастях. А собрание вывесок манит и пугает несчастных мотыльков неоновым потрескиванием. И Хэнк Сноу громко взывает:

Кочегар, угля поддай —

Душа несется в рай —

Двигай вперед.

А на Востоке почтальон опускает открытку в щель, и будто в ответ на это мирное действие гремит взрыв, подхватывает почтальона, как цунами — винную пробку, и отшвыривает назад, на середину лужайки.

— Что за…

Вынырнув из мучительного небытия, когда сознание кое-как упорядочилось, хотя бы — чтоб оценить беспорядок на лужайке, разом сделавшейся похожей на вздыбленное валами изумрудное море, — почтальон слышит далекий звон в ушах. Этот звон постепенно заполняет разломы, произведенные взрывом в тверди восприятия. Почтальон отупело поднимается на четвереньки и наблюдает время, капающее красным с кончика разбитого носа. Он так и стоит на четвереньках, ошарашенный, ничего не замечая, кроме своего кровоточащего носа и осколков бывшего окна, разбросанных окрест, покуда хруст стекла под чьим-то ботинком у крыльца коттеджа не побуждает почтальона вскочить на ноги с круглыми от ярости глазами.

— Что за… — восклицает он. — Какого дьявольского черта… — он пошатывается, крепко прижимая свою сумку к ширинке, будто страшась повторного посягательства на естество, — тут творится, ты!

Легкий, пахнущий горелой ватой дымок развеивается, открывая взору высокого молодого человека, чье лицо вымазано сажей и испещрено оспинками табачной крошки. Почтальон видит, как этот опаленный призрак наклоняет голову, встречая вопрошающий взгляд, и облизывает почерневшие губы над обгорелыми останками бороды. Поначалу лицо имело вид бледный и потерянный, но тотчас черты складываются в маску щеголеватой надменности; комичная закопченность физиономии еще более оттеняет это нестерпимое выражение шалого высокомерия и презрительности, делает его до того напыщенным, что в нем видится не искусственность, но скорее карикатура на снобизм, исполняемая искусным мимом. И все же есть нечто в фальшивости этого выражения — быть может, осознанность фальши, — что премного усугубляет язвительность насмешки. Почтальон снова принимается возмущаться:

— Нет, ты думаешь, что творишь, ты… — но эта глумливая физиономия слишком бесит его: вал гнева разбивается в безобидные брызги изо рта. Они стоят друг против друга несколько мгновений, затем опаленная маска смежает лишившиеся ресниц веки, словно давно пресыщена зрелищем разъяренных госслужащих, и спесиво уведомляет почтальона:

— Думаю, я пытался покончить с собой, спасибо за внимание. Но теперь я не вполне уверен в действенности избранного метода. И, с вашего позволения, попробую что-нибудь еще.

И молодой человек с неподражаемой, гротескной помпезностью — в которой по-прежнему сквозит неизбывная презрительность, — разворачивается и гордо удаляется к крыльцу чадящего дома. Оставив почтальона перед входом в еще большей озадаченности и растерянности, чем когда поднимался с газона. Который переливается, перекатывается, поблескивает на солнце…

Музыкальный аппарат булькает и трепещет. Облака маршируют над городом. Дрэгер забывается сном о мире, где на всех вещах есть этикетки. Тедди изучает страхи сквозь до блеска натертый бокал. Ивенрайт вваливается в дверь под вывеской «Бар „Большой куш“ и Изысканная Кухня», планируя немного выпить, чтоб расправить крылья, помятые сидением в чертовом кресле с прямой спинкой, когда читал чертов дотошный доклад, составленный ничтожной шпионской крысой — поди пойми: с одной стороны эти хмыри в штатском, все эти бумажки с красными тесемочками, ради которых весь сыр-бор, а с другой — настоящие мужики, заварившие профсоюзную кашу, старые добрые ИРМ-щики, «вобблиз» … [17] но, похоже, к этому все и пришло, так что будем играть по правилам… как бы то ни было, надо выпить… раззудись экзема, умри геморрой, как говорится… пара пива — то, что доктор прописал… он покажет всем этим городским шишкам, что за человек есть Флойд Ивенрайт, бывший полузащитник, душитель вражьих форвардов, родом с помойки под названьем Флоренс. Да, он ничуть не хуже любого другого, хоть столичного!

— Бармен! — Два кулака сотрясают стойку, требуя внимания. — Давай, наливай-подавай!

Доказывает сам себе, что эти усталые, потливые ладони по-прежнему умеют собираться в кулак.

Родственники начинают стягиваться в дом на совещание, а Хэнк тайком прикладывается к бутылке. Не то чтоб крылья скомканные распрямить — а так, просто чтоб укрепиться духом перед очередным раундом. Над побережьем облака выстраиваются плотными шеренгами между морем и луной. И дремотный конкурс на «самого некогда любимого», проводимый Индианкой Дженни, прерывается видением чужака в этих стройных рядах: старый Генри Стэмпер, руки в брюки, зеленые глаза смотрят упрямо и нахально — с того лица, какое он носил тридцать лет назад. «Сукинский сын!» — упрямые, глумливые глаза — неизменное презрение к товарам Дженни, с того самого дня, как она завела свою лавку на плесе. Она видит, как он снова подмигивает, слышит его смешок и назойливый шепот:

— Знаешь, чо я думаю? — Полдюжины хозяйственных и важных мужских лиц нависали тогда, тридцать лет назад, над ее прилавком, но ее обсидиановые глаза прикованы к бесшабашной физиономии Генри Стэмпера. И лишь его слова она слышала: — Думается, кто с индюшкой сладит, — слышит она его голос, — тот и медведицу поимеет!

— Что-что? — медленно переспрашивает она.

Генри, подслушанному против его ожиданий, некогда думать над тактичными эвфемизмами — потому он повторяет не без бравады:

— Поимеет и медведицу…

— Сукинский сын! — вопит она. Для нее озвученный им комплимент мужской доблести — страшное оскорбление как пола, так и расы. — Ты, ублядок, убирайся отсюда весь! Тут — одна индюшка… одна индейка… которой тебе не иметь никогда! Нам с тобой не поиметься, пока, пока… — она взывает к памяти предков, набирает воздуху в легкие, расправляет плечи, — пока все луны не уйдут с Великой Луной и пока все приливы не придут с Великим Приливом!

Она смотрит, как он недоуменно пожимает плечами и, все такой же зеленоглазый и по-прежнему прекрасный, уходит за слякотный горизонт ее памяти.

— Да и кому ты сдался, старый осел? — а сердце все стучит, где-то в глубине, вопрошая: а сколько именно Лун и Приливов?

А Ли, отыскав очки и соскоблив сажу с единственного уцелевшего стеклышка, изучив пепелище своего лица в зеркале в ванной, заляпанном зубной пастой, задал себе два вопроса. Один всплыл из далеких и сумрачных детских воспоминаний: «Каково это — проснуться мертвым?» Другой же был навеян событием не столь отдаленным: «Кажется, длань сия сунула в ящик открытку… кто, кто в этом паршивом мире мог сподобиться мне написать?»

Похоже, лицо в зеркале не знало ответов ни на один из вопросов — да не больно-то и морочилось ими, лишь возвращало взгляд пытливых глаз. Ли набирает стакан воды, открывает шкафчик-аптечку, где плотно толпятся на полках пузырьки. Препараты покорно ждут своего часа — будто билеты во все концы, куда душа пожелает. Но он еще не решил, куда взять билет: ему явно нужно что-то успокоительное-умиротворительное, после взрыва, но в то же время — что-то бодрящее-веселящее. Особенно если он намерен убраться из дому прежде, чем вернется временно контуженный почтальон с перманентно контуженным фараоном, который станет докучать своими дурацкими вопросами. Вроде — «А зачем кому-то вообще желать проснуться мертвым?» Так куда направить лифт: вверх или вниз? В порядке компромисса он принял две дозы фенобарбитала и две — декседрина, запил, а затем принялся поспешно удалять остатки бороды.

К тому времени, когда Ли закончил бритье, он уже решил: надо сматываться из города. Ибо его совсем не привлекало разбирательство с полицией, домовладельцем, почтовым ведомством и бог знает с кем еще, кто решит сунуть нос в его дела. Да и мысль о встрече с товарищем по жилью душу не грела: листы его диссертации разбросало по всем трем комнатушкам коттеджа наподобие конфетти. Да, что его здесь держит? Как он давно уразумел, пересдача экзаменов будет пустой тратой времени — и его, и факультетского. Он несколько месяцев не заглядывал ни в учебник, ни в любые другие книжки, если не считать подшивки старых комиксов, хранившихся во флотском рундучке под кроватью. Итак, почему бы нет? Почему бы не плюнуть на все, просто взять билет, податься в… в Город, к примеру… заложить машину, вписаться к Билеми и Джимми Литтлам… Правда, Джимми в последнее время, как летом перебрался из материнского дома, стал каким-то… странноватым… Но, может, почудилось? Или — проекция? Так или иначе, пока все не полетело к чертовой матери, куда все и катится, лучше, пожалуй…

Вид собственной умытой и побритой физиономии в зеркале вывел Ли из задумчивости. Из обоих его глаз текли слезы. Никак, он плачет? Ни печали, ни раскаяния — ничего из тех эмоций, какие он традиционно увязывал со слезами, — но слезы были. Зрелище внушило ему одновременно отвращение и страх — это покрасневшее чужое лицо, в очках с единственной треснувшей линзой… коровье спокойствие — и сантехнические потоки слез.

Он опрометью бросился вон из ванной, разметал завалы книг и газет подле кровати. Он перетряхивал все комнаты, покуда не отыскал в груде грязной посуды на кухне тонированные очки с предписанными диоптриями. Наскоро протер линзы салфеткой и нацепил на нос взамен разбитых.

Вернулся в ванную, снова посмотрелся в зеркало. Очки и впрямь его красили: под этой спасительной аквамариновой ретушью лицо сделалось куда симпатичнее.

Он улыбнулся и, чуть откинув голову, принял залихватски-нахальный видок. Фасон «а нам все пофиг». Опустил глаза. Фасон — «неприкаянный странник», «дитя дорог». Сунул сигарету в угол рта. Фасон — «парень, готовый рвануть когти в любой момент, пока не стало жарко»…

Довольный собой, он вышел из ванной и приступил к сборам.

Он взял лишь одежду и немного книг, пошвыряв все это в чемодан компаньона по найму. А записки и кое-какие бумаги как попало рассовал по карманам.

Вернувшись в ванную, бережно пересыпал из каждого пузырька по половине содержимого в старую пачку «Мальборо» и поместил ее в карман брюк, уложенных в чемодан. Пузырьки же запихнул в старый кроссовок, подоткнул грязным носком, как пыжом, и закинул кроссовок под кровать Питерса.

Начал было укладывать пишущую машинку в кожух, но вдруг спохватился, запаниковал — да так и оставил опрокинутой на столе.

«Адреса!» — он выдергивал ящики своего стола, пока не нашел блокнот в коже, но, перелистав, вырвал одну страницу — остальное швырнул на пол.

Наконец, вцепившись в огромный чемодан двумя руками и дыша, как пес в жару, он наскоро огляделся — «Порядок!» — и рванул к машине. Втолкнул поклажу на заднее сиденье, сам прыгнул за руль и хлопнул дверцей. Хлопок ударил в уши. «Все стекла подняты!» И приборная доска — что жаровня…

Он дважды пробовал врубить задний, но плюнул и двинул вперед, развернулся прямо на лужайке, вырулил снова на гравийную дорожку, поехал по ней, пока не добрался до улицы. Но повременил выезжать. Он газовал, стоя на месте и глядя на чистую, как река, мостовую. «Давай же, парень…» В ушах все еще звенело после хлопка двери, как после взрыва. Он газовал, будто предоставляя машине самой выбрать, куда повернуть. «Давай же, парень… будь серьезен». Рычаг передачи — горячий, словно кочерга… и в ушах звенит… наконец он прижимает ладонь к лицу, словно выдавливая этот звон — будто чья-то жилистая лапа игриво стиснула мое колено, а горло распирает какая-то взбесившаяся, визгливая волынка, — и вдруг замечает, что снова плачет; натиск, визг и треск всех декораций… и вот тогда — «Ну а коли не можешь быть серьезным, — проворчал я, — так будь хотя бы разумен. Кто, кто в этом паршивом мире мог?..» — он вспоминает об открытке, оставшейся у порога.

(…облака шествуют по небу. Бармен продолжает разливать. Музыкальный аппарат булькает. А вся оскорбленная кубатура дома заполняется негодованием Хэнка: «…базар не о том, черт возьми, добавит ли нам популярности в городе, если мы прогнемся под „ТЛВ“… а о том, где взять людей? — Он замолкает, обводит взглядом лица. — Итак… у кого какие соображения? Или, может, есть охотники пахать сверхурочно?» После недолгого молчания Джо Бен отправляет в рот горсть семечек и поднимает руку. «Я однозначно не рвусь в герои труда, — говорит он, пережевывая, а затем сплевывая лузгу в ладонь, — но, пожалуй, у меня есть одно предложеньице…»)

Открытка валялась на нижней ступеньке — трехпенсовая почтовая открытка. Писали толстым черным карандашом. И одна строчка — вдруг кажется все чернее и чернее, больше и больше, затмевая все прочее послание.

«Наверно, ты уже подрос достаточно, Малой!»

Поначалу я не поверил своим глазам. Но эта рука все сжимала колено, а эта волынка стенала в груди, покуда не прорвалась безрадостным смехом, таким же неуемным и незваным, как недавний приступ бесскорбного рыданья. «Из дома… О господи, весточка от родственничков!» — и наконец меня ткнули носом в факт их существования.

Я вернулся к скучающей машине, сел, чтобы прочесть открытку, борясь со своими смеховыми спазмами, мешавшими разобрать текст. Там стояла подпись дяди Джо Бена, но и без нее, даже невзирая на веселье, я сразу понял, что этот сбивчивый почерк дошкольника не мог принадлежать никому иному, кроме Джо. «Конечно. Рука дяди Джо. Вне всяких сомнений». Но внизу была дописка — жестче, увереннее — она-то и приковала мой взор, и то был не дядюшка Джо, нет: голос братца Хэнка звучал в моей голове, пока я читал.

«Лиланд. Старика Генри угораздило поломаться — от него теперь мало проку — и нам нужен кто-то — но только Стэмпер — чтоб отделаться от профсоюза — деньгами не обидим если думаешь что потянешь… — А дальше — другим почерком, будто кинжалом: — Наверно, ты уже подрос достаточно — и т. д. — А еще ниже, под этим бескомпромиссным диагнозом, начертанным огромными, заглавными буквами — в этом есть нечто очень символичное: воззвание старшего брата заглавными буквами — приписка, изображающая потуги на сердечность: — Пост и скриптум. Ты еще даже не видел мою жену Вивиан малой. Теперь у тебя вроде как есть сестренка».

Наверное, эта последняя строка и разрушила чары. Мысль о том, что мой брат теперь женатик, показалась мне до того нелепой, по-настоящему юмористичной, что вызвала уже искренний смех, и презрение вернуло мужество. «Во как! — фыркнул я и швырнул открытку на заднее сиденье, прямо в зубы призраку прошлого, что ухмылялся из-под своей лесоповальной каски. — Я знаю, кто ты: не что иное, как продукт несварения моего желудка. Кочерыжка, скукожившаяся в моем холодильнике. Недоваренная картошка, съеденная за ужином. Дешевка! В тебе больше силоса, чем силы!»

Но, подобно своему прототипу из Диккенса, призрак моего старшего братца надвинулся со страшным ревом, гремя крепежной цепью, и, страшным голосом выкрикнув «Ты подрос!», столкнул меня с проселка в асфальтовую реку — я по-прежнему смеялся, но теперь не без причины: ирония судьбы, тютелька в тютельку прибытие этого — кавычки открыть — Нечаянного Послания — кавычки закрыть — стало для меня едва ли не первой радостью за многие месяцы. «Гениально! Просить меня вернуться и помочь с бизнесом — как будто мне дела нет, кроме как прыгать по лесам и их бревна пинать!»

Но теперь мне было куда податься.

К полудню я продал свой «фолькс» — ту его часть, которой владел, — получив на пять сотен меньше настоящей цены, а в час уже тащил чемодан Питерса и бумажный пакет со всяким барахлом, извлеченным из бардачка, к автовокзалу, готовый пуститься в путь. Который, по уверению кассира, займет целых три дня.

До отбытия автобуса оставался почти час. Пятнадцать минут я извел на интеллигентское самокопание, после чего, покорившись зову совести, позвонил Питерсу на факультет.

Когда я сказал, что стою на вокзале и жду автобуса до дома, Питерс поначалу не понял:

— Автобус? А с машиной что стряслось? Оставайся на месте — сейчас отпрошусь с семинара и подхвачу.

— Я ценю твою заботу, но не думаю, что у тебя найдется лишних три дня. Даже шесть: туда и обратно…

— Шесть дней куда и обратно? Ли, черт тебя раздери, что происходит? Ты где?

— Минутку…

— Ты впрямь, что ли, на автовокзале? Не прикалываешься?

— Минутку… — Я открыл дверь кабинки и окунул трубку в сиплую симфонию автобусных клаксонов. — Хорошо слышно? — проорал я в микрофон. Меня охватила необыкновенная легкость в теле и в мыслях: от барбитуратно-амфетаминового коктейля я одновременно разомлел и воспрянул, будто с одной стороны меня баюкали, а с другой — трясли за плечо, обращая сон в забористую карусель. — И когда я говорю о доме, Питерс, дружище, — я снова прикрыл дверь и присел на чемодан, — я имею в виду не нашу убогую школярскую обитель, где прошли последние восемь месяцев — и которая, к слову, уже близка к развеянью по ветру, как ты сам убедишься, — нет, я имею в виду Дом! Западное Побережье! Орегон!

После некоторой паузы он спросил, чуть подозрительно:

— Зачем?

— Во имя поисков утраченных корней, — ответил я весело, стараясь разрядить эту его подозрительность. — Возжечь новые огни на пепелищах, изжарить зажиревших овнов.

— Ли, что случилось? — спросил Питерс, теперь скорее участливо, нежели подозрительно. — С катушек слетел? В смысле, что-то не так?

— Ну, во-первых, я сбрил бороду…

— Ли! Хорош дурака валять… — несмотря на мою старательную веселость, я слышал, как и подозрительность, и сочувствие в нем уступали место растревоженной злости — этого-то я и старался избежать. — Просто скажи, черт возьми, почему!

Не такой реакции ждал я от Питерса. Далеко не такой.

Положительно, я в нем разочаровался: он с чего-то так напрягался, когда мне было так кайфово. В тот миг я подумал, как это на него не похоже — докапываться до людей (лишь потом я понял, насколько бредово звучали мои слова) и как чертовски нечестно так вопиюще наплевать на заветы нашей дружбы. У нас были соображения на этот счет. Мы оба сошлись в том, что индивиды, обитающие парой, должны выработать сугубо свою систему, в рамках которой общаться, иначе общение рухнет, как Вавилонская башня. Мужчина вправе ждать от жены, что с ним она будет играть роль Жены — хоть стервозной, хоть прилежной. С любовником она может играть совсем другую роль, но дома, в связке Муж-Жена, не должна фальшивить в своей арии. Не то мы так и будем блуждать, не различая своих и чужих. И за восемь месяцев под одной крышей (и годы — приятельства) с этим моим домашним негриллой, улыбчивым, как рояль, мы обозначили четкие границы, в которых могли спокойно общаться, что-то вроде театральных амплуа: он выступал этаким мудрым, благодушным, основательным Дядюшкой Римусом при интеллектуально-снобоватом племянничке, то есть мне. И в этих рамках, надевая потребные маски, мы могли исповедоваться друг перед другом в самых священных своих тайнах, не стесняясь касаться самых деликатных предметов. Я горой стоял за незыблемость этой манеры общения, даже в чрезвычайных обстоятельствах. Поэтому попробовал снова.

— Плоды зреют в яблоневых кущах; воздух густеет ароматом теплой мяты и ежевики — и, чу! — я слышу манящий зов земли предков. Кроме того, мне нужно кое-кому отплатить по счетам.

— Дружище… — попробовал он обуздать меня с другого боку, но я взбрыкнул и бросился напролом, и меня было не остановить.

— Нет, послушай! Я получил открытку. Позволь, уж распишу мизансцену — крупными штрихами, ибо скоро посадка на автобус. Но, поверь, картина просто-таки кучерявилась исключительно стильными виньетками — того или иного рода. Я только что вернулся с прогулки по берегу — к дому Моны. Я не стал туда заходить — там была ее чертова сестра… Так или иначе, я вернулся с одного из своих философских променажей «пить или не пить» и, мужественно покашляв, наконец решился «и в смертной схватке с целым морем бед… покончить с ними». [18]

— Ли, ну не тяни же! Что ты хочешь…

— Просто послушай. Внемли мне! — Я нервно затянулся сигаретой. — Перебивая, ты лишь усложняешь мой слог… — Поблизости послышалась механическая возня. Какой-то пухлый Том Сойер завел пинбольный автомат подле моей стеклянной будки; лампочки истерически замигали, бахвалясь астрономическим счетом, циферки накручивались с прытью пулеметной ленты. Я заторопился. — Я продираюсь сквозь наш взлелеянный бардак. Время — около полудня, чуть меньше. В обители холодно — опять ты оставил открытым этот чертов гараж…

— Блин! Если б я не проветривал, ты бы вовсе с постели не вставал! Так на что ты решился? Что значит «наконец решился»…

— Стоп! Стоп-кадр! Я закрываю дверь, запираю на ключ. Мокрым кухонным полотенцем подтыкаю щель внизу. Проверяю окна, дотошный и загадочный, как кентервильский призрак. Затем открываю на полную кран газовой печки — не перебивай, просто слушай! — открываю все конфорки на этой замызганной — после тебя, кстати — кухонной плите. Вспоминаю про «вечный огонек» в колонке, иду в ванную — и молитвенно преклоняю колени пред дверкой, чтоб задуть огонь (пламя весьма ритуально сквозит из трех форсунок, рисуя ярящийся крест. Ты бы поаплодировал моей невозмутимости: я задерживаю дыхание, и… «Есть, стало быть, на свете божество, устраивающее наши — пффф! — судьбы». [19]) Затем, довольный содеянным, сбрасываю ботинки. Заметь: джентльмен до самого конца, — и ложусь на кровать, готовый отойти ко сну. Какие сны в том смертном сне… [20] Далее. Я подумал, что даже Гамлет, Псих Датский, не отказал бы сам себе в последней сигарете. Будь у этого чахлого рохли мое мужество или хотя бы мои сигареты. И вот как раз тогда — нарочно так не подгадать! — едва лишь призрачная длань возникла в маленьком окошке, чтоб бросить в щель открытку, меня домой зовущую… едва открытка та спорхнула на пол… я чиркнул зажигалкой — и все стекла вынесло к чертям.

Я ждал. Питерс хранил молчание и внимал свисту моей затяжки.

— Что ж. Все вышло, как обычно у меня: полный крах. Но в этот раз прогресс налицо, не находишь? Я-то не пострадал. Разве лишь обуглился немного, бровей-бороды лишился, но в целом — почти без потерь. Да, часы еще встали… Но, глянь-ка: снова тикают! Однако ж взрыв отбросил бедолагу почтальона прямиком в гортензии. Полагаю, ты без труда найдешь его останки, по возвращении с занятий, — истерзанные чайками… лишь сумка на ремне да синяя фуражка — все воспоминания о нем. Так! Тут прямо у будки — взбесившийся пинбольный аппарат, и я тебя по-любому не слышу — поэтому слушай ты меня. Спустя пару весьма мерзких секунд, в которые я пытался разобраться, почему не сдох, я встал и подошел к двери: какой кошмар! Помню, первой моей мыслью после взрыва было: «Что ж, Лиланд, ты все пустил на дым!» Мило, не правда ли? И вот — я нашел открытку. С нарастающим неверием я расшифровал мелкие, густые карандашные каракули. Что? Открытка из дому? Меня приглашают вернуться и помочь? Как кстати — учитывая, что последние три месяца я паразитировал на заработках чернокожего сожителя… И вот, стоя в ступоре, я услышал этот голос. «БЕРЕГИСЬ!» — рокочет этот голос, этот грозный приказ страха. «БЕРЕГИСЬ! СЗАДИ!» Я рассказывал тебе про этот голос. Старый и добрый мой приятель, возможно, самый старый и заслуженный член совета директоров моего мозгового треста. Истинный арбитр всех моих внутренних разногласий — его легко отличить от прочих ментальных директоров по-я тебе рассказывал, помнишь? — по властным, контрольно-пакетным интонациям заглавными. «БЕРЕГИСЬ! — гремит он. — СЗАДИ!» И я мгновенно оборачиваюсь лицом к нападающему. «БЕРЕГИСЬ! — снова кричит он. — СЗАДИ!» И я опять разворачиваюсь — безрезультатно. И снова, и быстрее, и опять — как волчок… И все без толку. А знаешь, почему так, Питерс? Потому что, как быстро ни вертись, удар в спину невозможно встретить лицом к лицу.

Я умолк на мгновение и закрыл глаза. Будка грохотала вокруг в какой-то анархии. Я отнял сигарету ото рта и глубоко вдохнул, надеясь успокоиться. Я слышал рупор на площади, хрипевший какими-то невразумительными инструкциями, и пулеметный треск пинбола. Но едва Питерс заговорил:

— Ли, может, дождешься меня… — я снова сорвался с цепи.

— Итак, исполнив этот маленький обрядовый танец… я стою у нашей исковерканной двери, и роковая карточка пляшет в моей руке. Я совершенно забыл, что собирался свалить прежде, чем почтальон вернется с подмогой, чтобы справиться о моем здоровье… К слову: полиция так и не нагрянула, но, пока я брился, прибыли ребята из газовой компании и перекрыли нам вентиль. Без какого-либо объяснения причин. Уж не знаю, то ли совпало так, что именно в этот момент они вспомнили о неуплате по счету, или же просто коммунальные организации обязаны тех, кто пользуется их услугами для неблаговидных целей, карать холодной тушенкой и зубовным дребезгом по ночам. Так или иначе, стоя там с этим исписанным клочком бумаги, зажатым меж моих бедных пальцев-фрикасе, и слушая звон в ушах — этак на десяток децибелов погромче, нежели собственно взрыв, — я заглянул в самые глубины своей души. Безусловно, унизительным было открытие, что эта картонка так меня зацепила, но и не менее того — удивительным. Ибо… да, черт: я думал, что нахожусь вне досягаемости когтей детства, знаешь ли. Я думал, что навсегда отгородился бетонной стеной от юных лет. Я был уверен, что нам с доктором Мейнардом удалось обезвредить прошлое — проводок за проводком, словно адскую машину. Я думал, мы прикончили и похоронили эту подлую бомбу, и она бессильна против меня. И, веришь ли: покуда я мнил себя свободным от прошлого — я даже не считал нужным прикрывать это направление. Так ведь? И все эти пируэты по команде «Сзади!» — все было всуе. Потому что все эти прелестные фортификации моей личности, так заботливо и затейливо возведенные на кушетке под чутким руководством Мейнарда, строились из того соображения, что опасность подстерегает меня в будущем, впереди — и все они оказались бесподобно уязвимы для малейшей угрозы с тыла. Усекаешь? И эта открытка, подкравшаяся сзади, застигла меня куда больше врасплох, нежели несостоявшийся суицид. Видишь ли, как бы ни шокировал меня этот врыв — он был громкий и потому осознан сразу, апокалипсис сегодня, здесь и сейчас. Но открытка — это удар по почкам из прошлого и исподтишка. Перемахнув через все обычные почтовые каналы, она пронеслась над меридианами лет и самыми зловещими пустошами былого, поросшими быльем, под пронзительный визг осциллографов и прочую музыку из научно-фантастических фильмов… пронзила немые тени и дымчатые клубы над иссохшими льдами… а теперь — наезд: ага! Неприкаянная хрустальная рука появляется над почтовой щелью, мгновение колеблется, будто химреактив, обреченный начисто раствориться, едва только мне будет вручено приглашение на встречу, назначенную на двенадцать (двенадцать? Ужель так много? Боже-боже!..) двенадцать лет до дня доставки! Черт! Есть, от чего голове пойти кругом.

Я не чаял ответа и не делал паузы, когда голос по ту сторону мембраны пытался вклиниться в мой маниакальный монолог. Рупор объявлял отправку, пинбол скрежетал и взвизгивал, лихорадочно накручивая бессмысленный счет, а я все говорил, трамбуя свои слова в телефон, не оставляя Питерсу ни мига тишины для встречных реплик. А точнее — вопросов. Наверное, я позвонил ему не столько из заботы о старом друге, сколько из потребности как-то озвучить свои мотивы — и отчаянного желания логически объяснить свои действия — объяснить, но не отвечать на вопросы. Вероятно, я подозревал, что даже самый поверхностный анализ выявил бы — и для Питерса, и для меня, — что никаких по-настоящему логических объяснений у меня нет, ни для безуспешной попытки суицида, ни для импульсивного решения вернуться домой.

— …Таким образом, эта открытка убедила меня, в числе прочего, в том, что дамоклов меч прошлого надо мной куда острее, чем можно было и помыслить. Подожди — и с тобой случится то же: в один прекрасный день получишь весточку из Джорджии и поймешь, как много долгов нужно раздать дома, прежде чем пускаться в вольное плавание.

— Сомневаюсь, что смогу раздать столько долгов, — сказал Питерс.

— Верно, у тебя другая картина. А мне нужно оплатить всего один долг. И одному человеку. Поразительно, сколько его призраков взбаламутила эта открытка: не меньше, чем шипов на его говнодавах. Грязная рубаха. Лапы в перчатках вечно скребут, скребут, скребут… то брюхо, то ухо… Малиновые губы, подернутые пьяной усмешкой. И множество других равно нелепых образов, есть, из чего выбирать, но всех ярче — вид его длинного, жилистого тела, ныряющего в реку. Голое, белое и крепкое, как ошкуренное бревно. Это — довлеющий образ. Видишь ли, братец Хэнк плавал в реке часами, тренируясь перед соревнованием. Час за часом он греб против течения, упрямо, настырно. И все время — на одном месте, в нескольких футах от пристани. Плавал бы в молоке — сколько б масла взбил! Но и так результат налицо: к моим десяти годам у него целая полка буквально сияла кубковым золотом. По-моему, даже национальным рекордсменом побывал, сколько-то там, в каком-то заплыве. Господи всеблагой! И всю эту светлую память мне вернула такая крохотная открытка — и с такой изумительной ясностью. Боже! Всего лишь открытка. Я в ужасе от мысли, что могло бы натворить полноценное письмо.

— О'кей. Ну и какого черта ты намерен добиться, вернувшись домой? Даже если ты, скажем, и сведешь какие-то дурные счеты…

— Разве непонятно? Оно и в открытке: «Наверно, ты уже подрос достаточно». Оно так всегда было: братец Хэнк держался передо мной как идеал, к которому положено тянуться, — и сейчас то же самое. В психолого-символическом плане, конечно…

— О да, конечно.

— Поэтому я еду домой.

— Чтобы дотянуться до психологического символа?

— Или его опустить. И ничего смешного! Теперь яснее ясного: пока я не поквитаюсь с этой тенью из прошлого…

— Бред…

— …я так и буду томиться своей слабостью, неполноценностью…

— Бред, Ли. У каждого есть своя подобная «тень» — папаша, или еще кто…

— …неспособностью ни на что, даже на отравление бытовым газом.

— …но они не мчатся домой ровнять себя под родичей или наоборот.

— Нет, я не шучу, Питерс. Я все обдумал. Слушай, мне безумно жаль бросать тебя в такой разрухе вместо жилья и все подобное, но я все обдумал и выбора нет. А ты — не мог бы известить деканат?

— О чем? Что ты подорвался? Что ты отправился домой сводить счеты с голым призраком своего брата?

— Сводного брата. Нет. Просто скажи им… что финансовые сложности и эмоциональное напряжение вынудили меня…

— Да ладно тебе, друг, ты же не всерьез.

— И постарайся объяснить Моне, ладно?

— Ли, погоди. Ты не в себе. Давай, я сейчас приеду…

— Уже объявили мой рейс. Время не ждет. Я вышлю тебе все, что задолжал, как только смогу. Пока, Питерс! Я намерен доказать, что Томас Вулф был не прав!

Я повесил голос Питерса, все еще протестующий, на рожки, и снова глубоко вдохнул. Похвалил сам себя за самообладание. Как замечательно я все уладил. Я ухитрился со всей добросовестностью остаться в рамках, невзирая на гнусные попытки Питерса извратить нашу систему и невзирая на декседрино-фенобарбовый коктейль, неизбежно вызывающий легкое головокружение. Да, Лиланд, старина, никто не посмеет заявить, будто ты не представил убедительных и исчерпывающих объяснений, вопреки всем досадным помехам…

Помехи же с каждой секундой становились все досадней и настырней; я понял это, едва нырнул из будки в вокзальную суету. Неуемный бутуз довел пинбольный автомат до полного лязго-лампочного оргазма. Толпа толкалась. Чемодан волокся. Рупор ревел, стращая тем, что, если я не поспешу, посадке настанет конец.

«Слишком мрачно!» — решил я и запил еще две фенобарбиталки водой из фонтанчика. И тотчас был подхвачен сумбурным водоворотом, что чудесным образом и очень вовремя доставил меня аккурат на посадочную площадку перед моим автобусом.

— Оставьте багаж и займите свое место! — велел водитель с таким нетерпением, словно только меня одного и ждал. Что оказалось чистой правдой: автобус был абсолютно пуст.

— Не сезон для путешествий на Запад? — спросил я, но водитель не ответил.

Шаткой поступью я прошел по салону в самый конец (где и стану лелеять почти полную неподвижность все почти четыре дня, снимаясь с места на остановках лишь ради походов по надобности и за колой). Я стоял, сдергивая с себя пиджак, когда вдруг дальняя дверь у кабины захлопнулась с пронзительным пневматическим шипением. Подпрыгнув, я обернулся на шум, но автобус стоял в ангаре и было так темно, что и водителя не видно. Я решил, что он вышел и закрыл за собой дверь. Запер меня тут в одиночестве! Внезапно заворчал двигатель, потом завыл, набирая обороты и ноты. Автобус тронулся, выползая из своего бетонного логова на полуденное солнышко, и накренился, переваливаясь через тротуар — чем окончательно уронил меня на сиденье. Давно пора!

Я так и не видел, чтобы водитель возвращался.

Фантасмагорический хаос движений и звуков, начавшийся еще в телефонной будке, ныне вздыбился вокруг меня во всем своем анархическом блеске и бурлеске. Словно ошметки моего прежнего бытия, подброшенные взрывом и флотировавшие над головой сколько-то часов, наконец стали оседать. Картины, воспоминания, лица… будто узоры штор на ветру. Перед глазами — пинбольный мерцающий грохот. В ушах — звон открытки. Живот крутит, как барабан стиральной машины, голоса ворочаются в голове, внутренний наставник рычит: «БЕРЕГИСЬ! ВНИМАНИЕ! ВОТ ОНО! НАКОНЕЦ-ТО: КРЫША ТРОНУЛАСЬ!» В ужасе я отчаянно вцепился в подлокотники.

В ретроспективе (то есть глядя отсюда, вот из этого перекрестка времени, где так удобно быть объективным и бесстрашным — спасибо чудесам современной повествовательной техники) я вижу этот ужас четко, но с трудом верю, будто он мог сколько-нибудь серьезно возникнуть из весьма банального опасения сойти с ума. Пусть в те времена и было довольно-таки модно претендовать на неизбывную боязнь за сохранность своей крыши, не думаю, что я сумел бы честно убедить себя в хоть какой-то обоснованности своих собственных подобных притязаний. Помнится, одним из видений, хороводом обступивших меня, пока я цеплялся за подлокотники, был сеанс в кабинете доктора Мейнарда. Я исповедовался ему с драматизмом обреченности: «Доктор… Я схожу с ума. Дом покосился, крыша сваливается. Это будто оползень какой!»

А он лишь улыбался, снисходительно и терапевтически: «Нет, Лиланд, ты — не наш клиент. Ты, как и многие прочие в твоем поколении, — потерянные люди для подобных убежищ. Для вас почти невозможно „сойти с ума“ в классической манере. Были времена, когда люди сходили с ума по-людски — так, что больше о них ни слуху, ни духу. Пропадали, как герои романтических книг. А ныне… — кажется, он даже позевывал, — ныне все слишком подкованные на предмет психологии. Вы слишком дружны со слишком многими симптомами безумия, чтоб оно подкралось совсем уж незаметно. К тому же у вас у всех талант спускать пары отчаяния через сопла изощренной фантазии. А ты… Ты — самый бесперспективный тип с этой точки зрения. Поэтому… ты можешь быть невротиком, сколько влезет, до конца своих дней, порой — и депрессивным; может, даже сподобишься на недолгую экскурсию в профилакторий в Бельвью… и на пяток лет платных сеансов тебя хватит точно — но, боюсь, ничего по-настоящему путного из тебя не выйдет. — Он откидывается в своем элегантном кожаном кресле. — Мне жаль тебя разочаровывать, но лучшее, что могу предложить, — кондовенькая шизофрения с элементарненькой галлюцинаторно-бредовой симптоматикой».

Припомнив эти мудрые слова доктора, я ослабил пальцы, вцепившиеся в подлокотники, и, потянув рычаг, откинул спинку. Черт! — вздохнул я. — Даже для дома скорби я — изгой. Вот ведь незадача. Безумие могло бы стать весьма удобным объяснением ужаса и извинением хаоса, отличным «пажом для порки», ответственным за душевный дискомфорт, занятной приправой к пресной каше серых дней… Но чудовищная незадача…

Но… с другой стороны, думал я, по мере того как автобус с сонным рокотом продирался по городу, никогда не знаешь наперед: вдруг безумие окажется не меньшей дрянью, нежели здравость ума? Наверняка над ним придется трудиться. И уж наверняка память хоть изредка да проскользнет мимо верного пажа для порки — и тем безжалостнее будут плети реальности, страха, душевных терзаний, крушения идеалов, мыслей о смерти… Можно всю жизнь скрываться во фрейдистских джунглях, выть на луну и плеваться проклятиями Создателю, но в конце, в самом конце концов, где расставляются все точки над гласными… будь уверен — прояснится как раз достаточно, и ты поймешь, что луна, на которую выл столько блаженных лет — не более чем желтый плафон на потолке, а Создатель — буклет, подброшенный «Обществом Гидеон» [21] в твою тумбочку. Да уж, снова вздохнул я, по хорошему счету, и безумие чревато теми же чрезмерными морями бед, ударами судьбы и томлениями плоти.

Я откинул спинку еще на щелчок и закрыл глаза, убеждая себя, что нет лучшего средства против обуявшего меня душевного раздрая, кроме как передать все рычаги моему фармацевтическому автопилоту, курс — на страну снов. Но таблетки, против обыкновения, халтурили. И в этом десяти-пятнадцатиминутном ожидании — ровная качка, звон, рокот автобуса, плывущего по городу, совершенно пустого, если не считать единственного пассажира на заднем сиденье, — я был вынужден заняться теми самыми вопросами, от которых столь умело уклонялся.

Вроде: «И какого хрена ты намерен добиться там, дома?» Я понимал, что вся эта смутная эдипова байда, которой я пичкал Питерса, «дотянуться или опустить», отчасти — правда… но даже если мне удастся так или иначе поквитаться — чего я надеюсь этим добиться?

Или вот еще: «Зачем вообще желать проснуться мертвым?» Если вся наша славная суета с рождения до смерти — единственная из доступных нам сует… если наш великий и чарующий Жизненный Полет — в любом случае столь краткая черточка в сравнении с эпохами минувшими и предстоящими, как можно брезговать хоть несколькими драгоценными мгновениями?

И — наконец — в-третьих: «А если жизнь — такая суета, зачем бороться?»

Эти три вопроса встали передо мной, будто три наглых шпанюка, что с ехидными ухмылками, уперев руки в бока, предлагают померяться силами — раз и навсегда. Первый и разрешение получил в первую голову: он был самым насущным, да и моя поездка дала определенные подсказки. Второй оставался без ответа несколько недель, покуда обстоятельства, сопутствовавшие вояжу, не сложились в новую головоломку. А третий и поныне стоит передо мной. Пока я свершаю новый вояж. В глубины памяти о былом.

И третий — самый крутой из этой шайки.

Потому я, не мешкая, приступил к первому. Итак, чего я добиваюсь, что намерен уладить, вернувшись домой? Что ж — себя уладить, себя любимого.

— Приятель, — говорит голос Питерса в телефоне, — себя не найдешь, сорвавшись с места. Это все равно как бежать прочь от берега, чтобы искупаться.

— Есть берег Восточный, есть берег Западный! — уведомляю я его.

— Чушь! — говорит он.

Оглядываясь на ту поездку (и глядя вперед, в нынешний вояж), я могу точно вычислить, что заняла она четыре дня (отстраненность, спасибо современной повествовательной технике, дает объективность перспективы — события с позиции настоящего момента видятся, словно в бесконечных отражениях двух зеркал друг в друге, и однако всякий образ меняется, — но возникает заковыристая проблема грамматических времен)… так вот, оглядываясь, я вижу вокзал, взрыв, салон автобуса, свой бессвязный монолог по телефону — все эти сцены разом, единым гобеленом, сотканным из событийных лоскутов.

— Что-то не так, — говорит Питерс. — Постой, Ли! Что-то случилось, черт возьми — что? Ты приехал в Нью-Йорк, чтоб узнать что? Но, дружище, это ж было год назад!

Сейчас я мог бы вернуться (наверное) и разгладить эти съежившиеся часы, разделить картины, выставить их в надлежащем хронологическом порядке (наверное — при терпении, решимости и правильных «колесах»), но точность — не обязательно искренность.

«Ли! — На этот раз мать. — Куда ты движешься? И движешься ли ты куда-нибудь?»

И хронологически верный отчет не всегда правдив (у каждой камеры — своя точка зрения), особенно если, положа руку на сердце, не можешь честно поручиться за педантичность своей памяти…

Жирный мальчишка у пинбольного аппарата ухмыляется мне: «Можно выиграть все — кроме последней, самой лакомой!» Он ухмыляется. На его футболке — надпись ДУЭЛЬ, трафаретными оранжевыми буквами с зеленой каймой.

Или не можешь педантично поручиться за честность своей памяти…

И мама проплывает мимо окна моей спальни — вечно и навсегда.

Кроме того, есть вещи, которые не могут быть правдой, даже если они действительно имели место.

Автобус притормаживает (я вешаю трубку, бегу к машине, подъезжаю к столовой кампуса) и снова дергается вперед. В столовой людно, но чинно. Люди отстраненные. Табачная поволока придает их лицам сходство с фотографиями под стеклом. Я вглядываюсь сквозь дым и вижу Питерса — он сидит за столом у сигаретного автомата, пьет пиво в компании Моны и кого-то третьего — тот уже уходит. Питерс, завидев меня, слизывает пену с усов, поражая мой глаз неожиданно розовым цветом своего негритянского языка. «Явление второе. Те же, входит Лиланд Стэнфорд», — объявляет он. Берет со стола подсвечник и театрально им салютует. «Ярись и помни Дилана Томаса!» — призывает он, а Мона говорит: «Ли, посмотри дома: может, уронил где-нибудь?» Она — сама доброта.

Я сообщаю им, что снова провалил экзамены. Питерс утешает: «Ерунда. Это все?» А Мона говорит: «На днях выпало повидаться с твоей матерью. Выпало».

— Угадай, — говорит Питерс, — кто был с нами? Он ушел, как раз когда ты явился. Все такой же голый.

Пинбол распирает миганием. Я слышу дыхание Питерса в трубке — сочувственное, терпеливо ждущее финала моего припадка. «Никому, приятель, — печально замечает он, — не дано вернуться домой».

Мне хочется поведать что-то о своей семье. Я сообщаю им: «Мой отец — сраный буржуй, а брат — козел!» — «Везет же некоторым!» — говорит Питерс, и мы смеемся. Мне хочется рассказать больше, но в этот миг я слышу, как в кафе входит мама. Я узнаю ее цокот каблучков по кафелю. Все оборачиваются, смотрят — потом снова возвращаются к питию кофе. Я не могу найти монетку, мама стоит, обводит взглядом портреты на стенах. Она касается пальцами своих черных волос, и мне вдруг становится больно смотреть на нее: она вся сияет косметикой. Она деловито подходит к барной стойке, кладет косметичку на один стул, куртку — на другой, сама садится между.

«И все же, приятель, чего ты добьешься?»

Я вижу, как мама берет чашку кофе… ее локоть покоится на стойке, пальцы обнимают чашку… вот она скрестила ноги под серой юбкой, ее локоть сползает к колену, она медленно разворачивается на круглом стуле. Я жду, пока локоть не опустится, а рука не погрузит чашку на замершую в ожидании платформу. Но вдруг мама видит нечто и так пугается, что роняет чашку. Я оборачиваюсь — но он снова успел исчезнуть.

Я прошу стакан воды. Его приносит почтальон; рупор призывает на посадку. Почтальон говорит: «Что ж, по крайней мере одного ты добьешься, вернувшись домой: узнаешь, правда это или нет». — «К чему бы это?» — недоумеваю я, но он убирается со сцены серией кульбитов. Я понимаю, что такая уж у него, у почтальона, система.

Разрывается телефон — этот кошмарный, тронутый плесенью патины священник, матушкин приятель, звонит мне из Нью-Йорка, доложить о случившемся. И поведать, как расстроило мою матушку известие о моем провале на экзаменах. И как ей было жаль, что она меня подвела. И как ему жаль. И как он понимает и разделяет мою безмерную скорбь, а засим предлагает вот какое утешение: все мы, все и каждый из нас, мой мальчик… узники своего бытия. Я возражаю в том смысле, что не больно-то это умно, и того менее — утешительно, но, когда я лежу в своей кровати и луна тушью тюля татуирует мое тело, я вижу эту картину: крохотная птичья клетка, похожая на хрустальный гроб, скользящая вверх по спирали, и моя мать — внутри, исполняет свой чахлый танец из заданных па, а клетка, огибая бетонную твердь, стремится к сорок первому этажу, где рельсы выпирают в пространство.

«Кто ее запер?» — кричу я, и снова врывается почтальон с открыткой в руке. «Весточка из тайного прошлого, сэр, — хихикает он. — Со-крытка!» — «Фигня!» — говорит Питерс.

Меня осеняет… что… если я столь же уязвим перед этим миром прошлого, как была она… то, наверное, любое возможное будущее отторгает меня — послушай, Питерс! — ибо я всегда знал, что обречен тянуться к воспоминаниям.

«Тоже фигня!» — говорит Питерс на другом конце провода.

«Нет, послушай. Эта открытка пришла как раз вовремя. Наверное, он прав. Наверное, я теперь Подрос Достаточно, понимаешь? Окреп Достаточно, чтоб предъявить права на солнце, которое у меня украли… Озверел Достаточно, чтоб заставить считаться со своими правами, даже если придется развеять по ветру привидение, отбрасывающее эту тень!»

Взбудораженный этой перспективой — а также настойчивыми гудками автобуса, которыми тот старался согнать в густой поток хайвея робкий молоковоз, загородивший нам путь на перекрестке, — я моментально выпал из забытья. Я был чертовски вял и выжат, но ощущение качки ушло. А ужас уступил место своеобразному томному оптимизму. Ибо что, если малыш Лиланд и впрямь подрос достаточно? Возможно ли такое? А? Хотя бы — по годам? А Хэнк — уже не тот юный лось. Много воды утекло с тех дней, когда он брал призы в своих заплывах. Я лишь вхожу в рассвет сил, а Хэнк уже миновал свой, миновал неминуемо! Так могу ли я вернуться и сразиться со своим прошлым за руины под фундамент будущего? Фундамент под обитель поуютнее? Бог свидетель, это стоит возвращения…

Молоковоз наконец нырнул в поток, и автобус вслед за ним. Я позволил глазам закрыться, а голове — снова откинуться назад; эйфория звенела во мне ясными тонами уверенности. «Что скажете на это, ребята? — поинтересовался я у тех, кто стоял в своих тенях поблизости. — Есть ли у малыша Лиланда какие-нибудь шансы против этого неотесанного чурбана, что бросил мне вызов из прошлого, чтобы снова уколоть своей усмешкой? Вправду ли есть у меня шанс отвоевать у него ту жизнь, что он похитил, ту жизнь, которая, как ведаем мы оба, была моей? Моей — по праву? Моей — по справедливости?»

Но не успел ответить кто-либо из моих друзей, сам призрак выполз из пучины зыбкого тумана и с головою окатил меня жемчужным пузырем, что градом рассыпал серебристую барбитуратную пудру. Все еще опьяненный самоуверенностью, я приподнялся с сиденья, чтоб бросить нависавшему надо мной ухмыляющемуся гиганту в свитере, номер 88 — «Куда ведешь? — Я пронзаю его самым роковым шекспировским взглядом, какой способны изобразить мои телячьи глаза: — Я дальше не пойду!» [22]

«Вот как? — ехидная усмешка играет на его губах. — Так значит, не пойдешь? Да черта с два не пойдешь! А теперь, дружок, прижми хвост и слушай сюда! Итак, ужель не слышал ты мой зов?»

«Нет твоей власти надо мною! — мой голос подрагивает. — Ничуть!»

«Ага, вы только послушайте! Пацаны, базарит он, что моей власти нету нифига над ним! Все слышали: нет моей власти над сим умником. Нет, видишь ли, Малой, лишь раз еще снесу твою я борзость, а после — истощусь терпеньем! А посему — живее, шевелись! И суетиться прекрати! Стоять спокойно! И идти ко мне!»

Наш юный герой, запуганный, смятенный и расстроенный до краха, трепещет, вжавшись в землю, содрогаясь всей своею протоплазмой. Гигант же тычет в этот жалкий сгусток носком шипованного башмака. «Вот блин — он блин и есть! Вы только гляньте, сколько грязи от него, ребята! — Он воздевает голову и взывает: — Соберите его совком, отнесите в дом и как-нибудь приспособьте к нашему делу! Вот блин!»

Из всех флигелей выпархивает свора родни. Их клетчатые рубахи, шипованные ботинки и мужественные фигуры изобличают в них ремесло лесорубов; схожесть черт указывает на принадлежность к одному семейному клану: у всех внушительные римские носы, волосы цвета мокрого песка, в коих играет ядреный северный ветер, и зелено-стальные глаза. Они прекрасны своей грубой красотой. Все, кроме одного — Самого Мелкого, чье лицо обезображено частым использованием вместо доски семейного дартса. Дротики — зазубренные, и плоть, истерзанная ими, свисает клочьями. Несчастный уродец поторопился — и, оскользнувшись, шлепнулся наземь. Гигант наклоняется, подхватывает беднягу двумя пальцами, дарит ласково-снисходительной усмешкой, какую приберегают для сверчка.

«Джо Бен, — терпеливо поучает гигант, — разве я не твердил тебе все время: „Поспешишь — людей насмешишь?“ Разве ты не знаешь, что если бежать впереди паровоза, то можно сбиться с колеи и отбиться от клана? Что люди скажут: Стэмпер, который то и дело плюхается на задницу! А теперь иди и помоги своим родичам собрать тряпками моего маленького братика, пока он не утек к сусликам в норы. Давай!»

Он ставит Самого Мелкого на землю и с нежностью смотрит, как тот семенит к месту уборки. «Славный дружище Джоби! — Хэнк улыбается преданному гномику, будто бы выдавая свое любящее сердце, что бьется под этой кондовой оболочкой. — Как здорово, что старик Генри не стал его топить, как остальных щенят в помете. Джо хорош уж тем, что над ним можно поржать».

К этому времени родичи уже сподобились собрать нашего истаявшего героя в полиэтиленовый мешок и потащили его в дом. В пути, пролегающем по живописной болотистой местности, храбрец превозмогает свой испуг в достаточной мере, чтобы вновь обрести некое человеческое подобие.

Дом предстает хаотичной грудой обрубков бревен, торчащих в небо; дверь можно открыть, лишь сунув бревно в огромную замочную скважину. На мгновение юный Лиланд сквозь стены прозрачного своего капкана различает опасность, подстерегающую в просторной зале — волкодавы разгуливают меж колонн из вековых елей. На рукоятках двуручных секир, воткнутых прямо в колонны, небрежно развешаны заскорузлые шерстяные куртки. Затем дверь захлопывается, гулкое эхо гуляет в далеких сводах — и снова все погружается во тьму.

Это великий Замок Стэмперов. Он был возведен во времена Генриха (Стэмпера) Восьмого, и на протяжении столетий являл собою бельмо в глазу любой законной власти в этих землях. Даже в самую убийственную засуху здесь слышится капанье воды, а лабиринт затхлых коридоров наполнен неизбывным кваканьем слепых жаб. Этот звук прерывается лишь грохотом обрушения какого-нибудь брошенного флигеля, и целые колена клана сгинули без вести в хитросплетениях ходов.

Здесь царит абсолютная монархия, и никто, даже наследный принц, и шагу не ступит без дозволения Великого Государя. Хэнк идет в голову процессии родственников и, сложив ладони рупором, взывает к августейшему монарху:

«А! Па!»

Этот рев рокочет в чернильном мраке, с треском разбиваясь о деревянные стены. Он орет снова — и на сей раз вдали загорается свеча, выхватывает из темноты сначала корявый профиль, а потом — и весь страхолюдный образ старого Генри Стэмпера. Он восседает в кресле-качалке в ожидании своего столетия. Его ястребиный клюв неторопливо поворачивается на звук сыновнего голоса. Его ястребиные глаза пронзают сумрак. Он громко кашляет, отплевывается тлеющими угольками, шипящими в замковой сырости. Снова кашляет и говорит, вглядываясь в полиэтиленовый мешок.

«Ну чо… эй, кутята… хи-хи… чо это там за хрень? Чо на этот раз в речке плавало, а? Вот вечно вы всякое барахло в дом тянете!»

«Да мы его не то что вытянули, па. Скорее выманили».

«Да рассказывай! — Он подается вперед, проявляет больше любопытства. — Какой мерзкий отброс… и что б это могло быть? Приливом прибило, что ли?»

«Боюсь, отец, — Хэнк, понурив голову, елозит башмаком по полу, терзая шипами белую сосну, — что это, — он скребет брюхо, сглатывает, — сын твой младший, Лиланд Стэнфорд».

«Проклятье! Я говорил тебе, и повторял несчетное число разов: я не желаю никогда! слышать в этих стенах имя этого лишенца! Фу. Невмочь и слышать мне о нем, не говоря уж лицезреть! О господи, сынок, как мог ты дать промашку столь жестокую?»

Хэнк подступает к трону: «Па, я знал, что творится у тебя на душе. И сам чувствовал то же — а может, и того похлеще. И тоже не хотел бы слышать о нем до самой что ни на есть гробовой доски. Но я не вижу выхода из ситуации, в которую мы вляпались».

«Какой такой ситуации?»

«С работой».

«Ты хочешь сказать…» — Старик ловит ртом воздух, заламывая руки в невольном ужасе.

«Боюсь, что так. Мы дошли до края, старик, до самого дна. Знаешь, оставив Джо Бена, мы уже скребли по дну бочонка. Поэтому, сдается мне, выбора у нас не было, па…» Он ждет, скрестив руки…

В предгорьях прерывистым сном спят вороны. Дженни вышивает свою жизнь игрой нужды, одиночества и чарующего невежества. В старом доме дискуссия по поводу идеи Джо Бена связаться с родичами из других штатов вдруг прерывается требованием Орланда ознакомиться с бухгалтерией. «Я принесу», — вызывается Хэнк и выходит на лестницу… радуясь возможности хоть на минуту вырваться из этого суматошного бедлама…)

Генри брезгливо пялится на юного Лиланда, который из пластикового пакета приветствует своего досточтимого папашу помахиванием немощной лапки. Генри качает седовласой головой.

«Итак. Вот оно как, значит? Дожили, значит… — Тут, распаленный внезапной яростью, он тяжко поднимается из кресла и тычет тростью в родичей, толпой холопствующих у трона. — А разве я не говорил вам, ребята, что оно так обернется? До посинения твердил: „Пошлите куда подальше своих сестриц, кузин и все такое, и притащите толковых баб со стороны для улучшения породы!“ Меня тошнит от вида таких рохлей и полудурков, в которых вы выродились. Нельзя нам жить одним кровосмешением, как стая куцехвостых дворняг! Семья должна быть здоровой и крепкой, и ее устои надо укреплять! А слабаков я не потерплю! Никак не потерплю! Вот пример того, как я сам сломал эту гнилую фишку — Хэнк, мой мальчик…»

Его лицо на мгновение замерло, и взор вновь озарил остатки Лиланда в пакете, но затем стоические черты скривились унижением. Он упал обратно в качалку, тяжело дыша и хватаясь за измученное сердце. Когда припадок прошел, почтительно заговорил Хэнк:

«Я знаю, как все было, Па. Я в курсе, как он отнял у тебя молодую и верную жену, отнял своей хворостью и хныканьем. Но вот что я себе подумал, когда понял, что нам придется выудить этого неприятного субъекта. — Он подкатывает к трону бревно и усаживается на него, придвигаясь доверительно. — Я прикинул… мы — прежде всего семья, и это самое важное. Нам нужно беречь себя от всякого злачного семени. Мы не свора ниггеров или жидов, или еще каких плебеев. Мы — Стэмперы!»

Трубный салют. Хэнк, вертя в руках каску, дожидается, пока доиграет Семейный Гимн.

«И самое важное — поставить себя перед плебеями так, чтоб даже думать зареклись о родстве!»

Вопли и свист. «Крепко сказано, Хэнк!» «Во-во, парень!» «Да уж!»-

«А единственное средство добиться этого — сохранить нашу империю, пронести ее хоть через Потоп, хоть через Армагеддон. И сколько бы нашего сора ни пришлось замести обратно в избу — только так мы докажем свое расовое превосходство!»

Аплодисменты пуще. Челюсти суровеют и кратко кивают, выражая мужественное одобрение. Старик Генри утирает глаза и сглатывает комок. Хэнк — высится. Он выдирает из колонны двойную секиру и патетично ею машет.

«И не мы ли расписались кровью под обетом сражаться до последнего нашего и за последнего человека из нас? Что ж… время битвы настало!»

Трубы громче. Присутствующие, во главе с Хэнком, заводят хоровод вкруг стяга, реющего посреди зала. Они пляшут, каждый — возложив твердую руку на правое плечо следующего, и распевают попурри из боевых песен Первой мировой войны. Теперь, когда кризис миновал, меж родичей воцаряется дух победы и фронтового братства. Они ликуют до хрипоты, подзадоривая друг друга: «Да ясен-красен! К гадалке не ходи! Верняк!» Оказываясь у пластикового пакета они норовят запрятать стыд под вуаль шутливости: «Есть на что глянуть!» — «Обещая „до последнего из нас“, мы и не думали, что оно будет вот таким последним».

«А ты уверен, что оно точно „последний человек“? Тут бы учет учинить».

«На хрен! Пущай живет. Лучше не доставать эту гадость из пакета: опять ошметки тряпкой собирать!» — остерегает их Хэнк.

(Хэнк поднимается по ступенькам, слегка нервничая. Он сворачивает в коридор, идет к комнате, приспособленной под кабинет. Слышит окрик Вив с кухни, где она с другими женами моет посуду: «Ботинки, дорогой!» Он останавливается и, держась одной рукой за стену, избавляется от пыльных башмаков. Стягивает и шерстяные носки, сует их в ботинки и продолжает путь босиком, тяжко вздыхая…)

Вожди клана восседают на корточках перед старым лепным камином и методично плюются жевательным табаком в очаг. Каждая такая слюнно-табачная бомба разверзается дивным пламенем, ласкающим суровые лица затейников веселенькими алыми сполохами. Все раскрывают складные ножи и принимаются резать плитки. Кто-то прочищает глотки…

«Парни! — продолжает Хэнк. — Вот наш первоочередной вопрос: кто научит мальчишку рассекать на мотоцикле, тискать кузин и всякое такое прочее?»

(Оказавшись в кабинете, Хэнк стоит пару секунд, зажмурившись — потом подходит к бюро, где лежат документы, запрошенные Орландом. Отыскивает бумаги в папке, подписанной изящным почерком Вив: «Доход и расход, январь—июнь 1961». Задвигает ящик на место, идет к двери, приоткрывает ее на несколько дюймов, но не спешит ступить в коридор. Он стоит, разглядывая пожелтевшие обои, чутким ухом обратившись к жужжанию беседы внизу. Но не может разобрать ничего, кроме лающего смеха этой маленькой сучки, жены Орланда…)

«Кто научит его бриться топором? Укрощать ниггеров? Мелочей в нашем деле нет! Кто проследит, чтоб он сделал наколку на руке?»

(С кухни слышится смех Орландовой сучки, похожий на треск сухих сучьев. Захлебывающийся светом аппарат взрывается стальным гитарным стаккато: «Кочегар, угля поддай — душа несется в рай… двигай вперед». Ивенрайт вываливается из бара, идет к машине, соснуть пару часиков. Его кулаки рассаднены, но гордость так и не утолена: и кто мог подумать, что этот увалень в баре помнит всех игроков всех юниорских Кубков Штата за последние двадцать лет? Джонатан Дрэгер лежит под одеялом, подобный невозмутимому горному хребту, а его лицо, прекрасное и бесстрастное, покоится точно по центру подушки. Ли приваливается к стеклу: автобус притормозил перед знаком «стоп». Хэнк делает глубокий вдох, распахивает дверь кабинета, шагает в холл. На лице воцаряется воинственная веселость, он насвистывает и похлопывает себя по бедру доходно-расходной папкой. Джо Бен выходит из ванной, мешкает перед лестницей, застегивая мешковатые штаны, дожидается приближения кузена…)

— Только гляньте на него! — Джо кривится в саркастической ухмылке. — Посмотрите на это насвистывающее, ногошлепствующее чудо пофигизма! — фыркает он почти что на ухо Хэнку, когда тот подходит.

— Наружность, Джоби. Помнишь, что говорит батя про наружность?

— В городе — может, и проканает, но кого трогает наружность в этом крысином выводке?

— Джо! Дружище, то, что ты называешь крысиным выводком, — твоя семья.

— Только не Орланд. Только не он. — Джо роется в кармане брюк в поисках семечек. — Хэнк, тебе бы рыло ему начистить за его слова.

— Тихо. И угости меня семечками. Да и потом, с какого лешего мне чего-то там чистить моему старому доброму кузену Орли? Он не сказал ничего…

— Ладно, может, наговорил-то он не так уж много, на словах, но, когда люди в городе и так черт-те что думают о Лиланде, его матери, и вообще…

— Черт, да мне не похрен, чего они там думают? Самые дурные мысли, Джоби, даже царапины на заднице не сделают.

— И все равно…

— Ладно, брось. И дай мне этих… твоих.

Хэнк протянул руку. Джо Бен отсыпал ему горсть. Семечки были последней маниакальной страстью Джо, и за те месяцы, что он с семьей прогостил у Хэнка в старом доме, покуда в городе строился его собственный, шелуха заполонила коридоры. Двое мужчин, опершись на потертые брусья, что служили перилами, несколько минут сосредоточенно и молчаливо лузгали семечки. Хэнк чувствовал, что успокаивается. Еще немного — и будет готов вернуться вниз и бодаться дальше. Если б только Орланд — а он, как член школьного совета, естественно, озабочен своим общественным положением, — помалкивал о прошлом… Но Хэнк знал, что не дождешься от Орланда такой сознательности.

— Ну, Джо, — он выкинул остаток семечек, — пошли, что ли?

Хэнк решительно подхватил ботинки, сплюнул лузгу и затопал вниз по ступенькам, готовый тараном вломиться в свару сородичей. Он говорит сам себе: «Черт, дурные мысли не оставят даже синяка».

А на западе, неделю тому назад, индианка Дженни, все обдумав, сказала себе, что у Генри Стэмпера, должно, имелись особые причины, чтоб избегать ее, и дело не в том, что она индианка. Разве не путался он со скво ячатов на севере? А с этими скво из Куз-Бэя? Так что против индианок у него ничего нету… а ее — чурается. Видно, тут рядом с ним есть кто-то такой, кто мешает Генри водиться с индианками… Кто-то еще, их главный злой разлучник во все эти годы…

Спустившись, Хэнк свернул собрание как можно быстрее, сказав родичам:

— Давайте отставим это, покуда не получим ответы на наши письма. Но, если все-таки мы порешим рубить лес для «ТЛВ», просто имейте в виду: если б мы вели свое дело так, чтоб городу угодить, мы бы прогорели много лет назад. — Себе же он сказал: «Ну, даже если синяк-другой мысля какая и набьет, так пара синяков — пара пустяков!»

На севере Флойд Ивенрайт разбужен дорожным полицейским. Бормочет «спасибо», перебирается с заднего сиденья за руль, ищет какую-нибудь автозаправку с сортиром. Где клятвенно обещает своему красноносому и красноглазому отражению в зеркале над раковиной, что заставит Хэнка Стэмпера проклясть тот день, когда этот чертов выскочка, не без «лапы» своей важной семейки, пролез на Кубок Штата в обход достойных парней!

Хэнк же, через десять минут после роспуска собрания, расположился в сарае, прильнув щекой к теплому, барабанно упругому, пульсирующему брюху джерсейской молочной буренки. Он ухмыляется сам себе, гордясь той хитростью, с какой выманил право подоить корову, услав Вив убираться на кухню.

— На сей раз я это сделаю — но только на сей, женщина! — уведомил он ее. — И не надейся на будущее!

Она улыбнулась, отвернувшись. Он понимал, что ее этим непреклонным тоном не провести, как не провести Джо насвистываньем — там, на лестнице. Вив тоже были известны слова старого Генри касательно наружности. Но Хэнк задавался вопросом: а ведает ли жена, какое райское наслаждение получает он от дойки?

Приложив ухо к холеной шкуре, он слышит, как воркует коровья утроба. Он обожает этот звук. Он обожает корову. Он обожает ее тепло и музыку молока, ритмично звенящего о стенки ведра. Маразм, конечно, держать дойную корову в наши дни, когда молоко на рынке дешевле корма, но, черт возьми, какая же отрада для руки, натруженной топорищем, — это коровье вымя. А чарующее урчание коровьего брюха — услада ушей, изнуренных гундежом и пердежом старика, балабольством Джона и скрежетом Орландовой супружницы. Да ладно: все это — фигня и пара пустяков.

Молоко задорно звенит в ведре, и звон его постепенно тонет, вязнет во вздымающейся белой пене — звучит далеким колокольчиком сквозь густую сливочную пелену-перину.

Это колокол Хэнка.

На реке моторка взрезает воду, устланную листьями: Джо Бен переправляет народ партиями. Взрыкивают машины, расплевывают колесами гравий, выбираясь на трассу. Гипсовая нога Генри грохочет по причалу.

Маразм, конечно, — держать корову.

В темнеющем небе, где копья елей царапают облака, уж взошла луна — будто брошенная подруга, поспешающая за скрывающимся от алиментов солнцем. Звонит, звонит колокол Хэнка.

Но, боже всемогущий, какое все-таки блаженство — прильнуть к ее теплу!

Старик расхаживает по причалу взад-вперед, цокает гипсом с неутомимостью дятла, потрясает плюмажем волос, желтоватых и жестких, похожих вблизи на связку сломанных зубочисток. Но с пятидесяти ярдов они кажутся белыми, как горный снег. И побитые пьянством щеки Джона с пятидесяти спасительных ярдов сияют здоровым румянцем. И жена Орланда садится в лодку с вальяжностью и грацией чистокровной кобылицы. Увечная физиономия Джо Бена светится в сумерках над зеленой водой, чистая, как лик на камее, а его картофельных форм супруга плывет лебедем в своей просторной накидке в горошек. С пятидесяти ярдов.

Это колокол Хэнка — сокрытый клочьями пены, тонущий в теплых белых долинах — это звонит колокол Хэнка.

Вив, разбирая на кухне архитектурный ансамбль из грязной посуды, отбрасывает кистью прядь волос, которая вечно падает на лоб, когда спешишь, и мурлычет: «Мои глаза узрели чудо появленья… ленья… лень…» Собаки оживляют задний план, предвкушая оленьи кости и хлебные объедки в подливке, сваленные в корыто. За сараем в саду аскетичные деревца с пыльными серо-зелеными листьями, что уже курчавятся по краям, протягивают солнцу свои дары — медные яблоки, — и летнее солнце, нисходящее в океан, древнее и величавое, благосклонно принимает подношение. Чайки мечутся над красными волнами; оголтелые стаи черных бакланов, уверенных в том, что без них море немыслимо, проносятся в метре над водой, подмечая каждую крошку, каждую рыбешку, и стремительно пикируют вниз — в последний раз, перед тем как угнездиться на волнах черными крапинками на одеяле спящего моря.

Звон колокола — будто рябь на воде, и круги расходятся во все стороны.

В городе мистер Гриссом читает комиксы с полки, в глазах блистают Бэтмен, и Робин, [23] и анальгетик. Мозгляк Стоукс вываливается из дому и ковыляет по тротуару, похожий на комическую черную цаплю, шарк-прыг-шарк; добросовестно меряет собственными ногами расстояние от своего магазина до книжной лавки сына, желая убедиться, что никто не украл ни дюйма тротуара. Тренер Льюллин свистит в свой свисток и посылает команду в последнюю схватку — потную, обрыдлевшую: они сегодня разыгрывали эту комбинацию уже с дюжину раз; Хэнк бросается прямо на колено защитника, ловко уклоняется, отпрыгивает, принимая контратаку на бедро. Защитник валится на землю с усталым вздохом, и они катятся вместе по полю, наматывая на себя запах травы и песка, а полузащитник прыжками мчится вперед, в образовавшуюся брешь. Тренер свистит, созывая всех в круг; тонкий свист прошивает сумерки золотой канителью…

— Хэ-энк…

Славно было бы, кабы этот колокол всегда звонил вот так…

— Хэнк?

Но трудно приструнить иные тона.

— Он там, в сарае, Джо.

— Хэнкус? — Джо Бен сует свою физиономию в окошко сарая, сплевывает лузгу. — Я сочинил открытку Лиланду. Хочешь что-нибудь приписать, от себя лично?

— Сейчас выйду. Еще пару капель из нее выдавлю — и выйду.

Голова Джо убирается. Хэнк сует складной стульчик на короб, где ютится аварийный генератор, и с ведром молока идет к двери. Распахивает дверь плечом, затем снимает хомут с меланхоличной рогатой головы, легким шлепком выгоняет корову на выпас.

Когда он входит в дом с ведром надоенного молока, норовящим боднуть в ногу, Вив уже управилась с посудой, а Джен поднялась наверх, укладывать детей спать. Джо, склонившись над открыткой на обеденном столе, внимательно перечитывает ее.

Хэнк ставит ведро на полку возле раковины, вытирает руки о ляжки:

— Давай-ка посмотрим… Наверно, и мне пару словечек добавить надо бы.

…а почтальон, чихая кровью над столом в третьем классе, внушает начальнику:

— Не думаю, что это был несчастный случай. Думаю, для простого совпадения слишком четко сработано. Думаю, тот парень — опасный псих, и как знать, не было ли у него умысла?

А пинбол мигает огнями. А облака маршируют над землей. Автобус, пофыркивая, наконец всовывает тупое рыльце в дорожный поток и вальяжно, помпезно плывет на запад, мимо ярких, лубочных сельских пейзажей. Появляется рука. Открытка спархивает вниз, бьется об пол, взрывается, круша оконные рамы. Газон дыбится, щерясь изумрудным блеском. Ивенрайт устраивает свои ягодицы на сиденье унитаза в туалете при очередной автозаправке, раскрывает новую упаковку «„Тамз“ для животика». Джонатан Дрэгер покидает собрание в «Красном утесе», не досидев и до половины, извиняется предстоящим вояжем на север, в Юджин, но вместо этого идет в кафе, где садится за столик и пишет в своем блокноте: «Человек не уверен ни в чем, кроме своей способности потерпеть неудачу. Это самое глубокое из всех наших убеждений, и неверующий — еретик, сектант — вызывает в нас гнев самый праведный. Школьник ненавидит зазнайку-одноклассника, утверждающего, будто может пройти по забору и не упасть. Женщина презирает девицу, уверенную в том, что ее красота очарует „принца“. Рабочего ничто так не злит, как убежденность хозяина в верховенстве управления. И этот гнев можно приручить и использовать».

А в салоне автобуса, откинувшись на спинку сиденья у окна, Ли дремлет, пробуждается, снова засыпает — и редко когда открывает больше одного глаза, дабы уделить внимание Америке, проносящейся перед затемненными стеклами его очков… ОГРАНИЧЕНИЕ СКОРОСТИ… СТОП… КОНЕЦ ОГРАНИЧЕНИЯМ… СДЕЛАЙ ШАГ К КАЧЕСТВУ… элегантная светская молодежь развлекает друг друга в ресторанах… ВСЕ ВПЕРЕДИ… та же молодежь элегантно отдыхает у себя дома от суровостей светской жизни… ВНИМАНИЕ… ОГРАНИЧЕНИЕ СКОРОСТИ… СТОП… КОНЕЦ ОГРАНИЧЕНИЯМ…

Ли дремлет и пробуждается, восседая над бренчащим мотором автобуса, идущего на запад; (Ивенрайт перемещается на юг по трассе 99 маршбросками, от одного сортира к другому) равнодушно дремлет и просыпается, взирая на дорожные знаки, мелькающие за окном; (Дрэгер едет из «Красного утеса», часто останавливаясь, чтобы выпить кофе и сделать заметки в своем блокноте) и нисколько не жалеет, что не прикупил какого-нибудь чтива в мягкой обложке (Дженни наблюдает облака, марширующие к морю, и басовито, псалмовито заводит: «О, облака, о, дождь, небесная роса…»). От Нью-Хейвена — до Нью-Арка, далее — Питтсбург — ТАМ, ГДЕ ЖИЗНЬ, — где много ровных белых зубов без единой дырочки, клубки спагетти под чесночным соусом — ГДЕ ДРУЗЬЯ — и пивные банки, тычущие ярлыками в камеру (Проклятый понос, черт его раздери! Притормозив у очередной автозаправки, Ивенрайт присовокупляет новый счет к пухлой пачке, что предъявит своей Немезиде). Кливленд и Чикаго. Возьми от жизни все… на Трассе-66! («Владельцы кафе гораздо несчастней обычных работяг, — пишет Дрэгер. — Обычный работяга отвечает только перед своим боссом, для владельца кафе же каждый босяк с баксом — босс».) Сент-Луис… Округ Колумбия… Канзас-Сити… Только для НАСТОЯЩИХ МУЖЧИН — МЕННЕН СПИД-СТИК, превращает запах пота в истинно мужской аромат! (Да кем он себя возомнил, жлоб упертый? Господом Богом?) Денвер… Шайенн… Ларами… Рок-Спрингз… КРАЕУГОЛЬНЫЙ КАМЕНЬ УГОЛЬНОЙ ПРОМЫШЛЕННОСТИ. («И самый крепкий орешек, — пишет Дрэгер, — всего лишь скорлупа».) Покателло… Бойсе… ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ОРЕГОН. ПРЕВЫШЕНИЕ СКОРОСТИ СТРОГО НАКАЗУЕМО. («Посмотрим, что ты запоешь, когда я суну этот доклад тебе, прямо в твой задранный нос!») …Бёрнз… Бенд… 88 МИЛЬ ДО ОРЕГОНСКОЙ ЯРМАРКИ В ЮДЖИНЕ («Человек, — пишет Дрэгер, — является… должен… надеется… не может».) …Систерз… Рэйнбоу… Блю-Ривер… («О, облака, — речитативом напевает Дженни, — О, дождь, излейся на того, кого тебе укажет скво…»)… Финн-Рок… Вида… Либург… Спрингфилд… и лишь в Юджине он окончательно очнулся. Проделал весь свой путь, того и не осознав толком. На остановках он покупал шоколадные батончики и «кока-колу», посещал санузел, а затем возвращался на место, даже если до отправления оставалось добрых двадцать минут. Но по мере приближения к Юджину окружающая действительность все настойчивее ломилась в наглухо запертые двери его восприятия, громыхая ржавыми замками, и когда автобус — другой автобус, рахитичный и неудобный, — натужно пополз в горы, отделявшие побережье от долины Уилламетт и остального континента, прилив возбуждения и живости охватил Ли. Он глядел на зеленые горы, почетным караулом выстроившиеся перед ним, на овраги и расщелины, что были все глубже и шире, на облака в серебристых саванах, похожие на дирижабли, привязанные к земле прямыми и тонкими шлейками осеннего дыма. И на огромные, рычащие трелевщики, терзающие дерн грунтозацепами, вспарывающие девственную природу оскалами злорадных радиаторов… они были подобны (подобны родительнице Гренделя — такой метафорой, наверное, я разразился бы сейчас, ради продолжения аллитерационного ряда, но в детстве они представлялись мне скорее зловещими драконами, что по ночам вылезали из своих пещер в чародейских горах и тиранили мои младенческие сны. Воздушные корабли, сотканные из серебристой дымки, исчадия «Дженерал Моторз»… все они воскресли, ожившие символы чудесного и чудовищного, явно не последние из тех, что прилетели за открыткой из Орегона. Воздушные корабли и исчадия «Дженерал Моторз» — эта восставшая детская антитеза, эти образы полета и погрома были первыми моими видениями в том путешествии, что заставили меня встрепенуться. И первым знаком того, что, возможно, я поспешил со своим решением.)

— Я все еще могу развернуть оглобли, — напомнил я себе. — Я могу это сделать.

— Что — это? — спросил субъект, сидевший напротив через проход — этакий небритый бурдюк с истинно мужскими ароматами, прежде мною не замеченный. — Вы о чем?

— Ни о чем. Извините. Я просто думал вслух.

— А… А я вот — во сне разговариваю, верите ли? Как есть. Моя старуха от этого сама не своя.

— Что, заснуть не может? — сочувственно уточнил я, чуточку смущенный своею оплошностью.

— Ага. Но не потому, что я мешаю. Она не спит, глаз не смыкает, потому как ждет, когда я бредить во сне начну. Боится, что пропустит чего-нибудь… В смысле, не то, чтоб меня на чем-то таком подловить — она смекает, что я уж давно не ходок, или хоть должна уже смекнуть, — но просто, как она сама говорит, для нее мой бред — вроде как предсказание, пророчество. Я ж во сне — полный Нострадамус!

И, поспешив доказать свое заявление, он уронил затылок на подголовник и закрыл глаза. Широко ухмыльнулся — «Сам увидишь!» — его губы разомкнулись, размякли, и через минуту-другую он уже храпел и бормотал: «Не надо покупать участок у Элкинза. Заруби на носу…» Боже великий, думал я, глядя на желтые зубы этого очередного дракона, что скалились, как радиаторная решетка, и к чему же ты возвращаешься?

Я отвернулся от этого дрябло-щетинистого авгура и уставился в окно, изучая все более мельчавшую геометрию сельхозугодий долины Уилламетт — прямоугольники ореховых рощ, параллелограммы бобовых полей, зеленые трапеции пастбищ, испещренные рыжими крапинками-скотинками; картина осени — мазками абстракциониста, — и пытался уверить себя: ты просто вернулся в старый милый Орегон — и все тут. Старый, милый, цветущий Орегон…

Тут «сновидец» икнул и конкретизировал: «… участок сплошь порос бурьяном и чертополохом». И мои утешительные картины развеялись, как утренний туман.

(…всего в нескольких милях перед автобусом Ли, на той же дороге, Ивенрайт решает наведаться в дом Стэмперов перед поездкой в Ваконду. Он желает припереть Хэнка к стенке неоспоримым свидетельством, посмотреть в лицо ублюдку, когда тот убедится, что и на него нашлась управа!)

Мы перевалили через гребень и покатили вниз. В глаза мне бросился знак на узком белом мосту, стоявший там, будто часовой моей памяти. «Ручей Дикаря» — уведомлял знак, имея в виду ту речушку, что мы как раз пересекли. Занятно: старина Ручей Дикаря; сколько выжимало мое детское воображение из этого имени, когда мы с матушкой ездили в Юджин. Я прильнул вплотную к окну, пытаясь разглядеть, живы ли поныне те существа, которыми моя фантазия населяла эти первобытные берега. Ручей Дикаря — точно жив, бежит прямо под шоссейкой, такой привычной, ворча и фыркая, с пеной, клокочущей во мшистых скалах-клыках, с зеленой косматой гривой из сосновых и еловых лап, с бородой, сплетенной из вьюнов и папоротников… Сквозь запотевшее стекло я видел, как он с воинственным рыком соскакивал в глубокую голубую заводь, таился там, переводя дух, а потом бросался дальше, на перекаты, терзая берега и дно в сердитом нетерпении. И я припомнил, что это первый из притоков, спадающих с этих склонов в великую Ваконду Аугу — самую короткую из великих рек (или самую великую из коротких — как вам больше нравится) в мире.

(Джо Бен, вняв клаксону Ивенрайта, отвязал лодку, подобрал и переправил гостя. В доме они застали Хэнка за чтением воскресного выпуска анекдотов. Ивенрайт сунул ему под нос отчет и вопросил: «Чуешь, чем пахнет, Стэмпер?» Хэнк нарочито пошмыгал носом, огляделся. «Пахнет так, будто кто-то тут крепко обделался, Флойд…»)

И, созерцая эти полумифические домики и межевые знаки, проплывающие мимо, я не мог отделаться от ощущения, что дорога, по которой я еду, пролегает не через горы, но через годы, ведет в прошлое, откуда, собственно, и выплыла та открытка. Это навязчивое чувство заставило меня глянуть на запястье — так я обнаружил, что в последние дни, с попустительства моей бездеятельности, даже самозаводящиеся часы умудрились облениться.

— Э, простите! — Я снова поворотился к этому мешку с запахами и снами. — Вы время не подскажете?

— Время? — Его щетина прорезалась улыбкой. — У нас тут, парень, часов не наблюдают. Ты из другого штата, что ли?

Я сознался, а он, сунув руки в карманы, захихикал, будто от щекотки, производимой его собственными пальцами.

— Время? Ага, время? Тут со временем такая неразбериха, что уж никто его не разумеет наверняка. Вот возьми меня, — и он подался вперед, будто предлагая мне этот сомнительный приз оптом. — Возьми меня. Я вкалываю на лесоповале. Вкалываю то сверхурочно, то с выходными не по графику. То скользящий, то вахтовый. День здесь, ночь там. Так ты думаешь, на этом путаница и кончается? Да нет, они ж ведь разные времена ввели — и теперь я день нормально работаю, а день — по летнему. А порой и так бывает: прихожу, значит, чтоб досветла оттрубить — а выгоняют по нормативу. А ты говоришь: «время». Но это — ты говоришь! У нас тут есть быстрое время, медленное время, дневное время, ночное время, местное время, хорошие времена, плохие времена… Да уж, если б мы, орегонцы, торговали временем — ассортимент был бы, что в твоем супермаркете! Такая мешанина, прости господи!

Он засмеялся и затряс головой, будто ничто его так не забавляло, как эта путаница. Проблемы начались, объяснял он, когда в округе Портленд ввели летнее и зимнее время, а в остальном штате режим остался прежним. «Это все из-за этих навозных фермеров в остатнем штате новое время не прижилось. Вот какого хрена коровы под указы о времени не прогибаются, как человек, а? Кем они себя возомнили, скоты?» За время пути я узнал, что советники торговых палат в других крупных городах — Салем, Юджин — решили последовать примеру Портленда, так как это было на руку их бизнесу, но чертовы навозники-аграрии не прониклись такой мудрой заботой о своем труде и работают по старинке. Поэтому некоторые города не утвердили новое время официально, но приняли так называемое «быстрое время», и только в рабочие дни. А другие — применяют летнее время только для торговых заведений. «Так или иначе, вот оно и вышло, что во всем долбаном штате толком никто не знает, который час. Вот веселуха-то, правда?» Я засмеялся вместе с ним, а потом снова прильнул к окну, радуясь, что весь этот долбаный штат не компетентнее меня в вопросах времени; здорово, как и мой братец Хэнк, выводящий свое имя заглавными.

(А в доме Хэнк, ознакомившись с докладом, интересуется у Ивенрайта: «Ну и нахрен затевать такую большую стачку ради такой грошовой выгоды во времени? И что вы, ребята, будете делать с этой парой лишних часиков отдыха, если их получите?» — «А уж это не твоя забота. В наши дни и в нашу эпоху человеку нужно больше досуга». — «Может и так, но провалиться мне, если я хоть цент подкину этому человеку за его досуг!»)

Внизу, в друидских лесных дебрях, я вижу, как Ручей Дикаря сливается с Топорным, набирает вес, меняя свой поджарый и голодный облик на внешность более упитанного и респектабельного фанатизма. А дальше будет Чичамунга, индейская кровь, чья тропа войны пролегает меж суровых берегов в боевой раскраске ежевики и татарника. Дальше — Собачий Ручей, Ручей Олсона, Травяной. За ледниковым ущельем виден Рысий Порог — с хищным шипеньем он выскакивает из своего логова под огненно-красными кленами, полосует воздух серебряными когтями, и с воем обрушивается на схватку вод внизу. А милая речушка Ида застенчиво журчит под крытым мостом; когда же решается обнаружить свое невинное присутствие — тотчас становится жертвой семейного насилия со стороны своей вульгарной и разбитной сестрицы, Попрыгуньи Нелли. И набрасываются, наваливаются, наливаются толпы родственничков всех национальностей: Ручей Белого Человека, Голландский Ручей, Китайский Ручей, Мертвецкий Ручей и даже Забытый Ручей, своим страстным ревом заявляющий, что из сотен орегонских ручьев, носящих то же имя, лишь он один — истинно забытый и в своем праве… Далее — Плясун… Тайный Ручей… Вожак… Я наблюдал, как они один за другим выныривали из-под мостов, по которым мы проезжали, и вливались в каньон вдоль дороги, будто члены одного великого клана, что двинули походом на врага, обрастают пополнением и обозом, преисполняются ратным духом, — и боевой марш звучит все громче и сочней.

(В разгар спора заявился Генри, производя столько шума, что ни Хэнк, ни Ивенрайт ни черта не слышат. Джо Бен отвел старика в сторонку: «Генри, от тебя тут лучше не станет. Может, обождешь в кладовке…» — «Блядская кладовка!» — «Не блядская, а наблюдательная: там ты мог бы их слушать, а они бы тебя не материли, понимаешь?»)

Ручей Стэмпера — последний из маленьких притоков вступает в водное воинство. Семейная история гласит, что на этих берегах сгинул дядя Бен, когда, озверев от пьянства и депрессии, решил покончить жизнь роковым рукоблудием. Этот ручей, проскользнув под дорогой, примыкает ко всем прочим в каньоне, и все эти воды образуют армию под названием Южная Вилка, ведущую самостоятельное наступление с горного плацдарма слева от меня. А дальше, с затаенным дыханием и участившимся пульсом, я вижу, как то, что считаными милями выше было разрозненной и дикой оравой ручейков и речушек, сшибающихся со звоном и топазными брызгами, обращается в широкую, монолитную, степенно-голубоватую Ваконду Аугу, и жидкой сталью она льется по зеленой долине.

Таким картинам приличествует музыкальное сопровождение.

(Старик Генри подслушивает разговор Хэнка с Ивенрайтом, приложив ухо к щели в двери кладовки. Голоса звучат сердито — уж это он точно уловил. Он силится уловить больше, но собственное дыхание штормом ревет в стенах крохотной каморки — ни черта больше не слыхать. Однако ж дыхалка-то справная — с этим не поспоришь. Он ухмыльнулся сам себе во мраке, вбирая носом яблочный дух из ящиков, клороксовый запах крысиного помета, а также аромат бананового масла, хранившего от ржавчины старый дробовик, что был в его руках… Да, и нюх как у собаки! У старого пса нос завсегда востер и по ветру. Он осклабился, рассеянно поглаживая невидимый во тьме дробовик и жалея, что не слышит слов достаточно ясно, чтоб определиться, как действовать.)

Когда автобус скатился к подножию гор и я впервые увидел дом по ту сторону холодной голубой реки, меня постиг своего рода приятный шок; старый дом был вдесятеро грандиозней, чем я его помнил. Не знаю даже, как я мог запамятовать такое величие. Наверное, они его перестроили от и до, подумал я. Но когда автобус подъехал ближе, я был вынужден признать, что не видно и следа каких-либо серьезных изменений и переделок. Скорее даже, дом постарел. Но да — это он. Кто-то счистил со всех стен облупившуюся кожуру дешевой белой краски. Подоконники, ставни и все прочие декоративные излишества сохранили свои темно-зеленые, почти что аквамариновые покровы, но весь остальной дом был начисто ошкурен; шизоидное крылечко с грубо отесанными столбами, крыша, стены, огромная входная дверь — все это было обнажено, предоставлено соленому ветру и проливным дождям, отполировавшим дерево до насыщенного серо-оловянного блеска.

Кусты вдоль берега были подстрижены, однако это насилие над ними не было следствием абстрактной мании порядка, столь присущей устроителям пригородных участков, но подчинялось практическим целям: дать свет, или вид на реку получше, или проход к пристани. Цветы, рассредоточившиеся случайным манером у крыльца и вдоль берега, очевидно требовали большого ухода, но, опять же, в них не было ничего ненатурального и вымученного: то были не те цветы, что выведены в Голландии и взращены в Калифорнии, а в здешних условиях умеют лишь нежиться в теплицах; нет, обычная местная флора — рододендроны да шиповники, триллиум да папоротники, и даже проклятая «гималайская ягода», с которой обитатели побережья бьются круглый год.

Я был поражен, ибо как ни трудно было представить, чтоб старик Генри или братец Хэнк, или даже Джо Бен могли нечаянно достичь той ненавязчивой, скромной красоты, что я видел через реку, но во сто крат нелепее казалась мысль, что кто-то из них устроил ее нарочно.

(Все было проще, покуда мой слух не стал сачковать. Все легко можно было прикинуть. Когда на пути камень — его или перепрыгиваешь, или обходишь. А сейчас даже не знаю. Двадцать или тридцать годков тому назад я б постарался убедиться, что в этом стволе есть патрон — а не что его там нету. А сейчас даже не знаю. Но, как говорится, «пусть оглох — да не лох!».)

На последний доллар я купил у водителя привилегию быть высаженным прямо перед гаражом, чтоб не тащиться еще восемь миль до города, а потом возвращаться на своих двоих. Когда же я, стоя в пыли, заикнулся о багаже, водитель растолковал, что за этот жалкий бакс он согласился только остановиться и выпустить меня, но не подписывался совершать преступление против графика, отвлекаясь на багажное отделение. «Сынок, ты как бы не лимузин заказывал!» И оставил меня в своем выхлопе протестовать налегке.

И вот наш герой стоит, не имея при себе ничего, кроме вихря в вихрах, одежды на теле и угарного духа в ноздрях. Милый контраст, усмехнулся я, шагая по дороге, с перегруженной лодкой, на которой я отплыл двенадцать лет назад. Надеюсь, мой телец оброс жирком.

Посередь гравийной площадки сиял на солнце новенький салатовый «понтиак-бонвиль». Миновав его, я зашел в трехстенный ангар, служивший прибежищем от ливней, автостоянкой, доком и гаражом. Солидол и пыль принарядили пол и стены в вычурный, исчерна-фиолетовый бархат. Чумазые шершни жужжат в пыльных снопах солнца, пробивающихся в щели крыши; у одной стены — желтый пикап, заваленный запчастями и имеющий вид мусорного ящика. Отвлекшись от печального зрелища его разбитых фар, я обнаружил, что Хэнк обзавелся мотоциклом побольше и пошикарнее того, что был в молодости. Он прикован цепью к задней стене, накрыт попоной черной рогожи и выхолен до блеска, будто генеральский жеребец перед парадом. Я огляделся в поисках телефона; я был уверен, что они должны были установить какое-нибудь устройство связи, чтоб хотя бы затребовать лодку, — но ничего не обнаружил. А вперив взгляд через заросшее паутиной окошко в дом на том берегу, я узрел такое, что заставило похоронить всякую надежду на современные удобства: там была вывешена на шесте линялая тряпка с цифрами, своеобразный товарный заказ для Стоуксов, чей развозной грузовичок наведывался раз в два дня. Все та же самая бесхитростная коммуникационная технология, применявшаяся годами, сколько я себя помнил.

(Но, черт возьми, старому псу не на всякое дело нужны хорошие уши. Ему не надо хороших ушей, чтоб сказать: хватит, блядь, уже. Что за ерунда, все только и талдычут: ты, дескать, старик, поторчи в сторонке, не вмешивайся. Надоело! Достало!)

Я вышел из ангара и задался вопросом, как мой интеллигентный тенор, настроенный на вежливые и цивилизованные дискуссии в университетских классах, преодолеет эту неохватную водную ширь? Тут я увидел какое-то шевеление у входной двери. (Черт, может, уши мои уже не так хороши, но я и без того чую, когда что наперекосяк и как это дело подправить.) Я увидел, как какой-то крепыш в коричневом костюме промчался по саду, ловко перебирая ножками-сардельками и на бегу выкрикивая что-то в адрес дома за спиной. Одной рукой он придерживал шляпу на голове, а в другой был кейс-дипломат. Взбудораженный этими воплями, из подпола высыпал добрый батальон собак, и крепыш вынужден был сделать паузу в своей тираде, отбиваясь от стаи кейсом, который вдруг разверзся красочной, желтой бумажной метелью. Крепыш вновь обратился в бегство, преследуемый по пятам брехающими собаками и порхающими бумагами. (Богом клянусь, есть вещи, которых я не потерплю!) Входная дверь снова грохнула, и миру явилась еще одна фигура (да, есть, есть, есть!) с уродливым черным дробовиком наперевес; она произвела фурор, с легкостью посрамивший весь прежний хай и лай. Загнанный бычок в костюме потерял свой кейс, обернулся, чтобы подобрать, но, завидев приближение новой угрозы, стремглав бросился к причалу, прыгнул в ярко-алую моторку и принялся остервенело дергать веревку стартера. На миг он обернулся, бросил затравленный взгляд на монстра, продирающегося через свору с мстительной целеустремленностью и грацией — и удвоил свои самоотверженные усилия (Назад! Генри Стэмпер, да ты из ума выжил! В этой стране есть законы [есть ЕСТЬ есть] о боже! У него ружье. Заводись! Заводись!). А тот, другой, все надвигался (Черт, гребаное ружьишко что-то заклинило! [Заводись! Заводись!] Но сейчас ужо поглядим, кому тут засадить в задницу то дерьмо, которое я ни в жисть не стану есть есть есть), все громче и громче. (Заводись! О боже, он уже рядом [ЕСТЬ ЕСТЬ ЕСТЬ] господи, ЗАВОДИСЬ ЖЕ!)

Генри на том берегу выронил дробовик. Ан нет: подобрал! И снова спускается к причалу! Его шевелюра развевается по ветру величавой белой гривой. Рука, выставленная вперед, будто увлекает его в бой. Он был впечатляющ в своей клетчатой ковбойской рубашке, в шерстяных полукальсонах до колен и гипсовой броне, которая, казалось, цельным коробом прикрывала один бок, от носка ноги до плеча, а рука покоится на перевязи, будто закаменела. Наверное, подумал я, старый шут достиг древности столь почтенной, что решил увековечить свой несравненный маразм для потомков, по частям забирая самого себя в алебастровый саркофаг(и если кто хоть на минуту возомнит, что я я я…).

Шатаясь и прихрамывая, он неумолимо наступал, отмахиваясь от мятущихся собак дробовиком, соединившим в себе достоинства ружья, костыля и дубинки. Он добрел до причала, и я услышал громоподобную поступь его гипсовой ноги, — с секундной задержкой после того, как эта нога прикладывалась к доске, поэтому чудилось, будто звук издает сама нога, вздымаясь, а настил ни при чем. Он ковылял по причалу, подобный комической версии кадавра Франкенштейна, грохоча гипсом, потрясая ружьем и ругаясь так громко и захлебно, что отдельные слова приносились в жертву валовому шумовому эффекту (потому что я никогда не думал, что доживу до такого ПРОКЛЯТОГО дня, когда не смогу УЛАДИТЬ мои собственные СУКИН СЫН дела, и если какой-то УБЛЮДОК считает).

Крепыш в лодке своим яростным массажем как раз реанимировал мотор и отбросил швартов, когда из дома выбежали еще три персонажа этой драмы: двое мужчин и, я так понял, женщина — в джинсах, оранжевом фартуке и с длинной косой, бьющей по вездесущему в этих краях свитеру. Опередив мужчин, она вприпрыжку помчалась по причалу, надеясь усмирить бешенство старого Генри; мужчины же притормозили, выжидая, пока это бешенство не выкипит само до последней капли, и потешались до упаду. Генри проигнорировал как увещевания, так и смех, и продолжал поносить на чем свет мужчину в лодке, который, видимо, решил, что ружье не заряжено или вовсе сломано, поскольку, отплыв на двадцать безопасных ярдов от причала, поставил лодку против течения, а мотор — на холостые обороты, только чтоб не сносило, и счел диспозицию подходящей для реванша по части ругани. От этого гама по всей реке, сколько хватало глаз, взлетали и суматошно хлопали крыльями встревоженные чайки.

(Боже ж ты мой, и что я тут делаю с этим чертовым ружьем? Боже ж ты мой, никак не могу расслышать. Нет, правда неважно слышу…)

Похоже, Генри притомился. Один из мужчин, что был повыше, — как я понял, Хэнк, ибо кто еще из всех европеоидов перемещается с такой неподражаемой вальяжной ленцой? — покинул прочих, скрылся в сарае и появился вновь, в странно согбенной позе, будто прятал нечто в сомкнутых ладонях, прижимая к груди. С секунду он постоял так на краю причала, а затем распрямился и швырнул это нечто в направлении лодки. (Боже ж ты мой, что за черт?) И воцарилась немая сцена во всем театре. Застыли фигуры на пристани, окаменел коричневый бычок в лодке, даже собаки прикинулись чучелами. И сцена царила вполне самодержавно секунды две с тремя четвертями, а потом у самой лодки грянул оглушительный взрыв, взметнувший белый водяной столб футов на сорок в закопченное дымом небо. Бу-бух! — словно Верный Старик [24] воздвигся посреди реки.

Вернувшаяся с неба вода заплеснула лодку — мужчин на пристани захлестнул громовой хохот. Они шатались от смеха, упивались смехом, пока не рухнули, опьянев от смеха вдрызг. Даже ругань старого Генри захлебнулась в волнах смеха, и он уперся лбом в столб, не в силах противиться гравитации и колоссальному веселью, его сотрясавшему. Бычок в лодке заметил, что Хэнк снова направляется к сараю пополнить боеприпасы, и, совладав со своей контузией и дросселем моторки, бедняга дал полный газ, так что к следующему броску Хэнка лодка на добрых три фута выдвинулась из зоны поражения. От взрыва моторка прянула вперед и взмыла, будто серфер, поймавший приливную волну, что вызвало новую истерику на причале. (Как бы там ни было, я показал ему, что не надо дуть мне в уши про мои мои… дела — даже если уши подоглохли малость!)

Лодка ткнулась носом в причал, с которого я вел наблюдение, и мужчина ухватился за одну из покрышек, что болтались в воде. Он выскочил на берег, не думая даже привязать лодку или заглушить двигатель, и мне стоило героических усилий за кормовой фал поймать моторку, готовую пуститься в вольное плаванье по реке. Напрягаясь всем телом, удерживая лодку, упрямую, как загарпуненный кит, я не забыл любезно поблагодарить этого мужика за доставку транспортного средства, а также за живое участие в этом маленьком милом скетче, приуроченном к моему возвращению домой. Он остановился, чтобы собрать уцелевшие свои бумаги, и обратил на меня свое круглое, красное лицо, явно впервые меня заметив.

— Готов спорить, ты один из этих мерзавцев штрейкбрехеров! — Он набычился и едва не боднул меня своим скорбным лбом. Ручейки влаги струились по лицу из кущ его рыжей шевелюры, норовили попасть в глаза, заставляя смаргивать и тереть веки обоими кулаками, будто разревевшееся дитя. — Я угадал? — вопросил он, моргая и орудуя кулаками. — Ага? Скажешь, нет? — Но прежде, чем я мог выдавить из себя остроумный ответ, бычок, шатаясь, потащился к своему новехонькому автомобилю, на ходу вздыхая и матерясь столь горестно, что я и не знал — то ли смеяться над ним, то ли пожалеть.

Я пришвартовал непоседливую лодку к кнехту и пошел в гараж за пиджаком, оставленным на капоте пикапа. Вернувшись, я увидел, что Хэнк на том берегу уже скинул рубаху и ботинки — и стягивает штаны. Он и другой мужик — Джо Бен, судя по манере приплясывать, даже стоя на месте — все еще ржали. Старик Генри карабкался вверх по берегу к дому — с куда большим усилием, чем спускался.

Выдергивая ногу из штанины, Хэнк оперся на плечо женщины, стоявшей рядом. Должно быть, это и была та самая дикая и нежная лесная орхидея братца Хэнка, догадался я; босоногая и взращенная на чернике с пемиканом. Избавившись от штанов, Хэнк ринулся в реку почти горизонтальной рыбкой — тем самым скоростным нырком, какой отрабатывал много лет, пока я наблюдал из щели меж оконных занавесок. С первых же его гребков я убедился, что его спортивный сберегающий силы кроль — уже немного не тот, что прежде. Уж не осталось былой плавности скольжения — он будто проваливался через каждые два-три гребка, и, похоже, эти сбои в ритме объяснялись не недостатком практики, а чем-то иным. Если позволительно так отзываться о пловце, то, можно сказать, Хэнк чуточку охромел. И чем больше я глядел на него, тем больше убеждался в собственной правоте: рассвет его миновал, старый исполин дряхлел. Наверное, и кровная месть дастся мне куда проще, нежели я опасался.

Воодушевленный этой мыслью, я забрался в лодку, отвязал конец и, немного помучившись, сподобился развернуться носом к Хэнку. Моторка едва тащилась, почти на холостых, но я отчаялся найти ручку газа и вынужден был довольствоваться оборотами, завещанными мне обиженным бычком. К моменту встречи с Хэнком он уже проделал добрую половину пути.

При моем приближении он замер, осьминожьи шевеля руками в воде, чтобы разглядеть своего спасателя, ожидая, что я позволю ему забраться на борт, застопорив винт. Но оказалось, что я не способен приглушить движок точно так же, как не мог и добавить ему прыти. Я проплыл мимо Хэнка трижды, пока он не сообразил, что я не могу остановиться. И тогда на третьем моем заходе он сам уцепился рукой за борт и выдернул себя из воды сказочно легко и ловко: его длинная, жилистая рука взметнула тело в воздух с изяществом стрелы, пущенной из арбалета. Когда он перекатился по дну, я понял, почему он хромал на воде и почему затащил себя в лодку лишь одной рукой: на другой не хватало двух пальцев; в остальном же он был мужчиной в самом расцвете.

Секунду он оставался на дне лодки, отфыркиваясь, а затем взгромоздился на банку лицом ко мне. Уронил голову в ладонь — будто не то потирал переносицу, не то сплевывал воду; то была его излюбленная манера скрывать усмешку, когда ее уже заметили, либо привлекать к ней внимание. Глядя на него, увидев, с какой легкостью и безупречной удалью он десантировался в лодку, а теперь наблюдая его неколебимую самоуверенность — будто он не только знал, что это я плыву его подобрать, но вообще изначально все так и спланировал, — я почувствовал, как минутный оптимизм, охвативший меня на причале, сменяется опасениями самыми мрачными… Если исполин и одряхлел — БЕРЕГИСЬ! БЕРЕГИСЬ! — то он избрал не лучший способ продемонстрировать свою немощь.

Он все молчал. Я мямлил какие-то извинения за то, что не смог заглушить движок и подобрать его по-людски, уж собирался пуститься в объяснения на тему того, что в программу Йельского университета не входит курс речной навигации, как вдруг он поднял брови — но не поднимая лица, не отнимая его от ладоней, — поднял бурые мокрые брови и зыркнул на меня глазами яркими, зелеными и ядовитыми, как кристаллы медного купороса.

— У тебя было три попытки, Малой. — Он усмехался криво, глядел искоса. — И ты три раза промазал. Может, охолонешь?

…А в это время индианка Дженни, наглотавшись табаку с виски вдосталь, чтоб уверовать в способность своей расы влиять на события окружающей действительности, вглядывалась сквозь паутину, затянувшую одинокое окошко, и плела последние нити своего заклятья: «О, облака, о, дождь небесный! Велю обрушить все ненастья и невзгоды на Хэнка, что из Стэмперского рода!» И, довольная, устремляет маленькие черные глазки вглубь хибары — удостовериться, что тени впечатлились должным образом.

…А Джонатан Дрэгер, в мотеле в Юджине, пишет: «Человек готов отделаться от всего, что угрожает ему одиночеством, — даже от самого себя».

…А Ли, сидя напротив брата в лодке, держащей курс на старый дом, раздумывает: Ну вот я снова дома — но что дальше?

По всему побережью рассыпаны городишки вроде Ваконды — и в каждом есть пристанище дровосека, вроде «Коряги», где усталые маленькие человеки говорят о трудных временах и бедах. Старый драный алкаш видел их всех, слышал все их беседы. Он вечерами напролет ловит отголоски чужих речей, доносящиеся из-за спины, — разговоров, в которых ребята куда моложе его отзываются о нынешних бедах так, будто их недовольство возникло лишь недавно, будто оно — знак невиданных времен. Он подолгу вслушивается в то, как они ворчат, стучат кулаками по столу и наперебой читают выдержки из «Юджинского Журнала», что посылает проклятия «этой горькой эпохе Вранья, Всевластия и Военщины». Он слышал, как они обвиняли федеральное правительство в том, что оно превратило американцев в нацию слюнтяев — а потом слышал упреки тому же органу в том, что проблемным городам и регионам отказывается в дотационной поддержке самым бессердечным образом. Вообще-то он взял себе за правило сторониться всякой подобной ереси в своих питейных вояжах в города, но когда он услышал, как делегаты единогласно решают, что многие претензии общественности неплохо было бы предъявить Стэмперам и их упрямому нежеланию вступать в профсоюз, его терпение лопнуло. Мужчина со значком профсоюза на груди как раз объяснял, что своеобразие текущего момента требует бóльших жертв от чертовых частников, когда старый дранщик с шумом восстал на ноги.

— Текущего момента? — Он надвинулся на собрание, грозно потрясая над головой бутылкой портвейна. — И откуда это он, по-вашему, текущий? Что ли, раньше были сплошь молоко и мед?

Граждане воззрились на него с сердитым недоумением: старик вроде как допустил грубейшее нарушение протокола, прервав их заседание.

— Чего там этот бурдюк трындит про военщину? Срань! — Он высится над столом, его фигура колеблется в сизом дыму. — Все эти базары за депрессию, и все такое, и всякие там забастовки, да? Все — срань собачья. Двадцать лет, тридцать лет, сорок лет, и всю Большую войну мне тут всякие втирают, мол, проблема в том, или в сем, или моя проблема в том-сем. Проблема в радио, проблема в республискунсах, проблема в дерьмократах, проблема в комуняках… — Он сплюнул на пол, резко, будто клюнул половицы своим шнобелем. — Все это срань!

— А в чем, по-вашему, проблема? — Главный по Недвижимости откинулся в кресле и скалится на нарушителя, готовый поднять его на смех. Но старик его опережает: сам невесело смеется, и его внезапный гнев столь же внезапно оседает жалостью. Он качает головой и с печалью взирает на горожан:

— Эх, мальчики, мальчики… — Затем ставит пустую бутылку на стол, длинным узловатым пальцем обнимает новую полную за горлышко и щурится на яркое солнце, косым лучом бьющее из окна «Коряги». — Вы что, не усекаете: всегда одна и та же убогая старая срань?

Можно перечеркнуть ночь пылающей головней — и на мгновение ночь, помеченная огненным росчерком, застынет в своей конечности. Ты можешь быть абсолютно уверен в ее перманентно предательском непостоянстве. Вот и все. Хэнк знал…

Как знал он и то, что Ваконда не всегда держалась нынешнего русла. (Ага… хотите и вы услышать кое-что о реках, друзья и соседушки?)

Все двадцать миль ее прежнего русла отмечены многочисленными излучинами, заводями, старицами и болотами. (Вы ведь страждете узнать пару-тройку фактиков из жизни рек?) Кое-какие из этих заводей очищаются водами окрестных ручьев, вместе они образуют цепочку прозрачных, глубоких, зелено-стеклянных прудов, где у дна гуляют голавли, огромные, похожие на затонувшие бревна; зимой заводи эти служат ночным пристанищем для легионов диких гусей, что летят на юг вдоль побережья; весною над водой нависают длинные и грациозные ветви плакучих ив; когда же свежий ветерок с моря треплет эти ветви, кончики листьев щекочут воду, и мальки лосося и форели, заинтригованные, устремляются к поверхности с таким энтузиазмом, что часто выпрыгивают, чтобы сверкнуть на солнце маленькой серебряной пулей, пущенной из глубин. (Забавно, но эту фишку, про речку, я услыхал не от папаши и не от дядьев, даже не от Мозгляка Стоукса, а от старины Флойда Ивенрайта, пару лет назад, когда мы в первый раз сцепились с ним на тему профсоюза.)

Кое-какие из заводей поросли копьями рогоза, затянулись ряской к радости множащихся нырков и свиязей. Иные же вовсе превратились в топи, могилы кленовых листьев и валлиснерий, что безропотно гниют и безмолвно растворяются в маслянистой ржавой жиже. А есть и такие, что заилились окончательно и пересохли, превратившись в изумрудные оленьи пастбища или ягодные чащобы высотой в пару этажей. (А вышло так, что мне нужно было в город, пересечься с Флойдом Ивенрайтом, когда первый раз случилось это их Закрытое Собрание. Вместо того чтоб поехать на байке, я решил опробовать вживую новый хваленый движок Джонсон-25, что прикупил на той недельке в Юджине. Разогнался — ну и налетел на какую-то здоровенную хрень под водой. Топляк какой-то, чертова коряга. Движок с корнем вырвало, лодка — камнем на дно, ну а мне пришлось поплавать. Злой был, как пес лохматый, и уж точно не в настроении за Профсоюз терки тереть.)

Одна из чащоб расположилась близ дома Стэмперов, выше по реке, такая густая и непролазная, что не всякий медведь зайти отважится. Бывало, забредали туда лоси да олени, пытались пробиться — а нынче над их замшелыми косточками такая колючая стена вымахала, что и помыслить нечего просочится. (На той встрече говорил в основном Флойд — но я не шибко-то слушал. Все не мог уловить, о чем он толкует. Я просто сидел и смотрел в окошко, ровно на то место, где потопли моя лодка с движком, да ерзал от того, что мой воскресный костюм прямо на мне и сохнет, скукоживается.) Но Хэнк лет в десять нашел путь сквозь эту шипастую стену: обнаружил изрядную систему ходов, что кролики и еноты устроили у самой земли, и, облачившись в клеенчатую накидку с капюшоном, чтоб спину от колючек уберечь, сумел — где на четвереньках, где ползком — пробраться через хитросплетения терний. (Флойд все говорил и говорил; я знал, что он себе думает, будто я и еще полдюжины крутых парней прям-таки разомлеем от его логичности и на край света за ним пойдем. Что ж, за других я не ответчик, а сам — так мешка гнилых яблок за его логику не дал бы. Штаны высохли, я обогрелся. Я нацепил мотоциклетные очки, чтоб он не заметил, если закемарю, пока он вещает; сидел, откинув голову, и оплакивал свою лодочку с моторчиком.)

И как только весеннее солнышко засияло над чащей достаточно ярко, чтоб его света, профильтрованного сплетенными ветвями, хватало глазам, Хэнк стал часами ползать по норам, выведывая новые проходы. Часто он сталкивался с другим исследователем — старым самцом енотом, который в первую встречу зашипел, заворчал и испустил струю столь пахучую, что посрамила бы любого скунса, но по мере того, как они встречались снова и снова, старый разбойник в черной маске согласился признать чужака в капюшоне вроде как за коллегу-преступничка; встречаясь в темном тернистом коридоре, мальчик и енот вставали нос к носу и похвалялись друг перед другом добычей: «Как пожива, дружище енот? Свежий клубень? А у меня, гляди-ка, настоящий череп суслика…» (Флойд все говорил, говорил и говорил, а я — в полудреме томясь мыслями о лодке, реке и вообще — начал вдруг думать о всяких давних делах, что уж из памяти начисто выветрились…) Дебри таили несметные сокровища: стальной расклинок, застрявший в кустах; почти доисторический жук, все еще противящийся тысячелетней грязи; ржавый кремневый пистолет, по-прежнему разивший ромом и романтикой… но ничто из этого не могло и близко сравниться с находкой, ознаменовавшей одно прохладное апрельское утро. (Мне подумалось о рысятах, которых я нашел в ягоднике, вот о чем; вспомнились почему-то эти рысята.)

Там, в конце нового, неизведанного коридора, лежали три котенка, с серо-голубыми глазками, день-два как открывшимися, что с любопытством пялились на Хэнка из пушистого, выложенного шерстью гнездышка. Если б не куцые хвостики-помпончики да кисточки на ушках, их было б не отличить от обычных амбарных котят, каких Генри топил мешками каждое лето. Мальчик во все глаза глядел на возню зверушек в гнездышке, не веря своему счастью.

— Яйца конские! — благоговейно прошептал он, полагая, что столь дивная находка требует уважительных эпитетов, в манере дяди Аарона, а не крепких словечек из солонки папаши Генри. — Три рысенка — сами по себе… Яйца конские!

Подхватив ближайшего котенка, Хэнк попятился на карачках, продираясь сквозь кусты. Найдя подходящее место, развернулся. На обратном пути он прикинул — хотя и не отдавая себе отчета, — что если мамаша-рысь вернется к логову с другой стороны, то скорей всего не полезет в проход, где побывал он, не пойдет туда, где пахнет человеком. Передвигаться с шипящим и кусачим котенком в руке оказалось неудобно — и Хэнк ухватил его за шкирку зубами. Зверек тотчас успокоился и безропотно болтался во рту у мальчика, пробиравшегося через ежевику во всю прыть локтей и коленок.

— Давай-давай, давай!

Из чащи он вырвался весь в крови от бесчисленных царапин на руках и лице, но ни боли, ни ран не помнил. А помнил лишь глухое паническое уханье в грудной клетке. А ну как мамаша-рысиха наскочит прямо на похитителя, что тащит ее детеныша в зубах? Набросится на мальчика, пришпиленного к земле пятнадцатью колючими футами и практически беззащитного? Ему пришлось посидеть немного и перевести дух, прежде чем он смог проделать еще десять ярдов до пустого ящика из-под динамита, куда и положил котенка.

И тогда, по какой-то неведомой причине, вместо того, чтоб подхватить этот ящик и стремглав бежать домой, как советовал рассудок, он вдруг замешкался, изучая добычу. Он бережно сдвинул крышку и заглянул внутрь.

— Привет! Как ты там, рысик-пусик?

Зверек, дотоле яростно метавшийся из угла в угол, замер и обратил на звук голоса свою плаксивую мордашку. И вдруг издал писк такой трагичный, молящий, испуганный и щемящий, что мальчик содрогнулся от жалости.

— Что, одиноко тебе? Да?

Не менее пронзительный ответ вверг мальчика во внутреннее противоборство. И через пять минут увещеваний — дескать, лишь конченный придурок снова сунется в этот лаз, — Хэнк сдался перед этим писком.

Снова добравшись до гнезда, он обнаружил, что два оставшихся котенка мирно спят. Они лежали в обнимку и тихо мурлыкали. Секунду он помедлил, замерев и задержав дыхание — и в наступившей тишине, когда шипы не скребли по клеенчатому капюшону, он услышал писк из ящика на краю чащобы. Тонкий, истошный вопль иглой пронзил чащу. Да что там — такой звук разносится на мили! Схватив следующего котенка зубами за шкирку, Хэнк проворно развернулся и снова спринтовал на локтях и коленках по уже обтертому его телом коридору — к просвету в конце тоннеля терний и кошмара, к просвету, казавшемуся на этот раз еще дальше. У него было ощущение, что путь занял часы. Само время застревало в этих дебрях. Ветки злобно скрежетали по плащу. Должно быть, пошел дождь: в тоннеле стало совсем темно, а земля сделалась скользкой. Мальчик карабкался изо всех сил, тараща глаза; рысенок во рту болтался из стороны в сторону, писком взывая о помощи; и ему вторил собрат из ящика, подкрепляя этот зов. Чем больше темнело, тем длиннее становился тоннель — Хэнк был в этом уверен. Или наоборот. Он задыхался мехом и страхом. Он сражался с раскисшей грязью и ветвями с отчаянием утопающего в трясине. Когда же достиг заветного конца злосчастной трубы — сделал вдох, достойный ныряльщика, дорвавшегося до вожделенного кислорода после многих минут под водой.

Он устроил второго котенка в коробке рядышком с первым. Оба разом прекратили верещать и прильнули друг к другу. За мурлыкали в такт дождю, шуршащему в соснах. И единственным иным звуком, раздававшимся на весь лес, был теперь надрывный плач третьего котенка, одинокого, напуганного и мокрого, в гнезде на другом конце тоннеля.

— Все будет хорошо! — Хэнк бросил утешенье в глубину чащи. — Не боись! Просто дождик. Сейчас вот мамка с охоты вернется. Потому как дождик.

И проникнувшись этим сознанием, он подобрал ящик и пошел к дому.

Но что-то было не так. Вроде и угрозы нет — он взял мелкашку из дупла, куда непременно клал ее перед вылазками в чащу — но сердце по-прежнему стучало, а живот по-прежнему сжимался от страха, а образ разъяренной мамаши-рыси по-прежнему прожигал дыры в мозгу.

Он остановился и замер, зажмурив глаза.

— Нет. Нет, блин! — отрывисто потряс головой. — Нет, не такой я дурак! Плевать!

Но страх продолжал сотрясать его ребра, и вдруг он понял, что эта дрожь била его непрерывно с того самого момента, как он наткнулся на гнездо с играющими котятами. Ибо оно знало — оно, страх, испуг-ужас-кошмар, как ни назови — знало мальчика лучше, чем он сам, знало с первого взгляда, что не будет Хэнку покоя, покуда он не заполучит всех трех котят. Да будь они хоть драконятами — он бы прошел сквозь пламя, исторгаемое их мамашей.

И лишь притащив в зубах третьего котенка, он смог вздохнуть полной грудью, расслабиться и наконец отправиться домой, триумфально водрузив на плечо ящик из-под взрывчатки, словно трофей, взятый в великой битве. Повстречав старого енота, потешно буксующего лапами на осклизлой глинистой тропинке, Хэнк поприветствовал невозмутимого зверя и предостерег:

— Держался бы ты нынче подальше от чащи, крошка-дедушка енот. Крутовато там, для такого старика.

Генри работал на лесоповале. А дома были дядя Бен и Бен Младший — парень, которого все, кроме родного отца, звали Малыш Джо, помладше и пониже Хэнка, но в чертах его лица уже проступала божественная до дьявольского красота, унаследованная от папаши. Они ютились у Генри, выжидая, когда очередная сожительница дяди Бена сменит гнев на милость и пустит их обратно в свой городской дом. При виде котят и исцарапанного, кровоточащего Хэнка, оба пришли к единому выводу.

— Ты взаправду, что ли? — спросил мальчик. — Ты, Хэнк, взаправду дрался из-за них с рысью?

— Не совсем так, — скромно ответил Хэнк.

Бен посмотрел на исцарапанное, перепачканное грязью лицо племянника, заглянул в его ликующие глаза.

— Да нет, все так. Ты дрался, парень. Может, не в лоб, может, и не с рысью. Но с кем-то точно дрался. — И, к удивлению как Хэнка, так и собственного сына, весь оставшийся день употребил на то, чтобы помочь ребятам соорудить клетку у берега реки.

— Я не большой любитель клеток, — сказал он им. — Да и не мастер на эти дела. Но когда эти котятки подрастут — свар со сворой не миновать. Надо их как-то разобособить. Поэтому мы сделаем им первоклассную клетку, уютную клетку, лучшую в мире клетку.

И этот маленький пригожий белоручка и белая ворона в семейной стае, всегда гордившийся тем, что в жизни не брал в руки ничего тяжелее дамской ручки для поцелуя, горбатился до заката, пособляя мальцам устроить истинный шедевр среди клеток. Ее сделали из кузова старого пикапа, бывшей машины Аарона, разбитой без надежды на восстановление. Когда конура была готова, ее покрасили, законопатили, укрепили и вознесли над землею на четырех подпорках. Половина клетки, включая пол, была выполнена из проволочной сетки, ради простоты уборки, а дверь сделали достаточно большой, чтоб Хэнк и Джо могли без труда навещать постоянных жильцов. Внутри поставили коробки-укрытия, наложили соломы, воткнули шест, обмотанный мешковиной, чтоб можно было забираться на самый верх, где подвесили ивовую корзину, выстланную старыми шерстяными рейтузами. Установили здоровую корягу, чтоб было где лазать. К сетчатому потолку подвесили на веревках резиновые мячики. Расставили и миски со свежим речным песком — на случай, если дикие кошки разделяют гигиенические привычки домашних. Это была прекрасная клетка, крепкая клетка. А что ж до комфорта, этот «Хренов кошкодром» — как отзывался о нем Генри всякий раз, когда запах сигнализировал о необходимости уборки — был настолько комфортабелен, насколько вообще может быть клетка.

— Лучшая клетка из всех. — Бен отступил назад, чтобы полюбоваться работой, с печальной улыбкой на устах. — И чего еще желать?

Хэнк провел изрядную часть того лета в клетке, в обществе трех котят, и к осени они так привыкли к его утренним визитам, что если он вдруг задерживался дольше пяти минут, поднимали вой, и папаша Генри мигом освобождал сына от всякой домашней работы и пинками гнал «унять этих охреневших кошаков в их блядском кошкодроме!». К Хэллоуину кошки стали такими ручными, что можно было играть с ними и в доме. А в День благодарения Хэнк пообещал одноклассникам, что притащит всех троих котят в школу перед самыми рождественскими каникулами.

В ночь перед этим днем вода в реке поднялась на четыре фута, обидевшись на трехдневный дождь. Хэнк опасался, что лодки сорвет с привязи, как уже было в прошлом году, и он не сможет переправиться на тот берег к школьному автобусу. Или, что еще хуже, река доберется до клетки. Перед сном он натянул резиновые сапоги, нацепил накидку поверх пижамы и с фонарем в руках вышел проверить. Дождь поредел до холодной мерзкой мороси, вытряхиваемой из низкого неба порывами ветра. Самая буря миновала. В мутной дымке над горами виднелась луна, продиравшаяся сквозь тучи. В сливочно-желтом свете фонарика Хэнк различал лодку и моторку, накрытые зеленым брезентом, скачущие на темной воде. Они рвались на свободу, струной натягивая канаты — но те держали надежно. На устье обрушился прилив, и река текла теперь вглубь материка, а не к морю. Обычно ее воды, проделав четырехчасовой путь к океану, вставали там на час, потом разворачивались и часа два-три катились обратно. В этот откатный период, когда соленая морская вода теснила мутную дождевую, сбегавшую с гор, река вздымалась до максимума. Хэнк замерил уровень по ординару на причале — черная вода бурлила у метки пять; то бишь на пять футов выше обычного прилива, — затем дошел до края причала, и по хлипким дощатым мосткам пробрался к тому месту, где его отец, уцепившись локтем за трос, будто бы приклеенный к фундаменту маслянистым светом фонарика, вбивал гвозди в массивный короб, который присовокуплял к нагромождению дерева, кабелей и труб. Генри сжимал молоток и щурился на дождевую взвесь, что ветер швырял в лицо.

— Это ты, парень? И чего приперся, в этот час ночной и срачный? — свирепо вопросил он, а затем, будто бы по размышлении, предположил: — Что, пришел подсобить старику в ненастье, а?

Еще час дрогнуть на ветру и бессмысленно колотить молотком по этой дурацкой папашиной инсталляции — последнее, что было на уме у Хэнка, однако он сказал:

— Не знаю. Может, да, а может, и нет. — Он раскачивался, перегнувшись через трос и наблюдая деловитую фигуру Генри. В этот миг зажегся свет в окошке матери на втором этаже — и на фоне черных туч проступили очертания кошачьей клетки. — Не знаю, па, даже не знаю… Как думаешь, на сколько она еще поднимется за ночь?

Генри подался вперед, чтоб сплюнуть в реку давно зажеванный табак.

— Прилив продержится еще с час. Значит, такими темпами, как сейчас водичка прибывает, поднимется она еще фута на два. На крайняк — три. А потом на убыль пойдет. Тем более что и дождь шлепать перестал.

— Точно, — согласился Хэнк. — Мне тоже так сдается. — Поглядев на клетку, он прикинул, что реке придется восстать на добрых пятнадцать футов, чтоб хотя бы до свай добраться — но к тому моменту уже и дом, и сарай, и, наверно, весь город Ваконда окажутся смыты с лица земли. — Так что пойду-ка я дальше подушку мять. А с рекой ты и сам совладаешь, — бросил Хэнк через плечо.

Генри смотрел сыну вслед. Луна наконец пробилась, и шагающий по мосткам мальчик в своей бесформенной накидке, сияющей серебристо-контрастно в черной кайме ночи, казался отцу таким же таинственным, как и облака на небе, столь похожие на сына сейчас.

— Мелкий засранец! — Генри выудил из кармана штанов новую плитку табаку, отправил ее в рот и вновь взялся за молоток.

К тому времени, как Хэнк улегся в постель, дождь прекратился совершенно, и в прорехах облаков показались звезды. Яркая луна — к хорошей рыбалке на мелководье, а также к холодной, сухой погоде. Перед самым сном он прислушался к затишью на реке, удостоверился, что она угомонилась и теперь двинет обратно к морю.

Проснувшись поутру, он выглянул в окошко и увидел, что лодки в сохранности, и река — не выше обычного. Наспех позавтракав, подхватил заготовленную коробку и поспешил к клетке. Сначала забежал в сарай за мешковиной, чтоб выложить дно коробки. Утро было прохладным. Легкий морозец звенел в самом воздухе, и коровье дыхание клубилось парным молоком. Хэнк, распугав мышей, выдернул пару мешков из стопки в кладовой и выбежал через заднюю дверь. Свежесть распирала легкие, пьянила. Он обогнул угол — и остолбенел: берег! (И когда я уж совсем заклевал носом, грезя о котятах, Флойд и старик Сайверсон, хозяин маленькой лесопилки в Миртвилле, вдруг не на шутку схлестнулись из-за чего-то; они так вопили и махали граблями, что прямо-таки выдернули меня из сна.) …Весь участок берега, где стояла клетка, сгинул. А вместо него — новый берег, чистый, аж сияющий своей кромкой, будто ночью кто-то вырезал из земли ломоть гигантской бритвой, заточенной об луну. («Сайверсон, — орет Ивенрайт, — да не будь ты дундуком! Я дело говорю!» А Сайверсон ему в ответ: «Брехня. Какое там дело!» «Дело! Я говорю дело!» «Брехня. Ты к тому гнешь, чтоб мне сейчас подмахнуть эту бумаженцию — да и убираться из бизнеса. Вот что ты мне тут вешаешь!») А под этой заново откромсанной кручей, среди дерна и вывороченных древесных корней, из тугой речной воды торчит угол клетки. И в этом углу, за сеткой, плавает то, что было внутри — резиновые мячики, потрепанный плюшевый мишка, ивовая корзинка, мокрая солома и три съежившихся котячьих тельца. («Сколько она себе хочет? — орет Сайверсон. — Сколько ей надо, этой твоей профсоюзине, про которую ты нам тут талдычишь?» «Блин, Сайв! Она только просит, чтоб все по-честному…» «По-честному? Да наварить она на нас хочет, поживиться — вот что!») Они кажутся такими маленькими, когда мех слипся от воды, такими крохотными, мокрыми и уродливыми. («Хорошо, хорошо! — ревет Флойд, повышая тон. — Но ей нужна всего-то честная пожива!»)

Плакать ему не хочется — он не позволял себе слез уже многие годы. И чтобы унять это забытое, саднящее чувство, что вздымается по гортани к носу, он велит себе представить с абсолютной точностью, как все могло быть. Клетка раскачивается, опрокидывается, бухается в воду вместе с куском земли, трех котят вытряхивает из теплой постельки, захлестывает ледяной, беспощадной смертью, они в ловушке, они не могут выбраться на поверхность. Он зримо, с мучительной дотошностью воображает каждую деталь, прокручивает в голове всю сцену снова и снова, пока она не тонет, не глохнет в сознании, пока оклик из дома не кладет конец его пытке… (Все тогда смеялись над оговоркой Флойда — даже сам старина Флойд. И потом многие подкалывали его: «На нас, значит, честно поживиться хотят?» А я тогда и внимания особого не обратил, весь в думах про своих утопших котят да утопший новехонький Джонсон. Я вроде как и услышал-то кое-чего другое.) Покуда боль, и вина, и тяжесть утраты не вытесняются чем-то иным, чем-то бóльшим…

Побросав мешки и коробку, я вернулся в дом, чтобы получить бутерброды на вынос и костлявый ободрительный клевок в щечку от мамаши, каким она напутствовала меня в школу каждое утро. Вышел на причал, где папаша Генри готовил моторку, чтоб переправить нас с Джо Беном к поджидавшему на той стороне автобусу. Я держался спокойно, надеясь, что никто не заметит отсутствия коробки с рысятами, (…сменилось навсегда чем-то куда посильнее вины или утраты.) А они и не замечали, потому что движок не заводился — так было холодно — и Генри, через десять минут дерганья, пинания, рвания и метания, содрал кожу с костяшек и стал не в состоянии подмечать что-либо вообще. Все мы пересели из «гребаной моторки» в гребную лодку, и я уж думал, что пронесло, но глазастый Джо Бен вдруг вскрикнул и ткнул пальцем в берег: «Клетка! Хэнк, клетка с кошками!»

Я промолчал. Старик опустил весла, поглядел сам, затем повернулся ко мне. Я наклонился, будто был всецело поглощен затягиванием шнурка или что-то вроде того. Но довольно быстро я понял, что они от меня не отвяжутся, пока я хоть чего-то не скажу. Поэтому я пожал плечами и заявил, спокойно и буднично:

— Фигня вышла — что тут скажешь? Дерьмовое дело — вот и все.

— Точно, — сказал старик. — Это как когда футбольный мяч лопнет…

— Точно, — подтвердил Джо Бен.

— Бывают в жизни огорченья, — заметил я.

— Куда ж без этого? — согласились они.

— Но… я скажу вам, я вам скажу, что… — Я чувствовал, как улетучивается этот холодный, «как будто так и надо» тон — и не мог его удержать. — Если я еще когда-нибудь… когда-нибудь, пофиг, когда… поймаю еще таких рысят… о господи, Генри, эта сраная река… я… я… обещаю… клянусь…

И, не в силах продолжать, я принялся молотить по лодке кулаками, пока старик не остановил меня, до боли стиснув запястья.

Потом все дело замялось, утряслось и забылось. Никто из домашних об этом не вспоминал. В школе пацаны какое-то время еще спрашивали — и где, мол, те киски, про которых я так распинался, и почему рысяток в школу не несу?.. Но я просто «нахренил» их, словесно, а непонятливых — «накернил» телесно, и все вопросы отпали. Я тоже забыл эту историю. Во всяком случае, из той памяти, которая кричит о себе в голос — высквозило. Но прошли годы — и я сам себе дивился: с чего вдруг накатывают на меня порой такие странные и неодолимые порывы слинять пораньше с тренировки, а то и со свиданки. Меня это в самом деле озадачивало. Людям — тренеру Льюллину, или поддатым корешкам, или очередной пассии-лобызасии — я обычно объяснял, что если замешкаюсь, то река поднимется и через нее уже не переправишься. «Обещают повышение уровня, — говорил я. — Ну как она возбухнет — все лодки посрывает, и буду я, как дурак, торчать перед этой Матерью Вод без своего верного каноэ!» Дружкам и тренерам я говорил, что надо спешить домой, иначе «Ваконда вздыбится стеной между мной и тарелкой с ужином». А подружкам, уж готовым растаять, я говорил: «Прости, детка, вынужден тебя покинуть, а то лодка может сгинуть в пучине безвозвратно». Но себе, самому себе, я говорил так: «Стэмпер, у тебя с ней счеты, с этой рекой. Это факт. Девчонкам из Ридпорта можно вешать на уши какую угодно лапшу, но если поставить вопрос ребром, то вся эта лапша — полная лажа, а дело в том, что у тебя просто свои счеты с этой гадюкой-рекой».

Вроде как мы с рекой заключили маленькое пари, состязание в ненависти друг к другу, и я даже не понимал, с чего бы. «Сдается мне, сладенькая, — говорил я какой-нибудь куколке, с которой мы субботним вечером парковались где-нибудь в укромном местечке, чтоб повоевать с ее застежками и задышать все стекла батиного пикапа, — сдается мне, если я прямо сейчас не уйду, то зябнуть мне всю ночь на переправе. Глянь: льет, что с-под твоей коровы!»

Да, ей-то можно скормить что угодно, но для себя знай: ты просто должен — и причины я тогда не разумел, — должен добраться до дома, напялить макинтош, спасжилет, взять молоток, гвозди и крепить подпорки, как полный идиот. Даже если пришлось отказаться от верного перепихона — лишь затем, чтоб полчасика померзнуть на этой долбаной дамбе!

Я так и не понимал причины до того самого дня, до профсоюзного собрания в Ваконде, где я сидел и вспоминал, как потерял рысят, глядел из окна на то место, где затонула моя лодка, и вполуха слушал, как Флойд Ивенрайт говорит старику Сайверсону: «Ей нужна всего-то честная пожива!»

Итак, друзья-соседушки, насколько я вообще могу растолковать эту штуку — вот почему речка эта мне не подружка ни разу. Может, казаркам да лососкам она люба-дорога. Оченно даже возможно, что и старуха Прингл со своим Клубом Первопроходцев Ваконды души в этой речке не чают. У них-то издавна повелось собираться в порту каждое Четвертое июля и отмечать то, как сто лет назад какой-то бомж в мокасинах впервые прогреб по этой реке на своей долбленке. Первопроходческий Тракт — так ее звали… Черт, как знать, может, тогда она и была главной артерией и все такое, как нынче железка, по которой мы лес возим, но, так или иначе, мне лично она подругой никогда не будет! Не только из-за этой истории с рысятами — я могу рассказать вам сотню историй и привести сотню причин того, почему я с этой рекой дерусь. О, причины отличные; потому что времени подумать у меня — до хрена и больше. А что еще делать, как не думать, когда целыми днями шляешься по лесозаготовкам, — спидометр на ногах знай себе крутится, а голове и заняться нечем, кроме как думать. Или, скажем, когда сидишь в засаде на охоте, в манок посвистываешь, а дичь нейдет. Или корову доишь, когда Вив животом мается. Времени — масса, и я массу вещей уяснил этак про себя: знаю, к примеру, что эта река вообще может быть всем чем угодно. Но так думать — это как бы мяч упускать; если видеть в ней больше, чем есть, это как бы ее недооценивать. Просто увидеть ее, как есть, — уже великое дело. Прочувствовать, какая она к тебе холодная, неласковая, увидеть ее половодье, почуять запах, когда эта сука катится обратно от города Ваконды и тащит с собой весь хлам и дерьмо, и дохлые рыбы отравляют ветер своей вонью, — уже великое дело. И чтоб получше ее разглядеть — смотреть нужно не «за», не «под», не «вокруг», а четко на нее, в упор и прямо.

И помнить: ей нужна всего-то честная пожива.

Поэтому, не растекаясь по древу, а зря в корень, я просек суть: река зарится на вещи, которые я считал по праву своими. Кое-что уже отхапала — и без устали трудится, чтоб заграбастать больше. А поскольку меня тут хорошо знают за одного из Десятки Крутейших Парней по эту сторону Гряды, я намерен приложить все силы, чтоб этой сволочи помешать.

И по моему честному убеждению, помешать — это значит, всегда оно самое и значит — нападать на нее везде и всюду, бить ее, пинать, топтать, рвать в клочья, ну или на худой конец — костерить ее на чем свет стоит. Не жалея сил, не щадя себя. Логично, не правда ли? Проще простого. Хочешь Победить — Выкладывайся На Всю Катушку. Вот, вот слова, достойные того, чтоб прописать их большими жирными буквами и повесить табличку у себя над кроватью. И жить по этому правилу. Это как одна из Десяти Заповедей успеха. «Хочешь Победить — Выкладывайся На Всю Катушку». Крепко и твердо, как скала. Не правило, а надежный, верный такой причал в жизни.

Но стоило моему малому братишке пожить с нами какой-то месяц, и он показал мне, что есть и другие пути к победе. Вроде того, чтоб уступить, быть мягким, без героического скрежета зубовного и мертвой хватки… побеждать, со всей чертовской определенностью не будучи одним из Десятки Крутейших Парней к западу от Гряды. Того больше, он показал мне, что бывают такие расклады, когда единственная возможность победить — быть податливым, отступиться, расслабиться до «все до лампочки», вместо того, чтоб дать напругу на всю катушку.

И такое открытие меня едва не угробило.

Когда я выбрался из студеной водицы и увидел, что этот долговязый очкарик — не кто иной, как Лиланд Стэмпер, смущенный-потерянный, что так облажался с лодкой, Лиланд, по-прежнему не способный управляться с механизмами крупнее наручных часиков, — меня это порядком позабавило. Правда. Да и порадовало тоже, хотя виду я не подал. Я брякнул какую-то глупость и сел, весь такой невозмутимый, вроде так и надо. Вроде как встреча с ним посреди Ваконды Ауги, где его никто уж с дюжину лет не видывал, — для меня самое пустяшное и банальное событие за этот день. Вроде как я даже немного разочарован, что он только сегодня появился, а не вчера или позавчера. Уж не знаю, почему я так себя повел. Но точно не со зла. Просто я никогда не был силен по части всяких приветствий и поздравлений с возвращением, и, думаю, я тогда сказал, что сказал, потому что занервничал и оттого захотел немножко его подколоть. Как подкалываю Вив, когда она куксится и начинает действовать мне на нервы. Но по его лицу я понял, что кольнул куда глубже, чем хотелось бы, и задел за живое.

В последний год я много думал о Ли, вспоминая, каким он был в четыре, в пять, в шесть годиков. Отчасти потому, наверно, что известия о его матери заставили вспомнить прежние деньки, но больше — потому, что он был единственным маленьким ребенком, кого я близко знал. Поэтому я думал о нем, прикидывая: «Наш малыш сейчас тоже таким был бы. Наш малыш сейчас задавал бы такие же вопросы». И где-то он выигрывал в сравнении, где-то проигрывал. Сколько его помню, книжной мудрености в нем было через край, а вот жизненной сметки недоставало. Когда он пошел в школу, он уже знал таблицу умножения аж до семи, но так и не въезжал, почему три тачдауна дают двадцать одно очко, хотя я до посинения пытался втолковать ему правила. Помнится, когда ему было лет этак девять-десять, я пытался научить его давать пас с отскоком. Я бежал вперед, а он пасовал. Руки-то у него не кривые были, и не сказать, чтоб не из того места росли, поэтому я так себе мыслил, что когда-нибудь из него выйдет неплохой защитник. Если, конечно, он сподобится втиснуть задницу в форму и накачать ноги хотя бы в половину мозгов. Но минут через десять-пятнадцать он начинает брюзжать:

— Все равно это глупая игра. И мне плевать, научусь я давать пас или нет.

А я говорю:

— О'кей, слушай сюда! Вот ты защитник у «Гринбэй Пэкерз». Трое — в третьей четверти, а четвертый — в защите. Трое — и четвертый. А ты — позади, счет девятнадцать-десять, осталась четверть. И ты заходишь во вражескую тридцатку. Вот… Твои действия?

Он мнется, озирается, пялится на мяч.

— Понятия не имею. Мне пофиг.

— Ты должен бежать к трехочковой зоне, балда! Как так, тебе пофиг?

— Да вот так — пофиг, и все тут.

— Ты что, не хочешь, чтоб твоя команда вышла в турнир лиги? А для этого нужен трехочковый гол. А потом, слушай сюда, после этого гола у тебя будет шанс получить еще шестерку и единичку, и тогда команда вырвется вперед: двадцать-девятнадцать.

— Мне пофиг.

— Что?

— Пофиг, выиграют они турнир — или нет. Абсолютно!

Под конец я зверел:

— Так зачем же ты играешь, если тебе пофиг?

И он поворачивался к мячу спиной:

— Я и не играю. И не буду никогда.

Вроде того. Ну и во многом остальном — та же примерно картина. Похоже, его вообще ничто не занимало всерьез. Кроме книг. А книжная писанина была для него чуть ли не реальней жизни вокруг, которая с душой и мясом. Вот, наверно, почему так легко было запудрить ему мозги: он и рад был верить в любую чушь, которую я плел, особенно если эдак невнятно. К примеру… Да, тут вот еще что вспомнилось. Когда он был совсем мелким, он всегда встречал нас с работы на пристани. Торчал там в оранжевом спасжилете, этакий апельсинчик. Стоял, обнимал столб, и глядел на нас во все глаза, шире своих стекляшек. И слушал внимательно — какую бы лапшу я ему ни вешал.

— Ли, малой, — говорю я, — а знаешь, что я сегодня нашел в горах?

— Нет! — Он супится, отводит взгляд, обещает сам себе, что на этот раз не купится. Что мне не удастся провести его так гнусно, как вчера было. Ни за что! Никому не одурачить ясноглазого, многомудрого и начитанного Лиланда Стэнфорда, который уже знает таблицу умножения до семи и складывает в уме двузначные числа. И вот он стоит, вздыхает, швыряет камешки в воду, пока мы укладываем инструмент. Но, несмотря на все это показушное равнодушие, он заинтригован — тут уж к гадалке не ходи.

А я вожусь себе с железками, будто и забыл уж.

Наконец он не выдерживает:

— Наверное, ничего ты там не видел.

Я пожимаю плечами, укрываю станок рогожей.

— Или, может, и видел — да только ничего не нашел.

Я долго смотрю на него, будто все никак не могу решиться, рассказывать ему или нет, ему, такой сявке-козявке и все дела. Он начинает беспокоиться.

— Ну так чего, Хэнк? Чего ты там видел?

И я говорю:

— Это был Скрытень-Сзадень, Ли! — И я принимаюсь озираться кругом — мол, не подслушивает ли кто такие страшные мои известия? Нет, никого, не считая собак. Я понижаю голос: — О да, Скрытень-Сзадень, честное благородное слово! Мрак! Я уж надеялся, что больше эти гады нам досаждать не будут. Натерпелись мы от них в тридцатые. Но теперь — господи благослови!

Я цокаю языком, качаю головой и смотрю вдаль, на реку, будто сказанного вполне достаточно. И будто совсем не замечаю блеска в его глазенках. Но я знаю: крючок уже заглочен, надежно. Он увязывается за мной к дому, крепится, сколько может, боясь расспрашивать. Он помнит, как на прошлой неделе я дурачил его россказнями про однокрылого супердятла, что летает кругами, или про горного ловкача, у которого одна нога короче другой на несколько дюймов, чтоб сподручней, сподножней было бегать по склонам. Он молчит. Он себе на уме. Но в конце концов, если выждать подольше, он ломается и спрашивает:

— Ладно, а чего это за Скрытень-Сзадень такой?

— Скрытень-Сзадень-то? — И я изображаю то, что Джо Бен называет: «десятибалльный прищур». И говорю: — Ты что, никогда не слыхал про Скрытня-Сзадня? Да провалиться мне на месте! Эй, Генри, послушай только: Лиланд Стэнфорд никогда не слыхивал про Скрытня-Сзадня! Как тебе такое нравится?

Батя оборачивается в дверях, поглаживает свой тугой, маловолосистый живот — он уже расстегнул брюки и кальсоны для удобства, — бросает на малыша такой взгляд, мол, безнадежный случай.

— Я так и думал. — И идет в дом.

— Ли, мальчик мой! — говорю я, транспортируя его в дом на закорках. — Скрытень-Сзадень — это самая поганая тварь из всех, какие только подстерегают дровосека в лесах. Самая поганая. Он невелик ростом, даже карлик, но шустрый, ужасно шустрый, что твоя ртуть. И он всегда держится у тебя за спиной, поэтому как проворно ни вертись — он все равно успеет ушмыгнуть с глаз долой. Правда, его можно услышать, когда на болотах тишь, ни ветерка. А бывает — и ухватишь его на миг, уголком глаза. С тобой такое случалось, когда ты один в лесу — и будто тень какая сбоку мелькнет, а обернешься — опа, ничего?

Он кивает, глаза — что блюдца.

— Вот так Скрытень-Сзадень и болтается у тебя за спиной, выжидает. Ждет, когда вы останетесь с ним вдвоем — только ты и он. Иначе — нипочем не прыгнет. Боится, что если кто застукает — не успеет он вытащить клыки из жертвы и вовремя смыться. Потому и идет по пятам, покуда человек не забредет в самую глубь чащобы, и тогда — р-раз! И прикончит.

Ли переводит взгляд с меня на батю, углубившегося в газету. Наполовину верит, на другую сомневается. Обдумывает услышанное. Потом спрашивает:

— Ладно, но если он все время за спиной — почем тебе знать, что он там?

Я присаживаюсь, беру его за плечи, привлекаю к себе. Так близко, что шепчу на ушко:

— Есть у Скрытней-Сзадней такое свойство: они не отражаются в зеркале. Точь-в-точь как вампиры, усекаешь? Поэтому, когда сегодня я почуял за спиной какой-то шорох, я слазил в карман, достал компас… вот он, видишь, у него стекло — что зеркало? поднял его над плечом и… посмотрел. И, поверишь, Ли? В зеркале… В зеркале — ПУСТО! НИКОГО!

Он стоит с широко распахнутым ртом, а я знаю, что теперь он — весь мой, и можно было б сколько угодно ему заливать, кабы батя вдруг не разразился фырканьем и хихиканьем, да таким заразительным, что и я не мог держать серьезную мину. И все происходит как всегда, когда он понимает, что его провели.

— Хэнк! — орет младенец. — Ах ты… — И вихрем уносится в объятия своей мамаши, которая давит нас укоризненным взглядом и уводит малыша подальше от таких лживых мерзавцев, как мы.

Поэтому при встрече на речке, когда я увидел, как его проняло моими шуточками, в глубине души я готов был к тому, что он завопит «Ах ты, Хэнк!» и помчится прочь. Но многое изменилось. Каким бы наивным-нервным-настороженным он ни смотрелся, я понимаю, что ему уже не шесть лет. Однако под этими тонкими чертами я по-прежнему могу различить мордашку Ли, малыша Ли, которого я носил на закорках с пристани: сидит, прикидывает, сколько ему еще глотать лапшу, которую вешает на уши его чокнутый сводный братец. Но многое, многое изменилось. С одной стороны, он выпускник колледжа — первый из нашей безграмотной семейки, — и наука пошла на пользу его проницательности.

С другой стороны, ему больше не к кому устремиться вихрем и уткнуться в живот.

И глядя на него там, в лодке, я увидел в его глазах нечто такое, по чему уразумел: не потерпит он больше моих дурацких баек. Теперь он сам имел такой вид, будто почуял Скрытня-Сзадня за спиной, будто земля ходуном ходит у него под ногами, и то, что я сказал, устойчивости грунту уж никак не добавляет. Поэтому я пообещал задать сам себе хорошую мысленную взбучку, когда останусь один, а пока что постарался разрядить обстановку, расспрашивая его про учебу. Он мигом подхватился рассказывать про лекции, про семинары, про то, как давит ректорат, — и журчал в этом духе ручьем всю дорогу до причала, а лодка на холостых тащилась, как зимний вечер. И все это время он то зимородков над водой высматривал своим зорким глазом, то облака на небе считал, то всплески рыбин — только б на меня не смотреть. Он не желал смотреть на меня. Не желал встречаться со мной глазами. Потому и я избегал на него смотреть, разве что искоса, мельком.

Он порядком вырос — как никто из нас и представить не мог. В нем было никак не меньше шести футов, на дюйм-другой выше моего, да и весил он фунтов на двадцать больше, при всей своей худобе. Плечи, локти, колени остро выпирают под белой рубашкой и свободными брюками. Волосы острижены по уши. Очки такие здоровые, что того гляди — шею сломают. На коленях — клетчатый пиджак. Карман оттопырен — готов поспорить, там трубка. А в кармане рубашки — шариковая ручка. На ногах — грязные кеды и несвежие казенно-черные носки. И видок такой, будто к смерти на блины сходил. Начать с того, что лицо обгорело, словно он под кварцевой лампой уснул. Под глазами — здоровенные чернильно-синюшные круги. А там, где когда-то была сплошная серьезность в пухлых губах, теперь горькая и капризная такая усмешечка, вроде той, что и у матери его была. Только в его версии она куда резче и горше, будто показывает, что знает он на порядок больше мамаши. Но вроде как даже горюет от своей такой умудренности. И когда он говорит, эта горчинка словно мерцает, на миг вспыхивает в его улыбке. И от нее он смотрится печальней некуда, это сродни ухмылке по ту сторону карточного стола, когда ты своим флэшем прибиваешь чужой тузовый стрит, уже в который раз за вечер, и внутренний голос подсказывает партнеру, что так оно и будет до утра. Так ухмыляется Мозгляк Стоукс, когда, откашлявшись, разглядывает свой платок и убеждается, что дела его плохи, как и ожидалось… Он ухмыляется, потому что… — да, сейчас объясню. Значит, Мозгляк Стоукс — давний приятель Генри, и он вывел, что лучший способ скоротать время — постепенно умирать. И когда Джо Бен — а он противник всякой степенности и постепенности, он всегда на полных парах, — встречается с Мозгляком в «Коряге», когда, скажем, Мозгляк играет с батей в домино, на юбилейные баксы, что Мозгляк завел у себя в лавке к столетию Орегона, — и вот, значит, они начинают ворошить прошлое, вздыхать-охать, а Джо налетает, тискает лапку Мозгляка и говорит ему, каким бодрячком он был… когда-то.

— Мистер Стоукс, что-то вы совсем поплохели.

— Я знаю, Джо, знаю.

— Доктору показывались? То есть, конечно, да. Но знаете что — приходите в эту субботу к вечерней службе. Может, брат Уокер вам чем полезен будет? Я видел, как он выхаживал людей, которые одной ногой в могиле были, да и другая туда же соскользнуть норовила.

Мозгляк качает головой:

— Даже не знаю, Джо. Боюсь, у меня все слишком запущено.

Джо Бен тянет руку, берет старую мумию за подбородок, наклоняет болезную голову так-сяк, пристальным взглядом осматривает морщинистые кратеры, где утонули глаза.

— Может быть, может быть. Дело зашло слишком далеко — тут и святые силы не помогут.

И Мозгляк с утроенной гордостью пышет своими недугами.

И в этом он весь, Джо Бен, — возможно, самый общительный и милый парень на свете. То есть он не сразу сделался самым общительным: в детстве-то он таким не был. Мальцами мы с ним дружили не меньше, чем потом, но тогда он не слишком еще умел с людьми ладить. Бывало, и слова за всю неделю не вымолвит. Это потому как он страшился брякнуть что-нибудь такое, что подцепил от своего папаши. Он был так похож на Бена Стэмпера, что до смерти боялся вырасти «весь в отца». Но как мне рассказывали, он с самого рождения был весь в папашу — те же волосы, черные как смоль, то же пригожее лицо, — и с каждым годом все больше походил. В старших классах он частенько вставал у зеркала в раздевалке, кривил рот по-всякому, корчил рожи, пытался зафиксировать физиономию в таком виде — да только не помогало это. Девчонки уже тогда к нему так и льнули, проходу не давали — точно так же, как и у дяди Бена с дамами было. И чем красивей становился Джо, тем больше страдал. В последнее лето перед выпускным классом Джо было совсем уж смирился со своей долей, решил не перечить судьбе — даже обзавелся таким же «смазливым» «меркьюри», что был у его папаши, весь блестящий, шикарный, с зебровыми чехлами, — и почти тотчас угораздило его на пикнике в национальном парке поругаться с самой невзрачной девчушкой из всей школы, и та порезала его красивое лицо перочинным ножиком. Он мало рассказывал о причинах той ссоры, но определенно изменился. Он просек, что при новой его физии можно открыться и стать самим собой.

— Хэнк, слушай, затянись это дело еще на годик — и я бы пропал!

Когда Джо говорил мне это, его батя как раз сгинул в горах — и никто его больше не видел; Джо заявлял, что еле избежал той же участи.

— Может, и так. Но мне хотелось бы знать, Джоби, что у тебя тогда вышло в парке с этой пигалицей?

— Да разве она не прелесть? Я собираюсь жениться на этой девчонке, Хэнк. И я не я буду, если не женюсь. Вот только швы снимут — и в церковь. О да, что ни делается — все к лучшему!

Он женился на Джен, когда я был за морем, и к моему возвращению они успели обзавестись мальчиком и девочкой. И оба — хорошенькие, будто куколки, как он сам был когда-то. Я спросил, не тревожит ли его это?

— Нет. Это нормально. — Он ухмылялся, увивался вокруг своих детишек, трепал их по головкам и смеялся за всех троих. — Потому что чем они симпатичнее, тем меньше похожи на своего родителя, понимаешь? Так-то! Штука в том, что они с самого старта по своей колее покатят!

Он заделал еще троих, каждый краше прежнего. Но к тому времени, когда Джен носила последнего отпрыска, Джо Бен не на шутку увлекся Церковью Господа и Метафизики и вдруг озаботился всякой мистикой. И когда ребенок родился, Джо, полагаясь на знамения, типа, ниспосланные в тот день, объявил, что пора завязывать. А знаки и впрямь были. В Техасе разыгрался жуткий ураган. В бухту Ваконды с приливом заплыл кит и выбросился на отмель. Его туша целый месяц отравляла воздух над всем городом, пока не прибыла саперная бригада из Сиэтла и не разделалась с ним. Еще были найдены останки Бена Стэмпера в одинокой горной лачуге, заваленной порножурналами. И в ту же ночь папаша Генри получил телеграмму из Нью-Йорка, в которой сообщалось, что его жена спрыгнула с сорок первого этажа, насмерть.

Меня эта весть зацепила куда больше, чем старика. Я много над нею думал. И когда мы плыли с Ли по реке, я был чертовски близок к тому, чтоб сорваться и пуститься в расспросы об обстоятельствах и причинах этого самоубийства. Но я решил воздержаться, как и от вопросов о том, почему он все же бросил свое привольное-фривольное житье в Йельском Университете, к которому так прикипел, и приехал к нам, чтоб подсобить с лесозаготовками. Я просто прикусил язык. Я понимал, что и без того наговорил лишку, и что он сам поделится, когда будет в настроении.

Мы подплыли к причалу, я привязал лодку и, заглушив движок, накрыл его куском рогожи. На секунду я подумал, может, попросить Ли заглушить мотор, пока я вожусь со швартовым? Я подумал, он, наверно, цапнет запальную свечу, которую старина Генри цапает раз в неделю по крайней мере, и его аж колдобит вдоль и поперек, — но тоже решил воздержаться. От всего-то я воздерживаюсь направо-налево. А все потому, что видел все четче: у парня действительно суровый депресняк. Он замолкает, блуждает взглядом по сторонам. И глаза будто бы стекленеют. И между нами повисает тишина, точно колючая проволока. Но при всем при этом я вполне рад. Он вернулся, он ведь и вправду вернулся! Я кашляю и сплевываю в воду, смотрю туда, где солнце нависло над бухтой, как громадный пыльно-красный нос. По осени, когда на полях палят жнивье, солнце кутается в эту самую дымчатую поволоку, а перистые облака, раскинувшиеся над закатом, похожи на багряный рябинник, гнущийся по ветру. Это в самом деле красиво. Почти что слышно, как они звонко шелестят в небе.

— Глянь туда! — говорю я, показывая на закат.

Он медленно оборачивается, подслеповато жмурится.

— Что? — спрашивает.

— Вот. Глянь туда. Где солнышко садится.

— И что? — БЕРЕГИСЬ! — Где?

Я порываюсь было расписывать красоту, но понимаю, что он просто не видит, точно не видит. Ровно дальтоник. Да, что-то здорово в нем перемкнуло. И я говорю:

— Ничего, ничего. Просто лосось прыгнул — вот и все. Ты пропустил.

— Да? — Ли избегает смотреть на брата прямо, но подмечает каждое его движение: БЕРЕГИСЬ! СМОТРИ В ОБА!

Я убеждаю себя пожать ему руку и сказать, как рад его возвращению, но знаю, что не смогу. Не смогу, как не могу поцеловать старика в колючую щеку и сказать, как мне паршиво оттого, что он поломался. Как и батя не потреплет меня по спине и не скажет, какой я молодец, как хорошо тружусь за нас обоих с тех пор, как он поломался. Это просто не в нашем духе. Поэтому мы с братиком просто стояли, как истуканы, пока вся наша свора не проснулась от человечьего присутствия и не высыпала поглядеть, не сгодится ли нам на что-нибудь их собачья помощь. Они скалились, ластились, виляли своими никчемными хвостами и вообще учинили самый истовый галдеж и скулеж, какого я уж давненько не слыхивал… аккурат с той минуты, когда в последний раз лодка подошла, час назад.

— Господи, погляди только! Когда-нибудь я утоплю всю эту вонючую стаю. Шума-то сколько!

Парочка вешается на мою голую ногу, как раз когда я пытаюсь напялить штаны. Псы так невыносимо счастливы моим возвращением, что, конечно, обязательно надо исполосовать меня до кости — иначе никак не оценить мне глубины их чувств. Я отмахиваюсь от них штанами:

— Пшли вон, сучьи дети! Отвяньте от меня! На кого другого бросайтесь! На Лиланда Стэнфорда прыгайте: он-то в штанах! С ним поздоровайтесь, если так уж вам приспичило!

Ли тянет руку: однако берегись; будь осторожен…

И тут впервые за свою безмозглую жизнь хоть один из этих придурков внемлет тому, что ему говорят. Старый, глухой и полуслепой рыжий пес, с проплешинами на заднице отваливает от меня, ковыляет к Ли и принимается лизать его руку. Секунду Ли стоит неподвижно… цвета, обступающие Ли и его сводного брата, пронизывают звенящий воздух. Небо — синее, облака — белые, звонкие, прозрачные. И вспыхивает этот желтый лоскуток. Что это за место?… а потом братик закидывает пиджак на навес, присаживается на корточки, и такое впечатление, что у этой псины пару веков не было никого, кто б за ухом почесал, судя по реакции. Я наконец натянул штаны, взял свитер, стою, жду, когда Ли вдосталь насладится этой трогательной встречей. Он поднимается — и собака тоже встает на задние лапы, а передние кладет ему на грудь. Я хотел было осадить животину, но Ли говорит: погоди-ка, погоди-ка, пожалуйста…

— Хэнк… это ж ведь Ржавчик? Старина Ржавчик? В смысле, он ведь, Ржавчик, был стариком еще тогда?.. Неужто жив…

— Да, черт возьми, это старина Ржавчик, Ли. Но ты-то откуда знаешь? Он в самом деле такой древний, что ли? Блин, наверно, так, раз тебя застал. Глянь-ка: да он, никак, признал тебя!

Ли ухмыляется мне, потом берет собачью голову в руки и они чуть ли не трутся носами.

— Ржавчик? Привет, Ржавчик, привет… — повторяет он снова и снова. — Привет, старина Ржавчик, привет… — говорит он… синий, белый и желтый. И красный — это флаг полощется на ветру. Деревья колышутся под невидимой вуалью соломенного дыма. Старый дом безмолвно и величаво дыбится на фоне далеких гор, нависает над пристанью. Что это за дом?

Я качаю головой, глядючи на эту парочку.

— «Мальчик с собакой», вторая серия, — говорю. — Охренеть можно: только глянь на старого пройдоху. Уверен, он помнит тебя, Малой. Только глянь: он же рад-радешенек снова тебя видеть. Нет, что ли?

Я снова качаю головой, потом подбираю ботинки, иду по мосткам к дому, оставив Ли, в край разомлевшего от приветствия старой глухой псины. Я твердо решил помочь парню встать на ноги, подлатать ему душу, покуда он совсем не расклеился. Бедный малыш. У него в глазах слезы, как у девчонки. Ничего, я приведу его в чувство. Но не сейчас. Позже. Пока лучше его оставить.

Итак, я убираюсь в дом, решительно и дипломатично (кроме того, мне бы не хотелось оказаться рядом, если мой братишка, выпускник колледжа, который и в шесть лет ворочал в голове двузначными цифрами, вдруг припомнит, что старому Ржавчику было не меньше десятка, когда Ли уехал, и уже тогда был он дряхлой хромой дворнягой. А с тех пор двенадцать лет прошло. И получается возраст, для собаки чересчур уж почтенный. Не могу сосчитать вот так вот сразу и точно, но, сдается мне, хоть я в университетах и не обучался, порой лучше быть немножко туповатым в арифметике.)

Что это за земля такая? — продолжал Ли спрашивать сам себя. — Что я делаю здесь?

Ветерок колеблет мир, опрокинутый в плавно катящиеся мимо пристани воды, разбивая и выкладывая вновь причудливую мозаику из облаков, неба и гор. Ветерок испускает последний вздох — и мозаика прояснилась. И вновь мир подернулся зыбью, затрепетал, закачался на волнах. Ли поднял глаза от воды, в последний раз погладил седую, костлявую собачью голову и глянул вслед удаляющемуся брату. Хэнк босиком шагал по причалу, закинув свитер на конопатое плечо и неловко сжимая ботинки уцелевшими пальцами увечной руки. Ли завороженно наблюдал игру мускулов, перекатывавшихся по узкой белой спине, размашистые движения рук, гордую посадку головы. Неужто сама по себе ходьба требует таких мышечных усилий — или же Хэнк сознательно демонстрирует безупречную мужественность своего сложения? Каждое его движение выражало неприкрытую агрессию против самого воздуха, который Хэнк рассекал своим телом. Он не просто дышит, подумал Ли, вслушиваясь в пыхтение сломанного Хэнкова носа, — он пожирает кислород. И он не просто идет — он потребляет метры своим хищным шагом. Да, неприкрытая тотальная агрессия — лучше не скажешь, резюмировал он.

И все же он не мог не заметить, каким наслаждением отдаются в плечах эти могучие взмахи рук, с каким смаком ноги вкушают свою дорогу. Эти люди… неужто я один из них?

Деревянное покрытие причала за годы было до такой степени побито шипастыми башмаками, облито дождями, иссушено, побито и снова смочено, что уподобилось вычурному серо-серебристому ковру тонкой пряжи. Доски прогибались под ногами, хлюпая по воде. Сваи, на которых причал поднимался и опускался вместе с уровнем воды, в местах трения были заполированы до блеска, а в остальных — обросли бахромчатыми космами моллюсков. В трех футах над рекой эти устрицы и мидии шкворчали и потрескивали на солнце, судача о прошлых и грядущих приливах.

В конце причала — мосток на петлях, с односторонними перилами, взбегал по набережной к изгороди, что обрамляет двор; при высокой воде, когда причал всплывает, мосток ложится почти горизонтально, а при низкой опускается так круто, что в мокредь да без шипованных ботинок рискуешь оскользнуться и выдрой плюхнуться в реку. Хэнк преодолевает этот подъем бегом, и собаки, заслышав эти особенные, гулкие шаги, всей стаей устремляются вослед. Они уверены: если кто-то идет к дому — значит, не минует и банок из-под кофе, прибитых у крыльца, а ужин — он не ко времени не бывает.

Собаки оставили Ли в одиночестве. И даже старый рыжий пес, поскуливая, плетется в арьергарде своры, променяв Ли на мысль о миске. Пару секунд Ли смотрит, как старый пес карабкается по помосту, затем берет пиджак с рубероидной крыши лодочного навеса и следует за собаками.

С проводов, висящих над водой, на его тень пикирует зимородок. Что это за существа такие? Где эта земля?

В одном месте причал окатило водой, поднятой взрывом. От образовавшейся лужи собачьи лапы выткали на дощатом ковре свой крапчатый узор поверх более крупных следов Хэнка.

— Если б не пятка, — вслух констатирует Ли, разглядывая отпечатки на настиле, — всю стаю можно было бы отнести к одному биологическому виду. — Его голос прозвучал строго и странно, но вовсе без издевки, как он хотел.

Дальше он подмечает еще один тип следов: неясные, призрачные контуры, высохшие до почти полного исчезновения. Наверное, следы той женщины, жены Хэнка. Ли наклоняется, вглядывается повнимательней. Он оказался прав: «Дикая Орхидея» братца Хэнка гуляет босиком, как и было предсказано. Но отследив ее путь до мостка, ведущего к дому, он четче видит, как миниатюрна и узка ее стопа, как высок подъем, как точен и легок шаг — будто эти следы и вовсе не оттиснуты клише ног, но нарисованы мимолетными мазками кисти китайского каллиграфа. Да, она действительно босонога, но, как понял Ли, касательно ее роста и веса он, пожалуй, ошибся.

Взобравшись по мостку, он остановился и окинул взглядом дом с прилегающей землей. Подле печи, выложенной из речного песчаника, громоздится внушительная пирамида дров, блистающих в лучах заката подобно слиткам благородных металлов. Из круглой колоды торчит колун, своею ручкой указующий на старый рыжий сарай. Одна стена сарая увита пожелтевшей, пожухшей, но все еще настырной лозой. А на сдвижной фасадной двери, огромной и покосившейся на своих роликах, растянуты для просушки шкуры енота, лисы и мускусной крысы. Кто изловил этих зверушек и освежевал их? В нашем-то мире, в наши-то дни? Кто решил поиграть в бледнолицего брата Дэниэла Буна [25] в лесах, загаженных радиоактивными осадками? А рядом на стене, броская в своем одиночестве, больше похожая на уродливое и несоразмерное окно, — темная и массивная медвежья шкура. И что это за племя такое, так в себе замкнувшееся, что лишь бредом во сне отвечает безумию ночи?

Он так и вглядывался в темный омут медвежьей шкуры, будто в черноту ночного окна, силясь прозреть нечто за ним, когда Хэнк вошел в дом…

(Когда я вошел в кухню, папаша уже уплетал ужин за обе щеки. Я сказал ему, что малыш вернулся домой, а он уставился на меня с открытой жирной пастью, из которой торчало ребро поросенка, будто клык у секача.

— Какой такой малыш? — Его голос рокочет вокруг этой кости. — Какой малыш и к кому домой вернулся?

— Твой сын вернулся в наш дом, — растолковал я ему. — Лиланд Стэнфорд, взрослый, как эта жизнь. Но ты, я так погляжу, и на секунду рандеву с тарелкой прервать не желаешь, да? — Я говорю спокойно, просто сообщаю новость — а то ж Генри и на ровном месте в бутылку полезет. Поворачиваюсь к Джо Бену: — Где Вив, Джоби?

— Думаю, марафет наводит наверху. Они там с Джен…

— Постойте-ка! О чем это ты болтал сейчас, какой такой малыш?

— Да твой, черт побери. Лиланд.

— Да брось заливать! — Он думает, что его разыгрывают. — Никто никуда не вернулся!

— Как знаешь… — Я пожимаю плечами и делаю вид, будто собираюсь сесть зa стол. — Мое дело сказать…

— Что? — Он злобно тычет вилкой в стол. — Что за хрень тут творится за моей спиной, хотелось бы знать? Чесслово, я не потерплю…

— Генри, вынь кость изо рта и послушай меня. Если ты хоть на минуту прекратишь напихивать рот — возможно, мне удастся впихнуть тебе хоть что-нибудь в уши. Твой сын, Лиланд, вернулся домой…

— Где он? Я хочу видеть этого засранца! — Генри взвился.

— Полегче давай, черт возьми. Об этом я тебе и толкую. Поэтому уймись хоть на минуту! А то, неровен час, сграбастаешь его в рот и зажуешь до смерти, покуда не поймешь, что он — не свиная отбивная. Мне это было бы нежелательно. А теперь слушай. Он уже практически здесь. Но прежде чем он войдет, надо кое-что решить без обиняков. Сядь! — Я положил ему руку на плечо, усадил обратно и сам оседлал стул. — И ради бога, вынь ты эту костяку изо рта! И слушай сюда.)

Ли поворачивает голову, механически. На задворках в земле рьяно роются свиньи, похожие на гигантских переростков личинки медведки. Чуть дальше — сад плюгавых яблонь, предлагающих солнцу свои сморщенные плоды. А за всем этим — неоглядная зеленая завесь леса, сотканная из папоротников, ежевики, сосен и елей, ниспадающая от самых облаков до земли. Декорации — сошли бы разве лишь для какой-нибудь «Девушки с золотого запада». [26] И что за публика до сих пор смотрит такое старье? И что за актеры по-прежнему играют в таких пьесах?

Эта зеленая занавесь когда-то была одной из границ детского мира Ли. Стальная река — другой границей. Две параллельные стены. Мать Ли всеми силами пыталась привить ему то же понимание незыблемости этих оград, каким обладала сама. Он ни в коем случае не должен, твердила она, заходить в этот лес на холмах, а главное — обязан держаться подальше от берега этой реки. Для него эти холмы и эта река — как стены, понятно? Да, мам. Точно? Да. Точно-точно? Да. Холмы и река — это стены. Тогда — ладно. Беги играй… но будь осторожен.

Но как быть с остальными стенами? С восточной и западной, которые бы дополнили южную стену леса и северную — реки, завершив строительство узилища? Как быть с верховьями реки, мама, где так много склизких мшистых камней, идеально подходящих для переломов тонких детских косточек? А с низовьями, где каждый угол ржавых внутренностей заброшенной лесопилки грозит заражением крови, и где бродят стада вепрей-людоедов… как с этим-то быть?

Но нет: только лес и река. В ее тюрьме — было лишь две стены. А его — еще в двух нуждалась. Она была приговорена к пожизненному заключению меж двух параллельных линий. Или не совсем параллельных. Ведь однажды они пересеклись.

Но кто наколол дров, развел свиней и вырастил эти яблони на этой несуразной земле? И какой оптический обман позволяет видеть редкие звездочки триллиумов, рассыпанные меж серо-серебристых елей, но не замечать скопищ бледных поганок, растущих там же? Как можно любоваться розовым дымчатым солнцем, озаряющим серую водную гладь, но не видеть луж крови на сером асфальте… и бирку, что по-прежнему на пальце ее ноги?

«Посмотри на закат — фига с два!»

(А самое хреновое, что когда я наконец-таки уломал старого пердуна вытащить кость из пасти и усадил его за стол перед собой, и вот он сидел, изгвазданный в подливке по самые брови, ждал, что я выложу, чего у меня на уме, я вдруг понял: да не могу я выложить, что у меня на уме.

— Послушай, — сказал я, — это просто… что ж… черт, Генри! Ну, во-первых, он, как бы, проделал долгий и нелегкий путь. Он сказал, что добирался на автобусе всю дорогу. Немудрено, что он аж весь зеленый с устатку… — не могу сказать, потому как боюсь, что старик распалится и пойдет задавать вопросы, про которые я думаю…)

Обернувшись, Ли наблюдает кончину солнца, тонущего в зловонной трясине, и безмолвный вопль светила леденит плоть. Содрогнувшись, он продолжает путь ко входной двери, ступает внутрь. Видно, тот, кто обновил наружность старого дома, на сем и ограничился. Внутри вид еще неряшливее и непригляднее, чем помнил Ли: ружья, вестерны в мягкой обложке, пивные банки, пепельницы, переполненные апельсиновой кожурой и конфетными фантиками; грязные ломаные запчасти, выздоравливающие на кофейных столиках… Бутылки из-под колы, молочные бутылки, винные бутылки — они расположились в комнате так равномерно, будто кто-то специально упорядочивал этот бардак. «Северозападный стиль дизайна интерьера, — заключил Ли, стараясь улыбаться: — Ярко выраженная хлам-тематика. Представляю критику: „На мой взгляд, эта сторона слишком доминирует над остальным ландшафтом. Следовало бы инсталлировать здесь бутылки поплотнее…“»

Кто инсталлировал весь этот мусор?

Изменилось не так уж много: разве лишь за десяток лет грязные башмаки еще резче обозначили темную тропинку, ползущую по полу (все еще не доделанному) от входной двери в глубину, где по-прежнему сушатся-тушатся линялые желтые носки, развешанные на проволоке над огромной чугунной печью, что по-прежнему пускает дым из по-прежнему не замазанного шва в трубе.

Массивная дверь захлопнулась под собственной тяжестью. Мусор истаял в полумраке. Ли оказался один на один с неприветливой комнатой цвета золы. Только он — и старый очаг, стенающий и пыхтящий, будто робот, страдающий одышкой, таращил свой пылающий стеклянный глаз. След Хэнка, влажно поблескивавший на полу, обрывался у закрытой двери в кухню, откуда до Ли доносились приглушенные возгласы, явно имеющие касательство к его приезду. Он не мог разобрать слов, но знал, что скоро родичи навалятся на него во всем сиянии света, покамест скромно сочившегося в комнату из щели между косяком и дверью. Он молил их повременить, дать ему хоть немного времени, чтоб освоиться с обстановкой. Он застыл на месте. БЕРЕГИСЬ. Наверное, они неслышали, как он вошел. Если он будет стоять недвижно — возможно, они так и не почуют его присутствия. БУДЬ НАЧЕКУ…

Стараясь почти не дышать, он принялся осторожно озираться, силясь разобрать хоть что-нибудь в этом сумраке. Три окошка, забранных самодельными витражами из разных стекол, создавали весьма угрюмую кровавую иллюминацию. Иные из стеклышек были покрашены. Но и чистые были так стары и такого скверного качества, что свет, пропускаемый ими, сгодился бы разве лишь для придонных океанических глубин. Это вялое освещение скорее мешало глазам, нежели помогало. По всей комнате подвижными пластами слоился радужный дым. Если б не очаг, что-либо разглядеть было бы практически невозможно; языки пламени, пляшущие за кварцевым экраном, пришпиливали корчащиеся предметы по местам.

Это же как нужно отстать от жизни, чтоб до сих пор пользоваться подобным готическим антуражем? И что за тусовка неупокоенных громыхателей цепями питает этот удумчивый камин и дышит этими пастельными дымами?

Ли не хватает света, но он не рискует на цыпочках подойти к лампе. Приходится довольствоваться тем огнем, что бьется в печурке и подмигивает круглым стеклянным глазом. Сполохи резво скачут по комнате, по очереди заигрывая с предметами интерьера… пышно разодетая французская королевская чета, исполняющая свой керамический менуэт во дворце хрустального шара; охотничий нож с роговой рукоятью, норовящий освежевать стену, избавить от обоев; целый батальон литературы сокращенного состава от «Ридерз Дайджеста» плотным строем марширует по угловой полке; за ними крадется во тьме подушка для булавок; дышат тени; табуретки прядут своими длинными ногами паутину теней… но где же истинные аборигены?

(— Послушай. — Я выглядываю во двор из кухонного окна. — Думаю, он уже тут, в зале, — шепчу я на ухо старику. — Он уже вошел в дом и сейчас там стоит, мнется.

— Один-одинешенек? — Генри в ответ тоже шепчет, даже не осознавая этого, вроде того как культурный человек машинально понижает голос в библиотеке или в борделе. — А чего это с ним?

— Да нормально с ним все. Говорю же: просто малость смурной.

— Так чего б ему не зайти сюда да не заморить червячка, коли он уже здесь и коли с ним все нормально? Клянусь, я вообще не понимаю, какого хрена…

— Тш-ш, Генри! — шипит Джо Бен. Все его детишки смирно сидят при своих тарелочках, и глаза у каждого — в цельный доллар, как у Джен. — Хэнк хочет сказать, что парня просто дорога притомила малость.

— Это я уже понял. Говорили уже.

— Да тихо же!

— Да чего ты на меня шикаешь? Мы что, от него таимся, что ли? Он же мой сын, черт побери. И поэтому я хочу знать, какого хрена…

— Пап, — говорю, — все, о чем я прошу — дай ему хоть минутку, прежде чем ворвешься туда и набросишься со всякими своими расспросами.

— С какими такими еще расспросами?

— Господи, ну сам знаешь.

— Блин, это мне нравится! О чем, по-твоему, я должен его пытать? О его маме? О том, кто ее столкнул, или что там? Господи, ну не полный же я чурбан, что б вы там, сучьи выродки, про меня ни думали… Прошу прощения, Джен, за мой французский, но, сдается мне, эти два сукина сына думают…

— Ладно, Генри, ладно…

— Я хочу сказать: какого хрена? Разве он — не мой сын, плоть от плоти, яблоко от яблони и все такое? Может, на вид я сейчас как из гипса — но внутри-то я пока не окаменел!

— Да все в порядке, Генри. Я просто не хотел…

— Так если в порядке… — он встает рывком. Я вижу, что говорить с ним без толку. Покачнувшись, он хватается здоровой рукой за скользкий пластик нашего нового обеденного стола. Стол, что говорить, коварный: ножки не прямые, как положено, а пижонски отогнуты наружу, так и норовят подсечку поставить. Я подаюсь вперед, готовый подхватить старика. Но тот поднимает руку, грозит пальцем. Стоит, весь из себя сбалансированный, форма ого-го, ситуация под контролем, без дураков, обводит нас долгим-долгим взглядом, потом треплет по волосам малыша Джона, немного струхнувшего от всего этого, и говорит: — Итак. Если все в порядке… надеюсь, мне будет дозволено выйти туда и поприветствовать своего сына? Не хочу быть неправильно понят, но, думаю, на это я еще сгожусь, — элегантно, как башенный кран, разворачивается на гипсовой ноге: — Мне кажется, хоть с этим-то я справлюсь…)

Печь гудит и ворчит, спесиво надулась на своих кривых ножках. Ли стоит перед нею, в задумчивости поднеся палец к уголку рта, изучает коллекцию безделушек, собранную за годы: атласные подушки с выставки в Сан-Франциско; свидетельство в рамке, объявляющее Генри Стэмпера соучредителем «Общества Могучих Мартышек» округа Ваконда; колчан стрел и лук торчат в доске; поздравительные открытки, прибитые к доске; веточка омелы, затаившаяся под потолком; пластмассовая утка, выпучившая глаза на плюшевого мишку, развалившегося в самой бесстыдной позе; фотографии рыб, гордо болтающихся на леске у бедра своих добытчиков; фотографии медведей, которых обнюхивают собаки; фотографии кузенов, племянников и племянниц, все — с указанием дат. Кто нащелкал эти снимки, надписал даты и собрал эту варварскую коллекцию стеклянных бус?

(Я выхожу и оглядываюсь. Старик медлит в дверях, перед лестницей залы.

— Жаль, слух у меня неважный… — Перегибается через перила, вглядывается. — Эй, парень? — кричит он. — Где ты там во мраке?

Я протягиваю руку, нащупываю выключатель. Вот и Ли: стоит у бати прямо по курсу, ладошкой рот прикрыл, и виду него такой, будто не знает, то ли ринуться в объятья, то ли смыться от греха подальше.

— Лиланд! Мальчик мой! — вопит батя и вприпрыжку, бряцая гипсом, бросается на Ли. — Ах ты сукин сын! Что ты там бормочешь? Ась? Боже всемогущий, Хэнк, ты только погляди, какой здоровущий-то! Что твоя каланча вымахал! Еще б чуток мяска на эти кости — и мы сделаем из него человека! Иди же сюда, Лиланд!

Отвечать парню затруднительно: старик ревет ему прямо в ухо. Генри еще больше сконфузил беднягу, выбросив для пожатия левую лапу. Когда же Ли уразумел и тоже протянул свою левую, Генри вдруг передумал ручкаться, а вместо этого принялся тискать Ли за плечи, будто оценивая приобретение для плантаций. Тут уж Ли совсем потерялся, какую еще руку подать. Глядя на них, я не смог удержаться от смеха.

— Кожа да кости, Хэнк, кожа да кости. Ну ничего — мы-то уж нарастим мясца на этот каркас. Лиланд, чтоб тебя, как ты?)

И это он? Рука, вцепившаяся в бицепс Ли, была тверда, как дерево.

— Да так, помаленьку. — Ли неловко пожал плечами и опустил лицо, избегая смотреть на устрашающе бодрого папашу. По мере того как старик говорил, его рука, точно древесный корень, ползла все ниже, напористо и неумолимо, пока не стиснула пальцы Ли, высекая искорки боли, взметнувшиеся до самого плеча. Ли хотел было возмутиться, вскинул глаза — но осознал, что старик по-прежнему громко говорит с ним тем же непререкаемым и властным голосом. Ли удалось обратить гримасу в подобие застенчивой улыбки: отец, продлевая пожатие своей длани, отнюдь не желает причинить боль. Наверное, это просто традиция такая — при встрече крушить фаланги и суставы. В каждом братстве свои приветственные ритуалы — чем Могучие Мартышки Ваконды хуже других? Наверное, у них в ходу и суровые обряды посвящения, и беспредельные оргии. Так почему б не быть особому приветствию Могучих Мартышек? И он меня породил?

И только-только он погрузился в изучение этих вопросов, как Генри умолк, предоставляя слово сыну.

— Да так как-то… — Как, бишь, я звал-то его в детстве? Он вглядывается в эти некогда зеленые глаза, ныне выцветшие добела везде, кроме зрачков. Папа?.. Невообразимый рельеф лица, изборожденный ливневыми оврагами орегонских зим, иссушенный береговыми ветрами. — Не сказать, чтоб шикарно… — а старик все дергает его руку, будто сигнальный трос, — но худо-бедно выкручивался… — Или Батя?

И снова его щеки опаляет взмахом огненных крыльев, а все предметы в комнате трепещут, словно картинки на кружевной занавеске, терзаемой ветром…

— Ну и славно! — Эта новость приносит старику огромное облегчение. — Худо-бедно выкручиваться — это почти все, на что можно надеяться при этих нынешних пиявках, «кровососиалистах». Ладно. Садись давай. Хэнк сказал, дорога длинная была?

— Достаточно, чтоб малость утомиться. — Папа?.. Батя?.. Это твой отец — уверял чей-то недоуменный голос. — Достаточно, — добавил он, — чтоб прийти к заключению: в ногах правды нет — но нет ее и выше.

Генри засмеялся:

— Понимаю! Дело-то молодое, а? — И он разухабисто подмигнул Ли, а несчастную руку так и не выпустил. Тут в поле зрения нарисовался Джо в сопровождении супруги с детьми. — Ага! Явились не запылились! Вот и Джо Бен. Ты помнишь Джо Бена, Лиланд? Сына твоего дяди Бена? Только он, видишь ли… Хотя… Его ведь вроде порезали еще до того, как ты с ма…

— Малыш! — Джо ринулся вперед, на выручку многострадальной кисти Ли. — Конечно! Ли еще застал, когда мне личико разукрасили. Кажется, даже… нет… минутку… я вот не помню… мы с Джен поженились в пятьдесят первом… А ты когда отбыл? В сорок девятом? Пятидесятом?

— Около того. Я уже и счет потерял…

— Значит, ты свалил аккурат перед нашей женитьбой. Так ты ж, выходит, женушку-то мою и не видел! Джен, иди сюда! Это Ли. Приобрел новый загар, но в остальном все такой же. А это Джен. Правда, она милашка, Лиланд?

Джо поспешно посторонился, и Джен нерешительно вынырнула из сумрака, стыдливо вытирая руки о фартук. Она мялась отрешенно на заднем плане, а весь передний был оккупирован ее маленьким, но шустрым мужем, представлявшим ее и детей.

— Оч приятно… — промямлила она, когда Джо умолк, а затем снова истаяла в проеме холла, подобно робкой нимфе в ночи.

— Она малешко чурается незнакомых, — объяснил Джо Бен так гордо, будто перечислял достоинства титулованной левретки. — А вот мои исчадия не стесняются, а? — И он экскаваторно когтит близняшек за ребра, вызывая корчи и умилительные гримасы. — Эй, Хэнкус, а где твоя скво, коль уж мы решили показать Лиланду все свои сокровища?

— А пес ее знает, — Хэнк озирается. — Вивиан! Я не видал ее с тех пор, как в дом вернулся. Может, заприметила Лиланда — да и поспешила спастись бегством?

— Она наверху, джинсы снимает, — подсказала Джен и тотчас добавила: — В смысле, в платье переодевается, в платье. Мы с ней на люди собираемся, послушаем, что там этот новый дядька в церкви расскажет.

— Вив старается быть, что называется, «просвещенной дамой», Малой, — извинился Хэнк. — У баб оно порой случается — зуд этот общественный. Ну, хоть чем-то себя занять.

— Если мы сейчас же не сядем за стол — то кто-то ляжет на! — Старик решительно припечатал к полу свою гипсовую конечность. — Пора уж начать навешивать мясо на кости этого дохляка! — И он загромыхал к кухне.

— Ты как, не прочь перекусить, Малой?

— А? Ну, я даже не знаю…

— Все сюда! — воззвал Генри с кухни. — Главное — парня сюда тащите, прямо к столу, — Ли в некотором оцепенении уставился туда, откуда исторгался этот голос. — Эй вы, отродье! Шевелите копытами! Джо, отлепи свой выводок от пола, а то они по уши в землю уйдут!

Дети со смехом бросились врассыпную. Ли стоял, щурясь на яркий свет, ударивший с кухни через распахнутую дверь:

— Хэнк, мне кажется, я бы лучше…

Тут он услышал, как гипсовый стук возвращается.

— Лиланд! Ты ведь любишь свиные отбивные, верно? Джен, сообразишь для парня тарелку?

— Я бы лучше… — Кто этот старый голем из гипса и дерева, в исполнении Лона Чейни? [27] Это мой отец?

— Сюда! А пиджак повесь сюда… Брысь отсюда, мелюзга!

— Лучше поберегись, Малой. Даже не думай оказаться межчу ним и обеденным столом.

— Хэнк… — БЕРЕГИСЬ — Я бы…

— Садись, садись, парень! — Генри схватил его за запястье и втащил в ярко освещенную кухню. — У нас тут есть, что порубать — это тебя взбодрит! — Древесные корни. — Вот, пара-тройка отбивных, картошечка рассыпчатая…

— Может, горошку? — спрашивает Джен.

— Спасибо, Джен, я…

— Да куда ж без этого! — Генри с грохотом огибает стул, направляясь к плите. — Ты ведь ничего не имеешь против горохового пюре, сынок?

— Нет, но я бы лучше…

— А как насчет грушевого компота?

— Может… в другой раз. В смысле, я сейчас с ног валюсь после дороги. Мне бы соснуть пару часиков…

— Вот ведь черт! — Генри громыхает обратно. Нависает над Ли, пышет жаром, перенятым от плиты: — Мальчик, наверно, подыхает от усталости! И как мы не подумали? Конечно. Тарелку — в комнату! — Он зачерпывает горсть печенюшек из вазы в виде Санта-Клауса и вываливает их на тарелку Ли: — Вот так, вот так-то!

— Мам, а нам можно немножко печенья?

— Да погодите вы!

— Ах да! — Внезапно Джо Бен вскакивает с места… в кухне — не протолкнуться… и начинает что-то говорить… и почему все стоят?.. но давится бисквитом, что был у него во рту. Принимается прочищать горло коротким, быстрым кашлем, тянет шею, будто петух, изготавливающийся к кукареканью: — И! И!

— Ну ма-аам!

— Не сейчас, радость моя.

— Ты уверен, Малой? Может, перекусишь сперва? — Хэнк рассеянно похлопывает по спине сипящего, посеревшего лицом Джо Бена. — Там холодновато наверху, для ужина…

— Да я так устал, что кусок в горло не лезет, Хэнк.

Джо Бен наконец избавился от бисквита и квакает придушенным голосом:

— Его багаж. Где его сумки? Я хотел их принести.

— Сиди, сам схожу! — говорит Хэнк, направляясь к задней двери.

— А вот фрукты…

Джен достает из холодильника два морщинистых яблока.

— Погоди, Хэнк…

— Да бог с тобой, Джен. Разве ты не видишь, что мальчику и стоять-то тяжко! Ему нужен отдых, а не эти два твоих ублюдочных заморыша! Чес-слово, Лиланд, не понимаю, как можно жрать такую дрянь? Но, скажу я тебе, — дверца холодильника снова распахивается, — вот я тут груш припас, свежих, вчера собраны…

— Что такое, Малой?

— Да не было у меня никакого багажа, не помнишь? Не в лодке, по крайней мере.

— А и верно. Я еще на переправе озадачился.

— Водитель автобуса не счел возможным…

Голова Генри снова появляется из холодильника:

— Ага! Вот, попробуй! Здоровущие-то какие! — Груша получает прописку по соседству с печеньями. — Самое то, что надо, после дальней-то дороги. Меня-то с пути всегда крепит — и тут с грушей ничто ни в какое сравнение не пойдет!

Все БЕРЕГИСЬ! встают.

— Слушай! — Джо Бен прищелкивает пальцами. — А место-то для него есть?

Боже. Все продолжают суетиться…

— Ах да, — Старик Генри с силой захлопывает дверцу холодильника. — Верно! — Он наполовину внедряется в дверной проем, вытягивает шею, словно высматривая там портье. — Верно. Ему нужна комната, так?

Пожалуйста! Все просто…

— Да я уж все подготовил для него, пап.

— Мам, ну ма-ам!

— Я привезу его сумки! — Джо Бен устремляется к выходу, впереди всех.

— Он сказал, они на автобусной станции.

— Не забудь свою тарелку, Ли!

— Думаешь, жрачки тебе хватит, парень? Джен, дай ему стакан молока.

— Да не надо. Правда. Пожалуйста. — Пожалуйста!

— Пошли, Малой. — Хэнк…

— А если еще что понадобится — только крикни нам!

— Да я…

— Да не парься. Малой…

— Да я…

— Не парься. Прямо наверх — и все.

Ли не чувствовал руки Хэнка, направлявшей его в странствии через холл: ее прикосновение растворялось в общей дрожи… Я — такой же? Они — свои? Эти люди? Эти психи?

(— После покалякаем, — кричит батя. — У нас еще будет уйма времени для трепа.

Парень заикается о чем-то в ответ, но я говорю ему:

— Наверх, Малой! А то он тебя до смерти заболтает!

И я, не мешкая, подталкиваю его к лестнице. Он поднимается по ступенькам передо мной, бредет, будто контуженный или что-то вроде того. Когда же мы взбираемся на второй этаж, указывать ему путь не приходится. Он останавливается аккурат перед своей старой комнатой. Ждет, пока я вожусь с замком, и заходит. Такое впечатление, будто он ее сам по телефону забронировал — такой он уверенный.

— А ведь ты мог ошибиться, знаешь ли, — скалюсь я. — Ну как я другую какую комнату имел в виду?

Он оглядывает комнатушку, где все по люксу — свежие занавески, чистые полотенца, готовая постель — и мне в ответ:

— Ты тоже мог ошибиться, Хэнк, — говорит он тихо, оценивая, как я прибрал его старую каморку. — Я ведь мог и не приехать. — Но он-то не улыбается. Для него это не смешно.

— Ой, знаешь, как Джо Бен своим ребятишкам говорит: лучше соломки подстелить и не упасть, чем фунт зеленки извести!

— Хорошая мысль, чтоб отойти с нею ко сну, — говорит он. — Ладно, увидимся завтра.

— Завтра? Ты что, всю жизнь продрыхнуть надумал? Еще ж только шесть, а то и половина.

— В смысле, позже. Увидимся позже.

— Ладно, Малой. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи! — говорит он, закрывает за мной дверь — и я почти что слышу, как этот бедолага вздыхает.)

Секунду Ли стоял в целительной тишине своего пристанища, потом быстро подошел к кровати, поставил тарелку и стакан молока на тумбу в изголовье. Сел на постель, руками обхватил колени. Сквозь пелену усталости смутно различил затихающие шаги на лестнице. То были шаги мифического тролля-людоеда, отправившегося поохотиться на беспечных пастухов.

— Чур меня, чур меня! — прошептал Ли, потом сбросил кеды и закинул ноги на кровать. Опустил затылок на скрещенные руки и принялся изучать древесные узоры на потолке, постепенно знакомясь с ними заново. — Это похоже на детскую сказку для психоаналитиков. С новым поворотом. Мы видим героя в логове людоеда, но что привело его туда? Каков его мотив? Явился ль он туда, отважно сжимая в руке карающий меч праавосудия, поклявшись истребить великанов, столь долго разорявших окрестности? Или же он решил принести себя в жертву этим извергам? Милое дополнение к классическому «Мальчику-с-Пальчику». Элемент психологического детектива. Кто победит — Мальчик? Или Великан? А чья правда — и в чем? — Эти люди… это место… как разрубить мне тот узел? О господи, как?

Уже погружаясь в дрему, он будто бы услышал чье-то пение в соседней комнате, словно в ответ на его вопрос… сладкоголосые… звонкие… сочные трели дивной волшебной птицы:

Будет утром угощенье, и варенье, и печенье,

И лошадки всех цветов…

Во сне лицо его блаженно расплывается, черты смягчились. И песня прохладным ручьем орошает его иссушенный рассудок.

В серых яблоках каурки, и буланки-сивки-бурки,

Все лошадки всех цветов!

Песня расходится кругами, отдается эхом. За окном на телефонных проводах переругиваются зимородки. В городе, в «Коряге», граждане вновь задаются вопросом, что стряслось с Флойдом Ивенрайтом. В своей хибаре на плесе Индианка Дженни пишет письмо издателям «Классических Комиксов». Интересуется, не думают ли они выпустить тибетскую «Книгу Мертвых» с картинками? В горах над Южной Вилкой старый драный алкаш подходит к краю обрыва и посылает над пропастью свой крик — просто чтоб услышать в ответ человеческий голос. Мозгляк Стоукс встает из-за стола после ужина с намерением доковылять до своей лавки и пересчитать консервы. Хэнк, оставив Ли в его комнате, направляется было к лестнице, но, заслышав пение Вив, возвращается, деликатно барабанит пальцами в ее дверь.

— Ты готова, дорогуша? Ты ведь туда к семи собиралась?

Дверь открывается, Вив выходит, на ходу застегивая белый плащ.

— Чей это голос я сейчас слышала?

— Это малыш, дорогуша. Это он. Приехал-таки. Что скажешь на это?

— Твой брат? Поздороваться бы с ним надо… — Она устремляется к комнате Ли, но Хэнк придерживает ее за локоть.

— Не сейчас, — шепчет он. — Он, по-моему, в край уморился. Лучше пока оставить его в покое. — Они прошли к лестнице, спускаются. — Увидишь его, когда вернешься из города. Или завтра. А сейчас и так опоздала маленько… Что так подзадержалась-то, кстати?

— О, Хэнк… Не знаю даже. Просто не знаю, стоит ли мне туда идти…

— Ну, при таком раскладе, наверно, нет. Тебя туда, как бы, никто силком не гонит.

— Но Элизабет меня особо пригласила…

— Тоже — цаца! Элизабет Прингл, дочь старого сморчка Прингла…

— Она… Все они так нешуточно разобиделись на меня в первую встречу. Ну, когда я отказалась играть с ними в слова. Другие дамы тоже не играли — так никто и внимания не обратил. Но я-то что такого досадного сказала?

— Ты сказала «нет». А для некоторых это всегда досадно.

— Догадываюсь… Вообще-то, признаться, я в самом деле не лезла из кожи вон, чтоб поразить их дружелюбием.

— А они? Они хоть раз тебя тут навестили? Я тебя предупреждал перед женитьбой, что не стоит рассчитывать на победу в конкурсе популярности. Дорогая, ты — жена признанного головореза. Само собой, у них некоторое предубеждение против тебя.

— Да не в этом дело. Не только в этом… — Она замолчала на секунду, глядя в зеркало, что висело у лестницы внизу. — Порой кажется, будто они пытаются меня виноватой сделать. Будто завидуют или что-то вроде…

Хэнк отпустил ее руку, идет к двери.

— Нет, милая, — говорит он, изучая текстуру дверного косяка. — Просто ты слишком добрая душа. Потому тебя и клюют. — Он улыбается, что-то припоминая. — Да уж. Но видела б ты Майру, маму Ли. Вот у кого поучиться разносу этого курятника!

— Но Хэнк, я бы хотела дружить с ними… с некоторыми, по крайней мере.

— Чесслово, — вспоминает он с нежностью, — она-то уж умела им укорот дать, овцам этим. Ладно, потопали!

Вив спускается за ним по ступенькам крыльца, решив на этот раз быть не такой доброй душой и пытаясь вспомнить, неужто и дома, в Колорадо, заведение подруг требовало таких усилий? Всего несколько лет назад… «Неужто я так изменилась, за эти-то годы?»

На севере, на шоссе, ведущем в Портленд, Флойд Ивенрайт возится на обочине, меняет колесо. Двух месяцев не отъездил скат — и нá тебе: лопнул, черт-их-всех-побери! Всякий раз, когда баллонник соскакивает в темноте, сдирая очередной лоскуток кожи с костяшек, Флойд хватается за предательски ослабший живот и вновь перебирает внушительные четки из эпитетов, которыми успел наградить Хэнка Стэмпера с момента фиаско в его доме: «херососущий, жополизучий, дерьмоедствующий» — в удивительно методичной, ритмичной, псалмовой манере, все более тяготеющей к благоговейной.

А Джонатан Дрэгер, в мотеле в Юджине, пробегает пальцем по списку лиц, с которыми надо повидаться, всего насчитывает двенадцать, двенадцать встреч, перед тем как он продолжит свой путь в Ваконду, чтоб поговорить с этим — он сверяется со списком — с этим Хэнком Стэмпером, которого следует вразумить и… тринадцать встреч, несчастливое число… и потом уж можно всласть помечтать о возвращении домой. Ох уж эта доля бродяжья! Закрывает свой блокнот, зевает, ищет тюбик «десенекса».

А Хэнк, переправив Вив и усадив ее в джип, возвращается и слышит оклик Джо Бена с крыльца:

— Скорей, выручай меня! Старику уховертка под гипс заползла — так он уж за молоток взялся!

— Не худшая из моих тревог, — бормочет Хэнк с усмешкой, торопливо швартует моторку.

А в Ваконде, в светлой конторе на Главной улице, доставшейся новому владельцу после того, как прежний отказался выкупать закладную, Главный по Недвижимости мистер Хотвайр вырезает на коленях очередную фигурку из белой сосны и томится черными думами. Особенная головная боль — ваяние голов, ибо если над головами фигурок не морочиться, лица все как одно выходят этакими карикатурами на некоего генерала, впоследствии президента. [28] В Войну Хотвайр служил в Европе, заведовал кухней и приобрел кое-какую репутацию бравого добытчика провианта. Там он и повстречался с этим человеком, сделавшимся кошмаром последующих двадцати лет его жизни. Как-то раз этот самый генерал, со всей своей свитой из адъютантов, заместителей и задоподтирателей, закатился в их лагерь с инспекцией. Генерал изъявил желание оттрапезничать по-солдатски, с личным составом, и, к великой своей радости, открыл для себя кулинарные и снабженческие таланты одного отдельно взятого бравого добытчика провианта одной отдельно взятой столовой. В полдень генерал и его свора гуськом вошли в эту столовую. Генерал высоко оценил аромат стряпни бравого добытчика, поставил в пример санитарное состояние кухни, но несколькими минутами позже вдруг пожаловался на некий чужеродный предмет в своей тарелке с супом из бычьих хвостов. Предмет оказался германским офицерским перстнем, который Хотвайр купил у одного пехотинца с тем, чтоб отправить домой отцу. Увидев это, Хотвайр окаменел. Он не то что не посмел предъявить права на безделушку, но божился, что никогда раньше в глаза-то ее не видел, и с пылом бросился уверять, хотя никто и не выражал сомнений на сей счет, что хрящик, приправленный злосчастным перстнем, — это хрящ именно бычьего хвоста. По выражению генеральского лица он понял, что допустил ошибку, но слово уже вылетело. И всю оставшуюся войну он был снедаем липким страхом перед топором (который так и не упал), а к демобилизации выродился в жалкую запуганную личность. В чем же дело? Он был так уверен в неминуемой репрессалии… И он не понимал, что удерживало на весу ужасный топор все эти годы, до того момента, как генерал составил зловещий, мстительный план по выдвижению себя в президенты и со всем коварством его осуществил. Теперь-то, теперь-то возмездие грянет! И грянуло. Экономический спад. Его ресторанный бизнес, бутон, только-только набравший сок, зачах, так и не распустившись. В глубине души он знал, что эта финансовая засуха, насланная на всю невиновную нацию, в действительности преследовала лишь одну-единственную цель: погубить, подточить пивные корни его раздаточных кранов. И бог бы с ним, с его бизнесом, но целый народ! Ему-то за что такие страдания? Он поневоле чувствовал, что есть и его доля вины в национальной драме. Если бы не он, этого бы никогда не случилось. И какие еще напасти уготовило грядущее?

Еще худшие. В эти восемь лет тирании генерала он выжил лишь милостью божьей да рукоделием супруги. И только сейчас научился раскрывать утреннюю газету без боязни прочитать там объявление его врагом народа, подлежащим расстрелу на месте. Только сейчас он узрел хоть какой-то свет в конце тоннеля… а тут — этот гнусный удар в спину, эта чертова забастовка. Забастовка? Не есть ли и она дело рук этого старого?.. Нет. Не может быть, решает он. Это кто-то еще строит против него козни, кто-то новый, вот и все. Он уныло скребет резаком деревянную фигурку, с ожесточением скрежещет зубами, вонзенными в глотку старых воспоминаний… Этот сукин сын мог бы хоть колечко вернуть!

А за городом, под серебряным лезвием луны, размеренно шевелится лесистая гряда, будто штабель бревен под безжалостным, безмолвным и сияющим диском пилорамы. За зданием фермерской ассоциации дикий плющ ищет опору цепкими слепыми пальцами. Мирно гниют доски построек консервного завода. Соленый ветер с океана выдувает жизнь из поршней, шестеренок, проводов, трансмиссии… Из дверей «Коряги» появляется маленькая, пухленькая, будто плюшевая пышечка, семенит по тротуару Главной Улицы мелкими, сердитыми шажками. Вечерний туман капельками повисает на ее ресницах, уличные огни индевеют в ее черных кудрях. В бешенстве она проходит мимо знакомцев, не глядя по сторонам. Ее округлые, сдобные плечики передернуты негодованием. Ее ротик — суровая клякса малинового варенья. Она хранит эту гримасу разъяренной нравственности, пока не скрывается от Главной улицы за углом Шейхелем-стрит. Там она останавливается у своего легкового «студебеккера» и дает наконец выход гневу:

— Ууу! — С протяжным вздохом и звуком, напоминающим кремовый шлепок торта о физиономию, она оседает на блестящее росинками крыло машины…

Ее зовут Симона, она француженка. В сорок пятом вышла замуж за десантника и перебралась в Орегон, будто сойдя со страниц Мопассана. Она не видела супруга с тех пор, как он семь лет назад десантировался из ее жизни, на прощанье не крикнув даже «ура!», оставив заложенную машину, стиральную машину с непогашенным кредитом и пятерых детей, за которых до сих пор не рассчитались с роддомом. Немного опечаленная мужской ненадежностью, она все же сумела удержаться на поверхности, благодаря природной плавучести и аппетитности своего округлого тела, которое без предрассудков укладывала под одно одеяло с тем или иным лесорубом-меценатом. Не корысти ради, конечно, — она была благочестивой католичкой и убежденной аматеркой, — но исключительно по любви и только по любви; однако не отказываться же от добровольных пожертвований богу любви, в пределах разумного? И столь обворожительна была эта сладкая пышка горькой судьбы, и столь сознательны были ее благодетели, что через семь лет стиральная машина была оплачена вчистую, автомобиль оплачен почти, а дети избавлены от необходимости каждый божий месяц объяснять бухгалтерии роддома, почему не могут родиться обратно. И почему-то, несмотря на все ее успехи, никому из городских обывателей, даже не из числа ее клиентуры, не приходило в голову счесть подобный ее промысел хоть немного предосудительным. Вопреки расхожим слухам, маленькие городки не столь уж подвержены мании первыми бросать камень. Вдруг хорошего человека покалечишь? В маленьких городках здравый смысл зачастую перевешивает соображения нравственности. Женщины Ваконды говорили:

— Симона — лапушка, каких поискать, и плевать, что иностранка. — Потому что в борделях Куз-Бея брали по десять долларов за раз, по двадцать пять за ночь.

А мужчины отзывались так:

— Симона — хорошая, чистая девочка. — Потому что Куз-Бей славился самым чесоточным и шанкровитым мужским населением во всем штате.

— Может, она и не святая, — признавали женщины, — но уж точно не Индианка Дженни!

Так и жила Симона, во грехе, да не в обиде. Когда же раздавались голоса осуждения, мужчины и женщины единой стеной вставали на ее защиту.

— Она чудесная мать! — говорили женщины.

— Она попала в неслабую передрягу, — говорили мужчины, — и лично я всегда готов посодействовать ей в беде.

И содействовали — истово и регулярно. Движимые одною лишь филантропией. Официально же она добывала средства к существованию, работая кухаркой по вызову. Что ж, это ни для кого не было секретом. И в дневное время этой пухленькой маленькой женщине и в голову не приходило задумываться о том, что знали все.

Она пила пиво с Хови Эвансом, бригадиром из «Тихоокеанского леса», носившим на цепочке собственный позвонок, удаленный в больнице после неудачного падения. То ли отсутствие этого позвонка в положенном месте, то ли его тяжесть на шее — но что-то крючило его осанку так, что она повергала в ужас жену, внушала отвращение теще и вызывала прилив материнской жалости в Симоне. Они светски общались весь вечер, толкаясь коленками под столом, а когда было выпито положенное количество пива, она заметила, что уже поздно. Хови помог ей надеть пальто, мимоходом обронив, что надо бы заглянуть в логово к братцу и узнать, не поможет ли тот достойно закруглить вечер. Симона знала, что брат Хови отбывал от одного до восьми лет в Вакавилле за подделку чеков; она ждала развития мысли, счастливо улыбаясь, представляя, как попробует изгладить из тела несчастного Хови его сутулость, в логове его брата, но в отсутствие оного. Она смотрела на него неотрывно, облизывая губы, но едва суть стала всплывать на поверхность — «И я вот подумал, Симона… то есть, если у тебя нет каких-то особых планов…» — он вдруг запнулся.

Хови попятился:

— Знаешь, Симона, — сказал он после секундной паузы, хихикая и потрясая головой, в которой забрезжило некое недоумение. — Знаешь, я хотел у тебя спросить, как бы тебе глянулась идея… — Он снова запнулся. — Уф! Ладно. Черт. Ты подумай. Я ж никогда раньше таких фантазиев себе не помышлевывал…

Она нахмурилась, а он, дробно потрясая озадаченной головой, хихикал над чем-то таким, о чем прежде «не помышлевывал». Пожал плечами и протянул вперед обе свои лапы, вверх ладонями, дублеными тяжким трудом, словно демонстрируя, до чего они пусты. Он продолжал нервно хихикать и мотать головой.

— Я на мели, Симона, цыпочка… вот в чем дело-то. Без гроша. Эта хренова забастовка. А за дом — плати, за все — плати… А я уже столько без работы торчу… Ясный пень, у меня самого-одного просто денег нет на это.

— Денег? Каких денег? На что денег?

— На тебя, цыпочка. На тебя нету у меня денег.

Она мигом взорвалась упругой, скандальной яростью. И, декорировав его щеку красным оттиском своей пятерни, выскочила из бара, грохнув дверью. Нет, она-то уж точно не Индианка Дженни! И столь горяч был ее гнев, вызванный намеками Хови, что две кварты пива — сущая капля, вообще говоря, — неистово забурлили, вскипая внутри нее, и, когда она добралась до машины, потребовали выхода наружу.

Обессиленная рвотой — согбенная, опираясь пухлой детской ладошкой о машину, что через месяц будет ее полноправной собственностью, Симона вдруг осознала с ясностью пронзительной и нестерпимой, как откровение Хови только что, — осознала истину, столь долго отрицаемую.

— Никогда, никогда и никогда больше! — поклялась она вслух, на всю улицу, рыдая от страшного стыда. — Никогда больше, клянусь Святой Девой! — Она взбивала тесто своей памяти в судорожных поисках самого виновного, самого ненавистного. Первым делом подумала о своем бывшем муже. — Дезертир! Бессовестный предатель! — но был он и слишком ничтожен, и слишком недосягаем для удовлетворительного проклятия. Должен быть кто-то еще, ближе, сильнее, значительнее — годящийся для начинки пирога ее ненависти, что выпекался в маленьком очаге ее сердца…

Перст указует. Ивенрайт проклинает. Дрэгер спит. Главный по Недвижимости кромсает резаком белую сосну, изучает фигурку, вполголоса отрешенно мурлычет под шорох белой стружки. Через улицу его зять закрывает тощий гроссбух и уныло плетется к питьевому фонтанчику в фойе, чтоб смыть красные чернила со своих изможденных отбеливателем рук. Дженни, дыша изморозью на луну, кладет еще трех крохотных древесных лягушат в замшевую суму. Всякий раз, извлекая полузамерзших тварей из-под коряги или из-под камня, она бормочет слова из «Классических Комиксов», запавшие в память в тот день, когда она умыкнула эту книгу из аптеки, пока хозяин, Гриссом, ходил в магазин за кока-колой.

— Труд и пот — в оборот! — Лягушка шевелится в пальцах, Дженни чувствует, как учащается пульс. — Жар огня и стужи лед. — (Впоследствии она сварила свою добычу с лавровыми листьями, собранными также на местности, и употребила вовнутрь с маслом и лимоном.) Вдали в дюнах, под сенью крон корабельных сосен сквозь залежи хвои проклевывается мухомор, будто некое исчадие ада просачивается в этот мир. На заливных лугах преданные летом цветы из-под первого осеннего инея бросают преданные взгляды на темные звездные кущи в небе, прощально и зябко машут поникшими лепестками: паучник и синяя вербена, красоднев и ужовник, алое сердце и жемчужный бессмертник, и упырь-трава с ее цветом, пахнущим смертью. В скандинавских трущобах на краю города кровавый плющ тянет пальцы профессионального душителя, цепляясь за сучки, червоточины и оконные карнизы. Прилив истирает плавучий причал о сваи, сваи — о причал. Батареи окисляются. Кабели гниют. Ли спит, и губы его полуоткрыты, лелея гримасу ребяческого ужаса, ужаса детских снов, в которых падаешь, бежишь, спасаешься от погони, все равно падаешь, снова и снова, пока внезапно не просыпается, не вытряхивается из сна каким-то шумом, до того громким и близким, что поначалу он тоже кажется отголоском ночного кошмара, замешкавшимся в ушах. Но шум не прекращается. Проснувшись уже по-настоящему, Ли вскакивает с кровати, стоит, вздрагивая, устремив взгляд в неизменно злокозненную темноту. Удивительное дело, но обстановка его не смущает: он тотчас припомнил, где находится. Он в своей старой комнате, в старом доме, что на реке Ваконда Ауга. Но он совершенно не может вспомнить, как здесь очутился. Зачем? И когда? Некий колокол гудит в его уши изнутри, но в какой точке его бытия разыгралась вся эта черная какофония?

— А? А? — Его голова, оказавшаяся в эпицентре торнадо смутных образов, вертится из стороны в сторону. — Что? — Он как ребенок, разбуженный и смятенный до паники внезапным и неведомым звуком.

Только… этот звук не такой уж неведомый… И где-то я уже слышал его; это глумливое эхо чего-то давнего, что некогда было очень привычным (секундочку… сейчас вспомню)… такого, что некогда слышал очень часто. Потому этот звук так меня и переполошил: потому что я узнал его.

По мере того как мои глаза пообвыклись с обстановкой, я понял, что комната не так уж темна, как показалось сначала (короткая пика света протыкает комнату, целя в пиджак). Да и звук — далеко не такой реактивный рев, как послышалось в первый момент (пиджак лежит в изножье кровати, обхватив сам себя рукавами, будто в агонии леденящего ужаса. Короткая пика света разит из дырочки в стене, из соседней комнаты…) и шел он не изнутри меня, а, напротив, откуда-то с улицы. Я осторожно обошел кровать, держась ее гладкого, полированного бока, затем нерешительно пересек комнату, подошел к серому светлому квадрату и поднял окно. Звук тотчас ворвался в комнату, обгоняя натиск холодного воздуха: «Вяк вяк вяк…тоннннгггг… вяк вяк вяк». Я наклонился вперед, высунул голову в окно и узрел маслянистое сияние керосинки, болтавшейся над прибрежной дамбой. Свет тонул в густом тумане, который, казалось, только усиливал звук. Керосинка замирала на весу, мерцая, будто кусок трухлявого пня в ночи — «Вяк вяк вяк», — потом скользила вперед на несколько ярдов, перед тем, как снова замереть: «Тоннннгггг». Я вспомнил, что когда-то перекладывал эти звуки на Пятую симфонию Бетховена: «Вяк-вяк-вяк То-онг! Ту-ту-ту-тууум!» А затем я вспомнил, что это Хэнк выходил на дамбу всякий раз перед сном, пробирался по склизким мосткам с молотком и лампой, обстукивал доски и тросы, на слух выявляя, не дрогнула ли где крепежка под постоянным напором реки, не проржавел ли какой кабель…

То был еженощный обряд, припомнил я, — этот ритуальный обход береговых укреплений. Облегчение и ностальгия захлестнули меня, и, впервые с того момента, как нога моя ступила в этот дряхлый старый дом, я нашел хоть какой-то из его многочисленных шумов приятным и тешащим слух. (Он поворачивается, скользит взглядом по стене, к соседнему окну…) Этот звук всколыхнул во мне красочную метель стародавних смешных фантазий — не из разряда тех ночных кошмаров, что ассоциировались с ревом Гренделей-трелевщиков, но фантазий куда более управляемого свойства. По ночам я часто воображал, будто заточен в некую адскую тюрьму за деяния, которых не совершал. А братец Хэнк — старый верный тюремщик, что совершает еженощный обход, проверяет решетки на прочность своим молоточком-камертоном, как это делали в триллерах с Джимми Кэгни. [29] Тушить свет! Тушить свет! В сводах отдается лязг автоматических ворот. Сирена возвещает комендантский час. А я, затаившись под столом в свете запретной свечи, вынашивал хитрые планы побега из тюрьмы, с проносом «томпсонов», расчетом времени по долям секунды и распределением ролей между надежными дружками с кличками вроде «Джонни Волк», «Большой Луи» или «Ствол». И все они разом поднимались по моему кодовому стуку по водопроводной трубе: Час Икс. Темный двор наполнялся грохотом бегущих ног. Прожектора! Вой сирен! На стенах мелькают плоские, двухмерные фигурки в синих фуражках, автоматы трещат над рукопашной свалкой, громоздятся трупы. Арестанты отступают в панике. Побег сорвался. То есть так кажется непосвященному глазу. Но это лишь уловка. Волк, Большой Луи и Ствол принесены в жертву, чтоб отвлечь внимание своей ложной атакой во дворе, а мы — я и мама — в это время бежим на свободу по тоннелю под рекой.

Я посмеялся над этой остросюжетной драмой и тем фантазером, что ее сочинил (он снова втягивает голову в комнату — «Конечно, тоннель под рекой, путь к свободе», — прочь из прохладной, пропитанной сосновым дымом ночи, в теплый дух нафталина и мышей…), и принялся осматривать комнату, чая найти еще какие-нибудь воспоминания об этом маленьком драматурге и его творчестве. (Окно он закрыть не смог: заело. Бросив безуспешные попытки, возвращается к кровати, садится…) Но в комнате я не нашел ничего, кроме коробки древних комиксов под окном. (Он съедает холодную отбивную и одну грушу, глядит прямо перед собой, в распахнутое по-прежнему окно. До него доносится запах горелой сосны, холодный и темный…) Я посидел на кровати, размышляя, что делать дальше, перелистывая черно-белые приключения Пластикмена, Супермена, Аквамена, Ястребмена и, конечно, бравого Капитана Марвела. [30] Там, в коробке, этих Чудо-Капитанов было больше, чем всех прочих чудес в ассортименте. (Он ставит тарелку на пол, берет пиджак с кровати, подается вперед, чтоб положить его на стул, когда же распрямляется — тот пучок света, которого он так старательно избегал, ловит его прямо за лицо…) Мой единственный и неповторимый великий герой, Капитан Марвел. Он по-прежнему на две головы выше всяких там замешкавшихся с раскруткой дилетантов, вроде Гамлета и Гомера (свет удерживает его — «Я воображал себе, как злой Сэр Мордред из кожи вон лезет, чтоб заманить в ловушку хитроумного разорителя своего замка, доблестного Сэра Лиланда Стэнфордского, которому ведом каждый потаенный проход, знакóм каждый коварный камень от шпиля самой высокой башни до самых глубин сырого подземелья», — бьет в лицо, пришпиливает, пронзает, будто какую-нибудь сценическую иллюзию, создаваемую скрытыми зеркалами…) и он по сей день мой самый любимый из всех и многих супергероев. Потому что Капитан Марвел не всегда был Капитаном Марвелом. Отнюдь. Во время, свободное от феерических полетов и надирания задниц всяким супергадам, он был пареньком лет десяти-двенадцати, тщедушным засранцем и неудачником — но умел превращаться, под раскаты громов и вспышки молний, в монстра с могучей челюстью, способного практически на все. (Он сидит очень долго, глядя на свет, что вырывается из дыры в стене. Стук за окном отдается в голове мерным подсознательным ритмом заклинания вуду… «Я когда-то умел неслышно прокрасться к потрескивающим во мраке электродам, замкнуть цепь и исполнить симфонию заветных рубильников, приводящую в действие неумолимых стальных големов». Вся же остальная комната, объятая полумраком, колышется где-то на окраинах его поля зрения…) А все, что требовалось этому парню для его чудесной трансформации — молвить волшебное слово: Сизам. С — Соломон и мудрость. И — Икар и крылья. Ну и так далее: Зевс, Атлант и Меркурий.

— Сизам, — произнес я негромко в этой холодной комнате, улыбаясь сам себе и думая: а может, не Капитан Марвел был моим героем, но Билли Бэтсон с его магическим словом? И я все искал свое заветное слово, свою волшебную фразу, которая немедленно наделила бы меня чудесной силой и неуязвимостью… (Наконец остальная комната исчезает совершенно. Лишь эта яркая дыра, подобная сверхновой звезде, разбухшей светом на черном небосклоне, — «Я ткал персидские ковры из эфемерного эфира следов Человека-Невидимки…») Однако не ищу ли я это слово и по сей день? Мое волшебное слово? (Свет манит его, поднимает с кровати…)

Блажь сия меня заинтересовала, я решил изучить всю страницу повнимательней, поняв, откуда исходит свет, озаряющий мою книгу: из дыры в стене. Из той самой забытой дыры, через которую некогда я, прильнув к ней глазом, постигал суровую и сермяжную правду жизни. Через дыру в комнату моей матери. (Он медленно скользит носками по полу. «Я был меньше ростом». Пятнышко света прыгает с глаза на рот, и сползает ниже по шее — «Тогда, в десять лет, когда меня, мальчика во фланелевой пижамке, разбудили оборотни в соседней комнате, — тогда я был значительно ниже», — сползает на грудь, становится все меньше и меньше. Когда же он достигает стены — превращается в серебряную монетку в его кармане…)

Я уставился в эту светлую точку. Я был поражен, что Хэнк до сих пор не заделал эту дырку, и в секундном помутнении рассудка даже вообразил, будто он специально устроил все так, чтоб я снова заглянул в нее — как обустроил и эту комнату к моему возвращению. А может быть! он и соседнюю комнату тоже привел в соответствующий вид, специально для меня? (Он проводит пальцем по краям светящегося отверстия, чувствует зарубки, сделанные кухонным ножом. Теперь они сгладились, будто поток света зализал эти древесные раны — «Я знал каждую заусеницу…»). Меня обуяла странная тревога. На мгновение пришлось напрячь все силы (на колени: «Тогда я…»), чтобы заставить себя заглянуть в эту дырку(коленопреклоненный и содрогающийся от холода: «Тогда я видел ужасное…»), чтобы получить подтверждение наивности собственных страхов («… видел ужасное, ах!.. Аааа!»). Но одного взгляда оказалось достаточно. Я вздохнул с облегчением и вернулся к кровати, к груше с печенюшками. Я бодро поглощал остатки снеди, без разбору, досадуя на свои глупые душевные трепыхания и напоминая себе, что, по счастию, время ни для кого не делает остановки, даже для шизофреников с галлюцинаторно-бредовой симптоматикой…

Потому что в той комнате ровным счетом ничего не напоминало о матери.

Я довольно долго сидел на кровати в нерешительности, порядком вымотанный: долгая дорога; лихорадочная, ошеломляющая встреча внизу; теперь — эта комната. Но все же не настолько я был вымотан, чтоб отлучить от себя жгучее любопытство: мне отчаянно хотелось снова заглянуть в эту комнату, жилище новой хозяйки старого дома. (Он подтаскивает к стене стул для пущего комфорта своего шпионажа. Но оказывается, что сидя он не достает до дыры, поэтому он приставляет стул спинкой к стене и забирается на сиденье коленями — оптимальный вариант. Куснув грушу, он прикладывается глазом к отверстию…)

В комнате не осталось ничего из гарнитура моей матери, как не осталось ни ее картин, ни занавесок, ни вышитых подушек. Не было и фасетчатых пузырьков с парфюмом, когда-то плотной шеренгой стоявших на ее тумбочке (огромные бриллианты, исполненные золотисто-янтарных любовных зелий), исчезла и просторная кровать с ажурной медной спинкой, что величественно вздымалась над матерью (трубы карикатурного органа, настроенные на мелодию страсти). И стулья (обитые томной розовой вискозой), и туалетный столик (на который ниспадали ее черные локоны, когда она расчесывала их перед зеркалом), и полк чучел зверушек (академически выверенных окрасов и с глазами-пуговицами, глядевшими так, будто высматривают шпионов из-за линии фронта…) — все исчезло. Даже стены имели другой вид — зыбкая, воздушная лазурь сменилась ослепительной белизной. Ничего не осталось от ее прежней комнаты… (И все же, вглядываясь, он не может отделаться от ощущения, что некая часть духа матери по-прежнему витает в этой комнате. «Похоже, осталось все же нечто, нечто такое, что взывает к памяти о прежнем убранстве. Как давеча стук молотка пробудил память о детских ночах». И он разглядывает всю комнатушку, силясь отыскать этот самый затаившийся обрывок ностальгии.)

Теперь, когда я отделался от своего дурацкого страха перед этим параллелепипедом по соседству, мне захотелось разузнать побольше о его обитательнице. Комната была убрана просто, скупо, почти полная простота и пустота. Но это была хорошо продуманная пустота, как в японских гравюрах. Прямая противоположность мамашиным рюшечкам и шифону. На столе — швейная машинка да лампа; да высокая черная ваза с багряными и золотыми кленовыми листьями — на маленьком столике у дивана. И сам диван — скорее просто топчан, сооруженный из старой двери на незатейливых стальных стойках и покрытый матрасом. Сотни подобных самодельных лежаков можно наблюдать в квартирах Деревни, но они всегда казались мне скорее элементами этакой нарочитой, показной бедности, без стремления к простоте и функциональности в чистом виде, как здесь.

У стола со швейной машинкой стоял стул с жесткой спинкой. Книжный шкаф, сколоченный из брусков и досок, выкрашенный в светло-серый, представлял разношерстное собрание коленкоровых и бумажных переплетов. Пол отчасти покрыт ярким вязаным ковром. Помимо этого ковра и вазы с листьями единственными украшениями жилища служили деревянный, судя по всему, арбуз на книжном шкафу и здоровенная затейливая коряга, простиравшаяся вдоль моей стены за пределы обзора.

(Эта комната больше смахивает на берлогу, думает он; некое пристанище, где кто-то — женского пола, конечно… хотя он не в силах найти в обстановке хоть сколько-нибудь веские доказательства женственности обитательницы, — уединяется, чтобы читать; шить; да и просто уединяется. Вот в чем дело. Этим-то она и напомнила мне прежнюю комнату матери — там царила та же атмосфера укрытия, приватной кельи, персональной крепости, отдохновения от сального кошмара, творящегося внизу. И здесь-то же самое, что-то вроде Волшебной Страны Над Радугой, где истомленная душа исцеляется пением синих птиц, где беда растает леденцом, над дымоходом — дым венцом… там буду ждать я … [31])

Я с первого же взгляда решил, что комната принадлежит «Дикой Орхидее» братца Хэнка. Кто бы еще так обставил жилище? Из мужиков — никто. И уж точно не та пигалица, что я видел внизу. Остается лишь жена Хэнка. Нужно отдать чертяке должное, даже если это должное чертовски трудно представить в роли его супруги.(Он отстраняется от дыры, сидит, упершись лбом в холодное дерево. А что удивительного в том, что жена Хэнка — дама необычная? Как раз напротив: удивительно было бы иное. Потому что уж он-то нашел свое слово, и это…)

Так я сидел в темноте, смакуя грушу и мысли о Хэнке, о героях, о том, как-мне-отыскать-мое-заветное-слово… (вдруг фанерное сиденье стула треснуло…), я услышал крик со стороны реки. (Он провалился коленями, сложился, как перочинный нож, ударившись челюстью о спинку стула…) Голос был женский (то самое густое божественное контральто из его снов; он валится набок, колени скованы коварным стулом…), он ворвался в комнату через окно вместе с морозной дымкой. Я снова услышал его, затем — рев моторки, устремившейся через реку на этот голос. (Лишь оказавшись на полу, он сумел высвободить ноги из ловушки стула… Поднялся, подбежал к окну…) Через несколько минут я услышал, как моторка возвращается, и две пары ног проскрипели по помосту. Одна пара принадлежала братцу Хэнку, и был он явно чем-то взбудоражен. Они прошли прямо под моим окном…

— …Послушай, дорогая — этак рехнуться можно, если брать в голову, что там всякие сявки вроде Долли Маккивер или ее хмырь папаша думают обо мне и моих делах. Да я в грош не ставлю собачье мнение этого курятника!

Другой голос, едва не плача:

— Долли Маккивер всего лишь просила, чтоб я тебе задала вопрос…

— Ну, задала. В другой раз, как увидишь ее — так и ответь: «Я его спросила».

— Другого раза не будет. Я не выдержу — не вынесу всех этих шпилек и когтей. От людей, которых я… я…

— О господи боже ты мой. Ну же. Не делай из мухи слона. Все ты выдержишь. Надолго им ни пороху, ни мозгов не хватит.

— Надолго не хватит? Они ведь даже не знают. Что будет, когда вернется Флойд Ивенрайт? Он ведь мог сделать копию с того отчета, верно?

— Ладно, ладно…

— Ему придется рассказать людям…

— Ну и расскажет. Вообще-то никого из наших женщин не избирали Королевой города. Но вот они как-то пережили это огорчение… И, солнышко, — не дай бог тебе хоть сотой доли тех шпилек, которые достались, скажем, второй жене Генри или…

Я едва расслышал, что пробормотала девушка в ответ — «По-моему, мне они уже достались», — и тут хлопнула входная дверь, пришибив развитие беседы. Вскоре из соседней комнаты донеслось всхлипывание. Я ждал, затаив дыхание. Дверь закрылась, и послышался просительный шепот Хэнка:

— Прости, котенок. Пожалуйста! Меня просто взбесила эта Маккивер. Ты ни при чем. Давай, ложись баиньки-утро вечера мудренее. Я поговорю с этим стариком завтра. Давай, успокойся, Вив, киска моя… Прошу тебя…

Сколь можно тихо я снова улегся на кровать, накрылся. Долго лежал, не в силах уснуть под извиняющийся, усталый и отнюдь не героический шепот Хэнка в соседней комнате. (Он закрывает глаза, чуть улыбаясь. «Я думал, что в царстве его комиксов нет равных моим героям: нет бога, кроме Капитана Марвела, и малыш Билли — пророк его…») И снова мне вспомнилась давешняя хромота Хэнка на воде. Хромота и скулеж за стенкой — вот первые из свидетельств, собирая которые, я попытаюсь убедить себя в том, что мужик этот далеко не так уж крут. И, когда настанет время — не составит большого труда ни дотянуться до него, ни низвергнуть.(«Я много экспериментировал. Молитвенно зажмурив глаза, я до посинения выговаривал на разные лады волшебное „Сизам“, пока не сдавался, не мирился с тем, что никому, уж тем более мне, и думать нечего совладать с этим могущественным Оранжевым Гигантом…») И что не так уж сложно будет на этот раз, со второй попытки («Я много экспериментировал…») найти мое волшебное слово. («Но до настоящего момента мне не приходило в голову… что, быть может, не только мой „Сизам“ был неправильным, но и вообще я искал молнии не в той грозотуче…») И я заснул, чая увидеть сны, где парю в небе, а не падаю камнем…

А за стеной, одна в своей комнате, Вив размышляет, расчесывая волосы на сон грядущий: может, стоило сказать что-нибудь Хэнку, перед тем как он унесся вихрем из ее комнаты? Что-то такое, чтоб он понял: на самом деле ей не важно, что говорит Долли Маккивер — и ее прыщавый старик… но… Почему он не может хоть раз поставить себя на мое место? Но тотчас укоряет сама себя в эгоизме и тянется к выключателю.

В Ваконде Главный по Недвижимости завершает фигурку, ставит ее рядом с прочими: что ж, на этот раз она не похожа на того генерала, ни капельки. И все же есть в ней что-то очень знакомое, нелепо знакомое, пугающе знакомое — и рукоятка резца покрывается пóтом в его ладони.

А в Портленде Флойд Ивенрайт обращает свою заматеревшую ругань на профсоюзного лодыря, который не удосужился снять копию с отчета, а составление нового займет недели две, не меньше, так как завтра он ложится в больницу удалять грыжу… Проклятый гаденыш!

А Симона засыпает перед изваянием Богородицы, озаренным свечкой, — засыпает в убежденности, что деревянная фигурка верит в чистоту Симоны, но сама она как никогда запуталась в собственных сомнениях. А Дженни встает с кровати с резью в желудке, швыряет останки вареных лесных лягушек в чан с помоями и палит в печке иллюстрированное издание «Макбета». А старый дранщик одухотворился портвейном и ором через реку и начинает забывать, что эхо, которое его зовет, — его собственный голос. А плющ и прилив тянутся вверх; и плесень крадется по дерюжному половичку в прихожей, где Хэнк оставил мокрые следы; и река, серебристая хищница, блуждает по полям в поисках новой поживы.

Чтобы что-то знать, приходится доверять своему знанию, во всей его полноте, и вне зависимости от того, куда это знание заведет. Когда-то у меня была ручная белка по имени Омар. Она обитала в упругих и потаенных недрах нашей зеленой оттоманки. Омар знал свою оттоманку, Изнутри чуял, когда я Снаружи лишь готовился на нее присесть, и верил своему знанию в достаточной мере для того, чтоб не позволить моему неведению его раздавить. Он прекрасно жил до тех пор, пока оттоманку не накрыли красным пледом — просто чтоб замаскировать ее обветшалую Наружность. И это так смутило Омара, что он утратил свою веру в знание Нутра. Вместо того чтоб попробовать включить новый плед в свою картину мира, он переселился в дождевой сток за домом и утонул в первый же осенний ливень, вероятно, продолжая при этом пенять на новое покрывало: черт бы побрал этот мир, не желающий оставаться неизменным! Черт его побери!

О жене Хэнка завсегдатаи кафетерия при профсоюзном собрании, а также гуляки в «Коряге» знали следующее:

— Она не из нашего штата. Читает книжки, но не такая расфуфыренная столичная штучка, как вторая жена Генри была. И она сильно милая, на мой взгляд.

— Может, и так, но…

— Да зануда она та еще. И тощая, что молодая сосенка. Но я бы не стал сгонять ее со своей простыни.

— Ну нет, конечно. Я бы тоже не стал, но…

— Славная она девочка, эта Вив. И всегда здоровается по-доброму, при встрече…

— Да это-то все я знаю, но… есть в ней что-то необычное, согласны?

— Что ж, черт, не забывайте, где она живет. Как вообще любая женщина может выжить в этом гадюшнике — вот загадка гробницы фараона. И через это она не может не заскучать немного…

— Да я не об этом. Я хочу сказать… вот, к примеру, почему Хэнк ни разу не брал ее в город?

— Да по той же причине, по какой никто не таскается на люди со своей благоверной, Мэл, дубина! Потому что она вечно будет дергать за рукав, не давая и самую малость разгуляться. А у Хэнка — у него крылышек за спиной не наблюдается. Помнишь, как он ездил на пляж с Энн Мэй Гриссом или с Барбарой, официанткой из «Ячатов», и со всеми прочими девчушками из пивнушек, от А до Я, которые так и вешались на него с его драндулетом?

— То-то и оно, Мэл. А может, ей и самой не очень-то приятно бывать в городе, слушать о себе всякие сплетни. Вот он и держит ее дома — в тесноте, да не в обиде, как говорится…

— Да, но я о том и толкую: какая еще баба вынесет вокруг себя такой бедлам? Говорю тебе, есть в ней что-то очень нетривиальное…

— Может, и так, но — триви… не триви… или еще какое — а из койки я бы все равно ее не погнал.

И на том обсуждение этого «нетривиального» затухает.

Они знают о Вив еще много такого, о чем никогда не говорят, словно боятся, что если хотя бы заметить необычайную плавность походки, или же проворное изящество тонких ручек, или белизну шеи, или букеты из листьев, которыми девушка украшает блузку, — это будет уже нечто большее, нежели простое любопытство. Вот разговоры о девятивальной груди Симоны частенько слышишь перед профсоюзным офисом, как и жаркие дебаты о том, сколько футов прочной веревки понадобится отважному исследователю, чтобы спуститься в пещеру Индианки Дженни. По сути, анатомия любой местной женщины являлась мишенью для диспутов — но только не Вив. Когда же речь заходила о ней, мужики вели себя так, будто разом подослепли и замечают лишь самые общие свойства: милая девочка… дружелюбная… худовата малость, ну так чем мяско ближе к косточкам — тем слаще, как говорится. Как будто и нет в ней никакой прочей конкретики. Как будто самим умолчанием они категорически отрицали свое видение деталей.

Вив была родом из Колорадо, из жаркого, степного, паленого солнцем городка, где в черных трещинах глины прятались скорпионы, а клубы перекати-поле осаждали изгороди, дышавшие пылью от снующих мимо фургонов для скота. Городок тот звался Рокки-Форд, и на белой арке, нависавшей над одноколейкой и державшей на себе зеленый деревянный арбуз, была запечатлена слава города: «Арбузная Столица Мира». Ныне арка эта обвалилась, но в тот далекий июль, когда Хэнк заехал на «Харлее», купленном на увольнительные из армии, по дороге из Нью-Йорка (весьма зигзагообразной дороге, через Коннектикут), эта надпись и деревянный арбуз красовались во всем своем зеленом великолепии, сверкали на сернистом солнце, а клеенчатое полотнище возвещало: «Ежегодная Арбузная Ярмарка. Арбуз — на любой вкус. БЕСПЛАТНО!!!»

«Трудно устоять перед таким предложением», — добродушно подумал Хэнк и сбросил обороты, чтоб не вмазаться в толпу, запрудившую главную улицу: куда глаз ни кинь — повсюду цветастые рубахи, мешковатые штаны, линялые сомбреро и пыльные синие комбинезоны. Он окликнул первое же печеное колорадским солнцем лицо, обратившееся на треск его мотоцикла:

— Эй, бать, где тут арбузы бесплатные раздают?

Вопрос вызвал непредвиденную реакцию. Печеное лицо раскололось узором морщин, будто глинистая короста на месте лужи, высохшей на неумолимом солнце.

— Конечно! — изрыгнул его рот. — Конечно! Для того я в поте лица и задницы своей и растил арбузы, чтоб отдать их первому встречному-поперечному засранцу! — Лицо его окончательно раскололось яростью, а голос осип, перешел в злой ржавый писк, будто водяная помпа, насосавшаяся грязи. Хэнк покатил дальше, предоставив старику самому разбираться с жилами, опасно вздувшимися на его красной крестьянской шее.

«Наверно, будет лучше, — подумал Хэнк, — спросить не фермера, а горожанина, или туриста какого-нибудь… а этих чертей полевых лучше не трогать. Им бесплатные раздачи поперек горла».

Он неспешно потарахтел по главной улице, пестревшей красными и белыми флагами и растяжками, извещавшими о родео. Теперь, когда он сбросил скорость, на лоб накатил обильный пот. Это колокол Хэнка. Он наслаждался этой мотоциклетной прогулкой в июльский полдень, распахнув рубашку навстречу ласковой прохладе ветра. Это удовольствие не портили даже гадкие мальчишки, бросавшие хлопушки под колеса, чтоб посмотреть, как байк вздыбится в испуге. Ему нравилось ловить взгляды людей, снующих по обочинам с приколотыми к нагрудному карману яркими сатиновыми ленточками, на которых болтались крошечные деревянные арбузики. Нравились ему и капризные карапузы, перемазанные горчицей, носившиеся с полосатыми, как арбуз, воздушными шарами, привязанными к длинным палкам. И знойные женщины, отдыхавшие от жары в своих пикапах, обмахиваясь номерами «Сторожевой башни»; [32] и горы арбузов, разложенные на чистой соломе в кузовах этих пикапов, с надписями мелом по борту: «ТРИ КУСКА ЗА ДОЛЛАР ЧЕТВЕРТЫЙ БЕСПЛАТНО». Ему нравилась эта пора. Его пояс распирала почти тысяча долларов, оставшихся от увольнительных, и он был счастлив высвободиться из ломающих кости цепких объятий Вооруженных Сил США, да еще остаться с тысячей долларов, что сейчас прели на его животе, да с новехоньким подержанным мотоциклом между ног, да целой страной, которую можно исколесить как пожелаешь. Да, звонил колокол Хэнка… И все же — все же, несмотря на эти мириады радостей, окружавших его, никогда в жизни Хэнк не был более несчастлив и менее способен объяснить, почему.

Потому что, несмотря на все эти такие приятные забавы, что-то было наперекосяк. Он не мог сказать точно, что именно, но после многих дней отрицания этого факта вынужден был нехотя признать: да, они с миром никак не могут прийти к взаимопониманию. И это обстоятельство угнетало его.

Где-то дальше по улице оркестр затрубил марш, изрядно фальшивя, и Хэнку казалось, будто эти сбивчивые литавры колотят прямо по ушам, вбивая в них свою сияющую медь. Мне тоже не помешала бы соломенная шляпа, подумал он и сдернул одну такую с головы первого подвернувшегося прохожего: размер, кажется, был что надо. Обесшляпленный бедняга уставился на обидчика с открытым ртом, но, оценив выражение лица Хэнка, тотчас вспомнил, что дома у него лежит на комоде другая шляпа куда лучше прежней. Хэнк поставил мотоцикл у шеста, на котором, поникнув в безветрии зноя, висел флаг, и зашел в бакалею взять кварту холодного пива. Он потягивал пиво, не доставая бутылку из бумажного пакета, а просто стиснув за горлышко, и шел по тротуару в направлении нестройного оркестра. Он пытался улыбнуться, но лицо его заскорузло на солнце не меньше, чем у фермеров. Да и кому это надо? Деревенщина — она всегда деревенщина, а горожане и туристы на него не смотрели: они пялились по сторонам, ища фотографов из «Лайфа», или же были озабочены петардами, что взрывали гадкие мальчишки. Все тут, подумал он, имеют вид такой значительный, будто ждут чего-то… или же огорошенный, от того, что это что-то прошло мимо них. «Или просто жара», — сказал он сам себе.

Он видел те же самые лица с теми же самыми выражениями в каждом городке и городишке от самого Нью-Йорка. «Все дело, — сказал он сам себе, — просто в жаре. И в Мировой Ситуации». И все же, почему эти люди, все, кого он встречал, почему они все нервничали, суетились, будто спешили к некоему смутному, но великому событию, в вероятность наступления которого, впрочем, в глубине души не верили? Либо же имели такие потерянные физиономии, будто это событие только что ускользнуло у них из-под носа? Их настороженная многозначительность раздражала его. Черт возьми, да он только что вернулся из операции, которая унесла больше американских жизней, чем Первая мировая война — и лишь затем, чтоб в любезном отечестве, ради которого рисковал собой, застать «Доджеров» в упадке, мороженые яблочные пироги, точняк как мама когда-то пекла, в каждом супермаркете, и кислую вонь повсюду. Да плюс к тому — сугубая международная озабоченность в голове у каждого из этих Простых Американских Парней, которых он только что спас от коварной коммунистической угрозы. Что, черт возьми, происходит? Во всем этом было нечто отчаянно неестественное, и само небо казалось сделанным из фольги. Что с людьми-то стряслось? Он не припоминал, чтоб в Ваконде люди хоть когда-нибудь были такими — такими в воду опущенными, такими взбудораженно-чесоточными. «У наших ребят с Запада — у них есть стиль… стерженек в них есть». Но он все дальше ехал на запад — Миссури, Канзас, Колорадо, — умываясь засушливым воздухом прерий, не видел ни малейших признаков того самого стиля и стержня и нервничал все больше. «Жара — и вся эта муть заморская! — пробовал он диагностировать причины социального недуга. — Вот в чем дело-то». (Но как оно докатилось до каждого городка, где я бывал? Охватило всех — от младенцев до глубоких старух?) «И к тому же влажность, конечно», — неуверенно добавлял он. (Я чувствовал, что скоро с ума свихнусь от этого нездорового ажиотажа, и мне приходилось сдерживаться изо всех сил, чтоб не врезать по какому-нибудь из этих обугленных солнцем рыл и не заорать: проснитесь, болт вам в задницу, проснитесь и оглянитесь вокруг! Вот он я, вернулся из Кореи, где рисковал шкурой, спасая Америку от коммуняк!.. Проснитесь — и пользуйтесь тем, что я для вас сохранил.

Мне вспомнилось это, этот порыв врезать хоть кому-то по морде и встряхнуть его, потому как я знал, что это самый опасный и нежелательный из моих порывов… теперь, когда вернулся малыш. Обычно это естественная моя реакция на то самое чувство нездоровой суеты и всеобщей опухлости вокруг. И стоило мне подхватить эту опухлость в своем путешествии на байке по стране, как оно не замедлило излиться на одного зубоскала в баре. В том самом городе, где я встретил Вив. Здоровый парень, под два метра — ну и я не промах. Он сострил что-то насчет армии, приметив на улице бухого солдатика. И я сказал ему, что кабы не тот солдат — он, возможно, снег бы в Сибири убирал, а не сидел бы сейчас здесь и не макал свой уродский нос в пиво… Он в ответ покатил на меня, дескать, я — типичный продукт пропаганды Пентагона. Я ему заметил, что сам он продукт чьего-то пищеварения, и не успели мы опомниться, как увязли в дискуссии по уши. С тех пор я поумнел. Я и тогда-то понимал, еще до того, как мы сцепились, что этот хмырь подписывается на журнальчики вроде «Нэйшн» или «Атлантик», а то даже и читает их, и потому в словесном поединке я и одного раунда против него не выстою. Но я тогда слишком основательно залил глаза, чтобы держать на замке рот. И все вышло так, как обычно со мной бывает, когда я схлестываюсь в споре с тем, кто и во сне помнит больше, чем я наяву. Я не по делу, но от души выговорился о своем отношении ко всяким штатским заморышам — и не знал, чем закончить. Сидел дурак дураком: в крови адреналин кипит, губы шлепают по воздуху, как лопасти вертушки — а лететь-то и некуда. Нет чтоб просто отвалить от этого хмыря — но я не из такого теста слеплен. Исчерпав все слова, я прибег к другим средствам, надежным и проверенным.)

Он шел по тротуару этого колорадского городка, по-жучиному гудящего своей ярмаркой, и медь оркестра громыхала в его ушах, и его гнев вздымался вместе с ртутью в термометре. Его почки ныли после долгой тряски на мотоцикле. Кварта пива не дала ничего, кроме унылого легкого гула в голове. «Звездно-полосатый флаг» в этом сбивчивом, кривом исполнении звучал пощечиной для парня, только-только вылезшего из военной формы.

Когда же тот загорелый бродяга в баре, в цветастой рубашке, расстегнутой во все волосатое брюхо, вздумал тихо-мирно обсудить некоторые издержки внешней политики — для Хэнка это была последняя капля; (и вот как мне следовало бы не встревать в спор с парнем, который явно мог завалить меня фактами и цифрами, так и ему лучше было бы не пререкаться с парнем, который явно готов вытрясти из него требуху…). Через десять минут от начала дискуссии Хэнк ругался на эти красно-белые тряпки и скрипучий школьный оркестр уже через прутья решетки. (Тот день я закончил, прохлаждаясь в местной кутузке.)

Он рычал на этот оркестр, пока не осип и не смутился под взглядами толпы здоровяков, собравшихся под решетчатым окошком. Тогда Хэнк гордо удалился на нары, в сценическом облаке пыли, озаренный софитами солнца, бьющего сквозь прутья. Он улыбался. Ему все же удалось устроить форменный спектакль, который стал гвоздем программы этого ярмарочного дня. Из-за окошка все еще доносились отголоски эпической истории побоища, пересказываемой снова и снова счастливыми очевидцами. За какой-то час он подрос на шесть дюймов, обзавелся страшным шрамом на лице, и целых десять крепких мужиков еле-еле совладали с его хмельной яростью. (Конечно, это чувство не могло быть долгим. По сути, все мое раздражение, накопленное за поездку по стране, разрядилось с первым же ударом в репу этого парня в Рокки-Форде. Поэтому я не так уж и возражал против небольшого и законного отдыха. И там же я впервые увидал Вив, в этой каталажке — но это уж другая история…)

Хэнка разбудил легкий стук по прутьям решетки. В камере царила духота, он буквально плавал в собственном поту. Первые пару секунд решетка колыхалась фантастическим миражом, потом прутья распрямились. За окошком стоял коп в хаки, с темными пятнами пота под мышками. При нем был и давешний турист, помятый Хэнком, — с фингалом на опухшем загорелом лице. За ними мелькнула какая-то девушка, зыбкая и полупрозрачная в знойном воздухе, мелькнула, будто некая зверюшка, робко скользнувшая по периферии зрения.

— По документам, — сказал коп, — ты только что из-за океана?

Хэнк кивнул, стараясь улыбнуться, силясь снова поймать взглядом эту девичью фигурку. Жужжание какого-то жука в ветвях яблони за окном вспарывало зной.

— Ты служил в морской пехоте, — будто информировал его турист, слегка ностальгически. — Я сам на Тихом служил в Войну… в боях-то побывал?

Хэнку понадобилась секунда, может, чуть меньше, чтобы оценить происходящее. Он уронил голову. Покаянно кивнул. Закрыв глаза, помассировал переносицу пальцами.

— Как там было, — интересовался турист, — в этой корейской заварухе?

Хэнк ответил, что пока не может об этом рассказать.

— Но почему я? — спрашивал турист, будто бы готовый разреветься. — Почему ты именно на меня наехал?

Хэнк пожал плечами, откинул прядь пыльных волос, лезущих в глаза.

— Наверно, — тихо пробормотал он, — потому что вы там были самым крупным.

Он брякнул первое, что вступило в голову, — «Простите, мистер, но вы были правы», — но, говоря это, понял, что озвученная причина недалека от истины.

Коп с туристом уединились в дальнем углу и, пошептавшись, вернулись, чтобы объявить о снятии обвинения с условием, что Хэнк извинится и уберется со своим драндулетом из города до заката. Выражая свое сожаление, Хэнк снова заметил этот зыбкий призрак, скользнувший на заднем плане. Выйдя, он остановился у раскаленной добела оштукатуренной стены полицейского участка, сморгнул на солнце, принялся ждать. Он знал, что девушка остро сознает его присутствие. Осознает, как всякая женщина, что не оборачивается на твой свист за спиной. Такой женщины можно добиться. Через несколько мгновений девушка показалась из-за угла, встала перед ним, и силуэт ее колыхался в мареве, исходящем от оштукатуренной стены. Она спросила, не желает ли он где-нибудь принять ванну и расслабиться. Он спросил, есть ли у нее такое место на примете.

Той ночью они занимались любовью за городом, на соломенном одре в кузове пикапа. Их одежда лежала рядом, на берегу грязного озерка, устроенного для купания местными мальчишками, которые просто запрудили оросительную канаву. Слышался плеск воды, что сочилась через дамбу, и лягушки на всю округу пели друг другу серенады. Раскинувшееся поблизости хлопковое поле усыпáло их нагие тела пухом, будто кутало в теплый снег. Это колокол Хэнка — все громче, все явственней…

Пикап принадлежал дяде девушки. Она одолжила его, чтобы скататься в Пуэбло в кино, а вместо этого заехала в бар, где дожидался Хэнк. Он последовал за ней в поля на мотоцикле. И там, нежась в сладковатом соломенном дурмане, предоставив голый живот отсветам звезд, он принялся расспрашивать девушку: откуда она? Чем живет? Что любит? По опыту он знал, что женщины приравнивают такого рода беседы к некой особой разновидности платежных средств; он послушно уступал, изображая интерес:

— Я это, в смысле… — позевывал он. — Ну, типа, расскажи чё-нить о себе.

— В этом нет нужды, — ответила девушка счастливым голосом.

Хэнк молча подождал. Девушка замурлыкала простенькую мелодию, а он лежал, озадаченный, соображая, понимает ли она, насколько важно то, что она сказала. И решил, что вряд ли.

— Нет, послушай, сладенькая. Я серьезно. Скажи мне… О! Чего ты вообще в жизни хочешь?

— Чего хочу? — Казалось, ее это забавляло. — А тебе правда интересно? Я в том смысле, это необязательно; это нормально, быть просто мужчиной и женщиной; нормально. — На секунду она задумалась. — Ладно, вот слушай. Однажды летом, когда мне было шестнадцать, моя тетя свозила меня в индейский поселок, в Меса-Верде. И там, на индейских плясках, был один мальчик — мы с ним глаз друг от друга не отрывали. Всю первую часть программы. Индейцы были старые и жирные, поэтому мне было пофиг, кто там бог птиц, кто бог солнца, — да и парень был того же мнения. Я все думала, что мы с ним куда симпатичнее этих плясок. Помню, на мне были «левайсы» и рубашка в клетку. А у того парня была очень смуглая кожа. Думаю, иностранец. Такая смуглая, как… не светлее, чем у этих индейцев. И на нем были кожаные шорты, как у скалолазов. И луна сияла. Я сказала тете, что мне нужно отлучиться по зову природы, забралась на утес и его поджидала. И дождалась. Мы занимались любовью прямо там, голые на голом камне. И знаешь, он ведь в самом деле мог быть иностранцем. Мы и слова друг другу не сказали.

Она приподнялась на локте, посмотрела на него, убрала челку, чтоб он лучше видел ее смутную улыбку.

— Ну… тебе действительно интересно, чего я хочу от жизни?

— Да, — медленно сказал Хэнк уже всерьез. — Да, думаю, интересно.

Она снова откинулась на спину, упокоив голову на скрещенных руках.

— Что ж, конечно, я хочу дом, детей и все такое, обычные желания…

— А необычные?

На этот раз она помедлила с ответом.

— Думаю, — неторопливо молвила она, — я хочу… найти кого-то. Видишь ли, для дяди с тетей я — просто подспорье в уборке каталажки и торговле арбузами. И я хочу еще много необычных вещей, вроде стрижки «под пажа», хорошей швейной машинки, канарейки, выводящей тирольские трели, как была у мамы… но больше всего я хочу для кого-то значить хоть что-то, чуть больше тюремной кухарки или арбузной весовщицы.

— Что-то — что? Кем ты хочешь быть-то?

— Кем только этот Кто-то пожелает, наверное. — Судя по тону — наверняка.

— Черт. По мне так не бог весть какая великая мечта. А ну как этот Кто-то пожелает заиметь кухарку или арбузную няню, что тогда?

— Не пожелает, — ответила она.

— Кто? — спросил Хэнк, с большей страстностью в голосе, чем намеревался. — Кто не пожелает?

— Ой, я не знаю. — Она засмеялась и снова ответила на невысказанный вопрос: — Просто Кто-то. Кем бы он когда-нибудь ни оказался.

Хэнку полегчало.

— Во здорово-то! Ждать, чтоб когда-нибудь оказаться кем-то для Кого-то, невесть кого. Да, но тут загвоздка. Как ты узнаешь этого Кого-то, когда встретишь?

— Я не узнаю… — сказала она и села, скользнула через борт пикапа с ленивой кошачьей грацией. Она стояла на влажно-песчаном берегу канала, закалывая волосы на затылке. — Он сам узнает. — И она повернулась к Хэнку спиной.

— Эй! Куда это ты?

— Все в порядке, — ответила она шепотом. — Окунусь. — И ступила в воду так деликатно, что не потревожила даже лягушачий хорал по берегам. То звонит колокол Хэнка…

Луны на небе не было, но ночь была светла и чиста, и девичье тело, казалось, сияло своей нагой белизной. И как она умудряется сохранять такую кожу, недоумевал Хэнк, в стране, где даже бармены бурые от загара?

Девушка снова принялась напевать. Обернулась лицом к пикапу и несколько мгновений смотрела на Хэнка, стоя по щиколотку в пруду, полном звезд и хлопкового пуха. Затем, по-прежнему напевая, начала пятиться в глубину. Хэнк смотрел, как ее белое тело постепенно растворяется в темной воде — колени, упругие спортивные бедра, чью женственность подчеркивала лишь точеная талия, живот, бугорки сосков — пока одно лицо не осталось бесплотно колыхаться над водой, над хлопковым пологом. Зрелище было невероятное. «Яйца конские! — прошептал он, завороженный. — Она — просто нечто!»

— Люблю воду, — безо всякого пафоса отметила девушка и скрылась совершенно, без ряби и зыби, так зловеще, что Хэнку пришлось сдерживать себя, уговаривать: пруд в самом глубоком месте — всего четыре фута. Будто в трансе он смотрел на водную гладь. Ни одна девица его так плотно не цепляла; и пока она была под водой, он недоумевал, не то со смехом, не то со страхом: кто кого тут больше добивается?

А небо, как он только что заметил, больше не казалось сделанным из фольги.

Он задержался еще на день, свиделся с ее тетушкой, женой шерифа. Коротая время за чтением детективных журналов, ждал ее возвращения из «авгиевых конюшен» каталажки. Он по-прежнему не сумел выяснить ни точного ее возраста, ни деталей прошлого, вообще почти ничего, хотя выведал у этой тетушки с проволочной шевелюрой, что родители девушки мертвы и обитает она преимущественно во фруктовой палатке у трассы. Они снова провели ночь в пикапе, но Хэнк уже затосковал. Он сказал девушке, что на рассвете ему надо трогать в путь. Но он обязательно вернется, о'кей? Она улыбнулась и сказала, что все было замечательно. Когда же он ударил по кикстартеру, вернув мотоцикл к шумной жизни, она забралась на капот пикапа и стояла там, в серой рассветной дымке, махала рукой вслед белому пыльному шлейфу, что он тащил за собой, пока вовсе не скрылся из виду.

Через Денвер, через перевал Кроличьи Уши — в Вайоминг, где ледяной ветер так попортил его лицо, что пришлось обратиться к доктору, за рецептом мази… дальше — Юта, еще одна драка, на сей раз — в Городе Святых… вдоль Змеиной Реки, и мошка дохла, колотясь о стекла его очков… в Орегон.

И когда он вырвался из петляющего ущелья Сантиам на зеленые просторы долины Уилламетт, он вдруг понял, что описал почти полный круг. Курс — все время на запад. На запад он отплыл из Сан-Франциско, через два года сошел на берег на Восточном Пирсе Нью-Йорка, куда некогда ступила нога далекого его пращура. И дальше — по прямой, пока не замкнулся круг.

С ревом скатился он с отрогов Берегового хребта, пронесся мимо старого дома за рекой, даже не притормозив. Он горел желанием вновь повидаться со старыми добрыми лесорубами, что населяли город. Ребятами со стилем и стержнем. Уверенной поступью триумфатора вошел он в «Корягу».

— Будь я проклят, если в этой берлоге что-то изменилось с моего отбытия. Привет, Тедди.

— Ну здравствуйте, мистер Стэмпер, — вежливо отозвался Тедди. Остальные заулыбались, рассеянно помахали.

— Гони бутылку, Тедди! Целую бутылку. Смерть «Джиму Биму»! — Опершись локтями о барную стойку, он осиял ухмылкой завсегдатаев, сидевших за своими обедами с пивом.

— Мистер Стэмпер… — робко начал Тедди.

— Как ты, Флойд? Жирком оплыл? Мел… Лес. Подваливайте, ребята. Давайте, раздавим по маленькой… Тедди, ну что ты там копошишься?

— Мистер Стэмпер, в Орегоне запрещено законом продавать в барах виски целыми бутылками. Вы, должно быть, забыли.

— Я не забыл, Тедди, я просто вернулся домой с войны. И хочу немного расслабиться. Верно, ребята?

Загудел музыкальный автомат. Ивенрайт глянул на часы, встал и потянулся.

— Верно, только лучше уж разопьем эту бутылку в субботний вечер, Хэнк. Ужинать уже пора.

— Мистер Стэмпер, я не могу продать…

— Я тоже так думаю, Хэнк, — сказал Лес. — Но все равно чертовски рад тебя видеть.

— А вы что скажете, черти полосатые? — добродушно обратился Хэнк к остальным. — У вас тоже свои тараканы в голове, да? Ладно, я и один управлюсь. Тедди?

— Мистер Стэмпер, я не могу продать…

— Ладно, ладно. Вместе разопьем. Позже. Увидимся, пташки! Покатаюсь, погляжу на город.

Они попрощались с ним, его старые друзья со стилем, стержнем и тараканами в голове, а он, уходя, задумался: что такое с ними приключилось? Они были такими усталыми, напуганными, сонными. Оказавшись на улице, он обратил внимание, как уныло смотрятся горы, и озадачился: неужто весь мир скукожился, пока Хэнк за него сражался?

Он проехал мимо бухты, мимо торговых причалов, где тупорылые сейнеры дизельно гудели — «будда, будда, будда» — а рыбаки вываливали тускло-серебристого лосося в контейнеры. Мимо съежившихся хижин и облюбованных чайками помойных куч в дюнах вдоль дороги к берегу. Мимо груд плавника — пока наконец его мотоцикл не остановился у самой пены прибоя, увязая колесами в плотном сыром песке. Хэнк замер, не слезая с мотоцикла; добросовестно ждал чего-то великого, некоего мистического откровения, которое, озарив сознание, навечно внесет ясность. Он затаил дыхание, будто колдун на пороге сотворения заклятия, которое потрясет мир. Он был первым Стэмпером, совершившим полное кругосветное путешествие на запад. Он ждал.

А чайки кричали над водой, а песчаные букашки копошились в тушках мертвых птиц на берегу, и волны плескались в сушу с методичностью тикающих часов. Хэнк громко расхохотался и топнул ботинком по кикстартеру.

— Оки-доки! — сказал он, смеясь, и снова даванул кикстартер. — Оки-доки, оки-доки, оки-доки…

Потом он вернулся, с песком за отворотами штанин и с цинковой мазью на носу, в свою ветхую цитадель на том берегу алчной реки. И застал отца, как водится, на дамбе, при молотке, гвоздях и толстом тросе: отец, как водится, боролся с рекой, чтобы та еще чуть-чуть подождала.

— Я вернулся домой, — известил он старика и поднялся по мостку.

Несколько месяцев в гомонливом лесу, среди дыма, ветров и ливней. Чуть больше — на лесопилке, где, думал он, работа в помещении умиротворит иммигрантское сердце, где цинковая мазь цивилизации исцелит его обветренную шкуру скитальца. Одно время ему даже удалось убедить себя в том, что ему вправду нравится восседать за пультом с рычагами и кнопками, приводящими в движение послушные его воле огромные машины. А с первым же проблеском весны он снова вернулся в леса. Но это небо!.. Как может небо, исполненное такой синевы, казаться таким пустым?

В то лето он трудился самозабвенно, как не трудился с самых тренировок перед чемпионатом штата по борьбе — тогда он учился в последнем классе Вакондской школы. Но в конце сезона, когда он отточил свое мастерство до бритвенной остроты, не оказалось ни соревнования, ни противников, чтоб класть их на лопатки, ни медалей.

— Я снова отъеду, — известил он отца по осени. — Нужно проведать кой-кого.

— Да что ты мелешь, в самый разгар порубки? Что ты несешь, какого дьявола лысого тебе нужно проведать?

Хэнк ухмыльнулся в разъяренную до багрового физиономию Генри:

— А что? Да, мне надо кое-кого повидать, Генри, чтоб поглядеть, не окажусь ли я Кем-то. Я отлучусь всего на пару недель, не больше. И перед отбытием я тут дела налажу как надо.

Он оставил старика кипеть и ругаться на дамбе, а сам пошел в дом и через два дня, проведенных над учетными книгами с Дженис и в лесах с Джо Беном, собрал маленький рюкзак, принарядился в новые тесные штиблеты и новый джемпер на «молнии» и сел в поезд, идущий на Восток.

Той осенью в городке не было арбузной ярмарки, но клеенчатое полотнище, возвещавшее прошлогоднее событие, по-прежнему висело поперек деревянной арки. Оно трепыхалось и хлопало на красно-песчаном ветру, выцветшие буквы облупились и опадали под колеса поезда диковинными осенними листьями. Первым делом он отправился в каталажку, где дядя указал ему путь и продал подержанный пикап «шевроле», изъятый за долги. Покинув кутузку и дядю, он нашел Вив у шоссе в крытой толем фруктовой палатке. Вив была занята тем, что острой палочкой чертила предполагаемый вес на зелено-вощеных арбузных шкурах: глянет, подумает пару секунд — и выводит цифру.

— Наугад, что ли? — спросил он, подойдя со спины. — И не боишься ошибиться?

Она распрямилась, поглядела на него из-под руки козырьком: каштановая челка липла к бровям.

— Обычно я угадываю довольно точно, — сказала она.

Она попросила его подождать за муслиновой занавеской, что отделяла ее крохотную комнатку от остального помещения магазинчика. Хэнк решил, что она стыдится убожества своего жилища, и без слов повиновался, а она нырнула за занавеску и стала собираться. Но то, что он ошибочно принял за стыд, было скорее благоговением: в этой маленькой захламленной комнатушке, служившей ей домом с самой смерти родителей, Вив исповедовалась себе, словно монашка перед причастием. Ее взгляд блуждал по обшарпанным стенам — открытки, газетные вырезки, букеты засохших цветов, все эти украшения ее детства, что, она понимала, нужно покинуть, как и сами стены, — пока, наконец, ее глаза не встретились с другими, глядевшими на нее из зеркальца в овальной деревянной рамочке. Лицо ютилось в нижней части зеркала, чтобы избежать шрама в надтреснутом стекле, но, казалось, не замечало неудобства: солнечно улыбалось ей, желая удачи. Она еще немного посмотрелась в зеркало, принесла безмолвную и страстную клятву верности своим святым и старым мечтам, надеждам и идеалам, что хранили эти стены, и, укоряя себя за ребячество, поцеловала на прощанье личико в стекле.

И она вышла с маленькой ивовой корзинкой в руке, в хлопчатом платье, желтом, как подсолнух, в широкополой соломенной шляпке — только что бирки сорвать успела, — и лишь с двумя просьбами перед отбытием.

— Когда мы приедем туда, в Орегон… знаешь, чего бы я хотела? Помнишь, я говорила, что хочу завести канарейку…

— Сахарная моя! — перебил Хэнк. — Я куплю тебе целую стаю птиц, если хочешь. Мы заведем столько голубей, воробьев, какаду, канареек, что земля будет пухом… устлана. Зачем же ты запихала свою шикарную прическу в такую маленькую шляпку? Мне больше нравится, когда ты во всем многоволосье, и…

— Да знаешь, эта пыль, копоть…

— Тогда, может, сразу выкрасить их в черный? — Он засмеялся, подхватил ее скудный багаж и потащил ее к пикапу. — Но подстригать не станем ни за что.

И вторую свою просьбу она так и не высказала.

На новом месте ей полюбились и буйство зелени, и старик Генри, и Джо Бен со своей семьей. Она быстро освоилась с укладом жизни Стэмперов. Когда Генри попрекнул Хэнка тем, что привел в дом тощую ледащую Мисс Мышку, Вив вознамерилась во что бы то ни стало изменить мнение старика и в первой же совместной охоте на енотов перещеголяла, перепела и перепила всех мужиков, так что домой ее тащили на импровизированных носилках из ветвей, как индейского вождя, раненного в бою, а она хихикала и орала песни. После этого старик бросил ее гнобить, а она побывала еще на многих охотах. Ее не привлекала смертельная часть мероприятия, когда собаки задирали визжащего енота или лисицу, но нравились сами походы, нравилось быть со всеми, и она позволяла им думать, что остальное для нее не важно, — если уж им так угодно думать. Она умела быть такой, какой им угодно было видеть ее.

Но вживаясь в дела Стэмперов, она была по-прежнему лишена своего, только ей принадлежащего мира. Это беспокоило Хэнка, и он решил отвести ей персональную комнату — «Не для спанья, конечно, просто место, где бы ты могла уединиться, строчить на машинке, все такое… ну, чтоб только твое было, понимаешь?» Она не совсем поняла, но идея ей глянулась. Во-первых, там можно будет держать птичку, его подарок, чтоб не раздражала прочее семейство. А во-вторых, Вив знала, что, выделив персональную «швейную комнатку» ей, Хэнк сам будет чувствовать себя комфортнее в своем мире, куда Вив хода нет, в кипучей и жесткой жизни, которая была для него тем, чем комната должна была стать для нее. Бывало, Хэнк, вдосталь нагулявшись в Ваконде, возвращался как раз, чтобы встретить Джо Бена, идущего на утреннюю службу в церковь, — и Хэнк заходил к Вив, читавшей у себя на низком диванчике, садился перед ней на жесткий стул и живописал свои ночные приключения в городе. Вив слушала, поджав колени, а потом гасила лампу и увлекала его в постель.

Все эти его городские похождения нисколько ее не тревожили. По сути, единственным свойством мужниной натуры, вызывавшем хоть какую-то ее досаду, был зубодробительный стоицизм Хэнка перед лицом боли; бывало, они раздевались, ложась в постель, и вдруг Вив разражалась яростными слезами, заметив на бедре Хэнка глубокий красный шрам, уж тронутый гноем.

— Почему ты мне ничего не сказал? — укоряла она.

Хэнк застенчиво ухмылялся:

— Да ладно, подумаешь, царапина.

Она заламывала руки:

— Черт бы тебя побрал! Тебя и твои проклятые царапины!

Такие сценки всегда забавляли Хэнка и заставляли его сиять мальчишеской гордостью за то, что он так долго умудрялся скрывать от жены свои лесоповальные раны. Однажды, когда толстый комель на отскоке сломал ему ребро, она узнала об этом, лишь когда он снял рубашку для стирки. А лишившись двух пальцев, прищемленных тросом лебедки, он просто замотал обрубки тряпкой и ни словом не обмолвился о происшествии, пока Вив не поинтересовалась, почему он сидит за обеденным столом в перчатках. Тогда он тряхнул головой, будто извиняясь за рассеянность, и сказал:

— Ах да! Совсем забыл снять… — И непринужденно стянул перчатку с изувеченной кисти, бурой от крови и ржавчины троса. Вив полчаса в истерике промывала рану, пока не уверилась, что всей его руке не грозит участь трех или четырех потерянных дюймов.

Порой жена Джо Бена, Дженис, зажимала Хэнка в углу и с многозначительной ухмылкой, по-совиному торжественно округлив глаза, корила его за неуважение к тайным духовным нуждам Вив, что не дает бедной девочке возможности быть полноценной женой.

— Ты хочешь сказать, быть нянькой, Джен? Ценю твои добрые намерения, но скажу вот что: Вив — полноценная жена. А когда ей будет охота с кем-то понянчиться — я подарю ей котенка. — Да и потом, добавлял он про себя, чтобы представить себе чертовы тайные духовные нужды Вив и понять, что с ними делать, надо знать ее лет сто. Настроиться точнехонько на ее волну. А Джен, может, и смыслит в людских нуждах — да не так много смыслит…

(Но Джен зашпыняла меня в край с этой темой. Постоянно норовила загнать меня в угол, как в стойло, своими совиными советами. И обычно-то с меня эти ее речи — что с гуся вода, но однажды, в первое утро Ли в нашем доме, она подкатила ко мне, мол, я должен быть поласковей с парнем. А я переспросил:

— Поласковей? И что ты хочешь этим сказать? Может, и к работе припрягать его не надо, по-твоему? — А она сказала, что имела в виду не это, а что просто не нужно встревать с ним во всякого рода споры прямо сейчас, и я воткнул, куда она клонит — лучше, чем она сама. Потому что в горле у меня еще с прошлой ночи застряла перепалка с Вив по поводу ее всегдашней мании брататься со всеми этими гарпиями в городе, и с утра снова-здорово, отправилась себе в сарай надутая, и настроение у меня было поганее некуда. И вот в чем фишка: я себя знаю, а потому понимаю, что если мы с малышом повздорим, у меня снова зазудит в кулаках, как с тем остряком в баре в Колорадо. И меня снова понесет по всем кочкам, а кончится тем, что я вытряхну ливер из Ли… Да только нынче дело-то похуже обернется: потеряем пару рабочих рук, которые нам дозарезу нужны.

— Я имею в виду, Хэнк, — сказала Джен, — что лучше бы тебе в разговоре с этим мальчиком держаться каких-нибудь тем побезопаснее.

Я ухмыльнулся, поддел пальцем ее подбородок и успокоил:

— Дженни, ласточка моя, расслабься! Мы с ним будем говорить только о погоде и порубках. Обещаю.

— Хорошо, — сказала она, прихлопнула глаза своими желто-белесыми, будто восковыми веками [Я частенько поддразнивал Джоби насчет того, что она небось видит сквозь веки, как лягушка], и отправилась на кухню стряпать завтрак.

И лишь она удалилась, как на меня навалился Джоби, практически с тем же, только он хотел от меня, чтоб я обязательно сказал Ли что-то.

— Скажи ему, как он вырос, или что-то в этом роде, Хэнк. Вчера ты был с ним любезен, как с прокаженным.

— Да вы что, — говорю, — стакнулись, что ли, с Джен, чтоб одно и то же мне талдычить?

— Просто дай парню понять, что он дома, — вот и все. И не забывай, какой он ранимый.

Джо пошел дальше, а я остался, порядком взвинченный. Они вели себя так, будто у нас тут средняя школа, торжественное, блин, приветствие тех, которые первый раз в первый класс. Но я-то знал, с чего их обоих так переклинило. И я уже терялся в догадках, как бы этак сладить с еще одной ранимой душой в нашем доме. Особенно если учесть, как подкосило Вив это открытие насчет нашего контракта с «Тихоокеанским лесом». Я понимал, что сохранить мир в такой ситуации — это что по канату пройтись.

Я подошел к его комнате и постоял там минутку, прислушиваясь: проснулся, поднялся, или как? Генри уже будил его своим рыком несколько минут назад, но парень мог его принять просто за дурной сон, это «доброе утро» нашего старого дьявола. С тех пор, как батя поломался, он сделался горазд первым спрыгивать с койки и наводить шухер по всему дому, пока я не готов уж придушить старого урода. Ничто так не бесит человека, как если его криком поднимает с постели какой-то хмырь, весь переполненный желчью, уксусом и предвкушением, что всем прочим на работу идти, а он может завалиться обратно в койку и продрыхнуть до полудня.

В комнате царит упругая темень, патрулируемая ледяным воздухом из заклинившего окна…

Я уж готов был постучаться к малышу в дверь, как услыхал внутри его возню; так что я на цыпочках спустился вниз побриться перед завтраком. Мне припомнилось, как наш кузен Джон только-только прибыл из Айдахо, чтоб на нас работать, а наутро Генри двинулся выкорчевывать его из постели. Когда Джон только приехал, накануне вечером, выглядел он препаршиво. Сам говорил, что пересек страну, сплавляясь по алкогольной реке. Поэтому мы уложили его спать пораньше, в надежде, что отдых восстановит его тонус. Но когда поутру Генри открыл дверь и вошел в комнату, Джон взвился над кроватью, будто у него из пушки над ухом пальнули, только и мог, что зенками хлопать, да грабками махать. «Что такое? — лопотал он. — Что такое?» Старик объяснил ему: уже полчетвертого — вот что такое. «Господи Иисусе! — взмолился Джон. — Господи Иисусе, шел бы ты спать, Генри. Сам же говорил, что завтра нас ждет тяжелый трудовой день». И тотчас снова отрубился. Нам понадобилось целых три дня, чтоб просушить Джона до человеческого вида, но толку от него все равно было не много. Он все больше вздыхал да охал. Пока мы не усекли, что пытаемся завести его без горючки: как его джип не особенно-то бегает без солярки, так и Джон отказывался работать, когда его бак не заправлен «Севен Краун». Генри сказал, что причина Джонова пьянства коренится в детстве: мамаша ставила все семейство на колени и заставляла молиться до исступления всякий раз, как папаша Джона — двоюродный братан Генри, я так понимаю, — заявлялся домой поддатый. И Джон так и не въехал, что они не возносят хвалу Господу за его милость, вроде как за ужином, а скорее наоборот. По словам Генри, само пьянство сделалось для Джона чем-то святым, и вера его так укрепилась, что куда там попам.

Постель — будто скорлупа, хранящая зернышко тепла, из которого так не хочется прорастать…

Джон оказался справным работником. Среди алкашей куда больше толковых работяг, чем принято думать. Наверно, бухло для них — вроде лекарства, вроде таблеток от щитовидки, что Джен глотает каждый день, а иначе — сама не своя. Помню, однажды Джон вез нас на пикапе до города — как раз, когда Генри поломался, брякнувшись со скользкого валуна, и нам с Джо пришлось усесться сзади, поддерживать старика, чтоб не болтало на кочках и чтоб наружу не выскочил. И Джон оказался единственным, кто мог рулить. По мне, так он справился нормально, но Генри всю дорогу орал: «Я лучше пешком до города потрюхаю, чем с этим чертовым алконавтом! Пешком, пешком!» — можно подумать, легче было б…)

Хочется съежиться до самого ядрышка тепла, но грохот гипса Генри пушечным снарядом пробивает темную броню. «Проснись-встряхнись!» — слышится его боевой клич вслед за первым таранным штурмом двери: Бум! Бум! Бум! И затем:

— Проснись-встряхнись! Бодрей-веселей! Ноги не держат — ползи ползком, хи-хи-хи!

За чем следуют более настойчивые бумы, сопровождаемые тонким, ехидным хихиканьем:

— Мне нужны трелевщики, мне нужны рулевщики! А также лесовальщики, подавальщики и щеконадувальщики! Якорный бабай, мне не сварить каши без топора и мужиков при нем!

Якорный то же самое: мне не уснуть без тишины!

Дверь снова сотрясается. Бам-бам-бам.

— Малыш? — Дом ходит ходуном. — Малыш! Вставай уже — и брось тень на эту землю! Да будет день, да будет свет!

— Свет — это бред, — пробормотал я, уткнувшись в подушку. Вокруг по-прежнему было темно, как в утробе Отелло, но сенильный имбецил в любой момент мог сподобиться подпалить дом, в качестве профилактики против всяких лежебок, малодушно прячущихся за нелепым утверждением, что кромешная ночь предназначена для сна. В хаосе пробуждения первое обзорное впечатление от этого утра оказывается таким же сбивчивым, как давеча, ночью: снова я могу определить свое место в пространстве, но не во времени. Кое-какие факты очевидны: мрак; холод; громыхающие ботинки; стеганое одеяло; свет из-под двери — все это обрывки реальности, но я никак не могу прилепить их ко времени. А обрывки реальности без клея времени дрейфуют беспорядочно, в них не больше проку, чем в бальзовых обломках модели аэроплана, разбросанных на ветру… Я в своей старой комнате — да; во мраке — безусловно; холодно — очевидно, но что за время?

— Почти четыре, сынок. — Бумп-бумп-бумп!

Нет, не сколько времени, а что за время? Год-то какой? Я пробую собрать воедино обстоятельства своего прибытия, но за ночь они совершенно расклеились, и их слишком размашисто разбросало во мраке. На самом деле, почти две первые недели моего пребывания там ушли на сбор этих разрозненных обломков — больше, чем на склеивание их в каком бы то ни было порядке.

— Эй, сынок, чего ты там делаешь?

Отжимаюсь. Латынь учу. Танцую танго.

— Ты проснулся, или где?

Киваю. Громко.

— А чего телишься тогда?

Мне удалось промямлить нечто, что не только успокоило его, но и потешило: он зашаркал прочь по коридору, мерзко хихикая. Но я не смел нырнуть обратно в теплый сон, пользуясь его уходом. Меня осенило: от меня на полном серьезе ждут, что я встану, выйду в морозную ночь и буду работать! И осознав это, я повторил его вопрос: «Что я тут делаю?» До того момента мне удавалось уклоняться от этого вопроса, раскрашивая его в юмористические тона, как показано выше, или же отвечая на него абстрактными фантазиями, вроде героического «дотягивания» или праведного «низвержения». Но теперь, когда мне прямо в лицо светила перспектива чертовой работы — да еще в четыре утра? — я уже не мог увиливать от ответа; и каким же он будет? Но я был слишком сонным — какой уж тут правильный выбор? — а потому решил было подоткнуть этот вопрос под подушку и снова придавить сверху головой. Однако старина полтергейст явился опять, грохоча уже внутри моей черепной коробки, и сделал выбор за меня.

— Вставай, мальчик мой! Очнись-встряхнись! Пришло время оставить свой след в истории.

Ли резко вскакивает с кровати… Не рискуя спровоцировать новый его визит, я поднялся на ноги… он угрюмо смотрит на дверь, его щеки горят от одной мысли… и подумал: «Да, Лиланд. Если уж ты хотел до кого-то дотянуться — самое время начать хотя бы потягиваться…»

Я оделся и проковылял по ступенькам на кухню, где мои домочадцы уже вовсю нависали локтями и лбами над яичницей с оладьями. Они поприветствовали меня, попросили к столу, разделить с ними хотя бы финальную четверть трапезы.

— Мы тебя ждали, Ли, — заявил Джо Бен с комканой ухмылкой, — с собачьей верностью: как одна собака другую у миски ждет.

На кухне было поспокойней, чем вечером: трое отпрысков Джо Бена ютились на деревянном ящике у плиты, углубившись в комиксы; жена Джо скребла сковородку проволочной щеткой; старик Генри мастерски, управляясь одной рукой, обрекал пищу на растерзание своим зубным протезам; Хэнк слизывал сироп с пальцев… классический американский завтрак. Ли с трудом сглатывает, выдвигает стул, надеясь, что это его место. Тут я заметил отсутствие неуловимой лесной нимфы Хэнка.

— А где твоя жена, Хэнк? Что, до нее Генри еще не добрался со своим «проснись-встряхнись»? — Он сидит, стараясь держать спину прямо и излучать любезность, надеясь произвести лучшее впечатление, чем за ужином…

Хэнк, похоже, слишком поглощен своим занятием. Он замешкался с ответом, и в эту паузу встрял Генри. Его лицо отрывается от тарелки, подобное чугунному люку водостока.

— Ты про Вив, что ли? Да нет, слав-те-господи, Лиланд, она выпархивает из постельки куда раньше, чем мы, мужики, и пальцем пошевелим. Как и малютка Джен. Нет, Вив уж давно на ногах, сварганила завтрак, вымыла полы, отшелушила бушель бобов, соорудила бутерброды на вынос. Уж не сомневайся: я научил пацана, как баб воспитывать, черт возьми! — Он хихикает, подносит чашку ко рту, и целая оладья исчезает в кофейном мальстреме. Громко рыгает и откидывается назад, окидывает взглядом кухню, будто в поисках отсутствующей дамы. Посреди его лба третьим глазом сияет яичный желток. — Думаю, она где-то здесь, поблизости, если тебе охота знакомиться…

— На улице, — угрюмо уточняет Хэнк, — корову пошла проведать.

— А почему она с нами не ест?

— А я почем знаю? — Он передергивает плечами и вновь всецело поглощен завтраком.

Блюдо опустело. Джен предложила поджарить мне новую порцию оладий, но старик Генри заявил, что времени ждать добавки нет и что я уж как-нибудь обойдусь кукурузными хлопьями.

— Это научит тебя вставать вовремя, ей-богу.

— В духовке кой-чего осталось, — сказал Хэнк. — Я отложил для него оладушков. Сунул туда в фольге, чтоб не остыли. Я догадывался, что он запоздает к раздаче.

Он извлек оладьи из черной пасти духовки и вывалил их на мою тарелку, будто объедки — четвероногому другу. Я поблагодарил его за избавление от холодных хлопьев и мысленно проклял за снисходительное предвидение моего опоздания. И снова чувствует, как щеки загораются пурпуром. Трапеза продолжилась, если не в полной тишине, то без внятных слов. Я раз или два глянул на братца Хэнка, но он, казалось, забыл о моем присутствии, увлеченный мыслями о чем-то более достойном…

(…конечно, Джон довез нас нормально, и старик не отправился в больницу пешком, как грозился, но оказалось, что это еще не конец истории. Ни в коем разе. Когда мы с Джоби наведались в клинику через день-другой, там был Джон — сидел на ступеньках крыльца, уронив руки между коленок, глаза красные, то и дело моргает. «Я слышал, сегодня Генри выписывают?» — говорит он. «Все так, — отвечаю. — Он не столько поломался, столько свихнулся… В смысле, вывихнулся. На него навесили тонну гипса, но док говорит, это для того, чтоб он не особенно бушевал». Джон поднимается, охлопывает себя по бедрам. «Что ж, когда понадоблюсь — я готов», — говорит он, и я вижу, что у него на уме: что нам предстоит обратный путь и мы с Джо опять будем держать старика. Но нет, мне совсем не улыбается снова лезть в кузов и выслушивать рев Генри по поводу всякой пьяни за рулем. Вот я и сказал, не подумав: «Джон, сдается мне, вести лучше кому-то из нас, а ты, может, на этот раз сзади посидишь?» И в мыслях не имел, что его это так напряжет. Но напрягло, и не на шутку. Стоит, хлопает глазами, пока они совсем не размокли, и говорит: «Я просто помочь хотел». И, хлюпая носом, уходит за угол больницы, расстроенный до крайности…)

Отсутствие беседы наполняет Ли почти что запредельной тревогой. Это безмолвие нацелено именно на него, как свет полицейской лампы — на подозреваемого при опознании. Он припоминает старую шутку: «Значит, ты четыре года учил тригонометрию, а? Ну так скажи что-нибудь на тригонометрийском». Они ждут от меня каких-то слов, которые оправдали бы все эти годы учебы. Ждут хоть чего-то ценного…

Я прикончил оладьи и как раз трудился над чашкой кофе, когда старик Генри воткнул в стол нож, измазанный в желтке.

— Погодите! — потребовал он. — Минутку! — Он свирепо вызверился на меня, наклонившись так близко, что я во всех деталях видел кустистые белые брови этого старого самодовольного павлина, расчесанные и умасленные. — Какой у тебя размер ноги? — Озадаченный и чуть испуганный, я сглотнул, но все же умудрился пробормотать свой размер. — Надо б тебе говнодавы пошукать.

Он встал и погромыхал прочь из кухни, искать башмаки, которых мне явно не доставало. Я растекся по стулу, радуясь передышке.

— В какой-то момент, — сказал я, смеясь, — мне подумалось, что он собирается подтесать мои ноги под размер ботинок. Или вытянуть. Ортопедия в духе прокрустова ложа.

— Как-как? — заинтересовался Джо Бен. — Какой ложи?

— Прокрустова ложа. Ну, Прокруст? Греческий ортопед-затейник? Которого Тесей одолел?

Джо почтительно покачал головой, глаза нараспашку, рот округлился — точь-в-точь, как у меня, вероятно, когда я слушал сказания из жизни легендарных аборигенов северных лесов. И я выдал лекционную порцию греческой мифологии. Джо был в восторге; его дети аж от комиксов оторвались; и даже его пигалица-женушка отвлеклась от скобления плиты, чтоб послушать. Ли излагает бойко. Поначалу нервозность придает его речи оттенок академического снобизма, но, почувствовав неподдельный интерес аудитории, он повествует уже с огоньком. С удивлением и не без гордости он осознает, что сумел внести свою лепту в застольную беседу. Эта мысль пробуждает в нем такое простосердечное красноречие, какое он в себе и не чаял, даже в мечтах об учительстве. Старый миф оживает в его устах, дышит свежестью. И тогда он невзначай косится на сводного брата: очарован ли и он, как Джо с семейством? Я глянул на братца Хэнка, надеясь, что и он проникся моим искусством сказителя, но он уставился в грязную тарелку таким пустым взглядом, словно не то слышал эту историю в тысячный раз, не то и в первый не желает подобную чушь слушать. И его ораторское вдохновение сдулось, как проколотая волынка…

(Поэтому когда на следующий день Джон не вышел на работу, я прикинул, что надо как-то загладить вчерашнее. Джо сказал, что это будет трудным делом, парень обиделся всерьезку. А Джен сказала, чтоб я был поаккуратней, не наговорил такого, что еще пуще его расстроит, заместо утешения. Я же сказал им, чтоб они над этим не парились, потому как «нет такой обиды, которой вискарем нельзя залить, особенно когда угощение от души». И на сей раз я был прав. Я нашел Джона в его хибаре, скрюченного, как побитая собака. Однако обещание целой упаковки «Севен Крауна» враз взметнуло его дух. Всегда бы так. Но я знал: и десятью ящиками виски не вытравить той окалины-оскомины, какая снедала-глодала Вив после этой ночи. И вот с этим замечательным чувством я, по мудрому совету Джен, в то утро подыскивал безопасную тему для разговора с Ли. За завтраком я рассказал ему кое-что о башмаках, но это уж совсем технического свойства базар: как лучше смазывать их жиром, почему лучше смачивать перед пропиткой, и почему лучшая смесь — это медвежий жир, баранье курдючное сало и сапожный крем. Тут Джо Бен заявил, что еще вернее — красить башмак сплошняком масляной краской для пола, и мы с Джо схлестнулись — у нас это давний спор, — так что Малому я ничего больше и не поведал. Да я и не был уверен, что он вообще слушает…)

Генри вернулся с «говнодавами» для меня — чудовищно холодные и жесткие шипованные ботинки, в недавнем прошлом явно служившие приютом бродячих скорпионов и крыс, — и, не успел я спастись бегством, все трое на меня насели и напялили мне на ноги эти кожаные кошмарища. Затем на меня нацепили одну из лишних курток Джо Бена; Хэнк вручил мне побитую металлическую каску, выкрашенную в десяток облупленных слоев — красным, желтым, оранжевым, этакий «от кутюр» шляпного дела от Джэксона Поллака; Джен сунула мне в руку пакет с обедом; Джо Бен подарил карманный нож аж о восьми лезвиях; и все они отступили на шаг назад, любуясь результатом. Генри пялился скептическим глазом, очевидно, допуская, что и я сойду, пока не подвернется кто-нибудь, у кого мяса на костях побольше, и угостил меня понюшкой табаку из своей коробки, будто в подтверждение того, что я прошел медосмотр. Джо Бен сказал, что я смотрюсь отлично, а Хэнк воздержался от суждений.

Меня выволокли в зябкое утро, все еще совершенно темное, если не считать бледно-голубой поволоки, кутавшей холмы. Я следовал за силуэтами Хэнка и Джо Бена по невидимому дощатому помосту, а старик громыхал позади, размахивая фонарем направо и налево и рассеянно кромсая мрак дымчатым клинком ярящегося света. На ходу он разглагольствовал, столь же беспредметно и бесцельно, как светил:

— Этот Ивенрайт — от него всякого ждать можно: смотрите под ноги, ищите растяжки! Как выполним этот контракт, черт возьми… Кстати, ребята, что там с барабанами для этой лебедки? У вас все под контролем? Боже, я не хочу разориться на новом оборудовании. Намедни говорил я Стоуксу, что эта старая лебедка — не такая старая, как та, и по мне — так вполне еще ничего… Слушай, Лиланд, а про зубья свои я тебе рассказывал? — Он упер луч света себе в лицо и на моих глазах извлек изо рта заплесневелую на вид челюсть. — Как тебе это нравится? — прошамкал он. — Всего три родных зубочка-то и осталось. И два из них — друг на друга смотрят, подлецы. Каково, а? — Он засмеялся победоносно и вернул свои жевательные принадлежности на место. — И это не просто совпадение — как и Джо Бен мне тут подсказывает. Это знак свыше… Да, Джо, не забудь смазать эту блядскую лебедку отработкой, слышишь меня? Когда за ней ухаживать — легко еще пару-тройку сезонов прослужит. Опа! Не нравится мне что-то небо-то сегодня! Хмм… — ворчит, мычит. — Ой-ой-ой! — То и дело прерывается, чтоб обругать палеолитическую боль в плече. — И да, ребята: держите ухо востро с этими прохиндеями конторскими! Скользкие, что угорь, — разом нагреют, только чихни… Но уж ребята Орланда, с лесопилки, нам подсобят, верно? И никакого кофе и трепа за жизнь каждые двадцать минут: мы пока что не «Тихоокеанский лес». Чтоб все — как штык! У нас всего месяц до Благодарения, один только месяц, понимаете?..

Он продолжал свои спонтанные излияния, надеясь, что они чудесным образом излечат недуги бизнеса, вопреки монументальному отсутствию могучего старика на месте.

— Эй, да ты слышишь, что я тебе за лебедку-то толкую, черт возьми? За барабан этот?

В последней части этой тирады Хэнк был занят тем, что дергал веревку стартера. И лишь когда мотор завелся с утробным ворчанием, лишь бережно уложив веревку под задним сиденьем и проверив уровень в бензобаке, Хэнк соизволил хоть как-то заметить старика.

— Знаешь… — Он отвязал швартов, уселся рядом с мотором и протянул руку за фонарем, который Генри уступил с энтузиазмом не большим, чем Наполеон — свою шпагу перед отбытием на остров Святой Елены… — Знаешь… — Он направил свет на старика, решительно пресекая любые слова, готовые вылетать из открытого рта Генри: их будто вымывало светом из костлявой фигуры. — …Сегодня ты чего-то совсем расперделся!

Генри сморгнул. Хотел было прикрыться рукой от фонаря, но счел это за жест слабости, недостойной благородного дворянина. Опустил руку и предпочел отвернуться от света и аспидных слов непочтительного сына.

— Пшш!

И таким образом он явил нам свой профиль во всем величии, на чарующем фоне зари. Вот он стоит, ошеломляюще величественный, исполненный уверенности в том, что шарм Валентино [33] безнадежно тускл против стали его глаз, а если уж говорить о классических пропорциях лица, то Бэрримор [34] — сущий питекантроп перед ним. Он нарочито медленно извлекает табакерку из кармана своей робы, распахивает ее небрежным щелчком большого пальца, закладывает шарик под нижнюю губу…

— Только гляньте… — прошептал Хэнк.

Пышная грива белых волос дымом разметалась по заднику небосвода; мужественный волевой подбородок; лоб мыслителя; греческий нос нависает надо ртом, подобным подкове…

— Да уж! — выдыхает Джо.

Он так и высится, профилем к нам, аристократически аскетичный, великосветски отстраненный, нелепый, как стервятник, пока Хэнк не тычет Джо Бена локтем под ребра и не шепчет снова:

— Ну разве не красавец?

— О да! — соглашается Джо Бен. — Страшная сила!

— Как думаешь, не опасно ли оставлять этакого сердцегрыза наедине с моей бедной беззащитной женушкой?

— Даже не знаю… — отвечает Джо.

— Неотразимая шевелюра — в его-то возрасте.

— Ага. Вроде как у пророка…

Во всей сцене сквозила изрядная отрепетированность: я живо представил, что нечто подобное разыгрывалось едва ли не каждое утро. Старик хранил надменное достоинство. Но под этой чопорной маской вполне различима была ухмылка, ползущая по его неистовому лицу.

— И посмотри только, — говорит Хэнк голосом, исполненным издевательского восхищения, — посмотри только, сколько лоска и блеска в этих бровях. Будто он специально…

— Козлы! — взревел старик. — Сукины сыны! Никакого уважения к сединам!

Он выхватил весло из-под навеса, но Хэнк газанул, и лодка понеслась по реке, оставив бушующего исполина на пристани — такого свирепого, такого гневного и такого неприкрыто польщенного их подколками, что я не в силах удержаться и присоединяюсь к хохоту Хэнка и Джо Бена. От смеха они едва не вываливаются из лодки. Напряженность, сковавшая Ли за завтраком, начинает разряжаться под впечатлением этой комедии на пристани. Хэнк же чувствует, как озабоченность жениной хандрой исчезает вместе с огнями дома за кормой. (На причале мы потешились над батей, как обычно, и Ли тоже посмеялся — вроде как попустило его маленько. Теперь, думаю, можно и на разговор какой-никакой его вывести. Пора наладить контакт, хоть на полклеммы.) Рассветное небо светлеет, братья бросают друг на друга быстрые взгляды — но тотчас отводят глаза, ждут…

Поначалу я опасался быть ввергнутым в болотце болтовни с Хэнком и своим гномоподобным кузеном, но оба они выказывали не большую расположенность к беседам, нежели за завтраком. Было прохладно. Мотор, предоставленный самому себе, ворчал исправно, винтом взрезая хляби; мы же погрузились в пучины собственных мыслей, озаряемых льдисто-голубой зарей, только-только прочертившей контуры гор. Я уткнулся подбородком в каракуль на вороте куртки, что выдал мне Джо Бен, и поворотился так, чтоб предоставить колючей мороси щеку, а не глаза. Нос лодки плюх-плюх-плавно скакал по речной глади. Мотор рокотал раскатисто и упруго, уверенным баритоном перекрывая шепелявые жалобы воды. Хэнк правил лодкой вверх по реке, следуя ворчливым инструкциям Джо Бена, который сидел на носу и высматривал коряги. «Топляк по курсу, прими левее. Нормально». Мне было тепло и дремотно-от этого скольжения, от мягкой качки… от злобного мелодичного сипения воды, струящейся вдоль дюралевого корпуса неподвижной лодки.

(Всю дорогу вверх по реке я сидел затянутый, что узел на лаге, не имея ни малейшего представления, как бы с ним заговорить и о чем. Кажется, единственное, что я брякнул за все время — это что утречко погожее выдалось, вроде того…)

Рассвет передо мной постепенно материализовался из призрачной кондиции, обретая объем и форму, и лишь деревья да горы продолжали зиять рваными черными дырами в космосе. Грязно-матовая глазурь ползла по реке. Масляная пленка, готовая полыхнуть от единой спички — река адского пламени, простирающаяся до горизонта.

(Знаете, что? Тяжко говорить с кем-то, кого не видел уйму времени, и не говорить с ним тоже не легче. Уж тем более, когда так много надо сказать, но не знаешь, как.)

Покачиваясь, плыли мы по реке, мимо призрачных свай, висящих в плотной мгле, мимо керосиновых ламп за окошками бутафорских фасадов, мимо цепных церберов, бдительно лающих из-за кисейных деревьев; мимо ондатр, то и дело нырявших вглубь, в свои тайные укрытия, и оставлявших на прощание лишь серебристые знаки V на воде, мимо речных птиц, что заполошно срывались в воздух, блестками разбрасывая свой испуг.

(И я был весьма рад, когда мы подошли к берегу и захватили Энди — мне полегчало просто от того, что нашего полку прибыло, и мне больше не нужно морочиться поддержанием беседы.)

С небезопасного и шаткого мостика, нависавшего над рекой этаким продолжением тропинки, сбегавшей с увитого плющом берега, в лодку спустился еще один пассажир. Снулый-понурый-сутулый детина вдвое крупнее моего, но едва ли заметно старше половины моих лет. Он протопал по днищу лодки своими шипованными ботинками, чуть не опрокинув ее, и Хэнк представил нас друг другу:

— Это — Энди, а это — Энди, сядь, — твой кузен Лиланд Стэнфорд. Да садись ты, наконец.

Он был похож на медведя, страдающего всеми мыслимыми подростковыми напастями и комплексами: у него были угри, выпирающий кадык и такая клиническая застенчивость, что с ним едва не случался обморок всякий раз, как я бросал взгляд в его сторону. Он кое-как уселся, зажатый меж собственных коленок, сконфуженно шурша коричневым бумажным пакетом, хранившим в себе по меньшей мере полновесную индюшку, а то и парочку. Его неловкость меня тронула.

— Я так понимаю, — решился поинтересоваться я, — ты тоже член Стэмперского Картеля?

Мой вопрос произвел на него неожиданно успокоительное действие:

— Угадал! — воскликнул он, осчастливленный. — Точно, так и есть.

И в этом спокойствии и счастье он тотчас закемарил на дне лодки, подоткнувшись брезентом.

Через несколько минут мы снова причалили за новым пассажиром. Мужик лет под сорок, облаченный в традиционную каску лесоруба и замызганный глиной комбинезон.

— Наш сосед, — объяснил Хэнк, когда мы направились к берегу. — Зовут Лес Гиббонс. Пильщик, пахал на «Тихоокеанский лес Ваконды», теперь без работы с этой забастовкой… Как жизнь, Лес?

Зверь постарше, поволосистее, погрязнее и чуть помельче нашего первого попутчика. Краснобай в той же степени, в какой Энди — молчун. Его язык работал без устали, умудряясь одновременно молоть порции жевательного табаку и такую сермяжно-цветистую чушь, что лишь с трудом удавалось убедить себя: это реальный человек, который говорит своими словами, а не какой-нибудь персонаж романа Эрскина Колдуэлла. [35]

— Дела неважные, Хэнк, — ответил Лес. — Совсем дрянь. По-чесноку, на бобах мы с жинкой да робятами, да и боб — последний сапсем, да соленую костяку сгрызаем. И конца края не видать — кудой тока мир котится? Коли профсоюзники наши не наладят дело прям чичас — ужо завтра с голоду как есть попухнем.

Хэнк покачал головой, положительно излучая сочувствие:

— Да, поди туго жене приходится?

— Не то слово! — сказал Лес и сделал паузу, чтобы, перегнувшись через борт, протолкнуть через лиловые губы табачную кашицу. — Но лапки кверху — это не по мне. Фигушки! Я вот и чичас в город еду, потому как слыхал, будто там на дорожные работы людев берут. Копать, значится. А чаво? — Он философски пожал плечами. — Не такие дела наши, чтоб нос воротить. Но вы-то, робят, небось еще и наварили на всей этой бузе? А? Так? Рад за вас. В-сам-деле рад. Вы, Стэмперы, парни что надо. Да, я честно рад. Но как же, мать-перемать, ненавижу я эту дорожную мутотундрию! Правда! До чего довели, Хэнк — до такого-то говна на лопате! Нет уж, не про белого человека эта работенка…

Лодка коснулась противоположного берега, и наш пассажир, снова сплюнув, — прямо на сиденье — встал и помпезно ступил на твердь.

— Спасибо, робяты! — он кивнул мне. — В-сам-деле, рад был познакомкаться, хлопчик. Да, спасибо вам. Звиняйте, что затруднил, но покудова я не выкуплю свою лохань у Тедди…

Хэнк великодушно отмахнулся от благодарностей:

— О чем речь, Лес.

— Ну уж нет уж, Хэнк… — Его рука дернулась к бумажнику — как нам всем было понятно, без малейшего намерения раскрывать его. — Нет уж, я вам не какой-нибудь халявщик. Позвольте…

— Ни слова больше, Лес. Рад был помочь. На то мы и белые люди, чтоб друг друга выручать.

Они обменялись взаимно любезными улыбками — у Хэнка широкая и невинная, у Леса похожая на разбитую глиняную тарелку — и Лес поковылял по дороге, бормоча благодарности, смиренный и согбенный, как сама нищета. С тем же видом он уселся в новенький кабриолет «форд-фэйрлейн».

— Обожди секундочку, Хэнк! — окликнул он. — Такая холодрыга — тарантас мой все паршивей заводится.

Хэнк кивнул, забавляясь, а Джо Бен выдохнул в морозный воздух пар своего недоумения:

— А мы-то чем подсобить сможем? На тросу по берегу тебя покатать, что ли?

Хэнк негромко рассмеялся. Он придерживал лодку на месте, пока Лес не получил убедительного отклика от движка машины, и мы поплыли дальше по реке. Уже рассвело достаточно, чтоб я мог видеть, как Джо Бен насупился суровым приговором:

— Как-нибудь ночью я проберусь сюда и скачу в реку эту его чертову колымагу.

— Джо! Лес нормальный парень, зачем зла ему желать, когда…

— Лестер Гиббонс — урод и всегда был уродом! Помнишь, как он загулял целое лето, а жена его с картошки на воду перебивалась в Уолт-вилле? Да его следовало бы в дегте вымазать и в перьях вывалять…

Хэнк подмигнул мне:

— Не правда ли, образчик истинно христианской доброты, Малой? Джоби, как-то даже не похоже на тебя — нападать на беднягу Леса. Нам-то что он плохого сделал?

— Сделает. Он тебе глотку перережет — и ты это знаешь. Хэнк, порой на тебя просто какая-то куриная слепота накатывает. Да все же видят, какой он зуб на тебя точит. Тебе все хихоньки-хахоньки, а он тебе лапшу на уши вешает.

— Джо у нас записной… подначник, Ли. Я уж и не упомню, в скольких передрягах побывал по его милости.

— Неправда! Неправда! Просто иногда я пытаюсь открыть тебе глаза. Ага. Ли, этот парень как никто любит все откладывать на завтра, даже когда завтра уже давно было позавчера. Как вот это дело с Флойдом Ивенрайтом. Вот кабы ты рассказал о нем Вив сразу, как только ясно стало, что все одно наружу вылезет, сейчас бы она так на тебя не взъелась…

— Ладно, Джо, — сказал Хэнк очень спокойным и странным тоном. — Давай замнем.

— …нет, нужно было довести до того, что ей само все открылось — и нате получите скандал!

— Джо…

— Упрямый он, как черт, Ли. Особенно когда дело касается женских ушей и…

— Джоби, заткнись, я сказал!

В этом приказе полыхнуло такое многовольтовое чувство, что мы, все трое в лодке, уставились на Хэнка с изумлением. Он сидел на корме, мрачный, и трясся. Все молчали, все опустили глаза. И в третий раз я испытал бойцовское воодушевление, какое, должно быть, чувствовал Мальчик-с-Пальчик, подмечая маленькую, но явную хромоту в семимильных шагах людоеда.

(Черт бы побрал все эту речную прогулку. Я сидел истукан истуканом, пытался найти ниточку, чтоб завязать беседу, ворошил все, что хотелось сказать, о чем хотелось спросить. Но так и не сподобился. Я познакомил их с Джоном, которого мы подобрали на пороге его хибары, и у Джона куда больше задалась беседа с Ли, чем у меня. Похоже, они оба знают толк в «Севен Краун». Джо угостил парня из термоса, который всюду с собой таскает, и они принялись рассуждать о том букете, какой придает этой бурде щепотка кофе. Нашли общую тему. И даже трое Орландовых сынков оказались лучшими собеседниками, чем я. Они дрыхли в кузове грузовика. Я растолкал их, представил им Ли, и они тотчас набросились на него с расспросами о Нью-Йорке. Через пару минут, правда, обратно спать отвалились. Да, даже эти олухи оказались общительнее моего.

Я срывал свою досаду на этом старом драндулете. Мы запаздывали, из-за того что пришлось дожидаться парня к завтраку. Солнце уже проглянуло за деревьями. Мы держали путь по Блюклей-роуд, к северному отрогу Свернишейки, где и предстоит веселуха. Все тряслись и подлетали на кочках в полном молчании, ни слова никто не проронил до самого прибытия на место. Груды углей, оставшиеся от спаленных вчера обрубков, все еще дымят, а солнце, поднимающееся над ветвями, обещает чертовски долгий и жаркий денек. Я выпрыгиваю из кабины, обхожу машину, открываю дверь фургона, стою, потягиваясь и почесывая брюхо, пока грузовик пустеет, вроде как и не смотрю на них.

— Что думаешь? — спрашиваю Джо Бена. — Достаточно хороший денек, чтоб, так-скать, осиять возвращение старины Лиланда Стэнфорда в родные леса?

Джо закатывает глаза, будто советуется со своим Главным Синоптиком для верности, и говорит:

— О да. Может, мы немножко и упреем к закату, но все знаки — за то, что денек будет на славу. А ты как полагаешь, Лиланд?

Парень дрожит, что собака, срущая персиковыми косточками: он до сих пор озябший с речной прогулки. Хмурится на Джо, соображая, прикалываются над ним или нет, ухмыляется:

— Боюсь, знаки и знамения в наш курс не входили, Джо. Придется довериться твоему оракульскому дару.

Джо польщен до самых печенок. Он обожает красивые словеса, особенно в свой адрес. Он хихикает, сплевывает, принимается вытряхивать из кузова всю нашу инвентарню — карты, каски, и «Не забудьте перчатки!» — и плитки шоколада, табака, складные ножи и, конечно, маленький транзисторный приемник, с которым не расстается ни на минуту, — раздает по кругу, будто начбой — гранаты перед решительной битвой. Вручает Ли его каску, с тем же важным видом обходит его, то так, то этак наклоняет голову, прикидывая, хорошо ли сидит, мычит: «Ааа… ууу… так… нет… погодь… вот так…» — нахлобучивает ее по-всякому, пока не устраивает на свой вкус. Затем принимается инструктировать Ли: что делать, что вообще творится и чего опасаться в работе с лесом.

— Главное, — говорит Джо, — да, наиглавнейшее… это, если падаешь — падай в ту сторону, куда шел. И группируйся. — Мы бредем, и он на ходу демонстрирует пару кувырков. — А вообще в лесной индустрии нет ничего мудреного. Вот общая концепция: превратить дерево в бревна, а те — в доски. Вот эти, которые стоят вертикально, — это деревья. Если положить их на землю — будут поваленные деревья. Потом мы распиливаем их кусками по тридцать два фута — это называется бревна. Бревна — оттаскиваем к трелевщику, который отвозит их к мосту в Шведской лощине, где нас дурят правительственные клеймовщики, а потом — спихиваем в реку. Как достаточно наберется — затаскиваем на свою лесопилку, где их распускают на доски. — Он останавливается, чтоб подкрутить частоту на своем транзисторе, пытается поймать какую-нибудь юджинскую станцию. — А бывает, мы и целиковые бревна продаем, не распуская. — Я гляжу на него — о чем это он? — но он прикрылся радио, которое держит у уха. — Ага. Что-то прорезалось. Ли, дружище, слыхал, какой у маленьких станций бит? Ты только послушай. — Он трясет головой в такт приемнику, выкручивает громкость до предела. Лес оглашается истошным жестяным визгом кантри-энд-вестерна. — Так-то повеселее денек будет, — заявляет Джо, ухмыляясь — того и гляди рожа лопнет. Такая маленькая вещица — радио это, а для Джо — кайф на тысячу долларов; и от любой мелочи так.

Разбил мне сердце, душу выжал,

Ушел и не простился… Ненавижу!

О, стужа глаз твоих бесстыжих…

Мы встали, и Энди не мешкая завел бензопилу. Пила зачавкала, закашлялась, заглохла — но вот зарычала снова, рьяно и задорно. Энди окинул нас победоносным взглядом — «Начнем, пожалуй!» — посмотрел наверх в поисках больших сучьев, «вдоводелов», и бешено мелькающими зубьями куснул бок здоровой елки. В солнечных лучах взметнулся фонтан белых хвойных искр. Мы стоим и смотрим, как Энди делает подсечку, поглядываем на дерево. Он чуть переборщил с крутизной угла, исправляет ошибку, сглаживает клин, потом обходит дерево и подсекает с другой стороны. Вот дерево затрещало, закачалось — и с могучим зеленым шумом ухнуло. Я ненароком бросил взгляд на Малыша: на него это произвело впечатление. Настроение у меня поднимается. А то я уж засомневался, есть ли вообще о чем нам с ним говорить. Я уж подумал, что, отучившись двенадцать лет в таком другом мире, человек становится вроде как иностранцем, который кое-какие наши слова разумеет, но для общения маловато. Но когда я вижу, какими глазами он смотрит на это рушащееся дерево, я думаю: «Вот оно! Зрелище поваленной елки — для него натуральный восторг, как для всех, кого я знаю. Да уж, клянусь богом».

— Что ж, — говорю, — чего-то мы нифига не производим, кроме собственных теней. Надо бы уже браться за работу. — И мы двинулись на позиции.

Джоби остался при лебедке. А Ли последовал за мной, к краю леса. Вырубка упирается в груду срезанного лапника и чахлый ягодный подлесок, над которым высятся деревья. Это мое любимое место — где кончается вырубка и начинается лес. Тут невольно вспоминается стена пшеничных колосьев, перед которой остановился жнец.

Позади захрипел и зачавкал движок лебедки. Оглянувшись, я вижу Джо: восседает среди рычагов, тросов и кабелей, будто птичка, попавшая в силок. Подгазовывает. Радио поставил прямо перед собой, музыка временами пробивается к нашим ушам сквозь шум. Выхлопная труба стреляет клубами сизого дыма, и я подумываю, что эта машина того гляди на куски развалится от тряски.

— Надо было б отправить эту чертову пыхтелку на пенсию вместе со стариком, — говорю. Малой не отвечает. Идем дальше. Слышится стук топора: это Джон обрубает ветви. Будто звон деревянного колокола. И с порывами утреннего ветерка доносится визг радио Джо. Все это — и звуки, и вообще начало дня, и то, как Ли пожирал глазами падающее дерево, — все это здорово греет мне душу. Я решаю, что не так уж плохи наши дела, как думалось.

Над нашими головами подрагивают, гудят трелевочные канаты, разбегающиеся от мачты со шкивами. Я машу рукой вперед:

— Вот твой фронт работ, Малой. Я хочу посмотреть на тебя в деле, а дело наше семь потов выжимает, потому лучше доверь свою задницу судьбе. — Я желаю немного раззадорить его: — Конечно, вряд ли ты продержишься на ногах хотя бы до полудня, ну так у нас носилки под рукой. — Ухмыляюсь. — Парень Орланда окучивает соседнюю грядку. Он тебя заменит, когда загнешься.

У него такой вид, будто его посылают на передовую: стоит по стойке смирно, зубы стиснул. Я-то стараюсь пошутить, подбодрить его, — но чувствую, что смотрюсь сейчас точь-в-точь как старик Генри, когда он ездит по ушам своими наставлениями. Худшего тона для разговора с Ли и выбрать нельзя. Но я ни хрена не могу уняться.)

— Поначалу тебе это вряд ли придется по вкусу. Ты обязательно подумаешь, что я дал тебе самую черную работу в самом черном деле. (И не так уж далек он будет от правды.) Но это неизбежно. Работа полегче, которая с машинами, — ей ведь учить тебя придется. И все равно она опасна даже для парня, который знает, что и как. Кроме того, время сильно поджимает…

(Может, поэтому так сердито звучит мой голос — и я ничего не могу с этим поделать. Потому что знаю, каково это для новичка — заводить чокер под ствол. Оттого и злюсь сам на себя, что спихнул на Ли эту работенку. Вот такое я дерьмо…)

— Но есть одно но: это сделает из тебя человека.

(Даже не знаю. Знаю только, что сначала немножко расслабился с ним, потом снова напрягся — вот как вчера вечером напрягся в разговоре с Вив, объясняя ей нашу сделку с «Тихоокеанским лесом Ваконды». Как напрягаюсь со всеми, кроме Джо Бена. Но с ним-то нам и разговоров долгих не надобно…)

— Продержишься первые несколько дней — считай, что сдюжил. А нет — ну, значит, нет. Мало ли ниггеров не умеют валить лес? Но не все они прозябают на Юге…

(Мне всегда с трудом удавалось общаться с людьми так, чтоб не гавкать. Например, с Вив я начинал беседу в манере очаровашки Шарля Буайе, [36] но всякий раз срывался на тон бати, объясняющего шерифу Лейтону, как прижать к ногтю всяких красных пидоров и прочих ублюдочных коммуняк. И уж поверьте, это по-настоящему чертовски суровый тон. Как только дело касается красных, старик Генри просто-таки ядом исходит…)

— Но я прошу немного попробовать, вот и все…

(Потому что Генри всегда заявлял, что хуже красных только жиды, а хуже жидов — только выскочки-ниггеры, а хуже всех их вместе взятых — только религиозные фанатики с Юга, о которых он то и дело читал в газетах. «Всех их, за линией Мэйсона-Диксона, [37] надо бы перетравить к чертям, а не кормить на налоговые денежки северян…»)

— Итак, если ты готов, возьми вон тот трос и тащи сюда. Я покажу, как подлезть под ствол. Шевелись! Нагнись и смотри…

(Сам-то я не особенно спорил с батей, главным образом потому, что не встречал красных у нас, в Америке, да и мифические напыщенные ниггеры меня никаким боком не цепляли, не говоря уж про религиозных маньяков, о которых я вообще имею совсем смутное представление… но вот Вив, скажу честно, порой не на шутку цапалась с ним из-за всей этой расовой дребедени. Ее это по-настоящему заводило. Помнится… да, дайте-ка вспомнить, как все разрешилось. Видите ли…)

— О'кей. А теперь смотри.

Ли стоит, руки в карманах, а Хэнк объясняет ему азы дела с весомой терпеливостью человека, который излагает только единожды, — и лучше впитывать, потому что другой раз он распинаться не станет. Он показывает Ли, как охватывать петлей поваленный ствол и как цеплять трос к тяговому канату одному из тех, что расходятся во все стороны от мачты…

— …А как подцепишь — сам проследи, чтоб трос ровно лег. Рук у нас не хватает, чтоб по бригаде к каждому бревну приставлять. Усекаешь? — Я кивнул, и Хэнк продолжает объяснять мои трудовые обязанности. — Тогда слушай. — Хэнк проверяет надежность крепления троса ударом ботинка, затем ведет меня вверх по склону к высокому пню, от которого провисшей блестящей нитью тянется на семьдесят пять ярдов к пыхтящей лебедке тонкий провод. — Дергаешь раз — это значит «Забирай». — Он дергает провод. Пронзительный гудок приводит в действие фигурку Джо Бена на лебедке. Кабель вытягивается в струну, басовито гудит. Движок лебедки натужно ревет. Ствол, выдернутый из своего ложа, скачет вверх по косогору. Когда бревно оказывается у самой мачты, Джо Бен выпрыгивает из кабины, отцепляет чокер. Затем один из парней Орланда сворачивает шею-стрелу крана — весь механизм похож на скелет доисторической рептилии, выкрашенный в желтый и возвращенный к жизни без плоти. Джо Бен цепляет клешни-захваты к концам бревна, отскакивает и дает отмашку парню в кабине. И вновь гигантский кусок дерева подскакивает, взмывает в воздух, а Джо Бен спешит занять свое место за рычагами. — У Джо работенка не сахар, но, я же говорю, тут ничего не попишешь. — К тому времени, как стрела развернулась и упокоила комель на прицепе трелевщика, Джо уже снова в кабине лебедки, подает обратно чокерный трос. Трос змеится по кустам и раскорчеванному дерну туда, где стоят Ли с Хэнком. Я внимательно слушал, надеясь на дальнейшие объяснения, проклиная Хэнка, поскольку он предвидел, что придется столько объяснять. Мы стояли на этой «сцене» бок о бок, в преддверье моего Первого Трудового Дня…

(Вив, видите ли, много читает и много в чем смыслит. Отсюда и все беды, потому что ничто так не бесит старика Генри, как человек, тем более женщина, обычная девчонка, которая имеет наглость смыслить больше него в том, о чем он уже составил мнение… так или иначе, в тот раз они сцепились, вы подумайте, из-за Библии, из-за того, что там написано про расовые дела…)

Они смотрят, как канат подползает ближе.

— Вот, когда конец там, где надо, дерни два раза. — Гудок свистит дважды. Канат замирает. Чокерный трос содрогается на весу, будто в омерзении от собственной грязи. — О'кей. Теперь смотри. Покажу тебе еще разок.

(Старик, значит, заявил, что в Библии сказано, будто всем ниггерам с рождения предначертана участь рабов, ибо кровь их черна, как кровь Сатаны. Вив немного поспорила, а потом встала, подошла к оружейной тумбочке, где у нас хранится семейное издание Библии с именинным календарем, и давай листать, а Генри только пялился злобно.)

Повторив процедуру, Хэнк обернулся к Ли:

— Ну что, усвоил? — Я кивнул, решительно, как мои сомнения. Братец Хэнк извлек из кармана наручные часы, глянул на них, завел и положил обратно. — Я тебя проведаю, когда смогу, — пообещал он. — До полудня мне нужно поставить мачту на том холме, потому как сегодня-завтра придется уж передвинуть лебедку на новое место. Ты уверен, что готов?

Ли снова кивает, плотно стиснув губы. Хэнк говорит:

— Тады лады! — и идет, с треском продираясь через кустарник, к обшарпанному грузовику. — Эй! — Через несколько шагов он оборачивается. — Бьюсь об заклад, перчатки ты так и не сподобился захватить, ага? Ну само собой. Вот. Возьми мои.

Ли ловит пару перчаток, связанных тесьмой, и лопочет:

— Спасибо, спасибо огромное. — Но Хэнк уже снова крушит кустарник…

(Отыскав в Библии нужное место, Вив зачитывает вслух: «Едина кровь всех людей». И захлопывает Библию. И говорю вам: старик так взбеленился, что… что наверно, он бы с ней вообще с тех пор больше ни единым словом не обмолвился бы, кабы она не стала собирать нам обеды на работу…)

Ли теребит перчатки, сам сгорает от стыда и ярости и испепеляет взглядом удаляющуюся спину брата. «Вот гандон! — безмолвно бросает он вослед. — Напыщенный, надутый гандон! Возьми мои! Ха, будто правой рукой ради меня пожертвовал. Да я готов поставить все свои капиталы, когда-либо грядущие, на то, что в этом грузовике у него не меньше дюжины таких перчаток!»

Хэнк, закончив инструктаж, пошел прочь, предоставив мне разбираться дальше самому. Я посмотрел, как он топает через ягодник, затем глянул на трос, затем — на ближайшее поваленное дерево и, распалившись энтузиазмом соперничества, с дальним прицелом, как давеча, напялил перчатки и приступил…

После ухода Хэнка Ли снова бросает проклятье и рывком натягивает перчатку, жестом утрированной пародии на салонную ярость комильфо, но элегантность его стиля нарушается, а негодование скукоживается, когда из двух пальцев второй перчатки выпадают плотные, слипшиеся от пота ватные тампоны, предохранявшие нежную кожу Хэнковых обрубков…

Работа и впрямь была простой — по сути. Простой, спиноломный такой труд. Но если чему и учат в колледже, так тому, что лиха беда начало: сдай хорошо свою первую сессию — и гуляй смело весь семестр. Вот и в тот первый день я мечтал, что утру нос братцу Хэнку одним махом и разом сравняюсь с ним, прежде чем эта работа сломает мне хребет…

Первый выбранный им ствол покоится на бугорке, в постели из бурой травы. Ли направляется туда. Кажется, будто маленькие красные цветочки с серно-желтыми венчиками сами расступаются перед ним и его тросом. Он перебрасывает крюк через комель, висящий в воздухе, там, где бугорок обрывается стеной оврага. Дергает трос, затягивая петлю. Отступает, чтоб оценить проделанную работу, слегка озадаченный: «Вроде ничего особо сложного…» Возвращается к сигнальному проводу. Гудит свисток на лебедке. Бревно шевелится, разворачивается срезом к мачте. «Ничего такого сложного…» Он оборачивается — не смотрит ли на него Хэнк? — и видит брата, как раз когда тот скрывается за гребнем, по которому тянется соседний трелевочный трос. «Куда это он? — Ли озирается, прикидывая, какое бы дерево подцепить следующим. — Он что, к другому тросу направляется?» (Да, все дело в обедах, которые собирала для нас Вив…) Хэнк, минуя парня у другого сигнального провода, советует ему подналечь: «Ли одну штуку уже спаковал», — и шагает дальше, к лесу… (Да уж, поверьте уж, на порубке порубать — дело вдвое более важное, чем дома, потому как к полудню успеваешь зверски проголодаться. А уж для такого чревоугодника, как Генри, обед — это как матч Высшей лиги. Поэтому когда Вив отобрала у Джен готовку обедов — на том основании, что Джен беременна, это Вив так объяснила, хотя я всегда подозревал, что ей просто хотелось снова завоевать батино расположение, — вот, тогда Генри как-то сразу позабыл все эти глупости и про Библию, и про черную кровь. И не то чтоб обеды Джен какие-то несъедобные были, но… и только-то, что съедобные. А обеды Вив — они не просто съедобные, они бесподобные. Это просто праздник вкуса и брюха. И не только что сытные, щедрые — в них всегда что-то особенное…)

Второе бревно ушло так же легко, как и первое. Когда его снимали, Ли глянул на тот гребень в нескольких сотнях ярдов: оттуда сигнала все еще не поступало. Ли видит, как сквозь ольховые заросли пробирается фигурка с тросом на плече. И хотя на фигурке этой даже свитер другого цвета, Ли вдруг проникается уверенностью в том, что это Хэнк. «Заменил того нерадивого стропальщика!» Натягивается фал над головой Ли, и со все возрастающим возбуждением смотрит он, как, избавившись от второго бревна, возвращается, обдирая ветви, чокерный трос. Ли хватает его еще до полной остановки и что есть прыти тащит к очередному бревну, не теряя времени даже на то, чтоб полюбопытствовать успехами конкурента, в котором предполагает брата… (Да, в ее обедах всегда есть что-то особенное, непредсказуемое — нечто большее, чем сэндвичи, печенья и яблоко. Что-то такое, что смакуешь с королевским достоинством и чем хвастаешься перед всяким сбродом с их плебейской снедью. Но главное, обеды Вив скрашивают предвкушением первую половину дня и наполняют теплыми воспоминаниями вторую…) Трос за что-то цепляется — но Ли остервенело его дергает. Трос освобождается. Ли спотыкается о ветку и падает на колени, с усмешкой вспоминая совет Джо Бена. Но и несмотря на эту заминку он успевает закрепить петлю и подать сигнал на несколько секунд раньше, чем с той стороны гребня. Даже издалека видно, с каким удивлением поворачивается голова Джо Бена: он уже держал руку на рычагах, ответственных за тот, южный гребень, и не ждал сигнала от Ли так скоро. «Во дает парень!» — и Джо берется за нужный рычаг. Затаив дыхание, Ли смотрит, как снова напрягается канат, как дерево выпрыгивает из кустов: он ведет в счете на один, даже на два, если считать его первое бревно! Как тебе это, Хэнк? (Ее обеды безусловно изменили батино суждение…) На два бревна впереди!

Но следующее дерево завалено на чистую, почти идеально ровную поверхность. Не встречая сопротивления кустов и колючек, Ли добегает до ствола с легкостью, не без удовлетворения отмечая, что соперник вынужден опять воевать с ольшаником. Но эта ровная земля вдруг порождает неожиданную трудность: как завести трос под ствол? Ли пробегает до самого пня, перепрыгивает через бревно, пыхтя движется обратно, согнувшись, вглядывается сквозь нагромождение веток, срезанных пилой Энди… но нигде ни единой щели: ствол на всем своем протяжении, от комля до самой верхушки, покоится на гладкой каменистой почве, утонув в ней на пару дюймов. Ли выбирает место поудобней, встает на колени и подкапывается под кору руками, словно собака, выцарапывающая суслика из норы. За спиной он слышит гудок от того парня, за грядой, и принимается рыть почти в исступлении. Проблема с моей затеей отличиться в первый же день, даже ценой сломанного хребта, была в том, что я действительно чуть не надорвался… Проделав нору, он просовывает в нее трос, затягивает петлю, дергает сигнальный провод… Но только в первой половине того первого дня. Потом, задыхаясь, спешит осмотреть следующее бревно. «Он бы лучше рассказал, как норы сподручнее рыть, гандон!» (И вот в чем забавная штука: именно обеды Вив окончательно растопили лед и дали мне долгожданную возможность поговорить с парнем по душам…) Вторая половина дня оказалась проще: тогда я уже был в курсе, что надрывался зря… Над головой трепыхается фал. Трос возвращается. Мох на старых пнях задышал паром… и что мне нипочем не сравняться с братцем Хэнком просто потому, что он сменил измерение и сопоставлять невозможно. Солнце поднимается все выше.

К тому моменту, как Джо Бен дал долгий изголодавшийся гудок, возвещавший обеденный перерыв, Ли восстановил свое преимущество перед другим стропальщиком в одно бревно. Когда последний отголосок этого гудка затих в лесных просторах, Ли наконец позволил себе осесть на землю подле сигнального провода. Какое-то время он сидел неподвижно, отрешенно взирал на свои руки, потом стащил перчатки, осторожно, палец за пальцем. В запарке он позабыл обстоятельства, сопутствовавшие дарению перчаток. И замечания Хэнка стерлись из памяти. И злоба, и стыд от этих замечаний. Перчатки теперь существовали сами по себе, без связи с прошлым, и — Великий Боже! — как же благодарен он был им, оберегавшим его нежные, розовые университетские пальчики! Он раз сто успел об этом подумать. Тяжелую же рубаху Ли снял вскоре после ухода Хэнка, предоставив свежему ветерку сушить свой пот. Пот никуда не делся, пока Ли скакал по буеракам и грудам хвороста, продирался с неуклюжим кабелем на плече сквозь бурьян, кустарник и душные миазмы, но руки, от раструбов перчаток до плеч, за какие-то полчаса изукрасились узорами шрамов и ссадин. А картина, какую ныне являлего живот, и вовсе относилась скорее к какому-то трикотажному абстракционизму, нежели к плотскому реализму: разноцветные лоскутки, сшитые пунктирными стяжками царапин. Он предпочел спрятать это зрелище под рубашкой, и лишь дюйм или около того проглядывали на запястьях, между манжетами и перчатками. Время от времени он останавливался, тяжело дыша, в ожидании, когда Джо Бен смотает свои стальные снасти на катушки или Энди распилит очередной ствол на куски по тридцать два фута, бережно поглаживал рукав рубашки и хмурился на эти дюймы голых запястий, алевших этакими гранатовыми браслетами. Он боялся даже вообразить, на что были бы похожи его руки, если б не толстые кожаные перчатки.

Расслабившись, он позволил голове откинуться назад, пока затылок не уперся в шероховатую кору пня. Он видел, как другие работники движутся в дымке, искажавшей дистанцию, к повозке, что доставила их в этот ад. Его мутило от усталости. Он отказывался плестись эти десять миль до грузовика, даже если там его ждет самый сочный из эскалопов. Никогда больше его желудок не примет в себя пищу. И не сойти ему с этого места, как бы ни затекли ноги, как бы ни донимали эти проклятые древесные муравьи, крупные, блестящие, и кусачие, как кнопки для марли, забирающиеся под рубашку, ползающие по потному животу, и как бы ни дурманили заросли — явно сумаха, — куда Ли угораздило завалиться, как бы ни… да никак не сойти! Он вздохнул. К чему покрывать позолотой этот мир, изобличенный Данте? И он дал обет полнейшей неподвижности. Закрыл глаза. В кронах деревьев плутали обрывки песни из радио Джо:

Живу во снах… воспоминанья… вновь…

Луна… очарованье… и любовь.

Дыхание его замедлилось. Очки запотели, но это меньше всего его заботило. Он отгородился от собственного изможденного тела портьерами век… он соскальзывал в долгий, жаркий, сияющий сон… горка на детской площадке… он спотыкается на самой вершине, скользит вниз по тысяче стальных ступенек, некогда рифленых, но начисто истертых столетиями детских кед, падает на песчаный пустырь школьного двора… Из окошка младшей школы, если дотянуться до подоконника, видна доска на фасаде спортзала старшей: АКУЛЫ ВАКОНДЫ. СПОРТИВНЫЕ РЕКОРДЫ. И кто это там? Чье это имя во главе списка рекордсменов по прыжкам в высоту? А с шестом — кто шествует впереди всех? А рекорд штата в стометровом заплыве? И так далее, всю дорогу. Кто? Да бросьте валять дурака: вы знаете, кто. Это мой брат Хэнк Стэмпер. И погодите еще. Когда я стану большим. Он сам мне сказал. Он научит. Обязательно, зуб даю. Он сказал. И тогда я… В здоровом теле — одно из двух… Но я не сдаюсь. На бревно впереди. Видят боги, сегодня я не сдался…

Муравьи одолевали его. А приемник Джо сотрясал горячий воздух:

В детские годы когда-то…

Обеспечивая музыкальное сопровождение как снам Ли, так и мягкой поступи Хэнка.

Я играл во дворе до заката…

(Едва только свистали всех жрать, я направился к колымаге, а Ли нигде не видать. Прихватив два пакета, я сказал Джо, что пойду поищу Малыша. Пошел — и нашел: он свернулся калачиком в траве, шагах в пяти от опорного пенька…)

Пока мама не крикнет в окно…

Губернатор Джимми Дэвис [38] перебирал свои сакральные воспоминания стальнострунным гитарным перебором:

Всем домой: ужин стынет давно!

И тени росли под вечерней росой,

— а Хэнк долго стоял и изучал вновь обретенные братом царапины и мозоли.

Всем домой: ужин стынет давно!

И тогда наконец прибегал я домой. [39]

В дреме Ли пытался подчинить себе сюжетное развитие сна, как обычно ему удавалось, но сейчас утомленный мозг игнорировал его потуги и продолжал дрейфовать своим вольным курсом, прямиком на рифы благополучно позабытых впечатлений детства. Отчаявшись перехватить управление, Ли уж почти что сдался на милость своего сна, когда какой-то особо наглый древесный муравей решил провести глубинную геологическую разведку территории.

(Я уж присел рядом с Малышом и приступил к еде, решив дать ему отдохнуть, как вдруг он разразился диким воплем и давай охлопывать себя по всему телу. Когда он успокоился, я утер губы рукавом и ткнул пальцем в распах его рубашки, с которой он содрал половину пуговиц.

— Это тебя в колледже такому стриптизу научили?

— Сукина букашка тяпнула меня! Блядь!

— Ты посмотри. Он и материться умеет. Ну кто бы мог подумать, — говорю я, беру с земли второй пакет и протягиваю ему. Он все еще потирает место муравьиного укуса.

— Да не буду я есть эту дрянь! — орет он, полуистеричный от такого неожиданного пробуждения. Я ухмыляюсь. Знаю, что у него на душе. Однажды со мной тоже такое было: заснул на воздухе, а проснувшись, обнаружил бурундучка в ботинке… но я молчу. Пожимаю плечами, кладу пакет на землю, возвращаюсь к собственному харчу. Парень смущается. Точно так же, как я давеча утром, когда на Джоби рыкнул. Делаю вид, будто не замечаю. Жую, мурлычу себе под нос, откинувшись спиной на рыхлую кучу трухлявого валежника. Тишь да гладь, а с этим обедом — так вовсе божья благодать. Думаю, как раз подходящее у меня настроение, чтоб перекинуться с парнем парой слов — и чтоб звучали они чуточку дружелюбнее приговора к повешению. Главное — начать: лиха беда, как говорится…

Я роюсь в своем пакете и выстраиваю перед собой на листе вощенки вареные яйца, оливки, яблоки и термос. Он ведет себя так, будто собирается снова уснуть, а еда ему и даром не нужна, но пронзительный горчично-уксусный аромат этих нечеловечески аппетитных яичек звенит призывно, что твой обеденный гонг. Он снова распрямляется и будто бы невзначай, одним пальчиком раскрывает свой пакет… так, совершенно случайно… из чистого любопытства… снизойти — не снизойти?

— Я, кажется, закемарил, — говорит он, глядя в землю. Это он насчет своей вспышки в ответ на любезно предложенный мною обед. Что-то вроде объяснения-извинения. Я снова ухмыляюсь и киваю — дескать, все понял…)

Радиация спалила

Сердце бедное мое, —

сетует радио Джо. Лесная сойка стрекочет укоризненно, страстно и голодно, наблюдая их трапезу. Если не считать немузыкального урчания Хэнка, в такт ритмичной работе челюстей над бутербродом с олениной, больше не слышно почти никаких иных звуков. Разве лишь — со стороны грузовика, где едят остальные, до Хэнка с Ли доносится колокольчатая симфония трепа, смеха и музыки в стиле вестерн, накатывает, захлестывает ласковыми обессиленными волнами. Радио играет. Сойка стрекочет. Время от времени Хэнк порывается подурчать радио Джо, а в остальное время передразнивает птицу свистом. Друг с другом братья не заговаривают, жуют молча. Они сидят лицом к лицу, но глаза их избегают встреч. Поднимая же взгляд от еды, Хэнк со всепоглощающим вниманием изучает елки за спиной Ли, мысленно замеряя, заваливая, расчленяя и даже распуская на доски каждое дерево. А Ли и не поднимает глаз. Он всецело поглощен поглощением обеда. Ему ясно, что этот пакет со снедью — еще один дар той девушки, с которой он до сих пор так и не встретился, но к которой проникается все большим уважением. Пища приготовлена для человека, отправляющегося на трудную работу, — как калорийное топливо для вездехода, — но, опять же, сквозило во всем, чего ни касалась эта барышня, нечто неуловимое, но неизбывное, что поднимало даже пошлый пакет с обедом над вещами банальными. На самом дне пакета Ли находит, будто рождественский подарок, завернутую в фольгу плитку шоколада с орешками. Ли откусывает самый уголок и смакует кончиком языка.

— Жена сама шоколад варит?

Хэнк кивнул:

— Потому-то я обычно и ем особняком от этих прощелыг. Все так и норовят угоститься десертом Вив.

— Очень вкусно.

Еще секунду Хэнк поразглядывал деревья, потом решительно подобрал губы, внезапно повернулся к Ли и подался вперед. (И тогда, за едой, я наконец заговорил…) Он выставил вперед руку, и три пальца слегка согнулись, будто стиснув некий невидимый предмет.

— Хочешь знать, Малой, что я делал этим утром? Давай расскажу… — Голос его горит азартом. И Ли азартно вслушивается в натужные слова Хэнка: ему не терпится услышать об исходе сегодняшней дуэли на чокерах… — … значит, эта новая мачта под шкивы… Знаешь, старик… — Увечная рука продолжает хватать воздух, словно оттуда он вылавливает нужные слова. — Видишь ли, я, так сказать… — Ли ждет с надеждой и нетерпением, а Хэнк отвлекается, чтобы достать пачку сигарет. Одну вытряхивает и протягивает Ли, другую сует в уголок рта. — …Как бы тебе этообъяснить? Вот. Дерево под мачту должно быть самым большим на самом высоком холме, что только можно найти. Это вродь-как опорный столб по центру нашего цирка-шапито. И его рубят последним, понимаешь? После того, как мы зачистим всю остальную арену. Ага? И я, значит, обвешиваюсь снаряжением, двадцать фунтов всей этой долбаной принадлежности, а то и больше. Ножовка, топор, крюки, веревка. Охватываю ствол шлейкой, для упора, в перекидочку, — и лезу на верхотуру. Знай только ветки вниз летят. — (И я повел рассказ о том, как подготовить мачту. Сначала — просто чтоб время скоротать. Я прикинул, что, если ему по кайфу было смотреть, как валят дерево, то, наверно, и про верхолазанье послушать не без интересу будет…) — Значит, взбираешься и перекидываешь опорную петлю, которая вокруг ствола. Выбираешь трос помаленьку, потому как ствол все тоньше. А другой рукой — срубаешь сучья: кряк-хряк, сучьям сучья смерть, как говорится. А больших-то веток до самой кроны не много попадается. Но все же. И вот тут — глаз да глаз, потому как один неверный взмах — и ага. Сколько уж верхолазов собственную шлейку подрубали. Так и Перси Уильямс спекся, муж двоюродной сестры Генри. Хватанул по собственной шлейке — да и ухнул. Упал на ноги — их и переломал, но по самые плечи. Поэтому — берегись! Особенно берегись — острых сучьев, что мы зовем «кишкодралами». И думай, на что ногами опереться, а то проедешь в обнимку со стволом футов двадцать… Морковку чистил? Вот для груди и живота — примерно то же самое. Что тебе еще рассказать, Малой? Да просто страшно там, как на страшном суде. Вот говорят, будто первая мачта — самая высокая, а остальные — так, дело привычное. Ерунда: каждая мачта самая высокая. И чтоб мне сдохнуть и не встать, конкретно эта, сегодняшняя, точно уж с пару Эверестов вымахала, тысяч сорок футов!

(Но знаете? Когда он смотрел на меня пустым взглядом из-под этих стекляшек, я вдруг понял, что он и понятия не имеет, как это страхолюдно высоко. И никак ему это не втемяшить. И теперь мы уже не просто время коротали: я хотел рассказать ему кое-что, встряхнуть его, растормошить, черт бы его побрал! Даже если б для этого пришлось врезать ему по сопатке, как тому парню в Рокки-Форде. Поэтому я повторил: «Сорок тысяч футов!» И он снова кивнул в ответ.) Ли теряется в догадках: Хэнк в принципе-то намерен снизойти с вершин своей акрофобии к делам земным, чокерным? (Я, конечно, безмерно далек от того, чтоб считать этот кивок за убедительный, потому втолковываюеще раз: «Да, сорок тысяч футов!» — и надеюсь. На этот раз он кивнул хоть с каким-то разумением — и я продолжаю…)

— И вот… вот ты на вершине, там, где ствол всего-то дюймов восемнадцать в обхвате — и тут-то, старик, начинается веселуха. Чуешь ветерок? Здесь не слишком-то штормит, верно? Внизу и десятой доли того ветра не встретишь — а там болтаешься, ровно пьяный. Но ты крепишь себя веревкой, в пару оборотов, и берешься за ножовку. Вжик-вжик-вжик… пока не почувствуешь, что затрещало, закачалось… крык-крык… Вот, попробуй оценить остроту ситуации: прямо над тобой нависает дура футов тридцать длиной — и дерево за собой клонит… вместе с тобой, разумеется. И, блин, я уж не знаю, может, градусов на пятнадцать всего и клонит, но оттуда кажется, будто почти параллельно земле ложишься! А когда верхушка наконец отваливается — ушш! — тебя швыряет обратно! И вот тебя мотает, что вымпел на ветру. — (Я видел, конечно, что он по-прежнему не получил ни малейшего представления об этих ощущениях — об эмоциях верхолаза, готовящего мачту к оснастке…)

Ли пытается встрять в паузу, начинает что-то рассказывать о собственных впечатлениях от этого первого утра в лесах: «А мне бы внизу не помешала хоть малость того ветерку… Смотри. — Он двумя пальцами распахивает на груди влажную рубаху. — И кто бы подумал, что в парне из Йеля столько соку, а? Черт. Тот коллега на соседней делянке — кто бы он ни был, он задал мне жару». — И он с надеждой смотрит на брата…

(И я задаю себе вопрос: как ему это объяснить? Как дать хоть какое-то понятие? Как вырвать его, как-грится, из тумана — и не пособачиться?) Хэнк не отреагировал никак — и Ли закатывает штанину, чтобы показать синяк на лодыжке, крупный и изжелта-синий, как желток, сваренный вкрутую. Касается пальцем, корчит мученическую гримасу: «Был момент, сразу, как я обзавелся этим самоцветом, когда я готов был дать слабину, послать все к черту, все эти цепи и тросы, и вообще признать свое поражение. „Да у тебя закрытый перелом, — сказал я себе. — Хочешь сделать его открытым, гоняясь за тем парнем?“ Пфф! — он дует на рану. — Пффф! Готов спорить, к ночи он расцветет всеми цветами радуги, видишь?» — «Чего?» — «Вот…»

Уделив наконец внимание синяку, Хэнк смотрит на него с задумчивой усмешкой, но ничего не говорит. Сойка щебечет равнодушно — один Ли поглощен изучением своей многострадальной лодыжки… К середине дня я искренне гордился своей выносливостью, и, сказать по правде, надеялся услышать хоть какую похвалу от братца Хэнка. Вдруг Хэнк отрывает взгляд от ноги Ли, прищелкивает пальцами. (И тут меня осенило…)

— Эй! Сейчас покажу, к чему я, Малой! Глянь! — (И я вытянул вперед обе руки, чтоб он видел. Как всегда с верхотуры, я был изодран до чертиков, весь саднил и кровоточил, а опорная рука, которой я цеплялся за шлейку, в костяшках напоминала кусок сырой говядины.) — Видишь? Вот я к чему. Я уж до середины забрался, когда, блин, вспомнил: а где сраные перчатки? До середины. Въезжаешь, о чем я?

Ли отпускает штанину и пялится на протянутые руки. И снова к его полному желудку подкатывает тошнота, развеянная было полуденным отдыхом, но ему удается с нею совладать. Но вместо похвалы я получил отчет о всех дополнительных работах, какие успел проделать Хэнк, поджидая меня… «Въезжаешь, о чем я, Малой?» — Хэнк повторяет свой вопрос, и Ли усилием воли заставляет себя посмотреть брату в глаза. «Да, въезжаю, о чем ты», — отвечает он, стараясь, чтоб в голосе не прозвучала жгучая обида, саднящая нос и глотку.

(А когда я спросил его, он посмотрел на меня, впервые по-настоящему посмотрел, с самого своего прибытия, и говорит: «Да, въезжаю». И впервые с его прибытия я подумал: чес-слово, дело идет на лад. Думаю, он не окончательно потерян для нас. Колледж, шмолледж — но мы еще можем найти точки соприкосновения. Да, сэр — у нас отлично выходит. Джоби и Джен зря преувеличивают. Мы с Малышом споемся в один тон.) И всякий кураж слетел с меня: он всегда будет на шаг впереди, а мне придется его нагонять. Он меняет правила гонки на бегу, а то и направление. Он бежит то на двенадцать лет впереди меня, то в другую сторону, то вообще заявляет, что это совсем другой забег, не тот, в котором участвую я. Он предлагает мне померяться силами на чокерах, а когда я уматываюсь до полусмерти, сообщает, что сам в это время лазал по деревьям… Он никогда не даст мне ни единого шанса! Визжит гудок на лебедке: «тум-тутутум-тум». Хэнк достает из кармана часы: «Черт. Второй час уже. Целый час просачковали. — Прикладывает ладони рупором ко рту, весело кричит в направлении мачты: — Что говоришь, Джоби?.. — Джо Бен отвечает еще одним „тум-тутутум-тум“. Хэнк смеется: — Ох уж этот Джо». Наворачивает колпачок на термос. Почесывает подбородок, пряча улыбку… (Так я подумал. Но потом кое-что случилось. Я спросил парня: «Нудык, Малой… и что ты думаешь, проболтавшись несколько часов на конце чокерной цепи?») Ли отворачивается, бережно пакует остаток шоколада в фольгу. «Я думаю, — говорит он глухо, — что это сопоставимо с чисткой Авгиевых конюшен. Я думаю, что таскать этот дурацкий трос по ягодным кустам и колючим зарослям — одно из самых жалких, утомительных, изматывающих и… и… и… самых неблагодарных занятий, какие только возможны на этом долбаном шарике, если ты, конечно, хочешь знать мое мнение о строплении чокеров».

(И вот что он ответил: «Да засунь ты все свои чокера и весь свой бизнес себе в жопу!»)

Они стояли, и воздух между ними все еще сотрясался от слов Ли. Хэнк отступил на шаг, смотрел исподлобья. Ли, трясясь негодованием, пытался протереть очки потной рубашкой. А сойка в близлежащем молодом кедровнике, вдохновленная бранью Ли, защебетала как никогда громко и радостно.

(Вот, значит, как оно обернулось. Как раз когда я думал, что мы поладили. Это было превыше моего разумения. Что ж, старина Хэнк, сказал я себе, вот и будет тебе о чем подумать остаток дня. И я пошагал к своим снастям, оставив дипломатию кому другому.)

Сойка замолкла, Ли надевает очки, смотрит на брата сквозь них. «Вот, собственно, — говорит он, пожимая плечами, — что я думаю о твоем замечательном лесоповальном деле».

Хэнк с легкой улыбкой изучает стоящего перед ним рослого парня.

— Ладно, Малой, ладушки. Дай уж и я тебе кое-что скажу… — Он достает из кармана пачку сигарет, закуривает. — Знаешь ли ты, что любой работяга, хоть раз ободравший лодыжку или сломавший палец, согласится с тобой? Если уж говорить о сути вещей — он подпишется под каждым твоим словом, до последней запятой. Это черная, трудная, грошовая работа. Это чуть ли не самый опасный способ заработать на хлеб и масло. Порой так и хочется послать все к чертовой бабушке, лечь на землю и сдохнуть.

— Так какова же причина…

— Ли, свои… причины я только что обозначил. В этой истории с мачтой. Объяснил, как сумел. И эта моя причина очень похожа на причины Джо Бена, или Энди, или даже этого урода Леса Гиббонса. Но вот что я пытался понять, Малой… — он собирает объедки в пакет и швыряет его в овраг — …какая причина может быть у Лиланда Стэмпера? — Подтягивает штаны и направляется вверх по склону, оставив этот вопрос животрепетать перед Ли. — Подъем, еноты! — покрикивает он на толпу у грузовичка, прихлопывая в ладоши. — Не одолеем с первого раунда — добьем в следующем!

А радио Джо вторит ему:

Машинист, воды не жалей в котле.

Всех быстрей этот поезд на южной земле,

Двигай вперед…

Парень смотрит, как он снова исчезает за южным гребнем за пологом зеленой хвои. Сойка в кедровнике стрекочет без устали, вокалом сиплым и сухим, под стать полуденному зною. Ли снова протирает очки: надо бы починить те, прописанные. Он выжидает у своего пенька, пока сосед не подает первый сигнал на подбор. Тогда Ли вздыхает, встает, на деревянных ногах идет за своим тросом, даже не глядя в сторону бывшего соперника. Ворчит на этого парня, кто бы он ни был: пусть хоть все кровеносные сосуды себе понадрывает, если ему так угодно. А мне бы просто до вечера дожить. И все. Просто дожить до вечера.

Но даже при этом, даже при том, что с полудня я прохлаждался, первый день почти совершенно выжал меня, и физически и умственно, как целая неделя утомительного труда. Я по-настоящему не осознавал всего опустошительного эффекта почти до самого конца дня, пока мы не вернулись, не сплавились вспять по реке и не добрались до дома — под небом темным, как и благословлявшее нас в путь утром, — и пока я не вскарабкался по ступенькам к своей комнате. А вот и кровать. Она казалась мне еще желаннее, чем накануне. Если так и дальше дела пойдут, сказал я про себя, лучше поспешить с воплощением всего, что у меня на уме, до конца этой недели — ибо следующей я уже не вынесу.

Ли лежит на постели, тяжело дышит. На небе серебряный перезвон звезд предвосхищает неизбежную луну. Хэнк проверяет, надежно ли привязана лодка на ночь, и идет к дому. Там не наблюдается никого, кроме старика — тот сидит перед телевизором с гипсовой рукой на подушке.

— Ты тут один, что ли? — спрашивает Хэнк. Генри не отрывает глаз от мельтешащего на экране вестерна.

— Похоже на то. Джо со своей — на кухне. Я услал их туда: хоть минутка покоя. А Вив, думаю, в сарае…

— А Малыш?

— Только что протащил свою задницу по лестнице. Ухайдокал ты его.

— Есть малость, — соглашается Хэнк, вешая плащ. — Пойду скажу Вив, что мы вернулись… (Я ломал голову весь остаток дня, но без толку; к возвращению мы с Малышом были совсем уж на ножах; я не придумал, что бы сказать Вив, и по-прежнему в горле першило от досады. Похоже, предстоит еще одна долгая ночь…)

В спасительной юдоли своей комнаты я растянулся на кровати, как всего двадцать четыре часа назад, — слишком измотанный, чтобы даже скинуть ботинки, — но на сей раз не шел ко мне сон, распускающий клубок заботы… [40]

Хэнк ступает по устланному соломой полу сарая и находит Вив, погруженную в свои мысли, у задней двери — гибкий силуэт на фоне сине-черного неба. Ее ладонь покоится на деревянной ручке двери, она смотрит вслед корове, бредущей прочь во тьме. (Когда я вернулся, Вив была в сарае. Это меня порадовало…) Он подходит, обнимает ее сзади за талию.

— Привет, милый, — говорит она и откидывает голову, подставляя губы. (Там нам легко поладить — будто мы родились в этом сарае. Я подхожу к ней, целую и вижу, что сердитая хмарь с нее сошла — так, примороченная чуточку, и все…)

Я лежу в темноте, с открытыми глазами и головной болью, более чем умеренно галлюцинирую от утомления — и узнаю старых знакомых демонов, что выползают из дыр в чумазом потолке. У меня нет никакого желания наблюдать их игры, но нет и сил отвадить их. Они хаотично блуждают по потолку — волки и медведи, затесавшиеся среди овец, а пастух смотрит, смотрит беспомощно, изнуренный, изможденный, обуреваемый одною лишь жаждой сна… неспособный ни убрать хищников с глаз долой ради спасения своей отары, ни восстать на защиту овечек. Я попробовал переключиться на более насущные проблемы. Вроде: «Ладно, теперь, когда ты понял, что нет смысла пытаться дотянуться до Братца Хэнка — как насчет „приспустить его“?» Или: «И вообще зачем тебе ровняться с ним?» Или: «И нафиг тебе вообще нужно все это дерьмо?»

Вив изворачивается в кольце его рук и ложится щекой на его грудь.

— Прости, милый, утром я была несправедлива.

— Прости, цыпочка: ночью я был просто хамом.

— А как только лодка отошла, я выбежала помахать, но тебя уже не было. — Он теребит пальцами ее локон. — Просто, — продолжает она, — эта Долли Маккивер — она была одной из лучших моих школьных подруг, и когда она перебралась из Колорадо, я так надеялась, что… будет, с кем поболтать.

— Знаю, цыпочка. Прости. Нужно было сразу рассказать тебе про сделку с «Тихоокеанским лесом». Ума не приложу, почему я не рассказал. — Он берет ее за руку. — Пошли, поужинаем… — На пути к дому он спрашивает: — Но у тебя ведь есть Джен, для болтовни. Совсем сбросила со счетов нашу душечку Дженни?

Она грустно смеется:

— Душечка Дженни и впрямь прелесть, Хэнк, но ты когда-нибудь пробовал сесть с ней рядом и поговорить? О самых пустяках — о фильме, о прочитанной книге?

Хэнк останавливается.

— Эй, минутку. Знаешь…

(И ее примороченный вид дает мне подсказку. Господи, говорю я себе, господи — вот и пуля для обоих зайцев. Будь я проклят, если не так!)

— Знаешь? Я тут кое-что подумал: есть тут кое-кто на примете, с кем можно болтать до посинения, с кем тебе на самом деле интересно будет… — (Притомился я дипломатию разводить, с двумя этими интеллигентами, сказал я себе, пущай сами друг дружку развлекают.) Пока я лежу, размышляя над всеми этими «зачем» и «почему», касательно нас с Братцем Хэнком, на потолке расцветает картина маслом, Гойя, «Крон пожирает своих детей», с очевидными эдиповыми вкраплениями, но умиротворить себя этим второсортным психологическим символизмом не удавалось. Нет, крошка Ли, не в этот раз. Конечно, за моей враждебностью к брату толпились все мыслимые фрейдистские мотивы, лезвиями сверкали комплексы кастрации, углами торчали треугольники мать-сын-отец — и все они особенно глубоко засели и укрепились во мне, так как обычная темная тоска смурного чада, мечтающего поменяться ролями с тем, кто тискает его мамашу, была усугублена недобрыми воспоминаниями о психотическом братце… о да, многогранно и многослойно было мое психическое наследие — и любого из перечисленных фактов хватило бы для разжигания мстительной ненависти в сердце истинного невротика — но то была еще не Вся Истина.

Закономерна была и моя неприязнь ко всему, что он собою воплощал. Всего лишь день, первый же день понадобился, чтоб воскресить все его грехи. Пусть общение наше было скудным, но и тех кратких реплик, которыми мы обменялись, хватило, чтоб убедить меня: он — неотесанный, упертый мужлан, он живет желудком, а думает яйцами, и во многих отношениях он — апофеоз того типа, что я считал самой грозной опасностью для своего мира. И по всем этим причинам я должен стремиться его низвергнуть.

Но все же… еще не Вся Истина.

…Вив оборачивается и смотрит на него, чуть нахмурившись; свет из кухонного окошка выхватывает из темноты его лоб и челюсть на фоне гор.

— Я знаю, с кем у тебя склеится беседа о книжках и фильмах, лапушка… — На мгновение полыхнувшая в его зеленых глазах дикая, почти детская искорка — впервые увиденная ею через прутья решетки, — наводит ее на мысль, что он имеет в виду того единственного на свете человека, с кем ей действительно важно было склеить общение, но он говорит: — И это Малыш, Ли, Лиланд. Вив, скажу тебе прямо: мне нужна твоя помощь. Мы с ним всегда были, что холодная вода с горячим жиром. И мирились с этим. Но теперь бизнес требует, чтоб он нам помог расправиться с этим контрактом. Поможешь мне? — Она отвечает «да», обещает помочь. — Отлично. Черт, будто гора с плеч. Давай попробуем. (Но я тогда не подумал, что, переложив свои заботы на другого, сам от них не всегда избавляешься. Порой так только создаешь себе новую проблему, крупнее всех прочих, вместе взятых). — Может, поднимешься к себе и принарядишься к ужину? Можешь сделать это для меня? — Она отвечает «да» и следует за ним к задней двери…

Я знал, что есть и другой, более истинный мотив. Не такой четкий, более абстрактный мотив, вязкий, как паутина «черной вдовы»… и я знал: он сродни тому чувству, что я испытал, когда мы на обратном пути с работы подхватили достопочтенного мистера Лесли Гиббонса — кажется, он был еще грязнее, чем утром, если это возможно.

— Стэмпер, — заговорил Гиббонс, устроившись в лодке и исполински прокашлявшись: что-то — скорее всего, ком табака — попало не в то горло. — Стэмпер, нынче я видал Верзилу Ньютона из Ридспорта. Мы там пахали на одном участке… жаркая работенка, ниггерская работенка, понимаешь, о чем я?

Хэнк смотрел на реку по курсу и ждал. Я заметил, что, хотя тон Гиббонса был небрежный, даже чуть нахальный, его чумазые руки тряслись на коленках. Он беспрестанно облизывал губы языком, розовым и проворным, как у змеи…

— … и Верзила, значится, говорит, что был бухой в ту ночь, месяц тому или вроде. Помнишь? И говорит — в смысле, Ньютон, мое-то дело сторона, — Верзила, значит, говорит, что ты этим воспользовался. Он говорит — господи, как это он выразился? — он говорит: «В другой раз, как Хэнка Стэмпера встречу — такого пинка отвешу, что кровь из носу хлынет!» Так и сказал, слово в слово.

— Он уже три раза пытался, Лес.

— Кнешно. Я в курсах. Но послушай, Хэнк, в те-то разы ему только-только восемнадцать стукнуло. Щенок сопливый. Слушь, я в ваши дела не встреваю, но имей в виду, сейчас он тремя годками постарше. Да и ты тоже.

— Буду иметь в виду, Лес.

— И он грит — Верзила, то бишь — что у вас с ним есть косточка, из-за которой погрызться. Что-то про пляжные мотогонки, которые ты выиграл тем летом. Грит, ты нацепил кроссовую резину ни за чем иным, кроме как чтоб остальным ездунам глаза запорошить. Верзила точит большой зуб, Хэнк. Вот я и решил предупредить, на всякий пожарный…

Хэнк искоса глянул на Гиббонса, улыбаясь в кулак.

— Ценю заботу, Лес. — Не отводя глаз от реки, с напускным безразличием он нагнулся, достал из-под сиденья фирменную банку из-под «Гардола», потряс ее над ухом, слил остатки в бензобак. — Да, спасибо за заботу. — И, едва Лес приготовился развить тему, Хэнк смял пустую жестянку, будто она была сделана из алюминиевой фольги. Большой палец встретился с указательным без каких-либо видимых усилий. Металл, казалось, и не думал сопротивляться. На глазах у Леса (выпученных глазах) Хэнк изящно отбросил банку, ныне похожую на песочные часы из металла, в реку и вытер руку о штаны. Этого маленького театрального этюда оказалось достаточно, чтоб Лес умолк на весь остаток пути. Но, выбравшись из лодки, он стоял, вертя в руках свою каску, явно распираемый желанием сказать что-то еще. Наконец решился:

— Суббота! Черт, чуть не забыл. Хэнк, кто-нить из ваших не собирается в «Корягу» в субботу вечером? Я был бы оченно признательный за переправу.

— Может, не в эту субботу, Лес. Но я дам тебе знать.

— Точно? — Он явно обеспокоился.

— Конечно, Лес. Мы тебе сообщим, — заверил его Джо Бен в необычно отрывистой для себя манере. — Разумеется. Может, и Верзиле тоже. Может, и в «Корягу». Чтоб устроили трибуны, продали билеты и напекли хотдогов. О, мы никого не забудем!

Лес делал вид, будто не замечает сарказма Джо.

— Чудесно, — сказал он. — Было бы неплохо. Спасибо вам. Я ваш должник, ребята.

Он перегнулся через перила, выкрикивая свои пожизненные благодарности, взволнованный до глубины души. И было за что благодарить. Разве не обещали ему присутствие на матче, где знаменитый Верзила Ньютон из Ридспорта сойдется с Хэнком Грозным, в попытке поломать успешную чемпионскую карьеру последнего вкупе с его шеей? И как ни отвратительны мне были неуклюжие уловки Гиббонса и его тошнотворное, двуличное дружелюбие, в душе я желал его гладиатору уложить чемпиона на обе лопатки. В этом мы с Лесом были вполне солидарны: мы хотели низвержения чемпиона просто потому, что для нас нестерпима была та дерзость, с какой он высился над нами, надменно восседая на своем троне, нам недоступном.

Но даже сейчас, лежа на кровати и поверяя свои мысли потолку, я знал, что я — не этот Немейский лев по кличке Ньютон, и не Лесли Гиббонс, готовый довольствоваться жалкой ролью зрителя, глаз не отрывающего от чужих ударов на ринге. Мое участие в этом отрешении от власти должно быть как созерцательным, так и деятельным. Созерцательным — в том плане, что в открытой схватке с моим накачанным братцем мне ничего не светит — БЕРЕГИСЬ, подсказывает мой внутренний голос, моя неусыпная тревожная сигнализация, кричащая ПОЖАР при первом же запахе табачного дыма, — и деятельным, ибо мне нужен катарсис участия в ниспровержении тирана. Я должен был вознести факел, стиснуть рукоятку ножа. Мне нужна была его кровь на моей совести, чтоб вытянуть ею гной долгой трусости. Мне нужно было топливо победы, чтоб восполнить силы, отнятые годами голодания. Мне нужно было завалить дерево, что застило мое солнце еще до моего зачатья. «Мое солнце!» — выла моя нужда. Солнце для роста, чтоб перерасти тень, простертую надо мной, вырасти до самого себя. Да. И тогда — слушай внимательно! — вот тогда, карлик ты убогий, когда ты запалишь факел!.. Низринешь чемпиона!.. Повалишь дерево!.. Когда трон будет пуст, а небо над головой наконец-то прояснится, а джунгли станут безопасны для воскресных прогулок… быть может, тогда ты, жалкий паштет из цыплячьей печенки, — ОТБОЙ ТРЕВОГИ — тогда ты найдешь Причину для Ли, и даже мужество, чтоб жить дальше с исковерканным трупом, что лежит поперек твоих извилин с того самого дня, когда она уронила его туда с сорок первого этажа, лежит там все это время, изгнивая, источаясь вон, неумолимо, подобно тиканью адской машины. И, малыш Ли, если не можешь сровняться — смени мерную линейку на ту, что тебе под стать… потому что часы — тикают.

Вив поднимается по лестнице в ванную. Снимает блузку, омывает лицо и шею. Изучает свои посвежевшие черты в зеркале, думает, забрать ли волосы в хвост или оставить распущенными. Вдруг пытается припомнить: то ли самое это лицо, что она чмокнула на прощанье в треснувшем зеркальце в Колорадо? Оно явно не должно так уж разительно отличаться от того, прежнего лица в старом овальном зеркальце; морщин не добавилось — здешний климат, при его влажности, весьма хорош против морщин, — и выглядит она гораздо моложе Долли, чей день рождения через месяц после ее собственного… но — как быть с этими чужими глазами, что временами посматривают на нее из стекла? И неужто она впрямь целовала эти чужеродные губы? Она не может вспомнить. Отворачивается от зеркала, подбирает блузку, чтоб прикрыть ею грудь на пути в свою комнату, и решает, что Хэнк предпочел бы видеть ее с длинными волосами — «во всем многоволосье», как он выражается…

Теперь я был уверен, что никакой иной эликсир меня не исцелит. Никакой бальзам, кроме победного, не снимет проклятье и не остановит мое собственное медленное восхождение к своему сорок первому этажу. Иссушенная земля моего будущего безмолвно вопиет своими трещинами, требуя орошения этой победой, и все мое прошлое яростно кричит о том же… а над головой по потолку, испещренному стигматами древоточин, испускающих миазмы ужасные и обличья отвратные, разгуливали свидетельства той самой слабости, что делала мой гнев бессильным, а победу невозможной. Беспомощно наблюдая эту картину, я поражался парадоксальной красоте ситуации. Мне казалось, эта проекция моего сознания на потолке одновременно была и абсолютным доказательством моей потребности в триумфе над братом, и неоспоримым свидетельством моей неспособности преуспеть на сем поприще. Нужда возжигала и парализовала самое себя в одно время. Бессильный, лежал я, зритель фильма собственного производства, панорамы паранойи беспрецедентной, и каждый нейрон сжимался от страха перед соседом, пока волчища резали очередную овечку. БЕРЕГИСЬ БЕРЕГИСЬ БЕРЕГИСЬ…

…В комнате она находит настольную лампу, включает, бросает блузку на швейное кресло. Садится, стаскивает кеды, стягивает джинсы. Выдвигает ящик секретера, снимает лифчик и трусики. Надевает свежие, тянется за лифчиком — думая, как нелепо, при ее формах, носить эту дребедень…

И в то мгновенье, изощренно выбрав момент, когда я уж готов был сдаться смерти от Статус Кво, явился мне знак, мой огненный столп, указующий спасение, мой факел…

С легким щелчком из соседней комнаты в дырку пролез тонкий световой перст. Перст ткнул меня в лоб и поманил. Я долго лежал недвижно, прежде чем уступил этому зову света и позволил ему распрямить мои ноющие косточки.

…Прикусив губу и выгнувшись, она пытается совладать с застежкой на спине, и вдруг понимает, что взгляд ее уже давно устремлен на пустую птичью клетку, подвешенную под потолком. Она прекращает возню, и руки вместе с лифчиком опадают. В клетке — лишь длинная паучья нить свисает с качелек, покрытых пылью. Самая бесптичная клетка на свете, думает она. Надо было купить другую птичку. Как-то Хэнк даже предлагал скататься в Юджин специально за этим. Ей всегда нравились канарейки. Да, надо было купить новую. И сейчас не поздно. В следующий же раз, как в Юджин выберется. Она отворачивается от клетки…

Я прекрасно помню свое первое впечатление: словно эта девушка — а не лампа на столе перед нею — источала свет. Она стояла неподвижно, спиной ко мне, будто околдованная неким видением, мне недоступным; ниже талии — бежевые трусики и ничего больше… довольно бледная, довольно стройная, удивительно длинные светло-каштановые волосы струились на плечи — глядя на нее, я почему-то подумал о горящей свечке. Она пошевелилась, чуть наклонила голову вперед. А когда она обернулась и направилась прямо к моему шпионскому глазу, стройное тело, почти без округлостей бедер, благородный фитилек шеи, бледное, ненакрашенное лицо, которое, казалось, мерцало и сияло собственным пламенем, я заметил, что щеки ее влажны от слез.

Время наслаивается само на себя. Вдохнув от пробежавшего ветерка, выдохом еще не породишь нового вихря, но дыхание это будет не только последним от ушедшего и первым от грядущего ветра, но, позвольте заметить, скорее узелком на ниточке великой паутины ветров, опутавшей весь мир и сплетшей воедино все движения воздуха. Вот так; время наслаивается… Как доисторические папоротники растут из керамических горшочков. Как блестящий новенький топорик, обтесывая сосновые стропила чьего-то будущего жилища, догрызается до самой Гражданской войны. Как автомобильные трассы врезаются в пласты минувших столетий.

Как трилобит, вынырнувший из палеозоя и проползший по канавам грунтовки Жопотряски до окраин города, по клеверным полям и пивным банкам до крылечка хижины Безумного Шведа, где упирается в дверь и скребется, будто собака, просящаяся внутрь с мороза.

Как доисторический индеец с лицом, напоминающим аэрофотосъемку разбомбленного города — к слову, отец Индианки Дженни, — в своей хижине сосновых бревен, отдаленной от цивилизации на пятьдесят лет практически непролазных дорог, садится на устланный хвоей пол, заколов на шее вонючую медвежью шкуру иглой дикобраза, и с интересом смотрит по телевизору «Пушка есть, согласен ездить». [41]

Как Симона, опершись на пустой холодильник, через приоткрытую дверь спальни всматривается в маленькое изваяние Богородицы, что так же пристально смотрит в ответ, вдыхает кухонный дух свечного воска и вина. Да кем они себя возомнили, эти Стэмперы? Из-за них эта гадкая забастовка?

Как весь остальной город вдыхает мимолетные порывы ветра:

Уиллард Эгглстон в билетной кассе своего синематографа подсчитывает выручку за вечер. «Если не пойдет хуже, если удастся собирать хотя бы столько за вечер, до конца года доживу». Но с каждым вечером выручка падает. И когда-нибудь окажется слишком мала.

Флойд Ивенрайт с нетерпением ждет, пока Джонатан Б. Дрэгер закончит рассеянно листать стопку желтой бумаги.

Гончая Молли смотрит на луну, что тает, будто воск, и чувствует, как воск стекает на ее шкуру, застывает, сковывая глаза и язык…

Дерни за любой узелок паутинки — и все ветра и течения, все зефиры и бореи нежно завибрируют…

Однажды летним утром Джо Бен со своими старшими ребятишками рылся на отмели в поисках моллюсков, с головокружительной скоростью перебегая от одного отпрыска к другому, и вдруг замер и уставился на стадо костлявых кабанов, с хрюканьем вываливших из молодого ольшаника на плес. И тотчас черная туча ворон почти разом сорвалась с крыши еловой рощицы; с граем они спикировали на бредущих по берегу свиней, громоздясь по две, по три на каждую кабанью спину. Лишь только кабан отроет ракушку или креветку — тотчас за нее разгорается драка… и удачливая птица с хриплым хохотом хлопает крыльями прочь, чтобы расколоть добычу о каменный мол. Джо Бен стоит завороженный, стиснув ладонями череп, — «Ой-ё! Вот ведь!» — будто скрепляя руками сосуд своей возликовавшей души, предохраняясь от взрыва радости…

Бож-ты-мой, каковы птички! А эти глупые свинтусы… вы видели? Помнится, папаша рассказывал про это кабанье стадо, но мне самому они ни разу на глаза не попадались. Он говорил, что и птицы поселились здесь давно, в одно время с кабанами — ну, в смысле, птичьи предки и свинские предки. Не меньше, чем с начала века. Ох, батя, ну и ходок ты был, что всю округу исходил, столько всяких занятных вещей повидал, да все постели в округе измял своими подружками. Жаль, черт, как же жаль, что я не знал и не любил тебя, когда было время, что не высвободился из твоих чар пораньше, чтоб воздать тебе почтение и внимание, которых ты заслуживал. Вот было бы славно, мы с Хэнком да Ароновыми пацанами возились на полу, а вы со старым Генри сидели, жарили свои башмаки в камине, потягивали зеленое пивко, смолили сигары… да рыгали да пердели всю ночь напролет, да вели свои рассказы о минувших днях…

Болотище болотищем было тогда, сынок. Арнольд Эгглстон с семейством попробовали было поселиться на плесе у Сискилу, году так в девятьсот шестом или седьмом. Но там такое болотище, как я уже сказал. Арнольд пустил своих свиней на вольный выпас на плес, рыть клубни вапату да кормиться скунсовой капустой. Двух таких чертяк я видел на прошлой неделе, когда плот сплавлял по реке: особая порода, у этих свиней уши над глазами нависают, что крылья у кадиллака, и одичали они. И злобные твари, вот что я тебе скажу: Сэм Монтгомери, помнишь такого, Генри? Брат мисс Монтгомери?

— Бетси? Бетси Монтгомери?..

— Первая из династии шлюшек Монтгомери…

— Забудь о ней, пустобрех! Так что там про Сэма и этих диких чушек?

— Да… Однажды мы с ним крали с плеса сплавной лес. Я на что-то там отвлекся, и вдруг Сэм как заорет — а один из этих дьяволов как набросится на него, как завалит. Я добежал до лодки, схватил Сэмову двустволку, что он таскал в мешке на случай, если крохали попадутся. А они, значит, борются, хрюкают, по земле катаются! Сплошной такой ком из грязи и водорослей — хрен разберешь в этой куче. «Стреляй, черт тебя, стреляй!» — верещит Сэм. «Да я не вижу, кто из вас кто!»— говорю. «Нехер видеть — стреляй хоть куда-нибудь!» И вот я подбегаю, нависаю над этой парочкой, да и — бубух в землю! Из обоих стволов. Свинья отцепилась и умчалась в заросли. И провалиться мне на этом месте, если Сэм не вскочил и не подхватился за нею вдогонку, с визгом и воплями, что, значит, ужо сломает ее тощую спину ко всем херам! И не споткнись он о корень, клянусь, он был бы чертовски близок к тому, чтоб это исполнить…

— Помню я Бетси Монтгомери. Теперь вспомнил. Припоминаю, как ты выторговал у Сэма Монтгомери за целую коробку этих дорогущих сигар, «Белая сова», право свозить его сестрицу Бетси на танцульки в «Ячаты». А ведь это, черт возьми, и мои «Белые совы» были!

— Ну… — Бен пожимает плечами и улыбается старшему брату. — Курить — здоровью вредить, а хорошая баба — это зело пользительный перепихон.

Мужики регочут, вздымают пенные банки. Мальчики лежат, распластавшись на дощатом полу, упершись подбородками в скрещенные руки, сонно лыбятся. Все слышали эту историю. Все слышали все истории — даже до того, как они случились. А Генри припоминает следующую, быль, поведанную ему одним стародавним лесорубом, что еще с одним только топором в руках промышлял, а сам он слышал ее от одноглазого индейца, народную легенду… несколько лет кряду стояла великая сушь, дичь перевелась, и тогда бог-койот показал людям племени берег, и волны отступили, явив пищу несметную, и предупредил бог-койот, что стоит кому-нибудь прихватить с собой хоть самую малость этого изобилия, как волны накатят вновь. Один голодный смельчак попробовал было унести мидию в набедренной повязке — но бог-койот его поймал. И воды снова накатили на землю. Так появились приливы и отливы…

На речном берегу из воздуха материализуется индеец-сказитель в наряде из перьев. В свете костра из плавника пляшут на волнах непоседливые призраки; его истории, чистые, уютные, полные бесплотных фактов и духов, еще свободны от демонов, что явятся из дальней земли под названием «Компания „Гудзонов залив“». Его рука невесомо парит в ночи, кулак буйком покачивается в тягучем потоке его слов; круг внимательных лиц, озаренных костром… Автомобильный клаксон разносится над речной гладью, полированной луной, и Хэнк поднимается из-за стола, подходит к кухонному окну:

— Минутку. Кажись, это батя разоряется… Что-то я теперь кучу времени на это трачу — слушаю, не вернулся ли домой наш старый удалец, уквашенный и довольный.

Уиллард Эгглстон, чья лысая голова и дома покрыта зеленой кепкой, подводит итог на странице, испещренной расчетами. «Если в этом месяце я заработаю хотя бы столько же, то, может, накладные расходы меня не прикончат. Да, только бы месяц продержаться — и я разойдусь с расходами». Но каждый месяц сумма, с которой нужно разойтись, все больше. Когда-нибудь она окажется слишком велика. Уиллард думает, что всю жизнь тратил время на цифры — слишком большие и слишком малые.

Отец Индианки Дженни со вздохом встает, чтобы подкрутить настройку телевизора. Он тратит немало времени на настройку вестернов.

Вив читает, лежа на самодельном топчане, уткнувшись в огромную подушку в атласной наволочке. Она тратит много времени на книги. Раньше, в Колорадо, она столько не читала. И даже здесь, в Ваконде, в первые годы, когда Хэнк перетащил книги с чердака, чтоб ей было чем занять себя долгими одинокими днями, у нее все не выходило увлечься — книги были так зачитаны в прошлом, что и заглядывать в них как-то неприлично. Но в те недели, когда она, потеряв ребенка, была прикована к постели, Вив заставляла себя, порой перечитывая одну и ту же страницу снова и снова, покуда в один сонный полдень что-то не щелкнуло в голове, будто отпертый замок, и не распахнулись ворота-страницы терема слов. Она вошла робко, чувствуя себя гостьей незваной, зная, что не ее это дом, и почти надеясь, что кто-то, некий местный и давний обитатель, вознегодует и прогонит ее. Но никто такой не объявился, и она смирилась со своим житьем в чужой обители, а со временем научилась понимать и ценить красоту убранства чертогов во всем их разнообразии. С тех пор она собрала обширную и довольно сумбурную библиотеку. Книги на все вкусы — в переплетах твердых и мягких, иные истерты до дыр, иные ни разу не раскрытые, — выстроились рядами у стены в ее уникальном шкафу, от пола до потолка громоздясь словесной цитаделью.

Однажды, когда Вив, собираясь ко сну, укладывала свое шитье, Хэнк стоял перед этой цитаделью, поскребывая голый живот, и читал названия. Покачал головой. Он уж давно забыл, что изначально идея с книгами принадлежала ему.

— Все это мура, — сказал Хэнк, рубанув ладонью воздух, — все эти книжки, словечки заковыристые. — Он обернулся и пощекотал пальцем спину жены, вызвав сдавленное хихиканье. — Скажи мне, девочка моя: как так получается, что в эту головку заваливается такая прорва слов, а наружу выпадают такие крохи? — Он отвел в сторону глянцевый шелкопад ее локонов, оголив взору шею: — Небось тебя так распирает словами, что того гляди взорвешься?

Вив покачала головой, чувствуя весомое прикосновение груди Хэнка к своей спине и улыбаясь.

— Ну уж нет, — засмеялась она. — Не словами. Слов я, считай, даже и не помню. Нет, порой помню слова писателя — если по-настоящему глянется где какая строчка, — но это же его слова, понимаешь?

Он не совсем понял, но и не особенно заботился этим. Хэнк приноровился к странностям жены, как и она — к его. Она половину времени отсутствует, витая в иных мирах, когда тело ее, мурлыча себе под нос, хозяйничает по дому? Пусть: это ее миры, ее тело и ее хозяйство. Он не считал, что может последовать за ней в ее грезы или же имеет право выдернуть ее оттуда. Что там у кого внутри творится — так это дело того, в чьем нутре оно творится. Так себе мыслил Хэнк. А кроме того, остальную-то половину времени она ему уделяла, а разве это не «чертовски больше того, что многие парни получают от своих подружек, даже если те — завсегда и в стопроцентном распоряжении?»

— Трудно сказать, — ответил Ли уклончиво на вопрос Хэнка. — Думаю, зависит от женщины и от того, какую именно половину себя она уделяет.

— Вив уделяет самую что ни на есть лучшую половину, — заверил его Хэнк. — А что ж до женской стати — так любопытно будет послушать тебя, когда хоть разок на Вив глянешь.

— Гляну… — Память его еще лелеяла полуобнаженный образ, явленный ему через дыру в стене всего полчаса назад. — Но как, по-твоему, я смогу судить обо всех ста процентах, не видя их целиком?

Ухмылка братца Хэнка роится секретами.

— Если ты имеешь в виду поглядеть на сто процентов Вив, так прямо и не отвечу тебе: за ней дело. Но это уж как с верхушкой айсберга и тем, что под водой, — так и тут можно по ноге или там личику судить о том, что скрыто. Вив — это тебе не какая-нибудь шалунья-попрыгунья, каких у меня десятки были, Лиланд. Она скромница. Джо говорит, тихий омут, где известно кто водится. Сам увидишь. Думаю, тебе она понравится.

Хэнк, оседлав стул в изножье моей кровати и опершись подбородком о спинку, ждал, когда я оденусь к ужину. И был замечательно жив и бодр — в сравнении с тем озлобленным безмолвием, что он источал все время с моей вспышки за обедом, когда он рассказывал о своих верхолазных подвигах. Любезность его была столь велика, что он даже принес мне чашку кофе, чтобы вывести меня из ступора, вряд ли сознавая, что этот ступор — в отличие от давешней дремы, навеянной первым контактом с тяжелым физическим трудом, — был спровоцирован видом его жены, в слезах и едва-едва в одежде. А вместе с кофе еще и пару свежих носков приволок: «Покуда твой гардероб с автовокзала не вызволим».

Я с улыбкой поблагодарил его, озадаченный сменой его настроения не меньше, чем, должно быть, он — моей. Но у меня-то причины были верные: я понял всю неуместность своей полуденной горячности. Умный ассассин не за тем пробирается в королевский замок, чтоб тотчас лишить себя шансов на успех, выложив королю при встрече, что о нем думает. Конечно, нет. Как раз напротив. Он обворожителен, хитроумен, льстив, он аплодирует балладам короля о своих триумфах, какими бы ничтожными они ни были. Таковы правила этой игры. И потому великодушие Хэнка казалось мне подозрительным: у короля-то я не видел причин искать расположения ассассина. И решил, что лучше быть настороже. Не иначе, как в подлом умысле коренится его любезность. Берегись!

Но порой так трудно хранить бдительность, когда человек столь обходителен с вами, и тогда я еще не ведал, что он столь долго будет верен этой коварной тактике теплоты и заботы, усыпляющей мою решимость во мщении.

Поэтому я выпил кофе и с благодарностью принял носки — готовый, разумеется, к подвоху. Зашнуровал ботинки, причесался и спустился за ним на кухню, чтобы познакомиться с его женой. Я и не представлял, что это лукавое исчадие окажется еще коварнее, ласковее и нежнее, чем ее коварный супруг, — и беречься ее будет еще труднее.

Девица стояла у плиты, спиной к нам, и ее витые локоны ниспадали на бретельки фартука. И в залитой светом кухне она была столь же прелестна, что и в зыбком мерцании ночника в ее комнате. Хэнк, обращая ее внимание на меня, уцепился пальцами за складки юбки, еще хранившей тепло утюга. Повернул девицу, ухватив за рукав блузки, на которой недоставало пуговицы.

— Вив, это Лиланд.

Она смахнула прядь со лба, протянула руку и улыбнулась мягко-приветливо. Я кивнул.

— Ну и что скажешь? — спросил Хэнк, чуть отступив от нее, будто коннозаводчик, выставляющий на продажу призовую двухлетку.

— По самой малости, надо бы зубы проверить…

— Ну, за этим дело не станет.

Девушка отбросила его руку:

— Что за… О чем он говорит, Лиланд?

— Ли, если угодно.

— Или «Малой», — добавил Хэнк и ответил за меня: — Я о тебе ничего плохого, кроме самого хорошего, не говорил, лапочка. Верно, Малой?

— Он сказал, что половина тебя — лучше большинства целых женщин…

— А Ли сказал, что не возьмется судить, пока целиком тебя не рассмотрит, цыпочка. — Он коснулся пуговиц ее блузки. — Поэтому, если ты…

— Хэнк!..

Она воздела половник, и Хэнк проворно отскочил из зоны поражения:

— Но, дорогая, нам нужно разобраться…

— Только не здесь, не на кухне. — Она кокетливо взяла меня за руку, вздернула нос. — Мы с Лиландом, Ли, как-нибудь сами разберемся. Сами. — И чеканным кивком будто скрепила эту сделку печатью.

— Заметано! — сказал я, а она, смеясь, вновь повернулась к плите.

Но ни ее подрагивающая от смеха спина, ни тот гротескный кивок не могли скрыть пурпура, нахлынувшего на ее личико красной приливной волной, вздымающейся откуда-то из-под лифчика. У которого, как мне известно, левая чашечка крепилась к бретельке серебряной английской булавкой.

Хэнк реагирует на женин флирт зевком:

— Все, что мне нужно, — это чтоб меня в первую голову накормила. Я сейчас и змею сожру. А ты как, Малой?

— Все, что мне нужно, — это пара калорий, чтоб достало сил вскарабкаться по ступенькам обратно до кровати.

— Рыба почти готова, — сказала она. — Джен уже пошла за яйцами. Ли, если тебе не трудно, спроси Джо, как там его детишки: умылись? Готовы? А вот, кажется, и Генри сигналит с того берега. Хэнк, привезешь его?

— Черт, да он заделался заправским блудным котярой…

Хэнк отправился заводить лодку, я пошел в другую комнату помочь Джо Бену управиться с его стаей, а вокруг меня увивались коварные запахи, звуки и зрелища вожделенного ужина, будто документальная киноагитка, призванная толкать американский образ жизни всем сирым и убогим во всех деревушках, прозябающих во мраке на задворках планеты. «Не слушайте вы коммунячий бред, простофили! Вот какая на самом деле у нас житуха в старых-добрых Сэ Шэ А!» И тогда в крови моей заворочались первые метастазы того чувства, на которое лишь месяц спустя я обратил внимание своего скальпеля — но тогда уж его канцерозная хватка была почти фатально крепка…

А гончая Молли снова силится подняться, поскуливает, упираясь лапами в стылую землю. Пару секунд она стоит, пошатываясь, на всех четырех, но луна слишком холодна и тяжела, и собака изнеможенно оседает под морозным бременем светила.

А бармен Тедди пялится сквозь свою неоновую какофонию на темный изгиб реки за пожарным участком, и уныло сетует, что сейчас не январь: кому в радость это бабье лето, кроме как комарам да мухам, да всяким скупердяям, что цедят центы «раз в час». Пошли мне дождь, пошли ненастье — и баксы хлынут ливнем. Пошли мне ночку черную и тучную, кромешную и слякотную. Вот когда страх-то подступает. Вот когда время снимать пенку с пива!

А Вив поглядывает из-под челки на Ли — тот неуверенно утирает мордашку Джо-Беновой девчушки полотенцем. Вив понимает, что он никогда в жизни не умывал маленьких детей; вот это да. Какой странный парень — мрачный и будто не от мира сего. И глаза такие, будто побывал на краю бездны и заглянул…

Умывая девочку, он порядком промочил рубашку и, отложив полотенце, закатал рукава. Вив видит его воспаленную кожу.

— Ой… что с руками-то?

Он пожимает плечами, дует на саднящее запястье.

— Да рукава, боюсь, коротковаты оказались.

— Давай-ка гамамелисом смажу. Эй, Писклявочка, — кричит она в дверь, — принеси, пожалуйста, бутылку гамамелиса! Ли, посиди минутку. Садись сюда, на место Генри, раз уж его еще нет. Посиди…

Она промочила настойкой сложенное полотенце. Теплый воздух кухни прорезали пряные запахи снадобья и спирта. Его руки покоятся на шахматной скатерти, недвижные, как две рульки на мясном прилавке. Оба молчат. Слышится нарастающий рокот моторки и пьяное пение Генри. Вив качает головой, улыбается. Ли интересуется, готова ли она принять еще одну зверушку под свою опеку.

— Еще одну зверушку?

— Именно. Настоящий живой уголок. — Пение громче. — Во-первых, старый Генри, который по определению требует изрядного внимания…

— Да не так уж много, — возражает она. — И не так уж много он пьет. Разве когда нога болит.

— Я имел в виду, что сам его возраст, да еще и эта травма — внимания требуют. И дети. Ты ведь, я так понимаю, помогаешь Джо Бену управляться с детьми? Потом — все эти собаки, корова? И уж наверное, положа руку на сердце, даже братец Хэнк порой нуждается в целительном касании гамамелиса…

— Нет, — задумчиво говорит она. — Он, кажется, не нуждается.

— Так или иначе, не печалит ли тебя еще одна обуза?

— А ты всегда так низко себя ставишь? Обуза?

Ли ухмыляется ей, снова опускает рукава.

— Я первым спросил.

— Ооо… — уголком рта она задумчиво прикусывает прядь волос. — Наверное, это-то придает мне бодрости. Старик Генри говорит, что это — единственное лекарство, чтоб мхом не обрастать. Но если вдуматься…

— Верно, верно! — Задняя дверь распахивается, и входит Генри, держа свою челюсть в руке. — «Премудрость Орегонская: всегда должны бодры быть мы, чтоб грудь — в крестах и волосах, и мох стряхнуть с кормы». Доброго вечера всем, доброго здоровьичка. Привет, девочка моя! — Он швыряет Вив свои зубья, они щерятся, скалятся в ярком кухонном свете. — Сполоснешь их, ладно? Я их обронил во дворе, а эта чертова псина пыталась их на себя примерить. Вот ведь! Видал, как она их сграбастала на лету? Вот уж кто точно бодрый, а? Мм-ммм!.. А я не ошибся: учуял печеную лососину аж от самого Иванса!

Вив поворачивается от раковины, протирая зубы кухонным полотенцем.

— Ли, знаешь, если вдуматься, — говорит она, будто бы обращаясь к челюсти Генри… но поднимает голову, смотрит с улыбкой: — Думаю, новая обуза — не столь уж великая… в сравнении с некоторыми… Нет, с тобой я играючи управлюсь.

Молли-гончая дышит на луну отрывисто и часто. Тедди вслушивается в дождь. Лu — прошел уже месяц, — сидит на кровати, сняв ботинки и закатав брюки до лодыжек, горящих после полупьяной охоты, с которой он только что вернулся. Уверяет осаждающие его тревожные тени: спасибо, но со своими царапинами сам как-нибудь совладаю… «И лекарство найдется куда целительней гамамелиса». На прикроватной тумбе поверх банки с кольдкремом лежат три красно-бурые самокрутки. Отрывной блокнот покоится на пиджаке, брошенном рядом на кровать. На коленях — шариковая ручка и картонка спичек. Устраиваясь поудобнее, он пихает подушку, подложенную под спину, и, наконец удовлетворившись, берет самокрутку, прикуривает, надолго наполняет легкие дымом, прежде чем выдохнуть его с протяжным присвистом: «Есссть!» Снова затягивается. Он курит и все больше утопает в кровати. Дойдя до половины самокрутки, принимается писать. Временами улыбается, перечитывая строки, особенно ему приятные. Поначалу почерк его аккуратный и ровный, предложения льются на страницу без помарок:

А/я 1, Шоссе 1,

Ваконда, Орегон

Хэллоуин

Норвик-Хаус,

Нью-Хейвен, Коннектикут

Дорогой Питерс!

«О боже, устрани скорее все то, что разлучает нас!»

На что, если ты помнишь старину Вилли Шекспира так, как положено помнить, учитывая надвигающиеся экзамены в докторантуру, ты должен ответить: «Аминь». [42]

Ответил? Не важно. Ибо, положа руку на сердце, я и сам не вполне уверен, из какой пьесы сие речение. Думается, из «Макбета», хотя с той же легкостью оно может принадлежать дюжине других исторических драм и трагедий. Я уже месяц пребываю на родине и, как видишь, сырой и зябкий орегонский климат затянул плесенью мою память, а уверенность подменил домыслами…

И Вив всех их выставила из кухни: «… или я никогда не приготовлю ужин». И так случилось, что когда я пытался привести отпрысков Джо Бена в то, что сам Джо называет «полубожеским видом», Вив заметила царапины у меня на руках. Она бросила свои дела у плиты и подвергла меня такой народной медицине, что никакие царапины с нею в сравнение не идут, но я прикусил язык и держался стоически, отмечая про себя, как эта девочка обожает играть в медсестру. Вот, подумал я, безусловное мое оружие. Но как пустить его в ход?

Итак, залечив раны, я отбыл в гостиную в ожидании ужина и в раздумьях, как бы свое оружие применить. Наверняка дело несложное.

В тот вечер меня порядком отвлекал старик. Его энергичное громыхание совершенно не давало думать. Он сновал туда-сюда по всей зале, будто древняя заводная игрушка, бессмысленная и бесполезная, но по-прежнему неуемная. Один раз, крейсируя мимо, он включил телевизор; и тот сей миг забурлил во весь свой гейзер пошлости, сообщая сводку с фронтов Великой Войны Дезодорантов. «Ни слюнявые спреи, ни липкие шарики… но один-единственный мазок нашего геля придаст вам уверенность на весь день!» Никто не смотрел и не слушал. Клокотание агрегата было таким же нелепым и всеми игнорируемым, как и бредовая ностальгия старика, но никто и пальцем не пошевелил во имя тишины. Было как-то само собой очевидно, что любая попытка выключить звук вызовет шквал протеста куда неистовее, чем телевизор и Генри вместе взятые.

Я пытался было вывести братца на информативный разговор о его супруге, но как раз когда мы были уж близки к теме, старик заметил, что если кому треп и дороже жрачки, то он, черт возьми, не из таковских! И возглавил исход на кухню.

День грядущий — снова труд в поте лица и всего остального. Во многом он походил на предыдущий, за тем разве лишь исключением, что я сумел обуздать свою враждебность к Братцу Хэнку. Он же продолжал свою кампанию доброй воли по отношению ко мне. И в последующие дни я думал все меньше и меньше о своем взлелеянном мщении, все больше и больше проникался симпатией к своему заклятому врагу. Я пытался объяснить это своему ментальному наставнику, который неизменно призывал меня СМОТРЕТЬ В ОБА, выискивая тернии на пути блаженств. Я возражал, что днем мне приходится все свое внимание уделять тому, чтоб не угодить под какое-нибудь сорвавшееся с цепи бревно, а вечерами я слишком вымотан, чтобы конструктивно думать о мести. — «Вот почему я так ни до чего и не додумался». Но Надежу-Опору было не так-то просто унять.

«Да, я знаю, но…»

НО ТЫ ПОЧТИ ЧТО НЕ ГОВОРИЛ С НЕЮ.

«Ну, верно, но…»

ТАКОЕ ВПЕЧАТЛЕНИЕ, СЛОВНО ТЫ ДАЖЕ ИЗБЕГАЕШЬ ЕЕ.

«Впечатление, наверное, и такое, но…»

Я В ТРЕВОГЕ… ОНА СЛИШКОМ МИЛА… ЛУЧШЕ ПОБЕРЕГИСЬ

«Поберечься? А почему еще, на твой подслеповатый взгляд, я стараюсь держаться от нее подальше? Я — берегусь! Потому что она слишком мила! Она добра, нежна и опасна. Следует быть с нею поосторожнее…»

Сказать по правде, в обшей нашей душе мы тревожились оба. И боялись. Ибо дело было не только в Вив: все дьявольское семейство было добрым, нежным и опасным, от моего змея-братца до последнего червячка-детеныша. Они стали мне небезразличны. И по мере того, как в сердце разрасталась раковая опухоль этого чувства, сердце набухало страхом. «Сердечная избыточность». Самый коварный недуг, зачастую поражающий тот мифический орган, что гонит жизнь по жилам эго: щемящая ишемия, осложненная аритмией страха. Детская игра «холодно-горячо» в степени лихорадки. Мы тоскуем по близости — и почитаем ее за яд, когда она ниспослана. Мы сызмальства учимся остерегаться близости: «никогда не раскрывайся» — учимся мы… неужто ты хочешь, чтобы чьи-то грязные заскорузлые пальцы теребили сокровенные фибры твоей души? Никогда не бери конфетку у незнакомца. Или даже у друзей. Стащи тайком мешок ирисок, когда никто тебя не видит, но не принимай, никогда не принимай от чужих… неужто ты хочешь быть кому-то обязан? А главное — забудь о заботе, забудь навсегда. Ибо забота, симпатия заставят тебя опустить мост своего замка и высунуться из панциря… неужто ты хочешь, чтобы всякий проходимец знал, какое на самом деле мягкое у тебя брюшко?

И к этому списку можно добавить еще одно простое правило: «Никогда не напивайся сверх своей меры».

Ибо, как мне представляется, именно выпивка, чертов алкоголь окончательно протравил замок на последней двери, хранящей мое пошедшее уж было на поправку эго… он протравил замки, разъел засовы, расшатал петли, и не успел я сообразить — и вот уже разговорился с братцем Хэнком о своей матушке. Я опомнился, лишь когда выложил ему всю историю — ее разочарования, пьянство, отчаяние, смерть.

— Мне в самом деле было очень жаль, — сказал он, когда я закончил. Тогда была на исходе моя вторая неделя в лесах, и мы отметили праздник «ни единой сломанной косточки» квартой пива на брата. Хэнк достал чурку из дровяного короба за плитой и перочинным ножом принялся снимать с нее длинную вьющуюся стружку. — Когда услышал — дал телеграмму, чтоб доставили туда цветы. В смысле, венок. Он там был?

— Не знаю, не видел, — ответил я довольно-таки холодно, злясь на себя за то, что столько ему рассказал; злясь на него, что слушал… — Но вообще там было столько венков, что один вполне мог и затеряться. — Но главным образом я злился на свои воспоминания о том единственном венке. Один венок! Всего один! Матушкино семейство предпочло проигнорировать смерть своей «паршивой овцы». Стэнфордская Иезавель, фыркали они, — пустая пьянчужка, мизерная мечтательница, погрязшая в хиромантии, френологии и распущенности. Сорокапятилетняя разбитная битница в тугих черных джинсах, имевшая наглость не только запятнать честь семьи, сбежав в северную глухомань с каким-то старым-пыльным прохвостом и прижив с ним отпрыска, но и усугубив свой позор, возвратившись, запятнав и годы зрелости — а равно изрядную часть нью-йоркского тротуара. И как ни ненавидел я их тогда за то, что не сподобились прислать даже букетик фиалок, еще больше ненавидел я Хэнка за его роскошный венок белых гвоздик.

Было поздно. Мы переключились с пива на вино. Обстановка казалась до смерти мирной. Джо Бен со своим выводком ночевали в своем новом доме, планируя встретить рассвет с малярной кистью в руках. Генри убрался наверх, в свои гулкие деревянные покои. Вив свернулась на кушетке подле Хэнка этакой прелестной головоломкой, и говорили только ее янтарные очи да вожделенная маленькая задница, обтянутая джинсами. Но глаза закрылись, на задницу она набросила овчинный тулуп и дипломатично отошла ко сну. Старый дом тикал, будто огромные, сбивчивые часы, а на реке в причал тыкались заблудившиеся бревна. Под нами в земляном подполе поскуливали собаки, герои или трусы в своих собачьих снах. Наверху старик костляво трахал некие благоуханные воспоминания. Брат сидел напротив меня под торшером с кисточками, строгал; сам выточенный из тени, лакированный светом…

— Да, там была куча венков… — солгал я.

Он чиркнул по дереву блестящим лезвием.

— Небось похороны были что надо?

— Хорошие были похороны, — признал я, следя за ножом. — С учетом обстоятельств.

— Славно… — чирк, чирк… — Я рад.

Завитки сосновой стружки падали на его колени остриженными локонами. Вив еще глубже зарылась в подушки, а я сделал еще один глоток из галлонной бутыли стариковского ежевичного вина. У горлышка кишели колючки, в плечиках жидкость была суха, как горсть ежевичных семян, а сейчас, на половине бутыли, вино сделалось мягким, словно хлопок.

Мы ждали друг друга, недоумевая: что, черт возьми, подвигло нас поставить под угрозу наш покой, зайдя столь далеко на извечно запретную территорию? Мы задавались вопросом: осмелимся ли мы, отбросив осторожность, сделать еще шаг. Наконец Хэнк перевернул свою деревяшку.

— Что ж, как я уже сказал, мне взаправду было очень жаль…

Тот первый гнев все еще был жив во мне.

— Конечно, — сказал я. Подразумевая: конечно, тебе жаль, урод, после всего, что ты…

— А?

Шепоток ножика прервался, наполовину срезанная стружка повисла в воздухе, я затаил дыхание. Неужто за словами он услышал мою мысль? БЕРЕГИСЬ, — предупреждал Надежа-Опора, — У НЕГО КЛИНОК! Но нож снова заскользил по дереву. Стружка, срезанная до конца, умиротворенным колечком присоединилась к собратьям на полу. Мое дыхание вырвалось из ноздрей вихрем облегчения и разочарования. Пустые ожидания (и чего я, собственно, ждал от него?) остались пустыми. Земля продолжила свое вращение (а от себя чего я ждал?) по своей нисходящей орбите. Вилась стружка. Я снова отхлебнул домашнего вина Генри. Я сожалел о своем гневе; и был рад, что Хэнк предпочел его не заметить.

— Пора баиньки. — Он сложил ножик и шерстяным касанием носка собрал стружку в аккуратную горку. Наклонился, сгреб горку ладонью и бросил в дровяной ящик: на завтрашнюю растопку. Отряхнул руки от опилок и сантиментов, по-деревянному шурша мозолями. — Ладно, надеюсь, удастся всхрапнуть немножко. Я обещал Джо помочь ему завтра утром на новом месте. Вив? Котенок? — Он потряс ее за плечо. Она зевнула, явив розовый лепесток язычка над белоснежными пестиками-зубками. — Пошли спатеньки, ага? Да и тебе не помешает, Малой.

Я пожал плечами. Вив проскользнула мимо меня, волоча за собой овчину и сонно улыбаясь. У лестницы Хэнк остановился; на мгновение его глаза, вскинувшись, встретились с моими:

— Э… Ли… — Яркие, зеленые, словно бутылочное стекло, будто молящие о чем-то — но тотчас взгляд его снова упал, принялся изучать сломанный ноготь на большом пальце. — Жаль, что меня там не было.

Я ничего не ответил. В этой мгновенной вспышке его глаз я разглядел намек на нечто большее, чем просто вина, чем просто раскаяние.

— Мне правда хотелось чем-то посодействовать… — подразумевая: Было чем?

— Не знаю, Хэнк, — подразумевая: Да уж посодействовал.

— Я всегда беспокоился за нее, — подразумевая: И я в ответе?

— Да, — подразумевая: Все мы в ответе.

— Что ж, ладно. — Он смотрит на свой увечный ноготь, желает сказать больше, спросить больше, услышать больше, но не может. — Думаю, пойду-ка на боковую.

— Да, — желая всего того же, что и он. — И я тоже.

— Спок-ночи, Ли, — мурлычет Вив с лестницы.

— Спокойной ночи, Вив.

— Приятных снов, Малой.

— И тебе, Хэнк.

Подразумевая: спокойной ночи, но останься. Вив, безмолвная и легкая, как сноп сонного света, останься, поговори со мной своими ясными глазами. Хэнк, забудь мои слова, что я не высказал, останься, поговорим еще. Это наш шанс. Это мой шанс. Скажи больше, скажи довольно для любви иль ненависти, чтоб я обрел уверенность хоть в том, хоть в ином. Пожалуйста, останься, пожалуйста…

Но они покинули меня. Они страшили, тантальски истязали меня близостью — а потом бросили. И запутали. Пожалуй, той ночью мы сошлись — и промахнулись. Он не рискнул пойти дальше, а я не мог. В моей памяти стоит тот вечер — окутанный терпкой дымкой давленой ежевики, пропитанный колючим и едким соком. Мой брат со своей женой уплывают вверх по ступеням, в свои персональные реальности, смотреть сны, и я думаю: на сей раз мы были почти у цели… Чуточку смелости с любой из сторон — и, быть может, у нас бы получилось. На какое-то мгновение мы, казалось, уже созрели, налились соком, были готовы к сбору урожая, готовы были предоставить свои закрома чужим нерешительным пальцам… самую малость смелости в тот редкий миг — и все могло бы выйти по-иному…

Но дыхание памяти все еще колышет подобные мгновения, сотрясая всю паутину. Люди истаивают на лестницах, дабы видеть сны друг друга во сне; о днях грядущих и ночах минувших; о кругах на воде, иссекаемых вдоль и поперек суровыми розгами солнца, бессмысленными, казалось бы…

Из дождевой ряби в судорожном пируэте вырывается красноперый сине-зеленый лосось, неистово взмывает над рекой, серебряной своею головою пронзая серебристую взвесь, плюхается на бок с гулким шлепком, снова выпрыгивает, снова плюхается — будто спасаясь от некоего глубинного кошмара. И снова взмывает — но на сей раз устремляется на дно, в изнеможении распластывается брюшком на песке за камнем, и, как он ни старался, морские клопы все равно снедают его жабры и плавники.

Рой черных крикливых ворон осаждает кабанье стадо. Зеленое пиво болотисто блещет в мерцании камина. Папаша Индианки Дженни встает, раздосадованный, и пытается отрегулировать картинку очередной серии «Будней шерифа» [43]. Молли наблюдает, как ее жизнь белым морозным паром улетучивается в небо. Флойд Ивенрайт проклинает себя за то, что не удалось произвести на Джонатана Б. Дрэгера впечатление получше, и проклинает Дрэгера за то, что он выставил себя такой большой шишкой, на которую приходится производить впечатление, и проклинает себя за то, что позволил Дрэггеру выставить себя до того большой шишкой, что убедил его, Ивенрайта, что надо производить впечатление… Уиллард Эгглстон надеется. Симона молится. Уиллард Эгглстон отчаивается. А порожний лесовоз держит путь на Ваконду за свежими бревнами на складах «Тихоокеанского леса Ваконды», гудит у парома, требуя переправы, голосом утробным и неприличным, будто гонный зов механического дракона…

В «Коряге», за исцарапанным столом у входа, восседает старый Генри в окружении дружков, которым явно милее его дармовое пиво, нежели его россказни; делает глубокий вдох, распирая щеки дурно подогнанными протезами. Отхлебывает из кувшина, который держит за ручку на манер гигантской кружки: он давно подметил, что, если наливать в кружку, кто-то из застолыциков обязательно успеет ее опорожнить, потому отдал предпочтение кувшину. Он расслабленно сияет, чувствуя приятную тяжесть в желудке, требующую новой дырочки ремня. Впервые в жизни старик выискал время для исполнения своих общественных обязанностей, коими доселе столь прискорбным образом пренебрегал. После перелома почти каждый вечер его гипс соприкасается с порогом «Коряги»; Генри усаживается, пирует, поминает былые деньки, дискутирует с Мозгляком Стоуксом и ведет наблюдение за тем, как большие изумрудно-зеленые мухи кончают жизнь на электрическом стуле неоновых витрин.

— Тсс! Слушайте. Вот еще один…

Генри очень занимает эта мушиная электробойня имени Тедди. И после напористой преамбулы он порой вдруг замирает на полуслове: глаза сощурены, по лицу блуждает мерцающая ностальгией улыбка.

— Тсс! Слушайте… — Он обращает поросшее белым пухом ухо ко входу, вслушиваясь в нарастающий гул очередной, пока что невидимой жертвы. — Слушайте… Слушайте… — Краткая голубая вспышка — и обугленный остов осыпается, присоединяясь к залежам ему подобных у порога. Генри обрушивает на стол свою трость. — Мать моя женщина! Видали? Еще один спекся, а? Еще не до таких чудес дойдет прогресс — или я съем свою драную шляпу! Наука и техника: вот ключ! Я всегда это говорил. С того самого дня, как первый раз увидел, как лебедочный трос волочит елку-палку. А было это давнехонько, надо вам сказать. Я-то все помню — и зуб даю, что так оно и было, — хотя вам, конечно, чертовски трудно поверить, как оно в старину обстояло, потому что все меняется постоянно, изо дня в день… Но у меня-то все свежо на памяти, Мозгляк, старый ты нытик… так или иначе, а случилось это, кажется, когда в Белом Вигваме Кулидж [44] сидел…

Молодой Генри с франтоватыми черными усиками белкой взмывает на груду бревен, приваленных к крутому склону, и его руки, проворные как ртуть и крепкие как сталь, высвобождают пьяного кузена Ларимора из пут воловьих постромков. Стремительный, угрюмый, малоречивый молодой Генри, по компасу в каждом кармане штанов и охотничий нож за голенищем…

— Слушайте! Слышали? Ах… ахх…бумс! Вот так вот! Черт раздери, это что-то! Еще мушиный жмурик.

А в глубине бара Рэй и Род, музыканты Субботнего Ночного Танцевального Оркестра, облаченные сейчас в будничные джинсы и ковбойки, сидят друг против друга, сочиняют письма одной девице из Астории.

— Как пишется «дискредитирующий»? — спрашивает Рэй.

— Что пишется?..

— «Дискредитирующий», ё-мое. Слово такое. Типа, к примеру: «У меня сложилось стойкое ощущение, что он пишет вам про меня всякую дискредитирующую брехню».

— Погодь-ка минутку! — Род порывается сграбастать письмо Рэя. — Кто это там кому чего пишет? Ну-ка, ну-ка!

— Ну-ну, дружище… Спокойствие! Не суетись, лады? Потому что кому хочу…

— Ты пишешь Ронде Энн Нортрап!

— …кому стукнет блажь написать…

— Вот как? Сразу говорю: если что прознаю — ног и рук не досчитаешься.

— Ну-ну.

— И кое-кому я глаз на жопу-то натяну.

— Ага, ну-ну.

— Вот понукай мне еще.

И они снова углубляются в свою писанину. Одно и то же все восемь лет их совместной деятельности. Они играют на пару в барах мелких городишек, склочничают, ухлестывают за одной и той же дамой, и каждый уверяет ее, что в скорейшем времени намерен порвать с «этим тупицей», который только руки связывает и тянет ко дну, выбраться из этой грязной дыры и хорошенько подняться, взгромоздиться на столпы грамзаписи вроде «Декки» и «Кэпитола», а то и телевидение покорить… вечен их конфликт — и вечны узы, узы неудачников, нуждающихся хоть в каком-то оправдании своих неудач. «Если б этот криворукий и тугоухий придурок не висел у меня на шее, милая, я б уж вырвался из этой крысиной норы». Скрежеща зубами, они усердно скрипят ручками по бумаге. Вдруг Рэй обращает взор в противоположный конец бара, где старик Генри яростными ударами трости по стулу расставляет акценты в кульминации своей драматической истории; Рэй сплевывает на пол сквозь зубы:

— Слышишь, как старый дурень разоряется? Как думаешь, он глухой, что ли? В смысле, он так орет. Всех и вся своим рыком заглушил — точно как глухой.

— Может, и глухой. В его годы — нормальная фигня. — Но на самом деле старик в другом конце бара, озабоченный судьбой несчастных мух, обнаруживает почти что сверхчеловеческую остроту слуха:

— Слушайте! Слыхали: еще одна готова! Пшшш — есть!

— Господи-бож-мой! Дай мне десять центов — попробую его приглушить.

Музыкальный аппарат воркует, смакуя монетку, источает прерывистый свет и механические звуки. Рэй возвращается на место. Стиснув крупные зубы, насвистывает заученное вступление гитары:

Алмаз земной и яхонт небосклона,

Она — брильянт божественного трона [45].

Он доволен своим тоном. Когда-нибудь я поднимусь, уверяет он себя. «Гранд Оул Опри» [46]. Мемфис, Теннеси. Я прорвусь. Мое время наступит. Сбегу от этих придурков, мир их праху, прах их миру. Род, дружище, признай очевидное: в твоих пальцах не больше артистизма, чем в твоей жопе. А ты, Ронда Энн, ты душка-шлюшка что надо, но о тебе не напишешь домой мамочке…

— Зарубите себе на носу, ребята! — восклицает Генри в другом конце бара. — Мы утрем им нос, богом клянусь, утрем! — Никто не знает точно, кому именно собирается утереть нос старый Генри, но его убежденность несомненна. — Все эти новые причиндалы, новые методы… да мы их в ноль раскатаем!

— А как пишется «намедни»? — Теперь затруднения у Рида.

— Ручкой, — отвечает Рэй. «Фу-у, брр!» Да, да, прах на них на всех. Мемфис, Теннеси… дорогу… лыжню!

— Наше время еще наступит! — возвещает Генри.

— Нет. Нет, нет и нет, — Мозгляк Стоукс ищет трагизм с усердием бродячего медведя, инспектирующего мусорный бак. Он и сейчас, к мрачной своей радости, находит узду на вздыбленный оптимизм приятеля: — Нет, мы слишком стары, Генри. Деньки наши на исходе, небушко наше чернеет.

Генри фыркает насмешливо:

— Чушь! Чернеет? Ты только глянь на этот сиятельнейший из закатов! По-твоему, чернеет?

В октябре в Орегоне, когда поджигают поля аржанца и плевела, само небо полыхает пожаром. Стаи крипивников вспархивают над ольховыми рощами, будто искры огромного костра; лосось снова и снова взметается над водой, а река ползет вялой лавой…

Вниз по реке, у Пристани Энди, в небо торчала обугленная кедровая мачта, и солнце было нанизано на нее печеным яблоком, шипело, истекало соком на жаровню перистых облаков бабьего лета. Все предгорье, от пересушенных ежевичных зарослей, окаймлявших пойму великой реки, до кленовых рощ вдали на холмах, ярилось алым пламенем, выгорая в бурый кирпич. Река, вспоротая прыжками серебристых красноперых лососей, круговой рябью зализывала раны. В малиновой грязи на плесе ковырялись колпицы своими клювами-ложками; речные бекасы скакали с тростинки на тростинку и кричали «Клик! Клик!» так отчаянно, будто стебли рогоза, видом напоминавшие кочергу, были горячи под стать. Нырки и казарки стремились на юг маленькими сердитыми стайками. А на плешивых руинах кукурузных полей сражались друг с другом самцы ржанок, сшибались с такой беззаветной медной страстью, что казалось, поля гремели их битвой.

То звонил колокол Хэнка.

Они с Ли и Джо Беном наблюдают вечернее затопление солнца из лодки, плывущей по великой реке. Сегодня впервые за все время, что Ли работал с ними, они возвращаются, когда солнце еще достаточно высоко, чтоб озарить их водный путь.

То звонит колокол Хэнка.

— Нам повезло, — говорит Хэнк. — Усекаешь? Три последние зимы были ранними — ну да уж в этом году осень такая долгая, что все упущенное наверстаем.

Джо Бен энергично кивает:

— Да уж, да уж. Я же обещал, что так оно и будет? Да, мы-таки примостились у Христа за пазухой. Отличная погодка для порубки — и сколько той погоды… слушай, я же это и предвещал нынче утречком, а? Что будет благодатный денек, благословенный денек.

Коротышка экстатически дергался на носу лодки; обращал изувеченное лицо то вправо, то влево, яростно стараясь ничего не упустить из виду. Хэнк и Ли тайком, за его скрюченной спиной, обменялись краткими веселыми ухмылками. И, сами того не желая, обменялись они и тем энтузиазмом, что питал их улыбки. Ибо то и впрямь был благословенный день, наиблагословеннейший — вынужден признать Ли, — первый такой с самого его возвращения в Орегон. И начался он благостно — с чернично-орехового пирога, что Вив испекла к завтраку, — и обещал продолжиться в том же духе. Воздух, что приветствовал их во дворе, дышал прохладой и был приправлен кислинкой от падалицы, обращавшейся в уксус под яблонями. Небо было ясным, но не грозило жгучим зноем минувшей недели. Прилив подоспел как раз вовремя, чтобы вознести их вверх по реке с наибольшей прытью… а потом — и это, подумал Ли, наверное, было самым замечательным моментом, истинным началом того благословенного дня — потом они подобрали Леса Гиббонса, привычно оказали ему бесплатную паромную услугу, и высадили его, неустанно тараторящего, на берегу подле его машины. Он обернулся, чтобы лишний раз заверить, как ему противно быть обузой и, само собой, как ему про-ти-ивно… — тут он оскользнулся, последнее слово застряло во рту; Лес зашатался, как подвыпивший орангутанг, и рухнул в ледяную воду рядом с лодкой.

Когда он вынырнул, чертыхаясь и проклиная все на свете, Хэнк с Джо Беном заржали — и тотчас этот хохот вдребезги расколотил напускное дружелюбие Леса. Дрожащими пальцами он уцепился за борт лодки, и прорвался поток его необузданной ярости. Он выражал пламенную надежду, что весь ублюдочный выводок Стэмперов утопят к чертям! Что весь этот регочущий сброд покалечат, замочат и утопят! И что найдется для этих отбросов самая поганая мусорная яма, которая не погнушается их принять!

Ли улыбался, наблюдая этот неконтролируемый всплеск эмоций. И заржал в голос, когда старший брат со всем христианским смирением выудил бедолагу из воды, затащил в лодку и осведомился сочувственно, будто терпеливый полицейский у капризного ребенка: желает ли Лесли отправиться в город мокрым, точно крыса, выловленная из колодца? Или же он предпочтет вернуться на тот берег и переодеться?

— Потому как, разумеется, мы подождем тебя, Лес, пока ты сходишь домой и натянешь на себя сухое; как скажешь…

Лес сглотнул; сглотнул снова. Отлепил посиневшие губы от клацающих зубов в гротескной попытке улыбнуться:

— Ах, Хэнк, ни-ни… грех, реб-бята так вас утружд-д-дать!

Хэнк пожал плечами:

— Хозяин — барин, старина. — И с превеликим усердием Хэнк сошел на берег, чтобы подать руку и помочь этому дрожащему существу перебраться туда же.

Несмотря на задержку, могучий прилив, казалось, удвоил скорость их лодки, и они все равно добрались до своего грузовичка, опережая график. И грузовичок завелся с пол-оборота. Цивета, ночевавшая в кузове, как всегда выгнулась грозной дугой, но впервые на памяти Ли не салютовала притеснителям своим презрением. Дядя Джон явился без похмелья и милостиво предложил каждому по медовому леденцу; Энди за рулем наигрывал на губной гармошке веселенькую мелодию, а не обычный свой утренний похоронный марш; когда же они взобрались на гряду Свернишейку, в нескольких милях до лесосеки, прямо перед бампером на дорогу выскочил крупный олень, практически умоляя остановиться. Его мольбе вняли. Он же, метнувшись в сторону, замер на опушке леса, любезно выжидая, пока Хэнк извлечет из ящика с инструментами свою мелкашку «хай-стандард» 22-го калибра, нащупает в бардачке одноразовый глушитель и напялит его на ствол. Выстрел прозвучал едва слышным плевком — но пуля вошла точно в загривок, куда и метил Хэнк. Олень обмяк и рухнул, будто кукла-марионетка с подрезанными ниточками. Джо с Хэнком и Энди, работая с проворством, которым снискали бы себе почет на любом консервном заводе, выпустили из туши кровь, поскребли шкуру, отрубили голову и копыта и сокрыли улики — вся операция заняла меньше пяти минут. Как нельзя кстати, у прогалины, выбранной оленем, нашелся даже пенек с дуплом.

— Оченно сознательный гражданин, — заметил Хэнк, запихнув тушу в дупло и прикрыв свой клад веточками черничника.

— Ты чертовски прав! — подтвердил Джо Бен. — Нынче мы у Христа за пазухой. Нас ждут молочные речки с голубой каемочкой! И будет нам изобилие! И все сегодня — за нас, разве это не очевидно? Разве нет? Святое Знамение удачи осияло Стэмперов — и слепец тот, кто не видит!

Даже лебедка, даже весь этот злоклятый конгломерат железяк, тросов и лязга, казалось, подчинился Священному Знамению. Лебедка весь день исправно таскала двухтонные бревна, покорная воле Джо, который, восседая в кресле и подпевая надрывающемуся движку, лихо дергал рычаги и давил на педали в такт, словно исполнял фугу на адском органе. И лишь единожды агрегат засбоил. Раздался пронзительный скрежет; шестеренки, крутящие барабан, заклинило намертво. Но и тут Благословение дало о себе знать, а удача не отвернулась. Посылать за запчастями не пришлось: Хэнк так быстро решил проблему при помощи пассатижей и молотка, что не успел толком выговорить звучные эпитеты, припасенные им дня машины-симулянтки. Весь же остаток дня механизм отработал как часы. И все остальное снаряжение — бензопилы, кошки, тросы — в тот день были добросовестны и сознательны, как давешний олень.

— Вы хоть понимаете, — сказал Хэнк, — что сегодня мы отправили к реке восемь машин? Чес-слово, целых восемь. Самый солидный урожай за… черт, я даже не припомню… наверно, с тех пор, как мы работали в парке, где повсюду дороги, а земля ровная, как стол… и я охрененно рад этому факту, если кому интересно… Да, охрененно рад! — Он потянулся, похрустывая позвонками, вытянул ручку газа — и лодка прянула стрелой. Размяв спину, Хэнк игриво ткнул Ли в плечо: — А ты что скажешь, Малой? Что думаешь? Сегодня ты небось бревнышек дофига захомутал… И что, как самочувствие?

Ли передернул плечами.

— Странно, — молвил он в некотором замешательстве. — Не знаю, но вроде не так уж я и устал, как должен был. Хочешь сказать, у меня иммунитет выработался?

Хэнк перемигнулся с Джо Беном:

— То бишь нынче ты не спекся так, чтоб «помереть от усталости» на пороге своей комнатушки? Да уж, занятно…

— Если совсем честно, Хэнк, сейчас я почти в норме — впервые за всю мою лесоповальную каторгу. — Хэнк снова занялся мотором, склонив голову и улыбаясь в кулак. Ли заметил его улыбку и поспешно добавил: — Но не думай, что я преисполнился ложного оптимизма. Просто сегодня все так удачно сложилось. Чистое совпадение. И может, оно снова так сложится, где-нибудь через месяц — но я на это не рассчитываю. Может, и выдастся еще когда другой такой благословенный денек, по терминологии Джо, но кто поручится, что завтра нас не ждет обычный ад? Кто поручится, что завтра мы снова отгрузим восемь машин?

Джо Бен нацелил в Ли палец:

— Но ты ведь признаешь, что сегодня был благословенный день, верно? Ага! — И Джо радостно стукнул кулаком по раскрытой ладони. — Ты должен признать, что сегодня я не ошибся в знаках свыше!

— Джоби, — сказал Хэнк. — Если я получу хоть ничтожнейшее доказательство того, что такие деньки, как сегодня, даруются нам свыше, — клянусь, я начну ходить в церковь с тобой на пару и даже помогу тебе эти знаки читать.

Ли прикрыл глаза ладонью от солнца за плечом Джо.

— Вынужден признать, Джо, что сегодня лес, похоже, как-то особенно к нам благоволил. Кусты не цеплялись за ноги. Ветки не пытались выколоть мне глаза. А главное, — знаешь, что я заметил? — не знаю, каково мое откровение для таких матерых дровосеков, как вы, — но, главное, сегодня всякий раз под бревном оказывалась щель, куда можно завести трос. Хвала святым: щели! Нет ничего мерзопакостней, чем перебросить трос через бревно размером с «Куин Мэри» и обнаружить, что под этим чудовищем нужно еще прокопать дыру размером с метро, чтоб его опоясать.

— О! Вот оно! — рассмеялся Джо Бен, ткнув Хэнка в колено. — Ты видишь? Видишь, что творится с нашим мальчиком? Ему был звоночек. Он получил благую весточку от лесов. Он изживает из себя всю эту университетскую муру и встает на путь духовного постижения Матушки Природы.

— Да дерьмо это свинячье, — деликатно возразил Хэнк. — Просто Ли приходит в норму — вот и все. Он мужает, крепчает.

— А это разве не одно и то же? — тотчас выпалил Джо. — Конечно. А теперь, ребята, предлагаю вам поразмыслить над этими знамениями…

— Дерьмо свинячье. — Хэнк сплюнул, пресекая попытку Джо развить свою теорию. — Я по-прежнему говорю, что он просто приходит в норму — вот и все. Когда он заявился сюда три недели назад, он подыхал от мозгового поноса. Господи всемогущий, Джоби, дай мне за три недели хоть кого привести в чувство, так само собой знамения будут какие надо!

— Так-то оно так, но разве не шел он эти три недели! тернистым путем великого труда? Ибо сказано, что Господь помогает лишь тем, кто и сам не плошает. Поэтому нужно иметь в виду все аспекты…

И, откинувшись поудобнее, сложив ладони на затылке, блаженно воззрившись на облака над головой, Джо Бен углубился во всеобъемлющую теорию, охватывающую категории физического тела, духовного тела, чокерные цепи, астрологические прогнозы, Книгу Экклезиаста, и всех членов бейсбольной команды «Гиганты», которые, как выяснилось, по просьбе Джо, удостоились благословения брата Уокера и всей конгрегации как раз накануне своей триумфальной серии игр.

Ли слушал Джо Бена с улыбкой, однако уделял внимание его проповеди лишь отчасти. Он потирал большим пальцем мозоли, образовавшиеся на ладонях, и дивился тому странному приливу теплоты, что накатил на него. Что творилось с ним, в самом деле? Он закрыл глаза и сквозь сомкнутые веки ловил прощальный танец солнечных лучей на горизонте. Задрал подбородок, подставляя его тающему свету…Что он чувствовал тогда?

Из камышей серой вспышкой рванулась пара тетеревов, вспугнутых восторженной аргументацией Джо Бена, и хлопанье их крыльев отдалось бешеным ритмом в груди Ли. Он глубоко вздохнул, содрогнулся…

Река движется. Собака задыхается стылым лунным светом. Ли ощупывает кровать, пока не находит коробок спичек. Он реанимирует свой окурок и снова пишет, и окурок тлеет меж губ:

И, Питерс, должен тебе признаться, не только на человечью память действует эта земля: самый разум мой на какой-то момент соблазнился ею — она начала мне нравиться, да простит меня бог…

Лодка ткнулась в причал. Собачья свора вырвалась из-под дома. Джо Бен набросил носовой швартов на сваю. Вив, сдергивая с бельевой веревки свежие до хруста мятые простыни, окинула взглядом троицу, сходящую из лодки в клокочущую стаю.

— Что-то вы рано, — крикнула она.

— Рано и с победой, — крикнул Джо Бен в ответ. — Удачный день — от начала и до конца. Да еще и трофейчик домой прихватили.

Она видела, как Ли с Хэнком подняли со дна лодки нечто, завернутое в брезент. Закинув это нечто на плечо, Хэнк, ухмыляясь, двинулся к ней, а собаки наскакивали, почуяв запах его ноши.

Вив, перекинув простыни через локоть, уперла руки в бока:

— Ну, и кого вы на этот раз грохнули, браконьеры?

Джо вприпрыжку подбежал к Вив, держа в руках объемистый сверток в косынке.

— Мы наткнулись на одного из этих рогатых зайцев, что ютятся в горах, Вив, и Хэнк из чистого гуманизма прекратил его страдания. Вот такой вот славный денек. Вот. — Он сунул ей сверток, тяжкий и кровавый от сокрытого в нем. — Мы решили, может, ты поджаришь нам на ужин эту печенку.

— А ну убери эту гадость подальше от моих простыней! Привет, дорогой. Привет, Ли. Вижу, на твоем свитере кровь. Ты тоже причастен к злодеянию?

— Лишь до него и после. Я позволил преступлению свершиться — а теперь намерен вкусить его гнусные плоды. Поэтому, боюсь, я невиновен лишь в убийстве.

— Пошли, забросим его в сарай и освежуем, Малой. Джоби, позвони в Куз-Бей, попроси поискать чертовы шестеренки к этому долбаному барабану!

— Хорошо. Сделаю. Может, и пару чокеров прикупить? Ли своим сегодня так лихо орудовал, что долго эта хрень не протянет. Запас не помешает.

— Старик дома, Вив?

— Засветло-то? До того, как сборище в «Коряге» по домам разбредется?

Хэнк засмеялся, взбираясь по мосткам, согбенный тяжестью оленя.

— Что ж, иди уже, начинай делать печенку. И если старый котяра не заявится вовремя — без него управимся. Пошли, Малой! Если собираешься поучаствовать в мясе — подсоби его свежевать…

Сквозь неоновый полог «Коряги» продирается Индианка Дженни. Какое-то время стоит, моргая унылыми илистыми глазами, привыкая к свету. Видит старого Генри — и поспешно отводит взгляд, на мгновение смешавшись. Замечает Рэя с Родом — и устремляется к ним мимо барной стойки, шагает целеустремленно, весомой поступью, выставив вперед вытесанное из кедра лицо, будто осадный щит. Этот щит из скул, лба и челюсти заляпан макияжем, который каждый день накладывается по-разному, но выражение под макияжем всегда неизменное. Каждый месяц, когда ей приходит пенсионный чек, она заявляется сюда, чтобы посидеть и отпраздновать щедрость правительства, залпом опрокинуть бурбон-другой-третий, покуда перед ее унылыми глазами не запляшет пламя костра совета вождей, покуда не забьют в ее ушах барабаны — и тогда она подхватывается, заходится в тяжеловесной пляске по всему залу, и неизменно спотыкается, и неизменно падает… и неизменно — прямо на стол, за которым восседают какие-нибудь рыбаки, или портные, или дальнобойщики. Которые никогда не обижаются, поскольку сами неизменно еще пьянее ее. (Городская молва утверждает, что Дженни владеет зело шаманским искусством: никогда не падать на мужчину, который ее трезвее.) Потом она поднимается, наманикюренными когтями хватает чей-нибудь рукав и выпаливает в лицо владельцу: «Ты пьян, приятель. Пора домой. Давай отведу». Но даже когда она выплывает из бара с добычей на буксире, выражение щита-лица неизменно: нечто среднее между тупой свирепостью и брутальным пафосом.

Сейчас ей нужен Субботний Ночной Оркестр. Музыканты заметили ее приближение и заулыбались своими субботними ночными улыбками: Дженни не скупится на чаевые, когда заказывает песню. Рэй вздымает руку:

— Привет, Дженни, крошка.

Она тормозит в паре дюймов от их столика, едва на него не налетев, моргает подслеповато и яростно — от того, что едва не повстречалась с Генри.

— Вы, мальчики, на прошлой неделе лабали слишком шустро. На этой — играйте помедленнее, слышите? Тогда, может, и еще кто потанцует, акромя всяких этих мелких вертихвосток. Вот… — Она сует руку в карман рубашки с золотистой бахромой и извлекает комок купюр. Выделив из него два доллара, веско припечатывает их к столу, будто наклеивая. — Солидный клиент уважает медляк.

— Спасибо, спасибо большое, милая Дженни.

— Тады лады.

— В эту субботу мы будем играть медленно и томно, как транками удолбанные. Посиди с нами, а? Расслабься. Ты послушай, чего этот гардероб с музыкой вертит!

Но она уже развернулась и направилась к двери: целеустремленная деловая женщина, у которой все расписано по минутам, и в плотном графике важных мероприятий нет места баловству с музыкальными аппаратами.

Нам было шестнадцать, мы льнули друг к другу…

Все новые мушки с реки любопытствуют неоновой коллекцией Тедди — и сгорают с кратким электрическим пшиком. Вспыхивает вывеска синематографа, и боязливый маленький человечек в зеленой кепке на лысине мчится из прачечной к соседней двери, чтоб успеть к телефону, надрывающемуся в билетной кассе. Звонят старшеклассники из Уолдпорта, интересуются, что на вечерний сеанс. «Пол Ньюман и Джеральдин Пейдж в драме Уильямса „Лето и дым“ [47]. Начало — в восемь ровно. Кстати, чистка спальников на этой неделе обойдется вам всего в один доллар». Больше задора, меньше издержек. Пока — удается.

Джонатан Б. Дрэгер, уединившись в своем номере в гостинице «Вакондский герб Дель Map», потчует мазью свою хроническую экзему, которая на сей раз выступила на шее. В прошлый раз высыпала на груди, а до того — на животе. Стоит перед зеркалом, любуется своим волевым, мужественным лицом, увенчанным серебристым жестким ежиком. Задается вопросом: а что, если в следующий раз сыпь поразит лицо? «Это все береговой климат. Как ни приеду сюда — тут же подхватываю. Гнию, как дохлый пес».

В бухте качается на пологих волнах буй со свистком, стенанием своим предупреждая рыбацкие лодки о мели, и с наступлением темноты башня маяка выпрастывает четыре световые лапы, и они принимаются шарить по скалам. Дженни стоит недвижно у окошка своей лачуги на плесе, наблюдает, как безработные лесорубы с фонариками промышляют на кромке отлива. «Этих даже плошкой с похлебкой не заманишь. Так я и приглашать не стану. Хотя, может, если чистоту навести…» — и она принимается старательно тереть обе свои простыни в раковине. Флойд Ивенрайт, с лицом, перекошенным в решительной попытке одолеть запор, честит Джонатана Б. Дрэгера: пижонская задница, он почти что и не глянул на доклад! А ведь там поднята вся история лесозаготовок в округе аж до середины пятидесятых! Если и это его не впечатлило — то что же? А в крытой толем хибаре Безумный Швед, сваривший и сожравший трилобита, теперь мастерит пепельницу из его панциря. «Ш-ш!» — повторяет в кухне Хэнк: ему кажется, что сигналят, — а может, послышалось? В «Коряге» старый Генри покупает у Тедди нелегальную бутылку бурбона и оборачивает ее во вчерашний номер портлендского «Орегонца». Он по-монаршьи величественно прощается с немногими оставшимися полуночниками и пошатываясь выбирается из бара, грохочет гипсом по дощатому тротуару; рыгая и ругаясь залезает в замызганный слякотью пикап, едет к реке.

— Мы им утерли… мы им надрали… Ясный хрен! — Потом: — Надеюсь, хоть какой живой хрен на той стороне услышит. В гробу я видал стоять и ждать полночи! — Он ведет машину очень медленно, упершись взглядом в асфальт, выхваченный фарами… Его вставная челюсть подпрыгивает на соседнем сиденье, оставляя влажные покусы на кожаном чехле. А дыхание Молли все реже, все слабее…

В конце концов получилось так, что стариковскую клаксонную мольбу услышал Ли. Он вышел в сарай за сливками и брел по темному берегу, погруженный в раздумья. Он как раз покончил с ужином, что состряпали Вив и Джен: оленьи печень и сердце, жаренные с луком в собственном соку… вареная картошка, свежие зеленые бобы, домашний хлеб, а на десерт ждали печеные яблоки. Перед тем как предать плоды духовке, Вив вырезáла сердцевину и начиняла яблоки патокой с корицей, а поверх каждого укладывала ломтик масла. Пряный аромат наполнял кухню с начала трапезы. Когда же Вив извлекла противень, детишки аж завизжали от восторга.

— Горячие, слишком горячие! Осторожно! — Яблоки шкворчали, сочились густым карамельным сиропом. Ли глядел на блюдо, чувствуя, как жар открытой духовки опаляет лоб. — Хэнк! — попросила Вив. — Или ты, Джо Бен. Не мог бы кто-нибудь из вас сходить в сарай, сливок снять?

Хэнк вытер рот и уже ворча привстал, но вдруг Ли решительно потянулся к жестяной ложке и кувшину в руках Вив.

— Я схожу! — услышал он собственные слова. — Хэнк добыл мясо. Джо Бен разделал. Вы с Джен приготовили…

— А я солил! — подхватил Джонни, ухмыляясь.

— И даже яблоки… Писклявочка ходила за яблоками. Поэтому я… — Он запнулся, внезапно сообразив, насколько нелепо смотрится: стоит в дверях, с ложкой в одной руке, с кувшином в другой, толкает речь, и все взгляды устремлены на него. — И вот я просто подумал…

— Наш человек! — выручил его Джо Бен. — Очень верная постановка! Кто не ловит мамонта — тот собирает коренья! Разве не это самое я тебе, Хэнк, и говорил про старину Ли?

— Ерунда! — усмехнулся Хэнк. — Да он просто пользуется случаем выскользнуть из этого дурдома.

— Черта с два! Черта с два! Я говорил тебе! Он набирает форму, он осваивается!

Хэнк покачал головой, посмеиваясь. Джо Бен разразился спонтанной теорией, приравнивающей мышечный тонус к божественному вмешательству. В прохладном сумрачном сарае, где очутился Ли, на бетонном полу все еще стояли лужи антисептика: Вив прибиралась после дойки. Ли, склонившись над огромным керамическим бидоном и бережно переливая сливки ложкой, предусмотрительно откинул голову, чтобы не дай бог не разбавить молочный продукт слезами: он был наслышан о том, как немилосердно режет глаза эта хлорка.

Он возвращался назад, прижимая к груди кувшин со сливками, когда клаксон пикапа с другого берега заставил его замереть. Сигнал казался нереальным, словно доносился из сна. Осторожно, босиком нащупывая тропу в сумерках, он продолжил путь к праздничной иллюминации, бившей из задней двери. Но сигнал раздался вновь — и Ли остановился, склонив лицо к кувшину. В саду пропела перепелка, зазывая супруга домой в постель воркующим, манящим свистом. Из кухонного окна со снопом света вырывался неукротимый хохот Джо Бена, приправленный визгливым аккомпанементом смеха его детишек. И снова прогудел клаксон. Глаза Ли горели: он натер их в хлорном сарае. Сигнал прозвучал опять, но Ли едва слышал его, созерцая вальяжные пульсации луны в сливках…

Когда-то я был мал и глуп и хаживал здесь — мрачный, болезненный и угрюмый, будто из грязи слепленный, — мне было шесть, и восемь, и десять, и я думал, что жизнь не уготовила мне ничего, кроме самых жалких и презренных подачек («Вот тебе бидон, Малой, — ступай в ягодник и набери нам черники для хлопьев». — «Кого другого поищи!»), когда я был ребенком — бегать бы мне босиком в коротких штанишках по этим лугам и просторам, где пересвистываются перепелки и шмыгают полевки… «так почему ж меня рядили в душные ботиночки и вельветовые брючки да держали в пыльной каморке, набитой книжками, большими и маленькими?»

Луна не знала ответа — или не пожелала отвечать.

«Вот блин, куда девалось мое детство?»

Но сейчас, вспоминая этот эпизод, я почти наяву слышу, как луна разражается готической лирикой:

Даже чистый душой, непорочный аскет,

Богомолец усерднейший в келье ночной,

Может волком предстать, когда волчий дурман

Расцветет под осеннею полной луной. [48]

«Мне пофиг, в кого я обращусь, — сказал я луне. — В настоящий момент меня занимает не мое будущее, но лишь мое отравленное прошлое. Даже у вервольфов, даже у Капитана Марвела было детство, так ведь?»

«Тебе то ведомо, — высокопарно молвила луна. — Тебе то ведомо.»

Я стоял, сжимая в руках кувшин со своей пышно взбитой добычей, источающей аромат люцерны, наблюдал, как припарки тьмы вытягивают нетопырей из укрытий, прислушивался к зудящему свисту их пике, в годах прошедших слившемуся с автомобильным сигналом за рекой.

«За что меня заперли в этом коконе на втором этаже? Вот же она, страна шалого детства, с ее темными колдовскими лесами да сумеречными болотищами, с заветными прудами, что бурлят голавлями и протеями, страна, где резвится юный и курносый Дилан Томас, краснощекий и улыбчивый, как клубника; город, где Твен меняет дохлую крысу на живого жука, ломоть этой дикой, безумной и прекрасной Америки, из одних крошек которого Керуак умудрился бы слепить добрых шесть или семь романов… почему же мне было заказано расти в этом мире?»

Данный вопрос вдруг приобрел новое и страшное звучание. Всякий раз прежде, когда я куксился в меланхоличных квартирах и еще пуще размачивал это настроение кислым вином, а разум отпускал блуждать по закоулкам прошлого, зевая, недоумевая и ужасаясь, — мне всегда удавалось спихнуть ответственность на кого-то из привычного набора вредителей: «Это все мой братец Хэнк; а это — на моей душе печать доисторического папаши, который пугал меня и внушал отвращение; а это — моя мамаша, чье имя — вероломство … [49] вот кто порвал в клочья и растоптал мою молодую жизнь!»

Или же списывал на известную травму: «Это сплетение членов, срамных вздохов и потной шерсти в смотровом глазке моей спальни… вот что выжгло мои невинные очи!»

Но скептически настроенная луна не желала довольствоваться подобными объяснениями, не отпускала меня. «Будь честен, будь честен; это произошло, когда тебе почти исполнилось одиннадцать — а ведь к тому времени уж целую вечность осыпался вишневый цвет, и отплясывали стрекозы да ласточки над рекой. Так можно ли списывать десять выморочных лет на одиннадцатый?»

«Нет, но…»

«И можно ли винить твоих мать, отца, сводного братца в злодеяниях более тяжких, нежели те, что свершаются против любого унылого ребенка где угодно?»

«Не знаю, не знаю.»

Таким образом на исходе октября я дискутировал с луной. Спустя три недели после того, как я выехал из Нью-Йорка с полным чемоданом определенности. Три недели моего подкопа под замок Стэмперов, который я рыл, томимый смутной жаждой мести, три недели физических несчастий и моральной вялости — а месть моя по-прежнему лишь томилась на очень медленном огне. Едва-едва побулькивала. Вообще-то даже подостыла. Сказать по правде, замерзла крохотной ледышкой в отдаленном уголке памяти; в эти три недели, последовавшие за торжественным обетом низвергнуть Хэнка, моя решительность охладела, а сердце, наоборот, потеплело, и в моем чемодане завелся целый выводок моли, до дыр побившей и штаны, и определенность.

И вот под ухмылкой спорщицы-луны, под призывный щебет кокотки-перепелки, под пикировочный свист нетопырей, под гудение старого Генри, доносившееся из-за реки, что журчала жеманно, завлекая звезды на свою гладь, под приятной тяжестью стряпни Вив в желудке и с душой, напротив, легкой от давешней Хэнковой похвалы, — прямо там и тогда я вознамерился зарыть топор войны. А в печальных обстоятельствах моего жизненного старта я буду винить лишь себя самого. Живи сам и дай жить другим. Простите мне, как я прощаю должникам своим. Не рой другому яму… пригодится воды напиться!

«Ну и хорошо».

Опьяненная победой, луна склонилась слишком низко и упала в сливки. Она плескалась там, будто золотистая долька миндального пирожного, искушала меня прильнуть к ней губами — и я прильнул. Я разверз свое существо навстречу этому сказочному молоку и этой волшебной булочке. Я вырасту, подобно Алисе, и отныне жизнь моя изменится. Довольно уж выгавкивать всякие дурацкие «Сизамы» не на те ворота — и как только мог этак опростоволоситься такой башковитый младенец, как я? Найти заветное колдовское слово непросто, еще труднее вымолвить — а последствия непредсказуемы. Правильное сбалансированное питание — вот секрет роста. Наверняка. Давным-давно мне следовало усвоить эту мудрость. Доброжелательность, оптимизм, хорошее пищеварение, правильное питание, возлюби соседа, как брата, а брата — как самого себя. «Да будет так! — решил я. — Возлюблю его, как самого себя!» — и, возможно, именно в этом я допустил ошибку, там и тогда; ибо если порываешься наградить кого-то всей любовью, что берег для себя самого, — не мешает сначала подвергнуть чертовски тщательному анализу свой прообраз…

Ли сидит в холодной комнате, курит и пишет. Закончив абзац, он долго сидит без движения, потом берется за следующий:

Я в изрядном затруднении, с чего бы начать, Питерс; так много произошло с тех пор, как я здесь, — и так мало… все началось так давно, но ощущение такое, будто начало всему — сегодняшний вечер, когда я нес роковой кувшин со сливками для печеных яблок. Остерегайся печеных яблок, дорогой друг… впрочем, наверное, мне следует чуть больше ввести тебя в курс дела, прежде чем читать мораль…

Когда я вернулся, вся кухня изнывала от нетерпения и яблочно-коричного духа, а Хэнк уже зашнуровывал ботинки, собираясь на мои поиски.

— Черт тебя побери, парень! Мы уж решили, что тебя комары живьем сожрали, или еще что.

От терпкого послевкусия молока и луны у меня так сперло дыхание, что я ничего не смог ответить, но лишь протянул кувшин.

— Ой, смотрите! — пискнула Писклявочка, пятилетняя дочурка Джо. — Усики! Усики! Дядя Ли залазил ртом в сливки! Фу, дядя Ли! Фу на тебя! — И погрозила мне розовым пальчиком, вогнав в краску, своей консистенцией явно не сопоставимую с масштабами преступления.

— Мы уж как раз собирались пустить собак по следу, — порадовал Джо.

Я вытер рот кухонным полотенцем, прикрывая свое смущение.

— Я только что слышал, как старик шлет трубный зов с того берега, — выдвинул я в качестве объяснения. — Он там ждет.

— И уж наверняка опять зенки залил по самое не балуйся! — сказал Хэнк.

Джо Бен выкатил глаза и наморщил нос, изображая истинно гномью ухмылку:

— По нынешним временам Генри — большая шишка в городишке, — сказал он, будто лично отвечал за старика. — Да уж. Говорят, девкам вовсе не дает проходу, им деваться некуда от него с этой его клюкой. Но я тебя разве не предупреждал, Хэнк? Что будут суровые испытания, великие тяготы и суд строгий? Есть бальзам в Галааде [50]. О да!

— Старые дураки всех дурее.

Вив окунула в сливки палец и лизнула.

— Попрошу не хулить моего седовласого героя! Думается, он уж заслужил свой бальзам. Заработал. Господи, сколько, бишь, лет он создавал этот бизнес?

— Пятьдесят или шестьдесят, — ответил Хэнк. — Кому знать? Старый енот ни перед кем не колется, сколько ему лет. Ладно, он там небось уже вовсю щебенку копытом крушит. — Он утерся рукавом свитера, отодвинул стул, собираясь встать.

— Погоди, Хэнк… — услышал я свой голос. — Погоди. Позволь, я этим займусь. — И бог ведает, кто из нас удивился больше. Хэнк замер, наполовину уже поднявшись, и уставился на меня. Я же отвернулся, чтобы снова вытереть молочные усы кухонным полотенцем. — Я… Я хочу сказать, у меня ведь так и не было случая порулить лодкой с того дня, как приехал, и я подумал…

В сиянии расплывающейся на физиономии Хэнка ухмылки я совсем замялся и замямлил в мякоть полотенца. Он же опустился обратно на стул, придвинул его на место и посмотрел через стол на Джо.

— Черт возьми, Джоби, как тебе это? Сначала — сливки, теперь — лодка…

— О да! И еще не забудь: Ли сегодня отыскал щели для чокера под всеми бревнами! Про это не забывай!

— А мы еще боялись писать этому обормоту — дескать, никогда ему не свыкнуться с нашими простецкими-мужицкими повадками!

— Что ж, — сказал я, стараясь занавесить удовольствие кисеей каприза, — если б я знал, что мое предложение поднимет такую дурацкую суету…

— Нет! Нет! — воскликнул Джо, вскочив на ноги. — Слушай! Я даже прогуляюсь с тобой и покажу, как завести мотор…

— Джоби! — Хэнк осадил его, а затем покашлял на свой хитрый манер, пряча улыбку в кулак. — Я думаю, Ли и сам управится…

— Да, но… Хэнк, ночь на дворе! А по реке плавают коряги со слона размером.

— Я думаю, он справится! — повторил Хэнк с чуть усталой беспечностью. Выудив из кармана ключи, он бросил их мне и тотчас занялся своей тарелкой. Я поблагодарил его вслух, а оказавшись на причале — поблагодарил снова, уже про себя. За понимание и веру в то, что его младший братик-грамотей способен овладеть простецкими-мужицкими повадками.

Легко пританцовывая в одних носках, я пробежал по траве и отдался под покровительство полной ассамблеи звезд на небосклоне и в два пружинных прыжка соскочил на мостки, вдохновленный ободрительным кивком луны, — они с самого начала были за меня. Я не правил моторкой с той самой, первой моей куцей попытки — но я наблюдал, как это делается. И брал на заметку. И сейчас я был готов пройти еще один экзамен на повадки: стиснув губы и выпятив челюсть, решительно и твердо, как это делали они.

Мотор завелся с первого же рывка — и трибуны елей по берегам, обласканные теплым ветерком-чинуком, наградили меня неистовым шелестом аплодисментов, выражая свою хвойную похвалу.

Луна улыбнулась лучезарно и победно, как заботливый тренер детской спортивной секции.

Я сноровисто провел лодку по искрящейся блестками воде, на всем пути ни разу не зацепив ни единой из этих мамонтоподобных коряг. Я помнил о своей публике и старался не разочаровать ее, вместе с нею гордясь собой. Какое же это редкое в наши дни и прекрасное простое сочетание слов — «гордиться собой», подумалось мне…

В луже мерзлого золота гончая Молли туманно припоминает то неистовое возбуждение, что переполняло ее несколько часов назад, когда она почуяла, что единственный слышный лай был ее лаем, а за треском веток, сминаемых удирающим медведем, неотступно следуют лишь ее скачкú; на миг эти воспоминания согревают ее. В своей постели, пышной, мягкой и белой, как просеянная мука, спит Симона. Спит на полный желудок — полный самоуважения и достоинства. Она не продалась за мясо с картошкой. Она ничего не ела целый день. Скормила детям последний куриный бульон, ничего не оставив для себя, а завтра поедет в Юджин искать постоянную работу. Она не сдается. И она держит обещание, данное самой себе и маленькой резной Богородице. В своей комнате Ли пишет: «…Унизительно признавать это, Питерс, но одно время я действительно полагал свои здешние дела достойными похвалы». А под навесом у переправы куда более трезвый молодой Генри распекает старого: «Стой прямо, старпер-алконавт! Уйми эту дьявольскую качку! Ты ж ведь когда-то принимал на грудь по литру „белого динамита“, Бенова первача — и хоть бы в одном глазу!» — «Что правда — то правда, — гордо припоминает старый Генри. — Я уж всем… того… утирал!» И усилием воли фиксирует себя в вертикальном положении, встречая лодку…

Достигнув противоположного берега, я убедился, что опасения наши правомерны: старик явно вкушал бальзам Галаада не один час, да еще и домой бутылочку предусмотрительно прихватил. Зрелище стоило внимания. Он возвращался триумфатором, горланя песни, хлопая в ладоши, охаживая клюкой свою собачью челядь, не в меру раздухарившуюся у его ног на причале; вошел в дом, величественный, как весь скандинавский эпос, увенчанный ссадинами, гордо задрав нос, красный, как печеные яблоки, красовавшиеся на столе; точно завоеватель, он воздел трофеи своей кампании и распорядился принести стаканы всем, не исключая малышню; затем сей заслуженный воитель сам воссел за трапезный стол и с немалой помпой стравил излишки газов через все конструктивно предусмотренные клапана, прочувствованно вздохнул, ослабил ремень, обругал свой гипсовый доспех, тяготивший правую сторону, извлек челюсти из мятой газетной упаковки и, приладив их к деснам с видом денди, поправляющего шелковое кашне, осведомился, когда нам, черт раздери, дадут жрачку!

Оставалось порадоваться, что я успел урвать кусок до него — иначе рисковал бы остаться голодным. Старик был в ударе. Мы, все прочие, сидели за столом, глядели, как Генри уплетает кусок оленьей печени, что Вив поджарила специально для него, а когда старик пошел травить байки из своей бурной древогубской молодости, мы задыхались в пароксизмах хохота. Старый хрыч плел тонкое кружево повествования о древних временах, о конских и воловьих упряжах, о своих годах, проведенных в Канаде, где он учился ремеслу, в каком-то лагере по адресу «Медвежий угол, до Чертовых Куличков прямо, через сорок тысяч миль направо». И мужики там были Мужиками, а вместо женщин — дырки в бревнах ржавого вяза! Когда старик управился с печенью, Вив снова разогрела яблоки в термостойких корытцах, выдала нам их в этой таре и выставила нас вон с кухни, чтобы прибраться.

Расположившись в гостиной, мы с Хэнком принялись мазать сливки на горячие, шипящие яблоки, а Генри продолжил свой монолог. Близнецы примостились у ног старика и слушали его с глазами огромными и круглыми, под стать белым дискам сосок у них во рту. Джен пеленала младенца, а Джо Бен запихивал Писклявочку во фланелевую пижаму. Бутылка бурбона совершала свой путь по кругу, сглаживая углы и согревая маленькие и холодные одинокие тени, ютившиеся в периферийных регионах, удаленных от торшера. Торшер стоял между троноподобным креслом Генри и огромным камином. Пространство, заключенное в этом треугольнике — кресло-торшер-камин, — образовывало культурный центр огромной залы, и по мере того, как старик вещал, мы постепенно смещались с зияющих задворок к этому центру.

Долгими осенними ночами Генри разглагольствовал главным образом о политике и экономике, космических полетах и интеграции — и хотя его нападки на международные дела были сугубым вздором, в личных мемуарах попадалось немало занятного.

— Мы сделали это, мы! — орал он, прогревая свое «радио» перед очередной историей. — Я и лебедка. Мы их поимели — болота, чащи, дебри, вообще все! Трубите во все рога и фанфары!

Слова в его пасти перекатываются мокрыми кубиками для игры в кости, перестукиваясь с болтающейся челюстью. Он делает паузу, чтобы поправить зубы и гипс поудобнее. «Мел, — подумал я умиротворенно, когда вино, поднявшись до уровня моих глаз, придало облику Генри особую четкость. — Мел, известняк и слоновая кость. Члены, зубы и голова. Да он же разом превращается из легенды во плоти в статую самому себе, решив таким образом оставить без работы парковых скульпторов…»

— Да уж, скажу я вам: мы с лебедушкой… Лебедочкой… Ого-го-го!.. О чем это бишь я? А, о старых временах, о смазанных жиром полозьях, о волах и всякое такое? Что ж, сейчас расскажу… — Он концентрируется, наводя резкость на прошлое. — Да, припоминаю один случай, лет сорок назад вышел. Мы соорудили горку — этакий желоб, вымазанный жиром. Мы подтаскивали к нему бревно и — вжик! — оно летело по склону холма к реке, что твоя ракета, сто миль в час. Вжик! Плюх! Прелесть, а не работа: вжик-плюх, да и только! И вот, значит, завалили мы здоровущую елку, дотащили ее до горки, и ствол уже поехал по косогору, как вдруг я гляжу на реку, а там этот долбаный почтовый баркас. Вот ведь оказия какая! Я видел, что суденышко — прямохонько по курсу. Бревно войдет точняк в борт и развалит посудину аккурат пополам. И кто же, спрашивается, был там на баркасе? Кажись, ребята Пирсов, а может, Игглстоун со своим сыном? А? Так иль иначе, картина ясная: вот баркас, вот бревно, и его не остановить! Ладно, аминь. Остановить нельзя — но притормозить-то можно? И вот я в мгновение ока хватаю ведро, черпаю щебенки и запрыгиваю на эту дьявольскую деревяшку, покуда она не набрала ход. Оседлал ее, значит, еду верхом — и знай себе швыряю щебень в желоб, чтоб хоть как-то замедлить… И уж, конечно, замедлил — отвечу! На комариный хоботок в час, так где-то, а то и на целых два. И вот я мчусь стремглав вниз по склону, а откуда-то из-за спины Бен и Аарон вопят: «Прыгай, дурила, прыгай!» А я ничего не отвечаю — я вцепился в бревно зубами, ногтями и всем прочим, что есть у лесоруба, — но если б мог ответить, то сказал бы:«Вас бы на эту взбесившуюся корягу, которая прет, что твой поезд, — посмотрел бы я, как бы вы попрыгали!» Да, хотелось бы поглядеть на такого, блин, десантника, которому хватило бы духу оттуда соскочить!

Он сделал паузу, чтобы забрать бутылку у Хэнка. Приложился к ней пересохшими губами, запрокинул с более чем солидным бульканьем. Когда же отнял ото рта — поднял бутылку к свету, ненароком демонстрируя всем, что отпил на добрых два дюйма — и даже не поморщился.

— Вы, ребята, тоже ведь не прочь хлебнуть малешко? — Он кивнул на бутылку, и в его ярко-зеленых глазах матерого сатира светился недвусмысленный вызов. — Нет? Ну, на нет и суда нет — только не говорите, что я не предлагал! — И он снова приник губами к бутылке.

— Ну давай дальше, дядя Генри, давай же! — взмолилась Писклявочка, не в силах больше вынести этот томительный антракт.

— Давать дальше? Я уже кому-то что-то дал?

— Что дальше-то было? — кричала Писклявочка, и близнецы вторили ее мольбе. — Дальше что… произошло?

И маленький Лиланд Стэнфорд, заинтригованный не менее прочих, беззвучно просил: «Давай, отец, что дальше произошло?..»

— Произошло? — Он повертел шеей, озираясь. — Кто от кого произошел? Чего-то я никак не въеду… — И физиономия невинная, как у козла в огороде.

— С бревном! Бревно!

— Ах да, бревно! Сейчас поглядим, ей-богу. Вы, наверно, хотите знать, не сотворило ли это бревно, на котором я несся во весь опор, какой беды? Хм, сейчас припомню… — Он закрыл глаза и в глубокой задумчивости принялся массировать переносицу, венчавшую его крючковатый шнобель; даже апатичные тени в углах встрепенулись и придвинулись ближе, чтобы послушать. — Что ж, в самый последний момент меня вдруг осенило: а что, если и ведро зашвырнуть под эту зверюгу? Я бросил вперед ведро, но бревно смяло его в один момент, даже не поперхнувшись. Расплющило, как корова — муху хвостом. Да, кстати! Мне, блин, вот что на ум пришло: вы, ребята, в курсе, какую штуку для борьбы с мухами соорудил этот пентюх Тедди у себя в «Коряге»? Самая потрясная техногенная приблуда, какую только…

— Бревно! Бревно! — кричали дети.

«Бревно!» — вторил им мой внутренний ребенок.

— А? Ааа! Да-да. И в самом конце пути я понял, что другого выхода нет: придется прыгать. Но… Подтяжки — подлые подтяжки вздумали зацепиться за сучок! И вот эта елка, вместе со мной и с моим диким криком, вырывается на оперативные просторы голубой стихии, целя в борт почтовой посудины с конкретным намерением разорвать ее к чертям пополам. Что, собственно, и произошло, если вам интересно. Поэтому все мое геройство с суванием ведра под бревно — все равно что ветер криком унять. А бревно — оно ударилось в борт баркаса и разнесло все в долбаные щепки. Письма разлетелись во все стороны, что твоя метель. Письма, гайки, болты, рангоуты-шпангоуты — все смешалось и разметалось. А тот парень, что стоял за штурвалом, — он тоже не ушел с баркаса, а взлетел прямиком в небо. Это, кстати, я вот сейчас думаю, был парень Пирсов, потому как я припоминаю, они с братом посменно водили баркас по реке, и тот, который был тогда на отдыхе, потом оченно сокрушался, что остался без выходных, когда его братец потоп…

— А ты-то как?

— Я? Возлюби нас господь, милая Писклявочка, а я-то думал, ты в курсе. Твой старый дедушка Генри, увы, погиб! Неужто ты думаешь, что человек может выйти невредимым из такой передряги? Само собой, я погиб!

Он запрокидывает голову, рот его искажается предсмертной судорогой. Дети смотрели, пораженные ужасом до полного оцепенения, пока вдруг его живот не затрясся сдавленным смехом.

— Генри! Ах ты… — кричат близнецы, аж поскуливая от обиды.

Писклявочка извергает яростное шипение и принимается колотить ножкой в голубой фланели по гипсу Генри. Он же хохочет до слез на обветренных щеках.

— Погиб! А вы разве не знали? Погиб, ага! А вы, вы… Хи-хи-хо-хо!

— Генри, когда-нибудь, когда я вырасту, ты пожалеешь!

— И-хо-хо!

Хэнк отворачивается — «Господи, только гляньте на этого артиста! — посмеивается в кулак. — Бальзам Галаада разжижил ему мозги до полной кондиции». А Джо Бен заходится в припадке кашля — чтоб справиться с ним, потребовалось пять минут и ложка черной патоки.

Когда способность дышать возвратилась к Джо, с кухни заявилась Вив с кофейником и чашками на подносе.

— Кофе? — Пар обволакивает ее плечи песцовой мантией, а когда Вив поворачивается спиной, я вижу, что пар вплетен в ее волосы и перетянут шелковой лентой. Джинсы закатаны, икры наполовину оголены; Вив наклонилась, чтобы поставить поднос на стол, и медная клепка на заднем кармане непристойно подмигнула мне; Вив распрямилась — и морщинки голубой ткани будто обозначили путеводную звездочку… — Кому сахару?

Я ничего не сказал, но когда она разносила чашки, у меня потекли слюнки.

— Тебе как, Ли? — Она развернулась, и томно вздохнули ее невесомые кеды. — С сахаром?

— Спасибо, но…

— Принести?

— Ну ладно тогда уж.

Лишь ради того, чтоб лишний раз насладиться подмигиванием ее медной заклепочки на пути в кухню.

Хэнк плеснул в кофе бурбона. Генри глотнул прямо из бутылки, восстанавливая силы после своей безвременной кончины. Джен взяла руку Джо Бена, посмотрела на его часы и объявила, что уже пора, давно пора детям в постель.

Вив вернулась с сахарницей, на ходу облизывая фаланги.

— Пальцем угодила. Сколько ложек — одну или две?

Джо Бен поднялся:

— Ладно, детишки, пошли. Свистать всех наверх!

— Три! — ни прежде, ни после никогда я не клал в кофе сахар.

— Три? Ты такой сластена? — Она размешала одну ложку. — Попробуй сначала. У меня очень крепкий сахар.

Хэнк потягивал свой кофе с закрытыми глазами, умиротворенный, ручной. Дети понурой стайкой отправились наверх. Генри зевал.

— Чес-слово… я насмерть подох.

В конце лестницы Писклявочка вдруг остановилась, медленно обернулась, многозначительно подбоченившись:

— Ну-ну, дядя Генри! Ты-то ведь знаешь, что! — и пошла дальше, оставив позади трепещущие флюиды некой страшной кары, ведомой лишь ей да старику, вылупившему глаза в нарочитом ужасе.

Вив подхватила Джонни на руки и понесла его, холя детский затылочек своим пушистым дыханием.

Джо взял близнецов за пухлые ладошки и терпеливо — шажок-ступенька, шажок, ступенька-шажок — повел по лестнице.

Джен бережно прижала младенца к груди.

Меня же распирало так, что я грозил взорваться, как хлопушка, сердечками, цветами и печалью; любовью, красотой и ревностью.

— Нё-нё! — Младенец помахал ладошкой.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Спокойной ночи! — пропищал во мне тонкий голосок в надежде, что и меня подхватят ласковые руки и вознесут по лестнице. Печаль и ревность. Мне стыдно сознаваться в этом. Но когда на моих глазах последняя взлелеянная ноша скрылась в лестничном проеме, я невольно почувствовал заметный укол зависти. «Укол? — издевательски переспросила луна сквозь мутное оконное стекло. — Скорее уж удар кувалды».

«Да, но они ведь живут той жизнью, какой должен был жить я!»

«Это всего лишь маленькие дети. Не стыдно тебе?»

«Ворье! Они украли мой дом и мой кусок родительской заботы. Они резвятся на не топтанных мною лужайках и лазают по не облазанным мною яблоням!»

«Совсем недавно, — напомнила мне луна, — ты винил всех знакомых взрослых, теперь — детей…»

«Ворье! — я старался игнорировать эту ехидную луну. — Мелкие пузатые жулики: они растут на грядках моего потерянного детства!»

«А почему, — прошептала луна, — ты так уверен, что оно потеряно? Разве ты пробовал его отыскать?»

Подобная инсинуация вогнала меня в некоторый ступор.

«Давай же, — подбадривала она, — прояви инициативу. Покажи им, что ты по-прежнему хочешь любви. Дай им знать».

Итак, дети удалились, старик клевал носом, а я принялся осматривать комнату на предмет каких-нибудь знаков. Мое внимание привлекла возня собак под полом. Что ж, со сливками все получилось гладко, с лодкой еще глаже… почему бы не последовать тем же курсом? Я с натугой сглотнул, закрыл глаза и спросил, ходят ли они по-прежнему на охоту с собаками — ну, как раньше ходили?

— Бывает, — ответил Хэнк. — А ты к чему?

— Да я бы тоже не прочь как-нибудь выбраться. С вами… со всеми… если не возражаешь?

Слово было изречено. Хэнк неторопливо кивнул, осторожно перекатывая языком во рту горячий яблочный ком.

— Хорошо.

Последовала тишина, схожая с той, что сопровождала мое предложение переправить Генри на лодке — только дольше и гробовее была эта тишина. Ибо из всех моих детских антипатий охота была самой бескомпромиссной, до истерик и обструкций, — и снова я, смущенный этим молчанием, отреагировал на него неуклюжими оправданиями.

— Просто надо бы, наверное, — молвил я с вымученной солидностью, пожимая плечами и рассеянно разглядывая обложку «Нейшнл Джиографик», — узнать местность получше… кроме того, я уже читал все стоящие книженции, которые водятся в лавке Гриссома… да и видел этот «Лето и дым»…

— Дым? Где? — Генри восшатнулся над креслом, будто пожарная кляча на пенсии, заслышавшая сирену. Его трость резала воздух с брандспойтным свистом, ноздри раздувались, выискивая запах горелого. Вив мягко отлепилась от кресла Хэнка, подошла к Генри, взяла за руку и усадила обратно, увещевая.

— Это название фильма, Генри, — сказала она таким голосом, что усмирил бы и Везувий. — Просто название фильма.

— А я о чем говорил? А! — И он подхватил нить своего монолога так непринужденно, будто она ни разу и не обрывалась. — О старых временах. То бишь всякие старинные-былинные байки про то, как мы жиром полозья мазали, правили волами и прочая такая мура, да? Хм? Бравые ребята, сами с усами… десятигалонные шляпы, кнуты на плечах… ну, вы ведь видали такие картинки? До усрачки романтики и удали, верно? Такие парни классно смотрятся в журнале «Первопроходец», но я скажу вам одну вещь, а вы зарубите ее себе на носу: на самом деле не они валили лес и таскали бревна. Нет. Никак нет! А валили — ребята вроде меня или Бена или Арона, ребята, у которых не только стерженек был, но и мозги в котелке, чтоб дотумкать до употребления машин. Такая вот правда жизни, черт побери! И я расскажу вам… хмм, да, теперь — о дорогах. А что дороги? Дорожная сеть тогда не стоила и авоськи гнилых яблок, да, но что я им сказал? Я сказал, что есть эти блядские дороги, или нет их — но я протащу лебедку в любую зачуханную дыру, куда и не прокандехает эта ваша никчемная скотобаза! И точка. А всего-то находишь крепкий пенек, добрый трос, да и пусть лебедка сама себя тянет. И я въеду, куда мне надо, как по рельсам. А потом брошу трос на следующий пенек — и дальнейше тем же макаром. «Танец маленькой лебедки» — так мы это прозвали. Вот паровая кухня бизнеса. Да-да, пар, пар и еще раз пар — в нем все дело. Этих копытных скотов приходится кормить, по тюку сена каждый день, восемьдесят, девяносто центов каждый тюк, а я свою лошадку чем кормил, знаете? Опилки да щепа, да отшкуренная кора, да хворост, да сухостой — и всякое такое прочее, что валяется вокруг тоннами и умеет гореть. Пар! Бензин! А теперь вот дизель! Да-да, вот счастливый билетик. Болота никогда не покорятся скотине: копыта увязнут! Не много-то навоюешь с тупыми быками и складным ножиком! Машина нужна! — Его глаза заблестели: он снова оседлал любимого конька и вошел в раж. Подавшись вперед, он ухватился длинной костлявой рукой за некую незримую веревку. Держась за нее, распрямил свое тело, эту шаткую поделку из конечностей и сочленений, что самонадеянно покачивалась на пороге восьмого десятка и вид имела такой, будто готова рассыпаться в пыль от первого же дуновения ветерка. — Грузовики! Чокера! Лебедки! Вот в чем сила. И пусть себе задолбаются эти старпердятлы долдонить о старых добрых временах. Уж поверьте мне, ни хрена там не было доброго в этих старых и добрых, разве только индианку за так трахнуть. Но и только. А что касаемо работы, так — кровь из жопы, а больше трех деревьев от рассвета до заката не повалишь. Три дерева! А сейчас любой сопляк с бензопилой сострижет эти три дерева за каких-то полчаса. Нет уж, увольте! На хер старые добрые времена! Это все курам на смех. Если уж решили побрить бочину какому-нибудь из этих дьявольских холмов, снаряжаться надо на полную катушку, брать все лучшее дерьмо, что только придумано цивилизацией. Слушайте, тут вам Ивенрайт заливает про автоматизацию… так он вам мозги канифолит, чтоб вы на нее особо не налегали. Но мне-то лучше знать. Я знаю, я видел. Я резал их — а они возвращались снова. Они всегда возвращаются. Они переживут все сущее из кожи и плоти. Поэтому вам нужно заявиться с машинами и извести их под самый ядреный корень!

Он ковылял по комнате, прочищал глотку сердитым кашлем, порывисто смахивал пряди крахмальных волос, досаждавших глазам, и кривил рот в гримасе, в которой мешались гнев и самодовольство; практически ярость, пьяная ярость фанатика. Вот он развернулся и загромыхал назад:

— Вырвать с корнем! Единственное решение! Стволы завалить, ежевичник сжечь, кусты выкосить, траву отравить! Только так и только насмерть! Иначе и глазом моргнуть не успеете, как оно обратно все отрастет! Корчевать — так корчевать. Не одолеете с первого раунда — добейте в следующем. Йи-ХИ-И, как говаривал я Бену. Ху-хо-хо! То-то потеха! Вытряхните из ублюдков живую душу! И провалиться мне сквозь землю, если…

Хэнк вовремя подхватил его, удержав от падения. Джо поймал отлетевшую клюку. Вив бросилась к Генри с побледневшим лицом:

— Папа Генри, с тобой все в порядке?

— Думаю, он просто нарезался, лапочка, — без убежденности диагностировал Хэнк.

— Генри! Как ты?

Старческая физиономия медленно приподнялась, поворотилась к личику Вив. Пьяный рот не без труда сложился в усмешку.

— Все о'кей… — Он упер в нее испепеляющий зеленый глаз. — Никак вздумали улизнуть поохотиться на енотов — и без меня?

— О господи. — Хэнк вздохнул, отпустил старика и вернулся к своему креслу.

— Папа, — сказала Вив одновременно с облегчением и с досадой, — тебе лучше лечь в кровать…

— На хер кровать! А охотовая енота… Тьфу! Короче, я спросил!

Джо Бен предпринял маневр, направляя старика к лестнице.

— Никто и не заикался об охоте, Генри.

— Как же, как же! А то я совсем глухой! Думаете, старый олух совсем оглох, рассохся, и уж не может по лесу прошвырнуться? Мы еще поглядим!

— Давай же, папа, ступай. — Вив деликатно потянула его за рукав рубашки. — Сейчас мы с тобой поднимемся по ступенечкам, дойдем до кроватки…

— А что, это дело! — Генри вдруг сделался необыкновенно покладист. Он подмигнул Хэнку так похабно и потащил Вив по лестнице с такой прытью, что я ее предупредил: у нее три минуты, на крайний случай пять — а потом я снаряжаю экспедицию по ее вызволению из пещеры старого дракона.

Мы прислушивались к его громыханию и гиканью наверху.

— Порой сдается мне, — сказал Хэнк, качая головой, — что мой дражайший папаша окончательно съезжает с катушек.

— О нет. — Джо Бен вызвался в адвокаты Генри. — Здесь не то. Просто он заделался городской знаменитостью, я же говорю. В Ваконде его называют не иначе как «Старый Дикарь» или «Дедушка Йети». Детишки тычут в него пальцами, женщины здороваются на улице — и я ни секунды не сомневаюсь, что ему это все очень даже по кайфу. Нет, Хэнкус, на самом деле он нифига не расклеился. Ну, может, самую малость — глаз уже не тот, и что-то с памятью, — но в остальном он все больше комедию ломает, понимаешь?

— Я уж не знаю, что хуже…

— Ай, Хэнк, ну его ж это так прикалывает!

— Ну, может быть. Но в том-то и дело, черт побери, что доктор навесил на него весь этот гипс именно для того, чтоб на прикол его поставить, навроде якоря. Док сказал, что на самом деле старик не так уж круто поломался, но обязательно покалечится вдребезги, если не поумерить его прыть. Но похоже, его это только пуще раскочегарило.

— Да он просто языком чешет, в свое удовольствие. Ты так не считаешь, Ли? О! Послушай только, как он там наверху разоряется и радуется жизни: любо-дорого.

Но я был настроен пессимистически:

— Судя по звукам, он репетирует изнасилование.

— Ну нет, не всерьез. Это всего лишь комедия, — настаивал Джо. — Все это — просто комедия. Если он что и готовит, так скорее ответную речь на вручение Оскара за лучшую мужскую роль года.

Было слышно, как кандидат на Оскара тренирует дикцию, сквозь шамкающие десны призывая Вив: «вернишь, вертихвоштка, и брошай уже штроить иж шебя шелочку!» Когда Вив возникла на лестнице, ее волосы были растрепаны, а бледные щеки раскраснелись от недавней борьбы. Она объявила, что дает нам последний шанс перебить предложение Генри — два доллара и пинта красного. Хэнк посетовал, что ему это не по карману, но благородный Джо Бен заметил, что поскольку жена все равно его бросила, променяв на всякую сопящую мелюзгу, он так и быть накинет полбакса сверху. Вив, транспортируя грязные носки Генри к мешку, мимоходом спросила, не завалялась ли у меня, часом, лишняя пятерка. Я предложил ей обождать до получки в следующую субботу.

— Можно оформить кредит на завтра, — намекнула она, чуть покраснев, как только она умела: невообразимое сочетание невинного кокетства и бесстыжей скромности. — А муженька уговорю.

— Заметано. Значит, завтра. Где встречаемся?

Она развернулась, кружа и рассыпая блестки смеха.

— В городе у пристани. Завтра я буду собирать скальных устриц. Захвати молоток.

— Звучит романтично, — сказал я и глянул на братца Хэнка: не вышло ли перебора с романтикой? Но Хэнк стоял у окна и смотрел в ночь.

— Знаете, я вот прикинул, — сказал он задумчиво, — что с таким урожаем, как мы сегодня сняли, дела наши на подъеме. А ведь такая шикарная погодка долго не продержится. Да и выдохлись мы порядком. Так, может, возьмем этих спиногрызов, которые под домом, и прогуляемся малешко по лесу, косточки размять?

— В смысле, на охоту? — уточнил я.

— Да! — Джо Бен был готов.

— Поздно уже, — заметила Вив, полагая, что завтра нам вставать в четыре тридцать на работу.

— Самое время, — возразил Хэнк. — Я просто подумал, что при таких темпах завтра на работу можно забить. Мы ведь уж давно пашем без субботних выходных.

— Хорошее дело! — Джо Бен был вне себя от восторга. — О да! А знаете, что за день будет завтра? Хэллоуин. О да, вот ведь как все сложилось один к одному: в городе Хэллоуин, у нас охота на енотов, старик приносит домой бутылку, Лес Гиббонс плюхается в речку… Невероятно!

— А ты, Малой? Как, сдюжишь?

— Вообще-то не сказать, чтоб полуночный променаж был особо предусмотрен моими планами, но, думаю, не подохну.

— Я тебе вот что скажу, Хэнкус: давай-ка мы с тобой первыми отправимся на холм, разведаем все, подготовим. От собак в первый час все равно никакого толку не будет, после такого долгого простоя. А Ли с Вив тем временем посидят в хижине на холме, подождут, пока мы кого-нибудь выследим, а там уж примкнут. Никакого смысла всей толпой рыскать по кустам. Как вам такое, Вив? Ли?

Вив была не против, я же не видел никакого выхода из ловушки, которую сам себе подстроил, поэтому сказал: «Замечательно!» Кроме того, я искал случая поговорить с Вив наедине. В тот вечер, наряду с решимостью похоронить топор войны, возникло у меня желание воспользоваться импульсом своего благодушия и стариковского виски да выговориться, очистить душу. Моя закопченная совесть просила хорошенько ее проветрить. Мне необходимо было выложить кому-то все до дна, и я выбрал Вив как самую душевную из всей аудитории. Я раскрою ей свой зловещий замысел, обрисую все мои ужасные планы. Конечно, где-то что-то придется дополнить, где-то кое-что подраскрасить, заполировать кое-какие недоработанные детали моих дьявольских козней супротив брата — но в целом я решился поведать правду хоть кому-то, даже если это значило врать до посинения.

Однако дело обернулось не совсем по-моему.

В комнате наверху юный Генри, по компасу в каждом кармане и охотничий нож за голенищем, склоняется над старым Генри, хватает его за грудки и резким рывком вздергивает на ноги. «О'кей, старик, пусть они там, внизу, думают, будто тебя надули. Но прах меня разбери, если я позволю тебе думать, что ты сам себя надул…» Старик, опустив глаза, изучает домашний замшевый тапочек на здоровой ноге — тапочек, подаренный доктором при выписке; подмечает, как эта хлипкая дрянь успела износиться за такой-то смешной срок. Домашние тапки, господи Иисусе…

Так повернулось, что мне не удалось улучить наедине с Вив времени достаточно, чтоб завести свою исповедь… — «Потому что когда мы поклялись победить, — продолжает юный Генри, — речь шла не о паре-тройке первых раундов, речь шла о полной победе в этой гребаной драке! Поэтому вставай и выметайся отсюда…» — потому что как раз когда мы собирались уходить, старик Генри решил, что нам попросту не выжить в этих негостеприимных чащобах без его благословенного, бывалого-лесоповалого присутствия. Внизу, в прихожей, слышно, как шапочный шепоток сменяется тяжким сапожным топотом, разбавляемым смачным цоканьем резиновой подошвы на гипсе. «Чу!» — шепчет Джо Бен… — Так повернулось, что присутствие моего отца оказалось куда благодетельнее, чем он мог и помыслить. Пустись я в эту дурацкую исповедь, которую заготовил для Вив, уверен, я умер бы от одной лишь абсурдности положения, когда позже, по возвращении домой с охоты, мой братец наконец сбросил обманные покровы из оливковых ветвей да синих незабудок и явил истинный цвет своего чертополошного нутра… — «Чу! — шепчет Джо. — Звук такой, будто кто-то сменил тапочек на кованый ботинок…» — сбросил покровы, разверз утробу и доказал раз и навсегда, что всецело заслуживает самой лютой кары, какую только можно изобрести… — «И кто б это мог быть? — уже в полный голос интересуется Джо. — Кто крадется за нами в ночи в одном-единственном сапоге?» — все так повернулось…

— Есть у меня одно оченно резонное предположение на сей счет, — сказал Хэнк. — Но вопрос: за каким лешим?

Они с Ли помогали Вив натянуть упрямые ботинки, когда Джо заслышал первые башмачно-костыльные аккорды. Теперь же они все стояли и вслушивались в угрюмую увертюру мистически клацающей по ступенькам резины.

— Беда крадется к нам, — заметил Джо.

— Да уж точно беда, — отозвался Хэнк. — Отворяй ворота.

— А может, — прошептала Вив, — он просто вышел, скажем, в…

Хэнк ее перебил:

— Беру его на себя!

Она порывалась сказать что-то еще, но решила не усугублять суету. К появлению Генри они все выстроились в ряд. Вив видела, как он бредет в полумраке, силясь протолкнуть гипсовую десницу в рукав куртки лосиной кожи. Она заметила, что он отколол часть гипса с локтя и запястья, обеспечив себе большую свободу маневра. И вот он предстал перед ними в прихожей и воззрился сердито.

— Не спится что-то, если хотите знать: бессонница доконала! — Он перевел взгляд с Хэнка на Джо Бена, приглашая особо смелых хотя бы заикнуться на тему того, куда ему можно ходить, а куда нельзя. Но все промолчали, и он продолжил драку с курткой. Вив прислонила свою помповушку двадцать второго калибра к двери и шагнула к Генри, чтобы посодействовать.

— Значит, ладно, — проворчал он. — Там еще осталось бухло, что я притаранил, или вы, свинтусы, его прикончили?

— Тебе что, мало было пойла? — Хэнк ступил вперед, чтобы поддержать отца, пока Вив пыталась напялить рукав на перепачканный гипс. — Господи, Генри, да ты ж и так еле ноги переставляешь…

— Отойдите от меня, исчадия!

— Совсем инвалидом сделаться хочешь?

— Подите прочь, говорю! И без вас прекрасно оденусь. И да не покинет вас милость господня в тот день, когда Генри Стэмпер сделается инвалидом. Где мой табак?

Хэнк обратился к Ли:

— А ты что скажешь, Малой? Это более или менее твоя охота. Хочешь, чтоб этот старый бухой инвалид увязался с нами, или нет?

— Не знаю… Видок тот еще. Ты уверен, что он не распугает дичь?

— О нет! — Как обычно, Джо Бен принял сторону Генри. — Давно подмечено, что зверушки сбегаются со всей округи за многие мили, чтобы поглазеть на Генри. Он у нас — суперманок-мэн.

— Отчасти верно, Ли. Помнишь, Джо? Как мы взяли его поохотиться на кисок в Очокосе?

— Да ладно…

— Оставили его под деревом…

— Ладно, хватит! Вив, солнышко, ты не видела мой табак?

— …он закемарил, а когда мы вернулись в лагерь, застукали там какого-то облезлого койота, который мочился ему на ноги.

— Да, помню. О да. С деревом перепутал.

Генри, решив игнорировать беседу, сосредоточился на обшаривании захламленной полки, что тянулась по всей прихожей на высоте головы.

— Мне только и нужно, что моя жестянка с жвачкой, и цирк-шапито готов тронуться в путь.

— Так что, Малой, и ему может сыскаться применение.

— Тогда берем. Может, удастся приспособить его под наживку.

— В жизни не видал такого сборища всякого барахла. — Он разгребал завалы из коробок с охотничьими патронами, инструментов, обрезков ткани, старых кед, банок с краской и малярных кистей… — Никогда с самого рождения!

Вив, приподнявшись на цыпочках, тотчас отыскала целый ящик. Откупорила одну жестянку для Генри, поддев крышку ноготком. Генри не без подозрения оглядел предложенную банку, прежде чем брезгливо отщипнуть кусочек двумя пальцами.

— Премного обязан, — угрюмо поблагодарил он. И, поворотившись к остальным спиной, признался ей почти шепотом: — Я только хочу прогуляться не дальше чем до первого привала и немножко послушать собачек. А потом уйду. Просто не спится чего-то.

Она вернула крышку на место и сунула жестянку ему в карман куртки.

— Да просто ночь неудачная для сна, — посочувствовала она.

Хэнк и Джо Бен с собаками резво двинулись вперед, а они с Ли, составив компанию старику, тотчас отстали. Оно и ладно: она предпочитала держаться подальше от собак. Не потому, что ее раздражал лай — на самом деле, у иных из гончих были весьма даже мелодичные вокалы, — но своим шумом они безнадежно заглушали все прочие маленькие звуки большого ночного леса.

Перетряхивание полки вознаградило труды Генри фонариком, но через несколько ярдов лампочка перегорела. Ругнувшись, Генри отшвырнул фонарь прочь, и они продолжили свой путь по темной тропе к ближайшему холму. Облака, так самоцветно сверкавшие на закате, ныне размазались по всему небу, закрасив его черным и пригнув почти вплотную к земле своей тяжестью. Ночь обступала со всех сторон, и кончики пальцев вытянутой руки тонули в плотных складках черной портьеры; даже когда луна сумела прорезать щелочку своим острым краем, ее убогий свет больше подчеркивал тьму, нежели разгонял.

В безмолвии они брели гуськом; Вив ступала в нескольких ярдах позади Генри, Ли замыкал шествие. Фигура старика была обозначена в ночи лишь мутно-белесой кляксой его гипса, указующей путь на холм, но Вив следовала за ним без труда: к охотничьей хижине вели с дюжину тропинок, и все их Вив знала как свои пять пальцев. В свой первый год в Орегоне она наведывалась в эту хижину едва ли не каждый день, рано поутру или поздним вечером. И много раз возвращалась оттуда домой в полнейшей темноте, просидев там весь закат. В ясную погоду с вершины холма она наблюдала, как солнце тонет в море, а в ненастье слушала симфонию буйков в бухте — колокольные буи гремели тугим размеренным набатом, сирены кричали протяжно и тоскливо, вздымаясь на волнах. Хэнк ворчал, что зря она выбирает для прогулок раннее утро или поздний вечер, говорил, что полдень и теплее, и яснее. Пару раз она пробовала последовать его совету, но потом вернулась к прежнему расписанию. Вечерами она обожала смотреть, как идеально круглое светило скатывается за идеально ровный горизонт, столь непохожий на ломаную линию гор, которые солнце ее детства обращало в пламенеющие вулканы; здесь все было куда проще — просто, как апельсин, перекатившийся через край сине-зеленого бильярдного стола. По утрам же она наслаждалась шелестом темного, затянутого туманом леса внизу, пробуждающегося к наступлению дня.

В то первое лето прогулки к хижине сделались для нее почти каждодневным ритуалом. Когда мужчины отправлялись на работу, она составляла посуду в большую раковину, чтоб отмокла, заливала в термос кофе, брала одну собаку из своры, для компании, и шла к хижине слушать птиц. Первые минуты собака обнюхивала все вокруг, а Вив накрывала припасенным в хижине пластиковым пакетом большой замшелый пень, чтоб не сидеть на влажном. Потом пес метил тот же шест и ложился спать на ту же подстилку из мешковины, что и всякий его предшественник.

Потом и вовсе не было никакого движения — или же так казалось. Но постепенно ее слух улавливал крошечные нюансы кипучей жизни в окрестных кустах, где пробуждались дубоносы. Из чащи под холмом слышался печальный зов незримой горлицы — гулкий, чистый, упругий звук, словно теннисный мячик упал на нижнюю пластинку ксилофона: «Тууу… туу ту ту». И откуда-то издалека ему отвечала другая горлица. Время от времени они снова перекликались, с каждым разом все ближе друг к другу; затем их голоса сливались, сизокрылые птицы возносились над благодатным покровом сизой дымки, сами словно ее обрывки, и летели, крыло к крылу, точно отражения друг друга в небесном стекле. Красноплечие трупиалы просыпались все разом, будто солдаты на побудке. Они дружно вытряхивались из рощи, переносились мельтешащей оравой в ближайшие заросли дерна, где выжидали, пока туман не сойдет с зарослей рогоза, неустанно выводили рулады или же неторопливо чистили клювами свои гагатовые мундиры. Присутствие парадных алых эполетов в их черной униформе убеждало Вив в том, что всякий раз они готовятся не меньше чем к инспекции войск королем. Потом голубой тетерев барабанным клекотом призывал свое потомство на прогулку, а пугливый веретенник, завидев солнце, поднимал истошную тревогу. Дикие голуби, перелетая с ветки на ветку, соблазнительно ворковали голосом Марлен Дитрих. Дятлы принимались выстукивать завтрак в сосновых стволах… И лишь когда все прочие птицы уже проснулись и занялись своими делами — даже после сонной сойки, каждое утро взрывавшейся в тумане гневным криком, с праведным возмущением кляня всех этих чертовых ранних пташек, не дающих поспать собратьям, — следовало торжественное явление ворон. Они поднимались с макушек елей, в своем безжалостном веселье осмеивая всяких прочих пигалиц, и нестройными эскадрильями устремлялись на штурм взморья и плесов, временами порождая в Вив некое странное смятение. Возможно, потому, что они напоминали ей колорадских сорок — падальщиц, что облепляли тушки сбитых на шоссе кроликов, питались чужой смертью, — но она думала, что было за этим чувством и нечто большее. Сороки, в общем и целом, довольно глупы. Вороны же, несмотря на глумливый хохот, глупыми никогда не казались.

Когда же последние вороны скрывались из виду, она пила кофе, возвращалась в хижину, оставляла пластиковый пакет и свистом подзывала собаку. На обратном пути она заходила во фруктовый сад, пинками будила старую корову и возвращалась в дом, чтоб убраться после завтрака. К тому времени, когда она заканчивала мытье посуды, корова уже мычала у сарая, требуя, чтобы ее подоили.

Когда же Вив снова доила корову вечером, она часто видела в окошке сарая ворон, возвращавшихся после своего дневного сражения со свиньями. Порой кое-кто из ворон подозрительно припадал на крыло или вообще исчезал. Вив тогда не знала про свиней и про их ожесточенные бои с воронами, а последние, хоть побежденные, хоть триумфаторы, всегда хохотали одинаково — жестким, циничным хохотом существа, взирающего на мир прагматичным черным глазом. Хохот тварей менее искушенных, как те же сороки, порой выдавал и отчаяние, и тупость, но ничего подобного не слышалось Вив в смехе ворон. Нет, те были истинными корифеями мировосприятия сквозь кривую ухмылку, им был ведом главный секрет черноты: если тьму нельзя ни сгустить, ни развеять, то можно хотя бы сделать ее забавнее; и Вив смеялась вслед за ними.

— Чего это ты там хихикаешь? — поинтересовался как-то Хэнк, когда она возвращалась из сарая с марлей, чтобы постирать ее у заднего крыльца.

— Да так, девичьи секреты, — ответила она, забавляясь его любопытством.

— Там, в сарае? Понятно. С хахалем, что ли, кувыркаешься на соломенной подстилке?

Она загадочно мурлыкала, отжимая марлю и развешивая ее на колышках.

— Да какой еще хахаль? Ты ж томишь меня в темнице день и ночь, несчастную, одинокую и…

— Ой-ой! Значит, это зверье какое-нибудь? Кто — рысь? Я сверну шею этому нахалу. Скажи только, какая тварь пристает к моей женушке. Я ж все равно выведаю…

Она улыбнулась и направилась к кухонной двери:

— Потерпи уж пару месяцев — все и откроется.

Он поймал ее за свитер и привлек к себе, таранив ее изящной кормой свои брюки. Обхватил за талию, скользнул ладонью по ремню ее джинсов, ощупывая тугой бугор живота.

— Думаю, по-любому парень будет что надо, — прошептал он ей в затылок. — Главное, чтоб не черный. А то ж старик Генри всех нас перетопит, рысь, не рысь…

Она откинула голову для поцелуя, думая, как прекрасно быть юной, беременной и влюбленной. Она полагала, ей крупно повезло. У нее было почти все, о чем она мечтала. Она замурлыкала и прильнула к нему. А он окунул нос в волны ее волос. Потом отстранил ее на вытянутых руках, чтоб оглядеть прищуренным глазом:

— Интересно, как бы они смотрелись черными?

— Кто, младенцы?

— Да нет, — он засмеялся. — Твои волосы.

А сквозь темнеющую сетку на крыльце доносился грай ворон, оседавших в древесных кронах.

С приближением срока она прекратила свои восхождения на холм, хотя доктор утверждал, что прогулки, возможно, пойдут на пользу. Она не знала, почему прекратила свои походы; одно время ей думалось: потому, что шевеления в ней самой были куда занимательней, но потом она убедилась, что причина в ином, не то она бы возобновила прогулки, когда шевеления прекратились, а то, что было в ней, стало мертво. Когда через несколько месяцев Вив прошла обследование и ей сказали, что все последствия операции позади и можно в полной мере вернуться к прежней жизни, она первым делом снова отправилась к хижине. Но тогда моросил дождь, а из всех птиц в поле зрения оказалась лишь стая гусей, возвращавшихся с юга и смеявшихся смехом, которого она не поняла, и Вив вернулась к чтению. С тех пор она наведывалась на холм лишь несколько раз, а той самой тропкой, по которой они шагали теперь, не пользовалась уж несколько лет, хотя в памяти она сохранилась на удивление четко. На самом деле Вив предпочла бы возглавить шествие, чтоб умерить его стремительность. Генри не потерпел бы иного темпа, кроме как «полный вперед», желая показать, что ноги его по-прежнему не хуже любых прочих ног, в гипсе или без. И не то чтоб она не поспевала — не потому хотела она замедлиться, — но вот Ли действительно путался в незнакомой темноте. Вив слышала за спиной, как он продирался, воюя с кустами и зарослями по обе стороны тропинки. Она уж подумывала остановиться и взять его за руку, но не решилась, как не решилась и попросить старика позволить ей встать во главе.

Так их троица все более и более растягивалась по тропинке. Генри рвался вперед, Ли безнадежно отставал, а Вив все больше уединялась с мраком ночи.

Через несколько минут она могла уже различать знакомые контуры на тропинке и развлекалась, угадывая по ним предметы. Вот островок орешника у изгороди фруктового сада, вот заросли кизила, вот старый одинокий бук, букой чернеющий в лиловом небе, согбенный и обреченный, будто неприкаянный бродяга, ждущий, когда святой Винсент де Поль [51] ниспошлет ему костюм из ношеных листьев. Папоротники по обочинам щекотали ей лодыжки влажными пальцами, а порой слышалось сухое погромыхивание семян мышиного горошка в витых стручках. Из леса в предгорьях, оглашаемого радостным лаем, доносились густое зловоние ариземы — скунсова капуста, как называет ее Хэнк, — и приторно-кислый запах перезрелой черники. И над всей этой мелкотравчатой флорой, будто некая высшая форма растительной жизни, высились ели, попирая небо своими башенными шпилями, наполняя темный ветер своим терпким хвоисто-зеленым дыханием.

Чем больше увеличивались дистанции между Вив и двумя мужчинами, тем легче ей дышалось; до того Вив и не подозревала, какая теснота сводила ее плечи и спирала легкие. Вив растопырила локти и вдохнула полной грудью. Откуда-то из ореховых зарослей ее окликнул щебеток крапивника — «Тью! Тью!» — и Вив всплеснула руками, вообразив их крыльями. Она представила, будто летит, но не вышло достоверного ощущения полета, как бывало в детстве; если б не эти башмаки! Они весили сотню фунтов каждый. Если б не эти башмаки — я б уж точно полетела!

Хэнк непременно обувал ее в башмаки, когда они выбирались на охоту. Для него лес был полем битвы, где рыцари в доспехах из дюралевых касок, кожаных перчаток и шипованных башмаков сражались с ратью терниев. И приступом брали чащу. Вив же предпочла бы летать сквозь лес — не высоко над вершинами, подобно ястребу, но перепархивать в паре дюймов над землей, с камешка на кустик, с кустика на веточку, как тот крапивник в орешнике. Но для полета потребны крылья, а не шипы; кеды, а не стофунтовые говнодавы.

Ее вывел из раздумий и заставил замереть сдавленный вопль за спиной, в нескольких ярдах. Она обнаружила Ли в папоротниках, куда он забрел, сбившись с тропинки. Выводя его, Вив заметила, что его руки тряслись.

— На меня что-то налетело, и я споткнулся, — шепотом объяснял он не столько Вив, сколько себе самому. — По-моему, какой-то мотылек…

Он остановился, передернувшись. Само слово «мотылек», так нежно проворкованное им в ночи, перепорхнуло на щеку Вив.

— Знаю, — прошептала она в ответ. — Тут сейчас бражников полно. Они и меня пугают до смерти по ночам. — Она вела его за руку по тропинке. — Все потому, что они белые, — продолжала она. — В этом-то самый ужас. Я знаю, что они белые, понимаешь? Но кажутся — черными…

— Вот-вот! — Ли тоже перешел на шепот. — Именно.

— Хэнк надо мной подтрунивает, но они по правде иногда пугают меня до одури. Брр! А знаешь, что еще? — Она еще пуще понизила голос. — Ты когда-нибудь разглядывал их вблизи? У них на спинке рисунок — я не шучу ни капельки, — черепушка.

Они оба содрогнулись, будто дети, успешно нагнавшие на себя страху.

Дорога пошла в подъем, и впереди послышались тяжкое дыхание и брань старика, сражавшегося за точку опоры для скользкой подошвы своей гипсовой ноги.

— Поможем ему? — предложил Ли.

— Ни-ни! Лучше не стоит. Он и сам справится.

— Ты уверена? Ему точно помощь не нужна? А то впечатление такое, что ему там несладко…

— Ни-ни. Ты же видел его, тогда, с Хэнком и с этой курткой. Пусть сам справляется. Для того он с нами и увязался.

— Чтобы самому справиться?

— Именно. Сделать, что задумал. Без посторонней помощи. Как и ты, когда в одиночку отправился через реку на лодке.

Ли был впечатлен.

— Мадам, — вымолвил он, задыхаясь, — не могу сказать за… среднюю возрастную группу, но за себя скажу, что вы более чем… компетентны в душевных потребностях увечных старцев и перепуганных маленьких мальчиков.

— Почему ты всегда себя считаешь обузой или маленьким мальчиком?

— Не совсем так. Я был обузой, когда только приехал. Сейчас вроде уже нет. Но маленький мальчик — по-прежнему. Как ты — маленькая девочка.

Вдалеке лаяли собаки.

— Я уже давно не маленькая девочка, — просто возразила Вив, и Ли пожалел, что дал выход своему юмору.

На вершине холма перед трехстенной бревенчатой хижиной, потрескивая, разгорался костер. Рюкзак, что Хэнк повесил на шест, источал восхитительный запах тунца и сэндвичей — и крупный енот, встав на задние лапы, тянул черные передние к вожделенной снеди, а его тень лениво покачивалась на задней стене хижины. Когда в свете костра появился Генри, зверь негодующе возопил, требуя от незваного гостя объяснений касательно целей визита. И опустился на все четыре.

— А тебе что, закон не писан? — сурово вопросил Генри. Енот стоял перед ним, явно возмущенный вторжением. — Разве не знаешь, что по закону ты должен сейчас находиться в низине и развлекать наших собачек пробежкой, а вовсе не тырить наши припасы. Что, не знал?

Енот и понятия не имел о своих должностных обязанностях. Он заскреб грязь когтями, делая вид, будто охотится на мнимого жука.

— Вот ведь! Гляньте, ребята! Плевать он на нас хотел. Он и разговаривать не желает с какими-то лишенцами, которые его от дела отвлекают!

Зверь еще порылся в грязи, потом, уразумев, что намеков эта назойливая троица не понимает, распушил хвост, выгнул спину и сделал угрожающий выпад в адрес Генри. Тот расхохотался и носком башмака швырнул песок зверьку в морду. Енот сердито зафырчал.

— Ты что, свихнулся, а? В чем проблема? Может, нам уйти, чтоб не мешать тебе еду нашу лямзить? — Генри снова расхохотался и метнул еще один заряд песка. Что было уже чересчур для этого аристократа среди енотов. Пружинисто оттолкнувшись, он прянул на старика и, набросившись, обхватил гипсовую ногу всеми четырьмя лапами, будто желая сокрушить врага в зверских объятиях. Генри заорал и принялся охаживать драчуна шляпой. Енот раз-другой попробовал гипс на зуб, затем сдался и умчался во тьму, спесиво фыркая и голося в праведном гневе.

— Ё-мое! — Генри наклонился, изучая царапины на гипсе. — Вы видали? Готов спорить, этот ниггер теперь понарасказывает дружкам немало интересного о том, из чего сделаны двуногие. — Он отрывисто кивнул: — Ли, мальчик мой, думаю, нам лучше запалить костер поярче.

— Чтоб оградить себя от последующих нападений? — уточнил Ли.

— Чертовски верно. С этого психа станется притащить сюда целую шайку всяких отморозков. Мы в смертельной опасности.

Вив взяла его за руку:

— Что-то, папа, то один зверь пристает к твоей ноге, то другой…

— Ладно уж! Вы, сопляки, все нарываетесь, да? Посмотрим, как вы тут управитесь.

Вив нашла воду в сорокалитровой молочной фляге и принялась варить кофе, а Генри с Ли вытащили из хижины два холщовых мешка, набитых резиновыми утками-манками, и положили их у костра. Поставив котелок на угли, Вив отыскала свой пластиковый пакет и расстелила его на земле. Села, облокотившись на мешок, на котором сидел Ли. Пока они были заняты приготовлениями, никто не проронил ни слова, теперь же Генри, зарядив рот табаком, смачно почесался, подался вперед, вслушиваясь в собачий лай, и прочистил горло, будто спортивный комментатор перед матчем.

— Так-так, слыхали? — Отсвет костра выхватывал из темноты красно-кедровый рельеф его лица, казавшийся то выпуклым барельефом, то резным контррельефом. По ходу комментариев он нервно оглаживал рукой свои длинные белые космы. — Я не о тех недоносках, которые там, поодаль, но вот… слушайте… это ж старушка Молли рапортует! Слышите?

Вив все глубже зарывалась в упругую мякоть мешка, устраиваясь поудобнее в предвкушении неизбежной ораторики Генри. Когда же она прекратила ерзать, то обнаружила у самой своей шеи чью-то руку, затаившуюся под покровом ее волос.

— Ого! Слушайте! Нет, Молли говорит — не лисица. И не енот… Не знаю за остальных спиногрызов, но можете пометить в своих блокнотах, что старушка Молли так не докладывает ни о лисице, ни о еноте. Ни об олене — за оленем она ни в жисть не погонится. Ага… ага! Ах ты, так тебя растак! — Внезапно преисполнившись восторгом, Генри хлопает мозолистой ладонью по гипсу. — Она утверждает, что это медведь! — и ткнув в костер клюкой, взметает салют искр. — Черт побери… медведь!

Он подается вперед, его зеленые глаза горят во тьме над костром. Под ними, на западе, ниже по реке, повизгивая мчится стая собак; а с другой стороны, со стороны горного хребта, доносится четкий, размеренный, членораздельный лай. Каждая собачья фраза начинается глухим ворчанием — и взрывается нотой высокой, пронзительной и чистой, будто голос серебряного рожка.

— И она совсем одна, Молли, совсем. Другие псины небось увязались за старым Дядькой. Они, другие псины, обычно идут за Молли, а не за Дядькой, но когда светит встреча с медведем — нетушки. А Дядька — он больше не горит желанием якшаться с медведями, связался уж с одним таким о прошлом годе, глаз потерял. И он, значит, говорит: «Молли, хочешь медведя — он весь твой!» — Генри рассмеялся и снова хлопнул по гипсу. — Но послушай, парень, что творится там, на болоте… — Он ткнул Ли клюкой в бок. — Вся эта свора — слышишь, как они скулят-визжат? Какую шумиху подняли, а? Да кого они дурят-то? Ий-хи! О, они знают, все-то они знают, будь я проклят. И не говори мне, что не знают. Они пошли с Дядькой — за лисицей, скорее всего. Но ты послушай, каково им. Послушай, с какой песней они идут за этой лисицей, когда Молли одна-одинешенька гонит медведя…

Все прислушались. Действительно в их истерическом, бравурном лае безошибочно угадывался стыд — которого уж точно не было в голосе одинокой собаки.

— А где Хэнк и Джо Бен? — спросил Ли, а Вив почувствовала, как чуть шевельнулось его запястье.

— Да чтоб я знал. Я-то думал, они здесь нас дождутся. А теперь… я так понимаю, стая взяла один след, а потом переметнулась на другой. — Он нахмурился, почесывая кончик носа. — Да уж… Стал-быть, Молли вывела стаю прямехонько на медведя — о, слышали? Это лисица тявкнула, — но когда Дядька уразумел, во что ввязался, он сказал: «Пошли, ребята! Пусть эту малахольную Молли медведь сожрет, если ей больше всех надо. А мы пойдем лисичек погоняем». Да — тогда-то они и подняли шум в первый раз, у медвежьего лежбища. Поэтому, думаю, Хэнк с Джо туда намылились — слушайте! — чтоб обложить мишку. Но когда стая отвалила, Молли, понятное дело, одна медведя удержать не могла… и, значит, когда Хэнк с Джо туда прибежали…

Он замолк; что-то бормотал, качал головой, открывал рот, чтобы продолжить свои выкладки, но замирал, прислушиваясь, и его сощуренные глаза вспыхивали изумрудами во мраке, когда он расшифровывал сам для себя хронику охоты. Костер потрескивал, рассыпая искры, взвивался, открывая взору бреши в стене леса. Собачий лай встревожил тени. И Вив видит, как трепещут эти тени с черными плюмажами и черными клювами, самым краешком глаза видит. Слышит их возбужденный шепот. И чувствует, как чужая длань палачески изворачивается, пока кончики пальцев не касаются ее горла. Но остается неподвижна.

— А сейчас что творится? — спрашивает Ли рассеянно, из вежливости.

— Ась? Что ж, лиса — надо думать, это лиса, судя по их маршруту, — петляет туда-сюда, следы запутывает, чтоб ее не зажали между рекой и устьем ручья. И если она будет продолжать в том же духе, ей придется или на дерево лезть, или плыть, там нет ни дыр, ни нор подходящих, а купаться лисы смерть как не любят. Был бы это енот, давно бы уже рванул через болото к реке, но лиса мех мочить не хочет. А вот там Молли… хм… идет по краю болота, к скалам. Хм. Это не есть хорошо. Но вы слушайте…

И Вив вникает в звуки еще глубже и настойчивей, и уже слышит куда больше, чем старик. Она слышит журчание ручья, дыхание болота, стенание и колокольный звон буев, слышит, как последние цветы на холмах умирают под дуновением бриза — предсмертный рев львиных зевов, вой волчьих лютиков, шипение гадючьих языков. Далеко-далеко гроза с рьяностью туриста снимает пик Мэри, злоупотребляя вспышкой. Вив ждет, но не слышит грома. Любопытный бриз, просочившись сквозь темные ели, секунду кружит над костром, а потом отбрасывает ее волосы с кисти Ли. Пару прядей задувает ей в рот, и Вив задумчиво их покусывает. Ее влажные башмаки начинают дымиться, и Вив отодвигает ноги от костра. Обнимает колени руками. Холодные пальцы на ее шее приходят в движение, согреваясь.

— А… А что будет, если она, в смысле лиса, поплывет? — спрашивает Ли у отца.

— Если через ручей двинет — тогда все нормально. Но они не всегда такие сознательные. Порой бросаются прямо в реку. А это добром не кончится — ни для собак, ни для лисы, ни для кого.

— Что, переплыть не могут? — спрашивает Вив.

— Могут, конечно, лапочка. Здесь река не такая уж широкая. Но только они оказываются в воде — а кругом темень — они, вместо того, чтоб переправиться, заворачивают по течению, да и плывут-плывут, берега не видя, все вперед и вперед. Слушайте… Лиса пытается оторваться, срезает назад, к северу. Значит, от ручья они ее отсекли и теперь гонят к реке. Они возьмут ее, когда она не пустится вплавь.

Лай стаи достиг накала, что казался явно несоизмеримым с размерами зверька, которого гнали собаки. Особенно — в сравнении с тающим вдали зовом одинокой гончей, что шла за дичью куда крупнее.

— Вперед и вперед — докуда? — спросил Ли.

— До океана, — ответил Генри. — До самого моря — и дальше. Черт! Слушайте, как эти прохвосты навалились на бедную маленькую лисичку. Дерьмоеды!

Вив понимает, что ей следовало бы избавиться от этого прикосновения — заняться кофе, что ли, — но не шевелится. Генри, неодобрительно хмуря брови, прислушивается к тявканью стаи: не такие рапорты о собачьей работе греют ему душу. Слишком уж много значения придают они какой-то несчастной лисице. Наклонившись, он сплевывает свою табачную кашицу на угли, будто она вдруг прогоркла. Смотрит, как шкворчит и набухает его плевок.

— Бывает, — отрешенно говорит он, глядя на угли, — рыбаки подбирают зверушек в открытом море. Олени, собаки, рыси, лисиц целая куча — просто плывут и плывут, невесть куда, за мили и мили от берега. — Он взял палку и поворошил уголья, в глубокой задумчивости, словно разом позабыв об охоте. — Когда-то — о, это было лет тридцать назад, не меньше — я подрабатывал на крабовом сейнере. Вставал часа в три и отправлялся помогать этому старому шведскому козлу вытрясать крабов из ловушек. — Он протянул руку над костром. — Видите, у меня шрамы на мизинце? Это гребаные крабы мне оставили. И только не говорите мне, будто крабы не кусаются. Так вот, мы то и дело плывущих зверей встречали. В основном лисиц, но иногда и оленей. Обычно швед говорил: «Пусть плывут, плывут себе пусть; некогда возиться, возиться некогда, ей-богу, богу-ей!» Но однажды мы увидели здоровенного самца оленя, настоящего красавца, на восемь-девять зачетных баллов. И швед сказал: «Давайте-ка достанем-ка этого приятеля!» Мы линь сбросили, подцепили его и затащили на борт. Я так понял, швед прикинул, что ради этого оленя стоит «повозиться богу-ей», потому как его можно сожрать. И вот, значит, мы набросили ему линь на рога и затащили на палубу. И он там просто лежал. Уже тремя копытами на том свете. Дышал тяжело, закатил глаза, а в них такой страх смертный, какой только у оленей и бывает. Но даже не знаю — там не просто страх был. В смысле, испугался он не только потому, что едва не утоп, и не потому, что люди его поймали и на свою лодку заволокли. Не того свойства был просто страх — нет, я так скумекал, в нем был чистый страх, сам по себе который.

Он снова ткнул палкой в костер, послав в темноту очередной фонтан искр. Вив и Ли молчали, ждали продолжения. И ей казалось, что эти искры осыпаются ей на грудь.

— Что ж, он смотрелся таким уморенным, что мы даже не потрудились его связать. Он просто лежал, вроде как пришибленный, вроде как и глаза закрыть силенок уж не осталось. Он лежал, пока мы не подошли к самому берегу. И вот тогда, святые силы, он вдруг как вскочит, как растопырится во все стороны рогами да копытами — а уж через секунду перемахнул через борт, и поминай, как звали. Я-то поначалу думал, что он дурил нас, прикидывался, чтоб мы, значит, поближе к берегу подошли, чтоб ему доплыть было сподручней. Но все не так. Он развернулся прямиком назад, прямиком в открытое море, напуганный при этом до чертиков. Меня это прост-таки сразило, понимаете? Я давно слышал, дескать, олени и другие твари заходят в море, чтоб клещей и вшей извести, а их от берега относит. Но после того случая я решил, что тут другое. Тут что-то похлеще, чем клещи и блохи.

— Что именно? — очень серьезно спросил Ли. — Зачем же? Ты думаешь…

— Черт, парень, я не знаю, зачем. — Он бросил палку в огонь. — Ты образованный малый, а я — простой дундук-дровосек. Я знаю только, что, если башкой подумать, ни олень, ни медведь, — ни, скажем, лисица, которая вообще хитрюгой той еще слывет, — не пойдет топиться, чтоб смыть с себя пару блох. Слишком уж сильное лекарство. — Он встал и отошел от костра на несколько шагов, отряхивая штаны спереди. — Ого! Слушайте… они ее отрезали. Теперь уж точно возьмут бедолагу, если не поплывет.

— А ты что думаешь, Вив?

Пальцы снова легонько сдавили ее горло.

— О чем? — Она по-прежнему задумчиво глядит на костер, будто бы все еще не вынырнула из атмосферы, навеянной стариковской историей.

— Об этом «инстинкте лемминга» у иных млекопитающих. С чего бы лисе идти топиться?

— Я не говорил, что они хотят утопиться, — заметил Генри, не оборачиваясь, будто бы разговаривал с собаками, тявкающими вдали. — Чтоб утопиться, любое озерко, любая лужа сойдет. Но они не просто топились. Они плыли.

— Плыли к верной смерти, — напомнил Ли.

— Может, и так. Но это не называется «топиться».

— А как это называется? Даже человеку хватает ума сообразить, что если поплыть строго от берега, то его очевидное наме… — Он осекся на полуслове. Вив чувствует, как рука на ее шее немеет, кровь отливает от нее. Встревоженная, она оборачивается, смотрит ему в лицо — и там нет вообще ничего. Он словно оставил лицо, провалился куда-то внутрь себя, прочь от нее, от старика, от этого костра, в какое-то свое глубинное пещерное озеро (И тем не менее все в тот вечер обернулось к лучшему, и я собрал недурной урожай небесполезных сведений, которые весьма мне пригодились в последующих экспериментах…), пока Генри не подает голос:

— Что его очевидное?

— Что? А, его очевидное намерение заключается в том, чтобы не вернуться… на берег, (…первая охапка сведений касалась меня самого…) Соответственно, кто бы то ни был — лис, олень или пропащий пьяница, — в его намерения неизбежно входит самоутопление.

— Может, и так, но вот прикинь: с пьянчугой-то все ясно, но вот с какого перепугу старой лисице в такое отчаяние впадать, чтоб счеты с жизнью сводить?

— Да с того же самого! С того же самого! (…и глубины той неразумной беспечности, до которой я позволил убаюкать себя с тех пор, как уехал с Востока…) Ты уверен, что эта несчастная наивная зверушка не обладает той же способностью к восприятию жестокостей этого мира, что и пьяница? Ты уверен, что ее не преследуют такие же лютые сонмы демонов, как и депрессивного алкоголика? Ты только послушай демонов этой лисички…

Генри посмотрел на сына, порядком озадаченный:

— Но все равно это не значит, что так-таки уж непременно топиться надо. Она могла бы развернуться и принять драку.

— Со всеми сразу? Разве это не такая же верная гибель, как и в море? Только что куда болезненней…

— Может, и так, — медленно ответил Генри, решив, что, если уж ему все равно не дано постичь заковыристые ходы мысли сына, можно хотя бы над ними потешиться. — Да, может, и так. Говорю ж, ты малый образованный. И умом востер, как мне тут сообщали. Но то же самое… — улучив момент, он проворно ткнул кончиком клюки Ли под ребра, — …мне всегда твердили про лис. Йи-хо! — Плюхнувшись обратно на свой мешок, он наслаждался нервической реакцией Ли на клюку. — Йи-хо-хо! Видала, Вив, солнышко, как он с полтычка взбодрился? Видала, как он подскочил? И как мне сказывали, с лисицами точь-в-точь такая же фигня! Йи-х о-хо!

…Одна под истыканным иголками пологом неба, что покоится на массивных колоннах сосен и елей, гончая Молли, расплескивая брызги, устремилась через узкий ручей, по краям уж отороченный кружевными рантами льда. Вскарабкалась на берег, тычется носом в листья папоротников, мечется туда-сюда в поисках потерянного следа. МЫШЬ МЫШЬ ОЛЕНЬ ЕНОТ? МЫШЬ… и — гхав-УУ ГХАВ-УУУ!.. Ли в своей комнате прикидывает, как бы изложить в письме всю эту историю, без которой Питерсу трудновато будет уразуметь расклад.

Так много всего… И я бы извинился, что не писал столь долго, не будь я уверен, что куда больше любых извинений тебя порадует затейливая предыстория сего послания, описанная моим бесподобным слогом. Прежде всего, имела место грандиозная охота на лис (одну штуку), в ходе коей я предпринял попытку наладить контакт с женой моего братца (позже ты поймешь, зачем, если еще не догадался), и эта рутинная задача несколько обескуражила меня…

А Вив, сама несколько обескураженная, возлежит на мешке с резиновыми утками, чувствует, что рука Ли снова ожила, прикидывает, как бы пресечь эти тайные ласки, не привлекая к ним внимание старика, прикидывает, хочет ли их пресекать…

— Да, знаете, что? — Генри повел плечами, посмотрел сквозь сощуренные ресницы на сплетающиеся языки огня. — Мы вот про лисью охоту заговорили, и я тут вспомнил. Сколько-то годков тому назад, когда Хэнки было не то десять, не то одиннадцать, вроде того, мы с Беном взяли его на охоту в округ Лэйн — и вышел форменный анекдот. Значит, жил там один фермер, мой друган, и он клялся-божился, что, дескать, повадилась к нему лиса, да такая невообразимо ушлая, что ни отрава, ни капканы, ни пуля ее не берут. И он, значит, обещал нам пять долларов наличными, если мы покончим с этим рыжим дьяволом, во имя, значит, мира в его курятнике…

…Вив чувствует, как его ладонь скользит по ее шее, чашечкой накрывая горло, пальцы такие тонкие и нежные под свежим панцирем мозолей. Ли наклоняется, и его шепот шелестит по самой ее щеке:

— Помнишь тот первый день, когда мы встретились? Ты плакала…

— Шшш!

— …я и сейчас порой слышу, как ты плачешь по ночам… — Ох! Он чувствует, как маленькая жилка у нее там…

— А к тому времени, как я припоминаю, малютка Хэнки сам вырастил из щеночка отборную такую суку, кунхаунда голубого. Да, ей тогда месяцев шесть или восемь было, дивная молодая сучка. И Хэнк, значит, души в ней не чаял. Он до того уж ходил с ней на охоту, раз или два. Но только без своры, чтоб она показала, чего сама по себе стоит. И вот он решил, что эта невообразимая лиса — и есть настоящее боевое крещение…

…он ведь должен чувствовать, как затрепетала, забилась эта жилка; почему он не прекратит?

— Шшш, Ли: Генри заметит. Да и я, кстати, тоже слышу иногда, как ты плачешь по ночам. Теперь искры прянули наперегонки прямо в небо. Точно крохотные ночные фениксы…

— Правда? Так может, мне стоит объясниться… — …все выше летят эти ночные жар-пичужки, а затем исчезают…

— Но штука в том, что как раз когда этот мой кореш пригласил нас на свою лису, у голубой Хэнковой суки началась течка, и ее приходилось держать в сарае взаперти, чтоб не поимел какой-нибудь смердящий выродок. Хэнк, а он все горел желанием взять ее с собой, сказал-де, когда травля пойдет, другие собаки и думать забудут про его целочку. А Бен, значит, говорит: «Черт, парень, не рассказывай только своему дяде Бену, про что звери забывают, а про что нет: эти кобели промчатся мимо целого лисьего леса, чтоб залезть на твою девчонку… Уж я-то знаю толк в таких делах…» А Хэнк — тот говорит, мол, на сей счет не извольте тревожиться, мол, моя-то псинка удерет от любого, что бегает на четырех лапах, потому даже пофиг, кто там за ней погонится…

…Генри — ночной ястреб, угнездившийся в пламени костра.

— Шшш, Ли.

— За него не беспокойся, Вив… — Ему все равно, услышит ли Генри? — Он нас не услышит: слишком увяз в своем трепе. — И не хочет оставить меня в покое, чтоб мы могли просто посмотреть на эти искры, послушать далекий зов одинокой собаки? (разбрасывая когтями жидкую грязь, оскальзываясь, на полном скаку огибая пни… бревно по курсу! Не сбивая темпа, Молли ветром взмывает над ветровалом, поджав передние лапы к исцарапанной в кровь груди, раскинув уши подобно крылышкам-стабилизаторам; на пике прыжка, за невесомой, космической массой кустов она впервые видит его, впервые с того момента, как он проломился сквозь свору, — округлый черный увалень, испещренный бликами луны, продирается сквозь влажные папоротники: гхав-ОУУУРР! — и она распрямляет передние лапы, чтоб закогтить земную твердь и продолжить бег), одинокий лай, такой далекий и такой чарующий… не хочет? — Вив, выслушай меня, пожалуйста.

— Шшш, я слушаю треп Генри.

— А Бен — тот говорит: «Генри, я б, оно, конечно, разрешил парню взять эту самую егойную Иезавель… кабы вместо охоты хотел поглазеть на групповое изнасилование — тогда бы точно ни разу не сомневался!» А Хэнк, стал-быть, говорит, что нам придется взять ее, потому как другой такой охоты и другой такой лисы — еще сто лет ждать, и хоть говорят «век живи — век учись», да собачий век короток.

…рука давит, немощное отчаянное движение:

— Но я должен поговорить с тобой… с кем-то… пожалуйста! Быть может, другого шанса у меня не будет. — Но разве не чувствует он, как тяжко бьется сердце?

— Нет, Ли, не надо…

— Ну, шумели мы шумели по ентому поводу, и уж не знаю, каким макаром, но Хэнк уломал-таки Бена взять псину просто на прогулку, чтоб она просто посмотрела на охоту, но с поводка — ни-ни. И Бен махнул рукой. «Но слушай, — говорит Бен. — Ты повезешь свою потаскуху в кабине, на коленках или где хочешь, но только чтоб она за всю дорогу ни в какое развратное соприкосновение с остальной сворой не вошла. А то ж они так упреют ее переть, что к охоте не то что следа не найдут, но и света белого не взвидят. А все одно на уме у них будет — ейный хвост, и ничего они не выследят, акромя ее манды. Эт-если, конечно, у них вообще хоть какие силенки останутся выслеживать…»

…она пытается не пустить в уши слова, ласкающие ее щеки…

— Я должен кое-что тебе рассказать, Вив. О Хэнке, о том, что собирался учинить. И почему. — …силится увернуться от этого багра острейшей багровой боли, что готов ринуться к ней из-за слов, вонзиться в ее плоть. — Все это началось давным-давно… — Но вопреки всем заслонам перед его словами, нужда его просачивается к ней отчасти: я не так уж нужна ему, он не может…

— И вот Хэнк, значит, вез свою собачонку на коленочках всю дорогу. Мы прибыли как раз с рассветом, как мне помнится, солнышко только-только поднималось. И был там еще один парень, а при нем — шесть или семь собак. И когда он увидел, как Хэнк нянчится со своей псиной — то бишь на руках ее носит, в прямом смысле, — он полюбопытствовал, что это за хренова такая у нас животина, что такого особливого обхождения для себя требует. А Хэнк говорит: «Это лучшая хренова животина в своем роду и племени на весь округ». И этот парень, который тоже при собаках, подмигивает мне и говорит: «Что ж, проверим!» И лезет в карман за бумажником, выкладывает десятку на капот и говорит: «Вот мой заклад: десять моих баксов на один твой, что мой старый, хромый и безродный кабыздох словит лисицу допрежь того, как твое дворянское педигри вааще ее увидит!» И предъявляет свою псину… признаться, такого шикарного красавца уокера я с роду не видывал… И на ошейнике — штуки три-четыре медали собачьего клуба, за чемпионство по классу травли в поле. Ну, Хэнк немножко так губы покусал, а потом говорит, мол, не может он собачку свою пустить, потому как лапку подвернула и нынче не в кондиции. Тот парень заржал жеребцом, достает еще десятку, шлепает ее на капот и говорит: «Лады, вот двадцать баксов к одному, а я придержу свою блошиную ферму до счета в пятьдесят». Ну, Хэнк на меня смотрит, а я лишь плечами пожимаю: пикап Бена, охота Бена, и Хэнк уж совсем свои губы чуть не сожрал, как подходит Бен, кладет свой бакс на капот и говорит: «Заметано, старина!» Как же тот парень зубьями заскрежетал! Понятное дело: уж больно сильная фора, даже если собака и впрямь совсем юная, течная и неопытная. Но за язык его ж никто не тянул, верно? Потому сглотнул он крепко, но только не слова свои обратно, а лишь посмотрел на Бена этак тяжко и говорит, мол, лады…

…и нужда эта растет, зреет, как и ощущение бега, и скорость все стремительней, объяснение неминуемо…

— Прошлое — забавная штука, Вив: оно никогда и ничему не позволяет остаться завершенным и незыблемым… — и вот уж ей кажется, будто она сбегает по косогору, и он все круче, и надо остановиться, пока склон еще не слишком крут, успеть остановиться на краю, но скорость слишком велика… но… Что это? Край. Краешек лунной краюхи; как мило…

— И вот мы зашли домой к этому моему корешку, фермеру, а он объясняет, что если лис будет уходить так, как скорее всего и надо от него ждать, то мы большую часть пути можем проделать на колесах. И говорит, что взять след — никаких проблем, потому как эта ушлая зверина каждую ночь отирается у курятника. И вот Хэнк отводит свою собачину к изгороди, дает ей обнюхаться, спускает — и она уносится прочь, только ее и видели. А тот парень — он по-чесноку держит своего пса, но всячески подзуживает, покуда Хэнк считает до полусотни. А там уж — тоже «на старт — внимание — пыль столбом»… И всех прочих тоже спустили, больше, правда, чтоб глаза не мозолили. И вот этот парень садится к нам в пикап, и мы едем, и, клянусь, мы несколько часов мотались за собаками по этому несчастному каньону, который ненамного просторней нашего парадного крылечка будет. Туда-сюда-обратно, и куда дальше — непонятно. Вот я и говорю Бену: «Это самый хитрованнейший и хитрохвостейший лис в моей жизненной практике. Как только этот прохиндей умудряется этак увиливать от собак на таком-то пятачке? Черт, тут же и развернуться негде, чтоб бампера об скалы не отрихтовать — и где он только находит простор для маневру?»

…Она и не пытается сфокусировать зрение. Просто смотри — смотри просто. Вот ель, взъерошившая пламенеющие перья, вся раскинулась в огне.

— И иные явления из прошлого продолжают досаждать настоящему, моему настоящему… до такой степени, что порой я испытываю потребность уничтожить прошлое, стереть его. И это одна из причин моих слез по ночам. — Но ведь плач на самом деле не столь уж отличен от пения. Конечно. Или от лая той собаки. (Молли скребет когтями по гладкой скале, тянется к черной дыре, где скрылся медведь. Срывается, падает, не в силах ухватиться за край пещеры, как это сделал медведь. Гавкает и прыгает снова, но на сей раз соскальзывает в сторону, в расселину между скалой и соседним валуном, в тесный каменный мешок, набитый мраком. Выворачивается — и снова с яростным лаем бросается на скалу. Но внезапная жгучая тяжесть сковывает задние лапы, наваливается на спину, будто ее опутала, одернула немилосердно шлея из докрасна раскаленного железа) И не всегда плач подразумевает нужду…

— Что ж, как мы больше всего и боялись, лис-таки наконец прорвался. Мы были уж в самом конце каньона, когда услышали, что собачки повернули и понеслись обратно к ферме. Ну, развернулись, поехали за ними. Бен за рулем уж совсем упрел от этих танцев с лисицей. Мы знали, что там дальше, за фермой, что в горловине каньона, тьма речек и проселков. Легко заблудиться можно — неделю напролет этого лиса гонять. Поэтому, подъехав к ферме, захотели уточнить, как наши дела. И вот подкатили к изгороди, а тот старикан фермер на своем сторожевом посту, провожает взглядом эту великую погоню, а собачки с шумом и пылью к горизонту чешут. — Ой, почему бы ему не оставить меня в покое?.. — И вот Бен соскакивает на землю и орет этому фермеру: «Скажи, они ведь только-только тут промчались, ага?» И фермер отвечает: «А то как же!» И Бен запрыгивает обратно в пикап, чтобы двинуть дальше, но тут Хэнк — а он сзади сидел, я так думаю, сзади, а тот парень, с которым мы поспорили, в кабине, со мной и с Беном, — и вот Хэнк просит подождать и кричит: «А моя собака с ними? Голубая?» И тот фермер этак странновато ухмыльнулся и отвечает: «Молодая сука? Да уж, она впереди всех бежала, само собой!» Тут уж и другой парень завелся, которому двадцатку терять ну никак не хочется. И тоже спрашивает: «А мой уокер на каком месте в забеге?» А фермер этак сочувственно кивает и говорит: «На вполне почетном. Твой пес шел третьим, почти что ноздря в ноздрю с лисом!» С лисом! Йи-хо-хо… — Старик откинулся назад и ударил палкой по угольям. — Йи-хо-хо… ноздря в ноздрю с драным лисом, понимаете? Бен был прав: и кобели, и лис, и все прочие зверюги, забыв обо всем на свете, гоняли эту маленькую стерву ночь напролет, и ничего не видали, кроме хвоста бедной маленькой сучки! Йи-хо! Бен потом еще несколько месяцев Хэнка дразнил, сулил ему выводок кунхаундов с пышными рыжими хвостами! Ой-ё! Йи-хо-хо!

Старик покачал головой и поднялся, опираясь на клюку. Все еще похохатывая над своим анекдотом, отошел поодаль от костра. Услышав звук его невеликой потребности, справляемой на сухой валежник, Ли снова конспиративно зашептал:

— Понимаешь, Вив? Так было всю мою жизнь. Оно душило меня. Пока вдруг я не увидел, что нет смысла… бороться дальше за глоток воздуха. И не то чтобы я винил его во всех своих бедах, но я почувствовал, что пока я хоть однажды хоть в чем-то не сумею превзойти его, потеснить его хоть где-то — дышать не смогу. И вот тогда-то я решил…

Внезапно Ли оборвал сам себя. Он вдруг заметил, что она даже не слушает его — а может, и прежде не слушала! — но лишь глядит в темноту будто в неком трансе, — в чем дело? Ему и впрямь что-то нужно? Ох, эта собака (Молли открыла пасть, чтоб залаять, но язык прилип к нёбу, и она снова сорвалась со скалы); больше не лает — совсем не слушает! Не слышала ни единого слова! Разгневанный и униженный, он отдернул руку от ее шеи. Он-то думал, что она ободряет его, позволяя его пальцам так далеко проникнуть под ворот ее рубашки… и лишь затем, чтобы выставить его в дураках!

Испуганная резкостью его движения, Вив вопрошающе обернулась. Старый Генри как раз вернулся в круг света.

— Слушайте! Молли, собака эта, заметили? Уж давно не слышу ее голоса. — Не вполне доверяя собственным ушам, он помолчал, давая и им прислушаться. (В лунном свете над скалой показались черные блестящие глаза медведя: он смотрел на собаку с недоумением, чуть ли не с сожалением. Едва не до паники сжигаемая жаждой, она бросилась обратно по гребню, к памятному ей ручью.) Убедившись в том, что они не слышат ничего, чего бы не слышал он сам, Генри умудренным глазом посмотрел вниз по склону и определил: — Тот медведь, он или удрал от нее, или задрал, одно из двух. — Извлек из кармана часы, поднес к свету костра, сделал вид, что разбирает диспозицию стрелок. — Что ж, вы как хотите, а я так думаю — тема закрыта. Я не собираюсь сидеть здесь и слушать, как всякие дерьмоеды травят маленькую лисичку. Да и по-любому, похоже, они ее почитай что взяли. Пойду-ка я, пожалуй, домой. А вы, детишки, еще посидите, наверно?

— Да, мы еще останемся, — ответил Ли за обоих и добавил: — Дождемся Хэнка с Джо Беном.

— Ну, валяйте. — Он подхватил свою клюку. — Но сейчас небось они уж изрядно отсюда отмахали. Доброй ночи. — И он истаял во тьме, прямой и зыбкий, будто призрак старого дерева, блуждающий по полуночному лесу в поисках своего пня.

Наблюдая исход Генри, Ли нервно теребил свои очки — отлично! Теперь уж можно говорить открыто, без этих киношных шпионских глупостей. Теперь можно просто поговорить… Боже, Генри ушел, теперь мне придется говорить! — и он ждал, пока не затихнут шаги старика.

…Молли то сбегала, то скатывалась с гребня. К тому времени, как она отыскала ручей, ее шкура курилась, язык плавился — ЖАРКО ЖАРКО ЛУНА ЖАРКО а та штука, прицепившаяся к задней лапе, теперь стала большой, как сама лапа. Больше. Больше, чем все ее горящее тело. — Как только топот и ругань старика скрылись в ночной тиши холмов, Вив снова обернулась к Ли, все с той же испуганной непонимающей гримасой, ожидая объяснений его агрессивному отступлению. И уж тем более — объяснений его ласкам. Лицо его непреклонно. Он бросил теребить очки, вытащил прутик из костра и теперь дует на горящий кончик. Его лицо. Пламенеющий уголек скрыт в чашечке его ладоней, но все равно… всякий раз, когда он дует, черты его озаряются, будто изнутри, пламенем куда жарче жалкой искорки на конце веточки… Словно что-то горит внутри, рвется наружу, горит, так отчаянно стремится на свободу.

— Что такое? — Она касается его руки. Он коротко, горько смеется, швыряет прутик обратно в костер.

— Ничего. Прости. За то, как я вел себя. Забудь, что я наговорил. Порой у меня случаются подобные припадки безудержной правдивости. Но, как говаривала Леди Макбет: «Припадки эти коротки» [52]. И не тревожься обо мне. В том не твоя вина.

— Да в чем не моя вина? Ли, что ты пытался мне сказать, пока Генри не ушел? Я не понимаю…

Он оборачивается на ее вопрос, взирает на нее с веселым удивлением, улыбается собственным мыслям.

— Разумеется. О чем же я думал. Конечно, это не твоя вина. (И все же, в свете того, как потом обернулось дело, вина ее была огромна…) Он нежно касается ее щеки, ее шеи, где покоились его пальцы, словно в подтверждение чему-то… — Ты ведь не знала. Да и откуда тебе знать? (…хотя в тот момент я этого не мог и предположить.)

— Не знала чего? — Она понимает, стоило бы разозлиться на него за его слова и за… за другие вещи… Но этот чудовищный испепеляющий голод в его глазах! — Ли, объясни, пожалуйста… — Ничего не объясняй! Оставь меня. Я не могу быть чьим-то Чем-то! — В чем ты начал признаваться?

Ли подошел, сел у костра… Тело Молли рухнуло в до треска холодную воду. Она попыталась напиться, но ее опять вырвало. Наконец она растянулась на животе, оставив над поверхностью лишь глаза и жадно раздувающиеся ноздри. ЖАРКО ЖАРКО ХОЛОДНО холодная луна ЛУНЫ ЖАРКАЯ ЖАРКАЯ ЖАРКАЯ… Он уселся на мешок, лицом к ней, и обеими руками сжал ее ладонь:

— Я постараюсь объяснить, Вив. Мне нужно кому-то объяснить! — Он говорил медленно, следя за ее лицом. — Когда я жил здесь, в детстве, я считал Хэнка самым большим человеком на свете. Мне казалось, он все знает, все может, и что ему принадлежит все в этом лесорубном и лесосплавном мире… кроме одной вещи, которую я считал сугубо своей. Что это за вещь — не так уж важно… считай, что абстракция, вроде чувства собственной значимости, самоуважения. Важно лишь, что она была нужна мне, как всякому ребенку нужно что-то всецело свое, собственное, и мне казалось, что оно у меня есть, навсегда, и никто никогда у меня это не отнимет… а потом мне показалось, что он отнял это у меня. Следишь за моей мыслью?

Он дождался ее понимающего кивка — теперь его глаза мягче, нежнее, теперь они подобны его рукам; но этот жар никуда не исчез — и продолжил.

— И я постарался вернуть себе это — мою… вещь. Ибо мне она была нужна больше, чем ему, Вив. Но выяснилось… даже когда я вновь ее обрел… что мне с ним не тягаться. Она уже никогда не была снова моей, не была всецело моей. Потому что я не мог… никогда не мог занять его место. Понимаешь? Я был слишком мал, чтоб заполнить его место. — Он отпустил ее руку, снял очки, двумя пальцами помассировал переносицу (в своей неудаче с Выходом на Чистоту в тот вечер я, разумеется, обвинил Хэнка…), и долго сидел молча, прежде чем повел речь дальше, (…хотя ныне знаю, что ее вина не меньше, чем брата, или чем моя, или чем вина еще с полудюжины главных персонажей драмы, живых и мертвых. Но в то время я был не способен на подобные болезненные откровения, а потому быстренько обвинил в своих промашках на пути к Братской Любви того самого брата, к которому шел с любовью, своего брата и аллейную-желейную-жестяную луну с ее пошлой магией…) — А то, что меня не хватало для заполнения его места, лишило меня бытия. Я хотел быть кем-то, Вив, и мне виделся лишь один способ это осуществить…

— Почему ты мне это рассказываешь, Ли? — вдруг спросила Вив, голосом испуганным, немногим громче ветерка, колыхавшего сухие цветы за ее спиной. Ее голос доносился будто из огромной пустой пещеры. Ей вспомнилось о порожнем бремени, что росло в ней, когда она хотела подарить Хэнку живого ребенка. Память накатила тошнотой. — Он чего-то хочет от меня. Он не знает, что у меня осталась только пустота сгинувшего — И зачем ты мне это рассказываешь?

Он снова посмотрел на нее, не надевая очки. Он был готов поведать ей о том, как одна только жажда мщения подвигла его вернуться домой; как он намеревался сделать Вив орудием этого мщения; как он осознал ошибочность своих устремлений, ибо все больше привязывался к ним ко всем… но сейчас этот вопрос припер его к стенке: Зачем он ей это рассказывает? С какой стати хоть кому-то об этом рассказывать? Разве что… — Не знаю, Вив. Просто хотелось с кем-то поговорить… (И не то чтоб она была хоть чуточку враждебна — разумеется, нет, — но укор крылся в том, как она отбросила челку с лица, в мягкости горла, в отсветах костра на скулах…)

— Но, Ли, мы ведь едва знакомы. Есть же Хэнк, Джо Бен…

— Вив, мне нужна была ты, а не Хэнк и не Джо Бен. Я не могу… слушай, я не мог рассказать им то, что могу сказать…

Что-то зашевелилось в темноте. Ли замолк, на миг обрадовавшись возможности отвлечься. Снизу, от сухого ручья донеслось приглушенное «Хей-оу!» — и радость сменилась разочарованием.

— Черт. Это Джо Бен. Они возвращаются. — Он отчаянно размышлял. — Вив, послушай. Давай встретимся завтра. И, пожалуйста, никому не рассказывай: не надо! Давай поговорим завтра как-нибудь наедине.

— О чем это ты?

— Эй! Я ведь уже получил твое приглашение, если помнишь. Копать ракушки?

— Каменных устриц. Но я ведь пошутила.

— А я сейчас не шучу. Встретимся… где? У мола, так мы договаривались?

— Но зачем, Ли? Ты так и не сказал мне, зачем.

— Затем. Мне нужно с кем-то поговорить. С тобой. Пожалуйста…

Она надела задорно-кокетливую маску:

— Ой, сударь, как можно-с? Дама в моем положении — и…

— Вив! Прошу тебя… Ты нужна мне! — Его рука развернула Вив к нему, настойчиво стиснула ее запястье. Но сейчас ее внимание было приковано не к его пальцам, и даже не к глазам, вцепившимся в нее той же мертвой хваткой, но взгляд ее устремился сквозь эти пальцы, сквозь эти глаза, туда, где… она видела суровые судороги его потребности Быть, видела неимоверные, конвульсивные усилия раскрыться, распрямиться, провозгласить: «Вот он Я!» — Вив, пожалуйста? — подобные потугам чахлого больного цветка, что слишком долго прозябал в бутоне и теперь торопится разверзнуть куцые лепесточки, пока не зашло последнее солнце его надежды. И видя это, она чувствует его отчаянную цветочную тягу к воздуху, воде и свету, кои дарованы ей, и также чувствует, как его порыв вдруг начинает заполнять ледяной пузырь в глубине ее самой. …Может быть… Может Быть! Может быть, пустота — не могила сгинувшего, а ларец не дарованного? — Вив, скорее… ты придешь? — Вот он я, умоляет распускающийся цветок, и она уже готова была полететь навстречу его мольбе, как за спиной послышался хруст хвороста и крик Хэнка:

— А вот и мы! С украшением на антенну! — и вместо этого она полетела к мужу и заключила его в объятия, вместе с окровавленным лисьим хвостом и всем прочим.

— Хэнк! Наконец-то вернулся.

— Да, вернулся. Только легче, легче: я, чай, не месяц гулял.

А Ли остался, коленопреклоненный пред костром, прятать свое разочарование в возне с кофе. Кусая щеки, сквозь пелену в глазах он смотрел на женщину, так легко бросившую его ради могучего охотника. (Тупая корова! И глупо было ждать от нее понимания хоть чего-то, помимо специфики приветственного мычания при возвращении буйвола в стадо) — и он ругал дым, от которого так горели глаза. (И все же, если подбить общий итог, следует признать, что я провел весьма интересный вечер с весьма интересными результатами. Во-первых, пока старик шамкал и шмыгал, а Хэнк с Джо Беном и собаками гоняли зверушек по болотам, мы с Вив крайне мило потрепались и посеяли семена отношений, обреченные принести мне в будущем весьма вкусные плоды. Во-вторых, воодушевление охотой сподвигло братца Хэнка в тот вечер напиться еще больше — до такой степени, что он уже не сумел сдерживать свою подлую натуру, которую прятал с самого моего приезда (к тому же, думаю, он видел, как мы с Вив ворковали у костра в чересчур интимной, на его вкус, обстановке). Впервые он пытался спровоцировать меня на кулачную драку; когда же я отказался потворствовать его низменным страстям, он обозвал меня «рохлей» и другими обидными словами, и тем самым вывел из моего сентиментально-сомнамбулического благодушия и после бесконечных проволочек вернул на путь мести, показав тщетность попыток замирения. И наконец, что главное, детально продуманная мною схема Сбрасывания Бремени с Сердца оказалась в точности тем планом, что был мне нужен. Он удовлетворял всем требованиям: был достаточно безопасен, чтоб остался доволен Надежа-Опора — БЕРЕГИСЬ ВСЕГДА; сулил достаточно верный и быстрый успех, чтобы моему измотанному работой организму хватило терпения на те несколько недель, что требовались для исполнения плана; достаточно злодейский, чтобы умилостивить всякую мою попранную память и умаслить всякую яростную манию; и достаточно научный, чтобы создать заклинание, способное обратить гиганта в гукающего младенца… и наоборот.)

Вив слишком поздно поняла, насколько преувеличенным было ее приветственное ликование, и посмотрела на Хэнка: не заподозрил ли чего? — Хотя и подозревать-то нечего; Ли ведь только говорил, да и то какие-то глупости; а я едва слышала его, — Хэнк осмотрелся, озадаченно нахмурился:

— Я думал, старик здесь, — заметил он, глядя на нее чуть нервно.

— Генри ушел с минуту назад, — сказала Вив.

— Из собак почти никто еще не вернулся, — сообщил Хэнк и подошел к костру погреть руки. — Еще одну лису подняли, судя по звуку. Но я решил сперва поглядеть, как тут, прежде чем еще какими делами заняться. Старушка Молли не появлялась?

— Хэнку не нравится, что она смолкла так рано, — мрачно объяснил Джо Бен.

— Мы ее не видели, — сказал Ли, — но Генри пришел к заключению, что или медведь отпугнул ее, или же потерялся.

— Чепуху болтает Генри. Не родился тот зверь, который бы Молли напугал. И вряд ли она потеряет такой свежий след. Меня поэтому и беспокоит, как резко она замолчала. Будь какая другая псина — я б и в голову не брал. Но Молли — не такого теста собачара, чтоб затихнуть без причины, пока до зверя не доберется… так или иначе.

Зашуршала трава.

— Дядька и Доллина Щенька вернулись, — объявил Джо, когда две собаки виновато подкрались к костру, точно преступники, отдающие себя на милость правосудия. — Вшивая-паршивая лисичка! — ругал их Джо, уперев руки в бока. — Гоняли жалкую, ничтожную лисичку… Почему с медведем не подсобили? Ась?

Дядька проковылял в хижину, а Щенька завалилась на спину, будто на предъявленном публике брюхе были записаны исчерпывающие показания.

— Что будешь делать? — спросила Вив.

— Кому-то из нас придется пойти ее поискать, — без энтузиазма ответил Хэнк. Прибывали все новые гончие. — А вы берите собак, кроме Дядьки, и ступайте домой. Дядьку я возьму на поводок и прогуляюсь с ним к горам.

— Нет! — выпалила Вив, вцепившись в его руку. Все посмотрели на нее с удивлением. — Ну, ты прошляешься всю ночь. А она тем временем благополучно вернется. Так пошли лучше сразу домой.

— Что?..

Они стоят, наполненные мерцанием костра. Ветерок колышет траву. А Ли съеживается от ненависти к ней, от ненависти к ним ко всем.

— Пошли… Прошу тебя.

— Я ее поишу, — вызвался Джо Бен. — Я еще бодренький, а Джен все равно спит. Черт, да я в момент эту псину найду!

Хэнк был настроен менее оптимистично:

— Последний раз ее лай шел с востока, от ручья Стэмпера. Ты точно хочешь туда идти один?

— Ты так говоришь, словно я боюсь привидений каких-нибудь.

— Разве нет?

— Господи, нет. Пошли, Дядька. Мы им покажем, кто боится, а кто не боится.

Хэнк ухмыльнулся:

— Прямо сейчас? Темно… страшно… и помни, какой сегодня день… последний в октябре, Хэллоуин…

— Фу! Мы ее найдем. А ты ступай домой.

Хэнк собирался еще как-нибудь поддразнить кузена, но его остановили ногти Вив, впившиеся в руку.

— Ладно уж, — нехотя согласился он, и подмигнул Джо: — Не знаю, почему так, но стоит этой женщине только лишь унюхать алкоголь, как она спешит устроить праздник…

Джо взял из рюкзака сэндвич и кружку.

— О да! — Он кивнул на ночь, обступавшую костер. — И откуда нам знать, что впечатлительный субъект найдет в лесу в рассветный час дня Хэллоуина! Да что угодно.

Но когда остальные ушли, его энтузиазм быстро остыл.

— Темно, Дядька, правда? — пожаловался он псу, привязанному к колышку у хижины. — Ладно, ты готов? — Собака не ответила, и Джо решил пропустить еще чашечку горелого кофе, посидеть у костра с дымящейся жестяной кружкой в руке. — И тихо…

И то, и другое было неправдой. Луна, действуя умело и проворно, отыскала лазейку меж туч, озарив лес инистым сиянием, а ночные зверушки, будто почуяв свой последний шанс в этом году, закатили концерт, сообразный событию. Древесные жабы в полный вокал пели прощальные песни перед тем, как зарыться в укромную грязь; землеройки шныряли по тропинкам, пронзительно попискивая от запоздалого голода; зуйки порывисто переносились с лужайки на лужайку, и в их чистых, радостных криках «Ди! Ди! Ди!» звенел заразительный восторг по поводу этой прекрасной морозной ночи.

Но Джо Бен не заразился; несмотря на свою давешнюю показную храбрость перед Хэнком, его временем был день, хоть ясный, хоть ненастный. А ночью лес, может, и красив, да откуда человеку про то знать, когда темно?

И так он откладывал поиски пропавшей собаки от одной чашки кофе до другой. И не то чтобы он боялся ночного леса — не родился еще такой зверь во всей северной глухомани, с которым бы Джо Бен не сошелся без колебаний, с голыми руками и незыблемой верой в победу, что днем, что ночью. Нет, но так или иначе, оставшись один в ночи, имея в перспективе прогулку к ручью Стэмпера, он невольно начал думать об отце…

Прошло немало времени, прежде чем Молли попыталась подняться на мелководье. Пожар в задних лапах поутих. А боль притупилась в холоде. И ей уже почти приятно лежать в воде. Но она знает, что если не пойдет домой сейчас — не соберется уже никогда. Поначалу она то и дело падает. Но потом снова начинает чувствовать конечности и не падает больше. По пути она спугивает опоссума. Зверек шипит и перекатывается на бок, подергиваясь. Она проходит мимо него, даже не обнюхав…

Потому что Джо уверен: если в этом мире в принципе водятся привидения, то призрак Бена Стэмпера точно бродит по лесам сейчас. И не важно, во плоти тот призрак или нет — Джо никогда не боялся телесной составляющей отца, даже когда тот был жив. Бен никогда даже не грозил отпрыску физическим насилием. Может, и зря: угрозы насилия можно избежать, попросту оказавшись вне его досягаемости… Но опасность, от которой бежал Джо, крылась в некой темной метке, что виделась ему в отцовском лице — будто штамп со сроком возврата на библиотечной книге, — и пока Джо носил то же лицо, он ощущал на себе печать того же клейма; чтобы отделаться от этого фамильного Стэмперского Штампа, пришлось изменить лицо до неузнаваемости.

— Ладно, Дядька, не скули. Еще чашечку — и мы пойдем поглядим. — Так не будет ли печальна участь его сейчас, в таком мраке, что и лица-то не видно, и не разобрать его перемены?

… Она доходит до того бревна, что давеча так легко перемахнула; ныне она с трудом перетаскивает через него свинцом налившееся тело. ХОЛОДНО. Холодная маленькая луна. Холодная, и жаркая, и далекая…

Джо обрезал подходящую смолистую сосновую палку, ткнул ею в костер. Когда она ярко занялась, отвязал пса и пошел по следу, откидываясь назад против рывков Дядьки. Но эти сосновые деревяшки в жизни ведут себя совсем не как в фильмах, где толпа селян штурмует лес, в погоне за каким-нибудь монстром, который дотоле застиг свою первую жертву без факела и отщипнул ей голову, как виноградину! Через десять минут Джо вернулся, чтобы вновь запалить факел…

Твердая, холодная и маленькая, как камушек. Можно просто лечь. На мягкий мох. Уснуть. Нет…

На сей раз он привязал поводок Дядьки к своему ремню и прихватил два факела, по одному в каждую руку. И этого хватило на двадцать минут.

Или под деревом, на подстилке из хвои. Сил нет, холодно, все горит. Уснуть, спать долго-долго… Нет…

В третий раз Джо с Дядькой дошли аж до русла пересохшего ручья. Луна финтила так и сяк, норовя сделать выпад из-за облаков. Рапира ее света пронзила древесный полог и кольнула землеройку, что рвала в клочья жабу вдвое себя крупнее; подсветила софитом эту сцену, словно то был гвоздь ночной программы. Дядька при виде этого зрелища рванул так, что Джо выронил оба своих факела. Их свет с шипением истаял в глубине влажных папоротников… полежать в сосновой хвое, долго, от души поспать, и никогда больше не будет ни холода, ни ЖАРА. Нет… И воцарилась чернота. Вив в доме плачет с ужасным и необъяснимым облегчением, силясь понять, что произошло между Хэнком и Ли внизу. Хэнк на кухне сердито курит, прихлебывая пиво. Ли стоит у окна в своей комнате, смотрит на реку. «Где ты, луна? Где ты, со всей своей сусально-миндальной волшебной требухой? Хотелось бы с тобой потолковать, если не возражаешь…»

— Дядька! Отче! Иисусе! — Джо Бен стоял, окаменевший, пока Дядька пожирал обоих — и землеройку, и жабу. Джо попробовал прибегнуть к Писанию: — «Да будешь ты светом в моей лампаде», — но не подействовало. Не могло подействовать, когда там что-то есть! что-то есть там всегда — огромное, черное, готовое тебя утащить…и ЛУНА не будет больше палить, и ХОЛОДА не станет, и не будут волочиться непомерно тяжелые задние лапы. Нет… Нет! Вив прекращает плач и решительно оборачивается: ей послышался за спиной, прямо в ее комнате, издевательский черноврановый хохот. Но там лишь опустелая клетка. Старый Генри в своей постели отмахивается от призрака с ножом за голенищем, юного, шустрого и дважды неуловимого, ибо он шныряет-ныряет туда-сюда в море лет, прячется то в прошлом, то в грядущем, где Генри даже не видит этого продувного сукина сына! А Ли находит шарлатанскую луну, что по-овечьи забилась в проредевшие кусты облаков: я плюнул на нее презрительной хулой — вот, получи за все свои сердечки, и цветочки, и балаган с зарытьем топора войны! А вот — за пузырек с Запатентованным Алисой Стимулятором Гипофиза, что ты меня заставила обманом проглотить со сливками. Все это — ярмарочное шутовство и надувательство знахарское, что лишь усугубляет состоянье пациента!

Дядька, застоявшись на месте, принялся поскуливать, и Джо пнул его в зад, призывая заткнуться. Луна мигала, появляясь, исчезая вновь, подавала знаки; ей отвечали молчаливые зарницы над горами на востоке. Дядька снова заскулил.

— Заткнись, собачий сын! Мы оба попали в переплет. Он там! — ТЯЖКО… тяжко… ХОЛОДНО… холодно… сил нет… хвойная постель… легко… не будет больше холода… Нет! Да… отдохни… И Джо стоял, вслушиваясь в свой страх перед сапожной поступью человека, который ни за что не сумеет пройти по лесу тихо — «Но он не пойдет за мной, дьявол; он понимает; он ждет, чтобы я пришел за ним!» — а слышал лишь ветер в инистом ольховнике. Ли отвернулся от окна, наплевав на луну с ее зельем: я решил снова прибегнуть к старому-доброму Сизаму или его аналогам. Может, верное волшебное слово найти труднее, чем верное волшебное печенье, но согласись, луна: жиры и углеводы, может, и дают прибавку в весе, и способны подсластить мне жизнь, но не умеют наделять стальными бицепсами в мгновенье ока. Мне ж от волшебства потребно могущество, никак не плюшечное брюшко. И в молнии могущества неизмеримо больше, чем в твоем миндальном пирожном.

Молнии насыщали воздух легким звоном и привкусом медных монеток. Джо сглотнул этот привкус и вытянул шею, прислушиваясь к звону.

— Дядька! Ты слышишь? Только что — слышал? — …тяжко тяжко холодно легко да ЧТО? да просто отдохни… слышишь ЧТО?

И снова по склону холма прокатился этот звук — тонкий, пронзительный свист, в конце вздымавшийся резко, точно кривое лезвие садового ножа.

— Это же Хэнк в хижине! — воскликнул Джо. — Идем к нему. Дядька, идем! — Торжествуя, они потрусили на свист обратно по тропинке, словно дорогу их вдруг залил свет прожекторов… да ЧТО? Молли приподнимает морду над передними лапами, поворачивает голову на СВИСТ Хэнка. ЧТО? Воздух вокруг густо пропитан МЕДВЕДЕМ, но запах не сейчас. Это запах там, где МЕДВЕДЬ в первый раз расположился на ОТДЫХ. Прямо здесь. И она его подняла. СВИСТ опять прорезает темноту, достигает ее ушей. ЧТО? ОН? Она поднимается, опираясь на передние лапы и здоровую заднюю, ИДТИ, снова ОН ДА… ИДТИ. А Ли раскрывает блокнот, скатывает три маленькие самокрутки: «Дорогой Питерс…»; а Вив не понимает, не понимает…

Когда Джо Бен подошел к костру, Хэнк сидел на мешке с утками-манками и курил.

— Вот уж не чаял в такую ночь услышать твой свист! — беспечно окликнул его Джо. — Я-то думал, ты давно дрыхнешь. О да. Я бы так и поступил. Уж на ходу носом клюю…

— Никаких следов Молли? — Хэнк, не отрываясь, смотрел на уголья.

— Ни единого клочочка шерсти. А я уж прочесал все вокруг ручья Стэмпера вдоль и поперек, — он глубоко вдохнул, переводя дыхание — а то Хэнк догадается, что весь обратный путь до костра Джо проделал бегом. Привязал Дядьку к хижине, следя за Хэнком, уставившимся в костер… Поинтересовался: — А твои-то косточки что гложет?

Хэнк откинулся назад, стиснув колено пальцами. Поморщился от дыма собственной сигареты.

— А… мы с Малышом вроде как поцапались.

— Ой, нет — с чего бы? — с упреком спросил Джо — и тут припомнил, как поспешно при их появлении отпрянули друг от друга Вив и Ли. Уточнил: — Это из-за…

— Да неважно, из-за чего. Дерьмо. Дурацкий, пустяшный спор о музыке. Но дело-то не в нем.

— Скверно, очень скверно. Знаешь? Вы ведь с ним так хорошо поладили. После первого дня я сказал себе: «Возможно, мы ошиблись». Но потом лед тронулся, и все притерлись друг к другу, и…

— Нет, — сказал Хэнк костру. — Не так уж мы с ним и поладили. Не всерьез. Только что не дрались…

— И сейчас не подрались, надеюсь? — спросил Джо, опасаясь, что пропустил интересное. — В смысле, зубодробительство, скуловоротство, ногомашество, пухо-перье-выдирание?

Хэнк продолжал смотреть на разгоравшийся костер.

— Нет, никакого пуха, никаких перьев. Просто наорали друг на друга. — Он распрямился и сплюнул сигарету в огонь. — Но, черт возьми, думается, тут и есть та самая кость, которая у нас у обоих в глотке застряла. Может, именно поэтому мы толком никогда и не могли поладить…

— Да? — Джо Бен зевнул, подбираясь поближе к костру. — И что же?

Снова зевнул: день вымотал его, а ночь доконала окончательно.

— Что мы не дрались. Он не станет драться, и я знаю это, и он знает. Может, потому мы с ним — что вода с маслом.

— Это он на Востоке пожил и трусом стал. — Глаза Джо закрылись, но Хэнк, казалось, не заметил.

— Нет, он не трус. Иначе б не приехал туда, где, неровен час, ему зубы повышибают. Нет. Дело не в том, что он трус… даже если он сам себя трусом считает. Он достаточно большой, он знает, что ему не оторвут голову, даже если сумеют надрать задницу. Я видел, как в школе он мутузил пацанов вдвое себя мельче, детишек, которые не могли его вздуть… Но даже когда он знает, что его не вздуют, он ведет себе так, будто и сам победить тоже не сможет.

— Верно, все верно… — Джо заклевал носом.

— Он ведет себя так… будто у него нет никаких причин, вообще никаких причин драться.

— Так может, и нет?

— Ну если уж у Ли нет, — Хэнк прищурился, глядя в костер, — тогда ни у кого нету!

Трава зашуршала, и Дядька заворчал. Что-то выползло на край пятна света. Хэнк вскочил. УСТАЛА устала холодно но ОН! Кажется, будто у собаки два хвоста, а к распухшему, огромному тазу можно было б приторочить и еще пару.

— Иисусе! Ее змеюка тяпнула!

Она пытается огрызнуться, когда ее подбирают. Она не помнит, кто они такие. Они теперь — часть всего этого кошмара. Как и ЛУНА, и ОГОНЬ, и БРЕВНО, и МЕДВЕДЬ, и ЖАРКИЙ ХОЛОДНЫЙ МРАК ее лихорадочного смятения, часть того самого большого ВРАГА, как сделались его частью и ВОДА, и ОТДЫХ, и даже СОН…

Уже поздно. Задушевно тикают большие часы в виде фигуры лошади. Телевещание прекратилось, и отец Индианки Дженни сидит, пялится в пустой экран, пульсирующий серо-голубым бельмом на стеклянном глазу. Постепенно в этом глазу обрывочной чередой проступают хаотичные воспоминания и мифы. Кружатся, трещат сосновым костром, что горит шесть десятков лет. Они занимают места по своему усмотрению, наползают друг на друга, точно прозрачные годы, вырезанные из целлулоидного календарика. «Давным-давно», — вещает известковый глаз, и все льнут, чтобы послушать…

Генри судорожно переругивается с юной тенью из прошлого. Ли завороженно чиркает спичкой. Молли вне себя взвизгивает в чьих-то заботливых руках. Рэй и Род в снятом на пару номере отеля «Ваконда» ругаются из-за убытков, понесенных за время, что музыканты работают на Тедди. Рэй принялся было насвистывать гитарное вступление к «Алмазу земному» Хэнка Томпсона [53], но он слишком сонный, сердитый, да еще эти венские сосиски, что Род поджарил на ужин, ведут себя в желудке совершенно непристойно, — где тут попасть в тон? Рэй резко обрывает свист, комкает ворох бумаг, которые изучал, и швыряет в корзину.

— Нахуй! Нахуй это все!

— Легче, приятель! Это все забастовка. — Род пытается утешить друга. — Смирись, приятель. Покуда эта херова забастовка не кончится и у народа не заведутся лишние бабки, нам, наверно, лучше перекантоваться в Юрике, поднять мал-мало баксов на автостоянке у твоего братца. Что скажешь?

Рэй пялится на обшарпанный футляр гитары, торчащий из-под его кровати. Наконец поднимает руки, рассматривает.

— Не знаю, приятель, — говорит он. — Будем смотреть правде в глаза: мы не молодеем, ни ты, ни я. И порой мне сдается… да пошло все нахуй!

Хэнк кладет бесчувственную собаку в лодку у причала перед старым домом, распрямляется.

— Сделай милость, отвези ее к ветеринару, очень прошу…

От удивления Джо вдруг разом просыпается:

— Что? В смысле, ладно, но…

— Я хочу проверить дамбу перед сном.

— Опять? Да ты ее до смерти запроверяешь!

— Нет. Просто… эти тучи меня тревожат.

— Ну… ладно. — И, оставив Хэнка на причале, Джо ведет лодку по темной реке, и лицо его прорезается хмурой усмешкой, будто шрам поверх шрамов… Его тоже что-то тревожит — нечто посущественнее туч, только он не знает, что.

Старый Генри ворочается в своей скрипучей кровати, общается с давно почившими красотками, а его искусственные зубы выглядывают из стакана с водой в изголовье. Вив обнимает в темноте подушку, недоумевая, почему он не идет в постель — к ней! сейчас! немедля! — и вспоминает, как из ночи в ночь лежала одна в постели, полной кукол, — «Глянь на небо в вышине…», — когда родители уезжали на своем пикапе продавать товар в Денвер или Колорадо-Спрингс, и была темная комната, полная кукольных ушей, внимавших каждой строчке — «Сойка в золотом окне…». Джо взбирается по ступенькам, он почти спит и видит сны. Джен ждет его — комок в комнате, полной комковатых спальных мешков; в своей фланелевой ночной сорочке она слишком скромна, чтоб соблазнить и самый унылый из снов. Хэнк стоит на причале, нервно потирает ладони о бедра, плотно стиснув губы. Ли, вполне бодрый, восседает на кровати, сбросив ботинки, снова прикуривает сигаретку, изучает долгий выплеск своей писанины…

Я бы извинился, что не писал столь долго, не будь я уверен, что куда больше любых извинений тебя порадует затейливая предыстория сего послания: я как раз вернулся к себе в комнату после суровой стычки с братцем Хэнком (припоминаешь? Думаю, ты уже свел знакомство с его фантомным двойником в кофейне Деревни), и я решил, что будет только справедливо утешить свои нервные окончания дымом косяка. Трава была в целости и сохранности, где я ее припрятал, — в коробочке из-под кольдкрема из того бритвенного набора, что подарила мне Мона. Но где проклятые бумажки? Даже дети знают, что трава без штакета — одно лишь недоразуменье! Как пиво без открывашки. Как опиум без трубки. По самой меньшей мере, девять десятых нашей термосианской жизни — суть вакуум, что запечатан серебристым плавленым песком. Но несмотря на всю искусственность такого бытия, мы все ж способны временами вырываться, отрываться и наслаждаться малой толикой пустоголовой свободы. Так ведь, друже? Я хочу сказать, что даже самый правильный, морально стойкий, социально безопасный твердолобый жлоб хоть раз за жизнь, да напивается до вышибанья пробки и наслаждается разгулом своего безумства. И то — лишь с пошлого какого-то бухла. Так как же может праздник полной банки ганджи быть омрачен отсутствием штакета?

Я весь горел, я весь ревел негодованьем. И уж подумывал над тем, чтобы скрутить косяк из глянцевой журнальной шкуры. Но — случилось озаренье: мой бумажник! Ужель не положил туда я пачку пусть потертых, пусть обветшалых, но штакетин — в ту ночь, когда мы удолбались в смерть у Джейн и на троих сложили свой шедевр бессмертный детской классики, поэму «Ёбльберри Кур»? Я опрометью ринулся к штанам — и вот он мой бумажник. Ах! Ах да! На месте три бумажки, и там же рукопись поэмы — «Вот петух за клушкой мчится. Вот он топчет эту птицу. В грязь вдавил и кинул палку — до чего же птичку жалко!» А это еще что за листочек спорхнул на пол, точно умирающий мотылек? А это клочок салфетки для очков, измазанный губной помадой, и на нем записан телефон рабочий Питерса! Вздохнул я, преисполнившись воспоминаньями. Дружище Питерс, старина… я снова окунулся в наше беззаботное школярское житье. Хмм, уж верно, не повредит душе моей измученной общенье с ним. И надо б черкануть ему хоть пару строк.

И вот я их черкаю (и хорошо б, кабы эта шариковая дрянь прекратила свой саботаж!), с намерением выдуть три косяка, скрученных мною. Три? — слышу я твой ропот. — Три косяка? На одного? И целых три?

Да, целых три, спокойно отвечаю я. Ибо на первый я заработал право в сей нелегкий день, второй — желаю, а в третьем, бог свидетель, я нуждаюсь! Первый — всего лишь плата за хорошее поведение и тяжкий труд. Второй — для удовольствия. А третий — как напоминанье мне, чтоб никогда и никогда и никогда не вздумал вновь поддаться каким-либо иллюзиям касательно своей родни. Перефразируя изречение У.К. Филдса [54], «Как может кто-либо, любящий собак и маленьких детей, быть хоть сколько-нибудь приличным человеком?»

А для начала, подорвав косяк под номером один, я, сколь сумею, вкратце изложу свою историю. Променяв юдоль разума на мир мышц, я обречен был понести урон и там, и там. Физически я был приговорен к проклятой каторге, по десять трудовых часов, по шесть свинцовых дней в неделю, и мое тело подвергалось таким садистским экзерсисам, как: ходьба, бег, спотыканье, копошенье, и паденье, и вставанье, и дальше — волоченье ржавого железного троса, с которым посоперничать в упрямстве может лишь гиппопотамское бревно, которое я должен тросом обмотать. И мои косточки хрустели и трещали, я ноги в кровь сбивал о твердокаменные корни, когда спасался от бревна, влекомого тросом. И я стоял, едва дыша и дух теряя, изранен терниями, съеден комарами, обожжен крапивой и палящим солнцем, света белого не видя и пользуясь короткой передышкой, пока тот трос тащил бревно за сотню ярдов, а потом, шипя и проклиная все, стремился в новый бой (что-то из Данте, не находишь?) Но дело не ограничивалось физическими страданиями — в этой земле, куда я приехал, чтоб дать рассудку роздых, возросли мильонно мои мысленные муки! (Пардон за скверную аллитерацию и прости мне небольшую паузу: я прикуриваю по новой амм-амм-пфф-пфф свой косяк… и едем дальше!)

Дорогой товарищ, смысл всей этой витиеватой преамбулы сводится к тому, что я попросту был слишком загружен, чтоб оторвать свою ленивую задницу, напрячь свой ленивый ум и отплатить любезностью в ответ на твое чудесное письмо, осиявшее эти доисторические земли. Кроме того, рискуя быть честным, я как никогда оказался подвержен пращам и стрелам яростного самокопания… куда больше, чем даже месяц назад. (Что сказал Пирсон по поводу наших апартаментов? В прошлом письме ты ни словом об этом не обмолвился.) А причины парадоксальны до смешного: видишь ли, по прошествии этих кошмарных недель в доме, который я пришел сровнять с землей, живя с этими троллями, которых я вознамерился истребить, я подхватил недуг, от которого считал себя абсолютно привитым; меня сразило Благодушие в тяжелой форме, осложненное Любовью и Злокачественным Состраданием. Ты смеешься? Ты хихикаешь в свою щегольскую бородку, дивясь, что я так низко уронил свою защиту, чтоб самому пасть жертвой подобного вируса? Что ж, если так, мне остается лишь указать на соседнюю дверь и молвить мстительно: «Ну ладно, друг мой ерник! Поживи недельки три под крышею одной с сей девой — и поглядим, как сохранится твой иммунитет!»

Ибо, думаю, то именно она, эта девчонка, дикая лесная орхидея моего заклятого братца, остановила мою карающую десницу и до сей поры удерживала мой гнев на весу. Три недели вычеркнуты из моего замысла. Потому что, ты должен понять, именно в ней я видел уязвимую пяту моего ахиллоподобного братца, и она же была единственным в доме созданием, которому я не решался навредить. А поскольку и брат был необычайно любезен со мной, ситуация сложилась патовая. Я не мог возненавидеть его в достаточной мере, дабы пустить побег симпатии к этой девочке. Дилемма-проблема. До этой ночи.

И с этого места, Питерс, ты уже должен разгадать сюжет, даже если б начал чтение романа где-то так с сотой страницы. И даже если до тебя не дошли первые четыре главы, вот краткое изложение предыдущих серий: Скорбный Лиланд Стэнфорд Стэмпер возвращается домой с намерением подвергнуть своего старшего сводного брата не вполне ясной, но ужасной каре за то, что тот тискал мамочку юного Лиланда. Но вопреки своему замечательному намерению, он постепенно размякает симпатией к своему сводному демону: в начале данной серии мы застаем Лиланда пьяного в хлам и до беспамятства, после того как он весь вечер сосал означенную симпатию. Дело плохо. Кажется, парень совсем скис. Но, как ты увидишь, нечаянное происшествие, почти что чудо, приводит нашего героя в чувство. И во славу этого чуда я сейчас воскурю второй косяк на алтаре Великого Ганжа.

Мы как раз вернулись из небольшого набега на леса и решили подзакусить останками чудесного ужина Вив. И на исходе ночи я таял, опошлялся все больше и как-то разговорился с братцем по пьяни — слово за слово: начали со школьных воспоминаний, дошли до моей учебы — «А что именно ты изучал?» — затем до окончания учебы — «И как ты собираешься зарабатывать этим на жизнь?» — говорили о том о сем и в конце концов добрели до беседы о музыке, Питерс, о музыке! Сказать по правде, я не помню, как мы скатились на эту тему — алкоголь, утомление и трава подзатупили кромку моей памяти, — но, кажется, мы дискутировали (дискутировали, прошу заметить: мы уже нашли точки соприкосновения для дискуссии — неблизкий путь за три недели, от молчаливого строительства планов лютой мести) — дискутировали о достоинствах жития на милом, но захолустном Западном Побережье в сравнении с просвещенным, но гнилым Побережьем Восточным. И я, отстаивая честь Востока, заметил, что хотя бы в одном Запад уступает Востоку безнадежно: в возможности послушать качественную музыку. Хэнк же отнюдь не желал признать что-либо подобное… послушай:

«Не надо ля-ля! — сказал он в своей изысканной манере. — Ты что, сам цифирки рисуешь на шкале? То, что ты считаешь хорошей музыкой, по мне, возможно… ну, в смысле, не все метки, наверное, на наших линейках совпадают. Что ты имеешь в виду под „качественной музыкой“?»

Я пребывал в филантропическом расположении духа и потому ради поддержания диспута согласился сойтись с ним на честном ринге. Припомнив древние, безжалостно угарные ритм-н-блюзы Джо Тёрнера и Фэтса Домино [55], которыми Хэнк, бывало, насиловал ночи моего детства, я предложил говорить только о джазе. И надлежащим образом похмыкав, и помекав, и повиляв, мы пришли к тому, к чему неизбежно приходят поклонники джаза в своих спорах: извлекли на свет божий свои пластинки. Хэнк принялся обшаривать свои шкафы и коробки. Я же притащил из комнаты наверху свой чемоданчик с самым вкусным. Но, опять же, мы с Хэнком весьма скоро поняли. что даже по признании джаза Хорошей Музыкой, меж нами пропасть в суждении о том, что есть Хороший Джаз.

(Они сидели долго, в разных углах комнаты, склонивши головы, локти на коленях… сосредоточенные, как шахматисты, и обменивались музыкальными ходами. Ли поставил сборник Брубека; Хэнк врубил Джо Уильямса, «Красные паруса на закате»; Ли ответил Фредом Катцем [56]; Хэнк парировал Фэтсом Домино…)

«Вся эта твоя чихня, — сказал Хэнк, — звучит так, как будто музыканты присели поссать на корточки. Лю-ли-лю-ли-ля-ли!»

«А твоя чихня, — сказал я, — звучит так, будто у музыкантов пляска святого Витта. Бам-бум-бам-бум. Марш эпилептиков…»

(— Погоди-погоди, — сказал Хэнк, наставив палец на Ли. — Зачем, по-твоему, эти парни учатся лабать на своих дудках? Зачем учатся петь? А? Не просто же затем, чтоб показать, как они классно перебирают пальчиками. Или как круто и затейливо выводят всякие рифы, блюзовые квадраты, переборы всякого рода… стаккаты-легаты там. Да-ду-ди-да-да-да, ду-ду-ди-да-да — ну и все такое дерьмо. Малой, вся эта мутотень, может, и не по-детски пропрет какого-нибудь белого пианиста, который сам закончил консерваторию и для него это навроде как кроссворд разгадывать, но парень, который сам учится дудеть, чтоб дудеть джаз, — ему вообще пофиг, какую оценку ему влепит какой-нибудь томный профессор!

— Да ты только послушай его, Вив! — хмыкнул Ли. — Братец Хэнк извлекает кролика из шляпы: надо же, он умеет рассуждать о чем-то еще, помимо цен за кубометр еловой древесины или же плачевного состояния мотора нашей лебедки, или же «сукинсынского» профсоюза! Вопреки гнусным слухам, он прирожденный оратор!

Хэнк склонил голову и ухмыльнулся.

— Да иди ты! — он потер кончик носа костяшкой большого пальца. — Это я чё-то как на трибуну взгромоздился, да уж, но ежели по существу, мне есть, что сказать. Так уж вышло, что если меня что по-настоящему и цепляет — кроме сукинсынского профсоюза, конечно, — так это музыка. Было время, мы — я, да Мел Соренсен, да Хендерсон, да вся шайка-лейка… и Джо Бен тоже, покуда совсем уж на всю голову спасение не обрел, — мы часами тусовались в мотоциклетной лавке Харви в Куз-Бее и слушали записи из его великой коллекции… и видел бы ты нас тогда! Нам казалось, будто Джо Тёрнер спустился прямо с небес, чтоб показать нам, почем фунт света. Нам казалось, что наконец-то кто-то играет НАШУ музыку — до того-то мы все вестерн и кантри слушали, а тут, значит, раскололись во вкусах. В смысле, разошлись по сторонам: были фанаты вестерна, были фанаты ритм-н-блюза… и мы махались нешуточно по этой теме. Впрочем, мы готовы были драться за что угодно. Как-то я подумал, что мы большей частью были тогда такими психами, потому как япошек и фрицев на нашу долю не обломилось, а что нам еще Корея светит — про то не ведали. А потому и эти самые боповые пластинки за нормальный повод канали. — Хэнк откинул голову на спинку кресла, ностальгично зажмурился и несколько минут изливался воспоминаниями о каких-то позабытых тенорах и барабанщиках, совершенно невосприимчивый к бескостному танцу Джимми Джюффри под иглой радиолы… — Но, может, ты и прав, — сказал он, уложившись как раз к последним тактам Джюффри с пластинки Ли. — Может, я подотстал малость от моды. Но одно знаю: в старых блюзах, буги и бопах — в них было что-то реальное, мужское).

И Хэнк сказал: «В этом дерьме, что они тут пилят, яиц не больше, чем ритма. А все, что без яиц, мне не по кайфу».

А я: «Подобный предрассудок сулит тебе суровые ограничения в жизни».

А он: «Мы ругаться будем?»

А я: «Думаю, тебе следовало бы исключить из своей категорической декларации хотя бы такие штуки, как прекрасный пол».

А он: «Думаю, эта штучка, что притулилась у меня под бочком, посчитает подобную оговорку категорически нафиг лишней, но если ты намерен занудствовать…»

Но я великодушно отмахнулся (смотри: я все еще пытаюсь быть доброжелательным. Хорошим Парнем) и сказал: «Да ладно, Хэнк, не обижайся». А потом, мой друг, — суди сам, сколь пагубным был мой недуг, как глубоко укоренились метастазы, — я докатился до того, что взялся залатать прореху в нашей новой нежной дружбе, что прободел неосторожный мой язык. То была лишь шутка, брат мой, молвил я, и уж, конечно, мне понятно, что сказанное тобою относится только лишь к музыке. Я поведал ему, что на самом деле существуют две признанные школы джаза: черный джаз и белый джаз. И то, что он называет «мужественной» музыкой — это, без сомнений, черный джаз. Я же пока ставил только Брубека, Джюффри и Тьядера [57]. Но вот послушай кое-что из настоящего черного джаза: зацени вот это!

(Ли порылся в своем чемоданчике, нашел искомую пластинку и извлек ее бережно, почти что благоговейно. «Ты так с ней возишься, словно она того гляди взорвется», — прокомментировал Хэнк. «Очень даже может быть… послушай».)

И я поставил — что? Конечно. Джон Колтрейн. «Африка/Медь» [58]. Не помню, чтоб я руководствовался каким-либо злым умыслом, делая подобный выбор, но как знать? Разве всякий раз, ставя Колтрейна перед неофитом, не ждешь подсознательно наихудшего? Как бы то ни было, если таково и было мое истинное чаянье, мое подсознание, вероятно, осталось весьма довольно. Ибо уже через несколько минут этой ультразвуковой саксофонной резни, раздиравшей стены, Хэнк среагировал точно по сценарию:

«Что ж это за дерьмо такое? — (Ярость, обескураженность, великий скрежет зубовный — все классические симптомы.) — Что это за сраная куча навоза?»

«Это? О чем ты? Ведь это джаз, черный, как чернозем, и черные яйца до самой земли…»

«Да, но… погоди…»

«Что, разве не так? Да ты послушай! Или это тоже „ля-ля-ля“?»

«Не знаю, но…»

«Нет, послушай: разве нет?»

«В смысле, что здесь есть яйца? Наверно… да, но я говорю не о…»

(—Итак, брат, тебе придется подыскать другой критерий под свое предубеждение.

— Господи-бож-мой, но ведь это дерьмо слушать невозможно! Йи-онк, онк-ииик. Может, у него и есть яйца, но звук такой, будто кто-то конкретно по ним топчется!

— Именно! Именно! Уж сотни лет топчутся, начиная с работорговцев. Об этом-то он и рассказывает! И без прикрас… но так, как есть! Ужасное, гиблое прозябание существа, обтянутого черной кожей. И мы все окружены этой кожей, и он пытается показать нам некую красоту этого состояния. И если тебя это распалило — так потому, что он честен в своих откровениях, потому что он честно рисует жизнь в черном теле и топтание по яйцам, а не довольствуется вялым скулежом, как всякие Дяди Томы, что были до него.

— Черт, Джо Уильямс, Фэтс Уоллер, Гейллард [59], все эти ребята… они тоже никогда не скулили. Может, ворчали малость, но делали это весело. Они никогда не скулили, черт возьми. И никогда не скатывались на… на… черномазость и топтание по яйцам, не пытались сделать все это красивым ни хрена, потому что это не красиво. Это уродливо, как смертный грех!)

С тем Братец Хэнк захлопнул пасть и сидел молча до конца диска. Я же поглядывал на его булыжно-улыбчивое упрямство сквозь пальцы, которыми прикрыл глаза от света. Позволь припомнить, Питерс! Уж не тогда ли, в том напряженнейшем сеансе, вновь ожило во мне желанье мести? Дай-ка вспомнить… Нет. Нет, ах нет. По-прежнему был кроток я… Ох! А случилось это — нет… да; признавайся! признавайся! — то было сразу после… сразу после Колтрейна, когда Вив задала мне вопрос, в ее глазах невиннейший, маленький такой вопросик для разрядки напряженности. Да, сразу после… «Откуда у тебя эта пластинка, Ли?» — лучшего вопроса эта девочка и придумать не могла. Исключительно для снятия напряженности. Совершенно невинный вопрос с ее стороны. Ибо не будь он таким невинным — неужто б я ответил на него столь беспечно, забыв, где нахожусь? «Мне подарила ее моя мать, Вив. Матушка всегда…»

Я был так рассеян, что и не понял, какую дал промашку, пока Хэнк не усмехнулся: «Ну ясный пень! — Пока он не сказал: Конечно, мог бы и сам допереть — это ж проще пареной репы. Как раз того сорта унылая муть, от которой она так тащилась, верно? Ясный пень, это как раз того сорта сраный навоз, который твоя мамаша всегда…»

Ли бросает писать, резко отрывает лицо от страницы. Стиснув ручку, сидит немало нескончаемых минут с угасшим косяком меж губ. И слушает стук сосновой лапы, что бубном бьется в оконное стекло. Стук этот крадется к его слуху окольными путями. Поначалу Ли не понимает природы этого стука, воспринимает просто как шум, происходящий из ниоткуда. Затем ловит взглядом темное колыхание ветви и сопоставляет с ним звук; убедившись, что это всего лишь сосновая лапа, успокаивается, снова поджигает косяк и склоняется над листом бумаги…

Но лучше поспешить мне с продолженьем, пока еще не слишком поздно, слишком сонно, слишком обдолбанно. Я бы хотел изобразить перед тобой всю сцену, ибо знаю, как ты смакуешь всякие нюансы, коварные полутона, пастель противоборства, но я — ааап, ыыып, уууп — уж слишком притомился, чтоб уделить всем тайным знакам все, их достойное, вниманье.

Ладно, как бы то ни было. Вот я и Хэнк сцепились из-за матери моей. И мое сочное благодушие разбилось в брызги. А в голову проникает хладный и горький свет разума. Перемирие со всей очевидностью окончено. Время снова подумать о битве. Я составляю план, как завладеть искомым оружием, и немедля выдвигаюсь в свой поход…

«Что ж, Хэнк, — я замечаю со смешком, — найдется немало людей, вполне сведущих в музыке, которые поспорят с твоей оценкой современных мастеров джаза. Так может ли статься, что ты немного, скажем так, уперт? узколоб?»

Жертва смаргивает, шокированная дерзостью Младшого Братца. Уж не заболел ли он? «Да… — выдавливает он из себя. — Возможно». Я перебиваю его, наступаю задорно, обхожу с фланга:

«С другой стороны, „узколобый“ — это, пожалуй, незаслуженный эпитет. Его семантическая специфика может оказаться вовсе неадекватна истине. И в любом случае, он неуместен: мы ведь о яйцах толкуем, верно? О яйцах как — для целей диспута — эвфемизме, символизирующем мужественность, силу, крепость духа и очка, и прочее. Что ж, брат, неужто ты считаешь, что если у кого-то есть мозги, чтоб играть чуть сложнее твоего „бам-бам-бам“ — три аккорда, две струны, — так невозможно, чтоб у него были также и яйца? Или же наличие одного исключает возможность другого?»

«Погоди! — Жертва пыхтит, косится исподлобья. — Попридержи коней!» — Наверное, он чует ловушку неким звериным чутьем. Но вот чего ему не дано почувствовать — что ловушка непростая, поставленная на охотника, а не на дичь.

«Давай посмотрим на это по-другому, — напираю я, выдвигая все новые все более каверзные аргументы. — … Или как насчет этого… — давлю я к него. — … Или хотя бы прими во внимание…» — требую я, подкалывая его во все места и нагнетая пар. Но не открыто провоцирую вражду, — бог упаси, чтоб Вив хоть заподозрила, — но, видишь ли, искусно, тонко, с намеками на прошлое, что только Хэнку да Мне самому понятны. И когда я стал подергивать наживку, клиент уж был готов.

«Ты хочешь сказать, что Чемпион Джек Дюпре [60] — чей-то визгливый-паршивый Дядя Том? — негодует он, живо откликаясь на случайно брошенную мною фразу. — И Элвис, по-твоему, тоже? Раз уж об этом речь. Я знаю, что про него болтают, — да не пошли б они! Когда Элвис начинал, у него было кое-что, у него был…»

«Тонзиллит? Рахит?»

«…у него было побольше, чем у этого мудака, который играет тут не то в классики, не то в домино. И дай-ка я его сниму уже! Черт, ты по десять раз каждую сторону прокрутил — теперь моя очередь!»

«Нет!!! Не трогай эту пластинку своими лапами. Я сам сниму».

«Ладно, ладно, только сними!»

И так, изящными финтами, я довел его до красных глаз и сжатых кулаков.

«Хэнк, ну позволь мне ее проиграть. И тогда, может, ты…»

«И тогда я не „может“, а точно сдохну! Эта хрень…» — «Пальцы! Ты всю ее изгваздал!» — «Черт, да я ее толком и не…» — «Я не люблю, когда кто-то лапает мои пластинки!» — «Ё-мое! Что ж, коли ты чего не любишь… — Рычит, встает. Гляньте все: братец Хэнк наконец-то проявился! Точь-в-точь как Лес Гиббонс показал свое истинное нутро. Любуйтесь на братца Хэнка без его фольговой-фальшивой упаковки! Смотри, Вив, как он орет на бедного Ли. Смотри, как он играет мускулами. — …то что, интересно, ты будешь делать?»

Видишь, как несправедливо, Вив? И видишь, как Ли пытается быть милым, а Хэнк все бесится с чего-то? Словно школьный хулиган, гроза малышей: «Да плевать, кто тут прав, а я завсегда в своем праве!» Смотри: он здоровее, круче, смотри на него, Вив, потому как, Малой, если тебе что не нравится — что ты можешь поделать?

А что, Вив, может поделать Ли? Какие у него шансы против этого хищника, клацающего клыками, против этого кабацкого хама, этого морпеха корейской закваски. Вив? Какие шансы? Ни единого шанса на свете — и бедный мальчик это знает. Да, знает, Вив, и понимает, что станет инвалидом, как бы ни ответил он на вызов Хэнка. О, Вив, как сие должно быть ужасно, не правда ли? Для мальчика — сгорая со стыда, терзаться униженьем, проклиная свою трусость. Он знает, что трусишка он — СМОТРИ — но ничего поделать он не может. О, Вив, гляди: он знает! Знает! Боится драться — и осознает свою он робость! И тем куда страшнее боль его, ты понимаешь? Как он жалок! Как презренно (но ты, товарищ, уж вернее, скажешь: «Как лукаво!») он голову склоняет в знак смиренья, в ничтожестве своем он мямлит извиненья, хотя и знает, что был прав!

Но, Вив, воистину, права — одни слова.

Хэнк гордой поступью удаляется, могучий, непобежденный (с крючком в брюхе). Ли стоит побитый, посрамленный (коварный). Вив смотрит (опасливо) на жалкого и сломленного рохлю, дважды ничтожного, ибо сдался без боя. Трус! Слабак! Неудачник! (хитрый лис…).

«Прости, Ли. Хэнк… его порой заносит, когда выпьет. Нужно было мне раньше его спать уложить. Но он казался таким дружелюбным».

«Нет, Вив: он был прав. Он абсолютно прав во всем, что сказал».

«Нет, он не прав!»

«Да. Он был прав и доказал это. Не в смысле музыки. Это не важно. Но в смысле… того, что он сказал».

«О, Ли, но он на самом деле так не думает».

«Думает, не думает — но это ж правда! — Посмотри, Вив, сколь нуждается Ли. Погляди, как он мал против этого мира. — Это правда».

«Нет, Ли. Поверь. Ты не… О, если б кто-то переубедил тебя…»

«Завтра».

«Что?»

«У нас свидание завтра. Если оно, конечно, в силе?»

«Да не было никакого свидания. Я просто…»

«А я так и думал…»

«Ли, ну пожалуйста, не будь таким…»

«А каким я должен быть? Скажи сначала…»

«Ладно. Завтра. — Видишь его лицо, Вив? — Если ты считаешь, что нужно… — Видишь, сколь он нуждается? — Жаль, что я так мало знаю и не понимаю, с чего вы оба…» — Ты многого о нем не знаешь, Вив. Что еще больше умаляет его. Ты не ведаешь всего его стыда, даже представления не имеешь. Стыд душит его.

Воистину, никто не терпел подобного позора.

Да! Ты не знаешь. Ты видишь лишь тот стыд, что на поверхности. Но прямо под ним — второй слой, устыженный первым: стыд за то, что был так слаб, чтоб прибегнуть к стыду, стыд за свою потребность в стыде. Отсюда весь его гнев, и его хитроумие растет оттуда же, его ненависть… ах, его ненависть… как много лет назад? ненавидит? когда он заглянул в ту дырочку в стене? он заглядывал в нее куда чаще, чем требовала его ненависть… Он подошел в первый раз, и заглянул, и ненависть возгорелась, и он подошел снова, и был стыд, ибо хотя ненависть придала ему сил, чтобы смотреть снова на то, что он видел в первый раз, второй взгляд уже не открывал ничего нового и не давал никакой новой пищи для его ненависти, и уж тем более не давал и не открывал третий взгляд, и с каждым разом все меньше, и ненависть не нуждалась в этом. Но того третьего раза — его требовал Стыд. Его требовала Слабость. Его требовала Порочность. А ненависть — она распросталась, покрывая это все. Итак, видишь? Все именно так. Нужда Стыд Слабость все томится, тушится в кастрюле имени меня под крышкой ненависти, и видеть я должен должен я долж…

Чернила иссякают на полуслове, но Ли дописывает до края страницы, прежде чем замечает отказ ручки. Тогда закрывает глаза и смеется, вне себя от веселья. Он смеется долго, а когда легкие выдыхаются, сосновые стены откликаются деревянным эхом его хохота. Он наполняет легкие и вновь смеется, и снова, покуда смех не сходит на усталый хриплый сип.

Он открывает глаза, отрешенно оглядывает свою кровать, пока взгляд его не упирается в третью самокрутку. Берет ее опасливо и вставляет в рот так осторожно, будто она может рассыпаться от единого дуновения. Не без труда находит спички. Поджигает, неторопливо затягивается. Стены комнаты втягиваются вместе с дымом. Он задерживает дыхание, сколько может, потом исторгает дым с глухим присвистом, и комната снова раздается вширь. Он делает еще затяжку. Попутно пытается расписать ручку. Скребет ею по бумаге, водит стержнем по ладони. Наконец вспоминает об одной хитрости, которой научила его Мона, и на миг сует кончик стержня в пламя спички. На сей раз тот, коснувшись ладони, оставляет синюю отметку.

Ли приканчивает косяк и снова склоняется над блокнотом, но уже запамятовал, о чем писал, и не может найти нить в последних строках. Пожимает плечами, сидит, улыбаясь. Сидит недвижно, пока некий звук, одновременно далекий и очень близкий, не накатывает поверх стука сосновой лапы, скребущейся в его окно. Словно рокочет огромный бас. И фоном — шорох хвои… Он начинает покачиваться в такт. Через несколько минут ручка резво выводит на бумаге:

бубны бубны бубны это барабаны смерти ву-бубны ду-бубны ха-ааа под них скелеты пляшут свои костлявые балеты, сквозь зелено-паровозные саксофонные синглы и визгливые сэмплы джунглей. Омерзительно, омертвело он прав — черт их уже побрал. Он прав, именно такого черта, такого сорта дерьмо обожала моя мамаша. Он прав и в брани прав и за то он проклят на вечный ад!

Бубны бубны грозные барабаны грузной грязи, вопиющие камни трещат на солнце и разверзся криком медный клюв отточенный как бритва ха-а-а… и это Колтрейн, и это правда… и правда что то была мать а ныне я и Хэнк прав и я ему задам задам задам…

Дам… дам… дум-дум ИИха-а-а есть чернота в его музыке, чернота, взрезанная красным. Жестокая и бессмысленная боль. Перекрученная, порванная и дышащая любовью и да — при том уродливая, гротескная, но он делает ее прекрасной, убеждая в ее истинности. Безумно выпученное, ужасное, черное на красном — но это истинное лицо ее. А красота должна состоять из того из чего должна быть настоятельно состоящей сиречь состоятельно настоящей

Он останавливается: Хэнк прекратил обстукивать трос, крепящий причал. Ли озирается рассеянно, поцокивает языком, что-то припоминая. Но вот Хэнк снова принимается бить по железу, гораздо медленнее. Голова Ли мотается из стороны в сторону над бумагой, кружится, подхваченная музыкой, оторванная от ночи…

Черные вороны, черные вороны. Над кукурузным полем. Ну и что они играют. «Ну и что» — это название их пьесы, я знаю его. Послушайте их, угрюмых миссионеров бога Ну И Что! Три укутанных в шоколад вакуума призывают Ну И Что!

Вся конница, и вся рать, и всякая всячина, и всего понемножку, и всего ничего и ничего-ничегошеньки — Ну и Что!

Все трое вопрошают вместе, затем по очереди, потом снова вместе. НУ И ЧТО? НУ-НУ И ЧТОООО ну-ну и что? Все вместе, потом бас, потом тенор, потом альт, потом все вместе: НУУУУУУ и что?

Все три вакуума, прозрачные губы трех медных рожков льнут к стекольным колокольчикам, пальцы перебирают музыку отчаяния, играя картины пустыни НУ и что? играют в кости, кости скелетов на бархате барханов… на выжженной земле, выжженных небесах, выжженной черной луне… выжженные города рассыпают ветром свои ноты, ноты протеста, которые ниткто не прочтет. НУ И что? Похоромлены в скоромных хоромах — и НУУУ И кто?… сгореть, если не простыдиться, не услоить, не осладить пустоту — НУ и что? Взгляд в пустоту, шаг в пустоту, жар стал так стыл, что и кто…

Ручка добралась до конца страницы, но он не перелистывает блокнот. Сидит, глядит на лоскуток света, формой напоминающий песочные часы, что набросила на стену трещинка в абажуре. Сидит очень тихо, лишь пальцы шевелятся, пианируя медленные ритмы на бумаге. Сидит, не моргая, до рези в глазах, затем собирает разбросанные бумаги со своей писаниной и рвет их в мелкие клочочки, работая над каждой страницей с веселым усердием, пока не получает горсть конфетти. Швыряет клочки бумаги в октябрьский бриз за окном и возвращается к кровати. Засыпает, глядя на колыхание маленького обрывка света на стене, думая о том, насколько эффективней было бы засыпать в песочные часы фотоны, а не эти своенравные крупицы песка.

Вверх по реке от дома Стэмперов и чуть южнее, посреди острого горного клина, над глубоким каньоном Южной Вилки Ваконды Ауги я знаю одно место, где вы можете спеть дуэтом сами с собой — если вам стукнет в голову такая блажь. Вы стоите на лесистом склоне, взираете на темнозеленую водяную ленточку, скрючившуюся далеко внизу, и поете перед величественным амфитеатром голых утесов, восседающих на склоне крутой горы через реку: «Мягко, мягко речкой лодочка плывет…» [61] И едва заводите свои «славно-славно», как эхо тотчас подхватывает: «Мягко-мягко…», точно в лад. Так вы поете с эхом. Однако же следует с сугубой осторожностью выбирать тональность и темп: потом уж вам не поправиться, если начали слишком высоко или слишком быстро… ибо эхо — весьма строгий аккомпаниатор.

Ошибетесь в начале — вам так и придется приспосабливаться под эхо, ибо оно-то уж точно не станет приспосабливаться под вас. И даже когда вы бросите эти детские акустические эксперименты, займетесь разведением костра или рыбалкой, у вас еще надолго останется такое чувство, будто каждая ваша песня, каждый музыкальный свист, каждое мелодичное ворчание под нос неминуемо подстраиваются под некое эхо, еще не слышное, или же эхом вторит давно забытой мелодии…

Старый драный алкаш, обитающий как раз в означенном мире неподалеку от того гранитного утеса, где собирает гонт на выстриженных бензопилами склонах по берегам гнутой Южной Вилки, напивается в стельку в честь тридцать первого октября (предыдущие тридцать дней он чествовал с не меньшим уважением), проводит ночь в громовом сне, внося чудовищный раздрай во всю акустику, и льется его песня, проносясь над темно-зеленой винной рекой и разбиваясь о голую скалу его шестидесятилетия. Просыпается он до рассвета, с ревом в ушах. А всего парой минут раньше Вив наконец провалилась в сон, до того несколько часов проворочавшись в попытках вспомнить глупенькую детскую песенку: «Видишь: в небе, в вышине…» Дранщик прокашливается, садится в кровати и ставит жирный крест на своей музыке: «Все это дерьмо собачье». А Вив, уже во сне, доводит стишок до конца: «„…Сойка в золотом окне. Сиди дома, не летай, кружева нам вышивай. Хочешь тки, а хочешь шей кружева для малышей“. Колыбельная, которую поет мне мама, когда я маленькая. А кому я сейчас ее пою, там, в небесной вышине? Не знаю. Не понимаю…»

Рядом с ней Хэнк, и в его глубоком дыхании сквозит отголосок любимого школьного сна — как он поступил в колледж и показал уродам, кто тут тупой долдон, а кто нет. А дальше по коридору Ли, все еще под кайфом, что глубже его глубокого сна, мечется в кровати, набитой сверчками, бычками и горелыми спичками. Он уж воспел свой трибунал, признал себя виновным и провозгласил приговор — смерть… через усыхание; а сейчас приступил к сочинению баллады, что восславит его после кончины: эпическая опера, что увековечит все его героические победы на поле битвы и все его великие подвиги на арене любви… под бойкие бубны бубны бубны…

А порой, когда вы поете, вам чудится, что всякое неслышное эхо и всякая забытая мелодия — эхо чужих голосов и мелодия иных исполнителей… в означенном мире.

На рассвете банда черных туч, просочившихся в город под покровом тьмы, столпилась на горизонте, словно безработные призраки, с нетерпением ожидающие, когда закончится день и они наконец смогут приступить к своим хэллоуинским проказам. Зарницы прошедшей ночи повисли на елях в горах, их амперы в вампирической дреме пережидают день. А бродяга-ветер, костлявый и шелудивый, носится по примороженным полям, извиваясь от голода, холода и лютой, ледяной тоски по своим дружкам, электрическим нетопырям, что похрапывают искрами в кронах деревьев… он одинок в означенном мире. Носится, корчится и клацает заиндевелыми зубами.

Выкатывается престарелое дряблое солнышко — осторожно, разумеется, в означенном мире, и поскольку сегодня Хэллоуин, Индианка Дженни открывает покрасневшие глаза еще осторожнее. Она смурна и снуловата: она посвятила ночь наведению порчи на Хэнка Стэмпера, за то, что не дозволяет отцу жениться на индианках… Она встает со свежезастеленной лежанки, предусмотрительно крестится и, прикрытая лишь грудой вязаных одеял из тех, что правительство в прошлом году выделило их племени (ее племя состоит из нее самой, ее отца и полудюжины братьев-метисов, что стабильно жиреют в соседнем округе; одеяло состоит из шерсти, тоже не чистопородной, но оно стабильно худеет), босыми ступнями шлепает по шоколадному пудингу плеса, направляясь почтить новый день отрывком из Библии, что дожидается подле гладкого фанерного очка ее уборной. Библия была подарена вместе с одеялами, и это священная вещь, вроде пластмассового Иисуса, которого Дженни умыкнула с приборной панели «студебеккера» Симоны, или вроде бутылки аквавита, что материализовалась сама собой на ее столике, после того как Дженни ночь напролет распевала загадочные псалмы, слова к которым были явлены во сне про ее отца. Она выводила эти слова со страхом и тайной надеждой, а наутро возникла эта самая бутылка, талисман с этикеткой на волшебном языке, что ей нипочем не прочесть. Текст той молитвы Дженни также затрудняется воспроизвести.

Как и этой бутылке, что Дженни тянула благоговейными глотками многие месяцы, Библии было уготовано долгое царствование; Дженни обязалась, как бы ни был холоден сырой приморский воздух, как бы ни терзали плоть острые края фанеры, читать по целой странице перед тем, как ее вырвать. И вот религиозное прилежание начало приносить плоды. Едва только Дженни подобрала одеяло над мясистыми смуглыми ляжками и взяла в руки книгу — явственно ощутила внутри некое откровение, нечто явно большее, нежели ропот вчерашних пепперони. Но Дженни не спешила возрадоваться. Ибо — хоть она была несомненно верующей особой, неоднократно верующей, — не единожды приходилось ей разочароваться в духовных экспериментах, и едва ли она возлагала особые надежды на действенность этого ритуального чтения. Дженни заключила Контракт с Книгой главным образом потому, что закончилась подписка на «Гороскоп», да и бутылка «Святого Аквавита» иссякла — пребанальнейшим образом, вопреки самым нерушимым заговорам от Алистера Кроули [62], пусть и в самой мягкой обложке. «Читайте ее каждое утро, — предписывал человек, доставивший ей одеяла. — Читайте вдумчиво, с чувством — и она непременно тронет вашу душу». Что ж, ладно. Не может ведь она оказаться бесполезней Целебного Молитвенного Коврика, что Дженни выписала из Сан-Диего, или же кошмарней той дозы пейота, что она заказала в Ларедо («Закинься крепко, детка, — говорилось в прилагаемом наставлении того культа, — и эта штучка подкинет тебя прямой наводкой в Небеса»). Ладно, сказала она тому человеку и взяла книгу с вялой благодарностью, ладно, попытка не пытка. Но недостаток веры компенсировался в ней усидчивостью, и вот ее набожность заколосилась. Содрогаясь, силясь изгнать из себя грех, Дженни вытаращила глаза на страницу и вдруг ощутила некий укол и узрела — прямо в том маленьком строеньице! — восхитительный круговорот звезд. Осмыслив случившееся, она изумилась, вновь содрогнулась… Подумать только: всего двенадцать дней, как она перешла ко Второзаконию, — и ее душа уже просветлела! Вот только как бы употребить эти звездочки для наведения порчи?…

Бармен Тедди готовится к кануну Всех Святых, обмахивая свое инсектицидное пиршество неона мохнатой щеточкой и собирая с него губкой изжаренные мушиные трупики. Флойд Ивенрайт, стоя перед зеркалом в ванной, вслух репетирует преамбулу к уставу Всемирной Лиги Дровосеков, готовясь к грядущему выступлению перед Джонни Дрэгером и стачкомом. Хотвайр, Главный по Недвижимости, парень не промах, встречает утро, малюя мылом всякие безобидные лозунги на своем окне — он уж много лет делает это перед каждым Хэллоуином. «Только так: впереди на шаг!» Он хихикает, размазывая мыло. «Пока лохи на старте копошатся — готов до финиша домчаться». Он завел эту процедуру после одного Хэллоуина, когда кто-то надругался над его оконным стеклом при помощи весьма необычного парафина. «Не исключено, что это разработка спецслужб». Он тер, как мог, но так и не сумел избавить стекло от памяти той ночи. Моющие средства не помогали; бензин прятал лишь ненадолго; и даже много лет спустя, когда свет падал прямо, с виду незамутненное стекло бросало слабую, но различимую тень на пол перед бюро.

Всерьез исследовав вопрос, Хотвайр заключил, что вандалы, бесчинствующие в эту самую грешную октябрьскую ночь, питают особую страсть к чистым окнам и проходят мимо уже измазанных стекол. Что-то вроде неписаного закона, предположил он: не замай труды товарища. И вот он решил быть на шаг впереди и поспеть со своим мылом прежде, чем на старт выйдут лохи с парафином. И столь велик был его триумф наутро после Хэллоуина — ни единой новой надписи на стеклах, — что он не распознал очевидное: его окна были единственными на всей улице, запечатлевшими на себе хоть какую-то мазню. Добрые детские посиделки за яблочным пирогом — что устраивали взрослые, те самые вандалы дней минувших, ныне присмиревшие и оберегающие своих чад от собственных кривых дорожек, — совершенно вывели из моды парафин, мыло и вообще всякую оконную живопись. Но даже когда ему указывали на это обстоятельство, Хотвайр не желал расставаться с мерами предосторожности. «Зеленка и жгут тонну лекарств сберегут» — вспоминал он афоризм Джо Бена Стэмпера, выводя по стеклу затейливое «ух ты». — Да и потом: ну кого порадует «Зорро, убирайся домой» двухдюймовым слоем парафина поперек всего бизнеса?

Джо Бен вскакивает с кровати, настроение у него в эту хэллоуинскую субботу точно такое же, как перед любой другой субботней службой в Церкви Господа и Метафизики. Ибо, по убеждению Джо, всякий день может оказаться Хэллоуином — все дело в правильной улыбке. И Джо ухмылялся такой же ухмылкой, какую вырезал в тыкве для своих детишек. Но, в отличие от тыквенного фонаря, той свечке, что горела за увечной физиономией Джо, не требовалось ни особого дня, ни повода, ни духов, ни гоблинов: ее могло возжечь что угодно. О да… например, обнаружение сверчка в своем стакане («Хороший знак! Верный. Китайцы говорят, что сверчок — к большой удаче».) …воздушный рис, вывалившийся из его миски на стол («Три штуки! Видали? Видали? Сейчас третий месяц, это моя третья миска, и Иисус сказал Лазарю: „Открой глаза и смотри!“ И разве не зовут меня Джо, а это три буквы?»). А порой он расцветал радостным румянцем от единого вида любой мелочи, что тешила его неприхотливый ум… вроде розовой зари, ласкающей через окошко сонные мордашки его ребятишек.

Дети обычно спали, хаотично разбросанные на полу в своих спальниках, но этой ночью они совершенно ненарочно устроились так, что первый же лучик солнца, лизнувший мрак, осиял их лица одно за другим. И поскольку не было таких совпадений, что могли бы омрачить блаженный мир Джо Бена, это чудесное сочетание детских физиономий, розовыми жемчужинами нанизанных на золотую нить солнца, в иное время сделалось бы для Джо поводом к буйному пророческому витийству, но сейчас сама красота зрелища настолько ошеломила его, что он как-то позабыл о метафизическом значении. Он обхватил голову руками, предохраняя свою тонкую черепную кость от такого неимоверного вольтажа. Иначе лопнет.

— Бог мой! — простонал он вслух, закрыв глаза. — О боже, боже! — Затем, так же быстро оправившись, на цыпочках прошелся по комнате и, облизывая кончик пальца, поочередно коснулся им лобика каждого из пяти отпрысков, подобно брату Уокеру на крещении. — Никакая влага в мире, — перефразировал Джо речение брата Уокера, — в глазах Спасителя не стоит и капли слюны, если она от души.

Завершив этот спонтанный ритуал, Джо, встав на четвереньки, пополз обратно, отчаянно стараясь не наделать шума, высоко поднимая колени, до болезненного осторожно опуская ноги и прижимая локти к ребрам, — он походил на несостоявшегося цыпленка табака, удирающего с кухни за спиной повара. У окна он поднял штору и долго стоял, почесывая живот, ухмыляясь просыпающемуся дню. Затем поднял руки над головой, сцепил пальцы, потянулся и зевнул.

Но что согбенный, что распрямленный, Джо все равно походил на недощипанного беглеца из мясной лавки. Его кривые ноги бугрились мышцами, теснившими друг друга, напряженными до спазма; могучая узловатая спина и руки, болтавшиеся в широченных плечах, сделали бы честь здоровяку в шесть футов ростом, но недомерка в пять футов шесть дюймов лишь корежили.

Джо всякий раз с нетерпением ждал, когда в Ваконде начнется карнавал и можно будет всех довести до белого каления на конкурсе по угадыванию веса: ему неизменно давали то больше, то меньше его настоящих ста пятидесяти пяти фунтов, промахиваясь порой фунтов на сорок. Он выглядел так, словно то ли недорос, то ли перерос — и не поймешь, что именно. Посмотришь, как он продирается через лес, а на груди электронным амулетом болтается радиоприемник, — и воображение рисует антенну, шлем с иллюминатором и космический скафандр четвертого размера.

А посмотреть на него много лет назад, когда он был еще строен и изящен, как молодая сосна, и имел лицо юного Адониса, и признаешь, что мало в мире таких поразительных красавцев. И то, во что превратился этот Адонис, было триумфом его неустанной воли и наглядным примером несгибаемого упорства. Казалось, кожа мала ему на несколько размеров, а грудь и плечи слишком велики. Когда он был без рубашки, казалось, что у него нет шеи; в рубашке же — чудились накладки на плечах. Встретив это чудо — в штанах оленьей кожи и в трех свитерах шагает вприпрыжку по бульвару, расставив локти, с кулаками у груди, широко разбрасывая ноги, вгрызаясь башмаками в упругую землю, так и ждешь, что за ним по пятам спринтует по полю полузащитник с мячом… если б не эта хэллоуинская ухмылка, сиявшая меж накладок на плечах, чрезвычайно ясно дававшая понять, что имеет место не розыгрыш мяча, а еще какой-то диковинный розыгрыш…

Но не совсем ясно — кого разыгрывают.

Он снова опустил штору. И снова луч света прошелся точно по спящим личикам, замешкавшись на мгновение на каждом лобике, изучая капли той слюны, которая от души. А Джо, натягивая холодную одежду, принялся благоговейным шепотом возносить благодарственную молитву, в общем направлении на комод, с которого загадочными и темными прорезями глаз, ухмыляясь заплесневелой усмешкой, недобро пялилась тыква-страшила: все правильно, розыгрыш идет полным ходом. Это-то было понятно. И было бы легче уразуметь, над кем розыгрыш, если б Джо не ухмылялся в ответ.

В субботу у Джо дел было невпроворот. Это когда он по субботам отрабатывал свой долг за жилье. Он провел в этом старом доме на берегу реки большую часть своей жизни, еще в детстве то и дело жил здесь по шесть, по восемь месяцев, пока его папаша гулял по всему побережью, давая выход неукротимой жизненной энергии, грозившей прожечь дыру в брюках. Вопрос о деньгах за жилище никогда не поднимался и даже в голову никому не приходил: Джо знал, что уж десять раз отплатил старому Генри своими бесчисленными сверхурочными на порубке и лесопилке, отплатил и за стол и за кров, и для себя, и для жены с детьми, да еще сверху прибавил. Дело было в другом. Старику Генри он ничего не должен, но вот самому этому дому, самой его дощатой плоти и бревенчатому каркасу Джо, по его убеждению, задолжал столько, что вовек не расплатиться. И в тысячу лет — тоже! Никогда! И поэтому, едва забрезжил на горизонте тот день, когда Джо переберется в собственный дом, он сделался истинным маньяком ремонтных работ, стремясь соблюсти этот никогдашний срок и выплатить свой непомерный долг. И он, радостно шлепая малярной кистью и заделывая трещины, бросился рассчитываться с этой деревянной коробкой, что служила ему пристанищем столько лет, ничего не требуя взамен, совершенно уверенный (как был практически всегда совершенно уверен во всем, что, по его разумению, стоило уверенности), что каким-то чудом в самый последний момент сверхударным заколачиванием гвоздей и шпаклевкой щелей ему удастся-таки выплатить этот долг, в неоплатности которого он был совершенно уверен еще раньше.

— Старый дом, старый дом, — напевал он, оседлав конек с молотком в руке и со ртом, ощетинившимся гвоздями. — До того, как я тебя покину, — подлечу тебя так, что будешь сиять будто новенький грош. Сам знаешь. Ты еще тыщу лет простоишь!

Он любовно поглаживал мшистую кровлю. «Тысячу лет» — он был категоричен. В три или четыре выходных до его переезда оставалось перекрыть дранкой еще немалую часть крыши, но он успеет, вот вам слово, вот вам зуб и — если уж Молить о Божественной Помощи — вот вам Крест!

От этой мысли по его телу пробежал легкий холодок возбуждения: хотя порой он и подходил к этому вплотную, но никогда еще по-настоящему не Молил. Да, он молился за всякое и разное, но это все не то, это не Призыв о Вмешательстве. Молиться можно о чем угодно, но Мольба о Божественной Помощи… это вам не амулет по каталогу заказать! Помощь будет, не сомневайтесь ни секунды — о да! — но только дождитесь чего-то соизмеримого, а не то, что там шкив у лебедки накрылся или в семье неурядицы какие. Хотя, признаться, ночью, когда Хэнк был таким в воду опущенным после размолвки с Ли, я уж был близок к Мольбе но рад, что воздержался. Потому что Хэнку всего-то и нужно, что бросить волноваться из-за этого, идти вперед и делать то, что должен, и он уже знает, что именно — вроде того, как я же знал: он знал, что вернется в лес, чтоб поискать старушку Молли, потому что таково было его внутреннее убеждение, — надо ему понять, что он уже все про себя знает, и этого достаточно для дела… Да, я рад, что не Взмолился — потому что Хэнк и сам справится, даром что не Верует… вот только я вправду никогда не видел его таким огорченным, огорошенным, до того как Ли его огорошил. Если б он только бросил дурака валять и признал то, что уже знает: ничего не остается, как идти вперед и поправлять Малыша, когда тот сбивается с курса. И уж в таких делах Хэнку точно не нужны ни Помощь, ни Вмешательство… Разве вот, теперь уже давно, уже год, как мы услыхали о ее самоубийстве… Нет, нет, сейчас не такой случай — просто… просто вся эта возня с профсоюзом, а теперь вот и Ли тоже — все это Хэнка малость выбило из колеи. Но он обязательно оправится, если только — как и всякий избранный, кому уготована ответственность поймет, пора бы врубиться в то, что он уже знает, и тогда все снова будет отлично — о да! — просто как лучше не бывает все будет…

Он пребывал в своих сумбурных, неотесанных рефлексиях, а октябрьское солнце, проталкиваясь сквозь дымчато-голубое октябрьское небо, бесстрашно катилось в ноябрь… а черная шайка туч, притаившихся на горизонте, казалась далекой, как январь.

Джо Бен рывками перебирался по венцу крыши, лицо горело ярко-оранжевым, глаза — ясно-зеленые изумруды в беломраморной оправе белков; то и дело он бросал через плечо довольный взгляд, наслаждаясь контрастом между старой кровлей и новой — рубеж был неровный и рваный, но несомненный. Посмотрит секунду другую — а потом снова принимается за дело, отбивает молотком старые лоскуты дранки и выстругивает свою философию, совершенно уверенный, что все образуется, пойдет на лад и будет отличненько… надо лишь правильно улыбаться и понять, что ты уже знаешь, что делать. И никаких гвоздей! А если розыгрыш вершится над Джо — так он последним это признает и первым посмеется.

По зову Вив к обеду Джо спустился по лестнице, довольный тем, как исцелил одновременно и крышу, и тревоги Хэнка. Тут и делать нечего: надо просто свести Хэнка и Малыша, чтоб они выговорились друг перед другом. Что б их там ни душило — надо просто хорошенько проветриться. Они ж ведь оба не дураки. И уж точно понимают, что глупо и дальше держать камни за пазухой, на сердце или где еще. Если продолжать в том же духе, никто ничего не выиграет, а вот потерять могут: Хэнк — покой и сон, потребные для работы, а Ли — пару-тройку зубов. Вот и все. Уж он-то их заставит трезво взглянуть на вещи.

Но проведя рекогносцировку за обеденным столом, Джо решил несколько дней повременить с предложением своего посредничества. Хэнк уединился за распахнутой газетой в гнетущем грохочущем безмолвии, а Ли курил, уставившись в окно кухни трагическим, подавленным взглядом, и щеки его были так анемично бледны, что, казалось, он и потрясения стрижки не переживет, не то что выбитых зубов. Глядя на Ли, Джо дивился: тот ли это парень, что всего лишь вчера так лихо карабкался на крутой склон с чокерной цепью в руке? Сейчас он смотрелся таким потерянным и унылым…

Ли таращится в свою тарелку, а она таращится в ответ двумя бесшабашными желтками глазуньи, поддразнивает беконовой ухмылкой; эта тарелка — будто маска-черепушка… напоминает ему о другой маске (маленький мальчик смотрел на маску, борясь со слезами) и о другом, давнем Хэллоуине (отвернулся, патетически воззвал к матери: «Да зачем мне это надевать — и зачем вообще туда идти!» Хэнк взял маску из рук мамы, оскалился. «А по-моему, просто милашка», — сказал он). Ли прокалывает желток одного глаза и размазывает его по бекону…

— Слопал бы ты эти яйца, Лиланд, — советует Джо, — а то ведь на месте зачахнешь. А, я знаю, в чем твоя беда: ты просто переспал. Побывать бы тебе со мной там, на крыше, вдохнуть духа крепкого, ядреного!

Ли медленно поворачивается к Джо, улыбается язвительно:

— Я был там с тобою, Джозефус. Мысленно с тобой! — Я еще до завтрака решил, что, согласно плану завоевания симпатии Вив, лучшая тактика — желчность и обида как результат несносного обращения Хэнка ночью. — Да, мысленно я был с тобой, от первого рассветного треска до грохота дневного. Я был с тобою, с каждым ударом твоего молотка.

Джо хлопнул себя по щеке:

— Ой, даже и не подумал как-то. Эт-ведь прямо над твоей комнатой, да? О, парень, ты уж небось решил, что началось светопреставление и избушка рушится на куски? Ты как думаешь — переживешь? У тебя до сих пор губы чуточку трясутся…

— Я думал, как бы успеть предупредить Курочку Рябу и Братца Лиса. — Я засмеялся. Несмотря на мою бескомпромиссную желчность, Джо Бен меня забавлял. — Я думаю, переживу, несмотря на контузию.

— Мне, право, очень жаль, — извинился Джо. — Я-то уж знаю, каково это, когда после рабочей недели еще будят в выходной, когда и не надо бы.

— Извинения приняты, — и я озадачился: да откуда ж тебе это знать, Джо? Как тебе понять мои чувства при сегодняшнем пробуждении, Джо, когда сам ты, уж верно, за всю жизнь ни единого дня не залеживался дольше рассвета?

Джо Бен был загадкой для меня и в иных отношениях. К черту внешность; он был из тех чрезвычайно замечательных индивидов, чьи сердца качают чистый фенамин по упругой латексной плоти. Всегда кайфует, всегда легок на подъем, всегда на вид перекормлен и недосложён, что бы ни ел. Он с таким рвением обрушивался на свою снедь, что ему надлежало бы истощаться силами при каждом обеде, подобно машине, глохнущей на заправке, поскольку двигатель сжигает горючее быстрее, чем насос подает его в бак.

Сокрушив череп на тарелке, Ли отодвигает ее от себя, содрогаясь… (Маленький мальчик попытался проигнорировать суждение Хэнка о маске: «Мам, да не хочу я конфеты клянчить, а если не хочу, так почему я должен…» Хэнк, не дав ему договорить, сграбастал его и усадил к себе на плечо. «По-то-му-штаа, Малой, если не научишься быть страшным-престрашным — как ты сможешь одолеть злыдня Скрытня-Сзадня в его логове? Конечно, попотеть придется, но дело того стоит. Или так и просидишь всю жизнь в норке, будто суслик какой! Так что давай надевай маску. Сейчас нагрянем в город — и вусмерть всех перепужаем!») и пытаясь игнорировать необъяснимую угрозу, исходящую от этой тарелки с яичницей…

— Джо, — сказал я невзначай после некоторой паузы, — знаешь… а ведь я, пожалуй, готов принять твое предложение.

— И это правильно, кто бы сомневался! — Затем, прожевав полновесный кус тоста, так же невзначай уточнил: — А… какое предложение?

— Получить возможность воочию убедиться в могуществе твоей веры, посетить субботнюю службу в твоей церкви… что, не помнишь?

— Да! церковь! ты придешь! о, парень, да! Но, правда, это не совсем церковь… в смысле, церковь, но необычная. Ну, безо всяких там алтарей, амвонов, разноцветных окошек… она скорее как шатер, вот она какая. Шатер? А? — Он кратко хмыкнул, давая выход забрезжившему удивлению. — Да, вот такая она — как шатер. Как тебе это?

— Со всей очевидностью, архитектура твоего собора оставила не слишком глубокий след в твоей памяти.

— Но… эй, Ли, слушай: одно «но». Мы с Джен оттуда не сразу домой вернемся. С одной стороны — Хэллоуин, все дела. Надо, чтоб вечерком ребятишки малость позабавились.

— Да, Лиланд, — тихим голосом поддержала Джен, — после церкви мы отправимся в свой новый дом. На кухне кое-что подкрасить. Но, конечно, мы и там будем тебе рады, хоть весь день — а потом с нами и вернешься.

— В яблочко! — Джо Бен прищелкнул пальцами. — Ты когда-нибудь красил стены, Ли? Такой кайф, знаешь! Просто рай! Шварк-шварк! Мановение руки — и… Красный! Желтый! Зеленый!..

— Бежевый, кремовый и салатовый, Джо, — подправила его палитру Джен.

— Во-во! Как тебе это, Ли? Если ты в силах держать кисть — мы тебе ее доверим, но устроим испытание, вроде того, — поглядим, годишься ли ты в дело. И если годишься… отлично порезвимся.

Я сказал, что, боюсь, после проповеди брата Уокера наверняка буду так потрясен — где тут сохранить верность кисти? Но назвал несколько знакомых ребят, которые, возможно, заинтересуются…

— Джо Гарпер? Гекльберри [63] кто? Ли, а эти парни — они городские?

— Шутка, Джо, забудь…

Что он тотчас и сделал, пустившись в восторженное описание своих планов по росписи ванной:

— Человеку, согласись, нужно что-то, чтоб глаз радовало, пока вокруг сплошной белый фаянс? Что-то буйное, кайфовое?

Я предоставил Джо Бену и его жене обсуждать нюансы отделки ванной, а сам снова занялся яичницей…

…Ощущение угрозы он в конце концов объяснил своим детским страхом, как бы не заставили съесть сырое яйцо… (маленький мальчик с плеча Хэнка бросил последний умоляющий взгляд на мать, но та лишь сказала: «Счастливо повеселиться, Лиланд») и тем фактом, что Хэнк, очевидно, до сих пор порядком взвинчен…

Джо был в приподнятом настроении, даже по меркам Джо. Он пропустил ночную перепалку, заснул в совершенном неведении о возобновлении холодной войны между Хэнком и мной и, пока родичи грызлись под сенью его Утопии, Джо провел ночь в грезах о братской идиллии: красочный мир гирлянд и бабочек, синих птиц и золотых рыбок, где Человек Любит Своего Брата Просто Потому, Что Так Приятнее. Бедный наивный Джо с мозгами Пиноккио и миром из взбитых сливок… Рассказывают, когда Джо был маленьким, кузены вытряхнули его рождественский чулок и заменили подарки на конский навоз. Лишь глянув на него, Джо опрометью бросился к двери, восхищенно засверкав глазами. «Погоди, Джо, ты куда? Что подарил тебе дедушка Санта?» Согласно преданию, Джо задержался у двери в поисках веревки. «Новехонького пони, а он убежал. Если поспешу — еще поймаю».

И с тех самых пор, казалось, Джо почитает щедрую долю своих тягот за удачу, а щедрую меру дерьма на своем пути — за верный знак того, что прямо за поворотом его поджидают шотландские пони, а чуть дальше по дороге — арабские рысаки. А объясни ему, что нет лошадей, и не было в помине, что все — лишь розыгрыш и один навоз, он бы поблагодарил за подаренное удобрение и занялся бы садоводством. И скажи я ему, что вызвался отправиться с ним в церковь лишь ради свидания с Вив, он бы возрадовался, что я укрепляю отношения с Хэнком через дружбу с его женой.

Ли ловит краткий взгляд Хэнка из-за газеты: в глазах озабоченность, губы ищут некие добрые и мудрые слова, которые бы все уладили. Не находят. Сдавшись, его рот закрывается, и, прежде чем Хэнк снова поднял газету, Ли подмечает в его лице беспомощность, отчего ликует и смутно тревожится разом…

Но мне слишком нравился этот шустрый гном, чтобы рисковать с ним откровенничать. И я сказал ему:

— Да ладно, Джо, я до темноты вполне потерплю. Кроме того, вроде бы… Вив, не ты ли говорила, что собираешься прокатиться к пляжу и поискать ракушек на отливе?

Вив сидела на хромированном табурете, поджав свои кеды под блестящий ободок, и штопала носок, натянутый на электролампочку. Продев узел иглой, она протащила нить и поднесла ее к своим сверкающим острым зубкам. Чик!

— Не ракушки, Ли, — отвечает она опасливо, заглядывает в ящик, ищет следующий носок. — Каменные устрицы. Да. Я говорила, что, может, и выберусь, но не знаю… — Она посмотрела на Хэнка. Газета зашуршала над столом, навострив бумажные барабанные перепонки.

— А меня не подхватишь? Если поедешь?

— У нового дома Джо с Джен тебя подхватить — или где? Если поеду?

— Да, самый раз.

Она вдела лампу в очередной носок; глаз «Дженерал Электрик» лукаво подмигнул мне из шерстяной оправы.

— Итак… — Свидание назначено. Я встал из-за стола. — Скажи, когда будешь готов, Джо.

— Хорошо. Дети! Писклявочка, отведи малышей в лодку. Собирайтесь. Гоп! Гоп!

Мырг. Глаз постепенно затягивался белыми ресничками стежков. Чик.

— Значит, еще увидимся, Ли? — спросила она с усердным безразличием, не вынимая изо рта толстую белую нить.

— Ага, наверное. — Я зевнул, следуя за Джо к выходу из кухни. — Потом… — Снова зевнул: я мог быть безразличным, как само безразличие.

Какую-то секунду, когда Хэнк уже вернулся к газете, Ли, не в силах продолжить начатое, хочет кинуться к брату, молить о прощении и помощи: Хэнк, вытащи меня! спаси меня! не дай подохнуть, как последней букашке! (Маленький мальчик отвернулся от матери. «Хэнк, я ужасно устал…» Хэнк щелкнул мальчика по лбу: «Не дрейфь, пацан, старина Хэнкус не отдаст тебя на съеденье мраку!») — но вместо этого решает: «Ну и дьявол с ним. Ему ж и дела нет». И негодующе сжимает челюсти…

В гостиной Хэнк поинтересовался, не собираюсь ли я задержаться в городе после службы и поглазеть на гоблинов-шмоблинов. Не исключено, пожалуй, ответил я. Он ухмыльнулся:

— Малешко Бога, малешко бесов — так, Малой? — Будто наша злосчастная перепалка забыта. — Что ж… счастливо поразвлечься.

По сути, думал я, выходя из дому, что до усердного безразличия — неясно, кому из нас троих присудить пальму первенства…

На улице Ли застает в ясном небе полную луну — проторчала там всю ночь в ожидании шоу и теперь не намерена его пропустить («Если хочешь в этом мире как-то приподняться, — сказал Хэнк мальцу, когда они вышли из дома, — нужно вырасти выше его темноты».) — дневная луна, пялится на него еще свирепее давешней тарелки с яичницей — и его негодование стремительно тает…

По дороге в город Джо пылал таким миссионерским энтузиазмом, что поведал мне сакральную историю своего чудесного спасения…

— Оно явилось мне однажды ночью, во сне! — орал он, стараясь перекрыть рев пикапа, однако весь этот гам — и рев движка, и скрежет гравия под колесами, и хэллоуинские дудочки да погремушки детей в кузове — сдабривали рассказ особым колоритом. — Точь-в-точь как Давиду и всяким прочим. Весь день и всю неделю мы тогда пахали на болоте, далеко к северу отсюда. Ой, дай-ка припомнить, это было добрых семь, а то и восемь лет назад, да, Джен? Когда мне был зов обратиться в веру? Стояла ранняя весна — и ветер задувал так, что прям-таки скальп с головы сдирал. Но рубить при сильном ветре не так уж опасно, как иные говорят, особенно если глядеть в оба… присматривать за толстыми верховыми ветками, которые обломиться могут, и все такое. Я тебе рассказывал про Джуди Стэмпер? Ааронову внучку? Она как-то гуляла себе по парку, что выше по реке, а тут еловая лапища рухнула, расплющила девочку в лепешку. В парке, чес-слово! Ее мама с папой снялись и убрались из наших краев. Аарон как убитый был. А ведь и ветра особого не было — погожий такой летний денек. Они туда на пикник выбрались, и она всего на минутку от их поляны отлучилась в кустики — и нате: насмерть и всмятку… Такие дела!

Он горестно потрясал головой, пока не вспомнил, с чего завел свой рассказ.

— Но — ах да! — На его оранжевой физиономии снова зажглась широкая белая ухмылка, и он продолжил свое сказание. — Я и говорю, было ветрено, и в ту ночь мне был сон, будто я работаю на вершине мачты, а тут вдруг как налетит ветрюга, и дует, и дует, и все как завертится, закружится так и сяк… И тут грянул такой громовой глас: Джо Бен… Джо Бен, ты должен обрести спасение… А я в ответ: хорошо-хорошо, я и сам не прочь, вот только сперва заарканю эту мачту, а то мы на сколько запаздываем, уж март на дворе! И орудую дальше топором… А ветрюга все пуще завывает. И опять этот голос: Джо Бен, Джо Бен, ступай и обрети спасение. А я: ладушки, но только нельзя секундочку с этим повременить, бога ради? Ты что, не видишь, как я тут задницу надрываю? И обратно рубить, значит. Ну, тут уж ветер по-настоящему с цепи сорвался! Будто до того даже и не дул толком, а так — разминался. Деревья с корнем вырывает, подхватывает, и они знай себе пляшут по округе. Домики в воздух взмывают. Скотина всякая туда-сюда по небу летает задом наперед… А меня так начисто с дерева сдувает, распластало по воздуху, последними когтями в ствол уцепился. И полощусь, что твой флаг. Джо Бен, Джо Бен — ступай… Но это уж было чересчур — и я подпрыгнул прямо в кровати.

— Все так, — подтвердила Джен. — Он подпрыгнул прямо в кровати. В марте.

— И я, значит, говорю: Джен, восстань и облачись. Нам светит спасение!

— Все так. Прямо так и сказал. Восстань и…

— Ага, точно так. Мы в то время жили в старом доме Эткинсов, вниз по реке — и уж внесли за него начальный платеж. Помнишь, Джен? А парой месяцев спустя, Ли, эта развалюха спрыгнула в речку, что твоя лягушка. В один прекрасный день — бултых! Клянусь, я бы тогда скорее поверил, что эта домина летать научится, чем что ее так моментально подмоет! Но вышло так. У Джен вот старинный клавесин пропал, мамин…

— Все так. Я уж почти забыла. Прямо как лягушка…

— И аккурат на следующий день я отправился к брату Уокеру.

— После того, как дом сгинул? — Я немного запутался в хронологии его повести. — Или после…

— О нет — прямо после Сна! И сейчас я тебе такое расскажу. Хочешь узнать такое, что у тебя волосы дыбом встанут? Едва только, в тот самый миг, как я дал эти обеты, дал, значит, обеты и глотнул воды, которая прямо из реки Иордан, — знаешь, что случилось? Знаешь?

Я засмеялся и сказал, что боюсь даже гадать.

— Джен — она понесла нашего первенца точнехонько сразу после этого!

— Все так. Понесла. Сразу после.

— Сразу-сразу после! — напирал Джо.

— Невероятно! — восхитился я. — Трудно и вообразить эликсир подобной силы. Она понесла в тот же миг, как ты испил воды из Иордана?

— Аккурат! В тот же самый миг!

— Занятно было бы засвидетельствовать подобное событие.

— О, парень, Сила Господа — она в Неустанности. — Джо почтительно покачал головой. — Как говорит брат Уокер, «Бог — Застрельщик Небесный». А в старину, понимаешь, «застрельщиком» называли лесоруба, который вдвое против других нарабатывал. «Застрельщик на Небесах и Лажовщик в Преисподней!» Такая уж манера у нашего брата Уокера, Лиланд. Он не шибко-то уважает всякие высокие словеса, какими другие проповедники изъясняются. Зато уж скажет — что гвоздь забьет!

— Все так. Что гвоздь.

Бледная дневная луна мечется среди деревьев, подсматривает, не отстает. Все эти бредни про ребят, которые жертвы полной луны — вервольфы и все такое — чушь, полная чушь…

Джо с женой продолжали разглагольствовать о своей церкви всю дорогу до Ваконды. Я намеревался отлынить от мессы, сославшись на внезапную головную боль, но энтузиазм Джо был таков, что стало жаль его разочаровывать, и я волей-неволей отправился с ним на ярмарочную площадь, где в огромном двухстоечном бордовом шатре обитала его версия Господа. Мы явились рано. Складные кресла, аккуратными рядочками выстроенные на красочном ковре древесной стружки, были лишь частично оккупированы дремлющими рыбаками и лесорубами, снедаемыми их собственными снами о ветреной погибели. Джо и Джен порывались занять свои обычные места в первом ряду.

— Там-то уж Брат Уокер до самых печенок тебя прогрызет, Лиланд! Пошли!

Но я уклонился, сказав, что не хочу привлекать лишнего внимания.

— Знаешь, Джо, поскольку я новичок в сем шатре Господнем, наверное, лучше уж мне пригубить первую чашу благодатной новой веры с заднего ряда, подальше от клыков добрейшего брата?

С этой выигрышной позиции я легко сподобился улизнуть через пару минут после начала службы, не тревожа благолепие краснолицей паствы и не нарушив рок-н-рольного катехизиса, что бренчала на электрогитаре слепая жена Брата Уокера. Я выбрался из шатра как раз вовремя.

Полная и несусветная чушь. Луна полна — но то банальное совпадение, и ничто иное. Я говорю «как раз вовремя», ибо, когда я выбрался наружу, меня охватила некая кромешная заполошность, сочившаяся на меня с истыканных перстом небес, смазанно-смешливый экстаз, клубившийся над шаткой сушей. Наконец меня осенило: дурилка, да тебя просто «тащит». «Послетравье», как называет это Питерс. Рецидив кайфа, порой настигающий посреди дня после того, как накануне ночью выдуешь слишком много смехотворной мексиканской травы. Ничего особо страшного. В сравнении с полумертвецким алкогольным похмельем, этот «приход» на другой день — пустяшная расплата за грехи ночные. Ни тошноты, ни головной боли, ни наждачной гортани, ни плазмы в глазах — ничего из алкогольных последствий. Лишь малая эйфория, да дремотный, воздушный флегматизм, что зачастую бывает весьма приятен. Но картина мира порой слегка придурковатая, а если же и так в место угодил придурочное — вроде ритм-н-блюзовой церкви, — дурь рискует приумножиться.

Я говорю «как раз вовремя», потому что когда меня «приходнуло» — под гитарную мелодию «Солдаты Христа — вперед!» и громогласные призывы Брата Уокера встать и искать свое спасение, — несколько невменяемых секунд я был близок к тому, чтоб ринуться по устланной опилками тропе к метафизической благодати.

Оказавшись на площади, я нацарапал записку Джо и сунул ее под дворник его пикапа. Я просил прощения за столь раннее отбытие, уверял, что остался бы, но «даже с заднего ряда можно было прочувствовать укус Брата Уокера, а поначалу такую святость следует принимать в малых дозах». Он снова видит луну, отраженную в боковом стекле пикапа. Не напугаешь. Ни капельки. На самом деле я сейчас даже в лучшей кондиции, чем в твою четверть или новолуние… («Нормальное место для начала, не хуже других, — Хэнк остановил пикап и указал на двор, уже придушенный навалившимся сумраком. — Просто постучи, Малой, и скажи „Пирожок или жизнь!“ Всех-то делов… Вперед!») …потому что впервые в жизни фишки ложатся по-моему…

Я направился в город, который, казалось, лежал в сотне миль к северу, за пустырем. Тяготея к подветренной стороне, я по наитию свернул с Алагагея-стрит и зашагал по длинному сломанному хребту Шведского Ряда, перебирая ногами старые дощатые позвонки тротуара, на ходу ведя костяшками по беленым ребрышкам штакета скандинавских дворов. Он продолжает следить за нею, а она зловеще и неотступно крадется в кленовых кронах… (Дитя, задрав маску, уставилось на дом. «Но мы же в Шведском Ряду, Хэнк! Это же Шведский Ряд!») Он видит, как она ползет за пологом облаков… Солдаты Христа все маршируют Вперед по опилкам в шатре моей черепушки, но из языческих нордических дворов на меня сквозь безбожные викингские маски пялятся поджарые белобрысые ребятишки с коленками, как дверные ручки. «Гляньте! Эй, ты чего дрейфишь? Э-ге-гей!» Черт с тобой, и твоим миндальным пирожным, и твоими вервольфовскими происками. Я — в хорошей кондиции. Впервые в жизни слабый запах далекой победы доносится до моего носа (Хэнк смеется: «Шведы — ниггеры не чернее прочих. Давай: вон, ребята из твоего класса прошли».); и чем может мне грозить полдневная луна, да еще такая бледненькая?

Я шагал, погруженный в себя, стремясь поскорее оставить за спиной этот шум, этот гам, этот костлявый проспект и всю эту карнавальную Валгаллу, стремясь поскорее пройти город, влекомый далеким, едва слышным ревом соленого моря, где меня ждет Вив с раскрытыми объятьями и закрытыми глазами. Шаги Ли все быстрее, быстрее, вот он уже почти бежит, и дыхание его участилось. (Мальчик стоял перед калиткой и смотрел на унылый, заросший сорняками сад. У соседнего дома Микки Маус и ряженый ковбой, едва ли старше Ли, подставляли мешки под истребованную дань. Если им удалось — и у него получится. На самом деле он и не боится этого темного двора — это пусть Хэнк так думает. И того, что за дверью, какой-нибудь толстой шведской старухи-рыбачки, тоже не боится. Он вообще не боится Шведского Ряда… но его рука все никак не отважится сбросить щеколду.)

В городе царил такой же хаос, что и в предместьях. Главный по Недвижимости, с лихорадочным румянцем на щеках размалевывающий мылом окна, подмигнул мне, выражая надежду, что я доволен своим местожительством, а драный, побитый молью рыжий кот пытался заманить меня в переулок, чтоб показать свою коллекцию грязных картинок. Мозгляк Стоукс гордо волочил свою тень из парикмахерской в бар, где намеревался угостить ее выпивкой. Гриссом нахмурился при моем приближении: «Опять заявился этот стэмперский щенок, читать мои книжки бесплатно! — и нахмурился, когда я прошел мимо: — Во как! Мои книжки недостаточно хороши на его утонченный вкус!» А крохотный вервольфчик с резиновой мордочкой, прислонившись к дверному косяку, коротал время до наступления тьмы, гоняя йо-йо.

Солнце холодное, но яркое и резкое; автомобили рельефно сияют хромом; изоляторы на телефонных столбах горят изумрудным блеском… но Ли напрягает зрение, будто глубокой ночью (Наконец мальчик сподобился отворить калитку и пройти по двору — лишь затем, чтобы снова замереть перед дверью. Страх вновь парализовал его пальцы, но на сей раз он знает, что страшное — не за дверью, а у него за спиной! на улице! затаилось в пикапе! Ни секунды ни раздумывая, он спрыгнул с крыльца и бросился наутек. «Постой, Малой! Куда?.. — За угол дома. — Малой! Вернись! Все в порядке! — В высокие травы, где он и прятался, пока Хэнк не прошел мимо. — Ли! Лиланд, где ты?» Потом вскочил на ноги и снова побежал, и бежал, и бежал, и бежал) и уже чувствует вечернюю прохладу в полуденном ветерке.

Я снова ускорил шаг, а когда обернулся, увидел, что оторвался и от Христова Воинства, и от Викингов, и от Главного по Недвижимости. Лишь рыжий кошак по-прежнему тащился за мной, но и его дьявольски похабная целеустремленность подыссякла. Я свернул с Главной на Океанский проезд, почти бегом, и уж готов был поздравить себя с удачным спасением от всех этих демонов, как к обочине вильнула машина. Притормозила рядом, царапая гравий, как влюбленный дракон.

— Эй, папаша, тебя подбросить?

С безусого лица, слишком юного для покупки пива, взирала пара глаз, что состарились еще до Черной Чумы в Европе.

— Мы тут чалимся туда-сюда, папаша. Куда надо — туда подкинем. Давай на борт!

Распахнулась передняя дверь, предъявив взору шайку столь зловещую, что ряженые викинги перед ними были научным симпозиумом, а вервольф — и вовсе плюшевым щеночком. Шайка вдвойне страшная тем, что безо всяких масок. Кошмары тинейджерской моды, одетые для своего ежедневного Хэллоуина, во всем блеске. Полдюжины жующих жвачку, цыкающих зубом, обкусывающих губную помаду шумных шпанюков в будничной стайной униформе. Полная машина юной Америки в живых красках, химические монстры, порождение «Дюпона», с нейлоновой плотью поверх неоновых вен, гонящих крашеную кровь к синтетическим сердцам.

— Какие косяки, старик? Выглядишь хреново. В смысле, выглядишь хреново!

— Да ничего. Просто спасаю шкуру…

— Да? А чего стряслось?

— Шел себе по городу — и угодил в лапы банды пришельцев.

— Да? Джаз-банды? Таз-банды? Газ-банды?

Их хихиканье и пистолетный треск жвачек несколько нервировали меня, но я все же был в состоянии расшифровать их код.

— И ганжубас-банды, — ответил я.

Хихиканье прекратилось, как и жвачная канонада.

— Ну… как жисть? — полюбопытстовал водитель после недолгого прекращения огня.

— Железно, как жестянка, — ответил я, на сей раз чуть менее задорно. Мою метафору снова встретили молчанием, и что-то в тональности этого молчания подсказывало мне, что мои попутчики не слишком-то в восторге, когда им возвращают их сленг. И я умолк, предоставив своим благодетелям сосредоточиться на дороге и жвачке. (Бежал и прятался, и снова бежал, от проулка к проулку, от тени к тени, пока не вырвался на асфальтовый простор трассы, залитой светом фар.) Пару секунд пощелкав жвачкой, водитель тронул меня за рукав:

— Эй, брателло, подай-ка этот ключ от храма!

Я протянул ему открывашку. Он взял ее, не поблагодарив, и принялся ковырять хромированной железкой в зубах, борясь с застрявшим семечком. Меня охватила тревога. В воздухе повеяло садизмом слишком явным, чтобы счесть его за мнимый. На сей раз я попал в переплет — никаких фантазий. Бывают признаки надвигающегося насилия, однозначные и достоверные для всякого, как бы ни буйствовало воображение. Но как раз когда я уже готов был распахнуть дверь и выпрыгнуть на ходу из несущейся машины, девица на заднем сиденье наклонилась к уху водителя, что-то ему прошептала, и его маньяческая ухмылка сменилась извиняющейся улыбкой нашкодившего первоклашки.

— А… Э… слушайте, мистер… если вам, конечно, не в умат дернуть стакашек пивка… в смысле, когда чалиться с нами пристебет — где вас высадить? У водопоя? У козодоя? У прибоя?

— Там! — Я указал на истертую колею, тянувшуюся от шоссе на запад и терявшуюся в зелени. — Прямо там! — (Мальчик лежал в канаве, переводя дух. Потом рванул к частной грунтовке, с обеих сторон обсаженной густым кустарником.) Снова — по наитию, плюс желание избавиться от моих новообретенных друзей: — Прямо там будет нормально, спасибо…

— Прямо там? Решать вам. Сосны, дюны и вода — вот и вся беда. Дикое безлюдье. — Он притормозил.

— Зато здесь — дикое многолюдье, — заметил я, вызвав новый взрыв хихиканья, и открыл дверь. — Что ж, спасибо…

— Эй, погодь. Говорят, ты Хэнка Стэмпера брательник? А? Что ж, хозяин-барин: тут — так тут.

Водитель небрежно помахал мне, ухмылкой давая понять, что по какой-то не ведомой мне причине мне то ли крупно повезло, то ли наоборот, что я — брат Хэнка Стэмпера.

— Не хворай, — сказал он со значением.

— Бывай.

Машина выпрыгнула обратно на асфальт, обдав меня гравием, а я поспешил укрыться в кустах, пока не нагрянула еще какая-нибудь повозка с добрыми самаритянами.

Вырвавшись из хищной атмосферы машины, Ли снова пытается успокоить себя: к чему спешить? У меня по крайней мере час до встречи с нею… вагон времени. (Пробираясь сквозь удушливую тьму, мальчик впервые сподобился озадачиться своим внезапным бегством. Он знал, что бежал не от дома, да и брата на самом деле не боялся: Хэнк никогда его не тронет, и никому не позволит. Так от чего он бежал? Он шел и шел, хмуря мордашку и стараясь постичь свой поступок…) Серьезно, куда торопиться?

Если я чаял обрести покой в трепетных зеленых объятиях Матушки Природы, то не угадал. Через несколько минут эта дохлая тропинка исчахла окончательно, я миновал последние намеки на человеческое присутствие, в виде некрашеных хибар и гераней в кофейных жестянках, и оказался в густой чащобе из числа тех, что можно встретить на орегонском побережье всюду, где дюны, теснимые морем, набирают достаточно органики для поддержания жизни. Полоска джунглей передо мной была не шире тридцати-сорока ярдов, но на ее преодоление мне понадобилось такое же количество минут, а клены с их сплетенными пластмассовыми веточками и бумажно-бледными листьями, вылинявшими на солнце и дожде, казалось, не натуральнее лабораторных мутантов-тинейджеров, что довезли меня до леса.

Нет, серьезно, к чему спешка? Не так уж поздно. Но тогда… почему трясется подбородок? Ведь не так уж холодно. (Почему я побежал? Я не боюсь этих шведов. И Хэнка не боюсь. Я только боялся, что он увидит, как я отскочу, или закричу, или еще что…)

Было довольно рано, однако уже по чуть-чуть темнело. Чая украсть мое солнце, навалились тучи. Я продирался вперед, к стеганому пологу сумрачного света, что сочился сквозь листья. Выбравшись из кущ рододендронов и ежевики, я уперся в лилово-черное болото, гнойно-стеклянисто поблескивавшее жирной пленкой разложения, затянувшей мелководье. Там и тут плавали кувшинки, а из одного особенно зловещего массива торфа и грязи голосила безутешная лягушка: «Чуу-ВАК! Чуу-ВАК!», с такой отчаянностью, с какой кричат «Убивают!» или «Пожар!».

Огибая болото, я взял левее и на краю, неподалеку от того места, откуда лягушка взывала ко мне, столкнулся с сообществом странных трубчатых растений, источавших сладковатый запах. Они росли пучками по шесть-восемь штук, будто маленькие зеленые семейки, и самые старшие достигали в высоту трех футов, а младшие были не больше детского мизинчика. Но независимо от размера и не считая совсем уж скрюченных калек, все они были одной формы: узкие у корня, расширялись к венчику, подобно рожку, с той лишь разницей, что на самом верху, передумав расти, они, выгнув шею, обращали зев к своим истокам. Представьте себе этакие запятые-переростки, глянцевитые, зеленые, длинным прямым хвостиком утопающие в лиловой жиже; или — половинные ноты в партитуре для музыкантов-овощеводов, с овальными головками, разом перерастающими в шею; и все равно едва ли вы получите представление об этих растениях. Позвольте только сказать, что они выражали суть художественной концепции хлорофилсодержащих жизненных форм с иных планет, эдакие стилизованные уродцы, полузабавные, полузловещие. Идеальное угощение на Хэллоуин.

(Итак, единственное, чего я по-настоящему испугался там, в Шведском Ряду, — что Хэнк увидит, как я испугаюсь. Это ли не самая большая нелепица? Да уж… Мальчик рассмеялся, найдя свой страх столь нелепым, но по-прежнему шагал прочь от города. Он знал, что теперь навечно изгнан из дому. Знал, что папаша Генри и остальные думают про трусливых щенят, даже если единственный страх трусливых щенят — оказаться трусливыми щенятами.)

Я вырвал одно растение из родной семьи, чтоб изучить повнимательней, и обнаружил под изгибом запятой круглое отверстие, напоминающее рот, а рядом в клейкой жидкости покоились остовы двух мух и пчелы. Тут я сообразил, что эти странные болотные растения — Орегонский подарок институту естественных аномалий: дарлингтония. Существо, застрявшее на нейтральной полосе между растительным и животным царствами, наряду с шагающим вьюном и парамецией. Сладостный, холеный хищник с корнями, вкушающий сбалансированный рацион из солнечного света и мух, минералов и плоти. Я глазел на стебель в своей руке, а тот слепо таращился в ответ.

«Привет! — вежливо поздоровался я с этим овальным, медоточивым ртом. — Как жизнь?»

«Чу-ВАК!» — вмешалась лягушка; я выронил цветок, будто жгучую головешку, и поспешил дальше, на запад.

Когда Ли взбирается на гребень дюны, открывшийся вид бросает его в дрожь: всего в нескольких сотнях ярдов раскинулся океан, мирный и серый, с кружевной каймой, подвернутой по берегу, словно атласная постель, разложенная ко сну (Луна вела мальчика через дюны. Скудный ломтик луны едва-едва отсвечивал в манящем прибое); но там полно песку…

Наконец я достиг подножия крутого холма золотого песка и покарабкался наверх, набивая карманы и ботинки. Орегонские дюны содержат лучший, чистейший и однороднейший песок во всей Америке, в непрестанном движении, постоянно просеиваемый летними ветрами и промываемый зимними ливнями. Дюны кое-где расползаются на мили, без единого деревца, или кустика, или цветочка, слишком правильные, чтоб возникнуть естественным образом, и слишком обширные, чтоб оказаться продуктом человеческого труда, они даже глазам случайного наблюдателя являют некий ирреальный мир — моим же порядком искушенным глазам, когда я вышел на побережье, дюны представлялись территорией, заповедной в самой высшей мере.

Он ринулся к этой разложенной постели, не чуя ног в своем сомнамбулическом марш-броске (На полпути к морю, совершенно одинокий на голом песчаном поле, маленький мальчик сгинул…), взобрался на гребень дюны — и разочарован: Что чаял я здесь обрести, средь бела дня, посреди этой абсолютно безжизненной песчаной пустоши? (сгинул — в тесной и затхлой тьме, сгинул, провалившись под землю, в черное безлунье!)

За дюнами, где начинался пляж, серебрилась на солнце груда бревен, некой абсурдной деревянной стеной отделяя морские владения от сухопутных. Я перебрался через нее, раздумывая, чем бы занять себя в этот час, пока Вив не явится… Выйдя на пляж, он надеется, что ужас, навеянный дюнами, отпустит, — но тот вцепился намертво, преследует Ли, повиснув обрывком черных клочковатых туч, шипит и потрескивает в нескольких футах над головой. «Отходняк», — убеждает он себя. И ничего больше. Просто переключи мозги. Давай, приятель, ты же можешь наплевать на маленький дурацкий отходнячок… Чтобы скоротать время, я швырял камешки в батальоны птиц-перевозчиков, стоявших неподвижно у кромки воды, клюв по ветру — точно маленькие флюгеры на тонком шесте. Потом нарыл розовопанцирных песчаных крабов, метал их в чаек, носившихся над берегом. Разворошил кучу бурых водорослей и наблюдал разыгравшийся вследствие этого переполох в мире насекомых. Носился по пенистой полосе прибоя, сколько хватило моих бедных просмоленных легких; вступил в ожесточенное соревнование с чайками — кто кого перекричит; закатав брюки и приторочив ботинки к поясу, шлепал по воде, пока лодыжки не распухли и не онемели… но каждое пропетое им слово, каждый прыжок и жест представлялись ему частью ритуала, что вызывает из глубин земли некое жуткое страшилище, ритуала, который невозможно прекратить, ибо каждое действие, целящее задержать рывок страшилища к успеху, оказывалось частью некой подсознательной церемонии, для этого успеха необходимой. И чем ближе подбирался он к кульминации этого океанического таинства, тем яснее становилось, что вся его неистовая физкультура на берегу — просто пародия, калька с детского озорства. Неудивительно, что у меня такой раздрай в психике — как иначе-то? Я ж на всех парах спринтую вспять. Готовлюсь к прыжку в утробу. Вот и все. Да еще отходняк. Вот и все… (Кое-как оправившись от падения, маленький мальчик попробовал шевельнуться. Посмотрел прямо наверх и убедился, что в круглой дыре высоко над головой видны звезды, а когда смолкал ветер, завывавший в утесах к северу от устья Ваконды, слышались сердитые шлепки океана, разгневанного тем, что дыра в земле увела у него из-под носа верную добычу.) и чтобы это побороть, мне нужно только найти в этой музыке нужный мотив. Он лихорадочно оглядывает немелодичный берег… и тут на глаза мне попалось первоклассное приключение: машина, застрявшая в песке на пляже, в четверти мили к югу, почти у самого мола, где мы с Вив договорились встретиться. И было что-то очень знакомое в общих контурах и раскраске той машины, в самом деле знакомое. Первоклассный способ скоротать время, если я не обознался. (Мальчик лежал в огромной трубе. Трубе, уходящей в землю. «Адский дымоход», — догадался мальчик, вспомнив, как папаша Генри предостерегал от этих дьявольских дыр в дюнах, куда так легко угодить по беспечности. «Прямиком в ад!» — припомнил мальчик и заплакал.)

Итак, я опустил штанины, надел ботинки и заспешил по пляжу. Угадал: та самая тачка с моими «самаритянами». Мой добрый приятель шофер стоял и безмятежно курил, с полным безразличием к плачевному виду своей машины, увязшей в песке, брошенной на произвол набегающих волн. Увидев меня, он вздохнул. Пачка сигарет закатана в рукав пуловера «Дэйгло», руки — в задних карманах «левайсов». Следы колес, вихляющие по песку, поведали, как было дело: миновав станцию береговой охраны, они спустились на пляж, исполненные дрянного пива и готовности к подвигам. Катались туда-сюда, все ближе к океану, дразнили прибой, презрительно швыряли песком в его сверкающие зубы, словно тот был каким-нибудь задохликом-очкариком. И попались. Доски и ветки, торчащие из-под колес, свидетельствовали об ожесточенности и тщетности попыток высвободиться. Безнадега: песок держал крепко. Теперь же поднимался прилив, и пришел черед океана повеселиться, с палаческой медлительностью подбираясь все ближе и ближе. Следы ног на пляже говорили: кто-то побежал за помощью, но если эта помощь не подоспеет в ближайшие минуты — будет поздно. С каждым глумливым шлепком воды о правый борт машины она увязала в песке все глубже. Еще пять минут — и пена защекочет днище. Десять — и прибой улыбнется в дверь. А через полчаса волны с триумфальным ревом ворвутся в моторный отсек, обласкают проводку коррозийной солью, промочат зебровые чехлы, вышибут стекла и сыграют в мохнатые кости, болтающиеся под зеркальцем заднего вида. А через час — смоют машину, как игрушечную. Безропотное смирение, явленное машиной, трогает Ли. Стоическая мудрость металла. Ему бы этакое спокойствие! (Ветер разыгрался над дюнами. Он задувал в трубу, стенал отрывисто и пронзительно — мифический кларнет ветра, равняющийся на метроном прибоя в каком-то другом мире. Мальчик перестал плакать; решил, что труба не может быть «дымоходом дьявола»: слишком холодно для Ада.) Такое же спокойствие и безропотность: колеса завязли в гостеприимной могиле, и луна полна, как полный финиш… Он подходит прямиком к машине…

Водитель заметил меня, но ничего не сказал.

— Эй, дружище, — окликнул я, — какие косяки? — Скажи «какие проблемы», молча заклинает мальчика Ли. — В чем засада? — Скажи, «в чем дело», молит Ли истово, как и обреченная машина. Пожалуйста, скажи что-нибудь мирное! Я остановился. Его команда, стоявшая в десяти ярдах посреди россыпи личных вещей приговоренной — домкрат, запаска, одеяла, клюшки для гольфа — медленно переводит глаза с меня на вожака.

— Мистер Стэмпер! — замурлыкал он в брешь океанского рева. — Вы прибыли как настоящий герой. Говорят, все вы, Стэмперы, герои. Итак, вы принесли нам лопату? Или цепь? А может, вызвали буксир? Вы, случаем, не вызвали нам буксир, мистер Стэмпер? Подмога в пути?

— Вряд ли. Я просто бродил по пляжу, наслаждался одиночеством. — Встревоженный его приторно-ядовитым тоном, я смекнул, что дело может обернуться несколько большим приключением, нежели я готов был снести. — Ладно, не хворай! — бодро сказал я и хотел уж пойти дальше. Ли стоит, смотрит поверх плеча в «Дэйгло» на буй, жалобно стонущий в темных волнах. (Порой до слуха мальчика доносились сирены у входа в бухту и рокот дизелей с трассы… но со временем он посвятил все свое внимание испещренной звездами монетке неба над головой: вроде бы она посветлела с одного краешка…) Но когда я проходил мимо, он протянул веснушчатую лапу, остановил меня, тронув за плечо. Он не повернул головы, смотрел по-прежнему чуть в сторону; его розовую щеку украшали пылающие стигматы прыщей. Когда он заговорил, я заметил решительную перемену в его тоне, по сравнению с нашей предыдущей встречей. Тогда в нем была жестокость — но теперь что-то обратило ее в настоящую ненависть.

— Эй-эй, мистер Стэмпер! Куда это вы? Мы же вам недавно подали руку помощи? Вы не против подсобить нам?

— Конечно, — бодро, солнечно. — Чем могу быть полезен? Позвонить насчет буксира? Я как раз следую курсом на цивилизацию… — Я неопределенно ткнул в сторону города. — Пришлю кого-нибудь.

— Да не, не то. — «Дэйгло» зашуршал. — Мы уже послали позвонить. Вы б нам по-другому подсобили, а? Ну вы же Стэмпер, и все такое?

Его пальцы ласково теребили мою куртку.

— Конечно! — воскликнул я. — Конечно, сделаю все, что в моих силах, но…

На сей раз — слишком бодро, слишком солнечно. Я нервно рассмеялся, и пальцы стиснули мою руку.

— Вы несомненно чему-то очень рады, мистер Стэмпер. Чему же вы так радуетесь?

Я пожал плечами, уже понимая, что какой бы ответ ни дал, он будет однозначно неверным… Стайка песчанок проносится над головой, будто листья, подхваченные ветром, и Ли с безучастным интересом наблюдает, как они, закружившись в резком развороте, блестками света опускаются разом на кромку берега в нескольких ярдах от машины. И немедленно приступают к работе. (Да! воскликнул мальчик. Свет! Теперь он был уверен… откуда-то сверху, прямо на краю его пятнышка неба: свет! Божественный свет! и звезды меркли перед его шествием по небу, таким невыносимо медленным… Но свет приближался, он остановится прямо над его ямой, для него одного! «Спаси, Отец Небесный, Боже! Ты можешь, я знаю. Помоги мне…») Поэтому я зарекся что-либо говорить, но из меня снова прорвалось это нервное хихиканье.

— О, ребята, мистер Стэмпер как увидел, что наша машина попала в передрягу, так у него проснулось отменное чувство юмора! — И я почувствовал, как окрепла хватка на моем предплечье… Почти совсем позабыв про эту руку, Ли смотрит на маленьких птичек, снующих по берегу: как предсказуемы, как предопределены их бедные жизни… навечно настроенные на мелодию безжалостного моря, неизбывно отмеряемые метрономом волн. — И сдается мне, ребята, что человек вроде мистера Стэмпера, с таким-то крепким чувством юмора в нашей беде, нас уж точно выручит. Так вот мне думается.

Мне думалось не совсем так, но я не стал озвучивать свою крамольную мысль. Я чуть повернул голову, прикидывая расстояние до мола, но потрескивающие жвачкой приспешники водителя перехватили мой взгляд, рассредоточились, отрезая пути к бегству, и я понял, что надежно угодил в ловушку (На дне ямы глаза мальчика горят: долгие минуты всматривался он, не сморгнув. Он не замечает, что затекшие ноги подломились, смятая маска амулетом болтается на шее. Позабыт болезненный холод в пальцах — мальчик смотрит, как свет в небе приближается к его куцему полю зрения. «Я готов, Отец Небесный. Прошу тебя. Приди за мной. Я не хочу умирать в этой сырой яме. И домой я не хочу, никогда. Просто приди и забери меня с собой, Господи…») и еще впервые испугался по-настоящему: я наслушался историй про пляжных хулиганов и их забавы… Ли вытряхивает руку из водительской хватки и делает несколько шагов к морю. Он устал, почти спит на ходу. Ищет взглядом луну, но тучи ее похоронили. Снова смотрит на деловитых пичуг, копошащихся под угрозой прибоя; от зрелища их лихорадочной клюволапчатой охоты устает еще больше…

— Ей-ей, вы же Стэмпер, мистер Стэмпер, а Стэмпер непременно сможет нас выручить… — Птички видятся ему рабами, невольниками накатывающих волн. — Вот, скажем, Хэнк Стэмпер — он бы, готов поспорить, просто подставил бы могучее плечо под нашу машину и выдернул ее с полтычка! — Невольники, птички в клетке волн. Топ-топ-топ по берегу, по самому по краю, клек-клек-клек песчаных блошек, разворот, топ-топ-топ, пока очередная волна не захлестнула соленой смертью… снова и снова и снова. (Маленький мальчик пылко молился в удушливом мраке, и ветер распевал псалмы над ним, и свет все ближе, все ярче…) — А если Хэнк может, то уж наверно и вы сдюжите, ага? Так идите и подставьте плечо. Давайте, ага?

Я видел: мне ничего не остается, как развлекать своих мучителей, в надежде, что им наскучит эта игра, и, закатав повыше штанины, обогнул машину с подтопленной стороны. Вода впивалась в лодыжки ледяными кинжалами. Я уперся плечом в задний бампер и сделал вид, будто толкаю… Невольники волн; чуть замешкаешься на зыбучем песке — и БЕРЕГИСЬ все другие топ-топ-топ побегут, кроме одной беспечной птички, а когда волна откатится — серый комочек перьев забьется отчаянно, силясь высвободить крылышки из песка, пока следующая волна топ-топ-топ-разворот — тот-топ-топ обратно («О, Отец Небесный, зрю пришествие твое! Я жду, я жду!») разворот — топ-топ-топ…

— Нет, уж вы постарайтесь получше, мистер Стэмпер. Хэнк Стэмпер прямо бы застыдился бы с вас, что вы такой немощный. А вода-то подступает… — Вот одна из уцелевших птичек перескакивает через бездыханный комок перьев, лишь долю секунды помедлив, прежде чем ринуться дальше, в свою вечную игру с волнами. Остановка невозможна! Некогда скорбеть! Клюй — или сдохнешь с голоду! Некогда, некогда! (Свет сделался ярче. Он тянется к мальчику с неба, точно огромный пламенный перст!) — Мистер Стэмпер, по-моему, вы сачкуете. Нам придется вам помочь. — Соленая вода ледяным рашпилем шваркнула по моему горлу, придушила первым приступом паники. — Давайте, поднапрягитесь! — …Он чувствует, как усталость ползет вверх по косточкам вместе с холодом. Мотает головой, отплевывается. Птички, зачем вам это? На ум приходит дарлингтония, что он давеча сорвал. Она — не то что птицы, она может позволить себе роскошь терпения. Она может ждать. И если один побег не приманит свою квоту мух и оголодает, просто лист опадет. Но растение выживет, корни уцелеют. А эта маленькая птичка — одна, сама по себе, и если она утонет — все, конец ей, маленькой птичке. Полное фиаско. Волны побеждают, птичка проигрывает.

И в конце концов волны всегда побеждают. Если только…

— Вот сюда, мистер Стэмпер, сюда плечиком упритесь. — От прикосновения новых лап мой рассудок взбеленился… Если только не играть с умом, если только не признать свою участь и не смириться с нею. Как эта машина… — Вот сюда плечико, мистер Стэмпер.

— Лучше б вам не… мой брат…

— Что ваш брат, мистер Стэмпер? Его здесь нет. Вы наслаждались одиночеством — сами сказали… — Он не сопротивляется — и их начинает утомлять забава без борьбы… — Господи, да вы весь промокли, мистер Стэмпер! — …И даже когда они отступают на шаг, он не пытается выбраться из воды, которая теперь по пояс… — Да вы, видать, не дурак искупаться, мистер Стэмпер? — …Вместо этого он разворачивается к клокочущим волнам, любуется красотой линии горизонта, переводит взгляд на глупых птичек, неистово мечущихся по песку. Глупые — только и знают, что свое топ-топ-топ… покуда финальный ледяной удар не положит конец всей этой мизерной суете. Полдюжины шагов — и конец этой вздорной игре. Не победишь, но и не проиграешь. Пат — лучшее, на что можно рассчитывать, разве не видишь? Самое лучшее…

— Смотри!

— Кто это?

— Атас! Это он…

— Рвем когти! Живо!

Водитель предводительствует, остальные за ним — мчатся к дюнам. Ли не замечает их исчезновения. Волна сбивает его с ног. На какой-то миг захлестывает с головой. Когда же его лицо, невозмутимое и задумчивое, снова появляется на поверхности, он опять видит этот безмятежный горизонт. Взошел на эту сцену и молишь о пощаде? Глупая пташка. Ты всю жизнь молил об антракте, надеясь взять передышку в этой игре. Поучился бы у той лисицы, вот кто умом востер. Забей! Забудь об антракте. Прекрати эту игру навсегда, прекрати эту заполошную возню. Сведи к ничьей — покуда есть шанс. БЕРЕГИСЬ. Нет, смирись. БЕРЕГИСЬ! БЕРЕГИСЬ! БЕРЕГИСЬ! ТЫ НЕ МОЖЕШЬ ТАК СО МНОЙ ПОСТУПИТЬ! Посмотрим. Я уступаю…

— Ли! — Это я и называю ничьей… — Малой! — И он идет к горизонту, в зыбкие белые объятия воды… — Да черт побери! — …в серое колыхание Что? — Ли!

— Что? Хэнк? — Я отталкиваюсь от песка, где бросила меня эта шайка. — Хэнк? — И сквозь тюль пены, на миг замерзшей в воздухе, я вижу, как он перебирается через каменный мол. Не бежит — шагает быстро, но не бежит. Кулаки сжаты, энергично отмахивает руками, башмаки расплевывают песок, но он не бежит. А они бежали, эта Пластмассовая Шпана, все пятеро, бежали так, будто за ними гнался сам дьявол. Но Хэнк — просто шагает. Ни на секунду не утратив самообладания… Ли оглядывает пляж сквозь заляпанные пеной очки. Он видит, как уносятся прочь тинейджеры по мере приближения Хэнка. («О, Отец Небесный, зрю твой свет извечный!») Он следит за Хэнком, по-прежнему барахтаясь в волнах, прибитый к борту машины. Он не стремится ни на берег, ни на глубину — но, минутку! Как очутился здесь Братец Хэнк вместо своей Дикой Орхидеи? — он так и не определился, куда податься, пока наконец всепоглощающее любопытство не пробивает брешь в тупике, и тогда Ли неуклюже продирается сквозь снежную пену на пляж, где Хэнк поджидает его, руки в карманах. Ладно-ладно, суета, может, и дурная, но ничью успеется объявить и в какой-нибудь другой день… даже в воду не бросился меня спасать — такое вот самообладание… нет, минутку: что он тут делает вместо… стоял себе на берегу, в карманах руки, наблюдал, как я с боем вырывался из плена прибоя.

— Блин, Ли, — утешил он меня, когда я подполз достаточно близко, — если ты — не самая жалкая реклама купального сезона на свете, я съем свою шляпу.

Я не сподобился ответить что-нибудь остроумное. Я плюхнулся на песок, задыхаясь, отфыркиваясь и чувствуя себя так, будто наглотался соленой воды на весь свой вес:

— Мог… бы… хотя бы…

— Сейчас я тебе одну умную вещь скажу, — заявил Хэнк, ухмыляясь сверху вниз. — Когда в другой раз с друзьями купаться пойдешь — лучше плавки надень, а не вельветовые брюки и спортивную куртку.

— Друзья? — прохрипел я. — Банда отморозков… чуть не убили меня! Ты чуть не опоздал… они едва меня… не утопили!

— В другой раз прихвачу с собой сигнальный горн и протрублю кавалерийскую атаку. Кстати, они подводили какой-нибудь базис под свой порыв — тебя утопить?

— Еще какой… насколько я помню. — Я по-прежнему лежал на боку, волны глодали мои ноги, и мне пришлось задуматься, припоминая, какой же базис они подвели. — А, ну да… потому что я Стэмпер. Такой был базис.

— Более чем достаточный, сдается мне, — сказал он и наконец соизволил нагнуться и помочь мне подняться на ноги. — Давай-ка заедем к Джоби и переоденем тебя в сухое. Мда. Ты только посмотри на себя. Это что-то. Его чуть-чуть банда отморозков не утопила — а стекляшки на месте! Честное слово, это что-то…

— Да ладно. А ты что тут делаешь? И где Вив — устриц собирает?

— У меня тут джип припаркован, за той грудой плавника. Пошли. Эй! Хватай туфли, их волна заграбастала!

Когда Ли отвоевал свои туфли, Хэнк уже шел обратно по пляжу тем же спорым шагом. Откуда явился ты, брат, будто Мефистофель в лесоповальных говнодавах? (Все больше света проникает в яму. Маленький мальчик стучит по затекшим бедрам, охваченный предвкушением: «Да! Да! Да, Господи, да!» — ближе, ярче, постепенно…) Почему ты пришел вместо нее?

— Что ты здесь делаешь? — повторил я, вприпрыжку пытаясь угнаться за ним.

— Кое-что случилось. Джо Бен пытался тебя найти после службы, но ты пропал. Он позвонил мне…

— А где Вив?

— Что? Вив не смогла приехать. Я попросил ее остаться и помочь Энди сосчитать бревнышки… Потому что у нас тут запара нарисовалась. Джо позвонил, говорит, что собрались Ивенрайт с парнями, и главная профсоюзная акула тоже приплыла. Джо говорит, они пронюхали все что можно про нашу сделку с «ТЛВ». Все в курсе. И весь город зубами скрипит…

Да ты просто заревновал, победоносно думает Ли. И выдумал предлог, чтоб не пустить ее ко мне! (Постепенно — ярче и ближе…)

— Поэтому ты приехал? — спросил я, чувствуя, как мое разочарование оборачивается тайным торжеством… И твоя ревность дала мне силы, чтоб заставить луну повременить еще месяцок. — Вместо Вив?

— Блин! Да, это я — и приехал вместо нее, — ответил он, хлопая по штанам, отряхиваясь от песка, подцепленного, когда он помогал мне встать. — Вроде сказал уже один раз. Что с тобой? Эти придурки тебе голову отшибли, или что? Пошли! Залезай в джип. Надо бы заехать в «Корягу» и прикинуть, откуда и куда ветер дует.

— Ладно, брат, — я завалился на заднее сиденье. — Я с тобой.

Мой отходняк сошел, и, несмотря на холод, я горел внезапным воодушевлением: он явился вместо нее! Он уже озабочен возможной картиной! Тщедушный зародыш моего плана рос стремительно, как мне и не мечталось… Они пересекли пляж. Хэнк впереди, а Ли, угрюмо-возбужденный, позади: мы связаны, брат, скованы вместе до конца дней, как те птички и волны, что неизбежно играют в унисон эту песню терпения и трепета. Так и мы строились друг под друга долгие годы, я чирикал в дудочку и клевал блошек, ты — басил тромбоном и рокотал (Все ближе и ярче, этот свет почти что здесь. Маленький мальчик затаил дыхание пред сиянием грядущего спасения…), но теперь, братец, мы меняемся ролями, теперь ты играешь мелодию паники на хнычущей свирели, я же вступаю меланхоличным долгим трубным ревом терпения… и я смотрел в будущее с уверенной усмешкой.

«Я у тебя прямо за спиной, братец. Веди, веди…»

Шаги Ли растягиваются: он пытается угнаться за Хэнком. Индианка Дженни готовит душу к очередной атаке на свой обезмуженный мир. Старый дранщик опорожняет последнюю бутылку и решает выдвинуться в город, покуда не совсем стемнело. Тучи роятся над морем, раззадоренные близостью ночи. Ветер взмывает ввысь над трясиной. Дюны темнеют (мальчик видит свет). В горах за городом, где ручьи истосковались по зиме, просыпаются зарницы, расправляют крылья в мрачных ельниках: избела-оранжевое и черное — как раз для Хэллоуина… (И затем, наконец, по прошествие стылых минут или часов или недель — он и понятия не имеет — земля над страждущим ребенком провернулась в достаточной мере. Свет явлен во всей силе. И сияние спасения — не что иное, как та самая луна, что заманила его в дюны, худосочный очисток луны постепенно переползает в центр жалкого лоскута далекого неба)…в означенном небе… («Ли-ииланд…») в означенном мире.

— Ли-ииланд… Ли-иииланд…

Мальчик не слышит: он уставился на луну, тонюсенький осколок месяца, повисший меж звезд последней улыбкой Чеширского кота — все сгинуло, кроме черной рамки на память да ехидной ухмылки… и на сей раз мальчик плачет не от холода, не от страха и вообще ни от чего такого, что когда-либо прежде выжимало из него слезы…

— Лиланд, малыш, отзовись!.. — Зов повторяется, ближе, но он не отвечает. У него такое чувство, будто голос его, как и его рыдание, заперты под студеным запором ветра. И уже не выбраться никому и ничему. — Лиланд? Малой?..

Яма проваливается все глубже и глубже в землю, и туда же проваливается его сознание, как вдруг что-то падает ему за шиворот. Песок. Он поднимает глаза: лунная ухмылка исчезла! В дыре — лицо!

— Это ты, Малой? Ты в порядке? — И свет фонарика! — Черт, Малой, заставил ты меня побегать задарма!

Из всех инструментов у Хэнка лишь карманный нож, и ему понадобился битый час, чтоб обрезать ветви с кривой сосенки, которую он приволок в дюны. Он трудится у самой ямы — только б самому не угодить, — чтоб мальчик слышал его возню. Орудуя ножом, старается все время говорить, подпитывая смутный на слух поток шуточек, анекдотов и грозных команд собаке — «Ко мне! Забудь про кроликов, кабыздошка старая! — которая внимает, озадаченная, с того самого места, где ее изначально привязал Хэнк. — Черт бы побрал эту проклятую псину!» Он громко сморкается, потом снова подползает на животе проведать мальчика, шепчет:

— Все нормалек, малыш. Будь паинькой, сиди тихо. Не боись. Но и не шебуршись там особо.

Ползет обратно, возвращается к работе над сосенкой. Баюкающее журчание его трепа — прямая противоположность энергичному хрусту сучков и вжиканью ножа.

— Знаешь, что я тебе скажу, Малой? Я едва здесь очутился — подумал: что-то мне определенно напоминает вся эта ситуация. И только вот сейчас доперло, что именно. Как-то раз папаша Генри да твой дядя Бен да я — а мне в ту пору как тебе сейчас было, такого плана — поехали в гости к дяде Аарону в Мэплтон, чтоб подсобить ему с рытьем ямы под уличное удобство…

Он трудится споро, но аккуратно. Он мог бы и просто обломать ветви — но тогда они обломятся у самого ствола… а нужно оставить сучки такой длины, чтоб и мальчику было за что уцепиться, и по краям ямы не скребли — там от малейшей царапины все обрушиться может.

— Твой дядя Аарон, видишь ли, никак не мог довольствоваться старой ямой в пять или шесть футов под своим сральником — ему что поглубже подавай. Он втемяшил себе в голову, что если она недостаточно глубока будет, до нее корни сада-огорода дотянутся, и будет у него морковка с дерьмовым привкусом. Вот. Продержись еще минутку: сейчас лесенку подтащу и попробую завести.

Он снова подползает к дыре, волоча за собой дерево. Все ветви срезаны, кроме тех, что торчат друг против друга, те же — обрезаны до нескольких дюймов от тощего ствола. В результате получилась шаткая лестница футов тридцати длиной. Не вставая, он поднимает дерево и бережно-бережно начинает подавать его вниз, не умолкая ни на секунду.

— И вот, значит, взялись мы за эту яму, земля так и летает, потому как грунт жирный, податливый такой… как там, Малой: уже можешь дотянуться? Ты крикни, когда сможешь… и скорехонько мы ее где-то так футов до пятнадцати отрыли… Что, так и нету? О, уткнулась во что-то.

Он достает из кармана фонарик, светит вниз. Комель дерева покоится подле ноги мальчика.

— У меня ноги совсем замерзли, Хэнк. Я и не почувствовал, как она ткнулась.

— Хочешь сказать, забраться не сумеешь?

Мальчик трясет головой.

— Нет, — говорит он без эмоций. — Ног не чувствую.

Хэнк обшаривает яму фонариком: она может и сто лет еще продержаться, а может и через десять минут обвалиться. Второе вероятнее. За помощью идти некогда. Придется спускаться и вытаскивать ребенка. Хэнк отодвигается от края, переворачивается на спину, снова подползает, ногами вперед. Дюйм за дюймом погружается в дыру.

— И вот отрыли мы на пятнадцать футов… дядя Бен и дядя Аарон внизу были, а мы с Генри наверху, грунт принимали… полегче, полегче… и дядя Бен говорит, мол, надо ему домой отлучиться, водицы испить — и тотчас вернется. А, вот и встретились, Малой! За ремень уцепиться можешь?

— Я и пальцев не чувствую, Хэнк. Наверное, они совсем мертвые.

— Ты чего, по кусочкам помирать удумал, а?

— Пальцы и ноги, Хэнк, — беспристрастно констатировал мальчик. — Они первыми умерли.

— Да ты просто замерз. Вот. Поглядим, как бы тут изловчиться…

Немного повозившись, он выдергивает ремень и пропускает его у мальчика под мышками. Конец просовывает под кожаный фирменный знак на джинсах и принимается медленно карабкаться наверх, прочь из конвульсируюшей трубы. И лишь на время этого восхождения он забывает о своем небрежном тоне.

— О'кей. Теперь слушай, Ли. Я не предполагал, что этой сосенке кого-то, кроме тебя, держать придется, тем более — нас с тобой вместе. Так что помогай, цепляйся сам, если можешь. А если не можешь — брось, бога ради, брыкаться и лягаться! Ну, вперед…

Вырвавшись на свежий ветер, он стоит над ямой, расставив ноги. Вытягивая мальчика за ремень, чувствует, как песок вокруг ямы ходит ходуном. Делает глубокий вдох и, задержав дыхание, падает на спину, выдергивая мальчика на себя. Из ямы доносится глухое чавканье, и на секунду над песками пыльным облаком повисает запах гнилого дерева. Но оно тотчас ретируется, спасаясь от проворных кнутов шустрого ветра.

— Давай-ка ноги отсюда уносить, — предлагает Хэнк севшим голосом и шагает через дюны; собака рысит по пятам, мальчик сидит на закорках. — Небось знаешь, куда тебя угораздило? — спрашивает он, несколько минут помолчав.

— Дымоход дьявола, да?

— Точно. Так старик их кличет. Я и не знал, что еще остались тут такие. Видишь, Малой, когда-то, давным-давно, тут был сосновый бор. А дюн этих не было, одни деревья. Но ветер наносил песок все выше и выше, покуда весь лес не замел. По самые маковки. А деревья со временем сгнили, и остались такие вот дыры, кое-как сверху присыпанные. Вот в такую ты и угодил. И еще крепкую, ты просто в рубашке родился, потому как обычно если кто провалится туда — так всю трубу сразу на себя и обваливает, и тогда… Но вот чего бы я хотел знать: какого черта лысого тебя сюда дернуло, через дюны к океану, посередь ночи? Ась? Ответь, пожалуйста.

Мальчик молчит; прижимается лицом, холодным и мокрым, к шее Хэнка; маска, утратившая форму, болтается на резинке. Хэнк больше не спрашивает.

— Как бы то ни было, сюда ты больше ни ногой. Дьяволов дымоход — не самое приятное место для ночлега, даже в Хэллоуин. Ну и счастье, конечно, что у меня эта псина, моя старушка, потому как ветер все твои следы замел… Да уж… О! Я ж тебе не дорассказал, что случилось с дядей Аароном, когда он в яме один остался. Знаешь, во дворе, где он яму рыть надумал, была у него старая лошадь — Аарон ее для детишек держал, чтоб катались. Старая слепая кляча, годов двадцати отроду, если не больше. Аарон чуть не всю свою горемычную жизнь эту лошадь держал, и нипочем бы с ней не расстался. А эта старая кобыла знала каждый дюйм на заднем дворе, от дома до забора, от сарая до курятника. И мы, мальцы, бывало, гарцевали на ней с завязанными глазами, для пущего страху, а она ни жердинки, ни веточки, ничего такого ни в жисть не заденет. Вот, стало быть, когда мы рыли яму под нужник, никто из нас даже не подумал про эту лошадь. Кроме дяди Бена. А такие мысли — они как раз в его духе. Вот он вылазит из дыры и кричит туда Аарону: «Аарон, мы с Генри и с мальцом пойдем водички хлебнем. На минутку! — А сам оттащил нас от ямы, прикладывает палец к губам и шепчет нам с батей: — А теперь — тсс! Смотрите!»

«На что смотреть-то, дурачина?» — говорит папа, а Бен в ответ: «Просто молчите и смотрите».

И вот мы с батей стоим, значит. А Бен как затопает по двору прямехонько к этой яме, землю сапогами роет, что копытами, всхрапывает. Но держится так, чтоб Аарон его не видел. И даже пару комьев вниз уронил.

«Аааа! — вопит Аарон. — Ааа! Назад, чертова животина, назад! Ты мне щас на башку свалишься! Назад!»

А Бен все не угомонится, знай себе комья подбрасывает. Аарон — тот внизу разоряется, орет все истошней и громче. И тут случается самая офигенная фигня, что я когда-либо видел. Шорохи-шебуршение, а потом рр-раз! — и Аарон перед нами, добрых пятнадцать футов по глине, ни веревки, ни лестницы, как из пушки выпалило, точно в цирке. И сам понятия не имеет, как ему это удалось. Папа с Беном весь путь до дома и обратно его об этом пытали. А когда вернулись, знаешь, что было? Как думаешь? На дне этой самой ямы лежит эта самая слепая кляча, и уж, конечно, мертвее не бывает.

Когда я рассказал малышу Ли эту байку про лошадь, ждал, что он засмеется, обзовет меня вруном — хоть что-то. Но он и бровью не повел. А когда я его из дыры доставал, думал, он перетрусил до полного окоченения — но он и тут меня провел. Вообще не испугался. Был мягкий и расслабленный — умиротворенный, что-то вроде того… Я спросил его, как он, а он ответил, что в порядке. Я спросил, страшно, поди, там внизу было — и он ответил, что поначалу было немного, а потом — ни грамма.

Я спросил: да как так? Я вот дрожмя дрожал, с первого шага по этой лесенке — и покуда не выбрался, до последней секундочки. А он подумал чуток и сказал:

— Помнишь, канарейка у меня была? Я все время боялся, что кто-нибудь оставит окно открытым и сквозняк ее насмерть застудит. А когда в самом деле застудил — так я больше и не боялся. — И прозвучало так, будто он чуть ли не счастлив с такого оборота. И вот теперь, когда я спросил, страшно ли было ему перед этой злобной шпаной на берегу, он повел себя точь-в-точь так же. Захихикал, будто пьяный. Я снова спросил:

— Эти олухи малолетние — что, не соображали, что машину на тебя волнами опрокинуть может?

— Не знаю. Наверно. Не сказать, чтоб их это очень беспокоило.

— Ну а тебя? — спросил я.

— Не так, как тебя, — отвечает он и сидит, ухмыляясь, а зубы колотятся друг о дружку от холода всю дорогу до дома Джо, и видок такой, будто рад чему-то непомерно. И несмотря на все его ухмылки и хорошее настроение, не могу отделаться от мысли, что и сейчас он пошел к океану по той же причине, что тогда, мальцом, когда через дюны рванул. И, может, я к этому тоже как-то руку приложил. Может, из-за этой нашей ночной свары после охоты, может, еще из-за чего. Бог весть.

Я кратко ввожу его в курс того, что случилось нынче утром, как Ивенрайт вернулся с новым отчетом, так что теперь все знают, где собака зарыта.

— Видать, потому эти недоумки так и злобствовали — одна из причин.

— Это объясняет, почему они так резко сменили манеру, — говорит он. — До того, в полдень, они меня прокатили и хоть не поражали галантностью, однако и утопить не порывались. Наверное, когда пивом затаривались, услыхали новости. Может, за тем и поехали на пляж, меня искали.

Я согласился, что очень даже возможно.

— В данный исторический момент мы не больно-то популярны в городе. Ни капельки не удивлюсь, если на Главной улице нас цветами закидают, в горшках, для профилактики, — сказал я, лишь наполовину шутейно.

— И, само собой, именно туда мы держим путь: на Главную улицу.

— Точно, — сказал я. — К Джо — а потом прямой наводкой на Главную.

— А можно полюбопытствовать, зачем?

— Зачем? Затем, что будь я проклят, если стану спрашивать у шайки ниггеров разрешение на въезд в город. Мне плевать, как они там на меня окрысились, — но никто не лишит меня моей субботней вечерней выпивки в городском кабаке!

— Даже если изначально ты туда не собирался в эту субботу вечером?

— Ага, — говорю я ему. И по его жеманному тону вижу: ему невдомек, что у меня в самом деле на уме. Не больше, чем мне доступна его страсть к затяжным купаниям в холодном море. — Верно.

— Занятно, — говорит он. — Поэтому тебе Джо Бен и позвонил? Потому что знает, что ты не упустишь случая наведаться в город и насладиться гневом общественности?

— В точку, — отвечаю я, чуточку посуровев. — Ничего так не обожаю, как зайти в зал, где каждый мечтает огреть меня стулом по голове. Угадал. Такое уж мое наивысшее наслаждение, — говорю я ему, зная, что он все равно не въедет.

— Прекрасно тебя понимаю. Это сродни тому, как всякие психи сплавляются по Ниагарскому водопаду на кофейной жестянке, потому что подобный способ лишения себя жизни ничуть не хуже прочих.

— Точно, — говорю я, зная, что ничегошеньки он не понимает: скорее потому, что это не худший способ остаться в живых…

Они поспешают через дюны в город, не щадя колес, — Хэнк спереди, Ли прямо за ним (а безмолвные зарницы робко трепещут над обоими) — и первые капли дождя падают в песок, подмигивая в тысячи глаз на белой маске пляжа, и склизкий взморник заводит свою беззвучную песню…

Что вводит еще одно понятие в философию Певцов эха и Эховцов песен: понятие Танца. Не того танца, что отплясывают в субботу вечером, когда вы слышали музыку прежде и знаете — хотя бы на клеточном уровне — от какой печки и до какой лавочки плясать… но Каждодневный Танец, где па куда свободнее, под мелодию беззвучную, как песнь взморника, под отзвуки песни или песню, покамест не отзвучавшую. Танец, в котором вы и понятия-то почти не имеете, куда стремитесь. И очутиться вы можете в местах столь диких и дремучих, что и знать не будете, где побывали, пока не вернетесь.

А бывает — и вовсе не узнаете, куда вас занесло, потому что не вернетесь, не узнаете, что ушли…

И когда Брат Уокер вырубил орган, отключил электрогитару жены и довел свою громогласную проповедь до выстраданного финала, вся паства, вознесенная к вершинам танца, сморгнула, вздохнула и не без сожаления вернулась к своим повседневным заботам… кроме Джо Бена, что по-прежнему плясал легко и свободно по самому небу, и глаза его сверкали белизной вокруг зеленых радужек, и душа парила из Субботы к Воскресенью с восходящими токами обесточенной музыки. И даже мысли не допускал, что его куда-то занесло.

По выходе с семьей из шатра он, подойдя к пикапу, обнаружил записку Ли, но не успел определиться, что думать на сей счет, как один из соратников по вере, столь воодушевленный проповедью, что решил отставить свой естественный антагонизм против Стэмперов, известил Джо о неком собрании, которое должно состояться в скором времени в здании фермерской ассоциации.

— Собрание, которое уж наверняка и вас, чертовых Стэмперов, коснется… сегодня в полдень. Будут Ивенрайт, и весь стачком, и сам мистер Джонатан Би Дрэгер! — сообщил он Джо. — И если на этом собрании на свет выплывет то, чего мы ждем, брат Стэмпер, то лучше вам, бессовестным уродам, быть готовыми к решительным обострукциям!

Расставшись с этим мужиком, Джо какое-то время стоял, анализируя информацию. Если на этом собрании всплывет чего-то такое, что может повлечь «обострукции» ему и его семье — так, наверное, самому сходить не грех… Это самое меньшее, что может сделать Джо, после того как брат в вере, набравшись порядочности, открылся ему.

Он поискал немного Ли, потом усадил Джен и детишек в пикап, отвез в новый дом, где и оставил с инструкциями по малярному делу, а сам вернулся в город. Вернулся он в Ваконду изумительно причудливым и запутанным маршрутом, подбираясь кругами, со шпионской осторожностью, пока, никем не замеченный, не выскочил на Главную из лабиринта переулков. Загнал пикап в густые заросли ракитника за консервным заводом и выкурил последнюю сигаретку под взрывной шорох вызревших стручков, постреливавших в лобовое стекло. Докурив, ступил в пасмурный полдень, поднял воротник кожанки и покрался по Главной улице, словно по следу опасного зверя, который в любой момент может развернуться и броситься.

Ракитник служил ему прикрытием до самого усыпанного рыбьими костями причала перед консервным заводом. Тот укрыл Джо на пути до угла, где располагалась пожарная станция. Но после — Главная зияла широким просветом.

Поддернув штаны и беспечно насвистывая, он шагнул на тротуар, изображая видимость непринужденной и праздной прогулки. Даже отыскал пивную банку, чтоб попинать ее перед собой.

Он благополучно миновал кафе «Морской бриз», замыленное окно риэлтерской конторы, пятицентовку, откуда на него с почтением в оранжевых глазах взирали черные кошки с усами-ершиками, вырезанные из строительного картона. Добредя до «Коряги», перешел на другую сторону и продолжил путь, держа руки на нагрудных карманах и уперев свое увечное лицо в увечный тротуар. Старательная медлительность его променада больше подчеркивала, нежели прятала его целеустремленность. Оказавшись вне видимости из окон «Коряги», он украдкой огляделся — и бросился по улице бегом. Снова перешел на неторопливый, небрежный шаг, чуть ссутулив спину и до судорог придерживая резвые кривые ноги. Добравшись до переулка, огибавшего здание фермерской ассоциации, он остановился, сошел с тротуара в канаву, бросил быстрый косой взгляд в этот переулок, словно питчер, ловящий знаки кэтчера… посмотрел через левое плечо, через правое, на «Корягу» на третьей базе и на тучи, стремившиеся к первой, а затем практически выпрыгнул из видимости, сиганув в узкий переулочек, словно питчер решил незаметно проскользнуть с мячом в руке мимо отбивающего.

По большому счету, никакими флагами и салютами он бы не сумел к себе привлечь большее внимание, но, по счастью, время было обеденное, по телевизору шел субботний матч, а небо хмурое — и на улице в любом случае ни души. И все же он простоял пару секунд, вжавшись спиной в дощатую обшивку здания, вслушиваясь: не идет ли кто? Буй стонал в бухте, да оголодавший ветер рылся в мусоре — вот и все звуки. Довольный, Джо прошмыгнул на задворки ассоциации, бесшумно запрыгнул на деревянный ящик и прокрался к окну. Посмотрел в окно на угрюмые ряды складных стульев, затем осторожно приподнял створку на несколько дюймов. Попытался было устроиться под открытым окном на корточках, плюнул — соскочил с ящика, приволок здоровенный чурбан, поднял его, поставил… Чурбан глухо стукнул, на зависть бас-бочке. Окно с грохотом захлопнулось. Джо снова запрыгнул на ящик, снова открыл окно, подтащил свой пенек, сел и принялся ждать, уперев локти в колени, а подбородок в ладони. Вздохнул и впервые задался вопросом: зачем, во имя всей любви Господней, он это делает — сидит здесь и готовится услышать то, что они с Хэнком и так знали за многие месяцы до того, как оно будет изречено? Зачем? И зачем волноваться, как бы известить Хэнка? или что будет делать Хэнк? Ему придется собраться и сказать им: «Да катитесь вы», и это уже сейчас ясно. И Хэнку ясно уже сейчас, что ему придется им это сказать, когда они там покончат со своими дрязгами и визгами. Как Хэнку всегда приходилось говорить, когда все сказано и все сделано, поскольку таков уж его удел, как бы ему это ни было не по сердцу. Так чего Хэнк тянет кота за хвост, спрашивается?

Я всегда ему говорил, что наша доля — мириться с нашей долей, а лучший способ примириться с этой долей — отступить на шаг и посмотреть, что за мяч в тебя летит, говорил я ему, отступить и посмотреть, что за башмак метит тебе в задницу! Потому что можно и увернуться, когда отступишь, да посмотришь, да нос по ветру, да улыбка от души. И Хэнк мог бы даже кайф через свою долю обрести, как вот по кайфу ему корову свою доить порой. Разве не об том я ему толкую по тысяче раз на дню? Наслаждайся кайфом, будь счастлив, танцуй по жизни, люби свою долю во всем, даже в такой вот дряни — только что улыбайся правильно, Хэнкус. И сейчас, наверное, ты не знаешь, так ли Спаситель живет, как я толкую, но уж про дела земные ты все прекрасно ведаешь, потому что я ж по глазам твоим вижу, куда ты уже сейчас посматриваешь. И как же выходит, что вроде и умеешь ты глядеть вперед, и уже видишь, на что пойти придется, а не хочешь уберечь себя от напрасной нервотрепки и спрямить путь к тому, что ты и так уже видишь?..

Но тут, правда, я не совсем уверен. Может статься, то, что он не умеет спрямлять путь к тому, что уже видит, — тоже часть его доли, с которой смириться бы надо. Потому как вспоминается мне один случай, когда было ему лет шестнадцать-семнадцать, еще в школе учился, и вот тогда он почти спрямил, вместо того чтоб окольными тропами блуждать. Семнадцать. Первые наши дни в выпускном классе. Мы подъехали и поставили мотик перед крылечком, где все торчали, ждали восьмичасового звонка. Наши ребята все там были, в бело-синих свитерах, толстая шерсть, вся сплошь в значках, да в вензелях, да в эмблемах с золотым мячиком, да всем прочем, что только приколоть или нашить можно. Стояли они там на ступеньках — что генералы на параде, мимо войска маршируют, а эти инспектируют, приосанившись. И стоял на тех же ступеньках один новичок, генерал неместный, в желто-красном свитере Лебанонской школы, а на нем — одно только украшение, всего одно: пара крохотных медных боксерских перчаток. В Вакондской-то школе бокс запрещен, поэтому он один и красовался со своей наградой.

Хэнк свитера не носит: говорит, чувствует себя в нем как старик дряхлый.

Гай Виланд приветствует Хэнка этаким вычурным взмахом, который из «Лайфа» усвоил, по фоткам молодежной жизни. Мне никто не машет. Они вообще не понимают, чего Хэнк со мной валандается. Гай, значит, помахал — и: чё скажешь, Хэнк? Да не так уж много, Гай. Ух, вроде как колесо подспустило? Может быть, Гай. Ух, совсем никуда. Как лето провел, Хэнк? Как? Пощупал? Подспустило… готов поспорить, Хэнк… ух, а другое-то совсем мягкое. Готов поспорить, летом ты совсем обленился, уж и колесо подкачать влом. Готов поспорить, ты только небось и делал, что все лето напролет со своей знойной мачехой, всю дорогу…

Хэнк смотрит Гаю в лицо, улыбается. Просто легкая улыбка — и никакой в ней ярости, угрозы. Легчайшая такая улыбка, молящая, сказать по правде, молящая Гая отстать, потому что Хэнк притомился уже, говорит эта улыбка, все лето выслушивать всякие свинячьи намеки и драться из-за них. Мягкая и просительная. Но, просительная иль нет, а все равно в этой улыбке достаточно суровости, чтоб заткнуть Гая Виланда до молчания каменного. И Гай слинял по-шустрому. Какую-то минуту все молчат, а Хэнк снова улыбается, будто ему так неловко, что помрет сейчас прям тут же, и вдруг на пустующее место Гая заступает этот новый парень из Лебанона. Так ты и есть Хэнк Стэмпер? И усмехается, прямо как в вестернах. Хэнк поднимает глаза и отвечает «да», тоже как в вестернах. Да, говорит Хэнк, а я себе в ту же секунду говорю, что Хэнк уже знает, чему суждено случиться рано или поздно. Хэнк улыбается новому пареньку. И улыбка его такая же усталая, молящая и застенчивая, как давешняя, для Гая Виланда, но я-то вижу: все-то он уже знает.

Мы стоим. За нами, на спортивной площадке, разучивают речевку-ободрялку на этот год.

Гай возвращается и говорит Хэнку, что это Томми Остерхост из Лебанона. Хэнк пожимает ему руку. Как жизнь, Томми? Нормалек, а у тебя как? Томми — ты ведь еще не знаешь, Хэнк? — в прошлом году окружной турнир в Лебаноне выиграл. Без дураков, Гай, правда? Да; да; и попробуйте сказать, что теперь-то, с тобой, с Сайрусом Лейманом, да с Лордом, да с Ивенрайтом, да со мной, да еще с Томми мы не зададим жару в поле! Ага, пусть кто только скажет такое!

Я, прильнув к остывающему с тиканьем-бульканьем мотоциклу, слушаю их футбольные беседы, смотрю, как этот Томми Остерхост Хэнковы бицепсы разглядывает. На площадке группа поддержки надрывается: «Раз-два-три-четыре-пять, наши всех порвут опять». Я приник, жду, вижу, что и остальные ждут. А они все треплются. Наконец Гай прокашливается и подходит к сути. Теребит одним пальцем боксерские перчаточки на свитере Томми. А ты, наверно, уже в курсе, Хэнк, что Томми — еще и великий боксер? Без балды! Правда, Томми? Да так, машу порой граблями, Хэнк. И, видать, неплохо, чтоб такую медаль заиметь, Томми. Угу, Хэнк, там, сям наподдам… была у нас в Лебаноне сборная. Томми был капитаном, Хэнк. А вы, ребята, не боксируете? Это у нас против правил, Томми. А ты знаешь, Хэнк, что Томми выигрывал и окружные, и штатовские, и — как бишь оно? — взял бронзу или даже повыше на Северо-Западных Золотых Перчатках! Бронза, Гай, всего третье место; и у меня вся задница в мыле была, когда с этими армейскими ребятами сошелся, из Форт-Льюиса. А Хэнк — знаешь, нет, Томми? — Хэнк в прошлом году выиграл чемпионат по борьбе в Корваллисе, в среднем весе. Да, Гай, ты, кажись, говорил. Ребята, ребята, попробуйте только сказать, что в этом сезоне мы не порвем Маршфилд как бумажных кукол; шутка ли: чемпион по боксу! — Гай берет Томми за рукав — и чемпион по борьбе! Берет Хэнка за рукав, сводит их руки. Скажите только, что не!

Я уж чуть не брякнул: а теперь разойдитесь по углам — и понеслась. Но вижу лицо Хэнка — и ничего не говорю. Увидел его лицо — и осекся. Потому что на нем написано: «Сыт по уши!» Мне эта гримаса знакома. Когда кончики улыбки белеют, будто лицевые мускулы подвесили рот за края и кровь из него выжимают. Я знаю выражение — знаю и продолжение. Хэнк улыбается этой улыбкой и смотрит на Томми. Он уже проиграл всю пьесу — первые пропущенные мимо ушей реплики, плечевые тараны в коридоре невзначай, грязная игра на поле, и последняя решительная обида, что бы там ни было, — проиграл до известного финала, ему уже известного и всем уже известного. И Хэнк готов сразу положить жирный занавес на всю эту пьесу. Потому что после целого лета подколок и драк он устал, до смерти устал от всего этого, и от любой части этого действа откажется с радостью. Он улыбается Томми, и я вижу, как тросы в его шее тянут руки вверх. Куколки из поддержки разоряются, «раз, два, три, четыре, пять» — и Томми краем уха речевку слушает. Нет, он ни малейшего представления не имеет, что первый раунд поединка, намеченного им на «через три-четыре недели», уже гремит во весь свой гонг прямо в эту минуту, без разогрева. А я смотрю на канаты, вздымающие руки Хэнка — точно тросы-десятки закидывают бревна на тягач, — и только я в полной мере понимаю, что это значит. Я знаю, что за бугай Хэнк Стэмпер. Он может удержать двойной топор на вытянутой руке восемь минут и тридцать шесть секунд. Самый близкий результат, известный мне, — четыре десять, и то был такелажник, тридцати пяти лет, здоровенный, как медведь. Генри говорит, Хэнк такой немереный бугай, потому что первая жена Генри, родная мама Хэнка, на сносях много серы кушала — и, дескать, через то как-то мышечные ткани в нем не по-людски развились. Хэнк ухмыляется, слыша это, и говорит, что наверняка. Но я другого мнения. Тут куда больше причин и поводов. Потому что Хэнк поставил свой рекорд, на восемь тридцать шесть, лишь когда дядя Аарон стал его подначивать рассказами о каком-то дровосеке из штата Вашингтон, который целых восемь минут продержал двойной топор. И Хэнк перебил. Восемь тридцать шесть, по секундомеру. И безо всякой серы — так что дело не в ней. И уж не знаю, почему он такой бугай, а только если он сейчас вмажет Томми Остерхосту, пока тот глазеет на девчонок поддержки, — раздавит, что мул тыкву, копытом, но я молчу, хотя еще можно успеть. Может, я ничего не говорю, потому что тоже слишком устал, устал быть зрителем, смотреть, как на Хэнка валится все это дерьмо. Потому что тогда я еще не принимал свою долю, не радовался ей, не кайфовал. Так или иначе, я молчу.

И если б не восьмичасовой звонок, Хэнк бы, уж к гадалке не ходи, прямо там же и тогда же взял бы Томми Остерхоста тепленьким и размозжил бы ему черепушку, как переспелую дыню.

Хэнк тоже знает, как близок он был. А когда звонок его тормозит, он опускает плечи и смотрит на меня. Руки у него трясутся. Мы идем в класс, и он ничего не говорит мне до обеденной перемены. Он стоит у фонтанчика в кафетерии, смотрит на воду, тут подхожу я. Чего в очередь за хавкой не встанешь? Да я решил смыться сегодня пораньше. Ты-то до дома доберешься? Хэнк, но… Слушай, я могу оставить тебе байк и добраться на попутке, если… Хэнк, да хрен с ним, с байком! Но ты… Видел, что утром было? Видел, что могло быть? Парень, даже не знаю, что со мной творится… Хэнк, послушай… Нет, Джо, не знаю, что за чертовщина… маньяком я заделался, что ли? Хэнк, да послушай же… Я бы расплющил его, Джоби, понимаешь? Хэнк. Послушай. Да постой же ты…

Он никуда не уходит, но я не могу сказать то, что хотел. Тогда я впервые заявился в школу с новым лицом, и наружность-то моя переменилась, а нутро — еще нет. И я не нашел слов, чтоб передать ему свое знание. Или, может, тогда я еще не знал наперед. Я не мог сказать ему: Послушай, Хэнк! Может, всякий верующий, что Иисус есть Христос, от Бога рожден, и всякий, любящий его, любит и рожденного от него [64]. Может, в один прекрасный день при общем ликовании утренних звезд все сыны Божии закричат от радости [65], и волк будет жить вместе с ягненком, и барс будет кроток, как козленок [66], и все перекуют мечи на орала, а пики — на рыболовные крючки, и всякое такое подобное, но до тех пор лучше признать, что Божье предначертанье — оно твое предначертанье, и поступай так, как Бог уже судил тебе, и научись получать из этого кайф! Знал ли я это тогда? Возможно. Где-то в глубине души. Но не знал, как сказать. А все, что могу сказать: «Ах, послушай, Хэнкус, ах, послушай, ах-ах-ах!» А он на воду смотрит.

И вот он вернулся домой, а на следующий день в школу не пошел, и через день тоже, и тренер Льюллин на занятиях поинтересовался, где наша звезда? Я ответил, что у Хэнка насморк, а Гай Виланд уточнил: «французский!», и все заржали, кроме тренера. А после тренировки я сел в рейсовый автобус, вместо того, чтоб дойти пешком до мотеля, где мы тогда с папашей обретались. Автобус проходил мимо мотеля, но я и в мыслях не имел просить высадить меня там. Когда автобус просвистел мимо, я разглядел своего папочку в окне: он был на кухне, голова на фоне лампы, и зубы сверкали, что ртуть, он ухмылялся кому-то, бог весть кому на этот раз. Но это заставило меня задуматься. Сеешь ветер — пожинаешь бурю. И никак от этого не уйти, ни папе, ни мне, ни кому еще. И Хэнку — тоже. А они с этой теткой посеяли довольно ветра, чтоб получить геморрой от одной мысли о грядущем урожае. Может, я ему так и скажу.

Я стоял у пристани и надрывался, пока не увидел тусклый свет на том берегу, и Хэнк приплыл за мной на моторке. Эге, ты ли это, Джоби? Ага, пришел проведать, как ты: не помер ли, часом? Нет, черт побери, просто дела веду, пока старик Генри свалил в Такому контракты заключать. Хэнк, про тебя спрашивал Льюллин… Еще б он не спрашивал! Я сказал, что ты приболел. Ага, а этому Томми Остерхосту что? сказал? А? Ладно, забей…

Он наклоняется, берет горсть голышей и пускает их по воде, один за одним — в темноту. Дом на том берегу подмигивает огнями. Я тоже беру камешки и знай себе кидаю. Я приехал с ним поговорить, но еще до того, как сошел с автобуса, знал, что разговора не получится, потому что никогда мы не разговаривали по душам. Не могли. Может, потому что никогда и нужды не было. Мы росли достаточно близко друг от друга, чтоб прекрасно быть в курсе дел. И он знает, что я пришел сказать: мог бы и вернуться в школу, потому что тебе так или иначе все равно придется подраться с Томми Остерхостом, рано или поздно. И я знаю, что он уже ответил: конечно, но разве ты позавчера не видел, что лучше не надо делать это «рано», но я не вынесу всего дерьма, которое будет до «поздно». Мне плевать на драку. В смысле, нет, не плевать… Я хочу сказать, что меня не так морочит сам мордобой, в оба края, меня волнует: ну как я теперь навсегда приговорен к вечному махачу, с тем пацаном или с другим!

(Навсегда-навсегда, Хэнк, с тех пор и поныне, отныне и до Судного дня. Поэтому лучше б тебе признать уже очевидное и прикинуть, как удержать мяч в руках при таком раскладе. Всегда будет так: с Томми Остерхостом или с Флойдом Ивенрайтом, или с Верзилой Ньютоном, или с дряхлой лебедкой, с колючими кустами, с рекой, ибо такая твоя доля, и ты ее знаешь. И, думаю, раз уж жребий твой такой — бросать его надо по правилам. Потому что если б третьего дня ты навалился на Томми Остерхоста врасплох, пока он на девчонок пялился, ты б его прикончил — и вообще ни за что.)

Но я ничего не говорю. Мы еще немножко покидали камешки, и он отвез меня до дому на байке. На другой день пришел в школу. А после уроков натянул спортивную форму, мы отправились на поле, сидели на траве и слушали, как Льюллин в десятый раз вещает про свои молодые годы. Хэнк не слушает — такое впечатление. Палочкой от леденца выковыривает грязь из своих бутсов, Льюллинов треп его утомил. Но все другие слушают с интересом, как распинается Льюллин про то, какая мы замечательная команда крутых парней, и что он будет гордиться нами при любом исходе сезона, хоть победа, хоть поражение, хоть ничья, потому что для славы Вакондской средней важнее сам спортивный дух. Я вижу Томми Остерхоста, который раньше этого всего не слышал и сейчас просто вкушает открытым ртом, кивает всякий раз, когда тренер изрекает что-то особенно приятное. Хэнк прекращает ковыряться в бутсах, отшвыривает палочку. Поворачивается — и тут видит, как Томми глотает каждое слово Льюллина. И ребята, говорит тренер, ребята… Хочу, чтоб вы помнили: вы все мне как сыновья. Победа, проигрыш, ничья — я все равно люблю вас. Люблю, как детей, в победе ли, в поражении или в ничьей. И запомните, что завещал нам великий летописец футбола Грэнтланд Райс [67]. Запомните его стихи. Помните их всегда.

И он закатывает свои отечные глаза, будто для молитвы. Все замерли. Тренер говорит, как Провидец Леонард, слепой брат брата Уокера. Помните это, ребята, говорит тренер, помните:

Когда ж Арбитр Высший занесет

Все имена в свои скрижали

Ему ничуть не важен будет счет

А важно лишь — [тренер задерживает дыхание] — как вы играли

А Хэнк говорит, достаточно громко: «Херня».

Тренер делает вид, будто не слышал. Как всегда. Потому что прямо над головой у него это огромное табло с рекордами, подарок «Ротари», и все списки начинаются с Хэнка Стэмпера, рекордсмена там, рекордсмена сям — редко где какое другое имя на первой позиции, поэтому тренер предпочитает не спорить. Но Томми Остерхост оборачивается, вперяет взгляд в Хэнка и стыдит, дескать, не смешно, Стэмпер. А Хэнк отвечает: я за твое мнение крысиного хвоста не дам, Остерхост. И так — слово за слово, пока Льюллин не остановил перепалку и не объявил тренировку.

После душа — все готовы. Томми Остерхост негромко переговаривается с парнями у корыта с тальком. Мы с Хэнком оделись отдельно от прочих и молча. Оделись, Хэнк причесался, мы выходим на улицу — и они сшибаются на гравийной площадке перед автобусной остановкой. И до самого конца года все винят Хэнка в том, что Вакондская Старшая не взяла кубок округа, а то и штата, как можно было ожидать, если б Томми был в состоянии за нас играть. Да и потом еще долго мусолили в «Коряге», что Хэнка Стэмпера нипочем бы не взяли в сборную штата, если б Остерхост был тогда в кондиции. Хэнк никак это не комментирует, даже когда ему в лицо упреки бросают. Только ухмыляется да переминается с ноги на ногу. Один раз лишь ответил. Мы тогда с ним и Дженис и Леотой Нильсен отправились в дюны, набрались вина, и Леота затеяла склоку, потому как гуляла с Томми. И мы думали, Хэнк дремлет на матрасе, прикрыв глаза ладонью. И я пытаюсь ей втолковать, как на самом деле все было, что Томми нарывался на драку с самого первого дня, как только увидел Хэнка, и что это он, Томми, а не Хэнк, как все думают, хотел той драки. Да, пусть так, но все равно не понимаю… только лишь потому, что Томми лез в драку… что ж, если Хэнк не хотел — зачем он отделал Томми так жестоко?

Я что-то пытаюсь сказать, но Хэнк меня перебивает. Даже ладони с глаз не убрал. Он сказал: Леота, лапочка, когда ты за мной ухлестывала и кое о чем просила — ты же ведь не хотела, чтоб я делал свое дело абы как, спустя рукава, правда? Леота вскинулась: что? А Хэнк повторяет свою мысль: ты хотела, чтоб я выкладывался на полную катушку, так ведь? Леота так огорчилась, что нам пришлось отвезти ее домой. Уже на пороге она оборачивается и орет: «Да что ты о себе возомнил? Божий дар, что ли, для женщины?» Хэнк не отвечает, а я ору, что она такая же, как Томми Остерхост, разве что бьет ниже пояса, в отличие от него. Лучше б смолчал тогда. Всё — вино. Я кричу, она не врубается, плачет, разоряется пуще. Потом на крыльцо выходит ее старший брат и присоединяется к гвалту, тоже орет. Он приятель Хэнка по мотоклубу. Как-то они вместе до самого Большого Каньона докатили. «Послушай, ты, — говорит он. — Послушай сюда, Стэмпер, сукин ты сын!» Он тоже не врубается. Хэнк говорит мне: «Трогай отсюда к черту!» И мы сматываемся. Он уже понимает все про этого братца, но не желает сейчас морочиться. Не может себе позволить, хотя видит, как назревает новая потасовка, новый нарыв. Но лучше дать ему нарываться самому по себе, в собственном соку и своим ходом, а то Хэнка сочтут еще большим агрессором, чем уж считают.

Поэтому… наверное… не стоит ждать от Хэнка чего-то иного и в этой канители с Лиландом. Он не спрямит путь до того места, где, как он уже знает, придется надрать мальчишке уши. Потому что в глубине надеется, что, может, обойдется? Он не может потерять надежду, что удастся увильнуть от вечных разборок. Иначе станет зачерствелым и одиноким, как старый бойцовый пес.

О, Хэнкус… Хэнк… Я всегда тебе говорил, что надо принять свою долю — и никак иначе. Но вот думаю — все это херня. Ты не хочешь принять, что нельзя увильнуть от того, от чего нельзя, и путь к известной точке спрямить не хочешь, как не хочешь и отделаться от глупых надежд на то, что уже видимое на горизонте авось мимо пролетит. Потому что это все одна и та же мысль, только на разные лады…

— Собрание объявляется открытым! Прошу всех встать и принести клятву о неразглашении…

Зашуршал гравий. Джо вскочил со своего пенька, прильнул к заветным разверстым дюймам окна. Теперь зал был залит светом, а большинство мест — заняты. Хови Эванс постучал по трибуне президиума и повторил:

— Собрание открыто, прошу тишины! — Он кивнул, и со стула за его спиной поднялся Флойд Ивенрайт с охапкой желтых бумаг. Флойд подвинул Хови Эванса в сторонку и разложил бумаги на трибуне.

— Суть дела в следующем, — сказал он. За окном Джо Бен поддернул каретку «молнии» до горла, внюхиваясь в первые далекие намеки дождя…

Старый дранщик как раз выгрузил из пикапа гонт и решает, что можно посидеть минутку, собраться с силами перед тем, как преодолеть эти несколько ярдов до конторы и получить свое у бригадира. От дома за лесопилкой, где живет бригадир с женой, тянет печенкой с луком. Огорчительно, что нет в его жилище над каньоном хозяйки, которая напитала бы атмосферу такими приятными запахами, как запах печени с луком. Конечно, он не впервые испытывает подобное огорчение — много раз подумывал; и в дни запоев уделяет идее женитьбы мыслишку-другую… Но сейчас, когда он порывается встать, полный заряд его шестидесяти годов бьет в поясницу, как молот в шестьдесят фунтов, и он впервые допускает мысль о несбыточности своей мечты: никогда не будет у него хозяйки: старость не радость… «А и ладно: всегда говорил, что одному жить краше!» — скрипучая, пескосыпучая, вспинустрелючая старость.

Рои туч проносятся по небу. Ветер усиливается. Ли пробирается через кишащее лягушками болото, влекомый к морю. Дженни, томимая духовной потребностью, раздумывает, не предпринять ли очередной поход в гости к Библии. Джонатан Дрэгер слушает чересчур драматичные отклики на известие о сделке Стэмперов с «Тихоокеанским лесом Ваконды» и записывает: «Нижайшие из подлецов вознесут на вершины высшие, нежели величайшие из героев».

И когда Флойд Ивенрайт приступает к оглашению итога своей всеобъемлющей претензии к Стэмперам, соглядатай противной стороны мчится по тротуару с докладом в штаб, и все его предосторожности выброшены в груду беспечного мусора в переулке. Надо позвонить Хэнку, все решает скорость — но и скрытность тоже… Проделанная шпионская работа даст им хоть какую-то фору перед профсоюзом лишь в том случае, если соблюсти тайну, чтоб профсоюз не знал, что они знают… Но позвонить надо прямо сейчас! А телефон есть в «Коряге» — может, не самый конфиденциальный, но ближайший…

— Ивенрайт рассказал все и даже больше, — известил Джо Хэнка и всех, кто был в баре. — И те, которые вытерпели Флойдов треп и уловили суть, порядком озверели. Говорят, что ты — пиявка на теле города, и обращения требуешь соответствующего. Да, много гадостей наговорили. Говорят, лучше тебе не торчать у них на дороге, Хэнк. Что делать думаешь?

А когда повесил трубку — ему показалось, будто кто-то в дальнем конце бара поинтересовался, что же сказал Хэнк.

— Хэнк говорит, может, сейчас подъедет в город и посмотрит, что почем! — воинственно объявил Джо. — Будьте спокойны: если кто думает, будто Хэнк Стэмпер в страхе убежит в горы только потому, что кто-то кулачками в его сторону потрясает, то лучше такому мыслителю своей башкой орехи колоть.

Рэй, талантливая половина Субботнего Ночного Оркестра, едва-едва оторвал взгляд от своего скотча — «Великое дело!» — но в другом конце бара Мозгляку Стоукс припас речь несколько пространнее:

— Жаль, жаль… что Хэнка погубило воспитание, ибо родитель его исполнен гордыни. С его энергией он мог бы внести достойный вклад в общественное благо, а не уподобиться оторванному от земли клочку, смытому в море…

— Следите за речью, мистер Стоукс, — посоветовал Джо. — Хэнк вам не клочок!

Но Мозгляк пребывал вне досягаемости советов, а взор его вперился в трагедии, что вершились вне этих стен.

— «Потому никогда не спрашивай, по ком звонит колокол, — высокопарно молвил он сквозь свой грязный носовой платок, — он звонит по тебе».

— По дерьму он звонит, — оспорил менее высокопарный голос из глубины бара, тоскующий по печени с луком. — Все срань собачья. Всю жизнь проживешь в одиночестве и уж точняк в одиночестве сдохнешь, я всегда говорю.

Вернувшись домой к Джен и детям, Джо Бен лишь через малярную кисть сумел кое-как спустить пары возбуждения, но все равно каждая минута тяготила его, будто якорь, волочащийся по илу. И к тому времени, когда заявился Хэнк с дрожащим Лиландом на буксире, Джо покрыл оконные рамы аж двумя слоями белой «утренней дымки» и замешивал краски для третьего.

Лишней одежды для Ли не нашлось, поэтому, пока Джо возил детей с их масками и бумажными мешками по окрестностям, а Хэнк ездил в закусочную за гамбургерами, Ли сидел у калорифера, закутанный в заляпанную краской простыню, и мечтал о домашней постели. Для него было загадкой, какую нужду испытывает Хэнк в его обществе на этом ночном шоу в этом О'Кей-Салуне? Я — цветок деликатного свойства, напоминал он себе, криво усмехаясь; может, Хэнк надеется, что если там начнется буза, меня наконец затопчут? Какие еще могут быть у него причины, чтоб настаивать на моей компании?

Хэнк бы и сам затруднился объяснить свои мотивы, но одно знал точно: присутствие Ли в «Коряге» сегодня ночью — действительно важно для него… может, чтоб малыш воочию убедился, что за мир бурлит вокруг его головы, которая так упорно отказывается замечать этот реальный мир с реальными перипетиями. Не то, что его эти книжки-сказки-раскраски, этакие страшилки, которыми так обожают себя стращать он и ему подобные. Вроде того несусветного дерьма на пластинке, что он ставил ночью. Которое он сам величает музыкой, хотя любому ясно, что там мелодии не больше, чем смысла. Может, в этом и заключается одна из причин, чтоб тащить его с нами в «Корягу»…

— Держи бургер, Малой. Порубай. — Он поймал белый бумажный пакет, подброшенный Хэнком. — Хочу, чтоб ты посмотрел, как лесные ребята утрясают свои дрязги! — И съел, поглядывая на Хэнка с тревожным недоумением (какие дрязги?).

…А может, причина в том, что я хотел подарить мальчику билет на сплав по Ниагарскому водопаду в кофейной банке, на этот раз — в присутствии взрослых, со мной. Чтоб он убедился: тот псих, им помянутый, может не только выжить в этой экскурсии, но даже получить от нее удовольствие. (О какого рода дрязгах ты говоришь, брат? — недоумевал я, и моя самодовольная ухмылочка сменялась улыбкой жалкой и беспокойной. — Уж не женского ли, часом, рода дрязги, когда, например, кому-то вздумается пофлиртовать с супругой одного из таких лесных ребят?)

К тому времени, когда мы покончили с бургерами и фри, шмотки Ли вполне высохли, а Джо Бен от нетерпения уж принялся круги по дому нарезать. Джо как раз привез Писклявочку, близнецов и Джонни с обхода территории, и был готов начать собственную кампанию под лозунгом «Пирожок или жизнь!» Джо всегда раздувал ноздри при виде суматохи, если она касалась меня.

Мы поехали в «Корягу» на пикапе, потому что у джипа не было верха, а ночка выдалась вздорная-капризная: то все ясно и луна в первой четверти сияет в безмятежном небушке, то как молнии засверкают, как шквал налетит с дождем и слякотным снегом… (Эти вопросы не ущемляли мое давешнее чувство малого триумфа… пока Хэнк не поволок меня в «Корягу» с такой решимостью… тогда-то я свалился со своего облачка и встревожился.) На Главной было столько машин, что пришлось запарковаться у пожарной станции и идти до «Коряги» пешком. Там жизнь кипела: свет, шум, гам, народ только что на тротуар не вываливается. Два гитариста играют «Под двойным орлом», врубив усилки на полную. Никогда не видал тут такого аншлага. Перед всей длиннющей барной стойкой — ни единого свободного местечка, и даже между стульями кое-кто протиснуться умудрился, стоит боком. Кабинки просто лопаются, и Тедди затребовал официантку из «Морского бриза», чтоб помогла с разносом. Народ стоит вокруг шаффлборда, висит на игровом автомате, народ в уборной, народ на эстраде, и шумные толпы хлещут пиво в каждой прокуренной дыре-норе аж до самого автовокзала. (И что-то в угрюмо-усмешливой манере Братца Хэнка обратило мою тревогу в ужас.) Я не исключал, конечно, что будет людно, и был готов к овациям, но прием, оказанный нам, когда мы с Джоби и Ли вошли, застал меня начисто врасплох. Я б еще понял, если б нас закидали стульями и бутылками, но когда они вместо этого стали нам махать руками, улыбаться и здоровкаться — меня это взаправду на время выбило из колеи.

Я прошел мимо шаффлборда, и парни, которых я едва знал, чествовали меня так, будто я к родне в гости заехал. У стойки нам тут же расчищают три места, и я заказываю три пива.

(Моей первой мыслью было, что Хэнк задумал унизить меня перед лицом этого сборища, устроить словесную публичную порку за мои прелюбодейские поползновения…)

Друзья детства принялись хлопать меня по спине и щелкать моими подтяжками. Мотоциклетные приятели закидали вопросами о моем самочувствии. Доблестные однополчане-морпехи, от которых я годами весточки не получал, вдруг десантировались из небытия. Дюжины парней: «Эй, как дела, Хэнк, старый енот? Господи, сколько лет, сколько зим. Как она?» Я пожимал руки, смеялся над шуточками и разглядывал лица, лезущие со всех сторон, в зеркале за частоколом бутылок на полке.

И никто из них и словом не обмолвился о нашем контракте с «ТЛВ». Ни единая душа!

(Но прошло несколько минут без происшествий, и я решил: нет, у Братца Хэнка на уме какая-то пакость похуже.)

Когда шквал приветствий поутих, я смог получше оглядеться. Мама родная! Даже для субботнего вечера, даже для субботнего вечера в «Коряге» в Ваконде — все равно невообразимое что-то. За каждым столиком парней — на пару грузовиков, и все орут, смеются, пивом заливаются. И, что б мне пусто было, никак не менее двух дюжин дамочек! Больше баб, чем я за всю жизнь в «Коряге» видал. Обычно — считай, повезло, когда одна баба на десяток мужиков, но нынче их одна к четырем, не меньше.

И тут до меня дошло, в чем фишка: бабы не ходят в бар такими стадами, если только там не ожидается выступление известной группы, или лотерея, или крепкая драка. Особенно драка. Ничто так не притягивает дамочек, как надежда поглазеть на маленькую потасовочку. Визжалки и вопилки, рычалки и оралки… Каждая из этих шпилечнокаблучных особей в красных свитерочках в то или иное время на моих глазах рвала в клочья какого-нибудь датого детину, который только что начистил рыло ее папику, и жалила бедолагу с такой свирепостью, что и на двух папиков и на три пасеки достало бы. Всё как на рестлинге. Вы никогда не замечали, что там первые три ряда вокруг ринга — сплошняком заполнены милыми алыми ротиками, которые орут: «Придуши вонючего ублюдка, оторви ему голову!»?

(Пакость — поизощренней унижения БЕРЕГИСЬ! и поболезненней словесной порки! Хэнк, Джо Бен, все в этом баре, казалось, ждали прибытия некоего льва, которому я был назначен на съедение БЕГИ ПОКА ЕСТЬ ВРЕМЯ!)

Будь я рестлером, меня бы точно мучили кошмары с этими первыми тремя рядами. Чую: до исхода ночи случится так, что и эта коллекция красоток разнообразит собою мои не самые добрые сны.

Я заказал еще выпивки, на сей раз виски, «Джонни Уокер». Почему, спрашивается, я непременно покупаю дорогое бухло, когда жду побоища? Обычно-то — пиво, пиво и пиво, кружка за кружкой, мило, гладко, неторопливо.

(УДИРАЙ!)

Может, потому, что пиво медленное и есть, а тут нужно что позадорней?

(БЕГИ! БЕГИ, ДУРАК! НЕУЖТО НЕ ЧУЕШЬ, КАК ЖАЖДЕТ КРОВИ ЭТА ТОЛПА?)

Хей, детка, какая страсть, какой накал! Нежели все эти горячие еноты приползли сюда только затем, чтоб посмотреть, как из меня вытряхнут требуху? Ну, сейчас я точно зардеюсь, от смирения и малешко — от гордости.

(Но как раз когда я уж был готов рвануть к двери — ДАВАЙ, ДУРАК — Хэнк вновь с успехом подорвал мою уверенность…)

Я наклонился к Джоби, который был по-прежнему в непонятках от оказанного нам приема:

— Ты уже усек, что тут творится?

— Что? Тут? Я? Ей-богу, нет. Точно — нет.

— Что ж, готов поставить свою старую катушку для спиннинга против твоей новой, что скоро мы удостоимся визита Верзилы Ньютона.

— О-о, — сказал Джо. — О-о!

(…поведав Джо Бену, что толпа жаждет не моей крови, а его, Хэнка…)

К нам присоседился Лес Гиббонс, рот весь измазан клубничным вареньем. И кто ж, спрашивается, переправил его через реку на этот раз? Он жмет всем руки, заказывает пиво.

(…и разъяснив, что долгожданный всеми лев — его заклятый соперник, о котором я столь наслышан: знаменитый Верзила Ньютон.)

— Хэнк, — спрашивает меня Ли, — а каковы именно твои отношения с этим знаменитым мистером Верзиньютоном?

— Да так сразу и не скажешь, Малой… каковы именно.

Встревает Лес:

— Верзила — он, значить, грит, что когда Хэнк…

— Лес, — говорит Джо, — тебя не спрашивали! — чем затыкает Леса. Джоби вообще всю дорогу Гиббонса в грош не ставил, но с недавних пор зубец на него точит.

— Можно сказать, — говорю я Ли, — наши отношения таковы, что этот городишко слишком тесен для нас двоих.

(Итак — снова никаких логических резонов для моего присутствия в баре. Я озадачен, в смятении, и рассудок отчаялся ублажить капризную и, очевидно, напрасную паранойю.)

Многие вокруг фыркают, посмеиваются. Но Лес очень серьезен. Поворачивается к Ли и говорит:

— Верзила, он, значить, напирает, что твой братан смухлевал. В мотогонках.

— Да не в том дело, — говорит Джо Бен. — Ньютон — остолоп, Ли. Чисто потому, что он заявляет, будто Хэнк обесчестил его подружку, три или четыре года назад. Что, по моему разумению, наглейший поклеп, потому что девица перестала быть девицей задолго до того изнасилования.

— Ты его только послушай, Ли. Господи, Джо, брось — это ж, пожалуй, мой главный трофей, и нечего его умалять. Разве лишь, — я подмигнул Ли, — разве лишь, у тебя имеются доказательства из первых рук насчет того, кто раскрыл бутончик малютки Джуди?

Джо покраснел, что твоя свекла; с учетом его физии — зрелище не для нервных. Я всегда подкалываю его на тему Джуди, потому как очень уж неровно она к нему дышала еще в школе, когда он не был таким покоцанным.

Все снова смеются.

Я стараюсь серьезно объяснить Ли, какая у Ньютона настоящая и основательная причина, чтоб на меня огрызаться, но как раз посреди моего третьего вискаря и моего чертовски, по-моему, честного и красноречивого объяснения заваливается дружище Верзила всей своей персоной.

(Ждать разрешения этой головоломки оставалось считаные минуты.)

Рэй и Род доиграли песню.

(Оно вошло в бар, разрешение…)

В баре все чуточку притихли, но лишь самую малость.

(… или, вернее, оно ввалилось в бар — подобное кадьяскому медведю, которого какой-то смельчак частично побрил и втиснул в грязный свитер…)

Все во всем баре разом узнали о появлении Верзилы, о появлении той самой весомой причины, по которой они выбрались из дома в ненастную ночь, променяли уют, жену и чашечку чая на пиво, и каждый знает, что другие тоже знают. Но, думаете, хоть кто-нибудь хоть как-нибудь выказал соседу, что от этого вечера чего-то ждал, кроме как кружечки пива и, может быть, партии в шашки? И имел какие еще намерения, кроме самых благородных? Ни слова, ни слова. Музыка снова играет.

На фантики-конфеты, лютики-букеты

Променяла ты мой поцелуй… [68]

Я заказал еще виски. Четыре — в самый раз.

Заходит Ивенрайт, выражение — запористое; с ним — мужчина в костюме и с чисто выбритым интеллигентным лицом, словно пришел послушать выступление струнного квартета.

Какое-то время Верзила шибается по бару туда-сюда. Тоже блюдет правила игры. И виду не подаст, что ему нужен я. По сути, единственный парень во всем кабаке, который не стесняется болтать о происходящем, — тот, что корчит мне рожи в зеркале за бутылками, козел. Он хочет еще виски, но мне лучше знать. Четырьмя обойдешься, говорю ему. Четыре — в самый раз.

Оглядываю Верзилу: черный-чумазый со своих дорожных работ, ну и, конечно, возмужал. Огромный, громоздкий такой мальчик-холодильничек, сложением похож на Энди, только что покрупнее. Футов шесть с тремя дюймами, могучие надбровные дуги припудрены дорожной пылью, борода лопатой, жирная черная шерсть на ручищах везде, кроме ладошек. На вид медлительный… Но не настолько, насколько раньше… топает своими говнодавами… Обрати внимание: на дорожных работах он в другой обувке, а сейчас их нацепил… и штаны толстые, и каска… А вот тут просчетец, малютка Верзила. Я не собираюсь прошибать тебе голову — но легко могу сбить на глаза твой котелок, хоть самую малость… и эта «бухлососка» в зубах, из хозяйства Тедди.

(Питекантроп в свитере сделал ознакомительный круг по рингу, прежде чем схлестнуться с Хэнком. Тот же продолжал потягивать виски и после появления своего соперника — питекантропа и чрезвычайно одаренного на вид костолома.) Угу, четыре — почти в самый раз. (Братец Хэнк даже не глянул на зверя, пока тот рыскал по арене.) Довольно скоро Верзила навострил свои говнодавы в нашу сторону… (И даже когда тот подошел к нам и бросил вызов, Хэнк притворился, будто несказанно удивлен его появлению.)

— Эй, какие люди! Верзила Ньютон! Ну, рассказывай, детка. Даже не видел, как ты вошел… — Черт, да я рассмотрел каждый грязный дюйм из всех его девяноста квадратных футов… и вот мы болтаем, как школьники. (И с дружелюбием старых бешеных волков они приветствуют друг друга улыбочками и рукопожатием.) — Сто лет тебя не видел, Верзилушка. Как ситуация на дорогах? Строятся? — Спрашивается… малыш видит? (И тогда, в преддверие собственно схватки, Хэнк мельком глянул на меня.) — Да так, ничего себе… А ты как, Ньютон? Как папочка? — Он видит, спрашивается, что Верзила тяжелее моего на добрых тридцать, а то и сорок фунтов? (У Хэнка на лице играла легкая-легкая тень усмешки, а зеленые глаза снова задали тот же вопрос: «Хочешь посмотреть, как лесные ребята утрясают свои дрязги?») — Ага, розовый тебе очень к лицу, Верзилушка.

(И тут мне стало совершенно ясно: Хэнк хочет, чтоб я воочию убедился, какая кара ждет меня, если буду упорствовать в своих подкатах к его жене. ВИДИШЬ? Я ЖЕ ГОВОРИЛ. БЕГИ ПОКА ВРЕМЯ ЕСТЬ! Моя паранойя была вознаграждена.)

Я похлебываю виски и болтаю с Верзилой, будто мы с ним закадычные кореша.

— В лавку Харви давно не захаживал, Верзила? — Верзила — парень неплохой. Видишь, Ли? На самом деле, если вдуматься-то, я ставлю его куда выше, чем три четверти этого сборища ниггеров. — В последнее время я совсем зашиваюсь, Верзила. Да ты слышал, небось… никаких шансов выбраться на гонки. — Видишь, Ли? Видишь? Он чертовски крупнее того придурка, что сегодня чуть было не растворил тебя в морской водичке… — Угу, весь в делах, аки пчела. Но я рад тебя видеть, определенно. — Хм. Опять это безумное чувство: какой-то буйвол собирается вышибить мне мозги, а меня тянет поиграть с ним в дочки-матери. — Да, Верзила, много еще зайцев нестрелянных, много дров неломанных… — Но ты видишь, Ли? Я не удираю от него в море, мне насрать, какой он крупненький: он может надрать мне задницу, но в море не загонит! — Ах, Верзила, ну не будь ты занудой… — Безумное чувство. Мне приходится постоянно напоминать себе, что он мечтает вбить мои зубы мне же в глотку, а то б я, наверно, обнял его, как лучшего друга. — Ну ты же знаешь, как любит старина Флойд из мухи делать слона. Я не лишил тебя работы. На самом деле я слышал, они там, в «TЛB», ужом на сковородке вертятся без рабочих рук. А еще я слышал, тут какие-то парни стачку замутили или что-то вроде. Не в курсе? — Посмотри, Ли. Думаешь, я побегу от него, каким бы он охеренно насрать каким здоровым ни был? И будь он самым закадычным моим корешком — думаешь, я не сверну его корявую шею? А он — разве не страждет свернуть мою? — Хочешь — можешь устроиться на лесопилку, Верзила. — Разве все они — Смотри, Ли! — не страждут свернуть мне шею? — Хотя, конечно, если ты по любви машешь кайлом… — Ты думаешь, меня напряжет пустить юшку из пары-тройки носяр — Смотри, Ли: он может взгреть меня, но напугать, обратить в бегство — кишка тонка! — в порядке самообороны? Даже — распрекраснейшему другу? — И не говори, Верзила, какая жалость… — Мне приходилось напоминать себе… А если слабо ему обратить меня в бегство — то и взгреть по-настоящему слабо, усекаешь? Думаешь, меня запарит грохнуть-растерзать упертых ублюдков? Хоть хороших приятелей, хоть разных? Я им кое-что задолжал — это самое мое безразличие, понимаешь? Все эти добрые люди пришли послушать, с каким хрустом мне перешибут хребет! — …ну, если уж ты так на это смотришь, старина Ньютон, то я завсегда к твоим услугам.

(Хэнк встал, до странности мирный, и отдал сопернику право первого удара. От которого тот едва не аннигилировался. Его подбросило над барной стойкой и впечатало в нее головой со смачным деревянным хрустом. Он упал на колени БЕГИ ДУРАК! БЕРЕГИСЬ! и этот Верзиньютон набросился на поверженного прежде, чем тот успел подняться…) Видишь, Ли? Каждый чумазый писклявый сопливый хереныш каждая паршивая визгливая блядина каждое тупое грязное рыло — все осуждают меня, Меня, Ли, ты видишь? (на этот раз убойный удар в скулу швырнул Хэнка лицом на пол) это мудачье собственные ботинки обоссать без посторонней помощи не в состоянии я виноват — О господи, Ли, ты видел? (и из этого положения он поворотил голову ко мне — БЕРЕГИСЬ! БЕРЕГИСЬ! — будто бы желая убедиться в моем присутствии) все орут растопчи его растопчи упрямого долбоеба — О господи, Ли (Он смотрел на меня с пола, откинув голову, и теперь вопрос его горел лишь в одном зеленом глазу — БЕРЕГИСЬ БЕГИ! — другой заливало кровью…) и орут убей его потому что я не побегу козлы вонючие Ли, ты, уродец! (…и, прежде, чем я сумел осмыслить — от шума ли, выпитого ли пива, а может, хотел, чтоб ему еще врезали — БЕРЕГИСЬ, ХЭНК! — я услышал свой голос, кричавший слова ободрения в одну глотку с Джо Беном — ВСТАВАЙ, ХЭНК, ВСТАВАЙ ВСТАВАЙ ВСТАВАЙ!) сучьи козлы думаете мне не похер дайте мне мой кусок злобы! вас Ли ты видишь я могу (и он, будто ждал лишь моей команды, поднялся ВСТАВАЙ исходя кровью ХЭНК ХЭНК и ужасающим боевым кличем…) ВЫ выдумаете ненависть не похер пожалуйста им! разочарую бегством? (…в подтверждение того, что он ХЭНК ДАВАЙ ХЭНК ХЭНК! — до мозга костей такой же первобытный…) пожалуйста ненависть! похер ли вам? сучьи козлы! (как тот питекантроп) МАТЬ ИХ так похер? УБЕЙ ИХ! (… и даже более одаренный — ДАВАЙ ХЭНК ДАВАЙ — костолом!) дайте мне СУКИ насмерть ДАВАЙ ДАВАЙ ДАВАЙ!..

Грозовой фронт утихомирился, оставив в боевом охранении контуженную черную хмарь, что судорожно мечется с гор в долину и обратно. Старый дранщик понуро бредет вверх по тропинке от гаража к своей хижине, даже не озаботившись прихватить ящик вина…

Ли едет домой на заднем сиденье джипа, Джо Бен рулит молча. Пикап они оставили у дома Джо на попеченье Джен. Хлещет хаотичный дождь, а Ли подставляет лицо остаточному хэллоуинскому ветру в надежде, что тот продует мозги от пива и виски, выпитою после схватки.

Он сидит рядом с Хэнком, подхватывает, когда тот валится на пол. Хэнк молчит от самого бара, но хотя глаза его закрыты, сложно разобрать, отключился ли он полностью, ибо его лицо в мигании лампочек приборной доски порой оживает: то пустеет, то, наоборот, расцветает улыбкой и какими-то приятными воспоминаниями. Ли гадает: действительно ли это осознанная улыбка — или просто губы так распухли?… Сложно сказать наверняка, с учетом состояния остальной физиономии братца Хэнка, — все равно что пытаться разобрать письмо, выдернутое из-под грязного сапога.

Да и во всем этом вечере непросто разобраться. Я окончательно запутался в его мотивах, побудивших взять меня на это ристалище. Но одно точно: если он желал дать мне понять — как я отчасти подозревал, — что лучше поумерить прыть в своих контрдансах с отдельно взятыми особами, ибо, будучи спровоцирован, он способен на некоторую грубость… то по крайней мере данного рода свои способности он доказал блестяще.

— Никогда еще, — сказал я, ни к кому конкретно не обращаясь, — за всю свою жизнь, не видел ничего и близко похожего по жестокости, зверству…

Хэнк даже не пошевелился, а Джо Бен сказал лишь:

— Это была драка, старый кондовый кулачный бой. И Хэнк вздул чувачка.

— Нет. Кулачные бои я видел и прежде. Тут было другое… — Я замолчал, силясь прочистить голову, чтоб сформулировать свои ощущения. После драки я выпил больше, чем намеревался, силясь вымыть сцену из памяти. — Это было… когда тот парень перекинул его через стул… а потом Хэнк будто обезумел, озверел!

— Верзила — парнишка нещупленький, Лиланд. И Хэнку пришлось его нехило отмутузить…

— Озверел!.. как чудовище какое! — Надо было мне выпить больше.

Машина шуршит по шоссе сквозь ночь. Невозмутимый Джо Бен смотрит вперед. Хэнк наваливается на плечо Ли: значит, спит. Ли просматривает замедленную запись на темном экране набухших дождем туч, проплывающих над головой, и как никогда жалеет, что не провел весь день дома в постели.

Джо Бен ставит джип перед гаражом, на гравии, чтоб сократить дальность транспортировки пьяного Хэнка до лодки. Транспортируемый Хэнк непрестанно ворчит и бормочет. На пристани перед домом он уже приходит в себя в достаточной мере, чтоб неуклюже распихать ногами собак и расчистить себе путь к краю причала. Там он чиркает спичкой и склоняется над черной маслянистой водой, исследуя показания ординара…

— Давай не сегодня, Хэнк. — Джо хватает его за локоть. — Давай сегодня отставим…

— Ну же, ну, Джоби… дождь начинается. Нельзя терять бдительность, ты же знаешь. Вечный караул — вот расплата. — Он укрыл пугливый огонек спички в чашечке ладоней и наклонился вплотную к темной отметке, запечатлевшей высший уровень воды. — А… Всего на два дюйма от прошлой ночи. Мы у Христа за пазухой, ребята. Теперь уносите!

Они руководили его восхождением по мосткам, а он пинками и криком разгонял чересчур ликующих собак…

Дранщик забирается в постель, не потрудившись снять промокшую одежду. Начинается. Он слышит, как дождь стучит по крыше — будто вколачивает жидкие гвозди в трухлявое дерево. Началось, правильно. И теперь уж полгода не уймется.

Индианка Дженни помнит пророчество и почитает дождь за знамение, но заваливается спать, так и не сумев вспомнить пророчество до конца и истолковать знамение…

В своей холодной комнате в конце длинного извилистого коридора лежит старый Генри под лоскутным одеялом из застарелых запахов пота и грибка, мазей и несвежего дыхания — «мужчина и так сумеет последить за собой» — скрежещет во сне зубами — обоими — друг о друга. Его потревожил лай собак. Он ворчит, ворочается, отчаянно цепляется за сон и гонит боль, что весь день с настойчивостью прибоя стучалась в одеревенелые берега его тела. Он бретерски искусно уклоняется от приема снотворных, прописанных доктором — «Они мне глаза размывают» — и порой чуть ли не неделю не может толком забыться. Сейчас он ворчит и ругается, пребывая в пограничном тумане: не совсем сон, но и не бодрствование.

«Чертова чертовщина», — воркует он.

«Хватай за корень и корчуй», — командует он.

Но вот лай утих, и теперь он, под своим зеленым покрывалом, лежит недвижим и прям, как упавшее дерево, поросшее мхом…

Джо Бен стоит один в своей комнате, размышляет, остаться ли на ночь или вернуться к Джен с детьми; судороги сомнений комкают его лицо. Хорошо бы кто дал ему ответы на эти непростые вопросы.

На бюро — тыквенный фонарь, наполовину поросший серо-зеленым пушком, тонет в лужице прозрачной тягучей жидкости. Наблюдая борьбу Джо со своей дилеммой, ухмыляется заплесневело, будто счастливый пьяница, утомленный пирушкой, но еще не совсем в отключке. Если у тыквы и есть совет, она слишком наклюкалась, чтоб его озвучить.

В своей комнате лежит Ли, согреваемый надеждой, что не простудится. За последние три недели мир вокруг его кровати раскрутился до полного карусельного аллюра. «Вольты пошли, — диагностирует он. — Все трава аукается». События, синяки, мозоли, царапины — гарцуют, цокая, по кругу, карусельная кавалерия, ручной работы рысаки, вырезанные из дерева с предельной детальностью. Он лежит в полудреме по центру хоровода своих грез, выбирает, какого бы конька оседлать этой ночью. Учинив конкурс со всей пристрастностью, через несколько минут решает: «Вот эта!» — юная, строптивая-ретивая кобылица с гладкими боками, холеной холкой и полыхающей золотом гривой. Склоняется к ее навостренному ушку: «В самом деле, тебе стоило б поглядеть на него… в обличии первобытного зверя… ужасного и прекрасного в одно время».

На другом краю особняка на деревянном стуле с прямой спинкой сидит Хэнк, без рубашки и башмаков, громко сопит забетонированным кровью носом, а Вив прикладывает к его ссадинам вату, промоченную спиртом. При каждом прикосновении холодного тампона он отдергивается, вздрагивает, всхихикивает, и красные слезы текут по его щекам. Вив ловит тампонами его обильные кровью слезы.

— Знаю, родной, знаю, — приговаривает она, поглаживая его руки своими изящными пальчиками. — Знаю! — Ласкает, гладит, пока слезы не прекращают течь, и тогда он, шатаясь, выпрямляется. Какую-то секунду смотрит на нее пустым взглядом. Затем глаза его проясняются, и он хлопает себя по животу.

— Ха, — ухмыляется он, — посмотрите, кто пришел? — Он расстегивает пряжку ремня и теребит пуговицы опухшими пальцами. Вив смотрит, руки ноют — так хочется прийти на помощь этим пьяным, неловким пальцам. — Боюсь, я тут помял кое-кого нынче ночью. Джо Бен тебе не рассказывал? Довелось мне опять выдавить деготь из Верзилы Ньютона. О… вы там с Энди накрыли эти бревна рубероидом? Славненько. Ооой… Буду-ка я баиньки, — и он, уронив штаны, падает на кровать. — Прости, милая, если чем напряг…

Она улыбается ему — «Не говори глупостей» — качает головой. Ловит губами прядь взметнувшихся волос. Стоит, смотрит на него с нежностью, смотрит, как он, засыпая, расслабляет челюсть, как тают его губы, покуда физиономия Хэнка Стэмпера не сменяется лицом долгожданного Кого-то. Лицом Кого-то, в которого она влюбилась, лицом, которое она впервые увидела в грязной дядиной каталажке, беспамятное и окровавленное — усталое, теплое и трогательно беззащитное.

Она отводит назад докучные волосы, наклоняется вплотную к спящему страннику.

— Привет, милашечка, — шепчет она, как маленькая девочка — кукле, когда боится, как бы не услышали, не уличили в слишком детских глупостях… — Знаешь, я сегодня пыталась вспомнить одну песенку — и не смогла. Она начинается так: «Глянь не небо: в вышине…» — а дальше не помню. А ты? А ты?

Единственным ответом — натужное дыхание. Она закрывает глаза и давит пальцами на веки, пока темнота не вспыхивает круговоротом искр. Но пузырь под сердцем остается пустым и холодным. Она давит сильнее, до боли в глазах, и еще сильнее…

А Хэнк спит и видит сон, будто он — на первом месте в своем классе, но никто не порывается согнать его оттуда, никто не толкает, не тянет, никто, кроме него самого, и не знает, что он — на первом месте.

Забавный чудак, диабетик, бывший профессор анатомии, ныне — владелец чудной сувенирной лавки на прибрежной трассе близ Ридспорта, где торгует забавной и причудливой миртовой анатомией собственной ручной работы, утоляет тягу к запретному алкоголю суррогатом — сурово-серо-синими ягодами белладонны, что растет рядом с его лавкой…

— Просто белладонновый коктейль, — успокаивает он шокированных и озабоченных пивопьющих друзей. — Что одному яд — другому кайф.

Тедди, бармен в рабочее время и владелец «Коряги» — всегда, мог бы, конечно, осудить рецепт коктейля профессора-резчика, но из всех обитателей Ваконды с наибольшей вероятностью подписался бы под самим принципом. Ибо самые худые дни города были самыми жирными для Тедди, а самые черные ночи — его самыми блистательными. В ночь Хэллоуина разочарование толпы высосало из него куда больше выпивки, чем если бы Верзила Ньютон отделал Хэнка… а дождь, на следующий день затопивший унынием город бастующих лесорубов, отдался радостным звоном в кассе Тедди.

Реакция Флойда Ивенрайта на этот дождь была несколько иной. «Ё-мое, ё-мое. — В воскресенье он проснулся поздно, похмельный и обеспокоенный действием вчерашнего пива на желудок. — Ну вот, расшлепался. Поганый дождяра, мать его! А что, бишь, мне снилось-то? Наверняка дрянь какая-нибудь…»

«В этих краях недолго и заживо сгнить», — таково было резюме Джонатана Дрэгера, выглянувшего из окна отеля на Главную улицу, скрытую под дюймовой толщей черной бегущей воды.

«Дождь, — только и сказал Тедди, наблюдая опадающую текстуру неба сквозь кружевные занавески своей спальни. — Дождь».

Всю эту грохотливую ночь хэллоуинские тучи безостановочно катились с моря — угрюмое полчище, озлобленное столь долгим ожиданием, исполненное яростной решимости наверстать упущенное. Плюясь дождем на бегу, наваливались они на берег и город, проносились над холмами и пашнями и по инерции упрямо бодали стену Берегового хребта. Всю ночь напролет. Кое-кому из них удавалось перевалить через горные вершины и донести свой дождевой груз до Долины Уилламетт, но большинство, основная масса этого полчища, рекрутированного на океанских просторах, тяжко отпрыгивали назад, на вновь прибывающих товарок. И все они лопались над городом, словно озверевшие озера.

Пырейный гарнизон, охранявший границы дюн, был смят авангардом туч, и поверженные зеленые копья указывали направление атаки в сереющих рассветных сумерках.

Потоки воды, струившиеся с дюн обратно в морское лоно размеренными взмахами, точно громадные волны бились над головой и рушились далеко на материке… к серому утру начисто смыли с пляжей весь летний мусор.

Есть на орегонском побережье рощицы, вечно согбенных ветром, что неустанно дует с моря, — целые рощицы исковерканных кедров и елей, застывших в позах самых причудливых, будто парализованные в глубокой древности мгновенным взглядом ужасной Медузы, кою высветила молния… и утром того первого после октября дня маленькие короткохвостые мыши, обитавшие в корнях этих деревьев, впервые на памяти местных жителей покинули свои дома и двинули гурьбой на восток, искать место посуше, в страхе, что от такого дождя море наверняка поднимется и затопит их норки…

«Ё-мое, ё-мое, мыши из нор полезли. Плохо дело», — так откоментировал Ивенрайт эту миграцию.

«Грызуны перемещаются в город, чтобы перезимовать, питаясь отбросами», — уныло подумал Дрэгер и записал в блокноте: «Человек Познается По Мышам Своим».

«Лучше поторопиться и открыть заведение пораньше в это воскресенье», — решил Тедди и поспешил к зеркальцу в ванной, посмотреть, нужна ли бритва его физиономии на этой неделе.

Старые рыбаки-скандинавы, едва завидев черные стада туч, бросились крепить свои лодки дополнительными перлинями. Индианка Дженни, в своей хижине у плеса, расплавив на плите деготь, свечной воск и старую пластмассовую расческу, принялась шпаклевать получившейся смесью набухающий влажными пятнами потолок, вдавливая горячее тесто в щели и трещины толстым, натруженным лопатой большим пальцем, немелодично подпевая унылому гулу дождя. На Главной улице горожане перебегали от одного козырька к другому, вжавши голову в плечи, огибая лужи, сторонясь извержений водосточных труб. Такие же оголтелые и суматошные в своих перемещениях, как мокрые мыши, бросившие домашний уют своих нор; даже самые тертые старожилы растерялись, даже самые беспечные лесорубы, кто обычно гордится своим спартанским отношением к погоде — «Мне слишком мокро не бывает!» — и памятью о легендарных пережитых светопреставлениях, даже таких ветеранов потрясла внезапная и решительная свирепость этого первого ноябрьского ливня.

«С неба льет — что с-под коровы, — жаловались они один другому. — Как с десяти коров. Как с чертовой сотни!» — ругались они, перебегая от навеса к подъезду, от подъезда к навесу.

«Говорят, рекорд, — уверяли они один другого весь день за пивом в „Коряге“, — охрененный рекорд».

Но когда вечером радио Тедди разродилось метеосводкой, цифра оказалась далека от рекордной. «С полуночи уровень выпавших осадков составил четыре дюйма». И вовсе ничего необыкновенного. «Всего четыре дюйма? Всего-то? В смысле, конечно, дофига, но слушайте… На вид — совсем не четыре дюйма, а как будто их четыре, нафиг, сотни!»

Всего четыре дюйма, — саркастично подумал Тедди, — всего четыре крохотных дюйма.

«Небось кто-то обсчитался, — угрюмо подумал Ивенрайт. — Откуда они берут свои цифири, эти умники со станции береговой охраны? С потолка, что ли? Черт, да у меня за домом в канаве уже к полудню фут воды был! С чего эти умники взяли, будто лучше других воду мерить умеют?»

Четыре дюйма дождя, — Тедди жеманно хмыкнул, — и весь летний кураж смыло, и мигом страх расцвел. Он беззвучно скользил по темным авеню своего бара, будто паучок-водомерка в белой рубашке, белом переднике, в черных брюках и крохотных остроносых тапочках с картонной подошвой, — Цветет пышным махровым цветом, всех форм и оттенков, — лелея свою паутину с умеренным подобострастием. — Но все цветы и бутончики — от единого корня страха… Его мелкие темные губы морщились в заученной улыбке, а крошечные черные глазки подмечали любую мелочь в сумрачных просторах зала… мужик тычет пальцем в щель возврата монеты на музыкальном автомате; троица в кабинке у стены, тушат окурки о стол, соловеют, языки заплетаются… видели сейчас все, кроме полированной стойки и бокалов, что он неустанно натирал. И корни этого цветочка в каждом из нас сидят. И во мне, и во Флойде Ивенрайте, и в Лестере Гиббонсе. Но я не такой, как они. Я знаю, что не дождем кормится этот цветок. А единственно чем кормится — тупостью. И здешняя почва куда как богата этим минералом.

Тедди мнил себя своего рода экспертом по части страха и тупости: он изучал их многие годы. И не испытывал недостатка в материале для наблюдений. Сейчас он тайком, но пристально разглядывал Джонатана Дрэгера, профсоюзного чиновника, которого Ивенрайт вызвал, чтоб тот помог с этой дурацкой забастовкой. Вот он прошел через неоновую арку, в шляпе и светло-голубом плаще. Тедди неотступно следил глазами за уверенными, вальяжными движениями этого человека — как он снял шляпу, как вылез из плаща. Тедди приметил его накануне вечером и был заинтригован той невозмутимостью, с какой Дрэгер наблюдал за потасовкой. Как и сам Тедди — да, возможно, еще Хэнк Стэмпер — этот мистер Дрэгер, кажется, не подпадает под ту же категорию, что прочие особи. Было в нем нечто исключительное, что ставило его особняком. Свою собственную исключительность Тедди видел в том, что он, пусть и нося в себе естественное зерно страха, в отличие от прочих горожан имел достаточно мудрого терпения и смекалки, чтоб не дать зерну прорасти. Хэнк Стэмпер же никогда не славился ни терпением, ни мудростью, но по какой-то прихоти природы был совершенно бесстрашен. И этот Дрэгер — несомненно, тоже человек исключительный, более чем…

— Вечер добрый, парни, — Дрэгер поприветствовал самый большой стол и собравшихся за ним горожан. — Похоже, погода у нас разыгралась. Четыре дюйма на настоящий момент, как пишут в газете…

— Да где они берут свои данные? — возмутился Ивенрайт. — Пусть засунут себе эти свои «четыре дюйма»!

Перед тем как ответить, Дрэгер повесил плащ и шляпу, тщательно отряхнул брюки от дождевых капелек.

— Берут — В Метеорологическом Бюро Соединенных Штатов, Флойд, — объяснил он, одарив Ивенрайта проницательной улыбкой. Он ушлый, этот Дрэгер. И явно умный. Это определенно ставит его особняком. Может, и бесстрашный тоже… — А почему вы спрашиваете, Флойд? Вы что, больше четырех дюймов намерили?… — но не только, не только.

— Э… — проворчал Ивенрайт в ответ и хмуро подернул плечами. Он все еще страдал похмельем. И все еще не удостоверился, что эта большая шишка из большого города, со своим шоколадным загаром и кремовыми брючками, правильно понимает всю остроту ситуации. — Разве я сказал, что измерял чего-то, мистер Дрэгер?

— Конечно, нет. Я просто пошутил.

Что-то отличает его не только от прочих этих безмозглых придурков, но и от меня, и от Хэнка Стэмпера.

— И впрямь казалось, что больше четырех дюймов, — заявил Главный по Недвижимости Хотвайр. — Знаешь, как бы я это диагностировал, Флойд? Знаешь? Это шоковый эффект — вот в чем дело. Солнечные дни, отличная погода вплоть до самого ноября — она была как снотворное, понимаешь? И вдруг — хляби разверзлись и обрушились на нас. — Он откинулся назад, и из его горла полился непринужденный, любезный, истинно ротарианский [69] смех. — Вот мы и забегали, как цыпленок с отрубленной головой… Хо-хо-хо. — Этот выверенный смех призван был согреть, разгладить морщины в самых продрогших и промокших сердцах; и, быть может, вдохнуть чуть больше смелости в вопросах приобретения земли. — Вот и объяснение. И нет причин для беспокойства. А мы все бегали и сами себя пугали, мол, небо рушится. Хо-хо-хо. — Все остальные тоже засмеялись и согласились с таким хитроумным объяснением: да, в этом-то все дело: эффект внезапности… потом смех прекратился, и Тедди увидел, как они вопрошающе поворотились к улыбающемуся Дрэгеру: — А вы как думаете, мистер Дрэгер?

— Я уверен, именно так все и обстоит, — заверил он. Тедди наблюдал. Они, прочие — боятся ночи, боятся той темени, что снаружи; я-то уж знаю…

— А я вот не уверен, — вдруг сказал Ивенрайт, глядя на руки Дрэгера на столе; они покоились одна на другой, ногти холеные, кожа гладкая, словно две роскошные породистые собаки на выставке. Посмотрел на свои руки — и они показались уродливыми и паршивыми, этакими дворняжками, облезлыми и красными от чесотки. — Нет, не согласный я! — но, дворняжки или нет, провалиться ему пропадом, если он станет прятать их под столом!

— Нет? Может, дадите объяснение получше, Флойд? — Я знаю, что прочие, эти зверушки, до смерти боятся сил тьмы; вот почему они покупают телевизоры, покупают «бьюики» с красными и зелеными лампочками, мигающими по всей панели… вот почему они толпами валят на мой неон. Как мотыльки — на свет, на огонь. Только б вырваться из мрака…

— Ага, Флойд, выкладывай, до чего дотумкал.

— Давай, Флойд…

От чудовищного мысленного усилия лицо Ивенрайта собралось в затейливый сплющенный лабиринт. У него было, черт возьми, объяснение получше — вот только как бы растолковать? Он всю ночь трудился над объяснением. И причина до хрена серьезней, чем эффект внезапности, и поводов для беспокойства — тоже до хрена и больше. Всю ночь напролет он старался разобраться в своих чувствах — когда приугасло видение Стэмпера, дубасящего этого крутожопого Ньютона; лежал полупьяный в полудреме, в своей угольно-черной спальне, пытаясь ухватить за хвост зловещую и неотступную тревогу, силясь разобрать за шумом дождя шепот чьих-то холодных губ, будто прильнувших к уху — о чем был сон? о чем только что прошептали эти губы? — и к полудню, когда он выкарабкался из постели, ему удалось расшифровать это слякотное предупреждение.

— Понимаете, — начал он, подбирая слова. — В этом дожде… и в этом общем расстройстве от него… тут куда больше, чем просто хоть какая угодно резкая перемена погоды. Для нас, для лесных ребят — ну и для остальных, кто тоже с леса кормится, — этот дождь, он что твоя атомная бомба.

Силой заставил себя не глядеть на Дрэгера. Облизнул губы и продолжал:

— Для нас, ребята, этот дождь — что торнадо, что землетрясение. И пережить его так же непросто будет. — Не хотелось бы рассусоливать чересчур, но они, черт побери, должны понять… он должен понять! — Подумайте минутку — и поймете, о чем я. — Он должен уразуметь, что тут ему не обычные посиделки с трубкой во рту, как он привык, где можно сколько угодно царапать свой блокнот, как будто в этом долбаном мире все время — его. — И вы поймете, что я вам тут глаза пытаюсь раскрыть, покуда еще можно уцелеть.

Все приложились к выпивке, дабы подкрепить силы перед лицом некой угрозы, торчащей из мрачного заявления Ивенрайта: можно, значит, и не уцелеть? Да, все они бегут из тени на свет. Кто-то — резвее, кто-то — медленней… И вот, лишь Ивенрайт раскрыл рот, дабы увенчать свои логические построения, как хлопнула стеклянная дверь и вошел, будто нарочно подгадал, Лес Гиббонс. Принялся отряхивать одежду от дождя — и все обернулись полюбоваться его неуклюжим танцем. Ивенрайт недовольно заворчал, но Лес не понял намека: стоял, охлопывая себя по бедрам мокрой шляпой, и наслаждался всеобщим вниманием, которое привлек своим вторжением.

— Эта река, ребятежь, она что на дрожжах возбухла. Мамочки родные! Хушь из дому носу не кажи. Я бабе-то своей, значить, сказал, чтоб до завтрего утра не ждала, если так дело пойдёть. Так может, приютит меня кто, а? Если выбраться не сумею?

Сердитое лицо Ивенрайта вдруг просветлело: он увидел лекарство для своей прихромавшей риторики.

— Ты на колесах, Лес? По Мерному мосту проезжал?

— Вестимо, нет. Машина моя в сугубый отказ пошла, как малому шурину свому ее давал. Ухайдокал ее, паршивец. Об том я и толкую: хреново добирался. Звякнул вот Стэмперу, чтоб переправил — и знаете, что? Уж припотел, ожидаючи, когда они там откликнуться соизволят. А потом он свово этого Джо Бена замест себя послал, будто б и времечко свое жалко потратить на старого школьного друга.

Ивенрайт предпринял еще одну попытку:

— Но ведь прошлой ночью тебя кто-то подвозил через Мерный, Лес? Так почему б ему — уж не знаю, кому — и не позвонить?

— Да стремная затея, Флойд! Мое-то подворье вчистую замыло. Никогда такого не бывало, даж в сорок девятом. Потому и засумлевался я за кондицию дороги от моего пятачка до Мерного. Некогда водице впитаться было. Такой-то ливень после долгого такого вёдра…

— ИМЕННО! — Ивенрайт обрушил кулаки на стол с таким ожесточением, что Лес, отпрянув, уронил стул. — Это-то я и пытаюсь втемяшить вам, парни… именно так! — И теперь-то, ей-богу, вы получите лучшее объяснение. — Вы-то, наверно, не в курсе, мистер Дрэгер, но уж вы, ребята, не хуже моего знаете, каково это, когда проливной дождь валится на грунт, пересохший в камень! Каково это для трелевки, вообще для всего лесоповала. И если мы не оседлаем коней и не пришпорим… В смысле, надо что-то делать!

Он кивнул, предоставляя возможность осмыслить. Лес стоял, скрючившись в неудобной позе, обездвиженный ножками заваленного стула и страстностью Ивенрайта. Никогда еще он не видел Флойда в таком раже. И никто не видел. Они уставились на него в недоуменном молчании. Он снова напряг лицо, в той манере, в какой некоторые люди прочищают горло, и продолжил:

— Потому что это не просто дождь, парни… это — начало казни, — он встал, отошел от стола, потирая мясистый затылок. Оказавшись у стойки, обернулся: — Казни! Чертов нож гильотины, который перережет к чертовой матери каждую дорогу по эту сторону гор! Кто-нибудь желает поставить десять баксов на то, что гряда Костоломка все еще проходима после этой ночки? Кто-нибудь рискнет проехаться на своей тарантайке до Берегового лагеря или ручья Фини по Девятнадцатому отрогу? Говорю вам, квадратные ваши головы, — его собственная круглая голова поворачивалась от одного слушателя к другому, — и скажу снова: если мы не вернемся на эти склоны до конца этой недели! прямо на этой долбаной неделе, то стачка не стачка, пикеты не пикеты, а все едино: каждый понедельник этой гребаной зимы будете кататься в Юджин за пособием по безработице!

Он повернулся спиной к собранию и секунду стоял так, чувствуя на себе взгляды мужиков и взгляд Дрэгера — на всем собрании. Что ж, это, пожалуй, сгодится за лучшее объяснение.

Он повременил, ожидая комментариев от Дрэгера, но в баре висело выкованное им безмолвие, и он дотянул паузу до предела. Его плечи воспрянули и упали с тяжким вздохом. Он опять почесал шею. Когда же снова обернулся, его красное резиновое лицо осунулось усталостью и жертвенностью. Тедди следил в зеркале над полками — Они будто напуганные насекомые… — как Ивенрайт возвращается к столу… — И Ивенрайт напуган больше всех.

— Парни… Вы ведь знаете расклад, да? Понимаете, о чем я толкую, понимаете, какого хера я вам тут втираю про эту неделю! Я ведь и прежде, мистер Дрэгер, их предупреждал, я говорил, какие у меня подозрения…

Ивенрайт… больше всех хорохорится, и он же едва ли не больше всех страшится сил тьмы.

— До вчерашнего дня я держал в тайне этот доклад, ждал, когда заполучу копию, чтоб наверняка…

Гиббонс — на вид самый зашуганный, но его мозгов и на страх настоящий не хватит.

— До вчерашнего дня вы, ребята, думали, что позиции ваши куда как крепкие. И я не мог подбить вас на какие-то действия, всеми своими предъявами к Стэмперам, верно? Вы думали: «Самую малость потерпеть осталось, перекантуемся». Вы думали: «„ТЛВ“ не долго еще продержится; им нужны бревна; им нужно склады набить к весенним работам». Вы думали, что мы их к ногтю прижали, верно? Потому что лесная компания — она ж разорится, думали вы, когда у нее нет бревен на продажу. Вы думали: «Ладно, пусть Хэнк Стэмпер рубит капусту, пока ему светит солнышко, но он не в нашем огороде ее рубит. Живи сам и дай другим. Не пинать же человека за то, что бьется за свой трудовой доллар?» Так вы себе думали, правда ведь? — Он остановился и обвел собравшихся пристальным взглядом; он надеялся, что Дрэгер заметил, как все до единого — даже Главный по Недвижимости и его зять — потупили глаза под его обличающим взором. Уиллард Эгглстон, напротив Гиббонса, испуган, кажись, не меньше Флойда Ивенрайта, только что не так суетится. — Да уж… «Не пинать же человека, что вкалывает за свой честный бакс», думали вы.

Флойд собирался уж было опуститься на стул — но вдруг подхватился и снова вскочил:

— Но тут-то собака и зарыта, и свинья подложена, черт побери! Потому что не честные баксы стриг он все это время. Он увивался вокруг нас, улыбался, руки жал — а сам резал нам глотки, точняк как сейчас этот дождь отрезает нас от лесных дорог!

Они болтают про дождь и лесные дороги — а дело-то в темноте. И стоит мне, скажем, перерезать кабель освещения — они наверняка со страху тут перемрут…

Ивенрайт подошел к кульминации. Он чуть ссутулился и заговорил голосом тихим и проникновенным, на манер Спенсера Трейси в кино, когда тот понукал скотоводов к действию: [70]

— И я скажу вам, парни, а вы зарубите на носу: если так или сяк не уболтаем этого твердолобого, чтоб разорвал этот… шахер-махерный контракт с «Тихоокеанским лесом», если не найдем управу на эти жирные жопы, для чего мы, собственно, и затевали стачку, чтоб они там в своем Фриско и ЛА на уши конкретно встали, потому как к весне им нужны бревна, им нужен лес, а за свои гроши они его хрен получат, — и если мы не сделаем это прямо сейчас, потому что через пару недель все дороги размоет в хлам — можете, ребята, сказать своим бабам, что поясок придется подтянуть до пятидесяти двух баксов сорока центов пособия в неделю, или вовсе поискать другую работу! — Он кивнул с мрачной решимостью и наконец победоносно поворотился к обособленному от других стулу, где с видом продюсера на кинопробах восседал Дрэгер. — А ты так не считаешь, Джонни? — раскрасневшись от уверенности и обливаясь потом от близости очага. — И нашел бы ты лучшие слова, чтобы наши дела обрисовать?

Тедди наблюдал. Дрэгер улыбался с дежурной обворожительностью, никак не выказывая своего мнения о таланте исполнителя. Все они поголовно, кроме этого мистера Дрэгера. Он вперил задумчивый взгляд в жерло своей трубки.

— И какие у вас предложения, Флойд? — Да, этот мистер Дрэгер — он в самом деле другой. — Какие предложения, Флойд?

— Пикет! Предлагаю выставить у ихней лесопилки пикет. Еще неделю назад надо было, но я ждал, когда вы приедете.

— А какие мы предъявим претензии? — спросил Дрэгер. — По закону мы не можем…

— К черту закон! — вырвалось у Ивенрайта — далеко не так нечаянно, как могло показаться, но — ведь хватит уже, черт возьми, тянуть резину! — На хер закон! — Дрэгера, похоже, слегка удивила эта вспышка, и он в недоумении задержал горящую спичку над трубкой. — В смысле, Джонатан, мы должны выйти на работу!

— Да-да, конечно…

— И с этим надо что-то делать.

— Наверное… — Дрэгер чуть нахмурился, вдыхая жизнь в свою трубку. — В любом случае, у вас есть люди, готовые стоять целыми днями на такой-то погоде?

— Черт, да конечно! Лес Гиббонс! Артур, ты как? Еще Ситкинсы — здесь их нет, но я гарантирую, что они будут стоять. И я.

— Прежде чем вы пойдете на это мокрое — и незаконное — дело, позволите внести предложение от себя?

— Господи всеблагой! — Да как будто я не ждал тебя неделю, чтоб ты хоть как-то оправдал свою зарплату. — Конечно, мы со всем почтением выслушаем ваше предложение.

— Почему бы для начала не переговорить с мистером Стэмпером? Может, убережет нас от прогулок под дождем.

— Переговорить? С Хэнком Стэмпером? Вчера вечером вы видели, как Стэмперы ведут переговоры. Как дикари чокнутые…

— Вчера вечером я видел, как человека в конце концов вынудили преподать урок хулигану. И, по-моему, действия мистера Стэмпера не отличались каким-то запредельным самодурством…

— Самодурство — вторая кожа Хэнка Стэмпера. С ним говорить — что с телеграфным столбом… Разве я к нему не ездил, сразу как получил тот первый отчет? И какие у нас переговоры вышли? Меня динамитом забросали!

— И все же, думаю, стоит чуточку прогуляться и спросить этого господина, не согласится ли он изменить свое мнение. Вы и я, Флойд…

— Вы и я? Да будь я проклят, если сунусь туда ночью!

— Ну же, Флойд. А то ребята заподозрят, что вы боитесь выходить из дому в темноте…

— Джонатан… вы же не знаете. Во-первых, он живет на том берегу, и дороги туда нет.

— Мы можем где-нибудь нанять лодку? — обратился Дрэгер ко всему бару.

— Есть Мамаша Олсон, — живо откликнулся Тедди, уклоняясь от грозового взгляда Ивенрайта. — Мамаша Олсон живет у консервного завода, сэр, и она даст вам напрокат моторку.

— Но там дождь шлепает, — упирался Ивенрайт.

— Штормовки она вам тоже напрокат выдаст, — порадовал Тедди, слегка удивленный собственной внезапной разговорчивостью. Он проскользил в глубину бара, снял со стены свой платный телефон. Протянул трубку, смиренно улыбаясь. — Можете позвонить отсюда.

Дрэгер поблагодарил вежливым кивком и встал со стула. Тедди вручил аппарат едва ли не с поклоном.

Да. Покамест я не знаю точно, в чем дело. Но уверен, что этот мистер Дрэгер — необычный человек. Он решительно умен и в высшей степени деликатен, никаких сомнений. Может, еще и бесстрашен.

Тедди отступил на шаг и стоял, засунув ладошки под фартук, и наблюдал, как все остальные ждут в почтительном безмолвии, пока Дрэгер не получит номер Мамаши Олсон у оператора и не закончит разговоры — так собаки в молчаливой и беспрекословной покорности ждут команды хозяина. Но есть в нем и что-то еще; да, что-то чудесное и особенное…

Глубокомысленное утверждение «кому-то яд, кому-то кайф» можно было бы дополнить аналогичными: кому святой, кому пустой; или — кому герой, кому геморрой.

И Ивенрайту уже начинало казаться, что его долгожданный герой, вожделенная управа на этого Стэмпера, — геморрой не меньший, чем те дрязги, которые он приехал погасить.

И вот они с Дрэгером отважно пересекают реку на лодчонке, на вид не слишком крепкой, с навесным мотором, что смотрится еще менее надежным. Дождь выдохся, умерил прыть до обычной своей зимней рыси-мороси… даже не дождь, а так — дремотная серо-голубая взвесь, стелющаяся по земле, а не падающая отвесно; и многострадальные призрачные тени деревьев вздыхают умиротворенно и патетически, во всю ширь реки. Однако ж почти дружелюбен их стон. И, как выясняется, ничего страшного. Старый, как мир, дождик, если не желанный, то терпимый — старая седая тетушка, что приезжает погостить каждую зиму и остается до весны. Учишься уживаться с ней. Учишься мириться с маленькими неудобствами и не раздражаться. Вспоминаешь, что по-настоящему она редко сердится или вредничает, и переживать не из-за чего, а если она и скучна, утомляет — можно научиться ее не замечать или хотя бы не принимать близко к сердцу.

Что и пытался делать Ивенрайт, когда они с Дрэгером плыли по реке в открытом корыте, арендованном у Мамаши Олсон. Он с успехом игнорировал сами капли и частичного успеха добился в потугах наплевать на промозглый ветер, но, как ни пытался, не смог отрешиться от потока, стекавшего по шее за шиворот и далее в брюки. Они уж битый час плывут от причала Мамаши Олсон у консервного завода к дому Стэмперов, вдвое больше, чем могли бы, потому что Флойд не удосужился подгадать с приливом, чтоб поймать обратное течение.

Ивенрайт скрючился на корме в зябком молчании. Поначалу он злился на Дрэгера за намерение нанести мистеру Стэмперу сей излишний и бессмысленный светский визит; потом взъярился на себя самого, не только за промашку с приливом, но за то, что убедил Дрэгера тащиться на наемной лодке, вместо того, чтоб подъехать к берегу, к гаражу, и посигналить Стэмперам. («Может и послать нас, без переговоров и переправ, — сказал он Дрэгеру, когда тот поинтересовался о подъездах к Дому Стэмперов, — а даже если переправит, с этого ублюдка станется бросить нас там!» — но в душе-то знал, отлично знал, что Хэнк будет чрезвычайно рад подобной возможности козырнуть добрососедством и участливостью, и небось будет сладким как мед, сукин сын!) — и, наконец, до последней крайности взбесила его Мамаша Олсон, подсунувшая накидку до того дырявую, что он практически утонул в дожде, да еще и пачка сигарет к чертям собачьим размокла. (Но хрен угадали, если думаете, что Флойд Ивенрайт будет что-нибудь клянчить, хоть курево, хоть спички, хоть сухую подстилку под задницу!)

Дрэгер сидел на носу, едва различимый в сгустившихся сумерках, перевернув трубку, чтобы дождь не попадал, и не говорил ни единого слова, что скрасило бы прогулку. (По правде, от этого сукина сына вообще хрен чего услышишь, кроме как «Это надо обсудить». И я уж с этого притомился.) Как Дрэгер умудрился подняться до таких высот в профсоюзном деле, оставалось для Ивенрайта тайной за семью печатями. Похоже, и нет в нем ничего, кроме солидного фасада. За все время, что торчит в городе, палец о палец не ударил заради долбаной забастовки. Все ходит вокруг да около, да лыбится, да кивает, как китайский болванчик. (Разве что — вот где юмор-то — все пометочки какие-то делает в своей книжечке.) И ни тебе о заседаниях стачкома расспросить (а самая забавность в том, что такое впечатление, будто он все уже записал), о боевом духе ребят после такой долгой забастовки, ни о чем еще, что Ивенрайт готов был осветить детально. (Как будто сам по жизни так охрененно много знает, что и грех снизойти до расспросов всяких тупиц вроде нас!) В одном, правда, Ивенрайт не мог ему отказать (он небось думает: только за то, что у него водятся долбаные дружки в Вашингтоне с институтским образованием, или что там еще, тут ему ноги целовать будут…) и то было — внушительность и спокойствие в общении с членами профсоюза (…но он увидит еще, что зря он так думал). Также Флойд не мог не восхищаться тем, как этот человек умеет любого поставить на место, показать, что начальник — он (этому нехило поучиться было бы) а они — ряды и шеренги перед ним (только так и можно заработать хоть какое уважение и добиться хоть какой дисциплины в этой банде олухов).

Так Ивенрайт рвал и метал, восторгался и бичевал весь безмолвный путь по реке и мысленно молил Дрэгера сказать хоть что-нибудь, чтоб можно было хоть огрызнуться в ответ, показать, что Флойд Ивенрайт и в грош не ставит своего благодетеля, будь он хоть президентом всея Америки!

Вдали показались огни дома.

— Блин, — наконец буркнул Ивенрайт, хотя его не спрашивали, выражая самое абстрактное, всеобъемлющее осуждение. С натугой сглотнул: он замерз, он не ждал ничего хорошего от этой встречи и так истосковался по куреву, что от запаха Дрэгерской трубки на глаза наворачивались слезы.

Привязав лодку и ступив в густой мрак, он вспомнил о фонарике, что остался на переднем сиденье машины.

— И… блин, — сказал Ивенрайт, на сей раз куда тише. Дрэгер поинтересовался, почему бы не покричать, чтоб встретили с фонарем, но Ивенрайт наложил вето: — Не дождетесь, чтоб я у них фонарь просил, — и добавил форсированным шепотом: — Да и по-любому не встретят, наверно.

Когда ходовые огни лодки погасли, а окно кухни потонуло в густой живой изгороди, темнота сделалась ужасной. Спички тотчас шипели и гасли, будто их давили невидимые мокрые пальцы. Похоронив всякую надежду на свет, они начали пробираться по шатким скользким мосткам вслепую, в ночи слыша реку прямо под ногами. Ивенрайт предводительствовал, шажок за шажком, ногой нащупывая дорогу и выставив руки вперед. Оба они хранили полное молчание, словно послушавшись цыканья дождя, пока Ивенрайт не стукнулся лбом о сваю. Невероятно, что какой-либо предмет мог просочиться через его двойную ручную защиту: Ивенрайт заподозрил подлый удар дубиной из засады.

— Грязный ублюдок! — заорал он, обеими руками силясь ухватить таинственного обидчика. Который оказался одет в холодную слизь и ракушки мидий. — Ё! — снова вскрикнул он, чуточку громче желательного, и из-под дома, немилосердно рыча, вывалила черная, бурлящая свора разъяренных чудовищ. — Господи всеблагой! — прошептал он, когда невидимая свора ринулась на причал, оглашая окрестности какофонией резвых когтей, лая, ворчания и визга. — Иисусе!

Он отпустил сваю и обеими руками вцепился в Дрэгера, прилипнув к нему в бесстыдном ужасе:

— Ё-мое, ё-мое!

В таком положении их и застиг Джо Бен, высветив своим фонариком: они шатались в обнимку на дожде, а собаки наседали в приступе яростного восторга и гостеприимства.

— Какие люди! — радостно окликнул Джо. — Да это ж Флойд Ивенрайт и, кажется, с новым сердечным другом. Заходите, ребята: камин накрыт, стол горит.

Ивенрайт глупо моргал на фонарик, все более уверяясь в том, что самые пессимистические его предчувствия на счет этой экскурсии несомненно сбываются.

— Милости просим! — снова окликнул Джо. — Чем бы вы там ни занимались — в тепле ж оно завсегда приятней.

Дрэгер вывернулся из объятий Ивенрайта и улыбнулся Джо:

— Благодарю. Непременно воспользуемся предложением. — Он принял приглашение с той же любезностью, с какой оно было дано.

В гостиной Вив подала им горячий кофе. Старик сдобрил кофе бурбоном и предложил сигары. Старшая дочка Джо подтащила стулья поближе к камину, а Джо так опечалился тем, что они едва смерть не приняли — «Дубняк на улице, понимаю: только дружеским теплом и согреешься», — что приволок огромный ворох одеял.

Ивенрайт от всего отказался и молча выстрадал все унижения этого глумливого радушия. Дрэгер же нисколько не страдал. Он принял кофе и сигары, похвалил прелестных детишек Джо Бена и качество сигар, предложенных Генри. И смиренно осведомился у Вив, не будет ли она любезна развести чайную ложку соды в половине стакана теплой воды:

— Желудок капризничает.

Выпив свою соду, Дрэгер спросил, не уделит ли им Хэнк Стэмпер пару минут — у них к нему предложение. Джо объяснил, что прямо сейчас Хэнк на берегу, проверяет фундамент.

— Вы, ребят, здесь его дождетесь? Он, наверное, не сию минуту освободится. Или предпочитаете обсудить с ним ваше предложение на дожде?

— Бог с тобой, Джо, — возмутилась Вив. — Погано там. Да он сейчас придет. Я позову…

Дрэгер поднял руку:

— Прошу вас, не надо, миссис Стэмпер. Мы выйдем и поговорим. — Ивенрайт открыл рот, не веря своим ушам. — Нехорошо человека от работы отрывать.

— Господи, Дрэгер, что вы такое…

— Флойд…

— Но, боже… тут камин… а вы хотите…

— Флойд.

Они вышли, и Джо Бен шагал перед ними проводником, поигрывая фонариком в такт своему страстному монологу о внезапном дожде, оползнях, паводке и — не баловался ли Флойд в последнее время с динамитом? Преодолев зигзаг мостков, они увидели Хэнка, в накидке и болотных штанах, в зубах болтается фонарь: Хэнк привязывал брус к тому, что при рассмотрении оказалось железнодорожной шпалой, недавно прибитой к берегу и внедренной в прочую бесформенную конструкцию. С одной стороны лицо его сияло синяком после вчерашней драки, а на подбородке над ссадиной бессмысленно болтался отлепившийся пластырь. Ивенрайт представил Дрэгера, и Хэнк пожал тому руку. Ивенрайт выждал несколько секунд, думая, что Дрэгер изложит суть, но тот ретировался на шаг в темноту, и Флойд понял: даже говорить, черт побери, опять придется ему! Сглотнул с усилием и начал. На время его спича Хэнк вынул фонарик изо рта.

— Если я правильно тебя понял, получается так, — сказал он, когда Ивенрайт закончил. — Ты хочешь, чтоб я пошел в дом, позвонил в «Тихоокеанский лес Ваконды» и сказал им: без мазы, забейте на те три миллиона футов, что я для вас нарубил. А вы, ребята, в знак большой любви поможете мне пристроить мои бревнышки куда-нибудь еще. Так?

— Или, — вмешался Дрэгер, — мы сами перекупим ваш товар незамедлительно.

— Вы — это профсоюз?

— И некоторые жители города.

— Занятно. Но штука в том, мистер Дрэгер, — и ты, Флойд, знаешь это, — что я никак не могу на такое пойти. Дровишки не только мои, чтоб ими торговать. В них много людей пот свой вгрохали.

Ивенрайт бросился спорить, но Дрэгер перебил:

— Хэнк, подумайте вот о чем. — Голос Дрэгера был «стерилен»: ни потаенной угрозы, ни нарочитой просьбы. Ивенрайт заметил, что Хэнк внимательно разглядывает этого человека. — Весьма многие в городе зависят от этой лесопилки, которая закрыта.

— Точно! — снова встрял Ивенрайт. — И как я уже хотел сказать, ты-то, конечно, никак пойти на уступки не можешь — но тогда уж и христианином себя не величай. Весь город от тебя зависит. Це-лый город, твой родной город, парни, с которыми ты вырос, мяч гонял… да их жены, да малые ребятишки! Хэнк, приятель, я тебя знаю, это ж я — старина Флойд, помнишь меня? И я знаю, что ты — не чета этим толстожопым во Фриско и ЛА, которые кровь сосут из твоих собратьев. Я же знаю: не можешь ты обречь весь город, мужчин, женщин и детей, на голодную зиму, только чтоб мошну свою набить.

Хэнк опустил глаза: его позабавило и отчасти смутило красноречие Ивенрайта. Но он покачал головой, улыбаясь и пожимая плечами:

— Не оголодают они, Флойд. Кто-то, может, задержит плату за телевизор на пару месяцев или…

— Черт тебя раздери, Стэмпер!.. — Ивенрайт вклинился между Дрэгером и Хэнком. — Ты же видишь, в каких мы тисках. И мы не позволим тебе на подножный корм нас перевести.

— Флойд, даже не знаю. — Хэнк продолжал качать головой, глядя вниз, на болтающиеся концы проволоки, которой крепил брус. Кровь из оцарапанного пальца медленно ползла по руке. — Не знаю, чем помочь могу. Я тоже в тисках. Весь бизнес, вся лавочка — завязаны на те бревна, что у нас на лесопилке лежат.

— Хэнк, а вы можете придержать их, продать попозже? — спросил Дрэгер. — Пока хотя бы вопрос с забастовкой не разрешится? — Действительно странный голос, вынужден был признать Ивенрайт. Пресный, чистый — будто снег ешь или дождевую воду пьешь…

— Нет, мистер Дрэгер, не могу. А что, Флойд не показывал вам свои находки? И так сроки горят. По контракту — поставка ко Дню благодарения. Или мы отгрузим бревна к этому дню — или сделка расторгается. Мы нарушаем условия — и цена свободная. Они могут заплатить нам, как им заблагорассудится. А могут вообще не заплатить, если никак не заблагорассудится. Выкатят неустойку и отберут бревна.

— Они не могут забрать твои бревна! Ты прекрасно знаешь, что…

— Могут, Флойд.

— Никакой судья, никакие присяжные не допустят!

— Легко. Не тебе судить. Но даже если не сделают — куда прикажешь мне девать двадцать акров леса, которые в речке плещутся? Наша маленькая лесопилка и с четвертью не управится, работая день и ночь всю зиму… но даже и управится, даже если распустим — мы не сможем продать столько досок.

— Да сможете! — Флойд был категоричен.

— Кому? Крупные компании уже расхватали все контракты со строителями.

— Черт, Хэнк, да включи же голову! — Ивенрайт вдруг загорелся энтузиазмом. — Ты можешь продать тем уродам, которым собирался толкнуть лес «ТЛВ». Усекаешь? Точно. Тем уродам по весне смерть как материал нужен будет, и вот тут-то ты, приятель, разойдешься вчистую! Ты нагреваешь «ТЛВ», они сосут лапу без леса, свои контракты выполнить не могут, а ты толкаешь бревна их покупателям с двойным наваром! Эй, парни: здорово, правда? — он повернулся к Дрэгеру, усмехаясь триумфально: — Как тебе это, Джонни? Вот выход-то. Черт, и как я раньше не дотумкал?

Дрэгер предпочел пропустить вопрос мимо ушей, но Хэнк, бросив изучать травмированный палец, теперь взирал на сияющую физиономию Ивенрайта, явно потешаясь:

— Наверно, Флойд, ты не дотумкал до этого раньше по той же причине, по какой сейчас не можешь сообразить: если я позволю «TЛB» снова включиться — они разберутся со своими контрактами и без моих соплей.

— Что?

— Видишь ли, Флойд. Ты хочешь, чтоб я не продавал лес «TЛB», чтобы они смогли снова сами рубить бревна. Так? И сами смогли нарезать доски? Чтоб исполнить свои контракты?

— Не понимаю… — Ивенрайт насупил брови, и по его носу сбежал ручеек влаги, выжатый его суровостью.

— Картина такая, — снова стал объяснять Хэнк, терпеливо. — Я не смогу продать лес покупателям «ТЛВ», которых она прокинет, если вы, ребята, снова заработаете…

— Да как же ты не уразумеешь, Флойд? — Сцена была слишком шикарна, чтоб Джо Бен остался в стороне. Он впорхнул в круг света, глаза его блестели ликованьем. — Совсем непонятно? О да! Смотри. Если мы разрываем свой контракт, чтоб вы заключили свои контракты, то контора, которая ваш контрактант, безо всяких контр исполнит контракты со своими контрактантами, с которыми, как ты говоришь, нам надо законтрачиться…

— Чего? Минутку…

Хэнк, как мог, скрывал свое веселье, грозившее стать совсем уж очевидным:

— Джо Бен к тому, Флойд, что если мы позволим вам, ребята, выйти на работу — подорвем свой рынок.

— Ага, Флойд, понимаешь? О, это, конечно, глубоко. Если мы позволим вам рубить для них лес, то те бревна, которые мы собирались продать им… — Он перевел дыхание и попробовал объяснить сызнова, но вместо этого разразился фыркающим, фугасным взрывом хохота.

— Мать-перемать растак! — заворчал Флойд.

— …или, если мы подарим вам наши кровные бревна, — Джо Бен был в своей стихии, — чтоб они не стали их бревнами, ваши бревна ровно так же станут их бревнами…

— Да на хер! — Флойд ссутулился, подныривая под луч фонаря, и стиснул челюсть. — Иди ты, Джо Бен!

— Вы всегда сможете продать лес, — просто сказал Дрэгер.

— Правильно! — Ивенрайт углядел возможность отвоевать оставленные позиции. Взял Хэнка за локоть: — Вот потому я и говорю: на хер всю эту канитель. Лес вы всегда продать сумеете.

— Может быть…

— Черт, Хэнк, ну войди ж ты в разум… — Он сделал глубокий вдох, готовясь к новому штурму Хэнкова упрямства, но Дрэгер отрезал кратко:

— Что нам сказать жителям города?

Хэнк отвернулся от Ивенрайта. Было нечто в тоне Дрэгера, что разом стряхнуло с беседы всякий юмор.

— В каком таком смысле?

— Что сказать людям в городе? — повторил Дрэгер.

— Да мне вообще пофиг, что. Не понимаю…

— А вы осведомлены, Хэнк, о том, что «Тихоокеанский лес» принадлежит фирме из Сан-Франциско? А вы осведомлены о том, что за последний год в общей сложности девятьсот пятьдесят тысяч долларов чистого дохода утекли из вашего города?

— Не вижу, какое касательство…

— Это ваши друзья, Хэнк, ваши коллеги и соседи. Флойд рассказывал мне, что вы служили в Корее. — Тон Дрэгера оставался безмятежен. — Разве вы никогда не задумывались о том, что такой же верности, какую вы проявили за океаном, страна вправе ждать от вас и дома? Верности друзьям, соседям, которым угрожает внешний враг? Верность…

— Верность, блин… верность?

— Именно, Хэнк. Думаю, вы понимаете, о чем я говорю. — Умиротворяющее терпение в этом голосе было почти что месмерическим. — Я имею в виду основополагающую верность, истинный патриотизм, бескорыстие, чистосердечие, человечность, которые несомненно живы в вашей душе, даже если вы о них почти забыли. И когда вы видите товарища, попавшего в беду…

— Послушайте… Послушайте меня, мистер! — В голосе напряжение. Хэнк отодвинул Ивенрайта и наставил фонарик на аккуратное лицо Дрэгера. — Человечности во мне не меньше, чем в ком угодно, да и с верностью все пучком. И если б на нас русские наехали — я бы дрался до последней капли. И если б Калифорния вздумала Орегон захапать — я бы дрался за Орегон. Но если кто-то — Верзила Ньютон или Профсоюз Лесорубов, или еще кто — против меня, то я сам за себя! При таких раскладах я сам себе патриот. И мне в болт не уперлось любить кого-то как родного брата только потому, что он размахивает американским стягом и гундосит «Звездно-полосатый флаг»!

Дрэгер улыбнулся с грустью.

— А как насчет самопожертвования, этого истинного испытания для всякого патриота? Если вы действительно верите в то, что рассказываете о себе, то ваш патриотизм как-то мелковат, и это какая-то весьма своекорыстная верность…

— Да зовите как хотите, но по таким правилам я играю. Можете сказать моим друзьям-соседушкам, что у Хэнка Стэмпера каменное сердце. А можете сказать, что мне до них не больше дела, чем было им до меня, когда я вчера ночью валялся на полу в кабаке.

Двое мужчин неотрывно смотрели друг другу в глаза.

— Мы могли бы им это сказать, — ответил Дрэгер, по-прежнему печально улыбаясь Хэнку, — но мы оба знаем, что это будет неправдой.

— Ага, неправда ваша! — Ивенрайт выпрыгнул из своей сердитой задумчивости. — Потому что, черт возьми, вы всегда сможете продать лес!

— Господи всемогущий, да, Флойд! — Хэнк повернулся к Ивенрайту, в некотором облегчении от того, что снова есть на кого наорать. — Конечно, я могу продать лес. Но очнись и протри глаза! Употреби свою башку хоть как-то! Смотри! — Он выхватил фонарик у все еще хихикающего Джо Бена и ткнул светом во вздыбленную реку; черная вода вертелась воронкой вокруг луча, словно то была твердая жердь. — Посмотри на этот разгул! Посмотри! Всего один день дождя! И ты думаешь, я сумею удержать свои бревнышки целую такую зиму? Сейчас я тебе скажу кое-что, Флойд, старина, чтоб тебе не было мучительно больно за бесцельно потраченное время. Отчего твое безутешное сердце запоет и зачирикает. Мы элементарно можем не уложиться в сроки. Тебе такое не приходило в голову? Чтоб расплеваться — нам еще нужно собрать плот-другой. Еще три недели — и самая дерьмовая порубка на свете. Под конец мы переберемся в парк. Валить на склонах, валить вручную! как лет шестьдесят или семьдесят тому назад. Потому что притащить туда свои чокера и лебедки штат нам не позволит — боятся, что мы помнем их сраные горные хербарии! Три недели дождя и первобытных технологий — и мы вполне можем не успеть. Но мы будем пахать как лошади, правда, Джоби? А вы, ребята, можете постоять там и потрындеть про мужчин, женщин и детей, друзей, соседей и верность, и прочую муру до морковкина заговенья, стоять и гнать про то, как они зимой лишатся своих телевизоров, и что у них на обед… но, блин, скажу я вам, если они в принципе обедают, уж мы с Джо Беном и остальными будем точно ни при чем, и заслуга не наша: мы не играем в Санта Клауса! Потому что мне плевать на моих дружков и соседушек в этом городишке; как и им — на меня. — Он умолк. Порез на губе снова открылся, и Хэнк осторожно облизнулся. Какую-то секунду они стояли молча в шафрановом свете фонаря, ждали. Никто не смотрел друг на друга.

Потом Дрэгер молвил: «Пошли!» — а Флойд дополнил:

— Ага, туда, где осталось еще понятие о братстве, — и они направились в темноту по мосткам. Ивенрайт услышал за спиной новый раскат хохота — «Расконтрачить наш контракт, чтоб законтрачить ваш контракт, и чтоб мы могли продать» — и услышал, как Хэнк присоединился к весельчаку. — Гандон надутый! — сказал Флойд. — Ну ничего: гвозди найдутся.

— Угу, — согласился Дрэгер, но мысли его явно витали где-то далеко.

Уже в лодке Ивенрайт вдруг прищелкнул пальцами:

— Черт. Надо было попросить у него… — И осекся: — Нет уж, хрен!

— О чем попросить, Флойд?

— Забудьте. Ни о чем.

— Ни о чем? — У Дрэгера, кажется, настроение было даже лучше, чем до этой придурочной поездки. — Попросить его ни о чем?

— Пожалуй, да. Я знал. Говорил же: что со столбом бодаться. Не надо было ездить. Так что его только об этом и можно просить — ни о чем.

Ивенрайт отвязал кормовой швартов непослушными, замерзшими пальцами, и перебрался в лодку.

— Черт, — пробормотал он, предвкушая речную прогулку обратно. — Все равно надо было попросить. Хуже «нет» ничего б не ответил. А мог бы и дать — в знак протеста. Тогда б хоть какого-то выеденного яйца поездочка стоила…

Дрэгер занял свое место на носу.

— Поездка стоила яйца, Флойд, — утешил он в голос. — И даже больше, по любым меркам. — Затем, поразмыслив: — Так о чем надо было попросить?

Ивенрайт яростно дернул трос стартера.

— Курево! Надо было попросить у него курева.

Он завел мотор и устремил маленький ходовой фонарь в темноту, в плотную пелену дождя. Вставая вниз по течению, он понял со вздохом: как раз к приливу поспели, чтоб в него упереться.

К тому времени, когда Тедди вновь увидел Ивенрайта и Дрэгера у себя на пороге «Коряги», все остальные уже разбрелись. Он с затаенным усердием следит за этой парочкой из своего логова разноцветных огней у фасадного окна: Флойд не в своей тарелке. Ивенрайт обследовал сырые руины своего платья, нервно и раздраженно вздрагивая. Он здорово изменился с тех пор, как вышел из лесов в беловоротничковый мир, будто цыпленок с аллергией на перья, давно готов в ощип, но притом стесняется наготы. Раньше Флойд после работы был как все прочие зверушки: мокрый, усталый и беспечный. Тупое животное — но довольное жизнью… Наконец он вздохнул и ослабил пряжку, чтоб присесть, не опасаясь, как бы мокрые брюки не разрезали его пополам… Теперь же — просто глупое. И напуганное. К своему страху темноты Флойд присовокупил еще худший страх: страх падения. Бугристыми руками прикрыв брюшко, стабильно растущее с тех пор, как Флойда избрали в мир белых воротничков, Ивенрайт снова вздохнул, ворчливо и брезгливо. Нахмурился, глянув через стол — туда, где Дрэгер все еще бережно расправлял свой плащ.

— Хорошо же, Джонатан… все хорошо. — А самое скверное, он слишком туп, чтоб уразуметь: не так высоко он забрался, чтоб падать больно.

Дрэгер закончил с плащом и принялся неторопливо стряхивать дождь с брюк. Удовлетворившись, придвинул стул, сел и положил руки на стол, одну на другую.

— Все хорошо? — спросил он, А вот этот мистер Дрэгер — ему есть, откуда падать, столь же аккуратный и ухоженный, насколько Ивенрайт — потрепан. — Что хорошо, Флойд? — Так почему же он ведет себя так, будто не боится падения?

— Что? Да все просто зашибись как хорошо, когда знаешь, какого хера делать дальше! В смысле, я жду, Джонатан. Господи, я неделю ждал, пока ты заявишься и отработаешь свою зарплату… Вчера я ждал, когда ты сказал повременить, пока не войдешь в курс. А сегодня я ждал, пока ты насладишься лодочной прогулкой до дома Стэмпера. А теперь я хочу знать, что ты собираешься делать!

Дрэгер достал кисет из нагрудного кармашка.

— Достанет ли у тебя еще немного терпения обождать, пока я набью трубку? — учтиво поинтересовался он. — И закажу выпивку? — Флойд закатил глаза и опять вздохнул. Тедди вынырнул из своего сияющего логова и подошел к столу. — Я бы взял виски, если ты не против, — Дрэгер улыбнулся, — согреться после нашей маленькой прогулки. Ты как, Флойд?

— Ничего не надо, — ответил Ивенрайт. Дрэгер сказал: «Один», — и лишь губами дополнил: «И.У. Харпер». И Тедди вновь истаял в пульсациях света. Ни страха темноты, ни страха падения… будто он знает, нечто, прочим не ведомое.

— Ну, Флойд, — Дрэгер попыхтел трубкой, — каких же именно действий ты ждешь от меня? Ты говоришь так, будто ждешь, что я найму шайку профсоюзных головорезов, вернусь туда и спалю Стэмперов. — Он негромко засмеялся.

— А как по мне — так ничего себе идейка. Спалить весь его чертов бизнес, со всеми лесопилками, грузовиками и прочим.

— Ты мыслишь категориями тридцатых, Флойд. С тех пор мы кое-чему научились.

— Да ну? Что ж, хотелось бы поглядеть. В тридцатые хоть результат был, у этих стариканов…

— О? Не уверен. Не желаемый результат, во всяком случае. Эта старомодная тактика зачастую лишь ожесточала противную сторону, и все крайне результативно увязали в грызне… а, вот и готово… — Он подвинул руку, освобождая место под стопку виски. — Благодарю — и, да, Тедди, — вас не затруднит принести стакан воды? — Снова повернувшись к Ивенрайту, продолжил: — А в этом конкретном деле, Флойд, — если я хоть что-то понял в Хэнке Стэмпере, — ничто так не ожесточит противную сторону, как вариант «спалить весь чертов бизнес»… — Он поднял стопку и задумчиво улыбнулся ее янтарному содержимому. — Нет, думаю, это худший метод против такого человека…

— Я не понимаю…

— Думаю, понимаешь. Ты знаешь этого человека лучше, чем я. И если тебе захочется, чтоб он шел на восток, а ему — на запад, встанешь ли ты у него за спиной с кнутом, чтоб он шел, куда тебе надо?

Ивенрайт подумал секунду, потом пришлепнул стол ладонью:

— Богом клянусь, да! Если он в своем пути на запад мне дорожку перебежит — да! Даже если при этом он забузит…

— Вероятность бузы, согласись, стопроцентная? Муторной и затратной бузы — уж будь уверен. Даже если в конце концов по-твоему выйдет. Потому что для этого человека физическое противостояние — родная стихия. Это он понимает. И готов среагировать по-боксерски. Ударишь его — получишь сдачи.

— Хорошо, хорошо! Устал я уже слушать, что сотворит Хэнк Стэмпер. Мне желательно бы услышать, что вы делать думаете, раз уж вы так глубоко в нем разобрались?

Тедди поставил стакан воды на подставку перед Дрэггером и удалился, незаметный наблюдатель. Так что вы думаете делать?

— Буду предельно откровенен, Флойд. Думаю, всем нам нужно просто подождать, — сказал он — Что ты такое знаешь, прочим не ведомое? — и залпом осушил стопку.

— К херам! — завопил Ивенрайт. — Говорю же, мы слишком дохрена долго ждали! Или, Дрэгер, я непонятно сказал? И насчет дождя — тоже? Мы не можем больше ждать — или никакой вообще к чертям работы не останется! Уразумел?

У Ивенрайта был такой вид, будто он готов взорваться слезами ярости и досады. Никогда он не имел дела с такими людьми! Как вас понимать, мистер Дрэгер? Много, много лет — разборки с пьянчугами-такелажниками и лодырями-стропальщиками, да с правительственными клеймовщиками, которые дурят напропалую, да с хозяйчиками, что хотят работу «вчера», когда и завтра — не в человеческих силах — Так в чем же ваше превосходство над дурачком Флойдом, мистер Дрэгер? — много с какой сволочью довелось поякшаться в эти годы, но таких маразматиков не попадалось! — Что же вы знаете? — По крайней мере, никто из них так его не огорчал.

— Так уразумели?

Может, дело в обстановке: разве тогда, прежде, в глухом лесу не ухитрялся он справляться с этими уродами?

Дрэгер немного отпил из стакана и отставил его в сторону.

— Я понимаю проблему с погодой, Флойд; прости, если создается впечатление, будто я абсолютно ничего не делаю; я понимаю, что тебя, выражаясь фигурально, загнали в угол… но, когда я говорю «ждать», я подразумеваю лишь воздерживаться от действий, которые только распалят упрямство мистера Стэмпера.

— Воздерживаться — доколе? До весны? Лета?

— До тех пор, пока мы не найдем способ объяснить ему, как его позиция вредит его друзьям. — Он достал из кармана шариковую ручку и углубился в изучение стержня.

— У Хэнка Стэмпера друзей нет, — пробормотал Ивенрайт. Затем, постаравшись припомнить свои прежние бригадирские замашки, презрительно бросил: — Хотите сказать, у вас даже плана никакого не имеется, как распрямить эту загогулину?

— Не совсем план, — ответил Дрэгер. — Пока нет, во всяком случае.

— Ничего, кроме «ждать», а? Так? Просто ждать?

Дрэгер что-то выводил ручкой на подставке, погруженный в свои думы.

— Пока — да, — ответил он.

— Что ж, отличное подспорье. Будто мы бы сами ждать не сумели, без помощи выпускника колледжа, который отхватывает по десять штук в год от наших кровных… Как вам это нравится? — Дрэгер и ухом не повел, и Ивенрайт продолжал: — Ладно, если вам плевать, мы с ребятами сами возьмем в руки плетки и заставим этого жеребчика повернуть оглобли в сторону общества. А вы — ждите.

Дрэгер отвлекся от подставки:

— Прошу прощения?

— Я сказал, что мы с парнями пойдем и зарамсим проблему. Просто и плоско. По-свойски, по-простому, по-тупому.

— А именно?

— Ну, для начала — пикет. Лиха беда…

— По закону вы не имеете…

— К черту закон! — перебил Ивенрайт, моментально утратив сдержанность. — Думаете, Хэнк Стэмпер копов вызовет? Или кто-то приедет, если да? А? — Вновь вздымалась в нем досада, но на сей раз он закрыл глаза и глубоко вдохнул, подавляя вспышку гнева. Не стоит давать этому сукину сыну знать, что творится под шкурой. — Поэтому мы… да, прямо завтра и начнем… с пикета. — Не стоит вести себя как варвар какой… он покажет им, что Флойд Ивенрайт, ей-богу, тоже умеет быть холодным и бесстрастным, не хуже любого другого ублюдка! — Ну а там поглядим…

Дрэгер секунду смотрел на него с этой своей грустной улыбкой, потом покачал головой:

— Очевидно, мне нечего сказать, чтобы…

— Чтобы заставить меня еще потянуть резину? Нет. — Он, в свою очередь, тряхнул головой, спокойный и самодостаточный, как полубог. — Думаю, нечего. — Да, черт возьми, самообладание похлеще, чем у всех у них… разве только в горле першит немного. Простыл небось на этой сраной прогулке. Дьявол!

— Полагаете, — осведомился Дрэгер, — добьетесь чего-то большего, помимо… э… потворствования своим естественным брутальным позывам?

Ивенрайт прочистил глотку.

— Я реально думаю… — начал он уведомлять сукина сына — с полнейшим самоуважением и самообладанием, — о чем он реально думает, но тотчас обнаружил, что затрудняется вспомнить: «брутальный» — это что-то подленькое и вероломное, из истории, или же, напротив, крупное и весомое. — …Думаю, что… — и какого черта лысого значит «потворствовать»? — …Что… эээ… с учетом обстоятельств…

И все же он сохранил спокойствие, не поддался панике. Закрыл глаза, глубоко вдохнул и готов был испустить такой выдох, который уж точно покажет всем заинтересованным, какое отвращение вызывает у него вся эта беседа… но на половине выдоха у него вдруг знакомо защекотало в гортани: о нет! Не здесь; не сейчас! Нельзя сейчас чихать, как раз когда он ухватил ситуацию за рога! Он стиснул зубы. Сжал губы до белизны. Побагровевшие щеки отчаянно раздулись над мокрым воротничком, словно довоенная автомобильная камера, выпирающая через порез в покрышке непосредственно перед взрывом… только не сейчас!

Потому что хуже нет, чем чихать в помещении. С детства Ивенрайт славился чихом такой громкости, что на кварталы вокруг оборачивались изумленные головы. Но более того — помимо и превыше акустической мощи — его чихи несли смысловую нагрузку, четкую и однозначную: он словно бросал все свои дела и восклицал — во все горло — кхе… кхе… к хеРАМ! В лесах это громогласное заявление служило поводом для шуточек и веселья, и даже некоторой тайной гордости. В лесах. Но в иных местах номер аплодисментами не встречали. В церкви или на собрании, чувствуя приближение чиха, он непременно разрывался надвое: то ли спустить пары в надежде, что окружающие не расслышат или простят послание — то ли запечатать во рту. Конечно, каждый метод имел недостатки. Иначе не бывает. Но сейчас получился компромиссный вариант, обремененный недостатками обоих: ему удалось запереть за дрожащими губами первые два фрагмента, но финальная часть «К ХЕРАМ» грохнула ясно и звонко, в облаке слюны, оросившей весь стол.

Тедди, возвращаясь за стойку, остановился, чтоб посмотреть, как поведет себя Дрэгер. Тот глянул на Ивенрайта, будто переспрашивая, потом убрал ручку в карман, взял со стола салфетку и тщательно вытер рукав пиджака.

— Конечно, — заметил Дрэгер приятельски, — сколько людей — столько мнений, Флойд, — будто ничего такого особенного не произошло.

Тедди кивнул, впечатленный, и продолжил свой путь — Что же знает он такого, что так возвышает его над прочими? — а Ивенрайт, потирая слезящиеся глаза костяшками, сокрушался, что сейчас он, черт побери, не дома, где не душит мокрая одежда, а чихать можно всласть и вволю.

— И послушай, Флойд, — Дрэгер отложил салфетку и ободрительно кивнул Ивенрайту, — надеюсь, ты понимаешь, что я искренне желаю тебе и «ребятам» преуспеть в вашей штурмовой методике. Поскольку, откровенно говоря, ничего бы я так не хотел, как поскорее развязаться с этим делом и вернуться на юг. Видишь ли, — исповедовался он доверительно-издевательским шепотом, — здесь меня мучает грибок. Но, э, поскольку я уже заплатил в отеле на неделю вперед, и на случай, если ваш поход окажется не вполне успешным, думаю, я поживу здесь… Тебя это устраивает?

Ивенрайт кивнул.

— Вполне, — ответил он покладисто, и не мечтая даже снова напустить на себя мрачную решимость. С этим злосчастным чихом из Ивенрайта, казалось, вышел последний боевой дух. Его глаза слезились, и теперь уж он точно чувствовал, как вызревает в нем простуда, в глубине легких, словно пробуждающийся вулкан. Он мечтал лишь оказаться дома, завалиться в горячую ванну, да побольше эвкалиптовых таблеток в воду накидать. Вот и все. И хватит склок на сегодня… — Да, вполне устраивает, Дрэгер. И если, как ты говоришь, наш метод не сработает, мы завяжем и обратимся за помощью к тебе. — …Главное — дождись этого завтра, когда раж-кураж вернется в тушку; и там уж он покажет всем козлам!

Дрэгер встал. Подхватил исписанный им поднос, оглядел его, улыбнулся, положил на место и достал бумажник.

— На улице еще дождь. У тебя машина здесь? Я мог бы подбросить тебя до дома…

— Не. Обойдусь-пройдусь. Она в двух плевках отсюда.

— Уверен? Мне, ей-богу, не сложно. А у тебя такой вид, будто…

— Ааа… точно, уверен..

— Что ж, ладно тогда. — Дрэгер натянул плащ, поднял воротник. — Завтра, вероятно, увидимся?

— Наверно. Если мне будет чем порадовать. Ладно, до завтра.

На выходе Дрэгер вручил Тедди доллар за выпивку, сдачу сказал оставить себе. Ивенрайт буркнул «Пока» и закрыл за собой дверь. Тедди встал за стойку на свое обычное место, ближе к окну. Он смотрел, как эти двое расходятся в разные стороны, спины расцветают отсветами его неона. Когда цвета пожухли, смытые темным дождем, Тедди вышел из-за стойки, запер дверь и опустил щиток с надписью: «Извините ЗАКРЫТО». Выключил три закопченных плафона под потолком и большую часть своего неона, оставив лишь несколько вывесок для ночного освещения. В этом глубоководном полумраке он безмолвно обошел свой салун, отключая пинболы, боулинг и музыкальный автомат, вытирая столы, вытряхивая пепельницы в большую кофейную банку. Вернулся за стойку, снял передник, бросил в мешок, который в понедельник утром подберет помощник Уилларда Эгглстоуна. Вынул все банкноты из кассы, приобщил к куче в большой раковине-шкатулке, где они пролежат до банковского дня, через понедельник. Щелкнул выключателем под стойкой, что оживлял сторожевую сигнализацию, тянувшую чуткие щупальца ко всем дверям, окнам и решеткам. Рассыпал по стойке порошок от тараканов. Выключил компрессор колорифера, низведя подачу масла до струйки…

И лишь тогда, переделав всю рутину, описав круг в красном и янтарном свете, чтоб наверняка ничего не забыть, лишь тогда подошел он к столу, где сидели последние гости, и посмотрел, что написал Дрэгер на подставке.

Подставки в «Коряге» были из прессованного картона, с рельефной картинкой: верхолаз в момент завершения работы над мачтой, подпиленная верхушка уже валится на сторону, а верхолаз откидывается назад, вцепившись в шлею. Тедди поднес картонку к свету. На первый взгляд, художество Дрэгера было вполне заурядным: дерево заштриховано полосками, наподобие пограничного столба — столько уж раз Тедди видел такое? — глаза лесоруба вычернены, дорисована борода; и еще на картонном небе раскинулись корявые объекты попкорновых контуров, символизирующие облака… И не сразу заметил Тедди три крохотные строчки в нижнему углу. Столь убористым, тонким почерком, что Тедди едва сподобился разобрать:

Тедди: Боюсь, вы по недоразумению принесли мне «Бурбон Де Люкс» вместо «И. У. Харпера». Я просто решил, что вам будет интересно это знать.

Тедди пялился на записку не мигая, в восторженном изумлении — Да что это? Что же в вас такого? — пока в глазах не зарябило от напряжения, пока подставка в руке не затрепетала в свете ночника, будто красный ветер просквозил пустой бар.

У себя дома Ивенрайт в семейных трусах и в майке уселся на тюк с грязным бельем в ожидании, пока наполнится ванна. Нынче хорошую ванну принять — на несколько часов затея. Надо бы купить новую водогрейку — давно пора. По сути — он вздохнул, озираясь, — им много чего нужно прикупить. Вот, даже таблетки эвкалиптовые — и те вышли.

Финансовые трудности начались сразу, как он согласился стать главой местного профсоюза. С «общественными началами» — никаких концов не сведешь: он и близко не получал того, что прежде, в бытность страшим бригадиром «Тихоокеанского леса Ваконды». Но провалиться ему, если он будет отлынивать от профсоюзных трудов и совмещать их с лесоповалом, как многие местные лидеры поступают. Пойдешь по двум дорожкам — обе ноги охромеют. А для него обе профессиональные позиции дорогого стоили.

Он гордился своей многогранностью: что дрова пилить, что права качать. Все — в крови. Но плата за славу велика. Его дед был большим человеком еще в самом начале движения, в Первую мировую, в «Вобблиз». Был личным другом Большого Билла Хейвуда. У Флойда в спальне висит на стене фотография, где они вдвоем: два усача, у каждого на груди — большой белый значок со словами «Я — НЕУДОБНЫЙ ГРАЖДАНИН», приколотый к бушлату, а между собой они держат плакат с ухмыляющимся черным котом, символом саботажа у «Вобблиз». Дед отдал жизнь движению во всех смыслах: проработал много лет организатором и был убит в 1916-м в Эвереттской Бойне, отстаивая на вашингтонской лесопилке право рабочего человека на свободу слова. Бабка без гроша вернулась к родне в Мичиган с юным сыном, отцом Флойда. Но отпрыск профсоюзного мученика не пожелал оставаться в тихом-мирном Мичигане: война не закончена. И несколько месяцев спустя парень бежал обратно в северные леса, где продолжил дело, за которое погиб отец.

К двадцати одному этот рыжий крепыш — по прозвищу Бугор, в силу фамильной черты Ивенрайтов, которые манкировали шеей, а сажали голову прямо на округлые массивные плечи, — стяжал репутацию одного из самых отчаянных, «гвоздь разжует — булавками сплюнет», лесных сорвиголов. И в труде, от рассвета до заката, — застрельщик знатный, и в обороне — ревущий рупор профсоюза. Таким «вобом» и его батя, и сам Большой Билл Хэйвуд гордиться могли бы.

А в сорок один этот рыжий мужик был беспросветным алкашом с посаженной печенью и надорванным сердцем, и ни единая душа в мире им не гордилась.

«Вобы» умерли, сгинули, раздавленные громовыми коллизиями АФТ и КПП [71], облыжно объявлены коммунистами (хотя они дрались с «Красным Рассветом» больше, чем два других профсоюза, вместе взятые), а леса, столь любимые Бугром Ивенрайтом за здоровый дух, стремительно затягивало угарным выхлопом, и на смену матерым дровосекам, за чьи права он сражался, пришли безбородые сосунки, постигавшие лесорубные премудрости по учебникам, и табак они курили, а не жевали, не поминая уж гвозди, и спали на белоснежных простынях, словно так и подобает дровосеку.

Ничего не оставалось, как жениться и топить память несбывшихся надежд.

Флойд никогда не видел юного и горячего Бугра лично, хотя частенько чувствовал, что того парня он знает лучше, чем эту унылую тень в бесплотной оболочке прошлого, бродившую средь разрухи их трехкомнатной халупы во Флоренсе, занятую спиртным и смертью. Но в иные ночи отец, возвращаясь с лесопилки, где работал истопником, годился на нечто большее, нежели спиртное и смерть. Возможно, в такие ночи какие-то старые воспоминания всплывали со дна его прошлого, или же вид каких-либо мерзостей капитализма на лесопилке вновь возжигал в нем прежний жар, но в такие ночи отец садился на кухне и рассказывал маленькому Флойду, как было когда-то, как они в минувшие дни уж побороли бы такую вот несправедливость, когда воздух был еще чист и «Вобы» все еще гуляли по лесам! А затем дешевое пойло, что обычно лишь смаривало отца до молчания и сна, в такие особенные ночи, напротив, пробуждало в нем дремлющего фанатика, томящегося за решеткой синих вен, и Флойд видел, как молодой Бугор Ивенрайт поднимается с драной подстилки, приникает глазами к двум глазкам в двери своего узилища, сотрясает чертовы синие прутья, будто разъяренный лев.

— Слушай, пацан, мысль-то простая, — ревет лев, объясняя суть вещей. — Есть они — Большие Задницы, и есть Маленькие Задницы, вроде нас. И нетрудно понять, кто на чьей стороне. Больших Задниц мало; они владеют миром и зерном. А Маленьких Задниц миллионы; они растят зерно, а сами голодают. Большие Задницы думают, что им все сойдет с рук, что они — лучше, порой только тем, что кто-то умер и оставил им кучу денег, и теперь они могут платить Маленьким Задницам, чтобы те растили для них зерно, а платят — по своему разумению. И нам придется поприжать их, понял? Надо показать, что мы — не рабы. Никто не раб. И все растят зерно. И все кушают! И всё просто!

Затем он вскакивал, метался по комнате, яростно рыча:

— Ты на чьей стороне?

Ты на чьей стороне?

В народной праведной войне

Ты на чьей стороне? [72]

Мать Флойда и две сестрицы со смиренным ужасом терпели эти редкие возвращения ревущего льва. Сестры винили дьявола в этих приступах неистовой ностальгии; мать соглашалась, что без дьявола не обошлось, конечно, это дьявол, только особого рода — тот, что в пинтовой бутылке без этикетки! Но юный Флойд знал, что дело куда важней, и не бяка из Библии за ним стоит, и не бутылка; и когда отцовское прошлое прорывалось с ревом, через эти древние истории про борьбу за справедливость, за короткие дни и долгие жизни, через эти старые песни о неимоверных утопиях, которые строили они, — он чувствовал, как его собственная юная кровь вопиет тем же ревом о справедливости, и глаза его видели вдали те же сверкающие утопии, что зрили и залитые спиртом глаза отца, — хотя мальчик был трезв как стеклышко.

Конечно, эти ночи страсти были редки. И, подобно матери с сестрами, Флойд мог презирать этого линялого фанатика, что обрек их на нищету, жалкий остов человека, что еженощно напивался до беспамятного сна, спасаясь от робких, но цепких призраков своих так и не выветрившихся грез и древних идеалов. Но при всей ненависти к этому старику Флойд мог любить дерзновенного мечтателя, грезившего светлыми образами и ковавшего свои идеалы в ныне поруганном горниле. Любил, хотя и знал, что этот юный мечтатель — главный ответчик за обветшалость остова фанатика, которого Флойд так ненавидел.

В первый год Флойда в старшей школе отец умер — сгорел насмерть на вершине горы. Его пьянство довело до того, что уж и работу истопника ему доверить не могли. После долгой зимы без работы какие-то старые приятели подыскали ему место пожарного наблюдателя на самой высокой горе в округе. За работу он взялся с воодушевлением. Все надеялись, что спасительное одиночество и месяц без доступа к любого рода алкоголю поумерят порок старого Бугра и, может, даже обратят на путь истинный. Но когда пожарный расчет прибыл на пепелище дозорной хижины, стало ясно, насколько жестоко просчитались друзья, а равно — с чего возник пожар: среди угольев хижины обнаружились останки взорвавшегося самогонного аппарата. А все мыслимые вместилища — от кофейных банок до биотуалета — были заполнены брагой: из картофельных очистков, из черники, из дикого ячменя и дюжины других растений. Змеевик представлял собой затейливую и трудоемкую конструкцию, смастеренную из винтовочных гильз с выбитыми донцами. Топка была сложена из камней и глины. Котел — изготовлен из заглушенного обрезка печной трубы. Весь агрегат был собран воедино при помощи гвоздиков, скобочек и гнетущего, невообразимого отчаяния…

Оказалось, что обманутые призраки старых грез и идеалов, невзирая на свою растерянность, сумели-таки взобраться даже на самую высокую гору в округе.

Две сестры после похорон переселились в земли посвятее, а мать, в последние годы жизни мужа прятавшая от него бутылки без этикеток, принялась извлекать их из тайников — и села на той же станции, на которой сошел старина Бугор. Флойд ухитрялся поддерживать мать в ее скорби, да еще и школу закончить надо (хотя бы до середины выпускного класса доучиться, до завершения последнего футбольного сезона). Единственную работу, сносную по времени и деньгам, дал ему сомнительный контракт с одним ловкачом, занимавшимся перевозками леса на трелевщиках столь дряхлых и с загрузкой столь великой, что ни один шофер из профсоюза к ним бы и не притронулся, а ни один патрульный бы не пропустил. Поэтому перевозки были тайными, по неторным тропинкам от делянки того ловкача до лесопилки, под покровом ночи.

— Штрейкбрехер! — кричал, бывало, Флойд в ночь, гоня без огней перегруженную машину по горной дороге, где за поворотом мог поджидать коп, а черная зияющая смерть — в любом месте серпантина. — Штрейкбрехер! Пашешь на прохиндея-частника, который положил на профсоюзные правила! Как тебе это, Маленькая Задница?

Он надеялся, что отец его слышит. Надеялся, что старый ублюдок вертится в своем алкашьем гробу оттого, что сын пал так низко. Разве не его, ублюдка, вина — да и профсоюза тоже, — что приходится кататься вот так каждую ночь, рискуя головой и волей? Никому из других парней, с их степенными, «ноги-прочно-на-земле» папашами — даже тем, у кого отцы погибли на работе, — не приходится бросаться в такие авантюры, потому что никому из них не достался отец фанатик. Так разве не вина старого маньяка, что он, Флойд, три часа в ночь проводит на горном серпантине без огней, когда по уму — отдыхать бы ему перед завтрашней решающей игрой?

Однако он никогда не задавал себе вопроса, почему б ему не уйти из команды и не подрабатывать после уроков. Он никогда не спрашивал себя, почему так важна для него была эта возня на вонючем грязном поле, по три часа в день, в попытках сбить спесь со всяких ушлых козлов, которые косились на него так, будто это федеральное преступление — иметь отца-алкаша… Никогда не спрашивал.

А по окончании школы Флойд прямиком двинулся работать в леса. Днем! Конец прозябанию Флойда Ивенрайта во мраке под луной! И поскольку он скорее бы удавился, чем вступил в «Тимстерз» [73] или вообще в какой-либо профсоюз, шофером работать не мог, и оставалась одна дорога — в лесорубы. Будучи вне профсоюза, он вынужден был работать вдвое больше, чтоб пережить неизбежные простои. Его антипрофсоюзный настрой был столь силен, что вскоре его заметила лесоповальная знать — матерые дровосеки, которые по-прежнему считали, что мужик должен жить сам по себе, безо всяких там мафий за спиной! — и весьма скоро старые зубры признали в этом крепко сбитом рыжем парне превосходного кандидата на бригадирскую работу. Через два года он был уже начальником участка — от простого стропальщика поднялся, за два-то года — а еще через год заделался главной шишкой в отдельно взятом лесу.

Картина мира окрасилась в розовые тона. Он женился на девушке из весьма влиятельной в óкруге политической фамилии. Купил дом и приличную машину. Аристократы местного разлива, хозяева лесопилок и президенты банков, стали величать его «дружище» или «Рыжик», приглашали на рауты и благотворительные гонки, со сборами в пользу остатних индейцев. Жизнь определенно налаживалась.

Но были ночи… когда трубный рев тревожил его сон, и паршивые дни, когда какого-нибудь приятеля-работягу вышибала пинком нога, растущая из жирной жопы, которая из конторы своей не выбиралась, разве что в банк. И культяпистые красные пальцы Флойда сжимались и разжимались в спазмах ярости, а в мясистых красных ушах звенело эхо старого боевого гимна:

Ты на чьей стороне?

Ты на чьей стороне?

В войне за мир нейтралов нет!

Ты на чьей стороне?

И постепенно он все более отстранялся от начальства и все более проникался сочувствием к работягам. А почему бы, черт возьми, нет? Директор не директор, но разве сам он не был рабочим, если уж на то пошло? Сыном сына рабочего, ядреные его корни? И он никогда не давил соки из людей в погоне за производительностью; ни на мизинец не замаран в варенье из пирога тайных прибылей, который нарезают междусобойно в конце года; отрабатывал свои часы, получал положенное; постепенно копились неизбежные отметины ремесла на теле — его единственном инструменте, что имел хоть какую-то ценность в глазах хозяев, наряду с прочими оборотными средствами. Так ему ли, черт побери, не знать нужд рабочего человека? И не то чтоб он был готов связать свою судьбу с профсоюзом — сыт по горло, переварить надо, спасибо, разве что бумажку подпишу, взносы, но активности не ждите… И все-таки — господи боже! разве не бесит его, скажем, вид какого-нибудь заслуженного кустореза или дранщика, который пятнадцать своих гребаных лет отдал гребаной компании, а теперь вышвырнут на помойку, заменен на какой-нибудь механический прибамбас… черт, да у него кровь в жилах кипит!

Львиный рев рокочет в голове все громче, и уже невозможно утаить его от хозяев. Они не могли смириться с его потерей — слишком уж толковый кадр, — но сделались решительно холодны после его многочисленных тирад о бесчинствах, чинимых против работяг; никаких больше «дружищ» и «Рыжиков», и общественные клубы вычеркнули его имя из своих реестров. Но прознал про его рык и кое-кто еще. Раз в обеденный перерыв к его отдельному директорскому пеньку на участке подошли люди. Их было шестеро, и пришли они с просеки вниз по склону, где остальные сидели со своими бутербродами и термосами, хулиганили и травили анекдоты. Шестеро поведали, что коллектив, достаточно крупный для создания профячейки, обсудил вопрос, а на следующем собрании желает выбрать его председателем, если он возьмется. Ивенрайт открыл рот, но с минуту не мог ничего вымолвить: выбрать его, начальника, их начальника, председателем профсоюза? Затем он поднялся, сдернул с головы каску с эмблемой компании, швырнул ее наземь и со слезами в глазах провозгласил, что не только согласен, но прямо сейчас увольняется с нынешней работы!

— Уходишь? — переспросил хозяин чуть позже на лесопилке. — Не понимаю, Флойд, зачем же уходить?

— Ребята выбрали меня председателем профкома.

— Да. Это — понял. Но зачем же рвать с работой? Никакого резона уходить…

— Что ж, хорошо. Не «ухожу», если вам слово не нравится. Скажем так, «перехожу», на другую сторону, на свою сторону наконец-то!

Даже сейчас при воспоминаниях об этом событии его глаза увлажнялись. Никогда в жизни он так не гордился. С высоко поднятой головой, расправив плечи, отправился он на то собрание, думая о том, что теперь-то он, черт возьми, покажет им всем — тем, кто застрелил его деда, посмевшего бороться за свои права американца; тем, кто мытьем да катаньем извел «Вобблиз» в лихие тридцатые; тем, кто обрек его во всем разуверившегося отца на позорную жизнь и унизительную смерть; тем, кто засадил его — простого школьника! — за баранку перегруженной развалюхи, чтоб самим менять кабриолеты каждый год, не считая заработанных его риском денег! Тем, кто думал, будто они лучше, Большим Задницам… прах его разбери, если он им не покажет!

Но вот прошло уж больше года с того дня — и чего он добился? Чем гордиться? Влага пуще накатила на глаза, а в гортани опять предупреждающе защекотало. Он увесисто сплюхнулся со своего тюка, глотнул воды, чтоб унять щекотку, снял трусы и майку, залез в ванну. Вода не успела еще набраться, не успела и нагреться толком — да и заветные «эвкалиптинки» вышли, — но и так сойдет. Он вздохнул и лег на спину, чая обрести то же блаженство, каким его встречала ванна прежде, по возвращении из лесов. Но вода просто не нагрелась толком.

Он лежал с закрытыми глазами, и вдруг в его мыслях ожила сцена в «Коряге». Дрэгер. Черт, чем бы его пронять? Так странно, что они с Флойдом вместе выступают на стороне труда. Как ни старайся, а ведь и представить невозможно Джонатана Бэйли Дрэгера в гуще событий, в пожаре борьбы «Вобов», во времена их первых кровавых и дорогой ценой давшихся побед… представить его с пачкой листовок и в деревянных башмаках, как он в яростной схватке с риском для жизни сражается за свое право забраться на импровизированную трибуну в городе под игом компании, и сказать, что думает, ратовать за обновление оборудования, пока старая рухлядь не прикончила тебя, и уж тем более — не представишь его презрительным и насмешливым бунтарем, с гордостью нацепившим на грудь значок с цитатой из Тедди Рузвельта, объявившего подобных граждан пусть и не преступниками, а все равно «неудобными» с точки зрения США. Нет, только не Дрэгер, только не этот привередливый всезнайка, чьи ноги не ведают тяжести говнодавов, а руки не ведают грозности двойного топора, который при каждом взмахе будто бы на три дюйма врезается в голову, где трехфутовой толщей плещется вчерашняя попойка. И не сидел он долгими вечерами под яркой лампой, иголкой корчуя шипы-занозы из натруженных пальцев… Только не Джонатан Бэйли Дрэгер.

Уже безо всякого предупреждения щекотка снова полыхнула и затрещала по всей гортани. На сей раз он и не пытался ее утихомирить. Пусть себе грохочет по дому во всем своем громогласном величии; семейство, может, и разбудит — но по крайней мере они будут знать, кто там забрался в дом и колобродит в такой час; поймут, что папа вернулся. Взрыв отдался трепетом в членах: хороший чих — это ж почти оргазм. И ощущения оставляет такие, будто с человеком и впрямь что-то произошло.

Через минуту дверь в ванную открылась и показался Ларри, четырехлетний сынишка — он почесывал курчаво-рыжий затылочек, помятый подушкой. Ивенрайт строго нахмурился:

— Ты чего не спишь, чего шляешься в такое время, скунсеныш?

— Пап, привет, — сонно молвил мальчик. Подступил ближе к ванной, глянул на ажурные пузырьки, застрявшие в мантии густого рыжего мха, ниспадавшей с могучих отцовских плеч на грудь и живот. — Услышал тебя и проснулся, — объяснил малыш.

— Писать хочешь? — спросил Ивенрайт.

Мальчик на миг задумался, разглядывая отцовскую шерсть, и помотал головой:

— Неа.

— Уверен?

— Я уже пописал на ночь.

— Молодца.

— Ты где был, пап?

— Папа встречался с человеком по делу.

— Выиграл?

— Сегодня был не покер, скунсеныш. А теперь иди в кроватку.

— Я уже пописал на ночь.

— Хорошо, умница. А теперь — в кроватку иди.

— Спокойной ночи, папа.

И мальчик потопал из ванной маленькими косолапыми шажочками, покачивая покатыми плечиками на ходу: этакая детская версия медвежьей походочки самого Ивенрайта. Дождавшись скрипа кроватных пружин, Флойд протянул руку и запер дверь ванной, чтобы свет или очередной чих не разбудили братиков или сестричку мальчика. Он оползал в ванну, пока вода не коснулась губ. Уши затонули. Он лишь немножко носа оставил над поверхностью для дыхания. Снова закрыл глаза. «Выиграл ли я?» — подумал он, тепло посмеиваясь про себя над тем, как мальчик подражал назойливым расспросам матери: небось для него вся моя жизнь вне дома — одна большая игра на мелочь. Что ж, в каком-то роде игра: крепче держись за шваль, что на руках, и надейся на прикуп. Блефуй, когда не прет, тяни, когда поперло…

Он задремал, и мысли его снова вернулись к Дрэгеру. Одно он себе пообещал, одно: своим детям я не стану толковать про ту или эту сторону… потому что нынче порой уже трудновато разобрать… кто Большая Задница, а кто Маленькая… кто на чьей стороне… и кто выигрывает… такие времена… и даже — у кого ты хочешь выиграть…

К полудню следующего дня, понедельника, Ивенрайт вызвонил двух безгласных Ситкинсов, Хови Эванса, Мела Соренсена и Леса Гиббонса. Все явились, кроме Леса, как раз к оленине и картошке. На их обозрение выстроились у стены, будто копья перед битвой, сотворенные Ивенрайтом плакаты на черенках.

— Садитесь, ребята, — пригласил Ивенрайт. — Пожуйте. Подождем еще Леса немного — и вперед. Вообще, — он подмигнул им через нескудный стол, — даже не знаю, где б мы были с этой забастовкой, кабы форельку в горах не ловили.

Никто не засмеялся. Хови спросил:

— А Дрэгер точно знает про наш пикет?

— Прочно, — весомо уверил Ивенрайт. — Вчера вечером дал ему понять, что если он думает за печкой отсидеться, так мы сами свои дела разрулим…

— Не знаю даже, — мялся Хови. — Моей старухе не понравится, если я супротив закона двину…

— К черту закон! Мы в кои-то веки делаем что-то правильное — и чихать на закон!

— А как Хэнк?

— А что Хэнк? Что он может сделать? Что он в принципе может сделать с пикетом?

— Не знаю, — промямлил Хови, вставая. — Наперед-то и не угадаешь…

Через полчаса пикетчики уже маршировали туда-сюда перед дирекцией лесопилки. Орланд Стэмпер вышел, постоял, посмотрел минутку, затем вернулся на свое визгливое предприятие.

— Хэнку пошел звонить, — безрадостно заметил Хови.

— Ну и что, если так? — набычился Ивенрайт. — Хови, клянусь, ты переоцениваешь этого урода…

Когда прибыл очередной грузовик с порубки, он притормозил у ворот, перед тем как сбросить груз у реки, и из кабины выскочили Хэнк с Джо Беном. Пикетчики настороженно поглядывали из-под касок на Хэнка и его низкорослого компаньона — те, усевшись на скамейку под навесом, наблюдали парад. Прошло полчаса. Хэнк курил, ухмылялся, прикладывал ладони трубочками к глазам, изображая театральный бинокль; Джо Бен со своим транзистором обеспечил маршу музыкальное сопровождение. Наконец, к облегчению Хови, Хэнк прильнул к уху Джо, что-то прошептал, тот взорвался хохотом, бросился к потрепанному пикапу и покатил в город. Когда снова пришел трелевщик, Хэнк пожелал им всем приятно провести время и запрыгнул в кабину. Больше в тот день они его не видели.

— Мы достали его, — ликовал Ивенрайт, вернувшись домой с новым пузырьком эвкалиптовых таблеток. — Им нужно снабжение. Работа заглохнет без материалов. А какой снабженец, какой шофер рискнет перебежать дорожку нашему пикету с бензином, маслом и запчастями, а? Сами увидите, не сегодня так завтра.

Увидели. Прибыв на следующее утро, Флойд со своим пикетом застали на месте съемочную группу телевидения из Юджина с переносной камерой, двух фотокорров из «Реджистер Гард» и Индианку Дженни. А заголовок на передовице в вечернем выпуске гласил:

ПИКЕТЧИКИ ГАДАЮТ НАД ТАИНСТВЕННЫМ БРАКОМ — кто избранник сердца? А в четверть седьмого в теленовостях показали женщину с булыжной фигурой и кирпичным лицом: она шагала в ногу с пикетом, в пончо и резиновых сапогах, точь-в-точь как у самих пикетчиков, и несла плакат на ручке, точь-в-точь как у них. У пикетчиков значилось: «ПОЗОР ОБМАНЩИКУ!». А ее плакат дополнял: «КРИЧИТЕ ГОРЬКО!» На следующий день желающих помаршировать не нашлось.

На сей раз они собрались в «Коряге». Тедди, поглощенный полировкой бокала, кажется, едва расслышал их заказы.

— Какую тактику на этот раз предложишь, Флойд? — Дрэгер появился незаметно для всех: стоял у стойки, растряхивал газету. — Без огня, я надеюсь?

— Увидишь, черт побери. Утомило нас это дуракаваляние. Увидишь.

— Прекрасно, — доброжелательно молвил Дрэгер и сел. — Будут успехи — извещай. — Разложил перед собой газету, склонился над ней. — Бурбон, — сказал он, не поднимая головы. — «И.У. Харпер», — Тедди уже налил.

— Что ж, ладно, — ожесточенно и конспиративно прошептал Ивенрайт. — Около десяти. Позвоню Ситкинсам. Мел, ты звякни Хови. Значит, десять. — Мужчины закивали, в угрюмом безмолвии расположившись вокруг стола, мусоля дужки очков, не рискуя нарушить решительный настрой даже подкалыванием Тедди на предмет разбавленной выпивки. Разговор продолжался до самого ужина.

В ту ночь полдюжины решительных и бесстрашных мужчин встретились в гостиной Ивенрайта за ящиком квартовок «Олимпии» и составили план: пробраться на Стэмперскую лесопилку и подрезать тросы, крепящие плоты из бревен.

— Пустим бревнышки во весь опор по речке, что бешеных лошадок! — кричал Лес Гиббонс, стуча об пол пивной бутылкой. — А ежели повезет, так они по пути снесут все окаянное крысиное гнездо!

— А можно еще и парой толовых шашек бревна подстегнуть, для пущего ускорения. — Сердце Ивенрайта выпрыгивало из груди.

— Точняк! Ништяк!

— А может, и в лесопилку шашку-другую запулить? — Во-во, так-то дела решаются, по старинке там или не по старинке!

— Так чего ждем?

Гиббонс снова стукнул по полу:

— Ну и чаво, трепаться будем за то, как их известь, или пойдем да изведем?

— Пойдем, черт возьми! Чисто как коммандос. Пошли, пошли!

Им удалось покорить и распустить один плот — и тотчас скользкие, вертлявые бревна сбросили с себя Ивенрайта и еще двоих в ледяную черную воду. Трое незадачливых коммандос канули во мрак, а некоторое время спустя их вопли и ругань послышались со стороны притопленной паводком рощицы, где они болтались, вцепившись в ветви: слишком далеко от суши, чтоб доплыть, слишком холодно, чтобы ждать, пока сгоняют в город за моторкой. Выбора не оставалось, как идти на лесопилку и вызвать оттуда ближайшую лодку.

— Что мы ему скажем? — прошептал Хови Эванс, продрогший и согбенный, набирая номер на телефоне в свете фонарика.

— Скажи ему, что нам нужна помощь, немедленно, люди гибнут!

— Да я в смысле… бревен? — прошептал Хови, зажимая трубку ладонью.

— Там Макэлрой вяжет их обратно. Может, в темноте и не заметят пропажи одного-двух.

Хэнк прибыл, как всегда отзывчивый и заботливый. Они с Джо Беном мигом нашарили фарой катера всю троицу, обнимавшую голые стволы. Костлявые и тощие деревца трещали и скрипели под напором воды, не менее жалкие, чем прилипшие к ним дрожащие бедняги. Все трое приготовились к серьезному разговору сразу же по прибытии на берег; каждый придумал собственное изощренное и убедительное объяснение тому, как они оказались так поздно, в такой дали от дома, и в такой близости от территории врага. Но Хэнк не требовал никаких объяснений, даже, судя по всему, в мыслях не имел, — и они мудро хранили молчание, понимая, что любые алиби и оправдания будут, скорее всего, встречены без вопросов; может, и без комментариев; и уж точно — без веры.

— Похоже, заблудились вы малешко, ребята. Флойд, парни, пошли в контору — кофе сообразим.

— Нет, — отказался Ивенрайт. — Спасибо, но нет. Нам надо…

— Предложил бы чего покрепче — ан нету. Жалость какая. Джоби, у нас тут не завалялось бренди или бурбона?

— Боюсь, нет. Не здесь. Дома, правда, есть запасец…

— Да ладно. Мы уж уходить собирались.

— Какая жалость. Ненавижу, когда не могу достойно гостей принять. Но знаете что: заходите завтра снова — и мы ужо подготовимся, как надо.

Троица выстроилась рядком, будто школьники перед столом завуча.

— Н-н-нет, спасибо, Хэнк, — продребезжал Лес. — Во-во-вообще-то мы и не просили, чтоб ты нас вытягал оттелева.

— Господи, Лес, так вы значит, просто закалялись?

— Ага. Типа того, Хэнк. Но все равно… даж словами не передать, какие мы тебе обязанные. А теперь идтить нам надоть.

— А это кто там в машине на дороге? Еще кто-то? Флойд, передай им, пожалуйста, как мне жаль, что не смог встретить по-людски. Передашь? И скажи, что в другой раз мы уж точно припасем бренди или чего такое.

Весь следующий день Флойд провел в ванной, куда высыпал всю новую склянку с «эвкалиптинками». Лишь в четверг он предпринял новую попытку вразумить Хэнка. На сей раз он один подъехал к Мерному мосту и спрятал машину в кустах. Пока Джон Стэмпер беседовал с госприемщиками в своей лачуге, Ивенрайт подкрался с глухой стороны, вооруженный молотком и мешком стропильных гвоздей. Ему удалось незаметно загнать в бревна под кору четыре толстенных гвоздя, прежде чем дверь распахнулась и пришлось ретироваться в кусты. Он выжидал под дождем, дрожа и кусая губы, пока трелевщик не вернется с новым грузом; сделал еще вылазку и угнездил еще несколько штук. Он понимал, что, возможно, придется заразить гвоздями сотни бревен, чтобы хоть один попал под зубья пилорамы, поскольку большая часть леса предназначалась на продажу «ТЛВ». Ну так и что с того, если «ТЛВ» тоже запорет диск-другой? Всем сволочам угощенье выйдет!

Он трудился весь день, и к закату поздравил себя с прилежной и основательной работой. Прокрался обратно к машине и рванул в город. Поужинал остывшими остатками в кухне, затем поехал в «Корягу»: не докатились ли дотуда слухи о поломках у Стэмперов? Докатились. Вместе с известием, что Стэмперы переводят всех рабочих с лесопилки в леса до конца года.

— Макэлрой сказал, что Джо Бен сказал, — поведал Флойду первый же встречный, — что Хэнк уже довольно бревен распустил, а потому только предлог искал, чтоб бросить всю ватагу в леса и добить контракт с «ТЛВ».

Ивенрайт ничего не сказал. Он стоял, безмолвный и продрогший, дивясь себе, что уже не дивится подобным новостям.

— А еще знаешь, что? — продолжал мужик. — Знаешь, что мы тут с ребятами кумекаем?

Он медленно помотал головой:

— Нет. А что вы тут с ребятами кумекаете?

— Что Хэнк Стэмпер сам подстроил у себя поломку, заради предлога. Очень даже в его духе — этакий фортель выкинуть.

Ивенрайт согласился и направился к выходу. Он уж почти дошел до двери, когда его окликнули. Дрэгер выходил из туалета, застегивая пиджак.

— Погоди, Флойд… — Тупо, и по-прежнему без удивления, он взирал на это дружелюбное лицо, растущее по мере шествия между столиками. — Погоди минутку. — Будто наезд камеры в лоб киношному поезду. — У меня кое-что есть для тебя. — На мгновение остановился у столика, что-то подобрал, и двинулся дальше — не как в жизни что-то надвигается, но, опять же, как в кино, когда, скажем, на экране картинка поезда, и он мчится на тебя с ревом, все больше и больше, а ведь не движется ни шиша. — Заходил Хэнк Стэмпер, тебя искал… — И вот уж он прямо перед тобой, разверзся своим ревом во весь экран, прямо перед тобой — а вроде и с места не двинулся; ты и не чувствуешь ничего. — Он оставил для тебя подарок.

— А? — он встрепенулся, сбрасывая наваждение. — Подарок?

— Вот. Хэнк Стэмпер попросил меня передать тебе это. Сказал, что заезжал к тебе домой, но не застал, и поэтому отправился в «Корягу». Держи.

Он принял из рук Дрэгера коричневый пакет бутылочной формы, за шейку, разглядывая ленточку над горлышком.

— Открыть не хочешь? Завидую твоему хладнокровию. Я вот, получив подарок, сгораю от любопытства, пока не открою. Наверное, таково уж различие между степенным семейным человеком и холостяком…

— Я знаю, что там, — понуро сказал Флойд. — Бутылка. И? Хэнк Стэмпер просто зашел? И сказал: «Передайте это Флойду Ивенрайту?» И все?

— Нет. Он просил сказать тебе… эээ… что ж он, бишь, говорил-то? Точно уж не припомню, но общий смысл… для тебя это будет сюрпризом…

Флойд наблюдал эти потуги вспомнить сообщение, которое для Флойда не больший сюрприз, чем поведение Дрэгера — склероз.

— Ах да! Хэнк сказал: «Передайте от меня Флойду этот бренди вкупе с моей искренней благодарностью». Или что-то вроде. Так не хочешь открыть? Там еще что-то в пакете. Там что-то звенит…

— Нет, не надо. Я и про это знаю. Гвозди.

— Гвозди? Плотницкие гвозди?

— Именно.

Дрэгер улыбнулся и покачал головой в веселом недоумении, подмигнул Тедди:

— Эти местные парни порой такие загадочные, а, Тедди?

— Да, сэр. — Сомневаюсь я, что кто-то из местных парней такая уж загадка для вас, мистер Дрэгер…

Следующий субботний вечер снова собрал рекордную толпу. Длинный зал пульсировал жидким сизым дымом и блюзами гитары Рода (Тедди пришлось накинуть дуэту по три с половиной сверху; хотя шквал скорби не потревожил продажи алкоголя, он начисто выкорчевал чаевые, обычно составлявшие львиную долю музыкантского дохода); мелодия текла меланхолично и вольно, как темное пиво. Едва ноябрьская тьма спустилась с туч, жители роями полетели на маняще мерцающий неон, как мотыльки в сумерках июля. Тедди в бесшумной спешке сновал от столиков к стойке — его пухловатая стремительность в действительности казалась антитезой движения, — опорожняя пепельницы, наполняя бокалы, с невиданным и невидимым искусством обсчитывая зазевавшихся клиентов, и сегодня он едва слышал привычные обвинения в том, будто наливает в бутылки из-под «Джека Дэниелса» пойло подешевле. Это обвинение выдвигалось с такой регулярностью — «Болт те в жопу, Тедди, что за помои ты нам теперь всучил?» — что порой он опасался, как бы не сорваться и не заорать на весь зал, сколь много истины в поклепах, которые сами идиоты считают исключительно шутейными.

— … в смысле, Тедди, я ни разу не в обиде, когда ты разбавляешь дорогое бухло дешевым — ну, ты понимаешь. Я парень простой, угодить мне нетрудно, в послевкусиях-букетах не петрю… Но, мать твою, средство от потливости ног в моем бурбоне — это как-то слишком!

И все ржут, оценивают насыщенность красок на физиономии Тедди. Это уж стало ритуалом, исполняемым каждую ночь, а то и дважды за ночь. На самом деле к недавнему времени он настолько изнемог от обвинений в разбавлении виски дешевым одеколоном, что решил именно так и поступать. И не сказать, чтоб кто-то заметил разницу: он знал, что среди них не найдется ни единого дегустатора с достаточно тонким вкусом, чтоб прочувствовать в жидкости хоть что-то помимо градуса; и точно так же он знал, что никто из них даже не подозревает о степени достоверности своих ернических претензий. И когда ему напоминали об этом, знание сути наполняло его как праведным гневом оклеветанного (Какое они право имеют выдвигать столь гнусные обвинения без доказательств!), так и презрением, единственно умерявшим ярость (Бараны, да знали б они…).

В последнее время, правда, ярость сделалась почти неподконтрольной: трепещут ресницы, он краснеет, испуганно мямлит: «Не может быть, сэр», — а за этим заячьим обличьем дает торжественный обет: «Ни единой капли „Тен Хай“ для этих ослов! Только продукт переводить! Даже „Бурбон Де Люкс“ не заслужили. Отныне и впредь их „Джек Дэниелс“ будет родом из стеклянных баллонов на рынке, и пусть себе ослепнут к черту все!» — а вслух все извиняется, конечно: «Простите великодушно, сэр! — и предлагает заменить выпивку за счет заведения: — Прошу вас, сэр, позвольте мне…»

Кретин непременно отмахивается от предложения: «Да забей, Тедди, забей. Ты так мило краснеешь, что и лосьон в радость, — а потом зачастую швыряет на стойку горсть монеток с выражением нервической щедрости: — Вот… ни в чем себе не отказывай!»

И все ржут. А Тедди неслышно шаркает прочь подошвами своих вечных тапочек, унося шестьдесят центов чаевых и слабую улыбку, кисеей висящую над полным ртом ненависти, скользит за стойку, забивается в уголок, оскорбленный и взбешенный, ждет, пока целительный неон не залижет душевную рану. Там был его приют и пристанище, единственно утешительное в его одиноком мире. И с недавних пор, хотя дела шли как нельзя славно, а вера в его превосходство над миром перепуганных дурней была несомненна, вдруг возросла его потребность в дозах этого шипучего бальзама. Бывали ночи, когда он, облитый пьяными поклепами очередного зубоскала, аж по полчаса и более утешался, стоя у окна, с улыбкой на устах, возложив одну руку на стойку, будто лаская свою раковину-домик — полчаса, покуда неоновый массаж не изгладит ярость. В такие минуты он казался все тем же, все в той же манере привечал вновь прибывающих, теребил длинную цепочку ключа, нависавшую над передником, сообщал время, когда спрашивали… и даже если бы кому-то из клиентов доводилось наблюдать его вблизи, пока он купался во всех оттенках красного, лилового, пурпурного, трепещущих на его лице…

— Тедди, чертова ты каракатица, уже высуни нос из своей пещерки и плесни чистого, как слеза, джина из бутылки с надписью «Гилби» в мой стакашек? — …даже тогда цвет его лица легко объяснялся игрой неоновых сполохов — и ничем более.

Но в эту ночь, несмотря на чрезмерное число обидных пощечин, Тедди не много времени провел в лучах своей неонотерапии. Во-первых, он был слишком занят: обескураживающее известие о том, что Стэмперы переводят народ с лесопилки в леса, запустило алкогольный насос почти на ту же мощность, что и поединок Стэмпер — Ньютон недельной давности; и на этот раз Тедди не пригласил официантку из «Морского бриза» себе в подмогу. Поэтому сейчас он, шныряя взад-вперед, не мог позволить себе роскошь своих огненных ванн, даже если и подденет его кто из этих баранов. Это во-первых.

А во-вторых, он и не так нуждался нынче в своих ваннах, как обычно. Не только потому, что раны его, пусть отчасти, исцелял тот фимиам тревоги, что вздымался над столами, мешаясь с сигаретным дымом — «Тедди, черт, поверь мне… тут что-то сильно не в порядке…» — «Да, сэр, мистер Ивенрайт» — «Просто потрава какая-то…» — поднимался к потолку, и сизыми пластами нависал над залой… но и потому, что он сейчас уже смаковал восторг от сладкого предчувствия, воспрянувшего в нем с полуденным звонком от Джонатана Дрэгера. Тот сообщил, что звонит издалека, из Юджина, и попросил об одолжении:

— Я загляну нынче вечером. Не могли бы вы до моего прибытия удержать Флойда Ивенрайта в заведении, а равно — от глупостей. — И уж вовсе взыграло триумфально сердце Тедди, когда Дрэгер добавил: — Мы покажем этим дуболомам, чего можно добиться, имея малость мудрого терпения, а, Тед?

Весь остаток дня и весь вечер этот крохотный уголек доверия пламенел в груди Тедди. Мы, сказал Дрэгер, мы! Такое слово, да еще от такого человека, способно затмить весь неон Орегона!

Ивенрайт заявился после ужина, чуть раньше семи, и лицо его было краснее обычного, а дыхание оторочено сладковатым запахом бренди.

— Да, что-то не в порядке… — снова заявил он, страшно комкая свои черты.

— Что, мистер Ивенрайт?

— А? — Ивенрайт тупо заморгал.

— Вы сказали, будто что-то не в порядке…

— Черт, да, не в порядке. Со стаканом этим — про него толкую. А ты думал, о чем?

Тедди опустил ресницы и уставился на эту лапищу с ее колбасками-пальцами, ороговелыми ржавыми костяшками, придавившую изящный рисунок полированной стойки. Рядом с этим уродством его собственная кисть — неизбывно синеватая от постоянного мытья бокалов, плоть почти прозрачная, точно засоленное мясо, — казалась даже синее и мельче обычного. Он робко ждал, поникнув раболепно и виновато:

— А что с ним, сэр? Со стаканом?

— Ну, прямо щас он пустой — вот что с ним. Для начала мог бы и наполнить чем. Уже что-то.

Тедди достал бутылку и вновь наполнил стопку. Ивенрайт, взяв ее, направился к своему столику.

— С вас пятьдесят центов, мистер Ивенрайт.

— Пятьдесят центов?! В смысле, ты еще и деньги берешь за эту дрянь? Тедди, я не собирался пить, я просто хочу помыть голову, а шампуня нет.

Тедди выглянул в зал: мужики за столиком Ивенрайта ржали, как всегда приветствуя комическую интермедию в своей серьезной, угрюмой, деловой дискуссии. Затем Ивенрайт сам хохотнул и припечатал к стойке стопку монет, будто клопа прихлопнул. Тедди бережно взял деньги и отнес их к кассе, смакуя деликатес нового страха, только что выуженного из сумбура чувств на лице Ивенрайта… Это одна из ваших особенностей, мистер Дрэгер, которая отличает вас и от меня, и от этих дуболомов… он снова и снова, с наслаждением истинного гурмана, ласкал языком это новое яство… Я могу лишь избегать страха; вы умеете его порождать.

Все столы ровнялись на стол Ивенрайта, и потому все беседы текли параллельными руслами. Для начала — никто и подумать не мог, что Хэнк Стэмпер так наплюет на своих соседей: «Старый Генри — еще ладно, но Хэнк всегда был ничего себе парень». Далее: «А какого дьявола? От осинки не родятся апельсинки, да? Конечно, Хэнк не разливается соловьем, на манер своего папаши, про то, какую стальную шкуру нужно иметь, чтоб преуспеть в бизнесе, но он ведь — кровь от крови, плоть от плоти». И наконец: «По мне, все однозначно: Хэнк Стэмпер ясно дал понять, что на своем стоять будет, покуда его носом не ткнут в его ошибки».

В этом последнем маневре инициативу взял Ивенрайт:

— И я так скажу, — заорал он, вскочив на ноги и моментально захватив всеобщее внимание: глаза блестящие и красные, как леденцы жженого сахара, а нос закупорен так, что вот-вот взорвется, — скажу, что нгадо бы нгам отправиться туда тоупой и припереть мистера Хэнка Стэмпера к сте'ке! — Он утер нос рукавом и добавил: — Сию сегунду!

Всколыхнулся краткий шквал одобрения — «Да, к стенке… немедленно…» — но Тедди знал, что в баре слишком тепло, светло и уютно, а ночь за окном — слишком тоскливая, зябкая и сырая, чтоб этот порыв реализовался. Немало еще понадобится трепа и выпивки, прежде чем Ивенрайт умудрится вывести хоть какую-то толпу под дождь. Однако ж при таком развитии событий хотелось бы…

Дверь распахнулась, и будто продолжением незавершенного пожелания Тедди вошел Дрэгер. Едва ли замеченный кем-то, кроме Тедди: прочие внимали пламенным глазам и гнусавым речам Ивенрайта. Дрэгер снял шляпу, плащ, повесил их у двери и сел за пустой столик у масляного радиатора. Показал Тедди палец, беззвучно произнес: «Один», — и приступил к наблюдению затылка Ивенрайта, пышущего и распухающего призывом к действию.

— Слишком долго мы ходили вокруг да около, чтили заког, пытались быть добгыми… Что ж, спгошу я вас, они по добгу с нами обошлись? По правде? По закогу?

Снова крики и скрип стульев. Но Тедди, доставив виски и воду, глядел из-под опущенных ресниц на безмятежное, мудрое лицо Дрэгера и видел, что тот не больше его самого опасается сгинуть в волнах революции. Если уж тут кто и поднимет восстание, так точно не Флойд Ивенрайт. Тедди поставил емкости на стол; Дрэгер пригубил виски и улыбнулся бармену.

— Мой отец, — кричал Ивенрайт, — всегда говорил: никто рабочему человеку ничего не даст, пока своею собственной рукой не возьмет… Верго? Чертовски верго…

Прикончив свой виски, Дрэгер сидел, изучая игру света на гранях стопки, а Ивенрайт гремел над столами, проклиная и подначивая, багровый от разбавленной выпивки и иллюзорного могущества.

— Так что я говорю? Кто смирится, кто не распрямится? А? А? — Большинство подхватили идею распрямиться, но все остались на своих местах. — Я говорю! Я говорю! Вперед, на врага, и тогда… — Он сморгнул, отчаянно пытаясь сосредоточиться на мысли. — И тогда мы всем народом, всем миром…

— Поплывете через реку, как бобриный выводок? — Головы поворотились от Ивенрайта к Дрэгеру. — Выстроитесь на берегу и будете камни кидать? Флойд, судя по всему, ты где-то простыл.

Ивенрайт проигнорировал этот голос — он хотел его проигнорировать, как весь вечер предвкушал. Он поднял свой пустой стакан и уставился в него, будто этот кристальный рот изрекал некие умные, душевные слова.

— Подумай головой, Флойд, — продолжал Дрэгер. — Нельзя подстрекать людей к набегу на этот дом в духе дурацких ковбойских фильмов, даже если б это было законно, ибо прежде всего…

— Опять законность! — выкрикнул Ивенрайт в стакан. — Да при каких делах тут закон?

— …ибо, — продолжал Дрэгер, — прежде всего, мы не сможем переправиться через реку толпой. Если, конечно, ты не рассчитываешь, что мистер Стэмпер перевезет нас подвое или по трое. Что ж, я мало знаком с этим человеком, — он осиял зал улыбкой, — но после того, что слышал о нем, не вызовусь парламентером с просьбой переправить народных мстителей в достаточном для возмездия числе. Конечно, может, Флойд преуспеет больше. Я слышал, он поболе моего искушен в подобных делах.

Собравшиеся неуверенно засмеялись, озадаченные спокойным тактом этого человека. Они ждали, наблюдая его оптические эксперименты со стопкой за одиноким столиком. Но Дрэгер молчал, и внимание толпы вернулось к Ивенрайту, который так и стоял, стиснув пустой стакан. Ивенрайт чувствовал, как внимание опаляет его спину: блин! Ведь так хорошо все было, пока этот козел не нарисовался, — замечательно все шло. Но Дрэгер каким-то образом снова выставил его в дураках, и хрен разберешь, каким образом. Ивенрайт немного поломал голову над этой загадкой, а потом спустил досаду на Тедди, потребовав стакан бесплатно на том основании, что если б бухло, которое он усосал за вечер, было натуральным бухлом, то надрался бы по уши, — так какого черта? Тедди наполнил его стакан без комментариев. Ивенрайт осушил его залпом, даже не поморщившись, и задумчиво поиграл губами. «Моча голубиная», — сертифицировал он и сплюнул в сторону плевательницы. Снова прокатилась рябь смеха, по-прежнему неуверенного. Люди переводили глаза со своего местного председателя на президента и обратно в ожидании следующего хода. Дрэгеру, казалось, и дела не было до тишины, воцарившейся с его появлением; он смотрел на свет через стопку, что вертел меж пальцев, глаза — терпеливостью под стать улыбке. Ивенрайт навалился на барную стойку. Он знал, что его очередь. Дрэгер свой ход сделал. Потер шею и наконец нарушил тишину, швырнув стакан в панель радиатора в углу бара и опять выкрикнул: «Моча голубиная!»

— Это не виски, это чистая, стопятидесятипроцентная голубиная моча! — Снова засмеялись, и тогда он повернулся к Дрэгеру, вновь обретя уверенность. Его слегка кренило, глаза горели. — О'кей, Джонатан Бэйли Дрэгер! Если вы такой до хера умный, так скажите нам, что делать. Это ж вы нас подбивали на стачку, в первую голову. Разве нет? И если вы такой умный — так вытаскивайте нас из этой заварухи. А я — тупой древогрыз. В смысле, нам, дуракам, за «думать» не башляют. И если вы такой умный…

Дрэгер опустил стопку на салфетку, лежавшую поверх пластика стола; звук вышел приглушенный, но все равно явственный, далекий и очень близкий разом, словно щелчок по лбу под водой:

— Только сядь, пожалуйста, и расслабься, Флойд…

— Ну нет. Не надо мне тут тыкать-флойдать, Джонатан Бэйли Дрэгер. Закон? Если по закону тереть, то вы знаете и я знаю, чтó мы тут по закону разотрем. Зубы до десен — вот что. И, конечно, что я тут орал брать Стэмперов приступом — это тупость… ну а не тупость, что вы втянули нас в эту сраную забастовку, когда нахер она никому не упала?

— Флойд, а не ты ли в августе кричал, что вы тут, ребята, с голоду пухнете?

— В августе вы сказали, что до забастовки дело не дойдет!

— Что, боишься не сдюжить, Флойд? Боишься пропустить пару платежных чеков?

Дрэгер говорил так тихо, что было сложно понять, из него ли вовсе исходит этот голос. Рев же Ивенрайта нарастал, силясь прободеть тишину, что Дрэгер навесил над залой.

— Нет, я не боюсь пропустить пару чеков! Чай, не впервой. Как и у всех. Мы уже бастовали раньше — и сдюжили. Мы бастовали еще до «Вобов», которые бы прикрыли спину. Сдюжим и на этот раз, правда, ребята? — Он оглядел мужиков, кивая. Те кивали вместе с ним, глядя на Дрэгера. — Вы чертовски правы. Мы не боимся потерпеть или потерять пару чеков, но не побоимся и осадить назад, когда впереди ничего не светит!

— Флойд, если ты…

— И по закону, если уж ты так печешься, нам ничего не светит. Нас просто поимели. — Выговорившись перед Дрэгером, он снова повернулся к мужикам, утирая нос: — Давно хотел это выложить: неправильно время для стачки выбрали. И все мы это понимали… Черт, середина зимы, в забастовочном фонде — шаром покати… но Дрэгер прикинул, что если он это дельце обстряпает — ему зачтется, будет у себя там полным королем говна и пара… вот и нас втравил…

— Флойд…

— Дрэгер, если ты такой, нахер, умный…

— Флойд.

Щелк. Вновь — то же легкое, сдержанное прикосновение стекла к столу, тихое, как отдельный тик часиков. Головы снова поворотились к Дрэгеру. Теперь вижу; теперь понимаю… За своей стойкой Тедди восхищается силой и точностью этого человека… Вы умеете ждать. Вот вы заговорили… и посмотрите, как эти идиоты потянулись к вам, не шевельнувшись, потащились, сами неподвижные, на ваш голос, — как железные опилки тащит к себе магнит…

— Флойд… а директор лесопилки Стэмперов, Орланд Стэмпер, он, часом, не твой ближайший сосед?

…Потянулись без колебаний; и не важно, что вы говорите. Потому что вы сами по себе сила — и в этом все дело. Слова тут ни при чем. Вот и брат Уокер, целитель-проповедник, тоже обращается порой в силу. Но не такую, потому что вы знаете больше, чем брат Уокер и его Бог вместе взятые…

— А у вас, Ситкинс, и у вашего брата, как я слышал, дети учатся в том же классе, что и дети Стэмперов? Да, припоминаю, что-то такое слышал. И их дети — просто дети, такие же, как ваши, верно?

…И вы знаете, что приводит людей в движение, — стылая сила мрака. И вам не нужны все эти барабаны, гитары и органы, чтоб пустить идиотов в пляс. Вы знаете, что Бог отца Уокера — всего лишь соломенный божок, чучело, которым отмахиваются от истинно Всемогущего…

— А жены Стэмперов, разве они не просто женщины? Озабоченные, ровно как всякие другие женщины, убранством дома в глазах гостей? Новой прической? — и, ребята, вы вообще видали эти их фасоны? — как любые другие женщины, эти жены Стэмперов?

…Соломенный самодельный божок, не сильнее прочих самодельных божков вроде Что Подумает Олух Сосед или Нужно Многое Успеть… и все они — лишь частички могущества той грозной Силы, что породила их; осколки Страха изначального.

— Ребята… Флойд… Есть одна-две простые истины, которые следует иметь в виду: имя — всего лишь звук, и они хотят от жизни того же, что и вы, того же, ради чего вы, ребята, сплотились в профсоюз и сражаетесь. Того же, чего желаете сейчас… потому что это естественно.

…Естественно для зверушек сбиваться в стаи, защиты ради. Вам не нужны барабаны и гитары. Нет. Все, что нужно, — люди вокруг с их естественным страхом, как и магниту, чтоб быть силой, нужны железные опилки.

— И я делаю ставку на человечность, а не на всякие зверства…

…Правый — неправый, добрый ли, злой — он просто притягивает. И уже через секунду идиоты даже не слушают, только тянутся. Им не нужно думать. Лишь естественный страх и тяга к единению. Как капельки ртути собираются в шарик все крупнее, пока не останется один, ни забот, ни тревог, ибо ты — комочек большего кома, что, нарастая, катится по земле в океан ртути…

— И вот чем я занимался последние четыре дня, там, в Юджине — ко всеобщему благу, без насилия, без кровопролития… Я выбил фонды из казны профсоюза…

…И вы все это знаете, мистер Дрэгер. Это и делает вас особенным. И вам достает мужества использовать свое знание. Я лишь благоговею перед истинным Всемогуществом; вы его используете. Вы прекрасны…

— К чему вы клоните, Дрэгер? — спросил Ивенрайт, вновь почувствовав внезапную усталость.

— Возможно, не все, что нам понадобится, — продолжал Дрэгер, будто не слыша Ивенрайта, — однако ж, уверен, местные бизнесмены со своими невеликими капиталами, но острым инвесторским чутьем дополнят сумму до нужной…

— Для чего гужгой, Дрэгер?

Дрэгер грустно улыбнулся Флойду:

— Ты подпростыл малость, Флойд, верно? Экая жалость. Особенно при том, что нам предстоит еще одна лодочная прогулочка через реку и беседа с мистером Стэмпером.

— Да иди ж ты! Я его знаю. Если он неделю назад нас послал, то сейчас тем более вряд ли пере… — Ивенрайт подозрительно прищурился: — Кстати, я спрашивал: для чего деньги?

— Мы купим «Лесопилку Стэмпера», Флойд. До последней досточки-косточки, винтика-шпунтика.

— Он не продаст, — в некотором отчаянии возразил Флойд. — Хэнк Стэмпер? Ни за что…

— Думаю, продаст. Я говорил с ним по телефону. И назвал цифру, которую только полный дурак пропустит мимо ушей…

— Он согласился? Хэнк Стэмпер?

— Не безоговорочно, но не вижу причин для отказа. Лучшего предложения ему никто не сделает. — Дрэгер повернулся к остальным, пожал плечами: — Цена кусается, ребята, но он взял нас за глотку, как Флойд говорит. И все равно мы не прогадаем: бизнес отойдет к местным, на паях с профсоюзом. Инвесторы получат дивиденды. А «Тихоокеанский лес» останется с носом…

Тедди сквозь туман своих дум вслушивался в этот приглушенный далекий голос и влюблялся через свою баррикаду радуг.

Ивенрайт облокотился на стойку, ошеломленный до полного протрезвления. Он больше не слушал ни взволнованные расспросы, ни оптимистические планы Дрэгера. В какой-то момент перспектива новой речной прогулки почти вытряхнула его из ступора, но когда он поднял голову, чтобы возразить, слова уперлись во всеобщий чрезвычайный энтузиазм и застряли в горле. Когда же Дрэгер направился к Мамаше Олсон, Флойд нацепил штормовку и покорно последовал.

На улице он потряс головой и повторил:

— Хэнк Стэмпер… ни за что не продаст.

— Без разницы, — радостно заявил Дрэгер. — Мы и предлагать не станем.

— А куда мы тогда идем?

— Просто гуляем, Флойд. Для моциона. Я просто подумал, что ребята скорее поверят, будто мы сделали предложение, если мы направимся к пристани…

— Поверят? О чем ты? Хэнк-то Стэмпер не поверит, будто мы были у него дома, если…

— Но он будет единственным неверующим, Флойд. — Дрэгер захихикал, довольный собой. — Кстати, ты играешь в криббидж? Милая игра для двоих. Пошли: у меня в номере есть доска… Как раз освоишь правила за то время, что мы якобы катаемся на лодочке.

И лишь один Тедди со своего поста у окна видит, как они вдвоем, не доходя до пристани, сворачивают и ныряют в боковую дверь отеля. Ты сила, сила. Он медленно кивает, когда в одном из верхних окошек отеля загорается свет. Будто бы мистер Дрэгер нарочно раскрыл перед ним свою хитрость; Ты знаешь, что я всегда стою у окна… вот подлинное доверие! «Мы», сказал ты мне… «мы» — и его маленькое пухлое тельце распирает едва не до взрыва: изначальное восхищение разрастается до любви и далее — до благоговения, до преклонения.

Когда моего отца списали на берег в сорок пятом, мы переехали из укромного городка в Калифорнии, где была его база, в «Обиталище Старого Джарнаггана» в долине Уилламетт — двухэтажный деревенский дом в тридцати милях от Юджина, где отец устроился на работу, в пятнадцати милях от Кобурга, где я поступил в третий класс, и в добром парсеке от хайвея, где водились ближайшие гуманоиды. Электричество проникло не дальше кухни и гостиной, для освещения же остального дома требовались «колеман», никелированный ручной насос и очищенный бензин, — система слишком сложная и опасная для третьеклашки, который отныне был признан достаточно взрослым, чтобы спать в темноте, с божьей помощью. А в моей спальне на втором этаже и впрямь было мрачно. Дьявольски мрачно. Непроглядно черна деревенская ночь в каморке с одним окошком, в проливной дождь, когда хоть открой глаза, хоть закрой — никакой разницы. Света просто нет. Но, подобно воде, эта густая тьма обладает чудовищной проводимостью звуков из неведомых источников. И пролежав с вытаращенными глазами три или четыре часа в первую ночь в новой кровати, я заслышал один из таких звуков: что-то тяжкое, твердое и страшное громыхало и топало в неистовстве от стены к стене коридора, упорно приближаясь. Моя голова взметнулась над подушкой. Я уставился в направлении двери, заполняя черную пустоту свихнувшимися крабами-гигантами и пьяными роботами по мере того, как звук неумолимо подбирался к двери… в дверь… в мою комнату… (Вспомнил свои тогдашние чувства несколькими годами позже, когда открыл мир Эдгара Алана По: «В точку: так-то оно и бывает».) Я застыл, задрав голову. Я не кричал; я будто вовсе лишился голоса, как бывает порой, когда пытаешься докричаться до яви из темницы сна. И пока я лежал, через окошко вдруг прорезался странный, мигающий свет — краткие, мгновенные вспышки, разделенные равными интервалами темноты. Дождь прекратился, и тучи приподнялись, допустив до моего окна прерывистое мерцание маяка на полевом аэродроме (я раскрыл источник этого загадочного света лишь недели спустя); и стробоскопическим зрением, дарованным этими периодическими сполохами, я сумел прозреть мрак над тайной: маленькая крыска стащила большой грецкий орех из кладовки и искала, во что бы твердое его упереть, чтоб разгрызть упрямую скорлупу. Орех выскальзывал изо рта, и крыса, настигнув добычу, снова подкатывала ее к стене, которая, словно динамик, разносила скрежет крысиных зубов. Объединившись, они вдвоем проделали путь из кладовки, через весь первый этаж, по лестнице, и до самой моей комнаты. Всего лишь крыса, явил мне свет, всего лишь глупая полевая крыса. Я перевел дух и уронил голову на подушку: всего лишь крыса грызет орех. Вот и все. Вот и все — Но что за свет мигает неуемно, будто призрак или кто еще все кружит, кружит, в дом стремясь забраться, в поисках дыры?.. Что за кошмарный свет такой?

Тот же ноябрьский дождь, что выгнал мышей из их нор и примял взморник, притащил с собою такие внушительные стаи перелетных гусей, что на побережье сроду не видали. Ночами за колыбельным воем ветра и шумом дождя звучали их звонкие, вольные, громкие, заливистые голоса. Гонимые бурей, они упорно стремились к югу, прочь от ручья Доусона; днем кормились на овсяной стерне, ночью летели на юг; и великий крик их ночных перелетов горним благовестом прорезался сквозь ветер и тучи, ниспадал на маленькие грязные городишки на побережье под их крылами.

Когда же обитатели этих городишек просыпались, разбуженные гусиным криком над крышами, — слышали в нем только: «Мороз на пороге, мороз на пороге» — недобрым, глумливым заклинанием, снова и снова: «Мороз на пороге, мороз на пороге…».

Уиллард Эгглстон, лысый и очконосный зять Главного по Недвижимости Хотвайра, однажды тихой ночью особенно внимательно прислушивается к звукам, доносящимся через круглую дырочку в билетном окошке с улицы, влажно блестящей отсветом козырька, и напоминает себе и пустынной улице: «У гусей наверняка тоже есть свои секреты. Они поют в ночи о своих тайнах, и никто не слушает, только я».

Когда же Ли довелось послушать песнь гусиной стаи, пролетающей над фургоном, где он обосновался, на пеньковатом краю порубки, в ожидании, пока Хэнк с Джо Беном и Энди сожгут отходы, этот звук отодвигает его на замечание в послании, которое он пишет Питерсу в старой бухгалтерской книге, обнаруженной под сиденьем:

В движение, Питерс, нас приводят неустанные напоминания о позднем часе. Природа сигналит нам на все лады, что лучше делать ноги, покуда можно, ибо лето никогда, дети мои, никогда не бывает вечным. Вот только что надо мной пролетела стая гусей, и они взывали ко мне: «Иди на юг! Следуй за солнцем! Замешкаешься — будет поздно». И от одного их крика меня бросает в дрожь..

Хэнку же слышатся в гусином крике иные мысли, сонмы мыслей, что будят сонмы сонных чувств — зависть и гнев, обожание и горечь — и ему до одури хочется вознестись к их песне, расправить крылья, улететь! Множество чувств и мыслей, что льются и сливаются и вновь дробятся на внезапные октавы, подобно звуку, что их породил…

Городишки же, слушая гусиное «Мороз на пороге», в ту первую неделю, исполнялись негодования: какая назойливость! Все городишки слушали гусей и все негодовали в те первые тусклые дни ноября. Поскольку сознание неотвратимости зимы никогда не греет душу (А эта зима в Ваконде будет небось даже позлее прошлой), и эти первые ноябрьские ночи всегда маятны, ибо за ними маячат сотни подобных грядущих. (Ага, но на сей раз нам придется особенно туго: без работы, без денег, на черный день ничего не припасли… здесь, в Ваконде)… кто ж полюбит глашатаев этаких напастей?

А зима уж точно была не за горами. И по всему побережью в ту первую неделю ноября, пока шумные гуси уносили крылья, гонимые севером, запад гнал через морской горизонт еще более темные и зловещие стаи туч. Тучи рыскали по небу и волнами обрушивались на горные кряжи, разбивались вдребезги, и вода неслась вспять, к морю… тучи разбивались в водяные брызги, или же — будто хищные лапы рвались из глубин, терзая землю серыми когтями. Будто лапы некой твари, заточенной в тверди и вознамерившейся процарапать путь наверх или низвергнуть твердь в серое море. Лапы тянулись к Свернишейке и Костоломке, к Пику Мэри, Тилламуку и к Нагамишу, скребли по всем западным склонам на побережье, и слепые когти вспарывали бока гор кровоточащими шрамиками. Те извивались, изливались в борозды покрупнее, а те — в канавы, пересыхавшие по лету, канавы — в овражки, заполоненные чертополохом и буйволовой травой, а далее — истекали в Лосиный Ручей и Ручей Лорэйн, Ручей Дикаря и Тай-Ручей, и Десятимильный Ручей; шустрые, шумные ручьи, щерящиеся на карте зубьями пилы. Все эти ручьи вгрызались в Нагалем и Сайлетз, и Алзею, и Смита, и Лонгтома, и Сьюслоу, и Ампкву, и Ваконду Аугу, и все эти реки текли в океан, бурые и ровные, в кружевных клочьях желтой пены, налипшей на шкуру, бежали к морю, точно взбесившиеся звери.

«Мороз на пороге» — возвещали гуси, перелетая от реки к реке над маленькими городишками, — «Мороз на пороге». Зима — точь-в-точь такая же, как год назад (Но в прошлом году мы винили красных с их ядерными испытаниями, что всю погоду испоганили), и точь-в-точь такая же, как в позапрошлом году (но в ту зиму, припомните, были ураганы во Флориде, которые на нас и надули больше дождя, чем положено), и точь-в-точь такая же зима, как тысячу лет назад, задолго до рождения этих прибрежных городишек. (Но в ту пору зимы были как зимы, а города как города… а в нонешнем году здесь, в Ваконде, уж поверьте, совсем другое дело!)

В барах и боулингах жители маленьких городишек, глядя на ливень и слушая гусей, пихали табак под обветренные губы, чистили уши спичками и обменивались суровыми, многозначительными кивками. «Многовато дождя. Послушайте, как разоряются эти гады — они-то знают, им наверху видно. Это все гребаные спутники, что правительство запускает, — вот в чем дело. Вроде того, как на праздники из пушки палят по облакам, чтоб дождем опростались. Так-то. Это козлы из Пентагона бросили нам такую подлянку!»

Гуси-то, наверное, ровно столь же гнусно предвещали зиму и в прошлом году, и тысячу лет назад, но маленькие городишки находили утешение, помогавшее пережить досадную неизбежность, в той мысли, что погода — результат чьих-то происков. Чуть легчало на душе, когда можно потыкать пальцем в козла отпущения: красные, спутники, ураганы далеко на юге…

Лесорубы винили строителей: «Это от ваших дорог паршивых грунт просел!» Строители винили лесорубов: «Вы, топорники тупорылые! Оголили все склоны — вода и не держится… чего вы ждали-то?»

Молодежь всегда могла обвинить старшее поколение, что дало им эту хреновую жизнь; старшее поколение винило церковь. Церковь, не желая остаться крайней, валила все претензии к божьим стопам: «Слушайте! Разве не говорил я вам? Разве не предрекал, не ограждал? Талдычил ведь дуракам: да не отриньте свет Его, блюдите заповеди Его — и не познаете гнева Его? А вы, свинтусы? Достукались: Меч Господень вознесен, хляби разверзлись!»

Что ж, не самое худшее объяснение, дарующее умиротворенность и эдакое стоическое спокойствие: сначала списать все на дождь, а в нем обвинить нечто не менее стихийное и столь же неумолимое, вроде Длани Господней.

Ибо — что с дождем поделаешь, кроме как его обругать? А коли поделать ничего нельзя — так чего морочиться? На самом деле можно еще и пользу извлечь. Разлад в семье? Это все дождь. Дряхлый автобус разваливается на куски прямо под тобой? Чертов дождь. Все валится из рук, все наперекосяк, а на сердце черная тоска? ночь за ночью лежишь с женщиной, а не встает? сплошь уксус, мало меда? Ага? Да вали, брат, на дождь, как на мертвого; ему без разбора, кого мочить, — плохих ли, хороших ли; шлепает и шлепает целыми днями, целую зиму, каждый год, так что можешь расслабиться, все одно ничего не попишешь, ляг и вздремни чуток. А то ведь недолго и дробовик себе в рот сунуть, как с Эвертом Питерсоном в Мэплтоне в прошлом году было, а то заделаться дегустатором крысиного яда, как оба пацана Мейрвольда. Плыви по течению, вали на дождь, гнись по ветру, ляг в постельку и покемарь — так сладко спится под колыбельную ливня (Но говорю вам: в нонешнем году в Ваконде все не так), правда сладко и уютно… (потому что эти гуси спать не дают, и Господь вины неймет, в год сей, в Ваконде…)

Потому что в этом году гражданам Ваконды увильнуть было непросто. И не поспишь дни напролет и ночи напропалую. И не свалишь свои беды на дождь, на Бога, на красных или на спутники.

Нет — потому что имелся отвратительно очевидный, вполне земной и зримый, прямо там, в Ваконде, в том году, явный виновник всех городских горестей и напастей. Тот проклятый упрямец за рекой — и никто иной! И дождь — это одно дело, и с погодой-то не поспоришь, разве что побранишь, а Хэнк Стэмпер — это совсем другой коленкор! И можно винить Длань Господню, в те годы, когда она так туго стягивает удавку стужи, наброшенную на леса, что и все платежные каналы пережимает; и можно винить порывы ветра, когда никто иной никуда не порывается и не нарывается… но когда рука, придушившая ваш доход, — рука Хэнка Стэмпера, и вы отлично знаете, что это его пальцы разрывают в клочья ваше благополучие — весьма затруднительно валить свои беды на кого-то еще!

И того труднее — лечь и покемарить, когда гуси над головой упрямо курлычут-талдычат: «Мороз на пороге, и надо уже что-то делать с этой недоброй рукой!..»

Уиллард Эгглстон уже что-то решил, все так, только он не говорит, что именно. Наконец он закрывает билетное окошко, выключает подсветку козырька, велит киномеханику сворачиваться и поднимается по лестнице на галерку, известить одинокую юную парочку об окончании картины. В фойе он надевает плащ и калоши, берет зонтик и выходит под дождь. Гуси вновь напоминают ему о той тайне, что он никому не раскрывает, и он с минуту стоит, с грустью смотрит в окошко прачечной, прилипшей к синематографу, мечтая вновь узреть там, как некогда, верную свою наперсницу (хоть он и не смог бы ей рассказать). Ох уж эти дни тайн, славные годы — до того, как в его жизнь ворвались автоматические стиральные машины и перемололи ее своими барабанами. До того, как жена с шурином втянули его в авантюру с покупкой синематографа, по «незыблемым, как сама недвижимость, резонам благоразумия, Уиллард; здание — рядом, а эти новые автоматы ведь не такого внимания к себе требуют, правда?»

Вспоминал он это со смехом. Сейчас бы, думал он, лаская пальцами родную стеклянную дверь прачечной, я бы, наверное, не поддался. Как бы ни убедительно звучало. Теперь он знал истинные «незыблемые» резоны для сделки. Шурину попросту нужно было пристроить куда-то никчемную недвижимость, а жена попросту хотела пристроить куда-то Уилларда. На десятом году супружества ее вдруг загрызли подозрения касательно тех ночей, что он проводил в прачечной с Молли Оушен — «с этим черным обмылком, который ты величаешь „ассистенткой“. В чем это она тебе там ассистирует, хотелось бы знать, до самого рассвета?».

«Мы с Молошей просто сортируем вещи, разговариваем…»

«Молоша? Молоша? А может, „Смоляша“ — больше подошло бы?»

Забавно, подумал Уиллард: ведь это как раз супруга первой прозвала девчушку «Молошей» — больше, наверное, в насмешку над нежным возрастом и бесплотным сложением работницы, нежели перевирая имя. Он-то прежде звал ее не иначе, как «мисс Оушен», да и в голову не приходило ему трепаться с девчонкой поздними трудовыми ночами, покуда жена не обвинила его в том. Теперь он жалел, что не обвинила куда раньше, и во много, много большем. Он с печалью оглядывался на потерянные годы, когда Молоша была для него лишь тощей негритяночкой, локти, да коленки, да зубы… и как он мог ее не замечать, покуда жена не ткнула носом?

«Я от этого устала, понимаешь? Думаешь, не знаю, что там творится на грудах грязного шмотья?»

Видимо, именно потому, что супруга так напирала на свою роль обманутой и оскорбленной, он решил сыграть в подкаблучника, не перечить ни в чем, не обманывать ожиданий. Видимо, поэтому. Во всяком случае, пока жена не соблаговолила намекнуть, у них с девчушкой ничего не было на грязных шмотках, кроме возни с грязными шмотками да глупеньких секретиков.

Хотя и это немало, понимал он теперь, когда все закончилось; эта часть романа осталась любимой в его воспоминаниях — грязные шмотки да глупые секреты. Началось с того, что они стали показывать друг другу маленькие отрывочки из тайной летописи города, обнаруженные в вещах, и вместе толковали находки. Со временем научились читать любой заляпанный клочок как официальную светскую хронику. «Посмотри, что я нашла, Уилл… — И она с гордостью предъявляла рецепт на противозачаточные таблетки, извлеченный из кармана пиджака Дедушки Прингла. — Стыди срам! А ведь на вид — такой благонравный католик».

Он отвечал пятном губной помады на майке Хови Эванса, она — перекрывала счет штанами Флойда Ивенрайта, изгвазданными в светло-голубой глине, в какую можно вляпаться только на старом плесе поблизости от лачуги Индианки Дженни…

О, может, то были и не лучшие их ночи, но вспоминать он любил именно их. Странно, думал он, вглядываясь в окно прачечной, что была по-прежнему его, но обходилась без его участия, вглядываясь в тюки с бельем, бесстрастно отсортированным чьими-то холодными и безучастными руками, странно, что память о тех давних ночах смеха над изнанкой города в нем теплее памяти о ночах куда более близких и жарких. Те давние ночи принадлежали ему. Никто и не догадывался, как они ворошат помянутую помятую изнанку. Почти пять лет они с девчушкой гладили белье и пришивали пуговицы, бросали монетку, кому идти за колой в «Морской бриз» через дорогу, и обменивались интимностями, какие можно прочесть друг другу вслух по чужим письмам, найденным в чужих карманах.

Но ни разу не делились собственными тайнами, пока супруга, по сути, их к тому не обязала.

И тогда на несколько чудесных, страстных месяцев они разделили меж собой еще две тайны. Первую — на кипе простыней, что извлекались еженощно из сушилки, воздушные, пушистые и белые, как теплый сказочный снег… Вторая же — под темными покровами девичьей кожи, и была она еще теплей, и все росла.

«Теперь, когда ты купил синематограф, Уиллард, думаю, тебе лучше и ассистента сменить. Держать единственную в городе чернушку — не лучший способ привлечь новых клиентов. К тому же ей, наверное, собственную жизнь устраивать пора. Может, ей домой хочется — должна же у нее быть семья, — как ты считаешь?»

И снова, казалось, жена выступила со своим как всегда разумным предложением как всегда весьма кстати. Молоша, смеясь, оценила столь великую заботу, да и в самом деле неплохо было бы наведаться к родне в Портлент на месяцок-другой, «хотя бы — чтоб всем потом наплести про свой бурный брак с морячком, который утонул в бурном море, но я готова донести до мира ребеночка этого бедняги. Высший класс. Твоя жена никогда плохого не посоветует».

Все было высший класс. Ни единого подозрения не зародилось в городе, ни единая бровь не нахмурилась: «Уиллард Эгглстон? И эта шоколадка недогрызенная, что у него работала? Да никогда в жизни…»

И хотя супруга понятия не имела, куда уехала Молоша, опять же ее была идея — чтоб он ездил раз в месяц в Портленд и отбирал фильмы для своего синематографа. Высший класс — лучше не бывает. И ни единого прокола с бухгалтерией, который бы озадачил банк: как будто прикрытие продумали за него, до мельчайших деталей.

Молли была так заботлива, что ухитрилась даже подгадать с рождением чада утопшего моряка как раз к визиту Уилларда в Портленд. Едва он зашел в клинику Бёрнсайда и спросил про мисс Oyшен, как цветной интерн, сообщив, что мама в порядке, указал на каталку, выезжавшую из акушерского отделения. Уиллард прильнул к стеклянному колпаку к поглядел на младенца — столь свирепого и дикого, столь своеобразного и безобразного в своем смешении кровей, что Уиллард еле удержался от разоблачения, от крика: «Молодец, вот это мой сын!»

Ныне, по прошествии едва-едва года с рождения, Уиллард слышал в себе лишь слабые отголоски той ужасной гордости. Теперь уж ему почти и не верилось, что это впрямь случилось, что в самом деле обитали на земле эти два самых важных в его жизни человека… Тем более с этой забастовкой. Поначалу он наведывался к ним чуть ли не каждую неделю, когда дела его шли достаточно хорошо, чтоб высылать три сотни в месяц без ущерба. Но открылась другая прачечная-автомат, и он едва-едва мог выкроить двести пятьдесят, а потом и двести. А с этой забастовкой в убыток пошли и синематограф, и прачечная, и он никак не мог отсылать больше полутора сотен. И он не мог взглянуть в лицо сыну, столь свирепому и неистовому, который точно не простит отца с его жалкими ста пятьюдесятью долларами в месяц.

Сегодня же он получил письмо от Молоши, где она писала, что знает, как трудно ему, при таких делах, отрывать от себя такой кусок… поэтому она подумывает о замужестве. «Моряк торгового флота, Уилл, все больше в рейсе, и ему совсем не надо знать, что мы с тобой тут делаем, когда его дома нету. А мы слезем с твоей шеи, понимаешь?»

Он понимал. По-прежнему все шло по плану «высший класс». И дело в шляпе: его мир столь долго был всецело скрыт под его шляпой, что скоро и вовсе причин для тревог не будет: уже никакого дела в шляпе не останется. И если не принять меры, он уподобится дереву, что падает в глухом лесу без треска, ибо некому услышать его треск.

Уиллард собирался уже уйти, отступил от окна прачечной, но его задержало собственное темное отражение в стекле: неправдоподобный, нелепый персонаж с мышиным подбородком и близоруко-слезливыми глазками под старомодными очочками, карикатура на Подкаблучника с большой буквы, двухмерное сатирическое чучело, чья двухмерная, плоская сущность очевидна всякому с первого взгляда, прежде чем откроется рисованный ротик. Уилларда этот образ не потряс: он сознавал его много лет. Когда был помоложе, потешался про себя над людьми, что принимали этот образ за чистую монету: «Какое мне дело до того, что они видят? Они думают, можно судить о книжке по обложке, но самой-то книжке видней!» Теперь же он понимал: если книгу ни разу не раскрыть и не прочесть — она сама рискует обратиться в то, что видят в ней другие. Он припомнил байку Молоши о ее отце… был он застенчив и кроток, пока разбитое лобовое стекло его же машины не отметило его шрамом от уха до подбородка, и с тех пор каждый залетный негрилла в баре норовил померяться с ним крутизной, и полиция проходу не давала. И вот он, некогда солидный джентльмен, ныне тянет пожизненный срок за убийство старинного друга бритвой. Нет, у книги нет иммунитета против обложки.

Он бросил прощальный взор на свое отражение — уж не этой тощей шейке снести тяжесть на ней сидящих — и пошел дальше, к фонарю на углу. Этот карикатурный образ столь полон и окончателен, думал он, даже странно, как только дождь не смоет меня в водосток, будто картонную куклу. Да, истинное чудо… что я не размок давным-давно.

Однако же, когда он свернул за угол и миновал фонарь, перед ним вытянулась его тень, черная и плотная. Что ж, связь с миром не вполне утрачена. Что-то еще осталось. И его двухмерное совершенство все равно подпорчено памятью о худенькой негритяночке и ее уродливом свирепом ребенке: они были кровью, плотью и костьми, не дававшими ему свернуться в рулон. Но кровь делалась все жиже, а кости — все прозрачней, а сердце — сморщенным и дырявым, как листик растения, чахнущего без света.

И теперь она пишет, что собирается замуж за морячка, точь-в-точь как в своей шепотливой легенде, и тогда они с малышом сумеют обойтись без его заботы. Он отписал в ответ, умолял подождать: он что-нибудь придумает; он уже много думал; но пока не может сказать ей; но дает слово; пожалуйста, всего несколько дней, подожди!

И когда его тень вытянулась в бесконечность по влажному тротуару, он снова заслышал гусей. Он опустил зонт, чтоб слушалось лучше, поднял лицо навстречу дождю: птицы небесные… не одни вы владеете тайнами.

Но как ужасно жаль, что он так и не сподобился найти кого-то, кому бы поведать свой последний секрет. Одного человека, который никому более не расскажет. Право, жалко, подумал он, снова поднявши зонт и продолжив свой путь с влажным от дождя лицом, завидуя птицам, у которых в моросящей тьме над головой есть незримые конфиденты.

А Ли, который пресыщен конфидентами, но сидит на диете по причине тонкости кишки, завидует гусиной явной и немногословной честности.

«Лети скорей! После отдохнешь!» — кричат они мне, Питерс, отчего у меня возникает такое чувство, что если я замешкаюсь здесь еще немного — пущу корпи прямо через шипованные подметки. «Лети! Лети!» — кричат они, и я от греха подальше задираю ноги над чересчур землистым полом этого транспортного средства… Что ж за поколение наше, дружище, что нас так волнуют перипетии с корнями? Посмотри: мы целенаправленно рыщем по всей Америке, экипированные сандалиями, гитарами и бакенбардами, в неустанных поисках утраченных корней… и притом всеми силами отбрыкиваемся от самого позорного конца: осесть и сродниться с почвой. Что, спрашивается, станем мы делать с предметом наших поисков, когда преуспеем в них? Когда не имеем ни малейшего намерения прирасти к этим корням — какое применение им может быть, на твой взгляд? Заварить чай, как из сассафраса, чтоб прослабило? Засунуть в кедровый ларец, рядом с дипломом и резюме? Для меня это всегда было загадкой…

Еще одна разрозненная стая пролетает, довольно низко, судя по звуку. Я потер запотевшее лобовое стекло и приложился к получившейся амбразуре. Небо затянуто все тем же сумраком из дождя и дыма, что висел над фургоном, как нетерпеливая мечта о вечерней выпивке, рожденная в обеденный перерыв. Гуси, должно быть, пролетали в нескольких ярдах от меня, но лишь легкая серая зыбь колыхала тот сумрак. Эти птицы рождали во мне странное сомнение, сродни тому, что возникает, когда смотришь телеинтервью в записи: за много-много дней я слышал их тысячи и тысячи, а видел лишь одного.

Гусиный крик унесся туда, где работали Хэнк с Джо и с Энди. Я видел, как Хэнк замер, прислушался, бросился к лебедке за дробовиком, передумал, остановился и стоял, изготовившись к их появлению, с голыми руками, но сугубо разбойничьим видом в своем капюшоне и с закопченной рожей. Небось надумал сигануть в небо и ухватить зубами на лету, как одна горилла в нью-йоркском зоопарке ловила голубей… сжирала с перьями и требухой до собственного приземления!

Но вот он расслабился и распрямился: тоже их не видел. Прыгун он, может, и могучий, но его глаза почти так же бессильны против этого орегонского сумрака, что и мои.

Я опустил взгляд на смутные карандашные каракули в моем гроссбухе; я уж на полдюжины страниц намел сугробов дискурсивной философии и дури, пытаясь объяснить Питерсу, почему так надолго завис в Орегоне против ожиданий. Уж сколько дней меня снедал недуг нерешительности, и я мог до черта времени потратить, объясняя это Питерсу, когда и сам был далек от понимания. Микробов, повинных в нынешнем моем приступе долготерпения, было куда труднее выявить, нежели тех, что мне удалось наконец извести в том споре после охоты на лис. Тот первый приступ лучше поддавался диагностике; еще до лисьей охоты я отчасти понимал причины своего замедления до полной остановки: в то время я был столь неуверен в себе, в своей схеме и в ситуации вообще, что остановка означала лишь, что машинист чертовски заблудился и не чует боле рельсов под колесами. Но не сейчас, не в этот раз, ведь нынче все иначе…

В отличие от прошлого моего паралича, сейчас я точно знал, куда еду, был уверен в маршруте и, самое главное, на сей раз у меня было четкое представление о том, чего добьюсь, достигнув цели.

Как и все коварные мечтатели, я больше смаковал фантазии, нежели созревшие плоды трудов, и по этой причине трудился не торопясь, упиваясь своим мастерством (я упивался, точно; я считаю, никак нельзя обойти вниманием школярские радости, кои дарят нам грезы наяву), но план давно уже был готов и пущен в действие. По сути, кампания приближалась к финалу. Все было готово. Все меры предосторожности предприняты, все подготовительные мероприятия проведены. Все пластиковые бомбы подложены, и кнопка ждет лишь моего пальца. Уже который день. Но я — колебался. Чего тянуть, — риторически вопрошал я, — зачем?..

Ли морщится от докучного гусиного крика, но не таков крик на слух Хэнка. Его всегда занимали голоса пернатой дичи: на охоте ли, на работе ли, он наблюдал, увязывал птичьи сигналы с иными событиями, и уже умел почувствовать заранее, до крика, о чем он возвестит. Но ни одна из птиц в низинах и горах, ни одна из музык их странствий не порождала в нем такого яркого чувства грядущей тоски, одинокой, чистой, жгучей, как зов канадского гуся…

Пеганки, к примеру, когда идут на рассвете на малой высоте, крикливыми стайками по шесть-восемь штук, своими меланхолическими причитаниями могут вогнать в некоторую жалость: бедные, глупые уточки, их так шокирует выстрел, что они начинают кругами кружить над тобой, смотрят, как их становится все меньше… но пеганки — как поганки, не великая им жалость. А вот свиязей — уже пожальче. Да и поумнее они, чем пеганки. И красивше. И когда летят они на закате, покрякивая-поквакивая, заманивая манки, что вы расставили, тянут оранжевые лапки, готовясь на воду сесть, а головки сияют последними отсветами дня, и не лиловые, и не зеленые, и не то чтоб жестко-голубые, как пламя газового резака, а цвета такие сочные, что аж воздух ими звенит: этакие переливы, будто стеклышки мозаичные друг об друга звякают на ветру… И когда стая свиязей заходит — у вас сердце екает, как будто фейерверком небо разукрашено. Сильное зрелище. Вот так же сердечко екает, когда кукурузное поле пополудни вдруг взрывается-разверзается игрищами диких индюков. Или когда древесную утку в руки возьмешь. А она-то на самом деле куда красивей свиязи, но только в полете той красоты не увидишь, потому как утка древесная всегда норовит меж деревьев прошмыгнуть, обычно и не знаешь, что это она, пока с воды не подымешь. Тогда — да, красавец селезень, алый, пурпурный, белый, будто клоун в перьях, но уже, правда, мертвый…

И если чирка подстрелить — героем себя тоже не ощущаешь, но если упустить — будто вовсе дурак-дураком, потому что мелкие они и шустрые, и повадка у них есть каверзная: проноситься в двух футах над вами и с двухсотмильной скоростью, словно дразнят. Лысухи — те непременно посрамят вас: бьешь и бьешь их на воде до посинения, а они только мечутся, не взлетают. Даже неловко. Казарка — скорее рассмешит: такая большая птица и такой сиплый-дохлый в ней писк. Но вот выпь, ой-ой, крик выпи, когда ночью с собаками выходишь и слышишь это отродье на болоте — будто самое окостенелое одиночество свихнулось и вопиет о своей неприкаянности в этом окоченелом мире — этот крик такую тоску нагоняет, что уж зарекаешься когда-либо еще выбираться в этот ее стылый-постылый мир.

Но никто из всех птиц со всеми своими писками-кряками-кваками ни в какое сравнение нейдет с криком канадских гусей, когда те пролетают над крышами в ненастную ночь. С одной стороны, нельзя не пожалеть бедняжек, что так, видно, несладко им продираться сквозь эту дрянь. С другой — начинаешь и себя жалеть, потому как понимаешь: коли уж погода погнала такую здоровущую птицу, как канадский гусь, — зима точно не за горами…

Но главное — помимо чистого слушательского интересу — от гусиного крика чувствуешь себя вроде как малость околпаченным. Потому как пусть ничто человеческое тебе не чуждо — теплая постель, сухой кров, обильная жратва, развлекуха всякая… и все есть — но вот не полетишь, хоть тресни. В смысле, не в самолете, а вот чтоб самому по себе, разбежаться, оттолкнуться, расправить крылья — да и взлететь!

Впрочем, я рад был их слышать. Первый звоночек их миграции поступил, когда я крепил фундамент лишними брусьями с лесопилки: все одно сучковатые, не продашь… они летели в сорока-пятидесяти футах над водой — достаточно низко, чтоб поймать парочку-другую лучом фонарика о восьми батарейках, что мне Джо Бен оставил. И я так возликовал с их песни, что прямо в небо им об этом и проорал.

Пролет гусей всегда оставляет человека малость в непонятках. Может, потому что летят они так далеко, а проходят так быстро… пара недель каких-то — и все. Чертовски короткое время по сравнению со многими другими явлениями этого мира, такое короткое, что я никогда и вовек не устану слушать их песню. Даже не обсуждается. Это как утомиться, скажем, цветением рододендронов, двенадцать дней в году. Или — пресытиться «серебряной» оттепелью, что раз в десять лет выпадает, которая превращает весь этот сраный мир, от ржавых труб и чокеров до кедровых иголочек, в сплошной и ослепительный хрустальный перезвон… Так как же можно пресытиться, устать от таких мимолетных красотищ?

Та первая стая прошла над рекой, и я решил, что мне тоже пора убираться. Я вообще задержался там, на берегу, так долго, только для того, чтоб маленько остыть после разговора с Ивенрайтом и этим Дрэгером. Пришли, понимаешь, от дела отвлекли, медом уши мазали, интересовались, не затруднит ли меня разорвать контракт с «ТЛВ», чтоб не быть бякой для милого профсоюза… так прямо и спросили, а Ивенрайт, клоун, делал вид, будто несказанно разочаровался, когда я не сказал «да»! У меня аж в глазах все покраснело. Я уж опасался, что мы с Флойдом прямо там, на мостках, и сцепимся. А сказать по правде, не больно-то я был в настроении и тем более — в кондиции для новой потасовки, сразу-то после вчерашней стычки с Верзилой Ньютоном…

Собрал свою инвентарню и понес в сарай. И по дороге слышал еще пару стаек, помельче. А уж в постель когда забрался — прошла ватага поизрядней. Авангард выдвинулся, решил я. Первые птички, выпихнутые штормом из штата Вашингтон. Основную-то массу, из Канады, — жди в четверг-пятницу, не раньше. Подумал я это — и вырубился. Но в ту же ночь — в понедельник утром, если точно, — пролетела мама родная какая стая! Тысячи, судя по гомону. И тогда я решил: ну, значит, все в одно время снялись. Жаль. Значит, в этот год все скопом пролетели, в одну ночь или около того… потому что никак не меньше половины всего ихнего мирового поголовья пролетело над нашими головами в один момент.

Но — опять не угадал. Они все шли и шли, теми же темпами, и такими же мощными стаями, а то и похлеще, каждую божью ночь, с того первого понедельника в ноябре до самого Благодарения. Ну, по ночам временами неважно выходило. Потому что когда Ивенрайт решился объявить нам «войну народную» и забодал своими пикетами, полуночными диверсиями и всем прочим, я смерть как нуждался в драгоценных часах покоя; лежу себе, кемарю уже, а тут стая, так шумно и так низко, что едва не утаскивает меня прямо с постели.

Но несмотря на все на это, через неделю их тоскливых воплей, я все-таки малость расстроился, когда Джоби наконец очухался и заметил их (Джоби и артналетом — не то что гуселетом не разбудишь!) и за завтраком возжаждал застрелить птичку к ужину.

— Без балды, Хэнкус: прошла такая огроменная стаища… громадная просто стая.

Я сообщил ему, что уж неделю пытаюсь уснуть под стаями не меньшими, чем его огроменная.

— Что ж, тем более славно! Как думаешь, своими бдениями по их милости ты уже заработал право одного из них съесть? — И он распрыгался по всей кухне в носках, стиснув голову руками. — О да, Хэнкус. Давно мечтал об этом — и вот мой день. Такой ветрюга, как сегодня ночью, просто обязан был отбить кого-то от стаи, как думаешь? Ага, готов спорить, к утру осталось полным-полно бедных одиноких гусиков. Летают туда-сюда, места не находят… Ага?

Он обернулся, ухмыльнулся мне через всю кухню, и все переминался с ноги на ногу да держал голову руками на свой манер детского восторга. (Джо стоит и смотрит…) Он знал мое отношение к гусиной охоте. Даже если б я никогда ничего не говорил, он знал, что невеликая мне радость видеть их тушки. (Джо стоит и смотрит на меня. На уме у него кое-что поболе хорошей прочистки ствола. Что-то странное.) Хотя я всегда терпеть не мог слюнтяев, которые долдонят: «Ой, как не стыдно убивать такого милого олешка? Как можно быть таким жестоким и подлым?»

…Не шибко-то я уважаю эти благостные мыслишки, потому что мне всегда казалось: куда позорней и трусливей для человека, когда он и знать ничего не желает о своем стейке, кроме как добыть его в супермаркете, в нарезке и без косточек, когда милая свинка или милый барашек на себя не больше, чем картошка фри, похожи… То бишь, если уж жрешь какую-либо тварь живую — так знай и помни, что истинно живой она была, но кому-то пришлось грохнуть бедняжку и настругать ломтями…

(Вив спускается по лестнице. Джо мельком смотрит на нее, потом снова на меня.)

Но про охоту так думать не положено. Нет, охотники — сплошь «злодеи и подлецы», как обзываются всякие гандоны с Востока, которые полагают, будто фазанов разводят на витрине, под стеклом, с рождения ощипанных и потрошеных. (Да, что-то странное…)

— Так что думаешь, Хэнк? — снова спросил Джоби. Я сел, дразня его, потягивая паузу за хвост. Я сказал ему, что для начала подумал, будто он тачдаун пробивать собрался со штрафной линии, судя по тому, как за голову ухватился — но гол не стоит таких жертв. Он руки опустил. — Я в смысле, с дробовиком прогуляться? — не отставал он.

— Конечно, почему нет? — сказал я. — За двадцать лет охоты ты не потревожил ни единого гусиного перышка, так что сегодня мне вряд ли грозит пойнтерская работа на болотах.

А он:

— Посмотрим… У меня предчувствие…

Ну, как это обычно и случается с пророчествами Джоби, сегодня был не его день: ни единого гуся мы так и не увидели. Но и не мой день: Ивенрайт насовал нам всяких стальных палок в бревна и — прощай пила-двухходовка за шестьсот долларов. Но, по сути, и на улице Ивенрайта фанфары не гремели: поломка дала мне долгожданный повод перевести команду в леса. Сразу, правда, я им этого не сказал. Отпустил домой на остаток дня, решил — начнем в понедельник. Вряд ли они так уж горят в лесах трудиться.

В общем, в тот день все отсосали по полной, кроме того гусака, что Джоби поклялся подстрелить к ужину. Где б он ни был, он легко отделался. За ужином Джо объяснил, почему пророчество сорвалось:

— Туман слишком плотный, видимость ограниченная. Не сделал поправку на туман.

— И со мной завсегда та же фигня, — приперчил старик. — И на ветер поправку делаю, и на дождь, а вот чтоб на туман — ни хрена ни разу не задавалось.

Мы еще немножко поподкалывали Джо. Он сказал, мол, о'кей, завтра видно будет…

— Завтра с утречка, если я чего в приметах разумею, похолодает! Ага… ветер крепкий, чтоб стаю рассеять, а морозца хватит, чтоб придавить туман поутру… Завтра ждите с гусем в мешке!

Все верно, на другой день ударила холодина, вполне достаточная, чтоб отморозить яйца, но все равно Джоби не повезло. Холод придавил туман, но он и гусей придавил куда-то в теплые укрытия. Гомон стоял всю ночь, а вот днем ни единого гуся даже не слышали. Похолодало. Так, что ночью аж небо прояснилось. И потому, когда я наказывал Вив обзвонить родичей и пригласить к обеду в воскресенье, назавтра, попросил также напомнить им, чтоб антифриз залили — так ртуть упала. Мне чертовски не хотелось, чтоб кто-то не прибыл, потерялся. Все они так или иначе прекрасно представляли себе, что к чему, что я хочу пригласить их скопом в леса…

— А поскольку я знаю, как многие из них ненавидят труд на природе, — сказал я ей, — лучше б не давать им предлога отлынить от собрания, вроде того, что радиатор лопнул… Пускай хотя бы завтра перед нашим домом на той стороне стоит такое стадо машин, чтоб Ивенрайт проникся, на кого прет.

После обеда в то воскресенье мы с Джоби взяли ружья и отправились на болота поглядеть, не застряло ли там чего гусеобразного. Я набил ягдташ крохалями, но больше никого мы не встретили. Вернулись домой к четырем, и когда я, обогнув сарай, глянул через реку — едва глазам своим поверил: такого скопища-толчища машин я там уж много лет не наблюдал. Явились почти все Стэмперы в радиусе пятидесяти миль, как связанные с лесным бизнесом, так и нет. Я подивился такому отклику на приглашение в последнюю минуту, но гораздо больше подивился их всеобщему дружелюбивому и бодрому настроению. Это-то меня и сразило! Я знал, что они в курсе моей затеи в общих чертах, но все они вели себя так, будто притомились работать на лесопилке и страждут хорошенько поразмяться на здоровом ядреном воздухе.

И даже погода взяла курс на дружелюбие: дождь почти прекратился, хотя ртуть здорово приподнялась с утра. А меж тучек внезапно и ярко проблескивало солнышко, озаряя горы так, что они искрились, будто сахарные. К вечеру дождь унялся совсем, и в тучах порой проглядывала зябкая луна. Ветер улегся, запели птички. Никто не спрашивал о повестке заседания, поэтому я ничего не говорил. Мы, собравшись у крылечка подле поленицы, просто торчали там, трепались о собаках, вспоминали прошлые великие охоты и нарезали стружку для растопки. А кто не строгал — стояли себе у стеночки и глазели, как детишки качают друг друга на качелях из старой покрышки, которые Джо под навесом смастерил. Я вышел и вкрутил в патрон под козырьком здоровую трехсотваттовку, и мужики, стоявшие на берегу, бросили тени через всю реку, аж до железнодорожной насыпи. И всякий раз, когда на гравийную площадку подкатывала новая битком набитая машина, эти тени набегали на нее, интересуясь, кто еще прибыл.

— Это ж Джимми! Провалиться, если не он, — орали тени через реку. — Джимми, эй, Джимми… это ты?

В ответ по воде катился голос:

— Кто-нибудь перевезет меня, или мне вброд переправляться?

Тогда кто-то из нас топал по доскам к лодке, подбирал вновь прибывшего и отводил его к крылечку, чтоб он тоже мог поболтать о собаках, построгать и погадать, кто в очередной машине заявился.

— Кто на этот раз? Мартин? Эй, Мартин, это ты?

Я стоял и млел. Голоса тянулись, как и тени, и росли над рекой в сгущающейся темноте. Мне это напомнило Рождество и прочие общие сборища, когда мы, ребятишками, сидели у окошка и слушали, как мужики смеются, травят байки и орут через реку. Славные дни, когда тени всегда были большими, а настрой всегда был бодрым.

Они продолжали прибывать. Все такие улыбчивые и приветливые. Никто не спрашивал, в чем дело, и я не вызывался растолковывать. Я даже отложил начало собрания — вдруг кто еще нагрянет, как я народу объяснил, но на самом деле — мне просто жалко было портить такой вечер деловыми базарами. Но вскоре меня так разобрало любопытство, что я поднялся к Вив поинтересоваться, что она такого наговорила им по телефону, что вся орда в такой радости.

Малыш был там, лежал ничком на ее топчане, голый по пояс. Вив обрабатывала здоровенный синяк под правой лопаткой, полученный им на днях. (В комнате жарко, воняет винтергриновым маслом. Мне вспоминается спортивная раздевалка…

— Как спина, Малой? — спрашиваю.

— Не знаю, — отвечает он. Лежит, щекой на руке, отвернувшись к стенке. — Наверное, получше. Я уж готов был смириться с инвалидностью, если б не Вив со своим священнодейственным массажем. Теперь, думаю, позвоночник удастся спасти.

— Что ж, — говорю, — тогда с матраса не шибко-то слезай, а то снова развезет. — Он не отвечает. Больше никакие слова мне на ум не идут. В комнате тесно и как-то странновато. — Завтра… по-любому, Малой, завтра у нас появятся новые работники, так что не переживай. Пока боль не отпустит — можешь порулить немного, — говорю я. Расстегиваю куртку, недоумевая, почему в его присутствии всегда так жарко в комнате? Может, у него лучевая болезнь?..)

Я подошел и спросил Вив:

— Лапочка, ты не припомнишь, что говорила родне, когда обзванивала их вчера? — Она посмотрела на меня, задрав брови на свой манер, в сугубой озадаченности, и глаза такие огромные, что провалиться можно. (На ней «левайсы» и пуловер в желто-зеленую полоску — он чем-то напоминает мне рощу солнечным осенним утром. Руки красные от мази. У Ли красная спина…)

— Господи, милый, — сказала она, задумавшись. — Точных слов не помню. Просто сказала, как ты просил: чтоб приехали к ужину, потому что после этой поломки тебе надо кое-что уладить. И напомнила про антифриз…

— Сколько ты звонков сделала?

— Четыре или пять, так где-то. Жене Орланда… Нетти… Лу… И попросила их кое-кому звякнуть. А что?

— Если б хоть раз за последний час спустилась по лестнице — поняла бы, что. Там собрались все наши, до седьмой и далее воды. И все ведут себя так, будто на день рождения пришли, и каждый — на свой.

— Все? — Ее это обескуражило. Она поднялась с колен, смахнула волосы со лба. — У меня припасов человек на пятнадцать хватит… а все — это сколько?

— Добрых четыре, а то и пять десятков, считая детей.

Она аж на цыпочки приподнялась.

— Пятьдесят? — переспросила она. — У нас никогда столько гостей не было, даже на Рождество!

— Знаю. А сейчас — есть. И у каждого радости полные штаны — вот чего я объяснить не могу…

Тут Ли сказал:

— Я могу объяснить.

— Что объяснить? — спросил я. — Почему они все приехали? Или почему они такие довольные?

— Всё. — Он по-прежнему лежал, лицом к стене, на этой дневной кушеточке Вив. (Он поскребывает стену ногтем.) — Потому что, — сказал он, не поворачивая головы, — у них у всех сложилось впечатление, будто ты продал бизнес.

— Продал?

— Именно, — продолжал он. — И как пайщики…

— Пайщики?

— Ага, Хэнк. Не ты ли говорил мне, что даешь долю каждому, кто хоть когда-то работал на тебя? Чтобы…

— Как это продал? Погоди-ка. Что ты мелешь? Где ты такого нахватался?

— От Гриссома. Вчера вечером.

(Он лежит не шелохнется, отвернувшись к стене. Лица я не вижу. А голос звучит так, будто невесть откуда исходит.)

— О чем, бога ради, ты говоришь?! — (Мне так хочется схватить его и развернуть к себе — аж руки трясутся.)

— Если я не напутал, — сказал он, — Флойд Ивенрайт и другой этот крендель…

— Дрэгер?

— Да, Дрэгер… приплывали к тебе прошлой ночью с визитом и с…

— Никого тут не было прошлой ночью! Погоди…

— … и с предложением об уступке всего бизнеса за профсоюзные фонды, при содействии некоторых местных предпринимателей…

— Погоди. Теперь понял, мать-перемать… Ублюдки!

— …а ты ужасно торговался и получил хорошую цену.

— Вот змееныши! Ага, теперь понимаю. Наверняка это Дрэгер все придумал — Ивенрайту мозгов не хватит… — Я пометался немного по комнате, порядком взвинченный, потом повернулся к Ли, а тот по-прежнему безмятежно глядел в стену. Почему-то именно это распалило меня больше, чем все остальное. (Он и ухом не ведет. Черт. Вив так здесь натопила своим мирно гудящим электрокамином. Да еще и винтергрином воняет. Черт. Мне захотелось окатить его ледяной водой. Наорать: проснись, вставай, оживай…) — Так какого хрена, — сказал я ему, — ты молчал?

— Я полагал, — ответил он, — что если ты продал бизнес — так, наверное, знаешь о сделке.

— А если не продал?

— Мне казалось равновероятным, что ты и в этом случае в курсе.

— Мать-перемать!

Вив тронула меня за руку:

— Что случилось, родной? — спросила она. Я сподобился ответить лишь:

— Дрянь дело! — и снова заметался по комнате. Что я мог ей сказать? (Ли пялится в стену, очерчивает спичкой свою тень по контуру. Я в растерянности.) Что теперь всем им сказать?

— В чем дело, родной? — снова спросила Вив.

— Ни в чем, — ответил я. — Ничего… Просто представь себе: ты ждешь, что человек угостит тебя большим наливным яблоком, а он вместо этого припрягает тебя к прополке яблоневого сада. А? — Я подошел к двери, прислушался, вернулся. (Я слышу, как они гомонят там, внизу, в ожидании. Здесь так жарко, и запах этот…) — А? Как ты отнесешься к такому гнусному обманщику? (Я в растерянности. Он все лежит и на стеночку глядит. Электрокамин гудит.) — Нет, Ивенрайт никогда бы до такого не додумался… (Мне хочется встряхнуть его. Жара — охрененная…) Это все Дрэгер… (Или же — самому лечь хочется. В растерянности я.)

Наконец, кое-как спустив пар, я сделал первое, что, по моему твердому убеждению, надо было сделать: подошел к лестнице и кликнул Джо Бена на минуточку.

— Что-что? — крикнул он в ответ с заднего крыльца, где резвились дети.

— Да не «штокай», а подойди!

Я встретил его в холле и потащил в контору. Он лузгал тыквенные семечки, из недавнего фонаря, зенки — полтинники, весь — само любопытство. По случаю слета он нацепил галстук, то самое синее шелковое чудовище с вышитым вручную утенком, Джо его носил аж со старших классов и очень им гордился. Галстук весь перекручен, а на белой рубашке не хватает двух пуговиц: Джо поиграл с детишками. Стоило посмотреть на него, в этом страшенном галстуке, с прилипшей к губе тыквенной лузгой, скребущего брюхо в pacпax рубашки — и я так растрогался, что на душе повеселело. Ну да ладно: чего я теперь хочу-то от него, когда он здесь? Я понятия не имел, какой прок от него будет там, внизу, с этой сворой, но мне точно был от него прок, здесь и сейчас.

— Помнишь, — сказал я ему, — как мы увидели эти машины и я сказал, что будь я проклят, если понимаю, с чего такой фестиваль?

Он кивнул:

— Ага. И я сказал тебе, что на морозе атмосфера круто и-о-ни-руется, отчего у людей улучшается настроение.

— Ионизируется, — поправил я и продолжал: — Но сомневаюсь я, что только в этом дело. — Я подошел к бюро и достал оттуда пинтовую бутылку, которую держал для бухгалтерской работы. — Нет, объяснение не полное, — сказал я.

— Да? А что еще?

Я отхлебнул и протянул ему бутылку.

— Они все прикатили сюда, потому как думают, что я продаю бизнес, — поведал я. Поведал, что сказал Ли и как я выяснил, что Флойд Ивенрайт и этот другой перец распустили слухи. — И вот теперь все наши собратья, там, внизу, думают, будто поспели на дележ пирога. Вот почему они весь вечер исходят улыбочками и по плечу хлопают. А ионы не при делах.

— Но почему? — спросил он, смаргивая. — В смысле, зачем Ивенрайту?..

— Это не Ивенрайт, — сказал я. — Ему мозгов не хватит. Он все больше гвозди сеет, а не слухи. Нет уж, это Дрэгер был.

— О-О! — сказал он, стукнув кулаком в ладонь и кивнув. И снова заморгал. — Но все равно не понимаю, на что они надеются, такое затеяв?..

Я отобрал бутылку, поскольку он не нашел ей применения. Сделал еще глоток и закупорил пробкой.

— Для пущего давления, — сказал я. — Прессуют, как в футболе… чтоб выставить меня еще большим подлецом, чем раньше, даже в глазах сородичей.

Он еще поскреб пупок, обдумывая.

— Точно. Теперь понял, ага. Ясно, что кое-кто из ребят не больно-то обрадуется, когда им скажут вкалывать в лесах, а они-то думали, что работе конец… а кое-кто и обидится на тебя немножко… Но все равно я никак не воткну, какая Ивенрайту с Дрэгером в том выгода? Им-тo что?

Я ухмыльнулся, поставил бутылку обратно в ящик и затолкнул его обратно.

— Ну, ей-богу, я тоже не понимаю, Джоби, — сказал я и вытер рот. — Если уж ты о выгоде. Нет, выгоды не много. Так что давай спустимся и посмотрим, переживем ли мы эту «немножко обиду». Спустимся и покажем этим дерьмоедам, кто тут из Десятки Крутейших Парней По Эту Сторону Гряды.

Он вышел за мной из комнаты, все еще потрясая головой. Старина Джоби. Зачем кому-то, дерьмоедам или нет, доказывать такие очевидные вещи — было превыше его понимания. (Камин гудит, когда я выхожу в дверь. Вив нету, она в кухне помогает Джен. А Ли все там. Сидит на топчанчике, изо рта торчит градусник, Ли протирает очки шелковым платочком, смотрит на меня тем невинным взглядом, какой бывает у близоруких людей без их стекляшек…)

Услышав нашу поправочку, никто, конечно, колесом не заходил от радости, но только Орланд с женой по-настоящему на меня обиделись. Остальные стояли кислые, курили, пока Орланд орал, что одному богу известно, с какого перепугу я тут пытаюсь навязать свою волю всему округу, а его жена подтявкивала: «Верно! Верно!» — точно болонка в истерике.

— Тебе, конечно — живешь тут, как отшельник в шалаше — плевать на соседей! — напирал он. — У тебя нет пятнадцатилетней дочери, которая приходит из школы в слезах, потому что ребята в классе провалили ее при вступлении в «Христианскую молодежь» [74].

— Верно! — гавкала его жена. — Верно! Верно! — Она из таких миниатюрных дамочек с горящими буркалами и зубами больше рта — будто вот-вот из кожи выпрыгнет и набросится.

— И у нас тоже доля в этом бизнесе, — сказал Орланд, обмахнув всех рукой. — Мы тоже пайщики! Акционеры! Но нам кто-нибудь дает право голоса? Хэнк, за остальных не отвечу, но я точно чего-то не припомню, чтоб отдавал свой голос за эту сделку с «Тихоокеанским лесом». Или же — за переход на лесоповал, чтоб исполнить обязательства по ней!

«Верно! Верно!»

— Пай дает право голоса — так это у людей обстоит. И своим паем я голосую за принятие предложения Ивенрайта и общественности!

— Да кабы я слышал это предложение Ивенрайта и общественности, Орланд, — сказал я.

— Да? Может, слышал, может, нет. Но значительное большинство из нас его слышали, и оно значительно заманчивее всего, что ты сам предлагаешь.

— Верно! — тявкала его супруга. — Верно!

— Орланд, сдается мне, что лучше б тебе — и значительному большинству из вас — слегка охолонуть в вашем горячем желании продать свой хлеб.

— Мы не потеряем работу. Профсоюз не стремится заменить нас своими людьми: они при своей работе будут, мы при своей. Все останутся на месте — только что вывеска сменится.

— То, что профсоюз не стремится пристроить своих людей на наши места, — для меня несомненно открытие. Особенно при том, как они уже много лет наседают на меня, чтоб я не только родственников на работу брал. Но я готов признать, что у них все продумано, гарантии занятости, все такое. Флойд говорил вам про это? Ой-ой, в жизни бы не подумал, что он такой до нас заботливый. От кого ты это слышал? От Флойда Ивенрайта?

— Не важно, от кого. Но я верю слову данной конкретной персоны.

— Ты можешь себе это позволить. Вряд ли они тебя вышибут: хороший пильщик в цене… Но не все из нас такие незаменимые. К тому же ты правда хочешь продать исконное дело Стэмперов, после стольких-то лет верного служения нам?

— Ты хотел сказать: после стольких лет нашего служения бизнесу. Допотопное оборудование, строения ветхие… Черт, мы ж до сих пор пользуемся канатной трелевкой, из любви к старине! И лучше б отделаться от этого сомнительного бизнеса, пока цену дают…

— Верно!

— … и я своим паем голосую за продажу!

— И я! И я!

Кое-кто из остальных тоже закипешевал, со своими голосами и паями, и я уж собирался что-то сказать, как вдруг появился старик:

— Сколько у тебя голосующих акций, Орланд?

Он стоял у кухонной двери, грыз куриную ногу. Я даже не заметил, как он из города вернулся; наверно, кто-то его переправил, пока я наверху был. На нем была рубашка, что он выиграл в домино у Рода-гитариста — черная вискоза сплошь прошита серебристыми ниточками, и она сверкала на его поджаром брюшке, что твоя кольчуга. Я заметил, что он еще малость гипса с руки сколупнул, чтоб не стеснять себя в обращении с бутылкой, самоуверенности по уши. Снова куснул куриную ногу и спросил:

— Так сколько у вас акций, родные сердца? А? А? Сотня на всех? Две сотни? Если больше двух сотен наберется — я удивлюсь. Несказанно. Потому что не припомню — да, склероз проклятый — но, видите ли, всего акций было выпущено две с половиной тысячи, и будь я проклят, не припомню, чтоб устраивал раздачу своих двух тысяч ста, даже в последние годы маразма и склероза… Хэнк, а ты из своей сотни ничего никому не дарил? Нет? Джо Бен, а ты как? — Он пожал плечами, догрыз куриную ногу и нахмурился на кость. — Прелесть, что за цыпленок! — сказал он и покачал головой. — Побольше бы нам таких цыплят закупить, для такой-то оравы. Потому что кому-то явно не достанется.

Но на ужин остались немногие — Энди с Джоном, да еще парочка. Остальные, похватав свои плащи и детей, последовали за Орландом к причалу, без слов, будто контуженные. Я проводил их и сказал рабочим с лесопилки, чтоб подгребали к шести утра к Мерному мосту, откуда их Джон отвезет на лесоповал. Орланд снова завелся. Сказал, что хрен он согласен трястись в кузове грузовика под дождем!.. Но я продолжал, словно не расслышал, объяснять, как много нам надо сделать, где и в какие сроки, и заметил, что конец года уже не за горами, и кто со мной будет и от работы не отлынит — разве что по болезни или типа того — может рассчитывать на жирную премию к Рождеству. Никто ничего не сказал. Даже Орланд заткнулся. Они стояли у причала, пока Большой Лу дергал мотор… просто стояли тихо и смотрели, как в пятне света фонаря окуни поклевывают всякий плывущий по реке мусор. Мотор завелся, я всем пожелал спокойной ночи и пошел по склону обратно во двор. И уж направился к двери, как заслышал далекий гусиный крик. Остановился, приложил ладонь к уху — и теперь уж точно услышал большую стаю, над горами, что к северо-востоку. Джоби тоже рад был бы послушать, подумал я и побежал за ним. Когда я открывал дверь, до меня докатились голоса на причале. Они решили, что достаточно выждали, что я уже ушел — я скрылся из виду за изгородью, и они представить себе не могли, что я их слышу. Ни Орланд, ни жена его, никто. С минуту я прислушивался к их речам, колебавшим вечернюю прохладу — все взволнованные, взбудораженные, соленые на слух, каждый гнет что-то свое, но почему-то все одинаковые. Голоса мешались в единую джем-сешн. Я слышал, как кто-то заводит свой персональный плач, как его гнобят или как ему стыдно смотреть людям в глаза в церкви, и остальные тотчас подхватывали хором. Который поет, пока кто-то еще не подпустит вариацию — и подхватывают уже ее. А голос жены Орланда, высокий и пронзительный, перекрывал всех и гвоздил, что копер: «Верно! Верно! Верно!»

На самом деле меня не шибко удивили их речения — давно, слава тебе господи, догадывался, что они себе думают, — но чем больше я слушал, тем меньше это походило на разговор, о каком-то смысле не говоря. Чем больше я слушал, тем диковинней звучало. Обычно, когда слушаешь чужой разговор и видишь людей, можно разобрать, из чьей пасти какие слова исходят. Как бы привязываешь голоса к мордам и можешь различить. Но когда лиц не видишь — голоса все переплетаются, и разговор уже не разговор, и даже не базар… до вас доносится лишь какой-то единый бубнеж, ничего индивидуального и ни черта источника не разберешь. Просто звук, питающий сам себя, вроде того, как если б микрофон собственные колебания ловил, и этот замкнутый круг вертится все быстрее, быстрее и быстрее, до сплошного кромешного визга.

Подслушивать никогда не любил, но я и не считал это за подслушивание, потому что честно не воспринимал это как беседу людей. Это был лишь один звук, а не голоса многих, один сборный-сводный звук; и вдруг я сообразил, что он становится все громче и громче с каждой секундой!

Тут меня осенило, в чем дело: чертовы гуси! Слушая толпу на причале, я начисто забыл про гусей. И теперь они летели над домом с таким гомоном, что людей совсем заглушили. Просто еще одна стая старичков гусачков.

Я посмеялся над собой и направился в дом. Вспомнились мне слова бати Джоби про отвлечение внимания и как эти чары с бабами зело помогают. (Я иду на кухню. Там уже едят…) Бен всегда утверждал, что из всех зверушек баба — самая развесистоухая. Заявлял, что может подойти к любой, привлечь ее внимание «и так его подвесить, что она и не заметит, как к ней в трусы залезли, а догадается, только когда я умолкну, чтоб кончить!» (Ли за столом нет. Я спрашиваю, собирается он сегодня есть или нет. Вив говорит, у него снова температура.) Ну, и уж не знаю, насколько достоверно это Беново заявление, однако подкравшаяся незаметно гусиная стая прямо над головой убедила меня в эффективности отвлечения внимания в целом. И в том, что на мужиков метод тоже действует, не только на баб. Но я бы предпочел, чтоб гуси отвлекли меня от Орланда, его женушки и всей прочей хнычущей родни, а не наоборот. (Я говорю ей, что нынче у всех температура, так что нечего Ли каким-то особенным прикидываться и от еды отнекиваться. Она говорит, что уже отложила для него немного и сейчас отнесет в его комнату…) Помнится, по сути, я желал, чтоб эти гуси не только отвлекли меня; к тому времени родичи так меня достали, что я желал им вовсе и с концами сгинуть в этом гусином гвалте! Но это — покуда гуси в самом деле не включились на полную громкость, покуда не достали не меньше людей и покуда не возжелал я, чтоб все они вообще заткнулись.

(…Я сажусь, принимаюсь накладывать тарелку. Прошу Джо Бена подать мне утятницу с цыпленком. Он берет ее и видит, что там одна спинка осталась. Отставляет и говорит: «Вот, Хэнк, возьми у меня грудку. Я правда не хочу. Берегу место для завтрашнего гуся, так что…» — Мог бы и не говорить; я озираюсь, пытаясь понять, в чем дело. И вижу. Тарелка, которую Вив отложила для Ли, в духовке. И там — чуть не весь цыпленок. Я беру спинку, принимаюсь ее ковырять. Все приступают к еде, уставившись в тарелки. И долгое время слышится лишь работа челюстей, пока снова не заговаривают.)

Ко второй неделе ноября того года все городишки на побережье тихо смирились с дождем: на него списали и свалили все неурядицы, а за сам дождь осудили таких безответных козлов отпущения, как спутники, Советы, грехи земные и кары небесные; нашлось нечто недосягаемое, чтобы все на него свалить и не брать в голову гусиные напоминания о том, что «Мороз на пороге, граждане, зима уж точно не за горами».

Все городишки, за исключением Ваконды.

Ваконда же в тот год как никогда ненавидела гусей с их сатанинским всенощным нытьем про зиму и мороз. Горожане оказались лишены привычных, мирных «громоотводов», какие были у других городов. Жители Ваконды, хотя признали своего козла отпущения не менее виновным, чем в прочих городах, сами его толком и не выбирали; кандидат, навязанный им в тот год, несмотря на все его упрямство и обособленность от общества, находился до омерзения слишком близко, чтобы признать его недосягаемым и безответным.

Поэтому вторая неделя дождя не навеяла на Ваконду привычную дрему, сродни той, что туманом снизошла на Куз-Бей, и Винчестер-Бей, и Флоренс, и все прочие неумытые городишки на побережье, где жители из года в год сонным, но неустанным оком мутно буравили свои зимы в полукоматозном состоянии. Не в Ваконде, не в тот ноябрь.

А навеяла она, напротив, бессонницу самую лупоглазую, великую досаду на гусей и оголтелый, угрюмый и упорный дух приверженности идеалам Общего Блага. Дух такой силы не веял над побережьем аж с зенитно-дозорных военных дней сорок второго, когда единственный японский самолет сбросил зажигательные бомбы на лес в окрестностях Брукингза, подарив Брукингзу славу единственного места во всей материковой Америке, подвергшегося вражеской атаке. Такого рода слава неизменно пробуждает определенное коллективное сознание; бомбардировка и забастовка, не имея, на первый взгляд, ничего общего, были весьма схожи тем, что заставили граждан почувствовать… почувствовать себя чуточку… особенными, что ли? Нет, не просто особенными; признаем истину: они почувствовали свою радикальную неординарность!

А чувство собственной исключительности как ни что иное гражданина толкает на облаву всех встречных товарищей с тем же чувством; и чувство неординарности как ни что иное побуждает людей выстроиться в шеренгу плечом к плечу с теми, кто столь же неординарен, и двинуть в поход за Общее Благо; поход же сей имеет целью либо затолкать эту неординарность в глотку невежественному, недостойному и нечестивому миру — если неординарность не побрезгует, конечно, — либо другую крайность: затоптать то, что эту неординарность породило.

Митинги разрастались всюду, где хватало места и тепла, — как грибы, дождавшиеся подходящего дождя. Царило всеобщее единение. Старые обиды были забыты на время похода. Молодость пела в один голос со старостью, женщины стояли накрепко за спинами мужей. Лесорубы братались со строителями (хотя дороги по-прежнему зияли шрамами на лесистых склонах), строители — с лесорубами (хотя истребление лесных массивов по-прежнему приводило к оползням и просадам), а церковь потеплела к грешникам. Народ должен быть един! Надо что-то совершить! Какой-то подвиг!

А Джонатан Дрэгер, в те дни кризиса и бессонницы будто бы ничем не занятый, помимо приятных бесед, умело помогал народу объединиться и мягко подталкивал к подвигам.

Единились все, кроме Уилларда Эгглстона. Уиллард слишком глубоко увяз в приготовлениях к своему собственному подвигу, чтобы его зацепили Дрэгеровы неявные, ненавязчивые намеки, нацеленные против Хэнка. У Уилларда было слишком много собственных целей в те первые недели ноября, слишком много документов требовалось оформить, слишком много последних записок заготовить в тайне. Некогда терять время на грозные-грязные послания и выискивать на улице жену Хэнка, чтобы демонстративно перейти на другую сторону. Нет, как бы ни хотелось Уилларду примкнуть к этому походу, ему пришлось уклониться от гражданской ответственности. Слишком ценным и слишком личным было его время; и не мог он выкроить для Общего Блага больше пары презренных секунд, хотя признавал дело правым и достойным. Жаль, очень жаль… Хотелось бы ему помочь, но…

И все же в те пару секунд Уиллард, сам не ведая, сотворил для этого Блага больше, чем все прочие граждане вместе взятые за все часы своего служения.

Когда он подошел к дому, гуси в небе по-прежнему откровенничали друг с другом как никогда громко. Дождь усилился. Ветер осмелел, окреп, набросился на Уилларда из закоулка с такой свирепостью, что тому пришлось сложить зонт, дабы не лишиться его навсегда.

Он захлопнул за собой ворота, пересек двор, направляясь к гаражу, вошел в боковую дверь, протиснулся мимо черной туши машины, прошмыгнул в дом, на кухню, чтоб не будить жену. На цыпочках прокрался по темной кухне в подсобку, служившую ему кабинетом, осторожно и плотно закрыл дверь. На секунду прислушался: ни звука в доме, если не считать капанья воды с его плаща на линолеум. Включил свет и сунул зонтик в лоток из прачечной. Сел за стол, подождал, пока не уймется сердечный набат в височной колокольне. Он радовался, что не разбудил супругу. И не то чтобы жена все испортила, если проснется — он нередко возвращался так поздно, ничего странного, — но порой она поднималась с постели и сидела в этом страшном, красном, замызганном халате на табуретке перед батареей, объяв ладонями колени и подавшись всем телом вперед, словно ободранный фламинго, уткнувшись носом в его дебеты и кредиты, фыркала, ворчала и требовала объяснить, как он намерен спасти семью от богадельни.

Этого он сегодня и боялся: как сможет он ответить на этот неизбежный вопрос о своих намерениях. Обычно он лишь пожимал плечами в куцем безмолвии, уступая ей право ответить за него. Но сегодня-то ему было, что сказать ей — и он боялся, что, желая перед кем-то выговориться, он именно это и сделает.

Он выдвинул ящик из стола, достал бухгалтерскую книгу и записал в нее сегодняшнюю скудную выручку: билеты отдельно, квитанции отдельно. Убрал книгу, достал коричневую картонную папку с полисами и прочими документами; корпел над ними с полчаса, потому вернул в папку и затолкнул ее вглубь нижнего ящика, нагромоздив поверх прочие бумаги. Выдрал листок из блокнота и написал короткое послание Молоше: дескать, навестит их с малышом после Благодарения, а не послезавтра, потому что напутал с собранием Независимых Владельцев Кинотеатров, и состоится оно утром в Астории, а не в Портленде. Сложил письмо, сунул в конверт и написал адрес. Наклеил марку, запечатал и вложил в бухгалтерскую книгу — будто бы забыл отправить (это письмо кое-как откроет глаза старой цапле-фламинго на то, что муж ее был не совсем уж «бесхордовой устрицей», как она его обзывала); взял еще один листок и известил жену о том, что его простуда почти прошла и он думает поехать в Асторию сейчас, вместо того чтобы проспать пару часов и засветло подниматься. Позвонил бы насчет изменения планов, но не хотел будить. К утру погода может ухудшиться. Поэтому лучше отправиться сейчас. Утром позвоню и все расскажу. Все меняется к лучшему, я уверен. Целую, и проч.

Прислонил записку к чернильнице и запихнул блокнот обратно в ящик. Громко вздохнул. Сложил руки на колени. И, вслушиваясь в одинокий кап воды с плаща на линолеум, заплакал. Совершенно беззвучно.

Его маленький подбородок подрагивал, а плечи сотрясались неистово, но он не издал ни единого звука. От этого безмолвия он рыдал горько, как никогда — у него за спиной были годы тайных слез, — но знал, что не позволит себе быть услышанным. Тем более сейчас, как ни болезненно безмолвствовать. Он слишком долго таился под чернильной завесой своей наружности, чтобы пустить труды насмарку, быть уличенным в умении плакать. Порядок требовал тишины. По сути, все — он окинул взглядом аккуратную записку, чистенький стол, зонтик в лотке — все и всегда было так упорядочено, так выверено. Он пожалел, что не был чуть-менее дотошным. Или чуть более. Хотелось бы такого порядка, чтоб была рядом хоть одна живая душа, перед которой можно плакать в голос, открывать свои тайны. Но просто не хватало времени. И если б ему сейчас вернули его время и дали обдумать все тщательнее, он бы, наверное, устроил все так, чтоб и родная душа была, и от остальных свои дела не таить! Хоть от кого-то не таить истинное свое нутро… Но эта забастовка, так не вовремя, и этот Стэмпер, и все накатилось, и катится, и скоро деньги совсем закончатся… некогда воплощать планы столь чудесные! Все, что он мог сделать — использовать свои природные ресурсы, свою дохловатую наружность, убежденность жены в его трусливости, и особенно — имидж, в который верит весь город: устрица, создание мягкотелое и бледное, обитающее в живом камне, и в том камне-доме жизни больше, чем в жильце… только и хватит времени использовать имидж, и пусть ни единая душа не знает, каким он был на самом деле…

Он прервал свой беззвучный плач, вскинул голову: Стэмпер! Можно сказать Стэмперу! Ибо Хэнк Стэмпер отчасти повинен в том, что… да очень даже повинен! Да! Чья вина в том, что сделалось так туго и люди экономят на химчистке и киносеансах? Да, очень даже повинен! в достаточной мере, чтоб заслужить рассказ о том, до какой крайности может довести человека его, Хэнка, твердолобое упрямство! в достаточной мере, чтоб ему довериться: он-то будет хранить тайну! ибо Стэмпер никому не сможет растрепать, что в действительности произошло! ибо произошло по его вине! Да! Хэнк Стэмпер! Он-то и нужен! — он повинен, и остальные узнают об этом, если разболтает, поэтому Хэнк Стэмпер заслужил доверие… обрек себя на доверие.

Уиллард вскочил со стула, уже сочиняя телефонный монолог, и направился обратно в гараж, оставив капающий плащ. Уже не заботясь о тишине, он задрал гаражные ворота и громко хлопнул дверью машины, едва сев за руль. От волнения его руки так тряслись, что он, заводя машину, порвал цепочку от ключей и, сдавая задом, смял женины пираканты. Он горел от волнения, предвкушая исповедь, бурлил азартом от своих планов. Притормозив на улице, он увидел, как в окне спальни вспыхнул свет — хорошо, что он решил позвонить из будки, а не со своего телефона — включив дальний свет, он бросил машину впереди, проносясь под переполошенным окном спальни жены в двуствольную дождевую дробь, не удержался от нахального, прощального, протяжного клаксонного привета старому фламинго… «Тум-тутутум-тум». Может, и не ослепительно ясное прощание, как хотелось бы, но вкупе с письмом из гроссбуха — довольно будет, чтоб оставить ее озадаченной. И даже — чтоб до конца дней поселить в ней червячка сомнения относительно газетно-плоской картинки человечка, которого, как ей думалось, она знала девятнадцать карикатурных лет. И, пожалуй, даже достаточно, чтоб намекнуть ей, что, в свою очередь, он сам о ней думал.

«…тум-тум»

А в своем письме в своем гроссбухе Ли в лесу не щадит корявого карандаша в попытках ослепительно ясно отобразить для кого-то другого свою частную реальность — «Перед тем как приступить к дальнейшим объяснениям, Питерс…» — втайне надеясь, что это занятие и в его глазах прольет свет на сумрачную загадку его жизни:

Помнишь ли ты, Питерс, свое знакомство с этим оракулом? Кажется, я звал его «Надежа-Опора», когда выводил в свет и представлял друзьям: «Надежа-Опора, Часовой моей Осажденной Психики». Припоминаешь? Я говорил, что это мой преданный и неизменный вахтенный, угнездившийся на самой высокой марсовой площадке моего рассудка и обозревающий горизонт в поисках малейших признаков угрозы… а ты сказал, что, на твой взгляд, не более чем старая банальная паранойя? Должен покаяться, раз или два я отзывался о нем точно так же, но, к черту прозвища и клички, опыт приучил меня доверяться его окрику БЕРЕГИСЬ, верному, как радар. И каков бы ни был принцип его прибора, он чует и ничтожнейшую радиацию опасности, как счетчик Гейгера, ибо всякий раз, когда он советует БЕРЕГИСЬ, наличие угрозы неизменно подтверждается фактически. Но на сей раз, когда мой план готов уж к воплощенью, клянусь, я не вижу опасности, о коей им упрежден. БЕРЕГИСЬ — выкрикивает он, но когда я спрашиваю: «Чего беречься, старина? Опасность можешь указать? Ткни пальцем, носом — где оставил я хоть крохотный зазор для элемента риска? Ведь прежде ты всегда умел высвечивать подвох… Где ждет меня напасть, о каковой ты столь уверенно твердишь?» В ответ же он лишь каркает: БЕРЕГИСЬ! БЕРЕГИСЬ! Снова и снова, будто взбесившаяся думательная машина, но ничего не предъявляет взору. Так долго ль мне сидеть, сложа руки, перед лицом такого смутного совета? Быть может, старину просто переклинило? Быть может, нет никакой конкретной опасности, но радиационный фон ландшафта таков, что у него замкнуло проводочки, и он теперь галлюцинирует ужасами, каких нет и в помине…

Тем не менее, Питерс, я все еще напуган им достаточно для колебаний: пусть мой дозорный и не может указать опасность, но никогда еще не ошибался он в самом наличии угрозы. И вот я строю сам гипотезы. Я задаюсь вопросами: «Что может быть со мной, когда я дело до финала доведу?» И единственный правдоподобный мой ответ: «Вив. Вив будет с тобой…»

Прежде я боялся навредить ей. Теперь же — озабочен тем, как бы помочь, и благодарностью, что будет мне наградой. Вот почему коснулся я темы корней и нелюбви нашего поколения к оседлости и оседланности: наверное, я проникся к этой девушке достаточно сильным чувством (или же — к ее потребности в том, что я могу ей дать), чтобы рискнуть своей свободой. Возможно, Надежа-Опора предостерегает меня от коварной клейкой ленты и говорит, что Вив — то девочка из дегтя, она лишь ждет нежнейшего тычка, чтоб обратить его в чернейшее из заточений, узы-путы нерушимые, навечно и ужасно…

Грифельный кончик истерся почти до самого деревянного огрызка. Я прервался и перечитал последние строки письма. Затем вымарал их остатками грифеля со стыдом и гневом, говоря себе, что даже Питерса — при всем заявленном безразличии к расовым расколам и приколам — все же лучше уберечь от подобных безвкусных дегтярных метафор: «К чему этот риск поранить чувства друга?» — сказал я себе, но знал, что перечеркнул последний абзац больше из соображений честности, нежели дипломатии. Во-первых, я знал: просто святотатственный грех против правды даже представлять Вив этакой дамочкой-липучкой, да и мысль о возможных наших узах, что черных, что нерушимых, внушала мне чувство прямо-таки противоположное ужасу.

Я еще немного обгрыз карандаш, высвобождая грифель, перевернул страницу в своем разящем плесенью гроссбухе, и снова приступил:

Несмотря на свою девичью историю в мягкой обложке, Питерс, она — личность незаурядная. Она поведала мне, к примеру, что ее родители, оба, имели высшее образование (погибли в автокатастрофе, когда она училась во втором классе) и что ее мать была преподавателем по классу клавишных. В Джуллиарде [75], не много не мало.

Я снова прекратил писанину, бросил карандаш в гроссбух и захлопнул ее так, что обломил грифель; хотя замечание про ее родителей было вполне верным, оно оказалось безмерно далеко от всей или хоть какой-то правды о девушке, которую я познал. Оно все равно было из разряда интеллектуально-дымовых завес, призванных скрыть истинную картину, подлинные мои чувства, растущие с той ночи, когда обстоятельства — и СОС от каких-то злосчастных речных диверсантов — позволили нам с Вив остаться наедине впервые с памятной лисьей охоты.

Возможно, я один не спал в убаюканном дождем старом доме, когда зазвонил телефон. Не в силах уснуть после чересчур многих чашек чая с лимоном, целебного снадобья для моей изможденной гортани, я коротал накофеиненные часы, полулежа под одеялом при свете ночника и пытаясь извлечь новые смыслы из старой поэзии Уолласа Стивенса [76], для коллекции (мне представляется, что по мере личного образования мы взрослеем умом в своих коллекционерских пристрастиях, и от инфантильной филателии, вкладышей жвачек да бабочек на иголочках переходим к вещам более зрелым, вроде «глубоких смыслов»), когда услышал звонок внизу. После дюжины бормашинных звонков я безошибочно распознал тяжкую босопятую поступь Хэнка, протопавшего по коридору и по лестнице. Вскоре поступь вернулась по ступенькам, проследовала мимо моей двери к комнате Джо и Джен, затем отправилась обратно в сопровождении хаотичной — прыг-шаг-топ — походки Джо Бена. Ноги сбежали по лестнице и загромыхали башмаками. Я прислушивался, гадая, что за темные полуночные дела подняли их на ноги и — когда с реки донесся рокот моторки, — спустили на воду.

Вся эта странная и внезапная деятельность казалась чреватой еще более глубокими смыслами, нежели поэзия Стивенса, поэтому я выключил ночник и откинулся на подушку, макая свой лот в глубину сих полуночных событий. Что стояло за этим босоногим разгулом? Куда держали путь эти ноги в лодке в такой час? И, притонув в своей дреме, я зашнуровывал ботинки собственных фантазий — «Возможно, сообщили о большом лесном пожаре, и Хэнк с Джо Беном… нет: слишком сыро;…наводнение — вот в чем дело. Энди позвонил и поведал, что ужасный трехдюймовый град обрушился на землю, и треск стоит в дубравах, и в клочья рвутся железяки!» — как вдруг негромкий щелчок включил мои глаза обратно, и тонкая иголка света пронзила мою постель, намекнув, что Вив зажгла лампу в соседней комнате… Решила почитать, дожидаясь его возвращения, сообразил я. А это значит, что либо он отбыл ненадолго и беспокоиться не о чем, либо надолго — и ей надо непременно дождаться.

Сколько-то минут я боролся с любопытством, потом встал с кровати и натянул старую армейскую плащ-палатку вместо халата; неподобающее и немодное облачение, чтоб стучаться в дверь юной леди, но выбирать приходилось между этой плащ-палаткой; все еще влажными рабочими штанами, растянутыми на обогревателе; и висевшими в шкафу брючками со стрелками-защипами. Отчего-то плащ-палатка была наименее нелепым вариантом из трех.

Выбор оказался удачным. Когда она сказала «Да?» в ответ на мой стук, я открыл дверь и застал ее в одеянии, идеально гармонирующем с моим: она сидела на топчане, в окружении подушек, в свете лампы и в плаще попросторней и погрубее моего. И гораздо тяжелее. Черная хламида отнюдь не дворянских кровей и тканей. Я заподозрил, что некогда эта штука принадлежала старику Генри или даже кому повыше. Ее складки и швы так потемнели, что она растворялась начисто сама в себе, обращаясь в бесформенный чумазый сгусток черноты, из которого выпирало сияние лица и двух тонких белых рук, державших книгу в мягком переплете.

Это совпадение во вкусах дало нам шанс посмеяться, сократить дистанцию, на что обычно уходят часы, прежде чем обнаружится нечто роднящее.

— Приятно видеть человека, следящего за последней модой, — сказал я, когда наш смех утих, — но, мне кажется, вам, ваше высочество, стоит… эээ… попросить своего портного слегка ушить эту мантию, — заметил я и ненавязчиво прокрался в комнату на ярд.

Она задрала руки и оценила превосходство рукавов над кистями:

— Думаешь? Или подождать до стирки — может, само усядет?

— Пожалуй. Лучше не спешить: не дай бог маловата окажется.

Мы снова посмеялись, и я продвинулся еще на дюжину дюймов.

— На самом деле, — объяснила она, — у меня есть домашний халат, но его я никогда не ношу. Кажется, это был подарок — наверняка подарок — от Хэнка мне на день рождения, что ли, вскоре после моего переезда сюда.

— Представляю, каков подарочек, если ты предпочла ему сей шатер…

— Да нет, — сказала она. — Хороший домашний халат. Но, видишь ли… У меня была тетя, которая ходила в халате весь день, с утра до вечера, а переодевалась только вечером, когда нужно было выбраться в Пуэбло или еще куда… И я зареклась: Вивиан, дорогуша, когда вырастешь — лучше уж голой ходи, чем в старом потертом халате!

— Ровно по той же причине, — откликнулся я, — я не ношу смокинг. — Я напустил на себя облачко ностальгической грусти. — Да. У меня был дядя. С аналогичным пристрастием. День-деньской расхаживал в старом-линялом твидовом смокинге, сыпал в херес сигарный пепел. Табаком разило на весь дом. Чертовское неудобство.

— У моей тети ужасно пахло изо рта…

— О, дыхание моего дяди обращало в душегубки целые комнаты свежих душ, непривычных к его смраду.

— И глаза со сна не промывал?

— Никогда. Гной копился в уголках его глаз неделями, пока не шмякался каплями величиной с грецкий орех.

— Свести бы их, мою тетю и твоего дядю. Послушать — так они прямо созданы друг для друга, правда? Жаль, что она не смогла бы выйти за него замуж. Сигары, — печально заметила Вив. — Парфюм моей тети прекрасно сочетался бы с этими сигарами. Как мы назовем твоего дядю?

— Дядя Мортик. Для краткости — Морт. А твою тетю?

— Настоящее имя — Мейбл, но я всегда звала ее — про себя, в смысле, — Мейбеллин… наверное, потому что она глаза ужасно мазала.

— Дядя Морт?.. Позвольте представить вам Мейбеллин. А теперь почему бы вам не уединиться и не познакомиться ближе? Будьте паиньками…

Разразившись хихиканьем, словно дурашливые дети, мы выпроводили мнимую парочку из комнаты, наказав не спешить с возвращением, и — «Достойная получилась чета» — победоносно захлопнули за ними дверь.

По завершении сценки мы некоторое время молчали. Я присел на здоровую корягу у стены. Вив закрыла свою книжицу.

— Ну, — сказал я, — наконец-то мы одни, — стараясь сохранить шутливый тон. Но на сей раз ее хихиканье было вымученным и куда менее ребяческим, а шутка — не такой уж шуткой. Нам с Вив, по счастью, удавалось дурачиться друг с другом. Как и с Питерсом, лавирование в границах юмора и актерства позволяло нам с Вив общаться без напряжения, со смехом и шуточками. И при такой системе мы могли наслаждаться своими отношениями, не беспокоясь об ответственности. Но система, защищенная доспехами юмора и актерства, неизменно чревата сбоем защиты, выходом ее из-под контроля. Отношения, основанные на шуточках, приветствуют все новые шуточки; и наступает момент…

— Ага, — сказала Вив, словно в потугах подбодрить мои потуги, — одни глубокой ночью, — …и наступает момент, когда шуточки неизбежно оказываются слишком близки к правде.

Я уберег нас от юдоли ногтеглядства и челочесания, вспомнив, зачем вообще явился. Тот таинственный телефонный звонок! Она ответила, что для нее он — не менее таинственный. Хэнк сунул голову в дверь и сказал, что отправляется к лесопилке выудить из реки каких-то своих друзей-соседушек, но не сообщил, кто они и что делают у лесопилки в такой час. Я спросил, имеются ли у нее какие-либо соображения о происходящем. Соображений не оказалось. Я заметил, что это несомненно пикантно. Она безоговорочно согласилась. «Особенно столь глубокой ночью», — сказал я. Она добавила про ливень и все такое. А я сказал, что утром, вероятно, все узнаем. И она кивнула: да, утром, или раньше, когда Хэнк с Джоби заявятся. И я сказал «да».

После очередной недолгой паузы я заметил, что погода не спешит улучшиться. А она сказала, что радио сказало, что из Канады идет новый фронт, еще на неделю, скорее всего. А я сказал, что это несомненно приятная весть. А она сказала: да… но почему?..

И тогда мы просто сидели. Сожалели, что так быстро израсходовали запас тем, понимая, что если снова заговорим — будем обречены спрыгнуть на беседу друг о друге, единственную незатронутую общую тему, или вовсе лучше не говорить ни о чем. Я встал и пошаркал к двери, избрав второй, ниочемный вариант, но не успел я пожелать доброй ночи, как Вив совершила свой прыжок.

— Ли… — она помедлила секунду, дебатируя сама с собой, наклонив голову и изучая меня одним синим глазом, глядевшим поверх черного ворота хламиды, — …что ты здесь делаешь? С твоими знаниями… образованием, теряешь время, обматывая дурацким тросом дурацкое бревно?

— Не такие уж дурацкие они, трос и бревно, — попробовал отшутиться я, — если проанализировать их истинное, глубинное значение как сексуальных символов. Да-с. Конечно, никому не говори, но я здесь отрабатываю грант института Кинси [77], собираю материал для книги «Комплекс кастрации у стропальщиков». Презанятнейшее исследование… — Но она задала вопрос всерьез и ждала серьезного ответа.

— Нет, правда, Ли. Зачем ты здесь?

Я принялся мысленно стучать себя по голове и по заднице, наказывая за то, что поленился изобрести готовую и убедительную ложь, чтоб подложить ее под этот неизбежный вопрос. Чертовски глупый недосмотр! И эта-то мысленная взбучка, должно быть, породила вид столь сильного страдания, что любопытство тотчас схлынуло с лица Вив, сменившись сочувствием.

— Ой! Я не хотела лезть в… что-то такое… что ты…

— Все нормально. Не того рода вопрос. Он…

— Нет, я же вижу, что как раз того рода. Правда, извини, Ли. Порой брякну, не подумав. Просто вдруг озадачилась да и спросила. Я не хотела наступить на синяк…

— На синяк?

— Ну или мозоль, больное место в прошлом, понимаешь? Ну… понимаешь, мой дядя, в Рокки-Форде, заведовал каталажкой… и он мне говорил, чтоб понемножку болтала с узниками, когда приношу им еду. Потому что — тут он был добрым человеком, — потому что беднягам и так несладко, без моего зазнайства. Главным образом — бродяги, пьяницы, наркоманы. Рокки-Форд прежде был важным железнодорожным узлом. И он был прав, мой дядя: им и так несладко. Я их слушала, их истории о том, как они угодили за решетку и что дальше думают делать, — и меня это по-настоящему цепляло, понимаешь? А когда моя тетя заметила это — она вошла ко мне ночью, села на кровать и сказала, что, может, этих бедняг и дядю я и одурачу, но она-то меня раскусила. Она знает, кто я — поведала она шепотом, сидя на моем диванчике во мраке. Я, оказывается, падальщица, вроде ворон и сорок. Я — из тех, сказала она, кто обожает клевать людей в больные места прошлого. Здоровые места меня не занимают — только синяки и зияющие язвы… Вот почему за мной — глаз да глаз, и лучше бы мне поберечься. — Вив опустила глаза и поглядела на свои руки. — И часто мне казалось, что она была права. — Снова подняла взгляд на меня: — Ладно, так ты понял, что я имела в виду, насчет синяков?

— Нет. Да. В смысле, да, я понял, что такое синяк, но — нет, ты никого не клюешь своими вопросами… все в порядке. А почему я не смог ответить, Вив… да я сам толком не знаю, зачем я здесь, сражаюсь с дурацкими бревнами. Но я и во студенчестве своем не знал, зачем сражаюсь с дурацкими стишками и пьесами, написанными дурацкими древними британцами… чтобы коллегия дурацких древних профессоров дозволила мне посыпáть той же трухой юные умы, чтобы им другая коллегия тоже дозволила пичкать другие юные умы, и так — до последнего слога в истории человечества… А тебя это не беспокоило? Теткины обвинения в терзании птичек в тюремной клетке?

— Ужасно, — ответила она. — Некоторое время, во всяком случае.

Я снова уселся на корягу.

— Так можно заработать один из самых пагубных комплексов, — уведомил я ее таким тоном, будто имел несомненную и всемирную научную славу, заслуженную лечением вывихов чужого сознания. — Комплексы — это что-то вроде кессонной болезни, пузырьки азота в твоем эго. Ни всплыть, ни утонуть: делать хреново — и не делать хреново. Пат. В твоем случае, к примеру, ты бы терзалась, когда отказалась бы выслушивать узников, и равно терзалась — когда бы согласилась.

Она слушала терпеливо, но, кажется, не слишком-то поразилась моему диагнозу.

— Да, что-то такое я и чувствовала, — сказала она, улыбнувшись, — но, знаешь, меня это не долго тревожило. Потому что я кое-что выяснила. Я выяснила мало-помалу: что бы мне ни приписывали дядя или тетя — это лишь значит, что они в себе видят подобное. Моя тетушка… Она носила штукатурку чуть ли не неделю, толстую и страшную. Начинала накладывать в среду, ни разу не умывалась, но каждый день мазала новый слой. До воскресенья. А тогда — снимала макияж, как шкуру с апельсина, перед походом в церковь. А после церкви исполнялась такой святости, что следила за мной часами, неотступно, думая поймать меня с губной помадой и закатить скандал. — Вив снова улыбнулась своим воспоминаниям. — Ой, клинический случай. Я все надеялась, что она пропустит воскресную службу — продрыхнет до понедельника, например, — потому что понимала: целых две недели макияжа превратят ее в молчаливую статую. Особенно на тамошней жаре. Ой-ой-ой. — Она покачала головой, все улыбаясь. Потом зевнула, потянулась с большим изяществом, и ее изящные, нежные кисти доярки выглянули из рукавов. Все еще потягиваясь, она сказала: — Ли, извини, если снова лезу… но твоя учеба — она вся была дурацкая? Или тебя что-то выдернуло?

Я так утонул в излияниях ее собственной души, что внезапный перескок на мою персону снова застиг меня врасплох. И я брякнул первое, что вступило в голову.

— Да, — сказал я. — Нет, — сказал я. — Нет, она не всегда и не вся была дурацкая. Поначалу — нет. Когда я впервые открыл для себя миры, что были прежде нашего мира, иные картины иных времен, открытие было столь ослепительным и ошеломляющим — мне захотелось прочитать все, что было когда-либо написано об этих мирах и в этих мирах. Постичь самому и поделиться со всеми. Но чем больше я читал… со временем… я начал понимать, что все они пишут об одном и том же, рисуют ту же скучную дурацкую картину «здесь-сегодня-преходяще-в-завтра»… Шекспир, Милтон, Мэтью Арнольд, даже Бодлер и даже тот крендель, что сочинил «Беовульфа»… та же картина, те же мотивы, тот же конец, будь то Дантова канализация или Бодлерово кашпо: …все та же старая скучная картина…

— Какая картина? Я не понимаю.

— Какая? О, прости, я не хотел выпендриваться. Какая картина? Да вот эта: этот дождь, эти гуси со своей печальной повестью… этот, этот самый мир. И все они пытались как-то его изменить. Данте из кожи вон лез, чтоб изобразить ад, ибо ад-де предполагает наличие рая. Бодлер сбросил шоры с глаз и зрил в корень цветов зла. Ничего. Ничего, кроме грез и иллюзий. Но когда порыв иссякал, а грезы и иллюзии выцветали, оставалась лишь эта унылая старая картина. Но, Вив, послушай, у их картины было преимущество, у них было нечто такое, что мы утратили…

Я ждал, что она спросит про это «нечто», но она лишь сидела молча, сложив руки на черной хламиде.

— У них был неиссякаемый запас завтрашних дней. Не удалось воплотить мечту сегодня? Что ж, впереди еще много дней, и много грез, исполненных еще больших шума, ярости и будущего: может, сегодня просто не повезло? И всегда было завтра для поисков реки Иордан, или Валгаллы, или знамений в чириканье воробушка… мы могли верить в Великий Рассвет, что наступит когда-то, ибо если он не случился сегодня — имелось еще изрядно завтр.

— А теперь их нет?

Я поглядел на нее, ухмыльнулся:

— Сама-то как думаешь?

— Сама я думаю… даже уверена… что будильник прозвонит в полпятого, и я пойду жарить оладьи и заваривать кофе, точно как вчера.

— Да, это несомненно. Но вот, скажем, Джек нагрянет домой, устав от склок со стальными магнатами, спина болит, сил нет, а тут — Джеки с Барри тискаются прямо в его кресле… что тогда? Или, скажем, Никита хлобыстнет лишний стакан водки и решит: «Какого черта? Да пошло оно все!» Что тогда? Я скажу тебе. Бух — и все. Маленькая красная кнопочка — и бух! Верно? И эта-то маленькая кнопочка премило отличает наш мир от прежних. У нашего поколения, едва оно научится читать, «завтра» зависит от милости этой самой кнопки. Что ж, по крайней мере, мы перестали дурачить себя, кормить «завтраками» и Великими Рассветами, когда-то; когда ты вовсе не уверен в наступлении этого «когда-то» — чертовски трудно убедить себя в неизбежности этого самого Рассвета.

— Так ли? — спросила она негромко, снова разглядывая свои руки. — Неуверенность в наступлении «когда-то»? Или же — неуверенность в пришествии «кого-то»? — Она вскинула голову, лицо контрастно оттенялось чернотой воротника хламиды.

Я не придумал ничего лучшего, как ответить вопросом на вопрос:

— Ты когда-нибудь читала Уолласа Стивенса? — спросил я, будто второкурсник на первом свидании за кока-колой. — Сейчас, дам тебе одну книжку… — И я бросился в свою комнату за новым топливом. Свет из дырочки перстом указал мне томик, раскрытый на стихотворении, что я читал. Я подхватил книгу, заложил закладку, но не решался вернуться. Какое-то время я стоял, посасывая щеки, все еще в горячке, и как Никита, перебравший водки, сказал «Какого черта!» и на цыпочках просеменил к дыре в стене.

Вив была все там же, где я ее оставил, но на лице проступили озадаченность и озабоченность состоянием этого придурка за стеной, что скачет блохой из комнаты в комнату, из речистой развязности в косноязыкий ступор. Спрятавшись за верной стеной, я сумел восстановить свое спокойствие. Еще мгновение — и я смогу вернуться туда с непринужденностью Оскара Уайлда, приглашенного на чай. Но вместе со спокойствием вернулся и рокот моторки. Я еле успел примчаться вновь с книгой и отметить пару стихов, которые она должна прочесть — «Наберись терпения; не глотай Стивенса; пусть он тебя поглотит», — и вернуться к себе прежде, чем на лестнице послышится та же тяжкая босопятая поступь. И я часами лежал без сна, надеясь, что еще какой-нибудь звонок даст мне возможность пообщаться с ней наедине и без поспешности.

Но шанс не шел и представлялся все менее вероятным по мере того, как росла напряженность в доме, и наконец я понял, что возможность выпадет лишь в том случае, если я сам потрясу древо судьбы. «Шанс под рукой», — писал я Питерсу в своем гроссбухе, выгрызя из рубашки еще кусочек графита,

и мне только нужно напрячь мужество, собрать силы в кулак. Но я все равно колеблюсь. Отваги ли мне недостает? Это ль не разгадка восклицанью моего дозорного — БЕРЕГИСЬ? В наши дни, когда мужество человеческое болтается меж ног и может быть измерено, как температура, неужто я колеблюсь лишь по причине простых и вечных самцовых сомнений, страха, что силы перенапрягутся, а мужество так и останется в кулаке? Не знаю, воистину не знаю…

А Вив, в своей комнате, со сборником стихов от Ли, пытается постичь эту смутность, что заливает ее рассеянным светом.

— Не понимаю, — говорит она, хмурясь на страницу. — Просто не понимаю…

А на склоне холма поодаль от фургона Хэнк отходит от горящей кучи древесного сора, чтобы послушать небо. Еще одна стая, летит низко. Он бежит за ружьем, останавливается, чувствуя себя дураком. Какого черта… И мечтать нечего разглядеть гусей через дым и дождь. Не говоря уж о «подстрелить». А с тем, как все идет после той встречи с родственничками — днем ссоры, ночью оры, — я, дорвавшись до ружья, буду палить в небо, как в белый свет, как полный псих, и пофиг, вижу или не вижу кого…

На следующий день после собрания клана Джо Бен ускакал с утра пораньше, радостный и при патронах, потому что «теперь уж точно его день». Он взял горсть магнумов «супер-икс», вышиб пыжи, высыпал дробь-трешку и набил покромсанными грузилами от невода. Здоровенные, с карандаш толщиной свинцовые грузила — он их сам порезал на кусочки по четверть дюйма. Я сказал ему, что сегодня он только время зря потеряет, в такой-то туман. Но он ответил, что после работы у него еще будет время до темноты, а туман тогда дождем прибьет, а закончим мы сегодня, наверно, пораньше, при таком-то подспорье от ребят с лесопилки, что нам на помощь придут. С туманом он угадал, а вот с коротким рабочим днем — просчитался. С лесопилки явились не больше двух третей от команды — остальные, как мне сказали, слегли с ужасной простудой, — поэтому домой мы отправились, когда тьма была уж кромешная.

В тот вечер, пока мы ужинали, еще двое позвонили и сказали, что у них жар и никакой работоспособности, и я сказал Джоби, что, похоже, только завтра с утречка немножко поохотиться ему удастся, но не более того. А он оторвал глаза от тарелки, пожал плечами и сказал, что и маленькой утренней охоты довольно будет, когда знамения верные; и что дело в шляпе, а гусак уже, считай, в кастрюле. И снова прилип к тарелке, трамбуя в себя картошку, чтоб укрепиться силами в преддверии знамения. (Весь ужин Ли хлюпает носом и трет глаза. Вив говорит, что надо бы померить температуру. Но он отвечает, что в порядке, это просто способ избавления от лишней влаги, как у пса в жару нос потеет. Перед тем как мы отправляемся на боковую, Вив приносит градусник и сует его Малышу. Он сидит, читает газету, а эта штуковина торчит у него изо рта, будто стеклянная сигаретка. Вив проверяет и говорит, что всего на градус выше нормы, ничего фатального… Он просит сделать ему чай с лимоном, говорит, что мать всегда пользовала его чаем с лимоном при простуде. Вив заваривает. Приносит ему, и он сидит у камина в гостиной, потягивает эту бурду, читает ей стишки из своей книжки…)

Как выяснилось, со знамениями у Джо и на следующий день не сложилось. Виноват был не только туман, но и низкая явка: на сей раз пришло не больше трети. И с каждым днем становилось все хуже и хуже, и Джо уже почти что забил на свою идею, но в одну ночь на исходе недели пролетела еще одна здоровая стая, и поутру было так морозно и ясно, что можно было из кухонного окна разглядеть через реку фары машин. Шел дождь, но несильный, и даже ночью небо просматривалось достаточно, чтоб различить наш бакалейный флаг на жердине.

— Вот это утро мое, Хэнк, аб-со-лютно, увидишь. Все — как надо. Ветер, буря, крик обильный всю ночь, а теперь туман рассеялся… О да, все как надо!

Он стоял у стола, смазывал свою пушку, весь из себя возбужденный (Что-то странное.), пока мы ждали Вив с завтраком. (Опять что-то странное.)

— О, поверь! — тараторил он. — Готов спорить, где-то ждет меня бедный одинокий пропащий гусик, взывает к своим потерянным братьям и молит прекратить его страдания…

(Я развернулся на стуле и оглядел кухню. Вив стоит у плиты. Джен нарезает ветчину для бутербродов. Старик где-то на задворках, кашляет и отплевывается. Я прерываю балабольство Джо Бена:

— Кстати, о птичках и братьях, — говорю, — где Малыш? Где этот гусь?

С минуту никто не отвечает. Что-то странное. Потом Джо Бен говорит:

— Ли, наверно, сейчас подтянется. Я ему покричал давеча, когда мимо комнаты его проходил.

— Он тогда еще не встал? — спрашиваю.

— Ну… он одевался, — отвечает Джо Бен.

— Что-то разболтался он, — говорю. — С каждым утром все трудней его растормошить.

— Он сказал, — говорит Вив, — что неважно чувствует себя с утра…

— Вот как? Мы с Джо вчера до полуночи фундамент молотками обхаживали, а неважное самочувствие — у Ли! Это что-то…

Все молчат, Джо Бен садится за стол, Вив притаскивает кастрюлю. Берет лопатку, вылавливает сосиски, кладет мне на тарелку. Жую. На кухне жарко, окна запотели наглухо. Джо Бен включает радио. Как мило было б просто посидеть тут да почитать газетку… приятственно.

Ли заходит на кухню, как раз когда я уже расправился со своей тарелкой.

— Двинули, Малой, — говорю я. Он говорит «ладно», и я иду обуваться. Творится что-то странное, но я пока не знаю, что. Или — случится что-то странное, и никто не знает наверняка, что…)

— Верняк! — сказал Джоби, клацнув пару раз своим стареньким «Джей-Си Хиггинзом» двенадцатого калибра. — Знаешь, почем я знаю, что это мой день? Потому что сегодня я бросил пить кофе. Давно собирался; брат Уокер говорит, что это грех. Поэтому, чес-слово, бросил, и жду своего гуся за это.

Что ж, на сей раз Джоби был близок к истине: в этот день уж все располагало к гусиной охоте. Все как надо, это он верно сказал. Я вышел, чтоб завести моторку, пока Ли питался, и понял, почему так ясно. Дождь и холод вышибли хмарь с неба. И теперь она слоилась над рекой, пеленой, густой, как снег, фута четыре в толщину. Я даже лодки не видел; пришлось на ощупь заводить. Ли с Джо вышли, и мы отправились на моторке, что на подлодке, только вместо перископов — головы. Джо все молол про то, какой ему теперь фарт попрет, и не только с гусем; по его убеждению, гусь уже в тарелке, вопрос решенный, а впереди его ждет новая громкая слава.

— Будет нам небо в алмазах, — говорил он. — О да. И не надо будет больше таскаться на этой посудине. Ты как думаешь, Хэнк? Еще день или около на Свернишейке, подчистим — и срываемся, и прощай долгие концы по реке во мраке и в мороз, просекаете, ребята? Еще день или около — и чего там на пеньки-то глазеть? Пара дней — и мы прямой наводкой двинем в парк стричь эти большие старые простые палочки, что грибы собирать. Туризм, а не работа!

Я сказал ему:

— Вот повтори свои слова, когда там часиков десять погорбатишься, покочевряжишься, грибник! Работать в парке, со всеми этими чертовыми запретами, какими они там нас обложили, — это как на сто лет назад провалиться.

— О да, но, — сказал он, закрыв глаза и подняв палец, — но, по крайней мере, с лебедкой возиться больше не придется. А уже одно это — греет. Не согласен?

— Я согласен лишь с тем, что меня ничто не согреет, покуда не попробую. А ты что скажешь, Малой?

Ли повернулся, улыбнулся этакой хрупенькой улыбочкой и сказал:

— Если единственное преимущество заключается в отсутствии современной техники… трудно признать перспективу безоговорочно блестящей…

— Современной? — вскинулся Джо. — Тебе-то, Ли, не приходилось управляться с этим чудищем, которое ты величаешь «современной техникой». Да этот выродок уже одряхлел и обветшал, когда Генри мальчонкой был! Не хочешь ты увидеть светлую сторону. Помнишь: «Я был бос и сетовал, покуда не увидал паралитика».

Ли покачал головой:

— Джо, если я бос и увидал шизофреника — это не решит мои проблемы с обувью…

— Нет. Все так. Это не решит твои проблемы… — Он задумался на секундочку и снова просветлел: — Но, согласись, вид шизофреника может тебя немножко развлечь и отвлечь!

Ли засмеялся, сдавшись:

— Джо, ты просто ортодокс позитива…

Джо сказал «спасибо на добром слове» и так радостно надул щеки от такой похвалы, что до самой лесопилки не проронил ни звука.

У лесопилки туман стелился так же плотно, как и вокруг дома. Но теперь посветлело, видимость улучшилась, и эта мгла сделалась еще больше похожа на снег. Я направил лодку туда, где подразумевался причал, надеясь, что едва ли он решил смыться под покровом тумана. Энди стоял там, одинокий и на вид усталый. Он по доброй воле взялся сторожить лесопилку каждую ночь, когда Ивенрайт попытался распустить плоты. Я выдал ему спальник, фонарик и старый «слонобой» восьмого калибра, который Генри заказал в Мексике еще в те времена, когда все калибры крупнее десятого были вне закона [78]. Охрененная пушка, патрон — с пивную банку, а при стрельбе лучше пропустить приклад под мышкой и упереть в дерево или стену, чтоб отдачей плечо не вышибло. Я объяснил Энди, почему дал ему эту гаубицу вместо винтаря 30:30 или чего подобного, попроще. Я вовсе не хочу, чтоб он кого-то замочил, защищая территорию, — но пусть просто пальнет в воздух из этого монстра для острастки, и подмога ужо прибежит аж из самого Пентагона.

Энди поймал швартов, брошенный Джо, и подтянул нас к причалу. Поначалу я думал, что он такой снулый, потому как ночью поспать не задалось, но глянул и понял, что фишка в другом. Он был один.

— Эй, — сказал я, привстав в лодке. — Чё за дела? Где Орланд с двумя пацанами? В конторе жопу греет, от мокреди подальше? А тебя послал лодку встречать?

— Нет, — ответил он.

— А где тогда? Решили с Джоном на грузовике укатить?

— Орланд и остальные сегодня на работу не выйдут, — сказал он. Стоял, держал эту веревку, что тянулась к лодке сквозь туман, этакий большой и наивный ребенок, вертящий в руках что-то непонятное. — Только я и вышел. И…

— И?.. — я ждал продолжения.

— Орланд звонил и сказал, что у него и его ребят этот китайский грипп. Говорит, многие в городе его подцепили. И Флойд Ивенрайт, и Хови Эванс, и…

— Да насрать мне на Флойда Ивенрайта и Хови Эванса, — сказал я ему. — Что с нашей командой? Что с Лу Маленьким? Он звонил? А Большой Лу? Да хрен бы с ними, с Орландовыми пацанами; чего молчишь-то: горем сразило? А где Джон? У него, я так полагаю, бухарский грипп — так скрючило, что уж и баранку крутить не может?

— Не знаю, — сказал Энди. — Они звонили, я подходил и запоминал. Орланд сказал…

— Что с Бобом? Вросшие ногти? За ночь…

— Я не знаю, где он. Я сказал, нам надо срубить еще много бревен, чтобы выполнить контракт, но Орланд сказал, что нельзя ждать от больных людей…

— Да и пошли они, — сказал я. — Все с ними ясно. Сначала Большой Лу, потом Коллинз, потом этот чертов дохлерод, зять Орланда, который гроша ломаного не стоил. Теперь Орланд со своими пацанами. Провалиться мне, но не думал я, что они так быстро слиняют да пожухнут от дождичка и работенки.

А Ли сказал: «Таны скрылись» [79], — или еще какая-то такая пурга.

А Энди сказал:

— Дело не только в дожде и работе, Хэнк. Понимаешь, многие в городе говорят, дескать, им не нравится, что…

— Да чихать мне, кому что нравится, а кому нет! — рявкнул я громче, чем хотелось бы. — И если в городе думают, что это сорвет мне контракт, то, видимо, решили, что я в сто раз дурее, чем есть. В другой раз, как кто еще звякнет со своим диагнозом — говори, что все тип-топ, потому что твой дядюшка Хэнк малость ошибился в расчетах и мы прекрасно управимся вчетвером-впятером.

Энди поднял глаза.

— Но как? — сказал он. — Нам еще этот плот доложить надо, и потом еще два.

— Один, — поправил Джо Бен, от души подмигнув Энди. — Ребята поспешили нас хоронить. Мы с Хэнком еще давно принялись рубить лес у сухого ручья, что у нас за домом, по ночам. Да оттаскивали по одному-два бревна за ходку на моторке. О да! Ой, как поспешили ребята!

Энди ухмыльнулся, и я сказал ему садиться в лодку. Я видел, как порадовало его известие о том, что у нас еще плот припрятан, что мы еще имеем шанс выполнить контракт. Правда обрадовался. И это навело меня на мысль о тех многих прочих, кто порадуется чуть меньше. Таких — чертовски немало, прикинул я. Так странно об этом думать — сколько народу спит и видит, как бы сорвать нам контракт. С минуту я просто сидел, размышлял над этим, разглядывал сквозь пелену якорные сваи, державшие плоты за лесопилкой. И тут меня обуял этот рьяный порыв: трудно объяснить, но вдруг мне до одури захотелось снова глянуть на эти плоты, такие реальные и такие чертовски на своем месте! Между нами и сваями было полтораста-двести ярдов, застеленных туманом, как огромным одеялом грязного снега. И под этим одеялом отдыхали плоты, стоившие четырех месяцев спиноломной, кровьизносной работы, миллионы кубофутов леса, тысячи бревен таились там, толкаясь, поскрипывая, потирая бока друг о друга, пропуская ток реки под брюхом, так что шум их заглушал и моторку, и дождь… этакое угрюмое, жалостливое ворчание, словно полчище на площади ропщет.

Никакой всамделишной нужды проверять бревна не было. Так я себе сказал. Даже скрытые мглой — они были чертовски рядом, я их сердцем чуял. Я уж видел их все, когда они лесом стояли, в первую поездку, когда прикидывал, на что подписываюсь. Видел их все, в густоте и зелени, словно большой зияющий-сияющий кусок зеленого пиджака в «елочку». Видел их, скирдами упиравшимися в небо. Я подсекал, валил, цеплял и грузил их. Я слышал, как они огрызались деревянным гулом на стук моего молотка, выбивавшего большие кривые S на спилах с обоих концов каждого бревна. Я слышал, как они плюхались с грузовика в воду… И все же, слыша их, но не видя, я вдруг усомнился в своем знании. Мне захотелось ухватить туман за край и разом сдернуть, будто ковер с пола, и посмотреть, какого цвета дерево под ним. Я хотел взглянуть на них. Хоть на секундочку. Будто бы мне нужно было приободриться от их вида — не увериться, что они на месте — но, что они… как бы это? Все такие же большие, что ли? Наверно. Может, я хотел убедиться, что они не сточились, не сносились от постоянного своего трения-скрипения, не истощились до жердиночек каких…

Энди уселся. Я замотал головой, вытряхивая всякие глупости, и повернулся к мотору. Но едва я завел его, Джо Бен вдруг зашипел по-змеиному, сцапал меня за рукав и ткнул пальцем куда-то, вверх по реке.

— Там, Хэнк, там, — прошептал он. — Что я тебе говорил?

Я посмотрел. Одинокий гусь, отбившийся в ненастье, как Джо и помышлял, летел прямо на нас. Все замерли. Мы следили за ним, как он тянул длинную черную шею из стороны в сторону, будто искал собратьев, хлопал крыльями и выкрикивал один и тот же вопрос: «Гуу-люк?» Вскрикнет, потом летит молча, и снова — «Гуу-люк?»… Не боялся, как-то не так кричал, как другие гуси, когда потеряются… По-другому. Почти как человек он вопрошал. «Гуу-люк?.. Гуу-люк?..»

Это был такой звук… помню, что подумалось… звук, вроде того, каким разразилась Писклявочка, дочурка Джо, когда примчалась из сарая, вопя, что ее любимый котенок угодил во флягу с молоком, и где всё? Она не ревела, не рыдала, только пищала: «Мой кисенок утонул, где люди?» Она не успокоилась, покуда весь дом не обежала, всем не рассказала, всё не повидала. Вот точь-в-точь такие же интонации были у того отбившегося гуся: он не столько даже спрашивал, где остальная стая — он хотел знать, где река, где берега, и вообще все, что дорого ему в жизни. Где мой мир? — вопрошал он, — и где, черт побери, я нахожусь, что не могу его найти? Он сбился с пути и летал прямо над той рекой, которую искал. Он пытался побыстрее определиться и тотчас навести порядок, как Писклявочка, когда потеряла своего котенка, или как я, желая снова глянуть на эти бревна. Но только в моем случае я не понимал, что такого утратил: кошки утопшие на душе не скребли, да и от стаи я вроде не отбивался… и даже не прибивался. Но все равно знакомое чувство…

Пока я размышлял, Джо действовал. Прошептал: «Мясо в котелке», — и потянулся в туман за ружьем. (Из пелены прорезается черный ствол. Гусь не видит нас. Летит себе вперед.) Джоби потрогал пальцем дуло на предмет налипшей грязи — неосознанная привычка, возникающая у всякого, кто много лет проползал по утиным болотам. Задержал дыхание… (Гусь подлетает ближе. Я поворачиваю голову в прорезиненном капюшоне: смотрит ли Малыш? Но он даже не оглянулся на гусиный крик. А на мой взгляд — обернулся. И усмехается.)…и едва гусь вышел на дистанцию выстрела, я сказал: «Забей!» — «Что?» — спросил Джоби. Челюсть брякнулась об коленки. Я повторил, небрежно, как мог: «Да забудь ты», — и взревел мотором, прянув на стремнину. Гусь резко метнулся, послышался слабый присвист крыльев, так он был близко. Бедняга Джо так и сидел с распахнутой варежкой. Я понимал, что он огорчился малость: канадского гуся в мешок положить — это не шутка. В Орегоне за год больше оленей валят, чем канадских гусей, потому что гуси не ведутся на дурацкие манки, а чтоб стаю в поле подстеречь — придется денька три поползать на брюхе по грязи, а эти вредные сволочи всякий раз будут в волоске от радиуса поражения… несказанно повезти должно, чтоб подстрелить такого — это почти как пиратский сундук в земле отрыть. Поэтому Джоби имел все права на огорчение. Всякий бы имел, когда ему обломили первый и, возможно, единственный шанс подбить «канадца».

Он сидел и провожал взглядом эту большую, жемчужного отлива, птицу, растворявшуюся в небе, пока совсем не скрылась. Он повернулся ко мне и просто посмотрел.

— Какой смысл? — сказал я ему. Чуть уклонился от его взгляда, смотрел, как нос режет мглу. — Мы бы все равно не нашли его в этом туманище, даже если б ты подбил, так ведь?

Он все еще сидел, распахнув свой капкан, и был похож на все роли Харпо Маркса [80] сразу.

— Во имя Христа, Иисуса Г.! — взмолился я. — Да если б я знал, что ты только грохнуть гуся желать изволишь — не стал бы удерживать! Но мне показалось, ты чего-то о «котелке» говорил? Если ты просто ищешь, кого замочить, так почему б тебе не отправиться на мол с винтарем в эти выходные и не пострелять тюленей в бухте? Заметано? Или, скажем, швырнуть динамит в ручей, заради форельки?

Это его зацепило. Лес Гиббонс рыбачил с динамитом в старицах повыше нашего дома. И как-то мы с Джо поныряли в озерке после взрыва — так там все дно мертвой форелью было устлано, сотни. И только одна из пятидесяти всплывала. Поэтому когда я помянул динамитную рыбалку, его это по-настоящему проняло. Он закрыл рот и напустил на себя сонный вид.

— Я не подумал, Хэнкус, — сказал он. — И я совсем забыл, в какое расстройство тебя приводит мысль об убитых и пропащих зверюшках. — Я ничего не ответил, и он добавил: — И тем более забыл о твоих трепетных чувствах к нации канадских гусей. Извини, что сразу не послушался. Я просто весь загорелся, когда его увидел. Грешен я. Теперь каюсь.

На том и замяли: пусть думает, что понял мои мотивы, в которых я и сам едва мог разобраться. Как было ему объяснить, что мое отношение к гусиной нации в целом медленно, но уверенно переворачивалось — когда эти паршивцы эскадрилья за эскадрильей бомбили мой сон, — и что только этого отдельно взятого пропащего гуся я не хотел бы видеть мертвым, потому что он будто кричал: «Где люди? Где люди?»… Как объяснить все это бедняге Джоби с его ветром в башке?

Нашествие азиатского гриппа послужило лишь еще большему единению горожан в их походе: «Еще один крест нести, но если все сплотимся в борьбе, нам любой крест по силам будет». Чихая и кашляя, они продолжали сплачиваться. Глаза горели из черных кругов беды, а спины согбенны целыми тоннами крестов — но они не отступались от парадных крылечек жилищ Стэмперов в городе, наказывая женам известить своих мужей: пусть Хэнк Стэмпер знает, что думают о нем люди, о его противостоянии друзьям и соседям, всему родному для него городу! «Человек — не остров, дорогуша», — напоминали они женам. А те говорили мужьям: «Никакая женщина не вынесет такого обращения, и плевать мне на твою рождественскую премию!» А мужья звонили в дом вверх по реке и сообщали, что азиатский грипп подкосил их трудовые силы.

И когда все Стэмперские жены покорились обществу, а все Стэмперские мужья повенчались с гриппом, жители двинули в решительную битву на самого врага. «Нет, сударь, человек — не остров! — уведомляли они Хэнка по телефону. — Ни вы, ни кто-либо иной!» — всю ночь напролет. Днем Вив уже давно перестала отвечать на звонки (как прекратила и закупаться в магазинах Ваконды, но даже выбираясь в такую даль, как Флоренс, ловила на себе прохладные взгляды); она даже спросила, не отключить ли вовсе телефон. Хэнк лишь ухмыльнулся и ответил: «Зачем? Чтоб мои друзья-соседушки сказали: „Стэмпер отключил телефон — значит, мы его достали“? Котенок, мы же не хотим, чтобы наши добрые друзья-соседушки рехнулись ненароком от радости?» Он так весело и бесшабашно отзывался обо всей катавасии, что Вив недоумевала: уж не в самом ли деле в голову не берет? Казалось, ничто не могло его пронять. Он казался неприступным, как никогда: даже эта гриппозная бацилла его не взяла. Так, пошмыгал немного носом (но он всегда малость шмыгал носом из-за перелома), да пару раз хрипловат был после работы (от ора на прочих слюнтяев-симулянтов, — куражась, объяснял он ей), но явно был далек от постели, куда слегли остальные. Все прочие домашние, от младенца до старика, мучались резями в животе и заложенной грудью. Ничего особо страшного — Ли было то хуже, то лучше; Джо Бен принимал по три таблетки аспирина, когда пазухи совсем донимали, но едва головная боль отступала, немедля отрекался от всяких таблеток, вспоминал доктрину своей церкви об исцелении верой; Джен претерпела одну ночь, когда ее рвало из окна на собак… ничего страшного, но бацилла всех покусала в достаточной мере, чтоб проявились те или иные симптомы. Всех — кроме Хэнка. Организм Хэнка работал ровно, как новый мотор. Вив порой озадачивалась: из плоти ли и крови и костей собран он, как прочие смертные, или же — из кожи дубленой, дуба мореного, и работает на солярке?

Вив дивилась сверхъестественной силе Хэнка; старик похвалялся ею всякий раз, когда выбирался в город; даже Ли получил основания усомниться в наличии той «слабинки», существование которой вознамерился доказать и брату, и себе:

Весьма возможно, Питерс, что я придержу при себе свой решительный нокаут, ибо, боюсь, Хэнк может его попросту не заметить. До сих пор моя вера в уязвимость нашего железного дровосека была основана лишь на мимолетном видении пятнышек ржавчины. Но что, если сии пятнышки — вся его мыслимая слабость? Что, если я ошибся в целостной картине и он действительно неуязвим? То будет подобно многолетним разработкам некоего абсолютного оружия, которое на поверку выйдет совершенно безвредным для своей мишени. Подобная перспектива ввергает в пучину паузы, не находишь?

На деле же первым, кто приметил не мимолетно, а наверняка эти пятнышки ржавчины, был Джо Бен, чья вера в неуязвимость Хэнка давно стала притчей во языцех. Он видел «пятнышки» в том, как Хэнк тяготится думами за вечерним кофе, в том, как отрывисто разговаривает с Вив и детьми, — и в дюжине других мест. Джо силился отвести пытливый взор, и в большинстве случаев ему удавалось потопить опасения в цунами энтузиазма, но те же самые цунами изобличали перед Хэнком шаткость шельфа этой уверенности.

Чрезмерный труд всех их доконал и взвинтил нервы. К исходу недели на работе остались только пятеро: Хэнк, Джо, Энди, Ли, и, что удивительно, Джон. Джон был единственным верным «внешним» родичем (Энди никогда не считали за «внешнюю родню», хотя по крови он был дальше многих прочих, и саботаж с его стороны вызвал бы не меньшее удивление, нежели со стороны Джо Бена). И Джо казалось, что Джону тоже не терпится уже переметнуться к предателям. В тот день их пятерка трудилась, не щадя сил, заваливая и оттаскивая немногие деревья, оставшиеся на их делянке, покуда не онемела от холода и усталости. С порубкой и трелевкой было покончено: осталось расчистить место, как того требовала Лесная Служба. Работа не для шофера, Джо понимал это, но также он знал, что Хэнку сейчас ценно любое подспорье, от всех, включая Джона. Все они скучковались вокруг Хэнка, под мачтой, оглядывали вырубленные склоны. Мрак сгущался, ночь сочилась дождем. Джон обошел машину, проверяя груз, потом запрыгнул в кабину и ждал. Джо смотрел, как Хэнк растягивает сигарету, торчащую в углу рта.

— Завтра большая часть дня уйдет на то, чтоб подровнять тут все и спалить мусор, — сказал Хэнк. Один глаз прищурился от сигаретного дыма. — Еще б одного работника нам в помощь — и мы б сегодня с этим управились. А так получается, что мы день теряем и, возможно, придется без выходного обойтись.

Джо окинул взглядом остальных.

— Энди, ты как? — спросил Хэнк, а тот продолжал глядеть на склон под ногами. — Я понимаю, для тебя это будет уже двенадцать дней кряду, без роздыху, но что скажешь?

Парень откинулся на грязный борт фургона, поковырял землю носком ботинка. Вздернул плечи и ответил, не поднимая глаз:

— Выйду…

— Отлично. — Хэнк повернулся к кабине трелевщика, где за мечущимися по стеклу дворниками сидел Джон. Из открытого окна клубами выкатывался аромат сигары Джона и мешался с трепещущим выхлопом. Джон ждал, когда Хэнк повторит свой вопрос. Но Хэнк лишь смотрел, и Джон от волнения сначала перегазовал, потом выпалил:

— Хэнк, послушай. Завтра я тебе тут не нужен буду, чтоб мусор жечь. А мне не улыбается без нужды испытывать судьбу на этой дороге, когда так грунт вымыло.

Мотор рокотал на холостых: сонный, успокоительный звук; выхлоп поднимался над трубой, теряясь в дожде и густеющей ночи. Хэнк по-прежнему смотрел на Джона, прищурившись, пока тот не продолжил:

— Черт, насколько понимаю, вы, ребят, там, в парке, будете сбрасывать бревна прямо в речку, и шофер вам не особо понадобится. — Облизал губы. — Так насколько понимаю… День благодарения на пороге, и все такое…

Хэнк выждал, пока водитель не запаркует свой голос.

— Ладно, Джон, — сказал он ровно. — Полагаю, обойдемся. Свободен.

На мгновение Джона это уязвило, затем он кивнул и потянулся к ручке передач.

— Я пошоферю. — Джо Бен запрыгнул в фургон и завел двигатель, удивляясь тому, как безропотно принял Хэнк Джоново дезертирство. Почему б подольше Джона не задержать? Каждый человек на счету, и Хэнк мог бы пожестче надавить… так почему нет? На обратном пути Джо несколько раз открывал рот, порываясь пройтись на сей счет, сострить, унять уныние, но осекался, понимая, что ничего забавного на ум нейдет.

После ужина Вив хотела позвонить Орланду с семейством и спросить о самочувствии. Хэнк молвил из-за газеты:

— Да не стоит, Вив. Думаю, в лучшие времена узнаем.

— Но я подумала, лучше узнать сейчас, Хэнк. Вдруг…

— Нет, никаких звонков, — возразил он. — Этот азиатский грипп — такая чертовски заразная штука. Подцепим еще, неровен час, от Орланда по телефону.

Он отрывисто усмехнулся и углубился в газету. Но Вив не сдавалась:

— Хэнк, родной, надо узнать. У нас же дети болеют, и Дженис. И у Ли температура была такая, и этой ночью, и прошлой, что сразу после ужина валится. Я вижу, как ему нездоровится…

— Ли все еще нездоровится, а? И Орланду? И Лу, Большим и Малым, и всем прочим? Блин, эпидемия, однако.

Она проигнорировала его сарказм:

— Думаю, нужно расспросить Оливию про симптомы.

Джо сидел на диванчике, помогал Джен одеть детей в пижамки. Глядел, как Хэнк откладывает газету.

— Ты хочешь знать симптомы? Черт, я могу и сам тебе рассказать: симптомы ясные, как стеклышко. Во-первых, сначала дождит немного. Потом становится зябкостно. Потом развозит грязь в лесу и закладывает дороги в горах. Затем прошибает озлоб: как мило было бы поваляться в постельке, ковыряясь в носу, вместо того, чтоб тащиться к черту на кулички и рубить лес до одури! Вот такие симптомы, если хотела знать. В случае Орланда, возможно, имеются специфические осложнения, вроде соседства с паразитическим видом Флойдус Ивенрайтус, но обычные симптомы с полувзгляда узнаешь.

— А температура? Тебе не кажется, что жар на весь столбик — что-то да значит?

Он засмеялся и снова взял газету:

— Когда кажется — крестятся, но не будем всуе. В смысле, казаться-то что угодно может. В морпехах, в лазарете, мне порой казалось, что кое-кто, кто градусник о штанину натирает, на самом деле не такой уж болезный, как ему хотелось бы казаться. Но это ж одни догадки, правда? Поэтому давай забудем, что там мне кажется, и я скажу, что знаю. А знаю я, что Орланду мы звонить не будем; знаю, что сейчас пойду в спальню и дочитаю газету — если, конечно, ты разрешишь мне пройти по этому жутко опасному бацильному коридору; и еще я знаю… черт, ладно, забудь! — Он свернул газету в тугую трубку и направился к двери. У лестницы остановился, обернулся и нацелил газетой в стол: — Вот что я еще знаю! Я намерен добить этот последний плот, даже если все гриппозные бациллы мира на меня ополчатся. И если позвонят Орланд или Лу — так им и передай!

Он хлопнул газетой по бедру и затопал по лестнице. Джо с диванчика слушал, как Хэнковы ноги в носках сотрясают потолок: не тише гипса старика Генри — и так же тяжко. И разве сейчас, когда он говорил нам, что передать Орланду, голос его был не таким же тяжким и резким? О да…

Но, как знал сейчас Джо, что Хэнк без обуви, невзирая на башмачную тяжесть топота, так знал он, что и за тяжестью Хэнкова тона кроется некая душевная босоногость. Да, была нагота в его голосе… На секунду Джо нахмурился, пытаясь объяснить самому себе эти нагие нотки. На помощь ему пришел тихий кашель наверху: не нагота, уверял он себя, силясь усмирить тревогу… нет, не нагота, а ангина! Горло саднит. Он простудился — вот почему такой голый голос. Но не обнаженный, а обмороженный. Ага. Надо бы заняться его горлом…

Попытки Хэнка обрести покой наверху оказались не слишком успешны. Во-первых, он оставил на столе спортивную полосу. (Малыш там…) Во-вторых, после мытья посуды осталось слишком мало горячей воды, чтобы принять нормальный душ. Потом — опять эти проклятые гуси потянулись, да так много, да так громко, со своим скулежом, что я, клянусь, теперь Джо Бена не только бы за руку дергать не стал, но пулемет бы ему выдал, зенитный, четырехствольный, мать их! Ну и до кучи всех благ — опять начались эти блядские звонки. Это еще хуже гусей. Гуси, по крайней мере, не требуют, чтоб ты встал с кровати, спустился по лестнице и сказал «алло». Я пытался приспособить Ли под роль автоответчика — все равно ведь внизу торчит, — но он заявил, что этого не вынесет (лежит на диванчике, посасывает чертов градусник); Джо — тот горел желанием подменить меня на телефоне, но я сказал ему, что, как ни плачевно, нет в егойной электрике жилки под разводки. (После третьего путешествия на первый этаж я спросил Малыша, не соблаговолит ли он уступить мне диванчик, чтоб я был рядом с телефоном. Он буркнул «пжлст» и потащился наверх.) Джо пожелал знать, что в нас за жилки такие, каких у него нет? Ли остановился на ступеньках и объяснил, что в виду имеется способность мило улыбаться, перерезая человеку глотку.

— Ты один из немногих лишенных этой способности, — растолковал ему Ли. — Гордись своим недостатком. И не позволяй свой невинности исчезнуть прежде срока.

— Чего? — спросил Джо и посмотрел на меня.

— Он хочет сказать, что лжец из тебя никудышный, Джоби, — объяснил я. — Таких осталось мало. И это почти так же почетно, как «ортодокс позитива».

— О! — сказал он тогда. — О! Что ж, ну раз так, — он выпятил грудь, — значит, буду гордиться.

— А если не гордиться, — прогундосил Ли, — то хотя бы поблагодарить, — и поплелся дальше по ступенькам, (Вив выходит с кухни, вытирает руки. Спрашивает, куда подевался Ли с градусником. Я указываю на лестницу… она идет за ним), оставив Джоби сиять и скалиться, как лягушка, возомнившая себя драконом.

К тому времени, как звонки прекратились, все были в постели, кроме меня и старика (Вив спускаться не спешит. Они там вдвоем. Слышу, как Ли читает ей эти бредовые стишки…); старик дремлет в кресле у камина и с каждым новым звонком подскакивает, как ошпаренный. (Она кричит вниз, что ложится в постель. Я говорю: о'кей, а Малой как? Уже в постели, отвечает, лежит бревном. Я говорю, о'кей, скоро подтянусь.) Наконец звонки достали Генри и он поковылял в свою комнату, оставив меня снимать пенки с трепа со всякими придурками, которые звонили сообщить мне, какая я заноза и зараза в теле общества, какой дурной пример для подрастающего поколения, и вся фигня. Постепенно звонки поредели, да и гусиные стаи тоже, и я закемарил. Наверно, я спал где-то час, как убитый, а следующее, что помню: стою перед телефоном в каком-то лунатизме, будто дубиной по башке огрели, или что-то вроде. И чувствую только, что пропотел насквозь от близости камина, глаза горят, в голове звон, и я сдергиваю телефон со стены.

Я не понимал, что меня разбудило и отчего в ушах звенит. Когда засыпаешь в необычном месте, где не думал спать, всегда время нужно, чтоб в себя прийти. Особенно если так тепло. Но было и еще кое-что. Похоже, мне кто-то звонил. И вот это по-настоящему мерзко. Но я не был уверен. До следующей ночи — не был по-настоящему уверен, то ли был тот разговор, то ли приснился он мне, то ли что еще.

Я отнес телефон на диванчик, сел, закрыл глаза (Наверху все горит свет.), пытаясь вспомнить, звонил ли мне кто и что же он говорил (Который час?), но слова кружили в голове, будто клочки газеты на ветру. (Похоже, свет — из комнаты Вив.) Мне никак не удавалось выстроить слова в шеренгу; я и не был уверен, что звонили, — в таком раздрае пребывал.

Я встал, чтоб пойти завалиться в постель, глянул вниз на телефон. «Что ж, одно, ей-богу, знаю точно, — сказал я себе, выдергивая провод и ставя аппарат на телевизор. — Если еще какие звоночки будут — то это, значит, гусики звонят, ночки бессонные, но только не хренов телефон!»

(Она в постели, но оставила свет в той, своей комнате. Я захожу туда. Электрокамин заходится жужжанием. Я захожу и вырубаю его к черту. Тянусь, чтоб вырубить и свет. Тут вижу градусник. Он примостился за книжкой со стишками, которые читал Ли. На кожухе швейной машинки. У самого края. Я задеваю кожух, и градусник катится. Падает на пол, искристый, будто сосулька, атакующая скалу. Я сгребаю искринки ногой под топчан. Вырубаю свет и иду в спальню.) «Я тут кое-что видел, Питерс, кое-что…»

…Ли продолжает свое письмо в гроссбухе:

И, хоть я лишь мимолетно наблюдал ту ржу на торсе дровосека нашего железного, уверен, ты бы счел и эти пятна ржавчины свидетельством достаточным, когда б их наблюдал и сам, пусть мимолетно. К примеру, чрезвычайное значенье, что кроется за поступками… вроде намеренного убийства маленького невинного термометра…

Я бросил писать, вновь столкнувшись с невозможностью изобразить сцены столь сложные карандашом столь коротким. Слишком многими стежками прошита ситуация на лице и на изнанке, чтоб передать в письме все нюансы.

Глядя в дырочку, как Хэнк разбил градусник, я продвинулся на весьма размашистый шаг к финальному удару. И на следующее утро, когда стариковский «подъем-погром» вышиб меня из сна, я все еще не определился. Вроде все созрело и ждало моих действий. Сценка с градусником была тому доказательством. Поэтому я немного попрактиковался в кашле и проверил свой изможденный жаром корпус: достаточно ли в нем здоровья, чтоб симулировать недуг? Заявился пританцовывающий Джо Бен и стал выманивать меня из постели:

— Сегодня — одна лишь кремация, Ли-ланд, — провозгласил он. — Никакой порубки-погубки, никаких канатов-заманатов, никаких чокеров-шмокеров. Просто разожжем костерчик и немножко порезвимся! Пошли…

Я застонал и прикрыл глаза, тщась отделаться от своего мучителя, но Джо не из тех, кто легко сдается.

— Работа — бабская, Лиланд, мальчик мой, это даже старушечья работа! — Он расхаживал перед кроватью в своих шерстяных носках и парусиновых брюках. — Делать нечего ва-аще! Может, тебе еще и понравится. Послушай. Мы сгребаем весь хлам в кучу. Обливаем ее мазутом. Поджигаем. Садимся кружком, курим и травим байки. Что может быть проще?

Я открыл один недоверчивый глаз.

— Ну если все так просто — так вы, два героя, и сами с полпинка управитесь. А мне поспать дайте. Умоляю, Джо. Я подыхаю. Я человек, изрешеченный вирусом. Смотри, — я предъявил Джо Бену свой язык для исследования. — Умаэхь, оно мне адо — айки аить?

Джо Бен элегантно прихватил мой язычок большим и указательным пальцами, склонился:

— Боже, смотреть-то страшно на язык этого зверя, — восхитился он. — Будто мелу накушался. Хм, да… — Джо Бен повернулся к двери. Хэнк вошел молча, стоял и смотрел. — Что думаешь, Хэнкус? Ли говорит, что совсем расклеился, и недоумевает, почему мы без него с костерком не управимся? А мы бы, наверно, и смогли, с тобой и с Энди. Нам же только подчистить надо. Порубить в парке мы по-любому сегодня не успеем. Мы могли бы оставить парня здесь, чтоб силенки подкрепил… мы могли бы, э…

Джо Бен внезапно осекся, словно узрел нечто, недоступное нашим менее острым глазам. Он быстро заморгал, снова глянул на Хэнка, что стоял, прислонившись к косяку, и невозмутимо обрезал ногти складным ножом. Джо снова посмотрел на меня. Кажется, вынес решение, протянул руку и отбросил мои одеяла.

— Но вообще-то, — рассуждал он, — с другой стороны, мы не можем бросить тебя страдать в заточении в этой комнате на целый день. А то совсем нос повесишь. Зачахнешь с тоски. Знаешь что, Лиланд. Ты пойдешь с нами для моральной поддержки. Просто посидишь, поглядишь. Что скажешь? О да, для этого тебе здоровый язык не понадобится! Так что вставай! подъем! Мы не дадим тебе сгинуть. «Веселись, юноша, в юности твоей, и да вкушает сердце твое радости во дни юности твоей» [81], или что-то вроде. — Он швырнул мне ворох одежды. — Пошли. Мы для тебя лодочку нагреем. Хэнк, скажи Вив, чтоб соорудила ему тосты. Прорвемся. Да. Мы все надежно у Христа за пазухой.

Пока я управлялся с завтраком, Хэнк молча стоял и глядел на улицу через дырочку, протертую им в запотевшем кухонном окошке; бисеринки бывшего пара ползли этакой сомнамбулической пародией на энергические дождевые потоки с другой стороны стекла. На кухне было тепло и совсем тихо, если не брать в расчет микроскопические отзвуки дождя: монотонная дробь по крыше крыльца, ленивая лавина, изливавшаяся по канаве на берег, непрестанная борьба дождя с порывами ветра… все те звуки, что призваны ввергнуть человека в сонное оцепенение, которое орегонцы называют «транквилитика», а Джо Бен обзывает нагляднее — «стоять-глазеть». Я покончил с едой, но не вставал, а Хэнк даже не заметил. Он был так погружен в свои раздумья, что еще бы минут двадцать простоял не шелохнувшись, если б не резиново-смачное пришествие старого Генри, доставившего лампу из сарая. Хэнк отступил от окна, позевывая.

— Оки-доки, — объявил он. — Подрываемся. — Уверенным шагом он подошел к лестнице и крикнул наверх: — Джоби, прихвати сегодня и мой дробовик, а? — Он снял штормовку с гвоздя. — И лучше их в мешок пластиковый завернуть, что ли. — Вернулся на кухню, взял башмаки, стоявшие подле стула, и заглотнул последний холодный дюйм своего кофе. Устремился обратно в холл, мимо меня, и поторопил, даже не глянув: — Ноги в руки, Малой. Путь-дорога лежит и ждет.

— Дай ему поесть, — страстно возразила Вив. — Организм-то растущий.

— Встал бы в одно время со всеми — три раза успел бы позавтракать. — Он подхватил свой пакет с обедом и вышел в холл, присел на скамейку, принялся шнуровать ботинки.

Скрипнула дверь черного хода, и я увидел за окном старика. В своем блестящем и мешковатом полиэтиленовом облачении он походил на тварь, оставшуюся после съемок «Черной лагуны» [82] и самозабвенно спасавшую реквизитный нейлоновый парашют от дождя. Я следил за его негуманоидными усилиями с интересом и любопытством, но с невеликим участием: потребность одного из обитателей берлоги в парашюте меня лично трогала лишь очень косвенно, и хотя я ни секунды не сомневался в желании самого парашюта спастись от воздействия стихии, я не чувствовал за собой ни малейшего долга выйти и протянуть старику руку помощи в его борьбе. Поэтому я и не пошевелился. Я действительно чувствовал себя слишком скверно, чтоб желать шевелений.

Но когда я снова услышал за спиной грохот башмаков и очередной призыв «трогать в путь-дорогу», шевелиться пришлось. Хотя притрагиваться к «пути-дороге» мне хотелось не больше, чем к тому парашюту, я понимал, что в данном случае не могу сохранить верность своей дремотной безучастности; в данном случае было важно не показаться слишком больным; по крайней мере, не таким больным, как я себя чувствовал. Необходимость поддержания этого симулянтского образа играла со мной злую шутку. Ибо хотя все считали мои стенания напускными, а хворь и вовсе жульнической — вроде той загадочной вирусной эпидемии, косившей наших родичей, которые звонили еженощно и объясняли, что не могут выйти на работу и ползают, как осенние мухи, — я на самом деле так раскис, что едва держался на ногах, и был так слаб, что едва мог симулировать. И моим единственным спасением было — переигрывать. Поэтому я обреченно застонал в ответ на Хэнков оклик, одной рукой потер пазухи, другой — спину.

— Что ж, — вздохнул я. — Новый день — та же дребедень.

— Тебе лучше? — спросила Вив.

— Мне так, будто по всем мозгам лесосплав идет. — Я медленно поднялся, покачивая головой из стороны в сторону. — Слышишь? Плюх, плюх, плюх.

Она подошла вплотную, поглядывая на дверь.

— Я сказала ему, — доверительно прошептала она, — что он с ума сошел, что тебя сегодня с собой тащит. У тебя ночью температура на три градуса поднялась, сто один и четыре [83]. И сейчас бы померить, да градусник куда-то запропастился.

— Сто два… Всего-то? — Я ухмыльнулся. — Какой жалкий счет. Я не я буду, если к этой ночи до ста трех не добью. Посмотри в окошко: денек-то какой! В самый раз для рекорда. Так что готовь градусник. — В то же время я отметил про себя, что надо бы приглядывать за этой ртутью в колбочке. Три градуса от нормы — чуточку перебор для симуляции. И мне бы не хотелось, чтоб она думала, будто я в совсем никудышной физической форме. Физические расстройства лечатся пилюлями и пенициллином, но иные области, столь же расстроенные, однако ж нисколько не телесные, откликаются лишь на терапию любовью.

— Вперед, — позвал голос Хэнка с порога. Я поплелся с кухни, и каждая клеточка моего тела вопила, протестуя против того ужаса, что ждал впереди. Недолго еще терпеть, уверял я себя. Еще день-два протяну — и навечно конец всему этому садистскому кошмару…

Несмотря на все усилия Джо, путь на работу проходил в еще большем молчании, нежели накануне. Энди снова был один на лесопилке; на сей раз Хэнк уже не спрашивал про остальных, и Энди будто бы облегченно вздохнул, освобожденный от ответа. Когда прибыли на место, никто не попросил Ли о содействии. Он остался в фургоне под мачтой, и тотчас уснул, скрестив руки, съежившись в складках своего плаща и уткнувшись подбородком в овчинный воротник. Хэнк, спустившись с мачты, где отцеплял тяговые канаты, заметил, что щель под задней дверью кунга заткнута мешковиной, а окна запотели.

Энди гонял по склону маленький трактор, лавируя среди пней и камней, сгребал в груды обрубленные ветки, кору и валежник. Машина сновала туда-сюда сквозь морось, ворочая перед собой потрескивающие горки мусора, будто огромный желтый краб, затеявший прибраться на полу своей подводной квартирки. Джо Бен шел за трактором с зеленым огнетушителем, заимствованным из хозяйства лесных пожарных и наполненным смесью бензина с маслом, окроплял груды грязными струями и поджигал. Работал с огоньком, в поте лица перебегал от одной груды к другой, когда видел, что дождь забивает костер. Этакий пожарник из комиксов, не на жизнь, а на смерть сражающийся с коварным пламенем, которое не только что плевать хотело на его ликвидаторские потуги, но и буквально плюет новыми искрами в его незадачливую физиономию. Его лицо почернело и лихорадочно блестело от пота и дождя под капюшоном. Шрамы, казалось, все выстроились в вертикальном порядке. И, сгорбившись под тяжестью огнетушителя, он походил на тролля или гнома из сказочных лесов.

Хэнк занимался консервацией техники: смазывал все открытые узлы лебедки и крана и накрывал двигатели брезентом. Закончив, наполнил один из темно-оливковых огнетушителей бензином и маслом из огромной бочки, покоившейся на грунте за лебедкой, закинул на спину и поспешил на помощь Джо Бену.

К полудню уж с дюжину костров ввинчивали в дождь тонкие и черные колонны дыма. А поверх рокочущих трелей трактора слышался такой звук, будто бы ветер свистел в ныне сгинувшем лесу; фантомный ветер, гуляющий в ветвях древесных призраков, оставшихся стоять на этих склонах; звук этот рождался в шипении костров, заливаемых дождем. Когда какая-либо груда, казалось, уж прогорала, Энди переворачивал ее ножом своего трактора, и она вспыхивала снова, а когда огонь иссякал окончательно, Энди ровнял ее, пока не оставалась только россыпь угольев, что тлели и шипели среди пней.

Обед они пропустили: отчасти поскольку уже в полдень увидели, что управятся всего за несколько часов — «Давай уж поднажмем, Джоби, а?» — а отчасти потому, что Хэнка нисколько не тянуло к мачте, под которой стоял фургон, хранивший за запотевшими стеклами пакеты с едой. Разделавшись с зачисткой, работать прекратили все синхронно, без сигнала и команды, как бейсболисты по окончании матча. Энди заглушил трактор. Движок кратко, сдавленно фыркнул, провернулся несколько раз, а потом снова чихнул, будто не в состоянии поверить, что трудовой день закончился так рано. Наконец замер, недвижный и смиренный, и в наступившей тишине легкий пришип капелек дождя, попадавших на мотор, казался куда громче предварившей его детонации цилиндров. Энди остался сидеть, не шелохнувшись, глядел сквозь пар над движком. За оврагом, на бугре против мачты, стояли Хэнк с Джо Беном. Огнетушители по-прежнему висели на их спинах. Джо задумчиво оглядывал сверху землю, которую они явили небу, прикидывая, лучше ли ей от этого стало.

Склоны были темны и истерзаны. Уголья все еще шипели, но дождь одолевал, вбивая их в рыже-бурую глину. Пеньки стояли, выстроившись на удивление и безукоризненно ровно — теперь, когда кустарник и хворост, скрывавший этот порядок, были преданы огню. Джо Бен проследил за дымным пальцем одного из кострищ, уткнутым в небо:

— Видишь… может, распогодится, знаешь?

— Я знаю, что лучше нам и не мечтать о хорошей погоде, — сказал Хэнк, — а пойти и починить лебедку.

— Зачем нам чинить лебедку? — поинтересовался Джо. — На новой работе она без толку.

— Нужно починить лебедку, чтоб она затащила себя на грузовик. Нет, разве?

— Да, наверно… Но оно что — горит, прямо сейчас ее увозить?

— А почему не сейчас?

— Да уж стемнело малость, — вывалил Джо один из аргументов.

— А переноска на что? Но вот Энди нам там незачем. Скажу ему, что может покемарить в кунге с Ли, если хочет.

Джо вздохнул, мирясь с голодом и холодом. Они проворно сбежали по склону, оглядывая изувеченный ландшафт.

— Мне это всегда напоминает кладбище, — заметил Джо Бен. — Могилки, плиты, понимаешь? Здесь покоится — и так далее. Здесь покоится Пихта Орегонская. Родилась в Год Первый, Завалили в Год Тысяча Девятьсот Шестьдесят Первый. Здесь покоится Сосна Желтая. Здесь Покоится Ель Голубая. — Он снова вздохнул, с пафосным раскаянием. — Всякий раз об этом думаю, сколько себя помню.

Хэнк кивнул с полуискренним согласием, но Джо заметил, что его внимание обращено на фургон на вершине холма, а не на парад пеньков вдоль лощины.

— Посмотри-ка на Энди. — Джо указал раструбом на темную фигуру, сидевшую недвижно за рычагами трактора. — Наверняка и он то же самое думает, глядючи на вырубленную деляну. Думает: «Как Пали Сильные» [84].

Хэнк снова кивнул и принялся стаскивать огнетушитель со спины, по-прежнему отказываясь поддержать дискуссию, к неудовольствию Джо.

— И все же… Думаю, за это-то ребята и обожают нашу проклятую профессию, — заметил Джо уже совершенно серьезно.

— За что? За возможность превратить лес в кладбище?

— Нет. За то, чтоб посмотреть, «Как Пали Сильные». Никогда не замечал, как все, сколько бы этим ни занимались, все бросают, что делали — отливали, там, или чокера заводили, — и оборачиваются посмотреть на падающее дерево?

— Не без того, конечно. Потому что жизнь-то — одна и дорогая. А хочешь жить — умей вертеть головой.

— О да, о да, это тоже, конечно. Но даже если дерево падает на другом склоне — он все равно обернется посмотреть. Даже — если за полмили. Даже если сам он на лысом-безлесом холме, и тревожиться нет причин — все равно обязательно посмотрит. А ты — нет? Я — так всегда. Даже Джон, пьяный вдрызг или когда его бодун в три погибели крючит, где бы ни услыхал окрик «Дерево!» или «Берегись внизу!», он встрепенется и обернется посмотреть. Чего бы в иное утречко не сделал, если б рядом проорали: «Девки голые!»

Хэнк сбросил свой огнетушитель и помог избавиться Джо Бену. И они, ухватив свои емкости за лямки, пошли вниз по склону к лебедке. Хэнк грациозно выбрасывал вперед длинные ноги, будто веревки, и лишь в последнее мгновение они напрягались, удерживая его тяжесть; Джо Бен, делая по два своих шага на один Хэнков, поспешал вниз по склону порывистой трусцой, отдергивая подошвы от земли, словно то была раскаленная сковорода. Он хранил молчание, надеясь, что Хэнк сам поддержит беседу о любви к падению сильных; то была благодатная почва, позволявшая Джо растить и перекрестно опылять сады своих аллегорий и метафор. Он ждал, но Хэнк, казалось, ушел в себя. Джо попробовал снова:

— Да, богом клянусь… Думаю, на что-то я здесь наткнулся.

— Ногу не зашиб? — спросил Хэнк, потешаясь над глубокомысленностью тона Джо.

— Да нет, я про ребят, которым дай только поглядеть на падающее дерево. О да. В этом что-то есть. В Писании сказано: «И снизойдет благодать на пальмы праведных: Он высится, подобно ливанскому кедру». В «Псалмах». Я знаю, что понял глубоко правильно, потому как нарочно вслушивался, когда Брат Уокер вот это вот говорил. И подумал я тогда: где кедр — и где напалм? Какая меж ними любовь-то? Да и бывал я в Ливане: нету там никаких кедров. Городишко-то в прериях. О напалме я вообще не говорю. Поэтому я крепко задумался. И теперь уверен, что на правильном пути.

Хэнк молча ждал, когда Джо перейдет к сути.

— Так иль иначе, если мы уподобим праведников деревьям, а также признаем, что люди обожают смотреть на падающие деревья, то получается, что люди обожают смотреть на низвержение праведников! — Он умолк на секунду, давая впитаться могучему выплеску своей логики. — Тут есть о чем задуматься, крепко задуматься: хорошим людям вечно пытаются напакостить. И какая-нибудь Блудница Вавилонская вечно донимает Божьего Человека, разве нет? — Он распалился в своей проповеди, его чумазые руки мельтешили перед горящими глазами. — О да. О да, парень! Дай мне только донести это до Брата Уокера. До корней волос пробирает. Помнишь Риту Хэйуорт в той киношке про Сэйди Томпсон? [85] Она так страстно желала завалить кедр того проповедника, что готова была зубами грызть, аки бобер. Ну и Самсон с Далилой — та же фигня. Конечно. Да и тот же брат Уокер: помнишь, как три или четыре года назад его всё травили, косточки мусолили: и чего это он делает с дамочками, которые приходят к нему домой, чтоб обрести Дух? Блин, ему даж пришлось прекратить свои мессы, помнишь? Такая молва худая пошла… — и я уж не знаю, что там и как там, что про него говорили, что правда, а что нет, но Дух — он всегда Дух, тут не поспоришь, и уж без разницы, как там в тебя там… но — сами дамочки, разве они жаловались, а? Нет. А роптали — другие люди. Люди, желающие завалить Древо Праведности. О да, о да! — Он колотил кулаком по бедру, невероятно довольный и вдохновленный своей замечательной аллегорией. — Ты не согласен, что тут есть, о чем подумать? О людях, обожающих смотреть на падающие деревья? О том, что в них естественное, от лукавого, желание видеть крушение праведника?

— Возможное дело, — согласился Хэнк, прищурив один глаз от сигаретного дыма.

Джо Бену почудился в этом согласии крохотный дефицит энтузиазма.

— А что, не так? — не отступался он. — Я хочу сказать, что люди — по природе грешники. И потому рубят праведников на корню, чтобы не чувствовать себя грешниками… теперь понял?

Они достигли дна: по всему оврагу текли кофейные потоки, приправленные хлопьями пепла. Хэнк вытер руку о свитер и достал пачку сигарет. Предложил Джо Бену, но тот отказался, заявив, что сигареты, наряду с кофе, подпадают под табу его веры. Хэнк достал сигарету, прикурил от окурка и пульнул его в поток.

— Джо, — сказал он, — не знаю уж за естественное желание от лукавого, но думаю, людям, когда они валят дерево, глубоко плевать, праведное оно или не очень. И никто даже через улицу не перейдет, чтоб посмотреть, как ты рубишь декоративные кедры в этих ночных горшках на подоконнике, даже если брат Уокер их по самое не балуйся освятит.

На том он и собирался закончить, но обиженное молчание Джо требовало большего.

— Но те же люди сбегались за мили, чтоб поглазеть, как завалят Самое-высокое-дерево-штата в Астории. — Он перекинул тяжесть огнетушителя на другую руку и пружинисто перешагнул ручей. — Нет, — он полез по склону к лебедке, — не в праведности дело, не о том речь, — докончил он мысль. — А теперь… как думаешь, доползем мы до этой сраной лебедки — или она раньше в кучу хлама превратится?

Джо Бен молча последовал. Поначалу он рвал на себе волосы, что такая гениальная идея оказалась срезана на корню, не набрав бутон. Но чем больше он думал над заявлением Хэнка, по пути к лебедке, тем больше сменялась эта горечь чувством смутной тревоги, близкой к панике, сродни тому, что он испытал утром, увидев, с каким лицом смотрит Хэнк на Ли в постели. Какое-то время они оба молча вырывали машину из неумолимых лап энтропии, подавая голос лишь для инструкций или чтоб попросить инструмент у Энди, восседавшего на операторском троне; наконец Джо был уж не в силах удерживать тревогу в себе.

— Славные деньки по курсу! — вдруг провозгласил он. — О да! — И замолк, ожидая отклика Хэнка. Тот продолжал возиться, склонившись над барабаном, будто не слышал. — Эт-уж точно! — настаивал Джо. — Еще немного — и мы двинем по зеленой улице с оркестром. Мы…

— Джоби, — тихо сказал Хэнк, прекратив работу, но не повернув головы, словно беседовал с масляными потрохами агрегата. — Позволь кое-что сказать тебе. Я устал от этого. Устал. И это святая правда.

— От дождя? От поломок? Черт, конечно, ты устал! Тут трудно не устать и…

— Нет. Ты знаешь, что я говорю не про дождь и не про поломки. У нас всегда дождь и поломки, и с них-то я всегда усталый…

Джо Бен почувствовал, как внутри что-то забегало, поначалу медленно, затем все быстрее и быстрее — как? недоумевал он, как ты можешь устать? — словно ящерка или мышка или еще какая маленькая зверушка металась кругами по его нутру. Он ждал, что еще скажет Хэнк.

— Сыт по уши, — сказал Хэнк. Теперь он поднял голову и смотрел вверх, на черное сплетение ремней и кабелей лебедки. — И выше. Устал ходить по улицам и слышать, как захлопываются двери перед носом, защелкиваются засовы, будто перед прокаженным. В самом деле устал, понимаешь, о чем я?

— Конечно, — сказал Джо. Он отчаянно втянул живот, чтоб придушить это метание. — Но…

— В смысле, устал от того, как люди звонят и твердят про твердолобость.

— Конечно, но… — от слов Хэнка в голове все дрожит-кружит, как на выходе из наркоза в той больнице, где ему швы на лицо накладывали. — Ну, конечно, человек устает… — Он пожал плечами: Как он может? — Но, ну, знаешь… — когда обоим стало ясно, что продолжать Джо не намерен, они снова склонились над барабаном.

Через некоторое время Хэнк рассаднил палец и разогнулся. Скривившись, смотрел он на красные бусинки, выкатившие на перемазанные костяшки. (Весь день там…) Огляделся в поисках тряпки и вспомнил, что все тряпки — в этом кунге, где Ли (Проторчал там весь день. Славно. А завтра? Я не смогу все время держать его от дома подальше.) Стиснул кулак и вдавил осадненные костяшки в серо-голубую глину, вспоротую гусеницами трактора. (Потому что обязательно настанет день…)

Темень быстро сгущалась. Пришлось подождать, пока Энди водрузит фонарь. (Я не смогу вечно держать его подальше…) Техника сделалась зловещей, грозила силуэтами. Кран вздыбился в давящее небо, растопырив стальные ребра, вонзая шею-стрелу в липкие сумерки, подобный доисторической твари. Трактор терпеливым крокодилом недвижно затаился в грязи — хищник, надзирающий за их трудами.

— Я не знаю, — вдруг сказал Хэнк, прекратив работу. — Может, мы себя одурачили. Может, мы и не за что против себя весь город вызверили. Дожди не унимаются. Склоны подмывает. А на нас еще висят недоделанные плоты… И даже если мы их закончим… при такой-то погоде, безо всякой помощи… то все равно никто в городе не одолжит нам буксир — и у нас ни малейшего драного шанса сплавить их по реке к лесопилке.

— Почему еще? — вскинулся Джо. — Почему, слушай?! — его резкий голос вспарывал мягкие шорохи дождя и ветра. — Да с чего мы обломимся-то? До сих пор все шло, как по маслу с шоколадом, а? Никак мы не обломимся! А теперь давай возьмем эту чертяку…

— Не знаю. — Хэнк стоял, смотрел на фургон (Не смогу все время держать его под присмотром. Рано или поздно обязательно отлучусь куда-нибудь…) и посасывал палец. — Совсем недавно ты всей душой домой рвался…

— Я? Не доделав работу? Нет, это был кто-то другой… — Энди наконец размотал провода, и на черном стебле кабеля вдруг распустился свет. Энди повесил фонарь над Хэнком и Джо Беном; фонарь качался маятником туда-сюда, провоцируя ожесточенную борьбу теней на гранитных выползках породы позади лебедки. Пару секунду Джо моргал. — А что до контракта… — Потом заставил себя вновь заняться машиной, не умолкая ни на миг. — …Угу, ага, мы просто не можем обломиться. Посмотри, посмотри на все знамения, нам ниспосланные. Только посмотри.

Хэнк вынул сигарету изо рта и посмотрел на скрюченную фигурку, тараторившую без устали и без отрыва от работы; внезапное усердие Джо позабавило и озадачило Хэнка.

— На что посмотреть? — спросил он.

— На сигналы! — воскликнул Джо, не поворачивая головы. — Вот Ивенрайт и его банда, скажем, приняли ванну, когда пытались распустить наши плоты. Или этот большой «дзяк» пилы на лесопилке, как раз когда нам нужны были люди оттуда… да, я понимаю, что они долго не продержались, но пила-то дзякнула! Ты не можешь с этим не согласиться! Если б старина Иисус был не на нашей стороне — стал бы он мочить перышки этим птичкам? Или — сломал бы пилу? А? — Голос его нарастал с развитием темы. — О, говорю тебе, я уверен, что все у нас будет пучком! Мы у Христа за пазухой, и он спину надрывает, чтоб дать нам это понять. Мы не можем разочаровать его. Так. Посмотрите-ка? Вроде приладил я барабан, с божьей помощью, с полпинка. Попробуй, Энди, заведи ее! О да, сейчас мы поедем домой, и поспим, и встанем утречком, и отправимся в парк еще затемно, и нарубим больше кубофутов дров, чем кто-либо за всю историю! Хэнк, я знаю, я знаю! Я это чувствую, как никогда в жизни ничего не чувствовал! Потому что я… ой, слышите? Слышите? Ну что я говорил? Мурлычет, что котеночек, родимая! — дай прогреться, Энди… Потому что выше всех прочих знаков и знамений… погоди! Энди, подай-ка свет поближе, а то ж инструментов не видно… выше всех прочих знаков — а я уж их много повидал на своем веку, но никакие из них с нашими нынешними ни в какое сравнение не пойдут — выше всех по важности… И во мне за последние дни такая силища безмерная вызревает, что я готов эти елки-палки в парке с корнем из земли выдирать и метать их в речку, как дротики… И только сейчас до меня доперло, почему!

Хэнк с ухмылкой отошел в сторону, чтоб не мешать этому шустрику с беличьим проворством собирать орешки-интрументы.

— Ну и почему?

— А потому, — Джо перевел дыхание, — что в Писании сказано: если кто скажет горе сей: поднимись и ввергнись в море, и — да-да — не усомнится в сердце своем, но поверит, что сбудется по словам его [86], — так вот слушай, этот парень все получит, что сказал! Эй-эй ты небось и не знал, что я такой начитанный, ага? Но по-любому, я хочу сказать, что сила во мне такая теперь оттого, что я в ней ни разу не сомневаюсь! Усекаешь? Усекаешь? И поэтому все у нас получится. Не может не получиться. Блин! Лови каску… — Он бросился за крутящейся на ветру каской Энди и поймал ее влет. Тяжело дыша и радостно ухмыляясь, вернулся к Хэнку. — Круто! — воскликнул он, приглядываясь к гнущимся деревьям вдали, чтобы спрятать смущение, в какое ввергла его неприкрытая нежность в улыбке Хэнка. — Ветреная ночка, друг! О да!

— Не такая ветреная, как некоторые, — заметил Хэнк, сказав самому себе, что если уж касаться ветров и друзей, то от иного человека куда больше беспокойства, чем от старины Джоби и ураганов, которые он поднимает. Куда-куда большая головная боль. Потому что от двенадцатибального тайфуна по имени Джоби как-то не хочется искать укрытие. Большинство людей, когда пытаются тебя взбодрить, подходят к делу серьезно, тонко, без дуракаваляния, и они могут действовать сколько угодно изощренней, чем Джо со своими ужимками-прыжками и криками, но они даже близко такого успеха не достигают. Наверно, потому что он-то и не пытается действовать тонко, и не боится выставить себя дураком — только б вам с этого дурака смешно было. И вот пока мы бегали по делянке, укрывая все на ночь, я к нему так потеплел за поднятие моего настроения, что даже подзабыл, с чего оно у меня вообще опустилось. И только уж когда к фургону пошли — вот тогда вспомнил (Он сидит там, не спит; я попросил подвинуться…); тогда я заслышал далекую-далекую стаю гусей, идущую на город, и точно вспомнил, что меня терзало (Спрашиваю его, как время коротал. Писал, говорит. Спрашиваю, еще стишки, что ли? А он смотрит на меня так, будто ни малейшего намека на понимание, о чем это я), потому что гусиный крик — это как телефонный звонок: выдирай провод, не выдирай — все равно гудит, так же дьявольски назойливо и тягостно, даже если слов не разобрать. И вот я когда заслышал гусей и подумал о телефоне с выдернутым шнуром… тот чокнутый звонок, ночью, наконец-то всплыл. До того он с самого утра барахтался где-то в памяти, на краю видимости, вроде тех снов, когда помнишь ощущение, но не сам сон.

Я завел машину и покатил к лодке у подножия холма, пытаясь распрямить малость свою память. И стал вырисовываться весь разговор — ясно, как колокольный звон. Тогда я все еще не был уверен, на самом деле разговор тот был или только приснился, но я сумел вспомнить его слово в слово.

Звонил Уиллард Эгглстон, мелкий хмырь, хозяин прачечной. Он был весь напряженный, взбудораженный, и голос такой взвинченный, что поначалу я подумал, будто он основательно пьян. Я все еще спал на девять десятых, а он пошел мне гнать какую-то лютую пургу про себя и негритяночку, которая у него работала, да про их ребеночка — тут-то я и решил, что он бухой. Я просто слушал, из вежливости, как и прочих «звонарей», но чем больше он бормотал, тем яснее мне было, что это какой-то нетипичный случай. Я видел: он звонит не просто, чтоб досадить мне, но было нечто еще за его несвязными и несуразными излияниями. Я дал ему выговориться, и вскорости он надолго задержал дыхание и бухнул: «Вот и вся сказка, мистер Стэмпер. Так все и было. И правда — до единого слова. И мне плевать, что вы думаете». Я сказал: «Хорошо, Уиллард, я вам верю, но…» — «Бог свидетель, что все это — чистая правда. И я знаю это, я сам знаю, и потому мне плевать, верите вы или…» — «Хорошо, хорошо. Но ведь вы чего-то еще имели в виду, когда позвонили мне, чтоб похвалиться тем, как сумели заделать свою негрилку» — «Мальчик, мистер Стэмпер, сын! И я его не только „заделал“. Я содержал его, как и подобает отцу содержать сына…» — «О'кей, вы молодец. И сын ваш — тоже. Но…» — «…покуда вы не заставили людей затянуть пояса и считать каждый грош…» — «Хотелось бы знать, как мне это удалось, Уиллард, но спор будет бес…» — «Вы практически обанкротили весь город. Вам это неизвестно? Доказательства нужны?» — «Все, что мне нужно — чтоб вы перешли к делу, которое было у вас на уме, когда…» — «Именно этим я и занимаюсь, мистер Стэмпер…» — «…потому что в очереди стоит еще толпа анонимных собеседников, и было бы невежливо столько болтать с одним, когда другие ждут…» — «Я не аноним, мистер Стэмпер. Повторю еще раз, для верности: меня зовут Эгглстон, Уиллард…» — «Эггл-стон; ладно, Уиллард, так что вы хотели мне поведать — помимо ваших секретных романов — в, э, двадцать две минуты первого ночи?» — «Только это, мистер Стэмпер: в настоящий момент я собираюсь покончить с собой. А? Никаких остроумных комментариев? Вы такого не ожидали, готов поспорить? Не ждали от Уилларда Эгглстона, верно? Но это такая же правда, как то, что я здесь стою. Увидите. И не пытайтесь меня остановить. И не пытайтесь звонить в полицию, потому что они все равно не поспеют. А если позвоните — они узнают, что я звонил вам, так ведь? Звонил, чтобы сказать, что это ваша вина, что вы меня вынудили…» — «Вынудил? Уиллард, послушайте же…» — «Да, вынудили, мистер Стэмпер. Видите ли, у меня очень солидный полис с двойной выплатой в случае внезапной смерти, в пользу моего сына. Конечно, пока ему не исполнится двадцать один…» — «Уиллард, эти компании не платят за самоубийство!» — «Вот почему я не могу допустить, чтобы вы кому-то разболтали, мистер Стэмпер. Теперь понимаете? Вот почему я не могу никому открыться, мистер Стэмпер. Теперь видите? Я умираю ради своего сына. Я подстроил все так, чтоб сошло за аварию. Но если вы вздумаете…» — «Уиллард, знаете, что я думаю?» — «…кому-то проболтаться об этом разговоре, тогда я погибну напрасно, правда? И вина ваша удвоится…» — «Я думаю, что вы пересмотрели своих фильмов». — «Нет, мистер Стэмпер! Погодите еще! Знаю я, что про меня думают. Будто слюнтяй я, слизняк, „тот бесхребетный Уиллард Эгглстон“. Но вы увидите. Да! И даже не пытайтесь меня отговорить, я уже все решил». — «Да ни от чего я вас не отговариваю, Уиллард». — «Увидите завтра. Да! Увидите, каков хребет…» — «Я никого и ни от чего не отговариваю, но знаете, на мой взгляд, перелом хребта — не лучшее доказательство его наличия» — «Бесполезно меня переубеждать». — «А мужчиной с хребтом и стержнем я называю того, кто находит силы жить ради и оплачивать жизнь своего сынишки, как бы тяжко ни приходилось…» — «Жаль, жаль, но впустую расходуете слова». — «…а не умирает ради своего ребенка. Все это полная чушь, Уиллард, умереть за кого-то». — «Тщетное сотрясание воздуха, мистер Стэмпер». — «Умереть — любой дурак может, не так ли, Уиллард?… жить — оно поболе требует» — «Без толку, мистер Стэмпер, совершенно без толку. Я принял свое решение». — «Ну, тогда удачи, Уиллард…» — «Никому и нипочем меня не… Что?» — «Я сказал „Удачи“». — «Удачи? Удачи? Не верите, значит, что я это сделаю!» — «Ага… Да верю, кажется. Да, пожалуй, верю. Но я устал, соображаю туго, и пожелание удачи — лучшее, что я могу предложить». — «Лучшее, что можете предложить? Удачи? Человеку, который…» — «Господи всемогущий, Уиллард! А чего вы от меня хотите? Чтоб я страницу из Писания зачитал, или что? „Удачи“ — вполне подходящее напутствие в вашем случае, не хуже других. Лучше, чем „Счастливо поразвлечься“. Или — „В добрый путь“. Или — „Сладких снов“. Или простецкое „Пока!“ Давайте на том и сойдемся, Уиллард: удачи! Ну и на всякий случай — До свидания!.. Оки-доки?» — «Но я не…» — «Мне до смерти хочется спать, Уиллард. Потому, от всего сердца — удачи…» — «…недорассказал…» — «… и до свидания».

— Стэмпер! — В ушах Уилларда — короткие гудки. — Да погодите вы, пожалуйста… — Он стоит в будке, в окружении трех своих смутных отражений, вслушивается в электрический писк. Не так он все себе представлял, совсем не так. Думает, не перезвонить ли? Чтоб этот человек понял! Но знает, что от новой беседы толку не будет, потому что человек этот очевидно поверил его рассказу, хотя, может, и не понял всех мотивов. Да. Все признаки того, что поверил. Но ни единого — что обеспокоился; ни малейшего!

Уиллард кладет трубку на рожки. Телефон благодарит вежливым позвякиванием, глотая монетку в десять центов. Уиллард долго и отрешенно смотрит на телефон, без единой мысли в голове; покуда его дыхание не затуманивает картинки мира за стеклянными стенами и покуда не сводит икры и ступни.

Сев в машину, он заводит мотор и сворачивает на Неканикум-Стрит, выезжает на прибрежную трассу, ведет медленно сквозь круговерть дождя. Тот задор, что охватил его дома, почти иссяк. Предвкушение померкло, ночная удаль притупилась. Все из-за жестокого равнодушия этого человека. Как этот дьявол может не беспокоиться? Какое сердце надо иметь, чтоб даже и тени озабоченности не выказать? Какое право он имеет!

Он доезжает до хайвея и поворачивает на север, тащится вдоль края дюн в медленный подъем, к белым столбикам, за которыми высится маяк Ваконды, подпирающий толстое брюхо неба. Приглушенный мерный шум прибоя слева раздражает Уилларда, и тот включает радио. Но уже слишком поздно для местных станций, а гористый рельеф отсекает Юджин и Портленд. Выключает радио. Катит дальше, следуя за проблесками белых столбиков, ограждающих край шоссе над склоном. Теперь он забрался слишком высоко, прибоя не слышно, однако раздражение не отступает… Все этот Хэнк Стэмпер и его разглагольствования про хребет. Кем нужно быть, чтоб так реагировать на такой отчаянный звонок, чтоб отмахнуться от него своими «удачи» и «до свидания»?… Да кто дал ему право?

Когда он доползает до смотровой площадки на вершине, за каменной оградой, его подбородок дрожит, а когда подъезжает к повороту, именуемому в народе Смертьпантинкой, все тело его сотрясается в угрюмой ярости. Он минует поворот. Половина сознания уже готова вернуться и позвонить снова, ей-богу! Даже если этот человек не до конца понял, все равно он не имеет права на такое бессердечие. Тем более — когда он так виноват! он и его семейство. Нет! Определенно, нет у него такого права!

Уиллард заруливает в проезд к маяку, сдает задом, разворачивается. Дымясь от негодования, направляется обратно в город. Нет, господи, нет такого права! Хэнк Стэмпер ничем не лучше прочих людей! И хребет мой не слабее, чем у него! И я докажу! Ему! И Молоше! И всем! Да, докажу! И я любой ценой вышибу его из седла! Да! Обещаю, клянусь, я сделаю…

Машина свистит мимо стены столбиков по влажной извилистой дороге; Уилларда распирают гнев, и решимость, и жизнь; машину заносит в том самом повороте, что Уиллард выбрал несколькими неделями ранее, и он нечаянно сохраняет верность своему выбору и своему слову…

— О… слышали новости? Да… помните того рохлю, весь такой бесцветный, бледный, что держал прачечную, а с год тому еще и киношку прикупил? Уиллард Эгглстон? Да-с, сегодня утром соскребли его со скал под Головой Ваконды. Проломил ограждение — и опаньки, где-то прошлой ночью.

Старик сопроводил свое донесение громкой отрыжкой и вернулся к менее драматичным сплетням о городских тяжбах и тяготах. Он не ожидал, что кто-то из нас проявит чрезвычайный интерес к данному известию; тот человечек был слишком несущественной сущностью, чтоб кого-то из нас занимала его судьба. Даже Джо, известный своим состраданием ко всей и всякой городской фауне, признался, что об этом злосчастном трупе ему ведомо не больше моего: человечек продавал билеты в кино, и жизни в нем было поменьше, чем в любом игровом автомате у него в фойе. Все о нем мало что знали…

Но Братца Хэнка известие о смерти этого безжизненного существа ударило, будто пушечное ядро в живот: он согнулся вдвое, сбледнул с лица и внезапно закашлялся.

Джо мгновенно поставил диагноз: «Кость застряла! Кость в горле!» Вскочил со стула, пулей метнулся к Хэнку и хлопал его по спине, пока остальной консилиум размышлял над своими панацеями. Мнение старика было: «Брось ты его колотить, бога ради… ему прочихаться надо — и все пройдет!» — и он совал Хэнку под нос свой жевательный табак, будто один его аромат способен выдавить из больного благотворный чих. Хэнк отверг и Джо, и жестянку.

— Черт! — воскликнул он. — Да не хочу я ни кашлять, ни чихать! Я в порядке. Геморрой какой-то в спину вступил — но Джо уж насмерть его замордовал.

— Уверен, что в порядке? — спросила Вив. — И что значит «геморрой в спине»?

— Уверен, — он настаивал на превосходнейшем своем самочувствии и, к моему немалому разочарованию, пренебрег ответом на второй ее вопрос (Мне самому было бы прелюбопытно узнать, что есть «геморрой в спине».), а вместо этого поднялся из-за стола и протиснулся к холодильнику: — А что, баночки холодного пива в доме не найдется?

— Никакого пива не найдется, — покачал головой старик. — Ни пива, ни виски, ни вина, да и табачок у меня на исходе, черт возьми. Это если ты хотел действительно трагических вестей.

— А в чем дело? У нас же постоянный заказ у Стоукса?

— Наверно, ты не слышал, — сказала Джен. — Старый друг Генри мистер Стоукс нас вычеркнул. Отказал в доставке.

— Друг? Этот старый сморчок? Канадский волк — друг этому…

— Отказал в доставке? Как так?

— Он объяснил это тем, что мы далеко живем и по пути других заказчиков нет, слишком расточительно гонять к нам фургон, — растолковала Джен из-под своих прозрачных век. — Но настоящая причина в том, что…

Хэнк хлопнул дверцей холодильника.

— Угу! Настоящая причина в том, что… — Он взял с плиты часы и долго смотрел на них; даже дети оторвались от еды и испуганно переглядывались, как всегда переглядываются дети, когда взрослые ведут себя странно. Но Хэнк решил не углубляться в истинные причины: — Пойду-ка я наверх и начиню-ка я собой койку, — сказал он, положив часы на место.

— А как же эта тетенька, Тиля Биржа? — в полном шоке спросила Писклявочка, подняв брови. — Ты же никогда не пропускал тетю Биржу, Хэнк.

— Ну, сегодня придется дяденьке Доу Джонсу за меня перед ней отдуваться, Писклявочка.

Девчушка надула губки и еще выше задрала брови: ой, эти взрослые сегодня совсем-совсем странные какие-то.

Вив порывалась перехватить его на выходе из кухни и пощупать лоб, но Хэнк сказал, что ему нужно только чуточку нормального сна без телефонного трезвона, а не массаж головы, и, как был в ботинках, потопал по лестнице наверх. Вив глядела ему вслед, встревоженная и бессловесная.

А ее тревога и бессловесность встревожили уже меня. Особенно бессловесность, с учетом обувки Хэнка: никакой говнодав и первой ступеньки не преодолевал, чтоб не навлечь на себя окрик Вив: «Ботинки!» И так же редко интим тети Тили Биржи с дядей Доу Джонсом обходился без наблюдения со стороны Хэнка, прилипшего к телевизору с невинной Писклявочкой на коленях. И не больше Писклявочки я понимал причины странности поведения моего братца (Тем не менее я знал, что вызвано оно не одним лишь дефицитом сна или костью в горле; его реакция на смерть местного киномагната была столь классической реакцией на худые вести, что и Макдуфу [87] поучиться не грех.), но я поспешил спикировать на тревогу Вив.

— Железный человек, куда крепче моего, — добродушно проворчал я. — Я бы нипочем не отказался от массажа головы.

Она, казалось, не слышала.

— Да. Что меня восхищает в этом человеке — так это здоровье… — Я встал, постанывая. — Во всяком случае, он сумел одолеть эти ступеньки.

— Ты тоже пойдешь спать, Ли? — спросила она, наконец-то удосужившись поворотиться ко мне.

— Попробую. Пожелайте мне все удачи.

Она снова уставилась в лестничный просвет.

— Я к тебе загляну, чуть попозже, — сказала она отрешенно и добавила: — Никак не могу градусник отыскать.

Итак, при всех таинственных БЕРЕГИСЯХ, по-прежнему ухающих-эхающих в моей голове, я торжественно провозгласил, что пришла пора действовать. Завтра начнется «Операция В», обреченная на успех. И пусть я не понимал природы своих колебаний, зато отлично знал, что участливость Вив распадется на части при нечастом ритме моих шагов. Надо ковать железо, пока ртуть горяча. Впрочем, градусник мне для этого не понадобится…

В старом доме шумно даже без телевизора. Дети переговариваются шепотом, дождь, похоже, шепчет им в ответ, но гуси орут во всю луженую глотку, и Хэнку остается лежать и слушать… (Я даже газету не прихватил. Сразу запрыгнул в койку. И уж почти заснул, когда услышал, как Малыш ходит взад-вперед по своей комнате. Слегка покашливает, звук — точь-в-точь такой, как Мозгляк Стоукс тридцать лет придуривается. Я прислушиваюсь, не идет ли еще кто, но эта стая так голосит, что ничего за ней не слыхать. Тысячи и тысячи и тысячи. Летят, летят, летят над домом. Тысячи, тысячи и тысячи. Проламывают крышу, просачиваются сквозь стены, и весь дом полон серых перьев, клювы долбят в уши, орут на меня, хлопают меня крыльями по груди, по шее, по голове, тысячи и тысячи, громче, чем…)

Я проснулся с чувством какой-то беды. В доме темно и тихо, а будильник с подсветкой сказал мне, что сейчас полвторого. Я лежал, пытаясь сообразить, что же меня разбудило. На улице дул ветер, швыряя дождь в стекло с такой силой, что казалось, будто уж старушка-река к нам в гости пожаловала, будто бы этакая огромная и черная водяная анаконда обвивала дом кольцами, стискивала и раскачивала. Но не это меня разбудило: если б я просыпался от каждого ветерка, задувающего в окна, — давно бы уже сдох от изнеможения.

Оглядываясь назад, понять несложно, что это было: гуси разом замолкли. Ни звука, ни крика. И на месте их ора в ночи получилась дыра — словно большая вакуумная бомба в действии: кого угодно разбудит. Но тогда я не сообразил…

Я выскользнул из постели, благополучно не потревожив сон Вив, и схватил шестибатареечный фонарик, что держал в комнате. При такой погодке, решил я, не грех бы фундамент проверить: особенно при том, что перед сном не удосужился. Подошел к окну, прильнул лицом к стеклу и посветил фонариком на берег. Не знаю, зачем. Лень, наверно. Потому как знал, что и в ясный день почти что невозможно разглядеть фундамент из этого окошка, потому что изгородь. Но, наверно, я одурел малешко со всех дел и надеялся на чудо: увижу берег и там все хорошо…

За окном вроде ничего не было, кроме дождя, хлеставшего длинными рваными лоскутами, будто вымпелы ветра. Я стоял, водил лучом туда-сюда, все еще спросонья, как вдруг увидел на улице лицо! Человеческое лицо! Оно парило в пелене дождя, глаза вытаращены, волосы растрепаны, а рот перекошен таким ужасом, будто бедняга уже не одно столетие мыкается по буре, да выбраться не может!

Я не знаю, сколько стоял, завороженный — может, пять секунд, а может и минут — пока не вскрикнул и не отпрянул от окна. И увидел, как лицо передразнило мои действия. Уф! Господи-бож-мой… Всего лишь отражение, отражение — и ничего кроме…

Но, да поможет мне бог, это была самая дикая картина, какую мне доводилось видеть; такого страха я никогда в жизни не терпел. Хуже Кореи. Хуже, чем когда я увидел падающее на меня дерево — тогда я нырнул прямо под него, метнулся, прижался к пню, и дерево обрушилось на пень, словно двухтонный копер, забивающий сваю; пень на добрых шесть дюймов ушел в землю, но спас меня, спас от потерь больших, чем мой завтрак. Тот случай так расстроил меня, что я провалялся пластом целых десять минут. Но, богом клянусь, тот испуг не идет ни в какое сравнение с ужасом при виде этой хари на стекле.

Я услышал, как у меня за спиной заворочалась Вив.

— Что такое, родной?

— Ничего, — ответил я. — Ничего. Просто вообразил себе на минутку, что за мной уже духи пришли. — Я издал смешок. — Думал, достали-таки, демоны. Я выглянул в окошко проверить фундамент — а там этот сукин сын, и лицо такое, будто у смерти на блинах побывал. — Я снова усмехнулся, отвернулся наконец от окна, подошел к кровати, уселся на краешек рядом с Вив. — Да, закадычный мой дружок в ночи. А ты его видела?

Я зажал фонарь коленями, поймал лицом луч, чтоб Вив воочию полюбовалась этим кошмаром, и скорчил ей рожу в окне. Мы расхохотались на пару, а потом она взяла мою руку и приложила к своей щеке, как делала, бывало, когда носила ребенка.

— Ты так ворочался и брыкался. Ты хоть уснул?

— Ага. Наверно, эти гуси в конце концов отчаялись ворваться в дом.

— А проснулся отчего? Погода?

— Ага. Дождь разбудил, наверно. Ветер. Знай хлещет-свищет всю ночь. Черт. И река уж точно поднялась. А ты знаешь, к чему это…

— Надеюсь, ты не собираешься идти проверять? Не все так плохо. Просто ветер задувает — оттого и шум. Не могла она из берегов выйти с вечерней твоей проверки.

— Ага… Только вот не проверял я нынче после ужина, помнишь? У меня ж кость в горле застряла.

— Но когда ты с работы вернулся — все в порядке было. Прямо перед ужином…

— Не знаю, — сказал я ей. — Надо бы проверить. Так надежней.

— Родной, не надо, — попросила она и стиснула мою руку.

— Ай, ладно, пуганые мы ужо! — сказал я, тряхнув головой. — Скорей всего, тут сон еще руку приложил: через него я до страха вызрел, что-то вроде. Опять мне снился этот мой школьный сон, про колледж, помнишь? Только на сей раз я не из-за тупости вылетел, а потому что мама умерла. Прихожу домой после школы и нахожу матушку мертвой, точь-в-точь как в детстве. И картина очень похожая: будто бы застал ее над стиральным корытом, пополам согнутую, а лицо — там. А когда тронул — завалилась набок, рухнула на пол, по-прежнему согнутая, будто замороженная, будто коряга какая. «Вероятно, инсульт, — говорит доктор Лейтон. — Вероятно, удар случился во время стирки, она упала в воду и захлебнулась, не успев прийти в сознание». Хмм… Только в этом сне я уже не малец: двадцать, так где-то мне. Хмм… — Я поразмышлял над этим с минуту, потом спросил Вив: — Как вы полагаете, доктор, я полный шизик?

— Дурачок ты полный. Забирайся ко мне…

— Чуднó, правда… эти гуси — все разом угомонились. Теперь уж подумываю — это-то меня и разбудило.

А оглядываясь — не подумываю, но знаю дьявольски точно, что именно это.

— Они и дождь, напомнили мне, чтоб фундамент проверил…

Оглядываясь назад, всегда можешь найти корневое-козырное объяснение случившемуся. Можно сказать, будто проснулся ты, потому что гуси замолчали. А собственное отражение проняло так несусветно — потому что до того сон видел, который оставил некий такой налет привета с того света…

(Я сижу на кровати и слушаю дождь. Чувствую, как ее щека трется о мой бицепс, а волосы струятся на мои колени.

— Все хорошо, все ладно с ним, — говорит она.

— С кем? — спрашиваю.

— С фундаментом, — отвечает она…)

А можешь даже, оглянувшись назад, увидеть, что случившееся на работе назавтра тоже имеет под собой веские основания и сновидения. Ну и мысли об этом чокнутом Уилларде Эгглстоне, и работа недельная тяжкая, и недосып… оглянувшись назад, можешь сказать, что на каждое «почему» есть свое «потому что…»

(Я потряс головой.

— Не знаю, — говорю. — Я знаю, что надо спуститься и проверить. Просто пробежаться до воды, посмотреть уровень… но хосподи-боже-мой, — сказал я, — как же мне противна сама мысль, что придется нацепить пару ледяных башмаков и шлепать по этому сукиному супу…)

И даже эту гриппозную букашку, что кругами над нами летает, можно приобщить к списку — оглядываясь назад…

(Я потянулся за штанами на спинке стула.

— Особенно, — сказал я, — когда почки так не на шутку разнылись…

— Почки? — спросила она.

— Ага. Помнишь, как они меня допекли вскорости после нишей женитьбы? Лейтон сказал, что это от путешествий на байке через всю страну без поддержки для спины; «блудящая почка», что-то такое. Потом устаканилось: последние два года даже не вспоминал. До сего дня. Поскользнулся, шмякнулся, всю задницу и спину отшиб нафиг.

— Болит, да? — спрашивает она. — Дай гляну.

Включает ночник.

— Да терпимо, — говорю.

— Ну конечно, — говорит она. — Тебе-то голову оторвать — терпимо.

Садится, хватает меня за патлы и заваливает на кровать.

— Теперь перевернись на живот и дай посмотреть.)

Ага, всегда можешь оглянуться, перечесть все причины и сказать: «Ну, не так уж трудно понять, почему я был таким снулым, тормозным и беспечным на работе в парке на следующий день, после всех-то этих передряг; да, совсем нетрудно…»

(Она задирает мою майку.

— Уййй… да тут места живого нет!

— Ага, — ворчу я в одеяло, — вот и суетиться не из-за чего. Что поделаешь с задницей, если это сплошная ссадница, а не задница? Само зарастет через пару дней. Знаешь, что… лучше не могла б ты мне плечи помять, судороги выдавить, раз уж заполучила меня… Оки-доки?)

Но точно так же, оглядываясь назад и приводя причины — и все вроде ровно — находишь чрезвычайно мало поводов для гордости, когда эти самые причины вскрываются. Не потому, что задним умом понимаешь, как мог бы избежать — нет, не мог бы; задним умом понимаешь, как, черт возьми, обязан был не допустить. И такой позор никакими причинами не замажешь, хоть в сто слоев отмазки мешай да клади. А наверно, и обязан ты стыда того не замазывать…

(Она встает, идет к тумбочке, по пути включает обогреватель. На ней ночнушка с одной оборванной лямкой. Носом чую, что она достала свою «болебойную» мазь, — еще до того, как коснулась моего арьергарда, чую.

— Мамочка, — говорю, — ну не надо! Я правда не знал, в какую бахрому порвал задницу.

Какое-то время она просто подмурлыкивает электрокамину, потом заводит песенку едва-едва слышным шепотом:

— Соловей скакал по веткам, звонки песни пел он деткам, — поет она. — Приползла черна змея — ам! И нету соловья.

— Как мило, — говорю, — черт, просто прелесть…

Она натирает по кругу, по кругу, и еще по кру-угу; и это тоже мило, чертовски мило…)

Хэнк сопит, набивши рот мякотью предплечья. Длани парят над ним теплым благовонием. Камин подле кровати умиротворяюще гудит, ободряя густо оранжевым светом своей спирали. Вив поет:

Сойка сеет, сойка пашет,

А воробушек все пляшет,

«Ты бы, брат, мне подсобил!» —

«Ножки слабые, нет сил!»

Он переворачивается на спину. В густом, теплом масле. И томно тянет увечную руку вверх, к ее болтающейся штрипке, заваливает на себя…

Гуси плыли синим миром,

В край, где солнце и цветы…

Дождь атакует окна, отступает, набрасывается с новыми силами, но безуспешно. Ветер сотрясает четыре электрических кабеля, брошенных от дома через реку, и дом гневно гудит от возмущения. Хэнк засыпает при горящей лампе, и электрокамин все мурлычет, и тонкие струи рук снова омывают своею теплой влагой его изнуренную плоть…

Сияло море им сапфиром…

Зачем остались я и ты? [88]

Порою — на исходе бесплодной ночи — пустыни заполоняют мою каторгу, и песчаные клубы снедают глаза… и тогда я должен вскрыть абсцесс своей хижины и поискать рассвет… И найти: ручей загулял с луной… а сосны и козодои взметнулись, чествуя солнце.

Обычно помогает, и прохлада сладостна, но порой — вспоров свой бревенчатый нарыв — не застаешь снаружи никого, кроме ночи. Такие дни лучше всего забыть.

Тем утром Ли наотрез отказался встать с кровати. Фургона, где можно проспать весь день, на новом месте не предвиделось, поэтому будь он проклят, если сделает хоть шаг из дому и будет сидеть в прорезиненном пончо, подобно неприкаянному индейцу с плеса, продрогший и пропащий, в то время как дождь капля за каплей смывает остатки его юной жизни по склону в реку.

Он твердо решил остаться неколебим на кровати; и никакая дипломатия Джо Бена не принесла плодов в то утро.

— Ли, парень, подумай вот о чем, — Джо глубокомысленно воздел палец. — На сей раз тебе даже в лодке качаться не придется. Мы всю дорогу до работы поедем на пикапе. — И палец настырной сосулькой тыкал в ребра. — Пошли! Гоп! Вставай!..

— Что? — Я был выдворен из своих теплых победных грез этим холодным тычком реальности. — Что? Встать? Ты серьезно, Джо?

— Конечно, — говорит он серьезно и запускает новую рекламную кампанию.

Сквозь драпировку моей дремы фанатичные глаза Джо Бена пыхали на меня зеленым из оранжевых ободков. Калибан дорвался до своего кайфа. Он предлагал мне что-то вроде милой маленькой экскурсии на пикапе. Я слушал вполуха; привстал, протянул руку, зачерпнул еще горсть таблеток аспирина из миски на тумбочке. Всю ночь напролет я щелкал кислый аспирин, как соленый арахис, чтоб лишить градусник всякой возможности отобразить истинную мою хворость в полной мере.

— Джозефус, — перебил я, — поездка на пикапе не идет ни в какое сравнение с тем, как я сейчас и здесь уже поехал. Закинься горстью аспирина. Конкретно цепляет и тащит. — Я откинулся на подушку и натянул одеяло на голову, припомнив, что по плану на сегодня у меня намечено генеральное наступление. Надо остаться дома. С этим воспоминанием на меня накатило также возбуждение, но мне удавалось сохранять надлежащую слабость и сиплость голоса: — Нет, Джо. Нет… Нет… Нет… Я болен болен болен, — и в то же время злостно забавляться наивностью Джо. Я догадался, что это Братец Хэнк послал его с миссией в мою спальню. Ибо я был уверен, что Хэнк тоже понимает важность этого дня. Все к тому шло. И трудно закрыть глаза на очевидное. Уже давно было неизбежно, что в один прекрасный день я не выйду на работу и останусь дома… один… не считая старика, который спал большую часть утра, а то и пополудни дрых, если не срывался в город… и Вив. И эта мысль о встревоженности братца возвела в новую степень мой потаенный восторг, как преумножила и жар в примороженных конечностях. — Джо, забудь. Нет. Я не поеду. — Я забился глубже.

— Но Ли, малыш, ты нам, может, пригодишься!

— Джо, перестань. Ты мне спину застудишь. К тому же, — я приподнял край одеяла, чтоб дать свободу своему красноречивому взгляду, — на кой вам ляд мое общество? Пригожусь? Не помню, чтоб вчера пригодился. А теперь на что я вам, Джо? С чего бедняга Хэнк вдруг возомнил, что меня вовсе без присмотра оставить нельзя? Кто меня тут обидит?

— Да причем тут бедняга Хэнк? — Он сдернул с меня стеганое одеяло. — Хэнку до лампочки мое тут камлание над тобой. Бредишь ты, что ли? Хэнку по сараю, так или эдак. Никак нет! Я просто подумал, что у тебя есть интерес — ты же ученый у нас! — интерес до старинного лесоповала. История, друг мой, да, история, прямо перед тобой! Заманчиво, а? Поехали!

Я со смехом принялся вырывать одеяло у Джо.

— Джо, передай Хэнку, что исторические аспекты лесоповала лично мне, как большому ученому, по два сарая и до трех лампочек на каждом. Кстати, гасите свет. — И я снова окунул голову в теплую темноту, прикинувшись спящим…

Джо Бен развернулся и вышел из комнаты Ли, почесывая кончик носа сломанным ногтем. В коридоре он повстречался с Вив: она направлялась в спальню Генри. Его лицо просияло, и он ухватил ее за руку.

— Вив, солнышко! Мне — всем нам — нужна твоя помощь! Очень нужна. Наш вечнозеленый встал? Он собирался дать нам последний инструктаж по работе вручную. О да. Неважно. Слушай, нам нужно, чтоб кто-то отвез нас до места на пикапе, а потом, как только магазины откроются, заехал в город и прикупил шплинтов. Позарез нужны, Вив, солнышко! Ну и потом, вы с Ли так л… ладите нынче. Надо б показать упрямца доктору Лейтону. Не нравится мне его… тембр нынче.

Вив улыбнулась:

— Если уж кому и судить о тембрах, то, конечно, тебе.

Вокал Джо был таков, что медведи разбегались в панике.

— Я? Моя беда в том — я тебе не рассказывал? — что доктор не прокашлял меня, когда я родился. Но это горе не беда. Обаяние — его ж не спрячешь. Так что насчет Ли?

— Не знаю, Джо, — ответила она. Он все говорил, а она ждала, пытаясь понять, куда он клонит. Вив чувствовала, когда Джо Бен перекраивал истину по своим лекалам; все чувствовали, кроме самого Джо. И сколь бы ни туманны были доводы Джо в пользу такой кройки реальности, с ним обычно не спорили, ибо понимали, что изначальные его посылы всегда благородны. И сейчас, дождавшись окончания страстного монолога, Вив кивнула и пообещала поговорить с Ли, хотя мотивы Джо так и остались скрыты от нее во мраке. Нахмурившись и сведя над носиком тонкие изящные брови, она подошла к двери Ли и постучала.

— Ли? — Тук Тук Тук.

— Кто там? — промямлил я из-под одеяла. — Изыди!

Я решил, что теперь Хэнк сам решил попытать счастья, после провала Джо. И, может, уже достаточно зол на мою симуляцию, чтобы утратить самообладание. Тук-тук? Дверь открылась, я сжался и мужался. БЕРЕГИСЬ. Час пробил. Если он сейчас психанет — я сорву банк. Снова шел он на приманку; ловушка разложена в полной готовности. А от него требуется — лишь малюсенький гнев, ровно столько, чтоб дернуть за крючок (мой нос, надеюсь; только нос — и не трогай мои ненаглядные зубки, пожалуйста; они мне дороги как память о мучительных годах, стесненных скобками). Я завизжу от ужаса. На помощь мне примчится Вив, чтоб уберечь от этого вандала, чтоб ватку сунуть в носик, меж тем как наш драчун дымится от досады… и игра за мной: останется лишь забрать приз.

Так представьте же мое потрясение, когда вместо Хэнка явилась Вив. Она приподняла мой полог, чтоб ущипнуть за щечку ласковым взглядом.

— Доброе утро, — пропела она.

— Нет, — простонал я. Но она настаивала:

— Доброе утро, Ли. Вставай-вставай-вставай.

— Не могу, — снова прорычал я, но она известила, что встать придется. Едем в город. Обещала волноваться за меня, пока я не покажусь доктору и тот не посмотрит мою гортань и миндалины.

— Поэтому вставай, Ли. «Нет» или «не могу» за ответ не принимается. Оденься потеплее, а я попрошу Хэнка подождать. — И она вышла, не дожидаясь дальнейших моих протестов.

Любопытство кое-как подняло меня из теплой постели и потащило вниз к очередному сумрачному завтраку в парилке-кухне. Музыкальное позвякивание радио Джо лишь подчеркивало тишину. Я ел медленно, озадаченный: я совершенно отчаялся понять ее настойчивость в требовании медосмотра. Неужто она тоже против того, чтоб я остался дома? Неужто страшится оказаться рядом с существом столь очевидно безвредным? Невозможно. Я уныло жевал свою овсянку и уж был на грани радикальной перекройки своего плана — меня могла бы отвезти Вив; этот жар, это головокружение, знаете ли, — как вдруг еще одно непредвиденное событие осложнило ситуацию и того больше. Старик Генри, наряженный для выхода (самого блистательного) в город, прогромыхал вниз по лестнице, исторгая свой устрашающий, трубный утренний кашель и сражаясь с тяжелой паркой…

— А вот и мы, шпана, а вот и мы.

Я вздохнул. Хорошенькое начало дня…

— Оп, а вот и мы. Сегодня мы на коне, ребята! Хм. Посмотрите на этот ласковый дождик. Отличный денек. Вот я и гляжу, что вам, похоже, без меня смыться не терпится.

Все поворотились от стола посмотреть на битву старика с паркой. Когда он развернулся, все увидели, что он избавился от гипса на руке…

— Генри, — говорит мне Вив. — Ох, Генри. — Она стоит у стола, хотела наложить Лиланду сосисок, а заместо этого кажет вилкой на мою руку. — Славно, — говорит. — Что ты с ним сделал?

— Да эта штуковина сама свалилась, пока я спал, если хочешь знать, — отвечаю. — И вот когда я услышал ваши разговорчики, я подумал: Генри, надо бы тебе смотаться к доктору вместе с Лиландом и поглядеть, не пора ль уж и с ноги эту фигню стащить. — Стучу костяшками об остатний гипс, чтоб предъявить его пустое звучание. — Слышь? Наверняка не скажу, но по-моему, чертова нога там вчистую выгнила. Поэтому я с вами, если никто особо не возражает.

— О'кей, — это Хэнк говорит. — Тогда поехали. Надо бы добраться до места к рассвету.

Джо Бен — тот в кузове пикапа едет, за струментом приглядывает. Хэнк за рулем. Рядышком — Лиланд, сидит, носом клюет с закрытыми зенками. Ну а я у дверцы сижу да костяной ногой своей вожу, чтоб поудобней пристроить эту дрянь. И по пути к новой деляне пытаюсь растолковать парням, чего им там ждать. Как могу, объясняю за ручную работу, то да се, что при таком дожде и ветре рубить только от большой нужды можно, но когда нужда есть и не обойти ее, надо смотреть в оба за скосом дождя да за налетающими порывами. Их издаля видать, по прогибу древесных макушек, будто какая огроменная птица на тебя летит. Смотреть в оба — а то и погибнуть недолго… Но самый зоркий глаз — за этой дрыной, когда она уже на земле, когда ворочаете ее, потому как если она поехать по склону надумает, то не всегда такая вежливая, чтоб повременить до «на старт — внимание — марш»… и надо как можно вернее прикинуть, куда и как ее поведет и что на пути, и тут уж мозги нужны!

— И большой личный опыт, наверно, ага?

— А то! И котелок варить должен.

Мой окаменелый батя втемяшил себе в голову, что ему позарез надо метнуться с нами в город, и ничто его не разубедит. В пути от все болтал и болтал, языком и левой рукой, скрюченной у груди. Лапка его была синей и тощей, больше походила на конечность зародыша, до срока извлеченного из утробы, чем на длань матерого старца. И всю дорогу до парка он ею помахивал и ворковал над ней на ободрительный, маршевый манер. Когда он касался каких-то особо волнующих рабочих моментов, эта рука приходила в неустанное шевеление. Я наблюдал ее зачаточные движения и думал, что сказать доктору в клинике…

— Надо быть всегда начеку, каждую секунду…

Они доехали до места, где кончался асфальт. Хэнк сверился с картой, разбитой на сектора, — убедиться, что число на табличке, прибитой к дереву, — искомое.

— Минуточку… — (Лучше уж перестраховаться, прежде чем браться за работу: все усталые, ясных голов не наблюдается…) — Какой там сектор на дощечке, Джо? — (Мне не улыбалось побрить весь холм, а потом узнать, что я не тот лес вырубил. Джо назвал номер, и он совпал: да, это наше место. — Гляди по сторонам, Малой, — ткнул я Ли локтем. — Проснись и подмечай повороты, а то ведь потом не выберешься на трассу, не говоря уж про то, чтоб нас вечерком подобрать, — сказал я ему. Он смотрит на меня. Я уже ничего не знаю. Я устал.

Пикап накренился, пополз в крутой подъем, барахтаясь колесами в проточных лоханях колеи, потом выровнялся и несколько минут катил по гребню, пока я не остановил его над самым обрывом. Открыл дверь и глянул вниз: под нами, под крутым, как смерть, склоном, за косматыми елями, проглядывала река. Выдернул ручник и поставил на нейтралку.

— Вот наш склон, — сказал я. — Правление национального парка хочет, чтоб мы вырубили эти деревья и подарили туристам вид на реку. Наверно, с такой высотищи они и взморье углядят. Дорогу назад найдешь, Малой?

— Я же с ним, — сказал старик, прежде чем Ли раскрыл рот. — И я-то отсюда с завязанными глазами выберусь. — Голос старика все больше устаканивался, чем ближе подбирались мы к месту. В последних его наставлениях уже не было дурацкого ребяческого задора. А лишь завидел эти деревья, эти огромные, сумрачные стволы, какие только в парках и бывают, — его лицо захмурело, а беззубая челюсть отпала. — Я выведу его даже в кромешной тьме и в бурю, — сказал он и ткнул Малыша локтем уже со своей стороны…)

— Что? — снова меня бесцеремонно разбудили. Как и предвещал Хэнк, мы бежали наперегонки с серым рассветом, и прибыли на место синхронно. Генри просунул руку в кабину и потеребил меня, чтоб я проснулся и огляделся. Сквозь стекло я видел лапы елей, перебиравшие нескончаемые четки дождя. Старик стоял, говорил, указывал на взлохмаченную прогалину. Хэнк тоже выбрался из машины, оставив меня одного в бормочущем на холостых пикапе. Джо Бена трясло после долгой поездки в кузове, и он ждал лишь, когда старик завяжет со своими наказами, чтоб можно было поработать и согреться. Но Братец Хэнк по какой-то причине вдруг сделался очень внимателен к старику, можно сказать — почтителен. Их беседы просачивались в кабину через щели печки под торпедой…

(— Чертовски верно. Немало таких склонов обработали мы лет сорок тому.

— Рельеф суровый.

— И посуровее бывало, — порадовал меня старик.

— Послушать тебя, так в старину вся земля здесь была исковеркана склонами по восемьдесят градусов, землетрясения да гейзеры, — слегка подколол я его. Он нахмурился и почесал умудренную жизнью башку.

— Гейзеров прямо щас вот так не припомню, — сказал он. — А землетрясения — так просто житья нам не давали. — Мы оба посмеялись немного, коротая время, пока Ли не оживет достаточно, чтоб рулить Чего он все никак не проснется? и пока Джо не выгрузит причиндалы из кузова…)

Джо Бен, отделенный от Хэнка и Генри пикапом, вовсю выгружал их снасти. Пилы и канистры с бензином уже громоздились перед бампером. Потом принялся вытаскивать из кузова древние деревянные, вырезанные вручную, домкраты и укладывать их рядом с изящными и блестящими бензопилами, поспешно, горя желанием опробовать; опробовать и показать старине Хэнку, что, ей-богу, я да он, да мы вдвоем прекрасно управимся! Поэтому я набросился на снасти, аки тигр. Хэнк с Генри беседуют. Малыш вылезает, но не предлагает помочь. Стоит себе и смотрит, временами кашляет в кулак так, будто прямо сейчас на месте мертвый завалится. За моей спиной стоят на обочине Хэнк со стариком — эта безвольная ручонка убаюкана в другой волосистой клешне — смотрят вниз по склону — дождь кружит между деревьев, ручьи рычат, вгрызаясь в горы, будто у нас тут поблизости какой-то хайвей со своим деловитым рокотом — мы с Хэнком всем покажем. Старик поднимает руку и указывает на мшистые скалы.

— Оттудова начинайте, — говорит он Хэнку. — Начните пониже, да к реке поближе, посля подымайтесь. Здоровенные эти твари тутошние. Да мы с такими за день-другой контракт одолеем.

— Да день-то покороче наш выйдет, просекаешь? — говорит Хэнк. — Мы ж не хотим, чтоб бревна мимо Энди проплыли, по темному времени?

Старик морщится, минутку раздумывает.

— Это, значит… дай-ка прикинуть, отсюда они будут плыть до него добрых часа полтора. Это по высокой воде. А на отливе — час где-то, да, Джо Бен? — Я говорю «точно», и он продолжает: — Значит, завязывайте рубить за час дотемна, как раз в перемену прилива. — Он разворачивается и идет к пикапу. — Я прослежу, чтоб шплинты-расклинки поскорее прибыли, куда надо. — Ловит Ли за рукав, встряхивает его. — Ты живой, парень? Или тебе пинка под зад дать для большей жизни? Забирайся. Ты за рулем. Ладно, сделаем ручкой, шаркнем ножкой. И кстати, Хэнк… — Старик тычет пальцем в Хэнка. (Пока пикап сдавал задом и разворачивался, Генри, опустив окно, орал: «Кстати, какого дьявола у вас все расклинки вышли? Мне что, за каждый хренов винтик в хозяйстве самому помнить надо? Думать о каждой чертовой фигульке, да?» — с тем они и растворились в дымке. Малыш возвращался домой, зеленой сторонкой родной…

Джо Бен ухмыльнулся мне, когда пикап уже скрылся, но крики Генри еще не затихли.

— Могучий старик, не правда ли? — сказал Джо и затанцевал вниз к скалам, которые указал Генри, вне себя от нетерпения. Я последовал на писк радио Джо. Будто во сне. Все никак не мог перекинуться мыслями с этого пикапа на дело. И мы приступили…)

На Главной улице старик Генри зашел в магазин Стоукса — чаял я застигнуть старого козла, не без того — за расклинками. Лиланд — тот остался в пикапе, меня дожидаючись. Стоукса тут нету, но этот ниггер за прилавком аж заикал, меня завидевши. Весь издергался, когда я за расклинки спросил, пошел мне втирать: ах, извините, мистер Стэмпер, но мистер Стоукс сказал, что никакого обслуживания… и я говорю, что это пустяки, потому как сам себя прекрасненько обслужу, посмотрел, отыскал нужный размер и сграбастал с полки, пока этот хмырь выдумывал, чего б еще брякнуть.

— Премного обязан, — сказал я ему очень вежливо, — найди графу «Стэмперы» и поставь в счет. — И я вышел и забрался в пикап, где сидел-дожидался Малыш. — Трогай, сынок, покуда нас за грабеж не сцапали.

В городе, после краткого визита в магазин за какой-то надобностью, Генри высадил меня у офиса доктора, а сам поехал в «Корягу», где, как сказал, «можно скоротать время с пользой». Я сказал ему, что буду ждать его в приемной, если доктор управится со мной до возвращения, и подошел к столику. Сорокапятилетняя амазонка в белом халате сообщила мне, что придется обождать, предложила сесть, а потом битый час пялилась на меня поверх журнала, а я боролся со сном на пропахшем септиком диванчике и сокрушался, что не могу составить компанию папочке в его месте «полезного досуга»…

Сбагрив малыша доктору, я решил зарулить в «Корягу», чтоб слегонца развеяться. Послушать новости. Но главной новостью, похоже, стал сам. Мое явление народу посеяло хорошенький переполох, но я наплевал на них на всех и гордо подошел к стойке. Я пропустил пару вискариков, занимая себя чтением объявлений, развешанных у двери, где предлагалась всякая всячина на все вкусы, и уж готов был опрокинуть третий, когда вошла Индианка Дженни, с грацией старой тельной коровы. Вот она моргает, озираясь, видит меня и валкой волчицей надвигается с огнем в глазах.

— Ты! — говорит она мне. — Ты весь и семья твоя вся — вы всех доконали нас, что упрямые такие.

— Дженни! Бога ради, не желаешь ли выпить? Тедди, спроси у Дженни, что она предпочитает в это время дня.

Я веду себя так, будто все по-обычному и все пучком, как и в лавке Стоукса. Провалиться мне, если перед ними выкажу, что в курсе. Может, слух-то мой и не таков, как прежде, но уж вид нужный на себя напустить — это как всегда пожалуйста. Дженни, значит, стакашек-то от Тедди приняла, но от влаги той ничуточки не смягчилась. Присосалась, на меня и не посмотрит. Но такое чувство у меня, что распирает ее что-то, аж удержать невмочь. На меня зуб точит — ну да ей-то с какого перепугу? Вот она приканчивает виски, ставит стакан и говорит:

— Так или не так, а только не сплавить вам бревна, никак не сплавить. Не сплавить к Благодарения. Никому не по силам.

Я лишь усмехнулся и пожал плечами, будто и понятия не имею, что за зверь такой, «Благодарения». А сам в непонятках: чего ж ее грызет-то так, ё-мое? Может, от повального безденежья народ не надирается до нужной кондиции, и ее охота тоже медным тазом накрылась? Возможное дело. Эта заварушка всех, кажись, затронула. Может, у Дженни зачесалось ретивое, а утешить некому. Продолжает сверлить меня глазами. Повторяет, что никому не удастся поспеть к Благодарения, а я говорю ей, что мне ужасно жаль, но я все никак не могу ухватить нить ее мысли. Она снова опрокидывает стакан и ставит его на стойку. И снова говорит:

— Нет, у вас не получится. — И на сей раз эдаким замогильным голосом, который меня тревожит малость, честно. Достаточно, чтоб я спросил:

— Что значит — не получится? Не понимаю, о чем ты. Да и что меня остановит?

А она в ответ:

— Я обрушила на тебя свое мщение, Генри Стэмпер… Я целую неделю варила кости летучей мыши…

— Так меня вареные кости летучей мыши остановят, значит? Приехали! Все-таки вы, индейцы…

— Нет. Не только кости, не только…

— А что еще? — спрашиваю, чуточку сварливо. — Что там еще в твоей лютой похлебке?

— Луна, — только и отвечает она. — Луна! — И идет к женскому туалету, оставив меня обмозговывать это…

Прочие горожане в баре, разочарованные, вернулись к своей выпивке и беседе. Какую-то минуту они думали, что Дженни по-настоящему сцепится со старым ящером. Но нет, решили они, когда она ушла: просто еще одна порция ее обычной болтовни про луну и звезды…И они, проводив Дженни взглядом, принялись чертить пальцами узоры на запотевшем пластике столов, жалея, что шоу не состоялось.

Лишь Генри, поворотившись к залу сухой ссутуленной спиной, всерьез задумался над словами Дженни. Луна? Он медленно тянул свой виски… «Луна, да? — повторил он про себя, насупившись. И медленно вытянул бумажник из кармана. — Что, если… — Достал из бумажника крохотную книжечку, принялся перелистывать страницы, нашел нужные, черный обломленный ноготь побежал по колонке крохотных цифирок. — Посмотрим… Ноябрь… Что, если…» — И он, резко засадив бумажник и книжечку в карман, похромал к выходу, к пикапу. «Господи… что, если она недоговаривает, ведьма?» Помчался на восток, из города, не замечая знаков «стоп» и даже в мыслях не имея вернуться к доктору за Ли. Проезжая мимо лесопилки, он подкатил к берегу и окликнул Энди:

— Как у них там?

Энди тащил кондаком огромное бревно; его моторка, надсадно тарахтя, вползала в просвет в недособранном плоту.

— Отлично, — крикнул парень в ответ. — Почти десять. И таких здоровых я еще в жизни не видывал.

— Как уровень реки? Поднялся, да?

— Есть малость, а что? Не так уж сильно приподнялся, чтоб нас обеспокоил…

— Но ведь сейчас отлив еще, да? А оно поднимается? Отлив ведь, правильно?

Прежде чем ответить, Энди встал на ноги в лодке, чтоб посмотреть на реку; обрывки коры и мусор в самом деле мчались к морю, вниз. Слегка смутившись, Энди развернул лодку и подогнал ее к мерной свае — убедиться, что не напутал с глубиной. Нет, не напутал. И уровень повышался, и уверенными темпами, хотя река по-прежнему катилась к морю.

— Aгa, — медленно молвил он через плечо, — и сбегает, и поднимается. Дядя Генри, к чему бы это? Почему вода прибывает, когда река вниз идет?

Но старик уже врубил задний ход, и пикап выруливал на трассу. Луна. Луна, да? Что ж, пусть луна. Да, пусть сама луна. Но я и луну поимею, богом клянусь…

Когда Амазонка в белом халате наконец отвела меня в кабинет врача на обследование, доктор до такой степени наплевал на мой бедный измученный жаром организм, что даже не оказался на месте; по сути занималась мной Амазонка, а доброго доктора я так и не увидел, покуда она не закончила со мной и не указала на ширму, за которой некая гора плоти под белыми снегами халата, восседавшая в старомодном вращающемся кресле, вдруг присвистнула и ахнула:

— Лиланд Стэмпер? А я — доктор Лейтон. У тебя найдется минутка? Присаживайся.

— У меня найдется минутка, и, наверное, даже больше. Я жду, когда за мной вернется отец, но, если вас это не обидит, я бы предпочел постоять. Плачу дань пенициллиновому уколу.

Багровая докторская физиономия прорезалась ухмылкой, он достал золотой портсигар.

— Куришь?

Я взял одну штучку, поблагодарил и прикурил. Он же откинулся обратно, издевательски комфортно растекся в своем кресле и смотрел на меня тем взглядом, какой обычно деканы приберегают для заблудших второкурсников. Я ждал, когда он заведет свою лекцию, о чем бы он там ни вознамерился вещать, недоумевая: неужто не на что ему больше тратить свое драгоценное время, кроме как на юных незнакомцев, занятых мыслями об адюльтере? Он величаво прикурил сам и уподобился белому дирижаблю, выдыхающему сизый выхлоп. Я попытался было нацепить самую правдоподобную маску досадливого нетерпения, но было что-то в его манерах, в том, как он держал паузу, что превратило нетерпение в смущение.

Я, естественно, предполагал, что он через мои руки желает вручить свой гражданский протест братцу Хэнку, как поступали все прочие озабоченные забастовкой горожане, дорвавшись хоть до какого-то Стэмпера. Но вместо этого он, вынув сигарету из своих румяно-ягодичных губ, сказал:

— Просто захотелось глянуть на знакомое лицо — вот и все. Ибо твое седалище сопряжено для меня с определенной ностальгией. Твой задок был первым из длинной череды младенческих задков, осененных и шлепнутых моей повивальной дланью. Ты был первым новорожденным в моей практике.

Я сказал, что он имел бы счастье наблюдать и сам столь памятный предмет, когда бы минуту назад лишь немножко привстал.

— О, ягодицы не слишком-то меняются. Не то что лица. Кстати, как твоя мама? Мне было очень жаль, когда вы с ней отсюда уехали…

— Она умерла, — бесстрастно известил я. — Вы не знали? Почти год уже. Вы еще что-то хотели спросить?

Он подался вперед — кресло жалобно пискнуло.

— Мне очень жаль, — сказал он, вытряхивая пепел в корзину для бумаг. — Нет, все, пожалуй. — Он посмотрел в карту, поданную медсестрой. — Разве лишь — не забудь прийти через три дня на очередной сеанс. И берегись. О, и передай Хэнку привет от меня, когда…

— Беречься? — уставился я на него. Это жирное лицо претерпело внезапную метаморфозу: теперь перед моими глазами был не добряк-доктор, а какой-то Аль Капоне в белом. — Беречься?

— Да, знаешь ли, — сказал он, понимающе подмигнув. И добавил: — От холода, от истощения, эт цетера. — Он кашлянул, недобро глянул на сигарету, приобщил ее к пеплу в корзине, а я гадал, насколько глубоким было понимание, просквозившее в его подмигивании. — Да, его нетрудно изничтожить, — молвил он увесисто и напористо, — если только не позволять ему застигнуть тебя со спущенными штанами.

— Кого его?

— Этот азиатский гриппозный микроб. А ты о ком подумал? — Он взирал на меня из-под мясистых бровей невиннейшим взором — и буквально сочился порочностью. Внезапно я уверился в том, что он знает все, весь мой план мщения, все! Каким-то дьявольским, достойным Сидни Гринстрита [89] образом он собрал на меня полное досье… — Мы могли бы поболтать о том о сем в следующий визит, не так ли? — проурчал он, разбрызгивая смачные намеки. — А пока, как я сказал, берегись.

В ужасе я поспешил в приемную, и его урчание преследовало меня, будто лай гончих, бе-ре-гись БЕГИ… БЕГИ… БЕГИ… Что случилось? Я заламывал руки. В чем прокол? Как он пронюхал? И где мой отец?..

А на склоне Хэнк, заинтригованный и ухмыляющийся, прервал пронзительный рев своей пилы и приподнял козырек каски, завидев поджарую фигуру старика Генри, спускавшуюся по дикой оленьей тропке. (На самом деле ничего особо удивительного в том, что старик вернулся. Я заподозрил такой оборот, приметив, как он пожирает глазами место предстоящей порубки и старинный инвентарь, разложенный Джо. Я прикинул, что он, попав в город, малость принял на грудь и решил вернуться да показать нам, как в старые времена это делалось. Но когда он подскакал поближе, я увидел, что он вроде как трезвый и что на уме у него вроде нечто большее, чем суетня, да трепотня, да путанье под ногами. Было в его нескладной поспешной походочке — и в том, как он подергивал шеей, отбрасывая лезущую в глаза гриву — что-то особенное: смесь тревоги, и радости, и восторга. Уж я-то знаю. Та самая угрюмая удаль, которой я уж бог весть сколько в нем не наблюдал, много лет — но признал моментом, с пятидесяти ярдов и несмотря на его гипсовую ногу.

Я бросил работу, положил пилу, прикурил новую сигаретку от бычка и наблюдал его приближение… он чуть не зубами цеплялся за ветки и корни, выбрасывая вперед непослушную ногу — выбросит, потом пригнется едва не к самому грязному гипсу, выискивая опору под здоровую, обашмаченную конечность, перескочит, упрется, и снова шарит впереди своим гипсовым щупом. Настырное, неумолимое и комичное шествие — все разом.

— Придержи коней — копыта растеряешь! — проорал я ему. — Куда так вламываешь, дурень старый? Никто за тобой не гонится.

Он не ответил. Я и не ждал ответа от него, такого пыхтящего и сопящего. Где Малыш? Но и коней он не придержал. Что он учинил с Малышом?

— Ли в пикапе, что ли? — снова крикнул я и направился ему наперерез. — Или он так болен, что уж полдюжины шплинтов завезти невмочь?

— Бросил, — сказал он, задыхаясь. — Город. — Больше не проронил ни слова, пока не добрался до дерева, которое я чистил от веток, и не привалился к нему бедром. — Ох-хоспди, — тяжко вздыхал он. — Ох-хоспди. — Я уж не на шутку забеспокоился: его глаза закатились, лицо белое, как его грива, а в горле будто комок стоит… он жадно ловил своим розовым беззубым ртом капли дождя и галлоны сырого воздуха. — Ох-хосподи, всемогущий! — сказал он, наконец надышавшись. Пробежал языком по губам — похожим на тот язычок, что из башмака торчит. — Черт! Быстрее добрался, чем думал. Черт!

— Ну, Иисус Господин Христос за тебя несомненно порадуется, — сказал я, испытывая и облегчение, и некоторую досаду за то, что так переволновался. — И какого дьявола ты тут прыгал по холму горным козленочком? Растерял бы все свои собственные шплинты — думаешь, мне радость охрененная тащить тебя на горбу наверх, к пикапу? Тяжелый уж ты больно — нагрузился-то, поди, основательно? — Но я по цвету морды видел, что пару стопариков он тяпнул, однако далеко не пьяный.

— Малыша оставил в городе, — сказал он, вставая и озираясь. — Где Джо Бенджамин? Позови его сюда.

— Он по ту сторону скал… Да что стряслось-то, а? — Я видел, что разгорячен он не только виски Тедди. — Что там еще в городе?

— Свистни Джо Бену, — приказал он. Отошел от бревна на несколько шагов, оглядывая землю. Закончив исследование, заметил: — Слишком пологое место выбрали. Сейчас это плохо. Слишком тяжко ворочать эти дрыны-дряни. Переберемся-ка лучше во-он туда — там покруче склон. Опасно, но выбирать не приходится. Где к чертям Джо Бен?!

Я снова свистнул Джо.

— А теперь остынь и скажи, с чего ты так раздухарился?

— Подождем, — говорит он. Он все еще пыхтел нездорово. — Пока Джо Бен не явится. Вот шплинты. Я торопился. Мальчишку некогда было подбирать. Уфф… Легкие-то у меня уж не как встарь… — И я понял, что делать нечего, кроме как ждать…)

Просидев еще час в этой тошнотворной приемной, час чистого ужаса и паранойи, притворяясь, будто читаю старые номера «Макколлз» и «Настоящей любви» под наблюдением медсестры, и гадая, что именно известно про меня этому дьяволу в обличии доктора, я смирился с мыслью о том, что папаша за мной не вернется, а доктор, возможно, ничего и не знает. Симулировал зевок. Встал и громко высморкался в платок столь ветеранского непрерывного стажа, что Амазонка покривилась от омерзения.

— Взяли бы салфетку в уборной, — посоветовала она мне поверх своего журнала, — а эту антисанитарную дрянь выбросили бы.

Натягивая куртку, я прокрутил в сознании дюжину прощальных реплик, но все еще был в таком ужасе перед этой женщиной и ее иглой, что не решался озвучить свои заготовки. Вместо этого я, задержавшись у двери, жалобно проблеял, что собираюсь погулять по городу.

— Если вернется мой отец, вы не могли бы сказать ему, что я, скорее всего, у Гриссома?

Я ждал ответа. Но она, казалось, сразу и не расслышала. Я стоял, как школьник, отпрашивающийся с урока. Ее лицо так и не оторвалось от журнала, а кривая ее презрительных голосовых модуляций идеально совпала с кривой усмешкой губ:

— Вы уверены, что снова не упадете в обморок? — Она лизнула большой палец, чтобы перевернуть страницу. — И придержите дверь, чтоб не хлопнула.

Стиснув зубы, я от души проклинал ее; внутримышечные инъекции; доктора; своего заботливого папочку; проклинал их всех и сулил ужасные кары всем и каждому в этом списке… и прикрыл за собой дверь с трусливым старанием.

Я стоял на блестевшей лужами дорожке перед клиникой, в полнейшей растерянности гадал, что делать дальше. Мои шансы на уединение с Вив стремительно таяли. Как я попаду домой, если Генри не вернется? И все же на пути через город я едва ли сознательно свернул с единственной улицы, по которой он мог проехать за мной, и предпочел ей, «воспоминаний ради», старый разбитый проулок, идущий мимо школы… «вдруг доктор в погоню бросится?»

Угрюмый, скрытный и настороженный — не рискуя даже спрятать озябшие руки в теплые кармашки, — я шел вперед сквозь буйство дождя и мимо долгой череды воспоминаний, готовый ко всему. Шаткая щербатая дощатая дорожка вела меня мимо жалких рыбацких хибар, зловещих, закопченных и залатанных всевозможными заплатами из распластанных табачных жестянок и консервных банок: здесь обитает Безумный Швед; «пожиратель младенцев», как утверждали мои школьные приятели, забрасывая его окна яблоками; «зассал, Лиланд?» …мимо сторожки, где жил дворник, под одной крышей со всеми слухами, с которыми всегда сожительствуют дворники; мимо кургузой кирпичной котельной, гревшей школу, мимо шершавой стены поленницы, что питала котельную… и, как ни удивительно, хватка моей настороженности была неослабна почти весь путь. А затем, вдруг, все мои беспочвенные страхи разом покинули меня — какого черта так бояться? Как же глуп я был, заподозрив, будто этот брылястый олух что-то пронюхал; какая нелепая тревога! — Я вдруг понял, что стою перед самой своей школой — моя стародавняя цитадель Знания, Правды, моя обитель. Но страх не сменился миром: когда я огибал спортивную площадку своей обители, моя настороженная боевая поза трансформировалась в унылую и горькую сутулость: костяшки пальцев пробегали по стальной сетчатой ограде, заключавшей в себе ту школу, в которую я никогда не ходил, и истоптанную землю, лелеявшую память о командах, за которые я никогда в жизни не играл. За сеткой я приметил ромб бейсбольного поля. Там играли «большие ребята», когда я был первоклашкой; там играли «младшие», когда я пошел в четвертый класс… «Младшие?» — был я спрошен Хэнком. «Ага, знаешь, дебилы, дауны всякие, которые и книжки-то ни одной за всю жизнь не осилят». Ныне же сей довод представлялся мне жалким и зыбким. Большие ребята или мелкие, первый класс или четвертый, Лиланд, старина, ты же знаешь, что отдашь всю свою коллекцию Эдгара Райса Берроуза [90], только бы войти в эту шумную, сутолочную стайку. Разве не так? Не так?! Я смотрел сквозь мокрые проволочные кресты на перепаханное поле и канючил: Когда ж вы дадите мне сыграть, ребят, когда дадите пробить? Все уже бросали, кроме меня. Ну же. Выберите меня в кои-то веки.

Но ребята отворачивались. Не нашлось ни единого девятилетнего капитана, с щедрой россыпью песчаных крапинок доброго американского солнца на открытом лице, который ткнул бы в меня пальцем и сказал: «Я беру его в свою команду». Никто не закричал: «Ты нужен нам, Лиланд, с тобой мы сила».

Ну ребята, скулил я в глухариное ухо дождя, ну по-честному, ну правда же? По-честному.

И все-таки даже перед лицом этой проверенной веками формулы, призраки упираются. Честное честным, тут они спорить не станут, но базы — базами. И на первой базе — как и на второй, и на третьей — они желают видеть холодную голову и горячее сердце, а не слюнтяя, который прикрывает свои очочки ладошкой, едва завидит мячик, летящий приблизительно в его сторону.

Ну ребята…

Не хлюпика-задохлика, который суетится, спотыкается и сваливается в обморок, и очухивается через пять минут с трусами на лодыжках и нашатырем под носом — только потому, что медсестра вколола ему в зад немножко пенициллина.

Эй, ребят, но это был не простой укол. Видели бы вы, какая у нее иглища!

Вот такая, хнычет хлюпик. Вот такой длины, вот такой толщины. Вы его только послушайте.

Ну правда, ребят… может, на «дом» меня поставите?

Во-во, домой и беги, ссыкун… Вы его послушайте… Все, пошли…

Они отступили, истаяв во времени, а я пошел дальше мимо поля. И шепелявил дождь, и ветер выл, раскачивая мелкую стальную сетку, и постоянные составы команд обороняли раскисшую «горку» от непрошеных новичков. Я повернул к городу, прочь от этой школы, где мне ставили «отлично» по всем предметам, кроме перемен. Та еще обитель. О, конечно, страх мой поутих при виде этого храма знаний — по крайней мере, я уже не боялся, что доктор набросится на меня ожирелым вампиром. Школа, как и церковь, ограждала меня от подобных демонов — но на месте демонов разрасталась ужасная пустота, жуткий злокачественный вакуум. Демоны самоликвидировались — но и друзей по команде не завелось. Похоже, всегда так и было.

И можно считать их почти за одно и тоже…

На склоне Хэнк курит в терпеливом молчании рядом с отцом, вслушивается в нестройный писк Джо Бенова транзистора, продирающийся к ним через рыдающие ели. (Старик все стоял, прильнув к бревну, шевелил челюстью в задумчивости; его белые космы теперь распластались по костистому черепу, наподобие мокрого воланчика, напяленного на голову.

— Уклон покруче, вроде как там вот, — все бормотал он. — Хм. Ага. Аккурат, как там, сойдет. До половины разом завалим. Угу. Точняк завалим…

Я был в легком шоке от перемены, приключившейся со старым енотом; казалось, будто он, умудрившись сбросить гипс, стал еще умудренней — и при этом помолодел. Я следил, как Генри осматривается, указывает, какие деревья валить, как, в каком порядке, и так далее… и такое было у меня впечатление, будто я вижу некогда знакомого, но почти забытого человека. В смысле… это был не тот старый сумбурный, пустобрешистый персонаж, что громыхал, никем толком не замечаемый, по дому и местным барам последние полгода. Но и не тот шумный ходячий прикол, что год назад. Нет, постепенно я проникся, что сейчас передо мной — тот герой-дровосек, за которым я бегал в походах по окрестностям лет этак двадцать назад: спокойный, упорный, уверенный человек-скала, который учил меня, как завязывать булинь одной рукой и как вставлять расклинки, чтоб подсеченное дерево упало с точностью до «мудного волоска», хоть орехи подкладывай да коли!

Я смотрел на него молча. Словно боялся, что от первого же моего слова это наваждение сойдет. А старый Генри все говорил — с толком, с расстановкой — и я испытал приятную гибкость в теле. Будто пару кварт пива выдул. Легкие дышали легко и глубоко, и такой покой по телу разлился, почти что сон. Было хорошо. Я прикинул, что впервые за много и много лет по-настоящему расслабился — ну если, боже мой, вчерашний массаж от Вив не считать. Вот ведь, подумал я: старый старый Генри вернулся; ну так пусть порулит, покуда я дух переведу.

Поэтому я ничего не говорил. Я не мешал ему с его наставлениями, и лишь когда Джоби был совсем рядом, я напомнил, что склон, который мы обрабатываем, — аккурат тот самый, что он нам утром указал.

— Забыл? — ухмыльнулся я. — Сам же сказал, чтоб от этих скал начинали?

— Да верно все, верно, — говорит он, без тени огорчения, и продолжает: — Но я выбрал это место как самое безопасное. И то было утром. А теперь у нас нет времени, больше нету. В том, другом месте, склон покаверзнее, но там мы нарежем вдвое больше дрынов, чем тут. Ладно, все расскажу, когда Джо подойдет. А теперь заткнись и дай мне поразмыслить.

И я заткнулся и дал ему поразмыслить, припоминая: когда, бишь, я в последний раз так поступал?…)

Я миновал школу и спортивную площадку и провел остаток того неприкаянного утра за тусклыми чашками тухловатого кофе, что подносил мне тоскливый Гриссом, считавший меня, вероятно, единственным виновником упадка его бизнеса. За это время я развил и разработал свою теорию демонов-одноклубников — отточил символику, заострил углы, растянул ее, чтоб накрыть все мыслимые беды… Я распространил ее куда дальше средней школы. Все начальные классы я сторонился площадки, в колледже скрывался от нее в классных комнатах, отгородившись бастионом книг, и не играл ни на какой базе в поле за окном. Ни на первой, ни на второй, ни на третьей. И уж тем более не бывал я «дома». В крепости — и бездомный. Бездомный даже в родном городе моей родной команды, и нет базы, куда бы перебазироваться. Ни единой пары рук во всем этом промозглом мире, что обняли бы меня, ни единой четверки деревянных ножек, что упокоят меня на себе перед уютным камином. А теперь еще, в довесок ко всему, я брошен, брошен в больнице, обречен на безжалостные спазмы пневмонии, брошен моим бессердечным отцом. О, Отец, Отец, где же ты?..

— Промок, что пес лохматый! — говорю я Хэнку. — При такой-то погодке надо было б принарядиться получше. — Я снова уперся своей ковыляшкой в бревно, чтоб гипс не тяготил, достал из кармана вязаную шапчонку и натянул. В сухости головизну не сохранит, ну так впитает дождь, чтоб в глаза не тек. Джо Бен заявляется, карабкается наверх почти что на четвереньках, будто зверек какой, из норки выгнанный:

— Что случилось? Что случилось? — Посматривает то на меня, то на Хэнка, потом плюхается на бревно и смотрит туда же, куда и мы. Его аж на кусочки зуд разрывает, так не терпится узнать, но он понимает, что я скажу, когда скажу, и потому не спрашивает более.

— Такие дела, — я оправил свою шапчонку и сплюнул. — С порубкой надо завязывать, — говорю я им, — и завязывать надо сегодня. — Так прямо в лоб. Хэнк с Джо Беном закуривают, ждут объяснений. И я говорю: — Луна на нуле, но сейчас в рост пойдет, дело швах. Об заклад бьюсь, нынче утром прилив был на минус полтора, а то и на минус два. В-сам-де-ле низкий. Когда мы сегодня из дому вышли, река, должно, так низко стояла, что мидий на сваях видать, верно? При таком-то дохлом приливе? А? Видели мидий? А смотрел кто?.. — Я глянул Хэнку в глаза. — Ты сегодня сверял уровень с приливной таблицей, ась? — Он помотал головой. Я сплюнул и глянул на него с досадой.

Джо говорит:

— Ну так и чего это значит?

— А то и значит, — говорю я им, — что нашей игре капут и аут, а Ивенрайт с Дрэгером и вся их свора сосиялистов выходят в дамки — вот что это значит! Если мы не врубим первую космическую. Это значит… что по всей округе идут чертовски нехилые дожди. Такие, что жиденькие эти приливы-отливы, почитай, незаметны. И с притоков воды придет столько, сколько в кошмарах никому не снилось. А при растущей луне? Может, мы вообще на пороге вселенского потопища! Не сегодня ночью, пожалуй. Нет, не сегодня. Если только совсем стихия не разгуляется. А с нее станется — но, допустим, нет. Допустим, все будет, как есть. Но завтра или послезавтра уже никто не сумеет поймать плот, ни мы, ни «ТЛВ». Поэтому нужно успеть со сплавом, покуда совсем она не озверела. Сейчас… скажем, пол-одиннадцатого, а это значит одиннадцать, двенадцать, час, два… допустим, мы будем сплавлять по два дрына в час… — Я задрал голову на одну елку перед нами. Красава. Как в старые времена. — По семнадцать погонных футов, да надвое примножь… сколько получается? Пять часов. Ну, шесть, скажем. А Энди останется на ночь на лесопилке, при лодке и прожекторе, будет ловить припозднившихся гостей… ага, мы справимся. Так. Ладно. Если будет у нас шесть полновесных часов порубки, и без сбоев, мы — дайте-ка прикинуть… хм…

Старик все говорил, стреляя бурым кончиком языка из амбразуры губ, и время от времени прерывался, чтобы сплюнуть табак. Обращался скорее к себе самому, нежели еще к кому… Хэнк докурил сигарету и запалил другую, и теперь кивал, слушая старика (рад был, что старый хрыч взял бразды и рупор. Чертовски рад, честно вам сказать.

Генри продолжал свою пылкую речь. Поведав нам с Джо все детали и обозначив все опасности и трудности, он наконец закруглился, заявив:

— Но, чес-слово, мы им врежем! — Я знал, что он так и скажет. — Даже с запасом время есть, если ушами не хлопать. А завтра наймем буксир и оттащим плоты «Тихоокеанскому лесу», досрочно. Не дожидаясь Благодарения. Сбагрим с рук долой, покуда не унесло. Что ж… туго придется, но мы сдюжим.

— Еще как! — сказал Джо. — О да! — Такие затеи — это стихия Джоби.

— Ну?.. — сказал старик, переходя к делу. — Ты что скажешь?

Ошибиться трудно: спрашивал он меня.

— Крутовато придется, — сказал я ему. — Тем более когда Орланд и Лу, и все остальные отвалили от нас, зашуганные Ивенрайтом и городом. В смысле, нелегко будет сплавить по такой разгулявшейся реке столько плотов при такой нехватке рук…

— Я знаю, что нелегко, черт побери! Но я не за то спрашивал…

— Эй! — Джоби щелкает пальцами. — Мы можем попросить бригадиров «Тихоокеанского леса». — Он аж подпрыгивает от возбуждения. — Они должны нам помочь, понимаешь? Они же не хотят, чтоб зимой у них лесопилки стояли? А с буксиром Мамаши Олсон и большими парнями из «ТЛВ» мы управимся будь здоров, как по маслу да по божьему елею.

— Попытка не пытка, — говорит старик и отталкивается от бревна. — Попробуем, когда дело дойдет. Но сегодня — сможем добрать до заказа? Всю недостачу? Втроем?

— А то! Конечно, сможем, о да, и ничто нам не…

— Я тебя, Хэнк, спрашиваю…

Да понял уж. Я, прищурившись, поглядел сквозь сизый сигаретный дым, сквозь папоротники и чернику, сквозь частокол этих черных чудовищных стволов — поглядел на реку и задался вопросом: сможем или не сможем? Но ответил лишь: не знаю. Он сказал «втроем». То есть двое и старик. Два усталых малых и один калека старый. Безумие, сказал я себе и знал, что должен ответить старику: «И думать нечего». Слишком опасно, забудь, забей…

Но почему-то в тот момент он не казался мне старым калекой. Передо мной был уже не «дедушка Йети», персонаж городского фольклора. Нет, передо мной был молодой и задорный удалец, вышедший из глубины времен и снова готовый поплевать на ладони да взяться за гуж и топор. Я смотрел на него и медлил. Что ему сказать? Если он говорит, что мы на это дело горазды, так, наверно, знает, что говорит?

— Я тебя спрашиваю, парень… — Потому что сам я знаю лишь, что этого черта из прошлого и канатом на приколе-покое не удержишь, когда он за гуж взяться решил. И я говорю: ладно.

— Ладно, Генри, давай попробуем. — Наверно, ты о таком, ручном повале знаешь больше, чем мы с Джоби вместе. Поэтому — ладно, валяй. Твоя очередь. Я устал править этой телегой. У меня другое на уме и на сердце. Бери поводья. Наставляй меня, направляй меня. Об этом я и мечтал. Я устал, но работать буду. Если только под твоим началом. Если ты направишь меня, наставишь, укажешь мальчику путь…)

Когда Гриссом возымел нахальство попросить меня оплатить магазину издержки за журнал, на который я пролил кофе, я решил пригласить свою хандру в какое-нибудь другое место. Пересек улицу и зашел в «Морской Бриз, кафе и гриль», истинный апофеоз американского общепита: две официантки в дряблой форме болтают у кассы; на чашках губная помада; унылые россыпи матовых шоколадок; сдуревшие от бессонницы мухи пережидают дождь; пластиковое корытце с пончиками; и, поверх крикливого календаря от «Кока-Колы» — кривая минутная стрелка, методично вскрикивая, ковыляет по циферблату часов от «Доктора Пеппера»… идеальное место для медитации и единения с природой.

Я забрался на один из дермантиновых стульчиков, заказал кофе и выкупил на свободу один из томимых неволей пончиков. Официантка, что была пообщеупитанней, приняла мой заказ, взяла деньги, отсчитала сдачу и вернулась к кассе развлекать свою заскучавшую товарку игрой на аккордеоне шеи… так ни разу толком и не осознав мое присутствие. Я жевал пончик и огорчал печаль свежим крепким кофе, стараясь не загадывать наперед и не задавать себе вопроса: «Чего я жду?» Древний холодильник стенал на суматошной кухне. Минутная стрелка скорбела в бессмысленной панихиде, скрипучим криком пролетая над черствыми фастфудными секундами, над нудными минутами, отмеряя бремя унылой диеты, коей обречен довольствоваться Тот, Кто Колеблется…

Дождь разгулялся над склонами, как раз когда трое мужчин взялись за работу. Хэнк дернул веревку стартера своей пилы и поразился ее пушиночному весу (просто возьми поводья в свои руки и сними с меня седло…), когда руки казались такими тяжелыми. Генри прошелся вдоль бревна в поисках места, куда бы завести трос, и пожалел, что не прикупил пакета или пленки какой, чтоб обмотать этот сраный гипс, а то ж водой напитается и будет еще потяжельше против обычного. Джо Бен же, напротив, мчался вприпрыжку обратно к тому бревну, которое обрабатывал до свистка Хэнка, с такой прытью, будто грязь на башмаках сделалась невесомой. Он стал еще энергичнее и шустрее. Все шло замечательно. Прежде, утром, он о чем-то еще волновался — сейчас уж и не припомнить, — но все вышло, как мечтать нельзя лучше: драматическое прибытие старика Генри, известие про приливы-отливы, ответственное планирование, приглушенные голоса, фанфарная эйфория, захлестнувшая всех, битье себя в грудь — Мы сделаем это! — прикрой меня, Джоби, и я всех порву! Да, парень, да! Тот самый медный гонг старшеклассного идеализма и решимости, что был ему милей всего на свете: давай! давай! давай! Снова и снова, пока все слова не сливаются в сплошной рев: «Сделаем, сделаем, сделаем!» — и когда я положил руку на бревно и погладил его, у меня было такое чувство, что если не привязать камни к ногам, я прямо сейчас взлечу в небо — и бревно с собой прихвачу. Оно уж было готово, когда Хэнк свистнул, и теперь ждало лишь хорошего пинка, чтоб сдвинуть комель, уцепившийся за скалу. Ну-ка, ну-ка…

Джо обогнул бревно и осмотрел домкрат. Тот был вывинчен на максимум, один край упирался в скалу, другой — вгрызся в кору. Сворачивать — это значит, что бревно сползет обратно на несколько дюймов, пока он упрет домкрат в другую скалу.

— Нафиг! — громко молвил он, смеясь, и наказал себе: — Не уступай ни дюйма! — Он просочился своим компактным шустрым телом под домкрат, уперся плечами в скалу, а башмаками — в бревно. Я тебббе такого пендаля отвешу, что ты у меня аж в моооре улетишь! Да! Бревно переваливается через камень, набирая скорость, натыкается на пень, перескакивает через него, и стрелой летит по всему склону, остановившись всего в каком-то полуярде от реки! Славно, славно. — Эй… — Джо встал и крикнул через плечо Хэнку и Генри, смотревшим на него. — Видали? О, ребята, тут и возиться нечего. Кого еще вам спихнуть, чтоб ваши силенки поберечь?

Смеясь, он сбежал по склону, с домкратом-пушинкой под мышкой, на крылатых башмаках. И маленький транзистор весело болтался на его шее, радостно попискивал…

Я тебе любовь отдам,

И счастье будет нам,

Если кое-кто от нас отстанет… [91]

Отличненько — я снова скрутил домкрат, завел под бревно и взялся за ручку! Домкрат намертво вцепился в сочную кору на заднице полешка. Деревянный скрип нарастал с каждым оборотом. Бревно откатилось на несколько футов, замерло, и — на этот раз елочка покатилась, круша чернику и папоротники, и прыгнула прямо в речку. Да, сэр, так точно, да! Он подобрал домкрат, закинул лямку на плечо и покарабкался вверх на четвереньках — да-кто-нам-что! — отфыркиваясь и откашливаясь на ходу, будто паучок-водомерка, эмигрирующий на высокую землю. Его лицо раскраснелось и было иссечено царапинами, когда он достиг очередного бревна, над которым трудился Хэнк с пилой.

— Хэнкус, ты еще не закончил с этой ерундовиной? Генри, похоже, нам с тобой придется отдуваться за этого лодыря!

Он перепрыгнул бревно, и грязь на его башмаках превратилась в чистый гелий: и пусть никто-никто даже не сомневается, он это сделает, ей-богу, сделает!..

В своей хижине Индианка Дженни напевала над астрологической картой, которая непостижимым образом покрылась вдруг узором из сплетенных колец, каждое — точно с донце стакана! Ли потягивал кофе в «Морском Бризе». В доме Вив домыла посуду и думает, чем бы теперь заняться. Джен с детьми остались сегодня в своем новом обиталище, хлопот стало куда меньше. Приятно все-таки отдохнуть от суеты. Я, конечно, очень рада Джен и детишкам, и мне будет их не хватать, когда они переедут, но приятно хоть немножко отдохнуть. Ох-ох-ох, как же здесь тихо, когда никого нет…

Стоя посреди просторной гостиной, глядя на реку, наслаждаясь отдохновением и щемящей радостью, почти тревожной… будто я что-то предчувствую, и оно вот-вот разразится. Кто-то из малышей — ревом, наверное. Знаю, что меня успокоит: хорошенько поваляться в горячей ванне. Просто какая-то Принцесса Белоручка-Беложопка, а? Но, бог мой, как же тут спокойно и тихо…

Хэнк утер нос влажным рукавом свитера, торчащим из-под пончо, снова стиснул пилу и вгрызся в дерево, пока еще стоявшее перед ним, чувствуя, как отдохновение труда, простого незатейливого труда, теплой волной разливается по всему телу… (Будто сон, что-то вроде. И расслабуха — больше, чем от иного сна. Никогда я не был против повкалывать. Я бы прекрасно мог работать по-простому, от звонка до звонка, с восьми до пяти, и чтоб только пальцем тыкали, от сих до сих. Только б по уму, конечно, тыкали. Да, мог бы…) Все шло замечательно. Деревья валились куда надо, ветер оставался умеренным. Генри, когда мог, помогал выбирать стволы, прикидывать путь, заводить домкраты, замещая своим опытом кости, которые, как он знал, были хрупче мела… присвистывая, сплевывая, уверенный в том, что можно совладать, даже если во владении остались лишь ноу-хау, даже если ноги как масло, а руки как стекло, и ничего, кроме этого ноу-хау — и все равно можно совладать! Ниже по склону Джо Бен обстригал двадцать пять ярдов своего нового бревна, наслаждаясь визгливым трепетом пилы в руках, что отдавался в спинных мышцах зарядами электрического могущества… пошла зарядка, о да, рубильник на полную, о да, еще немного — и я схвачу эту деревяшку и хрустну об колено! И скажите, что не…

На прилавке «Морского бриза» стояла коробка с пластинками молодежной музыки. Чтобы скоротать время (я сказал себе, что жду, когда отец покажется из «Коряги» через улицу), я предпринял исследование современных вкусов Юной Америки. Посмотрим-ка… вот у нас Терри Келлер, «Вместе с летом» — очень мило — «Чужак на берегу» — сочинения — кого? — Мистера Экера Билка. Эрл Грант, «Нежный свинг»; Сэм Кук, «Твист всю ночь напролет»; «Кингстон Трио» — «Джейн Джейн Джейн»… Бразерз Фор… «Хайвеймен» (поют про «Любителя птиц из Алькатраса», балладу, основанную на фильме, основанном на книге, основанной на жизни житуна, который, наверное, и слыхом не слыхивал про «Хайвеймен»…) «Скайлайнерз»… «Джой Ди и Старлайтерз»… [92] Пит Хэнли со своей «Дарданеллой» (это-то как сюда попало?), Клайд Мак-Кто-то просит «Забудем Прошлое» … [93] а вот и номер один в хит-параде кафе «Морской Бриз»: официантка с трехфунтовым носом под тридцатью унциями пудры, под аккомпанемент посудомоечной струи исполняет композицию «Чего торчишь тут?».

Я пробормотал в кофейную чашку:

— Жду, когда милый папочка заберет меня отсюда. — Но это никого не убедило…

Склон звенел надрывным рыданием лесоповала; зуд работы в лесу — будто осы в дощатых стенах. Онемевшие ноги отмечали удары о холодную землю лишь болезненным кряхтением костей. Генри подтащил домкрат к очередному бревну. Джо Бен подпевал своему радио:

Он к пресветлой вере льнет —

В том спасенье от невзгод…

Лес бросил в контратаку на защиту своих извечных владений все извечные средства, изобретенные природой: ягодные кусты возводили колючие баррикады; ветер бомбил подгнившими бронебойными сучьями-вдоводелами; валуны молчаливыми надолбами выползали из земли, блокируя дотоле свободное и легкое продвижение; ручейки выползали из своих траншей, обрушивались ледяной бурой лавой… А верхушки огромных деревьев, казалось, цеплялись за самый дождь, миллионами зеленых иголок лихорадочно пришивали себя к небу.

Но деревья продолжали валиться, вздыхая тяжко и протяжно, «каабухаясь» в губчатую землю. Чтоб быть остриженными и распущенными на бревна, стащенными и спущенными в реку с обескураживающей регулярностью. Против всех сил, что могла выставить природа в оборону.

Льнет, клонится к вечным дланям.

С прошествием часов, отмерянных падениями дерев, эти трое приспособились к рабочим возможностям и недостаткам друг друга. Слов меж ними было мало, изъяснялись они безмолвным языком общего труда, сплачиваясь во все более умелую ударную бригаду, лихо наступавшую на крутой склон. Они стали почти одним человеком, одним тружеником, знающим, как применить свое тело и умение без лишней траты сил и двойной работы разных членов.

Генри выбирал деревья, намечал их путь к реке, ставил домкраты в наиболее подходящие места. И отступал в сторонку. Вона как поехала, а? Можно поиметь их, не имея ничего, акромя опыта и сметки, и черт меня раздери, если не так… Хэнк без устали, как машина, валил и обстригал деревья, и громоздкая пила молнией мелькала в его длинных канатно-жилистых руках; работал он без спешки, но методично, механически и уж конечно брезговал неизбежными для любого другого работяги перекурами, а прерывался лишь, чтоб заправить пилу или вложить новую сигарету в угол рта, когда губы чувствовали слишком близкий жар от прежней, — он доставал пачку из кармана, вытряхивал сигарету, брал ее губами за кончик… и только тогда впервые прикасался к окурку грязной перчаткой, чтоб возжечь им новый дым. Подобные пунктирные паузы были кратки и широко разбросаны по его упрямой трудовой прямой, и он почти ликовал, снова окунаясь в свой ударный ритм — не думать, только работать, как эти, от звонка до звонка, с восьми до пяти, и не брать в голову всякий мусор, пусть лишь меня направят и укажут мне, как лучше. Как было когда-то. Покойно. И просто. (И за все эти часы я даже не вспомнил о Малыше, не задумался, где он сейчас.) … А Джо Бен взял на себя основную долю работы с домкратом, перебегал от одного ствола к другому, там чуть подвернет, тут чуть подтолкнет, и — оп-па! Пошла-поехала, споро-скоро, да по косогору! О'кей — а теперь туда, дальше бревна домкратом низвергать, круть-верть, скрип-кряк-плюх. О да, кайф, кайф! Шуууууум, вниз до речки — и лови еще подарочек, Энди, старина, огромный, как ковчег… и спина его бугрилась горами радостной энергии, и восторг веры рос с каждым новым бултыхом бревна в реку. Кто верует — и горы в море свергнет и сверзнет, и только Богу ведомо, что еще… и он направлялся к очередному бревну — бежал вприпрыжку бескрылой птицей в оперении дерна, хромовой кожи и алюминия, а радио болталось и вопило из-под горла:

Ты к Спасителю прильни

К дланям вечным лик склони…

И все трое, притершись друг к другу, соединились совершенно… некое подобное и прекрасное единение можно изредка наблюдать в джаз-бэнде, когда у него взаправду получается, когда музыканты свингуют разом, или же когда баскетбольная команда на своем поле и до того выкладывавшаяся из последних сил, внезапно вдохновляется вторым и многими дыханиями, единым дыханием, и разом вырывает победу у пришельцев… ребята знают, что проиграть невозможно; потому что все — передачи, ведение, розыгрыш — каждая крошечная деталька идеально притерта к другим. И когда такое происходит, каждый зритель понимает, что они… будь то пять парней в баскетболе, или четверо в джаз-бэнде, или же трое лесорубов… что они, эта команда — вот сейчас, вот в эту секунду — лучшая в своем роде на всем свете! Но чтобы стать таковой, команда должна задействовать все свои компоненты, и наилучшим образом подогнать их друг к другу — и все их безжалостно бросить на алтарь победы, возводя их к абсолютным вершинам и выше.

Джо чувствовал это единение. И старик Генри. А Хэнк, наблюдая работу своей команды, ведал лишь ее красоту и был до головокружения счастлив, легко и свободно крутясь колесиком этого замечательного механизма. Но не думал о безжалостном порыве. И не думал о том, что они стремятся к своему пику, подобно тому, как машина, что слишком долго несется на полной скорости, продолжает реветь цилиндрами, уже не разгоняясь и не ведая критической точки своего ресурса, и летит мимо нее и к ней с той же скоростью, на тех же оборотах, и в том же ревущем молчаливом неведении. Лишь радио пробивалось сквозь раж лесоповала:

К дланям вечным лик склони —

От невзгод спасут они. [94]

Дымчатая стеклянная дверь «Морского Бриза» распахнулась, и из дождя возник какой-то прыщавый Адонис. Зашел и уселся у стойки рядом со мной, явно замышляя похищение трехнедельной шоколадки с прилавка подле кассы — чревато для него парой месяцев за мелкую кражу и усугублением прыщей.

— Миссис Карлсон… Я тут подумываю прокатиться по реке до Шведской лощины, чтоб с Лили повидаться, и я поеду мимо дома Монтгомери. Это если вы желаете навестить свою маму, — один глаз — на несвежей шоколадке, другой — на еще более несвежей официантке.

— Нет, не сейчас, Ларкин. Но спасибо за предложение.

— Ну тогда ла-ана! — Цап! — Ну, до свида-анья.

Когда он отвернулся от стойки, наши глаза встретились, и мы застенчиво ухмыльнулись друг другу, похвалившись своими тайными грешками. Он поспешил к своей машине, но на улице стоял, колеблясь, несколько минут, тревожась на предмет моей сознательности: не лучше ли вернуться и расплатиться за умыкнутую шоколадку, покуда я не заложил. А в лесу падают деревья, и дождь ломтями кромсает небо… а я в кафе колеблюсь, тревожусь на предмет своей сознательности: в уме ли я, что дурачу себя столь долгим ожиданием папаши?.. В лесу, склонившись над бревном, старик Генри умело заводит домкрат между пеньком и стволом, точь-в-точь как, ей-богу, делал это в былые деньки, хоть, может, и не такой я нынче живчик, как в былые-то деньки… И еще я недоумеваю, почему бы не выйти и не попросить прыщавого воришку подвезти меня. Почему нет? Он едет к дому Монтгомери, прямо мимо нашего дома. Он мой должник, при таком-то компромате на него! Джо Бен сбегает по склону, перепрыгивает через папоротники прямо к сползающему бревну, и втыкает свой домкрат, не дожидаясь остановки, потому что не надо тормозить, когда сомненья прочь, потому что когда не сомневаешься — ты уже у Христа за пазухой, в пуховом платочке, в меховом мешочке… И вот я сполз с дермантинового стула, зачерпнул сдачу из кармана, чтоб оплатить окончательный счет, и поторопился к двери — исполненный решимости сделать ход, покуда порыв не иссяк… А Хэнк выдергивает, пилу из огромного замшелого ствола, едва тот кренится; отскакивает, глядит, как в вышине клонится верхушка, качается, все быстрей, свистит и охает, всасывая серый дождь — и валится, ровно так, как я люблю: просто, прямо — бух! Ну разве не счастье, ну разве не чудо?… и поспешая, я представлял себе: привет, Вив, вот и я; готова ли ты, нет ли! «Что такое?» — восклицает Вив, но то лишь собаки скребутся у крыльца, требуя обеда. Она откладывает расческу, откидывает волосы назад. Ли поддергивает воротник, делая шаг в дождь. Прыщавый парень паникует при его приближении и уносится на своей машине. Хэнк вырубает пилу, чтоб заправить. Прикуривает очередную сигарету, снова заводит четырехсильный движок. Старик Генри жонглирует табачной жестянкой, руки его закоченели. Джо прыгает, спотыкается, падает, жертвуя лоскуток кожи с подбородка настройке громкости на своем транзисторе, музыка обрывается. Внезапное затишье шипит горящим запальным фитилем под сырым небом. Все замирают, замечают эту давящую тишину, но тотчас спохватываются, хватаются снова за работу. Ли бредет по гравию на восток. Вив кормит собак. Хэнк давит большим пальцем кнопку смазки на пиле. Генри заправляет рот порцией табаку, хрипит, сплевывает. Джо Бен снова включает радио, убежденный, что падение, ей-богу, улучшило прием… Бёрла Айвза:

Гуляю я по городу, без страха и забот

Иду все время прямо я, беспечный пешеход.

И фитиль выгорел, и лес расстался с недолгим затишьем.

И тяжкое, пропитанное дождем дыхание ветра наваливалось с реки, сминая папоротники и чернику; и «идешь по жизни ты — так цель узри…», и Хэнк чувствует, как воздух над головой набухает этим ветром, вбирает его в себя; пила, только что откусившая толстую ветку поваленной ели, взрыкивает от своей свободы, Хэнк поднимает взгляд, хмурится еще до того, как услышал! очумелый скрежет коры, он оборачивается к бревну как раз вовремя, чтоб узреть ослепительный желто-белый оскал клыков щерящихся из мшистых губ пасть скрежещет злостью на его пилу выхватывает из рук яростно сплевывает машина визжит от ужаса норовя зарыться в землю спасаясь от мстительного леса за спиной старого Генри, который бросает свой домкрат Ё! когда на него накатывает вал грязи и хвои как черный черт! дождь и пусть глаза мои не те что бывалоча миг чтоб соскочить по склону где Джо Бен слышит вопль металла за занавесью папоротников но когда нет сомнения в сердце где Хэнк? резко оборачивается, бросив свое бревно, видит, направляет меня, и наставляет, и все что я хочу, чтоб было тихо и мирно, как во сне с восьми до пяти, и ни тревог, ни забот о том… как бревно стоймя всей массой обрушивается на Генри РУКА БОЖЕ здоровая черт БОЖЕ БОЖЕ оставь старому ниггеру хоть немножко руки чтоб засадить домкрат! неловко помахивает и через миг исчезает в оскале клыков и бревно скачет танцует по косогору будто ублюдочный дрын решил встать и поискать свой пень! зеленым кулаком прихлопывает Хэнка в плечо пляшет будто эта блядь ублюдочная озверела от своей смертушки спрыгивает отхватывает старику руку сшибает меня с ног надрывается «Джо! Джоби!» последний из нас и руки его раздвигают папоротник и затупленный белый круг скалится щерится разрастается над глинистой канавой ууп! взметнулся в отчаянном заднем сальто над папоротниками, над берегом, и не то чтоб по-настоящему испугался, ужаснулся, или вроде того, просто легкий, точно грязь на башмаках обернулась крылышками… и висит в воздухе над берегом какое-то мгновение… чертик из табакерки на пружинке… выпрыгивает Oп! из своей табакерки и катится кубарем через кустарник… на лицо нахлестывает краснота стариковской руки сломана грабля до самой блядской косточки разодрана… зависает, подпружиненный Оп! на секунду уродливая гоблинская физиономия красна и по-прежнему весело ухмыляется все о'кей Хэнкус о'кей и можешь не думать мать твою что эта ветка которую срезал натворила бы и падает и шлепается на глинистый берег если бы только Берегись! не этот домкрат Берегись! не волнуйся Хэнкус лицо такое же красное как стариковская БОЖЕ блядина, оставь мне хоть что-то чтоб драться с РУКА БОЖЕ моя здоровая РУКА Берегись! только не волнуйся, Хэнкус никогда не сомневайся шлепается утыкается в грязный берег прямо у тропинки БЕРЕГИСЬ, ДЖОБИ плюхается, качается, помахивает, будто беглое бревно прощается с поддомкраченным собратом, валится набок СЗАДИ спиной в воду по-прежнему уверенный и беспечный наполовину в реке почти что прихлопнуло «почти» не в счет бревно, поперек ног, обеих, и замирает.

Гуляю я по жизни — без страха, без забот

Иду все время прямо я, беспечный пешеход

И снова — рядом больше чем безмолвие: радио; дождик пыхтит в хвое, река смакует берега… Хэнк перекатился в папоротники, вскочил, ошеломленный ударом — ждет — в спину. Все успокоилось — ждет — все кристально, осело мертвящей, беззвучной безмятежностью, будто камень грез в перстне грез. «Шагаешь ты по жизни — так лучше в корень зри» (Только это были не грезы, не сон, но лишь кристаллизованная безмятежность. Ибо разум мой был ясен, так ясен и быстр, что обогнал время. Время наступит через минуту; время, наступит, через минуту…) Эта мысль стучала и стучала негромким эхом. «Скажу: смотри на пончик, на дырку не смотри». (Через минуту, через минуту. Я спал. Я проснулся, но время еще не настало, не началось. Через минуту эта ветка рухнет, эти утки, замерзшие в воздухе, полетят дальше, и из руки старика хлынет кровь, а я заору во всю глотку. Через минуту. Если я и могу сорваться с тормозов — это самое будет через минуту).

— Джо! — (через минуту я) — Джоби! Держись, я иду!

Он съехал по желобу в жирном глиноземе, перемахнул через кусты на берег и увидел Джо Бена, сидящего по плечи в воде, и смотрелось, будто он баюкает бревно на коленях. Прижался жилистой спиной к крутому берегу и улыбался вдаль, через реку, горам. Его подбородок покоился на коре, без видимой муки.

— Ой-ой-ой, похоже, она в меня крепко втюрилась, эта девочка, а? — Он негромко засмеялся, на удивление безмятежный. Как и я тогда… подумал Хэнк: для Джоби время еще не началось. Он еще не понял, в какой беде…

— Хреново тебе, Джоби?

— Да вроде не так уж хреново. Она плюхнулась мне на ноги, но подо мной мягкая глина. И похоже, ничего не сломано. Даже радио не разбилось. — Он подкрутил настройку; и Бёрл Айвз завибрировал над рекой:

И золотыми буквами, размером футов в семь

Начертана в столетиях такая теоремь.

И был между ними — ждут вместе — момент странной истины, пока они не заговорили вновь.

Гуляю я по городу, без страха и забот

Иду все время прямо я, беспечный пешеход.

Затем… Хэнк вскочил на ноги.

— Держись! — сказал он. — Сбегаю за пилой.

— Как старик? Я слышал, как он орал.

— Бревно всмятку отдавило ему руку. Вырубился. Побежал я за пилой.

— Пойди займись им, Хэнк. Мне не больно. Обо мне не морочься. Помнишь, что я тебе говорил? Мне нагадали, что доживу до восьмидесяти и будет у меня двадцать пять ребятишек. Займись стариком, потом пилить будешь. И береги себя.

— Себя? — Нет, послушайте этого чокнутого! — У него пятеро мал мала меньше, а он мне говорит поберечься. Ну ты даешь! — высказал я ему и побежал вверх по склону. Когда добрался до Генри — задыхался так, что едва не сдох. — Фьюууу… Сурово! — Я приказал себе расслабиться, убеждал, что мы хоть попали в переплет — но выкрутимся. Расслабиться и успокоиться — как Джо. Заставил легкие вдохнуть глубоко и медленно, попытался унять дрожь в руках. — Ну и дела твои, господи… — Легче, легче, тише — криком горю не поможешь. Тише…

В голове его звенело, сердце вырывалось из груди, а он все пытался — выжидал — отогнать прочь глупые мысли. Особенно — панические глупые мысли.

На кургане из хвои и земли возлежал старик, будто разбившаяся чайка. Я встал на колени и осмотрел сломанную руку. Что ж… на вид паршиво, но кровь лила не так уж сильно. Я достал платок из кармана, перетянул руку у плеча, и кровь почти остановилась. Этого хватит, чтоб дотащить его до пикапа наверху. Да, работенка будет — наверх его переть. Но, может, у Джоби ноги в порядке, и мы соорудим носилки и вдвоем его потащим. Вот только бревно это распилю, сдвину. «Это бревно». Через минуту я спущусь и распилю его — «но это бревно!» Через минуту я — «Это бревно на Джо… в воде!»

Хэнк вздернул голову. Сердце стучало взбесившимся телеграфом. Сообщение кристаллизировало все — дождался — перед его глазами, снова: Вот почему я не мог расслабиться! Я знал, еще там, внизу. Я знал. Как знал, что будет беда, еще до того, как это бревно взмыло в воздух. Как знал ночью совершенно точно, что… О господи, это бревно, оно так лежит!

Зарычав, он схватил бензопилу и снова бросился по пропаханному в глиноземе желобу, уклоняясь от ветвей и перепрыгивая через папоротники, к берегу, где лежал беспомощно Джо Бен…

Я брел по гравию на обочине, на восток, к старому дому, вознамерившись дойти до конца, раз уж пустился в путь, хоть все восемь миль. Я развлекался своим игривым симбиозом с дождем: я шел от него, а он просто шел и меня подгонял. Это щекотное содействие стихии, стекавшей мне за шиворот, подстегивало мою решимость: У меня получится, сурово говорил я себе, я одолею. И таким образом я мог отрешиться от мыслей об испытании, что ожидало впереди, — лишь стремиться попасть туда. Я тащился вверх по реке и просто вверх, в горку, непреклонный и неустанный, и не видела эта дорога моего голосующего большого пальца: я одолею, чес-слово, и притом — если дождь в расчет не брать — сам одолею, чес-слово…

Хэнк выломился из прибрежных кустов у самого бревна. Он заметил, что вода успела подняться по спине Джо на пару дюймов.

— Рад тебя видеть, — сказал Джоби. — А у нас тут ванна наполняется…

— Джо! Я не смогу! Это бревно! — Я дерганул трос, будучи близок к помешательству. У меня руки снова трясутся. — В смысле, я не смогу его перерезать… В смысле, сам посмотри, как оно охрененно притоплено, и я… — Пила затрещала. Лицо Джо помрачнело, когда он уразумел, о чем я. Бревно сидело так глубоко, что я не смогу его перепилить, не достану так, чтоб движок в воде не захлебнулся. Вот почему я сам не мог успокоиться. Я понял там, наверху, что не смогу перепилить. А может, и раньше понял. — Ладно, — все же сказал я. — Посмотрим, как получится…

Хэнк снова уткнул в кору опорную вилку — и вонзил мельтешащие зубья. Джо зажмурился: мимо полетели в ягодные кусты древесные огрызки и опилки. Сначала он чувствовал, как щеку кратко и зло жалили ошметки коры, потом услышал, как пила заплевалась и забулькала — и заглохла. Снова было тихо; дождь и радио: «Когда идешь по жизни ты — так в корень зри»… Джо открыл глаза; по ту сторону реки он видел Пик Мэри за пеленой дождя и проворных сумерек. Но все равно. Кто не имеет сомнений… да отрешится от тревог. Хэнк подергал пилу, чтоб снова завести, но движок заклинило.

— Все равно без толку. Так не получится, Джо.

— Ладно, Хэнкус, все о'кей. — Главное — сердцем чувствовать. — Я знаю, что все о'кей… ибо… смотри: нам надо только немножко подождать. И немножко веры. Ибо… Смотри, парень: все уже яснее ясного. Разве прилив не сгонит с меня эту штуку через минуту-другую? О да, разве не так?

Хэнк поглядел на бревно.

— Не знаю… так глубоко сидит. Придется малость его приподнять, чтоб слезло.

— Значит, малость подождем, — уверенно сказал Джо Бен. — Эх, надо было с завтрашнего дня курить бросать. Но ничего, перетерплю.

— Конечно, — сказал Хэнк.

— Конечно. Просто подождем.

И ждали. В то время, как небо за рекой тонуло в дожде, а лес за спиной шикал на ветер, прислушиваясь к жиденькой жестяной музыке, разыгравшейся у его ног. В то время, как капли, источив ледяную землю, сливались в ручейки, ручейки — в потоки, бичуя склоны шрамами эрозии.

В то время, как волны далеко на побережье, в бухте Дьяволовой Каталажке, вздымались выше и выше, совершая побег через щербатые скалистые стены, и тучи сшибались над головой: наступали с моря — и в панике откатывались назад от неприступных гор.

В то время, как Вив вылезает из горячей ванны и сушит себя мурлыканьем перед электрокамином в комнате, пахнущей розовым маслом.

И в то время, как с каждым шлепком моих промокших и непреклонных ботинок сокращалась дистанция между мной и домом, все более росла моя решимость: восемь миль через дождь, восемь тоскливых миль… что ж, если я это одолею — я одолею все…

Хэнк пробовал завести под бревно домкраты, но они лишь утопали в глине.

— Лошадь бы сюда, — сказал Хэнк, выматерившись на домкраты.

— И что? — спросил Джо, потешаясь над Хэнковой злобой на неуступчивое бревно. — Впрячь в бревно, дернуть вверх и пропахать им меня? Нет, тебе кит нужен, чтоб в воду уволок нашу палочку. Так точно. Не знаешь, где бы нанять хорошего кита-трехлетка, приученного к упряжи?

— Ты как? Полегче не стало?

— Может, малость. Сложно сказать. Потому что я замерз, как волчий хвост, если хочешь знать. Сколько там прибыло?

— Еще пара дюймов, — соврал Хэнк и закурил новую сигарету. Предложил Джо затяжку, но тот, повкушав дым глазами, предположил, что лучше уж держать свои обещания Господу, при таких-то делах. Хэнк курил молча.

А на том берегу на ветвях в торжественном ожидании сидели чопорные зимородки.

…смотри на пончик, а на дырку не смотри. [95]

Когда вода достигла шеи Джо Бена, Хэнк поднырнул, упер плечо в кору и попробовал сдвинуть бревно. Но такая тяжесть потребует не меньше чем двухсотсильного дизеля — и Хэнк это понимал. Понимал он и то, что бревно, лежащее так, наискосок, перечеркнув кромку берега, поднимется еще нескоро, а когда вода вытолкает его — вернее всего, оно еще больше накатит на берег, на Джо.

Время от времени кто-то из зимородков пикировал — но тотчас возвращался на ветку, не рискуя коснуться воды.

Джо выключил радио, и теперь они просто говорили. О старике, что лежал наверху, укрытый Хэнковой паркой, о работе, о том, как они позвонят Дж. Дж. Бисмарку, директору «Тихоокеанского леса» — это первое, что нужно сделать, когда доберутся до телефона: затребовать на завтра для сплава подмогу не из профсоюза.

— Может, и самого старину Джерома Бисмарка вырядить в макинтош да говнодавы, да пустить в рейс по реке, прямо в плоты и впрячь — чем не зрелище? Дж. Дж. Бисмарк барахтается в воде с багром, все четыреста фунтов? Боже, боже…

Хэнк рассмеялся при этой мысли.

— Ладно, остряк, может, напомнить тебе, как ты в первый раз пошел ворочать бревна на воде, чтоб «сверху не заветрились»? Забыл? Не совсем даже на воде: середина января, бревна вмерзли… Не помнишь?

— Нет. Ничего такого не припоминаю. Начисто.

— Нет? Ну так я освежу память. Ты напялил дюжину свитеров, целый гардероб ватных штанов и большой тулуп…

— Вранье. Это был не я. Не было у меня никогда тулупа. Это какой-то другой парень…

— И первым номером программы ты сыграл в полынью и канул камнем. Бултых — и нету. Пол-лесопилки сбежалось тебя выуживать — такой ты был увесистый. Я чуть со смеху не подох.

— Это кто-то еще. Я всегда легок и грациозен. Может, о тебе лучше? Как насчет того шарфика, что Барбара тебе связала, а он на цепь пилы угодил? Какое-то время мы просто терялись в догадках, что происходит: повешение или декапитация? Как тебе это?

— А помнишь, когда наша борцовская команда поехала в Бенд на соревнования — это к вопросу о шмотках, — и наш большой друг Брюс Шоу заявился в смокинге, потому что тренер сказал: «Выбираемся в большой свет, ребята!»

— О, Боже, Боже… Брюс Шоу — это шоу.

— Брюс-арбуз… кстати, он еще закрупнел.

— Ой-ой-ой! О да. Кстати, он хаживал в нашу церковь, я не рассказывал? Падал на пол и говорил на языках. Близко не подходи. Да, он еще больше раздался, со школьных лет.

— А он ведь и тогда не заморыш был. Двести восемьдесят, двести девяносто фунтов, так где-то…

— Потом он бросил наши мессы, и я о нем не слышал. А ты?

— Попал в скверную автоаварию, семь или восемь лет тому… Эй, а я тебе не рассказывал? Я как-то свиделся с ним, вскоре после той аварии. Кажется, в Юджине, в «Ранчо „Мелодия“». Увидел его на танцульках, окликнул — «Здорово, Брюс» — довольно дружелюбно, но он был злой как черт из-за чего-то там, и вызверился на меня так, будто пополам порвать готов. А я — слушай, я тебе этого не рассказывал еще — а я в ту ночь и сам дохрена нервный был, дохренее не бывает. Только-только вернулся в то лето, из армии. Не по-детски такой потрепанный. Мне бы спать лечь, но я допустил ошибку, переоценил запас плавучести, все такое, ну да ты понимаешь. И вот я выхожу с танцулек, иду себе гуляю, хорошо гуляю, и меня дерево привечает, дружище, я мечтал о нем, я вожделел его и все такое, уже давно. Потому что я порядком загрузился, и… темно и поздно… и вот я иду, иду к дереву, изливаю на него соки, просто стою. И тут вижу старину Шоу, огромного, как этот мир, и вдвое некрасивее. Да, Шоу, я уверен. Старина Брюс-Арбуз… и, парень, он выглядит хреново! Снял рубашку, расставил руки, и весь в струпьях, да еще обтрясает их с себя. А я стою и спрашиваю: «Эй, Шоу, как жизнь?» Тишина. «Как дела, Шоу, приятель?» А он ничего не отвечает, но, парень, выглядит он паршиво. Я спрашиваю, как дела у него на дамбе, где он работал, как его подружка, как мама, и еще сам не знаю что, а он стоит себе — здоровый, но нездоровый на вид. И вот наконец — я весь затрясся, отступаю, думаю уж, что он пришел за мной по какому-то делу, о каком и вспоминать небось страшно — бочком, бочком от него. Я будто душу в пятки уронил, а тело в карман — и унес себя куда подальше от него, на светлую улицу. И я так и не понял, что старина Шоу был деревом, покуда утром не увидел, что он торчит все там же, блин.

— О да?! Ты мне не рассказывал.

— Да богом клянусь.

— Господи! Так подвиснуть с деревом!

Пока они хохотали, писк радио внезапно оборвался.

— Черт-черт-черт! Забыл с шеи снять. Черт… досадно. Теперь не смеши меня, черт бы тебя. Эта машинка много для меня значила, — и тотчас сам разразился хихиканьем.

Но без поддержки радио смех Джо сник до хлипкого щебета. Зато Хэнк засмеялся еще громче:

— А вот тебе! Чтоб не хвастал, как, мол, даже бревно ему нипочем. А теперь сам утопил. Уй, ё-мое…

Джо попробовал присоединиться к веселью друга. И их смех далеко расходился над рекой. Зимородки взирали на них, торжественно нахохлившись. Внезапный порыв ветра плеснул маленькой волной в смеющийся рот Джо Бена. Джо закашлялся, сплюнул, и еще немного посмеялся… затем повернулся к Хэнку и спросил тоном слишком шутливым:

— Надеюсь, ты не просто выжидаешь, когда эта старая гнусная река поднимется и меня утопит, правда?

— Эта река? Боже, неужто это Джо Бен так взволновался из-за какой-то речки? Быть не может! Потому что, приятель, я-то думал, тебе достаточно воззвать к своему Верхнему Парню, и Он опустит с неба перст, и ткнет им в воду, и аллилуйя — хляби мигом от тебя отступят.

— Ну я ж тебе объяснял. Не хочу я беспокоить Его, пока сами обойтись можем. Не люблю я попусту призывать кого-то сверху, особенно — Его.

— О'кей. Понимаю. У него, наверно, своих забот полон рот.

— Эт-уж точно. Запарка там. Рождество скоро. Да и все эти горячие точки. Лаос, Вьетнам…

— Да еще эти бедняги с зобом в Оклахоме. Я понимаю, почему ты колеблешься…

— Вот именно. Вот именно. В этом году Оклахома особенно в Нем нуждается. Думаю, Орал Робертс [96] уже отписал Ему, пригласил на свое телешоу. Но суть в том, — Джо задрал подбородок над новой волной, — что эта навозная жижа уже подбирается к моему носу. Знаешь, Хэнкус: может, метнешься к пикапу за тем обрезком пожарного шланга… а то это бревно еще, наверное, погодит всплывать.

Невозможно себе представить, но в голосе Джоби пробивалась тревога.

— Что за шум? — спросил я. — И это — парень, который говорит: «Смирись со своим жребием и улыбайся правильно!»… испугался промочить ножки? К тому же, Джоби, до пикапа добрых три четверти мили по крутому склону. Хочешь пробыть один все это время?

— Нет, — ответил он очень поспешно и процитировал: «Негоже человека бросать одного». Книга Бытия. Как раз перед тем, как он выточил Еву. Но, все же, может, сбегаешь за шлангом…

Я спрыгнул в воду, позади Джо, и положил ему руку на плечо.

— Нет, — сказал я. — До пикапа пятнадцать минут и обратно столько же, а как она прибывает — в общем, во-первых, я слишком вымотан, чтоб бегать туда-сюда, взад-вперед, по твоим капризам. И ты тоже не можешь вытянуть шею, аки лебедь. Помнишь, мы как-то кожистую черепашку на болоте поймали? И положили в ванну, где оказалось слишком глубоко — два, три дюйма — и не на что залезть? Но она не утонула, помнишь? Она встала на дне и так вытянула шейку к воздуху, что сдохла от растяжения… Так вот, я не боюсь, что ты утонешь, но есть некоторая угроза, что ты вытянешь шею до протягивания ног. — Джо попробовал засмеяться, но захлебнулся очередной волной. — Как бы то ни было, это бревно вот-вот стронется. А уж на самый крайний крайняк я смогу тебя накачивать рот в рот, пока оно поднимается.

— Что ж, точно, правда, — сказал он. — Об этом я и не подумал. — Он стиснул губы, принимая на лицо еще одну порцию воды. — О да, ты же всегда сможешь «поддыхивать» меня.

— Только если ты не занервничаешь под водой…

— Нервничать? Да я спокоен. Только замерз. Я знаю, ты придумаешь что-нибудь.

— Конечно.

— То же самое, как мы плавали с одним аквалангом…

— Конечно. Никакой разницы.

— Да, то же самое.

Я стоял в воде рядом с бревном, меня пробирала дрожь.

— Так что главное — рот правильно держать, и веру иметь. И ждать… — Он захлопнул рот.

— Конечно, — закончил я за него, пока прокатывалась волна. — Просто ждать. И думать о хорошем впереди.

— Точно! И — ой-ой — Благодарения ж через несколько дней, — вспомнил Джо, причмокивая. — Это что-то, это хороший день. И работу эту закончим. Надо бы замутить что-то глобальное на День благодарения.

— Еще бы не замутить.

Стоял там, дрожал и опасался, что времена чего-то глобального давно прошли…

Зимородки ждали… Дождь задумчиво постукивал пальцами по реке, капля за каплей… а Хэнк все последние преднощные часы цеплялся за кору бревна, течение хватало, настырными бурыми лапами тащило его ноги — поначалу дрожал, потом холод приморозил холод, — и носил полные легкие воздуха лицу, невидимому под водой… Только бы Джо не запаниковал, только бы держался, говорил себе Хэнк.

Джо, похоже, был в прекраснейшем расположении духа. Даже когда его изрезанная физиономия скрылась под водой, Хэнк слышал булькающее хихиканье, и, погружаясь, чувствовал губами эту безалаберную, полоумную ухмылку губ Джо. Ситуация казалась им настолько пикантной, настолько глупой и чуднóй, что своим смехом они ставили под угрозу все мероприятия по доставке воздуха, но не могли уняться.

Какое-то время я не мог думать ни о чем, кроме как о том, какими чертовски однозначными придурками мы смотримся. Бакс за сто, если б старик Генри видел нас — по гроб жизни мы не отделались бы от его подколок, да еще сто лет спустя. И еще долго после того, как ситуация исчерпала свою куцую курьезность в глазах Хэнка, он чувствовал веселье под водой. И это внушало надежду: пока этот балабол там смеется — не все потеряно. Если надо, я могу всю ночь кормить его воздухом. Покуда в нем достаточно веры для веселья. Покуда я чувствую его ухмылку. Вот что спасет его шкурку — гнать мысли о том, в какой капкан он угодил; и улыбаться правильно, для стыковки…

Но под водой, в ловушке тесного, холодного мрака, дела обстояли не лучше, чем над поверхностью. И столь же невесело. По сути, даже более. И все же… там творилось нечто забавное. Не того рода забава, что были по сердцу Джо, но будто бы кто-то посторонний решил подшутить. И смех уж был не его смехом, и ухмылка — не его ухмылкой. Они пришли откуда-то со стороны. Нахлынули на него вместе с водой, скрывшей лицо. Черно и холодно. Шок и страх, и тут… эта забавность наплывает из мрака. Будто всегда таилась там и лишь ждала, когда будет достаточно темно. И теперь в тугом подводном безмолвии Джо чувствует, как эта шутка лезет в его шкуру, стремится выесть то, что внутри, и занять его место. Черный, смешливый рак, щупающий клешнями-метастазами приглянувшийся новый панцирь. И Джо это не нравится. Он отчаянно пытается отделаться от пришельца, думая о светлом. Вроде Благодарения, что грядет через несколько дней. Славное времечко, лучший праздник на свете, а уж в этот раз — будет самым праздничным праздником во все времена. Потому что эпопея с «ТЛВ» закончится — и можно перевести дух. Ароматы все утро. Шалфей и лук, приправа для индейки. Имбирь и вся-вся прочая петрушка. Смотри на пончик. А потом мы сядем у камина в гостиной, будем болтать и шутить, сытые и довольные, как всегда бывало. Будем смотреть матч по телику, потягивать пиво и курить сигары. Нет. Никакого пива, никаких сигар. Я ж забыл. А на дырку не смотри. И никакого кофе. Не смейся. Ибо человек, как говорит брат Уокер, возводит свое обиталище в Небесах из досок Благочестия, обретенных здесь, на земле… Гуляю я по улице… Копит сокровища на Небесах, и тратить их нельзя — да не смейся ты! — нельзя потакать страстям — не смейся, урод: ты ж весь воздух сразу стравливаешь, новый набрать не успеваю… Да и потом. Ничего смешного. Не здесь и не сейчас. Сами судите: я немножко нервничаю — иду все время прямо я — я замерз; мне больно. Это не смешно. Я хочу домой. Хочу в свой новый домик, хочу надеть новые кремовые брюки, что Джен выгладила, сесть в кресло, усадить на пузо близнецов, а Писклявочка покажет нам свою новую картинку. И все такое. Я хочу… черничного варенья и цукатов. О да! И картошки с плюшками. Дорого бы дал… — не смейся! — с плюшками-индюшками… Прошу тебя, не смейся, я хочу этого опять! Не смейся, ничего смешного в том… чтоб никогда больше не отведать печеной картошки с шоколадом, мармеладом и плюшками! Но, глядя на пончик, ужель не видишь и сигары? Да! Но, блин, мне ж обиталище строить надо! Конечно, но признай — меня хоть не смеши! — ужель ты отказался бы испить сейчас ту — черт тебя раздери! — чашку кофе, которой утром пренебрег? Нет. На дырку не смотри. Не смейся: я знаю, убирайся — а как насчет девчонки Джуди, той, что постоянно — изыди, дьявол! — пускала зайчиков тебе в глаза на математики уроках? — Сатана! Сатана! — знаю… тебя… не смейся — ты знаешь — ах ты черный Дьявол! — теперь-то бы передумал? Дьявол! Господь Всемогущий, да святится имя его, проведет меня через долину теней. Давай же, сынок, не смеши меня; это херня все, но ты-то умный. Это не смешно! И не херня. О да, несомненно, я выкарабкаюсь, если не будет сомнения. О да, несомненно… Несомненно! О ты, кто не засмеется в сердце своем! Несомненно, выкарабкаешься, как ты меня карманным ножом вырезал; это не смешно — не смешно, зато все развлечение парню, — нет, не смей смеяться, о, ты обманул меня, нет, это ты меня обманул, нет, нет, они, о да, да, я о том и говорю, ну то есть Он и они, в том и дело не смей! ерунда, какая Ох ох о нет, разница? Ну? Ну? Раз мы все обмануты? Но, блин, сигары… О да, курить охота, но; и боже, как же мне нравился кофе, о да, и я, и вот это так смешно… так бесподобно смешно, так ох-ох… ххоо-о…

Пузырь истерической радости ударил Хэнку в лицо, прильнувшее, чтоб доставить Джо еще один глоток кислорода. Хэнк так вздрогнул, что потерял весь припасенный воздух. Он вглядывался в пустую тишину, откуда прежде извергался диковинный хохот. Снова набрал воздуху, опустил лицо в воду, искал губами на ощупь, пока не нашел рот Джоби… открытый во мраке, широко разверстый извержением хохота. Огромный, будто подводный грот, такой огромный, будто сточная дыра в самом глубоком океанском дне, отороченная стылой плотью… такой огромный, что мог бы вместить все моря мира.

И течение, вихрясь черной воронкой, вновь наполняло этот рот смехом.

Хэнк не попытался вдохнуть свой воздушный груз в эту безжизненную дыру. Он медленно поднял лицо, стоял, глядел на водную гладь, безразлично и невозмутимо распростертую над Джо. Безразлично, без отличий, едина и одинакова во всю ширь, во всю даль реки, до самого моря. (Но Джо Бен мертв, ты понимаешь это?) И время затикало снова — жди — все громче и жестче. И мутило, и тошнило… (Маленький сукин-сынчик мертв. И все же, маленький гоблин мертв, понимаешь? несмотря на подкативший приступ тошноты, несмотря на распирающую пустотой утрату, какая всегда бывает сразу после смерти близкого, Джо Бен мертв, ты понимаешь? я испытал что-то вроде облегчения. Я устал, почти до смерти, и мне полегчало при мысли, что скоро можно будет передохнуть. Переждать. Давно устал. Осталось малое: дотащить старика до пикапа, отвезти в город, в больницу, и, наверно, все закончится. Наконец-то закончится. После стольких-то… Господи, скольких? После, по меньшей мере… с того момента, как я старика увидел, как он сбегал по склону от пикапа, взбудораженный до крайности. Нет Раньше. С самого раннего сегодняшнего утра. Или ночью, когда встал и увидел свое отражение. Нет. Еще раньше. С того дня, когда Джоби приобщил меня к футболу и сделал своим героем. С того, как он прыгнул в океан, чтоб я с ним наперегонки… С того, как старик приколотил эту тарелку над моей кроватью. С того, как Мозгляк Стоукс пристал к старому Генри по поводу бати. С того, с того, с того…)…покуда — он стоял, ждал, все смотрел на это место на воде — жжение в легких не запрудило обратный поток мыслей — «Но ты мертв, Джоби, черт, урод, ты мертв, мертв» — и он выдохнул застоявшийся воздух громким, захлебным всхлипом…

Чем больше темнело на трассе, тем чаще попутные моторизованные добрые души останавливались, спрашивали, не подбросить ли меня. Я вежливо отказывался и стоически шагал дальше, овеянный восхитительным ореолом мученичества. Эта прогулка, мнилось мне, все более преисполнялась религиозного смысла, вроде паломничества в веригах. Я шел к своей Мекке, к своему спасительному святилищу — и в то же время накладывал на себя епитимью дождем и холодом за грех, который намерен был совершить, добравшись до места. И, хотите верьте, хотите нет, чем ближе подбирался я к дому, тем слабее был дождь и теплее воздух. Недурная перемена декораций, подумал я, после слякотных улиц и демонических докторов…

(Забравшись на край бревна, по-прежнему торчавшего в воде, я впервые с самой катастрофы заметил, что немножко распогодилось. Ветер почти совсем улегся, а дождь стихал. Минуту или около того я отдыхал на бревне; потом достал из кармана несколько здоровых крепежных скоб и разводной ключ. Нащупал в подводной тьме обмякшую руку Джо Бена. Поддернул на ней рукав и закатал в тугую манжету. И прибил его к бревну. Нащупал другую руку и сделал то же самое. Паскудная была работа — вгонять скобы гаечным ключом через плотную ткань, замах наполовину в воде. Я достал из кармана платок и повязал его на сук, тот самый, что огрел меня по спине. Закончив, встал — и уже чувствовал какое-то шевеление внизу: прибывающая вода поднимала бревно. «Продержаться бы Джоби еще минут двадцать…» Затем соскочил с бревна в ягодные заросли и полез к тому месту, где оставил старика.

Когда карабкался к пикапу, старик от тряски очнулся. Вертел бедной старой головой туда-сюда, пока я прогревал движок, все спрашивал: «Что? Что, черт возьми, случилось?» — или: «Ты что, гипс на другую граблю мне переставил, или что?»

Я чувствовал, что надо бы как-то его приободрить, но почему-то не мог выдавить ничего путного. Лишь все повторял: «Держись, держись». Я вел пикап обратно в низину и молча слушал всхлипы его вопросов, которые доносились будто бы откуда-то очень издалека. Когда вырулил на хайвей, вопросы прекратились, и по дыханию я понял, что он снова отключился. Я сказал Господу и на том спасибо и рванул на запад. Полез в карман за куревом, но там были не сигареты. Меня испугало то, что там было: проклятый маленький транзистор, и он уже слегка просох и запищал, когда я его тронул. Я отбросил его от себя подальше, и он брякнулся у двери, разразившись обрывками вестернов. «Двигай вперед» — голосило оно. «Поддашься — и путь тебя вконец опутает», — сказал я вслух. Старик отозвался: «Хватай за корень и корчуй!» И я буквально топнул по газу: скорей бы все это закончилось!

Когда я подлетел к лесопилке, дождь унялся до мороси, почти иссяк. Тучи на небе рассеивались, и в блеклом лунном свете я увидел Энди: он опирался на свой кондак, напоминая спящую цаплю. Я вылез и протянул ему две шоколадные плитки, найденные в бардачке.

— Тебе придется караулить всю ночь, — сказал я ему. Мой голос звучал так, будто кто-то говорил из тени за моим плечом. — В основном бревна уже все приплыли. И, наверно, ты часа три-четыре ни одного не увидишь, потому что сейчас прилив. Но если увидишь — не пропусти. Ни одного, слышишь? И жди бревна, повязанного платком. На нем — Джо Бен, мертвый.

Энди кивнул, выпучив глаза, но ничего не сказал. Я постоял с минуту. Обложные тучи совсем поредели и истрепались в небе, завивались, распадаясь на темные комья. Мокрые ягодные кусты вдоль дощатой дорожки от лесопилки к причалу посверкивали, будто жеваная фольга. Энди пялился на рукава моего свитера, заляпанные кровью, желал узнать, что случилось, но снова — как там, на холме — слова застряли. Ничего не сказав, я развернулся, зашагал по доскам к пикапу, урчавшему на холостых. Мне просто хотелось оказаться подальше от людей. Чтоб не было и надобности уклоняться от расспросов о том, что случилось. Чтоб не было самих расспросов.

Проезжая мимо дома, я чуть притормозил. Глянул: свет в комнате Вив все еще горел. Лучше позвоню ей из города, прикинул я. И Джен тоже. Позвоню им из больницы. Но я знал, что не позвоню.

Маленький приемник наконец умолк. В кабине теперь было тепло и тихо; лишь шины шуршали по асфальту мимо нашего заречного гаража, да старик рядом на сиденье давал о себе знать сопением — словно шорох ветра, гоняет опавшие сухие листья туда-сюда. Я устал. Слишком устал, нет сил горевать, нет сил думать о случившемся. Горевать потом будем, подумал я, потому — «Что?! — Потом поскорблю, когда время будет — Что за?.. — когда передохну — Да это же он!» И я увидел Малыша, едва миновав гараж. Он шагал по шоссе, направляясь к дому; не в больнице, не в городе, а здесь, подходит к гаражу, готовый идти и дальше, к лодке, к дому! Черт. Вот уж действительно: поддашься — и опутают в момент…)

Мое мокрое паломничество близилось к завершению: вожделенный гараж забрезжил в пределах видимости, с неба не текло больше, из моего носа — тоже, а ветер решил обратить свои потуги и порывы в вышину, на расчистку неба. И тем не менее вдруг вновь всколыхнулся мой старый сторож, загавкал: БЕРЕГИСЬ БЕРЕГИСЬ — снова и снова, и на сей раз привел резон для робости в опасный поздний час: ОНИ ХВАТЯТСЯ ТЕБЯ, ОНИ СХВАТЯТ ТЕБЯ… И я бы мог промедлить еще час-другой, терзаемый этой мыслью, если б резон не зарезался на корню: едва только я сошел с шоссе на щебневую дорожку, как краем глаза ухватил физиономию братца Хэнка, промелькнувшую за стеклом пикапа, и на ней было начертано очевидное намерение домчаться до самого города. Чтоб поискать старика, решил я.

И это мимолетное виденье раздавило мою новую отговорку. Я ни на миг не задумался даже, каким чудом Хэнк обрел пикап, но потерял Генри, который не мог не прилагаться к машине. Я направился к причалу, не в силах изобрести еще какие-либо резоны воздержаться от этого. «Вот твой шанс попасть в игру, — сказал я себе, — и безопасность гарантирована, и никаких коварных подножек, никаких каверзных подколок».

И попробовал убедить себя, что счастлив тем, как сама судьба расчистила мне горизонт.

А горизонт и правда с каждой секундой делался чище и приветливее. Тучи, неожиданным образом съежившиеся и опорожненные, ретировались к морю на заправку, дав земле подморозиться, а лодке — подсохнуть, как я убедился, откинув брезент. Луна ртутью бегала по мотору, направляя мои руки к потребным рычагам; швартов почти что сам и добровольно подтащил лодку; движок завелся с первой же попытки, зарокотал ровно и звучно; узел развязался в одно движение, и нос поворотился к дому с уверенностью стрелки компаса. А из блестящего, хрустящего морозцем леса за рекой донесся трубный рев лося, снедаемого жаром страсти или холодом ложа, — бог его знает, я же знал только, что эти пронзительные призывные ноты манят меня вперед, как дудочка сатира. Свет из окна Вив на втором этаже раскатился по воде мерцающей ковровой дорожкой, приглашая меня… загадочно подмигивая мне из-за поворота лестницы… лаская мои ноги через щель под дверью. Все идеально; я буду гипержеребцом, говорил я себе, инкарнацией Казановы… и я уж постучал, как вдруг новый страх всколыхнулся во мне: а что, если у меня не получится? ГОВОРИЛИ Ж ТЕБЕ: БЕРЕГИСЬ! Что, если я пряну гордым жеребцом, а окажусь чахлой клячей, которая если чем и прядет, то разве что ушами?

Я окаменел от такой перспективы. Мне перестало везти по этой линии еще до самоубийства матери, и прошли месяцы с последней моей горькой попытки — так с чего бы мне рассчитывать на успех в этот раз? Возможно, потому и медлил я так долго; возможно, от этой горечи разочарования меня и ограждал БЕРЕГИСЬ мой страж; возможно, мне бы лучше…

Но когда из-за двери меня окликнул голос — «Заходи, Ли», — я понял, что слишком поздно приводить резоны, даже сколь угодно разумные.

Я приоткрыл дверь и сунул голову:

— Приветик, я просто поздороваться, — сказал я и добавил невзначай: — Вот прогулялся пешочком из города, и теперь…

— Рада за тебя, — буркнула она. Потом чуть душевнее: — Мне уже тут страшновато стало в одиночестве. Ой! Ты ж весь мокрый! Садись к камину!

— Мы расстались с Генри в клинике, — запинаясь, объяснил я.

— Вот как? Как думаешь, куда он поехал?

— Да какие могут быть предположения касательно путей старика Генри? Должно быть, в новый поход за бальзамом Галаада…

Она улыбнулась. Она сидела с книжкой на полу перед гудящей оранжевой спиралью своего камина, на ней были облегающие зеленые брючки и клетчатая шерстяная рубашка из гардероба Хэнка, от которой, я уверен, нежная кожа Вив терзалась зудом-зудом-зудом. Отсветы электроспиралей заливали ее лицо и волосы роскошным жидким золотом.

— Да, — сказал я. — Полагаю, подзастрял он в Галааде, заправляясь бальзамом…

Исчерпав наши стартовые «как-ты-так-тики» и «что-думаешь-жи-ши», потянув надлежащий миг молчания, я указал на ее книгу:

— Вижу, ты не отринула стезю духовного самосовершенствования?

Она улыбнулась книге:

— Это твой Уоллас Стивенс, — подняла взгляд, испрашивая прощения: — Не уверена, что понимаю все, что тут…

— Не уверен, что хоть кто-то понимает.

— … но мне нравится. Они… ну, даже когда я не понимаю, все равно какие-то чувства возникают. Где-то радость, где-то — забавно очень. А порой, — она снова опустила глаза на книгу, — порой просто-таки пугает.

— Значит, ты точно прониклась!

Мой просветительский порыв повис еще одной неуклюжей паузой; она опять подняла взгляд.

— Кстати, чего тебе там медицина сказала?

— Если вкратце, — я решил обратить свой культуртрегерский пафос в комический, — медицина сказала: «Спусти штаны и нагнись!» А следующее, что помню — они накачивают мои легкие нашатырем.

— Ты упал в обморок?

— Глубже некуда!

Она мелодично рассмеялась, потом заговорила, доверительно понизив голос:

— Послушай. Сейчас я тебе кое-что расскажу, если обещаешь, что не будешь его этим дразнить.

— Крест истинный! Кого его — и чем дразнить?

— Старого Генри. После того, как он со скалы навернулся. Знаешь, когда его привезли сюда с порубки, он тут страшно рвал и метал, хорохорился, а потом, когда к доктору его потащили, он держался крепко, как кремень. Ну, ты его сам знаешь. Он и не пискнул, когда его обследовали — только заигрывал с сестричками и подшучивал над ними, что они так деликатничают. «Подумаешь, крылышко обломил, — все ворчал он. — Да со мной вдвое похужейше бывало — и даж втрое! Давайте, уже вставьте эту костяку на место! У меня работа горит! Ррры!»

Мы оба посмеялись над ее гравийноголосой озвучкой сердитого персонажа.

— Но вот, — продолжала она, вернувшись к конспиративному полушепоту, — они достали иглу. Не то чтобы очень большую, но достаточно большую. Я знала, как старикан относится к иглам, и видела, как побелело его лицо, в тон простыне. Но он же не мог потерять фасон, правильно? И он держал фронт. Все ворчал: «Давайте, давайте, давайте. Тыкайте в меня этой дурой, чтоб я уже встал и пошел на работу!» И когда его кололи, он — после всей-то его крутизны и отваги перед лицом медицины и переломов костей, — он лишь вздрогнул и покривился. Но мы кое-что услышали. И когда я посмотрела вниз — увидела под ним большую лужу на полу!

— Быть не может! Генри? О нет! Генри Стэмпер? Уууй! Боги, боги… — Я ржал так, как, наверно, не ржал уж много лет. При мысли о его обескураженной физиономии я весь обратился в комок беззвучных судорог, — О господи… красавец… боже мой…

— А когда… о, дослушай уж, — продолжила она шепотом, — когда стали переодевать его в пижаму, когда укол его вырубил… мы увидели, что дело не ограничилось малым.

— О господи… изумительно… как много я пропустил…

Мы смеялись, пока не выдохлись и не уперлись в неловкую пустоту, из тех, что всегда следуют за долгим смехом, подобно той тишине, что сопровождает раскат грома; мы молчали, неуютно и — несомненно, с ужасной ясностью, осознавая, какая мысль у каждого из нас на уме. Но какой смысл пробовать? — вопрошал я себя, уставившись на прядь ее волос, что пламенеющей стрелкой летела вниз, по краю ее отрешенного лица, целя под воротник рубашки… Чего мечтать-то? У тебя не получится — вот и все. Ты сам себя на это обрек. Давно пора было понять, что тот же серп слабости, каким ты стяжал победу над Братцем Хэнком, непременно подведет при жатве колосьев той победы. И следовало б знать тебе, что добыча, отвоеванная у него посредством вялого бессилия, никак не приемлет то же оружие…

Я стоял, наблюдая девичьи робость и безмолвие, и очевидную готовность предложить себя, и старался отнестись философски к своей органичной ограниченности в способности принять эту жертву… как вдруг сам орган поднялся на борьбу с моей последней отговоркой и с порывистой настоятельностью потребовал шанса доказать свою состоятельность. Я стоял, не видя более перед собой никаких препятствий, и от вожделенной цели меня отделяли только несколько шагов — все резоны вырезаны, все отговорки сворочены, — и все равно голос в моей голове отказывался меня отпустить: БЕРЕГИСЬ БЕРЕГИСЬ, заклинал он. Но чего? — вопросил я, почти обезумев от смятения. — Объясни, пожалуйста, от чего мне беречься?!

ПРОСТО НЕ ДЕЛАЙ ЭТОГО! — был ответ — ЭТО БУДЕТ ОЧЕНЬ ДУРНО…

Кому? Я в безопасности, и знаю это. Хэнку дурно будет? Вив? Кому?

ТЕБЕ, ТЕБЕ…

И вот, выстояв приличествующий период молчания, я вздохнул и замямлил что-то вроде того, что, видимо, мне будет лучше — о, при моей простуде и все такое — отправиться в постель. Она кивнула — лицо по-прежнему отрешенное — да, наверное, и правда… что ж, спокойной ночи, Вив… Спокойной ночи, Ли; увидимся, наверное, утром…

Она потупила взор перед лицом моей трусости, и я выполз из комнаты. Желудок мой мутило от досады, а сердце умирало от позора моего полного бессилия, кое уже невозможно было списывать на бессилье половое…

(Я остановил пикап перед больницей, и когда вытаскивал старика из кабины, его рука совсем отнялась — выпала из разодранного рукава, как змея выползает из кожи, прямо на асфальт. Я ее оставил. Некогда было отвлекаться. Что-то еще, только бы вспомнить…

Ночной медбрат в отделении скорой помощи остановил меня и стал что-то говорить, потом посмотрел на старика. И карандаш выпал из его руки. Я сказал ему:

— Я Хэнк Стэмпер. Это мой отец. Его придавило бревном. — Я уложил старика на кушетку, сам сел на стул. Медбрат задавал какие-то вопросы, на которые я не трудился отвечать. Я сказал ему, что мне надо идти. Он обозвал меня идиотом, требовал, чтоб я дождался прибытия доктора. Я сказал: — О'кей. Когда явится док Лейтон — разбудите меня. Как только он придет. Там посмотрим. Все. Устройте старика куда-нибудь, дайте ему крови, а меня оставьте.

Когда проснулся, мне сначала показалось, будто времени нисколько не прошло, будто я лишь сморгнул, а этот медбрат успел постареть и прибавить в весе фунтов двести, но задавал все те же вопросы, которых я и давеча не слышал. Когда же понял, что это доктор, — поднялся.

— Стоп, — сказал я ему. — Скажите только, нужна ли ему моя кровь?

— Кровь? Господи, Хэнк, да что с тобой? Ты сейчас не больше годишься в доноры, чем он. Что там произошло?

— Он в порядке, как? Старик?

— Сядь. Нет, разумеется, он отнюдь не в порядке. Он пожилой человек и он потерял руку. Да куда ж ты, бога ради, так рвешься-то, что…

— Но он жив? И не помрет этой ночью?

— Он жив — Бог ведает, каким образом, — но что до… Да что с тобой, Хэнк? Сядь и позволь тебя осмотреть.

— Нет. Мне надо идти. И я уйду через минуту… — Я что-то пропустил с этим своим сном. — Уйду через минуту… — Через минуту я вспомню, что именно. Я надеваю каску и шарю в поисках сигарет, — Так, — говорю.

Доктор все ждет от меня объяснений.

— Так. Как думаете, он выкрутится? — спрашиваю. — Он еще в отключке? Наверное, да? Что ж… — Поднимаю взгляд на лицо доктора. Как его зовут? Я знаю этого человека, много лет знаю, но я и под страхом смерти никак не могу вспомнить его имя. — Забавно, как быстро можно стушеваться, а? — говорю ему. — Ладно. Если все, я пойду к пикапу и…

— Господи боже мой, — сказал мне доктор, — он еще за руль собрался! Дай-ка мне лучше твою руку поглядеть, ту!

Там был порез, что я заработал на укреплении фундамента несколько дней назад. Он открылся и кровоточил.

— Не надо, — медленно говорю я, пытаясь вспомнить, что же я пропустил. — Нет, спасибо, им жена займется. Утром позвоню вам насчет Генри.

Я вышел. Рука по-прежнему лежала в луже на тротуаре возле пикапа. Я ее подобрал и закинул в кузов, словно деревяшку. Что же такое? Через минуту я…

По дороге я остановился у «Морского бриза» и спросил о Малыше.

— Без понятия, где он, — ответила миссис Карлсон, еще более смурная, чем обычно, — но отсюда точно ушел.

Неохота было давить, поэтому я пересек улицу, чтоб проверить бар. Там его никто не видел. Я уж собирался уйти, но тут меня окликнул Ивенрайт, что-то говорил в мою сторону… Я лишь кивнул и сказал ему, что конкретно сейчас у меня нет времени на болтовню с ним, и пошел к двери. Этот чувак, Дрэгер, тоже там сидел. Улыбнулся мне, сказал «привет». Он сказал:

— Хэнк, мне следует предупредить вас о том, что визиты в город сопряжены для вас с большей опасностью, нежели вы…

— Я занят, — сказал я.

— Определенно, но все же примите к сведению…

Я пошел по Главной. Я не очень понимал, куда держу путь. Через минуту вспомню… мне нужно было куда-то успеть. Я подошел к «Морскому Бризу» и уж взялся за ручку двери, как вспомнил, что у них нет ответов на мои вопросы, о чем там я их спрашивал. Я направился обратно к пикапу, и тут из переулка со стороны фермерской ассоциации вышли трое парней, которых прежде я не видел. Они затащили меня в переулок и принялись обрабатывать. Поначалу мне думалось, что они собираются меня убить, но потом я понял, что не собираются. Как-то понял. Они маловато усердствовали. Они по очереди прижимали меня к стене и лупили вполне от души, но все ж не так, как если бы в самом деле пытались убить. А я не отвечал им взаимным вниманием; еще минута — и я… Я уж хотел было присесть и предоставить им делать, что хотят, как в конце переулка показались Ивенрайт, и Лес Гиббонс, и даже дружище Верзила Ньютон. Они орали: «Держись, Хэнк! Держись, парень!» И будь я проклят, если они не разогнали этих троих других ребят и не помогли мне подняться на ноги. «Блин, — сказал Лес, — вестимо, енто сызнова та шайка фулюганов залетная из Ридспорта пожаловала. Слыхали мы, что они шукают до тебя…» Я поблагодарил их, Ивенрайт говорит, что-то про сплоченность рядов в беде, и я его отдельно поблагодарил. Они помогли мне добраться до пикапа. Лес Гиббонс даже вызывается отвезти меня домой, если надо. Я говорю: нет, я и сам не знаю, туда ли мне надо, но все равно спасибо; да и к тому же я спешу к — чему? что ж, через минуту я — я распрощался с мужиками, завел пикап и поехал, поплыл, в голове плывет, легко и приятно, как на волнах, что-то вроде. Грипп этот меня достал, соображаю я. Ну и какого черта? Не так уж плохо, подумаешь — температура… как Джоби все твердит: «прими свою долю — и паши свое поле». Из носа течет — это, может, и досадное неудобство, но жар — это мелкая дробь… поехал по Главной. Это было странно: такое было чувство, будто у меня какое-то задание выскочило из головы — еще чуть-чуть, и я — но провалиться мне, если помню, какое. Итак, через минуту я — я поехал вдоль реки, вверх, решив, что с тем же успехом можно и дома вспоминать, куда я должен был попасть. Я катил неторопливо и ненапряжно, смотрел, как проносятся под колесами белые черточки, а облака — под луной, думать не пытался.

Я так и не вспомнил, что было у меня на уме, пока пикап не заехал на площадку перед гаражом — и тут-то всплыло это видение, как он шагает по дороге, ну а все в целом восстановилось в памяти, когда я глянул на залитую луной реку, увидел швартов, болтающийся без лодки, увидел, что теперь в двух комнатах свет, а не в одной…)

Оставив Вив с ее поэзией и ее разочарованием, я отправился в ванную, где чистил зубы сколь можно долго и уделил целых пять минут изучению кожи лица, разглядывая, насколько исцелился достопамятный ожог. Оказавшись в собственных апартаментах, я медленно разделся и тянул с укладыванием в постель, покуда сквозняк, гулявший в комнате, не задул меня под одеяла. Наконец я выключил свет. Последовал взрыв ослепительного мрака; затем, неторопливо, луна положила свой бело-голубоватый лучик поперек моего одеяла, пощекотала мою щеку и повела свой луч наперерез тому световому персту, что торчал из дыры в стене. Надо бы забить эту дыру, подумал я. Придется мне забить сию дыру. Однажды, скоро, мне придется сделать это навсегда…

И тут, подобно этому взрыву темноты, во мне опять взметнулся стыд и окатил с той же мучительной силой, что много лет назад, оставив по себе гремучую мигрень и рвоту… с той же силой, что много лет назад, и в той же кровати… всегда после (о боги, никогда дотоле я сопоставления не делал!) всегда в тот день, что после ночи, когда узрел я в свой глазок ту страсть, с которою тогда, а равно и теперь, не мог соперничать. И вот опять меня нашло пятно порока световое, и запятнало вновь… Я скорчился, комкая простыню; оно словно отсекало от меня мою бесполезную плоть. Скальпель ужасного света, что режет подлинно физической мукой! Я извивался, уже не чувствуя стыда, но лишь боль. Возможно, когда стыд разрастается так, что душа уже не в силах вместить, он выплескивается на самое плоть недугами столь же ощутимыми на ощупь, что рак, и не менее смертоносными. Я не знал. Тогда не знал. Знал только, что боль страшна и быстро разбегается по телу, приумножаясь пропорционально… Я понял, что рыдаю — и на сей раз уже не беззвучно. Я стиснул голову руками, дабы унять грохот, что вытрясал капли влаги из чела и глаз.

Я скрежетал зубами, я в комок свернулся, в ожидании удара в брюхо. Я содрогался глубинными, давящими всхлипами…

И именно таким, хнычущим комочком горькой детской обиды под стеганым одеялом, она нашла меня.

— Тебе плохо? — прошептала она. Она стояла подле моей кровати. И боль в моих глазах померкла, истребленная ее мерцаньем. И мука из груди бежала тотчас от сияния, что пряли ее пальцы…

А снаружи река, запертая между горами и океаном, на время замерла в дилемме, образуемой морским приливом и напором притоков, абсолютно неподвижная, если не считать растущего вширь лунно-рябого протеста. Тучи мчались по небу, стремясь к морю. Пикап заполз в гаражный грот, без огней, затихший… (Когда я увидел, что лодки нет — не знаю, что такое на меня нашло; ты переплывешь — потому что я решил пуститься вплавь, вместо того чтоб посигналить. Ты переплывешь. От гаража до причала на том берегу, да в холодной воде — заплывчик малорадостный, даже если человек в форме и бодренький. Я же был усталый, как собака, мне и пытаться не следовало. Но штука в том, что когда я нырнул и погреб — усталее не стал. Путь занял часы — так казалось — часы трудного заплыва, но я, похоже, просто устал уставать дальше. Старуха река раскинулась будто на сотни миль — серебристо-голубая, холодная, — но я знал, что одолею. И, помню, думалось: посмотри на себя: ты готов сейчас переплыть реку, а тогда силенок не нашлось сбегать за пожарным рукавом для Джоби. Ты переплывешь не потому, что хватит сил, а потому, что достанет слабости…)

Затем, после того как она коснулась меня, мы, разумеется, занимались любовью. Отныне действо не нуждалось в импульсах моих замысловатых козней. Не я направлял отныне действо в русло, но действо направляло чресла. Говоря просто, мы занимались любовью.

(Ты переплывешшшь…)

Мы занимались любовью. Каким бы приземленным ни виделось это словосочетание — истертым, забитым, практически обессмысленным от частого употребления, — но как лучше обозначить это, когда оно случается? это созидание? это волшебное слияние? Я мог бы сказать, что мы сделались танцорами в гипнотическом вальсе под талисманом-метрономом луны; сначала вальс вальяжен, такой ме-едленный… пара пушинок, плывущих по ясной глади небосвода… постепенно ритм нарастает, все быстрее и быстрее, и наконец обращается в фотонный полет чистого света.

(Такой усталый и побитый — ты переплывешшшь! Резче гребок, шире амплитуда, юниор-чемпион!..)

Или же я мог бы перечислить впечатления, картины, яркие поныне, навсегда освяшенные изгибами тех первых, белых ласк — лишь сброшена была рубашка шерстяная, глазам моим открылось, что лифчиком она пренебрегла; смущенья невесомого наплыв, когда я джинсы стягивал с упругих бедер; и мягкость линии, что начиналась под запрокинутым точеным подбородком, и трепетно струилась по долине персей, и ниспадала на живот, подсвеченная лучиком из комнаты ее…

(Ты переплывешь, потому что недостаточно силен, чтоб утонуть, твердил я себе. И еще одно я помню, мысль, блажь, пришедшую в голову, когда я выбрался из воды: воистину, нет никакой истинной силы… и когда взбирался по ступенькам: и не бывает подлинной силы…)

И все же, сдается мне, наилучшим способом передать красоту тех мгновений — будет повторение этого вполне простого резюме: мы занимались любовью. Чем увенчали месяц мимолетных взглядов, настороженных улыбочек, случайных тех прикосновений к местам телесным, чересчур открытым… или слишком сокровенным, чтоб касание было случайным, — и всех прочих недочерченных виньеток страсти… и, наверное, что важнее всего, мы увенчали нашу общую осведомленность об этой страсти… о ее взаимности… и об армадном встречном наступленье двух страстей… в одном беззвучном и глубинном взрыве, когда все напряженье тела моего в нее ударило зарницей жидкой. Разделили, увенчали, разрешили; взбежали радостно бок о бок по крутому склону до самого до края бездны, и без колебаний сиганули над… скольженье невесомое… парили мы недвижно сквозь световые годы бесконечной близости тел не небесных; скользили вниз, на землю, постепенно… к тик-таканью реальности, голосящей большинством бюллетеней, к робкому писку кровати, к СЛУШАЙ собачьему лаю на улице, под луной-вуайеристкой… и к СЛУШАЙ ЧТО? неизбывной памяти о странной, сонной… но той же поступи, что, кажется, услышал я БЕРЕГИСЬ где-то пугающе близко, годы, часы, секунды назад!

Я наконец открыл глаза, и увидел: Вив окроплена лишь мягкой, толстой кистью лунного сиянья, а тот указующий перст света, из дырочки в стене — исчез!

(Нет, не в силу верил я всегда — раздавались слова в моей голове — не в силу, какую всегда полагал в себе, полагал и возводил, я полагал, что мог жить и жизнью учить Малыша жизни…)

Тотальное озарение относительно произошедшего и пришедшего, пока мы занимались любовью, врезало по мне такой молнией, что я едва не улетел обратно на безопасную орбиту оргазма. Я был так уверен в надежности рва, ограждавшего крепость. На сто процентов. Я прикидывал, что он может вернуться как раз в разгар наших игр. Отчасти даже надеялся на это. Но когда он вернется — перед ним будет река. И он посигналит, прося о переправе. И я его подберу. Конечно, он будет терзаться подозрениями — я один, в доме, с его женщиной, столько часов, — даже будет почти уверен. Но почти — это был предел моих ожиданий. Я не заложился на то, что он переплывет реку и прокрадется по ступенькам, подобно вору в ночи. Это же как надо опуститься! Кто мог предвидеть этакую тягу к шпионству?! Мой братец, этот Капитан Марвел, подглядывает в дырочку в своем доме, как распоследний сутенер? Братец Хэнк? Хэнк Стэмпер?

Ребятежь, кто на него чего поставит, акромя креста?

(Нет, нет никакой истинной силы; есть лишь разные степени слабости…)

Я лежал, парализованный, и Вив — подле меня, по-прежнему космически прилуненная. Какая-то доля моего мозга отмечала с академической дотошностью: «Вот как он узнавал, что я подсматриваю: моя комната отсвечивала адекватным лучом во мрак соседней. Каковой луч пропадал, затменный неким плотным телом. Например, моей головой. Какой же я был дурак». А другая, более громкоголосая доля, орала мне: БЕГИ, ДУРАК! БЕРЕГИСЬ! БЕГИ, ПОКА ОН НЕ ПРИШЕЛ ЗА ТОБОЙ ПРЯМО ЧЕРЕЗ СТЕНУ! ПОМОГИТЕ! БЕРЕГИСЬ! ПРЯЧЬСЯ! ПРЫГАЙ!.. будто стена в любой момент могла обрушиться, являя взору разъяренного таранозавра, а сам я ныряю голой рыбкой в холодный лунный омут, в илисто-глинисто-клумбистое дно головой, осененный колким душем хрустальных брызг… ПРЯЧЬСЯ! БЕРЕГИСЬ! ТИКАЙ!

Но по мере того, как первый ужас улегся, меня, помнится, охватило злорадное торжество: да уж… что ж, все обернулось даже чересчур идеально! То была победа за гранью самых смелых моих грез, мщение за гранью самых злых моих замыслов. Посмею ли? Сумею? Да… не уступай ни дюйма, как говорится…

— Никогда, — прошептал я Вив, сжигая все мосты за собой, — никогда в жизни, — не громко, но достаточно для имеющих уши, — со мной не случалось ничего подобного.

Она благосклонно приняла реплику.

— И со мной — тоже. Я и не знала, Ли… так чудесно.

— Я люблю тебя, Вив.

— Я не знала. Мне раньше снилось… — Ее пальцы взбежали по моим позвоночкам и остановились передохнуть на щеке. Но отвлекаться было нельзя:

— А ты меня любишь, Вив? — Я почувствовал, как замерло, затаилось дыхание за стеной; я слышал в дыре треск натянутой барабанной перепонки, изготовившейся к охоте на ее шепот.

— Я тоже люблю тебя, Ли.

— Возможно, сейчас момент неподобающий для таких признаний, но я не смогу обойтись без тебя, Вив. Я очень люблю тебя, и ты очень нужна мне.

— Не понимаю… — Она замолчала. — О чем ты просишь?

— Я прошу, зову тебя с собой. На Восток. Чтоб ты была рядом, чтоб я завершил учебу, до последнего курса. Нет. Больше: чтоб ты была рядом до последнего дня.

— Ли…

— Однажды ты сказала, что, возможно, я нуждаюсь не в Чем-то, а в Ком-то. Что ж, это ты, Вив. И я не знаю, как жить без тебя. Я серьезно.

— Ли… Но Хэнк… В смысле, я…

— Я знаю, как ты добра к Хэнку, — проворно перебил я. Я заехал слишком далеко, и ничего не оставалось, как давить на газ. — Но нуждается ли Хэнк в тебе? В смысле… О, Вив, он проживет и без тебя, и мы оба это знаем. Обойдется ведь?

— Полагаю, Хэнк, — задумчиво молвила она, — обойдется без кого угодно, если до этого дойдет.

— Вот именно! Он обойдется! А я нет. О, Вив, послушай, — в лихорадке я поднялся на колени в кровати. — Что держит нас? Не Хэнк: ты знаешь, что если попросишь развода — он не откажет. Он не станет удерживать тебя неволей!

— Да это я знаю, — все так же задумчиво, — он слишком гордый. Он отпустит меня…

— И он слишком сильный, чтоб его это поранило.

— Сложно сказать, что его ранит…

— О'кей, но даже если поранит — он ведь переживет? В силах ли ты вообразить такую боль, которой бы он не пережил? Он присвоил себе могущество всех суперменов мира, и верит в это. Но, Вив, послушай. Я болтаюсь над пропастью на веревке, и руки цепляются за самый кончик.

Ты стала узелком на этой веревке, узелком, за который можно ухватиться. И без этого узелка, Вив… я просто не знаю, богом клянусь, не знаю. Поехали со мной. Пожалуйста.

Какое-то время она лежала, смотрела на луну.

— Когда я была маленькой, — заговорила она после паузы, — я нашла веревочную куклу, индейскую куклу. И тогда я любила ее больше всех прочих своих кукол, потому что могла вообразить ее кем угодно, кем хотелось. — Лунный свет гладил ее лицо, просеянный сосновой лапой у окна. Она закрыла глаза, и из их уголков на разметанные по подушке волосы скатились две слезинки… — Теперь же я не знаю, что люблю. Я не знаю, где кончается то, что я себе вообразила, и начинается настоящее.

Я бросился объяснять ей, что нет грани между этими двумя сущностями, но оборвал сам себя, не зная, какие воображаемые добродетели она припасла для моего братца. И вместо этого сказал:

— Вив, я знаю только, что не могу позволить себе благородство. Лишь отчаяние. Без тебя я пропаду. Вив, поехали со мной. Сейчас. Завтра. Прошу тебя…

Если она и ответила на мою мольбу — я не слышал. Я больше не обращал на нее внимания. Мой слух, как и всякое молвленое мною слово, были обращены теперь к дырочке, которая внезапно вновь разверзлась светом. Вив же, поглощенная моими словами, не заметила. Едва я заговорил, мне показалось, что я вновь заслышал ленивую поступь… прочь от стены, потом из комнаты… по коридору… в его комнату… там он сядет, потрясенный, на кровать, глаза остекленелые, опустит руки на колени… что ж, Супермен: твой ход…

Из коридора донесся протяжный тонкий стон, сопровождаемый рвотным набатом. И — снова стон, еще болезненней.

— Хэнк! — Вив вскочила, испуганно вскрикнув. — Это Хэнк, что он?.. Что случилось? — И выбежала из комнаты выяснять, обернувшись шерстяной рубашкой.

Я был чуть менее поспешен в вопросах туалета. Моя голова трезвонила предвкушеньем. С улыбкой я пошел по темному коридору, к вееру света, выпавшему на пол из двери их спальни. Я знал, что случилось: бедняжке поплохело, он потерял свой обед. Он продолжает охать и стенать, и кашлять, и прочее подобное актерство, обычное в репертуаре у детишек, что пытаются восстановить расположенье чрез сочувствие. Да. Я знал: точный римейк того самого действа, что разыграл и я, и в точности такие же мотивы и намерения.

Осталось лишь одно, одна коротенькая речь, и мой триумф будет полным.

Я шел по коридору не спеша. Я смаковал цитату, что заготовил для этого величайшего ниспровержения в истории. Подобно тому, как Братец Хэнк вернул мне той открыткой мои давние-давние слова, я собирался почтить его низвержение его же фразой, будто натравить на родную голубятню почтового голубя, отрастившего истребительный ястребиный клюв. «Видать, чего-то чертовски жирное слопал, — репетировал я эту реплику вполголоса, готовясь к своему выходу, — коли эдак тебя развезло!» Ах, как идеально кстати. Как прекрасно. И я был готов. Я ступил в комнату, где Вив, присев, поддерживала Хэнка, а он наполовину сполз с дивана в попытках пристроить голову над заблеванной металлической корзиной для бумаг. Его мокрая рубашка прилипла к жалко подрагивающим плечам, а затылок был сплошь в плевках речной пены…

— Что ж, братец. Видать, что-то чертовски жирное слопал, — псалмовито и гимнисто пропел я, придавая этой фразе силу заклинания, слова которого играли всеми нюансами чудесного перевоплощения, — коли тебя эдак…

— О, Ли, Хэнк говорит… — мое заклинание заклинило; сначала — возгласом Вив, потом — видом Хэнковой головы, что медленно поднималась, поворачивалась, открывая взору скулу, наплывшую синим на глаз, и губы, порванные, будто напором его рвоты. — О, Ли, Хэнк говорит, что Джо Бен… Джо и старик… — поворачивалась медленно, пока на меня не уставился здоровый глаз, зеленый и холодный в своей осведомленности, — что Джо Бен мертв, Ли. Что Джо мертв. А может, и старый Генри… — Его рот разверзся, исторгнув черный истерзанный язык и невнятные слова:

— Малой… Малой… Нет никакой, Малой…

Вив подхватила его:

— Вызови доктора, Ли. Его кто-то зверски избил.

— Но не… не бывает истинной…

Но что бы он ни пытался поведать, слова растворились в новых рвотных конвульсиях.

(Но если сила не истинна, — помнится, была самая последняя моя мысль в тот самый день, перед тем как я наконец вырубился, — то истинна слабость. Слабость истинна и подлинна. Я обвинял Малыша в том, что он симулирует слабость. Но симуляция как раз и доказывает, что слабость подлинна. Когда ты так слаб, что приходится симулировать. Нет, невозможно даже симулировать слабость. Можно симулировать лишь силу…)

Внизу, разговаривая по телефону с доктором, я, даже не думая, закончил свою магическую фразу.

— Как он? — спросил доктор.

И я ответил:

— Ну, доктор, я бы сказал, что у него нездоровый вид, — и довел до конца свое заклинание, что осознал лишь много позже: — Эдак развезло! — завершил я фразу, подобно Билли Бэтсону, последним огненным плевком из горнила губ сплавляющим воедино сломанный меч: «Сизам!» — то всемогущее слово, что под аккомпанемент громов и молний превращает Билли из зашуганного задохлика в великого и ужасного оранжевого гиганта, Капитана Марвела. — Да, доктор… чертовски развезло, — сказал я.

И моя зарница озарила меня, разразившись внезапно во всех западных окнах дома, будто лунный свет, прорезавшийся из-за туч. И мой раскат грома прогремел оглушительно по всему дому, эхом-кубарем скатившись по ступенькам, отраженный корзиной для бумаг. Все было как надо. Но, в отличие от Билли, моя трансформация не состоялась. Не знаю, чего я ждал — может, действительно чаял обрести в себе величие Капитана Марвела, взмыть ввысь, наполнить ветром плащ за спиной, закружить над землей этаким крутейшим неоново-оранжевым леопарнем — но я стоял, держа у уха коротко зудящую трубку, вслушиваясь в утрированную мелодраму кашля и стенаний наверху — и понимал, что никоим образом не приобрел той стати, о которой грезил подсознательно, творя свое мщение. Ритуал возмездия прошел более чем успешно; я более чем старательно вымолвил все правильные колдовские слова… но вместо превращения в Капитана Марвела, для чего и предназначались эти ритуалы и слова, согласно традиции «малявка-побивает-великана»… я лишь сотворил еще одного Билли Бэтсона.

Теперь я наконец понял, от чего мне советовали БЕРЕЧЬСЯ.

(А если можно лишь притворяться, что силен, а не что слабак, значит, Малыш сделал со мной то, что я хотел сделать с ним! Он привел меня в чувство. Заставил меня бросить притворяться.

Он наставил меня на путь.)

Уцелевшие жители предместий Хиросимы описывали взрыв как «сначала — мощный раскатистый грохот, будто локомотив прогромыхал мимо, волоча за собой длинный шумный поезд, и постепенно звук затихает, спадает до ворчания, покашливания». Неверно. Они пересказывают лишь неточный рапорт ушей. Ибо тот первый мощный грохот был лишь тишайшим покашливанием, прочисткой глотки перед раскатами взрыва, что гремит над нами ныне, и присно, и во веки веков…

Ибо зачастую отголосок, помноженный на тишину, далеко превосходит звук, его породивший. И умиротворяющий отклик на громкое событие порой оказывается куда громче события; и прошлое нередко требует времени, чтоб свершиться, и еще больше — чтоб это осознали.

…И жителям маленьких городишек Западного Побережья не столь уж редко требовалось изрядное время, чтоб распознать случившееся — не говоря уж про «осознать». В том коренится причина непопулярности столетних юбилеев в этих городишках: многие старожилы, родом из прошлых времен, отказываются мириться с тем, что прошлое прошло. И по этой же причине загадочное болотишко посреди луга по-прежнему величается «Паромом бутлегера»… хотя и загадочный мистер Бутлегер, и его канатный паром, и некогда широкое русло, над которым паром парил, давно уже обратились в ил и тлен. По этой же причине понадобился почти целый день без дождя, чтоб мужчины Ваконды распрямили ссутуленные спины и выглянули из-под капюшонов; и почти целый день без продувного ветра, чтоб женщины расконопатили двери, удалив из щелей газетные комки. После целого дня без дождя они охотно признают, что, ей-богу, бывают редкие и краткие просветы; к исходу сухой ночи после сухого дня мужчины и женщины дерзают даже признать, что дождик вроде как прекратился; но только детские умишки способны поверить, будто в самом деле воссияет солнце, сейчас, в ноябре, в преддверии постылой зимы.

— Надо ж, того гляди солнышко выглянет, под Благодарения-то. Как так? Никогда так не было…

— Солнышко хочет выглянуть и посмотреть… не пришло ли время для весны, — так интерпретировала сей феномен метеоролог из младшей школы на Сьюслоу-стрит, в галошах и с заляпанными грязью косичками. — Посмотреть: вдруг уже весну делать надо?

— Неа, — младший коллега, младше на целый класс и к тому же — мальчишка, имел нахальство спорить. — Не так! Ни-с-колышка!

— Понимаете, дождик иногда перестает дождить, а солнышко просыпается и, такое, говорит: «Вот и дождик шел-шел, да ушел… наверно, время для весны. Я лучше гляну, что да как».

— Неа, — упорствует тот, — все не так!

— И тогда, — продолжает она, игнорируя критику, — и тогда… — она делает глубокий вдох и расправляет плечики: сама уверенность, утомленная сомнениями, — …солнышко э-ле-мен-тайно, украдкой так, выглядывает посмотреть, какое время.

— Нет. Это… просто… нет… не то. Ни-с-колышка!

Она пробует отмолчаться, понимая, что чрезмерная честь — удостаивать несмышленышей ответом, но гипнотизирующая убежденность в тоне коллеги интригует ее и превозмогает молчание. Замызганная метеоролог обнаружила дефицит доверия в рядах аудитории — слишком значительный дефицит, чтоб его э-ле-мен-тайно игнорировать.

— Ладно, умник! — снисходит она до него. — Сам тогда скажи, как может быть солнышко, когда почти Благодарения?

Умник, носатый, лопоухий скептик в заклеенных липкой лентой очках и противно шуршащей непромокаемой курточке «Нилагло», поднимает глаза и суровым взглядом обводит весь семинар, взирающий на него со скрипучей карусели. Они ждут. Давление нарастает. Третьего не дано: он слишком часто открывал рот, и теперь вынужден либо заткнуть за пояс предыдущего оратора, либо заткнуться сам. И ему потребуются аргументы убойной силы, чтобы порушить девчонкины выкладки: мало того что она испекла такую вкусную и ладную теорию и еще у нее есть ярко-красная «фрисби», которую девочка бросает и ловит с непредсказуемыми интервалами; к тому же она задавака-второклашка! Он покашлял и, дабы сократить разрыв, призвал на помощь авторитет:

— Мой папа сказал вчера вечером, мой папа сказал… что таперича будет охрененно чистое небо, когда оно так охрененно расчистилось.

— Фигня! — Она была не из тех, кто вот так просто сворачивает спор. — Но как так?

— Потому что — папа сказал, что… — Он помедлил, насупил брови, припоминая довод во всей красоте словесности и тем самым нагнетая напряжение, убийственно выбирая момент: — Потому что… — Его чело прояснилось: заветная формула разом вынырнула из глубин памяти: — Потому что этот упертый Стэмперский выводок наконец прогнулся, вот почему! — выпалил он бортовым залпом. И вторым бортом: — Потому что этот долбаный Хэнк Стэмпер без-усов-но отозвал контракт с «Тихоокеанским лесом Ваконды»!

И в тот же миг солнце вынырнуло из тины туч, пронзительное, проникновенное, свеже яркое, и озарило детскую площадку льдисто-белоснежным сверканием. Не говоря ни слова, девочка развернулась и пошлепала галошами к качелям, прекрасно понимая, как утерт ее носик. То была огромная потеря престижа, однако же как спорить с противной стороной, когда явился ее главный свидетель, и он же судья? Нет, ей пришлось склониться перед доказанной истиной: солнышко показалось, потому что Стэмперы капитулировали, а не потому, что оно заподозрило раннюю весну.

Хотя на самом деле в воздухе густо пахло весной. Пожухшие, распластанные кустики одуванчиков пробудились под этим заботливым солнышком и умудрились распушиться новым цветом. Побитая трава воспрянула вновь. Луга огласились песнями трупиалов. А к полудню второго недождливого дня город так напитался теплым, парным дыханием орегонской весны, что даже взрослые признали присутствие солнца.

Солнце старательно сушило слякоть, набравшуюся за его недолгий отпуск. Крыши парили. Стены парили. Железнодорожные шпалы, брошенные в бурьяне, парили бурно. Над Шведским Рядом, близ Нагамиш-стрит, где обитали рыбари в своих убогих лачугах, голых и изглоданных, сирых и насквозь сырых, вознеслось такое облако шипящей серебристой дымки, что весь Ряд, казалось, был пущен на дым пожаром, что распалился от этого неожиданно нагрянувшего ноябрьского солнца.

— Охренительная погодка, правда? — сказал Главный по Недвижимости, бредя по Южному проулку, накинув плащ на плечи, в обществе брата Уокера из Первой Святотроицкой Церкви Господа и Метафизики. Он набрал полные легкие оптимизма, выпятил грудь навстречу солнцу, словно цыпленок, сушащий перышки, и выдохнул: — Охренительная!

— Ах. — Брат Уокер был в невеликом восторге отданного конкретного эпитета.

— Я хочу сказать, — черт бы их побрал, этих святош, уж проходу нет, уж не разгуляйся в улицу и не моги сказать нормальным американским языком, — что подобного рода климатический феномен в конце ноября воистину… экстра… экстра-одинарен: один раз в жизни и случается. Не согласны?

Брат Уокер улыбнулся. Уже лучше. Кивнул.

— Господь милостив! — провозгласил он с убежденностью.

— Ну дык!

— Да, да, милостив…

— Хорошие времена на пороге, — дал свою экспертную оценку Главный по Недвижимости. — Выбираемся из чащи, скоро все переменится! — Он аж весь звенел радостью и облегчением. Он припомнил всех своих истуканчиков Джонни Красное Перо, что вырезал в последние недели: они все были так похожи лицом на Хэнка Стэмпера, что резчик едва не двинулся рассудком. Теперь всему этому конец. Самое время. — Угу. Цветущие луга за поворотом… теперь-то, когда все в своих правах.

— Да… Господь милостив, — снова ободрительно рек брат Уокер, и на сей раз добавил: — И неизменно справедлив.

Они брели дальше среди луж на тротуаре, делец земляной и коммивояжер небесный, волей случая — товарищи на час, в силу общности дороги и суждений о судьбе, греющие надеждой душу и грезящие о великих сделках меж атмосферой и сушей, звонкие и бодрые, ходячие Пики Оптимизма, мастера радужных воззрений… но все же лишь аматеры против того, кого они собирались проводить в последний путь.

Лилиенталь в своем бюро изучает старые снимки и наносит последние штрихи, чтоб этот конкретный родной и близкий выглядел естественно, как живой. Он хочет, чтоб в ритуале все было исключительно естественно и гладко, так, чтоб родне и в голову не пришло оспорить счет. Счет же раздут изрядно, чтоб покрыть убытки от вчерашних жалких похорон этого убогого Уилларда Эгглстона и старого бедолаги пьяницы, что собирал дранку; старика, в его хижине и без дыхания, нашел лесник — и привез в город, ибо коронер обязан исследовать подобные смертельные находки, даже при том, что у бедняги не было никого в этом мире, и пролежал он неделю… Вот Лилиенталь и старается, не щадя сил, над этим конкретным родным и близким — отчасти искупая, отчасти окупая обращение, оказанное им тому, вчерашнему куску протухшего мяса…

В своей хижине на плесе Индианка Дженни сидит на своей раскладушке в позиции, максимально возможно (для Дженни) приближенной к полному лотосу. Она занялась медитацией давно — сразу, как получила известие о несчастье. Тело затекло, она проголодалась и подозревает, что под ее юбкой обосновалось целое семейство уховерток. Но она сидит, недвижно, и пытается направить свои мысли в русло заветов Алана Уоттса [97]. И не то чтоб она по-прежнему надеялась решить свои проблемы таким методом; по сути, она все больше время тянет; не хочет идти в город и слушать очередные известия. Которые, как она поняла, узнав о происшествии в верховьях, не могут быть хорошими… и она даже не знает, что больше ее расстроит: весть о выздоровлении этого Генри Стэмпера или о его смерти.

Она закрывает глаза и удваивает усилия, направленные на безмыслие, или почти безмыслие, или, по крайней мере, на немыслие о таких неприятных вещах, как ноющие бедра, Генри Стэмпер и уховертки…

В «Вакондском гербе» Род поднимает взгляд от газеты, смотрит на Рэя: тот заходит на посадку в комнату, резвый-окрыленный, на щеках румянец, к груди прижимает пухлые зеленые пакеты.

— Надеваю смокинг… бабочку надел! — Рэй сбросил свой груз на кровать. — Рыба и суп, дружище Родерик, рыба и суп нынче вечером. И бабки! Тедди расплатился, почти за два месяца. Жаль, бедный малыш Уиллард не разделит нашу радость. Он ведь так извелся из-за нашей маленькой просрачки со счетом за химчистку. Жаль, жаль, Уилли: пару дней всего-то и не дождался — и было б тебе счастье. — Он тем же танцующим шагом подскочил к шкафу. — Знал бы ты, как мои руки истомились по старому топорищу, как занемели мои артрозные пальчики. Иди к папочке, крошка.

Род смотрел с кровати, как Рэй вытаскивает из-под шкафа гитарный футляр. Отложил газету, но, несмотря на весь бурный оптимизм Рэя, решил не упускать из виду объявления «приглашаются музыканты».

— Ты чего такой суетной? — спросил он Рэя, приступившего к настройке инструмента. — Эй! Тедди наконец согласился отстегивать нам побольше?

— Неа. — Тынь-тынь-тынь.

— Весточка от дядюшки-толстосума? А? Или из Астории от Ронды Энн? Черт, если ты с ней…

— Ни-ни-ни-ни… — Тынь, тынь, тынь-тынь. — Крошка! От перемены погоды у тебя так струны скрючило, что ли? — Тэ-энь, тэ-энь.

Род завалился на бок и окунул газету в поток солнца, рушивший плотину пыльных штор. Вернулся к объявлениям.

— Если ты свои дрова строишь, чтоб вечером полабать, — можешь отрастить еще две руки и прихватить также бас. Потому что я с этим завязал. Достало… десять баксов за ночь, и никаких чаевых за месяц. Я так не играю — что и сказал Тедди.

Рэй оторвался от настройки, ухмыльнулся до ушей:

— Парень… Знаешь, как сделаем? Ты бери всю десятку, а я чаевыми обойдусь. Потому что… вот что значит верный, настоящий друг, вроде меня. Идет?

Ответа из-за газеты не последовало, но в молчании сквозила подозрительность.

— Так идет, о'кей? Потому что, скажу я тебе, Родерик… Потому что ты не держишь уши по ветру, а палец на пульсе. Потому что будет и чай, и кофе с шоколадом, и фарт стоит, и башли будут. Поезд следует до станции «Нэшвилл» [98] без остановок. Хо-хо! Не знаю, как ты, тухлый ты нытик, а я намерен сорвать большой куш. Громадный. Усек?

Пессимист за газетой хранил молчание, усекая лишь, что в последний раз, когда Рэй ворвался в номер отеля таким же окрыленным и радостным, этот придурок доехал на своем поезде не до станции «Нэшвилл», а до станции скорой помощи, вонючей и убогой больнички где-то на задворках Олбани, или Корвалиса, или где-то в той степи, со шлангом во весь свой лягушачий рот, до того заглотнувший горсть нембутала.

— Вставай, парень! — заорал Рэй. — Встряхнись. Бери свою машинку — и зададим жару. Хвост пистолетом, выйди из тени, спакуй свои проблемы в мусорный мешок… — Чэн-н: до. Чон-н. Фа-мажор, соль-септ, соль-мажор, — потому что, парень… — Чэн-н: снова до — и: — «Неба синь мне сияет… неба синь, сколько глаз хватает…» [99]

— Ну, на день-два… — из-за шуршащей газетной гряды повеяло холодным голосом, нагоняющим тоскливую облачность грядущего грозового фронта. — Один-два паршивых денька — и под каким, на хер, небом мы окажемся?

— Валяй-валяй! — Рэй усмехнулся. — Сиди и разлагайся под своей газетой. А этот парень, который перед тобой, будет сегодня в ударе, ажуре, лазури и глазури! Отсюда — и далее везде. И нынче ночью старая «Коряга» озарится радостью и ликованием, отвечаю. Потому что, друже, — чэнь-тинь-тинь, — «неба синь, ла-ла-ла, куда ни глянь…» — ми-ми-ми!

В «Коряге» же Тедди взирает на небесную синь сквозь свои холодные неоновые вензеля и имеет несколько иное мнение касательно внезапной перемены погоды… Голубые небеса бару не в барыш. Дождь нужен, чтоб загнать питухов на насесты у стойки; а в такие дни людишки лимонад хлещут. Нужен дождь, мрак и холод… Вот когда страх-то подступает, вот когда дурни зенки заливают, со страха великие.

Он озаботился на предмет дурней и их дрожи с того самого момента, как Дрэгер, подмигнув, поведал ему, что накануне Хэнк Стэмпер позвонил и сказал: «паршивой игре конец».

— «Паршивой игре», мистер Дрэгер?

— «Всей этой чертовой паршивой игре», как дословно Хэнк сформулировал. Сказал: «Раз уж такой оборот». Тедди, он просто понял, что в срок не уложиться ни при каких обстоятельствах. Оборот… — Дрэгер усмехнулся не без гордости. — Говорил же я, что мы покажем этим дуболомам, нет?

Тедди в ответ зарделся и что-то проквакал-продакал, польщенный тем, что Дрэгер выбрал его в конфиденты, но, с учетом картины в целом, весьма огорченный тем, что всей игре конец. Эта война со Стэмперами, может, и всему городу горе, но его кассе — определенно звонкая радость. И этого звона ему будет не хватать…

— А вы что думаете дальше делать, мистер Дрэгер? — И еще больше будет ему не хватать этого могущественного, мудрого и прекрасного отдохновения от дурней-завсегдатаев. — Обратно в Калифорнию, наверно?

— Боюсь, так. — Культурный и культивированный голос Дрэгера был воистину сладостной интерлюдией — разумный, спокойный, добрый, но не жалостный, как у всех прочих. — Да, Тед, сейчас отправлюсь в Юджин, подвязать кое-какие концы, потом вернусь отметить Благодарения с Ивенрайтами, а далее… назад, в теплые края.

— Все ваши… все заботы разрешились?

Дрэгер усмехнулся через стойку, выложил пятерку за свой «И.У. Харпер».

— А что, Тедди? Сдачу оставь. Кроме шуток, разве ты не находишь, что все заботы разрешились?

Тедди раболепно кивнул: он всегда был уверен, что Дрэгер покажет этим дуболомам…

— Думаю, да. Да. Уверен, мистер Дрэгер… вся эта заварушка, все разрешилось.

Теперь же, спустя день, Тедди уже не был так уверен. Затишье в бизнесе, неизбежно сопровождавшее радость горожан, еще и не начиналось; стартовать оно должно было, по разумению Тедди, с самого испития победной чаши прошлой ночью. Но бизнес его процветал, а не чахнул. Сверившись со своими отметками в голове и прикинув индекс «Кварт на рыло», он обнаружил, что средний уровень прошлой недели перекрыт почти на двадцать процентов. И хотя индекс «Рыла/кубофут-час» был лишь предварительным, ждал пика сегодняшней ночью, вся прочая статистика предрекала изрядное столпотворение. При той интенсивности, с какой мужики уже заваливались в бар, можно было ожидать, что к ночи в «Коряге» пустого места не останется.

Но, в отличие от Рэя, Тедди слишком хорошо знал своих клиентов, чтоб верить, будто бар наполнится радостью. Или триумфальным ликованием. Тедди знал, что для наполнения бара требуются основания посущественней. Особенно при такой отвратительно хорошей погоде. Был бы дождь, гнусил он себе под нос, разглядывая свой неон, жухлый и безжизненный в сиянии солнца, я б еще понял. Был бы дождь, и мрак, и холод — я бы понял, что их сюда согнало, но при такой погоде…

— Тедди, Тедди, Тедди… — Мозгляк Стоукс за столиком у окна щурился на солнце, — Нельзя ли чем-нибудь занавесить это ужасное солнце?

— Прошу прощения, мистер Стоукс.

— Шторой или чем-то подобным? — Он выкогтил на свет свою костлявую стариковскую лапку. — Для защиты усталых старых глаз?

— Прошу прощения, мистер Стоукс. Когда начались дожди, я отправил шторы на чистку в Юджин. Я и помыслить не мог, что солнце снова покажется, совершенно невозможное дело. Но давайте попробуем… — Он повернулся к ящику с тряпками на стирку, за стойкой; отражение Мозгляка в зеркале пусто щурилось, следя за ним. Тупые старые глаза, вечно выискивают, на что бы похныкать… — Возможно, удастся приколоть вот это и кое-как задернуть.

— Вот-вот, и займись, — Мозгляк вытянул шею, косясь на улицу. — Нет. Погоди. Лучше, пожалуй, не надо. Нет. Я должен быть уверен, что не пропущу его, когда он поедет на кладбище…

— Кого, мистер Стоукс?

— Не важно. Я просто… здоровье не то, чтоб на похороны ходить — мои легкие и все прочее — но я хочу посмотреть на процессию. Отсюда. И я переживу солнце. Наверно, надо просто…

— Как скажете.

Тедди вернул полотенце в ящик, снова глянул на тощее отражение. Мерзкая старая мумия. Тупые древние глаза, холодные, как мрамор; и злобные притом, по-глупому. Глаза Мозгляка Стоукса не занимало ничто, кроме непогоды и невзгод, поэтому ничего таинственного в том, что он торчит здесь в такой славный денек; за всю свою никчемную жизнь он не видел ничего, помимо страха. Но остальные, все эти остальные…

— Тедди! А ну засунь свой маленький розовый зад в седло и включи копыта! Трубы горят и зовут! — И он беззвучно рысил по бару, неся свой маленький розовый зад, заключенный в тесные черные брючки, по направлению к драфтам, у которых уж потрясала пустыми кружками толпа потных шатунов в шортах. «Да, сэр, что угодно, сэр?» Так что же все эти остальные? Вроде и никакого страха не клубится над их дурацким счастьем. Не гуще, чем обычно… Что ж согнало сюда этих олухов, точно скотину, гонимую в хлев грозой? В такой-то кристально ясный день? Неужто его взлелянные Уравнения и Формулы Человека, основанные на многолетнем изучении зависимости между внутриглоточным импортом алкоголя и общим валом страха, оказались все-таки несовершенны? Ибо какой же лютый страх таится под их шумной радостью и триумфом? Какая же буря, достаточной для барности бальности и шквальности, разразилась под этим голубым небом и золотым солнцем?

Ивенрайт, тяжело дыша в зеркало ванной, ловит себя на вопросах, во многом сходных с размышлениями Тедди, только что без метафор: Почему я не рад тому, как оно все у нас получилось? — сооружая узел-переросток на своем галстуке, чтоб прикрыть отсутствие пуговицы на воротничке. «Бог мой! Черт! Блин!» — Но чем же я недоволен?.. — и яростно теребит воротничок.

Он ненавидел белые рубашки, никогда не любил, он и на самые важные сборища-разборища-толковища, мать их, не нацеплял на себя этой дряни — не перышками яркими птичка поет! — и он не понимает, почему нельзя высказать те же аргументы припудренному трупу! У его жены иное мнение: «Может, бедному Джо Стэмперу и плевать на твою синюю рубашку в веселенькую полосочку, но я не хочу выглядеть на похоронах хуже покойника!»

Он спорил, но уступил резонам супруги, порылся в шкафу, отыскал ту рубашку, в которой был на свадьбе — и обнаружил, что хренов воротник усел на добрых два, к чертовой матери, дюйма.

— Господи, мамочка, — окликнул он жену, выглянув из-за двери ванной, — какой дрянью ты стирала эту хрень, что она так скукожилась?

— Твою белую рубашку? — откликнулась жена. — Да она и воды-то не нюхала с самой первой годовщины нашей свадьбы, пижон. Помнишь, когда ты напился и решил, что если человеку так весело, то не надо ему этой гадости, — и швырнул ее в пунш.

— Ааа… ну, коли так… — Он сник, снова принялся теребить ослабленный узел. Так почему ж я не рад тому, как все обернулось?

Симона же, напротив, похудела на пятнадцать фунтов, те самые, которые всегда обещала себе сбросить (нестрастные недели ввергли ее в достаточную бедность, чтоб сдержать обещание), оглядывается через плечо на отражение голой попки в треснутом зеркале во весь рост на двери гардероба, и задается вопросом: а не лучше ли она смотрелась греховной пышкой, нежели праведной шваброй? Что ж, трудно сказать, наголо-то; может, в новой одежде — старые туалеты висят на ней старыми страхолюдными мешками! — может, если удастся скопить на эту новомодную коротенькую штучку и…

Она оборвала раздумья. Сунула руку в шкаф, снова проверила заветную пустую пачку «Мальборо», избегая глядеть в зеркало, пытаясь отрешиться от мыслей об одежках; никакого проку в этих мыслях, одна только досада, когда вспоминаешь, как кошмарно смотришься в этих ненавистных тряпках. Так зачем терзать себя, облизываясь на тысячефранковый торт, когда за душой всего шестьсот франков? Но ей нравились изящные вещички. А собственный вид в старой одежде внушал такое отвращение, что в своей комнате она часто раздевалась вовсе, только б не видеть в зеркале это чучело. А теперь, теперь, похоже — она повернулась, всем фронтом отражая нападки отражения, голова склонена, бедро вперед — даже это тело — если только не эта трещина всему виной — уж больше не отрада для глаз! Все плохо. Кости… выпирают. Тело… да его почти не осталось… Мне нужны деньги…

Симоне оставалось радоваться лишь тому, что Пресвятая Мать укромно законсервирована в серванте и не ведает о порочных желаниях, что могли бы Ее огорчить; бедная Дева, сколько ж боли ей от этих желаний! Но порой просто невозможно не возжелать, черт возьми, что-нибудь такое миленькое, хоть одну вещичку, которая будет к лицу… просто несправедливо, когда женщине приходится терпеть двойное унижение — и одежда велика, и тéла мало.

Солнце сияет. Леса парят. Дятлы задорно долбят разомлевшие дубовые стволы. Мужчины распрямляются, женщины загружают свои стиральные машины в этих маленьких прибрежных городках. Но в Ваконде чувствуется какой-то дегтярный привкус в медовом аромате (и вне Ваконды, вверх по реке, в Стэмперском сарае…) и видится какая-то клякса на солнце. Даже Верзила Ньютон, который сиганул в дренажную канаву и плескался в воде, как влюбленный финвал, когда бригадир сообщил ему, что Хэнк Стэмпер наконец-то выбросил белый флаг… даже этот накачанный до взрослости ребенок, до последней унции мозжечка убежденный в том, что нет у него врага злее Хэнка Стэмпера, ликовал все меньше и меньше. Напиваясь в «Коряге» все больше и больше.

Верзила не всегда был верзилой. В тринадцать его звали Беном, Бенджамин Ньютон, и был он обычный паренек, нормального роста и рассудка. Но четырнадцатилетие вытолкнуло его темечко за отметку в шесть футов, а пятнадцатилетие — до шести футов и шести дюймов, потеснив рассудок до двенадцатилетнего статуса. К тому времени он обзавелся кое-какими наставниками, которые вполне могли претендовать хотя бы на долю славы в блестящей карьере Верзилы. Эти наставники, старшие товарищи — дядюшки, кузены, отцовские друзья по работе — посвятили немало времени тренировкам большого малыша. Много времени на тренировки и массу времени — на общее воспитание. И достигнув полного своего роста, он был таким воспитанным, что, не смея возражать взрослым, уверился не меньше их в своей роли — роли буйвола и грозы лесов, тяжеловеса с бронированным лбом, который прошибет любую стену на своем пути. И когда он достаточно освоился в этой роли, искрошив некоторое количество кирпичей, стены сделались слишком застенчивы, чтоб заступить ему дорогу. Теперь же, едва-едва обретя избирательное право, он видел перед собой пустую и унылую буйволиную тропу, на которой уж не было никаких стен и некуда приткнуть рога. Он заливался темным пивом в «Коряге» в раздумьях о грядущих годах и задавался вопросом, почему наставники, хлопавшие его по спине и оплачивавшие ему пиво, не предупредили об этом неизбежном бесстенном дне.

— Лепота на лопате! — Лес Гиббонс, один из созастольщиков Верзилы, вскочил со стула, преисполненный чувств и «Севен Краун». — Все зашибись. А сказать совсем по правде, все зашибись как зашибись как… — Он запрокинул стопку, опорожняя до капли, и помотал головой, изыскивая возможности демонстрации своего восторга. Решил, что единственный способ дать понять, как ему «зашибись», — расшибить обо что-нибудь стаканчик. Примерился к орлу на настенных часах «Анхейзер-Буш», поверх чучела лосося, и угодил точно в рыбий глаз, обдав стеклянными брызгами и рыбьей чешуей столик с туристами в охотничьих костюмах. Они было запротестовали, но Лес пресек их возражения стальным взглядом: — Круто! — каркнул он. — Мне зашибись! У меня крылья режутся!

Верзила едва-едва заставил себя поднять голову и поглядеть на новоявленную птичку. А поглядев, не стал утруждать себя комментариями. Ой-ой-ой, если этот Гиббонс — самый крепкий кирпичик, который может предложить истосковавшимся рогам вся эта толпа, то будущее чертовски печально. Ладно, к черту… Что делать парню… когда утрачен смысл бытия и мордобоя? Когда не тянет ни жениться, ни дружиться ни с кем, а тянет только лишь набить одну конкретную морду? А это конкретное лицо попросту сфинтило-свинтило? Верзила заскрежетал зубами: Стэмпер, черт тебя, как ты мог оказаться таким нечутким, засранцем, что сдался раньше, чем наставнички подготовят мне замену?

(…Выше по реке, в сарае, Хэнк слышит, как тянется к нему голос Вив из дома. Она готова к отбытию, торопит. Он встает, отпускает старую рыже-костлявую собаку, которой лечил ухо. Псина отряхивается, энергично хлопая пыльными ушами, поспешно ковыляет из полумрака сарая на солнечный свет. Хэнк затыкает пробкой бутыль с креозотом, ставит ее на полку с прочими ветеринарными снадобьями. Он вытирает руки о штаны, подхватывает куртку, выходит из задней двери сарая, спускается к причалу. Яркое солнце шибает в его засараенные глаза, ослепляет на миг. Он останавливается, смаргивает, натягивая спортивную куртку, думает: «Блин… небось старина Джоби порадовался бы, увидев, какой у нас славный денек для его похорон».)

— Да, милостив, — возобновляет беседу брат Уокер. — Милостив, справедлив, и честен… вот он какой, Бог. И вот почему я не сражен смертью брата Джо Бена. Опечален, поймите меня правильно, мистер Хотдог, но не сражен. Ибо чувствую, что самому Господу понадобилась помощь Джо, чтоб вразумить Хэнка Стэмпера, чтоб он увидел Свет, так сказать. Вот почему, как я говорил утром этой маленькой женщине: «Я не могу быть слишком сражен смертью бедного брата Джо Бена, хотя нам всем будет его не хватать… ибо он явился орудием, орудием».

— И большого калибра! — воодушевился Главный по Недвижимости Хотвайр. — Это вы прямо в яблочко попали. Сам-то я никогда не был особо близко знаком с Джо, но по всему видать: личность масштабная и светлая.

— Да-да, орудие.

— Надежный, честный, прямой парень.

Беседа снова увяла, и поход продолжался в молчании; брат Уокер предвкушал похороны. Он знал, что соберется немало адептов Веры, и они потребуют, чтоб ему дали слово, доброе слово о Брате-в-Вере Джо Бене, после преподобного Томза. И от перспективы выступления перед этими полированными скамьями, этими торжественно-траурными костюмами, при органе, драпировках, при всей этой плюшевой пышности традиционной религии, он робел и восторгался, как школьница. Конечно, и шатер может быть Домом Бога, не хуже любой иной обители, и поскольку он разделял Веру — которая не разделяла пристрастий к безвкусным шоу скорби, — он обязан был хмуриться на старомодные христианские похороны. Но как бы он ни хмурился, в душе он всегда радовался, когда кто-то из родичей усопшего настаивал — а они непременно это делали — на том, что, при всем уважении к учению Веры, может быть, похороны следует все же, лишь ради внешних приличий, провести по обычному обряду. И при всей безвкусице и нарочитости этого грустного балагана, трудно отрицать, что с точки зрения акустики, подхватывающей Слово Божье, светло-серая драпировка Церемониального Зала Лилиенталя превосходила брезент. Да, безусловно, шатер мог быть не худшим Домом Бога, чем любой другой, но все же это лишь шатер.

(Ну разве не раздолье было бы для Джоби — толковать эти сигналы солнца? думал я, стоя там и глядя на небо… как бы он расцвел. Тут я услышал, как Вив снова окликает, и направился к лодке…)

Симона орудует иглой и ножницами — тщательно, но тщетно. Индианка Дженни вздыхает, расплетает ноги и со скрипом вытягивает их на раскладушке. О, она не закрывает свои проекты — тянется к книжке «В поисках Брайди Мёрфи» [100], валяющейся на полу хибары, — она просто вновь меняет подход…

В своем номере в отеле Род бросает чтение объявлений и неохотно расчехляет гитару, чтоб присоединиться к репетиции, затеянной его шебутным товарищем.

За озаренными солнцем каракулями неоновых труб Тедди прислушивается к нарастающему смеху и веселью, погружает свой аналитический лот в темный колодец, откуда выплескивает радость. Чего они теперь боятся? Ивенрайт капитулирует перед галстуком: ладно, белая рубашка — достаточная уступка… но только не эта удавка, и точка! Симона слышит звонок в дверь, спешит подойти, пока он не разбудил шестилетнее чадо; перед тем как выбежать из спальни, она с омерзением кутается в линялый шенильный халат и снова проверяет пустую сигаретную пачку. Верзила Ньютон допивает свое безвкусное пиво и заказывает по новой, томимый небывалым унынием…

(Переправившись через реку, к гаражу, я придержал лодку, пока Вив вылезала на берег, подобрав одной рукой длинную юбку и оберегая от грязи свои туфельки на высоких шпильках. Она прошла по гравию к гаражу, ждала там, пока я привяжу лодку и накрою мотор брезентом. Небо было чистым, и брезент мог бы не понадобится, но первое, чему учишься в этих чащобах сызмальства, — как не разомлеть на солнышке. «Никогда не верь солнцу дальше своей тени», — всегда говаривал старик. Поэтому я не пожалел времени на возню с брезентом, пусть мы даже и опаздывали малость. Я не торопился, все сделал как полагается, и пусть она постоит немножко…)

Главный по Недвижимости Хотвайр машет кому-то дальше по улице.

— Это ж Сис. Эй, Сисси, подожди-ка, — и они ускоряют шаг, нагоняя ее. Главный по Недвижимости берет ее за руку. — Ты уверена, что тебе стоит идти, Сисси? Так сразу после Уиллардовых?

Она сморкается под вуалью.

— Уиллард весьма уважал Джо Бена. Я должна пойти.

— Вот ведь женщина. Вы же знакомы с братом Уокером? Из Первой Церкви Метаболики?

— Метафизики, мистер Хотдог. Да, мы виделись в… вчера. Еще раз — мои глубочайшие соболезнования, миссис Эгглстон, — вместе с соболезнованиями брат Уокер протянул руку. — Эти последние дни… стали испытанием для многих из нас.

Главный по Недвижимости стиснул ее локоть:

— Но мы прошли их, верно, Сисси, девочка? Мы вышли из леса.

Процессия двинулась дальше. Девочка Сисси жалела, что не наедине с братом, что нельзя пожаловаться ему, какую гнусность вздумала страховая компания учинить с ее деньгами за Уилларда. Главный по Недвижимости Хотвайр жалел, что не толкнул Уилларду что-нибудь пожирнее синематографа, раз уж так вышло, что все одно к нему вернется. А брат Уокер жалел, что не надел какой-нибудь менее строгий костюм. По ходу шествия он наблюдал здоровую и упругую, некогда мускулистую грудь Хотвайра под свободной голубенькой тенниской и жалел, что сам не решился на чуточку свободы. Он бы выигрышно смотрелся на фоне всего этого душного официоза. Он думает… а не снять ли черный саржевый пиджак и не ослабить ли галстук? В такой-то день — кто осудит человека за маленькую неформальность? Даже если Божьего человека? Это хороший способ показать тем, кто еще не стал Братьями и Сестрами, как Вера пренебрегает условностями, показать, что он — рубаха-парень, без пиджака и пижонства. Галстук можно даже и вовсе снять. И тогда преподобный Томз с его отложными манжетами и обложным черным двубортником, да с платочком в кармашке — разве не поблекнет Святоша Томз, когда его заменит белая рубашка с расстегнутым воротом, и свободное горло куда как более зычным голосом пропоет куда позатейливее панегирики? Натурально поблекнет!

— Ох, да, — говорит он, — время великих испытаний для многих из нас.

(Основательно укрыв лодку, я подошел к гаражу. Вив стояла, не зная, на чем я собираюсь ехать в город. У джипа этот чертов съемный верх, который мне никогда не нравился, но в пикапе все еще бардак после старика Генри — я так и не подчистил там, только руку забрал. Поэтому сказал: поедем на джипе. И поведешь ты, о'кей? Неохота мне…

Летом я ничего не имею против джипа — в хорошую погоду в нем просторно и привольно. Но с этим чертовым верхом для зимы он превращается в консервную банку на колесиках, никакого обзора ни назад, ни вперед, да и сбоку пара щелочек. Не по мне такая езда, тем более — на похороны.

Вив села за руль, заскрипела стартером. Я откинулся назад и принялся протирать для себя обзорную дыру на пластиковом дверном окошке…)

Флойд Ивенрайт выходит из дому при галстуке, направляется прогревать машину и встречает Орланда Стэмпера, который тоже идет к своей машине, при таком же параде, при той же досаде, что и Флойд.

— Эээ, да… дела, Орланд… вот черт упрямый: пока в гроб не глянет — не открестится.

— Утихомирься он пораньше, — сердито сказал Орланд, — Дженис была бы при живом муже, а не с тем, что сейчас у Эдварда Лилиенталя лежит. И счастье, что он со своей твердолобостью еще больше душ наших не загубил…

— Дааа… жалко Джо Бена. Хороший был товарищ.

— Если б Хэнк хоть на день пораньше глянул, прикинул и задумался… пятеро малышей имели бы папу, а не жалкую страховку в четыре тысячи долларов. И у старика осталось бы две руки…

— А что про старика Генри слышно? — спросил Ивенрайт.

— Говорят, держится. Держится. Не берет смерть этого крутого старого енота.

— А как он проглотил известие о том, что его гордость и отрада прогнулся под профсоюз? Мне-то казалось, что одно это старого енота прикончит…

— Ну, сказать по правде, я не знаю, как он это принял. Не думал даже. Может, ему и не сказали.

— Да ладно. Кто-то уж наверняка сказал.

— Может, и нет. Хэнк распорядился никого к нему не пускать. Может, доктор от новостей его оградил, пока не поправится.

— Угух… ну тогда-то ты знаешь, что будет. Он же всем бошки поотрывает, кто под руку подвернется. Особенно Хэнку. И будь я Хэнком, я б поспешил рассказать старику до того, как тот снова научится махать свой клюкой.

— С одной рукой, — сказал Орланд, — да и та на перевязи… рискну предположить, что время отрывания голов кануло в прошлое для Генри Стэмпера.

«В жизни не видал, — поет Рэй, — такого солнца свет».

— Я не сдамся, — клянется Дженни.

— Тедди?.. — окликает Мозгляк Стоукс. — Который час?

— Без двадцати, мистер Стоукс, — отвечает Тедди.

— Значит, через двадцать минут они пойдут. Ой, ой, это мерзкое солнце… надо бы тебе подумать о козырьке каком-нибудь, Тедди.

— Да, наверно, надо. — Тедди возвращается к своим кранам. Народ продолжает прибывает. Если так дальше пойдет, придется позвонить миссис Карлсон из «Морского Бриза». Надо было уже подготовиться — но он все никак не может поверить, что такая погода и победа могут обернуться для него такими хлопотами. Это противоречит всему, что он постиг…

(Вив оставила в покое стартер, чтоб снять белые перчатки, — руль и рычаг передач покрыты шероховатым марким пластиком — и всучила их мне, чтоб не запачкать, воюя с джипом. Никто из нас ничего не говорил. Она потрудилась над собой по случаю; пол-утра собирала на голове волосы, этакой бухтой золотых канатов — богом клянусь, женщина тратит больше сил и времени, только под венец собираясь, — но к тому времени, когда холоднокровный мерзавец закашлял, завелся, заглох, снова завелся и наконец вытащил нас на дорогу, эти золотые колечки того гляди распутаться готовы были. Я наблюдал за ее борьбой, но сам и пальцем не пошевелил. Даже не подсказал ей, чтоб подсос вытянула. Я просто сидел с этими перчатками на коленях и думал, что пора уж кое-кому из ближних научиться рулить и везти груз…)

«Я не сдаюсь, — уверяет себя Индианка Дженни, захлопнув и отложив книгу, — я просто отдыхаю». Она закрывает глаза, но видение зеленоглазого горделивого молодого лесоруба с жесткими усиками не дает ей уснуть.

Симона спрашивает через дверь, кто… ну и ну! Хови Эванс!

— Ааа, Симона, я просто подумал… не составишь ли ты мне компанию в «Коряге» сегодня вечером?

— Нет, Хови, извини. Посмотри на меня… как я могу показаться на людях в таком?

Он неловко помялся, думая как-нибудь съехидничать, потом ухмыльнулся и сказал:

— Да как знать? Может, фея-богородица или еще кто подсобит, а? Так или иначе… увидимся?

— Наверное…

И был таков, не успела она попрощаться…

У бюро Лилиенталя Главный по Недвижимости и его овдовевшая сестра покидают брата Уокера, чтоб кое о чем переговорить. Брат Уокер разыскивает в толпе Дженис — он нужен ей в час нужды, определенно, — и его поражает, сколько людей пришли воздать последнюю дань уважения бедному Джо. Он и представления не имел, какую любовь питали к брату Джо Бену его соседи…

(Ни я, ни Вив не проронили ни единого слова до самого города, ни о Джо, ни о чем вообще. Небось она думает, что мне просто не хочется говорить. Она и понятия не имеет, что я знаю. Оно и к лучшему. Потому что мне, пожалуй, не хочется ей рассказывать, как я это узнал.

Джип так рычит, скачет и дребезжит, что мы бы все равно не услышали друг друга. Как в стиральной машине сидим. Эти дожди подмыли и порвали дорогу к чертовой матери, и сейчас-то ремонтники ею занялись. Над горами показались стаи маленьких, плотненьких кучевых облачков, кучкуются; и солнце то прячется за ними, то выныривает. «Блин, я выжат до капли, дошел до ручки», — говорю я, но Вив не слышит. Утыкаюсь головой в плексигласовое окошко, пытаюсь расслабиться. Солнце шкварит, как в аду, будто не только светом светит. Смотрю на переплетенные ягодные заросли у дороги — и они будто скребут по обоим моим белкам, соскабливая всю муть, что там накопилась без моего ведома: я смаргиваю раз-другой, оглядываюсь, и все перед глазами ясно, как рождественский звон. И то вот так проясняется — то снова мутнеет. То ясно сколько-то секунд, и все блестит, как хром, глянцевитое, отполированное, то опять смурнеет, будто в глинистой воде. Потом снова яркость врубается. Я впервые выбрался из дому после погибели Джо, и не мог отделаться от чувства, что мир как-то по-другому выглядит. Я говорю себе, что он такой яркий, потому что свет накатывает после затемнения, и оттого так все алмазно сверкает. Но не убежден. Все равно такое чувство, будто тот первый ослепительный хлест ягодных ветвей отскреб мои глаза дочиста.

Я сижу и вроде как в полудреме, смотрю на ивы у канавы, как они мелькают мимо, и наслаждаюсь пейзажем. Может, я вижу все так четко, потому что впервые присмотрелся — я уж не знаю, сколько лет не ездил по этой дороге так, чтоб не за рулем быть. Может, в этом дело. Я только знаю, что сияет все, как новый грош. Вон бочки для сжигания опилок, торчат ржавыми конусами с решетчатой верхушкой, блюют искрами и сизым дымом; вон папоротники колышутся у почтовых ящиков; стоячая вода поблескивает суетливой рябью, когда набегает ветерок… провода провисают… кустики мяты, такие яркие и свежие, что аж унюхиваю их, когда проезжаем… белочки шныряют туда-сюда… и опять бочки с опилками. Листочки, яркие, зеленые, вощеные — что-то вроде того. На них висят капельки, и когда солнце в них попадает — играет радужно, всеми цветами, чистыми и сочными…

Прильнув лицом к своему окошку, пытаюсь разглядеть больше. Было небо, облачка, ближе — деревья стоят над железнодорожной насыпью этаким каньоном с отвесными стенами; еще ближе — широкая канава между шоссе и одноколейкой. Эта канава сплошь заросла кустами дикой малины; вкус у дикой малины что надо, но косточки такие, что без зуба остаться можно. Все листья посрывало последним шквалом, и кусты кучерявятся этакими здоровыми мочалками из стальной проволоки. Глядя на эти кусты, я разражаюсь мыслью, что вот быть бы ростом повыше, собрать бы все эти кусты в горсть, и отскоблить весь мир до полного привета, соскрести эти облака, чтоб уж совсем не по-детски воссияло… Эта блажь соскальзывает в разряд сна при открытых глазах. Я беру огромное стальное мочалище и мочалю все подряд почем зря. Остановиться — никак. Покончив с небушком, принимаюсь за бережочек. Потом город, потом горы. Пыхчу, потею, наяриваю, как ниггер! Отступаю на шаг, разглядываю свою работу: но почему-то все стало не ярче и ясней, а только тусклее. Будто цвета полиняли. Я хватаю мочалку и снова надраиваю, но когда заканчиваю — оно еще больше все выцвело. И на сей раз я бросаюсь работать уж по-настоящему оголтело. Тру все, этот мир, это небо, свои глаза, солнце, все, и наконец отваливаю, вымотанный вчистую. Смотрю — и оно яркое без дураков… яркое, как экран в кино, когда лента рвется, и ничего, кроме белого яркого света. Все остальное пропало. Я отбрасываю свою мочалку; неплохо оно иногда прояснять вещи, время от времени, но с чрезмерным усердием, дружок, можно этак все нафиг стереть.)

В «Коряге» Мозгляк Стоукс сетует на свет, придвигая стул ближе к окну. Тедди наконец звонит миссис Карлсон, и она говорит — прости, сама слишком занята нынче, но пошлет свою дочку. Верзила Ньютон смотрит, как Лес Гибонс напивается и свирепеет, но у Ньютона серьезные сомнения в том, что эта большая губошлепствующая мартышка хоть когда-нибудь напьется или рассвирепеет до нужной кондиции. А толпа, томящаяся у похоронного бюро, внезапно разом оборачивается на чей-то шепот и видит, как из-за угла Нагамиш и Южной выкатывает желтый джип, едет к ним, наконец-то.

(На похороны явилось столько народу, что запарковаться пришлось за два квартала: все забито. «У Джо Бена глаза бы на лоб полезли, увидь он, каким популярным заделался в покойниках», — сказал я Вив. У меня и самого глаза маленько выкатились; я знал, что он из того сорта парней, которые нравятся всякому, кто хоть какое-то знакомство имеет, но я не подозревал, что у него столько знакомых. На пути от джипа я заметил, что даже газон перед заведением Лилиенталя, перед боковым крыльцом, «для родственников», заполонили темно-синие пиджаки и черные платья. Когда подошел ближе, увидел, что там и вся рабсила «ТЛВ» в сборе, и Флойд Ивенрайт при них — все стоят, беседуют почтительными голосами, и шмыгают по двое, по трое за здоровый черный «кадиллак»-катафалк, где можно запрокинуть свои фляжки-заначки, от бабских глаз подальше. А женщины большей частью стояли на ступеньках или внутри, трогали свои лица маленькими белыми платочками. Мужики горло мочили, бабы лица сушили. Все при деле, подумал я.

Они увидели нас с Вив, как мы к ним идем, и их жужжание затихло. Парни за «кадькой» по-шустрому спрятали свои бутылки и от наших глаз. Все на нас пялились, работая над лицами — такие наработанные мины увидишь на любых чертовых похоронах. Немножко улыбки, понимающей улыбки, и глаза такие, будто напрокат у кокер-спаниелей одолжили, к случаю. И всякий раз, как в их сторону посмотришь, — они глядят и кивают. Никто ничего не говорит. Из-за угла еще одна толпа, стоявшая с другой стороны, высыпала на нас поглядеть, а из приоткрытой двери высунулась пара женских голов. К боковому крыльцу подползает машина Орланда, и его жена помогает выбраться Джен. Джен такая же комковатая и совоокая, как всегда, даже под этой черной сеткой, которую на нее нацепили. На секунду толпа оборачивается посмотреть на согбенную вдову, но тотчас взгляды снова обращаются на нас с Вив. Джен их не интересует. Велика важность: женщина, разбитая горем. Нет, не ради нее они суетились, наводили лоск и блеск, вырядились в свои пасхальные костюмы. Джен — развлечение побочное, вступление к пьесе. Не затем они сюда пришли. Толпа явилась на мероприятие ради гвоздя программы, подумал я. А на похоронах гвоздь программы — тот, кто брюхом кверху. И это не совенок Джен. И, как ни совестно мне красть твои лавры и овации, Джоби, боюсь, и не ты главный гвоздь данной программы.

Мы с Вив проследовали за Орландом с Джен в полутемный семейный зал. Все родичи были уже там, сидели тихо в откидных креслах с подушечками за этаким газовым занавесом, отделявшим нас от основного зала. Мы отсюда видели всех прочих там, не родичей, а они нас нет; приходилось им довольствоваться доносившимися до них всхлипами и взрыдами.

Когда мы с Вив бочком протискивались к своим местам, к нам повернулись все головы клана. Я ожидал испепеляющих взоров и нацепил на ум пожарную каску, но огня не было. Я ожидал прочесть обвинительный вердикт в глазах каждого Стэмпера в этом зале, но не увидел ничего, помимо все тех же грустных спаниельских улыбок. Наверно, меня еще малость штормило после машины, потому что сейчас порядком замутило. Я пялился на них в ответ, примороженный на месте… Господи Иисусе, они что, не понимают? Они не знают, что это я, считай, его убил? Я уж открыл было рот, чтоб донести эту мысль хоть до кого-то из них, но только электроорган замычал где-то там, а потом запела старуха Лилиенталь. Вив взяла меня за руку и рывком усадила в кресло.

Орган мычал и рыдал. Старуха Лилиенталь взялась заткнуть его «Закатом прекрасного дня» [101], той же песней, что она пела на похоронах моей мамы, здесь же, двадцать лет назад, и сегодня пела она так же паршиво-фальшиво, только медленнее. Много часов. Если она протянет еще двадцать лет со своими панихидами и будет так же замедляться, покойников придется бальзамировать по ходу отпевания.

Орган грянул снова. Кто-то что-то цитировал из какого-то сборника стихов. Лилиенталь, не меньше супруги рвавшийся поучаствовать в шоу, зачитал список ребят, которые по тем или иным причинам не смогли явиться и вместо себя прислали цветочки.

— Лили Гилхрест, — нараспев читал он, — сердцем она с нами в этот день. Мистер и миссис Эдвард Ар Соренсен… сердцами они с нами в этот день. — Ля-да-ди-ля-ди-ля-да. Нда… Между ним, его супругой и этим мычащим органом уж много лет шло жестокое состязание: кто сумеет вытянуть подлиннее хвост своего кота. Потом встал старикан Томз и завел свой бубнеж. Я подумал: забавно, что именно Джоби уготованы такие нудные проводы… парню, который за минуту мог натараторить больше слов, чем вся эта троица, вместе взятая, — за день.

Меня потянуло в сон.

Вышел брат Уокер; в своей рубашке с короткими рукавами он был похож на тренера в перерыве. Открыл Библию, ощетинившуюся закладками, как дикобраз, и с трамплина Джобиной кончины предпринял прыжок к звездам. Меня он потерял где-то на заходе в пике.

Вив растрясла мой сон. Мы поднимались из кресел и гуськом шаркали через просвет в занавесе. Неродные уже полюбовались, ждали на улице, пришел наш черед. Шествуя мимо, я заглянул. Бог мой. Не так уж плохо выглядишь. Утопленники, которых я прежде видал, все как один были разбухшие. Наверно, ты просто не успел. Но факт есть факт: ты, маленький гадкий лягушонок, выглядишь сейчас чертовски лучше, чем обычно. Они подкрасили тебе физиономию какой-то фигней, которая малость законопатила шрамы, так что в фас ты уже не очень похож на сырой бифштекс. И черный галстук. Ты бы изумился. О да. О да. Тому, каким сногсшибательным красавчиком тебя можно сделать.

— Хэнк… Хэнк, пожалуйста…

Одно «но». Черт, зря они решили сделать тебя таким охеренно постным и печальным, потому что у них получилось, блин.

— Пошли, остальные ждут… Ты чего творишь?

Тебе нужна улыбочка, парень. Дурашливая такая. Ты слишком серьезно это все принимаешь. Забыл уж, что сам говорил про улыбку? Вот. Носи на здоровье и держись, я только…

— Хэнк! Господи, не трогай…

Орланд схватил меня за запястье и оттащил.

— Это все музыка, и прочее дерьмо, — говорю я ему. — Приморило в край.

— Пошли на улицу, — прошептала Вив. Я последовал за ней.

Моя возня с брезентом себя оправдала: тучи сгустились. Я видел, как в конце улицы уже накрапывал дождик. Он тоже был приглашен на церемонию, но припозднился; и теперь спешил, чтоб хоть на погребение точно поспеть. Мужчины утопили головы в плечах, а женщины прикрыли прически цветистыми похоронными программками и метались заполошно, что куры под навес. Когда мы поспешали к джипу, казалось, ливанет в любой момент, но не ливануло. Так, накапывало себе, пока процессия шла по городу; едва-едва; сдерживалось, будто ждало…)

Мозгляк Стоукс ждет, пока не пройдет вся процессия. Желает убедиться в том, что доктор на кладбище — и Хэнк тоже. Для старика-то путь неблизкий, от «Коряги» до клиники — для старого больного человека — и он не желает риска, не желает, совершив столь изнурительную экспедицию, получить от ворот поворот от какого-то сопляка-докторишки, которому так велели. Долгий путь. К тому же под дождем, — ворчит он, застегивая на тощей шее воротник длинного черного плаща. Под дождем, на холоде, и при моих-то слабых легких… О, на какие только жертвы не пойдет истинный христианин ради старого друга!

(А на кладбище дождь всерьез взялся за свое мокрое дело и размыл толпу до примерно трети от того, что было у Лилиенталя. Мы сгрудились вокруг ямы. Джоби хоронили рядом с его папашей, или, вернее, рядом с тем от его папаши, что удалось наскрести в хижине, где он сгинул. Для обоих — оскорбление достаточное, чтоб они все поле перепахали, в гробах ворочаясь. Почти что смешно. Если тот Судный день, с которым так носился Джо, все-таки настанет, подумал я, и эти двое вознесутся над кладбищем и обнаружат, что лежали так близко, — то-то пух да перья полетят, умри все живое! Джо всегда старался держаться как можно дальше от папаши, даже лицо перекроил, чтоб не походить на Бена Стэмпера; хуже не было для него напасти, чем вырасти в папочку, с тем же «безупречно-безнадежным таблом», как Джо его называл. Мне снова подумалось о том, как Лилиенталь починил мертвую физиономию Джо — зашпаклевал шрамы, разгладил ухмылку утюгом, — и мне захотелось открыть гроб и исправить-похерить все труды гробовщика. Смерть какая блажь, аж кулаки стиснул так, что всего заколотило; я весь напрягся, как трансформатор. И не затем, чтоб удержаться, а потому, что знал: не сделаю я этого. И я лишь стоял. Смотрел, как они налаживают перекладины, как опускают гроб — и все это время хрустел кулаками. Трясся и мечтал, чтоб они поскорее закидали землей этот ящик, чтоб он скрылся из виду. И лишь стоял.

Едва Джо похоронили, я взял Вив за руку и пошагал к выходу. Когда подошли к джипу, услышал чей-то вопль:

— Хэнк! Хэнки! — Флойд Ивенрайт; орал и махал мне из окна своего здоровенного «понтиака». — Залезай к нам со своей дамой. У нас тут полно места. Нечего тебе трястись до города в этом припадочном дырявом джипе. Энди его заберет, а ты прыгай в приличную машину… — Ивенрайт одарил меня зубастым оскалом старого одноклассника — и ждал. Это было открытое приглашение зарыть топор войны, и все персонажи прекрасно это понимали. Но мне почудилось некое глумление за его улыбкой. Он будто бы лыбился с тем смыслом, что, конечно, с неделю назад, старина Хэнк, я пытался угробить твою лесопилку и пустить все твои летние труды в свободное плаванье по реке. Но давай обратно дружиться… — Что скажешь, друг?

Я посмотрел на Вив, на Энди, стоявшего в толпе вокруг машины Большого Лу. Все ждали моего решения; и все мы понимали, что Флойд и его клика приложили весомую лапу к прессу на нас, который, как ни крути, и придавил Джоби. Я пытался на что-нибудь решиться, но на ум только и шло — Я устал, устал быть злодеем…

— Сейчас приду, Флойд, — проорал я в ответ и схватил Вив за руку. — Оки-доки, Энди? Просто брось его где-нибудь на Главной, джип этот. — Флойд открыл для нас дверцу и даже придержал; мы забрались в машину.

Большую часть пути все молчали. Уже на самом подъезде к городу Флойд полюбопытствовал, почему бы мне не зайти в «Корягу», не пропустить кварту-другую пивка? Я ответил, что Вив надо в новый дом Джо, побыть с Джен, а он сказал: отлично, мы ее подбросим, а что потом? Я сказал ему, что мне самому нужно в больницу, старика проведать, а потом подумаю. — Хорошо. Так и сделаем. Я высажу Вив, а оттуда свернем на Неканикум и подкинем тебя прямо до клиники. А потом подумай. О'кей?

— О'кей, — ответил я. Раз или два я пытался ухватить взгляд Вив, посмотреть, как она отнеслась к моему решению, но она ушла в себя. Когда же мы высадили ее, я спросил себя: да почему меня это вообще волновать должно? Мне было уютно в хорошей сухой машине. Мне было приятно получать приглашения в «такси» и на пиво. Мне было отрадно, что кто-то протягивает мне руку.

Мы свернули с Южного на Силлитс-стрит, поехали к Неканикум. Я млел в мякоти сиденья этой большой машины, убаюканный дворниками и печкой, и воркованием Ивенрайта со своим семейством. Мне было плевать, какими глазами смотрят на меня Вив или Энди. Мне было по сараю, есть там или нет издевка в улыбке Ивенрайта. Мне было все равно даже, что подумал бы про меня Джоби.

Ибо, насколько я понимал, война окончена, всем спасибо, топоры зарыты… навсегда.)

Вскоре после того, как Хэнк покинул машину, детишки Ивенрайта, дотоле присмиревшие на заднем сиденье от присутствия двух чужих взрослых и торжественности всего мероприятия, раздухарились так, что Флойду на пути домой пришлось дважды останавливаться, чтоб надрать кое-кому уши. Из дома он выбежал в ярости, прыгнул обратно в машину и с визгом помчал в «Корягу», игнорируя вопли детей, угрозы жены и резь в желудке.

Добравшись до Главной, он дважды прокатился по всей улице, выискивая взглядом машину Дрэгера, прежде чем запарковаться; ей-богу, ему совсем не улыбалось застать там Дрэгера с его карканьем про человечность и сердечность! Нет, это слишком! Он и так-то был поражен тем, что Хэнк согласился хотя бы рассмотреть предложение руки и колес — при всех-то этих «говорил же я вам!» на кончике каждого языка. Поражен и, как оказалось, слегка разочарован: он ожидал от Хэнка большего. И чувствовал, что Хэнк его предал, так или иначе, пусть даже неясно, как и в чем именно… И почему я не доволен тем, как все сложилось?

Индианка Дженни надевает сапоги и затевает паломничество в «Корягу». Порой прямое участие — действенней сопричастности пране. Особенно — участие в ночной жизни бара. Сегодня будет много пьяных. И как знать?

Симона открывает коробку, только что доставленную жующим спичку юнцом из «Стоукс Дженерал».

— Нет карточки от кого?

— Нет, ни карточки, и ничего, — ответил пожиратель эмбрионов огня. — Клиент особо предупредил, чтоб никаких карточек от Хови… чтоб вы не могли отослать это обратно кому-нибудь.

— Так, немедленно возьми и отнеси обратно кому-нибудь — но какая миленькая, как он мог? — и скажи кому-нибудь, что я не принимаю подарки от незнакомых мужчин… Хм, мой любимый цвет, мой размер, как он угадал, спрашивается?

— Может, ему сестренка какая присоветовала?

— Значит, сестренке и отнеси!

— Не могу, — сказал парень, порываясь завести кривой взгляд под ее халатик. — Один пакет — одна доставка!

— Да?

— Ага. — Он подмигнул, передвинул спичку в другой угол рта и был таков, не успела Симона его остановить. Симона поспешила с подарком в спальню, покуда не заинтересовались эти шпионы с другой половины дома, матушка Нильсен и ее отпрыски. Разложила платьице на кровати и оглядела… Такое красивое. Но нет. Она обещала. Нельзя огорчать Деву…

Она положила платье обратно в коробку и принялась вновь облачать ее в папиросную кожицу, как вдруг увидела в окне Индианку Дженни. Та шагала, грузная, громоздкая, в грязных резиновых сапогах, сквозь дождливый сумрак. Симона смотрела, завороженная, легонько поглаживая пальчиками шуршащую шкурку. Вот — она скорчила Дженни гримасу, — то, во что я боялась превратиться. Вот оно, чем я не хотела стать. Я покаялась, я поклялась на Библии, я обещала Всеблагой Матери Господней никогда больше не грешить… но я не хочу стать такой, как эта корова.

Вдруг она вспомнила свое отражение в зеркале и жалость в глазах женщин, встречавшихся на улице. Ее глаза закрылись… Я была добродетельна. Но стезей добродетели я почти дошла до того же, до чего эта варварская потаскуха дошла тропой греха — гадкая бродяжка в рванье. И вот теперь женщины в городе смотрят на меня, как на последнюю уличную девку. Из-за моей внешности. Потому что я не могу позволить себе приличный вид. Ох, ох, Всеблагая Мать! Она прижалась губами к папиросной кожице. О, дай мне силы, ибо слаба я…

Как сейчас поняла Симона, рыдая в шуршащую коробку, позор ее обличия грешницы был еще горше того прежнего раскаяния, когда она в самом деле грешила.

— Как случилось, Святая Мать, что я так погрязла в грехе? — вопрошала она деревянное изваяние в серванте. — Как случилось, что я сделалась так слаба?

Но в сознании ее росла, как на дрожжах, и другая мысль: а ты, Святая Мать, почему не уберегла?… с тобой-то что случилось?

Лампы дневного света трепетали и жужжали. В воздухе пахло стерильностью. «Вам туда, мистер Стэмпер», — указала медсестра-амазонка, не успел Хэнк даже заикнуться про отца, подойдя к столику. Она взяла со стола карту и увела его из относительно свежей части здания в коридоры настолько низкие, что он рефлекторно норовил поднырнуть под лампочки на потолке, мимо стен столь древних, что, подумалось ему, не иначе как возведены они ископаемыми индейцами, а побелены — в честь пришествия белого человека. Он никогда прежде не бывал в этой части клиники — деревянные стены, окаменевшие от бесчисленных размывов побелки, линолеум, истертый до дыр бесчисленными шаркающими тряпичными тапочками… а в открытых дверях мелькали видения стариков, тряпичными куклами валявшихся на стальных остовах коек; безволосые лица, безвольно сморщенные в мертвяще-синеватом мерцании телевизоров…

Медсестра заметила его интерес и остановилась, улыбнулась.

— Они теперь у нас в каждой палате. Не новые, конечно, но в отличной кондиции. Дар от леди из ДАР [102]. — Поправила пояс халата. — Теперь у старичков есть, на что посмотреть, знаете ли, в ожидании.

Картинка в той палате, куда они смотрели, сбивчиво задрожала, поплыла; но никто не звал, не просил подстроить.

— В ожидании чего? — вырвалось у Хэнка недоуменно. Сестра резанула его кратким взглядом и пошла дальше по коридору к палате старого Генри.

— Пришлось положить его туда, где было место, — неохотно и отрывисто объяснила она. — Даже притом, что он не по гериатрии проходит. В новом крыле вечно такая толчея… груднички, молодые мамаши и тому подобное. К тому же он ведь по любым меркам уже не цыпленочек весенний, верно?

Это место смердело старостью, старостью, бряцающей всей своей амуницией: густой бас мыла и винтергриновой мази, оглушающий алкоголь и приторное детское питание, и поверх всего — пронзительное зловоние мочи. Хэнк сморщил нос в омерзении. Но, размыслил он, если вдуматься-то, почему б старикам не жить в старом мире, а светлое новое крыло оставить для грудничков, молодых мамаш и тому подобного?

— Нет… Надо думать, он больше не цыпленочек весенний.

Сестра остановилась у самой последней двери:

— Мы предоставили ему отдельную палату, знаете ли. Сейчас у него мистер Стоукс. — Она понизила голос до гнусоватого шепота: — Я помню, что вы говорили пока никого к нему не пускать, но я подумала… что ж, по уму и сердцу, они ведь такие давние друзья, я решила, вреда не выйдет. — Она мимолетно улыбнулась и, открыв дверь, шагнула в палату, чтоб доложить: — К вам еще посетитель, мистер Стэмпер.

Костистый белогривый затылок был подброшен над подушкой разрядом скрипучего хохота.

— Ё-мое, я уж подумывал, что родня меня заживо похоронила. Бери стул, сынок. Сидай. Вот тут еще старина Мозгляк. Подбодрить пришел, добрая душа.

— Приветствую, Хэнк. Мои соболезнования. — Холодная рука тронула Хэнка, иссушающе зашелестев, и быстро отдернулась, чтоб прикрыть натруженный кашель. Хэнк опустил взгляд на отца:

— Как ты, пап?

— Так себе, Хэнк, так себе. — Его брови понуро опустились на глаза еще упадочнее. — Док говорит, времечко потребно, чтоб я для лесоповала оклемался. Может — и немалое… — И он поднимает глаза, являя их неистребимое изумрудное сверкание. — Но еще он говорит, что уже к концу недели я снова смогу пиликать на скрипке. О-йи-хо, хи-хи-хо! Остерегись, Мозгляк: они накачали меня всякой дурью под завязку, я опасен!

— Генри. — Мозгляк говорил сквозь пальцы, пряча тонкую щель рта. — Теперь уж тебе лучше смириться…

— Только послушай его, сына! Знаешь, он мне столько удовольствия принес с собою вместе! Вот, присядь на краешек кроватки, если уж за стулом сгонять невмочь. Сестричка, всего один маленький стульчик, а? И — не принесешь еще лоханочку этих помоев для моего мальчика?

— Кофе предназначается только для пациентов, мистер Стэмпер, а не для посетителей.

— Включите в мой счет, черт возьми! — Он подмигнул Хэнку. — Я тебе скажу… когда они меня сюда ночью перетащили… ты просто не поверишь, сколько всякой бумажной дребедени они совали мне под нос, чтоб я заполнил. Ты-то, видно, пренебрег — так что пришлось мне.

— Быть того не может! — в ужасе понадеялась сестра; но кто знает наверняка про ту смену? — Не думаю, что было так.

— Так точно! Заполнить всю эту ерундистику. Даже отпечатки пальцев требовали — покуда не разглядели, что у меня оборудования малость недостает для этого дела. — Женщина развернулась и устремилась прочь по коридору. Генри наблюдал ее бегство глазом ценителя. — Вепрь воспрял под покровом… А не загнать ли мне своего длинного желтенького в эту елочку? И курочить, пока не сдохну почетной смертью?

— Если бы в твоем возрасте, — прокомментировал Мозгляк, — можно было его куда-то загнать.

Генри это нисколько не смутило.

— Ну, может, ты, Мозгляк, только и горазд, что засосать насмерть, раз зубов нету. Но у меня все еще торчат три бивня, видишь? — Он открыл рот, предъявляя доказательства. — И два — друг против друга, а третий — для подруги! — С тем он на время поугас, и его живость зачахла. На целых несколько секунд, что он лежал с закрытыми глазами. Но стоило ему повернуть голову и опять глянуть на своего унылого визитера, как хорошее настроение забренчало новой струной: — Знаешь, эта вредная тетка день-деньской увивается вокруг старого ниггера, что перед тобой. Ждет, понимаешь, когда встанет. Так и кричит: «Вставай! Вставай! Постель!» Все мысли о постели. И еще зудит, будто я виноват, что ей больше моего надо.

— Может, она просто волнуется, — мрачно возразил Мозгляк. — У нее достаточно причин за тебя беспокоиться, старина.

Генри оспорил с негодованием:

— Какие там причины? Какое из-за меня беспокойство? Я и близок не был, ни разу, чертов ты стервятник. Хэнк, послушай только этого старого поклевщика! Я даж в досягаемости крика не плавал!

Хэнк устало улыбнулся. Мозгляк уставился в пол, голова его слегка тряслась. «Ой, ой, ой». Сегодня был его день, он это чувствовал и не желал допустить, чтоб его хмурый колокол заглушили юморные бубенчики.

Генри не понравилось это потрясание головой.

— Не веришь? Я всегда говорил, что на распилке перещеголяю любого щегла по эту сторону Каскадов, хоть даже с одной рукой, завязанной за спиной. Ладно, вот и случай доказать представился. И ты еще погоди… — Его осенила внезапная мысль; он повернулся к Хэнку: — Слушай, а где, кстати, моя клешня? Знаешь… — он выдержал короткую паузу перед лирическим заявлением: — Я был, так-скать, к ней привязан!

Его голова откинулась обратно на стальную спинку, рот зашелся безголосым смехом. Хэнк знал, что старик, наверно, много часов ждал случая сделать это заявление. Он уверил Генри, что конечность в полной сохранности.

— Я имел в виду, что ты, наверно, пожелаешь ее сохранить. Сунул в морозилку со всяким прочим мясом.

— Молодец. Смотри, чтоб Вив не поджарила ее на ужин, — предостерег Генри. — Потому что я всегда был крепко привязан к этой руке.

Когда Генри пресытился своей шуткой — принялся нащупывать кнопку вызова, болтавшуюся на проводе рядом с его головой.

— Куда на сей раз эта чертова тетка запропастилась? Ничего от нее не дождешься за целый день. И я не только про кофе. Хэнк, поверни-ка меня — вот так! черт, позвони сам в эту дребезжалку хренову! Она все вешает эту штуку не с той стороны — не достать. С бескрылой стороны. Хм. Ну берегись же ты теперь остатнего крылышка! Блин. Где эта старая корова? Этак сдохнуть можно — а узнают, только когда совсем уж засмердит. Слушай, я вот интересуюсь, как там наша деляна? — Давай же! Кончай ее оглаживать, звони, как, блин, положено! Она тут для того и болтается. Мозгляк, а с тобой-то что? Сидишь такой, будто лучшего друга потерял?..

— Я просто за тебя волнуюсь, Генри. Именно так.

— Брешешь. Ты волнуешься, что я тебя переживу — именно так. Сколько помню, всегда ты на сей счет тревожился. Сын, бога-господа ради, дай ты мне это ублюдство! — Уцепившись за провод, он с хрустом вдавил кнопку и рявкнул голосом злым и страждущим: — Сестра! Сестра! — Глаза мучительно сощурились от натуги. — Коли мне свою дурь! И где, черт побери, ко-фе!

— Легче, пап…

— Да, Генри… — Мозгляк выпростал паутину своих пальцев на одеяло, прикрывавшее колено Генри. — Ты сейчас в таком тяжелом поло…

— Стоукс, — глаза Генри, обычно такие большие, что словно белым небом окружали зрачки в радужном салюте Дня независимости, ныне сжались ледышками, — убери свой дряблый, дряхлый рыбий плавник с мой ноги. Будь добр, убери! — Он морозил Мозгляка взглядом, пока тот не уронил глаза; прилив восторга захлестнул Генри: наконец-то он дал голос тому, что столь долго томилось безголосо. Не прекращая разить Мозгляка взглядом, разил и словами, необычайно тихими для Генри: — Ты ничуть не лучше ее, Стоукс, сам знаешь. С той лишь разницей, что ты уже сорок пять лет как вцепился. Все ждешь, когда из меня дух вон. — Он угрожающе стиснул кнопку на проводе. — А теперь убери прочь. Прочь!

Мозгляк отнял свою лапку и прижал к груди с видом горчайшей и незаслуженной обиды. Генри отпустил кнопку и задергался под одеялом в напряженной ажитации.

— Это неправда, старый мой друг, — сказал Мозгляк донельзя уязвленным голосом.

— Правда. Правда. Святая правда, и мы оба это знаем. Сорок пять лет, пятьдесят, шестьдесят. Сестра!

Мозгляк вздохнул и поворотился на стуле, являя на лице муку несправедливо оклеветанного. Но было нечто настолько фальшивое в его скорби по попранной дружбе, нечто настолько порочное в его негодующем потрясании головой, что Хэнк уверился: всем своим лицедейством Мозгляк вполне осознанно признает все обвинения, брошенные Генри. Хэнк, завороженный, вернулся в изножье кровати и стоял, полускрытый желтой занавесью. Два старика за своей конфронтацией забыли о нем. Мозгляк все тряс и тряс печально головой; Генри корчился под одеялом и время от времени метал в фигурку на стуле косые взгляды. После минуты молчания он наконец подготовил рот к изъявлению чувства, кое столь долго пламенело внутри, не имея словесного выхода, что теперь грозило взъяриться необузданно.

— Целых шестьдесят лет. С того самого… с того… черт тебя, Стоукс, не могу вспомнить, когда все началось, так давно это было!

— Ах, Генри, Генри… — Мозгляк решил признать огонь, бросившись на него с тотальным огнетушителем. — Ужели ты вправду сможешь припомнить, за все эти годы, что худое от меня, кроме полезных советов, весьма полезных, по моему разумению. Сможешь ли?

— Вроде? Вроде твоего совета убираться нам с Беном, Аароном и мамой в Юджин и сесть на пособие, потому как не пережить нам одним зиму в лесах? Новички, не привычные к лесам, говорил ты, не протянут здесь зиму. Припоминаешь такой советик? Что ж, мы, кажется, замечательным образом выжили, если память не подводит…

— Твое упрямство стоило жизни твоей матери в ту зиму, — напомнил Мозгляк.

— Стоило жизни? Она умерла! Леса тут ни при каких делах. Она просто заболела, слегла и умерла.

— В городе этого бы не случилось.

— Это могло случиться где угодно. Она умерла в тот год, потому что уверилась, будто обречена на неизбежную гибель.

— Мы протягивали руку, неизменно.

— Не буду спорить. Протянули вы руку к нашей лавке кормов.

— Мы бескорыстно давали все необходимое…

— А какой расплаты желали? Наш дом и скарб? Закладная, кабала лет на десять?

— Генри, это несправедливо. Организация никогда не предъявляла таких требований.

— Не буквально так записано было, но смысл таков. И я не припомню, чтоб твой папаша — или вся эта чертова организация — терпели убытки от подобных бескорыстных подношений. Нет, ваша благотворительность в накладе вас не оставляла.

— Пусть и так, но мы лишь отстаивали интересы общины, и никто не посмеет обвинить нас в ином.

Прежде чем Генри ответил, дверь открылась и вошла медсестра с бумажным стаканчиком кофе. Поставила его на прикроватную тумбочку, окинула взглядом молчаливых мужчин и поспешила удалиться, ничего не сказав. Генри взял стаканчик и пригубил. Он смотрел на Мозгляка сквозь кофейный пар. Когда он отнял стаканчик от губ, Хэнк заметил, что ободок в одном месте расплющен — там, где встретились два зуба из трех. Генри поставил стаканчик обратно на тумбочку, не отрывая взгляда от склоненной головы Мозгляка. Вытер рот рукавом белой фланелевой пижамы. Мозгляк все тряс головой, досадливо поклохтывая на неуравновешенность товарища.

— Мозгляк, — наконец ровно сказал Генри, — у тебя табачок при себе?

Лицо Мозгляка просветлело.

— Конечно, конечно. — Он вытащил жестянку из кармана пиджака. — Вот, позволь, я…

— Давай сюда.

Мозгляк сморгнул, затем осторожно положил жестянку на одеяло, нераспечатанную. Генри взял ее. Принялся вертеть баночку в розовой ладони, натужно толкая крышку большим пальцем; по чуть-чуть, по чуть-чуть, по чуть-чуть… Хэнку страстно хотелось выхватить эту жестянку, быстро свинтить крышку, избавить и себя, и отца от этого скорбного труда, что казался все бессмысленнее. Но почему-то он не решался показаться из своего укрытия за занавеской. Мялся — пока дело не разрешилось без его участия.

Крышка свалилась. Бурая табачная крошка обильно окропила одеяло. Генри выругался, затем терпеливо — Мозгляк смотрел, недвижный, — собрал беглую табачную горку обратно в жестянку, придавил ее крышкой, стиснув пальцами, и подкинул на колени Мозгляку…

— Премного обязан.

Затем сгреб остатки в кучку на одеяле, смял из них шарик и засунул его под нижнюю губу. Какое-то время сосредоточенно маневрировал жвачкой, устраивая ее поудобнее, и победным взмахом стряхнул табачную пыль с одеяла. Заляпанные губы прорезались широкой ухмылкой:

— Премного обязан, старина, дружище… премного обязан.

Теперь пришел черед Мозгляка нервничать. Триумф Генри с жестянкой поколебал самодовольство Мозгляка и переместил бремя состязания на его сутулые плечи.

— Что дальше делать думаешь, Генри? — осведомился он как можно будничнее. — Теперь-то, после такого оборота?

— Это ты о чем, Мозгляк? Что делал — то и буду, надо полагать. — Прежняя дерзкая уверенность вернулась в глаза Генри. — Думаю вернуться к ребятам в леса. Проливать свет солнца на болота. Сметать, громить кусты вчистую. — Он зевнул и провел длинным ногтем по стерне щетины к голой шее. — Что ж, врать себе не буду: я уж не пацан. И когда переваливает за семьдесят, надо б уже немножко притормозиться. Пусть молодежь корячится, а мой конек — опыт и знание. Может, даже стульчик устрою себе там, на порубке. Но, что касаемо…

— Генри. — Мозгляк был не в силах больше терпеть. — Ты совсем сдурел? Громить кусты… ты что, не видишь, как тебя самого разгромило? Тебя! Как только… Но я ж тебе говорил, всегда говорил, что…

— Как только — что, Мозгляк? — ласково спросил Генри.

— Как только и твердил я тебе всегда, что ни единому смертному не… не выжить в одиночку на этой земле! Только всем миром! Человек… человек должен…

— Нет, как только — что, Мозгляк? — не отступал Генри.

— Что? Как только я… Что?

Генри с напором подался вперед:

— Как только папочка слинял, а я остался? Как только я пережил ту зиму? Как только я наладил дело, по твоим словам — никому непосильное?

— Я никогда не был против людей, трудящихся на этой земле.

— Но одного человека? Одной семьи? Ась? Ась? Когда ты раз за разом твердил, что у нас не получится. «Общие усилия» — вот что ты говорил. Господи. В первые годы я до резей в животе, до блева наслушался этого дерьма про первопроходческую общину против глухомани!

— Это было необходимо. Единственная надежда смертных в борьбе с дикой стихией…

— Точь-в-точь папаши твоего слова.

— …что мы сплотимся и одолеем сообща.

— Не припомню, чтоб я с кем-то совсем уж тесно сплачивался, но я выжил. И даже кое-что приобрел.

— Так посмотри, что ты обрел! Одиночество и отчаяние.

— Ну, я бы так не сказал.

— Дряхлый, немощный! — Мозгляк поднялся со стула, сплел лапки на груди. — Однорукий! При смерти!

— Я бы не сказал. Потрепало малость, конечно, ну да всякое бывает.

Мозгляк хотел сказать еще что-то, но захлебнулся гневом и кашлем.

Когда же кашель прекратился, он взял плащ со спинки стула и вонзил кости своих конечностей в рукава.

— Совсем вне себя от боли. — На пути к двери он пытался отмахнуться от Генри. Он сорвал горло кашлем, и голос комично припискивал: — Вот и все. Свихнулся от боли. И лекарств. Совсем разум потерял. — Он вытер рот и остановился, теребя скользкие пуговицы плаща.

— Уходишь, Мозгляк? — дружелюбно поинтересовался Генри.

— Да еще и жар, вне сомнений. — Но он не мог выйти за дверь. Не мог, покуда уголки его глаз ловили эту проклятую имбецильную ухмылку, приправленную табаком; это лицо языческого божка, насмехающееся надо всем, что было для Мозгляка свято и верно; эти глаза, столь долго язвившие, раздражавшие и тревожившие бытие, которое в ином случае было бы сплошной и мирной дорожкой такого приятного пессимизма. Он боялся, что если выйдет за дверь, это лицо может увековечить себя смертью — и тогда от него уж не отделаться…

— Ну, я тебя еще увижу, в комиксах, Мозгляк Стоукс, унылый малютка Мозгляк Стонукс, Мозгляк Скунсус… припоминаешь?

Тогда не только оно будет преследовать до конца дней, но и все прошлое — насмарку, вся его многотрудная жизнь…

— И, кстати, если встретишь Хэнка или Джо Бена — скажи, чтоб явились ко мне с докладом, как там у нас дела с контрактом-то.

В этом случае, если позволить Генри посмеяться последним, весь его мир, что…

— Что? Контракт? Джо Бен?

В ужасе Хэнк видел, как дверь замерла, а потом медленно закрылась. Видел, как жестко, озабоченно и скособоченно развернулся Мозгляк, и Хэнково осознание отразилось в его пожелтевших старческих белках.

— Генри… старина, так ты не знаешь? — Неудивительно, что Генри в таком феноменально хорошем настроении: ему просто не сказали. И сейчас они в беседе между собой ни разу не коснулись темы; потому что не того рода тема, чтоб ее касаться при посещении человека, оправляющегося после серьезной… — Дружище! — Но неужели никто ему не сказал? — В смысле, Генри… что, ни доктор, ни медсестра?

— Чего это ты так засуетился, Мозгляк?

— И о последствиях тоже? О том, что было вчера?

— Говорю же: никто ко мне не приходил и ничего не докладывал.

И Хэнк увидел, как второе осознание, вырвавшись из глаз, залило мягким светом все лицо Мозгляка. Исподволь, по мере наступления Мозгляка, Хэнк еще глубже забивался за занавеску. Мозгляк снова сел, раскурил трубку и принялся вещать самым сострадательным голосом. Говорил он быстро и уверенно, даже без намека на свой обычный кашель. За ярусами сизого дыма Хэнк наблюдал финал драмы, в которой сам сделался лишь случайным зрителем, что забрел к последнему акту, сидит в последнем ряду темного балкона, никому не видимый, и до него долетают обрывки действа, вершащегося на далекой сцене. Глаза его дрейфовали по этим двум фигурам, Хэнк даже не пытался сосредоточиться. Он и не слушая знал все реплики, не глядя видел пьесу. Актер, отыгравший свою проходную роль, в ожидании занавеса, почти скучающий, почти дремлющий под привычные слова, покуда дважды повторенная фраза не дала ему знать, что дело идет к концу.

— Хэнк так поступил, потому что не хотел… потерять еще кого-то.

— Не думаю…

Угасая вместе с освещением сцены:

— Он сделал это, чтобы… не рисковать остальными.

— Вряд ли, Генри.

Занавес опустился, но эхо все гуляло в сводах: Только поэтому он мог вот так — не хотел, чтоб кто-то еще рисковал лишь ради — Маловероятно, друг мой, ибо никого и не осталось, кроме него — Он сделал это — Вряд ли — из-за того, что остался один и знал, что не сплавит бревна — Он сделал это потому… он наконец-то понял… потому что… увидел, что смысла нет. Из-за ржи и гнили. Из-за тисков и натиска. Ибо воистину нельзя жить в обществе и быть сильнее его. В силу слабости своей. Ибо и сильные духом изнемогают, и игра не стоит свеч. Ибо все тлен и томление духа. Ибо барабан лебедки накрылся окончательно. Ибо все тело в синяках и ссадинах, в голове уж ничего, кроме ноющих пазух, а ногти обломаны так, что нечего и кусать. Ибо море еще не утолило жажду, и дождь не излился. Ибо жернова наваливаются так тяжко, и вертятся так быстро, и так долго, слишком долго, слишком…

— Генри, Хэнк не дурак… а умный в гору не пойдет.

Ибо сила — лишь пустая и глупая шутка.

— Он смышленый парень, Генри, и разумеет свое место под луной… в этом мире нет места одиночкам, никогда и не было… ни один смертный не выживет…

Ибо порой единственный способ не потерять все — это отступить и поступиться. Ибо порой во имя победы сила должна уступить…

— Бог мой, — бодро сказал Мозгляк, глянув на массивные карманные часы. — Поздно уже, — он снова встал и застегнул плащ до конца. Покашлял. Взял с кровати руку старика, будто тряпку поднял и потряс. — Домой мне пора уже, Генри, — сказал он. — Путь долгий, для человека наших с тобой лет да в такую погодку, — и уронил руку на одеяло. Потряс головой: — Досадно, что именно я принес тебе весть о Джо Бене, Генри. Знаю, как ты его любил. Я б предпочел язык себе вырвать, чем быть таким мрачным глашатаем. А… вот. Это я тебе оставляю. И попроси, пожалуй, сестру отсыпать тебе в блюдечко, чтоб так не мучиться? Ладно. Что тебе принести в следующий раз? Субботний «Ивнинг пост»? У меня целая подшивка старых номеров. Вот. Давай-ка, разверну телик к тебе экраном. А то ж ведь еще и ослепнуть недолго, в нашем-то возрасте, верно?

Он включил телевизор и развернулся, не дожидаясь, пока тот нагреется. Снова остановился у двери, поглядел на старика — тот шкрябал по носу пальцем. Мозгляк начисто забыл о моем присутствии. Оба забыли.

— Выше голову, приятель, — сказал он Генри. — Из нас-то, может, и сыплется песок — да другие сами давно присыпаны, это уж наверняка. И не расстраивай сестричку, о'кей? Ну, бывай…

И он удалился, выпятив грудь так, будто лет десять нытья и кашля с плеч долой. Я вышел из своего укрытия, начал что-то говорить старику, но он был такой, что не виделось особого прока в объяснениях.

— Пап, — говорю я, — видишь ли, дело в том…

— Хм, — говорит он. — Ну, по-любому, — говорит он, уставясь прямой наводкой в этот телевизор, — по-любому, нюх-то у меня все еще хороший, для ниггера таких преклонных годов… и язык шевелится… но Хэнк, он… но тогда я бы подумал, что… пожалуй, мы… они нацепили гипс не на ту… — И всякое подобное нес, то и дело проваливаясь в свои мысли. У него был вид… огорошенный, что ли? Дурь эта медицинская подействовала. Но не только. Все его лицо меняется, делается спокойным и безмятежным. Желваки на скулах спадают, отпуская кончики ухмылки, линии над переносицей распутываются, вытягиваются, будто старая шерстяная пряжа. Он соловеет от морфина… Затем и глаза меркнут, словно тот, кто был перед ними, и то, что было за ними, вышли в дверь одновременно, оставив пустое тело, гоняющее воздух и кровь, и пустое лицо в синеватом мерцании телевизора, будто сдувшийся потертый костюм из кожи, брошенный на кровать…)

Свет трепещет. Воздух в палате гудит, будто наполненный большими, сонными мухами. Приморенный… приглушенный… заключенный в пушистый шерстяной футляр морфина, старик поворачивает голову, выглядывает из своего чехла и видит длинные витые коричневые колонны, на которых покоится высокий темно-зеленый купол. Воздух потрескивает стаккато незримого дятла, пронзительно кричит сойка, тонет в лесной пучине клочок синевы! «Оп-па, сюда! — прожектору майского дня, бьющему сквозь хвою. — Вот день! Живем!» Пыльца висит в безветрии и безмятежности золотого столпа, от древесных шпилей до самой земли… «— Эй! Глянь-ка туда… — где вихрь бабочек белозвездным кружевом взметается над щавелем, ни разу дотоле не слышавшим поступи белого человека. — А может, и никакого человека, никакого цвета! — Он поднимает глаза к кудрявым капителям колонн, поплевывает на руки. — Спокуха, без пены! Вы что себе думаете? Я что — медведь в спячке? Дел-то по горло. И дров наломать, и землю вспахать, и рыбку съесть, и яйца высидеть… спокуха, черт возьми!»

«Все, тихо… тихо, мистер Стэмпер. Вот мы уже утихли, упокоились».

«А кто говорит, что я не могу? Только не стойте у меня на пути. И думать не смейте. Хм, живем… Дайте-ка, уши прочищу. — И никогда в этом лесу не звучал топор белого человека. — О! Вот и плацдарм. Штыки примкнуть! — Зелено-переливчатая метла о тысяче тысяч иголок на миг смахнула солнце. — Бряк! Хорошо пошла! — То был последний май, в двадцатые, на долгом веку тех девственных исполинских стволов. В высоком куполе зияет прореха. Солнце устремляется в нее, наводняя светом, клочок земли, не ведавшей такого сияния тысячи тысяч лет. — Во имя Иисуса Б. Христа, это ж сколько времени? Уфф. Минуточку, что это ты задумал? — Царапучий маленький рысенок, бело-синенький такой, как цыплячий зобик, скребется, что есть сил, вырывается из чё… — Ай? Да что это ты…»

«Вот и приехали. Все кончено. Тихо и спокойно. Дело сделано. Теперь отдохни. Тихо и спокойно…»

Рэй и Род подстраивают инструменты, когда в «Корягу» заходит Ивенрайт. Стальной строй струн, усиленных электричеством, вырывается на сумеречную улицу. Энди, сидящий в джипе, слышит звук и достает из кармана губную гармошку, похлопывает ею по бедру, вытрясая лузгу и труху, деликатно дует в ребристую щель; он решил дождаться и подхватить Хэнка с Вив.

На другой стороне улицы он видит Хэнка, поспешающего на влажный лязг неона «Коряги», и уныло думает, сколько же ему придется ждать…

(Выйдя из больницы, у меня внутри горело — я не знал, доберусь ли до «Коряги», чтоб дернуть стопку? Единственное, о чем я мечтал тогда — «Джонни Уокер», на три пальца, хоть чем-то залить это пламя. В этой чертовой палате было еще хуже, чем в джипе. Мой ясно-яркий день все тускнел и тускнел, и я уж не знал, уцелеет ли хоть что-то в этом мире.

В «Коряге» было неслабое столпотворение для такого раннего времени; здесь зависли почти все парни, не поехавшие на кладбище, и уже порядком разомлели. Когда я вошел, они малость попритихли, а потом набросились так радостно, будто им не терпелось пожать руку человеку, два месяца державшему их без работы. Ивенрайт угостил меня виски. Музыканты заиграли, и старые добрые ритмы расплескались размеренными душевными волнами, как прежде. Тут завалилась Индианка Дженни и давай пьяных угощать, стопка за стопкой. Был там и Верзила Ньютон, крутой и угрюмый. И Лес Гиббонс — все болтался, да шатался, да бормотал. И хотя была лишь среда, но завтра — Благодарения, и праздник вроде бы обратил будничный день «Коряги» в субботний вечер, как в старые добрые времена, только все не так, как прежде бывало, только все по-другому, и гитары вроде бы играли звонко, и пиво журчало рекой, и парни вроде бы так же фыркали, орали, матерились, мерялись карманами и насиловали шаффлборд… но только все было не так. Не знаю, почему, но знаю, что не так. Было по-другому. И все это знали.)

В сонной больничной палате, помнишь? Когда были гонки на лодках? На Четвертое Июля — Река Твой Хайвей — и кое-кого из ребят с непривычки так укачало, что они все плакали, де, точно сдохнут; а потом их укачало еще малость, и они взмолились: когда ж мы наконец сдохнем? Гонки на моторках по реке. Участники перешучиваются: «Бен, спорим, что обойдем тебя на две мили, как два пальца? — а когда закончилось: — Эти чертовы Стэмперы, знаете, что учудили? Приладили кузнечные меха к заборнику карбюратора и силой воздух туда нагнетали… терпеть нам такое?»

Но то в июле. А нынче май, маета майская, ну-ка, ну-ка… Еще кусочек зеленого купола со скрежетом отдирается от сине-сойкиного неба, валится с треском на папоротники и орешники, преследуемый солнцем. «Давай сюда своих сеножоров копытастых — и цепляй, покуда она мхом не заросла и не сгнила в труху!»

В «Коряге», бритый, бодрый и блестящий, как бритва, Рэй приступает к вознесению толпы на свои вершины, и Рода — вместе со всеми. Ритм завелся; народ залился; и медный кувшин перед стойкой микрофона наполняется зеленью и серебром. «Уходит навсегда дней серых череда… — Рэй дергает струны мозолистым большим пальцем, стены расплываются в его глазах, он ухмыляется улыбчивой телеантенне на крыше, все программы от берега до берега, и далее — безбрежно, — …унынье прочь, когда горит любви моей звезда».

Весь город был пьян от солнечного света, оптимизма и разбавленного виски и бредил хорошими временами. «Я в жизни не видал такого солнца свет, и так на сердце хорошо, как не было сто лет». Тедди щурился из-под длинных ресниц — никогда еще не видал, чтоб столько народу столько пило и столько смеялось. Бывает, один-два таких попадаются за вечер. Бывает, и тридцать, и даже сорок, после большой охоты или большой драки на лесоповале. Но такого, как сегодня, еще не бывало, и самое близкое по «квартнарыльности» было на самом пике паники перед экономическим кризисом. Не понимаю. Так много пьют. И даже тосты поднимают за Хэнка Стэмпера…

(Пара виски не принесла мне ни малейшего облегчения. Я сказал парням, что прошу меня извинить, но, похоже, моя гриппозная бацилла вылезла из норы и снова куснуть готовится. Поблагодарил их за выпивку и натянул куртку. На прощание помахал им всем, пожелал успехов в борьбе, заверил, что просто сердце кровью обливается, когда приходится дезертировать с алкогольного фронта, бросая друзей в неравной битве, они посмеялись, наказали мне как можно скорей вернуться с подмогой — все точь-в-точь, как в былые деньки. Но каждый из нас знает, что никогда оно уже не будет точь-в-точь…)

В девственной глуши… первое мая в заповедных и дремучих лесах, целый день дотемна, а день следующий — воскресенье, нерабочий, но я иду на то же место, один, посмотреть, каким оно стало, расчищенное… утреннее солнышко заходит на новую землю — землю, не ведавшую света тысячи тысяч лет, и находит ожерелье из росинок, наброшенное паучками на гладкие зеленые глотки дарлингтоний… Занятные они, эти мухоловки. Много всяких занятных травок. Индейцы жрут одну такую дрянь под названием «вапату», клубни такие, что растут под водой на болотах; скво отыскивают их на ощупь, босой ногой, и мыском поддевают из жижи. Не-тронь-меня захлопываются, что твой капкан, если все-таки тронуть. А карликовый ирис, по поверью, растят маленькие человечки, что в лесах живут. А смолянки-великанки, помнишь их? Ужасные паскудницы… парни боялись ночью в лес выйти, боялись, что смолянка приклеит к себе и не отпустит, до смерти. Смерть-то всегда под рукой и под ногой. На берегу, так близко к воде, что волны порой касаются ее, — могила, отмеченная кедровым крестом и нарциссами, чахлыми от соленого воздуха… малютка Иллабель Ситкинс однажды сидит на крылечке и колет абрикосовые косточки, что мама вырезала, когда джем варила. Тринадцатого июля тысяча девятьсот — черт, не помню: и она ест ядрышки, потому что они вкусные, как миндаль, что на Рождество дают, и умирает с дикими резями в животе. Я тоже их пробовал. 15 июля: мы отпеваем Иллабель в доме Томса, а похоронив, наперегонки мчимся на пляж. 19 авг.: Джон убил медведицу. 4 сент.: дождь шел двадцать восемь часов кряду. Под кухней вода. 5 сент.: Дождь и мокрый снег. Сильный ветер. Коптильню придавило деревом. 6 сент.: приволокли бревна, чтоб поправить коптильню. 11 ноя.: мать совсем плоха. Доктор остался на всю ночь. Бен поймал норку, и она прокусила ему палец, и доктор его тоже подлатал.

13 ноя.: пес сожрал дохлого лосося, прибитого к берегу, сильно прихворал, задние лапы отнялись. Ходил в город. Стоукс дал мне лекарство для него. Стоукс, черт тебя, Хэнк так поступил, потому что видел, что… Задержался, чтоб с ним поспорить и помочь выгрузить муку… видел, что слишком много людей могут пострадать, если…

Стоукс сказал, что лекарства в счет не поставит, но мне лучше отправить маму в Юджин, в больницу. Да пошел он к черту.

15 ноября: Ходили к Арнольду Эгглстону на собрание по поводу дороги. Мы с Джоном вернулись, а Бен остался на танцульки и огреб от Сэма Монтгомери. Когда пришли, псине полегчало. Матери тоже… Но где Хэнк?

— Отчалил наш славный парень, — провозглашает Ивенрайт, завидев проехавший мимо джип Хэнка.

— Упрямый, но прямой, — соглашается Ситкинс.

— Прямой, честный, надежный парень, — прибавляет Главный по Недвижимости Хотвайр и немедленно выпивает за это.

Тедди, затаившись за барной стойкой, прекращает натирать стекло и смотрит: что теперь будет, когда виновник торжества отбыл? В том, что смех и треп немножко поусохли, пока Хэнк был здесь, — никакого сюрприза для Тедди; не нужно быть экспертом в барной психологии, чтобы понимать: веселье не очень уместно при данных обстоятельствах. Но теперь, когда обстоятельство укатило, что будет дальше? Как они себя поведут? Тедди наблюдал. Обычно он умел предсказывать, с точностью до шуточки или ругательства, как отреагируют завсегдатаи на уход кого-то из них, но сегодня весь день их поведение было настолько аномальным, настолько нетипичным, что он и гадать не смел. Он наблюдал сквозь глубоководный сумрак дыма…

И оркестр продолжал играть, выполняя заказы, и Хови Эванс неуклюже вертел головой, чтоб вправить позвонок. И Дженни басовито гудела, грохотала кулаком, увесистым от индейской компенсации, покупала выпивку и презревала сдачу; ползала от стола к столу неустанной пчелой в резиновых сапогах. Как обычная субботняя ночь, подумал Тедди; спорадический смех, кашель, сморкание, перебранки. Все так. Вот только. Что?

(Когда я подошел к джипу, там Энди сидел, поигрывал на гармошке. Играл «Всех быстрей этот поезд».

— Черт! — сказал я. — Завязывай. Черт. Проклятая гармошка. Мне подумалось, это радио Джо и… — Я не договорил, а он сунул свою пищалку в карман. И сказал:

— Хэнк? Ты, случаем, не имеешь намерения… завтра…

— На лесосплаве вкалывать? Да пропади он… Энди, я не имею намерения вкалывать завтра утром что-либо, кроме антибиотика в задницу, да и то если грипп подопрет. Да и тебе-то что? Все одно мы до контракта не добираем.

— Неа, добираем, — сказал он. — Я подсчитал. Хватает. С тем последним бревном.

— Дьявол, — сказал я. — Ты разве не слышал, что Бисмарк говорит? «ТЛВ» их теперь и не хочет, когда река так поднялась. Да и тебе-то что?

— Просто спросил, — буркнул он и заткнулся. Я завел джип и поехал за Вив. День, считай, кончился: отмучились…)

— Чертова сраная хрень, — заметив, что Хэнк ушел, Лес Гиббонс возвысился, пошатываясь, над столом. Не успев толком распрямиться, он зацепился за ножку стула, и его возвышение обернулось неуклюжей возней, похожей, на взгляд Верзилы Ньютона, на барахтанье в компостной яме. — …хрень и срань! — повторил Лес, наконец поднявшись в полный рост; он оглядел зал, и заорал, разбрызгивая свою воинственность, клокотавшую в мясистых губах: — Вот он, я… самый лютый… ублюдок!

Верзила скосил налитый кровью глаз, чтоб удостовериться, — и не вполне согласился с данной аттестацией:

— А как по мне, не такой уж ты и лютый, Ублюдок.

От этого замечания Лес разлютовался лишь пуще; он щурился сквозь дым на ухмыляющиеся физиономии, выясняя, кто осмелился усомниться в первой части его титула.

— Достаточно лютый, — провозгласил он, — чтобы сотворить еще одну дырку в жопе того ниггера, который это сказал. — Опять смех, опять подколки, но поскольку ни один ниггер не явился из дыма на переустройство своей анатомии, Лес вздохнул и развил мысль: — Достаточно лютый, чтобы сейчас пойти и вытрясти душу из Хэнка Стэмпера!

— Даже ни разу не сомневаюсь, Лес, но ты опоздал секунд на десять, — сказал Ньютон своему пиву. — Хэнк только что отъехал.

— Тогда я нагряну прямо в его берлогу и вытрясу сначала его оттуда, а потом из него — душу!

— А как через реку переберешься? — поинтересовался Ньютон. — Или ты ждешь, что он сам тебя переправит?

Лес снова сощурился, но все никак не мог разглядеть эту докучную муху.

— Не нужна нам переправа! — возопил он, словно муха зудела откуда-то из дальнего конца зала, а не сидела прямо напротив. — Я поплыву, во как! Переплыву реку!

— Чушь, Гиббонс, — сказал Хови Эванс. Может, у Верзилы и ангельское терпение, но остальные хотели послушать музыку, и их все больше утомляла эта губошлепая обезьяна. — Утопнешь в десяти футах от берега.

— Ага, Лес, — встревает еще какой-то злопыхатель. — Отравишь реку на целый месяц. Всю рыбу переморишь, да и уток тоже…

— Ага, Лес, плохо будет, если ты утонешь и прикончишь всю дичь. Оставайся в тепле, не рискуй собой.

Но Лес не спасовал перед таким доводом:

— Сомневаетесь, что я переплыву реку?

— Лес. — На сей раз Ньютон поднял взгляд, подобно матерому льву, поднимающему голову, дотоле покоившуюся на передних лапах. — Я уверен, что ты не переплывешь реку.

Лес проворно огляделся, увидел, кто говорит, подумал секунду над словами Ньютона, и внезапно осознал, что воплощение его анатомической угрозы может быть сочтено за оскорбление общественной нравственности.

— Ага, ладно, — сказал он, садясь обратно на место, как человек, решивший, что компост — почти комфорт. — Не один же Хэнк Стэмпер может эту речку переплыть, а?

— Наверно, но вот прямо сейчас что-то больше никто на ум нейдет.

— Не знаю, не знаю, — сварливо отозвался Лес.

— Знаешь, что Гриссом сказал, будто док сказал, когда оттуда вернулся? — спросил у Ньютона Ситкинс. — Он сказал, что Хэнк в ту ночь подъехал к причалу, а лодки не было, и он пустился вплавь. Вот те зуб, так и говорят.

— В ту ночь, после того, как его отделали эти быки, которых Флойд в Ридспорте нанял?

— Говорят, так.

— Господи Иисусе, — сказал Хови Эванс. — Трудно отказать парню в смелости, даже если он тогда мало чего соображал. Такой избитый — он на ногах-то едва держался, а уж чтоб через реку плыть…

— А может, — сказал Лес, — ему не так уж досталось, как все думали?

— К чему это ты? — вопросил Ньютон.

— Ну не знаю. Можа, ему и не так хреново было, как прикидывался. Можа, он сдулся и просто на жалочку давил.

— Ты издеваешься, Лес? — Верзила стиснул пивную кружку, чувствуя, как в нем вскипает такой гнев на этого барана, что и помыслить нельзя было. Еще немного, и… — Слушай, надо бы прочистить тебе мозги, а то вякнешь ему в лицо что-нибудь такое — и будешь потом ходить с подбородком над лопатками. Слушай сюда: ты говоришь, он сдулся… я трижды в этом самом баре развлекал вас, ребята, пытаясь его, так сказать, сдуть, все помнят? Я бился с ним, как никогда и ни с кем, и если, блин, он сдулся, прикидывался и задрал лапки кверху, то я, значит, такой идиот, что ни разу не понял своей победы!

— Аминь, — один из братьев Ситкинсов кивнул с пониманием. — Нет, Хэнк Стэмпер не из таковских.

— Посмотри! — продолжал Ньютон, и голос его странно дрожал. — Видишь, зубов не хватает? Это Хэнк вынес их мне в ту хэллоуинскую ночь, а до того раз шесть поднимался с пола. И если он сдулся, но прикидывался крутым, то мои зубы прикинулись выбитыми. И скажу тебе, Лес, так: почему б тебе перед Хэнком, скажем, не поразмяться немножко на мне? Чисто для разогрева, вроде того?..

— Ну Верзилушка, — сказал Лес, — ты ж знаешь, как я…

— Я сказал, давай потанцуем!

Музыканты умолкли. Ньютон горой навис над столом и Лесом. Тот же тонул в компосте все глубже.

— Я сказал, подъем, Гиббонс! Встал, нахер, быстро!

И весь зал, внезапно притихший настолько, что слышался глубокий стон нефти, сгорающей в котельной, в полной мере прочувствовал эту странную дрожь в голосе Верзилы. Ожидание. Тедди просочился мимо мешка для прачечной, куда бросил полотенце: он перемещался с особой осторожностью, чтоб не отвлекать подопытных. Длинный зал перед ним, казалось, сделался еще длиннее от тишины, натянутой, как проволока. Но то было не нервозное предвкушение, обычно предвосхищавшее драку. Опять же, что-то иное… так в чем же он, этот страх?

Над повернувшимися головами Тедди увидел Леса Гиббонса — жалкий заморыш-шалашик перед величавой башней Верзилы Ньютона — и комизм, нелепость картины еще более усугублялись монументальностью гнева Ньютона: гляньте, как он взъелся на этого убогого Леса! Лицо Верзилы полыхало; на шее вздулись стальные жилы; подбородок дрожал так, что и Тедди без труда видел через весь зал. Столько ярости — на такое жалкое ничтожество? Чудо, что никто не расхохочется. Но только — Тедди отложил свою натирочную тряпочку — только это не ярость. Нет! За барной стойкой, чья поверхность была отполирована до роскошного глянца за годы его наблюдений за лицами, Тедди на мгновение увидел общее, единое лицо — Не ярость и не робость — лицо, какого он не видел за все годы полировки. Он, этот коллекционер лиц, уж думал, что видел все выражения и изучил их; это его хобби, его бизнес. Годами, бессчетными пасмурными вечерами наблюдал он бескрайнее море идиотов, что волна за волной накатывались на его бар… наблюдал, умело подмечал каждую ужимку и ухмылку, рассматривал под микроскопом каждую капельку тревожного пота, фиксировал каждое боязливое подрагивание рук, каждое испуганное сглатывание слюны. О, уж что-что, а в лицах-то он знал толк… но никогда прежде такое лицо, такое выражение… выражение…

Род бьет по струнам — «Всякий раз…» — стреляет глазом в Рэя, приглашая проснуться — «…как меня вспомнишь…» Рэй подхватывает вполсилы: «Всякий раз… когда грустишь…» [103] И проволока тишины лопается, как и тучи над залом. Верзила Ньютон с грохотом удаляется отлить, и лицо его снова понурое и унылое. Лес Гиббонс исторгает булькающий смех — будто смеется комок красной глины. Дочь миссис Карлсон принимается греметь посудой в раковине. Ивенрайт бредет к выходу, на вид не то изумленный, не то просто набравшийся. Дженни жеманно тянет к пьяному руки, но былая цепкость ей изменяет. Хови Эванс скручивает свою некрасивую шею в борьбе с судорогами и в поисках женщины. Братья Ситкинсы без слов подзуживают Леса по поводу его почти состоявшейся аннигиляции. Ивенрайт заводит машину и медленно едет на восток по Главной под тяжкий и безрадостный плеск девяти кружек пива в желудке. Старый Генри прикрывает глаза ладонью от майского солнца, чьи прожектора бьют через бреши в зеленом куполе, высвечивают цветущий луг медуниц и месяцев. В январе двадцать первого, насколько я припоминаю, после бури, которую и по сию пору зовут Великий Порыв, Бен, значит, болтается по каким-то своим делам у устья речки Шелкогласки, это к югу от Флоренса, и видит четырех китов. Их выбросило могучими волнами на мелководье, стронуться не могут. И он — погодите, сейчас фотографию покажу — садится в весельную шлюпку, догребает до них и прекращает их страдания, всех четырех, топором, бог мой! Майские жуки, зной и жужжание, жужжжжжжание. Нет. Январь? А, Бен? Ну, никто б не поверил, что он не брешет, когда б мы с Джоном не одолжили камеру у Стоукса и — куда, черт, задевалась эта фотка, а? Здесь где-то… Последний раз видел… так-так… Ноя. 17: Доктор снова приходил к матери. Говорит, что она вроде устала просто, вот и все. А с псиной, говорит, все в порядке после того лосося, чуть приволакивает задние, но поправится вчистую и будет еще гонять, как…

Ноя. 19: Пес околел. Старина… Рыжий? Бурый? Нет, старина Серый… обожрался лосося, позвоночник судорогой свело, и кранты.

Ноя. 24: На Благодарения — другой год? — матушка преставилась. Мы с Джоном соорудили гроб из кедровой сосны. Доктор говорит, что не знает, с чего бы. Стоукс говорит, что выжить нельзя. К черту! Я бы сказал, она просто Хэнк? Хэнк, мальчик мой, о, Хэнк, знаешь ли ты что матушка просто Хэнк, малыш, ты не сдюжишь легла и умерла малыш? Хэнк, малыш, если ты солнечные зайчики подпрыгивают не сможешь держать обрушиваясь на землю, затененную тысячи тысяч «Хэнк, черт, возьми себя в руки!»

— Мистер Стэмпер! Не вставайте! Доктор… Доктор, скорее!

«И никогда, бога ради, не уступай ни хрена!» Когда убираешь тень, открывается прелестный мир. Морошка: бледная, студенисто-оранжевая, вкус — куда изысканней цвета. «Послушай меня, Хэнк, сынок, я с тобой говорю!» Бабочки крылышками трепещут. «Мистер Стэмпер… успокойтесь…» Преподобный Странник, помнишь? отпевал маму, когда она умерла. Рассказывал, как однажды крестил парня в пивном сусле; шумный такой, голосистый сукинсынский проповедник, за пару миль его слыхать, вечно голодный, все в своем здоровущем носу ковыряется да за Христианскую Добродетель втирает… ох уж эти зимы. «Стоукс, черт бы тебя, с твоими подачками!» Когда по реке приходил баркас с миссионерскими бочонками, что собирали церкви на Востоке, — всегда большущий гвалт поднимался. На дареной одежке пуговицы оборваны, у гребней — зубья вон… «Стоукс, ей-богу, я б скорей прикрылся листьями, а причесался рыбьей хребтиной, чем…» Солнце с треском ломится в зеленую тень «… отдал бы тебе хоть дюйм, черт раздери!» …прорывается сквозь купол. «Тихо и спокойно, мистер Стэмпер, ну вот, видите, вот и все, еще секундочку…» Все новые кусочки золоченой синевы прорезаются, прорубаются, проваливаются сквозь зеленую крышу… «… тш-ш, тш-ш!»

«Он уснул. Спасибо за помощь». Молочный свет мерцает. Сестра занавешивает толстым ватным серым пологом первый день мая. Энди высаживает Хэнка и Вив у дома, гонит джип к лесопилке, чтоб затем переправиться через реку на гребной лодке под дождем. Верзила Ньютон пытается обрести душевную гармонию, сцарапывая ключом буквы в надписи ПЕРЕД ВОЗВРАЩЕНИЕМ К РАБОТЕ МОЙТЕ С МЫЛОМ РУКИ на табличке, прибитой к двери туалета, делая это громоздкое пожелание более лаконичным: ПЕР ВАШ, РОТ МОЙ ЛОМ. Подумав, ставит в конце получившейся фразы запятую и надлежащим образом подправляет «Р» в слове РУКИ. Рэй наконец в достаточной мере очнулся от потрясения, вызванного затишьем, и попадает в лад и ритм. Дженни, внезапно утомившись своей игривой охотой на пьяных, топает к двери, задумав другую игру. Как раз когда Симона, смиренная во грехе и весьма аппетитная в развратном алом платьице, юркает в ту же дверь и навсегда изгоняет плюшечную наивность из своего сердца.

— Эй-эй, посмотрите, кто залетел на огонек. Как делишки, Симона? Давненько не виделись.

— Мальчики…

— И боже: принарядилась-то — будто прям с обложки журнала какого спрыгнула!

— Спасибо. По-моему, миленько. Это подарок…

— Хови. Эй, Хови, у нас Симона. Вернулась Симона, Хови…

— Да. Симона вернулась, мальчики. Кто угостит даму пивом? Морем пива!

— Тедди. Кружку нашей маленькой гостье из солнечной Франции… Нет, всем по кружке!

Тедди отворачивается от коллективного лица к своим емкостям, что сушатся на полотенце рядом с дочерью миссис Карлсон — это выражение. Теперь-то я понял. Теперь-то я вижу. В его пухлом плюгавом тельце еще дребезжит разряд краткого напряжения. Я думал, этот день, этот солнечный свет, это благополучие — что они делают сегодня кассу. Я думал, все мои суждения о причинах пьянства опроверг этот ласковый день… но теперь я понимаю. Его неоны зашевелились в густеющей тьме. Руки ожили. Стаканы задорно чокаются, касса залихватски звенит… Лишь потребовалось время, чтоб понять, что происходит. Я думал, что собрал коллекцию всех мрачных ситуаций; я думал, что знаю их все. Я думал, что знаю все выражения, видел все страхи… а музыка и смех чествуют добрые времена под его задымленным потолком… но не видел я прежде этого лица; этого абсолютного, непередаваемого, наивысшего ужаса.

Вспомнилась мне одна старая история, не из числа самых коротких; если желаете, можете ее пропустить: к нашей истории она отношения не имеет… Я привожу ее здесь, поскольку нахожу в каком-то роде уместной — если не по сюжету или фабуле, то хотя бы по духу.

Про одного джентльмена, с коим меня свела судьба в психушке — мистера Сиггса, холеричного, мимически одаренного самоучку из захолустья, прожившего все свои пятьдесят или около того лет, не считая Армии, в родном городке на востоке Орегона. Энциклопедически начитан, цитировал Мильтона, вел колонку «Слово — сила» в «Вестнике Пациента»… совершенно вменяемая и самодостаточная личность, но притом этот ученый-самородок был, наверное, самым беспокойным из всех подопечных. В толпе Сиггса терзала паранойя, в беседе с глазу на глаз он замыкался в себе, и не было ему вовсе покоя, кроме как за углубленным чтением книг. И я, как никто, поразился, когда он вызвался руководить Отделом по Связям с Общественностью в нашей клинике.

— Мазохизм? — спросил я его, когда прознал про его новую должность.

— В смысле? — Он стушевался, заметался, съежился от глаз моих подальше, но я не отставал:

— В смысле, эти Связи с Общественностью… зачем вам эта морока с толпами людей, когда со всей очевидностью вам куда уютней в одиночестве?

Тут мистер Сиггс перестал метаться и посмотрел на меня;

у него были огромные, с пушистыми ресницами глаза, что умели порой разгораться внезапным и пронзительным вниманием.

— Незадолго до того, как попасть сюда… я устроился на работу, смотрителем. Жил я в хижине, затерянной в глуши далеко от Бейкера. Сто миль от чертовых куличков. Никого и ничего, сколько хватало глаз. Горы, чистый воздух; красота… Даже ни единого кедра в округе. Прихватил с собой полный набор Великих Книг. Всю классику, десять долларов в месяц — книготорговец брал их из моего жалования, копившегося в Бейкере. Прекрасная земля. Открытая взору на тысячу миль окрест — и будто бы все они мои. Тысячи созвездий в небе, миллионы соцветий под ними. Да, прекрасная. И все же… Я не выдержал, однако. Сдался в психушку через полтора месяца. — Лицо его разгладилось, пронзительная синь померкла под насупленными бровями; он улыбнулся мне; я видел, как он силой заставляет себя расслабиться. — О, ты прав. Да, прав: я одиночка, прирожденный. И когда-нибудь я кончу этим — хижиной, в смысле. Да. Однозначно. Но не так, как в тот раз. Не прятаться там. Нет. В следующий раз я отправлюсь туда, прежде всего потому, что таков будет мой выбор, а уж затем потому, что мне там комфортнее всего. Очень разумный план, я уверен. Но… сначала надо пройти через Связи с Общественностью, а уж потом туда. Торчать там… в одиночестве… в лачуге. Человеку сначала нужно осознать возможность выбора — чтоб довольствоваться сделанным выбором. Теперь я знаю, что человеку необходимо уметь уживаться с другими людьми… прежде, чем ужиться с самим собой,

Я внес терапевтическое дополнение:

— И наоборот, мистер Сиггс: нужно уметь ужиться с собой, прежде чем выходить в свет.

Он согласился — неохотно, но все же согласился. Ибо в то время сие дополнение нам обоим казалось весьма глубоким, психологичным и — несмотря на явно звучащие в нем обертона «курица-яйцо» — самым свежим словом в колонке «Слова — Сила».

Однако ж недавно я открыл, что возможно развитие данной темы. Несколько месяцев назад я охотился на куропаток в горах Очоко — высокое, пустынное, голое плато, притом безусловно ближе к чертовым куличкам, нежели к цивилизации, но все равно безмерно далекое от всего, — и снова повстречался с мистером Сиггсом. С поздоровевшим, помолодевшим мистером Сиггсом, загорелым, бородатым и спокойным, как ящерка на теплом, камне. Совладав с нашим обоюдным удивлением, мы припомнили нашу беседу, после того как он взялся за работу по Связям с Общественностью. Я спросил, удалось ли ему воплотить свои планы. Идеально: после успешной терапии он был с почестями выписан, устроился опять смотрителем, обрел свои Великие Книги, свою хижину… и был счастлив. Но не задавался ли он порой вопросом: истинно ли выбрал свою хижину, или только скрывался в ней? Нет-с. Одинок ли он? Нет-с. Что ж, но не наскучило ли ему, в таком разе, это сиятельное совершенство? Он покачал головой:

— Когда приучаешься и с другими ладить, и с самим собой, все равно остается изрядная работа, львиная доля трудов: много с кем еще работать приходится…

— Много с кем? — спросил я, тут же усомнившись в его заявлении о «выписке с почестями». — О чем вы, Сиггс? «Львиная доля»? С кем же еще надо поладить — с Природой? С Богом?

— Да, и это тоже, — заметил он, перевернувшись на другой бок, чтоб и его погреть о камень, и вальяжно-пляжно закрыв глаза. — Природа или Бог. Или — Время. Или Смерть. Или же просто созвездия и соцветия. Пока не знаю… — Он зевнул, а потом поднял свою маленькую голову и уставился на меня тем же прожигающим безумным ярко-синим взглядом, наэлектризованным некой энергией под его кожистым лицом, порывом, неподвластным ни сиянию солнца, ни терапии… — Мне пятьдесят три, — отрывисто рек он. — Пятьдесят из них, полвека, я потратил на то, чтоб научиться ладить с существами моего размера. Не требуй, чтоб я мигом разобрался со всем прочим сущим. Пока.

Глаза закрылись; казалось, этот, тощий захолустный Будда спал на своем горячем камне в сотне миль от чертовых куличков. Я пошел прочь, в лагерь, решая загадку: то ли нормальнее, то ли шизовее был он сейчас, нежели прежде, в редакторах-общественниках?

Я решил, что он был.

Утро Благодарения застает город страждущим от моросящей серой хмари и мерзостного черного похмелья. Полон рот вчерашнего табачного дыма, в голове единственная не мрачная дума — о том, что и такие рассветы проходят. В то утро Верзила Ньютон выжигает в себе вчерашний день посредством соды и уксуса. Хови Эванс прибегает к чайной ложке слабительного и пузырьку французской туалетной воды родом из самого Парижа, что он умыкнул у Симоны для жены как дань матримониальному миру. Дженни уповает на страницу из Послания к Тимофею. Лес Гиббонс прибегает к холодной воде: прибегает к берегу и оскальзывается, пытаясь докричаться до гребущего мимо Энди; но тот идет на лодке к лесопилке, трудится против отливного течения, и задумчиво, забывчиво проплывает мимо барахтающегося и матерящегося в камышах Леса. Вив чистит зубы солью. Рэй сидит на краю постели, трудится против отлива вчерашнего травяного прихода, пытается смыть темные чувства красочными воспоминаниями о своем успехе накануне и сияющими перспективами будущего. Симона пытается смыть аналогичные чувства «Кровью агнца». Ивенрайт использует свои любимые «эвкалиптинки» и слова из старой отцовской песни.

… Когда взметнется пламени стена

Скажи, твоя какая сторона?

… но утомляется вопрошать и засыпает в ванной.

Дженни оказалась покрепче. Употребив страницу Библии, возвращается в свою лачугу, усталая, но исполненная решимости. С самого возвращения из бара вчера вечером она прилежно работала над старинным ритуалом из детства, что и было причиной ее столь раннего отбытия из «Коряги». То была детская игра с ракушками, известная с незапамятных времен. Игра, в которой девчонки из племени призывали образ мужчины, назначенного богами в мужья. Дженни расстелила белую наволочку в изножье обшарпанной раскладушки; наволочка, некогда чистая, от многочасового метания и собирания ракушек превратилась в одно серое пятно, чуть светлеющее к краям. Дженни стоит над наволочкой, слегка прогнувшись в своей шмелиной талии, медленно водит сомкнутыми ладонями по кругу… раскрывает руки, извергая на тряпочку фейерверк разноцветных, зализанных прибоем раковин. Какое-то время изучает их, напевает: «Эта постель без мужчины Давно, чересчур уж давно» на мотив «Больше дождь не пойдет» [104]. Кивает увиденному и собирает ракушки, снова заводит: «Ах, утешь ты мою уж кручину, Ваконда, глубокое дно… Эта постель без мужчины давно, чересчур уж давно…»

Когда Дженни было пятнадцать, проблема заключалась в том, что ее постель не долго застаивалась без мужчины.

— Дженни, ты еще не отпраздновала свою шестнадцатую весну, — увещевали ее братья, — чтоб заниматься бизнесом… Да и что за бизнес, кстати?

— С отцом. Торговать. Он голосовал за Рузвельта.

— Он дурак. Слушай, может, пойдешь лучше с нами? Вниз по берегу, к дому, который построил нам Гувер. Дом лучше, чем этот: стены крепкие, удобства внутри… и снаружи тоже… и нам будут оплачивать жизнь там, ниже по берегу. Так, может, ты?… Хоть бы посмотрела.

Дженни покачала головой покрутила стройными бедрами перед новеньким фургоном, купленным братьями для переезда в резервацию:

— Я, пожалуй, останусь здесь, если вы не против. — Тусклое алюминиевое отражение кивнуло ей одобрительно и веско; она задрала оранжевую юбку, демонстрируя стройные бронзовые ножки, голые до самого пупка… — Отец говорит, индейцы при Новом Курсе [105] имеют такие же права, как все. Он говорит, мы с ним можем открыть лавку, если захотим. Вам нравятся мои ножки?

Братья разинули рты:

— Дженни! Господи! Опусти юбку! Отец — чокнутый дурак. Ты поедешь с нами.

В ответ она задрала юбку сзади и повернулась, оглянувшись через плечо на бронзово-алюминивое пятно ее отраженных ягодиц.

— Он сказал, что если останемся здесь, где рубят лес, — скоро разбогатеем и будем отдыхать. Ммм… как вам апельсинчик, а?

Пять лет спустя ее отец доказал свою чокнутость и придурковатость, потратив все их сбережения на новый дом из полноценных досок, крытый гонтом, все стены оштукатурены… прямо рядом с усадьбой Принглов. То была ошибка: индейцу дозволялось заниматься бизнесом, ему дозволялось даже иметь дом со штукатуркой и гонтом, но не приведи господи построить этот дом и вести бизнес по соседству с благочестивой, богобоязненной христианкой! особенно если христианка эта — Грымза Прингл. Фимиамствующие горожане сожгли дом, не дав Дженни и одну ночь провести под новой крышей, а затем в приступе праведности выгнали отца в горы. Дженни позволили остаться, но с тем условием, что она понизит свои запросы, равно как и цены в лавке, и переселится в какое-нибудь место понеказистее…

— Не так уж все плохо, — сказала она братьям, когда те явились ее забрать. — Мне дали миленький домик. И я не одинока. Танцую на танцульках, когда только ноги пожелают. Поэтому я, наверно, останусь. — Она пренебрегла упоминанием о зеленоглазом молодом дровосеке, которого поклялась заарканить в лассо своей ласки. — К тому же я получаю пятнадцать, а то и двадцать долларов в неделю… а вам что правительство дает, ребята?

Снижение запросов, что жилищных, что денежных, мало трогало ее: когда делиться стало не с кем, ее доходы даже возросли. Да и рада она была снова переселиться на плес и поближе к морю. Она так и не сумела привыкнуть ни к запаху номера в отеле, ни к ночным шагам незнакомых людей в коридоре, что будят тебя, а ты лежишь и ничего не понимаешь. «По крайней мере, когда слышишь шлепанье башмаков по грязи, в полуночный январский холод, знаешь точно, что это к тебе гость».

Беда была в том, что с прошествием январей, при строгой диете из мидий, вапату и скверного пива, ее бронзовая попка становилась все монументальнее, а шаги в ночи — все реже. В финансовом плане у Дженни все обстояло вполне благополучно: земля вокруг ее хижины была обильна медью так же, как и мидиями. Да что медь — буквально сотни коробочек из-под табака, по пятнадцать-двадцать долларов в каждой, обогащали ту почву. Она хорошо усвоила урок смирения, что преподал отец своим обратным примером: не выставляй напоказ успешность бизнеса — прячь ее. И многие годы ее усердный инвесторский труд — женщину с лопатой видели столь часто, в любое время дня и ночи, — приносил ей, в довесок к прочему, еще и изрядные дивиденды жалости. Поэтому богатство ей не досаждало. Но, чем жиже были шаги в чавкающей жиже, тем больше Дженни тосковала по обществу. Достаточно, чтоб возжелать перемен.

На сей раз она решилась на путешествие. Она навестила братьев. Те строгали ножиками трогательные безделушки, ютясь в армейской барачной палатке. Предложили ей коробку в качестве кресла.

— Правительство немножко не успело построить дома с этой войной, — извинялись и извиняли они. — Но уж скоро…

— Ничего. Где тут у вас старик в козьей шкуре? Я с ним говорить пришла. Мне чары нужны.

Шаман с первого взгляда заявил, что ей для перемен в жизни нужны очень сильные чары, необычайно могущественное волшебство, куда могущественней, чем у него под рукой. О'кей, она найдет. В Куз-Бее она купила роман Томаса Манна и весь путь до Ваконды на автобусе пыталась понять хотя бы, где эта волшебная гора [106], про которую толкует этот парень. Она сдалась на мосту перед городом и вышвырнула книгу в реку. После этого она брала материалы для исследования в библиотеке: так она и свою тягу к тайному знанию тешила, и множество книг были в досягаемости, и не было никакого смысла покупать что-то сверх необходимого, ибо ясно, что много поджидает ее разочарований, вроде той мути, которую сочинил этот немецкий пустозвон.

Конечно, много было разочарований и мути, но она шагала вперед с резиновосапожным упорством. Она облегчила себе наступательную задачу, атакуя на двух фронтах: дома, в своей хижине, она вбирала в себя крупицы оккультизма из многих стопок самых разных книг — адские смеси магии, непредсказуемые и безымянные… а будучи в «Коряге», вливала в мужские рты дармовые стопки зелий Тедди, столь же непредсказуемых и безымянных, даже если проистекали они из бутылки с этикеткой «Бурбон де Люкс». В общем и целом, этот второй метод оказался куда успешней заклинаний и наговоров: добросовестно потрудившись вечер с алкоголем, ей обычно удавалось заполнить свое сиротливое ложе мужчиной, хоть на время, а порой они бывали и не слишком пьяны, чтоб заполнить собой нечто помимо постели.

Последняя ночь идеально годилась для реализации этого метода: мужики начали пить рано и к ее прибытию набрались достаточно, а потому почти не возникало нужды тратить собственные деньги на выпивку. За какой-то час двое старых ее дружков за разными столиками поинтересовались, пo-прежнему ли у нее постелено то котиковое одеяло, а один молоденький рыбачок, едва-едва за сорок, заметил, что ей не грех было бы содрать ракушки с киля… идеальная ситуация!

Но вдруг она отвлеклась от своих крупнотоннажных амуров и рухнула на стул так, что тот скрипнул. Где-то какие-то двое мужчин говорили о Генри Стэмпере: видали его в больнице, и старый ящер выглядел так, будто решил наконец прикупить клочок землицы. Конечно, она понимала со всей фатальной уверенностью, что старик не будет жить вечно… но лишь когда услышала то же от других — уверенность стала фактом. Генри Стэмпер собирался на выход, уже весьма скоро; последний истрепанный обрывок ее зеленоглазого дровосека отбывал в небытие…

И, осознав это, она вдруг поняла, что больше ей не хочется завлечь домой кого-то из этих мужиков в «Коряге». Даже того отважного рыбачка. Подавленная сама, все тяжелее давила она свой стул, вертя в руке стопку, что купила как наживку для рыбака. Пришлось выпить самой, залпом. Ей нужнее. Нет мужчин впереди, не вижу ни единого на своем я пути…

И она собиралась уже заказать еще стопку, как в памяти ее всплыла старая индейская игра с ракушками, гадание на суженого — ритуал не из книг бледнолицых и не из заветов их белого бога, но из ее детства. Она громко рыгнула, отторгла свой корпус от стула и потопала прочь, угрюмая, заправленная и целеустремленная, сквозь долгую череду обезмуженных лет…

— Давно, чересчур уж давно, — ворчит она сварливым приворотом, — без мужчины до черта давно, — и снова бросает ракушки. Рассеянно потягивает тошнотворную жидкость из стакана и изучает узоры на наволочке. Узоры все приятней взору с каждым броском. Поначалу, довольно долго, в них не было ничего. Просто россыпь раковин. Потом появился глаз, и все подмигивал, от броска к броску. Потом два глаза, а там и нос! И вот уже шесть или семь раз проступает все лицо — и яснее с каждой новой попыткой!..

Она собирает ракушки и медленно кружит руками над наволочкой:

— Давно, чересчур уж давно… эта кровать без мужчины давно…

В городе Главный по Недвижимости Хотвайр наконец дозванивается до этого гадского юриста в Портленде и узнает, что все обстоит еще хуже, нежели опасалась сестра…

— Все, сестрица! Не только страховку, он все ей отписал! — Даже синематограф, каковой непременно должен был вернуться под крылышко Хотвайра через полгода. Он трясет головой перед сестрой, сидящей через стол от него. — Она получает все. Этот червяк точно из ума выжил. Не плачь, Сисси, мы, конечно, будем драться. Я сказал этому ниггерскому сутяге, что мы не будем спокойно смотреть, как его черно…

Внезапно он осекается, уставившись на деревянную фигурку, недорезанную покамест его ножиком… Черт! А эта семейка из Калифорнии, что грозится арендовать его незанятые четырехкомнатные пенаты в Нагамише?.. Вот был бы недурной улов и навар. И — черт снова! — эти два письма, в которых его просят сдать комнаты на втором этаже, прямо над его конторой… те клиенты ведь точно не высылали ему своих фотографий! Черт и дважды черт! Почему б не оставить человека в покое, не отвлекать, не сбивать с этой безумной крысиной гонки? Что, теперь так и будут вползать к нему в контору и проблемы создавать, когда хорошие времена — прямо за поворотом? Чертова стая призраков прошлого… сгинь, сгинь! Он швыряет фигурку в мусорную корзину, вслед за стружкой… ну уж про этот акт геноцида против цветного Джонни Красное Перо — точно никто не пронюхает, верно?

Как раз когда Симона ввергла в опалу свою докучную статуэтку, затолкав ее вглубь самой верхней полки гардероба и заткнув старым венчальным платьем; почувствовав наконец-то избавление от божественной помощи идола… Какой теперь прок ей в том идоле? Что понимает непорочная Дева в предохранительных гелях? Или — в полоскании горла листерином? Или — в холодных кистах, что морозными пузырями надуваются под кожей, стылая пустота, оставшаяся после того, как ты отринула раз и навсегда Добродетель, Раскаяние и сам Стыд? Не смеши меня, куколка Мария!..

Как раз когда Рэй наконец встает и идет к чумазой раковине в углу их номера, бросив попытки прояснить это утро воспоминаниями. Ставит тазик с потрескавшейся эмалью на горячую электроплиту за шахтой вентиляции, садится на жесткий стул, закуривает, глядит на Рода, ворочающегося в кровати, играющего свои рок и роли храпом на три четверти.

— Родни, старина… — шепчет Рэй. — Знаешь, не так уж ты и лажал с ритмом, в целом. Как бы я тебя ни гнобил. Порой тормозил ты немного, порой гнал, но в целом попадал довольно близко. А у меня ведь, парень, ритм четкий, как часики. И слух абсолютный, знаешь? О, я не рисуюсь, просто говорю, что есть. Напрямки. В смысле, я знаю, что оно есть… вот как прошлой ночью, когда все было ништяк, как лучше не бывает, чаевые, заказы… и ничто не мешало мне взмыть, улететь, понимаешь, парень? Чистая дорога, «Небо мне улыбнется», и ничего не мешало на пути! Ни! Единой! Засады! Род, друг, — ничего такого, что мешало мне взбежать по склону к трону и воссесть королем горы!

Он умолкает. Часы тикают. Он тушит сигарету в кляксе чили на тарелке, встает. Прислушивается к злобному бульканью воды в эмалированном тазике. Подходит к кровати, достает гитарный футляр из-под шкафчика, раскрывает. Вынимает инструмент, кладет его на пол подле футляра… потом какое-то время просто стоит, созерцая изящные изгибы деки, жемчужный лак, ладный вишневый гриф, разлинованный медными порожками и шестью параллелями блестящей стали… чертовски хороша, гармоничная такая штука: свобода, стиль и строй. Улыбается гитаре, закрывает глаза и прыгает на нее обеими босыми ступнями. Струны визжат, дека трещит. Чертовски хороша, чертовски, лапочка… Он высоко подскакивает. И нет оправданий тому, кто и на такой лапочке не взлетел…

Густой звонкий грохот. Род поворачивается, изгнанный из храма своего храпа, и видит, как сосед по комнате прыгает на торосистых руинах своей гитары.

— Рэй! — Род выпутывает ноги из одеяла; Рэй обращает к нему лицо, опустошенное и сонно умиротворенное в одно время… — Рэй, старик, постой! — Но прежде чем он успевает остановить друга, Рэй кидается через комнату и сует обе кисти по запястья в бурлящий кипяток…

Ли просыпается от вопля, однако поначалу готов простить шум: два музыканта в номере напротив опять поругались, наверно… но затем — грохот, снова вопль, беготня по коридору, крик, распахиваются двери… что ж, еще одно кошмарное «доброе утро».

Он встает и поспешно одевается, пришпоренный любопытством до таинственной драмы — впервые за три последних дня. После исхода из дома он, прерываясь лишь на еду, проводил почти все время в постели: читал, дремал, просыпался… порой — пробужденный прикосновением изящных прохладных пальцев… лишь с тем, чтоб, открыв глаза, обнаружить: в номере опять слишком душно, а пальцы — лишь ручейки пота… он переворачивался на другой бок, дремал — и снова ждал.

А порой озадачивался в своем пассивном ступоре: что, если и эти изящные пальцы, и их изящная, воздушная хозяйка — лишь фантазия, навеянная жаром?…

К тому времени, как он оделся и дошел до вестибюля, менеджер и его сынишка-подросток уже помогли музыканту загнать взбеленившегося товарища в телефонную будку. Род в спешке натянул джинсы Рэя, и те до нелепого туго облегают бедра и талию. Род что-то шепчет в будку, тихо и просительно. Ли, стоя на лестнице, видит сверху другого парня: тот сидит, заблокировав дверь изнутри коленками, голова склонена набок почти кокетливо, будто он любуется двумя ошпаренными кистями, что держит на весу перед собой. Ли смотрит, как собирается небольшая толпа. Время от времени Род оглядывается через плечо и объясняет вновь прибывшим:

— У Рэя всегда нервы были — на пределе, натянуты, что струна под кападастром. Музыкант да с абсолютным слухом — он всегда напряжен.

У него были большие планы на будущее, но, похоже, он слишком перетянул, задрал ноту, чтоб доиграть свой риф…

Прибывает шериф с чемоданчиком; они уж подготовились снимать дверь будки посредством отвертки и молотка с гвоздодером, и тут Ли решает, что насмотрелся. Застегивает куртку, спускается по лестнице, выходит, останавливается на крыльце гостиницы, оглядывает улицу, недоумевая: что дальше? Каковы мои планы на будущее? Вроде всё, резюмировал я… одно точно: надо б подыскать себе крепкую и удобную телефонную будку, на случай, если я тоже перетяну и решу броситься на свой риф.

Но в действительности то было далеко не точным анализом моего настроя… ибо чувствовал я себя настолько расслабленным и ослабленным, насколько вообще может чувствовать себя человек, чьих сил хватает на неторопливую прогулку. Я безутешно шаркал вниз по Главной, вялый, как серый мягкий дождик, что плакал на меня; мои руки ушли в глубокую спячку на дне пушистых карманов куртки, что выдал мне Джо Бен в тот первый день лесоповала, а в голове царило бессмысленное жужжание. За три дня тайн и загадок в мягких обложках, в моем гостиничном аквариуме все мои порывы и посылы заплесневели. Я просто гулял, ни шел куда-то, ни бежал от чего-то, а брел в никуда. И когда мой дрейф доставил меня на Ниаваша-стрит, прибив близ берегов больницы, где, согласно донесениям, разваливался на куски мой отец, я взял курс туда. Не потому, что в самом деле страстно желал видеть старика — хотя уже два дня корил себя, что откладываю визит, — а потому, что клиника была в тот момент ближайшим островком сухости.

Я шел тем заповедным маршрутом, что одолел в ужасе несколько дней назад, но сейчас он больше не казался заповедным, и я не ощутил даже легчайшего испуга. И когда я не почувствовал ни малейшей дрожи в ногах, шагавших мимо кладбища, не вкусил ни икринки трепета в икрах на подходе к лачуге Безумного Шведского Рыбака, знаменитого тем, что неожиданно выскакивал из своей рубероидной берлоги и гарпунил злосчастных путников вяленой чавычой, меня затопила та же невосполнимая утрата, какая, должно быть, наваливается на пресыщенного охотника, что возвращается в лагерь через неожиданно пожухшие джунгли, до того истребив самого лютого зверя, свой самый страшный кошмар. Мои стальные глаза, некогда бодрые и блестящие азартом охоты, потускнели землистым воском за запотевшими стеклами, которые вовсе не хотелось протирать. Мои сторожевые уши не ловили отныне предупредительный предательский хруст веточки, но поворотились внутрь, внимая унылому бормотанию самоанализа. Осязание отключилось от холода. Рецепторы вкуса атрофировались. Мой чуткий нос, всего несколько дней назад парящий на крыльях в телесном авангарде, бесшумным проворным дозором шмыгая по теням и выискивая запах опасности, — ныне просто шмыгал, и нисколько не бесшумно…

Ибо охота удалась, опасность миновала, демон демонтирован… так к чему нынче острота носа? «Нужно учиться принимать перемены, — пытался утешить я себя. — Мы вполне безболезненно пережили изничтожение Бога со всем его Царствием Небесным; ну и с чего бы так морочиться из-за низвержения дьявола?»

Но это утешение нисколько не подкручивало колки моей ослабленной струны. А скорее лишь отпускало ее пуще. Ничего не осталось. Я кончен. Едва ли терзаясь этим, я наконец понял, от чего предостерегал меня Надежа-Опора — от депрессии на лавровой диете; мое мщение Братцу Хэнку свершилось — и что осталось, помимо возвращения на Восток? Тягостный, мягко говоря, вояж; особенно в одиночестве. И насколько б он скрасился, — не мог я отрешиться от мысли, — когда б родная душа составила мне компанию в дороге. Насколько б то было приятней…

И вот, все три дня, с той нашей ночи единенья, я откладывал отъезд и ютился в трехдолларовом номере без ванной, ждал и надеялся, что желанная спутница бросится меня искать. Три дня и три ночи. Но больше я ждать не мог: сегодня я проспал последние три доллара, я отчаянно нуждался в ванне, да и, наверное, понимал всю безнадежность своих надежд; в глубине души я и прежде знал, что Вив не ринется искать меня — я это чувствовал — и не находил в себе сил мчаться к ней…

И хоть я был бесстрашен и тому подобное по низвержении дьявола, все же я не дошел еще до такого героизма, чтоб явиться к дьяволу в дом, не имея к нему иных дел, помимо истребования его жены.

На подходе к больнице я глубже утопил руки в карманах, ослабленный и сожалеющий о том, что нет у меня ни достаточного мужества, чтоб прибегнуть к своему бесстрашию, ни приемлемого трусливого предлога, чтоб еще раз навестить старый дом…

Вив промывает зубную щетку и ставит ее в стакан; и, одной рукой придерживая волосы сзади, наклоняется к крану, чтоб прополоскать рот. Зубы она чистит с солью, ради сохранения белизны. Вымывает привкус, распрямляется, смотрится в зеркало на дверце аптечки. Хмурится: что это? То, что она видит — или не видит — в своем лице, причиняет ей беспокойство; не старение; влажный орегонский климат недурно сохраняет свежесть кожи, ни морщин, ни шелушения. Осунулось? — да нет, не в недостатке плоти дело: ей всегда нравилось, что лицо далеко от упитанности. Значит… что-то еще… но пока она не понимает, что.

Пытается улыбнуться своему лицу.

— Скажи, миленькая, — вполголоса просит она, — как делишки? — Но отражение отвечает невразумительно — как и всем, кто стремится выпытать у зеркала его тайны. Что сталось, что осталось?.. Она может чистить зубы солью, сохраняя блеск улыбки, но не видит чего-то важного за этим влажным блеском… — Чур-чур-чур, — говорит она и гасит свет в ванной. — Вот от таких-то мыслишек девчонки и спиваются.

Закрывает за собой дверь, спускается вниз, присаживается на подлокотник Хэнкова кресла, крепко сжимает его кисть, — а телевизор рокочет: «ДАВАЙ! ДАВАЙ! ДАВАЙ!»

— Через полминуты перерыв, — говорит Хэнк. — Может, сэндвич с яйцом или что-то вроде? (Я смотрел матч, когда вошла Вив… Миссури—Оклахома, все по нулям, в конце второй четверти, играть меньше пяти минут осталось…)

— А может, суп из индюшки с лапшой, родной? Открыть консерву, разогреть?

— Нормально. Пофиг. Все равно… только чтоб в перерыв уложиться. И пиво, если завалялось где.

— Ни намека, — сказала она.

— Ты что, не вывесила флаг для Стоукса?

— Стоукс больше нам не возит, не помнишь? В такую даль…

— О'кей, о'кей…

(Было уже за полдень; до начала игры я провалялся в койке с грелкой на пояснице, не завтракал и был голоден. Вив встала и прошмыгнула в кухню, почти беззвучно в кедах. Как мы остались вдвоем, в доме сделалось чертовски тихо. Даже при включенном телевизоре в доме было слишком тихо, на мой вкус. Эта одинокая, убийственная тишина, когда никто ни с кем не болтает: ни детей с их писками и визгами, ни Джоби с какой-нибудь его блажью, ни старика Генри с его буйством… и даже когда мы с Вив изредка обменивались какими-то словами, звучало это будто бы тише обычного. Потому что мы просто слова говорили, а не разговаривали… Я до этого по-настоящему и не замечал тишины — наверно, слишком занят был с этими похоронами и всем прочим, чтоб замечать. И тогда же я оценил постепенно, какую чертовски тщательную работу проделал Малыш… Оценил — когда сподобился заметить тишину и задумался, сможем ли теперь мы с Вив разговаривать между собой вовсе, хоть когда-нибудь. Ага, надо отдать Малышу должное…)

Я потянул на себя массивную стеклянную дверь клиники и вошел в приветливое тепло, в гости к той же перезрелой Амазонке в белом, что читала тот же киношный журнал.

— Вы, должно быть, живете в сем храме Эскулапа? — заметил я, стараясь быть любезным. — Днями, ночами, Благодарениями?

— Мистер Стэмпер? — спросила она, с изрядной долей подозрения в голосе. Нервически подалась ко мне: — Вы… у вас… все в порядке, мистер Стэмпер… с… э… головой?

— Да такая уж погодка безумная, — напомнил я, чуть смутившись.

— Я… в смысле, вам — как? — Она выдернула нос из журнала и опасливо уставилась на меня. — В смысле, я же понимаю, такое огромное напряжение…

— Искренне благодарен вам за сочувствие, — сказал я, озадаченный еще больше. — Но вряд ли я снова упаду в обморок, если это вас беспокоит.

— Обморок? Да… может, присядете, пока… сейчас слетаю, отловлю доктора. Подождите здесь, ладно?..

И не успел я ответить, она улетела, оставив в воздухе форсажный шлейф крахмала. Я уставился ей вослед, изумленный этим спринтерским стартом. Отличия, в сравнении с последней нашей встречей, налицо. Что же ее напугало? Я гадал несколько секунд, потом решил, что дело в моем новом облике. «Печать абсолютного превосходства на моем лице… вот разгадка. — Я холодно скривил губы. — Еще бы не затрепетать бедняжке, столкнувшись лицом к лицу (к леденящему лицу) с Полным Отсутствием Страха…»

И я, наклонившись к сигаретному автомату, чтоб сунуть в щель четвертачок, краем глаза ухватил свой образ, повергший сестричку в бегство. Леденящий — да, не поспоришь. Но печать абсолютного превосходства таилась умело, признал я, изучая растрепанную, небритую мусорную корзину, что пялилась на меня исполненными ужаса красными глазами в черных кругах, этакая аллегория полного краха. Но леденило, тем не менее.

Видок у меня был тот еще. В моем номере не было не только ванной, но и зеркала, и я не наблюдал распада своей личности. Он подкрался ко мне с коварством плесени; подобно тому, как обои за одну ночь бывали истоптаны следами вкрадчивых шажков серой напасти — так и мое лицо запечатлело срок небрежения собой. Неудивительно, что Безумный Швед съежился в страхе, заперев дверь на засов! После трех дней, наполненных сигаретами, приватностью и плесенью, лицо мое было не совсем таким, чтоб кто-либо — все зависимости от темперамента и национальности — отважился броситься на меня, вооруженный одной лишь рыбиной.

Сестра вернулась с доктором-танкером на буксире. И даже его сатанинское, коварно-жирное благодушие оробело перед моей наружностью: он не сподобился на деликатные намеки, до такой степени был смятен.

— Боже, мальчик мой, ты просто ужасно выглядишь!

— Спасибо. Я старательно культивировал этот вид специально для визита. Не хочется, чтоб мой бедный отец подумал, будто я насмехаюсь над его нынешним состоянием, козыряя живостью и здоровьем.

— Пожалуй, сейчас нет причин беспокоиться о том, что подумает о тебе Генри, — сказал доктор.

— Совсем плох?

Он кивнул.

— Слишком плох, чтоб его огорчили чьи-либо живость и здоровье. Прийти бы тебе пораньше… сейчас же тебя, наверное, разочарует его реакция на твой — как ты назвал? — «культивированный вид».

— Возможно, — сказал я, подметив, что добрый доктор вновь обрел свою лицемерно-вычурную манеру выражаться. — Поглядим?

— Сядь; судя по виду, ты не осилишь поход к нему.

Проверив мой пульс и убедившись, что непосредственной угрозы моей жизни нет, он все же позволил мне взглянуть на останки моего славного родителя. Не самое приятное впечатление… В палате пахло мочой; было жарко и сыро, как в оранжерее; к кровати были прилажены мягкие бортики. Застывшая ухмылка старика щерилась всеми его кошмарами, и тонкая красная ниточка сбегала по щетинистому подбородку к шее, подобно лорнетному шнуру, притороченному к этой проволочно-пластырной улыбке. Я стоял и смотрел на него, сколько мог — понятия не имею, сколько секунд или минут, — а старик булькал и цокал, ворочая свой сон окостенелым языком. Один раз он даже приоткрыл тусклый глаз, посмотрел на меня и скомандовал: «Проснись-встряхнись! Собери потроха в кулак, черт тебя, и вперед, за дело!» Но прежде, чем я успел уточнить, глаз закрылся, язык замер, и беседа на том завершилась.

Я последовал в кильватере широкой докторской кормы по коридору, сокрушаясь, что сейчас, как раз когда нужно, отец не стал распространяться о том деле, для которого я так долго собирал потроха в кулак, черт меня…

Дженни видит, как на наволочке проступает рот, облачно-зыбкий; на миг прикладывается к стакану, утирает губы жестким рукавом свитера, собирает ракушки, снова бросает — голодная, усталая, но она чует приближение чего-то столь великого и чудесного, что нельзя спать: вдруг пропустит во сне?.. Тедди отпирает дверь «Коряги» и ступает внутрь, в воздух, загустевший, подобно желатину, вместе с затхлым духом табачного дыма, выдохшегося пива и туалетного аэрозоля «дикая вишня»; еще рано, гораздо раньше обычного времени открытия, и глаза Тедди отечнее обычного, с недосыпа, но он, как и Дженни, предчувствует приближение чего-то слишком великого, чтоб проспать.

Но в отличие от Дженни Тедди не собирается участвовать в этом великом событии; он лишь наблюдатель, зритель — довольствуется тем, что открывает арену и позволяет иным силам и людям покрупнее бросать свои ракушки…

Джонатан Бейли Дрэгер просыпается в мотеле в Юджине, сверяется с часами и тянет руку к прикроватной тумбе за блокнотом. Уточняет время назначенной встречи: что ж… до застолья у Ивенрайтов еще три часа. Час — одеться, час — доехать… и час — оттягивать пиршественную пытку с этим семейством…

Но по сути, такая перспектива не внушает ему особого отвращения. Будет милым завершающим эпизодом. Он снова откидывается на подушку с блокнотом в одной руке. Улыбается косолапому, как сам Ивенрайт, каламбуру, вдруг сложившемуся из мелких букв имени на бумаге — «Злой-дивен-рай-то». Пишет: «Сам по себе статус еще не порождает стремления к росту, ровно так же, как пища не обязательно порождает голод… но когда человек видит высшего по положению и притом вкушающего поросенка пожирнее… он пройдет через огонь и воду, только б отужинать за одним столом с этим высшим, даже если придется из своих средств обеспечить поросенка. — И добавляет: — Или индейку».

А Флойд Ивенрайт вылезает из ванной; кричит жене, спрашивает, сколько осталось до прибытия гостя.

— Три часа, — откликается она. — Мог бы еще отдохнуть до него… под утро ведь только и вернулся. Что ж за «дела» такие важные у тебя, на всю-то ночь?

Он не отвечает. Натягивает брюки, рубашку, с туфлями в руках идет в гостиную.

— Три часа, — прикидывает он вслух, присаживаясь, готовый ждать. — Господи, три часа. Вполне достаточно, чтоб Хэнк встал на ноги и очухался…

(Вив вернулась в гостиную с супом и сэндвичами. Мы приглушили телевизор, чтоб поесть спокойно: все равно там пока один парад с ленточками и обручами. Мы обменивались словами раз в пять минут, и слова были вроде: «А вот эта ничего, которая с блестками…» — «Ага, ничего. Очень даже ничего».

Да, я только начинаю ценить по достоинству труды Малыша…)

В кабинете врача я снова принял предложенную им сигарету, но на этот раз все же сел в кресло. И ныне я чувствовал себя вне досягаемости ехидных шпилек и лукавых намеков.

— Я предупреждал, — он усмехнулся, — что ты можешь испытать некоторое разочарование.

— Разочарование? Тем, что он уделил мне так мало слов и отеческой ласки? Доктор, да я счастлив. Припоминаю время, когда подобное его заявление показалось бы мне часовой лекцией.

— Забавно. Вы с ним никогда особо много не общались? А старик Генри всегда слыл ценным собеседником. Может, скажем так, ты просто не давал себе труда прислушаться к тому, что говорит твой батя?

— Да о чем вы, доктор? Пусть мы с папой разговаривали и мало, но секретов у нас друг от друга не было.

Он одарил меня самой проникновенной из своих улыбок:

— Даже у тебя — от него? Ни малейшего секретика?

— Неа.

Он откинулся назад, попискивая и повизгивая креслом, и устремил свою прищуренную офтальмалогию в глубины ностальгии.

— Однако же впечатление такое, что все и всегда хранили от Генри Стэмпера хоть какую-то тайну, ту или иную, — припомнил он. — Уверен, ты просто не помнишь, Лиланд, но сколько-то лет назад по городу циркулировал слух о, — он стрельнул в меня кратким взглядом, убедиться, что я вспомнил, — о Хэнке и его отношениях с…

— Доктор, наша семья никуда нос не сует, — уведомил я его. — И наши отношения не всегда расписываются в семейной стенгазете.

— И все же — ах да, я не думал затрагивать… но все же, я хотел лишь заметить, что весь город был в курсе этой истории — правда ли, нет ли, — в то время как старый Генри, похоже, пребывал в полнейшем неведении.

Этот человек раздражал меня все более и более — и не столько, думаю, своими инсинуациями, сколько нападками на моего беспомощного отца.

— Уверен, вы просто не помните, Доктор, — сказал я холодно, — но частенько казалось, будто старый Генри пребывает в полнейшем неведении, и тем не менее он затыкал за пояс всех умников в городе раз за разом.

— О, ты не так понял… Я не хотел оскорбить здравомыслие твоего отца…

— Это было бы трудно, Доктор.

— Я всего лишь… — Он осекся, засуетился, поняв, что на этот раз вогнать меня в робость будет чуточку труднее. Надул щеки, готовясь продолжить речь, но тут в дверь постучали. Открыли — и сестра известила о том, что снова пришел Мозгляк Стоукс.

— Скажите ему, чтоб обождал минутку, мисс Махоуни. Чудесный старик, Лиланд. Снова пришел, верный, как часы, как только… — Да?.. Мозгляк, через мину… эээ… ты знаком с юным Лиландом Стэмпером?

Я уж было привстал, чтоб уступить кресло старому скелету, но тот положил мне руку на плечо и с чувством потряс головой:

— Сиди, сынок. Я сразу пойду и сделаю визит твоему бедному отцу. Ужасно. — И с губ его капала скорбь. — Ужасно, ужасно, ужасно…

Его рука удерживала меня, будто я был гостем на чужом венчании; я пробормотал приветствие, заталкивая вглубь вздымавшийся окрик: «Прочь руки, ты, седобородый тать!» Какое-то время Стоукс и доктор беседовали об удручающем состоянии Генри, а я снова попробовал встать.

— Погоди, сынок. — Пальцы стиснули крепче. — Не расскажешь, какие там дела, в доме? А я передам, если вдруг, паче чаяния, Генри придет в себя. Как Вив? Хэнк? О, ты и представить не можешь, как больно мне было слышать, что бедный мальчик лишился своего ближайшего товарища. «Когда друг утрачен, — говаривал мой папа, — и солнца свет бывает мрачен!» Как он все это переносит?

Я сказал им, что не видел брата с того самого трагического дня; оба были явно поражены и разочарованы.

— Но сегодня-то навестишь его, правда? В День благодарения?

Я сказал им, что не вижу причин досаждать бедному мальчику и намерен сегодня же в полдень отбыть автобусом в Юджин.

— Возвращаешься на Восток? Так скоро? Ой, ой…

Я сказал старику, что вещи собраны и я готов.

— Ой-ой-ой, ой-ой-ой, — меланхоличным эхом откликнулся доктор и продолжил свои расспросы: — И что думаешь делать, Лиланд… теперь?

Мне тотчас вспомнились письма, что я слал Питерсу, ибо каверзное ударение на «теперь» в конце его вопроса моментально заставило меня подумать — как он и рассчитывал, вне сомнений, — что этот смакователь сплетен знает больше, нежели говорит. Возможно, он каким-то образом перлюстрировал мою почту, и ему ведом весь мой план, от и до!

— Я хочу сказать, — добрый доктор поднажал на зонд, чувствуя близость нерва, — ты планируешь вернуться в колледж? Или — преподавать? Или — женщина?..

— У меня пока нет четких планов, — ответил я, чуть запнувшись. Они склонились надо мной; я увильнул, выигрывая время при помощи старого трюка, что в ходу у психиатров: — А почему вы спрашиваете, доктор?

— Почему? Ну, я интересуюсь, как уже говорил раньше… всеми моими подопечными. Обратно на Восток, преподавать, а? И что же? Английский? Драматургию?

— Нет, я еще не…

— А, снова в школу, значит?

Я подернул плечами, все более и более чувствуя себя второкурсником в кабинете декана в присутствии его заместителя.

— Может быть. Как я сказал, у меня нет никаких планов. Здесь работа, как я понимаю, закончена…

— Да, вроде бы. Так значит, снова в школу, говоришь? — Они не отпускали меня со стула, пришпилив двойной вилкой: один — взглядом, другой — лапой. — А в чем же колебания?

— Не знаю, из чего монету ковать буду… подавать на стипендию уже поздно…

— Слушай! — Доктор перебил, прищелкнув пальцами. — Ты ведь понимаешь, что старик так же мертв, как если б лежал в земле?

— Аминь, Господи, — кивнул Мозгляк.

— Понимаешь ведь, так?

Слегка оторопев от его неожиданной и напористой откровенности, я ждал продолжения, чувствуя себя скорее обвиняемым на допросе, нежели второкурсником. И когда они выкатят прожекторы?

— Быть может, официально твоего отца не объявят мертвым еще неделю, а то и две, как знать? А может и месяц, потому что в нем есть упрямство, хотя почти не осталось жизни. Но упрямство упрямством, Лиланд, однако Генри Стэмпер — покойник, можешь смело ставить на это деньги…

— Минутку. Вы меня в чем-то обвиняете?

— Обвиняю? — Он аж просиял от такой мысли. — В чем?

— В том, что я как-то причастен к несчастному случаю…

— Господи боже, нет! — Он засмеялся. — Ты его слышал, Мозгляк?

Посмеялись вдвоем.

— Обвинять тебя… в том, что…

Я попробовал и сам засмеяться, но смех мой подобен был Мозглякову кашлю.

— Я лишь хотел сказать, сынок, — он смачно подмигнул Мозгляку, — что, если тебя это интересует, ты получишь с него пять тысяч долларов, когда его объявят неживым. Целых пять тонн.

— Это правда, святая правда, — пропел Мозгляк. — Я об этом не подумал, но это так.

— Каким образом? Завещание?

— Нет, — сказал Мозгляк. — Страховка жизни.

— Мне довелось это узнать, Лиланд, потому что я помогал Мозгляку — и себе, конечно; доктор должен иметь долю, как говорится. Я направлял потенциальных клиентов в его агентство…

— Папочка основал, — с гордостью информировал меня Мозгляк. — В девятьсот десятом. «Жизнь и Несчастные случаи на Побережье».

— И как-то лет десять назад Генри Стэмпер пришел сюда за рецептом, не имея и мысли о страховке, а ушел куда надо и имел правильные мысли…

Я поднял руку, испытывая легкое головокружение:

— Секундочку. Вы хотите, чтоб я поверил, будто Генри Стэмпер платил взносы за полис на имя лица, которого он не видел двенадцать лет?

— Самая святая правда, сынок…

— Лица, на которое он и в предшествовавшие двенадцать лет глянул от силы полдюжины раз? Лица, которому он адресовал прощальное напутствие: «Возьми свои потроха в кулак, черт тебя»? Доктор, есть все же предел человеческой доверчивости…

— Ну, вот тебе и причина, — воскликнул Мозгляк, легонько потрясая меня за плечо, — чтоб вернуться домой. Ты должен взять этот полис, понимаешь. Чтоб вернуться к учебе.

Сияние его энтузиазма забрезжило во мне рассветом сомнения.

— А с чего бы мне, — я поднял взгляд на всю длину его руки-палки, — требовалась особая причина, чтоб вернуться домой?

— И когда увидишь Хэнка, — доктор лихо перемахнул через мой вопрос, — скажи ему, что все мы… думаем о нем.

Я поворотился от палочной фигурки к человеку-окороку.

— А почему вы все о нем думаете?

— Господи, или мы не старые друзья семьи, все мы? Послушай вот что: меня сюда привез мой внук. Сейчас он сидит в приемной. И пока я буду с Генри, внук мог бы тебя подбросить. — Они работали командой. Я был уже не студентом и не свадебным гостем, но точно — обвиняемым в лапах двух кафкианских инквизиторов, умелых в том, чтоб жертва и понятия не имела, о чем… — Давай? — спросил Мозгляк.

Доктор встал со стула, выдохнув тяжко и с присвистом, и ответил за меня:

— Вот это сервис по классу «я вас умоляю», правда?

Его туша обогнула стол, направилась ко мне; меня будто придавило его дредноутное наступление.

— Погодите. Да что с вами, люди? — вопросил я, порываясь вскочить. — Вам-то что за корысть, повидаюсь я с братом или нет? Что вы так меня туда пихаете?

Они искренне поразились моему вопросу, сохраняя полнейшее простодушие.

— Ну я, как врач, всего лишь…

— Я тебе вот что скажу. — Мозгляк закогтил меня снова. — Когда увидишь Хэнка, передай ему — и его жене — что наш развозной фургон снова переходит на старый маршрут. Скажи ему, что почтем за счастье возобновить доставку, раз грузовик снова большую петлю делает. Скажи, пусть покажет нам флагом, что ему нужно. Как прежде. Сделаешь это для меня?

В конце концов я бросил поиски причин их хваткой напористости; я желал лишь отделаться от нее. Перенесем это давление на плечи Хэнка: он-то попривычнее. Я сказал Стоуксу, что передам его сообщение Хэнку, и пошел к двери; но белые тернии старческих пальцев не отцепились от моей куртки: они с доктором на пару отконвоировали меня до приемной, опасаясь моего бегства в каком-нибудь неверном направлении.

— Может, Мозгляк, — сказал доктор, — Хэнк хочет индейку в этот день? Деньги ставлю, за всей этой суматохой им некогда было озаботиться покупкой индейки. — Он выудил из-под халата бумажник. — Вот, я заплачу за птичку для Хэнка, как?

— Жест, достойный истинного христианина, — торжественно согласился Мозгляк. — Святая правда, а, сынок? Обед Благодарения без жареной индюшки — это не обед Благодарения, правда?

Я сказал им, что в точности разделяю их чувства касательно обедов и Благодарения — и снова попробовал прорваться к стеклянной двери, но когтистая лапка опять удержала меня и, более того, я вдруг увидел того самого прыщавого Адониса, любителя неправедно добытых в кафе шоколадок «Херши»: он заступил мне путь.

— Это мой внук, — информировал меня Мозгляк. — Ларкин. Ларкин, это Лиланд Стэмпер. Ты отвезешь его к дому Стэмперов, пока я буду со старым Генри.

Внук нахмурился, засопел, пожал плечами и принялся застегивать куртку, никак не выказывая, будто помнит нашу предыдущую встречу.

— Да, я вот еще подумал, — доктор все еще поигрывал бумажником. — Деньги ставлю, в городе найдется немало людей, желающих скинуться на праздничный обед для Хэнка…

— Мы соберем корзину! — воскликнул Мозгляк. Я уж хотел сказать, что вряд ли Хэнк уже в такой отчаянной крайности, но тут понял, что это не дань его нужде… — Смородиновый джем, сынок, миндаль, цукаты для пирога… и пусть позвонит, если еще что-то понадобится, что угодно, ладно? Мы позаботимся, — … а просто дань, нужная им, а не ему.

— Ларкин, как высадишь мистера Стэмпера, сейчас же возвращайся за мной. У нас еще много дел…

Но зачем им эта дань? — висел вопрос. За что и почему? Этот их внезапный порыв не был похож на потребность Леса Гиббонса низвергнуть чемпиона с трона. Ибо чемпион уже повержен. Так к чему досаждать ему своей благотворительностью? И не только два этих клоуна, но, очевидно, большая часть города испытывала ту же потребность.

— Чего они все, — спросил я внучка, следуя за ним через стоянку под косым дождем, — чего они хотят от моего брата, не знаешь? Что обрушили на него свои дары… Чего им надо?

— Да кто знает? — хмуро ответил он, открывая дверь того же подрессоренного раллийного джипа, что несколько дней назад швырнул гравий мне в лицо. — И кого волнует? — сказал он, шмыгнув за руль. Когда же я обходил машину, направляясь к пассажирской двери, услышал его недоуменное бормотание: — И, нафиг, пофиг дофига, что тут кому, нафиг, дофига не пофиг.

В точку, подумал я, захлопнув за собой дверь. Прежде чем задаваться иными трудными вопросами, следовало бы спросить себя: дофига ли мне не пофиг, нафиг, нелепые и курьезные потребности нелепого и курьезного городишки Ваконда Приморская, Приморенная? Да абсолютно! Говоря без нафигуральности и пофигуралъности: мне просто плевать! Если, конечно, каким-то образом, каким-то туманным и непечальным образом иные из нелепых потребностей этого городишки не совпадут курьезно с моими…

— Блин! — внучок проворно воткнул передачу, и машина с ревом прянула по лужам. — Над-было дома размокать остаться, — сообщил он мне, предупреждая поднятие шоколадной темы. — Не в умат мотаться до отсиньки.

— Бесспорно, — согласился я.

— Вчера вечером была последняя наша игра сезона. С «Черными Торнадами» из Норт-Бенда. Колено рассадил в третьей четверти.

— Поэтому игра была последней?

— Неа, я только в третьей линии. Вот почему над-было дома зависнуть, размокать.

— Потому что ты только в третьей линии?

— Неа, потому что я колено рассадил. Слышь, а твой брат в курсах, что мы его козырную питчугу на болванов отбойных навешивали, было время?

— Трудно сказать, — ответил я, симулируя интерес к большому спорту и притом стараясь осмыслить собственные игры. — Но при встрече я передам ему эту информацию… наряду с вестью о дармовой индюшке и джеме. — Вряд ли так уж сложно будет; у меня имелись причины для визита в дом: я желал найти страховой полис — так я скажу Хэнку, — и обрести компанию для путешествия — так я скажу Вив… Теперь надо для себя самого какую-нибудь легенду сочинить…

— Чертовски реально! — разливался внучок. — И на отбивных болванов, и на полузащиту. Питчуга Хэнка Стэмпера. Питчуга — реальная пасюга. До игры со Скейджитом отработали. Реально подобрали комбу. Раскатали мы Скейджит. На тридцать очей впереди в третьей четверти, и меня на всю четвертую выставили.

— И поэтому тебя выставили вчера вечером?

— Нет, — неохотно признался он. — Меня выставили, потому что на двадцать шесть очков отставали, вот почему. Они нас раскатали, сорок четыре к четырнадцати, наш первый слив в сезоне с самого Юджина. — И добавил почти вопросительно: — Но ведь нортбендцы не так уж хороши! Они б нас в жизни не достали, если б мы замутили ту же комбу, что со Скейджитом!

Я воздержался от комментариев; откинулся назад, думая, отчего б мне самому не довольствоваться той же легендой, что я представлю Вив? Даже не легенда: я ведь искренне хотел взять ее с собой на Восток…

— Неа. Не такие уж они крутые. — Мой шофер дискутировал сам с собой. — Просто мы не в форме были, вот и все; вот и вся история…

Он приводил свои доводы, я молча слушал и приводил свои, и во мне зародились сомнения: так ли уж мы все знаем о наших историях?..

Дождь моросит. Подрессоренный джип перемахивает через железнодорожные пути в конце Главной, сворачивает к реке. Дрэгер выезжает со стоянки мотеля, оглядывается в поисках кафе, где бы выпить чашечку кофе. Ивенрайт сидит у телефона, пахнет ментолом, мылом и слегка бензином. Вив натравливает воду на пустые тарелки из-под супа в кухонной раковине. За окном, всего в нескольких дюймах над рекой, летят два крохаля, яростно хлопают крыльями, но еле-еле движутся… будто бы течение воды под ними вздымается неким силовым полем над поверхностью, тащит птиц с собой. Диковинна их борьба, мучительна, и Вив, глядя на них, чувствует, как до боли напрягаются ее руки, будто им в помощь. Всегда велико в ней было сопереживание другим живым существам. Или ж даже — в том и было ее собственное существо. «Но, слушай… про уток-то я все знаю. — Снова явилось ее отражение. — Ты-то что чувствуешь?»

Прежде чем тусклое отражение в кухонном окошке сумело ответить, на том берегу у гаража останавливается машина. Из нее вылезает фигурка, идет к причалу, складывает ладони рупором…

(Припомнив, как Вив вылетела из кухни, на ходу вытирая руки о фартук, я понял, что она увидела его раньше, чем я заслышал крик.

— Кто-то там у причала, — сказала она, направляясь в прихожую. — Пойду переправлю. Ты не одет.

— И кто это? — спросил я. — Мы его знаем?

— Трудно сказать, — ответила она. — Он весь запакованный, и дождь плотный. — На пару секунд она скрылась из виду, забираясь в огромную прорезиненную накидку. — Но похоже на старую куртку Джо Бена. Скоро вернусь, родной…

И она хлопнула здоровой громкой дверью. Хорошо, что она сказала про куртку, подумал я; хорошо, что она хоть в каких-то глазах не отказывает моей деревянной башке…)

Вив вняла моему зову о лодке. Я смотрел, как она спешит из дома сквозь озверелую свору, и парусом вздувался плащ, что она держала над головой во имя сухости оной. Когда же челн ткнулся в берег, где дожидался я, стало видно, что существенного успеха Вив не достигла.

— У тебя вся голова мокрая. Извини, что тебя вытащил.

— Все в порядке. Все равно я собиралась на улицу.

Я ступил в челн, что Вив уперла носом в сваю, держа на холостых.

— Недолгой была наша ранняя весна, — сказал я.

— С ними всегда так. Куда ты подевался? Мы волновались.

— Жил в отеле, в городе.

Она взревела мотором и чиркнула носом по берегу, разворачиваясь. Я был благодарен ей, что не пытала на предмет того, почему я провел последние три дня в одиночестве.

— Как Хэнк? Все платит дань погоде? Потому ты сегодня паромщица?

— Ну, он не так уж плох. Сейчас он внизу, смотрит футбольный матч. Но вообще он никогда не болеет прямо так, чтоб футбол не смотреть. Я просто решила, что ему неохота в эту мокредь. Не сахарная, не растаю.

— В данном случае это радует. Пловцом я всегда был неважным. — Заметив, как она поморщилась, я поспешил сменить тему: — Особенно при такой высокой воде. Как думаешь, будет потоп?

Она не ответила. Чуть повернула лодку, когда мы выбрались на стремнину, делая поправку на течение, и всецело углубилась в навигацию. Помолчав, я сообщил ей, что видел старика.

— Как он? Я не могла выбраться, чтоб… навестить его.

— Паршиво. В бреду. Доктор полагает, что это лишь вопрос времени.

— То же и Элизабет Прингл говорила. Как жаль.

— Да. Не много радости видеть его таким.

— Надо думать.

Мы снова сосредоточились на управлении лодкой. Вив теребила свои мокрые пряди, пытаясь запихнуть их под накидку.

— Удивилась, когда тебя увидела, — сказала она. — Думала, ты домой отправился. На Восток.

— Я собираюсь. Скоро семестр начнется… Хотелось бы успеть.

Она кивнула, не отрывая глаз от воды по курсу.

— Хорошая мысль. Надо бы тебе закончить учебу.

— Ага…

Плывем дальше; молчим дальше… а сердца наши исходят криком: остановитесь, скажите что-нибудь!

— Ага… Не терпится продемонстрировать мозолистые, загрубелые лапы во всех кафешках кампуса. Кое-кто из моих друзей поразится, узнав, что это слово относится и к телесным явлениям, а не только к душевным.

— Какое слово?

— «Загрубелый».

— А… — Она улыбнулась.

Я продолжал будничным тоном:

— И потом, автобусный вояж через всю страну в разгар зимы — это что-то. Я предвкушаю обильные снегопады, грозный град. Может, мы даже окажемся в ловушке бурана неистовой силы, на целую ночь. Вижу ясно: водитель глушит мотор, драгоценное топливо всецело жертвуется печке; сухонькая старушка нарезает порциями свои печенюшки и бутерброды с тунцом; вожатый бойскаутов укрепляет наш дух, заставляя горланить лагерные песни. Прелесть, что за приключение, Вив…

— Ли… — сказала она, ни на секунду не отвлекаясь от воды, взрезаемой носом моторки, — я не могу уехать с тобой.

— Почему? — не удержался я. — Почему не можешь?

— Просто не могу, Ли. И говорить больше нечего.

И мы плыли, и говорить было нечего, помимо только что сказанного.

Мы достигли причала, я помог ей привязать лодку и накрыть мотор. Мы шли в молчании, бок о бок, по мосткам, по скользкой наклонной планке, через двор, до крыльца. Когда она потянулась к двери, я тронул ее за руку и открыл рот, но она обернулась и движением головы ответила «нет» всем моим словам, что собирались вылететь.

Я вздохнул обреченно, уняв свою речь, но руки не выпустил.

— Вив?.. — Если уж это последний ее взгляд, пусть он будет истинно прощальным. Пусть она вложит в него всю сиятельную печаль расставания — последнее «прости», эту традиционную награду двум соприкоснувшимся душам, эту законную отраду двух отважных сердец, что истинно разделили меж собой, без страха и оглядки, тот редкий, трепещущий надеждой миг, что мы зовем любовью… Я коснулся пальцами ее плачущего подбородка, приподнял ее лицо навстречу моему, твердо решив получить хоть этот прощальный взгляд. — Вив, я…

Но надежды там и близко не трепыхалось: одни лишь страхи и оглядки. И еще кое-что: мрачная, тяжкая тень, что укрылась под веками прежде, чем я смог ее классифицировать.

— Пошли в дом, — прошептала она, толкая массивную дверь.

(Я все трепыхался: чего б сказать Ли, когда они прибудут? Когда он ушел, я был доволен хотя бы тем, что с ним объясняться не надо; и я не думал, что он вернется; даже не хотел о нем думать. Но вот он снова здесь, нагрянул внезапно, придется что-то говорить, а у меня ни намеков, ни наметок в голове.

Я продолжал смотреть телик. Открылась входная дверь, и он вошел вслед за Вив. А я все сидел в большом кресле. Он направился ко мне через гостиную, но как раз в этот момент команды снова высыпали на поле, и моя проблема была решена хотя бы на время: может, чего-то и нужно сказать, важное, ладно, но нет такой важности, ради которой я пропущу матч в День благодарения, Миссури с Оклахомой, и по нулям к началу третьей четверти!..)

В гостиной мы застали Хэнка перед телевизором: смотрел футбол; укутан в плед по уши, рядом на столике какая-то жидкость зловещего вида, и изо рта, наподобие сигары, торчит градусник коновальских размеров; он смотрелся таким архетипом инвалида, что мне сделалось смешно и чуточку стыдно за него.

— Как жизнь, Малой? — Он наблюдал суету перед вбрасыванием мяча.

— Не хуже, чем ожидалось… для существа, лишенного жабр и плавников.

— Как там в городе?

— Безрадостно. К старику вот заходил.

— И?

— Он в некой коме. Доктор Лейтон заявляет, что не жилец.

— А. Вив звонила вчера доку — он то же самое сказал. Но все ж таки не знаю. Просто не знаю.

— Доктор, кажется, весьма уверен в своих диагностических навыках.

— А-а, тут никогда не угадаешь. Генри — крепкий старый енот.

— А что Джен? Я не выбрался на похороны, законопатился в номере…

— Вот и с ним та же фигня. Всего законопатили, заштукатурили. Будто последний грязный розыгрыш, который Джоби на себя навлек. Джен? Уехала с детьми во Флоренс к родителям.

— Полагаю, лучший выход.

— Наверно. А теперь помолчи: мячик пошел…

За исключением одного раза, когда он поискал взглядом банку пива, глаза его не отрывались от экрана. Как и Вив, он норовил приковать свое внимание к чему-то от меня подальше, и это было так же мучительно ясно, как и те чувства, которые мы прикрывали своим пустым трепом. Да и я не искал его взгляда. По правде сказать, боялся; за этим облаком слов посверкивали вполне трагические молнии чувств, заряжавшие воздух в старом доме таким электричеством, что единственный способ избежать взрыва — держать клеммы в надежной изоляции; войди наши глаза в контакт — бог весть, вынесет ли проводка такой вольтаж.

Я подошел к столу, расстегнул куртку.

— Я сейчас сказал Вив, что собираюсь обратно в цивилизацию немедля. — Я взял золотое яблочко из вазы и грыз его на протяжении нашей беседы. — Учиться.

— Правда? Покинуть нас надумал?

— Зимняя сессия на носу. И, поскольку в городе поговаривают, что сделка с «Тихоокеанским лесом» аннулирована…

— Точно. — Он потянулся, позевывая, потирая грудь через шерстяную пижаму. — Пиши пропало. Сегодня крайний срок. Все отлынили так или иначе… и я чертовски уверен, что не смогу переправить бревна в одиночку, даже если б в форме был.

— Жалко, после трудов наших тяжких.

— Жалко — у пчелки. Нас это не прикончит. Мы подстраховались. Флойд Ивенрайт говорит, этот Дрэгер сказал, они собираются заключить с лесопилками соглашение о поставках, что-то вроде задела под новый контракт.

— А что «Тихоокеанский лес»? Они не могут тебе помочь?

— Могут, но не станут. Я уж пробивал эту тему пару дней назад. У них — как и у нас: при таком подъеме реки не рискуют возиться с плотами. А если и дальше так лить будет, вода поднимется еще выше, чем на прошлой неделе.

— А наводнение твои плоты не съест? Всю работу?

Он отпил из банки и поставил ее рядом с креслом.

— Ну а какого хрена… похоже, никто не желает, чтоб эти чертовы бревна были доставлены.

— Кроме, — я едва не брякнул «Джо Бена», — старого Генри.

Я не думал его задеть, но он покривился — точь-в-точь как Вив, когда я упомянул о плаванье. Какое-то время он молчал, а когда снова заговорил, в голосе зазвенело смутнейшее эхо напряга:

— Ну, тогда пусть старый Генри оторвет задницу от кровати, пойдет и доставит бревна, — сказал он. И вперился неотрывно, точно, ни дюйма в сторону, в рекламу «Жилетт».

— Видишь ли, причина, что привела меня сюда…

— Вот и я удивился…

— …страховой полис, на существовании которого настаивает доктор.

— Гм, чертовски верно делает. Припоминаю какой-то полис… Вив, цыпочка? — крикнул он, хотя она стояла всего в нескольких футах от его кресла, вытирала голову полотенцем. — Ты помнишь, где эти страховые бумажки, за жизнь? В бюро?

— Нет. Я ж вытряхнула из бюро все, кроме деловых документов, помнишь? Ты еще сказал, что в этом хламе ничего найти не можешь?

— А с хламом что сделала?

— На чердак убрала.

— О господи. — Он дернулся, словно собирался встать. — Недоразгрёбанный чердак.

— Не надо, я сама. — Она тряхнула волосами и упаковала их в тюрбан из полотенца. — Ты нипочем не найдешь. Да и сквозняк там.

— Оки-доки, — сказал Хэнк и снова устроился в кресле. Вив пошла по лестнице наверх, ее кеды мягко причмокивали по доскам, и мне хватило ума осознать, что этим затихающим чмоканьем, наверное, отмеряются последние секунды моего шанса побыть вдвоем с ней.

— Погоди… — Я уронил огрызок в Хэнкову раковину-пепельницу. — Я с тобой.

В конце коридора, за ванной и комнатой, служившей кабинетом, — лестница из узких, но крепеньких досточек, приколоченных поверх окна, будто горизонтальная решетка. Мы забрались по ней и через люк на петлях под самую крышу… темный, пыльный, затхлый чердак, воцарившийся над всей громадой дома, похожий на приплюснутую, вытянутую в длину пирамиду, подпертую изнутри косыми крестами брусьев. Вив выскользнула из люка вслед за мной, с проворством и бесшумностью искусной форточницы. Я помог ей встать. Она отряхнула руки о «левайсы». Люк захлопнулся с глухим шумом. Мы были одни.

— Я тут последний раз был лет в пять или шесть, — сказал я, озираясь. — Прелестно, как всегда. Милая укромная обитель, чтоб, под предлогом ремонта, уединяться тут долгими дождливыми воскресными вечерами, потягивать чаек и читать Лавлейса [107].

— Или По, — сказала она. Мы оба говорили шепотом: есть такие помещения, где все и всегда шепчутся. Вив вытянула ножку, тронула резиновым мыском шелудивого плюшевого медвежонка, перевернула на спину. — Или «…Пуха».

Мы вполголоса засмеялись и принялись осторожно пробираться сквозь сумеречные завалы. Маленькие окошки в торцах длинной кособокой комнаты давали достаточно места и света для паучиной стройки и мушиного кладбища; оставшийся свет пробивался сквозь ущербные стеклышки и рассеивался, как сажа из дымохода, осыпаясь на зловещие нагромождения коробок, сундуков и кофров, упаковочных ящиков из неструганых досок и бюро с инкрустацией. У стены выстроились в ряд с дюжину огромных ящиков из-под апельсинов; они застыли в заботливом, праведном внимании, словно апостольское собрание в раю для параллелепипедов. Были и геометрические жители помельче габаритами, вроде младших призраков, более веселых и вольных форм, а попадались и случайные гости, вроде плюшевого медвежонка, убаюканного нежной подошвой Вив… пятьдесят лет всякого барахла, от трехколесных велосипедов до тамбуринов, от манекенов до граммофонов, и куклы, и клюшки, и книжки — закрома скаредного Санта-Клауса… ты теряешь время… и на всем — пыль и мышиный помет оптом.

— Конечно, — прошептал я, — одной книги и чашечки чая тут не хватит: полагаю, надо было захватить нож и дробовик, да еще и рацию, чтоб вызвать подкрепление в случае восстания.

— Рацию — непременно.

— Непременно.

Когда все будет кончено, сказал я себе, ты проклянешь себя за то, что столько времени потратил впустую…

— Ибо кое-кто из туземцев обеспокоен и даже мятежен. — Я ткнул набитую ватой сову — та отозвалась тонким писком и прямо из-под перьев произвела на свет маленькую мышку, юркнувшую за гирлянду китайских фонариков. — Видела? Настоящая революционерка! — Когда потом останешься один — примеришь на себя весь свой бранный лексикон, клеймя за то, что не использовал преимущества ситуации.

Вив пробралась к окну и замерла, вглядываясь сквозь паутину.

— Жаль, что здесь нет комнаты — в смысле, жилой комнаты… такой хороший вид. И гараж за рекой, и дорога, и все прочее.

— Чудесный вид.

Я стоял прямо за ней, так близко, что чуял влагу ее волос — вперед! попробуй! попытка не пытка! — но руки мои пребывали в карманах, кроткие и благовоспитанные. Между нами выросла стена протокола и пассивности — Вив не хотела ее ломать, а я не мог.

— Этот полис… где он может быть, по-твоему?

— Ой, в этом бардаке, — сказала она весело, — искать что-либо — та еще работенка. Давай так: ты начинай с этого края, а я — с другого, тебе навстречу. Полис в коробке из-под обуви, это я помню, но сюда частенько залазил старик Генри и все вверх дном переворачивал…

Я не успел придумать более душевный метод охоты: она уже двинулась вперед, продираясь через коробки и просветы меж ними, а я был вынужден покориться ее плану. Но ты же все равно можешь разговаривать с ней, идиот; давай, скажи ей что-нибудь о своих чувствах.

— Надеюсь… у тебя не было других дел?

— У меня? — с другого края. — Только посуду помыть… а что?

— Да ничего. Просто жаль было бы тащить тебя обшаривать чердак, отвлекая от важных дел.

— Но это я тебя затащила, Ли. Вернее, ты вызвался идти со мной, забыл?

Я не ответил. Мои глаза уже достаточно освоились с полумраком, чтоб заприметить тропинку меж стропил, средь пыли и хлама, в уголок, где плотность паутины была значительно поменьше. Я проследовал по этой тропинке к бюро со сдвижным верхом. Воспользовался мобильностью крышки и нашел ту обувную коробку, что искал. Нашел — в коллекционном собрании столь трогательного барахла, что я бы разразился хохотом, если б смех не застрял в горле рыбьей костью.

Я собирался пошутить насчет моей находки. Думал подозвать Вив — но был безголос, точно во сне, и вновь на меня нахлынуло оглушительное попурри возбуждения, трепета, ярости и вины, кое впервые я услышал, когда приложился глазом к дырочке в стене и, затаив дыхание, шпионил за той жизнью, что моею не была. И снова был я соглядатаем. За тем лишь исключеньем, что теперь та жизнь пред мной стояла обнаженной куда боле и куда больней, нежели виденье тела белого и стройного, которое на матери моей со стоном и ворчаньем колыхалось в свете ночника давным-давно…

В бюро передо мной был тщательно подобранный бардак… из приглашений на танцульки в старшей школе, с приколотыми ржавыми и хрупкими гвоздиками… почетных грамот, наградных сертификатов… ошейников собачьих, шарфиков пушистых, купюр однобаксовых с датами чернильными поверх тисненых лиц: Рождество 1933 Джон, День Рождения 35 Дедушки Стэмпера, День Рождения 36 Дедушки Стэмпера, Рождество 36 Дедушки Стэмпера — все свалено в лоток из булочной с выжженной по дереву надписью: «Не богом Единым!» Была там невзрачная коллекция марок и коллекция раковин, драгоценных, как бриллианты на прилавке ювелира… и флажок с присоскою, и расклинок, рождественских открыток пачки, стопка семидесятивосьмерок Гленна Миллера [108], и сигарета, скуренная до выцветших отметин губной помады, пивная банка, медальон, стакан стеклянный, каска мятая, и снимки, снимки, снимки…

Фотографии были такими же типично американскими, как флажок с присоской. Были там серии снимков в желтых конвертиках; и студийные портреты в рамках под стеклом; семейные собрания, где мелкие чертенята корчили рожи, копошась в ногах у напыщенных взрослых; и открыточки, по пять долларов за дюжину, на какие разменивается последний школьный год и какие обычно выбрасываются год спустя. Я взял одну такую из лотка; на белом поле страстная рука шестнадцатилетней зазнобы написала: «Душке Хэнку. В надежде, что мой блистательный герой снова приберется в салоне моей машины. Дори».

Другая надеялась, что он «будет чуточку любезнее в будущем с определенными заинтересованными лицами». Третья предостерегала, что подобный интерес «ни к чему не приведет, поэтому и думать забудь о всяком таком».

Я насмотрелся достаточно; отбросил пачку… школьные открытки! Никогда бы не поверил, что мой брат столь банален. Я прихватил коробку с полисами, думая разобраться с ними внизу, при лучшем освещении, и уж повернулся, чтоб объявить свою находку, как заметил вывалившуюся из большого бордового альбома фотографию: Вив сидит в обнимку с маленьким мальчиком в очках. Дитя лет пяти-шести — какой-то юный дальний Стэмпер, предположил я, — угрюмо пялится на предательскую тень фотографа, стелящуюся по траве. Вив сидит, расправив длинную юбку, локоны вьются, смеется, открыв рот, над ослепительным остроумием фотографа, что рассчитывал прояснить мрачность младенца.

Сама по себе фотография — исключительно никудышного качества, явно отпечатана с маленького и кривого кадрика, этакий шедевр расплывчатого фокуса и прямого освещения… и все же, несмотря на все огрехи, я понимал, почему именно этот снимок выбрали для увеличения и альбома. На фотографии была не та повседневная Вив, что отбрасывает назад непослушную прядь, мурлыча над сковородкой с сосисками или сметая сухую грязь в ведро, или развешивая мокрое белье над очагом в гостиной, или роясь на чердаке в пыли и кедах… это все неважно; уникальный шарм этой фотографии был в том, что аппарат случайно ухватил своим щелчком ту деву, что угадывалась за возней с сосисками и мусорным ведром. Смех, вольные волосы, наклон головы — на миг явилось в полной мере все невероятное очарованье, на которое намекала непрестанно ее легкая улыбка. Я решил, что должен взять эту фотографию. Разве не заслужил я хоть маленький снимочек, чтоб показать дома ребятам? Фотография была не одинока: под ней лежали иные, не нужные мне, и пачка перетянута резинкой. Но кто мешает оттянуть резинку и припрятать снимок под рубашкой? Я попробовал, но помешала резинка: с годами она сделалась клейкой и в ответ на все мои попытки лишь туже стискивала фотографии. Ну давай же, давай!.. Я поднес пачку ко рту и попробовал перекусить липучие путы; руки мои тряслись, я волновался непропорционально масштабу кражи. Ну не упрямься! Пожалуйста! Иди со мной! Ты можешь быть моей!..

— Не могу, Ли.

Пока она не ответила, я и не знал, что говорю вслух.

— Я просто не могу, Ли. Не надо, о, Ли, не надо…

Я и не знал, что плачу. Снимок расплывался у меня перед глазами, девушка стремилась ко мне сквозь пыль и паутину.

— Почему нет, Вив? — тупо спросил я. Она была совсем рядом. — Почему ты не можешь вырваться отсюда и…

— Эй… — Хриплый окрик остановил нас. — …Не нашли еще эту фигню?

Он кричал из люка; его голову, без тела, можно было спутать с хламом вокруг.

— Вы б хоть фонарик прихватили, блин. Тут же как в могиле. Нашли что-нибудь?..

— Кажется, да, — ответил я как можно спокойнее. — Тут много полисов просмотреть пришлось. Мы почти закончили.

— О'кей. Слушай, Малой: я собираюсь одеться и переправить тебя через реку. Воздух мне не повредит. Будь готов, когда я оденусь.

Голова исчезла. Люк хлопнул. Она очутилась в моих объятиях.

— Вот почему, Ли. Из-за него. Не могу бросить его таким…

— Вив, да он просто держит тебя своей так называемой хворостью; он не болен…

— Знаю.

— И он тоже знает. Знает про нас, ты сейчас разве не поняла? И этот его недуг — только чтоб тебя удержать.

— Знаю, Ли… но поэтому я и говорю, что…

— Вив, Вив, лапочка, послушай… он не больнее меня, и едва мы с ним вдвоем окажемся где-нибудь от твоих глаз подальше, он, наверное, душу из меня вытрясет.

— Но разве не понимаешь, что это значит? В смысле его чувств?

— Вив, крошка, послушай… Ты любишь меня! Если я хоть что-то понимаю — то вот это.

— Да! Да, я знаю! Но я и его люблю, Ли…

— Не так, как!..

— Так! Так же сильно! О, я не знаю…

В отчаянии я схватил ее за плечи.

— Даже если так, даже если ты любишь его столь же сильно, мне ты нужна больше, чем ему. Даже если ты любишь нас в равной мере, есть еще одна веская причина… неужели не видишь, как ты нужна мне…

— Нужна! Нужна — и это все? — прорыдала она мне в грудь, и голос ее захлебывался в плотной шерсти и близкой истерике.

— Вив, — попробовал я снова, но она оттолкнула меня, чтоб посмотреть мне в глаза. Внизу послышалась тяжелая поступь: Хэнк возвращался.

— Давайте уж, — крикнул он из-под люка. — Слышите, Ли, Вив?

И этот оклик вдруг согнал с ее лица муку и конфликт, она уронила взгляд, будто придавленный к земле тяжестью ужасной тени, той самой тени, что я увидел на ее лице у входной двери, но тогда не распознал. Ибо никак не чаял увидеть эту тень на Вив. Но теперь ошибка исключалась: то был простой и старый стыд, и ничего более мистического. То был стыд не за себя и свою вину, и не за меня с тем же, но стыд за человека, столь ослабленного болезнью, что неспособен и на пару минут оставить жену без присмотра на чердаке; столь разбитого недугом, что не может ничего поделать, кроме как переправить меня через реку, чтоб не дать нам снова уединиться…

— Слушай, Вив, можно я одолжу альбом на время? Показать однокашникам свое наследие?

А будучи отчасти повинной в этой слабости, Вив оказалась в ее ловушке. И для нее этот стыд будет напоминанием, печальным сувениром, вроде той фотографии из альбома — для меня. Я хотел что-то сказать, но слов не находил. Она отошла от меня к окну:

— Лучше иди, Ли: он ждет, — перемещаясь медленно под этим бременем. Как может стыд за кого-то другого угнетать столь же тяжко, как свой собственный, было для меня буквально непостижимо. В бедной малышке слишком много сострадания, сказал я себе…

И все же, спускаясь по лестнице в коридор, где Хэнк дожидался, грызя ногти, я почувствовал, что и меня тяготит тень столь же неестественная, сколь и увесистая.

— Пошли, Малой, — нетерпеливо сказал он. — Башмаки внизу надену.

— Совсем недавно ты был так болен, что и пошевелиться не мог.

— Ага. Может, глоток этого дивного свежего воздуха — как раз то, чего мне недостает? Не возражаешь? Готов?

— Вполне. Я нашел все, за чем приходил…

— Славно, — сказал он и пошел вниз по лестнице. Я последовал, думая: неестественный и увесистый, во сто крат тяжелее любого подобного персонального груза, что мне доводилось таскать на своих плечах. Хэнк, мой стыд за тебя, хочешь верь, хочешь нет, столь же силен, сколь и припасенный для себя самого, на все времена. А может, и сильнее. И, брат, наступает такой…

Вив смотрит сквозь чердачное окошко, затянутое паутиной, как они идут к лодке, садятся. Лодка трогается, беззвучно на таком расстоянии, ползет по реке красной букашкой.

— Я больше не знаю, Ли, чего хочу, — говорит она, как маленькая девочка. И вновь видит свое отражение, смутное и расплывчатое в грязном окне чердака: к чему бы это, такая озабоченность своими отражениями?

К тому, что только так мы себя и видим: глядя на других, отраженные в замызганном чердачном стекле сквозь хитросплетения паутины…

(Я переправил Малыша; мы болтали чертовски непринужденно. Я сказал, что не осуждаю его решение стряхнуть орегонскую грязь со штиблетов и вернуться к своим книжкам. Он сказал, как ему совестно отвлекать меня от матча. Мы прекрасно ладили: в нашем положении только и оставалось, что болтать всякие глупости…)

— Хочется перебраться в местечко посуше… даже если там похолоднее.

— Конечно. От этого сволочного дождя днями напролет любой устанет.

По мере того, как ширилась водная гладь, отделявшая меня от стройной бледной девы, томившейся в гулком одиночестве деревянного терема, я со всей отчаянностью бросился на поиски последней соломинки, последнего несыгранного аккорда, который бы разразился победным тушем; меня больше не заботила победа над братом — меня заботила победа в игре. И есть разница…

— Кстати, доктор и Мозгляк Стоукс просили меня осведомиться о твоем самочувствии…

(Мне было что сказать ему на этой лодочной прогулке, но какого черта, решил я, наступать на мозоли…)

— Небось не подохну.

— Они будут счастливы это слышать.

— Ну еще бы.

Когда нос лодки коснулся причала, мое отчаяние дошло до точки детонации; я чувствовал, что надо сделать хоть что-то — или умереть! Еще минута — и я навсегда скроюсь с ее глаз, а она — с моих… навсегда! Так сделай что-нибудь! Закричи, забейся в истерике, чтоб она видела и знала…

— Смотри-ка, кто там в джипе! Это ж Энди, большой, как этот мир. Эй, Энди, как делишки?

Я едва приметил, как Хэнк махал Энди, вылезавшему из джипа. Я видел нечто куда большее…

— Что случилось, Энди, дружище? Ты какой-то тревожный.

Нечто куда лучшее… за рекой, под крышей старого дома, в крохотном чердачном окошке, будто кто-то подавал мне знак свечкой, наконец…

— Хэнк. — Энди подбегает к ним, тяжело дыша. — Я только что с лесопилки. Ее кто-то ночью поджег.

— Лесопилку?! Она сгорела?

— Нет, не то чтобы. Дождь прибил огонь, только сортировочная цепь подгорела, да еще кое-какое барахло. Остальное…

— Но какого хрена лесопилка-то? Откуда ты знаешь, что это поджог был?

— Потому что вот что было приклеено на окно конторы. — Энди раскатывает слипшийся в трубочку круглый стикер, передает его Хэнку. — Вот: черная кошка, ухмыляется…

— Старый знак «Воббли»? Господи, да кто в этом дивном мире… причем тут «Воббли»?

— Похоже, у тебя есть недруги, братец, — сказал я. Он повернулся, глянул на меня с подозрением, гадая, уж не я ли причастен к поджогу. Меня это немножко позабавило: он подозревал меня в прошлой диверсии, когда я почти приготовил будущую. — Но есть у тебя и друзья исключительно верные. Например, Мозгляк Стоукс — он весьма настаивал на том, чтоб я передал тебе его наивысшее почтение.

— Старый козел. — Хэнк сплюнул (да и к тому же, прикинул я, не было никакого смысла затевать сейчас разборку с Малышом). — Когда-нибудь я не выдержу и разнесу этого старого урода, как стопку домино…

— О, ты к нему несправедлив… — Я бросил взгляд на дом. — Мистер Стоукс исполнен самых благих пожеланий, — ее светлый силуэт все еще виднелся в темном квадрате окна, — и вознамерился доказать тебе свое расположение.

— Стоукс? Это как? — Он поглядел на меня, озадаченный. (Я прикинул, что нет смысла что-то говорить, когда мы оба уже знали все, что можно сказать…)

«Ну, он просил передать тебе, — она все еще смотрит. Все еще в окне. Он не знает! — передать тебе, что, вследствие очередного изменения маршрута доставки… грузовик снова будет доезжать досюда, и он будет рад снова видеть тебя в числе клиентов». — «Да? Стоукс? Вот так, значит?» — (Я прикинул, что нет смысла что-то делать, когда все уже сделано…) — «Да, вот так и есть. И, более того, он попросил меня сказать, что истинно сожалеет… погоди, как же он выразился? — Давай! Это единственный шанс. Ты сам знаешь! — …сожалеет о неудобствах, которые, возможно, причинил тебе в период твоей немочи. Так, кажется, высказался мистер Стоукс. Все верно? У тебя был период немочи, Братец Хэнк?» — «Можно сказать и так…» — (Я прикинул, что лучше просто подбросить Малыша до города и оставить все, как есть… замять для ясности.) — «А добрый доктор просил меня передать, что оплатил для тебя индейку…» — «Индейку?» — «Да, индейку, — продолжал я с идиотской невинностью, будто совершенно не замечая гнева, тетивой лука натянутого меж губ Хэнка — Давай, вперед, это единственный шанс, — будто совершенно не замечая его неверия и изумления в глазах Энди. — Да, добрый доктор оплатил прелестную жирную индюшку на День благодарения, подарок от клиники». — «Индюшка? Погоди-ка…» — «Дармовая индюшка, брат. Тут впору пожелать побольше таких периодов хворости и немочи, верно?» — «Погоди… к чему это все, черт тебя?» — (Я прикинул: да, никаких причин золу ворошить. Он сделал то, что замыслил сделать, прошлого не воротишь, не исправишь, так какого черта… замнем для ясности.) — «А мистер Стоукс сказал — дай-ка припомнить — что обед Благодарения без традиционной индейки — это не обед Благодарения, и назвал доктора истинным Христианином в Сердце и на Деле, что выручает тебя в твой час нужды». — «Мой час нужды, так он сказал?» — «Да, именно так и сказал. Мозгляк Стоукс. А добрый доктор мотивировал чуть иначе». — «И чего там наговорил добрый доктор?» — «Он сказал, что Хэнк Стэмпер заслужил индейку в подарок после всего, что сделал для нас». — «Доктор Лейтон так сказал? Черт тебя побери, Ли, если ты…» — «Именно так и сказал». — «Но я ничего такого не делал, чтоб заслужить…» — «Ну, ну, братец… сейчас ты еще скажешь, что и сгоревшей лесопилки не заслужил». — «Да она не совсем сгорела, Лиланд. Говорю же ведь…» — «О'кей, Энди…» — «Ее только пытались подпалить, по дождь…» — «О'кей, Энди». — (Да, так я и рассудил… что все сделано, все кончено. Но Малышу иная блажь стукнула.) — «Да, у тебя много друзей, Хэнк». — «Да уж». — «И много неравнодушных людей». — «Нда. Погоди. Я правильно понял? Мозгляк Стоукс… собирается явиться сюда, чтоб впихнуть мне свою индюшку?» — «Не думаю, что мистер Стоукс рассматривает это по-деловому. И доктор тоже. Думаю, это скорее жест — не находишь, Энди? — благодарности Хэнку за сотрудничество». — «Сотрудничество?» — «Конечно, этот контракт и все прочее…» — «Да с чего они взяли, что мне нужны их благодарности и подачки… да еще эта сраная индейка?» — «О, есть и иные дары… что собираются пожертвовать горожане. По-моему, целая корзина. Мистер Стоукс упомянул ямс, даем, миндаль, цукаты…» — «Хватит». — «…тыквенный пирог, приправы…» — «Хватит, я сказал!..»

«…умолкни хоть на минуту… — Хэнк встал в лодке, чуть выставил руки вперед, будто сдерживая атаку воздуха. — Скажи-ка мне, Малой: к чему ты клонишь? Скажи уж прямо, хоть раз. — (Да, я думал, что все кончено…) — В смысле, я не заказывал никаких чертовых цукатов и миндаля. Ты издеваешься, что ли, надо мной? Или — куда ты, черт побери, клонишь?» — «Ты, верно, не понял, Хэнк. Я знаю, что ты не заказывал. Мистер Стоукс это все тебе не продает… он решил одарить тебя своей бакалеей. Или пожертвовать тебе снедь — так, пожалуй, будет точнее. И он сказал, если еще что-то понадобится — стоит лишь вывесить флаг. Просто вывесить флаг. Справишься? В твоем немощном состоянии?» — «Хватит…» — (Но я ошибся. Он все напирал, накатывал. Значит, что-то еще осталось.) — «Слушай, Хэнк…» — «Хватит, Малой…» — Не останавливайся; ты уже не можешь остановиться. — «Кстати, как оно, твое состояньице?» — «Хватит, Малой, не доводи до греха…» — (Он ведет себя так, будто и не слышит моих предостережений; совсем, что ли, тупой?) — «До чего не доводить, Хэнк?» — «Просто замолчи». — «А грех — это как?» — «О'кей, Малой…»

Он замолк и посмотрел на меня. Я встал. Лодка, привязанная лишь с кормы, качалась, плескалась под нашими ногами. Взгляд Энди метался, перескакивая то на одного, то на другого. Хэнк перешагнул центральную лавку. Вот оно: торпеда пошла. Мы стояли друг против друга, и лодка шаталась, и дождь щетинился меж нами, и я ждал…

(Он просто стоит и лыбится на меня. Я чувствую, как старый знакомый ревущий вихрь рождается в животе, вздымает руки, стискивает пальцы в кулак… а он просто стоит и ухмыляется… совсем дурак? На что он теперь-то надеется?)

И тогда, в ожидании, я впервые заметил, что Хэнк на добрых пару дюймов ниже меня. Это открытие нисколько меня не взволновало. Занятно, думал я, ожидая подхода торпеды, презабавно.

— Ты вроде просил меня, Хэнк, — говорю я снова, — кого-то куда-то не доводить, — он стиснул челюсти до дрожи, — но при этом прояснить, куда я, черт меня…

— Смотри! — Энди гаркнул и ткнул пальцем. На том берегу раздается смачный сырой треск, подобный раскату молнии, угодившей в воду, и вслед за ним — тяжелый земляной плюх. Три фигуры замирают, повернувшись на треск как раз вовремя, чтоб увидеть, как огромный кусок отрывается от берега и грохается на лодочный навес. Мгновение — и строеньице опрокидывается под напором земли, сминается, как ледяной кубик, залитый расплавленным сахаром. (Я, замерев, уставился в брешь на берегу, яркую, сухую и глубокую, будто фугасная воронка; ее края топорщились поломанными брусьями, спутанными тросами и рваными кабелями. Сколько-то секунд она зияет, прямо под сараем. Потом земля, тяжелая от воды, обрушивается в эту дыру, увлекая с собой и часть сарая. Дождь буреет от пыли. Кружатся звериные шкуры и джутовые мешки, собирая пену. Треснувшие красные доски на секунду вздымаются вертикально, падают плашмя, уплывают. Часть из них упирается в фундамент, прикрывает его щитом, будто сарай решил принести себя в жертву дому. Корова неуклюже рысит с мычанием в сад. От полузатопленного сарая со скрипом и плеском отваливается еще кусок; потом все затихает.)

Вся троица стояла, не шелохнувшись, с полминуты. Потом Ли выбирается из лодки, идет по причалу к Энди, Хэнк за ним. (Я замер, с открытым ртом. Не эта вымоина вогнала меня в оторопь. Вымоина лишь отвлекла на секунду — но еще я кое-что увидел, кое-что в доме, что приковало к себе мои глаза и сковало всего меня остального. И Малыш это видел, еще раньше моего…) На причале я заметил, как Хэнк перехватил мой тревожный взгляд на чердачное окошко… (Вив была там, все еще стояла там, на чердаке! И Малыш всю дорогу знал, что она смотрит. Вот почему он доводил…)

— Ты знал, правда? — Хэнк повернулся ко мне, так медленно, так напряженно, что мне подумалось о Железном Дровосеке из Страны Оз, превозмогающем ржавчину в суставах. — Ты знал, что она увидит, если я тебе врежу… так ведь?

— Именно так, — сказал я; глядел на него внимательно и почему-то все ждал. Почему? Хоть он и разгадал теперь мой план, голос его был не таков, будто он собирается отказаться от прежних намерений. — А теперь все знают, — сказал я и стал ждать дальше…

(И тут-то до меня дошло. В смысле, впервые по-настоящему дошло, с каким охеренным искусством он все рассчитал. Почти идеально. Он подстроил ситуацию, как силок на птичек, что мы в детстве мастерили — чем больше трепыхаешься, тем туже петля. Он подстроил все так, что куда ни рыпнись — всюду потеряешь. Он зажал меня в такой угол, что выхода, черт побери, никакого: и подерешься — просрёшь, и не подерешься — просрёшь… Вот как он мило все рассчитал.)

…ждал, наблюдая, как он взвешенно анализирует ситуацию. Энди переминался с ноги на ногу в немом замешательстве, будто озадаченный медведь, а я ждал, а Хэнк обдумывал…

(И, прикинув это, я подумал: Малой, вот тут-то твой гений тебя и перехитрил. Потому что слишком уж хорошо ты все обустроил.

— Малой, мы уж слишком досадили друг другу, чтоб сейчас бросить это дело. — Ты так хорошо и безвыходно меня зажал, что мне теперь все равно, смотрит она или нет. — Мы наплевали друг другу во все колодцы, от души наплевали, — говорю. Потому что он слишком перетянул петлю, туже, чем рассчитывал. — И слишком присолили друг другу раны, чтоб сейчас остановиться только потому, что она…)

Я стал было спрашивать, что Хэнк имеет в виду, но он оборвал меня резким, почти непроизвольным поворотом шеи. Его подбородок мотнулся вправо, к дому. Он помедлил, посмотрел на Энди, на меня, потом снова дернул шеей, еще правее… снова на меня, на стикер с черной кошкой у Энди в руках, снова вправо, будто его одергивал невидимый поводок, брошенный над рекой из чердачного окошка. Поводок натянут струной.

Хэнк повернулся на миг лицом к дому, всматриваясь в слабое мерцание за темным окном, затем поводок лопнул, и Хэнк снова обернулся ко мне…

(— Ага, слишком много соли, чтоб так просто разойтись, — сказал я Малышу. Да, он довел до того, что «замять» — труднее, чем смять, и лучше потерять, чем вытерпеть.)

— Ну держись, — сказал Хэнк и глубоко вздохнул, ухмыляясь мне.

(— Потому что мы в этом по уши, — сказал я и вложил ему все свои чувства в скулу.)

Удар удивил меня не больше, чем недавно обнаруженное превосходство в росте. Как занятно, подумал я, созерцая звездочки, выпорхнувшие из скулы. (Малыш принял удар. Он просто стоял, даже не попытался уклониться. Я догадывался, что так и будет, когда она смотрит, потому что это часть его плана, такого складного и умного…) Как занятно, подумал я — Ли откидывается назад, врезается спиной в стену гаража; Энди скачет по причалу, машет руками; Хэнк наступает; Вив смотрит на крохотные фигурки, прижав кулаки к горлу, — как занятно и забавно, подумалось мне, что в ушах звенит и вокруг головы поют птички — точь-в-точь как описывают в боевичках… (От второго удара он сник, и я решил: это все, что он хотел ей показать, что надо было ей увидеть…) Вив настежь распахивает окно, кричит сквозь паутину и дождь: «Хэнк! Не надо!» — а Ли оползает по замшелым доскам гаражной стены. «Хэнк!» Хэнк отступает, приседает, смахнув с головы капюшон куртки, словно кэтчер скидывает маску. (Я слышал, как Вив что-то кричит из чердачного окна, но криком меня уж было не унять.) Ли поднимает голову, стонет… Не удивил меня и второй его удар, забрезживший вдали белым пятнышком и вдруг разбухший огромным, бугристым кулачным молотом, и расплескавшийся во все стороны алым праздничным салютом. (Я снова двинул ему, расквасил нос… вот так сойдет, прикинул я.) «Хэнк! Перестань! Прекрати!» — голос Вив стелется над водой, а Хэнк пригибает голову, глядя, как Ли, пошатываясь, отталкивается от стены. (Но он, чес-слово, снова поднялся. Пришлось еще наварить.) Ли с усилием распрямляется, хмурится, встревоженный онемением и отказом челюстных шарниров. Кажется, функционирует лишь половина челюсти. Рот открывается криво. Хэнк ждет, пока Ли стабилизируется и рот закроется… «Хэнк, нет! Пожалуйста, родной, не надо!» (Я опять врезал ему, покрепче) хорошенько прицеливается и клюет своим кулаком в нос и губы Ли, заботливо не задевая очки… И лишь чуть удивился я, обнаружив себя все еще на ногах, когда алые всплески утихли. Отчего-то все представлялось вполне естественным в тот момент…

(Малыш просто подставлял репу. Ляг и не вставай, все шептал я, ляг и лежи, или встань и дерись, не то я тебе мозги отшибу… а может, и вышибу.) «Хэнк!» — Ли снова отталкивается от стены и вдруг чихает. «Хэнк!» Он яростно чихает трижды, наполняя воздух между ними жиденькой красноватой дымкой. Хэнк ждет в полуприседе, снова заносит руку, (…ее бы пожалел, блин, что придется смотреть, как я загашу тебя до смерти!)… Но, должен признаться, вот что меня потрясло — обнаружить, сморгнув слезы и страх, что я даю сдачи! ИМБЕЦИЛ! НЕ НАДО… «Ли! Хэнк! Нет!..» Рука Ли взлетает, прыгает вперед, будто бы сама по себе, как маленький зверек — за пролетевшей мухой; вес куртки чуть сбивает удар с цели, и кулак, скользнув по подбородку Хэнка, врезается в его кадык. ИМБЕЦИЛ! ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ? РАДИ ВСЕГО СВЯТОГО, НЕ ОТБИВАЙСЯ! (И тут, думаю, до Малыша доперло, что если ничего не делать, я замордую его до смерти. Потому что наконец он ответил. Может, он почувствовал, что я готов его прибить. Но уже слишком поздно, подумал я. Потому что ты слишком долго ждал, и теперь мне придется тебя прикончить.) Однако же мое громоподобное изумление в сравнении с таковым чувством моего попятившегося, захлопавшего глазами, ловящего ртом воздух братца было лишь легкой озадаченностью. Хэнк припал на одно колено и булькал так, словно пытается проглотить язык, а лицо его представляло собой классическую картинку клинического обалдения. «Что это было? — поражался он. — Кто это меня шандарахнул? (Пожалуй, придется тебя грохнуть, прикинул я.) Что за монстр стоит там, в курточке и штанишках малютки Лиланда, готовый размазать меня ровным слоем? (Потому что нет у меня больше никаких причин не свернуть тебе шею.) Когда же мои первые гордость и изумление поблекли, я обругал себя за потерю контроля. Оно тебе надо — сдачи давать, имбецил? БЕРЕГИСЬ! Вот он повержен, но ты ведь дашь ему подняться, и он снова обрушится на тебя; или ты думаешь, что Вив на всех парах устремится к победителю? Нет, подразни его — но держи себя в руках.»

— Теперь мне следует… — Мой голос патетически дрожал, исполненный мрачной и бесшабашной паники, когда я снова решил его подначить. — Теперь мне следует отойти в свой угол?

Коленопреклоненный Хэнк полуулыбнулся моей попытке сострить, но не обычной своей застенчиво-издевательской скрытой ухмылочкой, а ледяным, безжалостным, крокодильим оскалом, от которого мои мокрые волосы встали дыбом и в гортани пересохло. БЕРЕГИСЬ! — предупреждал голос, а Хэнк сказал:

— Лучше будь гот… гот… — Я попытался утешиться тем фактом, что ему говорить труднее, чем мне: мой впечатляющий удар основательно промял ему глотку, — лучше будь готов отправиться малость подальше! — продолжал он, а голос в моей черепушке заверещал: БЕРЕГИСЬ БЕРЕГИСЬ БЕРЕГИСЬ! — Потому что я намерен прикончить тебя к чертовой матери…

При виде Хэнка, вставшего с колена и наступающего на меня с этой замерзшей на лице улыбкой ящера — БЕГИ! ПОКА НЕ ПОЗДНО! — я понял, что мой удар скорее раззадорил его, а не впечатлил. И не промял ничего, кроме разума; теперь же Хэнк был весь — сплошь загнанная бессмысленная ярость. Тот единственный удар поломал клетку зверя! — сказал я себе. НУ ВОТ И ДОСТУКАЛСЯ, И ТЕПЕРЬ ОН ТЕБЯ ЗАМОЧИТ. БЕГИ! БЕГИ, СПАСАЙ СВОЮ ПРЕЗРЕННУЮ ШКУРУ!

(Понимаешь, я не вижу ни единой причины оставить тебя в живых. Ты перемудрил сам себя, что затянул так туго…)

БЕГИ! — надрывался голос, — БЕГИ! Но за моей спиной ярилась река, а про плаванье голос ничего не сказал. И в кои-то веки я был не способен убежать, спасая свою презренную шкуру. Я вовсе не мог отступить. И невзирая на все истерические требования бегства, я мог двигаться лишь вперед. И вот, под вопли ИМБЕЦИЛ! ИДИОТ! под звон в ушах, под бессловесное топтание Энди, под крики Вив над водой, мы с братом наконец всецело и остервенело сплели объятья в нашем первом и последнем, таком запоздалом танце Ненависти, Боли и Любви. Наконец мы перестали валять дурака и валяли друг друга, а Энди задавал ритм своим топотом. Да, это походило на танец. Прильнув друг к другу в пароксизме перезрелой страсти, схлестнулись мы в эпическом сраженье, под жалобный скрипичный плач дождя в еловой хвое, барабаны башмаков на пристани дощатой, что были все быстрей, под вой сирен адреналина — аккомпанемент всегдашний этих танцев… и попирали действием мое недоуменье, Энди шок и обалденье Хэнка. (Сейчас мне придется тебя убить. Ты так давно напрашивался…) И для танцоров, до того друг с другом не плясавших, мы выступали слаженно вполне, коль можно так сказать…

Вив с ужасом смотрит, как за пеленой дождя эти двое при участии Энди, скачущего вокруг подобно рефери, сшибаются друг с другом. Она уже не кричит.

— Не надо, — шепчет она. — Пожалуйста, не надо…

(Я вынужден тебя прикончить, потому что ты завел дело слишком далеко…) По преодолении естественных предвзятости и колебаний, сделав первые па, человек проникается духом этой разновидности примитивного гавота и обнаруживает, что танец отнюдь не столь неприятен, как убеждало предчувствие. Вовсе нет. Конечно, он чуть сложнее фокстрота в «Уолдорфе» или мамбы в «Копе», но он же, в конечном рассмотрении, может быть и куда менее тягостным. Ибо, хотя срывание лоскута со скулы способно вызвать огненный звон, обжигающий уши адским пламенем на протяжении танца, кому не доводилось терпеть атаки куда яростнее на тот же орган под умильный и уютненький тустеп? Кожа прекратит звенеть, а ухо — гореть, но доводилось ли вам стерпеть пару метких слов, что перепархивают тихо от щеки к щеке над струнами оркестра гранд-отеля? слов, чья сила будет отдаваться звоном месяцы и годы, и не просто жечь, но обратит мозги в золу? В сем кулачном танце сбой чреват лишь тем, что ты откроешься для тяжкого, проворного удара в чрево — я умудрился дважды декорировать причал давешним золотым яблочком, — но эти корчи боли преходящи, и можно их перенести, твердя себе: «Держись! Должно пройти через секунду»… Когда ж я оступался в танцах более спокойных, и получал удары много легче, медленней и тише — они поныне отдаются болью, что себя усугубляет тем напоминаньем, что, возможно, не отступит никогда.

(Да, он затянул сильнее, чем было ему нужно. До такого края, на котором мне только и остается, что его прихлопнуть. И он понимает. Но. Он будто красной тряпкой перед носом быка размахивал, раз за разом — но зачем, если ему нужна только Вив?)

Мы сверзились и скатились с пристани на щебень берега; пикируясь и рокируясь, мы танцевали рок-н-ролл свой средь придорожной россыпи сырого барахла. И Энди неизменно был с нами, хранил нейтралитет, не подбадривая ни одну из сторон. И голос Вив был с нами, прорезался он сквозь серые промозглые просторы, умоляя Хэнка прекратить. И глас иной орал из серой кельи мозга — ИМБЕЦИЛ — и требовал того же от меня: БРОСЬ ДРАТЬСЯ! ЖИЗНЬ СПАСАЙ, БЕГИ! ОН ВЕДЬ УБЬЕТ ТЕБЯ!

(Все равно что донимать вечными подколками парня с пушкой, пока он… Но почему он не сдается?)

ТЫ ЗНАЕШЬ, ЧТО НЕ МОЖЕШЬ ЕГО ОДОЛЕТЬ. БУДЕШЬ ДРАТЬСЯ ДАЛЬШЕ — ОН УБЬЕТ ТЕБЯ. ЛЯГ! ХВАТИТ!

(Все равно что щекотать медведя прутиком, пока он… — Но если он уже понял, почему он?..)

ОН УБЬЕТ ТЕБЯ, разорялся Надежа-Опора, ЛЯГ! Но что-то произошло. В кулачной драке наступает такой момент, когда скула рассечена или нос сворочен — с таким звуком в черепушке, словно кто-то бросил электролампочку в грязь, — когда понимаешь, что самое худшее уже пережил. НЕ ПОДНИМАЙСЯ! Взывал из тени голос, когда я силился высвободиться из темно-зеленого невода ягодных кустов, куда меня отбросило могучим, затмевающим глаза правым. ПРОСТО ЛЕЖИ ЗДЕСЬ. ВСТАНЕШЬ — И ОН ТЕБЯ ПРИКОНЧИТ!

И этот голос, впервые за долгое-предолгое царствование над моей психикой, столкнулся с оппозицией. «Нет, — сказал некий незнакомый голос в моей голове. — Не пойдет».

ДА. ЕЩЕ КАК ПОЙДЕТ И УБЬЕТ. ЛЕЖИ ТИХО.

«Не пойдет, — снова оспорил негромкий крамольный голос. — Нет, он не может тебя убить. Его злость уже истощилась. Худшее ты пережил».

НЕ СЛУШАЙ! БЕГИ, СПАСАЙСЯ! ОН ЗАБЬЕТ ТЕБЯ ДО ОТКЛЮЧКИ, А ПОТОМ ПРИДУШИТ, БЕСПОМОЩНОГО. НЕ ВСТАВАЙ, РАДИ БОГА!

«Меня послушай. Он не убьет тебя. Если б хотел — мог бы насадить на кол, подпирающий гараж. Или зарезать своим ножиком. Или просто растоптать тебе голову башмаками, пока ты искал свой зуб в груде гравия. Он не пытается тебя убить».

«ВОТ КАК? — тот первый голос прекратил вопить и вопросил с заносчивым лукавством. — А ЗАЧЕМ ЖЕ ТОГДА… МЫ ТРЕПЫХАЕМСЯ В ЭТОМ ЯГОДНИКЕ? ЧТОБ ОПЯТЬ ВЫПОЛЗТИ НА ГРАВИЙ И ПОТЕРЯТЬ ЕЩЕ ЗУБ? ЕСЛИ… ОН НЕ СКЛОНЕН К СМЕРТОУБИЙСТВУ, КАКИЕ АРГУМЕНТЫ У НАС В ПОЛЬЗУ САМОЗАЩИТЫ СТОЛЬ УПОРНОЙ?»

На секунду я прекратил свою тернистую борьбу, озадаченный этим новым маневром. Да, раз уж ты заговорил об этом — зачем? Я размышлял над сим вопросом, а мир вокруг моего левого глаза стремительно скукоживался до щелочки с синей каемочкой. Правда, зачем? И Хэнк, ошибочно приняв мое колебание за капитуляцию, нагнулся и подал мне руку. Я принял ее, и он выдернул меня из кустов…

(Потому что если он знает уже, что я могу, мог убить его — мог бы убить его… убил бы! убил бы, чес-слово, если б он продолжал просто так стоять и позволять мне дубасить себя на глазах у Вив… вот как мог бы утонуть под машиной там, на пляже, в Хэллоуин, если б пришлось… но на сей раз он не просто стоял, на сей раз, к моему непреходящему изумлению, Малыш сопротивлялся, даже когда она увидела все, что нужно…)

— Ну? — спросил Хэнк. — Получил, что хотел?

Я был ему благодарен:

— Пожалуй.

— Чертовски радует… потому что я весь изгваздался до невозможности. Пошли мыться. (На сей раз он дрался, зная, что некому вытащить его из этого переплета, возможно, смертельного… он полз, поднимался… некому вытащить, кроме него самого.)

Мы подошли к причалу и присели на корточки, поплескали водой на лица. Я поднялся, чтоб достать из лодки альбом с фотографией Вив, потом вернулся. Энди молча протянул носовой платок, и мы молча воспользовались им по очереди. Не было больше крика, ни за рекой, ни внутри головы. Не было топота, не было голосов… все тихо.

(И когда я увидел это — забыл о своей братоубийственной блажи. Во-первых, я к тому моменту уж порядком подостыл. И начал понимать, что, знает ли об этом Ли, не знает ли, но он втравил меня в потасовку не просто чтоб завоевать расположение Вив… а во-вторых, не такая уж легкая работенка, человека угробить — и пофиг, какое там сердце горячее у тебя под рубашкой — если этот человек активно возражает.

Мы покончили с умыванием и подошли к гаражу. Малыш был, казалось, изрядно ошарашен всем действом, как и старина Энди, да и сам я, наверно. Никто из нас и не подозревал, что Лиланд у нас такой шустрый.

— Что ж, можешь взять джип, если хочешь, — сказал я. — Я задержусь — надо, пожалуй, с Энди поговорить про этот пожар на лесопилке…

— Но как ты его заберешь из города? — спросил Ли. — Да я на попутке доберусь… мне не привыкать.

— Нет уж. — Я похлопал джип по капоту: он был еще теплый. — Бери машину. Я пошлю… кого-нибудь за этой крошкой, с Энди.

Ли на это ничего не сказал: он этак оченно благоговейно уставился на то окно. И у меня возникло желание малость его подколоть.

— Об одном прошу: будь с ней поласковей. Порой капризная штучка.

— Что? — спросил он; обожаю этак его дразнить; всегда обожал. — О ком ты…

— О машине. Так будешь с ней поласковей?

Он посмотрел на причал.

— От всего сердца…

— Может, ей понадобится заправка. — Я вынул бумажник. — Дать тебе денег?..

— Нет. Обойдусь. Сбережениями и полисом.

— Уверен? Если еще нужны деньги будут — позвонишь? Не стесняйся.

— Обещаю.

— Энди, как ты смотришь на то, чтоб переправиться к дому, смыть с моих волос кровь Ли и поговорить о черных веселых кисках и всяком таком, а?., за бутылочкой «Джонни Уокера», а? Оки-доки тогда, Малой. Счастливо и, может, свидимся еще когда.

И мы оставили его там воевать со стартером джипа, а сами спустились к лодке. Я чувствовал себя нормально. Ну, может, не в полном восторге, потому что жена — не самая мелкая потеря в жизни, но в целом чувствовал себя лучше, чем когда-либо в последние дни…)

Вив на чердаке тянет на себя оконную ручку. За недолгое время свободы деревянные рамы успели вкусить дождя и теперь упрямятся. Когда Вив совладала с окном, джип уже укатил по шоссе, а Хэнк с Энди вернулись на лодке. Хэнк встречает ее внизу вполне бодро; она не упоминает о драке; она не может понять, знает ли он, что она смотрела. Он с большим воодушевлением беседует с Энди о пожаре на лесопилке.

— Сильно горело? — спрашивает она.

Хэнк ухмыляется и отвечает за Энди:

— Достаточно, лапочка, как раз достаточно. Я скажу тебе, что думаю на сей счет. Я думаю, раз уж матч пропущен, делать нечего, танцевать больно, в огороде возиться — мокро… я думаю: почему б нам с Энди не совершить прогулочку по речке на буксирчике?

— Хэнк! — Она уточняет, хотя все ясно. — Ты что, хочешь попробовать сплавить бревна «Тихоокеанскому лесу»? — Ясно было с первого взгляда на него. — Хэнк! Один?

— Ты мне тут брось кудахтать: Ох-Хэнк-один-одинешенек. По-твоему, Энди уж совсем не подспорье?

— Но кто-то из вас будет за штурвалом. Родной, ты не сможешь один уследить за всеми этими плотами.

Хэнк, отвечая, пошатывал пальцем разболтанный зуб:

— Человек никогда не знает, на какие подвиги он способен один. Так или иначе, сделай вот что… Ли забрал джип, поэтому ты поедешь с Энди и пригонишь машину. Навести Ли в отеле и…

— Ли? — Она пытается заглянуть ему в глаза, но он слишком занят своим зубом.

— Да, и скажи ему, что я послал тебя…

— Но Ли?

— Ты хочешь съездить или нет? А? Ну вот и ладно. Энди, пока тебя не будет, я приготовлю цепи, кондаки… пару яиц для себя… и большой термос кофе для нас, конечно. Потому что, надо думать, горячее нам пригодится. А ты — выбьешь посудину у Мамаши Олсон? Возможно, она не в настроении заниматься делами в День благодарения, тем более когда узнает, о чем речь…

— Ага. Я достану посудину…

— Молодец. Вести ее сможешь?

— Пригоню ее сюда. Сейчас прилив — значит, за час приплыву.

— Молодец. Теперь… — Хэнк хлопает себя по животу. Вив вздрагивает от этого гулкого, неожиданного звука. — Пора уже нам пошевелиться, наверно.

— Хэнк. — Она тянется к его руке. — Я останусь и приготовлю тебе поесть…

— Нет, езжай. Яичницу я и сам сварганю. Вот… — Он извлекает бумажник и вынимает все купюры; делит их между Энди и Вив. — Это Мамаше Олсон, а это… если джипу чего потребуется. Ладно, поживее… Гм, послушайте-ка: что это еще?

Откуда-то издалека до них доносятся четыре мерные ноты тонального автомобильного клаксона. Энди подходит к окну.

— Это развозной фургон «Стоукс Дженерал», — сообщает он. — Ли говорил, что они приедут, помнишь? Вывесить флаг, посигналить им как-нибудь?

— Посигналил бы я ему солью из двух стволов. Козел старый. Нет, погоди, Энди, погоди… эээ… минутку. Пожалуй, я… Так, вы двое — ступайте. А сигналом я озабочусь. — Он ухмыляется, пятится к кухне. — Лапушка, где у нас рука старика?

— В морозилке, в глубине — ты же ее туда и положил. А что?

— Да на завтрак себе поджарю. Так, а теперь поторапливайтесь и дайте мне делом заняться. Дел дофига: и дров наломать, и землю ковырять, и яйца высидеть. Увидимся через час, Энди. Пока, Вив, лапочка. С тобой свидимся, когда свидимся. А теперь — проваливайте, быстро! Или мне самому, что ли, на три части разорваться?

Индианка Дженни в своей лачуге бросает ракушки все реже и реже; теперь — всякий раз, крошка, всякий раз. Верзила Ньютон в своей постели грандиозно рыгает и спит дальше. Ивенрайт ждет у своего телефона, надеясь, что Дрэгер не ошибся в этом своем предсказании, как и во всех прочих. Вив в прихожей влезает в огромный прорезиненный плащ, а Хэнк спускается по лестнице, несет пиджак Ли с кожаными заплатами на локтях.

— Вот, похоже, Малыш шмотку свою забыл. Отвези ему, нечего пугать Нью-Йорк старой курткой Джоби. И сама потеплее оденься: задувает там не по-детски.

Натянув галоши поверх кедов, она компактно сворачивает пиджак и пристраивает его под накидкой. Стоит, держась за дверную ручку и чувствуя, как дверь сотрясается под хлесткими порывами дождя. Энди безмолвно ждет рядом в своей огромной бурой плащ-палатке. Вив стоит, придерживая дверь, ждет, не скажет ли Хэнк еще что-нибудь.

— Хэнк?.. — начинает она.

— Иди уже, копуша, — слышит она его веселый окрик с кухни поверх шкворчания сосисок на сковороде. Вив толкает дверь и выходит. Она хотела поговорить с ним, но этот горько-веселый тон, пусть едва уловимый, настолько ясен, что и смотреть на Хэнка нет нужды. И не оборачиваясь она прекрасно видит его лицо.

За рекой размытым барельефом маячат горы и голая гряда железной дороги, почти плоские, двухмерные на вид, будто на фотографии, и перечеркнутые косым дождем, словно фотографию царапнули по диагонали проволочной щеткой. Этот эффект представляется ей очень странным, хотя поначалу она не может понять, почему. Потом осознает: царапины тянутся от правого верхнего угла в нижний левый, а не слева направо, как обычно при дожде бывает. Ветер дует с востока. Старина Ост. Оползни в верховьях реки, постоянный ропот небес и злостные дожди разбудили старика Оста, выгнали из уединенного логова у перевала.

Вив поднимает капюшон плаща и поспешает за Энди к лодке. Перед тем как сесть, она пытается застегнуться до горла, чтоб уберечь волосы в сухости, но каретка «молнии» вязнет в длинных прядях. Какое-то время она дергает саботажные волосы замерзшими пальцами, потом сдается, забирается в лодку, оставив блузку беззащитной против ветра, а волосы наказав дождем… Он и прежде видел меня, — думает она, покривившись, — с прической несколько беспорядочнее…

В «Коряге» сидит Ли, он уже купил билет на автобус. В ожидании рейса потягивает пиво, просматривает полисы в обувной коробке. Там много лишних полисов: их придется оставить на попечение Тедди. Отыскивает один, где он объявлен бенефециаром, засовывает его в фотоальбом и вспоминает о снимке, что присвоил на чердаке. Совсем из головы вон. А эта потасовочка прояснению памяти способствовала мало…

Альбом, хотя и лежал в лодке во время их дуэли, заляпан грязью и кровью, но фотография осталась хороша, как была, что, впрочем, ничего не проясняет; единственное — наша стычка преуспела в том, чего я отчаялся добиться, воюя с резинкой, сплотившей этот снимок с какими-то бумагами. Я принялся выкладывать эти бумаги в обувную коробку, к прочему хламу, который собирался оставить Тедди, как заметил почерк на конверте. На мгновение он потерялся во времени, прошлое и настоящее скрестились в сознании, подобно сияющим мечам на поединке в рассветном тумане. То были письма моей матери, от наших первых лет в Нью-Йорке до самой ее смерти. Письмена трепещут, шелестят; снимок незаметно выскальзывает из его руки на пол. В скудном свете бара было практически невозможно разобрать что-либо, кроме самых общих деталей. Он проплывает взглядом по первому письму, губами выводя слова «Милый Хэнк», почти вплотную поднеся к глазам колышущийся с шуршанием увядший аромат духов… Черт его побери, у него нет никакого права, никакого права. Я разбирал всевозможные просьбы выслать денег, сплетни, сантименты… но больше всего подобного меня разъярило обнаружение этого этого аромата? маленького буклетика моих школьных стихов Белая Сирень? который, по ее словам, она не имела права оставила в таксофоне на Сорок Второй улице несколько лет назад. Стихов, которые я сочинил и усердно распечатал на машинке духи опадают, белая сирень, к ее дню рождения, теперь, с трепещущей страницы, ее духи, оказывается, в нескольких тысячах миль подобно ломким лепесткам от родной Сорок второй, рассыпаемым пожухшею сиренью… в почте моего брата! Он не имел права она не имела права с моими стихами!

Просматривая письма, я тихо свихивался. Потому что он не имел права становилось все яснее, что она никогда не была моей мой милый Хэнк у меня нет слов выразить во все эти наши годы вместе она была по-прежнему его как я тоскую по твоим рукам твоим губам и у них не было никакого права не может быть если б только могли мы увидеться вновь хоть когда-нибудь каждое слово, каждое дуновение духов в разлуке швыряли прошлое безжалостно в лицо без тебя, Любимый, снег чернеет и истинное движение ее руки а люди здесь еще черней и холодней тянущейся к флакончику на полке как жаль мне, что не можем мы под мочкой уха, где жемчужная сережка конечно, Ли успевает в школе куда лучше по-прежнему качалась темным благовонным маятником в черноте волос нам, может, не придется ждать столь долго не имеет права он на те двенадцать лет моих любимый пока он получил свои двенадцать лет, а на мои нет у него никаких прав мы не сумеем обрести обитель в небесах пожалуйста, пиши, отправь когда дверь открылась, со всей моей любовью, Майра и Вив вдруг рядом оказалась, плакала, невзрачная в своей хламиде PS: Ли необходим репетитор, а доктор пишет, что платежи по полисам опять прекращены; не мог бы ты? Ко времени когда пришла несчастная девочка и страховка тоже? я был почти вне себя от негодованья. У них не было на это никакого права!

И к тому времени, когда Вив достаточно выплакалась, чтоб поведать мне о походе Хэнка на реку — «Только он и Энди. И он там утонет… и поделом ему!» — я уж прочувствовал, как поимели меня годы. Когда она закончила сквозь спазмы излагать свои новости, я чувствовал себя так, будто меня изнасиловало само время. Опять! Вот так же отпустил ее тогда он. Я попытался объяснить, но, боюсь, по большей части бредил. Опять он отпустит ее и украдет у меня навсегда. Я лишь попробовал сказать ей: «Когда мы дрались, Вив, он спросил, довольно ли с меня, получил ли я, что хотел. Но разве не снес я самый сильный его удар? Не снес?! Не снес?! — вопрошал я, кричал на нее, бичевал яростью отрицания и утверждения, но она не понимала. — Вив, видишь ли, если я позволю ему сделать это — проиграю вчистую снова. Нет, я не получил, что хотел. Я никогда не получу, покуда он заставляет меня это говорить! Я никогда не получу тебя, пока позволяю ему пускаться в героические сплавы по реке. Ты не?.. О, Вив… — Я стиснул ее руку; я видел, что она представления не имеет, о чем я говорю; я видел, что мне никогда не удастся ей объяснить. — Но послушай… там, на берегу, знаешь? Я дрался за свою жизнь. И знаю это. Не бежал, спасая шкуру, как всегда, а дрался за жизнь. Не просто, чтоб сохранить, удержать, а за нее… дрался, чтоб заполучить ее, выиграть ее? — Я хлопнул ладонью по столу. Она что-то говорила, но я не слышал. — Нет! Мне плевать, что он думает, я не получил, что хотел. Урод самодовольный! У него, на хрен, нет никакого права… Кстати, где он? Все в доме? Что ж, а где Энди с катером? Я не собираюсь позволить ему, больше — нет! Не в этот раз! Вот, возьми все это барахло. А мне надо перехватить катер».

Она что-то говорила, но я не слышал, я выбежал, оставив ее, бежал к моему брату… оставив ее и слепо надеясь, что она, возможно, поняла: я пытаюсь получить, что хочу, получить когда-нибудь ее, быть может. Ее — или кого-то. Позже. Ибо наш с братом танец не закончен. Был лишь перерыв, антракт кровавый, и партнеры отдыхали, томные и утомленные… но действо не закончено. Возможно — никогда. И там, на берегу, мы оба это чувствовали, что при равенстве партнеров нет ни пораженья, ни победы, ни конца… А есть лишь паузы, пятиминутный перекур оркестра. И если б я уделал Хэнка до отключки — я прибег к сослагательному наклонению, ибо потерял слишком много крови и выкурил слишком много сигарет, чтоб вывести таковую возможность из чисто гипотетической плоскости, — я бы все равно не получил ничего, кроме его бессознательности. Но не его поражение. Теперь я это знаю и, полагаю, знал всегда. Как и он понял, получив от меня ответный удар, что ныне моя защита вне досягаемости его оружия. Тот кол, о котором я беспокоился, мог лишь порвать мои внутренности; шипованные башмаки могли лишь смешать мое серое вещество с пюре из золотистых яблочек; и даже если б он приставил свой ножик о двенадцати клинках к моему горлу и потребовал подписать клятву вечной верности Джону Бёрчу [109], Куклуксклану и Дочерям Американской Революции всем вместе, он бы достиг победы надо мной не большей, чем я, когда б загнал его в убежище кабинки для голосованья и под дулом пистолета заставил бы подать свой бюллетень за самых оголтелых социалистов.

Ибо всегда есть убежище более надежное, дверь, что нельзя взломать каким бы то ни было ломом, последняя и непреступная твердыня, что приступом не взять, каким угодно штурмом; у тебя могут отнять голос, имя, нутро, даже жизнь, но эта крепость может лишь сдаться сама. И сдаться ради чего угодно, помимо любви, — значит, отдать любовь. Хэнк всегда это знал, не осознавая, и я, заставив его усомниться в этом на миг, дал возможность нам обоим это открыть. Теперь я понял. И я понял: чтоб отвоевать свою любовь, свою жизнь, мне придется отвоевать у самого себя право на эту последнюю твердыню.

Что означало — отвоевать силу, которую я растратил за годы на разбавленную любовь.

Что означало — отвоевать гордость, что я променял на жалость.

Что означало — не дать этому козлу совершить чертов рейд по реке без меня. Не в этот раз, не снова. И даже если мы оба утонем, все равно это лучше, чем прозябать еще двенадцать лет в его тени, какая б огромная она ни была!

Вив сидит за столом, глядя вслед Ли. Ее руки покоятся на альбоме. Ее постепенно осеняет то, чего она по-настоящему никогда не понимала — не с приезда Ли в Орегон, а с ее приезда.

Телефон подле Флойда Ивенрайта звонит. Он вскакивает, хватает трубку. Слушает, и лицо его все краснеет и краснеет, да кем он себя, блядь, возомнил, уебок сраный, что портит людям День благодарения такими-то известиями!..

— Клара! Это Хэнк Стэмпер звонил! Сукин сын решил попробовать сплавить эти бревна для «ТЛВ». Как тебе такая херня? Говорил же я Дрэгеру, что нет веры этим отморозкам… — Да кем он возомнил-то себя, что этак любезно, здрасьте-пожалуйста, звонит человеку, чтоб рассказать ему, как будет петлю на шею набрасывать да чурбачок вышибать… но мы, ей-богу, еще поглядим! — Подай ботинки. И, послушай, Томми, иди сюда и послушай… Мне надо пойти поглядеть, что и как, и что можно сделать, а ты пока позвони, кому нужно. Соренсену, Гиббонсу, Эвансу, Ньютону, Ситкинсу, Арнсену, Томзу, Нильсену… черт, сам знаешь… а если этот Дрэгер прорежется — скажи ему, чтоб у дома Стэмпера меня искал!

Ли видит буксирный катер, продирающийся сквозь плотный дождь, и бросает джип к обочине.

— Энди! Сюда! Это я, Ли! — Посмотрим еще, кто получил, что хотел, а кто нет…

Дженни приканчивает бутылку и роняет ее на пол. Собирает ракушки. «Всякий раз, мой сладкий, всякий раз теперь…»

Вив собирает бумаги, брошенные Ли, аккуратно ровняет их, разглаживает и складывает в коробку. Тут она видит фотографию на полу…

Хэнк, широко ухмыляясь, склонился над пластмассовым тазом подле морозильника у заднего крыльца; пар клубится в холодном воздухе… (Как только Вив уехала на встречу с Малышом, я достал из морозилки стариковскую граблю. Она замерзла, сухая, легкая, и на цвет — как кусок мокрого топляка. И хрупкая, как лед. Я попробовал отогнуть мизинец — и он отломился под корень с хрустом. Поэтому я беру стиральный таз и держу под струей остальные пальцы, чтоб они оттаяли до большей гибкости. Поначалу пускаю холодную воду, как при обморожениях полагается. Потом смеюсь от этой мысли и прикидываю: Какого черта? мясо — оно и есть мясо… и врубаю кипяток…)

Балансируя на скользкой палубе, Ли наблюдает маневры Энди. Тот пытается подвести катер как можно ближе к разрушенному лодочному навесу, гудит маленьким рупором.

— Он там, наверху, — говорит Энди, тыча в окно на втором этаже. — И посмотри только, что он там вывесил. Господи-бож-мой… Только глянь.

Прикрыв глаза рукой от косого дождя, Ли выгибается, смотрит.

— Дьявол, — говорит он, усмехаясь руке. Но если он думает, что я получил довольно!..

А Вив, рассматривая фотографии, рассеянно воюет с «молнией» на плаще, пытаясь высвободить волосы. Ох, эти волосы. Все «молнии» в ее жизни норовили прикусить эти волосы. Эти проклятые волосы. В холод застревали в «молниях», в жару липли ко лбу и шее. В детстве дядя не разрешал ей ни остричь их, ни заколоть. «Твоя мать таких фокусов успела навыкидывать за вас обеих, — так он мотивировал, — и пока ты живешь у меня, они будут висеть так, как Бог и природа им назначили висеть». И в летние дни, когда она копала оросительные канавы на овеваемых зноем колорадских бахчах, волосы противно щекотали шею, липли к лицу и висели, как назначено висеть. А ночами она боролась с «молнией» спальника, норовившей зажевать пряди, лежа подле фонарика и мелкашки-однозарядки, охраняя бахчи от шаек юного ворья, которое, по заявлению дяди, только и мечтало, как разорить его угодья.

В стране, где арбузы и дыни росли в дикости у каждой лужи, ее дядя был уверен, что каждый бедолага в его каталажке повинен, помимо прочего, еще и в нераскрытых кражах с его бахчей. Но единственными мародерами, что попадались на глаза Вив, были кролики и луговые собачки. Однако эти уединенные ночные бдения давали Вив время для раздумий и мечтаний. Она, и звезды, и огромная равнинная луна сочиняли, плели из ночи жизнь для нее, жизнь совершенную, расписанную до каждого цветочка, что она вырастит в саду, до имен всех четверых детей, что будут у нее. Какие имена? Первенец, мальчик, конечно, получит имя мужа, но откликаться будет на второе свое имя, Нельсон, в честь ее покойного отца. Вторая?.. Это была девочка? Да, девочка… но имя? Не в честь матери. Нет. Имя — как у куклы, что подарил ей отец. Начиналось тоже на «Н». Какое же имя? Не Нелли… Не Норма… Кажется, имя было индейское…

Она встряхивает головой и отпивает пива из бокала Ли, отчаявшись вспомнить. Так давно это было. И мечта, которую маленькая девочка помогала луне и звездам лепить столь кропотливо из сухой и хрупкой глины колорадских ночей, не могла устоять против здешнего климата. Мечта эта, подобно песчаным рисункам хопи [110], могла уцелеть лишь в сухости. А при такой погоде краски текли, края расплывались, и от мечты, что некогда сверкала верностью и точностью грядущего, ныне остался лишь сомнительный и смутный ком насмешки над девчушкой, что грезила давным-давно.

Она снова дергает «молнию», улыбаясь: «Но вот эту часть я очень ясно помню: что человек, за которого я выйду, согласится остричь накоротко мои волосы. Это было одно из главных условий, волосы, я помню…»

Внезапно ей как будто хочется плакать, но слезы у нее украли где-то в пути. Она сворачивается, прячется в своем плаще, как улитка…

«Помню… Я обещала себе — ей — что никогда не выйду за человека, который заставит меня носить длинные волосы. Я — она — верила, что я сдержу обещание. Она верила, что обрежу волосы…» Худенькая девочка бросает выдирать репьи из своих волос, поднимает недоуменный взгляд на Вив; потом говорит: «Ты хотела завести мальчика, девочку, и еще двух мальчиков. Нельсон, Неата, Кларк и Уильям, в честь малыша Уилли, веревочной куклы?»

«Правильно. Ты права…»

Маленькая девочка тянет тонкую ручку, касается щеки Вив. «И пианино. Мы собирались заставить его купить нам пианино, помнишь? И научить детей петь? Детей и пианино, и научить их всем песенкам, что пели мама и папа, учителя в Джуллиарде… помнишь, Вивви?»

Она приближается, заглядывает в лицо Вив.

«И канарейку. Двух канареек. Мы бы назвали их Билл и Ку. Настоящие кенары, выводили бы тирольские трели, вроде тех, что были в „Запчастях и Ремонте Радио“… Мы же собирались завести двух канареек?»

Вив смотрит сквозь девочку в настоящее, на фотографию в руке. Изучает лицо на картинке: взгляд прямой и властный, руки сложены, тень, маленький мальчик, такой серьезный в этих очках… снова — на лицо девочки, смеющееся из-под волос, из-под локона, взметнувшегося над левым плечом, подобно глянцево-черному крылу, застывшему во времени…

«А главное, Вивви, про этого Кого-то, помнишь? Он должен быть Кем-то, кто желает настоящих нас, меня, кто полюбит меня — на самом деле — такой, какая я есть. Да. А не Кого-то, кто желает, чтоб я стала для него, какой ему нужно…»

Она переворачивает фотографию и подносит ближе к глазам: на обороте — штамп с названием студии, «„Модерн“… Юджин, Орегон» и дата «Сент. 1945». Она слышит теперь, впервые слышит Хэнка, как он пробует ей объяснить, и Ли, наконец-то слышит их, и понимает, как их всех провели…

«Я люблю их, правда. Я в самом деле умею любить. Мне дано…»

Но в эту минуту, к этой женщине, к этому мертвому образу — она испытывает ненависть, стремниной ревущую в голове. Эта женщина — словно темный огонь, холодный огонь, что расплавил их всех до неузнаваемости. Опалил их так, что они едва могли признать себя и друг друга.

«Но я больше не позволю ей использовать себя. Я люблю их, но не могу отдать им себя. Не всю себя. На это у меня нет права».

Она роняет снимок в обувную коробку и берет автобусный билет, что Ли оставил на столе.

Дождь хлещет землю; река набухает, пресыщенная, но по-прежнему голодная. Хэнк перепрыгивает через ягодные кусты, одной ногой — на берег, другой — на руины лодочного навеса, и дальше — на корму катера-буксира. Он удивляется, видя Ли, но прикрывает улыбку рукой…

— Плавать не разучился, Малой? Может, понадобится, знаешь ли…

Дженни бросает ракушки.

Ивенрайт рыщет по берегу среди собирающихся лесорубов в праведном, подлинном гневе и в поте исподнего:

— И на что рассчитывает этот Стэмпер? — и по-прежнему воняет бензином.

— Только ты?

— Только я…

Тедди видит, как Дрэгер спешит от своей машины к крыльцу «Коряги». Есть силы позначительней, мистер Дрэгер. Не знаю, что это за силы, но порой они затыкают нас за пояс. И я не знаю, что это за силы, но знаю, что мне они ни гроша не принесут.

И Дрэгер, миновав мягко пульсирующее сияние музыкального аппарата, пинбол, миновав нарезанный на доли полумрак пустых кабинетов — я хочу знать, что произошло и почему — наконец находит стройную блондинку. Она сама по себе. Со стаканом пива. Ее бледные руки покоятся на большом бордовом альбоме. Она ждет, чтобы сказать ему:

«Чтобы понять, надо провести тут зиму…»

Вив закрывает альбом. Она какое-то время молча перелистывала страницы, а Дрэгер смотрел, завороженный потоком лиц.

— Вот, — говорит она, улыбаясь. Дрэгер вздрагивает, вскидывает голову:

— Я все равно не понимаю, что произошло, — заявляет он через секунду.

— Может, потому что оно еще происходит? — говорит Вив. Она собирает россыпь бумаг и фотографий в аккуратную стопку на столе, положив сверху снимок с темноволосой женщиной и мальчиком. — В общем… Кажется, мой автобус сигналит. Вот. Приятно было ввести вас в историю семейства, мистер Дрэгер, но сейчас — поскольку я…

Вив одалживает нож у Тедди и высвобождает застрявшие в «молнии» волосы как раз вовремя, чтобы успеть на автобус. Там — только она, да водитель, да мальчик с жвачкой.

— Я еду в Корваллис к бабушке, дедушке и их лошадкам, — информирует дитя. — А ты куда едешь?

— Кто знает? — отвечает Вив. — Просто еду.

— Только ты?

— Только я.

Дрэгер томится за столом. Аппарат булькает музыкой. Буй стонет в бухте. Провода качаются. Джонни Красное Перо поет «Суони». Буксир напрягается, утягивая свой груз.

Плоты приходят в движение, постанывают, скрипуче кашляют в неистовой кильватерной пене буксира; Хэнк с Ли спешат проверить стыковочные тросы между огромными коврами бревен.

— Перепрыгивай, не стой на месте, — советует Хэнк. — А то они под тобой провернутся. Может, верится с трудом, но подпрыгивать — безопаснее всего.

Автобус свистит сквозь дождевой вихрь; Вив достает из кармана «клинекс», пытается протереть туман в окне, чтоб разглядеть две фигурки, придурковато перепрыгивающие с бревна на бревно. Она трет и трет, но мгла не намерена уступать и расступаться.

— Малахольные они! — орет Гиббонс. — Не выйдет у них ничегошеньки по такой воде…

Энди на буксире повторяет себе снова и снова, наперекор тревоге, которую заподозрил в нем Хэнк, отправляясь на плоты:

— Нечего париться, париться нечего…

Ивенрайт подзывает группу активистов к гаражу у причала:

— Надо бы кое-что обмозговать, парни… на случай, если у них получится.

Верзила Ньютон, по-прежнему рыгая, приступает к отжиманиям на ковре в спальне.

Рука болтается над собачьей сворой, закручивается и медленно раскручивается в лавине ливня.

Дженни отступает на шаг от лица перед ней, опускает глаза.

— Дженни… Тебя так зовут, Дженни?

— Ага. Не совсем. Это люди меня так прозвали.

— А настоящее имя какое?

— Лианумиш. Это значит «Бронзовый папоротник».

— Ли-ануу-миш… Бронзовый папоротник. Очень красиво.

— Ага. А посмотри сюда. Глянь, какие у меня стройные ножки?

— Очень красиво. И юбочка тоже. Очень, очень красиво… малютка Бронзовый Папоротничек.

— Хо-хо! — триумфально восклицает Дженни и закидывает замызганный подол на голову.

Примечания

1

Хадди Уильям Ледбеттер («Свинцовое брюхо», 1885–1949) — американский фолковый и блюзовый исполнитель, гитарист. Джон Э. Ломакс (1875–1948) — американский фольклорист и популяризатор фолк-музыки

2

«В мыслях по-прежнему ты» («You're Still on My Mind») — песня Льюка Макдэниела.

3

«Одинокую тень я бросаю» («I Cast а Lonesome Shadow», 1963) — песня Хэнка Томпсона и Линн Рассвурм.

4

Аллюзия на слова Просперо. Уильям Шекспир «Буря», акт IV, сцена 1. Перевод М. Донского.

5

«Шагаю дальше по пыльному шоссе» («Blowing Down That Old Dusty Road», 1963) — песня американского фолксингера и автора песен Вуди Гатри.

6

С разрешения Кена Бэббза. — Прим. автора.

7

Екк 1:4.

8

Екк 1:3.

9

Парафраз Екк 1:10.

10

Екк 1:18.

11

«Дым над водой» («Smoke on the Waters». 1944) — песня Зика Клементса на слова Уолтера Ленка, впервые записанная кантри-исполнителем Редом Фоули.

12

Мф 5:5.

13

Лиланд Стэнфорд (1824–1893) — американский промышленный магнат, политик, основатель Университета Стэнфорда.

14

«Джо Палука» (1930–1984) — спортивный комикс Хэммонда Эдварда «Хэма» Фишера о добродушном и глуповатом боксере.

15

Хэнк Сноу (Кларенс Юджин Сноу, 1914–1999) — американский кантри-певец, автор-исполнитель. Далее цитируется его песня «Я двигаюсь вперед» («I'm Movin' On», 1948).

16

Бетт Дэвис (Рут Элизабет Дэвис, 1908–1989) — голливудская киноактриса.

17

«Вобблиз», ИРМ («Индустриальные рабочие мира») — организация в защиту прав трудящихся, созданная в 1905 году и достигшая в США расцвета в 1920-х.

18

Уильям Шекспир «Гамлет, принц датский». Акт III, сцена 1. Здесь и далее цитаты из «Гамлета» в пер. Б. Пастернака.

19

Гамлет. Акт V, сцена 2.

20

Гамлет. Акт III, сцена 1.

21

«Общество Гидеон» — межконфессионная организация, занимающаяся распространением Библии — главным образом в местах скопления людей (в гостиницах, больницах и т. д.).

22

Гамлет. Акт I, сцена 5.

23

Бэтмен и Робин — персонажи комиксов «Бэтмен» (с 1939) Билла Фингера и Боба Кеина: Бэтмен — человек-летучая мышь, борец с преступностью; Робин, Чудо-Мальчик — его друг и ученик.

24

Верный Старик — гейзер в Йеллоустонском национальном парке, высота фонтана — до 45 метров, извергается почти точно по часам.

25

Дэниел Бун (1734–1820) — фольклорный герой американского Фронтира, первопроходец, охотник и следопыт, один из первых поселенцев Кентукки. В 1784 году Джон Филсон опубликовал «Приключения полковника Дэниела Буна» — воспоминания Буна о жизни в Кентукки с 1769 по 1782 гг.

26

«Девушка с Золотого Запада» («The Girl of the Golden West», 1938) — романтический мюзикл американского кинорежиссера Роберта З. Леонарда о владелице салуна Мэри Роббинс, единственной женщине в маленьком городке.

27

Лон Чейни (Леонидас Чейни, 1883–1930) — актер немого кино, более всего прославился исполнением ролей зловещих персонажей (Квазимодо, Фантом Оперы и т. д.); был известен как «человек с тысячей лиц» благодаря изобретательному использованию грима. Возможно, имеется в виду Лон Чейни-мл. (Крайтон Тулл Чейни, 1906–1973) — сын Лона Чейни, также киноактер, сыгравший немало ролей в фильмах ужасов.

28

Имеется в виду Дуайт Дэвид («Айк») Эйзенхауэр (1890–1969) — 34-й президент США (1953–1961), во время Второй мировой войны сначала командовал вооруженными силами США в Европе, а затем был Верховным главнокомандующим Союзных сил в Европе.

29

Джеймс Кэгни (1899–1986) — голливудская кинозвезда в амплуа «крутой парень».

30

Персонажи одноименных комиксов. Пластикмен — персонаж Джека Коула (с 1941); стал совершенно гуттаперчевым после того, как, участвуя в ограблении химического завода, подвергся действию химикатов; затем стал борцом с преступностью. Супермен — персонаж Джерри Сигела и Джо Шустера (с 1938), инопланетянин с планеты Криптон, обладающий сверхчеловеческой силой и способностью летать. Аквамен — персонаж Морта Вайзингера и Пола Норриса, способный жить под водой и телепатически общаться с морской живностью. Ястребмен — персонаж Гарднера Фокса (с 1939, с 1961), коллекционер древнего оружия, крылатое перевоплощение древнеегипетского принца Кнуфу и борец со злом. Капитан Марвел — персонаж Билла Паркера и Чарлза Кларенса Бека (1940), разносчик газет Билли Бэтсон, от могущественного волшебника получивший Дар перевоплощаться в Могущественнейшего Смертного капитана Марвела.

31

Цитата из песни Харолда Арлена на стихи Э.Й. Харбурга «Над радугой» («Over the Rainbow») из сказочного мюзикла «Волшебник страны Оз» («The Wizard of Oz», 1939) кинорежиссера Виктора Флеминга с Джуди Гарланд в главной роли.

32

«Сторожевая башня» — бесплатный журнал секты «Свидетели Иеговы».

33

Рудольф Валентино (Родольфо Гульельми д'Антонгуолла, 1895–1926) — актер, танцовщик, звезда немого кинематографа в амплуа рокового любовника.

34

Джон Бэрримор (1882–1942) — голливудский актер, звезда немого и звукового кино, обладатель аристократической внешности.

35

Эрскин Престон Колдуэлл (1903–1987) — американский писатель, в чьих романах крайне откровенно изображалась американская повседневная жизнь — в том числе жизнь бедняков Юга; по причине смелости подачи материала несколько раз в суде обвинялся в непристойности.

36

Шарль Буайе (1899–1978) — французский киноактер; известен, в частности, ролью в фильме «Газовый свет» (1944), в котором его персонаж убеждает свою жену (которую сыграла Ингрид Бергман) в том, что она безумна.

37

Линия Мэйсона-Диксона — южная граница Пенсильвании, в 1763–1767 гг. проведенная английскими геодезистами и астрономами Чарлзом Мэйсоном и Джеремией Диксоном. До начала Гражданской войны символизировала границу между свободными и рабовладельческими штатами.

38

Джимми Дэвис (Джеймс Хьюстон Дэвис, 1899–2000) — луизианский исполнитель кантри-блюза и госпелов, автор ряда крайне популярных песен; дважды избирался губернатором Луизианы.

39

«Ужин» («It's Suppertime», 1949) — песня американского автора песен Ирвинга Берлина (1888–1989).

40

Уильям Шекспир «Макбет». Акт II, сцена 2. Здесь и далее цитаты из «Макбета» в переводе М. Лозинского.

41

«Пушка есть, согласен ездить» («Have Gun — Will Travel», 1957–1963) — телесериал-вестерн о профессиональном стрелке, который ищет работу в период после Гражданской войны.

42

Макбет. Акт IV, сцена 3.

43

«Шериф Кочиса» («Sheriff of Cochise», 1956–1958) — американский телесериал-вестерн о полицейских буднях округа Кочис.

44

Кэлвин Кулидж (1872–1933) — 30-й президент США (1923–1929).

45

«Алмаз земной» («Precious Jewel», 1951) — песня американского кантри-композитора и исполнителя Роя Экаффа (1903–1992).

46

«Гранд Оул Опри» — музыкальная радиопрограмма, передавала главным образом кантри и записывалась в Нэшвилле, штат Теннесси; существовала с 1925 г. в разных форматах, с 1940-х стала передаваться по «Эн-би-си» как общенациональная, а впоследствии превратила Нэшвилл в национальный центр музыкальной звукозаписи.

47

«Лето и дым» («Summer and Smoke», 1961) — кинофильм британского режиссера Питера Гленвилла по одноименной пьесе Теннесси Уильямса.

48

Стихотворение из фильма ужасов «Человек-Волк» («The Wolf Man», 1941) по сценарию Курта Сьодмака, который и является автором четверостишия. В фильме главный герой становится оборотнем, а стихотворение фигурирует как древняя легенда.

49

Гамлет. Акт I, сцена 2

50

Парафраз библейского стиха «Разве нет бальзама в Галааде? разве нет там врача? Отчего же нет исцеления дщери народа моего?» (Иер 8:23)

51

Святой Винсент де Поль — покровитель благотворительных обществ, волонтеров и работников больниц; «Общество святого Винсента де Поля» занимается благотворительной деятельностью, помощью беднякам и т. д.

52

Макбет. Акт III, сцена 4.

53

Хэнк Томпсон (р. 1925) — американский исполнитель фолка и кантри-энд-вестерн.

54

У.К. Филдс (Уильям Клод Дьюкенфилд, 1880–1946) — американский театральный и киноактер, эстрадный комик.

55

Джо Тёрнер — очевидно, имеется в виду Большой Джо Тёрнер (1911–1985), американский ритм-энд-блюзовый певец. Фэтс Домино (Антуан Домино-мл., р. 1928) — новоорлеанский ритм-энд-блюзовый певец и музыкант.

56

Дэйв Брубек (р. 1920) — американский джазовый («кул-джаз») пианист и композитор, лидер «Квартета Дэйва Брубека». Джо Уильямс (Джозеф Гоурид, 1918–1999) американский джазовый и свинговый певец. Фред Катц (р. 1919) — американский джазовый виолончелист, в 1950-х играл с «Квинтетом Чико Гамилтона», а также самостоятельно («кул-джаз»).

57

Джимми Джюффри (р. 1921) — американский джазовый саксофонист, флейтист и кларнетист («кул-джаз»). Кэл Тьядер (1925–1982) — американский джазовый музыкант, вибрафонист и руководитель джаз-бэнда («кул-джаз» и латиноамериканский джаз).

58

Джон Колтрейн (1926–1967) — американский джазовый саксофонист (пост-боп, фри-джаз и авангардный джаз). «Африка/Медь» — его альбом 1961 г.

59

Фэтс Уоллер (1904–1943) — американский джазовый и свинговый пианист, композитор и вокалист. Слим Гейллард (Були Гейллард, 1916–1991) — американский джазовый пианист, гитарист и вокалист, эстрадный актер.

60

Чемпион Джек Дюпре (1909–1992) — новоорлеанский джазовый пианист и вокалист, изначально боксер.

61

Народная песня: «Мягко, мягко речкой лодочка плывет. // Славно, славно, славно, скоро жизнь пройдет».

62

Алистер Кроули (Эдвард Александр Кроули, 1875–1947) — британский оккультист, мистик и писатель.

63

Джо Гарпер и Гекльберри (Финн) — персонажи «Приключений Тома Сойера» Марка Твена.

64

Парафраз 1 Ин 5:1.

65

Парафраз Иов 38:7.

66

Парафраз Ис 11:6.

67

Грэнтленд Райс (1880–1954) — американский спортивный журналист, прославившийся героической вдохновенной риторикой о спорте.

68

«Фантики-конфеты» («Candy Kisses», 1956) — песня американского кантри-композитора и исполнителя Джорджа Моргана (1924–1975).

69

«Ротари-клуб» — местное отделение «Ротари интернэшнл», общественной организации, объединяющей бизнесменов и высококвалифицированных работников и выступающей за сотрудничество и мир во всем мире.

70

Спенсер Трейси (1900–1967) — американский киноактер; имеется в виду его роль в вестерне американского режиссера Элии Казана «Море травы» («The Sea of Grass», 1947), где Трейси сыграл полковника Джеймса Б. Брютона, лидера скотоводов, противостоящих продвижению фермеров на Запад.

71

«Американская Федерация Труда» и «Конгресс Производственных Профсоюзов», с 1955 г. — единое крупнейшее в США профсоюзное объединение «АФТ-КПП».

72

Один из вариантов песни «Ты на чьей стороне?» («Which Side Are You On», 1931), написанной Флоренс Рис, женой одного из лидеров профсоюзного движения Сэма Риса, во время забастовки в Харлане, штат Кентукки.

73

«Тимстерз» — профсоюз водителей грузовиков, образован в 1903 г., до 1957 г. входил и состав АФТ-КПП, но затем до 1987 г. был исключен.

74

«Христианская молодежь» («Y-Teens») — подростковая организация при Христианской ассоциации молодых людей (YMCA).

75

Джуллиардская музыкальная школа — лучшая американская музыкальная школа, находится в Нью-Йорке.

76

Уоллас Стивенс (1879–1955) — американский поэт-модернист.

77

Алфред Кинси (1894–1956) — американский биолог и сексолог, основатель Института исследований Секса, Гендера и Репродукции (1947), ныне названного его именем, автор многих теоретических трудов, немало повлиявших на сексуальную революцию в США.

78

Калибры гладкоствольного оружия исторически рассчитываются и обозначаются по тому, сколько пуль можно отлить из фунта свинца, и чем меньше цифра — тем крупнее калибр.

79

Макбет. Акт V, сцена 3.

80

Харпо Маркс (Адолф Маркс, 1888–1964) — американский актер, мим, преимущественное амплуа — «комический герой-любовник»; входил в состав комической труппы «Братья Маркс».

81

Екк 11:9.

82

«Существо из Черной лагуны» («Creature from the Black Lagoon», 1954) — приключенческий фильм ужасов американского кинорежиссера Джека Арнолда: научная экспедиция сталкивается с опасным гуманоидом, живущим под водой.

83

Около 38,6 °C.

84

Парафраз 2 Цар 1:27.

85

Имеется в виду драматический мюзикл «Мисс Сэйди Томпсон» («Miss Sadie Thompson», 1953) американского кинорежиссера Кёртиса Бернхардта; Рита Хэйуорт (1918–1987) сыграла владелицу ночного клуба в военном городке, которая пытается соблазнить проповедника.

86

Мк 11:23.

87

Макдуф — персонаж «Макбета», шотландский дворянин.

88

«Дятел ничего не знает» («Woody Knows Nothin'») — американская народная песня.

89

Сидни Гринстрит (1879–1954) — англо-американский театральный, а впоследствии киноактер; в кино известен ролями дородных и всемогущих криминальных боссов («Касабланка», «Мальтийский сокол» и т. д.).

90

Эдгар Райс Берроуз (1875–1950) — американский писатель, более всего известный сагой о Тарзане.

91

«Болтовня» («Loose Talk», 1957) — песня американского кантри-музыканта Фредди Харта (Фредди Сегрест, р. 1926) и Энн Лукас.

92

Мистер Экер Билк (Бернард Стэнли Билк, р. 1929) — англо-американский поп-джазовый кларнетист и композитор; «Чужак на берегу» («Stranger on the Shore») — песня, написанная им и Робертом Меллиным в 1961 г. Эрл Грант (1933–1970) — американский поп-певец и клавишник; «Нежный свинг» («Swinging Gently») — его инструментальная композиция 1958 г. Сэм Кук (1931–1964) — американский соул- и ритм-энд-блюзовый певец; «Твист всю ночь напролет» («Twistin' the Night Away») — его песня 1962 г. «Кингстон Трио» (1956–1967) — американская фолковая группа; «Джейн Джейн Джейн» («Jane Jane Jane») — песня Стэна Уилсона, записанная группой в 1962 г. «Бразерз Фор» (1958–1970) — американский фолковый квартет. «Хайвеймен» (1958–1964) — американская фолковая группа; «Любитель птиц из Алькатраса» («Birdman of Alcatraz») — песня, вышедшая одновременно с одноименным фильмом (1962) американского режиссера Джона Франкенхаймера (с Бертом Ланкастером в главной роли); фильм основан на книге Томаса И. Гэдднса, истории заключенного Роберта Франклина Страуда (1890–1963), в тюрьме ставшего орнитологом. «Скайлайнерз» (1959—1960-е) — американская поп-группа. «Джой Ди и Старлайтерз» — группа американского поп-вокалиста Джон Ди (р. 1940).

93

Имеется в виду американский ритм-энд-блюзовый вокалист Клайт Макфэттер (1932–1972), записавший балладу «Забудем прошлое» («Let's Forget About the Past») в 1962 г.

94

«Клонясь к вечным дланям» («Leaning on the Everlasting Arms», 1887) — церковный гимн Элиши Э. Хоффмана и Энтони Дж. Шоуолтера; звучал в драме американского режиссера Кларенса Брауна «Человеческая комедия» («The Human Comedy», 1943) по одноименному роману Уильяма Сарояна.

95

«Песня про пончик» («The Doughnut Song», 1960) — композиция американского автора песен Боба Меррилла; песня, которую Кен Кизи часто цитировал.

96

Орал Робертс (р. 1918) — американский христианский телепроповедник-евангелист; родился в Оклахоме, основал Университет Орала Робертса в Талсе (1963).

97

Алан Уилсон Уоттс (1915–1973) — британский философ, писатель, оратор, специалист в сравнительном религиоведении, популяризатор восточных философских направлении и религиозных традиций; автор множества книг и статей о личном самосовершенствовании на базе научного знания и восточных духовных традиций.

98

Нэшвилл — город в штате Теннесси, считается столицей музыки кантри-энд-вестерн.

99

«Неба синь» («Blue Skies», 1927) — песня Ирвинга Берлина.

100

«И поисках Брайди Мёрфи» (1956) — книга гипнотизера Мори Бернстайна, в которой описаны его сеансы с Вирджинией Тай, в своей прошлой инкарнации якобы оказавшейся ирландкой по имени Брайди Мёрфи. Впоследствии выяснилось, что Брайди Мёрфи — не ирландка из XIX столетия, а соседка Вирджинии Тай в период, когда та была маленькой девочкой; таким образом, воспоминания из прошлой жизни оказались воспоминаниями из раннего детства.

101

Очевидно, имеется в виду песня «Прекрасный день» («А Perfect Day», 1910), написанная Кэрри Джейкобс-Бонд (1862–1946).

102

ДАР, «Дочери Американской Революции» — женская общественная организация, в которую входят потомки участников Войны за независимость; существует с 1890 г.

103

«Всякий раз» («Anytime», 1921) — кантри-композиция американского автора песен Герберта «Счастливого» Лоусона.

104

«Больше дождь не пойдет» («Ain't Gonna Rain No More», 1948) — народная песня, в 1961 г. записанная Большим Джо Уильямсом.

105

Новый Курс — система экономических реформ 32-го президента США (1933–1945) Франклина Делано Рузвельта (1882–1945) для преодоления Великой депрессии.

106

«Волшебная гора» (1924) — философский роман немецкого писателя Томаса Манна (1875–1955) о жизни буржуазного общества накануне Первой мировой войны: герой обитает в швейцарском санатории, где сталкивается с представителями разных общественных кругов, таким образом познавая мир и внутренне взрослея.

107

Имеется в виду, очевидно, английский поэт Ричард Лавлейс (1618–1657 или 1658).

108

Гленн Mиллер (1904–1944) — руководитель одноименного оркестра («биг-бэнд»), джазовый музыкант, тромбонист.

109

Имеется в виду «Общество Джона Бёрча» (с 1958) — праворадикальная организация, созданная в целях борьбы с коммунистической угрозой в США.

110

Хопи — индейское племя из семьи пуэбло, живут на северо-востоке Аризоны.

Content

Кен Кизи
Порою блажь великая

Примечания