Лариса Кондрашова

Шоу для завистницы

Глава первая

Дождь казался неутомимым злым мальчишкой, который швырял и швырял в лобовое стекло машины горсти ледяной воды, а «дворники» — именно дворниками, так же методически смахивающими брызги в стороны своими узкими резиновыми метлами: шорк, шорк, шорк…

Дождь в январе — что может быть нелепее? Не будь снаружи столь тепло, это была бы снежная метель, а так — дождь с ветром. Как назло, перед началом сезона я купила себе натуральную шубу, о которой мечтала, а теперь она висит себе в шкафу ненадеванная. Кому придет в голову надевать шубу в дождь?

Однако второй раз зажигается зеленый свет, а стоящая впереди машина и не думает двигаться с места. Мигает красными огнями габаритов, и все… Конечно, он же застрял! Он — в смысле «форд», водитель которого, видимо, тщетно пытается сдвинуть с места заупрямившуюся машину. Что значит застрял? Это же не грунтовая дорога, обычный двухполосный асфальт…

Нет, мне всего лишь кажется, будто в машине происходит какое-то движение. Из-за пелены дождя любой водитель ничего такого не увидит, потому я додумываю то, чего нет.

Скорее всего поломка достаточно серьезная, выходить под холодный дождь мужчине не хочется, при том что в нашем городе пока нет службы спасения неудачливых автомобилистов. Да и вряд ли будет в скором времени.

А возможно, габаритные огни зажжены лишь для того, чтобы из-за плотного занавеса холодной воды водитель вроде меня не мог с разгона врезаться в застрявший автомобиль.

Сиди теперь гадай, что с ним да как. Глупо было бы мне выходить из машины и спрашивать у мужчины: не нужна ли вам моя помощь? Почему-то я уверена, что за рулем мужчина. Женщины редко ездят в «фордах». К тому же женщина уже что-то бы предпринимала. По крайней мере выскочила бы из машины, пытаясь остановить собрата-мужчину для помощи…

Потому я, мигнув ему фарами, объезжаю, чтобы продолжить движение. Вот тебе и иномарка! У меня всего лишь «десятка», «Жигули», но я не торчу посреди улицы, потому что знакомый механик со станции техобслуживания своевременно проводит моей машине профилактику.

Я мысленно ворчу, потому что тороплюсь. Мне нужно забрать из садика Мишку. Сегодня — мысленно говорю ему: прости, сынок, — наверное, я приеду последней.

Хорошо, что парень у меня не капризный. Просто чудо-ребенок, данный мне будто в награду за все перенесенные лишения. Небось сейчас он сидит с воспитательницей в игровой комнате и смотрит очередной мультик по огромному телевизору домашнего кинотеатра.

Садик у нас частный, богатый, платить за него приходится много, но зато работает до восьми вечера, что очень удобно для таких суперзанятых мамаш, как я. Наверное, лучше было бы нанять сыну няню — ненамного дороже мне это бы обошлось, но в нынешнем году Мишке придется идти в школу, а в детском саду их прекрасно к этому подготавливают. По крайней мере так уверяла меня заведующая.

— Ванесса Михайловна! — поднимается мне навстречу из кресла молоденькая воспитательница и кивает на сидящих в обнимку перед телевизором — все-таки отрадно, что ребенок не один! — Мишку и Димку Самойлова, сына моей подруги. Значит, не только я такая занятая мамаша.

Сразу не объявляясь детям, я на цыпочках выхожу в коридор и набираю сотовый телефон матери Димки — Кати.

— Кэт, я в садике.

— Вот здорово! — радуется та. — Ты заберешь Дмитрия?

— Если хочешь, пусть ночует у нас, а утром…

— Не хочу! — перебивает меня подруга. — Мы с ним и так редко видимся. Я уже заканчиваю и заеду к вам через полчаса. Ты меня и так здорово выручишь.

Еще одна, работой озабоченная. Катерина Самойлова — известнейший в крае модельер. Да что там в крае! Уже и в Европе, где она второй год показывает свою коллекцию одежды для деловой женщины. Говорят, там ее модели пользуются бешеным спросом.

У нас деловых женщин гораздо меньше, да и одеваются они как придется. То есть одна считает деловым этот стиль, другая — другой. Нет общей тенденции. Европа, наверное, более узконаправленная, что ли. Более дисциплинированная…

Но хотя в нашей стране гораздо меньше деловых женщин, чем в Европе, российские мужчины уже в панике: женщина пошла в бизнес, в политику. Еще немного, и у женщин тоже появятся свои нефтяные вышки и наступит матриархат…

Да не наступит, чего уж там! А если и наступит, то не скоро. Не при нашей жизни. Просто мы все еще намного отстаем от развитых демократических стран, вот и удивляемся очевидному, вот и задумываемся, как бы разогнавшийся на старте слабый пол маленько тормознуть! Лучше рожайте, говорит правительство. Мы вам вон даже денежек для этого подкинем…

А не надо нас тормозить. Хотя бы просто не мешайте. Когда у нас появится какая-то стабильность, мы сами вспомним о своих оставленных в садах и группах продленного дня детей. Нам ведь зачастую больше не на кого надеяться, кроме как на себя.

Нам — это женщинам, оставшимся без мужей. Временно. Но и в течение этого времени надо есть, одеваться и платить за жилье.

Может, оттого, что наши судьбы кое в чем схожи, мы с Катей так легко сошлись, познакомившись четыре года назад как раз в этом детском саду. Тогда машина у меня была в ремонте, я привезла сына в садик на такси, водитель ждать меня отказался, и я могла здорово опоздать на работу, если бы Катя не предложила меня подвезти. В дороге мы разговорились. Оказалось, в нашей жизни много общего, сыновья растут без отцов, а нам с ней нравятся одни и те же писатели. Теперь мы будто знаем друг друга всю жизнь.

Кроме того, Катя несколько раз пользовалась услугами моего частного охранного агентства «Афина». Единственного в городе. Да и, конечно, в крае.

Чем оно отличается от других агентств? Тем, что у меня работают исключительно женщины-охранники. Девять человек.

Когда я только решилась организовать такое агентство, мой друг Сеня Гурамов, с которым мы работали тренерами в частной спортивной школе, предрекал моему будущему бизнесу вялотекущее существование.

— Ну может, когда-никогда кто-то к тебе обратится. Заказать женщину-телохранителя. Скорее для экзотики. А так… Каждый знает, что женщину-телохранителя нельзя даже рядом поставить с мужчиной-телохранителем…

Поймав мой яростный взгляд, Сеня сразу же дал задний ход:

— Но я же не говорю о присутствующих. Тех, у которых всякие-разные медали и даже знания боевого самбо, не говоря уже о кандидатской диссертации…

Но он оказался не прав. Работы в агентстве так много, что порой приходится подключаться и мне, когда остальные девушки в разъездах. Или не могут покинуть место своей работы.

Мне нет необходимости гадать, почему мое агентство процветает. То ли мода на женщин-охранниц, то ли девушки у меня одна другой лучше. И внешне, и как профессионалы. Они прошли суровую школу жизни, занимаясь спортом, всегда считавшимся прерогативой мужчин. И они — лучшие. Я сама их отбирала.

Говорят, я хороший администратор. Но от себя добавлю, что и тренер я не из худших. Потому и мои работницы все как одна талантливые рукопашницы.

Это утверждение можно оспаривать. Можно даже говорить в мой адрес нелицеприятные вещи вроде того, что я самонадеянна, слишком много на себя беру, но есть ли у нас в городе еще женщины-тренеры, которые не только имеют процветающую фирму, но и вполне уважаемы среди ученых? Я достаточно известна в качестве автора диссертации, рассматривающей в одной из разделов как раз аспекты применения женщинами на практике своих навыков восточных единоборств.

Коллеги-тренеры и те, кто смог прорваться в бизнес, советуют мне расширять свою фирму. Мол, пока у нее есть спрос, узнаваемый бренд — фигурка женщины-спортсменки в боевой стойке карате, — надо брать быка за рога и делать деньги.

Сейчас все делают деньги, но мне не хочется в этой гонке утерять свое лицо. Пусть у меня только девять девушек, но то, что они умеют, не умеет никто. Я имею в виду других женщин-охранниц.

Они умеют одеваться, знают этикет, а кое-кто знает и по два языка, при том что английский знают все. Они — работники будущего, потому что будущее именно за профессионалами!

Я возвращаюсь в игровую, где оба дружка-приятеля с надеждой посматривают на меня. Мишка — прежде всего из сочувствия: заберу ли я и Димку тоже? Он в дружбе с детьми — сильная сторона. И всегда думает не только о себе, но и о друге.

Между прочим, я потихоньку обучаю его. Тренеры считают, что шесть лет — слишком рано для того, чтобы изучать восточные единоборства, но я думаю, что если разумно дозировать нагрузку, можно воспитать гармонично развитого спортсмена уже к десяти годам.

Димка похлипче будет. В свою мамочку. Катя, несмотря на свой успешный бизнес, нет-нет да и захандрит, заноет. Все ей кажется, что не так она свое дело делает, не то и что эту коллекцию ожидает провал, а та, предыдущая, совершенно случайно оказалась успешной. Наверное, она просто хочет, чтобы я ее успокаивала, говорила, какая она талантливая, как она прославится на весь мир… Что я и делаю. Мне ведь нетрудно поддержать подругу, тем более что я и сама страдаю кое-какими комплексами, просто в отличие от Кати предпочитаю держать их при себе…

Если бы не поддержка моего Мишки, Димка небось сейчас рыдал бы взахлеб.

— Конечно, заберу вас обоих! — отвечаю я на безмолвный вопрос сына. — Я уже позвонила Димкиной маме, она заедет за ним к нам домой.

— Ура! — кричит Мишка. — Мама, я покажу Димке «Корпорацию монстров», и мы наклеим ему на руку такую же татушку, как у меня, ладно?

— Конечно, — киваю я, скрывая улыбку.

Уж как я намучилась с этими монстрами! Дело в том, что это всего лишь переводные детские татуировки, которые смываются водой, отчего у нас порой происходят скандалы: мыться или не мыться? Я даже придумываю, как залепить пластырем татушку, чтобы она не пострадала от воды. Теперь такой же сюрприз хочу преподнести и Катерине.

А пока наши сыновья громко радуются. Вместе с облегченно вздохнувшей воспитательницей. Если бы я не пришла, до законного закрытия садика ей бы еще час пришлось работать.

— Давайте, я подвезу вас, Аня? — предлагаю я.

Детский сад на окраине города. Построили его сравнительно недавно, и та территория, которую он занимает, находясь в центре, обошлась бы хозяйке в астрономическую сумму, так что понятно, почему она предпочла осваивать новые земли.

Мы-то, родители, все на личном транспорте, а вот молоденьким воспитательницам своя машина пока не по плечу. Подозреваю, Анечка сейчас бы потопала на стоянку автобуса, которая не слишком оборудована и вряд ли сможет защитить ожидающих от ледяных струй дождя с ветром.

— Большое спасибо, Ванесса Михайловна! — сияет Аня и бежит одеваться.

Ванесса — это я. Названная в честь любимой маминой актрисы Ванессы Редгрейв. Всю жизнь мою маму тянуло к чему-нибудь этакому. Иностранному. Может, в городе этим уже и переболели, а в станице такая болезнь может затянуться на долгие годы.

Что поделаешь, учительница русского языка и литературы, мечтающая о яркой городской жизни, осела в сельской глубинке, выйдя замуж за станичного электрика. Она все думала, что вот-вот — и семья Павловских уедет в город, и ее дети добьются каких-то особых успехов, и она сама, все еще нестарая женщина, успеет пожить в городской квартире без всех этих резиновых сапог — ходить по своему подворью, без кормления многочисленных гусей-утей, поросенка — а как же без своей свинины? Без тяпки, с которой не расстается всю весну, выпалывая с огорода упорные сорняки. Без мешков с картошкой, которой обычно мои родители собирают столько, что приходится продавать — не выбрасывать же!

Если подумать, кое-что из мечты моей мамы сбылось. Не у нее самой, так у ее детей. По крайней мере сын живет в Петербурге, имеет свою фирму по ремонту иномарок, ежемесячно высылает родителям деньги, хотя мама пытается отказаться:

— Витюша, ну зачем ты шлешь деньги, у нас свое хозяйство, мы неплохо живем…

— Ага, ухитряетесь даже Ваньке помогать. — Понятно, что Ванька — это я. — А от меня она денег не берет!

Вообще-то я и от родителей стараюсь ничего не брать, но тогда столько обиды получаю, что легче их помощь принять, чем отказаться. Тем более что в памяти у всех нас еще свежи те времена, когда без содействия родителей мы с Мишкой просто не выжили бы.

Да что там, к своему брату я тоже однажды обращалась, когда у родителей — я выплачивала деньги за машину — брать уже было стыдно, а он еще не имел никакой своей фирмы и только что окончил институт в Петербурге.

Свалившиеся на меня незадолго до этой поры деньги я потратила так же бездарно, как и получила. Поменяла свою квартиру на большую без доплаты, но мебель в нее купила дорогую. Потом мне позарез понадобилась машина, а ее я уже взяла в кредит, а потом деньги кончились, и как назло я временно осталась без работы. А потом нам с Мишкой опять стал грозить голод.

Перед родителями мне было не то что стыдно, страшно: я истратила такие деньги, какие они не заработали бы и за десять лет! И тогда я вспомнила о брате.

— Витя, — рыдала я в трубку, — у тебя нет пары сотен рублей? Как только заработаю, я отдам. А то я уже всем должна, за садик заплатила последние деньги, не на что Мишке даже сок купить.

Правда, тогда он ходил совсем в другой садик, муниципальный, даже не садик, ясли, но и за них нужно было платить.

Брат не просто проникся моими проблемами, испугался за меня. Я вообще-то не из плакс, и слезы у меня он видел разве что в детстве.

— Сейчас я позвоню Корове, — торопливо сказал Витя, — он должен мне сто баксов. Если он тебе их немедленно не принесет, я его убью!

Арнольд Коровин, к тому времени третий год учившийся в университете на худграфе, считал себя человеком богемы, задолжал деньги, наверное, половине жителей нашего города. Знакомых и друзей у него было больше, чем у кого бы то ни было. Я иной раз встречала его на улице, всегда довольного собой, ничем не озабоченного, а уж попыткой раздать долги тем более. Получать их от него, по-моему, было равносильно тому, чтобы высекать воду из скалы.

Он считал себя гением и верил, что его картины, как и картины знаменитых художников-однофамильцев, будут в скором времени стоить миллионы, а до того надо ли забивать себе голову ерундой?

От слов брата я сразу сникла и поняла, что больше мне рассчитывать не на кого.

Было два часа дня субботы, и Мишка, обычно с боем отправлявшийся днем спать, на этот раз покорно улегся в кровать. Мне хватило денег, чтобы купить ему сладкий творожок, который он тоже съел без каприза.

Чем обедать мне, я старалась даже не думать. Неужели у кого-то в этом мире была проблема, как похудеть?

А через час в мою дверь позвонили. Я открыла, не спросив, кто там. В двери стоял сияющий Корова, весь увешанный пакетами с продуктами и глядевший на меня чуть ли не со страхом.

— Одни глаза остались! — потрясенно пробормотал он и прошел на кухню.

Я так же молча поплелась следом и опустилась на табурет. До сего момента я еще держалась, а тут вдруг силы будто покинули меня.

Коровин зажег газ, достал сковородку и стал что-то на нее накладывать. По дому потекли запахи жареного мяса, от которых у меня перед глазами появились сверкающие круги и я едва не свалилась со стула.

— Сейчас, сейчас! — приговаривал он, продолжая разворачивать пакеты и поглядывая на меня.

Потом я, наверное, отключилась. Думаю, не столько от голода, сколько от переживаний, чем я буду кормить Мишку вечером и к кому смогу обратиться, чтобы занять денег хотя бы на неделю. Назавтра я выходила как раз в ту самую частную спортивную школу и надеялась, что через неделю смогу получить какой-нибудь аванс.

Пришла я в себя от прикосновения к губам холодного стакана с молоком.

— Попей, — уговаривал меня Коровин, — а то ты бледна как смерть. Помнишь, я собирался писать с тебя ангела? Так теперь думаю, даже ангелы не бывают такими бледными…

А потом я сидела за столом, а Коровин исполнял роль моей кормилицы. Кажется, и в самом деле мой плачевный вид произвел на него такое впечатление, что лишил его аппетита. Зато я уплетала приготовленный Арнольдом обед, а он любовно посматривал на меня. И приговаривал:

— Вот молодец, вот умница!

Уходя, он вручил мне сотенную долларовую купюру, и она какое-то время была единственной купюрой в моем кошельке.

Как говорила бабушка, не было ни гроша, да вдруг алтын…

Охранник в пятнистой униформе распахивает перед нами дверь, и я пытаюсь укрыть детей от холодного дождя под огромным зонтом, который я сама для подобной цели и выбирала.

Глава вторая

Анечку я высаживаю по ее просьбе у оживленного перекрестка. И на мое предложение довезти ее до самого дома девушка отказывается.

— Вон мой троллейбус, — радостно говорит она, — теперь мне до дома рукой подать.

Я сворачиваю в сторону и опять проезжаю мимо замершего у светофора «форда». За тонированными стеклами угадывается силуэт мужчины, прислонившегося к стеклу. Спит, что ли?

Улица пустынна, а на заднем сиденье моей машины два задремавших мальчишки, склонившихся головками друг к другу. Что мне этот несчастный «форд», хозяин которого скорее всего просто заснул за рулем? Меня все же сбивали с толку работающие на лобовом стекле «дворники». Задремал, вот и не успел выключить, объясняю я самой себе. Может, всю ночь не спал, а тут сморило. Хорошо еще, не во время движения.

Так я уговариваю себя, а сама уже остановила машину, закрыла ее на сигнализацию и теперь иду через дорогу под своим огромным зонтом. У меня мелькает запоздалая мысль: а что, если он заперся изнутри и в самом деле решил поспать? Но тут же я отвечаю самой себе: в таком случае удобнее было бы съехать на обочину, а не торчать у перекрестка, мешая движению.

Не понимаю, отчего вдруг у меня вспотели руки, и я поочередно вытираю их о свое сырое, несмотря на зонт, пальто. От этих косых резких струй, которые бьют тебя, как автоматные очереди, спрячешься разве что внутри помещения, а вовсе не на этой продуваемой со всех сторон улице.

И вот так всегда: ничего меня не может остановить, если я считаю, что выполняю свой долг. Даже двое мальчишек на заднем сиденье машины, один из которых — мой единственный сын.

Вот это идиотское, всасываемое с молоком матери — кто, если не я? — всю жизнь мешает жить мне весело и беззаботно. Как я ни пытаюсь уговорить себя: посмотри, другие живут совсем не так! Им ни до чего нет дела! Они бы проехали и даже не заметили эту несчастную машину, а я прусь к ней, несмотря на нехорошее предчувствие.

Странно, что именно в такие минуты в моем мозгу с какой-то космической скоростью носятся мысли о моей прошлой жизни и о том, как я выкарабкивалась из самых сложных ситуаций только на вере в свои силы. Вот и сейчас, несмотря ни на что, я верю, что справлюсь. Только потяну на себя дверцу автомобиля со стороны водителя…

Дверца открывается легко, и тело сидящего за рулем мужчины начинает вываливаться наружу. Я успеваю подхватить его, отмечая, что он слишком тяжел для того, чтобы я попыталась его из-за этого руля извлечь. Кое-как усадив неподвижное тело на сиденье, я первым делом решаю разобраться, жив водитель или нет. Вот ведь какая ерунда. Оказывается, я забыла, как это делать — определять, есть пульс у человека или нет? Потому и притрагиваюсь пальцами к его шее — так делают герои американских фильмов — и обнаруживаю слабое биение. Значит, еще жив! И я звоню в «Скорую помощь» со словами:

— Срочно приезжайте, мужчине плохо!

— Фамилия? — привычно спрашивают меня в трубке.

— Да откуда я знаю! На перекрестке улиц Мира и Когана стоит машина, а в ней сидит этот мужчина, который, кажется, еще жив.

— А если мертв?

— Так кто будет в этом убеждаться: я или вы? У меня, между прочим, в машине двое детей, и я не могу стоять здесь под дождем, изображая собой скульптуру скорбящей матери!

Черт меня понес! Вечно ищу приключений на свою…

— Подождите! — забеспокоились в трубке. — К вам выезжает кардиобригада.

— А чего мне ждать? Я все равно не знаю, кто это, и ничего не смогу вашей бригаде рассказать, кроме того, что просто ехала мимо.

— Так положено, — строго говорят мне.

И я остаюсь. Только опять перехожу на другую сторону и сажусь в свою машину. Когда, в самом деле, эти врачи приедут!

— Мама, — спрашивает с заднего сиденья Мишка, — а почему мы не едем?

— «Скорую помощь» ждем, — вздыхаю я.

Сын опять затихает, привычно придерживая рукой своего товарища, который во сне все норовит сползти с сиденья вниз. Михаил Лавров. У него фамилия отца, а я при разводе взяла свою девичью — Павловская.

Интересно, что в станичной школе, где я училась, мои учителя, вызывая меня по журналу, делали ударение на первом слоге, а в институте — на втором.

— Ванесса Павловская! — с восхищением повторял некто Евгений Лавров, ставший впоследствии моим мужем. — Отлично звучит.

Но потом, когда поднялся вопрос о перемене моей фамилии, стал настаивать, чтобы я взяла его — Лаврова.

— Тоже не последняя фамилия в Москве, — хвастался он.

— А у нас в крае — фамилия как фамилия. Лавровых полно. Как и лаврового листа, который везут к нам из Абхазии мешками…

Любила я приколоться над Женькой, уж слишком он носился то со своей московской пропиской, то с фамилией, то с мамашей, которая была дочерью "…той самой, — он закатывал глаза, — Лавровой".

Ту самую я видела в своей жизни всего лишь один раз и, надеюсь, последний. Наша встреча произвела на меня неизгладимое впечатление. Даже сейчас я иной раз просыпаюсь среди ночи в холодном поту и спрашиваю себя: почему я, вместо того чтобы отбрить ее, убрать с холеной физиономии презрительное выражение, что-то бекала-мекала и позволяла ей вести свою партию так, как заблагорассудится? Позволяла смешать себя с грязью, поселить в моей душе неуверенность в собственной значимости на всю оставшуюся жизнь! Шесть лет с той поры прошло, а я все не могу избавиться от мысли, что только один этот мой поступок бросил тень на мое доброе имя на вечные времена. По крайней мере все эти шесть лет я отчетливо помнила…

Меня приводит в себя звук сирены. Подъехала «скорая помощь». Я опять выхожу из машины…

Врачи действуют быстро. Определяют:

— Жив!

И быстро грузят мужчину на носилки.

— Скажите свою фамилию, — не столько говорит, сколько требует молодой врач, не без интереса посматривая на меня.

Я сую ему в руки визитку и иду к своей машине.

— Возможно, нам придется сообщить в милицию, — кричит он мне вслед.

Мой сын опять спрашивает:

— Теперь поедем?

— Поедем, — говорю я. Объяснять ребенку, отчего мы здесь торчим, не хочется.

Не станешь же в самом деле сожалеть, что помогла человеку. Может, его еще спасут…

«Лянчия» Кати въезжает во двор почти одновременно со мной, и она переносит спящего Димку в свою машину, пока я держу над ними зонт.

На мой вопрос, не зайти ли к нам в квартиру, подруга лишь отрицательно мотает головой.

— Устала как собака, — бормочет она, — сейчас впору упасть рядом с Димкой и не просыпаться до утра… А где ты задержалась-то?

— Ждала «скорую». Одному мужчине стало плохо.

— А, служба спасения, — кивает она, идя к своей машине под моим зонтом. — Да убери ты его!

Это она о моем зонте. Вот и делай людям добро!

— Не сердись, — просит она мне в спину. — Сегодня такая гадость вылезла: моя работница послала мою же модель на конкурс под своим именем, представляешь? Стала ее увольнять, а она на колени бухнулась. Рыдает. Причитает, мол, это все оттого, что ее зависть обуяла: почему одним все, а другим — ничего!.. Какой-то цирк, честное слово! Можно подумать, что зависть — оправдание непорядочности…

Я возвращаюсь и обнимаю Катю. Да по сравнению с ее бедами мои — так себе, и не беды вовсе. Подумаешь, воспоминание, которое шесть лет не дает мне покоя. И на память сразу приходит анекдот.

— Вот послушай: гуляют по глубокому снегу дог и такса. Дог говорит: «У меня уже ноги замерзли!» А такса: «Мне бы твои проблемы!»

Катя бледно улыбается:

— Это ты обо мне?

— Нет, о себе.

— Он хоть молодой?

— Кто?

— Ну, этот, тобой спасенный.

— Скорее пожилой.

— А в дамском романе он был бы молод и красив.

— Так то в романе.

Я ободряюще киваю терпеливо ждущему сыну, который смотрит на нас в приоткрытую дверь машины.

— Иди-иди, Мишка уже заждался.

Катя уезжает, а я иду к машине, вынимаю свое дорогое, любимое, вкусно пахнущее чадо и несу его в подъезд.

— Мама, я уже большой, — солидно говорит он, высвобождаясь.

Насколько его папочка не чувствовал за нас с Мишкой никакой ответственности, иначе не бросил бы нас в трудную минуту, — настолько мой сын жутко ответственный ребенок. Он никогда не съест вкусненькое, чтобы со мной не поделиться. Всегда спрашивает, не замерзла ли я, не плохое ли у меня настроение и почему. Если я кладу ему на тарелку что-то, а себе нет, он непременно спросит:

— А тебе осталось?

— Осталось-осталось, заботливый ты мой!

Дома я быстро разогреваю в микроволновке тушеную говядину. Что поделаешь, мы с сыном по гороскопу Львы, нам без мяса никак. Мишка никогда не откажется сесть со мной за стол, если к ужину натуральное мясо. Пусть даже незадолго до этого их в садике кормили.

Выходя из-за стола, он солидно благодарит:

— Спасибо, мама, было очень вкусно.

Через некоторое время я слышу из его комнаты звуки битвы, которые обычно производит мой сын, когда кричит за представителей обеих сражающихся армий поочередно, перемежая крики людей звоном мечей — или взрывом бомб. Даже фырканьем лошадей.

Помыв посуду, я усаживаюсь в кресло перед телевизором, наугад ткнув пальцем кнопку какого-то канала. На экране бубнит не то ученый, не то парапсихолог, но я не прибавляю звук, привычно уносясь в свое ретро.

Евгений Лавров появился в нашем институте на третьем курсе, переведясь к нам из своего крутого московского вуза. Крайне редко случалось, что от нас кто-то, жутко талантливый, переводился в Москву, но чтобы наоборот… По крайней мере на моей памяти такого прежде ни разу не происходило.

Конечно же, как всякое неординарное событие, это сразу обросло слухами и сплетнями. Говорили, что Лавров — сын богатых и знаменитых родителей, вырос, не зная ни заботы, ни труда, получал все, что хотел, и потому не слишком утруждал себя соблюдением норм морали. На этой волне и совершил что-то криминальное; якобы по вине Евгения погиб человек и его могли упечь в тюрьму на долгие годы, но тут мать с отцом подсуетились и отправили балованное дитя с глаз долой, вроде как в ссылку, в наш город.

Женя совершил что-то ужасное?! В это могли поверить только неудачники и завистники. Так я тогда думала. Потому что Лавров был похож не на аморального типа, а на прекрасного принца. Особенно внешне. Белокурые вьющиеся волосы венчали высокий гладкий лоб. А его безукоризненные стрельчатые брови, сходящиеся на переносице! Таким могла позавидовать любая девушка. А глаза! Что у него были за глаза: ясные, голубые, временами темнеющие чуть ли не до насыщенного синего цвета. У меня начинала кружиться голова, стоило чуть дольше обычного засмотреться в них.

Институт физкультуры имеет свою специфику. По крайней мере все его студенты так или иначе связаны со спортом. Причем многие молодые люди вполне именитые. Кое-кто состоял даже в сборной страны, участвовал в состязаниях на первенство мира. У меня, к примеру, имелось звание мастера спорта международного класса по карате и мастера спорта России по самбо. Однажды я выступала за Россию на первенстве Европы… В таких, прямо скажем, не самых привычных для женщин видах спорта.

Когда я еще в восьмом классе стала ездить на занятия в районный центр в детско-юношескую спортивную школу, мама первое время ворчала:

— Ходила бы, как все дети, в школьную секцию!

А папа неожиданно встал на мою сторону:

— Это что же, тем, кто в районе живет, и спорт особый, а нам, кроме легкой атлетики, ничего не светит?

И у нас как везде. Подмосковье завидует москвичам. Районные центры — краевому, а такие, как мы, совсем уж из далекой провинции, — тем, кто живет в районном центре.

Даже сейчас среди женщин не много рукопашниц, а уж семь-восемь лет назад и подавно было — раз-два и обчелся! Но я вообще настырная. Уж если чего захочу, то иду к цели, сметая возникающие на пути препятствия. Нет, конечно же, не любой ценой, но трудностей не боюсь. Я успела понять: трудности, кажущиеся таковыми, преодолеваются, если этого хотеть.

Как ни трудно было мне прорываться к вершинам спортивного мастерства, я и в самом деле смогла добиться ощутимых успехов.

Вскоре мои родители стали гордиться тем, что обо мне пишут не только районные, но и краевые газеты. Мама вырезала из газет статьи обо мне и складывала их в особую папочку. Время от времени вырезки отправлялись брату в Питер, чтобы и он мог погордиться сестрой.

Благодаря увлечению спортом я в свое время уехала из родной станицы Тихомировской, чтобы навсегда осесть в городе. Пришлось постараться, чтобы городские приняли меня за свою. Товарищи-спортсмены хихикали над моим фрикативным «г», над моим «шо» вместо «что». Да мало ли…

Но к моменту встречи с Лавровым я была уже вполне обтесана, чтобы общаться хоть и с москвичом. И в сексе я не была новичком. Кое-чему меня научил еще в шестнадцать лет один очень продвинутый мальчик из нашего спортивного общества «Динамо».

Но это я сейчас так спокойно говорю об этом, а тогда…

Я не разделяла мое увлечение Лавровым на части: это моральная часть, это сексуальная… Я просто ходила будто сомнамбула, ничего не замечая вокруг, кроме него.

Правда, в отличие от многих моих сверстниц мне хватало ума не слишком обольщаться, когда я заметила, что и Женя обращает на меня внимание. Даже в мыслях я старалась не слишком мечтать о том, что такой блестящий юноша, как Женя Лавров, мог в меня по-настоящему влюбиться. Я вообще долгое время не понимала, что красива. Как-то стыдно было думать так о себе.

Другие частенько говорили, что я красавица, но мамино воспитание позволяло мне легко пропускать комплименты мимо ушей. Каждому известно, комплименты — это вовсе не правда, а всего лишь желание сказать человеку приятное. Типа того, что ничего не стоит так дешево, как сделать это… Может, зря я так думала?

А Лавров все-таки в меня влюбился. При том что я старалась не показывать ему свою влюбленность, уверив себя, что ничего, кроме страданий, мне это не принесет. Умная была. Думала, страдания бывают только от неразделенной любви. Оказалось, немало их и во взаимной.

Но чем больше я старалась избегать Евгения, тем настойчивее он домогался встреч со мной. В конце концов крепость сдалась. Я не могла долго отталкивать от себя парня, о котором сама мечтала.

Итак, мы оба влюбились и обо всем забыли. То есть мы пытались учиться, и на уровне троек нам это удавалось, но в остальное время мы ходили — или лежали — в обнимку, не в силах оторваться друг от друга. Казалось, стоит кому-то из нас потерять другого из виду, как произойдет нечто ужасное. Потому, наверное, мы ходили держась за руки, при всякой возможности старались уединяться. И никого не хотели видеть, ни о чем знать. Для нас важно было только одно: чувствовать, что другой рядом.

Какое это было прекрасное, романтическое время! Первая любовь. Первая буря эмоций. Первое познание мужчины для меня и женщины — для Евгения. Все, что было с нами до того, не имело с этим ничего общего, потому мы оба считали, что жизнь началась с тех пор, как мы встретились. И мы ее для себя постепенно открывали.

Мы и думать не думали, будто нам может кто-то помешать. Мы были уверены, что любовь делает нас всесильными. Что стоит только захотеть, и у нас все получится.

А потом над нами нависли тучи. В один момент будто весь свет против нас ополчился. А Женя всего-навсего позвонил своей маме в Москву и сообщил, что мы любим друг друга и потому решили пожениться. Именно тогда госпожа Лаврова и сказала: только через мой труп!

Мы все равно пошли в загс и зарегистрировали наш брак. Даже смеялись, что никто над нами не властен. Я забеременела, и это не показалось нам не подходящим к моменту. Мы считали, что все сможем преодолеть, и пока я ходила беременная, находили в нашем положении известную прелесть.

Несмотря на то что его родители резко сократили содержание сына, мы не сразу поняли, какой это удар для нас. Но Лавровы-старшие хорошо Женю знали и имели в руках отличный «шокер».

Слышали бы они, как Женька смеялся над ними:

— Ой-ой-ой, как они нас напугали! Можно подумать, без Лавровых на этой земле ничего не освятится!

А между тем беда уже стояла у нашего порога. Дело в том, что к жизни, полной ограничений, Женя не привык. Он с детства привык жить совсем на другие деньги. Например, он говорил презрительно:

— Подумаешь, сто гринов! Разве это деньги?

Для меня сто долларов были очень даже приличной суммой. А у моей бабушки в той же станице месячная пенсия была вполовину меньше. Женя не задумывался над тем, что у нас последние деньги, если ему вдруг хотелось что-то купить. Однажды, когда у нас осталось всего три сотни рублей, он купил и принес бутылку мартини. Мой муж производил на меня впечатление человека с другой планеты.

Тогда я впервые задумалась о том, что в нашей стране существуют люди, которые живут совсем другой жизнью, отличной от жизни всего остального народа. То есть знание о том, что в стране нет никакого равенства, у меня было, но какое-то отстраненное. Они — сами по себе, мы — сами по себе.

А с пониманием пришло удивление. Это же надо было: совершать революции, участвовать в войнах, под разными предлогами извести огромное количество народа, чтобы вернуться к тому же, с чего начали. Нет, прийти к гораздо худшему.

Раньше отлично от остального народа жили аристократы — люди, выше других стоявшие по рождению, образованию, культуре, а теперь до богатства дорвались люди, мягко говоря, не самые достойные. И даже вовсе не достойные.

Тогда я поняла, что именно из-за этих людей рушится мое счастье и вообще вся моя жизнь. В тот момент я, наверное, могла бы пойти на баррикады, существуй они, чтобы добиваться справедливости. Чем я хуже их? Почему я должна страдать, в то время как они процветают и ни о чем не печалятся?!

Шесть лет прошло, а я все еще делю жизнь на теперь и тогда…

У нас родился сын. Муж преподнес мне шикарный букет. Тогда как раз он получил от родителей перевод. Помнится, нам хватило его на три дня. То есть не нам, а ему, молодому мужу. Когда меня с сыном выписали из роддома и мы вернулись домой, денег уже не было…

Глава третья

— Вы все еще кипятите, тогда мы идем к вам! — истошно заорал из телевизора участник рекламной акции, и я пришла в себя.

То ли спала, то ли так углубилась в воспоминания, что с трудом вернулась обратно… Ну сколько можно жевать одно и то же!

Для того чтобы не вспоминать, наверное, нужно вытеснить одно другим, более сильным, а на мне будто заклятие какое. Что бы ни случалось в моей жизни, я всегда помню о той, другой, поре, когда в ней еще был Евгений Лавров. И как потом он ушел, чтобы… чтобы не вспоминать о нас с Мишкой никогда… И как я познакомилась с его матерью.

— Подлец! Какой подлец! — кипятилась Катя, когда я рассказывала ей об этом.

Подлец? Как-то не применялось это слово к образу Евгения. Подлец в моем понимании — человек, совершивший что-то значительное. Последний кусок укравший, самое святое предавший. То есть такое предательство, от которого нормальный человек содрогнется. Подлец по-своему человек стойкий. Значительный. Даже в своих бесчеловечных принципах. А Женька…

Он не ушел тайком, не стал спать с другой женщиной, не пропил и не проиграл последние семейные деньги. Просто в один прекрасный день он пришел с занятий уставший, бледный — Мишка плохо спал, орал целыми ночами, и мы оба не высыпались. Денег не было. Питались мы плохо. Но я хоть могла поспать днем. А его, кажется, уже шатало от голода и недосыпа.

— Прости, Несси, — сказал он, — но я больше не могу так жить.

Я не любила, когда он меня называл Несси. Все-таки Ванька было даже лучше, чем это… чудовище в озере Лох-Несс!

— Возьми, сегодня я получил за перевод.

Он протянул мне небольшую пачечку денег.

Женя в совершенстве знал английский язык, и порой ему удавалось переводом кое-что заработать.

— Я взял себе часть: на плацкартный билет до Москвы. И еще на пару бутербродов, остальное — вам с Мишкой. Знаю, я скотина, но если я останусь еще хоть на день, то возненавижу и тебя, и сына за то, что мне приходится так жестоко страдать. Мне плохо. Я честно старался себя преодолеть, но мне не хватает сил, какие, видимо, должны быть у настоящего мужчины. Я всегда был хлюпиком…

Сильнее ошарашить меня было нельзя. Я сидела с открытым ртом и не сводила с него глаз. Даже моргнуть боялась, так это было ужасно и неправдоподобно.

— Езжай к своим родителям, — торопливо продолжал он, — ты одна тоже не вытянешь это.

Он кивнул на кроватку с ребенком. А поскольку я так и сидела без движения, он взял свою спортивную сумку, бросил в нее не глядя какое-то барахло и пошел к двери.

— Я тебя любил, — сказал он глухо. — И я честно старался.

Странно, что я не зарыдала, не погналась за ним, а так и сидела, глядя перед собой пустыми глазами. Только вода в кухонном кране монотонно капала, как будто отсчитывала последние секунды моей жизни.

Кухонным наш кран можно было назвать с большой натяжкой. Как и то жилье, в котором мы жили, квартирой. Всего одна небольшая комнатушка с пресловутым краном, раковиной за перегородкой и небольшим столиком, на котором стояла двухконфорочная газовая плитка.

«Частичку» мне оставила — не насовсем, конечно, — подруга, с которой мы выступали за сборную края. Она получила предложение выступать в Германии за какую-то команду — то ли шахтеров, то ли кулинаров. И подписала контракт на два года.

Первое время мы с Женей были так счастливы, что даже не замечали убогости этого жилья. Веселились, бегая к «удобствам» во дворе. Или собираясь в баню, которая называлась гарнизонной. Там мы брали один номер на двоих. Банные деньги мы старались не тратить и откладывали их в первую очередь… До тех пор, конечно, пока не родился Мишка…

Если бы не слова Жени о том, что я не справлюсь, я бы и в самом деле в конце концов уехала к родителям. Но его уверенность в том, что я тоже не справлюсь, меня задела. Я решила доказать и ему — не думая, что он все равно об этом не узнает, — и себе, что я сильнее. Что я никогда не признаюсь в том, будто воспитывать ребенка одной мне не по плечу. Другим-то женщинам это удается.

Конечно же, тогда мне это было не по плечу, как бы я ни крутилась, продавая свои подчас довольно дорогие тряпки. Я ведь все-таки в соревнованиях участвовала. И получала кое-что. И Женя любил меня баловать, когда деньги у него еще были.

Я ввела в свои расходы режим жестокой экономии. Считала и берегла каждую копейку. Но если лет двадцать назад на содержание ребенка у молодых мам уходило не слишком много денег, то сейчас остаточный принцип не годился. Я даже не имела привычных нашим мамам пеленок.

А памперсы… Они вламывались в мой бюджет подобно древним таранам и пробивали в стенах этой денежной крепости огромные дыры. Я все больше уставала, пока в один прекрасный день вообще не осталась лежать в постели, не обращая внимания на рев моего голодного сына.

В тот момент я почти не осуждала уехавшего мужа. Содержание ребенка и в самом деле не под силу студентам, не имеющим постороннего заработка.

Через день должен был прийти перевод от родителей. В свое время я легкомысленно пыталась отказаться от их переводов, но папа лишь отмахнулся от моего отказа.

— Молодая семья, дочка, требует больших денег, чем отдельно взятая студентка. Ежели деньги тебе лишние, откладывай. Купишь себе чего-нибудь, — говорил он.

В конце концов мне надоел плач Мишки, и я взяла его к себе в постель, переодев в последний памперс, а использованный просто бросила на пол.

Сына я все еще кормила, потому дала ему грудь, безучастно наблюдая, как он терзает ее своей крепкой ручонкой, пытаясь добыть себе молоко. Мало его было, да и откуда бы ему взяться, если я сама почти ничего не ела!

Это был день, когда я перестала бороться. Вчера еще я могла поехать домой к родителям, а сегодня у меня не было даже денег на самую короткую телеграмму. Я знаю, мама тут же приехала бы и спасла меня. А так… Никто не мог мне помочь, потому что просить о помощи мне было некого.

И тут приехала она, мать моего мужа.

Конечно же, я ее не ждала. Лежала на неприбранной кровати и кормила грудью Мишку. Неумытая и непричесанная.

Даже теперь, спустя шесть с лишним лет, я вспоминаю об этом со стыдом. Уж постирать-то постельное белье я могла бы. У меня еще оставалась щепотка стирального порошка…

Сквозь тупое тягучее время я услышала, что кто-то идет к моей двери. И то, что это была женщина в сапогах на шпильках. Потом раздался скрип петель и захлопывающийся звук.

В дверях стояла красивая элегантная женщина, на вид не больше тридцати лет. Она выглядела как королева. И понятно, что она произвела на свет принца.

— Ванесса? — спросила она, чуть приподняв бровь.

Помнится, я вскочила, перестав кормить Мишку. Он, выпустив изо рта сосок, тут же принялся орать. У него с рождения был хороший аппетит.

— Покорми ребенка, я подожду.

Она повела вокруг прекрасными голубыми глазами, словно в поисках места, хотя бы похожего на трон, и, не найдя, осторожно присела на краешек стула, используемого нами вместо дежурной вешалки.

Мишка как ни в чем не бывало принялся сосать грудь, для верности обхватив ее крепкой ручонкой. Нормальный здоровый мальчишка. Почему он плохо спал ночью, мне было непонятно. Как и врачам детской консультации, куда я его носила.

— Меня зовут Марина Константиновна, — сказала женщина.

— Догадываюсь.

Я стала приходить в себя и злилась от того, что она застала меня врасплох. Мишка между тем, не понимая, что в жизни матери происходят такие значительные события, спокойно дал уложить себя в кроватку и принялся сосать кулачок, безмятежно глядя в потолок. Марина Константиновна поднялась и подошла к кроватке.

— Глаза не наши, — сказала она веско. Немного помолчала и добавила: — А уши наши, с этим не поспоришь.

Глаза у сына были мои, серые. Уши он в самом деле взял папины. Остренькие, как у лисенка, плотно прижатые.

— Дай мне свой паспорт, — вдруг сказала Лаврова.

— Зачем?

— Нужно.

Какая нормальная женщина бы подчинилась? А я, пожав плечами, достала из сумки и протянула ей документ.

— Пожалуйста.

Она исподлобья взглянула на меня, ничего больше не сказала и ушла, осторожно притворив за собой дверь. В этот день она больше не пришла. В конце концов я даже стала беспокоиться и мысленно составлять заявление в милицию с объяснением, что паспорт выкрали у меня из сумочки в трамвае.

Но она появилась. На другой день после обеда. Зашла в комнату и скомандовала:

— Собирайся!

— Куда?

— На новое место жительства.

На мгновение у меня мелькнула сумасшедшая мысль, что она решила взять с собой нас с Мишкой, но взглянув на холодное отрешенное лицо, поняла: не для этого Марина Константиновна сюда приехала.

Я вынула из-под стула свою дорожную сумку и обвела взглядом комнату: с чего начинать сборы?

— Возьми только необходимое. Для ребенка. Ну и белье для себя.

Она отдавала мне короткие команды. Как служебной овчарке.

Я подчинялась, не переставая удивляться собственному послушанию. Эта женщина действовала на меня словно гипнотизер. Подумалось даже, что протяни она мне нож и прикажи: ударь себя, — я послушаюсь, воткну нож себе прямо в сердце.

Такси остановилось у элитного дома в центре города, где, я знала, квартиры стоили очень дорого. По крайней мере мне не по карману. Да и никому из моей родни.

Лаврова, да что там, моя свекровь, взяла из багажника сумку и лишь кивнула мне на сверток с Мишкой. Мол, выноси.

И пошла вперед, только у самого подъезда придержав для меня с Мишкой на руках дверь. На лифте мы поднялись на четвертый этаж, и свекровь ключом открыла дверь.

Она сняла для нас жилье?

— Эта теперь твоя квартира, — сказала она, опуская на пол сумку и кивая на стол. — Вон документы на нее.

— А мебель?

— Я купила ее с мебелью. Если не понравится, купишь себе другую.

Квартира была однокомнатная, но такая большая, что путем небольшого переоборудования из нее вполне можно было сделать двухкомнатную. Здесь стояла даже абсолютно новая детская кроватка с матрасиком, детским бельем — несколькими пакетами памперсов и кучей игрушек.

Когда же она все это успела?

— Нравится?

— Нравится, — кивнула я.

— Тогда подпиши.

Лаврова положила на стол какую-то бумагу и, почувствовав, что я вдруг заколебалась, слегка подтолкнула меня к ней.

Невольно стряхнув с плеча ее руку, я взяла листок и стала читать. Это было написанное от моего имени заявление, что я согласна на развод с Евгением Лавровым и никаких претензий к отцу ребенка не имею.

Не подписывать? Но что это даст? Женя ко мне больше не вернется. Никогда! Почувствовав, что в моей голове заметались мысли, похожие на панику, я все же взяла себя в руки и твердо вывела на листке свою добрачную фамилию.

— Напиши в скобках — Лаврова.

Я написала.

Она громко вздохнула, как если бы до последнего времени не верила, что у нее это получится. Потом полезла в сумку и выложила на стол связку ключей.

— Три комплекта. Два замка. Есть цепочка. Закрывайся. Говорят, у вас разгул криминала.

В ее голосе как будто прозвучала забота. Правда, без капли доброты. Так в транспорте может сказать тебе о чем-нибудь нейтральном посторонняя женщина.

— Считай, что я выкупила у тебя своего сына. Мы с мужем прикинули и решили, что больше сотни тысяч долларов он не стоит. Да и то потому, что родился в нашей семье. А это — то, что осталось.

Лаврова выложила на стол две пачки долларов и несколько — рублями.

— Прощай. Ты сама виновата. Надо было меня слушать. Я знала, что этим кончится.

И пошла к двери. Уже взявшись за ручку, она повернулась ко мне:

— Ты, конечно, можешь послать меня к черту, но выслушай напоследок один совет: никогда не ходи по дому распустехой. Поднялась с постели — прими душ, нанеси легкий макияж и надень кокетливый домашний костюмчик. Можно не успеть позавтракать, но не успеть привести себя в порядок ты не должна!

С тем она ушла.

Я упала в кресло и уставилась перед собой. Мишка так и спал завернутый в одеяло, словно теперь наконец он попал туда, куда хотел, и отсыпался за весь свой прошлый недосып.

«Надо бы его перепеленать», — подумалось мне, но силы отчего-то покинули меня. Я так и продолжала сидеть, ничего не соображая, не умея вот так сразу дать оценку тому, что со мной произошло.

Значит, теперь у меня есть квартира?

И у меня есть деньги?

И у меня нет мужа?

Озаренная соответствующей мыслью, я вскочила и подбежала к столу. Открыла паспорт. В графе «Семейное положение» стояло теперь два черных штампа. Один — о регистрации брака, другой — о расторжении. Моя бывшая свекровь позаботилась обо всем.

Глава четвертая

Мишка приходит из своей комнаты и забирается ко мне на колени.

— Мама, ты почитаешь мне книжку?

— Вообще-то ты бы мог и сам почитать.

Сын научился складывать слоги еще в пять лет, но не слишком любит читать любимую книжку в одиночестве в своей комнате.

Понимая, что таким образом он получает долгожданное общение с матерью, я беру книгу и начинаю читать наше с ним любимое стихотворение:

На пригорочке — березки.

Только-только рассвело.

Мы со станции в повозке

Едем к бабушке в село.

Не спеша бежит лошадка,

А колеса скрип да скрип.

И глядит на нас украдкой

Осторожный старый гриб…[1]

Обычно нас с электрички встречает дедушка Миша. Понятно, почему они с внуком — тезки. Я очень люблю своих родителей. И Мишка тоже. Но он человек педантичный, потому обычно уточняет:

— Это мы едем на дедушкиной машине, а как будто на лошадке.

— У машины есть свои лошадиные силы, — соглашаюсь я.

Объяснять все в подробностях мне не приходится, потому что любимый дедушка внуку уже все объяснил насчет лошадиных сил в его моторе.

Немного почитав, я взглядываю на часы.

— Мишук, который час?

— Половина десятого, — вздыхает он не глядя, потому что украдкой давно уже посмотрел и с неудовольствием ждал, когда это замечу я.

— Мыться-бриться и спать! — командую я.

— Дедушка бреется! — снисходительно замечает Мишка. — А я еще мальчик.

В нормальной семье ребенок сказал бы: папа. А мы все мужские дела меряем по дедушке…

Сын чистит зубы самостоятельно, надевает пижамку и лежит ждет, когда я приду поцеловать его перед сном.

Да, у Мишки своя комната. Ту, свою первую, квартиру я давно продала и на эти деньги купила трехкомнатную. Правда, уже не в центре, а в одном из районов, которые часто называют спальными.

Причем сделала это, не прожив в ней и месяца. Запоздало я пыталась избавиться от всего, сделанного моей свекровью. С каким удовольствием я покупала в нее мебель, отдав бывшую за гроши!..

Квартира у нас просто отличная. С большой кухней, внушительной гостиной, просторным коридором. Правда, детская оказалась не слишком велика, но Мишке хватает. И если разобраться, до центра не так уж далеко: всего двадцать пять минут на маршрутке.

Думаю, я не могу забыть, как обошлись со мной Лавровы, вовсе не потому, что продолжаю любить Евгения. Именно любовь к нему не задержалась в моей душе. Даже странно, что я так быстро пришла в себя. По крайней мере резать из-за него вены мне и в голову не пришло. В один прекрасный момент я проснулась и сказала себе: «Ну вот, ты теперь мать-одиночка и мужа у тебя нет».

Я как-то сразу по-взрослому осознала: это было не мое. Человек не может долго любить только внешность, а кроме нее, у Евгения ничего и не было. Размышляя о бывшем муже, я не могла вспомнить ни одной черты характера, которая привлекала бы меня в нем. Разве что незлопамятность и богатый опыт по части секса. Ни с кем больше мне не было так хорошо в постели… Сейчас, став действительно женщиной весьма в этом деле искушенной, я могу подтвердить эту оценку: Женя был незауряден.

— Мне повезло с учителями, — самодовольно говорил он, выпуская меня, изнемогшую, из своих объятий. — Точнее, с учительницами. Я был «метросексуал» уже в четырнадцать лет.

Помнится, я с изумлением вглядывалась в его безмятежное лицо: он не понимал, что слушать подобные откровения мне может быть неприятно. Неужели такие вещи говорят женам?

И осознавала, что, обратись я к нему с подобным упреком, он искренне удивится:

— А что тут такого? Это же было. И давно. До тебя. Тебе, котенок, я не изменял.

И здесь он тоже не лукавил. Но я вовсе не была уверена в том, что не сбеги Евгений тогда, через два месяца после рождения Мишки, он так и не стал бы мне изменять — чтобы «отдохнуть душой» и уйти в конце концов к кому-нибудь, с кем было бы не в пример спокойнее.

Итак, дело не в Евгении. А в чем? Лавровы бросили мне подачку, которую я безропотно взяла. Иными словами, признала, что я никоим образом не гожусь им в родственницы…

Ни фига себе подачка в сто тысяч долларов! Тогда если это не подачка, а цена, то они меня купили? Марина Константиновна смягчила удар, сказав, что выкупила у меня своего сына. На самом деле она купила мое согласие никогда впредь в их жизни не появляться и вообще забыть, что Лавров-сын еще и отец…

Но почему я до сих пор не могу этого забыть? Мне не надо было соглашаться на такую сделку, а безропотно умереть с голоду? К тому же я ведь не получаю от него алиментов. Значит, можно сказать, что я их получила все сразу?

Вот! Вот тезис, за который я могла бы держаться. Лавровы всего лишь заплатили мне алименты. За восемнадцать лет вперед. И не изводить себя: подачка, не подачка…

Дело даже не в подачке. Лавровы брезгливо отмахнулись от меня: я была не из их круга. Так, какое-то низшее существо, от которого легко избавиться, бросив ему кое-что с барского стола…

За шесть лет никто из них и не вспомнил о том, что где-то в некоем южном городе страны растет их сын и внук, родная кровь! Мои папа с мамой никогда бы не отказались от родного внука…

А отец Мишки… Три года назад не то в «Экспресс-газете», не то в каком-то дамском журнале я увидела фотографию своего бывшего мужа с какой-то женщиной лет сорока и подпись: «Самая богатая вдова Америки, миллиардерша Милисент Уокер, наконец нашла спутника жизни. Она вышла замуж за выходца из России, сына известного политического деятеля Л.». Евгений вроде говорил, что его папенька работал еще в дореформенном КГБ. Откуда тогда «известный политический»?

И вот так всякий раз, стоит только мне остаться наедине с самой собой, как я ни о чем другом не могу думать, как об этих проклятых Л.!

Мои мысли прервал телефонный звонок. Я взглянула на часы: одиннадцатый час. Катя, что ли, звонит? У нас с ней уговор: до одиннадцати звонить для обычного трепа, а после одиннадцати — в случае чего-нибудь срочного. До сих пор, к счастью, этого не случалось.

Однако на определителе номера высветился кто-то другой, мне ранее не звонивший. Я даже помедлила брать трубку. После моих ныряний в прошлое у меня обострялась боязнь какой-нибудь особой неприятности. Например, что-то вроде желания московских родственников повидать моего сына. Или, что хуже всего, предъявить на него какие-то права.

То есть умом я понимала, что никто не имеет права вот так взять и отобрать у меня Мишку, но в глубине души оставался страх: приедет Марина Константиновна, и опять я буду послушной игрушкой в ее руках…

Услышал бы мои мысленные страдания друг ситный Сеня Гурамов, то-то бы посмеялся!

— Ты — послушная игрушка?! Да более упрямой и своенравной женщины я не встречал! Кто, интересно, может тебя заставить сделать что-то против твоей воли?

Телефон продолжал звонить, а я совсем заблудилась в лабиринтах своей души.

— Алло, я слушаю!

— Простите, я звоню вам с самой горячей благодарностью, потому что врач сказал, если бы не вы, мой отец… он бы просто умер в этой своей машине на пустынной улице, под дождем. Говорят, вы ехали с детьми и, несмотря на это, остановились!..

— Простите, как вас звать? — перебиваю я неиссякаемый поток благодарностей.

— Михаил.

Не сдержавшись, я фыркаю. Хотя что тут смешного, у человека отец чуть не умер.

— Простите. Просто так совпало, что моего сына тоже зовут Михаилом. Я заехала за ним в садик. За ним и сыном моей подруги.

По опыту я уже знаю, что взволнованных людей легче всего успокоить пространной собственной речью.

— …Возможно, я бы не обратила внимания на стоявшую машину, но я видела ее на пути туда и поняла, что надо проверить, не случилось ли чего. Вот и все. И потом, если кого и нужно благодарить, так это врачей «скорой помощи», которые опровергают тезис, будто бесплатной медицины у нас нет…

Он тут же вклинивается в образовавшуюся паузу:

— Простите, а вы замужем?

— А вы знаете анекдот про жокея и зеленую лошадь? — парирую я.

Выходит как-то грубовато, но я считаю, что не сделала ничего такого, за что следовало бы ко мне вот так приближаться. Поблагодарил и катись!

— Анекдот я знаю… Значит, вы имеете в виду, чтобы я не ходил вокруг да около, а сразу переходил к делу?

Я смутилась: в самом деле, анекдот про жокея, который хотел привлечь внимание понравившейся ему женщины, для чего покрасил свою лошадь в зеленый цвет, был слишком грубым намеком.

— Просто… Я хотел пригласить вас на ужин, но думаю, если вы замужем… ваш муж может быть против…

Ох уж эти мне подходы издалека! Ох уж эти мне экивоки!

— А если я страшная, как Баба-яга, и такая же старая?

— Доктор на «скорой» сказал, что вы очень красивая.

— Считаете, у вас с доктором одинаковые вкусы? У них, у медиков, знаете как: человек на вид здоровый — значит, уже красивый.

— А, вы шутите, — догадывается он.

— Конечно же, шучу! А как еще, вы думаете, я могу воспринимать ваше предложение? Выслушивать благодарности только за то, что я вызвала человеку «скорую помощь». Вы лучше своего папу окружите вниманием и заботой. И вместо похода в ресторан привезите отцу побольше витаминов.

— Но к нему меня не пускают, он в реанимации.

— Тем более ходить в такое время в ресторан — не лучшая идея…

— А когда он поправится?

— Не будет нескромным с моей стороны поинтересоваться, сколько вам лет?

— Двадцать пять лет… будет скоро.

— Вот видите, я к тому же и старше вас. Представьте, увидят вас со мной ваши друзья и скажут: чего это ты с матерью в ресторан пришел?

На самом деле я старше молодого человека всего на два года, но сообщение о том, что старше намного, возможно, охладит его желание непременно меня как-то отблагодарить.

— Говорят, сейчас это модно, когда женщины в возрасте знакомятся с молодыми парнями…

Это я-то женщина в возрасте? Мужик совсем офигел! Если такие «комплименты» называются благодарностью…

— Простите, я занята, — говорю непрошеному собеседнику и вешаю трубку.

Потому что как раз в это время мимо меня с важным видом проходит Мишка.

— Это еще что такое? — возмущаюсь я.

— Писать хочу, — ноет он.

На самом деле он не хочет спать и потому придумывает то, чего нет. Еще немного поваляется и опять выйдет, на этот раз водички попить. Я могла бы на него накричать, опять запихнуть в кровать, но я представляю себя на его месте. Если бы мне не хотелось спать. Мы же с ним почти ничего не говорили о прошедшем дне. Может, у них в садике что-то случилось? Что-то взбудоражило моего ребенка, отчего теперь он не может заснуть. Потому я усаживаю его рядом с собой на диван.

Иной раз мы думаем, будто дети совсем не такие, как мы. И их можно заставить спать приказным тоном, вместо того чтобы успокоить тихой беседой, приласкать, сделать то же, о чем в этот час мечтается самой себе.

— Чайку хочешь?

— Хочу, — радостно оживляется он. — С сушками?

— С сушками.

— Где ты хочешь пить: на кухне или здесь?

— Здесь.

Еще бы! По телевизору идет боевик со Шварценеггером, и сын уже косит глазом на экран.

А как же дисциплина, режим? Я же тренер и об этом имею самое профессиональное понятие. Но и у сына редко бывает бессонница, так что будем считать сегодняшний вечер неординарным, а значит, свободным от обычных режимов.

Я иду на кухню, ставлю чайник, выкладываю купленные накануне сушки, нарезаю кекс — вдруг нам захочется еще что-нибудь, — достаю наши с ним любимые чашки и ставлю на тележку.

Мишка очень любит, когда я вот так вкатываю ее в комнату, чтобы сервировать журнальный столик.

— У нас сегодня Галя Стрельникова пропала, — сообщает мне Мишка. Раз я к нему по-человечески, значит, и меня нужно поощрить.

— Как пропала? — изумляюсь я, сразу вспоминая о своих недавних мыслях. Не дай Бог, чтобы когда-нибудь я услышала такую же страшную весть!

— Так. Мама Стрельникова пришла, а Гали нет. Ее папа уже забрал. Раньше.

— Значит, не пропала, а просто ушла с папой.

— Но папа-то с ними не живет! — снисходительно объясняет мне сын.

— И как же воспитательница ему Галю отдала?

— Он же ее родной папа! — поясняет Мишка, удивляясь моей непонятливости. — Галя сразу, как его увидела, побежала, кричит: «Это мой папа! Мой папа!» Ну, Светлана Аркадьевна ее и отпустила.

— А мама Гали, что она сказала?

— Стала кричать: «Позвоните в милицию! Я на вас в суд подам!» Светлана Аркадьевна говорит: «Вы успокойтесь, мы же ничего не знали. Родной отец имеет право…» Мама, а какое он имеет право? Брать Галю к себе, когда захочет?

Как я и ожидала, надолго Мишку не хватило. Уже через несколько минут после нашей с ним чайной церемонии, когда я отвезла сервировочный столик на кухню, ополоснула чашки и вернулась, мой сын спал, привалившись к спинке дивана. Он даже не проснулся, пока я несла его в комнату. Только счастливо вздохнул во сне, устраиваясь поудобнее в своей кровати.

Глава пятая

— Хорошая у тебя фигурка, Ваник! — довольно замечает Катя. — Все, что ни наденешь, сидит на тебе как влитое. И вот что странно, в отличие от моих моделей у тебя есть грудь, и ты ее носишь!

— Смейся-смейся, — говорю я, рассматривая себя в зеркале. Да, то, что шьет Катя, не может сидеть плохо ни на какой фигурке.

Такие мы с ней удачливые, такие красавицы, а воспитываем детей в одиночестве. То есть понятно, что от меня муж сбежал, а вот Катя сбежала от своего мужа. Приехала из самого Питера и первое время в основном скиталась по квартирам. Теперь она — женщина богатая, самые именитые горожанки в очередь стоят, чтобы Екатерина Григорьевна осуществила их очередную заветную мечту. Сшить наряд, которого ни у кого больше нет.

Правда, Катя всех предупреждает, что наиболее удачные модели таки войдут в ее коллекцию и будут демонстрироваться в Европе.

— В Европе — ладно, — соглашаются заказчицы, — в Европе — это же совсем другое дело, а у нас городок маленький, тусовка вся друг друга знает. В одном и том же платье на ней появляться нельзя.

— Катя, — спрашиваю я ее о том, о чем еще вчера хотела спросить, — а что с тобой происходит?

— Ничего, — пожимает она плечами и отводит взгляд.

— Ты не больна?

— Да ладно, чего уж там, хочешь знать — узнаешь. Я не привыкла от тебя что-то скрывать. Пошли! — командует она, помогая мне снять еще недошитый костюм. — В самом деле, чего это я все ношу в себе? Меня уже распирает от мыслей и переживаний.

— Куда пошли-то? У меня всего час, а потом надо вернуться на работу — мне предстоит важная деловая встреча.

— Часа нам вполне хватит. А заодно и поедим. Я со вчерашнего дня на сухомятке. А если точнее, не помню, что я ела и ела ли вообще.

Мы идем с ней в кафе, которое почему-то называется VIP-кафе. Ничего «виповского» в нем нет. Так, небольшое предприятие общественного питания на пять столиков и меню с нерусским названием блюд вроде: лазанья, пучеро или вассершпатцен.

Катя слышит мое негромкое фырканье — не можем мы без выпендрежа — и оправдывается:

— А что, народу здесь немного, и девушки такие приветливые.

Войдя в зал, я сразу понимаю, что если и говорить по душам, то никак уж не здесь. Шумная компания молодых людей, по виду студентов, расположилась посреди зала основательно и надолго: сдвинула вместе три столика и разобрала почти все стулья, так что остальные столики выглядят сиротливо.

Я беру подругу за руку и веду к машине. Пять минут, и мы у ресторана «Венеция».

Ресторан с виду претенциозный, но кормят здесь хорошо, а в зале не в пример тихо.

Катя нервно оглядывается.

— Ты чего?

— Знаешь, все-таки в маленьком кафе всех видно как на ладони, а здесь… человек, которого не жалуешь, может подкрасться незаметно и навязать свое общение…

Теперь я убеждаюсь, что с Катей и в самом деле не все в порядке. На щеках какой-то нервный румянец, руки подрагивают. А я-то! Целый час чирикала, все о своем, и ничего не видела. Разве что в последний момент прозрела…

Катя как никто умеет слушать, так что ей хочется рассказывать о себе и рассказывать…

— Девушка, — обращаюсь я к официантке, — можно сделать так, чтобы к нам за столик никого не подсаживали?

— Конечно, — удивляется она, — зал-то пустой.

— Вот видишь! — снисходительно замечаю я, когда официантка, приняв заказ, уходит. — Никто нам с тобой не помешает.

— Ты не понимаешь, — тревожно шепчет Катя. — В город приехал мой бывший муж. Он меня разыскивает. Уже приходил на мою старую квартиру.

— Давай поменяемся с тобой местами, — предлагаю я. И ее мучают застарелые страхи. Подумаешь, муж приехал! А она уже сама не своя, и нервничает, и дрожит.

— Зачем?

— Затем, что тебе будет виден вход в зал и ты наконец перестанешь озираться. Да и чего вдруг среди дня ему приходить именно сюда?

— Он мог следить за мной.

— Катерина, перестань! Знаешь, как это называется? Паранойя! Да и кто такой твой муж? Ты вроде говорила, он врач, но не киллер же…

— Ничего смешного нет! — вспыхивает она.

Катя старше меня на три года, но с самого начала нашей дружбы я веду себя как старшая. Приблизительно так же, как относится к своему другу Димке мой сын Михаил.

Подруга — человек легковозбудимый. Она порой быстро переходит от хорошего настроения едва ли не к черной меланхолии, и такое впечатление, что она все время чего-то боится.

— А почему ты решила, что приходил твой муж? Ты его видела?

— Нет, но Стас, тот, что купил у меня квартиру, очень подробно его описал. Сомнений быть не может!

Первая купленная Катей квартира была однокомнатной, но и ей, помнится, подруга радовалась как дворцу. Потом ее купил муж одной из старых клиенток, с которым та как раз развелась. Интересно, почему в адресном столе нет Катиного нового адреса? Подстраховалась? Заплатила, чтобы информация о ней стала закрытой?

— Послушай, — высказываю я вдруг пришедшую в голову мысль, — а ты четыре года назад мне ВСЕ рассказала?

— В том-то и дело, — вздыхает Катя, — что я рассказала тебе легенду. Я придумала ее, когда ехала сюда в поезде из Питера.

Некоторое время от изумления я молчу, так как на ум ничего путного не приходит, кроме упрека: подруга называется! Легенду она мне рассказала. Можно подумать, мы обе в разведке работаем! А я-то перед ней выворачивалась! А я-то рассказывала не только то, что со мной происходило, но и самые потаенные мысли…

— Надо же, а я сдуру считала, будто мы с тобой достаточно близки, чтобы быть откровенными, — жестко замечаю я.

В глазах Кати появляются слезы.

— Как ты не понимаешь! Я не могла тебе такое рассказать. Потому что это… стыдно!

Теперь я уже точно ничего не понимаю. Катя, милая и улыбчивая, умница и вообще человек крайне порядочный, в чем я не раз имела возможность убедиться, оказывается, скрывает в своем прошлом нечто, чего стоит стыдиться!

— Стыдиться?

Раз дело идет к тому, что легенды развеиваются, неплохо бы услышать, что придет к ним на смену. Просто-таки на глазах изверг и садист — бывший Катин муж, от которого она единственно что и могла, так только сбежать, — выходит, лишается всех своих омерзительных черт?

Но поскольку подруга не торопится откровенничать, мне только и остается, что приналечь на горячую закуску, потому что я не привыкла, как другие люди, начинать с холодных закусок. Мне сначала нужно что-нибудь посущественнее, чем салат с грибами или огурцы-помидоры, потому я легко управляюсь с хорошо прожаренным куском говядины и делаю вид, что не замечаю нравственных терзаний подруги. Глупая, она думает, что какие бы то ни было ее грехи в прошлом могут отвратить меня от нее! Как говорится, кто из вас без греха, пусть бросит в меня камень.

— Я так много сделала плохого, — наконец произносит Катя, — что даже не знаю, с чего начать перечень.

— Начни с того, что первым придет в голову, а я уж расставлю все по мере происходящего, — предлагаю я. — При том что я вовсе не настаиваю на том, чтобы ты выворачивала себя наизнанку. Человек откровенничает с друзьями, испытывая в том необходимость, а если нет, стоит ли напрягаться?

Катя некоторое время смотрит на меня, видно, размышляет, а не пойти ли и в самом деле по пути наименьшего сопротивления: оставить все как есть?

— Дело в том, что в юности я была… наркоманкой. Наверное, не слишком запущенной, потому что при этом довольно успешно училась в институте, осваивала профессию модельера. Мои родители… довольно известные в городе люди…

Везет же мне на детей известных людей! Сначала муж, теперь лучшая подруга. Что они находят во мне? Или меня подсознательно к ним тянет?

— Так вот, мои родители поймали меня на горячем, ужаснулись, испугались — как так, в нашем роду и вдруг изгои, отбросы общества! — и запихнули в клинику, которой заведовал доктор Вениамин Аркадьевич Самойлов.

Она выпивает залпом минеральную воду, словно водку, и даже морщится так же. Бедная моя подружка! Как же ее корежит! А я-то думала, что это только меня достают видения прошлого. И Катя обычно успокаивает меня, но ей-то самой откуда знать нравственные терзания. Подумаешь, от мужа убежала…

На самом деле Кате приходится куда хуже. В моих воспоминаниях плачет моя оскорбленная гордость, а в Катиных — и страх, и ненависть, и бог его знает что еще…

— И ты вышла за него замуж?

— Не сразу, конечно, — бледно улыбается Катя. — Хотя, по мнению моих родителей, должна была немедленно броситься на шею человеку, который не только вылечил меня, но и богат, хорош собой, пусть и не первой молодости…

— Можно подумать, ты сама страшна как смертный грех и никто не взял бы тебя замуж!

— Дело не в этом. Ты же понимаешь, я находилась в группе риска. Как обезьяна с гранатой, никто не знал, в какой момент я возьмусь за чеку… Потому неудивительно, что мои родители мечтали о том, чтобы передать меня с рук на руки надежному человеку. И тогда они больше могли не бояться, что у меня наступит рецидив. Муж — он ведь на то и муж, чтобы приглядывать за своей женой… Хорошо хоть институт дали мне закончить. Да и то на занятия со мной ходил нанятый мужем телохранитель — он следил, чтобы у меня не было больше опасных контактов с другими наркоманами.

— Катя, перестань. — Я касаюсь ее руки, потому что, кажется, еще минута, и у нее начнется истерика.

Но она так возбуждена, что не замечает этого моего жеста.

— Ты не знаешь, наркоманы — они же хитрые, как и алкоголики. Их закрывай, не закрывай, они все равно выберут момент и сбегут.

— Ты же сказала, что муж тебя вылечил.

— Вылечил. Но повадки-то остались. Да и жизнь взаперти, согласись, не большое счастье. К тому же я вдруг забеременела, хотя никаких детей не хотела. И родила Димку. Вот перед кем я виновата, вот за что я буду гореть в аду!

Мне становится не по себе. Страшно наблюдать за тем, как близкого человека терзают демоны и он корчится и истекает кровью…

— Катюша, ты наговариваешь на себя! Нет более нежной и внимательной матери, чем ты.

Она опять всхлипывает и лезет в сумочку за платком.

— Да, а ты разве не видишь, какой мой сыночек худенький и слабый? Он всего боится, постоянно хнычет, часто болеет, а я, вместо того чтобы днями сидеть у его постели, нанимаю для этого нянек. Неизвестно, какие из них воспитатели!

Глаза у нее наполняются слезами, и она начинает рыдать, но как-то задавленно, беззвучно и оттого страшно.

Наверное, права она была в том, что почти ничего о своем прошлом мне не рассказывала. Невольно у меня появляется к ней какая-то жалость, как у человека стопроцентно здорового к безнадежно больному.

Я никогда не интересовалась наркотиками. И к наркоманам испытывала скорее брезгливость, чем какие-то иные чувства. Мне было непонятно, как они тянулись к тому, что заведомо есть самоуничтожение. Это все равно что, прочитав на столбе «Не влезай, убьет!», пытаться влезть. Всякое любопытство должно иметь предел, ограниченный инстинктом самосохранения.

Теперь я пыталась напомнить себе, что Катя — моя подруга и, если разобраться, кроме меня, у нее никого нет. И я пытаюсь ее успокоить:

— Ничего, скоро я возьму над твоим Димкой шефство. Буду его и Мишку водить в бассейн.

Она глубоко вздыхает, словно для того, чтобы втянуть в себя слезы, и жалко улыбается:

— А он тогда вообще из болячек не будет вылезать.

— Хорошо, давай я буду преподавать им самбо…

— И он тут же что-нибудь себе сломает!

— Ну что ж, тогда пусть болеет и хнычет.

— А ты жестокая, — как будто делает открытие Катя, исподлобья взглядывая на меня.

— А ты — дура!

Не знаю, почему вдруг это оскорбительное слово срывается с моего языка. Я с самого начала видела, что Катя воспитывает Димку будто хрупкий оранжерейный цветок, а не мальчика, будущего мужчину. Теперь, как выясняется, так тщательно оберегая его, она вроде как замаливает свою вину перед ним. Какая-то забота наоборот. Между прочим, пусть я по специальности и учитель физкультуры, тренер, но все же педагог, и Катя могла бы к моим словам прислушаться.

Впрочем, хотела ли она прислушиваться? И приглядываться. Разве она не видела детской комнаты Мишки? И шведскую стенку, и канат, подвешенный к потолку. Я уже давно понемногу дозирую Мишке физическую нагрузку. Видела бы Катя, как он держит «угол» на канате. А при случае вполне может дать сдачи мальчишке гораздо старше его.

— Прости.

— Ладно, — Катя нехотя улыбается, — еще не хватало нам разругаться. Начали за здравие, а кончили за упокой.

— Как раз здравия в нашем разговоре и не было. Ты начала свой рассказ с того, что боишься своего бывшего мужа… Ты хоть развелась с ним?

— Нет, — говорит Катя и краснеет. — Как бы я это сделала? Тогда он бы сразу меня нашел.

— А так — не сразу, — все же не выдержав, ехидничаю я.

Что-то и в самом деле я сегодня разболталась. Катина нервозность действует на меня не лучшим образом. Кроме того, подруга поворачивается ко мне другой, прежде неизвестной стороной, и я невольно напрягаюсь в ожидании, что за откровения я сегодня еще услышу.

Потому честно и признаюсь:

— Не обращай на меня внимания. Сама не знаю, чего вдруг стала на тебя вызверяться. Просто я не ожидала от тебя таких признаний и удивлена, почему ты до сих пор молчала. Неужели твоя откровенность заставит меня по-другому относиться к тебе?

— Не спеши, Ванесса, это далеко не все. Добавь к прежним откровениям еще одно: твоя подруга — воровка!

— Катя!

— Нет уж, теперь ты меня не останавливай! Хотела — получи… Два года, что я с Димкой сидела дома, я только тем и занималась, что воровала у мужа деньги под любыми предлогами и складывала их в огромного плюшевого медведя, из которого, подпоров швы, потихоньку вынимала его содержимое. Вечерние платья я покупала самые дешевые — ведь при этом мы же с мужем должны были появляться на всяких там тусовках, а потом с помощью машинки и какой-то матери… понятное дело, своей фантазии, я создавала чудеса моделирования. Как нечистая на руку домработница я обсчитывала его на чем только можно. Благо он меня не особенно и проверял… Что ты на меня не смотришь с укоризной?.. А на самом деле едва сдерживаешься, чтобы не рассмеяться!

И тут я расхохоталась. Но ведь совсем не было смешно. Голову мне, что ли, во время сна подменили?!

Катя сначала смотрит на меня недоуменно, а потом, заразившись, тоже начинает смеяться.

— Те, которые бегут из казематов, сушат сухари, — отсмеявшись, говорю я, — а ты сушила… баксы, наверное?

— Конечно, — соглашается она, — бежать в никуда… то есть ни с чем мне не хотелось. Я всегда мечтала открыть собственное ателье. Но не думай, что всю сумму мне удалось получить с мужа. Я написала письмо отцу. На конверте приписала: лично, — чтобы прочел только он. Такое слезливое-слезливое. Мол, когда я увлекалась наркотой, я задолжала одному мафиози десять тысяч баксов, и теперь он шантажирует меня, угрожает украсть Димку, а мужу об этом я сказать боюсь… Отец повелся. Позвонил Вениамину Аркадьевичу: мол, он хочет со мной встретиться, если тот не возражает. Конечно же, Самойлов не возражал. Даже своего телохранителя со мной не послал, потому что отец обещал и увезти меня, и привезти обратно. Мы с ним посидели в ресторане, и он тайком от присутствующих передал мне конверт с баксами.

— Ты летела сюда на самолете?

— Вначале. Билет взяла до известного тебе областного центра, потом на двух электричках доехала до крупной железнодорожной станции и только тогда пересела на поезд до нашего города. Здесь у меня жила школьная подруга. Правда, ее я так и не нашла, она куда-то уехала, но у меня с собой были деньги, так что найти квартиру не составляло труда. А два года назад…

— Ты купила квартиру, — договариваю я.

— А потом другую. И машину. И вообще стала на ноги.

— Ну так и в чем проблема?

— В том, что Самойлов может отобрать у меня Димку. Я ведь на учете состояла в Питере. Как наркоманка. И думаю, нигде не отражено, что я больше дурью не увлекаюсь… Если он отберет у меня сына, мне незачем будет жить!

Катя опускает голову в совершенном отчаянии.

— А зачем ты мне все это рассказала?

Я нарочно так говорю, чтобы сбить Катерину с толку и с этой ее истерической ноты.

— Подумала, а вдруг ты сможешь мне помочь?

— Вот именно, вдруг я смогу помочь? И вот я еще и сказать-то ничего не успела, а ты уже в панику ударилась. Для чего на свете существуют друзья, как ты думаешь?

— Неужели ты и в самом деле можешь мне помочь?

— Естественно! — залихватски отвечаю я, с удовольствием отмечая, как в ее глазах загорается надежда.

Глава шестая

Ну вот, теперь она уставилась на меня и не дает куска проглотить!

— Ты зачем меня в ресторан-то позвала? — нарочито возмущаюсь я.

Катя смущается и тоже берется за вилку.

— Я думала, заодно и поедим.

— Правильно. А могу я есть, когда на меня смотрят с такой жадностью? Может, ты считаешь, что одной порции тебе не хватит?

— Прости, — извиняется Катя, но все равно смотрит на меня и ждет, когда я начну говорить.

— У меня есть только одна просьба, — мычу я с набитым ртом, — если ты четыре года молчала, еще пятнадцать минут помолчи, а?

— Хорошо, — соглашается подруга. И начинает машинально жевать.

Я незаметно за ней наблюдаю. Вот она на мгновение остановилась, будто прислушиваясь. Кивнула то ли своим мыслям, то ли ощущениям и принялась наконец жадно есть. В какой-то момент мне опять стало смешно: сколько же времени собственные страхи мешали ей как следует питаться? Показалось, что все не так уж плохо, и она стала есть. Что и требовалось!

Под шумок я заказываю по рюмке хорошего сухого вина. Мы обе за рулем, но вряд ли от такого небольшого количества алкоголя мы утратим навыки вождения.

— Ну что, ты наелась? — наконец спрашивает Катя.

— Наелась. — Я притворно вздыхаю: мол, надо же, и пятнадцати минут не могла подождать! На самом деле я давно научилась есть быстро, особенно когда меня ждут дела. — Ладно, не буду больше тебя мучить. Начнем. Во-первых и даже во-вторых, ты не знаешь, зачем он вообще приехал…

— Я же тебе говорила.

— Это твои домыслы, а я говорю о его планах.

— Так ты считаешь, что мне необходимо с ним встретиться?

— Конечно! А иначе любой тебе скажет, что твои страхи — беспочвенны. Что за привычка зажмуриваться, когда нужно смотреть с открытыми глазами!

— Это ты говоришь не как подруга, а как телохранитель! — обижается Катя. — Зачем иначе он бы стал меня разыскивать?

— А откуда вообще ты взяла, что он тебя разыскивает? Он элементарно узнал твой адрес, например, побывав в адресном бюро или зайдя в твое ателье.

— Никто из моих родственников не знает, что у меня есть ателье. Я даже с родителями не общаюсь!

— Молодец, — говорю я, — совсем как в стишке, который я Мишке читаю:

Длинноногий страусенок

Очень-очень грустный был,

Потому что он с пеленок

Очень солнышко любил.

И сейчас оно сияло,

Купол неба был высок,

А мама сына заставляла

Прятать голову в песок…

— Что у тебя сегодня за настроение? — сетует Катя. — То смеешься ни с того ни с сего, то детские стишки декламируешь… Да, я прячу голову в песок! А что бы ты стала делать на моем месте, живя одна с ребенком и не имея права на защиту закона?

— Все, больше никакого смеха, — соглашаюсь я. — Начнем с самого начала, а именно с того, что тебе необходимо встретиться со своим мужем и наконец поинтересоваться, что ему от тебя нужно?

— Где же я его найду? — теперь удивляется Катя.

Ох уж эти нервные натуры! Вместо того чтобы осмотреть проблему со всех сторон, они впадают в истерику, едва увидев небольшой кусочек.

— Видишь, стоит взглянуть на проблему с другого конца, как вырисовываются совсем другие аспекты. Уже не он тебя разыскивает, а ты прямо-таки мечтаешь с ним встретиться. Или ты не очень хочешь его видеть и поручаешь это мне?

— Поручаю, — помедлив, соглашается Катя.

— Вот и славно, а я попробую его найти, памятуя, что в нашем городе не так уж много гостиниц, чтобы в течение двух часов нельзя было их все обзвонить…

— Наверное, ты права, а то у меня от волнения голова совсем плохо соображает.

— Вот еще что. — Я подумала: а что, если Катины страхи не напрасны? — Поскольку ты все же почему-то своего мужа боишься, и не только из-за Димки, думаю, тебе стоит воспользоваться услугами моей фирмы.

— В каком смысле?

— Как раз сегодня у меня кончается контракт с одним из клиентов и освобождается девушка, которую звать Ира. Такая славная девушка, высокая, стройная, на мордашку симпатичная. Пусть она возле тебя пару дней побудет, пока мы с твоим Самойловым все вопросы не решим. Все-таки хотелось бы видеть тебя не такой взбудораженной.

Катя оживляется. Видимо, все мои прежние оптимистические речи не произвели на нее должного впечатления, а конкретная помощь именно сейчас — то, что нужно.

— Только давай сразу договоримся, — решительно заявляет она, в момент превращаясь в известного модельера, который без твердого характера не смог бы в столь короткий срок пробиться на таком рынке, как мода. — Дружба дружбой, а денежки врозь. Ты мне выставляешь счет, и я его оплачиваю. Нужно контракт составить, составляй, я подпишу… А теперь, если не возражаешь, я возвращаюсь к себе.

— А я часа через два пришлю к тебе Иру с готовым контрактом.

Мы быстренько доедаем десерт, расплачиваемся по счету, одинаковым жестом вкладывая в меню по тысяче рублей, и, посмеиваясь, разъезжаемся в разные стороны.

Я возвращаюсь к себе в офис и сажусь за телефон. Пора наконец взять в штат секретаршу, да все руки не доходят. А ведь именно она сейчас бы сидела и обзванивала гостиницы с вопросом: не поселился ли у них Самойлов Вениамин Аркадьевич, приехавший из Санкт-Петербурга?

Мне везет. Я нахожу его с третьего звонка. И даже узнаю телефон номера, по которому тут же перезваниваю. Сегодня явно мой день, потому что Вениамин Аркадьевич оказывается в номере. И соглашается со мной встретиться. В ресторане гостиницы, куда я должна подъехать через двадцать минут.

— Вы — подруга моей жены?

Навстречу мне из-за столика поднимается моложавый подтянутый мужчина, на вид лет сорока пяти, с глазами опытного сердцееда.

Если бы Катя не успела мне рассказать подробности о своей прошлой жизни, я бы не поняла удивления, прозвучавшего в голосе Самойлова.

— Подруга, подруга, — киваю я, присаживаясь на стул за его столиком.

Еще бы, уж на наркоманку я никак не похожа, а Самойлов небось нафантазировал себе, что жена без него совсем пропала.

— Это хорошо, что вы мне позвонили. А то я вчера приехал, а сегодня только и успел, что побывать у Катерины на квартире, — той, которую она купила, видимо, недавно, потому что этого адреса нет даже в адресном столе… То есть я вначале искал ее по тому адресу, что мне дали в «справке», а потом уж хозяин ее бывшей квартиры подсказал мне, как мою жену найти… Ее не было дома. Уже в девять часов! — В голосе его звучит неприкрытое удивление.

Что же тут странного, если ее ателье открывается в девять часов, а Катя, как его владелица, приходит и вовсе минут на сорок раньше остальных.

Наверное, в своей прежней жизни Катя утром подолгу спала, вот муж и удивляется.

— Так вот, на квартире я ее не застал и направился в ателье, где никто не знал местонахождения Катерины. Я уже начал опасаться того, что мне придется гоняться за моей женой по всему вашему городу, и даже подумывал обратиться в милицию…

Он говорит это со значением. Мол, имей в виду, я ни в коем случае сдаваться не намерен.

Едва войдя в зал ресторана, я сразу вычислила Самойлова, прикинув, кто из немногочисленных посетителей ресторана может выглядеть как бизнесмен, имеющий наркологическую клинику.

— Вы — юрист? — интересуется он, по моему знаку наливая мне в бокал минеральную воду.

— Нет. А для вас это принципиально?

Он пожимает плечами.

— Просто я подумал, что Катя неспроста прислала вас вместо себя. А раз нет, в таком случае мы могли бы сразу решить все наши проблемы без крючкотворства.

— Проблемы? А они есть?

Он мог бы сразу сказать, в чем они состоят. Если я и не юрист, все равно нет смысла тянуть кота за хвост. Может, ему решимости не хватает? На всякий случай я продолжаю хранить на лице вежливое внимание, а сама думаю, что он вряд ли подозревает, насколько успешна его жена. Потому что раздумывает, как бы не продешевить. Что-то ему от Кати нужно, но он не хочет за это дорого платить.

— Екатерина с вами откровенна? — наконец отвечает он вопросом на вопрос.

— В той мере, в какой могут быть откровенны близкие подруги.

— Мы не виделись с женой четыре года, — его губы трогает кривая улыбка, — но, думаю, вряд ли она так уж кардинально изменилась.

— И тем не менее я вас слушаю.

Он уже начинает меня раздражать этой своей напыщенностью!

Наверное, Самойлов привык, что он нравится женщинам. И пытается произвести на меня впечатление, чтобы заиметь в моем лице союзника. Еще один мужчина, уверенный в том, что настоящей женской дружбы не существует. А та, что провозглашается, легко рушится под напором мужского обаяния.

— Ого, какой тон! Небось вы наслушались обо мне всяких страшилок и теперь представляете себе этакого монстра под маской приличного человека.

Понятно, он никак не может сообразить, в каком направлении вести со мной разговор. То с одной стороны зайдет, то с другой. Но я не собираюсь ему помогать. Тем более что тоже никак не могу понять цели его приезда.

— Что значит наслушалась? Вы совершенно незнакомый мне человек, и мне просто было бы неинтересно что-то там о вас выслушивать.

— Вы мне грубите?

Ну вот, у него и кончилось терпение. Надо было лишь немного подождать. Или он специалист только по отношению к женщинам-наркоманкам?

— Вообще-то не собиралась, но вы устроили такое длинное предисловие, что я поневоле почувствовала раздражение.

— Хорошо. Буду краток. Мне нужен развод.

Как все, оказывается, просто. У страха глаза велики. Зря, выходит, Катя себе напридумывала опасность, которая могла бы исходить от ее мужа.

— И все? — снисходительно интересуюсь я.

— И все. — Самойлов выжидающе взглядывает на меня, но, не получив никаких комментариев, продолжает: — Представьте себе, всего лишь развод. Причем быстро. Мы с будущей женой должны уехать в Канаду на ПМЖ…

— Разве вам плохо живется в России?

Мне по большому счету неинтересно, как ему живется, но таким образом я пытаюсь заставить его раскрыться и перестать рисоваться передо мной. Но, против ожидания, он охотно поясняет:

— В России — это как-то ненадежно, что ли, а в Канаде мне предлагают заведовать клиникой, напичканной самым современным оборудованием и имеющей передовые разработки. Я хочу продать свою клинику в Питере, квартиру — словом, все, что имею. Понятное дело, Катерине и моему сыну кое-что причитается, но это в том случае, если она оформит согласие на развод у нотариуса, а также подпишет отказ от всех материальных претензий. Подумать только, она даже не выписалась из нашей петербургской квартиры!

— А что вы имеете в виду под словами «кое-что причитается»? — интересуюсь я.

— Скажем так… — Он несколько тушуется под моим пристальным взглядом, но твердо заканчивает: — Пятьдесят тысяч долларов!

— Хорошо, я все передам Кате и сегодня же вечером сообщу ее решение.

— Буду ждать, — кратко отзывается он.

Из ресторана я отправляюсь к Катерине в ателье, где она скорее всего и была во время визита туда Вениамина. Наказала своим сотрудникам никого из мужчин к ней не пускать. Или описала внешность Самойлова, для которого ее в городе нет. Ни в каком случае. На меня такие ограничения не распространяются, потому я сразу прохожу к ней в кабинет.

Катя моему приходу откровенно радуется. А когда я рассказываю ей о беседе с ее мужем, воспаряет духом.

— Значит, он вовсе не собирается отбирать у меня Димку? А я-то, дурочка, боялась. Господи, сколько нервных клеток напрасно потратила!

— А с чего ты вообще взяла, что муж приехал за Димкой?

— Да он, когда мы жили вместе, только и пугал меня этим. Смотри, если я узнаю, что ты колешься, смотри, если я узнаю, что ты опять удирала к своим друзьям, смотри, если… черт знает что еще! В смысле, что тогда он заберет у меня сына и никогда его не отдаст. А мне ничего из его состояния не достанется, потому что приобреталось оно до нашей женитьбы! И вот надо же, настал мой час! Съел, Венечка!

— Так что, ты согласна на его условия?

— Ага, щас! — залихватски выпаливает она.

— А мне казалось, что недавно ты была бы рада о нем и не слышать, не то что требовать чего-то.

— Что было, то было, — легко соглашается она, — но теперь… Недаром у меня чесалась левая рука! Мне просто с неба валятся деньги, а я стану разыгрывать казанскую сироту? Мне позарез нужна одна японская машина, которую я могла бы поставить в своем филиале в «Сити-центре». Я уж думала у Жорика в банке кредит брать!

Жорик — Катин бойфренд — раньше часто предлагал ей этот самый кредит, но она по секрету говорила мне, что чего бы ей меньше всего хотелось, так это попадать в зависимость от Жорика.

— Хочешь сказать, что швейная машинка, пусть и промышленная, стоит больше пятидесяти тысяч долларов?

— Ну да, аренда офиса сколько съест плюс вязальная машинка — мы могли бы выпускать отделки к платьям… Ой, я могла бы открыть свой магазин!

Она в запале перечисляет все то, о чем мечтала. Как бы успешна ни была Катя, у нее еще нет достаточного капитала, чтобы активно наращивать свое производство.

Куда в момент подевалась Катюша с бледным лицом и тревожным блеском в глазах. Передо мной предстает настоящая Катерина Самойлова, женщина, которая, можно сказать, создала собственный Дом моды! Женщина, чье имя уже знают в Европе, а ее муж об этом, похоже, и не подозревает.

— Сто тысяч долларов, и ни центом меньше! — заявляет она. — А начать торговаться ты можешь, скажем, со ста пятидесяти.

— Ты не сильно закручиваешь, подруга?

— Сильно? Да если мне причитается половина, то это половина от полумиллиона конкретно! Сто — если ты хорошо считаешь — всего лишь пятая часть.

— Я все сделаю, а ты за это возьмешь моего сына из садика.

— Возьму, конечно, куда же я денусь. Заедешь за Мишей к нам домой, а заодно и документы привезешь.

Я ехала к себе, и в голове моей рождались философские мысли. Вроде того, что правильно говорят мужчины: логика у нас, женщин, по меньшей мере странная. Только что мы просим судьбу о милости, но лишь стоит нам ее оказать, как наши запросы многократно увеличиваются.

И довольствоваться малым хотим далеко не все. По крайней мере если чувствуем, что можем получить больше… то больше и получаем!

К вечеру, как и обещала, звоню ее мужу:

— Я передала Кате ваши пожелания — она с ними не согласна.

— Она не хочет давать мне развода? — откровенно пугается он. — Или что там она задумала?

— Рассказать вам все по телефону или мне подъехать?

— В самом деле, лучше подъезжайте, — соображает он, видимо, уже скучая в своем номере «люкс». То есть я не могу, конечно, этого утверждать, но предполагаю, что заведующий клиникой привык к особому комфорту.

— На том же месте?

— Ну а где я могу еще быть, не слишком хорошо зная ваш город?

На этот раз к моему приходу стол уже накрыт, поскольку разговор предстоит конкретный.

— Простите, а можно узнать, как вы вообще смогли найти Катю? У нее ведь в нашем городе нет родственников. Она могла бы поехать в любой другой город России.

— Элементарно, Ватсон, — усмехается он, — под кайфом она часто говорила мне, что хочет уехать к своей школьной подруге. То есть в ваш благословенный город.

— Представьте, что как раз этой подруги в городе она и не нашла.

— Но никуда больше ехать не стала, — подхватывает он. — Это тоже элементарно. Потом, у нее такая специальность, что в любом мало-мальски приличном городе может пригодиться.

— И она пригодилась. Катя — хороший модельер.

Но на Самойлова мое сообщение не производит никакого впечатления. Значит, я права. Он давно вычеркнул Катерину из своей жизни, и вряд ли его обмолвка насчет будущей жены — неправда.

— Послушайте, я ничего не знаю о модельерах. При мне Катерина не работала ни одного дня. Я всегда считал, что модельер — это некто вроде швеи, но со своими выкройками…

— Так вы что же, не знаете о том, что у Кати свой бизнес?

— В каком смысле бизнес? Я всего лишь обратился в первое попавшееся ателье и спросил, не работает ли у них Екатерина Самойлова, как мне тут же сообщили, в каком именно месте она работает. Свой бизнес, надо полагать, так: она разработала какое-то особое изделие, комбинезон там или платье, которое хорошо раскупается. С чем с чем, а с фантазией у нее всегда было все в порядке. Я бы даже сказал, что как фантазерка она даст фору многим…

Но я вовсе не собираюсь поддерживать это его ерничанье в адрес моей подруги. Чего это я перед ним разоткровенничалась? Если ему неинтересно все, что касается Кати… Странно, что за все время он даже не поинтересовался, как поживает его сын.

Но я все-таки упрямо продолжаю. Пусть не думает, что своими пятьюдесятью тысячами он Катерину облагодетельствует!

— Бизнес — значит ателье, в которое вы приходили, ее собственное. И она уже два года вывозит свои коллекции одежды в Европу…

— Иными словами, вы хотите сказать, что пятьдесят тысяч для нее не деньги? — соображает он.

— Она хочет сто пятьдесят!

Я с интересом наблюдаю, как лицо Самойлова покрывается багровыми пятнами.

— Сто пятьдесят? Она считает, что я свои деньги кую?

Мне остается лишь молча пожать плечами.

— Восемьдесят — максимум!

Когда торгуешься не за свое право и не свои деньги, делать это просто. Так сказала Катя, и я не уполномочена была опускаться ниже оговоренной ею суммы.

Самойлов по моему лицу не может понять, на какой цифре я остановлюсь, и с надеждой молчит.

— Хорошо, сто сорок.

— Побойтесь Бога, я же не Рокфеллер. Нам надо еще пересечь океан, устроиться и вообще… Сто — и это все, что я могу!

— Ладно, сто двадцать — под мою ответственность. Я замолвлю за вас словечко, хотя Катя будет недовольна.

Он тяжело вздыхает:

— Я и не подозревал, что торговаться так трудно.

— Думали, Катя от радости плясать будет? Ваше состояние она оценила в полмиллиона долларов, потому считает, что на четвертую часть вполне может претендовать.

Моя подруга оказалась права, с арифметикой в школе у меня было все хорошо, за исключением того, что однажды в третьем классе я перепутала гипотенузу с биссектрисой, отчего меня до восьмого класса так и дразнили Гипотенузой.

— Сто десять. Поверьте, это все, что я взял с собой; думал, если Катька упрется, мне придется давать взятки, чтобы нас развели без ее согласия. Хотел купить ей квартиру… А что вы смеетесь, я так и представлял себе, что она снимает какой-нибудь угол и работает той самой швеей…

Я решаю не сыпать соль на рану ее мужа: видел бы он квартиру жены, если бы его туда пустили!

— Ладно. Давайте аванс и заявление, которое она должна будет подписать.

Не знаю, зачем я сказала про аванс. Посчитала, что это довольно серьезная сделка, за которую обычно и берут аванс.

А Самойлов ничуть не удивляется. Достает из принесенного с собой кейса папочку с двумя заполненными листами бумаги и небольшую пачку долларов.

— Здесь двадцать тысяч.

Иными словами, он тоже считал, что понадобится аванс, и заранее его приготовил.

— Вы когда собираетесь улетать?

— Хотел бы завтра, двухчасовым.

— В одиннадцать часов я заеду к вам в гостиницу с оформленными документами. Вы даже успеете поставить в паспорт штамп о разводе.

Глава седьмая

Обычно моя работа в фирме заключается в том, что я занимаюсь всевозможными договорами, согласованиями, рекламой. Для всех этих направлений можно было бы нанять соответствующих специалистов. Но моей фирме нет еще и года, а у меня соответственно необходимого золотого запаса.

Надо сказать, чтобы набрать в свой штат аж девять женщин-телохранителей, мне пришлось вдоволь побегать. Мало кто из тех, кто увлекался восточными единоборствами или обычным самбо, хотели сделать это делом своей жизни. Да и вообще до меня в городе женщин-телохранительниц не существовало. Не то чтобы я их создала, но я нашла применение талантам моих девушек.

Тот, кто не принимает восточные единоборства всерьез, обычно слушает с усмешкой мои рассказы о сотрудницах фирмы «Афина». Мол, те, кто занимается спортом, не могут быть всесторонне развитыми да еще знать по два-три иностранных языка. Я предлагаю пообщаться с охранницами фирмы «Афина». То есть моими.

Организовав такую фирму, я попала в точку, несмотря на неутешительные прогнозы моих друзей и недругов. Отдача от работы фирмы началась почти сразу после того, как я дала объявление по городскому телевидению и в трех краевых газетах.

Кончено же, деньги пришлось вложить. Я и теперь еще не со всеми долгами рассчиталась — в основном это банковские кредиты, с выплатой которых можно не торопиться.

Основные мои расходы пришлись на то, что девушек, несмотря на их спортивные навыки, пришлось все же направлять в фирму по обучению персонала охранных предприятий, которую организовали бывшие офицеры милиции. Точнее, я хотела, чтобы обучались в ней только мои подчиненные, но директор фирмы, с которым я заключала договор, предложил и мне позаниматься вместе с ними.

— Чтобы в дальнейшем ни у кого не возникало вопросов, — сказал он мне и оказался прав. В конце концов, знания за плечами не носить!

Николай Николаевич Путейцев — так зовут его. У меня нежданно-негаданно появился друг, с которым мы как-то разок, при получении корочек, означающих окончание курсов охранников, посидели наедине, выпили и позволили себе, скажем так, неформальные отношения.

Правда, утром я ему сказала:

— Коля, нет слов, ты хороший любовник, но я все же предлагаю нам с тобой остаться друзьями и не продолжать подобные встречи. Не люблю заводить романы с женатыми мужчинами.

— Жаль, конечно, что я женат, — согласился он, — но если тебя это не очень обидит… Я люблю свою жену и обычно налево не хожу. С тобой вот только… оскоромился!

Это странное слово вызвало у меня смех, но с той поры… собственно, прошло даже меньше года, мы поддерживаем с Путейцевым дружеские отношения, хотя при деловых встречах он посматривает на меня этакими влажными глазами. Подозреваю, предложи я ему встретиться, и Николай Николаевич опять забудет о том, что он верный муж.

Пару раз он находил мне выгодные заказы, а однажды ему самому пришлось воспользоваться услугами моей фирмы.

— Чтобы не привлекать внимания тем, что рядом с некоей известной юристкой находится телохранитель. Есть у тебя человек, на которого никак нельзя подумать, что она — охранница?

— Есть, — сказала я, хотя с самого начала объяснила своим сотрудницам, что они должны выглядеть вполне обычными женщинами, с одним условием: их одежда не должна стеснять движений. Собственно, они и сами догадывались, как нужно одеваться. Мало ли, охраняемому объекту понадобится физическая помощь или потребуется быстро выхватить оружие.

Ну и, понятное дело, мои сотрудницы должны были выглядеть опрятными, употреблять скромный макияж — то есть не должны были привлекать особого внимания.

При всем при том нельзя было сказать, что мои девушки в одинаковой мере владели способами защиты клиентов. Средний уровень, конечно, имелся у всех, но более других выделялась Любаша Ткач — в ее крови имелись азиатские гены, и, видимо, эти гены и обусловили у девушки просто виртуозное владение восточными единоборствами.

Все девушки так и звали ее Любашей, потому что она была небольшого роста, с фигурой изящной статуэтки и добродушным нравом. Она могла в мгновение ока собираться и представать перед нападавшими совсем другим человеком. Никто не мог и заподозрить в ней никакой опасности.

Негласно она была лучшей, и пусть обычно осуждают тех, кто выдает своим служащим заработную плату в конвертах, платила я Любаше больше, чем остальным.

Николай Николаевич, конечно же, был о ней наслышан, и хотя он не уточнял, кто именно ему был нужен, я догадалась отправить Любашу.

— Блеск! — сказал он, позвонив мне на следующий день после окончания срока контракта. — Твоя Ткач — настоящая жемчужина, ты береги ее.

— Имеешь в виду, к своим друзьям направлять ее не обязательно? — пошутила я.

— Я очень тронут, — старомодно ответил он. Вот ведь человек! Ему нет и сорока, а разговаривает он стилем, которым говорили, наверное, еще в девятнадцатом веке.

При оформлении документов на свою фирму я заплатила юристам, которые разработали для нее устав. Заплатила за лицензию на открытие фирмы. Потом мне пришлось побегать, чтобы выбить для моих сотрудников и для меня разрешение на ношение оружия.

Немало потянула и аренда офиса, хотя, чтобы открыть его в центре города, средств у меня не хватило. Пришлось обосноваться в новом микрорайоне, который располагался в пятнадцати минутах езды от центра. В общем, те, кому было нужно, нас находили.

Я не ожидала, что наше население — понятное дело, более-менее обеспеченное — так нуждается в телохранителях. И уже подумывала о том, чтобы найти еще парочку молодых женщин, способных успешно выполнять такую работу.

Сказала об этом девушкам:

— Если у вас есть на примете такие же специалисты, как вы, приводите. Похоже, наш бренд становится известным не только в городе, но и по краю.

На выезде девушки не слишком любили работать, но две из них — хорошие рукопашницы Валя и Света — всегда соглашались куда-то поехать. Тем более что обычно я оговаривала в контракте самые хорошие условия для проживания и питания.

— Если что-то вас не устраивает, — наставляла я, — понятно, что в разумных пределах, — предупредив клиента, собирайтесь и уезжайте. Считайте это форс-мажором.

Оказалось, соглашаясь на работу на выезде, Валя и Света ничуть не прогадали. После того как они побывали с двумя семейными парами на лыжном курорте в Домбае, на их работу стали претендовать и другие девушки.

Впрочем, это самые обычные будни, и для людей, которые не собираются организовывать охранные агентства, в моем рассказе нет ничего интересного.

А для меня… Я — это совсем другое дело. Хорошо, что меня никто не допрашивает и не выясняет у меня мотивы моего поведения. В последние шесть лет. Потому что для психолога или милиционера в нем было бы немало интересного.

Например, чего вдруг женщина, подобная мне, именно столько лет живет одна, одна же воспитывает маленького сына и никак не реагирует на предложения руки и сердца таких мужчин, иметь которых при себе согласилась бы любая женщина. Ну или почти любая.

Та роковая встреча с моей свекровью, которая была ею так недолго, оказала на всю мою дальнейшую жизнь странное воздействие. Если объяснить все отстраненно, не приближая объяснения к той части нашего общения, которое строится на чувствах, то я должна была бы чувствовать к ней благодарность. Она спасла меня и моего сына если не от голодной смерти — я уверена, что рано или поздно ко мне нагрянули бы мои родители, чтобы увезти меня в родимую станицу, где отпоили бы меня парным молоком и натуральными витаминами, — то от нищенского существования и убогого прозябания.

Спасла? Даже рациональная часть моего мозга не соглашалась с тем, что я должна быть моей бывшей свекрови благодарна. Почему-то до последнего времени я ощущала себя человеком, который дал возможность другому человеку, не слишком порядочному, себя провести. Дал возможность управлять собой.

Что значит меня заставили что-то там подписать? Ведь это было не моим желанием, а всего лишь продиктованным извне той, которая одним взмахом руки решила вычеркнуть меня из жизни господ Лавровых, которым я и мой ребенок явно мешали.

Но Мишка не был чем-то незначительным, вроде насекомого, мелкой мошки, которую можно стряхнуть со своего платья и тут же о нем забыть.

Интересно, если бы я была из их среды, они так же были бы со мной бесцеремонны?

И вот так все шесть лет. Я на все лады пересказываю самой себе ту давнюю историю и пытаюсь написать для нее совсем другой конец.

Моя свекровь отравила меня. Она заставила делать то, что при обычных обстоятельствах я бы делать не стала. А именно — неизвестно кому что-то там доказывать.

Пришлось подняться в рост, задать себе высокую цель и идти к ней, несмотря ни на что, упрямо сжав зубы. После стольких лет я все еще желала доказать ей, что и я могу достигнуть тех же высот, что и их фамилия.

И при всем при том мне не слишком удалось задуманное. То есть удавалось не так быстро, как бы мне хотелось.

Может, я не с того начала? Может, собственная фирма — это совсем не тот путь? На нем я могла еще долго буксовать, нисколько по желанной лестнице вверх не поднимаясь. Может, если бы я уехала в Москву, то добилась бы большего, но я ведь не хотела, хотя как минимум дважды за эти шесть лет мне представлялась такая возможность. Если бы да кабы… Неужели это самоедство никогда не кончится?

А между тем даже Катя и то обогнала меня на этом пути, добилась признания. Может, и не той известности, о которой она сама мечтала, но всего за четыре года добраться до Европы и там чуть ли не утвердиться…

Как бы то ни было, там уже ее имя известно, чего не скажешь о нашей стране. Сколько уже имен наших соотечественников пришло к нам же именно оттуда. Взять тех же Дмитрия Хворостовского и Любови Казарновской…

А я? Подумаешь, охранное агентство! Если бы рядом со мной имелся человек, который подсказал бы мне, что делать дальше! Может, оставить свою фирму той же Любаше и направить свои стопы куда-нибудь в другой бизнес, где можно достичь успехов куда быстрее?

Вот чем я сегодня занимаюсь? Езжу туда-сюда по Катиным делам. И попутно размышляю о том, как бы мне достигнуть в жизни особых высот. Кстати, я же так и не позвонила подруге! Набираю номер Катиного мобильника.

— А я как раз набираю твой номер! — радуется она. — Ну что?

— Я сторговалась на ста десяти тысячах, — сообщаю ей без особых эмоций, словно десять тысяч баксов — так, ничего не значащая сумма.

— Здорово! — отзывается она и тут же решает: — Пять штук твои.

— Еще чего! — не соглашаюсь я. — Не знаю, правильно или нет, но на всякий случай я взяла у него аванс. Двадцать штук.

— Нормально, — успокаивает она, — но все равно здорово. Я ни за что не смогла бы с ним торговаться и вообще чего-то требовать.

— А мне ты что сказала?

— Чтобы немножко повысить твой боевой дух, — смеется она. — Кстати, я дома, и наши пацаны тоже. Слышишь, какой шум? Идет война между римскими легионерами и варварами.

— А что, они между собой воевали? Я вообще-то не помню.

— Я тоже. Да и нужно ли нам помнить? Они — будущие мужчины, им виднее.

— Так я еду к тебе?

— Конечно же, приезжай, — смеется она, — я вообще не понимаю, для чего ты сообщаешь по телефону то, что можешь через пять минут рассказать при личной встрече.

Приехав к Кате, я застаю на кухне накрытый стол. Подруга бросается ко мне с извинениями.

— Прости, но как привыкла когда-то сидеть с друзьями на кухне, так и гостиной почти не пользуюсь. Тем более что мальчишек я покормила, и если в гостиной они бы видели, как мы с тобой пьем, то на кухню пройти лишний раз они поленятся. Сто тысяч, подумать только! Никогда не думала, что мой муженек так расщедрится.

— Да погоди ты, — пробую я утихомирить торжествующую подругу. — Вот отдаст Самойлов все деньги, тогда и будешь радоваться.

— Отдаст, куда он денется!

Катя разделяет одну из привезенных мной пачек на две половины и сует мне в руки.

— Бери, заработала.

— Как-то неудобно. — Я с сомнением смотрю на деньги. — Между подругами — и счеты.

— Счет дружбы не теряет, — философски говорит она и прикрывает своей рукой деньги, чтобы я не пыталась их вернуть. — И давай больше об этом не говорить!

— Давай.

Я пожимаю плечами и думаю, что, видимо, у меня в гороскопе есть какая-то звезда, которая влияет на мои материальные дела. Второй раз в жизни деньги просто падают мне с неба. И второй раз в жизни я от этого никаких особых чувств не испытываю. Разве что некоторое удивление.

Глава восьмая

Так получается, что мы с Мишкой остаемся у Самойловых ночевать. Мальчишки почти без материнского догляда заигрались, и мы едва уговариваем их отправиться в постель. Не до них сейчас, честное слово!

Но, как я уже замечала, двоих нам удается уложить гораздо быстрее, чем каждого в отдельности. Они даже не требуют сказку. Видно, что-то уже придумали. Прикинутся паиньками, а только закроется дверь, начнутся то ли разговоры, то ли бросания подушками, то ли еще что. Представляю, какая радость для них… Ничего, заснут.

Мальчишкам нужно общение ничуть не меньше, чем нам с Катей. Но у них нет ни сестер, ни братьев. Неполная семья редко может позволить себе двоих и больше детей. Даже не из-за денег, а из-за отсутствия времени, расходуемого на добывание средств…

Усаживаемся мы с Катей на ее кухне и пьем водку — больше ничего в доме подруги из спиртного не находится — в честь нашей с ней финансовой победы.

— Надо же, как ты моего мужа раскрутила! — говорит Катя уже чуточку заплетающимся языком. — Ведь ты выторговала у него вдвое больше, чем он предлагал, и на десять тысяч больше установленного мной предела. Так что свои пять штук ты честно заработала. Можешь купить себе норковую шубу или поменять свою машину на более престижную…

Более престижная стоит куда больше пяти, но я не останавливаю Катины излияния. Пусть фантазирует, раз ей это нравится. Как и не напоминаю, что норковая шуба у меня уже есть.

— Давай сделаем так, — в конце концов предлагаю я, — чтобы ни тебе, ни мне. Положим эту десятку на долларовые счета наших мальчишек. Они вырастут и смогут истратить их на какие-то свои нужды. Может, и на свое обучение, если не захотят просить у нас с тобой…

— Под проценты! — требует Катя.

— Ежу понятно, — соглашаюсь я.

Поскольку я свою пачку все еще не забрала, Катя откладывает в сторону две пачки по пять тысяч и говорит:

— Завтра же пойдем в банк, откроем долларовые счета нашим пацанам.

Потом смотрит на оставшиеся десять тысяч — это наш аванс.

— Хорошо, что ты взяла предоплату, — говорит Катя. — Мало ли что, а эти деньги вот, уже у меня. Можно сказать, плата за страх.

— За чей?

— За мой, конечно. Я так долго Самойлова боялась. Вернее, не его, а того, что он заберет у меня Димку…

— По-моему, ты повторяешься, — замечаю я, стараясь не пьянеть, хотя как можно стараться?

Я вдруг понимаю, что у нас с Катей гораздо больше общего, чем может показаться на первый взгляд. Прежде всего обеих изгнали из аристократического общества. Точнее, меня туда и не допустили, а ее — выдворили.

Хотя аристократов у нас в стране нет, но есть привилегированное общество людей с достатком выше среднего. Какое там — среднего! Прямо-таки с немыслимым достатком!

Эти люди стараются держаться кланами, и правильно делают. Те, кто живет на зарплату, их вряд ли поймут. Ведь они не только живут на разных уровнях с нами, они говорят совсем на другом языке!

Я не поддерживаю отношений ни с дедушкой, ни с бабушкой Лавровыми, а Катя — со своими родителями, хотя думаю, что не так-то они и виноваты, поторопившись сбыть ее с рук.

Если судить по нестабильности ее теперешнего настроения и поведения, при том что Катя наркотиками больше не увлекается, можно догадаться, что в период ее сидения на игле все это возводилось в квадрат, и далеко не каждый мог изо дня в день наблюдать, как их ребенок превращается в неуправляемого психа.

Она знает о своей неуравновешенности, пытается с ней бороться и обещает мне весной поехать в санаторий, чтобы как следует подлечить нервы.

— Ничего, они еще к нам придут! — говорит Катя.

Кто — они, остается только догадываться. В самом деле, чего это мы с ней так опьянели? В бутылке еще половина ее содержимого.

— Слабые мы, — вздыхает Катя.

— Между прочим, — как более трезвая замечаю я, — с твоего мужа мы пока что взяли каких-то восемнадцать с копейками процентов.

— Завтра будет сто, — самодовольно утверждает Катя.

Утром мы поднимаемся рано — с некоторым чувством вины. Чего это мы праздновали победу в начале сражения?

Накануне вечером Катя созвонилась со знакомым нотариусом — какой-то Валентиной Александровной, которая пообещала быть в своей конторе ровно в девять и принять нас первыми.

Мы забрасываем сыновей в детский сад — Димка так и не увидел своего отца. Да никто и не стал ему о нем говорить. Погиб в автомобильной катастрофе и погиб. Как и мой муж. По крайней мере сын никогда не станет просить о встрече с родным папочкой. Чего нет, того нет.

— Не знает его, и пусть, — озвучивает мои мысли Димкина мать, — он себе в Канаде нового сделает.

Но звучит это таким образом, словно Катя немного ревнует. А может, она разочарована тем, что Самойлов приехал вовсе не по ее душу?

По крайней мере подруга задета. Слишком легко Вениамин Аркадьевич от жены и сына отказывается!

Я, признаться, испытала похожее чувство, когда увидела фотографию Евгения с этой его миллиардершей. Только что казалось, что мне абсолютно все равно, где он и что с ним, а вот узнала, что женился на другой, и сердце кольнуло. Хотя я вовсе не думала, будто он всю жизнь проживет один!

Едем мы в моей машине, потому что Катя попросила меня ее сопровождать.

— Не хочу его рожу видеть! — говорит она в сердцах. — Но и не поехать тоже вроде неудобно. На такую сумму мужика колем!

Только я припарковываю машину у гостиницы, в которой остановился Самойлов, как он тут же выходит нам навстречу с чемоданом в руке и обычным почтовым конвертом, хоть и довольно большим.

— Девушки, вы заодно не подбросите меня до аэропорта? — улыбается он и замечает Кате: — Ты прекрасно выглядишь, дорогая!

Вот и все. Сказал дежурный комплимент будто не жене, а посторонней женщине. Он садится на заднее сиденье, и мы уезжаем прочь с центральной улицы города.

Я останавливаю машину на тихой улочке с односторонним движением, и Катя пересаживается на заднее сиденье. Поглядываю назад и я.

Катя протягивает мужу две заверенные нотариусом бумажки, он быстро пробегает их глазами, а потом небрежно вытряхивает из пакета девять пачек стодолларовых купюр.

— Пересчитай!

— Не надо, я тебе верю, — улыбается подруга. Но я вижу, как она берет ближайшую к себе пачку и быстро пробегает по ней пальцами. — Все в порядке.

Вениамин Аркадьевич отдает ей пустой пакет и помогает сложить в него доллары.

— О! — восклицает между тем Самойлов. — А вот и свободное такси! Так что просьба насчет аэропорта снимается с повестки дня. Я, пожалуй, пойду.

Улыбается мне:

— Приятно было познакомиться. У моей жены теперь хорошие подруги, я могу быть за нее спокоен.

Можно подумать, прежде он волновался!

Самойлов выскакивает из моей машины и в самом деле останавливает проезжающее мимо порожнее такси. Оно резко срывается с места, словно пассажир говорит водителю какое-то волшебное слово.

Такси скрывается из виду, а Катя некоторое время так и сидит на заднем сиденье.

— Ты чего там застряла, переходи на свое место, — говорю я, распахивая переднюю дверцу, но подруга все медлит.

— Какой-то он сегодня странный, — произносит она задумчиво.

— Что именно показалось тебе странным?

— Его напряженность. Как будто он чего-то боялся… Это на Самойлова так не похоже…

Я оборачиваюсь к ней, все еще не понимая.

— Подожди-ка, — поднимает руку она и опять вытряхивает из пакета пачки долларов.

Сначала внимательно их осматривает, а потом решительно разрывает одну из пачек. Настоящие сотенные купюры только сверху и снизу, а внутри — обычная резаная бумага. Катя вскрывает вторую пачку, третью… Из девяти — только три настоящих, а остальные — бумажные «куклы».

Некоторое время мы молча смотрим на них, потом Катя говорит неожиданно весело:

— Вот сволочь! Я так и знала, что он меня обдурит.

А у меня от неожиданности не находится слов. Почему не я проверяла эти пачки, почему Катя сама решила поставить точку в этой истории и взять деньги из рук мужа?

Наконец я разлепляю губы:

— Выходит, вчера он и в самом деле не врал, когда говорил, что у него с собой только пятьдесят тысяч?

Катя качает головой, продолжая улыбаться:

— Теперь ты понимаешь, почему я от него сбежала?

— Хочешь сказать, что он всегда был аферистом? Врач, тот, кто спасает человеческие жизни…

— И ты такой же романтик, как я. Только на мгновение показалось, что он стал другим человеком, как я тут же приписала ему и несуществующие добродетели.

— Надо же что-то делать!

— И что? Гнаться за ним?

Некоторое время я думаю, но мотор так и не завожу.

— Хорошо, мы его догоним и… Отберем документы?

Я вообще-то прежде читала про «куклы» и как кидалы их изготавливают… Но это же мошенники, а не мужья. Которые разводятся со своими женами. Причем заранее изготовить фальшивку в нашем городе, где, как Самойлов говорит, у него нет знакомых, вряд ли было бы возможно. Значит, он привез их с собой?

На что только не идут некоторые люди ради денег! Вот сейчас возьми его самолет и рухни — понадобятся ли ему деньги там? Помни о смерти, говорили древние. Но человек упорно продолжает считать себя бессмертным…

— Ладно, не бери в голову! — Катя машет рукой. — Значит, не судьба мне расширить швейный цех. По крайней мере сразу и сейчас. Жадность фраера сгубила. Сначала я молила Бога, чтобы он не отобрал у меня сына, а потом мне захотелось и денег… Я думаю, это справедливо.

— Что именно — это?

— Все. Между прочим, пятьдесят тысяч — тоже нехилая сумма. Многие таких денег и в руках не держали.

Мы продолжаем сидеть с ней в моей машине рядом с тремя пачками настоящих денег и кучей резаной бумаги. Дождь, который с утра вроде перестал, опять разошелся вовсю и теперь прямо льет по стеклам, так что мне приходится захлопнуть распахнутую было дверцу.

— Скорее всего нелетная погода, — говорю я.

— Вполне может быть, что он решил поехать поездом. Вот было бы смешно, если бы мы за ним погнались, примчались в аэропорт, а его там нет.

Некоторое время мы молчим, переваривая случившееся.

— Ах да! — спохватываюсь я, лезу в сумку и достаю Катины доллары. — Вот. Поскольку никакого навара с моих торгов не получилось, возвращаю тебе свою премию. Я ее не заработала.

Подруга смотрит на меня с сожалением.

— Ванесса Михайловна! Я была о вас лучшего мнения. Думала, вы меня уважаете…

— Ну при чем здесь какое-то уважение? Мы что, сидим с тобой и пьем?

— Да и эти-то деньги я вообще не заработала. По-хорошему, я должна была бы заплатить Самойлову за то, что он ушел из моей жизни и теперь можно не бояться и спокойно растить своего парня. В каждом минусе есть свои плюсы! Да неужели я не заработаю денег для себя и своего ребенка? Знаешь, какую коллекцию одежды я сейчас готовлю?

— Какую? — спрашиваю я машинально.

— Супер! Такую еще никто не делал: гардероб деловой женщины. Не то, в чем можно ходить лишь по подиуму. Любую мою вещь можно надеть и пойти в ней по улице…

Опять на меня накатило. Я и не замечаю, что уже несколько лет все свои действия меряю тем, как на это посмотрела бы моя бывшая свекровь. А она бы наверняка сказала:

— Ты, Ванесса, не случайно взяла когда-то деньги за своего мужа. Это все выдумки, будто ты действовала как бы под гипнозом. Сейчас-то Катерина тебя уж точно не гипнотизировала. Почему же ты от денег не отказалась? Ты не скажешь, как будет куркуль женского рода?

Люблю сама себя жевать!

— Ну ладно, — решительно говорит Катя, — вези меня к дому, я пересяду в свою машину. И перестань!

— Что — перестань?

— Опять мадам Лаврову вспомнила?

— Опять, — вздыхаю я и завожу машину.

— Да, а твоя Ирочка, кстати, и в самом деле прехорошенькая. Ставлю тебя в известность: я пытаюсь переманить ее в манекенщицы.

— Ей до манекенщиц роста не хватает!

— Ничего, нормальный средний рост. Метр семьдесят два. Что, отпустишь ее?

— Здрасьте! — возмущаюсь я. — Между прочим, у нее в контракте написано: в случае одностороннего расторжения договора она должна заплатить неустойку. Сомневаюсь, что у Ирочки есть такие деньги. У нее их вечно нет… Я, если ты помнишь, на курсы ее посылала. За счет фирмы. Телохранителя и вдруг в манекенщицы! Где я ей замену найду? Тебе не в пример проще. Фактура подходит, а остальное… Реакция, подготовка тебе не нужны!

Понимаю, что просто вредничаю, но уже не могу остановиться.

— Не скажи, манекенщицами не рождаются. Мне еще придется потрудиться над ней и преподавателя нанять, и вообще… А тебе я заплачу твои издержки.

Заплатит! Конечно, она же разбогатела. На ее голову ни с того ни с сего свалилось пятьдесят штук зеленых!.. Ну почему время от времени лезет из меня подобная гадость!

— Вот что. Отпущу, но только в том случае, если она найдет себе замену. Между прочим, хорошего телохранителя найти куда труднее, чем манекенщицу.

И мы начинаем спорить. Как обычно. Катя доказывает, что ей вовсе не нужны безмозглые манекенщицы. А я не понимаю, что уметь представить то, что на тебе надето, — это целое искусство… И так далее и тому подобное.

Сходимся на том, что взамен она подберет мне толковую девушку для выполнения секретарских обязанностей.

— Есть у меня хорошая девушка — Виолетта. Умница, красавица. Английский знает в совершенстве. Начали ей по каким-то показаниям, понимаешь, колоть гормоны, а она растолстела. То есть не до безобразия, но как манекенщица она работать не может.

— Ну, то, что она красавица, для меня не столь важно, — бормочу я, — но ты мне ее пришли.

Глава девятая

У меня нет мужчины… уже семь месяцев! Это я к тому веду, что мой старый друг Сеня Гурамов, с которым мы еще… лет десять назад ездили на соревнования как по всей России, так и за рубеж, вдруг стал мне названивать с предложением посидеть с ним в ресторане, «повспоминать»!

Везет мне на женатых мужчин. Чем-то я их устраиваю. Скорее всего не только собственным жильем, где можно чувствовать себя вполне вольготно, не боясь, что тебя застукают, но и тем, что я никак не претендую на руку и сердце своих любовников, так что их семьи остаются в неприкосновенности, а душа получает необходимое разнообразие.

Но мне-то что от этого? Трата времени, которое, по словам Кати, приближается медленно, а уходит быстро. Не знаю, кого из великих она цитирует, но что есть, то есть.

Хочу ли я завести какой-то серьезный роман, не знаю. У меня и так все в жизни есть. Разве что кроме любви. А связь с мужчиной не всегда есть любовь. Так, приятно вместе, вот и все. Разошлись, и каждый своим делом занимается.

Мой бывший, первый и пока единственный муж нанес мне такую серьезную психологическую травму, что я вот уже шесть лет ни одного мужчину из тех, с кем встречаюсь и имею интим, не представляю в роли своего мужа. А ведь среди них были и очень достойные люди…

Но вот что странно, все эти годы я так и вспоминаю не того, с кем мы прожили почти одиннадцать месяцев, а его мать, которую видела всего два раза в течение двух дней.

Всякая навязчивая идея рано или поздно во что-нибудь трансформируется. Сегодня мне опять приснилась моя свекровь. Что же это во мне говорит: уязвленная гордость, что ли? Теперь мне постоянно снится то самое неуловимо презрительное выражение, с каким она смотрела на меня когда-то.

Впрочем, нет, сегодняшний сон отличается от всех других снов, оттого я просыпаюсь какая-то ошеломленная. Как так получается, что бывшая свекровь просила у меня помощи? Пусть и во сне.

В этом самом сне, правда, в ее глазах все равно не было униженности, о которой я подспудно мечтала, не было и мольбы. Просто она стояла в проеме двери — за ее спиной почему-то был свет, как если бы и там было что-то открыто — и смотрела на меня. Этот свет мешал рассмотреть выражение ее лица во всех подробностях, но губы, несомненно, произносили:

— Ванесса, мне нужна твоя помощь. Больше мне некого просить.

— У вас есть сыночек, который женился на американской миллиардерше! — должна была я крикнуть, но не успела.

Как раз в этот момент мне в бок тычется что-то мягкое и пушистое — сын пришел ко мне в кровать со своим любимым плюшевым щенком — и совсем несонный голос Мишки спрашивает:

— Мама, а я сегодня в садик не пойду?

С тайной надеждой.

— Как не пойдешь?

Меня будто пружиной подбрасывает. Давно я не просыпала. Наверное, потому, что вчера долго не могла заснуть. Все вспоминала бывшего Катиного мужа, пошедшего на такую аферу. Вроде серьезный человек, врач со своей клиникой…

— Мишка, мы проспали!

Я соскакиваю с кровати, на ходу натягивая джинсы и лифчик — остальное потом. Легкое омовение…

— Ты умывался, зубы чистил? — спрашиваю я.

— Я тоже проспал! — говорит он сердито. — Думал, может, сегодня суббота.

В голосе сына явственно звучит разочарование.

— Зато сегодня пятница, — успокаиваю я, — и завтра мы будем спать сколько влезет. Тогда ты беги в ванную, умывайся, а я на кухню — ставить чайник и делать бутерброды, потом я побегу в ванную, а ты пока будешь одеваться…

Что-что, а быстро собираться я умею. Одной рукой как кошка умываю лицо, обтираю грудь мокрыми ладонями и опять застегиваю бюстгальтер. Даже перечислять и то дольше, чем времени у меня на это уходит.

Однако когда я выскакиваю из ванной, то слышу, как мой сынок кому-то докладывает:

— Мама сейчас чистит зубы и умывается, а потом мы будем завтракать и везти меня в детсад…

— С кем это ты разговариваешь? — на бегу удивляюсь я. — С тетей Катей?

— Нет, с каким-то дядей. Он сказал, что ты ему нужна по работе.

— Скажи, пусть на работу мне и звонит.

— Мама сказала… — начал не спеша объяснять Мишка, но я, не выдержав, выхватила у него трубку.

— Простите, кто это звонит?

— Меня зовут Анатолий Викентьевич Караван, — ответил незнакомый мужской голос. — Я — начальник службы безопасности господина Найденова.

— Найденов — это тот, кто недавно купил два канала местного телевидения? — проявляю я осведомленность.

— Господин Найденов занимается строительством благоустроенного жилья, — сухо информирует трубка.

Изящный кувырок в сторону. Вроде и не промолчал, и на вопрос не ответил.

— И что хочет от меня прославленный строитель?

Мишка подходит ко мне, и я, прижав трубку к уху, помогаю натянуть ему свитер, в котором ребенок застрял.

— Ему нужен телохранитель-женщина.

Вот оно! Заказы достают меня даже дома!

— Вы знаете мои расценки?

— Цена роли не играет.

— Послушайте, — говорю я, чувствуя, что в руки плывет выгодный заказ, — а не могли бы вы созвониться со мной несколько позже? Мне надо отвезти сына в садик, и мы уже опаздываем.

Мгновенное колебание.

— Этот вопрос нужно решить срочно.

— Но хотя бы пятнадцать минут у меня есть?

— Пятнадцать есть, — нехотя отвечает этот серьезный господин.

— Вот и славно. За пятнадцать минут я сдам своего отпрыска воспитателям, и вы можете позвонить мне на мобильник.

Я диктую номер.

А потом мы с сыном мчимся по лестнице, ввиду того, что где-то застрял лифт. Я даже забываю поздороваться с консьержкой, чему она, видно, не удивляется, потому что кричит мне вслед:

— Доброе утро, Ванесса Михайловна!

— Доброе-доброе! — откликаюсь я, придерживая для сына тяжелую дверь.

У самой машины я ухитряюсь выронить ключи — хорошо, что мой глазастый сынок сразу их находит.

— Влетит нам с тобой от Вероники Родионовны! — вздыхаю я, выруливая на трассу.

— Вероника Родионовна в отпуске, — снисходительно успокаивает меня Мишка.

— Все равно опаздывать нехорошо, — облегченно выдыхаю я; откровенно говоря, суровой заведующей нашего детского сада я побаиваюсь. Она держит нас, родителей, в ежовых рукавицах, а дети ее почему-то совершенно не боятся.

— Чего это она отпуск взяла среди зимы? — бормочу я, но Мишка слышит.

— У нее младшая дочь замуж выходит, — сообщает он мне.

— Все-то ты знаешь, — не могу не съехидничать я. — В сыщики, что ли, готовишься?

— Я буду олигархом, — говорит Мишка, но спотыкается на этом слове, и у него получается — оригалхом.

— Научись вначале название своего будущего социального статуса произносить!

— Научусь, — ничуть не смущается он.

И в кого мой сын такой серьезный и рассудительный? Может, в моего папу? Вариантов нет, потому что дедушку по отцовской линии мне видеть не довелось.

Неужели он и не вспоминает об этом? Неужели ни разу ему не пришла в голову мысль, что где-то в далеком южном городе растет его родная кровиночка?..

Машинально я отвожу сына в раздевалку, машинально переодеваю в костюмчик, подталкиваю его к столовой, где как раз рассаживаются дети, и иду к своей машине, осторожно прикрыв за собой двери.

Едва я сажусь за руль, как тут же звонит мой мобильный телефон. Я взглядываю на дисплей — ровно пятнадцать минут. Да что же это за спешка у них такая?

— Это Анатолий Викентьевич.

— Слушаю вас.

— Это я слушаю вас. Когда ваша работница может приступить?

— Надеюсь, вы в курсе, что мои девушки — это специалисты высокого класса? И их ни в коем случае не следует рассматривать как эскорт или девушек по вызову.

— Обижаете, Ванесса Михайловна! У нас серьезная фирма.

— Догадываюсь. Но вдруг вы надумаете отдыхать?

Ответом мне служит недоуменное молчание.

— Ну и что же? Разве это дело телохранителя знать, чем занимается его клиент?

— Ладно, будем считать, что вы этого не слышали. Просто в последнее время средства массовой информации все чаще рассказывают, как веселятся наши олигархи… В таком случае им нужны не телохранители, а гвардия типа королевской и девушки типа тверских девчат… Я могу предложить два варианта встречи: вы или тот, кто уполномочен подписывать юридические документы, подъедет для заключения контракта в мой офис, или я подъеду к вам.

— Лучше уж вы к нам, — шутит начальник службы безопасности.

— Хорошо, скажите мне адрес вашего офиса, и я сейчас подъеду.

Офис компании располагается на первом этаже здания, которое занимал когда-то научно-исследовательский институт. К своему стыду, я не помню, какой именно, но вскользь успеваю подумать, что же делал здесь коллектив, занимавший двенадцать этажей огромного здания, после расформирования рассеявшийся по другим организациям без ущерба для народного хозяйства? Риторический вопрос.

Строгий охранник у входа вопросительно взглядывает на меня.

— Моя фамилия Павловская.

— Проходите. Вам — третья дверь направо.

На турникете загорается зеленый свет. Да, красиво жить не запретишь!

Когда я посещаю такие шикарные офисы, у меня возникает чувство, что я и моя фирма — всего лишь детский букварь по сравнению с энциклопедией.

Но тогда… Чем же я могу гордиться, встреться мне, например, моя бывшая свекровь? Ну скажу я ей, что защитила диссертацию. В двадцать шесть лет стала кандидатом наук. У меня своя фирма. Иномарка…

— И это все? — спросит она спокойным ледяным голосом.

— Нет, — скажу я, — у меня есть сын. Прекрасный, хорошо воспитанный мальчик. Он никогда не позволит себе бросить в беде девочку…

Я уже перестала бороться с фантомами из прошлого. Ну разговариваю я мысленно, как говорит Катя, с мадам Лавровой, кому от этого холодно или жарко? А она обо мне даже никогда и не вспоминает…

А если бы вспоминала, было бы мне от этого легче? Ничуть!.. Что, эти Лавровы в чем-нибудь нуждаются? Наверняка нет. Уж если сто тысяч долларов для них выложить как чихнуть, то и с деньгами у них нет проблем. В крайнем случае могут обратиться к своему сыночку — мужу миллиардерши!

Неужели и это меня задело? Подумаешь, богачка! «Ну а если б видел кто портрет принцессы той, не стал бы он завидовать Луи!»

Подхожу и стучу в эту самую третью дверь.

— Войдите, — откликается молодой женский голос.

В своей обычной задумчивости я даже не прочитала то, что было написано на табличке, и потому не знаю, что за человек ждет меня за дверью.

— Моя фамилия Павловская, — говорю на всякий случай и секретарше.

— Пожалуйста, подождите, Михаил Иванович вас сейчас примет.

Глава десятая

Михаил Иванович — опять Михаил! Моей судьбе, похоже, угодно это имя.

Секретарша бросает на меня мимолетный взгляд. Но потом в удивлении его задерживает.

— Павловская? Вы ведь Ванесса Павловская!

— Да, а что вас удивляет?

— Ну как же, — взволнованно выдыхает она, — вы же гордость нашего спорта.

— Так уж и гордость! — смеюсь я, в глубине души польщенная. А что, народ должен знать своих героев!

— Конечно, я все о вас знаю. Мало того, что вы мастер спорта международного класса, вы еще и ученая, известный тренер! Я, знаете, тоже наш институт физкультуры заканчивала, так представляете, мой парень говорил, будто я учусь в дурвузе. Мне это так надоело, что однажды я взяла и кинула его через бедро…

Глупышка, она же сама себе противоречит!

На столе у секретарши звонит телефон, и она торопливо хватает трубку.

— Да, Михаил Иванович, пришла! Хорошо! Хорошо!.. Проходите! — Она выскакивает из-за стола и открывает передо мной дверь.

Навстречу мне из крутящегося компьютерного кресла поднимается стройный, лет тридцати с небольшим мужчина.

Как помолодели наши крутые бизнесмены! То, что у меня в двадцать семь лет своя фирма, еще ничего не значит. Этот самый Михаил Иванович стоит на общественной лестнице ступеньки на три выше меня. Чем же могла заинтересовать его моя скромная персона? Или, точнее, фирма. Кого мы должны охранять? Вряд ли у него недостаток своих телохранителей.

— Здравствуйте, Ванесса Михайловна.

— Здравствуйте, Михаил Иванович, — говорю я ему в тон. — А где же ваш начальник службы безопасности? Ведь это он вел со мной предварительные переговоры.

— Обойдемся без него, — машет Найденов, — все равно у Анатолия Викентьевича нет права подписи. Мы ведь с вами составим контракт?

— Если он устроит обе стороны. На какой срок вам нужна телохранитель?

— На три дня. С выездом в Москву.

Как назло у всех девушек контракты более-менее долгосрочные. Разве что Ира свободна… Но я обещала отпустить ее в манекенщицы.

— Когда выезжать?

— Завтра.

— Придется ехать мне, — говорю я, — если вы не против.

— Конечно, не против! — подхватывается он. — Сама Павловская!

Я смотрю на него с подозрением: шутит, что ли? Но нет, глаза его абсолютно серьезны. Неужели в этой фирме все как один спортсмены или болельщики? Конечно, я хотела бы, чтобы моя фирма была настолько известна, что даже такие богатые люди, как Найденов, были наслышаны о ней, но пока… Мы слишком мало времени находимся в бизнесе, чтобы у фирмы был настолько узнаваемый бренд. Неужели действительно я становлюсь в определенных кругах известной фигурой? Мечты сбываются!

— Телохранитель нужен вам лично? — интересуюсь я, оглядывая его подтянутую спортивную фигуру.

Михаил Иванович смущается.

— Видите ли, я бы не хотел тащить за собой своих ребят. У них такой специфический вид… То есть я не имею в виду, что они такие лобастые быки, но ходить с охраной на серьезные переговоры… И при этом Анатолий Викентьевич категорически не соглашается отпускать меня на переговоры одного… Кстати, вы знаете английский язык?

— На уровне разговорной речи, — неуверенно поясняю я. До сего момента знание языка у телохранителя никому из наших клиентов не потребовалось. Я, глупая, гордилась тем, что его знают большинство моих девушек. А сама-то!

И ведь могла бы всерьез заняться английским языком. Немного подучила его, когда сдавала кандидатский минимум, и все. Глубокое погружение откладывала на потом, и вот теперь самый обычный вопрос насчет языка ставит меня в неудобное положение.

— Этого достаточно, — оживляется он, — я вас так и представлю как свою переводчицу.

Как ни привыкла я к причудам наших клиентов, Найденов меня удивляет. Выходит, ему требуется телохранитель-переводчик?

— А если я что-то не так переведу?

— Не важно. Я все пойму.

— Но если вы в достаточной мере знаете английский…

— Услуги переводчика дадут мне возможность подумать. Мне предстоят очень важные переговоры… Понимаете, мне никак нельзя ошибиться. И в то же время противная сторона не должна видеть мои колебания или из-за нехватки времени на раздумье получать слишком быстрые ответы…

— Понимаю.

А впрочем, какое мое дело? Клиент всегда прав, как говорила советская торговля. Если ему нужен телохранитель, пусть заплатит.

Некая мысль медленно ворочается в моем мозгу. Очень кстати выпадает мне эта московская поездка. Я смогу навестить кое-кого… Представляю, что скажет Катя. Что-нибудь вроде:

— Поедешь хоронить свои страхи?

Хотя она не права, я вовсе не боюсь Лавровых, но мне надо… В этом месте я всегда буксую: чего такого мне надо? Добиться признания? Уважения? Слез раскаяния?

Ничего не ранит человека так, как равнодушие. Ты себя уважаешь, считаешь неординарной личностью, целой крошечной вселенной, а тут приходит некто с презрительной улыбкой…

— В случае удачной поездки фирма выплатит вам премию.

— Спасибо, — киваю я. Прежде мне премию не платили. Разве что лично девчонкам, но ни одна мне в том не призналась.

— Вас подвезти? — спрашивает Михаил Иванович, когда все формальности улажены.

— Спасибо, я на машине.

Выхожу на свежий воздух. Дождь кончился, и небо наполовину очистилось, словно кто-то огромной лопатой отбросил тучи к северу, где они так и лежат черной кучей, и одновременно расчистил пару голубых окошек, сквозь которые проглядывают солнечные лучи.

Сев за руль, прежде чем тронуться, я набираю телефон Кати.

— Ты очень занята?

— Приезжай, для тебя время найдется.

Она и в самом деле занята. Прикалывает кружева к чему-то воздушному, надетому на манекен.

— Чего хотишь? — Она нарочно коверкает язык.

— Мне нужно купить у тебя парочку нарядов: деловой костюм и вечернее платье.

— У тебя все это есть, — говорит она с булавкой во рту.

— А я хочу новое.

— Интересно! — Катя садится прямо на пол и смотрит на меня снизу вверх. — С хорошим человеком познакомилась?

— Еду в командировку в Москву.

— С кем-то, вызывающим у тебя положительные эмоции! — настаивает она.

— Понятное дело! — соглашаюсь я.

А что, Михаила Ивановича вполне можно счесть именно таковым. Кате, наверное, он бы понравился. Мне же… В самом деле, почему я-то на него никакого внимания не обратила? Почти.

Нет, шесть с чем-то там лет назад со мной явно что-то произошло. Небось биоэнергетик сказал бы: порча! Меня так отвратило от мужского пола, что я напоминаю себе о нем лишь вследствие физиологической необходимости.

Не буду я говорить Кате, что хочу найти адрес Лавровых и заявиться к ним в гости. Давно пора с этим кончать!

— А как его звать?

— Представляешь, Михаил!

— Это что, какое-то знаковое имя?

— Для меня — да. У меня сын Михаил, отец Михаил…

— Михаил коров доил, — бормочет Катя, опять что-то прикалывая.

— Так я не поняла: будут у меня наряды или нет?

— Будут. — Она поднимается с пола и коротко взглядывает на часы. — Заедем, возьмем осетинского пирога — и ко мне домой.

С некоторых пор у нас в городе появилось несколько торговых точек, где продают эти самые пироги. Круглые, горячие, с сыром. У меня при одной мысли о таком пироге даже подводит живот. Еще бы, я сегодня так и не позавтракала!

Дома у Кати — выгороженная из прихожей — имеется гардеробная. И там, как в хорошем театре, каких только декораций, то есть костюмов, нет!

Иной раз она просит меня надеть ту или иную вещь и походить перед ней. Она смотрит на меня задумчиво и что-то черкает в своем блокноте.

— Что это тебе дает? — удивляюсь я.

— Новое — хорошо забытое старое. Здесь — копии моих самых удачных моделей.

— И все — моего размера.

— Может, и так, — пожимает она плечами. — Сорок восьмой размер — самый ходовой в среде деловых женщин. Тех, что уже не юные девчоночки, но и женщины, не позволяющие себе расползаться.

— Так ты что же, хочешь надеть на меня то, что было в моде когда-то? — интересуюсь я, поднимаясь к ней на второй этаж.

— Не ворчи, — говорит Катя, отпирая дверь. — Я не собираюсь тебе ничего навязывать, просто мне кажется, что кое в каких моделях ты будешь неотразима. А еще я хочу убедиться, что морально они ничуть не устарели. Вот увидишь, мы его зацепим по самые жабры!

— Кого? — недоумеваю я.

— Того, ради которого ты решила приодеться.

Ах да, я же совсем забыла свою легенду! Обычно я ничего не скрываю от Кати, но теперь… Она вообще настроена против семейства Лавровых. Еще бы, она ведь не вступала с ними в контакт. Просто подруга всегда за меня переживает и когда почему-либо о Лавровых заходит речь, обзывает Марину Константиновну старой аферисткой.

Всякую попытку к отвергнувшей меня семье приблизиться Катя безоговорочно считает унижением и наверняка не одобрит моих планов. Но мне это необходимо. Клин клином вышибают. Я должна избавиться от этого куска льда, насильно втиснутого в мою живую душу. Он мешает мне жить.

Хорошо, что Катя как раз теперь удалилась в свою гардеробную и не видит моего остановившегося взгляда. Она тут же закричала бы: «Опять?!»

Появляется она с шикарным бархатным пиджаком в руках и говорит:

— Видала? Недавно бархат был неактуален, а сейчас самый писк! Будешь надевать под него ту бежевую кофточку, что я подарила тебе на Новый год, и черные брюки. А это…

Она медлит и торжественно вынимает из кармана комок какой-то материи.

— Твое вечернее платье!

— Вот эта тряпочка? — Я касаюсь его пальцем.

— Тряпочка! — передразнивает Катя. — Темнота! Это ткань будущего. Натуральный шелк всего с небольшой добавкой синтетики. Надень!

Я проскальзываю в нечто невесомое, которое легко обнимает мою фигуру.

— Блеск! — радуется Катя. Смотрит задумчиво. — Но это, конечно, для безупречных фигур, потому что она подчеркивает каждую лишнюю складочку на теле… Ничего, ты себе пока можешь такое позволить.

— Что значит пока? — громко возмущаюсь я.

— Мы все не молодеем, милочка!

На этой грустной ноте я покидаю дом звезды модельного бизнеса, но уже закрывая за собой дверь, я вдруг вспоминаю: а о самом главном я так и не поговорила — и возвращаюсь.

— Катя!

— Ты все еще здесь?

— За Мишкой присмотришь?

Она смотрит укоризненно и говорит, нарочито растягивая слоги:

— Ес-тест-вен-но! Тем более что в самом скором времени и тебе придется отрабатывать свой долг мне.

— Какой долг?

Определенно я сегодня приторможена.

— Здрасьте! Мне тоже нужно кое-куда ехать.

— В Европу, что ли?

— В Страсбург. В твоих устах слово «Европа» прозвучало как Крыжополь.

— Ах да, прости, я забыла добавить протяжного завистливого выдоха. Кто-то поедет в Европу, а кому-то сидеть во второй части этого названия.

— Кто тебе не дает, ты тоже можешь ездить по заграницам. На моей памяти тебе раз пять предлагали поездки за кордон, а ты все фейс воротила.

— У меня, между прочим, сын есть.

— А у кого его нет?

— Невозможно одной воспитывать своего ребенка так, как этого бы хотелось. Как назло, и родители далеко живут…

— Расхныкалась! — сердится Катя. — Я же тебе сказала, присмотрю за Мишкой. В крайнем случае Галину Георгиевну попрошу.

Это бывшая няня Димки, которую Катя иногда привлекает к прежнему делу.

— Считаешь, мы своим детям чего-то недодаем?

Это вечная и больная тема. Кто из женщин хочет воспитывать ребенка в одиночестве? У всех так складываются обстоятельства. Но с другой стороны, в большинстве случаев это всего лишь меньшее из двух зол…

Глава одиннадцатая

В самолете у нас места рядом с Найденовым. Хоть он и говорил, что не хочет брать с собой охрану, с ним летят сам начальник службы безопасности и один из его сотрудников. Не возьмет он их с собой, видимо, лишь в зал переговоров.

Теперь, когда я все для себя решила, интересуюсь как бы мимоходом:

— Не будет ли у меня в Москве два-три свободных часа, чтобы я могла навестить свою родственницу?

— Конечно же, будет, — заверяет мой клиент. — Наверняка с четырех до семи часов вечера.

— А почему так жестко?

— Потому что в семь будет банкет, а как же я обойдусь без переводчицы?

То есть Михаил Иванович таким образом, пусть и несколько неуклюже, приглашает меня на банкет.

А с другой стороны, и ничего, что у меня в запасе будет всего три часа. Вот только мне еще надо найти в справочной службе адрес моей бывшей свекрови.

— Какие-то трудности? — спрашивает Найденов, наверняка заметив поперечную морщинку у меня на лбу, которая появляется, когда я задумываюсь.

— Дело в том, что я еще не узнала адрес родственницы. — Я решаю признаться, чтобы в случае чего у моего работодателя не возникали вопросы.

— Адрес? — оживляется он. — Какие мелочи!

Самолет уже набрал высоту, и Михаил Иванович, похоже, заскучал без дела.

— Толя! — зовет он своего начбеза. — Нужно войти в базу московской справочной.

— Легко! — отзывается тот и с готовностью открывает крышку ноутбука, до сих пор без дела торчавшего из его дорожной сумки. — Диктуйте!

— Лаврова Марина Константиновна. Возраст: примерно лет пятьдесят. Раньше жила на Малой Бронной…

Это я хорошо помню по рассказам моего мужа.

Я слышу, как пальцы Анатолия Викентьевича проворно бегают по клавишам, и сердце у меня отчего-то колотится как овечий хвост.

— Лавровых по Москве много, — через некоторое время сообщает он, перегнувшись к нам с соседнего сиденья, — а вот Марина Константиновна на Малой Бронной — всего одна. Адрес запишете или запомните?

— Запомню, раз она никуда не переехала, — бормочу я, стараясь и в самом деле про себя несколько раз его повторить.

— Партнеры выделяют мне машину, — замечает Найденов. — Но завтра с шестнадцати до девятнадцати часов я даю ее в ваше полное распоряжение.

И смотрит на меня, будто силясь что-то понять.

— Я бы не хотела обременять вас своими заботами, — говорю я.

— Подумаешь, бремя! — фыркает он. И бросает коротко: — Спасибо, Викентьевич!

— Да пожалуйста! — говорит тот с каким-то подтекстом.

Хочет, чтобы я еще что-то сказала? Что за родственница, с которой я, судя по всему, до сего времени не поддерживала никаких отношений?

А вот тут, господа хорошие, вы от меня откровений не дождетесь. Помогли — и спасибо!

Теперь я могу просто посидеть и расслабиться. Но что-то мне все равно мешает. Наверное, интерес, который незаметно проявляет ко мне Михаил Иванович. Может, он никогда не видел «живого» телохранителя-женщину?

Я прикрываю глаза, стараясь не обращать внимания на это его разглядывание.

— Интересно, — будто ни к кому не обращаясь, говорит он, — а какие мужчины вам нравятся?

Я молчу, потому что считаю, что его вопрос не имеет никакого отношения к моим обязанностям. Правда, это его не смущает.

— Наверное, молодые красавцы, лет двадцати трех — двадцати пяти, которые играют мышцами по поводу и без, этакие мачо? Или красавцы интеллигенты, обладающие, скажем, певческим даром?

Я чувствую, что против воли краснею. С чего он взял, будто мои интересы распространяются только на молодых парней? Наводил обо мне справки?

— Кто вам это сказал? У вас что, на меня досье?

— Простите, Ванесса Михайловна, но я никогда не беру работников вслепую. Минимум сведений мне всегда представляют.

— Анатолий Викентьевич?

— По крайней мере он за этим следит.

Мне хочется сказать что-то ядовитое, мол, надо же, какие предосторожности, обычный охранник всего на три дня вызывает такое пристальное внимание: о нем узнают все, вплоть до личных увлечений!

Не такая уж я и старая, чтобы увлекаться именно молодыми парнями. Ну был у меня бойфренд по имени Леонид. Двадцать три года. Разницы-то между нами всего четыре года.

Я, между прочим, вовсе не собиралась с ним встречаться, но он так трогательно за мной ухаживал, чуть ли не серенады пел. Выходит, наша связь стала известна всему городу.

Скорее всего потому, что у него было слишком много поклонниц. Еще бы, талантливый артист, только закончивший консерваторию тенор. Он первый год выступал в нашем музыкальном театре, и однажды Катя, которой дала контрамарку знакомая, работавшая в театре костюмершей, взяла меня с собой.

Да, такими голосами наш город не был избалован, потому я получила настоящее удовольствие, слушая его, и после спектакля нас провели за кулисы, где мы с Катей — не слишком оригинальничая — высказали артисту восхищение его талантом. Что называется, безо всякой задней мысли. По крайней мере я никак не рассматривала его в качестве предполагаемого друга сердца.

Но видимо, попали в точку, потому что словно в ответ на наши любезности Леонид проявил ко мне явный интерес.

После моего бывшего мужа тяга к красавчикам у меня исчезла бесследно. Я не собиралась наступать на одни и те же грабли, потому и смотрела на Леонида Бунича, как смотрят на картину или красивый манекен. Отстраненно. Никак не примеряя неописуемую красоту на себя.

Наверное, это-то его и задело. Мое равнодушие. Несколько снисходительный тон — как к красивому талантливому мальчику, а не к мужчине, который поразил бы меня как женщину.

Он стал за мной ухаживать. Но тоже слишком активно. Актер засыпал меня цветами, хотя это было нетрудно при том количестве, каковое он имел после каждого выступления. Думаю, он просто складывал в машину все цветы после концерта и вез их ко мне домой.

— Зачем ты мучаешь бедного мальчика? — ехидничала Катя. — Что, тебе трудно уступить? Представь, сколько баб по нему тоскуют, а он к тебе тянется. Потешь свое женское самолюбие.

И я решила потешить, снизошла к его мольбам, как писали в старых романах. Нет, не вспыхнув в ответ таким же чувством, а всего лишь позволила себе быть чуточку добрее, как женщина к безнадежно влюбленному мужчине. Такую страсть хотелось как-то вознаградить, и вот… Теперь весь город, наверное, говорит, что у меня тяга к молоденьким мальчикам. Догадываюсь, что постарались в распространении этих слухов юные поклонницы Леонида. Конечно, в шестнадцать лет двадцатисемилетняя женщина кажется тебе чуть ли не старухой.

Кроме того, не станешь же признаваться сидящему рядом мужчине — между прочим, твоему клиенту и вообще постороннему человеку, что не так-то и долго я с Леонидом встречалась. Что в конце концов я дала ему понять: мы с ним слишком разные люди.

Он и сам в общем-то понимал, что не найдет во мне столь необходимую ему сейчас женщину, которая восторгалась бы им постоянно, считала правильным все, что бы он ни делал, и ходила перед ним на задних лапках.

И чтобы уж совсем Ленчика не добивать, не стала ему говорить, что я привыкла встречаться со взрослыми мужчинами, а он все еще ребенок, на которого слишком рано свалилась слава. Подозреваю, что со временем она его если и не раздавит, то существенно помнет.

В любом случае мой бывший бойфренд без меня не пропал. И мне, будто невзначай, рассказывали, что он появляется на тусовках то с одной известной личностью, то с другой. Причем его пассии раз от разу становятся все старше…

Те, кто говорил мне о нем — конечно же, женщины, — обычно внимательно следили за моим выражением лица: как я на эти сведения прореагирую? Не будет ли мне больно об этом слышать? Но, честно говоря, мне было абсолютно безразлично, где находится Леня и что с ним происходит.

В свое время я не увидела ничего особенного в этом скоротечном романе, но, как выяснилось, он до сих пор мне аукается. Наверное, человек, заботящийся о своей репутации, должен подобные поступки просчитывать.

По крайней мере эти сведения из уст моего клиента Найденова доставляют мне несколько неприятных мгновений.

— И как повлияли на мою характеристику эти сведения? — холодно интересуюсь я. Еще не хватало рвать глотку перед незнакомым человеком и что-то там ему доказывать.

— Никак не повлияли, — так же равнодушно отвечает он. — Вы считаетесь хорошим специалистом в своем деле. Как и ваши девушки.

Видимо, я чего-то недопонимаю. Такое впечатление, что своего клиента я чем-то раздражаю. По крайней мере равнодушным его нельзя назвать, он хочет таковым выглядеть. Для чего разыгрывать передо мной этот спектакль? Нам с ним детей не крестить. Поработали вместе три дня и разошлись в разные стороны. Если в следующий раз от этой фирмы поступит очередной заказ, я сама ни за что не поеду, пошлю вместо себя Любашу. Вот кто профессионал, так профессионал!

Некоторое время мы молчим, и я поглядываю в иллюминатор на сплошную белую пелену облаков — надо понимать, дождевые тучи остались где-то внизу.

— Вот, оказывается, где весь снег! — говорит Михаил Иванович и тоже смотрит в иллюминатор.

Осознал, что пауза между нами затянулась. Облака и в самом деле похожи на снежные сугробы.

— А с кем вы оставили сына? — спрашивает он, не дождавшись от меня никакой реакции.

— С подругой, — коротко отвечаю я.

— Это с той, которая модельер?

— Послушайте, что происходит? — возмущаюсь я. — Неужели для моей работы так важно, какие мужчины мне нравятся и кто моя подруга?!

— Но должен же я о чем-то говорить.

— Не должны! — отрезаю я. — Вашим работникам вовсе не обязательно было сообщать все эти сведения. Для чего? Из-за трех дней создавать какой-то там особый моральный климат между нами?

Но он никак не реагирует на этот мой взрыв.

— Не понимаю, что вы нашли в этом Леониде? — будто про себя говорит он. — Самовлюбленный мальчишка! Легкомысленный и капризный, как все таланты.

Теперь уже я поворачиваюсь к нему всем корпусом.

— Значит, мне не показалось. Вы и в самом деле имеете на меня целое досье, и я ни за что не поверю, будто бы вы собираете точно такое же на каждого, с кем предполагаете работать столь непродолжительное время!

На этот раз он первым отводит взгляд. Но что это я так возбудилась? Подумаешь, кто-то знает обо мне больше, чем хотелось бы. На самом деле наш город только кажется большим. Краевой центр! А коснись чего, тут же выясняется, что в нем все друг друга знают.

Все дело в том, что я перестала заниматься каким бы то ни было спортом. Даже тренажеры в клубе гораздо реже посещаю, чем нужно. И при этом я столь самоуверенно предлагаю клиентам свой спортивный опыт, словно он не исчезает, даже когда не поддерживаешь свою форму. Если у Найденова и в самом деле такое подробное досье на меня, он должен знать, что я вовсе не так крута, как хочу казаться.

А еще мне становится стыдно. Подумать только, я чуть на него не накричала. Свобода личности, то да се! Человек, который избирает в качестве своей работы защиту другого человека, должен быть отчетливо виден.

— Михаил Иванович, — заговариваю я даже чуточку льстиво, — раз уж вы собрались меня развлекать, то не могли бы мы объединить наши знания?

— В каком смысле? — не сразу понимает он.

— В том, что наши знания о некоей гражданке Павловской Ванессе Михайловне могут быть неполными как у вас, так и у меня. Как говорил юморист, может, вы что-нибудь знаете, может, я чего-нибудь не знаю?

Он улыбается и качает головой:

— Я и не сомневался, что вы умны. Женщина, почти девочка, с ребенком на руках не только закончила институт с красным дипломом, не только выступала в соревнованиях…

— В основном без выезда из города, — заметила я.

— Не только получила уйму всяческих званий и наград, ухитрилась еще защитить кандидатскую диссертацию, притом в последний момент оказалось, что темы диссертаций ее и еще одной соискательницы странным образом пересекаются!

Теперь я уже перестаю улыбаться, потому что такую подробность мог знать только человек, имеющий доступ к самой закрытой информации.

По крайней мере никакого объявления о том, что одна аспирантка — не хочу даже упоминать ее фамилию — просто нагло украла мои разработки, чтобы потом наскоро слепить из них диссертацию. Я не знаю, на что она рассчитывала. Не на то же, что она старше меня почти на пятнадцать лет, долго работала на кафедре, и если кого-то и заподозрят в плагиате, то, конечно, меня — такую непростительно молодую, а значит, и бесцеремонную, непорядочную…

Хорошо, что я защищалась не в нашем городе, а ездила в Воронеж, и там независимая экспертиза однозначно установила мое авторство. Но сколько неприятных минут довелось мне пережить!..

— Да бросьте хмуриться, Ванесса Михайловна. — Найденов осторожно трогает меня за руку. — Просто вы еще с таким не сталкивались, потому открою вам секрет: за деньги о каждом человеке можно узнать все. Или почти все.

— Но вам-то это зачем? — чуть ли не со стоном спрашиваю я.

— Затем, чтобы узнать вас получше.

Я даже не уточняю, зачем ему это узнавать, а лишь тяжело вздыхаю.

— Вся добытая вами информация лишена главного — эмоциональности. Разве вы узнали из нее, что я почувствовала, когда поняла, что часть моей диссертации самым подлым образом украдена, что мне надо или отказаться от защиты, или в спешном порядке ее переписывать, уделяя сну и отдыху не более трех часов в сутки? За те полгода я похудела на семь килограммов и уже шаталась от истощения, а ведь мне надо было уделять внимание еще и сынишке. И зарабатывать деньги, чтобы он ни в чем не нуждался.

— Он что, болел? — осторожно спрашивает Найденов.

— Нет, это я так решила, что у моего сына должно быть все самое лучшее.

— В вашем желании чувствуется надрыв. Словно вы кому-то что-то доказывали. Или с кем-то незримо боролись.

Странно, что он об этом говорит. Никто из моих мужчин ничего такого во мне не чувствовал.

— Может, потому, что по-настоящему не любили?

Что он говорит? Неужели свою мысль я произнесла вслух? О мужчинах. Или уже читает мои мысли?

— Спорное заявление, — говорю я спокойно. — Можно подумать, ВЫ меня любите! Второй день видимся.

— Кто знает, — задумчиво бормочет он.

Но я уже сама завелась. Я не понимаю главного: зачем Найденову это нужно? И теперь уже я начинаю его донимать своими вопросами:

— Так, идем дальше. Что еще имеется в моем досье? — Я стараюсь вернуть разговор в прежнее русло.

— Между прочим, скоро посадка, — ворчливо замечает он. — Видите, табло зажглось: «Пристегните ремни!»

— Не увиливайте.

Он смотрит на меня и как будто думает совсем о другом.

— Господь с вами, Ванесса Михайловна, у нас еще будет время. Нельзя в одну ночь рассказать все сказки.

— Какую ночь, что вы имеете в виду?

— Сказки тысячи и одной ночи, конечно. Такой арабский фольклор.

— Я знаю, что это такое!

— Знаете, а торопитесь.

— Еще бы! Вы так меня заинтриговали! До сих пор никто не собирал на меня досье.

— Ну, вы не можете об этом знать наверняка.

— Тем более непонятно, с какой целью.

— Скоро, совсем скоро вы все поймете. Как я надеюсь.

— Звучит уклончиво, но вызывает надежду, — не выдержав серьезности, смеюсь я.

— Наш самолет совершил посадку в аэропорту «Внуково», — сообщает динамик, и пассажиры салона начинают собирать свои вещи.

Глава двенадцатая

Мы останавливаемся в сравнительно небольшой, но импозантной гостинице с непривычным названием «Ариадна». Поневоле хочется воскликнуть: ну и у кого здесь в руках та самая нить, что выведет человека из лабиринта жизни?

На самом деле вовсе не факт, что нам сразу так и объяснят, кто такая Ариадна. Сейчас многие увлекаются тем, что ныряют за названиями своих фирм в древнегреческие мифы. Моя фирма, к примеру, называется «Афина», и я знаю, что это богиня войны и победы, а также мудрости. Но вот у нас в городе есть косметический салон с названием «Гекуба», что олицетворяет собой символ беспредельной скорби и отчаяния. В это состояние, видимо, впадает всякий, кто пользуется услугами салона.

В аэропорту нас встречали какие-то деловые партнеры Найденова на двух черных «БМВ» — почему некоторые люди так любят черные машины: престижно или модно? — после чего привезли нас сюда.

Номеров наша делегация сняла три: на одном этаже, все рядом. Посередине — номер Михаила Ивановича и по бокам — мой и начальника безопасности с его подчиненным.

Номер у меня шикарный, двухкомнатный «люкс», простому телохранителю и вовсе не по чину. Но, как говорится, дают — бери, а бьют — беги. Эту поговорку любил повторять мой первый тренер, хотя я почему-то была уверена, что ему самому в жизни ни от кого не приходилось бегать.

Я постояла у окна, посмотрела на припорошенную снегом Москву — здесь тоже снег выпал всего два дня назад.

Времени — два часа дня, я не догадалась взять с собой книгу, а в холл спускаться лень, потому я не нахожу ничего лучшего, как принять душ и завалиться спать.

Будит меня звонок Найденова в половине пятого.

— Ванесса Михайловна, — говорит он, — как вы смотрите на то, чтобы нам вместе поужинать?

— Вроде рановато, — откликаюсь я, взглянув на часы.

— Ну а в шесть часов будет не рано?

— Не рано.

— Мне за вами зайти или вы спуститесь сразу в зал?

— Лучше зайдите.

Фу-ты, ну-ты, китайские церемонии! Интересно, он всегда такой томный или только со мной? Со стороны посмотреть, так я не телохранитель при важном шефе, а возлюбленная, которую он взял с собой в командировку тайком от жены.

Поскольку времени до шести у меня остается уйма, я не спеша наношу макияж и достаю свой любимый зеленый костюмчик, сшитый в свое время моей дорогой подругой Катей. Говорят, когда я в нем, мои серые глаза тоже отдают зеленью. А если еще достать зеленые тени, эффект будет то, что надо. Что я и делаю. Если на моего шефа кто-нибудь нападет, буду сражать его взглядом… Даром, что ли, я учу своих подчиненных, что телохранитель не должен выглядеть именно телохранителем? Кем угодно, а лучше всего — слабой женщиной, которая не должна производить впечатление даже физически развитой.

Конечно, если приглядеться, все равно можно увидеть и мускулы, развитые куда больше, чем у рядовой женщины, и пружинистость движений, но, надеюсь, в первую очередь мужчины будут замечать во мне не только это…

Катя говорит, что теперь под костюм часто ничего не надевают, никакие кофточки, но, наверное, я консервативна, потому что все равно достаю из саквояжа свою беленькую кофточку с воротничком-стойкой и низким вырезом, для которого у меня имеется золотая цепочка с крестиком. Волосы я просто слегка приподнимаю вверх нарядными заколками.

Сколько я себя помню, моя жизнь всегда проходила в попытках не опоздать куда бы то ни было, и надо сказать, мне это удавалось.

— По тебе можно сверять часы, — говорили одни.

— Точность — вежливость королей, — торжественно провозглашал Сеня Гурамов.

Но у этой привычки есть и свои минусы, а именно: я все привыкла делать быстро. Некоторые женщины часами могут сидеть у туалетного столика, нанося на лицо штрих за штрихом, как придирчивый художник. А у меня все выверено: два штриха на веки, два мазка тенями, пару минут на тушь для ресниц, по капле тонального крема на подбородок и лоб, по пятнышку румян на щеки и привычным движением — раз-два! — губы. Все, я готова.

А до назначенного времени еще сорок минут.

Можно было бы позвонить Кате, но какие у нее могут быть новости, если обоих мальчишек я отвозила в садик, а она в крайнем случае сейчас едет в машине, чтобы их забрать.

К счастью — или к сожалению, — все проходит. В том числе и время. Быстрее всего оно идет в занятиях. Поняв, что у меня времени много, я опять возвращаюсь к зеркалу и теперь уже не спеша продолжаю заниматься своим лицом.

То есть успеваю как следует наваксить глаза карандашом, удлинить их к вискам и начинаю слой за слоем наносить тушь — обычно у меня на это не хватает терпения, а тут знай макай кисточку в тюбик.

Причем я так увлекаюсь, что после произведенных манипуляций начинаю ощущать каждый взмах ресниц, хотя раньше их не замечала. Вверх — вниз, вверх — вниз! Этакие черные веера.

В общем, я вспоминаю о времени только тогда, когда слышу стук в дверь. Это за мной пришел Найденов, чтобы сопроводить в ресторан.

Чувствую я себя прекрасно. Небольшой дневной сон, и словно после сеанса медитации: готовность номер один! Тем более что еще в коридоре, окинув одобрительным взглядом мой внешний вид, Михаил Иванович говорит:

— К исполнению обязанностей, Ванесса Михайловна, вы приступите завтра, а сегодня прошу вас расслабиться и быть просто дамой нашего стола…

Дамой стола. Обычно говорят, дамой моего сердца. Вроде и нравлюсь ему, но он не хочет, кажется, особо ко мне приближаться.

— Слушаюсь! — Я лихо выпрямляю спину и беру его под руку. — Ваши телохранители тоже… освобождены на сегодня?

— Мои телохранители проинструктированы следующим образом: ни в коем случае не выдавать своего истинного лица, но по сторонам поглядывать.

Двое моих коллег — сотрудников Найденова — уже сидят за столом и медленными глотками пьют минеральную воду. Это таким образом, они считают, не видно их истинного лица? Может, где-нибудь в Европе на них никто и не обратит внимания, но у нас… Двое мужчин, с явно спортивной выправкой, сидят и даже не пытаются налить себе чего-нибудь погорячее? Да если это не больные, то разве что… шпионы!

Поймав себя на этой мысли, я невольно прыскаю. Найденов удивленно косится на меня.

— С вами все в порядке, Ванесса Михайловна?

— Не обращайте внимания, это я так…

При виде нас телохранители Михаила Ивановича оживляются, вскакивают, отодвигают стул мне, а заодно и Найденову, который тут же шикает на них.

— Вы что, мужики? Договорились ведь: я не инвалид. И даже не очень стар. Ухаживать за мной не надо.

— А меня прошу не звать по имени-отчеству, — тем же полушепотом заодно требую я.

Они задумываются.

— А как от вашего имени звучит ласкательное? — подумав, интересуется начальник безопасности Анатолий Викентьевич.

— Можно звать просто Аня.

Я всегда горько сожалела о том, что мама не назвала меня простым русским именем вроде Анна. И только теперь подумала, что давно могла бы себе такое имя сделать. Вот как сейчас — представиться и получить, пусть на время, желательный бейдж. Меня зовут Аня! Можно, кстати, и паспорт поменять. А маме даже не говорить об этом, чтобы не обиделась.

— А что, очень даже хорошо звучит, — соглашается Найденов. — Что будете пить, Анечка?

— Раз вы сказали, что мы будем развлекаться и что мне надо расслабиться…

— Ни от одного слова не отказываюсь, — будто клянется он.

— Я буду коньяк! И если можно, на брудершафт.

— Вы будете вместе со всеми нами целоваться? — оживляется второй телохранитель. Наверное, он неплохо знает свое дело, если именно его Анатолий Викентьевич взял с собой.

Нарочно нас не знакомят, но из разговора я слышу, что мужчины зовут его Вовой.

Вова. Владимир. Двадцать два — двадцать три года. Высокий, худощавый, вес примерно семьдесят два… Не так уж много профессионалов-рукопашников живут в нашем городе… И тут меня осеняет: Владимир Горицкий. Двадцать семь лет, как и мне, просто он выглядит моложе.

Горицкий улавливает мой заинтересованный взгляд и незаметно кивает: мол, правильно, угадала. Хороших бойцов набрал Найденов в свою гвардию.

— Плохих не держим! — как сказал бы друг Сеня.

— Какие-то вы все трое… — Я стараюсь подобрать верное слово.

— Развязные? — подсказывает Найденов.

— Отвязанные? — вносит лепту Вова.

— Предвкушающие? — продолжает угадывать и Анатолий Викентьевич.

— Слишком знающие, что ли. Может, я о чем-то не догадываюсь, так посвятите меня в суть дела, потому что ведете вы себя вовсе не по статусу. Даже при том что Анатолий Викентьевич официально начальник безопасности. С одной стороны, вроде мы все развлекаемся, а с другой — вы продолжаете быть на службе, вон минералкой балуетесь, а я что же — просто дама стола?

Я нарочно повторяю найденовскую фразу.

Михаил Иванович поощрительно улыбается мне и поясняет:

— Время от времени мы устраиваем праздники ублажения пороков.

— В каком смысле? — несколько пугаюсь я.

— Идем предаваться греху азарта.

— В казино?

— Нет, в казино — это слишком серьезно. Вот скажите, вы когда-нибудь играли в игровых автоматах?

— Конечно, играла. Еще в одноруких бандитов, — не без смущения признаюсь я.

В черные дни нашей нищеты я позволяла себе бросать в автомат… немного, десять — пятнадцать монет под девизом: нет денег, и это не деньги. И что странно, иногда выигрывала.

Мой тогдашний муж Женя, увидев дома не предусмотренные нашим бюджетом вкусности типа сырокопченой колбасы, спрашивал:

— Опять играла?

— Совсем немножко бросила. Подумала: а вдруг?

Он хмурился и говорил:

— Я боюсь, что ты пристрастишься. Это якобы труднее излечивается, чем наркомания.

Сравнил! Наркотики и примитивный азарт. Я знала, когда нужно остановиться, и ни разу не проигрывала больше пятидесяти рублей.

А вот Катя к автоматам даже не подходила. Хотя не так давно мы были с ней на рынке и я попросила ее подождать рядом, пока я «побросаю монетки».

— Может, и ты попробуешь? — предложила я.

— Нет! — шарахнулась Катя. — Я не умею вовремя останавливаться. И не контролирую степень собственного азарта…

Тогда еще я не знала про наркотики, но теперь думаю, что и увлечение ими идет из одного: неумения вовремя останавливаться, невладения собственными эмоциями…

— Вы как любите играть: на банкноты или на пятачки? — продолжает допытываться Михаил Иванович.

— На пятачки! — признаюсь я. — Мне приятно слушать, как они звенят, падая в накопитель.

— Наш человек! — кивает Найденов.

Он что-то шепчет Вове. Тот кивает и, поднявшись из-за стола, направляется к выходу.

На столе уже стоят холодные закуски, так что мы вполне можем перекусить. Я сразу подвигаю к себе заливной язык. Салаты, как всегда, предпочитаю с горячими закусками.

— Горячее я попросил принести в темпе, — сообщает Анатолий Викентьевич, — а то их фирменное блюдо готовится не меньше часа. У нас ведь совсем другие планы?

— Наскоро перекусить и заняться делами, — посмеивается Найденов.

А я считала, что мы будем сидеть в ресторане долго, пить и есть, танцевать, то есть все как обычно. Ведь Михаил Иванович приглашал меня именно в ресторан…

Мы не сразу замечаем, что к этому времени появляется оркестр, который начинает играть какую-то медленную мелодию.

— Разрешите? — поднимается из-за стола Анатолий Викентьевич.

— Пожалуйста!

Я люблю танцевать. Если в свое время я бы не увлеклась карате, непременно стала бы заниматься бальными танцами.

— И вы часто в командировках так развлекаетесь? — все же не могу не поинтересоваться я у своего партнера.

Он медлит с ответом.

— Ну не так чтобы часто.

Понятно, откровенности от него ждать не приходится.

— Но вам это не нравится?

— Почему?

Легкое пожатие плечами.

— Тогда расскажите анекдот!

— Почему — тогда?

На его лбу появляется задумчивая складка.

— Если предложенные мной темы у вас не вызывают энтузиазма, ведите разговор сами.

— А это обязательно?

— Обязательно, — утверждаю я. — А иначе чего бы мы с вами вышли подвигаться в пустом зале? Может, пообниматься на виду у всех?

Анатолий Викентьевич тут же несколько отодвигается от меня. Я нарочито тяжело вздыхаю и замолкаю.

Начбез говорит:

— Знаете, почему у нас не может быть женщины-президента?

— Почему?

— Потому что женщины России в основном не любят друг друга.

— Вот это уже лучше! — фыркаю я. — А еще?

— Больше не помню, — честно признается он, но когда заканчивается музыка, незаметно с облегчением вздыхает.

Вот так легко и просто можно отвадить от себя любого мужика.

Когда опять начинает играть музыка, из-за стола подхватывается Михаил Иванович:

— Разрешите?

Мы выходим танцевать, я смотрю в его темно-синие глаза и тут же забываю, что и над ним хотела поприкалываться. Тем более что в отличие от своего главного телохранителя Найденов, что называется, за словом в карман не лезет.

Но почему я только сейчас заметила, какие красивые у него глаза? Главное, мой любимый цвет.

«Потому что раньше ты в них и не смотрела!» — подсказывает внутренний голос.

Оказывается, чтобы прийти в себя, очнуться — надо на некоторое время сменить обстановку. Вот я приехала в Москву, пошла в ресторан с тремя мужчинами, и вдруг будто какой нарыв во мне лопнул. Задышала, стала по сторонам смотреть и, главное, видеть то, что у меня под носом происходит. Понятно, что это я сама над собой издеваюсь, но сколько же можно?!

Я гоню от себя мысли и внутренний голос, который уже делает попытку напомнить мне, что будет завтра. А завтра я пойду к однофамилице своего сыночка на Малую Бронную.

Не думать!

— У вас все время такой вид, — вдруг вторгается в мои мысли голос Найденова, — как будто вы пытаетесь решить некую сложную проблему.

— Правда? — удивляюсь я; до сего времени мне казалось, что я ухожу в себя незаметно для других. Кроме Кати, конечно.

— Правда, и тогда, видимо, мужчины просто боятся спугнуть четкий полет ваших мыслей.

— Действительно, глупо, — соглашаюсь я, — постараюсь впредь следить за собой.

— Может быть, я мог бы вам чем-нибудь помочь?

— Вряд ли, — бормочу я, уязвленная этим разговором.

Конечно, Найденов постарался смягчить свои наблюдения, но и так ясно, что я произвожу на других впечатление женщины, у которой не все дома.

— Да и зачем вам чужое горе?

— Вот как, даже горе?

— Да это просто так говорят… Я хотела сказать, что ничего страшного в моей жизни не происходит. Крыша над головой есть, зарабатываю я тоже достаточно, чтобы ни от кого не зависеть. По крайней мере могу не рассматривать мужчин с точки зрения их материального благосостояния.

— Так ли уж хорошо — ни от кого не зависеть? Не заметишь, как и в самом деле не окажется рядом того, от кого бы хотелось зависеть.

— Не знаю, — сержусь я, — мне всегда казалось, что материальная свобода — мечта всякого нормального человека.

— А я всегда считал, что к женщинам это не относится. Они, наоборот, ищут того, кто согласится их обеспечивать. Зря, что ли, каждая мечтает не столько быть Золушкой, сколько найти принца. А принц — это жизнь в замке и казна к твоим услугам! Получаешь, можно сказать, вечный шопинг.

— Что-то не очень хорошего мнения вы о слабом поле. Мне, например, вовсе не нужен принц, да и шопинг я вполне сама себе обеспечиваю.

— Для нашего времени это редкость, — замечает он.

— Ну почему редкость? У меня есть подруга Катя, которая тоже с успехом обеспечивает себя и своего сына.

— Случайно, это не все та же Самойлова?

— Самойлова… Постойте, вы второй раз уверенно называете ее фамилию… Разве она — единственная Катя в городе?

В моей голове появляются и тут же начинают роиться подозрительные мысли. Почему вообще его начальник безопасности позвонил в мое агентство? Если на то пошло, никакой необходимости приглашать женщину-телохранителя у Найденова не было. Ерунда все это, будто ему нужно время для ответа, пока я стану мучиться с переводом. Ведь вначале он не имел понятия о том, знаю ли я английский язык. А когда узнал, что немного кумекаю, сразу придумал причину… Что же ему от меня нужно?

Я смотрю Михаилу Ивановичу в глаза, и, словно в ответ на мой взгляд, он пытается притянуть меня к себе. Хочет, чтобы я положила голову ему на плечо? Я ведь предупреждала, что девушки моего агентства не оказывают интимных услуг.

— У нас не принято предпринимать методы самозащиты против наших клиентов, — говорю я ему холодно.

С понтом я прямо такая недотрога.

Он сразу отпускает меня и даже нарочито далеко отступает в сторону.

— Намек понял!

И тут, на мое счастье, оканчивается музыка.

Правда, Михаил Иванович так прикалывается. Как будто он меня боится. Тут же он берет меня под руку, все же прижимая к себе, и ведет к столу.

— Спасибо!

Чуть ли не кланяется мне.

Отчего-то я уверена, что он не ответит на все мои «почему». По крайней мере сегодня.

Глава тринадцатая

Не успеваем мы усесться за стол, как возвращается телохранитель Вова с каким-то бумажным пакетом.

Найденов подзывает официанта и рассчитывается с ним. Потом командует:

— Пошли!

И мы все четверо идем к выходу.

— Что это у тебя в пакете? — спрашиваю я у Вовы шепотом.

— Подержи, — говорит он и сует мне этот странно тяжелый пакет, в котором что-то звякает. И посмеивается. — Да монетки это, монетки, для игры в автомате.

— А что, они прямо на месте не обменивают?

— Мало ли, очередь или у них нет достаточного количества, а шеф не любит ждать.

Куда я попала? Но это я говорю себе так, посмеиваясь. Мне нравятся такие неформальные отношения с клиентами, которые не отражаются на наших «производственных» отношениях.

Наверное, я все же подсела на эту азартную струну, потому что обрадовалась одному виду автомата и даже в груди заскреблось от предвкушения: сегодня я должна выиграть!

Конечно, глупо было бы кричать на весь свет: я хочу играть! Тем более что наш народ в своей массе борется против азартных игр. Российский, не испорченный играми люд получает всяческие осложнения от соприкосновения с этими капиталистическими игрушками. Рушатся семьи, проигрываются пенсии. Я знаю одну старушку, которая продает овощи со своего огорода недалеко от того места, где стоит один игральный автомат. Стоит ей набрать более-менее приличную сумму, как она тут же спешит в это злачное место. Она сама признавалась мне, что «бомбить» автомат нужно с суммой не менее двухсот рублей, а вообще, для верности, пятисот. И что дважды она выиграла по две тысячи рублей, а это две ее пенсии. Правда, сколько она при этом проиграла, не упоминалось.

Как-то я слышала интервью одного из столпов российского игрового бизнеса. Он так объяснял нездоровое отношение многих к автоматам:

— На Западе люди ходят играть, чтобы развлечься, а наши люди ходят как на работу, с непременным намерением выиграть. То есть заработать. А когда проигрывают, получают самый настоящий стресс. И начинают соревноваться с автоматом, словно он живой…

Понятно, почему наши женщины время от времени идут разбивать игровые автоматы, рискуя попасть в тюрьму за порчу частной собственности. Выходит, мы не умеем даже развлекаться и почти всякий досуг у нас на грани криминального…

Но это я, как всегда, опять залезла в философию.

Итак, Анатолий Викентьевич с Вовой уходят куда-то в глубь зала, получив предварительно от Найденова небольшую пачечку крупных купюр, а мы с Михаилом Ивановичем становимся к двум автоматам с прорезями для пятирублевых монет.

Он попросту берет из пакета, который так и остается у меня в руках, по полной горсти монет и распихивает их по карманам, как мальчишка. Я пристраиваю пакет сбоку, сажусь на высокий табурет и прошу официанта принести мне пепси-колу.

Игра началась!

Я всегда считала, что люди богатые, играя в автоматах, делают крупные ставки. То есть в прорези автоматов опускают крупные купюры, не меньше тысячи, и тем страннее мне наблюдать, как радуется выигрышу в пятьсот рублей человек, у которого на счету миллионы рублей.

Но кажется, удача ему изменяет, потому что радостные возгласы у соседнего автомата раздаются все реже, а потом Михаил Иванович разочарованно хлопает себя по карманам и протягивает ко мне руку, как за подаянием.

— Вы скоро проиграете наше имение, — нарочито серьезно замечаю я.

— Вы считаете, что я уже к имению подбираюсь? И что в таком случае посоветуете?

— Прекратить игру. Сегодня не ваш день.

— Что же мне делать?

— Становитесь рядом и болейте за меня.

Вообще-то я пошутила, но Найденов отчего-то слушается. И только он встает у меня за плечом, а я успеваю опустить одну монету, как начинает играть громкая бравурная мелодия и в приемник сыпятся монеты.

— Пять тысяч! — с придыханием говорит кто-то у меня за плечом. — Вот счастливая! А мне ни разу не удалось так выиграть.

Я оглядываюсь на говорящего. Вытянутое худощавое лицо и какие-то словно больные глаза. Молодой парень. То ли наркоман, то ли и в самом деле больной человек.

— Хотите, я поделюсь с вами выигрышем? — повинуясь какому-то импульсу, предлагаю я.

— Счастьем поделиться нельзя, — сухо отвечает он и поспешно отходит, как будто боится, что от следующего предложения, если оно последует, он не сможет отказаться.

Надо же, я никогда не думала, что счастье — это денежный выигрыш…

Найденов, посмеиваясь, помогает мне собрать монеты в пакет.

— А вы и в самом деле азартная.

— И в самом деле? То есть вы хотите сказать, что в вашем досье указан этот мой недостаток?

Он мнется, но потом кивает. Я опять начинаю злиться и, чтобы сбить себя с агрессивного настроя, успокаиваю его:

— Ничего, зато вам повезет в любви.

— А вам, значит, не повезет?

— И то и другое совместить трудно. Приходится выбирать. Давайте обменяем монеты на купюры и пропьем, — предлагаю я.

— Вы что же, больше не хотите играть?

— Я никогда не играю после крупного выигрыша. Это же не рулетка. В автоматах только один джекпот.

— Парни скорее всего только разошлись.

— А мы и не будем их отрывать от развлечений. Посидим попьем коктейли…

— И вы расскажете мне про свою систему игры! — подхватывает он.

Мы и в самом деле обмениваем выигрыш на купюры. Их оказывается семь штук тысячерублевых. Две тысячи осталось от нашего «банка».

Надо признать, что мы не слишком тратимся на развлечения. И это мне нравится. Потому что, начни Михаил Иванович совершать какие-нибудь особые материальные траты, я чувствовала бы себя неуютно. Мы все-таки не любовники, а всего лишь работник и работодатель.

— Вы разочарованы нашим досугом? — спрашивает Найденов, с любопытством изучая мое лицо: что он на нем прочел, хотела бы я знать!

— Ничуть. — Я тяну через соломинку вкусный коктейль, заказанный им.

Правда, я попыталась отдать ему весь выигрыш, но он взял только две тысячи, оставив мне пять.

— Это — гарантированно ваше.

Наверное, многие мужчины его бы не поняли. Сказали бы: что ты из себя строишь?! Не можешь не считаться с женщиной по мелочам? Пригласи ее, порази своей щедростью!

Может, это у него такой психологический ход, но мне бы не хотелось в этом копаться и что-то для себя раскладывать по полочкам: на эту, на ту. Все идет совершенно естественно. По крайней мере для меня. А я с некоторых пор вообще помешана на том, что считаю себя жадной до чужих денег, прижимистой, и благодарна Найденову за то, что он избавляет меня от чувства неловкости.

Завтра мне еще понадобится эта незамутненность восприятия окружающей меня действительности.

На мгновение у меня мелькает мысль: а что, если в его досье на меня имеется и это — комплекс продажности? Но потом я успокаиваюсь. Найденов и его источники информации просто не могут об этом знать!

— Так я жду, — напоминает Михаил Иванович. И уточняет: — Рассказа о вашей системе игры.

— Но разве вы не знаете, что для игральных автоматов нет никакой системы? Об этом все пишут.

— А вы как считаете?

Вот пристал! У меня такое чувство, что Найденов мысленно составил в отношении меня вопросник и теперь вроде ненавязчиво спрашивает меня то об одном, то о другом. Ну чего, в самом деле, я вредничаю? Неужели так трудно удовлетворить его любопытство.

— Хотите мою теорию испробовать на себе? Пожалуйста. Во-первых — и это главное! — надо уяснить, что ты вовсе не обязательно выиграешь.

— Как так? — удивляется он. — А разве тренеры не говорят своим спортсменам, что нужно настраивать себя только на победу?

— Говорят, и я говорила, но при этом всегда учила начинающих спортсменов: тот, кто не умеет достойно переживать поражения, победы не добьется. Разве что случайно. Кто-нибудь из более успешных спортсменов почему-либо выйдет из борьбы. Заболеет или что-нибудь сломает. Мне приходилось видеть, как пьедестал занимали далеко не лучшие спортсмены.

— Вот видите!

— Исключение лишь подтверждает правило… Во-вторых, игрок не должен на игре зацикливаться. Например, я иду к автомату не для того, чтобы поправить свое материальное положение, а именно поиграть, слегка пощекотать нервишки, и все… Впрочем, это я уже говорила. И в-третьих, выиграл — забирай выигрыш и уходи. Даже если это и не самый высокий выигрыш.

— Серьезная вы девушка. Значит, вы не одобряете принцип некоторых людей: все или ничего?

— Я вообще не одобряю категоричности. Разве что в отдельных моральных оценках того или иного вопроса. К примеру, в оценке подлости, предательства.

Он улыбнулся:

— Вы не смотрели фильм «Собака на сене»?

— Смотрела.

— Помните, там слуга Тристан поет своему хозяину некие куплеты? Дословно сейчас не вспомню, но он предлагал рецепт от любви, типа, если женщина пухленькая, мы скажем, скоро лопнет с жиру, а щедрую перекрестим в транжиру, ну и так далее.

— И что вы хотите этим сказать?

— То же самое: и оценка ведь может быть ошибочной как по части подлости, так и предательства. Вообще раз уж мы упомянули категоричность, то в делах сердечных ей тем более не место. Человеку свойственно ошибаться, не нами сказано.

— Наш с вами разговор получается безличным, оттого и неконкретным. Приведите пример.

Он задумывается. Я понимаю, пример у него готов, что-то из личного, но он не решается рассказать мне о нем. Как обычно рассказывают: один мой приятель…

Закончить диспут не успеваем. Мы сидим у самого края стойки на высоких барных стульях, где нас вскорости и находят остальные двое членов нашего коллектива.

— Ну как? — интересуется у них Найденов.

— Анатолий Викентьевич проигрался, а у меня навар — три штучки.

— Ванесса Михайловна всех опередила: у нее выигрыш — пять тысяч.

— Рублей? — интересуется Вова.

— А где ты видел долларовые автоматы?

— Таким образом, те, кому по части выигрыша не повезло, могут продолжать развлекаться — им в любви повезет, а я бы хотела вернуться в номер, — говорю я своим товарищам.

— Да и я, признаться, хотел бы в люлю, — поддерживает меня Михаил Иванович. — Ребята, вам деньжат подкинуть?

— Нет, зачем же, я иду с вами, — не соглашается Вова.

— Ага, а я пойду предаваться разврату в одиночку! — хмыкает начбез. — Примерный семьянин. Не играйте в демократию, шеф! Демократия развращает.

И мы все вчетвером возвращаемся в гостиницу.

Перед дверью моего номера Найденов пропускает вперед своих телохранителей, еще и подталкивает их:

— Идите, идите! Мне надо поговорить с Ванессой Михайловной, а этот разговор вовсе не для ваших ушей. — И обращается ко мне: — Ванесса Михайловна! Всего десять часов. Может, зайдете ко мне, сыграем партию в шахматы?

— В шахматы? А откуда вы знаете, что я умею в них играть?

Говорю и тут же вспоминаю: досье!

— Вы даже не представляете, как много я о вас знаю!

Я чувствую себя заинтригованной. Все-таки недаром его Анатолий Викентьевич позвонил мне. Но ведь я поехала с ними совершенно случайно, только потому, что остальные девушки в этот момент были заняты.

Эту мысль я и озвучиваю:

— Хотите сказать, что вы собрали досье на всех моих девушек?

— Почему? — не сразу соображает он.

— Но ведь я редко подключаюсь к работе. Только когда остальные телохранительницы заняты.

— Я предчувствовал, что поедете именно вы!

— Почему? — теперь задаю вопрос я.

Он ускользает от ответа.

— Так вы идете играть в шахматы или нет? Или предпочитаете до утра разговаривать в коридоре?

— До утра? — ужасаюсь я. — Хотите сказать, что и играть мы будем до утра? А если вы так же будете уходить от ответа, я так ничего и не узнаю?

Он довольно ухмыляется.

— Иными словами, я смог вас заинтриговать?

— Еще бы, — недовольно соглашаюсь я.

Значит, я была права, подозревая, что в интересе Найденова к моей скромной фирме что-то есть такое, что мне не известно.

— Хорошо, договоримся так: я отвечу на все ваши вопросы.

Вот это совсем другое дело. Потому что я не слишком хорошо играю в шахматы, а играть в них, чтобы только проигрывать — кому же такое понравится?

— А у вас есть еще что-нибудь, кроме шахмат?

Этот вопрос я задаю, все еще соображая, идти к нему или нет. Но получается двусмысленность, и Михаил Иванович откровенно ухмыляется.

Глава четырнадцатая

Номер у Найденова почти такой же, как у меня. Разве что портьеры другие. И на столе стоит бутылка красного вина. С собой, что ли, он привез?

— Привез с собой, — подтверждает Михаил Иванович, — а то в прошлый раз кое у кого из моих знакомых возник вопрос, есть ли и в самом деле в нашем краю хорошие вина? Да мы, говорю, если упремся как следует, то и с Францией можем потягаться, не говоря о Молдавии.

— Вы — патриот своего края?

— А вы нет? — передразнивает он. — Да, я хотел бы, чтобы пусть и не во всей стране, но хотя бы в нашем регионе мы могли устроить несколько другую жизнь…

Ты посмотри, у мужика какие планы! Не иначе в губернаторы готовится. Но это я про себя над ним хихикаю. В лицо сказать не осмеливаюсь, может обидеться.

— Думаете, что нужно создать нечто вроде государства в государстве?

— Достаточно было бы свободной экономической зоны.

— Так в чем же дело? Теперь остается только вам стать губернатором, и, как говорится, карты в руки! — все же не выдерживаю я. Наверное, у меня предубеждение против богатых людей. Не верю, что они могут что-то делать бескорыстно, хотя Найденов не похож на человека, который думает только о своем кармане.

— Обещаю над этим вопросом подумать… Вот кем бы я не смог стать, так это президентом страны, если бы пробился во власть. И не из-за недостатка ума…

Похоже, от скромности он не умрет!

— …А оттого, что в нашем Отечестве все делается слишком медленно. В то время как давно пора торопиться, работать быстрее, на перспективу, а мы как начнем раскачиваться, как станем репу чесать и прикидывать, что да как… Извините, но ведь у нас и в самом деле богатейший край. Нам бы еще и умное руководство…

— Если вы будете говорить со мной о политике…

— Молчу, молчу, — говорит он и выбрасывает вперед руку, как Ленин на памятниках. — Прошу.

У дивана стоит шахматный столик с расставленными фигурами. Сам с собой играл, что ли?

Я присаживаюсь на диван и спрашиваю:

— Эту партию можно разбирать, или вы запишете?

— Конечно, разбирайте. Я играл сам с собой.

— И кто победил?

— Конечно же, свои.

Он набирает номер телефона и говорит в трубку:

— Пожалуйста, принесите десерт в номер четыреста пятый. Конкретно?.. Аня, вы мороженое будете?

— И мороженое, и пирожные, и шоколад, и соки.

Он послушно повторяет.

— И вы не боитесь поправиться?

— В крайнем случае дома денек поголодаю.

Найденов смеется.

— Мне нравится, что вы откровенны.

— По крайней мере благодаря такой привычке мы будем избавлены от неприятных сюрпризов.

Он удивленно смотрит на меня.

— В смысле?

— Это я так, не обращайте внимания…

Но поскольку он все еще чего-то ждет, поясняю:

— Если мы будем друг с другом откровенны, то и не придется говорить: я от нее — или от него — этого не ждал.

Я расставляю фигуры, а Найденов прохаживается по номеру, словно собирается с духом…

— Вы как-то напряжены, или мне кажется?

— Не кажется. Напряжен, — признается он. — Дело в том, что вы мне нравитесь.

— Естественно, ведь мы так давно знакомы. — Я взглядываю на часы. — Целых двенадцать часов. За это время вы успели меня узнать и полюбить.

— Аня…

— Представляете, брат зовет меня Ванькой.

— У вас и в самом деле имя необычное, и потому мы пытаемся отыскать в нем знакомые сочетания букв… На самом деле я знаю вас уже целую неделю! — признается он.

— Правда? А я вас нет.

— Еще бы, вы почему-то вообще не обращаете внимания на мужчин.

— Намекаете на нетрадиционную ориентацию?

— Ни на что я не намекаю! — сердится Найденов. — Вначале я думал, что вам нравятся мужчины помоложе.

— Мальчики.

— …Потому, когда звонил вам, сказал, что мне двадцать пять лет…

— Так это были вы! — От возмущения я вскакиваю, но он складывает ладони вместе в каком-то молитвенном жесте.

— Но я ведь в то время только что узнал, что благодаря вам врачи успели спасти моего отца…

— Вы по-прежнему ставите мне в особую заслугу то, что я позвонила в «Скорую помощь»? Сказали спасибо — и все. А вы, как выясняется, развернули такую деятельность. Неужели до сего времени никто не оказывал вам самых обычных услуг? Просто так, безвозмездно!

— Вы так эмоциональны… Разве я вас чем-то обидел?

— Рассердили. Масштаб ваших действий не соответствовал значительности моего поступка. Подумаешь, позвонила. Словно это не долг любого нормального человека… И потом, я не люблю всякие там экивоки, поклоны, игры на дудочке и прочее… Так и кажется, что вы просто пользуетесь моментом…

— Игры на дудочке, — удивленно повторяет он. — Пользуюсь моментом… чтобы подобраться к вам поближе? Неужели мои братья по полу вас так достали?

В таком ракурсе свое отношение к мужчинам я еще не рассматривала. Не достали, а просто… я им не верю. Та, самая первая, еще юношеская ошибка до сих пор помнится, и именно ею я меряю все свои поступки.

— И вообще, чего вдруг вы мной заинтересовались? — небрежно спрашиваю я, все же заставляя себя успокоиться.

— Сначала я хотел просто вас поблагодарить. Но когда вы отказались встретиться, меня это…

— Задело!

— Можно сказать и так. Я спросил себя: что это за фифа такая?

— Странный вы человек. Я вас не только не видела, но и до сего времени не знала — какая же тут обида? И потом, вы же не киноактер, не секс-символ, как сейчас модно говорить.

— Хотите сказать, что как мужчина я не слишком привлекательный?

— Михаил Иванович!

— Вот видите, вы до сих пор зовете меня по имени-отчеству, хотя в такой неформальной обстановке мы могли бы вполне перейти на ты. И так ведете себя не только вы. У меня есть зам, мы с ним одногодки, но в незнакомых компаниях его сразу начинают звать Димой, а меня непременно — Михаил Иванович.

— И вы не можете понять, в чем дело?

— Вот именно! — говорит он с обидой.

— В вас, батенька, — нарочно копирую я старого врача, — и только в вас! Люди чувствуют стену, которую вы сразу воздвигаете между ними и собой, и тоже напрягаются. Небось каждый думает: кто знает этого буку? Скажешь ему — Миша, а он и вскинется: какой я вам Миша!

— Вот, значит, как, — медленно тянет он, но видно, что в глазах его загораются искорки интереса.

— Думаю, еще не все потеряно, — киваю я, — небольшой сеанс релаксации, и дело сдвинется с мертвой точки.

— Под вашим руководством?

— Можно и под моим.

— Сейчас?

— Нет, сначала попробуйте у меня выиграть.

— Ого! — говорит он с уважением.

— А то!

— Ставки растут!

— Что вы имеете в виду? Может, думаете, что релаксация — это синоним секса?

— Это вы так сказали.

— Вы страшный человек, Михаил Иванович! С вами надо держать ухо востро. Все ваши мысли — об одном…

Е-два, е-четыре.

В дверь стучат, и когда Найденов идет открывать, в номере появляется официант с тележкой, полной всяческих деликатесов.

— Нам нужна пища для ума, — говорит он, — потому и заказали сахар во всех видах.

Он сует в руки официанту купюру и приговаривает:

— Иди-иди, не видишь, Чапай думает!

Но при этом не спешит делать следующий ход, а спрашивает:

— Почистить тебе апельсин?

Значит, вот так резко Найденов решил перейти к неформальным отношениям без надоевшего выканья. Но пусть не думает, будто я забуду, что наши отношения клиента и телохранителя не станут претерпевать особых изменений. Впрочем, что это я зарекаюсь? Время покажет.

— Почисти. А ходить кто будет?

— Походи за меня. Все равно куда.

— Предпочитаешь королевский гамбит?

— В моем доме попрошу не выражаться! — хохмит он. — Слушай, а почему мне никогда и никто об этом не говорил?

Теперь уже он ходит сам. Мы быстро обмениваемся ходами, и я не успеваю мяукнуть, как мой работодатель загоняет меня в угол.

— О чем, об этом? Откуда дети берутся?

— Ванесса Михайловна, у вас все мысли — об одном.

Конечно, об одном: как освободить мне для маневра ферзя, зажатого между пешками и двумя конями.

«Лошадью ходи», — говорю я себе, но и мой лошадь зажат между его пешками. Вот чего терпеть не могу, так это пешечных окончаний. Мне нужно широкое поле для деятельности. Мелкие уступки, жертвы пешек рассеивают мое внимание.

— Ладно, ничья! — восклицаю я, хотя мой король в двух шагах от мата. — Вовсе я не так хорошо играю, как делаю вид. А вы небось подумали, что перед вами гроссмейстер.

— На какую-то минуту подумал.

— Вот видите, а у вас все наоборот.

— Опять не понял. Вы все время говорите загадками! — с нарочитой досадой произнес он.

— То есть у вас есть чем ходить и куда ходить, а вместо этого вы стоите и ждете?

— Так что же это, мне надо хвастать, какой я необыкновенный, и умный, и богатый?

— Хвастать не хвастать, а намекнуть стоит, если девушка не в курсе. Сейчас они знаете, как на это ведутся? Только пальцем щелкните, и станут называть вас не только Мишей, но и зайчиком, и слоником, и рыбкой…

— Издеваетесь?

— Нет, всего лишь пытаюсь снять ваше напряжение. В чем вообще дело?

— В том, что я в себе не уверен…

— Вы… не уверены? — Я так удивлена, что даже короткий вопрос произношу в два приема.

Между тем совсем недавно, глядя на Найденова, на его безмятежное лицо, когда он бросал в прорезь автомата пятачки, я как раз думала о том, что никакие комплексы, подобные моим, ему неведомы. Он не знает, что такое голодать и не иметь возможности купить себе самое необходимое… Может, это он так шутит? Но нет, в его глазах нет и намека на веселье.

— А в чем именно вы не уверены… в постели? — Последнее слово я произношу с трудом, но что еще можно придумать?..

— Нет, конечно же, нет. Как вы думаете, меня можно полюбить просто так?

— А как еще можно полюбить мужчину? — невольно фыркаю я. — Все остальные случаи к любви не относятся. Это всего лишь заинтересованность.

— Можно… захотеть, чтобы он всегда был рядом… чтобы выполнять любые ваши прихоти.

— Надеюсь, сейчас речь не обо мне. А если взять мою особу для примера, то могу признаться, у меня не такие уж большие запросы, чтобы я не могла удовлетворить их сама…

Опять двусмысленность! Что-то я сегодня не догоняю, а потому спохватываюсь.

— Я имею в виду вопросы материального характера: одежда, драгоценности, средство передвижения.

— Это все не то!.. То есть я хочу сказать — разве это имеет отношение к любви?

В словах его слышится чуть ли не отчаяние. Что за чушь? Разве может быть несчастен человек, у которого все есть, включая внешность?

— Вы думаете, только я буксую на этом вопросе? Я знаю по крайней мере еще двоих молодых мужчин, которые нарочно покупают себе недорогие вещи, ездят на обычных машинах, чтобы не производить впечатления крутого мэна. Им надо жениться и чтобы жена… Помните, как в песне: «Дай Бог, чтобы твоя жена тебя любила даже нищим!»

— Вы тоже хотите жениться?

Он краснеет, вообще доводя меня до изумления. Чем я лучше девиц, которые ищут себе богатых мужей? Разве что у меня интерес с обратным знаком. Я тоже смотрю на Найденова как на стереотип богатого мужчины. Но для меня это значит — не слишком порядочного, не слишком воспитанного, самоуверенного до наглости и прочее. Ну если вспомнить афоризм насчет того, что если говорят: «Мое богатство нажито тяжелым трудом!», спросите: «Чьим?»

В общем, Михаил Иванович в мои рамки не укладывается…

— Для начала я хотел бы встретить любимую женщину.

— Ну и в чем дело? Вы обязательно встретите! Вы такой обаятельный, умный! — Я успокаиваю его как маленького. — Да в вас любая влюбится!

— Но вы же не влюбились, — тихо говорит он.

— О, здесь вам просто не повезло, — честно признаюсь я. — Я нетипична, потому что у меня… ум болит. Последствия урагана, знаете ли. Крышу покосило!

Говорю и сама смеюсь, но Михаил Иванович остается серьезным.

— Просто в юности я пережила одну… скажем так, трагедию, после которой… кажется, не могу даже влюбиться. Я сегодня как раз думала об этом. Как будто у меня вот здесь, — я касаюсь груди, — что-то замерзло. Навсегда. Но если бы вы мне доверились, я могла бы познакомить вас с хорошей девушкой, которая стала бы настоящей подругой жизни…

— Не хочу я ни с кем знакомиться! — сердито говорит он и отворачивается.

— И что же, релаксации вы тоже не хотите?

— Релаксацию хочу.

— Тогда начнем. Ложитесь на диван, расслабьтесь, развяжите галстук… Я сяду вот здесь, на ковре. Кажется, мне тоже не мешает расслабиться… Итак, представьте себе солнечный летний день, и вы на пляже. Десять часов утра…

— А что я там делаю, на пляже? — сварливо интересуется он.

— Как что? — сразу сбиваюсь я с настроя. — Лежите загораете.

— Вот уж чего не люблю, так это принимать загар лежа. Я предпочитаю активный отдых.

— Ну хорошо, представьте себе, что вы на яхте, управляетесь с парусами.

— Я не умею управляться с парусами.

— Как, у вас нет яхты? А почему?

Он пожимает плечами:

— Не знаю, как-то не задумывался над тем, что она мне нужна.

— Ладно, яхту отменяем, хотя вам для имиджа она бы пригодилась… Черт возьми, куда же вас поместить-то? Может, в сауну? Крутые всегда развлекаются в сауне. Пиво, девушки с раками… тьфу, ну вы сами знаете, что там у вас.

— Но в сауну я тоже не хожу. Как-то от жары я упал в обморок и с той поры в сауну — ни ногой…

Я не знаю ни одного мужчины, который вот так бы запросто признался, что он падает в обмороки.

— И своим девушкам вы тоже об этом рассказываете, про обмороки?

— Вам-то я рассказал.

— Но я-то не ваша девушка, — передразниваю я.

— А жалко, — вздыхает он и садится на диване. — С релаксацией придется повременить. Честно говоря, вы поставили меня в тупик. Я вдруг подумал: что же это такое, неужели на свете для меня нет места, где я мог бы полностью расслабиться…

— Тяжелый случай, — покачиваю я головой, — в моей практике такое случается первый раз. Тогда что же вы хотите прямо сейчас, кроме игры в шахматы?

— Давайте выпьем с вами шампанского. Да и мороженое кто заказывал? Вон тает уже…

— Не говоря о фруктах, вянут уже!

Мы садимся к столу.

— Ладно, раз вы не можете расслабиться по-другому, давайте наедимся!

Наверное, ему кажется, что он меня не так понял.

— На ночь есть вредно, — наконец говорит он.

— Не будьте занудой, — требую я и подвигаю к себе мороженое. Если, например, раскрошить поверх него песочное пирожное, будет еще вкуснее.

Что я тут же и проделываю.

Он разливает шампанское.

— А поскольку за столом никто так и не выпил со мной на брудершафт, предлагаю сделать это вам.

Глава пятнадцатая

Когда я услышала в первый раз фамилию — Найденов, я отчего-то решила, что он как-то связан с нефтью: то ли у него бензоколонки, то ли нефтеперерабатывающий завод. То есть фамилия в городе была известная, но поскольку мы с ним прежде никак не сталкивались, то я и не особенно интересовалась. Мало ли кто на чем делает деньги!

Михаил Иванович делал деньги на строительстве. Возглавляемая им строительная корпорация «Дом будущего» наворочала в городе уже несколько многоэтажек, узнаваемых издалека благодаря особым округлым бокам лоджий и ярко-зеленым крышам мансардных этажей.

Не то чтобы Найденов прямо-таки облагодетельствовал горожан отличным жильем, но время от времени строители то объявляли снижение ставок за квадратный метр, то предлагали в качестве бонуса выгодное кредитование квартир для молодых семей. По крайней мере не было случая, чтобы эта фирма обманула своего клиента.

Как бы то ни было, ни разу я не слышала, чтобы о нем плохо говорили, потому и никаких негативных посылов в отношении Михаила Ивановича в моей памяти не сохранилось. Это был другой мир деловых людей, которые ворочали огромными деньгами, и рядом с ними моя крохотная фирма выглядела как лодчонка среди огромных кораблей.

Мы мирно сосуществовали. Их громада не мешала мне плавать по своим каналам, а они с высоты своих командных мостиков меня и не видели.

Теперь в городе развернулось по-настоящему широкомасштабное строительство — новый мэр города решил обеспечить квартирами большинство нуждающихся граждан, что привлекло к его проектам даже взоры москвичей, которые начали выкупать земли вдоль реки.

Я не видела в этом ничего плохого, потому что на все кубанские земли у наших местных богачей вряд ли хватит средств, и по этой причине город и так рос куда медленнее, чем бы хотелось, при том что многие горожане так и умирали в своих лачугах, не дождавшись по-настоящему благоустроенного жилья.

В общем, Михаил Иванович приехал на встречу в Москву, куда, кроме москвичей, собрались еще и строители из Европы, пожелавшие инвестировать строительный бизнес в нашем городе. Я не понимала, почему встреча происходила в Москве, а не, как говорится, по месту вложения денег, но это была или какая-то недоступная моему пониманию политика, или это совещание строительных монстров охватывало не только наш край, но еще и какие-то другие.

Мы сидим все вместе за большим овальным столом в зале заседаний, и шустрый молодой человек щелкает кнопками пульта, высвечивая на огромном демонстрационном экране то один, то другой объект нашего города.

Таким образом я узнаю, что, оказывается, жилая часть города, разместившаяся на берегу реки, недолго просуществует в своем прежнем виде. На плане вместо нее виднеются даже не многоэтажки, а небоскребы. И странно, что мало кто из горожан об этом знают и продолжают покупать здесь дома, которые, надо сказать, стоят очень дорого.

Кроме меня, в зале заседаний женщин нет, и председательствующий удивленно поднимает брови, когда я усаживаюсь рядом с Михаилом Ивановичем.

— Это моя переводчица, — поясняет Найденов.

— Наши американские коллеги все изъясняются по-русски. Разве что господа из Германии… Ваша переводчица — полиглот?

— Знает шесть языков, — не моргнув глазом сообщает Найденов. — Коммерческую тайну гарантирую.

Я краснею от такой явной лжи, но, к счастью, Михаил Иванович угадал, немецкий я немного знаю. Побольше, чем английский. В свое время я даже брала уроки немецкого, перед тем как поехать в гости к своей подруге-спортсменке в Германию.

Председатель откашливается и начинает пространную речь… на английском! Видимо, немцы знают его лучше, чем русский язык.

— Вы мне потом расскажете, о чем он говорит? — шепчу я на ухо своему шефу.

Он улыбается уголками рта и кивает.

Шутки шутками, но я и в самом деле не пойму, зачем понадобилась Найденову. Его объяснения выглядят какими-то неубедительными.

Вообще планы международной корпорации явно не предназначены для чужих ушей. Если бы я захотела, я могла бы выгодно продать информацию, которую получаю здесь бесплатно. Как бы то ни было, мы все равно с ним чужие люди. Даже после того, что произошло вчера вечером в его номере отеля.

А произошло вот что: ничего не произошло! Хотя, честно говоря, вспоминать мне об этом стыдно. Дело в том, что откровения Найденова привели к тому, что мне стало его жалко.

Не потому, что он какой-нибудь убогий, несмотря на свое богатство, а потому, что я лучше многих знаю, что такое комплексы. Мне самой от них нет житья.

Я видела, что нравлюсь Михаилу Ивановичу. Мише. Но он отчего-то думает, что не нравится мне из-за каких-то своих недостатков. Мой тезис о том, что я просто не могу влюбляться в мужчин, его ничуть не убедил. И тогда я не нашла ничего лучшего, как… предложить ему себя!

То есть не напрямую, но я сделала так, что мы поцеловались на брудершафт, причем я была активной стороной, а потом я же со смехом сказала:

— Интересно, у вас спальня такая же, как у меня? Можно посмотреть, какие у вас шторы?

— Пожалуйста, — хрипло произнес он.

Я видела, как он напряжен, как из последних сил сдерживается, чтобы не сжать меня в своих объятиях так, чтобы обратной дороги уже не было. И мне казалось, что лучше сделать это на кровати, чем на голом диване.

Едва мы ступили за порог спальни, как я обернулась к Михаилу и стала расстегивать его рубашку, считая как само собой разумеющееся, что он поможет раздеться мне.

Но он и не подумал сделать ответное движение, а стоял как соляной столб.

— Что случилось? — удивилась я.

Девяносто девять мужчин из ста и не подумали бы отказаться, а он… Ну что за странный человек! Он так и сказал открытым текстом:

— Мне вовсе не нужна ваша жалость, Анечка!

Нет, ну слышал кто-нибудь такое?! Как он себе представляет отношения между мужчиной и женщиной? Боится, что, переспав, вынужден будет жениться?

— А что вам нужно? — от растерянности брякнула я.

— Как раз то, что вы, по вашему собственному утверждению, не можете мне дать. Любви.

Сказал, как будто ударил. Я, между прочим, ничего от него не хотела. И если он буксовал на этом вопросе — мол, что женщинам нужны только его деньги, то я ни на что не претендовала, кроме тела. И что же?

Как говорит Катерина, сделала морду лопатой и откланялась. По-моему, он сожалел о том, что оттолкнул меня, но даже это всего лишь мои домыслы. Помнится, была какая-то старая песня, типа тарарам-тарарам, если женщина просит… Вообще-то я и не просила! Хотела сделать доброе дело, да, видно, не судьба.

Пришла в свой номер несколько раздраженная. Злая больше на саму себя: чего это мне пришло в голову? Ни разу в жизни мне не случалось проявлять инициативу в вопросах секса. Скорее, наоборот, при попытках мужчин меня домогаться я всего лишь решала, соглашусь на их предложение или нет.

Начиталась романов, в которых женщины — смелые и инициативные — берут дело в свои руки, к удовольствию обоих, а у меня случился облом с первой же попытки!

К тому же этот… Михаил Потапыч тоже хорош. Философ хренов!

Я достала из бара бутылку коньяка, налила себе на донышко большой выпуклой рюмки и не спеша выпила. Захрумкала яблоком. А потом пошла спать, подумывая, не выпить ли еще и снотворного.

Но в отличие от Найденова я легко представила себе пляж, на котором я лежу под полосатым тентом, и теплоту летнего дня, и легкий морской бриз… Заснула почти сразу. Успела подумать, что таких опытов впредь мне лучше не проводить.

Утром за мной зашел Вова и позвал меня на завтрак. Когда мы с ним спустились в ресторан, Найденов и его начбез уже сидели за столом и ели овсяную кашу.

— Мы вам, Аня, тоже взяли овсянку. Будете? — спрашивает Михаил Иваныч, словно ничего не случилось.

— Буду, — так же приветливо отзываюсь я.

— Кто вчера выиграл в шахматы? — спросил Анатолий Викентьевич.

— Естественно, женщина, — нагло вру я, принимаясь за овсянку.

— Почему — естественно? — удивляется он. — Шеф хорошо играет и до сих пор никому не проигрывал.

— Что ж, и на старуху бывает проруха.

— А вы мне дадите отыграться? — вроде невзначай спрашивает Найденов.

— Это вам не прыжки в высоту! — отрезаю я. — В шахматах попытка только одна.

— Одна, если играют несколько человек, а раз участников всего двое, одна игра вовсе не показательна, — вступается за шефа Володя.

Оба телохранителя чувствуют, что между нами пробежала черная кошка, как бы мы ни прикидывались милыми и добродушными. Так что мужская солидарность заставляет их разряжать ситуацию, чем они занимаются вплоть до того, как мы поднимаемся на последний этаж здесь же, в отеле, в зал заседаний.

И вот теперь Найденов сидит на деловой встрече с коллегами, но такое чувство, что слушает их разговоры вполуха, потому что я все время ловлю на себе его взгляд.

Он набирает на мониторе своего ноутбука — смешно, все сидящие со своими ноутбуками, напоминают чем-то мультик про Дюймовочку: а теперь, состоятельные кроты, посчитаем!

На самом деле они не считают, а после той или иной информации докладчиков сверяются с данными своего компьютера.

Сначала я внимательно слушала. Если мне что-то было непонятно, я взглядывала на Найденова, и он мне все пояснял, а потом мне стало скучно. В самом деле, мы вовсе не договаривались, что я по-настоящему стану вникать в его дела. Если кто-то из них будет нападать на моего временного босса, то я могу их порасшвырять, а пока на него никто не покушается, я могу подумать немного о предстоящем мне визите.

Итак, я знаю адрес и собираюсь навестить мою несостоявшуюся свекровь. Зачем? Затем! Нет у меня объяснения. Хочу и буду!

Понимаю, что мое желание, мягко говоря, не слишком умное, но ничего не могу с собой поделать. Мне хочется еще раз взглянуть в глаза госпожи Лавровой.

Это просто идея фикс. Разве не ясно, что я в них увижу? То же самое брезгливое равнодушие. Да, еще она вполне может упрекнуть меня в неблагодарности. Ведь тогда она спасла нас с Мишкой. Если не от голодной смерти, то от серьезной болезни, вызванной недостаточным и неполноценным питанием.

Благодаря ей у меня теперь есть прекрасная квартира. Собственно, на нее я и сама могла бы найти деньги, но это если бы да кабы…

— Вы собираетесь к своей родственнице? — спрашивает меня Найденов, останавливаясь у двери моего номера.

Я молча киваю.

— Может, мне пойти с вами?

— Зачем? Я же еду не куда-нибудь в трущобы, а в центр столицы, в почтенное московское семейство.

— Но все-таки, если что не так, звоните.

— Хорошо, — соглашаюсь я, закрывая дверь, и слышу, как он досадливо крякает.

Неужели жалеет? Не похож он как-то на успешного мужчину. Все они уверены в себе, ведь иначе они бы не добились успеха. Или между бизнесом и отношением полов, как говорят в Одессе, две большие разницы?

Даже если бы вчера между нами все окончилось наилучшим образом, я все равно не смогла бы взять его с собой. Во-первых, это было бы по меньшей мере странно — прийти в семью бывшего мужа с другим мужчиной, а во-вторых… я и сама не знаю, как меня здесь примут. Да и примут ли вообще.

Глава шестнадцатая

Нужный дом я нахожу почти сразу, но его подъезд заперт на кодовый замок. Приходится ждать, пока откроется дверь и из нее выйдет миловидная девушка с собакой на поводке — совершенно черной овчаркой. Более точно ее породу мне определить не удается. Я замечаю только, что в холке она гораздо ниже, к примеру, немецкой овчарки.

Едва я вхожу в холл, как меня останавливает консьержка, сидящая тут же, за стеклянной перегородкой, рядом с почтовыми ячейками.

— Вы к кому? — спрашивает она строго.

— К Лавровой Марине Константиновне.

— Она вас ждет?

— Нет.

— Как ей передать, кто вы?

— Ванесса Павловская.

— Марина Константиновна, — спустя пару секунд говорит она в трубку, — к вам пришла некая Ванесса Павловская. Вы такую знаете?

Консьержка смеривает меня подозрительным взглядом. Но через некоторое время, все еще держа трубку, бросает мне:

— Проходите. Это третий этаж.

Не обнаружив поблизости лестницы, я еду в лифте. Выйдя из него, некоторое время медлю перед дверью, обитой светлым, цвета некрепкого кофе с молоком, дерматином. Но не успеваю я притронуться к звонку, как она тут же распахивается, и женщина в красном халате с драконами говорит мне отчего-то полушепотом:

— Заходи, быстро!

Я, торопясь неизвестно почему, вхожу в огромную прихожую, а она за моей спиной гремит замками и цепочками. Затем становится передо мной и включает небольшое, но яркое бра, заставив меня от неожиданности зажмуриться.

— Явилась!

— А разве вы меня не звали?

Мой вопрос ставит ее в тупик, и она произносит раздельно:

— Я? Тебя? Звала?

— По крайней мере вы мне приснились именно с криком о помощи.

Я наклоняюсь, чтобы расстегнуть сапоги. Нашему общению стоит удивиться с самого начала.

— Надень тапки! — говорит она мне в затылок. — И иди за мной!

Ни тебе здрасьте, ни как я рада…

Большую гостиную заливает солнечный свет. А мне казалось, что я выходила из гостиницы и на улице было пасмурно.

Она стоит спиной к окну — почти так же, как в моем странном сне, — но освещения вполне достаточно, чтобы разглядеть: за эти шесть с лишним лет госпожа Лаврова определенно сдала. Теперь она уже не выглядит ни на тридцать лет, ни даже на сорок.

— Что смотришь, постарела? — говорит она.

— Да уж, не помолодели.

— Никакого такта, — бормочет она будто сама себе. И уже погромче, как бы для меня, сообщает: — Я на кухню, сейчас кофе принесу.

Что ж, а я пока могу оглядеться. Богато живут мои несостоявшиеся родственники. Даже мне, человеку, не слишком разбирающемуся в старинных вещах, ясно: здесь что ни вещь, то раритет или по крайней мере вещь дорогая.

Минут через семь появляется Марина Константиновна. Она ставит на журнальный столик поднос с явно горячим кофе и подкатывает его ко мне.

— Фотографии привезла? — спрашивает бывшая свекровь.

— Привезла, — говорю я.

И протягиваю небольшую стопку. Считаю, этого достаточно, чтобы по ним заметить, как Михаил Евгеньевич Лавров рос от года до шести с половиной лет.

Кофе просто бесподобно вкусный. Даже не припомню, чтобы пила такой. Наверное, какой-то особой марки. Той, что пьют только аристократы.

Для нее это в порядке вещей, а мой комплекс тут же настороженно поднял голову: у них, у этих, даже кофе не такой, как у всех!

Пью и кошу глазом на нее. Она, как считает, незаметно смахивает с ресницы слезу.

— Я могу их оставить себе?

— Можете.

— Попробуй печенье. Раньше я такое только в Париже ела. А теперь, видишь, и у нас научились. Тут недалеко от дома есть небольшое кафе, где очень умелый кондитер…

Печенье и в самом деле необыкновенное, просто тает во рту. Но я все же не могу расслабиться настолько, чтобы взять из вазочки еще одно.

— Ты где-то остановилась или ко мне прямо с вокзала?

— Конечно, с вокзала! — невольно передразниваю я. — Без вещей!

— Мало ли, в камере хранения оставила, — пожимает она плечами: мол, кто вас, иногородних, знает! — или у консьержки оставила.

Нет, Марина Константиновна нисколько не изменилась: жалит все с тем же удовольствием.

— Не придумывайте то, чего нет, — говорю я — ну почему, в самом деле, мне хочется ей грубить, ведь я приехала с миром? — Я здесь в командировке и остановилась в приличной гостинице. «Ариадна», не слышали?

— Не слышала!.. Красивый мальчик, есть в кого.

Конечно же, она имеет в виду своего породистого сына, который улучшил мою крестьянскую породу!

Звонит телефон. Лаврова вздрагивает, но, пересилив себя, осторожно берет трубку. Я сижу достаточно близко, чтобы услышать, как консьержка торопливо шепчет:

— Марина Константиновна, к вам…

Тут в трубке раздается звук, словно ее выронили на стол. Потом кто-то осторожно кладет ее на место.

— Тебе нужно уходить! — почти кричит Лаврова и толкает меня к выходу. — Бери сапоги и шубу, на лестнице оденешься.

— Успокойтесь, — говорю я, — не собираюсь бросать вас одну. Значит, я все-таки кстати приехала?

И поскольку она молчит, интересуюсь:

— Может, вы позвоните в милицию?

Она некоторое время с удивлением смотрит на меня, словно не может поверить моим словам или удивляется, откуда я знаю, что звонок опасный. А потом все же хмыкает:

— И на кого пожалуюсь? На ФСБ?

Ну вот скажи я кому-нибудь про сон или про то, что я предвидела, какие у бабушки моего сына неприятности, мне же не поверят. А Лаврова почти не удивилась.

— В любом случае дверь они не смогут сразу выломать, — поясняю я; нельзя было не обратить внимание, что закрывается она на массивные металлические штыри, — значит, мы успеем приготовиться.

— Что мы сможем, две слабые женщины, — сникает Марина Константиновна. — Да и зачем тебе в это вмешиваться?

— Ежели что, вы в доме одна, — говорю я, не обращая внимания на ее причитания. — Обо мне ни слова…

Ухожу в дальнюю комнату и там набираю по сотовому телефону Найденова.

— Миша, — говорю я с ходу, мне не до церемоний, — кажется, я попала в переплет.

У него такой хороший мобильник — слышно даже, как он затаил дыхание.

— Ты где, по тому самому адресу?

— Вот именно, и очень серьезные люди сейчас начнут выламывать дверь. Говорят, милицию звать бесполезно. Что ты посоветуешь?

— Сидите и двери не открывайте. Пусть ломают. Мы сейчас подъедем. Дверь-то хоть прочная?

— По-моему, как танковая броня, — говорю я и отключаюсь.

Танковая не танковая, но звонок прибавляет мне уверенности еще и оттого, что Михаил и не подумал самоустраниться или что-то там мне посоветовать, а сразу включился в действие.

Они сейчас подъедут. Зачем я их втравливаю в это мутное дело? Кто такая для них госпожа Лаврова, которая почему-то попала как кур в ощип и ничего мне не успела рассказать?

В дверь звонят, еще и еще. Я возвращаюсь к Марине Константиновне — она стоит перед дверью и беспомощно смотрит на нее.

— Не открывайте, — шепчу я и увлекаю ее в гостиную. — Пока они будут возиться с дверью, расскажите мне, что у вас тут случилось?

— Это все Петр Васильевич. Мой муж.

— Отец Жени?

— Конечно, а как же иначе?

— Он мог быть его отчимом.

— Исключено! — говорит она категорически.

Можно подумать, что Лавровы сделаны совсем из другого теста, чем все остальные люди. Если уж быть точной, то разве что… у них все не как у людей! Вот так бы я ей сказала, чтобы не слишком задирала нос. Она имеет в виду, что в семье Лавровых разводы невозможны? А как же я? Ах да, я же не из семьи Лавровых!

— Понимаешь, — продолжает Марина Константиновна, машинально ломая руки, — Женя в Америке очень выгодно женился.

— Я в курсе, — говорю без улыбки.

Лаврова коротко взглядывает на меня. Думает, я шучу?

— Его жена… Она не хочет ничего о нас слышать…

Я едва удерживаюсь, чтобы не расхохотаться. Нет, ну думала ли я, что жизнь отплатит им за меня той же монетой?!

Но опять мои мысли побежали совсем не в ту сторону. Главное, чем я должна была бы поинтересоваться: при чем здесь жена ее сына и сотрудники ее мужа? Надо понимать, он тоже работал в конторе?

— И что эти люди от вас хотят?

— Они считают, что Женя должен поделиться с ними.

Не везет Евгению Петровичу! Только он подобрался к настоящим деньгам, только получает возможность не зависеть от родителей, и тут…

— Почему?

— Ну потому, что в свое время они помогли ему быстро оформить документы на отъезд, помогли приобрести гринкарту. А до того — прикрыть дело, которое завели на Женю, когда у них в группе умерла одна студентка.

Ого, как далеко, оказывается, идут корни этого противостояния!

— Петру Васильевичу предъявили счет. Как они говорят, небольшой — три миллиона долларов.

Я невольно присвистываю.

— Весело вы тут живете!

— А когда он сказал… показал им фигу, просто подстерегли у дома и куда-то увезли. И стали преследовать меня. А как я могу сообщить об этом Жене, если его жена берет трубку и, узнав, кто звонит, кладет ее? Я уже думаю, может, они разошлись? А вдруг с Женей что-то случилось?!

В ее голосе слышится рыдание.

— Объясните им это.

— Пыталась. Говорят, им некогда ждать, а если мы продадим эту квартиру и то, что в ней, то вполне сможем насобирать нужную сумму.

— Странно, что они будто никого не боятся.

— Скорее всего так и есть. Что им могут сделать в случае чего? Уволить из конторы? Так они и сами не сегодня-завтра на пенсию уйдут. Значит, и увольнения не боятся, и, как следствие, должностного преступления. И потом, ведь никаких документов у нас нет, они никого не убили, по крайней мере пока… А деньги. И в этом случае у них есть отмазка. Я не удивлюсь, если они заставили Петра написать расписку, что он взял у них в долг.

— Сколько их, я имею в виду — претендентов на миллионы?

— Двое. Раньше они дружили втроем, а потом Петя как-то отошел от них.

Или не захотел делиться. Отчего-то заявление Марины Константиновны о том, что они могли бы получить деньги от сына, если бы не невестка, кажется мне притянутым за уши. Скорее всего Женя сам говорит жене:

— Меня нет дома!

Потому что догадывается, зачем ему могут звонить родители.

Возможен и такой вариант: в какой-то момент папа-Лавров потянул одеяло на себя и с какого-нибудь общего проекта забрал все денежки себе… Только кто мне сейчас в этом признается.

Да и не стану я разбираться, мне скоро домой ехать. Просто захотелось что-то сделать для семьи Лавровых такое, чтобы они по гроб жизни чувствовали себя мне обязанными. И пусть продолжали бы считать меня беспородной шавкой, недостойной их породистой фамилии, а все равно были бы обязаны!..

А я еще учу Найденова, как себя вести со всякого рода воображалами!

— Да, положение у вас не ахти… — задумчиво бормочу я, прислушиваясь.

И наконец слышу: за дверью раздается знакомый звук — так звучит режущий диск. В просторечии «фортуна» или «болгарка».

Сейчас те, за дверью, срежут петли и спокойно снимут дверь. Все-таки странно, что они ничего не боятся и средь бела дня собираются заняться самым настоящим разбоем.

— Знаете, Марина Константиновна, — говорю я бывшей свекрови, судорожно обхватившей себя за плечи и все время невольно бросающей взгляды в сторону двери, — у меня такое чувство, что вы не все мне рассказали. На самом деле вас тревожит что-то еще?

— Я думаю, — она стесняется сказать мне открыто, потом некоторое время подбирает нужное выражение, — что Женя может и не согласиться отдать чужому дяде то, что считает своим…

— Вот именно, — поддакиваю я, — нажитое непосильным трудом.

— Ты думаешь так же?.. Но он не может подобным образом с нами поступить! — почти кричит она, и я понимаю, что этот вопрос как раз больше всего и мучает Лаврову.

Скорее всего деньги задолжал друзьям Лавров, а помощь хочет получить от единственного сына.

Вот так мы все считаем, будто человек — муж или сын — может подло вести себя с другими людьми, предавать их, бросать на произвол судьбы и делать еще бог знает какие гадости, а вот с нами ни за что так не поступит.

За что боролись, на то и напоролись, госпожа Лаврова! Не того ребеночка вы нашли в капусте…

— Вы им уже кое-что отдали? — спрашиваю я.

— Все, что у нас было. Из наличности. Говорят — мало.

— Сколько? — Я веду себя как следователь на допросе, но мне необходимо знать действительное положение вещей, раз уж я ввязалась в их разборки. А потом, отвечая на мои вопросы, Лаврова злится и не так испуганно смотрит на дверь, как вначале.

— Сто тысяч.

— Всего-то? — удивляюсь я. — Когда-то вы спокойно выложили столько же девчонке, посмевшей родить от вашего наследного принца.

— Но у нас и в самом деле больше нет. Женечка ведь не сразу вошел в то общество, где он смог встретить Хелен. Ему потребовалась довольно приличная сумма. Мы с отцом оставили себе на старость, тем более считали, что Женя отдаст нам долг, когда разбогатеет.

— А Женя вовсе не считал это долгом.

— Посмотрим, как ты выстроишь свои отношения с сыном. Мальчикам нужно много денег, чтобы утвердиться.

— Особенно если они сами не умеют их зарабатывать, — все не могу остановиться я.

— Хочешь сказать, что я плохая воспитательница?

— Хочу сказать, что вы из тех людей, которые легко разводят руками чужую беду и не могут дать ума своей.

— Ты мне грубишь.

— Почему бы и нет? — Я смотрю на ее лицо, на котором вовсе нет раздражения; она скорее констатирует это с некоторым удивлением, но потом вроде спохватывается:

— Кто из нас разводит чужую беду руками, неизвестно. Хотела бы я посмотреть, как бы ты себя вела в моем случае.

— Да уж не бегала бы и не кудахтала!

— Я думаю, тебе лучше уйти.

Лицо моей бывшей свекрови принимает отстраненное, высокомерное выражение. Я понимаю, что перегнула палку.

— Простите, я, конечно, не имею права говорить с вами в подобном тоне.

— Вот что мне странно, почему ты не боишься? — спрашивает она. — Ведь я тебе рассказала, что мое положение можно квалифицировать как крайне опасное. Я от страха даже спать не могу…

— Ну и чего хорошего? Во-первых, если уж на то пошло, я здесь не при делах. Вон в шкаф спрячусь, никто и не подумает меня искать. Если вы не скажете. А во-вторых, какая польза от страха? Помните классика: жил — дрожал, умирал — дрожал… Вы из-за этого постарели сразу лет на десять, а разве удалось решить проблему?

Марина Константиновна вздрагивает от удивления. Наверное, она никогда и думать не думала, что мы с ней не только встретимся, но и я смогу разговаривать с ней в таком же тоне, в каком когда-то со мной говорила она.

— Не помогло… Смотри, какая ты агрессивная стала. Я тебя совсем другой помню.

— Забудьте!.. И еще, к нам едет помощь.

— Ты позвонила в милицию? — В глазах ее появляется ужас. — Они сказали, если я обращусь в милицию, моему Петру Васильевичу придет конец.

— Нет, это не милиция, это мои друзья.

Она вздрагивает от того, что звук режущего металл диска становится все отчетливее.

— Запомните, вы в квартире одна, — шепчу я ей прямо в ухо и отхожу в глубь коридора, под прикрытие высокого массивного шкафа.

Похоже, Найденов со своими телохранителями не успевает к нам на помощь.

Если их больше трех, то мне крышка. То есть ничем Марине Константиновне я помочь не смогу, а вот если двое — шанс есть. Особенно если один задержится возле Лавровой, а второй пойдет в комнаты. Мимо меня.

Глава семнадцатая

Как жаль, что у меня нет никакого оружия. Я оглядываюсь в поисках чего-нибудь, чем можно было бы воспользоваться. Или для защиты, или для нападения.

Ага, вот и оно! Из-за шкафа, под прикрытием которого я стою, высовывается краешек гантели, которую я потихоньку вытаскиваю на свет.

Держать все время ее в руке будет трудновато, потому я осторожно опускаю ее на пол возле своей ноги.

Крак! — этот звук, кажется, раздается уже в самой квартире. По крайней мере дверь валится в коридор, но взломщики поддерживают ее, чтобы не упала на пол и не создала лишнего шума.

Правильно они все делают. Кто из соседей заинтересуется, у кого и что там пилят? Возможно, меняют дверь или производят еще какие-то работы по металлу, а вот грохот… Его звуком могут и заинтересоваться.

— Марина Константиновна! — слышу я нарочито сладкий мужской голос. — Что же вы, голубушка, двери гостям не открываете?

— Какие вы к черту гости! — возражает Лаврова, и я слышу резкий звук пощечины. И в самом деле, джентльменами этих людей не назовешь.

— Что-то вы осмелели без причины. Уж не ждете ли вы помощи откуда-нибудь со стороны? Арсений, проверь!

Похоже, их двое. Слышно, как хлопают двери ванной, туалета, шаги ведут к кухне, а потом «проверяющий» направляется в комнаты, где за одним из шкафов стою я, сжимая в руке гантель. Если он не зайдет сюда быстро, рука онемеет держать такую тяжесть.

— Да никого здесь нет! — громко говорит этот самый Арсений, но я слышу, как он осторожно продвигается в мою сторону.

Неужели он слышит, как я дышу? Или его интуиция подсказывает, что в квартире есть кто-то еще?

Вот сейчас он подойдет поближе… Я вдруг бессознательно присаживаюсь на корточки. Если он окажется выше, чем я ожидаю, или ниже, так я просто врежу ему гантелью по голени и таким образом обойдусь без смертоубийства.

— Марина Константиновна! — вдруг слышу я веселый мужской голос. — Вы никак дверь меняете?

Найденов! Зачем он так рискует? Разве ему недостаточно моего предупреждения, после которого нормальный человек не станет лезть на рожон?

Тот, который только что приближался ко мне, на цыпочках быстро возвращается обратно.

— Быстро ответь ему что-нибудь! — слышу я зловещий шепот того, кто постарше. — Пусть убирается!

— Все в порядке, Юрий Николаевич! — отвечает сообразительная Лаврова. — Представляете, повисла на одной петле. Проржавела, что ли. Пришлось мастеров вызывать…

— Вы не слышали, мои уже пришли? — продолжает допытываться «Юрий Николаевич».

— По-моему, нет, — с запозданием отвечает Марина Константиновна. Похоже, кто-то из мужчин «подбадривает» ее пистолетом. — Знаете, я возилась на кухне, а это окно у нас на другую сторону выходит…

Я выглядываю в коридор. В коридоре стоят двое мужчин. Они лишь чуть отступили от Лавровой, полагая, что если настырный сосед решит войти в квартиру, он не должен их видеть. По крайней мере их обоих, так что второй, видимо Арсений, стоит за выступом коридора, и его с лестничной клетки не видно.

Несмотря на всю напряженность момента, я продолжаю угрызаться совестью: зачем позвала себе на помощь людей, которые вынуждены неизвестно ради чего подставляться под пули?

Именно это заставляет меня выйти из укрытия и осторожно подкрасться к Арсению, который все свое внимание направил на то, о чем говорит с лестничной клетки так некстати появившийся сосед.

— Марина Константиновна, — опять ноет тот, — а вы не разрешите поставить у вас в коридоре мою сумку? Сдуру положил ключ на самое дно, и теперь неохота лезть. Лучше я пойду своих встречу.

— Пожалуйста, ставьте, — отзывается Лаврова, при этом Арсений направляет свой пистолет на дверной проем, в котором должен появиться Найденов.

Но я уже подобралась так близко, что бью-таки его гантелей по голове, чтобы тут же ее с грохотом выронить на пол. Тот, который держит на мушке мою бывшую свекровь, реагирует на звук, но я, придерживая оседающего на пол Арсения, прикрываюсь им как щитом.

В коридор врывается Вова, за ним следом Анатолий Викентьевич, для которых скрутить одного, пусть и вооруженного бандита — пара пустяков.

Я сказала — бандита? Оговорилась. Впрочем, тут же подобрать соответствующее определение я не могу. Ну а как назвать людей, которые врываются в чужую квартиру, предварительно срезав дверь с петель?

Мужчина постарше, тот, что увереннее распоряжался в квартире Лавровых, лежит на полу в наручниках, а Найденов задумчиво посматривает на дверь:

— Как же ее теперь приладить на место?

Он косит глазом на меня и на лежащего без движения Арсения.

— Чем это вы его, этим, что ли?

Он легко берет с пола гантелю, которую я едва удерживала. А мне говорил, что никаким спортом особо не увлекался.

— Может, его тоже надо связать, — говорю я, — а то очнется.

Анатолий Викентьевич с Вовой прислоняют дверь так, что со стороны, наверное, почти не видно, что она на петлях не держится.

— Ну, у вас в Москве просто беспредел какой-то, — между тем говорит Михаил Иванович; наверное, таким образом он хочет привести в чувство замершую без движения Лаврову.

— Марина Константиновна, — говорю я, на всякий случай придерживая ее за плечи, — вы не хотите присесть? А я пока чай согрею. Где нам всем лучше расположиться?

— В гостиной, — сразу оживляется она, — там большой стол.

— А я, с вашего позволения, — говорит Анатолий Викентьевич, — позвоню в «Домашний мастер». У вас есть такая служба?

— Есть. Только она как-то по-другому называется.

Лаврова дает начбезу справочник, и вскоре он звонит кому-то, приговаривая:

— Нам нужно срочно приладить на место дверь. Да, на новые петли. Сварка, конечно, понадобится. Мы заплатим по двойному тарифу.

Он вопросительно смотрит на Марину Константиновну, и она согласно кивает.

Между тем Анатолий Викентьевич с Вовой за руки за ноги уносят старшего нападавшего в дальнюю комнату, предварительно заклеив ему рот скотчем.

— Вряд ли он будет кричать, — замечаю я.

— Береженого Бог бережет, сказала старая дева, надевая на свечу… — отзывается Вова и замолкает от пинка в бок, которым награждает его старший товарищ.

Потом они возвращаются и склоняются над все еще лежащим без движения Арсением. Сердце у меня замирает, а потом начинает быстро и болезненно биться: неужели я его убила?!

— Жив, — говорит Анатолий Викентьевич и тоже связывает тому руки. Наручников у него больше нет, и он, оглядевшись, хватает лежащее поблизости посудное полотенце и рывком рвет его на две полосы. — Авось удержат. Надолго-то нам и не надо.

А потом мы впятером собираемся в гостиной, где Марина Константиновна с помощью Найденова, а вовсе не моей, накрывает на стол чай со все тем же суперпеченьем, потом добавляет к нему йогурт, сыр и красную икру.

— Все, что было в холодильнике, — оправдывается она.

Чтобы совсем уж не оставаться не у дел, я разливаю свежезаваренный чай.

— Коньячку? — спохватывается Марина Константиновна.

Открывший было рот Анатолий Викентьевич беззвучно его закрывает, а Найденов, пару секунд помедлив, соглашается:

— А что, пожалуй, можно. Как я понимаю, кое-что нам надо обсудить, а за чаем это пройдет полегче… Итак, я хотел бы знать, ради чего мы вступили в конфликт с законом?

— Какой же это конфликт? — сразу кидаюсь я на выручку Лавровой. Хотя с чего бы? — А как же нарушение неприкосновенности жилища, или как это называется? Если хочешь знать, это просто-напросто шантажисты.

— Ну, не такие уж они простые, эти шантажисты.

Он показывает нам пистолет, отобранный у одного из нападавших.

— Возможно, вы не знаете, Ванесса Михайловна, но это табельное оружие…

— Почему же не знаю, знаю. Обычный «макаров».

— Обычный! — передразнивает он. — И часто вы видите его у законопослушных граждан?

— Можно я расскажу? Быстро? — спрашиваю я у Лавровой.

Она пожимает плечами. Если она и не хотела бы, чтобы эта история стала достоянием гласности, то у нее все равно нет выбора: мы — как команда из Министерства чрезвычайных ситуаций, прибыли вовремя и спасли ее от очень неприятной истории.

— Муж Марины Константиновны — Петр Васильевич стал объектом шантажа своих сослуживцев, с которыми он работал в некоей конторе, которую обычно называют аббревиатурой из трех букв.

— Из трех букв, Ванесса Батьковна, — хмыкает Вова, — у нас есть много чего интересного.

— Не хами, — останавливает его Анатолий Викентьевич.

— Ну и?.. — поторапливает Найденов.

— Они похитили главу семьи и, насколько я понимаю, приехали предъявить ультиматум Марине Константиновне.

— Все понятно, — кивает Михаил Иванович, — одно неясно. Вы-то, Ванесса Михайловна, какое отношение имеете к этой истории?

— Вообще-то никакого, — признаюсь я, — за исключением того, что Марина Константиновна и Петр Васильевич — бабушка и дедушка моего сына.

— А вы говорите, никакого. Значит, они — ваши родственники через сына. И вы готовы ради них подвергать свою жизнь опасности?

— Опасности?

Только тут меня осеняет: в самом деле, что я здесь делаю? Разве меня кто-нибудь просил вмешиваться и кого-то там спасать? Может, кто-то вовсе этого не хочет? А у меня маленький сын, и если со мной что-нибудь случится…

Я поднимаю на Найденова растерянный взгляд.

— Вот о чем я и толкую, — кивает он.

Глава восемнадцатая

— А как вы узнали, что ваша… гм… бывшая свекровь — вы ведь были замужем? — оказалась в таком сложном положении? — продолжает задавать вопросы Найденов, не давая мне возможности долго раздумывать.

Еще парочка штрихов в копилку моих наблюдений, почему он добился таких успехов в своем бизнесе. Главное, Михаил умеет моментально собраться, оценить обстановку и в сложной ситуации сохраняет спокойствие и рассудительность.

— Ничего я не знала! Просто мне хотелось… в глаза ей посмотреть, что ли!

Мы ведем этот не слишком приятный для меня разговор, возвращаясь на выделенной Найденову машине, водитель которой терпеливо ждал нас в течение всего времени, а потом возил нас по всей Москве, когда мы улаживали дела супругов Лавровых.

То есть мы до конца ничего не уладили, слишком уж мало было времени, но смогли договориться с бывшими коллегами Лаврова-старшего, что они отпускают Петра Васильевича в обмен на свои драгоценные жизни. Правда, им никто и не угрожал, но Михаил Иванович умеет так красноречиво молчать, так длить паузу, что его собеседники успевают додумать все, что угодно.

А потом Лаврова представила меня своему мужу, похудевшему и осунувшемуся, запертому на даче в Переделкине — надо же, такой знаменитый поселок стал местом заключения полковника ФСБ.

Он оценивающе смотрит на меня — не только как мужчина, но и как психолог и говорит:

— И зачем это было вам надо?

Я пожимаю плечами:

— Кто знает? Мой папа любит повторять, что рука дающего не оскудеет. Считайте, что я дала вам свободу в обмен…

— Значит, все-таки обмен? — усмехается он.

— В обмен на собственное спокойствие, — холодно договариваю я. Думает, мне от них что-нибудь нужно?

— А вы о нас беспокоились? — продолжает допытываться он.

Чего привязался? Лучше бы поблагодарил и все. Или ему чувство благодарности незнакомо? Впрочем, он может сказать, что меня об этом не просил. В самом деле, чего я лезу не в свое дело? Так мне и надо!

Мы оставляем на даче — чья, интересно, она? — его приятелей, тем более что тот, кого я ударила гантелью, получил, как видно, сотрясение мозга. Анатолий Викентьевич перевязал ему голову бинтом еще в квартире Лавровых, а теперь заставляет его лечь в постель.

— Ему надо полежать, — говорит он его товарищу. — Лучше, конечно, вызвать врача.

И потом вполголоса замечает мне:

— Тяжелая у вас рука, Анечка. Не хотел бы я вас чем-нибудь разозлить.

Мы отвозим домой супругов Лавровых. Хорошо, что стекла в джипе тонированные и снаружи не видно, что нас в машине шестеро. Высаживаем у их дома, но на приглашение Марины Константиновны зайти в гости отказываемся.

— Извините, — говорю я, — у нас вечернее мероприятие, на котором я пообещала непременно быть.

Именно по пути в отель я вынуждена терпеть допрос с пристрастием господина Найденова.

— И вообще, Михаил Иванович, — в конце концов распаляясь, говорю я, — прошу меня простить, что вовлекла вас в эти разборки. Ей-богу, я не нарочно. И кроме вас, у меня в Москве не было знакомых. То есть я могла, конечно, зайти в справочное бюро, отыскать своих знакомых ребят по сборной страны, но не было времени…

— Вы мне не ответили, — Михаил Иванович наклоняется ко мне с переднего сиденья автомобиля, где он сидит рядом с водителем, — вы готовы были рисковать своей жизнью ради этой женщины?

Вова и Анатолий Викентьевич сидят рядом со мной, но делают вид, что мой разговор с их шефом им совсем не интересен.

— Не готова, — признаюсь я.

— Но тем не менее вы все же бросились на ее защиту.

— Когда-то эта женщина меня обидела. Она дала мне деньги за то, чтобы я оставила в покое ее сына… Между прочим, я вовсе не собиралась его беспокоить!

Что такое, неужели клин клином не выбился? Я опять завожусь, причем на глазах у посторонних людей.

— И вы эти деньги взяли?

— Взяла, — говорю я, и от этого признания кровь приливает к моим щекам; ну зачем он мучает меня своими вопросами, ведь понимает, что я вынуждена на них отвечать, потому что после того, как он пришел мне на помощь, я у него в долгу. — Я кормила ребенка, и у меня была лишь временная крыша над головой, которой я в любое время могла лишиться.

Хоть бы он перестал смотреть на меня вот так в упор! Тишина, которая наступает в машине, звенит в моей голове, как назойливый комар.

— Ну и что здесь такого? — среди этой тишины говорит Вова. — Вы видели, как эти Лавровы живут? Не поделили между собой пару-тройку миллионов долларов! Представляю, как она бесилась, эта дамочка, когда узнала, что ее сыночек женился на провинциалке! А я считаю, Анька, что ты правильно сделала. Это со стороны сейчас хорошо осуждать. Когда не знаешь, что такое не иметь своего жилья и жить впроголодь. Молоденькая девчонка… Сколько тебе тогда было?

— Девятнадцать.

— …В девятнадцать лет осталась одна, с ребенком на руках.

— У Ванессы Михайловны наверняка были родители, — холодно замечает Найденов.

Да что это он, суд надо мной устроил, что ли? По какому праву? Вот скажу сейчас, что могу оплатить его услуги! Пусть только назовет, во сколько он оценивает свою помощь мне!

— Мои родители жили в селе, и я вовсе не хотела сваливаться на их голову и признаваться в том, что меня бросил красавец муж, выходец из богатой московской семьи. Наверное, они уже видели меня гуляющей с их внуком по Красной Площади…

— А я, признаться, думал, что своими успехами вы обязаны какой-нибудь богатой родне, — замечает до того молчавший Анатолий Викентьевич. — Неужели женщина в одиночку может пробиваться к цели и добиться самых высших достижений в спорте, который лишь недавно стал считаться и женским?

— Наверное, эти Лавровы неплохо вам заплатили?

Михаил Иваныч тянет все ту же песню. Нарочно, что ли, хочет вывести меня из равновесия?

Я молчу, потому что могу разве что нагрубить.

Найденов громко хмыкает:

— Ну и выдержка у вас, Ванесса Михайловна! Разозлились на меня, а виду не показываете. Но хоть на банкет-то со мной пойдете?

— Я бы не пошел, — говорит Вова, глядя в окно.

— А я тебя и не приглашаю, — сердится его шеф.

— Не понимаю, чего вы к Аньке прицепились? — не сдается тот.

— Я ведь могу и уволить тебя. С волчьим билетом.

— Это вам не при Советах! — безбоязненно отзывается Вова. — Да и где вы найдете такого хорошего телохранителя?..

— Ребятки, а мы, кажется, за собой «хвоста» тянем, — вдруг прерывает их перебранку водитель.

Мы дружно поворачиваемся, чтобы посмотреть назад.

— И давно он за нами едет? — спрашивает Анатолий Викентьевич.

— От самого дома, где мы высадили ваших знакомых, — говорит водитель. — Сначала я думал, случайный попутчик, но уже на трех светофорах, когда я нарочно делал попытку задержаться, он даже не попытался нас обогнать.

— И чего мы вообще решили, что коллег Петра Васильевича всего двое? — спрашивает самого себя Найденов.

Мы! Решили! Смотрите, как он увлекся своей ролью крутого томаччо!.. Это я нарочно завожу себя, потому что мне нравится, как спокойно чувствует себя Найденов в такой неординарной ситуации. Ни страха, ни упрека, словно он всю жизнь только и делал, что сбрасывал с «хвоста» подозрительные машины или вступал в единоборство с работниками спецслужб.

— А с чего он вообще за нами увязался? — недоумеваю я. — Ведь его товарищи остались на даче.

— Именно поэтому. Скорее всего они ему позвонили на мобилу, — говорит Вова, — мол, узнай, кто такие?

— Как же он узнал, по какому пути мы поедем?

— Так и узнал, — снисходительно поясняет мне Михаил Иванович, — что поджидал нас у дома Лавровых. Решил, что мимо них мы никак не проедем.

— Что же делать?

Я чувствую, как во мне поднимается паника. Причем боюсь я не столько за себя, сколько за тех, которых поневоле втянула в ненужные им приключения.

— Как что, отрываться! — беспечно решает Найденов и обращается к водителю: — Ты как, Виталий Григорьевич, согласен немного погонять «конторщиков»?

— Отчего же не погонять, — лихо отзывается тот. — Плохо только, что километров пять у нас некуда будет свернуть. По прямой-то вряд ли они нас упустят…

— Совсем некуда? — подключается Вова. — Неужели ни одного проходного двора, узких улочек, где можно покрутиться и оставить дядю с носом?

— Почему же нет, есть! — отвечает, как рапортует, водитель и сдвигает кепку на затылок. — Ну, держись, ребята, за землю! Только условие: если меня ГИБДД остановит, штраф платите вы.

— Заметано! — отзывается Найденов, поерзав в кресле, как будто он собирается боксировать, а не ехать пассажиром.

Стрелка спидометра начинает движение вправо, сначала за отметку сто километров, потом сто двадцать, сто тридцать… Потом Виталий Григорьевич резко тормозит и сворачивает вправо под арку какого-то дома, потом еще раз, еще…

Я успеваю заметить, что поток машин, собравшийся у светофора, становится таким плотным, что темно-серый джип, намеренно оставлявший между нами расстояние в несколько машин, становится заложником собственной стратегии. Он больше не может гнаться за нами, потому что перпендикулярно движению следует какая-то процессия, которую курируют службы дорожного движения. Даже странно, что нашему водителю удается проскочить, прежде чем они блокируют улицу.

— Ну ты, батя, моща! — восхищенно бормочет Вова.

— Делов-то! — самодовольно хмыкает водитель, выруливая на соседнюю улицу.

Теперь наш оторвавшийся «хвост» ни за что не найдет, пардон, задницу, к которой мечтал прицепиться.

В салоне царит веселое оживление. Мужчины переговариваются и хлопают Виталия Григорьевича по плечу.

— Небось в «Формуле-1» вполне смог бы участвовать, — говорит Найденов.

— Ну, «Формула» не «Формула» а в гонке «Париж — Дакар» участвовал, — скромно поясняет водитель.

В салоне повисает завистливое мужское молчание.

Глава девятнадцатая

Банкет проходит блестяще. По крайней мере для меня, где во всем зале я — звезда номер один.

Трудно ею не быть, если в большой, преимущественно мужской компании всего две женщины — я да секретарша кого-то из москвичей. Мечта любой женщины — побывать в таком раю.

Мы же все уверены, что мужчин у нас в стране мало, всего ничего. На всяких там мероприятиях — к примеру, концертах, спектаклях чаще всего женщины в большинстве. А тут… Опровержение подобных утверждений, другой мир, где женщина чувствует себя именно женщиной, где ей все внимание и комплименты.

Меня приглашает на танец Найденов, на полсекунды опередив одного из инвесторов.

— Сори, — говорит он мужчине, — но сейчас моя очередь.

Он увлекает меня в центр зала, где топчется секретарша с немцем.

— Я и так слишком долго ждал. И вообще. Не для того я с тобой в Москву приехал, чтобы безучастно наблюдать, как вокруг тебя толпятся эти жеребцы.

— Вот как, оказывается, ты просто со мной в Москву приехал? Что вообще происходит, Найденов? Я, между прочим, глава пусть небольшой, но фирмы и подключаюсь к работе моих девочек только в крайних случаях. Я оставила свое дело на малоосведомленного человека, и все ради чего, ради твоей прихоти?

Он явно смущен.

— Почему сразу прихоти? Я предложил тебе работу. Между прочим, ее оплатил. Какие ко мне могут быть претензии? Разве желание клиента для тебя не закон?

— Закон.

— Тогда какая тебе разница, каким образом ты исполняешь свои обязанности?

Посмотрев в мои глаза, из которых прямо-таки выплескивается гнев, он добавляет:

— И потом, ничего ведь заранее не известно. А вдруг на меня кто-нибудь начнет нападать… прямо сейчас и ты закроешь меня своим гибким телом.

Не выдержав, я улыбаюсь. И в самом деле, мне все равно. Почти все равно, потому что я не привыкла тратить время зря, и мне жалко, что это делает мой работодатель.

Больше я не буду говорить на эту тему, но про себя решаю: в следующий раз на такую удочку не попадусь. Превращать свою работу в цирк никому не позволю. Захотелось ему, видите ли, приколоться. Нашел себе девочку-припевочку!

Однако, несмотря на то что я умею скрывать свои чувства, провести Найденова мне не удается.

— Я все-таки тебя огорчил, — говорит он. — И сам не знаю почему, но с тобой у меня все получается невпопад. Наверное, оттого, что я… робею.

— Что? Я не ослышалась?

— Не ослышалась, — нарочито тяжело вздыхает он. — Ты — такая знаменитая, такая титулованная, да еще и кандидат наук. Слушай, многие женщины к сорока годам такого не достигают, а тебе нет и тридцати.

Я ничего не отвечаю, но про себя сожалею, что все свои восхваления моих достоинств Михаил Иванович не позволил себе в присутствии Марины Константиновны. Вот бы она послушала!

Мысленно проговариваю это и вдруг понимаю, что думаю так скорее по привычке еще того времени, когда я все хотела что-то доказать Лавровым. Чтобы они поняли, что я не хуже их, а теперь… Я же выздоровела! Ну да, у меня прошла хронически запущенная болезнь.

Больше не вспоминается мне, как когда-то, ни презрительный взгляд Лавровой, ни ее явное моральное превосходство. Наоборот, помнится какой-то потерянный Петр Васильевич и его жена, тоже поникшая. Оба понимали, что с освобождением Лаврова их проблемы не ушли. И вряд ли его соратники оставят своего приятеля в покое, уж больно приличный кусок в баксах они ему насчитали.

Даже если они и думали обратиться за помощью к своему сыну, то вовсе не были уверены в том, что сыночек на их просьбу откликнется.

Я и сама не знала, почему представляла Евгения законченным мерзавцем. Раньше ведь я считала, что он просто слаб духом.

Да пусть он и откликнется, и заберет своих родителей к себе в Америку, но что-то я увидела в них такое, отчего мне больше не хотелось принадлежать к их роду. И стало почти безразлично, что там они обо мне думают!

Разве такие отношения у меня с моими родителями? Мы — прежде всего близкие люди, готовые всегда прийти друг другу на помощь, а уж бросить в беде… никому бы из нас и в голову не пришло.

А самое смешное, я ведь так ничего и не сказала о себе, не похвасталась своими достижениями, которые должны были бы убедить Марину Константиновну в том, что она была ко мне несправедлива.

Теперь я могла отпустить на волю свое воображение и не мешать ему представлять, что было бы, возьми Лаврова тогда, шесть лет назад, меня с собой. Чего греха таить, мне мечталось об этом. Я представляла себе идиллические отношения с моими новыми родственниками и как они полюбят нас с Мишкой, когда поймут… Что они должны были понять, я, оказывается, представляла себе довольно смутно.

Нет, теперь я ни о чем не жалела. Все сложилось правильно в моей жизни. И то, над чем подшучивает Найденов, целиком моя заслуга. Я сама себя сделала.

А моя маленькая фирма… Это всего лишь переходный этап к чему-то большому, по-настоящему важному, чему, я пока еще не решила. Как будто бежала, бежала, добежала до финиша, но это был всего лишь один из этапов жизненной эстафеты, а таких этапов у меня впереди еще много. Я твердо в этом уверена.

Едва наш самолет из аэропорта Внуково поднимается в воздух, как я засыпаю и сплю до самой посадки в родном городе. Даже странно, что меня так потянуло в сон. И в самом деле, как при выздоровлении после тяжелой болезни. Надолго затянулся мой давний стресс. Говорят, в молодости все переносится легко, а у меня, видно, вирус был особый, потому и болела я долго, с осложнениями.

В самолете Найденов сел рядом со мной. Он, видимо, надеялся, что хотя бы в самолете мы с ним поговорим по душам и он объяснит мне все про наши с ним отношения. После банкета он проводил меня до моего номера, но на попытку со мной поговорить, как накануне, я ответила извинением:

— Прости, Миша, я почему-то так устала, что совершенно не способна к разговорам. Или к игре в шахматы. Я элементарно иду спать!

Невольно приходит на ум стихотворение нашего с Мишкой любимого поэта:

Каждый платит, покупает,

Так и вечер наступает.

У Савелия-скворца

Денег стало пол-ларца,

У Игната-индюка —

Половина сундука.

А курица Настя —

Прямо курам на смех:

У нее вся выручка —

От баранки дырочка.

В том смысле, что любая другая женщина на моем месте уж не упустила бы такого крутого жениха, как Найденов. Подумаешь, что-то ему там показалось. Можно было убедить, объяснить, в конце концов, рассказать ему, какой он хороший и как любая женщина о таком мечтает, даже если у него совсем нет денег…

Правда, тут есть еще кое-что: Найденов мне помог, и помог серьезно, но ждет ли он от меня за это особой награды? Должна ли я ему как-то компенсировать перенесенные переживания? Ведь та история, в которую я его втянула, могла кончиться далеко не так хорошо, как на самом деле.

— Ничего вы мне не должны! — с сердцем говорит Найденов, и я с испугом взглядываю на него: неужели все-таки он читает мои мысли? Уж больно часто и впопад мне говорит, словно в ответ на мои мысли.

Михаил Иванович пропускает меня вперед по проходу и отбирает у меня сумку.

— Я помогу донести!

Мы с ним опять переходим на вы, как будто ничего между нами не случилось. Ни того вечера в его номере, который чуть не закончился… Вот потому и переходим, что «чуть» по-русски не считается, как говорили мы в детстве.

— Я вас довезу? — полуутвердительно предлагает Найденов.

— Спасибо, но меня встречают, — говорю я, заметив в толпе встречающих белокурую головку Кати.

А ведь я вовсе не просила ее встретить меня. Просто позвонила вечером к ней домой, спросила, как там она справляется с нашими разбойниками и не появилась ли у нее в связи с этим мысль завести второго ребенка.

— Второго? — шутливо ужаснулась Катя. — У меня только что мелькнула мысль, не прибить ли и этого? Разбаловался, управы на него нет. Все перед дружком выпендривается.

— А как Мишка себя ведет, не наглеет?

— Мишка? Что ты, он такой обстоятельный маленький мужичок. Я случайно слышала, как он уговаривал Димку: «Если ты будешь так баловаться, нам не разрешат жить с тобой вместе». У Димки ведь мечта появилась: попросить у тети Ани, чтобы она отдала нам Мишу, представляешь?

— Ничего, вот ты отправишься в свою Европу, он поживет у нас, так что мечта ребенка близка к осуществлению.

— Вообще-то Европа не моя, — смеется Катя. — Тебе сына позвать к трубке?

— Позови, — прошу я, чувствуя, как от предвкушения у меня замирает сердце. Как же я соскучилась по своему мальчику!

Мишка тоже. Слышно, как он частит и задыхается от волнения. Как бы ни старался он выглядеть мужчиной — об этом я ему порой говорю, — но он все равно ребенок.

— Мамочка, тетя Катя говорит, ты скоро приедешь?

— Завтра, сынок, в два часа дня.

— И ты заберешь меня пораньше?

— Конечно, мое солнышко, заберу! Я тоже по тебе очень соскучилась.

— Ну, тогда я пойду?

Мой сынок быстро устает от взаимных нежностей. Бесконечно твердить, что он меня любит или, как сейчас, что он соскучился, у него не хватает терпения.

— Конечно, иди, — внутренне усмехаюсь я.

Даже в детстве, будучи почти бесполыми, девочки в проявлении своих эмоций все равно отличаются от мальчиков. Девочка могла бы сюсюкать долго и повторять, что соскучилась, а этот… Сказал нужную фразу и пошел. Подрастет, скажет почти то же самое. «Прости, дорогая, но мне нужно идти воевать!» Или отправляться на рыбалку. Или на охоту…

Кате в конце разговора я сказала:

— Встречать меня не нужно.

Уж всяко разно Найденов бы меня довез до дома, но она приехала.

Катя выдергивает меня из текущей в зал прилета толпы как редиску и тащит за собой. Хорошо, что у меня нет багажа. Только небольшая дорожная сумка, в которой небольшие сувенирчики Кате с Димкой да миниатюрная пожарная машина для Мишки. Дорогущая, зараза!

Мы быстрым шагом проходим с ней через площадь, заполненную транспортом, и садимся в ее машину.

Подруга поворачивается ко мне и целует в щеку.

— С благополучным возвращением.

Только теперь я замечаю, что над правой бровью у нее залегла морщинка. Значит, Катя всерьез чем-то озабочена.

— Что случилось? — спрашиваю я, холодея. — С Мишкой?!

— Нет-нет, — будто опомнившись, отвечает она, — с твоим сыном, как и с моим, все в порядке. По крайней мере сегодня утром я отвезла обоих в садик и сдала на руки воспитателям…

— Тогда что?

Она медлит, соображая, как поосторожнее сообщить мне неприятную новость.

— Не подбирай слова, говори все как есть.

— Твою Алину убили. Врачи говорят, забили насмерть.

Я чувствую, как мое сердце отрывается и падает в желудок.

Какой ужас. И слова страшные: забили. Будто она не красивая молодая женщина, а скот на бойне. Забили!

— Кого?

— Твою Алину, не помню фамилии, такую с виду хрупкую, хотя мне говорили, ее голыми руками не возьмешь.

Алина Караулова. Боец-интеллигентка, как я ее про себя называла. Стойкий оловянный солдатик с отменной реакцией. Но если их было, к примеру, трое? В боевиках частенько показывают чепуху: будто один боец может отбиться от трех или четырех рукопашников. Конечно, если они так себе, самоучки, но если они примерно одного уровня подготовки, то вряд ли такое удастся. Боюсь, и те, кто подкараулил Алину, были в большинстве. При всех своих лозунгах насчет бездарности женщин-телохранительниц далеко не каждый мужчина вышел бы против нее один на один.

Вспоминается сразу все. Дурацкое, как я считала, анонимное письмо, которое я совершенно не приняла всерьез.

Я вообще писем не получала, а когда нашла в почтовом ящике письмо без подписи, даже не приняла его всерьез. Письмо, как в детективах, было написано печатными буквами: «Берегись, тварь, ты еще получишь свое!»

Я отчего-то решила, что это какая-то ненормальная девица, которой я перешла дорогу, то есть нечаянно увела мужика, которого она считала до меня своим…

— А ведь они меня предупреждали, — медленно говорю я, — но я подумала, что это чья-то неумная шутка.

— Кто тебя предупреждал, о чем? — теперь испугавшись за меня, спрашивает Катя.

— Кто — не знаю. О чем? Так, ничего конкретного, обычная угроза…

— И ты… ты не поверила в ее серьезность? — ахает Катя.

— Не поверила, — мрачно сознаюсь я.

Где-то на заднем плане бешеного галопирования моих мыслей проходит одна: и сегодня, увы, я не смогу забрать моего сына из садика пораньше, как он о том мечтает.

— Ты не знаешь, когда похороны? — спрашиваю я у Кати, попутно соображая, куда мне в первую очередь ехать, чтобы все разузнать и, может быть, успеть что-то сделать. То, что Алине уже не поможет, но по крайней мере я могла бы воздать по заслугам тем, кто осмелился поднять на нее руку. Покуситься на жизнь моей девушки!

«Но-но, — предостерегающе говорит мне внутренний голос. — Если их было трое, то и ты против них не сдюжишь…» Но голос Кати возвращает меня к действительности.

— Похороны сегодня, — говорит она, — мы с тобой едва успеваем. Надо будет только по пути купить венок и цветы… Я буду рядом с тобой!

Зачем? Неужели она думает, что в случае нападения на меня сможет чем-то помочь. Но выясняется, что она совсем не то имела в виду.

Глава двадцатая

У калитки Кавалеровых, родителей Алины, — они живут в частном секторе, — огромная толпа. Много молодежи, но и пожилых людей, скорее всего соседей, тоже хватает.

Мы с Катей проходим в распахнутые ворота. Мимо открытой дверцы катафалка, во двор, где на табуретках уже стоит гроб, возле которого застыли безмолвные черные фигуры.

Уйма венков — они выставлены почти по всей длине забора — и море живых цветов. Несмотря на зиму, мертвая Алина просто засыпана цветами.

Я ничего не вижу вокруг. То есть вижу, но без подробностей, так я оглушена этим страшным событием.

Медленно иду к гробу — Катя идет рядом со мной, словно кто-то может напасть на меня и она приготовилась защищать.

— Алина, — шепчу я, склоняясь над восковым и будто чужим профилем. Пахнет какими-то химикатами — сейчас покойников многие бальзамируют, хотя на дворе вовсе не жаркое время года.

Наверное, кроме всего прочего, лицо Алины подкрасили, но сквозь тональный крем мне виден кровоподтек, идущий от виска к скуле, и другой, на подбородке, прикрытый белым платочком.

— Ты зачем пришла? — цедит кто-то сквозь зубы прямо надо мной. — Полюбоваться?!

Я испуганно поднимаю голову и встречаюсь с парой черных глаз, горящих ненавистью.

— Но я же… меня не было в городе.

— Ты зачем устроила свою дурацкую фирму? Чтобы загребать деньги чужими руками? Чтобы молодая красивая женщина кого-то там защищала. Где ты такое видела?

Это старшая сестра Алины. Я даже не подозревала, что она меня так ненавидит. Ненависть именно застарелая, не сегодняшняя. Кажется, еще немного, и она вцепится мне в глаза своими нарощенными ногтями.

Хорошо, Катя не дремлет. Она как-то боком, плечом втискивается между нами и отталкивает прочь… Нину, вроде так ее зовут.

— Пойди пройдись, — шепчет она, — нашла время свой яд выплескивать.

Я поднимаю голову — какая-то женщина напротив смотрит на меня с неприкрытым интересом. Для кого-то беда, а кто-то тешит свое любопытство.

— Привет, Ванесса. — Теперь, когда перед моими глазами рассеялся туман, я вижу «своих»: девушек из фирмы, Сеню Гурамова, еще нескольких знакомых спортсменов — они расступаются и принимают меня в свое дружеское кольцо, где я могу успокоиться и перевести дух.

Мы с Катей действительно поспели в самую последнюю минуту, потому что едва я отхожу от гроба, как его поднимают на плечи какие-то мужчины и несут к катафалку.

— Город на уши встал, — вполголоса сообщает мне Сеня, — ну, у нас всякое бывало, грабили там, убивали, не без того, но чтобы так нагло, прямо среди дня напали на девушку и так страшно изуродовали… Говорят, ее лицо едва смогли привести в божеский вид…

— Как напали? — шепчу я. — И что, есть тому свидетели?

— По крайней мере точно известно, что ее нашли в собственной машине, припаркованной к обочине, уже мертвую… А свидетели… Нет, как всегда, никто ничего не видел!

— Ты думаешь, их не найдут?

И только теперь я начинаю чувствовать, как на мои плечи ложится огромная тяжесть — так, что мне становится даже трудно дышать.

Совсем недавно я радовалась, что избавилась от фантомов прошлого, как на меня обрушивается тяжесть куда ощутимее прежней.

Как ни крути, но это я ответственна за то, что произошло. Я что-то не учла, о чем-то не позаботилась. Надо будет посмотреть в документах, что за организация или частное лицо заключали со мной договор. От волнения я никак не могу вспомнить, на кого же Алина работала.

Эта мысль полностью овладевает мной, и я даже делаю шаг в сторону машины, оставленной Катей чуть в стороне, но она берет меня за локоть.

— Ты куда? Не хочешь ехать на кладбище?

Мимо нас проносят гроб, чтобы установить в катафалке, и следом за ним проходит мать Алины, черная от горя и безучастная к тому, что творится вокруг.

— Нет, что ты! — спохватываюсь я. — Конечно же, я поеду на кладбище.

— Поедем на моей машине, — предлагает Сеня. Какая-то белокурая голубоглазая девушка молча идет следом за нами и без слов садится на переднее сиденье.

Мы провожаем ее взглядами.

— Симпатичная, — говорит Катя.

— Вот думаю, не жениться ли мне? — ни к кому не обращаясь, говорит Сеня.

— Женись, конечно, — машинально бормочу я и ловлю его вопросительный взгляд. Он что, ждал моего одобрения? И говорю его все еще ожидающему взгляду: — Спасибо за приглашение, но у нас Катя на машине. Так что езжайте одни. Или, может, подхватишь кого из наших?

— Все на своих машинах, — усмехается он и ностальгически добавляет: — При Советах машины были только у самых именитых спортсменов.

Опять натолкнувшись на материально острый, ненавидящий взгляд Нины Карауловой, я с независимым видом сажусь к Кате в машину. Но в груди появляется холодок: неужели не только она считает меня виновной в смерти Алины?

— Только от одного комплекса избавилась, как другой приобрела? — озвучивает мои мысли Катя.

— Откуда ты знаешь, что избавилась?

— Да уж догадалась. Как взглянула на тебя в аэропорту, уверенную, упруго шагающую, с ясными очами свободного человека, порадовалась. Чтобы тут же огорчиться.

— Неужели еще кто-то думает, будто я…

— Думают, что ты зря организовала свою фирму, — не дослушав, говорит Катя. — Я и раньше слышала, как шипят: чего придумала, женская охрана, хочет быть умнее других, то да се. Но как-то не придавала значения. Думала, обычный завистливый треп. А оно вон как обернулось!

— Что за глупость! — сержусь я. — Понятно было бы, перейди я кому-нибудь дорогу, а то ведь нет больше в городе таких фирм.

— Может, ты кого-то из крутых обидела? — размышляет вслух Катя. — Я имею в виду, оттолкнула, не дала. Посмеялась над чувствами?

— Это называется, гадать на кофейной гуще!

— И что ты будешь делать? Пойдешь в милицию?

— Зачем? — удивляюсь я. — Они наверняка и так этим делом занимаются… Я, пожалуй, к частным сыщикам обращусь.

Катя недоуменно поворачивается ко мне:

— Ты что, серьезно думаешь, будто у нас есть настоящие частные сыщики? Начиталась романов.

— А вдруг есть? Многие, к примеру, думают, что в такой провинции, как наша, не может быть кутюрье, но ведь есть же.

Подруга довольно улыбается:

— Ну, кутюрье — это громко сказано, а вот модельер, и неплохой, — это будет вернее…

Некоторое время мы обе думаем о своем. Я все не могу отделаться от мысли, что есть в этом происшествии некая несуразность. Разве можно убить человека только потому, что хочешь этим досадить другому человеку?

При том что жизнь человека в нашей стране давно рассматривается как нечто не слишком ценное, вряд ли кто-то станет рисковать свободой, если он не уверен в полной своей безнаказанности.

На кладбище почему-то никто не произносит речей, и копачи, подождав некоторое время, приглашают:

— Прощайтесь с умершей.

Я тоже подхожу к гробу, чтобы в последний раз поцеловать бедную девочку.

Прохожу мимо толпы, застывшей в молчании, и из нее кто-то вдруг ставит мне подножку. Только хорошая реакция позволяет мне в последний момент удержаться на ногах. Еще немного, и я упала бы прямо на гроб.

Что за черт! Это уже ни в какие ворота не лезет! Происшествие со стороны, наверное, кажется незначительным. Подумаешь, женщина споткнулась, но я понимаю, что это уже вызов. Я оглядываюсь на стоящих людей — они все одинаково скорбны, глядят перед собой, не обращая на меня внимания. Только стоящие в стороне несколько близких родственников и родители Алины плачут, а мать дольше других смотрит в лицо дочери, прощаясь с ней навек.

— Чего это ты на ногах не держишься, — шепчет мне Катя, — устала?

— Потом, — говорю я сквозь зубы.

Может, на самом деле никакой подножки не было, я просто споткнулась о какой-нибудь корень?

После похорон наш траурный кортеж едет к кафе «Старый город», где для нас уже накрыт поминальный обед.

Четвертый час дня. Если бы могла, я бы поехала домой и там бы помянула Алину. Я и так ее не забуду, но между тем понимаю, что мне придется произносить заупокойную речь, как бы ни старались мои недоброжелатели хотя бы в лице сестры Алины. Если она сдержалась там, дома, рядом с гробом, то здесь она может устроить скандал.

Но тут же себя мысленно одергиваю: мне ли бояться какого-то скандала, если я вовсе не чувствую себя виноватой?

Странно, что раньше я не вспоминала некий эпизод из своей спортивной карьеры, а теперь, пока я мою руки над раковиной и поглядываю в зеркало на свое почему-то измученное лицо, он приходит на память.

Это было соревнование среди юниоров на первенство Юга России по айкидо. В финал вышли мы с Любой Воскобойниковой — обе из одной команды «Динамо».

Я — еще желторотый цыпленок, но, по словам нашего тренера, талантливый цыпленок.

— Из тебя вырастет хороший бойцовский петух, — довольно говорил он.

Девчонки из команды хихикали, но не без зависти. Похвала Георгия Алешкевича, в прошлом чемпиона Союза и мира, дорогого стоила.

— Может, не петух, а курица? — язвительно выкрикнула Люба.

Она была недовольна мной — деревенской выскочкой. И при всякой возможности подкалывала меня, порой откровенно издеваясь.

Люба — потомственная спортсменка. Отец ее — заслуженный мастер спорта России по вольной борьбе, мать — мастер спорта по синхронному плаванию.

Мы с девчонками удивлялись, почему Люба тоже не пошла на плавание, ведь это такой красивый вид спорта!

— Я не хочу быть просто дочерью Воскобойниковой, — по-взрослому мудро рассуждала Люба. — Я сделаю свое имя. А для этого мне как минимум надо стать чемпионкой соревнований.

У меня и в мыслях такого не было. Пусть это мои первые соревнования, я мечтала всего лишь занять призовое место. Что, впрочем, мне как раз и удалось. Во всяком случае, даже если бы в соревновании победила Люба, «серебро» уже было у меня в кармане.

— Для первого раза это отличный результат! — хвалил меня тренер.

Отличный результат — второе место? Неужели он тоже не верил, что я могу победить его любимицу? Это меня задело. Меня всегда задевало снисхождение, а особенно в четырнадцать лет.

— Все, расслабься, — успокаивал мой спортивный наставник, — командное первенство уже у нас в кармане, так что какая разница, кто получит первое место, мы — все свои. Любе это надо, а тебе — какая разница?

Большая!

Вряд ли он думал, что я не стану его слушать. Может, и ему было без разницы, а мне и Любочке, как все ее звали, далеко не все равно.

Иными словами, тренер намекал, что в финале мне лучше всего «лечь», как говорят боксеры. То есть проиграть нашей звезде. Тем более что Воскобойникова была постарше меня и в последний раз выступала за юниоров.

Впрямую говорить об этом он постеснялся — у него все-таки были свои понятия морали, но я, что называется, включила дурку. Прикинулась шлангом. Сделала вид, что его не поняла.

Мне не хотелось уступать никому. Даже Любочке, которую любили все наши мальчишки и потому, конечно, все за нее и болели.

Люба Воскобойникова и сейчас красавица. Недавно я встретила ее в городе. Она хотела сделать вид, что не замечает меня, но я ее все равно окликнула. Мне казалось, что такое наши детские обиды? Прошло больше тринадцати лет.

Она бросила спорт. И в физкультурный институт поступать не стала.

За ее плечами было уже три брака, но без последствий. То есть детей у нее не было.

— А у тебя дети есть? — ревниво поинтересовалась она.

— Есть. Сын.

— Счастливая! — усмехнулась она. — А я вот не могу иметь детей.

Сказала и в упор посмотрела на меня, словно это я виновата в ее бесплодии.

Поговаривали, что ее беременность — дело рук… то есть не рук, конечно, тренера. Он был интересный мужчина, для нас, соплюшек, царь и бог. Любочка рано сформировалась как женщина, но если бы кто узнал о ее связи с тренером, ему бы не поздоровилось.

Но не узнали. А слухи быстро сошли на нет.

Красивые женщины — я имею в виду тех, кто красив, что называется, с рождения — гораздо меньше приспособлены к жизни, чем дурнушки. Пусть даже и бывшие.

— А ты похорошела, — сказала мне при встрече Воскобойникова. — Никогда бы не подумала, что из такого гадкого утенка может вырасти…

Она не договорила. Но и так было понятно. Я нисколько не сомневалась, что давно не утенок, и тем более гадкий. Я вовсе не из тех, кто смотрит на себя в зеркало и твердит, что она не хороша, даже если то говорит ей об обратном. Лучше уж говорить ему, что красота — страшная сила.

Но я отвлеклась. Люба не сделала не только спортивной карьеры, но и обычной женской судьбе не дала толку. Один муж у нее был пьяница, другой — бабник, третий, говорили, вообще бандит, но в это мне отчего-то не верилось.

В какой-то момент она вообще махнула на себя рукой и поплыла по течению. Чем мне не нравятся женщины, которые не борются с жизненными трудностями, так это тем, что они во всех своих бедах винят кого угодно, только не самих себя.

Вот и при встрече она стояла передо мной, и от нее на меня изливались просто потоки ненависти. За что? Неужели только за тот почти детский бой, в котором я выиграла?

Для меня он оказался пирровой победой. По крайней мере из-за своего выигрыша я утратила расположение тренера. Возможно, это было бы ненадолго и он бы опомнился, но в тот момент его кислая физиономия ввергла меня в тоску. Мне казалось, он будет радоваться и хвалить меня.

Да и ребята-одноклубники выразили мне свое фе. Один, самый ревностный поклонник Любочки, даже презрительно сказал:

— Подумать только, этот тощий бройлер — чемпионка соревнований! Зависть и не на такое способна!

То есть он намекал, что я завидовала Воскобойниковой. Ее внешности? Но при чем здесь спортивные достижения?..

Зато после соревнований ко мне подошел тренер юношеской сборной России и пригласил меня в команду… Если бы мой тренер повел себя адекватно, возможно, я от него бы и не ушла. Но российский тренер явился в самую подходящую для него минуту, и я согласилась…

Одна-единственная победа изменила, выходит, не только мою судьбу?

Воскобойникова продолжала стоять передо мной, загораживая солнечный свет, как будто нависала, хотя я была ростом выше ее.

— Вся дрянь в моей жизни случилась из-за тебя, — сказала она. — Если бы не ты…

Глава двадцать первая

Если бы не я! Неужели она не сделала бы аборт, если бы выиграла то соревнование?

Наверняка бы сделала. Но вот она, кажущаяся ей причина, вот она! Стоит перед Любочкой довольная и счастливая. По крайней мере Воскобойникова в этом не сомневается.

Почему мне хочется что-то злое сказать, как-то пошутить, чтобы ее всерьез задело? Ведь это она меня ненавидит, а мне, откровенно говоря, по фигу!

— Радуешься жизни? — спрашивает Воскобойникова. — Недолго тебе осталось радоваться!

Она мне еще и угрожает!

Соглашаюсь:

— Да, радуюсь, а что, ты мне можешь в этом помешать? Теперь у тебя вообще нет ни одного шанса.

Потом успеваю опомниться: разве это в моем характере — бить лежачего? И теперь невольно лишь смотрю с жалостью, отчего Любочка и вовсе свирепеет. И делает шаг ко мне.

Но она, наверное, забыла, что я — мастер спорта. Между прочим, международного класса. Спортсменка, как и она. Обо мне даже не говорят — бывшая спортсменка, а о Любочке наверняка говорят. Все знают, что я — может, не всегда регулярно — хожу в спортзал, а по утрам бегаю: к реке и обратно…

Мое раздражение претензиями Воскобойниковой можно понять: сколько я ее знала, все ей доставалось легко. Она пропускала тренировки, симулировала болезни, во время соревнований пользовалась нечестными приемами — ей все сходило с рук. И вот единственный раз она споткнулась. Об меня.

Собственно, я вовсе не хотела что-то против нее предпринимать. Так получилось. Я хотела выигрывать, а не уступать Воскобойниковой, как советовал мне тренер. И что же? Она сломалась после первого же поражения! Неужели она считала, что ее никто и никогда не победит? Я, видите ли, ей жизнь испортила. Просто дура какая-то! Да если бы я так, как она, руки опустила, где бы я сейчас была!

Стоп-стоп, что это я расхвасталась? Не похвалишь себя, день пошел насмарку?

И вообще чего вдруг я в толпе тех, кто поминает Алину Караулову, вспоминаю о Любе. Дело в том, что я, на минуту отрешившись от царящего в кафе гомона, ухожу в себя и тут же чувствую почти материальный укол в затылок. Кто-то взглянул на меня так же, как тогда Воскобойникова.

Ах да, это же сестра Алины. Чего она ко мне привязалась? Выходит, во второй раз в жизни меня упрекают в том, в чем я не очень и виновата. Разве я насильно тащила Алину в свою охранную фирму?

Нет, дело даже не в том, тащила или не тащила, а в том, что девушкам нравится работать телохранителями. И Алине нравилось. А предпоследним нанял ее для работы директор завода железобетонных изделий. У его дочери-подростка начались трудности в школе и в секции конного спорта, куда девочка ходила, вот он и воспользовался услугами моей фирмы.

Никому из нас и в голову не могло прийти, что это может быть опасно. Чего греха таить, мои девушки, будучи хорошими спортсменками, считали, что на самом деле их умение в охранной деятельности не понадобится. То есть так же, как и все остальные, считали свою работу несколько… декоративной, что ли. Иными словами, не ощущали себя настоящими телохранителями, как ни грустно это отмечать.

И тогда, продолжая дальше логическую цепочку, я могла бы признаться, что таки мои знакомые мужчины были правы, не относясь серьезно к моей фирме…

Мурашки по коже! Еще немного, и я признаю себя виновной в смерти Алины!

А с другой стороны, связана ли ее смерть с работой телохранителем?

Убили Алину вроде бы не на работе… А что, если кто-то решил таким образом наказать меня?

Опять начались домыслы! Я же еще ничего не знаю, ни с кем толком не поговорила. Даже к своим девочкам не подошла в этой спешке…

— Что ты за мазохистка, Павловская! — вздыхая, говорит мне Катя. — За что ты грызешь себя на этот раз? Неужели принимаешь всерьез слова ее полоумной сестры?

Катя почти не знала Алину. Может, пару раз и видела ее, но она потащилась за мной на похороны и сидит рядом, потому что… боится за меня! Она знает что-то такое, чего не знаю я. И почему-то не говорит мне. Как же это я сразу не сообразила!

— Ты считаешь, что права, скрывая от меня это?

— Что? — неуверенно интересуется она, отводя взгляд.

Какая-то громкоголосая и решительная женщина берет нас с ней под руки и ведет в сторону накрытого стола.

— Проходите, проходите, садитесь, все уже готово.

Мы устраиваемся с Катей за столом среди людей, которых совсем не знаем. А ведь могли бы сесть рядом с моими телохранительницами, и уж они бы рассказали мне поподробней, что к чему.

Я нахожу их глазами.

— Ванесса Михайловна, идите, мы заняли вам место! — кричит мне Света с другого конца стола.

На нее шикают, и я пожимаю плечами: мол, так уж вышло, оставим все как есть.

— Позвольте, я за вами поухаживаю, — говорит мне какой-то мужчина. — Я — муж сестры Алины.

Мне сразу хочется отодвинуться от него. В самом деле, что они накинулись на меня? Я устала, только что с самолета. Я еще своего сына не видела, сюда приехала… чтобы такие нелепые предположения выслушивать?

— И вы тоже считаете, что я виновата в ее смерти?

Катя немедленно бросается на мою защиту:

— Это же надо такое придумать! Да если хотите знать, Ванессы вообще в городе не было.

— Ничего я такого не считаю, — успокаивающе машет на нее мужчина. — Я вон нарочно рядом сел, чтобы об этом сказать. Если так огульно всех обвинять… У меня в прошлом году лучший друг умер. Между прочим, главным энергетиком завода был. Решил что-то самолично проверить, полез в шахту подъемника, а кто-то возьми и включи рубильник… Вообще-то я его на эту работу устроил, а он на ней умер. Так, значит, это меня надо во всем обвинять?

Какая шахта, какой рубильник! Для чего вообще он это говорит? Я чувствую, как в голове моей будто включаются невидимые молоточки и начинают целенаправленно стучать по черепу изнутри. Точь-в-точь как в рекламе обезболивающего.

— Давайте выпьем, — вмешивается Катя, — слышите, тост за умершую предлагают.

Говорит вполголоса сама себе:

— Царствие небесное.

И залпом выпивает рюмку водки, кивая, чтобы и мы последовали ее примеру. Я как-то мельком вспоминаю, что Катя на машине и ей не надо бы…

— Пусть земля ей будет пухом, — добавляет мужчина и тоже пьет.

— Ты ведь хочешь мне что-то сказать? — не желаю я угомониться.

— Хочу, но не здесь, — говорит Катя. — Потерпи еще немного. Минут двадцать посидим, и в детсад за ребятами.

— Но ты выпила!

— Ничего, лавровым листом зажую, — хмыкает она.

— Вы что-то хотели мне сказать, — говорю я мужчине, который муж сестры, — конкретное.

— Хотел сказать, что моя Нина вовсе не скандалистка. Это ее накрутили.

— Кто? — живо интересуется Катя.

— Не знаю. — Он с сожалением поднимает голову от тарелки: домашняя лапша на первое довольно вкусна, а мужчина, видимо, как следует проголодался. — Кто-то из ваших, из спортсменов.

Неужели среди моих девчонок есть кто-то, кто так считает?

Мне становится холодно и неуютно, и аппетит исчезает вовсе. Я лениво вожу ложкой по тарелке.

— Возьми себя в руки! — шепотом требует Катя. — Тебе надо потерпеть всего несколько минут.

— Что же теперь, изображать зверский аппетит?

— Зачем, просто оставь тарелку в покое. На тебя уже обращают внимание.

— А теперь слово имеет директор фирмы, в которой работала Алина, — говорит женщина, что проводила нас к столу.

Слово имеет — как странно звучит! Я поднимаюсь из-за стола. В голове полный сумбур, и потому на речь я никак не могу настроиться.

— Алина… была хорошей девушкой. Настоящей спортсменкой. На самом деле есть люди, которые просто занимаются спортом, а есть те, которые им живут. Такой и была Алина. Я видела ее на соревнованиях — она была очень талантлива. Не представляю, кто мог поднять руку на этого светлого и порядочного человека, но думаю, жизнь отомстит этому подонку!.. Пусть земля ей будет пухом. Светлая память!..

Я еще что-то говорила, но, кажется, не очень связно.

Хорошо, что рано или поздно всему приходит конец. Вскоре подали второе, а потом я уже смогла встать из-за стола и подойти к сидящим на другом конце стола моим сотрудницам.

— Девушки, — наклонилась я к ним. — Постарайтесь прийти завтра в офис к девяти часам утра. Мне надо с вами поговорить.

— Придем. Обязательно, — нестройными голосами отзываются они.

Я прощаюсь и иду к выходу, провожаемая все тем же ненавидящим взглядом Нины.

Катя ждет меня на крыльце.

— Ты выпила три рюмки водки, — возмущаюсь я.

Подруга смотрит на меня с сожалением.

— Павловская, — говорит она строго, — если ты увлечена какими-то мыслями, ты ничего вокруг не замечаешь. А я-то, глупая, всегда считала тех, кто занимается восточными единоборствами, кем-то вроде ниндзя. Их нельзя отвлечь. Их нельзя смутить. Как бы их ни загружали, они все равно видят все, даже то, что у них за спиной!

— Издеваешься?..

— Ну понятно, чей-то там муж — голодный мужик и в самом деле ничего не замечает, но ты-то… Даже не поняла, что я пью минералку. Правда, один симпатичный мужчина напротив что-то попытался мне сказать, мол, нехорошо сачковать, то да се. Я изобразила жестами, как я кручу баранку, он все понял и отстал… Куда теперь?

— В садик, конечно же, в садик! — требую я и спохватываюсь: — А тебе что же, сегодня работать не надо?

— Я вчера брала работу на дом и сидела за машинкой до трех утра. Догадывалась, что сегодня мне будет явно не до моделей… Хорошо, слушай. Как ты уже знаешь, для меня в этом городе тайн нет.

Покосившись на мое недоверчивое лицо, Катя поправляется:

— Почти нет. По крайней мере обычно я знаю новости, касающиеся того или иного известного в городе лица.

Проехав некоторое время по центральной улице города, она сворачивает к «скверу с конем». Так называется сквер, в котором имеется скульптура известного российского полководца верхом на коне.

О том, что это именно сквер с конем, знают только аборигены. Как и название другого сквера, весьма неблагозвучное — «проститутка».

Наши парни и девушки ничуть не смущаются, когда назначают друг другу свидание на «проститутке». Говорили, что раньше, поскольку это самый первый в городе сквер, здесь и в самом деле предлагали себя проститутки. Я слышала байки, что они вроде бы чинно сидели в сквере, нога на ногу, а на подошве туфель у них мелом была написана цена. Попробуй теперь узнать, что в этих байках правда, а что ложь.

Катя приоткрывает окно, впуская в салон свежий воздух, и, кивнув самой себе, начинает рассказ:

— Ванесса, готовься к неприятностям. Боюсь, в связи с этим прискорбным событием твою фирму могут прикрыть.

— Но при чем здесь моя фирма?

В таком свете я просто не успела взглянуть на смерть Алины.

— Это смотря как повернуть. У меня такое впечатление, что кто-то упорно под тебя копает… Иными словами, у тебя есть хорошо замаскированный враг, потому что даже мои источники информации не знают, кто это. А ты-то сама кого-нибудь можешь назвать?

Я пожимаю плечами.

— Буквально сегодня я вспомнила о таком человеке — женщине, которая винит меня в своих неприятностях, но начались они тринадцать лет назад, и с той поры мы с ней никак не пересекались.

— Может, ты чего-то не знаешь? Чему-то не придала значения? Человек оскорбился, затаил на тебя злобу… Как сказал кто-то из юмористов: он был незлопамятным. Не помнил зла, которое причинял другим.

— Спасибо, подруга! — говорю я с сердцем. — В хорошую минуту ты решила шутки шутить.

Катя серьезнеет.

— А с другой стороны… Неужели Алину стали бы убивать только из-за того, чтобы насолить тебе?

— Могли и воспользоваться так кстати подвернувшейся возможностью.

— Да ну, это ерунда! — Катя решительно отвергает собственные предположения. — Но в любом случае тебе не только надо быть теперь настороже, а самой провести небольшое расследование. Сесть и вспомнить все, что может иметь отношение к тебе и какой-нибудь бабе, которой ты по простоте душевной перешла дорогу и этого не заметила.

— То есть против частного сыщика ты возражала, а я вроде смогу сделать то, что он не сможет?

— Конечно, сможешь! Ведь это твоя жизнь, и кто в ней может разобраться, если не ты?

Глава двадцать вторая

Мы с сыном лежим в моей кровати, и я читаю ему вслух все ту же детскую книжку «Слоны с Луны».

Ток бывает, как мышонок.

Ток бывает, как котенок.

Но бывает ток, как львенок.

И как лев. И — как дракон.

Ток не зря содержат в клетке:

В изоляции, в розетке.

А без них опасен он!

Книгу стихов, многие из которых мы оба знаем наизусть. Наверное, именно это Мишке и нравится. Я читаю, а он шепотом синхронно декламирует. Если я спотыкаюсь — нарочно, — Мишка тут же подсказывает мне, что там за следующая строчка, которую я никак не могу прочесть.

Вообще-то он не только сам мог бы читать, но и наизусть рассказывать ее от начала до конца. И так как обычно мы с ним лежим на диване, в этот момент особенно чувствуем близость друг к другу, у нас чтение — целый ритуал, во время которого он учится подчеркивать интонацию, а заодно и тренирует память.

Я почему-то не сомневаюсь, что мой сын, так же как и я, будет любить книги, читать их запоем и хорошо знать историю своей страны.

Мне кажется, без этого человек не может стать интеллигентом. На днях мы с Мишкой смотрели кино по каналу, на который бегущей строкой выводятся платные звонки с мобильных телефонов. «Ищю нивесту!» — писал какой-то грамотей. Даже мой сын, который еще не пошел в первый класс, заметил:

— Мама, ты говорила, что после букв «ч» и «щ» пишется буква «у».

— Кроме слов жюри, брошюра, парашют, — привычно отбарабанила я. Не учат в современной школе правилам, что ли?

Но сегодня Мишка слушает меня рассеянно. Наверное, он уже вырос из этих стихов, как из коротких штанишек. Надо будет посоветоваться с воспитательницей.

— Мама, — некоторое время спустя говорит он, — а у меня есть еще один дедушка?

— Тебе что, мало одного? — пытаюсь я все перевести в шутку.

— У нашего Кирилла Медянникова почему-то два. Сначала один его приводит в садик, а потом другой.

— Ну, наш дедушка живет далеко, он не может водить тебя в садик.

— Я знаю, в станице Тихомировской, — досадливо отвечает он. — А другой есть?

Странно, что ни слова о бабушке. И об отце. Впрочем, с отцом мы уже давно разобрались. Он у нас погиб в автомобильной катастрофе, как и большинство других отцов, забывших о своих детях. Можно, конечно, отшутиться, но отчего-то кажется, что на этот раз сын мне не поверит. А ведь ему известно, что мама его никогда не обманывает.

— Есть, — наконец выговариваю я. Рано моему сыну знать, что бывают такие дедушки, которые вовсе не жаждут прижать внука к своей груди. Но ничего другого отчего-то не придумывается. Наверное, пусть уж лучше Мишка знает правду, чем всякий раз я буду выдумывать для него очередную ложь во спасение. — Он живет в Москве, знает, как нас можно было бы найти, но до сего времени, как видишь, ему этого не захотелось.

— У него, наверное, есть другие внуки?

— Насколько я знаю, нет, — пожимаю я плечами, удивляясь, что Мишке это пришло в голову. — А почему ты об этом спросил?

— Я подумал, может, у него не хватает времени для меня?

У меня сжимается сердце. Впору заплакать над своим несчастным ребенком, но тут же я мысленно прикрикиваю на себя: перестань!

— Мишка, тебе непременно нужен этот другой дедушка? Может, ты хотел бы даже уехать к нему и с дедушкой Мишей больше не видеться?

Ребенок задумывается.

— Нет, не хотел бы. Кирилл одного своего дедушку любит, а другого нет. Он на него все время кричит и никуда ходить не разрешает. А деда Миша обещал взять меня на рыбалку.

Все-таки как просто дети расставляют свои приоритеты! Мы с возрастом теряем такую вот непосредственность. Моральные нормы заставляют держаться в отведенных нам рамках. Должны мы любить своих дедушек, вот мы их будто бы и любим. Даже если они не ходят с нами на рыбалку.

— Видишь! В конце концов, каждый человек может для себя решить, что ему больше нужно, и не завидовать тому, что у кого-то больше дедушек и бабушек. У нас — меньше, но зато они получше десяти других! Или я не права?

— Права, — соглашается сын и поглядывает на часы.

— Спать, спать, спать в свою кровать! — напеваю я и несу сына в детскую.

— Мама, я уже большой, — лениво напоминает он, но не делает попытки слезть с рук. Мишке тоже хочется почувствовать себя маленьким и опекаемым.

Тоже. Я говорю — тоже? Поцеловав сына и пожелав ему спокойной ночи, я устраиваюсь в гостиной с семечками, которые на скорую руку пожарила. Мама не любит, когда я грызу семечки, говорит:

— Ну что за деревенские привычки!

Но поскольку я все же люблю это делать, то в очередной приезд они с отцом завозят мне мешочек, который стоит на кухне возле плиты, упрятанный в большой плетеный короб. У меня от этой моей любви на переднем зубе такая характерная выемка, и чтобы у Мишки зубы не страдали, я обычно нагрызаю ему небольшую кучку ядрышек, из которой он чинно таскает их по одной.

Едва я успеваю устроиться поудобней, чтобы начать смотреть любимый сериал про тайны следствия, как оглушительно звонит телефон.

Я же совсем недавно убавляла его громкость чуть ли не до шороха, но Мишка, наверное, опять прибавил громкость звонка.

— Слушаю, — говорю я и смотрю на часы: одиннадцатый час! Кто стучится в дверь моя, видишь, дома нет никто!

— Это я, Ванесса Михайловна, — говорит трубка голосом Найденова. — Я вас не разбудил?

— А если разбудили, то вы заберете звонок обратно? — хмыкаю я.

— Мне нужно с вами поговорить. Срочно!

Но поскольку я не спешу с ответом, он говорит:

— Это в ваших интересах.

— Хорошо, приезжайте, — решаюсь наконец; и чего это я застряла? Ведь не думаю же, что Найденов может причинить мне какой-то вред. — Записывайте адрес.

— Не нужно, — говорит он, — я знаю.

И пока я раздумываю, что на это ему сказать, слышатся короткие гудки.

Я соскакиваю с дивана, краем сознания все-таки сожалея, что меня вытащили из моей нирваны. Вот уж не время сидеть! Едва войдя с Мишкой в квартиру, я только и успела сделать, что сварила нам с ним овсяную кашу, которую в отличие от многих детей мой сын любит.

Обычно я делаю из нее чуть ли не деликатес. Кладу изюм, немного ванили, украшаю ломтиками свежих фруктов. Если нет, вареньем. Так что, натрескавшись с сыном каши, мы улеглись в постель и до отхода ко сну читали книжку…

Я вихрем пронеслась по комнатам, запихивая в шкафы разбросанную повсюду одежду. Подумать только, я даже посуду не помыла — две несчастные тарелки и пару чайных чашек.

Пожалуй, слишком давно в моем доме не было мужчины, вот я и расслабилась, перестала вовремя наводить порядок.

Нет, я все же на себя наговариваю. Не такой у меня и беспорядок, но кому из нас хочется услышать от мужчины, пусть и не самого близкого, короткое, но такое емкое слово «неряха»!

Я успеваю навести в комнатах порядок. По крайней мере в двух из трех. Не станет же он заходить в детскую комнату, чтобы посмотреть на моего спящего сына.

Почти тут же в дверь звонят, и я иду открывать, не спрашивая, кто это.

— Я так и думал, — говорит, входя, Найденов и протягивает мне букет чайных роз.

— О чем, интересно, вы думали? — спрашиваю я, но он не отвечает. — Не снимайте обувь!

Я говорю это Найденову, потому что он как раз наклонился, чтобы расшнуровать свои фирменные ботинки. Он некоторое время колеблется — не испачкает ли мне пол, но в конце концов решается войти.

— Цветы по какому-то поводу? — спрашиваю я больше для того, чтобы уяснить, в какой тональности будет проходить наша встреча.

— Как это — по какому? — бурчит он, вешая свое пальто. — Я впервые в квартире женщины, которую… в общем, женщины, с которой еще не встречался в домашних условиях… Кстати, вам идут эти штанишки. Главное, в них вы вовсе не кажетесь крутой вумен, которая может снизойти к мужчине, пожалев его, несчастного…

Неожиданно для себя я краснею. По поводу штанишек. Нормальный домашний костюмчик: хлопковые бриджи и майка с рукавами. У нас в доме всегда теплые батареи, так что в зимнее время я вполне могу обходиться без теплых халатов и штанов с начесом.

— У вас в квартире есть лоджия? — спрашивает Михаил Иванович, без приглашения следуя за мной на кухню — здесь у меня есть ваза, куда я хочу поставить принесенные розы.

— Есть, — говорю я удивленно; для чего ему лоджия?

— Можно посмотреть?

— Можно. Осматривайте всю квартиру, кроме детской — дверь направо, мой сын недавно заснул.

Пусть ходит смотрит, если ему так хочется, хотя его беззаботный вид ничуть не говорит о том, что у Найденова ко мне срочное дело.

Я лезу в холодильник, делаю на скорую руку салат из моркови и чеснока, режу колбасу. Отчего-то мне кажется, что Михаил Иванович захочет овсянку, если я предложу. По крайней мере в гостиничном ресторане он ел с удовольствием.

— А чем это у вас так вкусно пахнет? — спрашивает он, возвращаясь на кухню.

— Овсяной кашей.

— Она еще осталась?

— Осталась.

— А вы мне ее дадите?

— Ради Бога! — Я словно дирижирую рукой с ножом. — А я тут закуску готовлю.

— Закуску! — всплескивает он руками и опять скрывается в недрах моей квартиры. Точнее, я слышу, как он топает в прихожую. — Вот.

Он возвращается и ставит на кухонный стол бутылку коньяка в красивой, расписанной золотом коробке.

— У вас в руках не было сумки? — удивляюсь я.

— Зато в мой внутренний карман пальто свободно помещается бутылка. И главное, ее не заметно… Вам помочь?

— Спасибо, не надо… Кстати, — спохватываюсь я, — может, вы голодны?

— Ничуть. Я звонил вам из ресторана, где ужинал… Каша — это просто так, я люблю овсянку.

— Тогда, если хотите, садитесь за кухонный стол, я вам положу каши, а сама пока нарежу колбасу и сыр. Еще у меня есть прекрасный осетровый балык…

— Знаете, Анечка, это только наша женщина, завидев гостя, бросается на кухню готовить закуску. Европейка и не подумает этого сделать. Я никогда бы не женился на иностранке… Кстати, балык я тоже люблю.

— А что вы не любите?

Найденов на минутку задумывается:

— Подгорелую картошку, сбежавший кофе, прокисшее молоко.

— Господи, какой кошмар! — ужасаюсь я. — Неужели у вас было такое тяжелое детство?

— У меня была тяжелая молодость, когда однажды я сдуру надумал жениться…

— Каша у меня не подгорела, — говорю я, протягивая гостю ложку.

Он берет ее и начинает уплетать кашу так, что Мишка, с которым мы иной раз устраиваем соревнование, кто быстрей съест овсянку, мог бы ему позавидовать.

Неудобно прерывать столь увлеченного едой гостя, потому я занимаюсь своим делом и не напоминаю Михаилу Ивановичу, зачем он ко мне пришел.

Наконец он откидывается на стуле и довольно говорит:

— Уф! Никогда не ел такой вкуснятины.

Раскладной стол в гостиной я накрываю только наполовину — он слишком велик для небольшого междусобойчика. Я как та баба-яга, которая сначала накормит, напоит, в баньке попарит, а потом уже задает вопросы… Пожалуй, с этим добру молодцу придется повременить.

Накрываю на стол кружевную салфетку, приобретенную мной специально для такого случая — выпивки с небольшим количеством закуски, и ставлю на него все, что успела приготовить.

— Какая вы… сноровистая! — говорит Найденов с восхищением.

— У меня много добродетелей, — отбиваю я его комплимент. А как еще можно реагировать на такие восхваления гостя?

— И самое большая из них — скромность! — фыркает он.

По-моему, это уже не комплимент, рано я обрадовалась. Вообще не понять, как ко мне относится Найденов. Вроде я ему нравлюсь, но в то же время… Я отчетливо помню, как он в Москве в своем номере почти оттолкнул меня, когда я хотела…

Видение этой картины так отчетливо встает перед моим воображением, что я краснею. Как-то тогда, в спешке, я на него почти не отреагировала, а теперь… Чего он ко мне притащился на ночь глядя? Вот возьму и отплачу ему полной мерой, но ничего такого я не делаю. Он гость, а это — свято.

— Выпьем! — Михаил успел разлить коньяк в рюмки, а я все медлю. — За любовь. Пусть посетит она сей благословенный дом.

От неожиданности я прыскаю. Нет, он как скажет!

— Простите, — говорит он, — сам не знаю, чего это на меня нашло. Захотелось вдруг вас разозлить…

— Разозлить? — изумляюсь я. — Но почему?

— Потому что вы всегда такая спокойная, собранная, такая непробиваемая… Простому человеку к вам страшно подступиться.

— Кто простой? Вы простой? Скажите это кому-нибудь другому!.. Кстати, вы ведь хотели мне что-то сообщить.

— Оттягиваю момент, — признается он. — Хуже нет, чем быть вестником дурных новостей. Правильно делали в былые времена азиаты, что отрубали таким головы… Пожалуй, я еще выпью.

— Вы меня пугаете, — замечаю я.

Он наливает себе немного коньяка и залпом выпивает.

— Ну вот, теперь я готов.

И смотрит на меня с некоторой жалостью.

— Все равно вы узнаете, даже если я не скажу вам об этом.

— Да о чем об этом?! — уже сержусь я.

Он набирает в грудь воздуха, будто собирается прыгнуть в холодную воду. А меня не покидает чувство, что мой гость просто играет комедию.

— Думаю, вас ожидают неприятности.

— А где они меня ожидают, эти неприятности? — пищу я голосом мультяшного котенка.

— Откровенно говоря, я бы с удовольствием вам помог, — игнорирует он мои приколы, — но как уберечь человека от сплетен? По-моему, в раю даже ангелы сплетничают между собой… Дело в том, что в городской управе милиции работает мой хороший приятель, Гена Семенов. В порядке спонсорской поддержки неделю назад мы подарили его отделу хороший компьютер со всеми мыслимыми наворотами, ну и он позвонил мне с благодарностью. Слово за слово, стал спрашивать, где я был, с кем ездил, а когда я упомянул ваше имя, он мне все и рассказал…

— Да что все-то? Тянете кота за хвост!

— Вообще-то я считаю, что эта ерунда не стоит вашего внимания.

— Тогда зачем вы пришли? — уже откровенно грублю я.

— Меня все это время не покидало чувство, что я свалял большого дурака… Я имею в виду в Москве.

— Когда повели меня играть в автоматы?

Он смотрит на меня грустно, и в какой-то момент я даже забываю, что Найденов пришел ко мне с дурной вестью.

Глава двадцать третья

Надо сказать, целуется он хорошо. Не то чтобы я совсем потеряла голову, но некоторое кружение присутствует. Жалеет, значит, что оттолкнул бедную девушку?

— Ванесса Михайловна, — почти строго говорит он, — я предлагаю вам… быть моей девушкой!

Какое разочарование. А я уже решила, что он предложит мне сразу руку и сердце. Или быть девушкой господина Найденова — уже почетно?

Если подумать, таких предложений я еще не получала. Не знаешь, плакать или смеяться.

— А в чем это будет выражаться? — интересуюсь я. — Мы заключим с вами договор? Что мне будет дозволено, а что нет. И что вы обязуетесь для меня делать…

— Вот вы опять шутите, а я между тем серьезен как никогда.

Странный он все-таки. И я его не всегда понимаю. Может, потом, с течением времени, когда мы узнаем друг друга получше, и придет это понимание?

— Хорошо, я согласна быть вашей девушкой.

По крайней мере меня это если и будет к чему-то обязывать, то вовсе не так, как если бы я была его женой… А вообще хочу я быть женой? Хоть чьей-то. И почему мне не хочется замуж?

Я протягиваю Найденову руку, он ее целует. Итак, мы с ним дружим!

Наверное, мне все-таки не удается скрыть некоей ухмылки, отчего Михаил Иванович поднимает голову и некоторое время внимательно смотрит мне в глаза.

— Мне кажется, мы перешли на ты, или нет?

Хорошо хоть мы знаем, как друг друга зовут.

— Ну а раз перешли, то не будешь ли ты так добр рассказать мне то, о чем поведал тебе твой приятель Гена Семенов?

— А мне понравилось с тобой целоваться, — сообщает он.

— Вообще-то мне тоже.

Едва мы успеваем друг к другу потянуться, как голос сына приводит меня в чувство:

— Мама, у меня в комнате кто-то стучит в окно!

Михаил Найденов так шарахается от меня, словно его подростком за курением сигареты застукала мама. Что за необычный мужчина в моей жизни появился? Стесняется ребенка.

— Здравствуйте, — вежливо говорит мой сын, — меня зовут Михаил Лавров.

— А меня — Михаил Найденов. Можешь звать меня дядя Миша.

— Я когда вырасту, тоже буду дядей Мишей.

— Ежу понятно, — соглашается наш гость, — мы же с тобой тезки. А не возражаешь, если я с тобой пойду и посмотрю, кто там к тебе стучит?

Я собираюсь двинуться следом, но мой новый бойфренд останавливает меня взглядом.

— Я сам, ладно?

Ах да, я же забыла: он теперь мой… парень. Интересно, никто из моих знакомых мужчин прежде не врастал так активно в мою жизнь. А тем более не пытался набиться в друзья моему сыну.

Минуты через две Найденов показывается в дверях и решительно направляется к входной двери.

— Я сейчас вернусь.

Он и в самом деле возвращается минуты через две и просит:

— У тебя, случайно, нет каких-нибудь домашних тапок? В этих «саламандрах» невозможно чувствовать себя комфортно. Я имею в виду в домашней обстановке.

— Есть… папины. Он тоже не любит ходить по дому в уличных туфлях, вот я ему и купила.

— Так что же ты медлишь? — вроде даже прикрикивает он.

Надевает тапки и довольно притопывает.

— Вот теперь в самый раз!

Что происходит? Как он успел так быстро освоиться в моем доме? И вообще, почему я его так беспрекословно слушаюсь?

Он опять скрывается в Мишкиной комнате и, вернувшись, докладывает:

— Теперь, надеюсь, ребенку ничто не помешает заснуть.

Он присаживается рядом со мной на диван и обнимает меня за плечи.

Я оглядываюсь на дверь детской.

— Ты думаешь, он не будет спать? — довольно хмыкает Найденов. — Обижаешь! Мы с парнем заключили договор: я буду говорить с его мамой, а он — спать…

— А за это…

— А за это я свожу его на ипподром.

— Что?!

От неожиданности я чуть с дивана не падаю.

— Ребенка — на ипподром?

— А что здесь страшного? Он же не будет ставить на лошадей, а просто посмотрит один-другой забег.

— Тебе мало того, что мать азартная, надо и ребенка сделать таким?

— Ванесса! — говорит он строго, как будто вместе с нашим договором быть моим парнем он получил право стать отцом моего сына. — У нас в стране вообще извращенное отношение к азарту. Между прочим, здоровый азарт для жизни необходим, как и умение держать его на контроле. Как ты думаешь, почему вся наша страна так панически боится игровых автоматов?

— Вот именно, почему? Помнится, вы уже развивали эту тему.

— Развивал, — соглашается он. — Но когда я прочел в газете письмо женщины, у которой муж проигрывает всю свою зарплату и дети сидят голодные, я долго не мог успокоиться… Ну почему наши мужики ни в чем удержу не знают? Ни в пьянке, ни в гуляньях, ни в игре? Вместо того чтобы воспитывать в наших мальчиках умение быть стойкими перед всякого рода испытаниями, мы делаем самое простое: искушения запрещаем.

— А почему ты все время пытаешься решать проблемы страны в целом? — передразниваю я.

— Потому что свои проблемы я решаю сам. По мере их поступления… И никогда не говорю в шутку: «За державу обидно!», потому что мне и в самом деле за нее обидно.

Какой основательный мужик. Я вроде согласилась «быть его девушкой», но для себя еще не решила, надо ли это мне. Найденов мне симпатичен, но о большой любви говорить не приходится. По крайней мере пока…

А с другой стороны, что я теряю? Все равно у меня, опять же, пока никого нет, а с таким интересным индивидуумом почему бы не повстречаться? Там посмотрю, надо или не надо.

Как же я буду их звать? Сына — Мишкой, а его — Миха! И у этого Михи любимое занятие — тянуть кота за хвост.

— Что ты на меня так смотришь? Ах да… Представляешь, у соседей сверху сорвало один конец бельевой веревки, на котором мокрые носки превратились в две ледяные култышки. Ветер дует, а они стучат по окну…

Между тем к цели его визита мы так и не подошли, хотя попутно решили уйму проблем. Ладно, я буду сидеть и молчать, может, таким образом он быстрее заговорит о том, что и меня уже стало беспокоить. Неужели все так плохо?

Я не успеваю заметить, как он, прервав себя на полуслове, говорит совсем другим тоном:

— Надо же такому случиться: в городе кто-то распустил слух, будто у тебя никакая не охранная фирма, а тайный бордель! Якобы богатые мужчины заказывают себе телохранительниц, а на самом деле с ними спят. Недаром же они у тебя одна другой лучше. Можно сказать, на все вкусы. Генка говорит, надо с этим разобраться. А если эту охранницу убили не случайно? Не угодила клиенту. Такая у проституток опасная профессия…

— Мои девочки — проститутки? — У меня от возмущения даже голос хрипнет и становится трудно дышать. Я никак не могу вытолкнуть из горла застрявшие в нем страшные слова. — Проститутки!.. А ну-ка бери свои «саламандры» и катись отсюда, чтобы я тебя больше не видела!

— Ванесса! — на глазах пугается Найденов и смотрит в надежде на мое холодное лицо. — Но ведь это же не я говорю — милиция, я всего лишь передаю тебе слова следователя.

Но видимо, в запале мне кажется, что он слишком эмоционален в передаче этих сплетен. И где-то в глубине души верит, что такое может быть.

Да, недолго музыка играла… А я-то, дурочка, размечталась — быть девушкой у такого симпатичного и успешного мужчины! Распустила слюни оттого, что он сразу нашел общий язык с моим сыном, что он хорошо целуется и ходит в домашних тапках моего папы…

— Аня! — Он, кажется, выходит из себя. — Да услышь ты меня, в конце концов! Что ты там себе напридумывала? Уже и саблю приготовила — рубить голову гонцу с плохими вестями?

— Но ты же поверил! Признайся, поверил? Небось рассуждал вместе со своим Геной: нет дыма без огня. И в самом деле странная фирма — услуги женщин-охранниц представляет. Как будто мужчины с этим плохо справляются. Есть услуги, которые могут представлять только мужчины, так, что ли? Выходит, поэтому и Алину убили? Потому, что не захотела предоставлять каким-то подонкам интимные услуги!

Я встаю с дивана, подхожу к окну и невидяще смотрю в темную ночь за окном. Не замечаю даже, что кричу. Найденов подходит ко мне, хватает меня в охапку и прижимает к себе.

— Анечка, ну что ты, успокойся. Никто так не думает. По крайней мере твои друзья и те, кто хоть чуть-чуть тебя знает. Володька сразу сказал, быть такого не может!

— То есть ты хочешь сказать, что раз моя фирма предоставляла мужчинам интимные услуги, то смерть моего телохранителя теперь и расследовать не будут?

— Почему не будут? Разве проститутки не люди?

Я отталкиваю его с такой силой, что Михаил пролетает через полкомнаты и падает точно на диван.

— Столько силы в таком хрупком на вид теле, — бормочет он.

— Нам, проституткам, без силы — просто никак! — Я все не могу успокоиться.

— Разбудишь сына, — говорит Михаил. — Я его еле убаюкал.

Не выдержав, я смеюсь. Но тут же спохватываюсь: мне не до смеха. Под угрозой не только мой бизнес, но и жизнь моих девочек.

— Скажи, ну кому мы помешали? — с надрывом говорю я, но иначе не получается. — Ведь у нас и конкурентов-то нет, мы единственные.

— Кроме твоей охранной фирмы, другого заработка у тебя нет? — вдруг интересуется Михаил.

— При чем здесь заработок?.. Это мое дело. Кроме того, я преподаю в Академии физкультуры.

— Преподаешь?.. Ах да, ты же у нас ученая!

— Не слышу почтения в твоем голосе, — замечаю я, немного уязвленная. — Между прочим, моя диссертация показалась коллегам настолько интересной, что большую часть ее выпустили отдельной книгой, как руководство для тренеров детских спортивных школ!

— Извини, — кается мой парень. — Как-то получилось, что я никогда всерьез не занимался спортом. Разве что немного теннисом.

— Да-а, — говорю я, — теннис недолго оставался в почете у наших бизнесменов. Сейчас модны восточные единоборства и горные лыжи. Всякий уважающий себя бизнесмен должен непременно ездить в Альпы и кататься на горных лыжах…

— А чего ты вообще на меня злишься? — нарочито жалостно говорит Михаил. — Что я тебе плохого сделал? Между прочим, предупредил. Потому что завтра, когда ты выйдешь из дома, первый же твой знакомый непременно поинтересуется: ну как, твои девочки будут теперь работать по вызову или нет?

Глава двадцать четвертая

— Девочки, у нас с вами беда! — говорю я своим охранницам — их теперь восемь. Ира, хотя она и в самом деле собирается уходить в манекенщицы к Катерине, сегодня тоже пришла. Уйдет — останется семеро. Похоже, мой бизнес рушится на глазах.

— Вы имеете в виду Алину? — спрашивает Валя. Любительница природы и выездов за пределы города.

— Я имею в виду всех нас. Кто-то распустил слух, что мы никакие не охранницы.

— А кто? — удивленно спрашивает Света.

— Проститутки! — любезно высказывается Ира, и все остальные дружно ахают.

— Это все из-за нее! — говорит Эмилия. Вообще-то она по отцу эстонка, но с детства живет в нашем краю, и от ее эстонского происхождения осталось только имя и отчество, которое обычно никто из нас не произносит. Обращаются по аналогии с русским именем — Юрьевна.

А показывает она пальцем на Маргариту, девушку худощавую и грациозную. Худоба Маргариты не из тех, что схожа с костлявостью, а потому Рита похожа на хрупкий цветок, обманчиво беззащитный.

— Что, скажешь неправда? Ванесса Михайловна ведь говорила: с клиентами не спать! Этот пункт даже в наших контрактах оговорен. А ты? Роман завела! Жена клиента тебя из дома выгнала!

В запале Эмилия не сразу соображает, что выдает информацию, о которой я прежде не слышала.

— Что ты сказала? Неужели это правда? — Я не верю своим ушам. — А почему вы до сегодняшнего дня молчали?

— Не хотели вас расстраивать. Алла ходила говорила с женой, за Ритку у нее прощения просила. Та обещала вам не рассказывать…

Алла у наших девушек что-то вроде бригадира. Наверное, оттого, что старше остальных девушек и основательнее, что ли? Фигура у нее приобретает уже некоторую полноту, с которой та безуспешно борется. Но Алла так усиленно тренируется, так следит за своей физической формой, что на ее способностях телохранителя это пока никак не отражается.

— Эх, девчонки, загубили вы наше дело, — вполголоса бормочу я, но девушки слышат.

Они волнуются и выкрикивают наперебой:

— Ванесса Михайловна, но нельзя же так! Из-за одной ошибки. Ритка уже покаялась. А то, может, ее уволите, да и все?

— Как это — уволите? — чуть ли не рыдает Маргарита. — А что я без работы стану делать?

Конечно же, никого я не собираюсь увольнять. Маргарита проштрафилась, но она — девушка разумная и, я уверена, сумеет сделать нужный вывод.

— Думаю, пока мы не разберемся, как погибла Алина, — высказываюсь я, — работать вам всем нельзя.

— Ванесса Михайловна! — теперь поднимает голос Алла. — У нас же контракты! Что же, из-за каких-то отморозков нам теперь и ручки сложить?

Значит, она уверена, что убийца был не один. Забывшись, я озвучиваю эту мысль.

— Конечно же, не один! — говорит Эмилия. — Разве что ее вначале усыпили, а потом били в бессознательном состоянии.

— То есть как это усыпили? — не соглашается Алла. — Уж Алина-то всегда была осторожной. Стала бы она принимать что-то из рук человека, которому не доверяла? Он же наверняка сначала попытался к ней по-хорошему подъехать.

— Да способов убить человека сколько угодно, — замечает самая молчаливая из девушек, Вика Сухаревская. — Вот только бы найти этого негодяя или негодяев. Но кто станет искать? Милиция небось уже дело закрыла. Может, мы с вами этим займемся?

Мы займемся! Как дети. Кто-нибудь из них хоть представляет, с чего начать? Потому я делаю успокаивающий жест:

— Давайте все же подождем, что скажут профессионалы. Вряд ли это убийство такое уж запутанное. Найдут, кто это сделал и за что.

Какая, однако, ерунда получается! Телохранитель — он для того и существует, чтобы в случае непредвиденных обстоятельств именно подвергать свою жизнь опасности. Но когда я задумывала свою фирму, то никак не ожидала, что моим девочкам придется с ней столкнуться.

— Мы знаем, — говорит Света. — Вернее, знали, на что шли.

Выходит, мои сотрудницы оказались дальновиднее меня?

— А я как раз сегодня должна выезжать с женой и дочерью Путейцева в Горячий Ключ, — говорит Валя.

— В тот день, когда погибла Алина, ты была в городе? — на всякий случай спрашиваю я.

— Нет, мы как раз только что из Минвод вернулись.

— Везет же человеку! — громко завидует Ира. — Все время по заграницам!

— Смеешься, — беззлобно отбивается Валя. — А мне нравится. Терпеть не могу сидеть на одном месте!.. Ты вон тоже зря, что ли, когти рвешь. Быть манекенщицей у Самойловой… Если кому повезло, так это тебе. Надеюсь, какая вакансия появится, ты мне свистнешь?

— Нет смысла свистеть, — лениво отзывается Ира. — Тебе до манекенщицы росточка не хватает!

— Понятное дело, не всем же быть дылдами, — парирует Валя.

Я понимаю, что, несмотря на их нарочито разухабистое настроение, девушки встревожены. И Валя вовсе не рвется в манекенщицы. Исподволь она, как и все остальные, наблюдает за моей реакцией.

— Валентина пусть едет, — соглашаюсь я. — Кого еще в этот день не было в городе?

Все молчат.

— Значит, никому больше нельзя и выезжать. Наверняка следователь захочет с вами побеседовать.

— Да что мы-то знаем! — говорит осмелевшая Маргарита. Я не высказала ей свое фе, и она считает, что гроза прошла мимо.

— Милиции виднее, — тяну я задумчиво; знать бы и в самом деле, что случилось, отчего погибла Алина? Попала в руки маньяка, садиста?

Примерно час еще мы прикидываем, кто из девушек где занят и нет ли в их работе чего-то странного, подозрительного, что могло бы вылиться в конфликт с клиентом или представлять какую-нибудь опасность.

Девушки уверяют меня, что ничего экстраординарного не происходит, и я немного успокаиваюсь.

— Ну, езжайте по своим делам, — наконец решаю я, — а мне надо подумать, как нам жить дальше.

На самом деле мне все равно тревожно, ощущение опасности не покидает меня. Я даже почти не вспоминаю о вчерашнем визите ко мне Найденова. И то, как я на него накричала. И как потом он не хотел уходить из моей квартиры, уговаривал, чтобы я позволила ему остаться и спать хотя бы на коврике у двери.

Но после того, что он рассказал, мне было не до шуток. Я просто должна была остаться одна и на досуге поразмышлять, как справиться с этим свалившимся на меня несчастьем.

Я выглядываю на улицу — промозглая сырость снаружи, отсутствие солнца, сразу преображающего все вокруг, конечно же, не способствуют хорошему настроению. Решение непременно остаться одной теперь кажется мне опрометчивым.

Нужно выйти на свет, к людям. Может, выпить чашечку кофе с коньяком? Официально такого в меню нет, но бармен Саша в кафе рядом с моим офисом подает его постоянным посетителям.

Набросив на плечи плащ, я перебегаю под холодным дождем в соседнее помещение, где меня сразу охватывает атмосфера тепла и уюта.

Народу немного, но запах свежесваренного кофе и ароматной выпечки щекочет ноздри. Я прохожу к стойке и слышу, как за мной хлопает входная дверь.

— Теперь народ потянется, — говорю я Саше, — ты же знаешь, у меня легкая рука.

— Тогда скорее уж нога, — посмеивается он. И подмигивает. — Кофе с начинкой?

— С начинкой, — вздыхаю я. — Никак не могу завестись.

— Может, фильтр засорился?

— Ты имеешь в виду мозги? Фильтр засорился, а потому мозги кипят?

— Приблизительно.

Это мы с ним так шутим. Саша кладет на блюдечко два восхитительных, посыпанных сахарной пудрой, рогалика и спрашивает взглядом: я правильно все делаю?

Я утвердительно киваю, забираю свой кофе и рогалики и иду к дальнему столику в углу.

— Мне то же, что и девушке, — слышу я голос какого-то мужчины, но у меня нет желания даже просто обернуться и посмотреть.

В какой-то момент на мои плечи словно положили мешок цемента, так что я иду к столику и не думая покачивать бедрами или вообще показывать осанку, а плетусь, как старая бабка, едва не цепляясь ногой за ногу.

— Разрешите мне присесть рядом с вами? — слышу я чужой голос и поднимаю голову.

И в ту же минуту я ощущаю такой чувствительный укол в сердце, что едва удерживаюсь от стона. Вот почему говорят, что Амур летает вокруг нас с луком и стрелами. Так ранить прямо в сердце может только стрела. Мое закаменевшее, да что там, забронзовевшее сердце пропускает удар! Кажется, на все кафе раздался этот звон, а потом наконечник достигает плоти, вызывая болезненное ощущение в сердце.

Видимо, мужчина тоже почувствовал если и не удар, то смятение, потому что некоторое время он медлит, не сводя с меня глаз. Мне знаком этот их цвет: на солнце голубые, а в приглушенном свете почти синие. Сердце мое начинает биться часто-часто, и отчего-то мелькает слабая мысль: только не ЭТО!

Неужели я обречена всю жизнь лететь на такой цвет глаз, как бабочка на огонь? Кто-то же из нас должен быть рассудительнее…

Где-то на заднем плане мелькает мысль, что у Найденова тоже голубые глаза. Значит, дело не только в цвете?

Если разобраться, мужчина совсем не похож на моего бывшего мужа. Евгений внешне яркий, в самом деле принц, да и только, а этот скорее неприметен… если погасит так внезапно проявляющуюся яркость в глазах. Как много напоминает мне его взгляд! Неужели я никогда не избавлюсь от этого наваждения?

— Как вы себя чувствуете, Ванесса Михайловна? — участливо осведомляется он.

Я выдыхаю наконец воздух, который распирал меня изнутри — слишком глубоко, видно, вздохнула. Оказывается, все просто. Сейчас выяснится, что это всего лишь сотрудник милиции, который решил поговорить со мной в неформальной обстановке. Хотя при чем здесь милиция и его такой знакомый взгляд?

Теперь я могу повнимательнее приглядеться к сидящему напротив мужчине. На самом деле внешность его самая заурядная. Он ничем не отличается от сотен других мужчин, мимо которых я прохожу, как мимо манекенов. Не обращая внимания. Да в толпе я его просто не замечу!

Что-то неладное со мной. Наверное, тогда, еще в девятнадцать лет, влюбившись в Лаврова, я что-то повредила в своей душе. И теперь вот так странно реагирую на самый обычный мужской взгляд.

— Вы кто? — спрашиваю я.

Он молча достает красную книжечку — так и есть, мент! Но нет, я всматриваюсь: Федеральная служба безопасности. И успеваю прочитать: Макаров Сергей Федорович. Надо же, тезка табельного оружия.

Сотрудник ФСБ, этого мне только не хватало! Неужели Алина имела какое-то отношение к этой почтенной службе?

— Сегодня я прилетел из Москвы, — развеивает он мои сомнения.

— Простите, я не посмотрела, какое у вас звание?

— Капитан, — говорит он удивленно.

— Хорошо, что капитан, — бормочу я рассеянно.

— Я думаю, майором было бы куда лучше, — хмыкает он. — А у меня, Ванесса Михайловна, к вам дело.

Так я и знала, что мой визит в Москву добром не кончится. Нашла с кем воевать! Ощущая неприятный холодок под ложечкой, я все же спрашиваю:

— Приехали меня арестовать?

— Вы считаете, есть за что?

Как в Одессе, вопросом на вопрос. Самая удачная тактика беседы.

— А разве мало того, что я вашему сотруднику дала гантелью по голове?

— Ах, значит, это ваших рук дело! — чуть ли не радуется он. — Мы еще думали, откуда у него на голове такая гематома?

Ко всему прочему я себя еще и выдала. «А ну-ка соберитесь, госпожа Павловская! — мысленно говорю я себе. — Человек из серьезной конторы имеет к вам дело, а с этими ребятами шутки плохи!»

Я мысленно разговариваю с собой, чтобы встряхнуться и выйти из этого приторможенного, оглушенного состояния.

— Слушаю, что у вас за дело ко мне?

Если он захочет меня прижать, рассуждаю уныло, поводов для этого больше чем достаточно.

Но капитан Макаров вовсе не торопится мне что-то говорить. Кажется, он чересчур увлекся рогаликами. Они здесь — то что надо. Ничуть не хуже французских круассанов…

А что, если мне встать и уйти, пока не поздно? Прижать он меня, видите ли, может! Так и пусть прижимает, но почему именно в кафе? Если бы он хотел меня арестовать, явился бы за мной на дом или в офис. Он же пока собирается просто поговорить, иначе чего бы ему тоже брать кофе, садиться со мной за один столик…

— А кофе мне дали не такой, как у вас, хотя я просил, — с обидой говорит он и без разрешения делает глоток из моей чашки. — Так я и знал! Коньяк. В рабочее время. Я думал, только мужчины прибегают к алкоголю для снятия стресса. У вас ведь неприятности?

Он понимающе смотрит на меня.

— Послушайте, какое вам дело до моих неприятностей?!

Капитан пожимает плечами.

— Просто я мог бы их устранить. В ответ на некое одолжение с вашей стороны.

Я ничего не понимаю. Найденов предупреждал, что у меня могут быть неприятности и что эти люди имеют полное право на меня разозлиться…

— Вы думаете, что меня беспокоит человек, которого вы ударили? Могу вас успокоить: я считаю — поделом. Эти старые волки вообще беспредельщики. Мы все-таки живем в демократической стране…

— Разве?

— По крайней мере мы это декларируем в качестве официальной государственной политики.

Надо сказать, сразу поняв, что у него нет ко мне претензий, я слушаю Макарова вполуха, думая о своем: он совсем не похож на моего бывшего мужа, и все же в нем есть что-то, отчего я сразу почувствовала знакомое ощущение. Хотелось на него просто смотреть, не отводя глаз, зная, что мне это никогда не надоест…

— Вы женаты? — ни с того ни с сего спрашиваю я.

Он явно удивляется, но отвечает:

— Женат. А что?

— В какой-то момент я подумала: а вдруг вы — моя судьба? — говорю я нагло.

Он смущается. Я даже не ожидала, что человек с таким непроницаемым, холодным взглядом может вдруг так по-детски стушеваться. Их же вроде учат не выдавать своих эмоций. Или это очередной миф?

Правда, мой визави быстро спохватывается:

— Так вы мне не ответили: нужна вам помощь или нет?

— А вы мне не ответили, что я должна буду взамен делать.

— Почти ничего, — говорит он. — Всего лишь пойти со мной в одно место, где ненавязчиво выдать себя за мою женщину.

— А вы не думаете, что у меня может быть жених или хотя бы просто любимый мужчина, который неодобрительно отнесется…

— Кстати, никакой мужчина не должен знать, что вы куда-то со мной пойдете! — перебивает он меня не слишком вежливо. — И потом, разве помогать такой службе, как та, в которой я служу, не долг каждого законопослушного гражданина?

— Но я еще не дала свое согласие.

— Бросьте, — машет он рукой и говорит почти те же слова, что я только что подбирала. — Думаете, вас при желании нечем прижать? Я всего лишь хочу, чтобы вы помогли мне добровольно. Поймите, так сложились обстоятельства. А вы — человек, можно сказать, проверенный. И не болтливый.

— Вы за мной следили?

— Мне просто повезло, — говорит он уклончиво, — я подъехал к вашему офису, а тут как раз и вы в кафе направились… Забыл спросить: у вас есть вечернее платье?

И тут же спохватывается:

— Ну конечно же, есть. В нем вы ходили в ресторан с неким господином Найденовым.

Мне становится весело.

— В ресторан! Значит, зря мы пытались от вас оторваться? Вы все равно вели нас до самой гостиницы.

— А вы думали, что это так просто, я имею в виду — оторваться?

— Но зачем… зачем вы за нами следовали?

— Мы всего лишь хотели знать, кто вступил в контакт с нашими без пяти минут пенсионерами. Ваша свекровь успела нам пожаловаться на них.

— Никакая она мне не свекровь!.. Вернее, была когда-то давно…

— Значит, бывших свекровей не бывает. Иначе чего бы вам так активно приходить на помощь к постороннему человеку? Нам почти не пришлось вмешиваться… Ну так что? Идете вы со мной или нет?

— А у меня есть выбор?

— Есть, но не самый лучший. Вам ведь тоже понадобится помощь, причем гораздо быстрее, чем вы думаете.

Что там говорит народная молва насчет бесплатного сыра? Скорее всего он чего-то не договаривает. Просто пойти куда-то и все? В вечернем платье. Или… Уж не дошла ли и до господина Макарова молва, будто бы сотрудницы моей фирмы — как и я сама — оказывают услуги интимного характера?

— Ничего такого тебе делать не придется, — говорит он и достает из кармана пачку сигарет. — Можно?

— Кури, — разрешаю я и спрашиваю просто так, ради интереса: — А что же мне не предлагаешь?

— Ты же спортсменка. — Он красиво затягивается. — Стопудово не куришь, вот и не предлагаю.

— А как ты догадался, о чем я думаю?

— Мысли читать не умею, к сожалению… или к счастью. — Он пожимает плечами. — Элементарная логика. Чего еще может бояться порядочная женщина, оказавшись в щекотливой ситуации?

— Спасибо за порядочную женщину! — поневоле зло выпаливаю я. До чего дело дошло! Теперь что же, мне каждого мужчину подозревать в том, что он подозревает меня?..

Вот и до тавтологии докатилась от волнения.

— Надо будет всего лишь познакомиться с человеком, на которого я покажу, пойти с ним потанцевать и как бы невзначай прицепить ему на воротник одну маленькую штучку.

Мы как-то незаметно перешли на ты, и общаться между собой нам уже не в пример легче. Но после его слов мне становится страшно. Прицепить штучку! А потом мужик ее обнаружит и сразу поймет, чья это работа. Сережа Макаров уедет в свою Москву, а я останусь здесь отвечать за него!

— И что же, кроме меня, этого некому сделать?

— Некому, — признается он. — То есть сегодня некому, а завтра это уже может не понадобиться.

А что, если я попытаюсь соскочить с крючка?

— Я вынуждена отказаться. У меня маленький сын, я воспитываю его одна. Никакие мои неприятности не стоят такого риска! С ними я и сама разберусь, а вот если на меня наедут бодигарды этого человека…

— Ванесса, — успокаивающе говорит он, — здесь нет никакого риска. Почти. Этот человек опасный преступник, и вечером он будет встречаться с другим таким же, не менее опасным. Мне нужно всего лишь одно недостающее звено, и мы его возьмем. Я тебе обещаю защиту. Никто не собирается ставить тебя под удар… Ну перестань, ты же всегда была смелой девушкой!

— Откуда ты знаешь? — ворчу я, уже соглашаясь.

— Я все о тебе знаю! — говорит он и подмигивает. Совсем как мой бывший муж.

Глава двадцать пятая

Играть в шпионские игры мне даже понравилось. Отчего-то в общении с мужчинами я была в этот вечер на редкость раскрепощена и потому, наверное, трое из них за мной активно ухаживали.

А тот, который «объект», вообще не отходил от меня, потому что ему я еще и делала авансы. Так мне было удобнее как бы между прочим положить руки ему на плечи, чтобы, обнимая, осторожно прикрепить совсем крошечную, что-то вроде мушки, штучку как раз ему под воротник. Так, как и требовалось господину Макарову.

Правда, где-то в глубине души у меня ворочался червячок сомнения: что же это я играю против своих земляков по первому знаку какого-то москвича? Во мне иной раз поднимают голову этакие местечковые приоритеты.

И вот теперь, на другой день, мы сидим в номере его гостиницы и отмечаем удачу. Толком я ничего так и не узнала. Как-то сразу поверила Сергею, что мне ни к чему все эти тонкости.

— Из тебя получилась бы прекрасная разведчица, — говорит он мне, — но я слишком дорожу тобой, чтобы желать тебе такой участи.

Звучит это безо всякой патетики, потому и его высказыванию я тоже верю.

Накануне, ближе к вечеру, я звоню Кате и прошу ее опять забрать из садика Мишку.

— Привезти его к вам домой? — спрашивает она.

— Пусть сегодня у тебя побудет, — с заминкой говорю я.

— Послезавтра я уезжаю, — напоминает Катя.

— Я помню. Мне нужен только сегодняшний вечер.

Завтра Сергей Макаров уезжает.

— Только вечер? — В голосе Кати слышатся лукавые нотки.

— Завтра ты все узнаешь, — обещаю я.

Мы с Сергеем заранее купили в хозяйственном магазине свечи, потому что оба хотим посидеть при свечах.

И вот сидим.

— Наверное, я выбрал не ту дорогу, — говорит Сережа и добавляет с усилием, — и не ту женщину, но теперь поздно что-либо менять: я не сверну со своей дороги и не оставлю жену. Даже не потому, что она родила мне прекрасного сына и, я уверен, родит еще, а потому, что я обещал ей быть опорой и защитником в горе и радости…

Грустная улыбка чуть трогает его губы.

— У нашей любви не будет продолжения.

— Я знаю.

Мы тихи с ним, как на поминках. Ни одного лишнего слова.

— Кстати, — оживляется он, хотя, по моему мнению, совсем некстати, — ты, наверное, беспокоишься о своих родственниках?

— Вообще-то не очень, — честно признаюсь я.

Но он продолжает:

— Стариков-разбойников из конторы уволят. Пусть скажут спасибо, что не стали сажать под замок. Шеф все правильно решил: это уже маразм.

— А мне показалось, до старости им далеко.

Он пожимает плечами.

— Дай Бог мне дожить до их возраста.

— А сколько тебе лет? — просто так спрашиваю я.

— На два года больше, чем тебе, — признается он. Переключает телевизор на музыкальный канал и протягивает ко мне руку. — Пойдем потанцуем?

Наверное, не стоило этого делать, потому что вечер сразу разламывается на две половины: до того, как мы прикоснулись друг к другу в танце, и после того, как прикоснулись.

Потому что… Какие там разговоры, свечи, музыка, все исчезает, кроме одного: нетерпения, с которым мы срываем друг с друга одежду.

Не разжимая объятий, движемся к спальне, одновременно сбрасываем покрывало с кровати. Кажется, оно падает на пол.

Нетерпение подстегивает нас. Даже на предварительные ласки не остается времени. Потом мир взрывается, чтобы разлететься на кусочки.

Мы лежим в изнеможении. Даже странно, что в таком взрыве оба не сгорели.

Я медленно сползаю с кровати и говорю:

— Минуточку подожди, я сейчас вернусь.

На обратном пути из ванной я сталкиваюсь с ним, бредущим туда же. На минутку мы прислоняемся друг к другу.

— Ты, может, не поверишь, — через некоторое время говорит он, удобно пристраивая мою голову на своем плече, — но до сегодняшнего дня я ни разу не изменял своей жене.

— Почему не поверю, поверю.

Я не понимаю, что со мной происходит, но я вдруг оказываюсь как бы вне этого мира. По крайней мере сейчас меня не волнует такое чувство, как ревность. Или осознание того, что меня никогда не будет в той его жизни.

Сергей еще ничего не сказал, но я догадываюсь, что он не оставит мне своего телефона, не попросит звонить, он уйдет, чтобы никогда не возвращаться, но то, что есть между нами сейчас, никуда не уйдет. Мы разделим этот большой свет, вспыхнувший между нами, на два поменьше и поместим каждый — в свою грудь. Там он будет гореть всегда, пусть мы пойдем каждый своим путем…

Мы не спим всю ночь. Исступленная страсть уступает место тихой нежности, когда восторг дает прикосновение, нехитрая ласка, когда хочется лежать и молчать, обнявшись. Или говорить шепотом, словно кто-то может нас подслушать.

— Знаешь, — шепчет мне Сережа, — я считал, что обойден судьбой.

— В каком смысле? — хихикаю я.

— Да не в том, глупенькая! — Он легонько хлопает меня пониже спины. — Я думал, что страсть — это не мой удел. Что я никогда не могу потерять голову от любви. Забыться. Себя не помнить, надо же!.. Теперь я понимаю, почему порой сгорали на работе великие разведчики… А ты? Ты любила когда-нибудь?

— Любила.

Я могла бы не говорить, но в этот момент что-то темное просыпается во мне. Хочется сделать ему больно, как делает он, говоря, что между нами никогда и ничего больше не будет. Он думает, будто любовью можно управлять, но эта самоуверенность еще ему аукнется.

— Своего бывшего мужа, — все же уточняю я.

И едва не выбалтываю: у тебя его глаза! Но это уже будет слишком.

— А… Тогда понятно, почему ты бросилась защищать его родителей. Но он-то сам не слишком горевал о тебе.

Он тоже бьет меня под дых. Что ж, как аукнется, так и откликнется. Я только пожимаю плечами. И как бы смягчаю свою оговорку:

— Это было давно, а мне — всего девятнадцать лет.

— Всего! Как будто с той поры прошла целая жизнь.

А она и прошла. Целая жизнь. Без него. Без любви. В борьбе за существование. Она и сейчас продолжается, эта борьба.

Я тихонько трогаю свои вспухшие губы. С юности так исступленно не целовалась!

— Видел бы меня кто-то из коллег! — посмеивается Сережа. Он потихоньку наблюдает за мной. — Не поверили бы. У меня знаешь, какая кличка?

— Какая?

— Ни за что не угадаешь!

— Сейчас попробую. Ледяной зуб. Холодный клык. Морозный Боб.

— Почему — Боб? — удивляется он.

Я болтала все, что придет на ум, и не успела даже придумать почему.

— Ну не знаю, может, ты хорошо знаешь английский язык!

— Ах ты вон как! Морозный клык! Ледяной Боб! Ну погоди.

Он переворачивает меня на живот и начинает шутливо покусывать спину.

— Сейчас я тебя съем!

Кусает мочку уха, шею… Меня опять обдает жаром. Я пытаюсь вывернуть голову, чтобы впиться в него губами, и все начинается сначала.

Кажется, часов в шесть утра мы ненадолго проваливаемся в сон.

Утром к десяти ему в аэропорт. Перед сном, когда я еще что-то соображала, предложила:

— Давай позвоним дежурной, чтобы разбудила тебя в половине восьмого.

— Незачем звонить, — бормочет он сквозь сон. — Я сам проснусь.

И в самом деле просыпается:

— Аня, вставай, пора собираться. — Он трясет меня за плечо, уже выбритый и в наброшенной на плечи рубашке.

Я с трудом продираю глаза и декламирую:

Левый глаз сумел открыться,

Правый пробовал — не смог.

Может быть, на нем ресницы

Завязались в узелок?

Он смеется:

— У тебя что, на всякий жизненный случай есть стихи?

— А как же, я ведь каждый день читаю их своему сыну.

Сергей несколько мгновений смотрит на меня, а потом спохватывается:

— Ты успеешь даже выпить чашечку кофе, я заказал в номер.

Он свеж и бодр как огурчик, а вот я точно квашня. Неужели уже старею?

Но я тоже умею быстро одеваться. Выпить кофе можно и в офисе, у меня все для этого имеется.

Несколько секунд, полностью собравшиеся, мы стоим на пороге номера.

— Я еще приеду, на следующей неделе.

Он говорит куда-то в пустоту. Как же так? Разве недавно он не утверждал, будто между нами больше ничего и никогда не будет? Вот только зачем, уж во всяком случае, я не стала бы его разыскивать. Теперь что же, он передумал? Но я вовсе не согласна на ту роль, которую он собирается мне отвести. Жить ожиданием встречи с ним? Да ни за что! Спасибо, болели, знаем!

— Нет, — твердо отвечаю я на этот его призыв. Сергей вовсе не хозяин положения, как ему, наверное, кажется. Уж если на чем прокалывались его коллеги по цеху, то скорее всего не из-за неземной страсти, а всего лишь из-за незнания женской психологии.

Я знаю одну женщину у нас на кафедре, которая изредка встречалась с одним мужчиной, лет пятнадцать подряд, да так и не вышла замуж.

— Мы же договорились.

— Договорились, — бесцветно соглашается он.

Сергей не знает, какие муки ему еще предстоят. Это я, нечто подобное пережив, могу предвидеть, а он надеется на свою силу. Небось на мое «нет» он мысленно фыркает и говорит: «Подумаешь!»

Хуже всего то… Нет, не так: лучше всего то, что у меня нет ощущения горя, страшной потери. Неужели это был всего лишь взрыв страсти, а вовсе не любви? Но вряд ли ко всем людям озарение приходит так быстро. Скорее всего они успевают наделать кучу ошибок, прежде чем понимают: это вовсе не то чувство, ради которого стоит ломать свою жизнь…

Хорошо бы и Сергей был того же мнения. Не надо ему меня помнить. Но ведь свой ум не вставишь.

Да и вообще, чего это я взялась его жалеть? Он сам взрослый мальчик, знает, что делает.

— Ты меня не проводишь? — спрашивает он, когда мы у подъезда гостиницы ожидаем такси.

— Уходя — уходи… Зачем нам с тобой длить эту муку?

Говорю так и ловлю себя на некоей книжности своих слов.

— Прощай, мой дорогой!

Как раз подходит заказанное такси, я быстро целую его в щеку и перебегаю на другую сторону улицы, где передо мной останавливается первая же легковая машина.

Глава двадцать шестая

Едва я открываю ключом дверь офиса, как на моем столе начинает трезвонить телефон.

— Ванесса Михайловна? — спрашивает меня незнакомый мужской голос.

— Да, это я.

— Говорят, вы хотели бы взглянуть на убийцу своей сотрудницы?

От неожиданности я вздрагиваю: ну и заявочки! Хоть бы представился, а то сразу как обухом по голове. Впрочем, я догадываюсь, что это работа Сергея.

— А вы кто? — все же интересуюсь я.

— Капитан милиции.

— Неужели вы его поймали?

На том конце трубки слышат что-то обидное для себя, потому что мужчина замечает с укоризной:

— Гражданка Павловская, вы же умная женщина. С высшим образованием. Кандидат наук. Неужели и вы хотите поучаствовать во всеобщей травле милиции?

— Всеобщей травле? — заикаясь, переспрашиваю я.

— Ну а как еще иначе можно назвать то, что льется на простого обывателя с экрана и дышит злобой со страниц книг! Вы смотрели хоть один фильм, в котором милиционер не брал бы взятки или не был бы тупоголовым болваном…

— «Улицы разбитых фонарей», — вспоминаю я, чтобы хоть немножко утихомирить расходившегося стража порядка.

— Разве что это, — нехотя соглашается он. — Так вы придете?

— Когда? — удивляюсь я.

— Прямо сейчас.

Эх, мне бы в душ, да немного поспать, да немного поесть.

— Конечно, приеду. Куда?

— В управление Западного округа. Я выпишу вам пропуск. Моя фамилия Демидов. Кабинет номер восемь.

Я сажусь в свою машину, еду в управление, где мне без слов подают пропуск, и на первом этаже без труда нахожу нужный кабинет. Стучу.

— Войдите! — слышится голос.

В небольшой комнате — два стола, компьютер, стоящий отдельно. Мне навстречу поднимается высокий, спортивного телосложения человек.

— Я — Павловская.

— Догадываюсь, — улыбается он. — Вы извините, что я на вас, как говорится, излил всю горечь… Но слышать каждый день всякие инсинуации в твой адрес — кому же понравится!

— Помните, из школьных сочинений? «Татьяна копила, копила и все вылила на Онегина!»

Он охотно смеется.

— Один человек попросил меня, чтобы я ввел вас в курс дела. Собственно, я собирался и так приглашать вас к себе, но поскольку убийство мы раскрыли по горячим следам, то и ваше свидетельство понадобится разве что в суде. Я подумал, как еще ввести вас в курс дела, если не дать поприсутствовать на допросе. Вы садитесь вот за тот дальний стол и можете чем-нибудь заняться. Например, написать для меня краткую справочку: сколько у вас в фирме сотрудников, чем они занимаются…

Он замечает, что при этих его словах я начинаю злиться, и говорит примиряюще:

— Мало ли кто что о вас говорит! Мы найдем и этого говорильщика или говорильщицу, которая спровоцировала смерть вашей девушки. Науськала на нее мужиков… Ну да вы сами это услышите. Сейчас его приведут.

Едва я успеваю с листом бумаги сесть за стол, как конвоир приводит какого-то здорового мужика под два метра ростом, кулаки которого будут, пожалуй, с голову ребенка. От одного его вида мне становится не по себе.

Но как, откуда он взялся? Я совершенно точно помнила, что он не появлялся у меня в офисе. Может, и Алина позволила себе то же, что Маргарита? Завела роман с этим… бугаем?

— Садитесь, гражданин Загоруйко, — приказывает бугаю следователь, — назовите свою фамилию, имя, отчество, год рождения.

— Загоруйко Иван Васильевич, — бодро рапортует тот, будто не в уголовном розыске находится, а в увеселительном заведении.

Забыв, что я должна сидеть незаметной мышкой, я смотрю на здоровенного мужика во все глаза. Милиция не ошиблась, он действительно убийца?

Я увлекаюсь своим разглядыванием и пропускаю начало разговора, но вроде не самое главное.

— Расскажите, где вы были двадцать первого января между двадцатью и двадцатью двумя часами? — требует следователь.

— У Фимки Гершнера, где же еще? — вальяжно ответствует Загоруйко.

— И что вы делали у гражданина Гершнера?

— Оттягивался по полной программе, — гыкает допрашиваемый.

Странно, что в этой запарке я так и не успела посмотреть, к кому я направила Алину согласно контракту на охранную деятельность. Но вспомнилось и так: Ефим Гершнер заказывал для себя охранницу сроком на две недели.

— У меня как раз много деловых встреч, и нужно, чтобы девушка постоянно присутствовала рядом со мной. Жить она будет во флигеле для прислуги… Машину она водит?

— Все девушки у нас водят машины, — проинформировала я клиента.

Чем-то тогда этот Гершнер мне не понравился. Сейчас не очень хорошо помнится. Может, своей заносчивостью? Мне часто приходится работать с обеспеченными людьми, но чтобы так себя вести! Помнится, тогда я мстительно подумала: чем мерзопакостнее вор, тем больше он о себе воображает! Некоторое время Гершнер работал директором Детского фонда, и ходили слухи, что он здорово погрел на нем руки… Но о том, что работа с ним будет чем-то опасна для Алины, мне и в голову не могло прийти.

— Кто еще был в доме?

Загоруйко пожимает плечами:

— Мало ли… Сколько у него слуг, вы у Фимки спросите.

— Гражданка Алина Караулова вам известна?

— Это Фимкина телохранительница, что ли? В тот день я ее первый раз и увидел.

— При каких обстоятельствах это произошло?

— Да что ты выё… — матерится Загоруйко, не обращая внимания на мое присутствие. — Я и так не отрицаю: был, видел, соучаствовал.

— В убийстве, — добавляет следователь.

— Ну, это как посмотреть.

Я смотрю на следователя. У Демидова дергается щека. Представляю, как ему хочется врезать по этой наглой роже! Неужели Загоруйко ничего не боится? Или он считает, что его связи помогут ему избежать наказания?

— У меня тоже, между прочим, имеется телохранитель. Варсис его зовут. И он вступился за своего хозяина, когда эта сучка… на меня напала.

Вступился за своего хозяина! Да тебя оглоблей не перешибешь, козел! Алина, она же всего шестьдесят килограммов весила. А этот… небось не меньше ста двадцати! Но если бы мне позволили, я бы показала этому быку, как по-настоящему можно напасть.

— Я запрещаю вам употребление подобных выражений! — говорит Демидов.

И тут Загоруйко делает вид, что только теперь замечает меня.

— А это кто, ваша секретарша?

— Не отвлекайтесь, гражданин Загоруйко. Почему Алина Караулова, как вы говорите, на вас напала?

— А кто ее знает, — глумливо усмехается тот. — Может, она не в себе была, на всех бросалась.

Демидов лишь стискивает челюсти, так что желваки ходят. Это же надо, иметь столько терпения! Гнусный тип просто над ним издевается.

— А где в это время был Ефим Гершнер? — продолжает он допрос.

— Приехал к нему кто-то, — охотно рассказывает Загоруйко. — Сижу жду, а его нет и нет. Ну, слово за слово, начал, как ее, Алину, говорите, расспрашивать: мол, где она училась, у кого работает и нельзя ли мне ее нанять…

Он довольно ржет.

— …типа поохранять мое тело!

Этот Загоруйко просто отморозок какой-то. Мне делается страшно. Выходит, в нашей стране в результате мутации образовался такой вот тип, который никого не боится и ничего святого для него нет?

— И эта телка, в натуре, вот так голову вскидывает и говорит: «Нельзя!» Прикинь, я офигел: ну разных баб по жизни видел, а таких наглых — никогда. Я ей и выдал: кто она и что из себя представляет. И что я ее с потрохами могу купить. Телохранительница, блин! Баба может хранить мое тело только одним способом…

— То есть вы хотите сказать, что ничего не делали, а только сидели и в непристойных выражениях оскорбляли гражданку Караулову?

— Оскорбляли! — передразнивает его Загоруйко. — Подумаешь, фря!

Почему-то именно это странное слово, которого я прежде никогда не слышала, выводит меня из себя.

— Ну ты, шкаф безмозглый, — говорю я, — неужели никто до сих пор не попытался вырвать твой поганый язык?

Загоруйко пытается встать со стула, но Демидов орет:

— Сидеть, я сказал!

В дверь заглядывает какой-то лейтенант.

— Лень, может, на него наручники надеть?

— Чего вы, ребята, разволновались? Я же ничего не делаю, сижу себе, даю свидетельские показания… — примиряюще поднимает руки кверху Загоруйко. А когда лейтенант закрывает за собой дверь, обращается к Демидову: — Я чего-то не в курсах, капитан, вы ничего не нарушаете, позволяя этой бабе… я хотел сказать гражданке, здесь сидеть?

— Помолчи, Загоруйко, тоже мне законник выискался! А вы, гражданка Павловская, не провоцируйте обвиняемого! — строго прикрикивает на меня следователь. — Я же просил вас сидеть тихо и не мешать мне вести допрос.

— Павловская? — презрительно цедит Загоруйко, поворачиваясь ко мне всем торсом. — Это бандерша покойной, что ли?

— Молчать! — вскакивает со своего стула Демидов и хлопает кулаком по столу. — Молчать, иначе я таки вызову конвой!

Он двигает шеей, как будто ему жмет воротник, садится опять на стул и так же спокойно говорит:

— Продолжим. Итак, мы остановились на том, что вы говорили Карауловой слова, оскорбляющие ее честь и достоинство?

— Пусть будет так, — нехотя соглашается Загоруйко, — раз у современных проституток имеется честь и достоинство.

— Да кто тебе сказал, что она проститутка? — не выдержав, возмущаюсь я. — Порядочная девушка. Если хочешь знать, она даже с мужчинами не жила.

— За что и пострадала, — цедит он уже без улыбки.

— Продолжайте, — говорит ему следователь. — Мы отвлеклись. Итак, после ухода Гершнера вы остались в комнате со своим телохранителем, гражданином Варсисом Меликяном и покойной Карауловой?

— Именно. Я уж не помню, чего такого сказал, что она набросилась…

Не помнит он! Даже того, что он вспомнил, хватило бы вывести из себя даже ангела. Меня он давно уже вывел, и я вынуждена держать себя обеими руками, чтобы не выдавать бушующих во мне чувств.

— А как именно она на вас набросилась? — продолжает допытываться Демидов. — Применила против вас болевой прием?

— Пощечину дала, — нехотя поясняет Загоруйко.

— Пощечину, и только? — изумляется следователь.

— Что значит — и только? Да вы знаете, что впервые в жизни женщина осмелилась поднять на меня руку! И заметьте, не просто женщина, а женщина легкого поведения!

— Караулова не была женщиной легкого поведения, — опять ровным голосом сообщает Демидов, — это подтверждается показаниями свидетелей…

— Тех, что держали свечку? — откровенно издевается Загоруйко. — А иначе как можно свидетельствовать?

— Кроме допросов свидетелей, имеется официальное медицинское заключение, — тем же тоном продолжает следователь. — Караулова была девственницей.

Я вроде невзначай закрываю ладонью рот, чтобы не вскрикнуть. Девственница? В двадцать два года? А я… я даже не подозревала об этом. Почему ни разу я не поговорила с Алиной по душам? Не удивилась, что такая симпатичная девушка ни с кем не встречается?

Наверняка у нее в прошлом была какая-то тайна. Что-то произошло с ней до того, как она стала у меня работать, а я даже не потрудилась об этом узнать. Бандерша! До бандерши мне еще дорасти надо. В том смысле, что уж она подноготную своих девиц знает лучше родной матери…

Как заноза впилась мне в душу: а вдруг это я своим нелюбопытством невольно способствовала ее гибели?! Думать так страшно, и я стараюсь от этой мысли отмахнуться. Этак можно себя во всех мыслимых грехах обвинить…

Загоруйко тоже молчит. Куда в момент девается все его хамство и уверенность в безнаказанности? Он ошарашен. И не готов к такому исходу дела.

— Что было дальше? — опять спрашивает следователь.

— А что было, этого я вам не скажу! — бычится Загоруйко. — Требую адвоката!

— Будет вам адвокат, — соглашается следователь, — но от своих прежних слов вы, надеюсь, не отказываетесь?

— Не отказываюсь.

— Тогда подпишите протокол.

Загоруйко пробегает глазами исписанные листы и размашисто подписывает.

— А мне, честно говоря, ваш рассказ и не очень-то нужен, — хмыкает Демидов. — Вот у меня имеется протокол, подписанный вашим телохранителем: о том, что было дальше. Караулова дала вам пощечину, а Меликян подскочил сзади и схватил ее за руки. Вы нанесли Карауловой два удара в живот и один в голову, а когда она упала, стали бить ногами.

— Что?! — вскрикивает Загоруйко и пытается даже вырвать бумагу из рук следователя. Тот, видно, нажал кнопку, так как в кабинет вбегают сразу двое милиционеров и заламывают руки разбушевавшемуся подозреваемому. Такие плечистые матадоры при разъяренном быке. — Эта кавказская морда посмела меня топить! Ну, он у меня получит. До суда не доживет!

— Надо будет протокол составить, что подозреваемый при свидетелях выкрикивал угрозы в адрес своего телохранителя, — говорит самому себе Демидов. Он чем-то доволен. — Мало ли что…

Глава двадцать седьмая

Сегодня я уложила сына и теперь решаю устроить самой себе разбор полетов. Посидеть — а точнее, полежать — на диване и спокойно обо всем случившемся со мной поразмышлять.

Все равно эти дни я толком не работаю. Как раз самое время разложить все по полочкам.

Но осуществить задуманное мне не удается — по телефону прорывается мой «парень» Найденов.

— Ань, давай встретимся, а то я уже чего-то соскучился.

Знал бы он, чем я занималась прошлой ночью! А как бы он тогда себя повел? Перестал мне звонить? Высказал все, что обо мне думает?

Приходится его этак нежно отшить.

— Устала, — говорю ему сущую правду, — ты даже не представляешь себе как! Давай встретимся через два дня? Я наконец попробую отоспаться. Ты ведь догадываешься, как выглядят женщины после недосыпа?

— Что такое, кто-то мешал тебе спать? — громко пугается он.

— Бессонница мешала, — вру я на голубом глазу. — Только глаза закрою — встает передо мной Алина…

Она и в самом деле все время у меня в мыслях, а об остальном знать ему не обязательно.

— Тебе надо бы сходить к врачу.

— Я сходила. Мне выписали снотворное. Попробую сегодня выпить и поспать.

Это тоже неправда. Я и так засну. У меня есть собственноручно разработанный аутотренинг, который действует безотказно.

— Как там мой тезка? — между тем спрашивает Михаил.

— Спит без задних ног! У него в детском саду было какое-то мероприятие: не то бег в мешках, не то еще какое-то соревнование — праздновали третью годовщину детского сада. Пошел спать даже без напоминания.

— Ну хорошо, два дня я подожду, — говорит Михаил, как капризный возлюбленный. А ведь между нами, кроме поцелуев, ничего не было! И я пока не решила, будет ли вообще, потому что… Бедный Найденов и не подозревает, какое важное событие произошло в моей жизни всего за одни сутки. Надо же, получается, что загадывать впрок никак нельзя. Мало ли что за это время может произойти. А уж за два дня…

Можно было бы мне оправдать свои действия просто: затмение нашло. После перенесенных испытаний. Встреча с родственниками бывшего мужа, воспоминания о нем самом… Но это будет неправдой.

Я встретила человека, похожего на него, мою первую любовь, и загорелась. Точнее, кое-где у меня загорелось. А иначе как можно объяснить столь стремительный роман, совсем, между прочим, не в моем стиле.

Прежде я не только сама так никогда не поступала, но не одобряла и подруг, которые с первой встречи укладывались в постель с мужчиной, едва успев узнать его имя. А одна моя приятельница вообще спросила имя мужчины, когда он уже был у двери. До того обходилась «солнышками», «рыбками» и «зайчиками».

У меня, пожалуй, одно оправдание есть. Я узнала не только имя-отчество, но и фамилию…

На самом деле Сергей Макаров на моего мужа вовсе не похож. И похожи у него даже не глаза, а взгляд. Может, Евгению Лаврову характер бы покруче, и он смог бы работать в ФСБ и вообще заниматься каким-нибудь мужским делом.

Пожалуй, с моей стороны никакая это не любовь, но то, что страсть может быть так неумолима, я прочувствовала на себе впервые.

Просто я взглянула на Сергея глазами женщины, которая видит мужчину совсем по-другому, чем все остальные. У нее особое зрение, ведь мужская красота Макарова проявляется в определенные минуты жизни, как переводная картинка… Только что ничего не было, и вот он, миг прозрения!..

Телефонный звонок заставляет меня вздрогнуть. Я смотрю на часы: половина одиннадцатого. Кому не спится? Оказывается, Кате.

— Слушай, можно мы с Димкой к тебе сейчас приедем? — просит она.

— Можно, — с некоторым удивлением отзываюсь я. Завтра в два часа дня у Кати самолет, и я даже обещала отвезти ее в аэропорт.

Через двадцать минут уже звонят в дверь, и в глазок я вижу Катю за руку с Димкой.

— А почему он у тебя так поздно не спит?

— Мы же не спортсмены, — ехидничает Катя, — если режим и соблюдаем, то не очень строго. Как люди творческие… Ничего, он сейчас заснет, видишь, глазки уже осоловели.

У моего сына в комнате стоит небольшой диванчик, который раскладывается в приличных размеров кровать. На нем время от времени Димка спит. Он так и называется — Димкин диванчик. Теперь ребенок будет на нем спать целую неделю. Катя уезжает со своей коллекцией в Европу.

Конечно, пока мы раскладываем диван, просыпается Мишка и страшно радуется присутствию друга.

— Но смотрите, если услышу шум, — начинаю с ходу угрожать я, — заберу Димку из детской, и он будет спать в моей спальне.

Это страшная угроза. Так что теперь мы спокойно можем пообщаться с Катериной.

— Ты прости, что я не даю тебе житья, — просит Катя, — но у меня два дня бессонница, боюсь, что и сегодня не засну. Давай посидим, по пятьдесят граммов выпьем, может, расслаблюсь.

— У тебя что-то случилось?

В самом деле, я увлеклась своими делами, даже с подругой некогда поговорить.

— Волнуюсь, — признается Катя. — Я всегда волнуюсь, когда выставляю для показа свою коллекцию, а на этот раз особенно. Я на такое замахнулась…

— На сами основы моды? — шучу я.

— Может, и не на основы, но кое-какие принципы моды благодаря мне могут претерпеть изменения.

Будь у меня голова поменьше загружена, я бы попросила Катю рассказать подробнее о ее революционных свершениях, а так я всего лишь бегу на кухню, достаю из холодильника сыр, красную икру — сегодня купила, уж больно продавщица нахваливала, какая она вкусная да свежая, апельсины.

Кроме того, у меня хорошее французское вино, которое я и разливаю в наши рюмки.

— Давай, за удачное исполнение твоих планов и мечтов.

— Может, мечт? — интересуется Катя.

— Может, — соглашаюсь я.

Она пристально смотрит на меня.

— А у тебя очередной приступ активных размышлений… на тему?

— А тому ли я дала-то?! — шучу я.

Катя прыскает.

— Это серьезная тема… Однако какая вы быстрая, Ванесса Михайловна. Неужели успели за каких-то два-три дня охмурить такого труднодоступного мужика, как Найденов?

— А откуда ты знаешь, что он труднодоступный?

— Земля слухами полнится. Бабы говорили, ускользает из рук как рыба. Неужели от тебя не ускользнул?

— Произошло нечто другое, — вздыхаю я. — То, о чем ты знать не знаешь.

Она явно изумляется:

— Так это из-за какого-то другого мужика ты вчера мне Мишку сплавила?

Я молча киваю.

— Шустрая. И кто он?

— Так, один москвич… при исполнении.

— Супер! — восхищается подруга. — Далеко пойдешь, если милиция не остановит.

— Или ФСБ.

Я забыла, что, вернувшись из Москвы, я так и не поговорила с Катей. Ей было не до встреч, а на меня вообще события извергались лавинообразно. Когда я упомянула ФСБ, она решила, что это у меня шутка такая. Прикол.

— Теперь будешь как можно чаще ездить в Москву в командировку?

— Исключено.

— Иными словами, это разовик. И небось женатый?

Я только молча киваю.

— Как чувствовала, — оживляется Катя. — Сегодня собрала вещички, смотрю на них и думаю: и чего я сижу, чего я гляжу? У подруги — новостя, а я о них — ни сном ни духом. Спрашиваю Димку: поедем в гости к твоему другу Мишане? А он и рад. Но при этом я подумать не могла, что новости у тебя такие… неожиданные.

— Таких новостей у меня три. — Подумав, я уточняю: — Нет, четыре. Во-первых, я видела Мишкиных деда с бабкой; во-вторых, я чуть было не прыгнула в койку к Найденову, но он меня вовремя остановил; в-третьих, я познакомилась с капитаном ФСБ и с ним переспала; в-четвертых, милиция нашла убийцу Алины, и сегодня я с ним виделась.

Катя так и застывает с открытым ртом.

— Да ты что! — ошарашенно произносит она.

Приходится рассказывать ей все до мелочей. Она вообще человек дотошный, и если чего-то не понимает, непременно желает докопаться. И каждый момент тут же комментирует.

— Прямо боевик какой-то! Все-таки ты, Ванесса, настоящая валькирия. Стукнуть мужика по голове гантелью!.. А знаменитая бабулька, говоришь, над фотками всплакнула. Ведь это я тебя заставила их взять. Ты что мне говорила? Не понадобятся. Как бы они ни отмахивались, а внук есть внук. Будет еще, нет ли — большой вопрос. Если будет, то в Америке, а туда не наездишься.

На мое замечание о том, что у Сергея — Женькины глаза, Катя презрительно фыркает:

— Подумаешь, глаза. Мало, что ли, мужиков с голубыми глазами? Что же, со всеми спать?.. У тебя, Павловская, вообще крыша едет! Он хоть в постели хорош?

— Супер! — честно признаюсь я.

— Только это тебя и оправдывает, — замечает подруга на полном серьезе.

Когда я начинаю рассказывать, как присутствовала на допросе, Катя засыпает меня вопросами:

— Кто из следователей вел допрос?

— Некий Демидов.

— Некий! — передразнивает она. — Это один из немногих честных следаков. Алине повезло, за нее отомстят по полной.

— Алине теперь все равно.

— Не скажи, — протестует подруга, — девочка сорок дней будет у дома.

— Катя, ну что ты городишь!

— Не спорь со мной. Не нами это придумано. Если ее родственники не догадаются, мы с тобой сами в церкви Сорокоуст закажем. Пусть упокоится с миром.

Я только машу рукой. Катерине ничего не докажешь. Она то одного эзотерика читает, то другого и со всеми соглашается. Помнится, кого-то из них она цитировала. Тот говорил, мол, обращайтесь ко мне всегда, даже когда меня не станет, я отвечу вам и из-за грани.

Правда, я отношусь к ее убеждениям терпимо. Каждый из нас волен заблуждаться, как хочет. На минутку я отвлеклась от нашего девичьего застолья, и вот! Катя сидит с рюмкой водки в руках, смотрит на огонь свечи и плачет.

— Ты чего? — пугаюсь я. — Болит что-то?

— Душа болит, — говорит она. — Как представлю, что этот гад бил ее, лежащую, ногами!.. Жаль, что у нас отменили смертную казнь.

— Вряд ли ему ее бы и назначили, — говорю я задумчиво. — Наверняка это рассматривается как убийство по неосторожности… Главное, что не будет наказан настоящий виновник этого преступления…

— Мать, которая родила этого ублюдка?

— Нет, тот или та, кто пустил слух, будто мои телохранительницы работают девушками по вызову.

Глава двадцать восьмая

Вряд ли тот, кто рыл мне яму, ожидал, что она окажется пропастью. И вовсе не для меня. А для Алины Карауловой.

Поразмыслив, я прихожу к выводу, что затеяла все это женщина. Станет ли мужчина распускать слухи? Думаю, вряд ли. Мужчине нужен конкретный результат, и чем скорее, тем лучше. А слухи… Неизвестно, то ли сработает, то ли нет…

Женщина может затаиться и ждать. Конечно, все эти мои постулаты спорные, но чем больше я об этом думаю, тем больше убеждаюсь: недоброжелатель — женщина!

На память приходит только одна — Люба Воскобойникова.

Иными словами, если я, кроме нее, в своей жизни кого и обидела, то вряд ли настолько, чтобы организовывать против меня целую кампанию.

Да и с Любой… Разве я ее обидела? Не пожелала ей проиграть, так и до сих пор о том не жалею. И сейчас я придерживаюсь таких же принципов: не поддаваться! Настоящий спорт такого не приемлет. Тот, кто поддастся один раз, проиграет навсегда.

Но почему я так уверена, что это именно она? Разве не может быть у меня тайных «доброжелателей» из числа тех, которые мне просто завидуют… Или тех, у кого я когда-то нечаянно увела мужчину.

Ну да, отношения полов — тот же спорт. Кому же из женщин в этих соревнованиях я нечаянно наступила на ногу?

Вот и еще один минус моего характера: я не обращаю внимания на тех, кто попадается на моей дороге к той или иной цели. Подумаешь! Раз не сумела мне противостоять, отойди в сторону, не мешай движению!

Как аукнется, так и откликнется. Что ж теперь обвинять кого-то в том, в чем виновата сама? Люди не мошки, сама же это всегда декларирую и сама же веду себя не лучшим образом.

Отдав таким образом дань самоедству, продолжаю размышлять. Что мне делать, как искать того, кто распространяет слухи про деятельность моей фирмы?

Вчера Катя высказала дельную мысль:

— Вряд ли тот, кто под тебя копает, находится от тебя слишком далеко. Наверняка он где-то рядом, а ты, как говорится, ни сном ни духом… Может, даже он находится в твоем окружении.

— Ты имеешь в виду моих девочек?

— А они почему должны быть вне подозрения?

Девушки. Восемь человек. Если считать с Ирой, которая сегодня улетела вместе с модельером Катей Самойловой во Францию.

Пожалуй, Иру можно сразу отбросить, потому что до ее прихода в фирму мы не могли никак с ней пересечься… Но по такому принципу можно исключить и остальных семерых.

Что-то нужно сделать. Организовать какое-то «выступление» для того, чтобы заставить моего затаившего врага проявить себя.

Нет, явно кардинала Мазарини из меня не получится. А уж тем более Макиавелли. Хитрость, изощренность — это не мое. А тем более устраивать предполагаемому противнику какие-то подставы.

Может, мне посоветоваться с Найденовым?.. Значит, как я думаю, он умеет организовывать подставы? Можно было бы просто сидеть и ничего не делать, пусть идет, как идет, но опытный боец во мне протестует: ждать, а чего — очередной смерти?

Днем я все-таки звоню Михаилу:

— Мужчина, что вы делаете сегодня вечером?

— Так ведь двое назначенных суток еще не истекли.

— А вы всегда такой послушный?

Я смотрю на себя в зеркало: губы как губы! А вчера еще они были так подозрительно припухшими. И в самом деле, далеко пойдете, гражданка Павловская. Но с другой стороны, разве я Найденову что-нибудь должна? Я — свободный человек, а то, что согласилась быть «его девушкой», так это же не смешно. Нам не по шестнадцать лет, чтобы о таком договариваться.

И вообще, чего я замолчала? Он может подумать…

— Что за привычка не отвечать прямо на поставленный вопрос!

Вот так, лучшая защита — нападение.

Какой-то Михаил странный. То добивается встречи, то молчит в ответ на мое молчание. А что, если он знает… Это предположение вгоняет меня в краску. Все-таки как бы я там для себя ни рассуждала: должна хранить верность ему, не должна, а сама-то я думаю, в моем поступке есть нечто, чего стоит стыдиться…

— А где мы встретимся: у тебя или у меня?

— У меня. Тем более что с сегодняшнего дня в моей квартире двое детей.

— Кажется, еще вчера был один? — громко удивляется он.

— Не важно. В преддверии весны дети размножаются делением.

— Приду обязательно. Не найдется ли для меня лишнего детеныша?

— Тебе-то зачем чужие? Своего роди!

— А ты согласна?

— На что? — в запарке не сразу соображаю я.

— Родить мне ребенка!

— Найденов! — строго говорю я. — Почему именно я? Что, вокруг хороших девушек мало?

Я все пытаюсь свернуть наш разговор в шутливое русло, хотя при упоминании о ребенке я была уверена, что он не шутит.

— Это нечестно, — говорит он, — ты же согласилась быть моей девушкой!

— Девушкой, но вовсе не матерью твоего ребенка… И вообще дурное дело не хитрое. Любая здоровая девушка может это сделать.

— Не скажи. Моя бывшая жена родить так и не смогла.

— Вы только из-за этого с ней разошлись?

— Мы из-за всего разошлись.

— Вот видишь, что ни делается, все к лучшему. По крайней мере ребенок не остался один, и теперь вы с ней можете попробовать сначала.

— В каком смысле? — на этот раз не врубается Михаил.

— Я имею в виду, каждый со своей половиной.

— А-а-а…

— В общем, этот разговор не телефонный. До встречи. Приезжай часов в десять.

Я кладу трубку. До последнего момента я все делала по наитию. По принципу: что в голову взбредет. То есть не удосуживалась продумывать свои очередные шаги. Но теперь, кажется, создалось такое положение, которое потребует тщательного обдумывания.

В этом деле даже не два варианта, а несколько. Причем один из них: ничего не делать. Жить себе, как жила. По принципу Френсиса Бэкона: клевещите, клевещите, что-нибудь да останется. В том смысле, что, может, не обращать внимания на всякие там сплетни и слухи?

Ну а с другой стороны, именно из-за этих слухов погибла Алина. Каким бы отморозком ни был Загоруйко, а считай он ее обычной девушкой — вряд ли так взбеленился бы от ее пощечины… Впрочем, кто его знает, этого монстра. Авось суд припаяет ему срок на полную катушку. Может, он чего-то поймет в зоне…

Нашла о ком думать! Если я позиционирую себя как бойца, то боец без плана действий похож скорее всего на ветряную мельницу, которая изо всех сил машет руками-лопастями, гоняет воздух… Разве что случайно кого-то заденет, а чтобы воевать, нужно войска свои выстраивать в определенном порядке.

Сейчас я везу обоих мальчишек к нам домой. Димка привык, что время от времени мать оставляет его у нас, и не слишком печалится ее отъездом. То есть он, конечно, скучает, как всякий нормальный ребенок, но без особых переживаний. Рядом с Мишкой ему просто некогда об этом задумываться.

Мне нисколько не в напряг ухаживать за двумя пацанами, из чего можно сделать вывод, что имей я нормальную семью, вполне сумела бы воспитывать двоих, а то и троих детей.

Найденову я назначила время: десять часов вечера. Уложу мальчишек и пару часов вполне смогу посидеть со своим гостем, поговорить за жизнь.

Ежевечерний ритуал — чтение любимой книжки стихов с обязательным декламированием — уже знакомо и Димке. По крайней мере кое-что из стихов он тоже вместе с Мишкой повторяет.

А знание их на память позволяет мне, почти не глядя в книжку, говорить и думать о своем.

Жила-была хорошая

Принцесса на горошине.

Принцесса на горошине

Хорошая была.

Красивая-красивая

И умная-преумная,

Но только, к сожалению,

Немножечко врала…

Это обо мне.

Понятное дело, что я не собираюсь рассказывать Найденову про некоего Сергея Макарова, а кто бы на моем месте стал рассказывать? И расставаться с Михаилом я пока не собираюсь. Можно было ведь честно сказать: так, мол, и так, не чувствую я к тебе ничего чистого и высокого.

Чистого и высокого — да, но а вообще-то Найденов мне не безразличен. Нам уютно вместе, мы легко находим темы для разговоров и вообще общаемся без проблем…

Я отношусь к нему хорошо вовсе не потому, что я чувствую себя ему обязанной за ту помощь, которую он оказал в Москве мне и моим родственникам по сыну. Он, как бы это сказать поточнее, настоящий. Не выпендривается. Ничего из себя не выпячивает, хотя в нем довольно много вполне привлекательных черт…

Кажется, я совсем запуталась.

Это все оттого, что я никак не соберусь расставить точки над i. Боюсь, наверное, что в прослеживании некоей логической цепочки обнаружится звено, которое я вовсе не хотела в ней увидеть.

То есть я все еще порой возвращаюсь к своим отношениям с Макаровым. Нет чтобы отпустить и забыть, я, как и все моральные мазохисты, предпочитаю копаться в ране, доставляя самой себе все новую боль.

Распущенная женщина — это самое мягкое из определений, которым я себя награждаю.

На самом деле так случилось, что Сергей встретился мне в пору расставания с прошлым. Наш роман — как последняя точка, поставленная мной на «лавровиаде».

Теперь надо идти дальше совсем с другими, даже внешне, идеалами.

Все! Забыла! Прекратила терзать свою несчастную душу!

Звонок в дверь раздается ровно в десять часов. В дверях стоит сам-друг Найденов с букетом роз. Букет не столько шикарный, сколько трогательный. Кремовые розы без привычных бантиков-бабочек, без лишней травы и блесток. Такой идеально интеллигентный.

— Спасибо, — говорю я, касаясь губами щеки Михаила. А он вдруг хватает меня в охапку и прижимает к себе.

Наверное, у меня лицо, не соответствующее моменту, несколько обалдевшее, так что он выпускает меня из рук и отводит взгляд в сторону.

— Ты так меня поцеловала, будто током пронзила. Просто-таки заряд в тысячу вольт.

— Хочешь сказать, что я так сильно заряжена?

— На всякий случай я бы на тебя повесил табличку: «Осторожно, высокое напряжение!»

— А что нужно для того, чтобы его понизить? Стабилизатор.

— Какие слова ты знаешь! — восхищается он.

— Я — разносторонняя, — замечаю скромно.

И опять иду на кухню, чтобы собрать на стол. Михаил находит тапочки, которые уже определил как свои, и идет за мной.

— Ты не поверишь, — оживленно рассказывает он, — но я приехал к твоему дому без пятнадцати десять и все оставшееся до десяти часов время ходил, поглядывая на окна детской: а вдруг ты потушишь в ней свет пораньше?

— Как же, уложишь этих хулиганов пораньше, — жалуюсь я, но с нотками нежности.

— Ты любишь детей, — констатирует Михаил.

— Люблю, — не возражаю я. — А кто их не любит?

— Есть такие люди, — говорит он, мрачнея.

— Ты замечаешь, — напоминаю я, — что мы с тобой говорим о чем угодно, только не о деле? Догадываешься, зачем я тебя позвала?

— Зачем-зачем, — бурчит он, — известное дело, ты почему-то выбрала меня главой личного МЧС. Нет чтобы просто бескорыстно пригласить меня на чашку кофе там, потанцевать или еще кое-чего.

— Я тебе предлагала кое-чего, — напоминаю я, — но ты же отказался.

— Я был не прав, — признается он.

— А поезд уже ушел! — ехидничаю я. Но спохватываюсь, потому что его лицо становится обиженным, как у ребенка. — Ну так будешь ты меня слушать или нет?

— Говори, раз ничего мне больше не остается.

— Я хочу попробовать узнать, кто распустил слух о том, будто мои девушки работают девушками по вызову, то есть оказывают клиентам интимные услуги…

— И что это тебе даст? — озабочивается он.

— Как — что? Ведь из-за этого человека погибла Алина.

— Но ведь не твой сплетник ее убил.

— Не он, но из-за него все и произошло. Катя вообще считает, что это кто-то из моего окружения. То есть женщина, а если точнее — одна из моих телохранительниц.

— Да, представляю, каково тебе об этом думать!

Михаил трогает мочку уха и смотрит в одну точку. Надо понимать, он так думает.

— Знаешь, как бы я сделал? Взял бы личные дела своих сотрудниц… Сколько их у тебя?

— Осталось восемь… Нет, семь, одну из девушек забрала с собой Катя. В Страсбург…

— Значит, взял все восемь дел — да, именно восемь, на всякий случай! — и внимательно их просмотрел. Прикинул, кто этого, по моему мнению, сделать не мог.

— Если бы я это знала наверняка!

— Ты поймешь. Это только в детективах читатель или зритель до последнего момента не знает, кто убийца, а в жизни все гораздо проще. Ты сама догадаешься, кто смог бы это сделать, а кто не смог.

— Хорошо, я таким образом дела отсортирую. А потом?

— А потом ты станешь по одной вызывать к себе оставшихся и говорить им: я знаю, это ты распустила слух, порочащий мою фирму. Это болезненно для невиновных, но перед ними, в конце концов, можно и извиниться.

Однако такой расклад меня вовсе не устраивал. Даже дело не в том, что я плохая актриса и не смогу с ясным взором сказать человеку, что подозреваю его, а в том, что я не хочу вносить разлад в мое женское воинство. Подозрительность друг к другу, обиды разрушат его без возможности восстановления. Из-за одной паршивой овцы!

— Тебе мое предложение не нравится, — верно угадывает Михаил. — Наверное, я не прав оттого, что в мужском мире все гораздо жестче и прямее. Там частенько лежачего бьют, хотя народный фольклор уверяет, что этого не нужно делать. Женщин я всегда плохо знал, оттого, наверное, и влипал порой в самые неприятные ситуации.

Он мрачнеет.

— Из-за этого ты и меня теперь боишься? — высказываю я догадку.

— Не то чтобы боюсь, а как бы… — Он мнется и выпаливает: — Боюсь! У тебя такое героическое прошлое.

— В каком смысле?

— Ну там победы в международных соревнованиях, кандидатская диссертация, а я что, простой строитель.

— Не скромничай! Не такой уж ты и простой.

Он довольно смеется. Но потом оговаривается:

— Все равно ты — первая встреченная мной женщина, которая не благоговеет перед деньгами.

— А чего перед ними благоговеть? — удивляюсь я. — Они все равно так или иначе уходят, их все время надо зарабатывать, чтобы свой капитал пополнять. Все равно я думаю, что деньги, даже самые большие, не дороже жизни.

— Вот видишь! Выходит, мне и поразить тебя нечем.

— А ты меня уже поразил, — просто говорю я. — Тем, что ты, несмотря на свои деньги, умеешь веселиться, вовсе не бросая их на ветер, как другие богачи. Что ты порядочный человек, хороший товарищ… Хорошо целуешься…

— Не продолжай! — говорит он каким-то осевшим голосом. Обнимает меня и начинает целовать так, что я забываю обо всем. Даже о своих неприятностях.

Глава двадцать девятая

Как мы оказываемся с Мишей в постели, я уже плохо помню. И больше не думаю ни о чем таком, что могло бы омрачить наши с ним нежные отношения.

Утром я просыпаюсь первой и потихоньку сползаю с кровати, стараясь не разбудить Михаила: пусть еще полчасика поспит.

— Уже уходишь? — спрашивает он сквозь сон.

Не удержавшись, я фыркаю: забыл, что он в моем доме.

— Ухожу, — соглашаюсь я. — Сначала в душ, а потом на кухню.

Он счастливо вздыхает и заворачивается в одеяло.

— А я еще пять минуток поваляюсь.

Душ я по привычке принимаю контрастный, хотя в какой-то момент мне не хочется лишаться этой упоительной расслабленности во всем теле.

Мое изображение в огромном зеркале подмигивает мне. Но потом в момент меняет веселую ухмылку на озабоченную.

— Радуешься? Между прочим, ночь прошла, а проблемы остались!

«Потом, — говорю я самой себе, — потом! Позволь вначале покормить моих мужчин, отправить их — кого в садик, кого на работу, а потом уже заниматься проблемами».

Сегодня у меня на завтрак блинчики со сметаной и смородиновым вареньем. В прошлом году я заморозила в холодильнике килограмма три черной смородины, а теперь достаю пакеты, пропускаю смородину через мясорубку и слегка провариваю с сахаром — отличное варенье на скорую руку посреди зимы.

Блинчики я тоже не пеку сама — в будние дни это довольно хлопотное занятие, потому я лишь в три-четыре раза складываю кусочки тонкого лаваша и обжариваю на сковороде. У меня уйма подобных рецептов на скорую руку, так что порой Катя, если у меня в очередной раз остается с ночевкой Дима, ревниво спрашивает:

— Что ты там за особо вкусные блинчики с вареньем готовишь по утрам? Это же надо часа на два раньше вставать.

Я охотно делюсь с подругой своим рецептом на скорую руку, и она всякий раз при этом советует:

— Чего бы тебе не выпустить книгу для работающих женщин, у которых обычно мало времени на приготовление пищи?

— Разве я могу быть уверенной в том, что это до меня уже не придумали? — пожимаю плечами. — Просто мы не успеваем прочитывать все кулинарные книги, которые для нас выпускают подлинные специалисты… Да и есть ли у меня время их читать?

Понятно, мальчишек мой завтрак устроит, а вот моего парня — не знаю. Вдруг он привык завтракать более плотно? Приготовив все на столе, я иду будить мальчишек, а заодно и Михаила Ивановича.

Начинаю со старшего. У него есть еще минут десять, чтобы принять душ. Или он поедет домой — ведь у меня нет мужских лезвий, а он, может, захочет побриться.

— Миша, — зову я его, остановившись в дверях. Догадываюсь, что будет, стань я поближе.

Он уже проснулся и смотрит на меня призывно.

— Времени совершенно нет, — качаю я головой. — Мне еще мальчишек будить. Иди, пока ванная не занята.

Он со вздохом поднимается.

— Впервые мне совершенно не хочется идти на работу.

— Только сегодня? Счастливый, — говорю я, — у меня такое желание возникает гораздо чаще.

Поднимается он быстро. Споро одевается.

— А вот побриться тебе, увы, нечем, — развожу я руками.

— Ничего, — машет он рукой, — у меня в офисе есть все необходимое.

— Да, и еще, у меня на завтрак блинчики с вареньем. Но если ты привык завтракать плотно, я успею приготовить тебе отбивную.

— Достаточно блинчиков, — бормочет он, — это будет и так сверх лимита, если учесть, что частенько я вообще не завтракаю.

— В общем, быстро делай все свои дела — и марш на кухню!

— Слушаюсь! — лихо отвечает он.

С мальчишками приходится потруднее. Точнее, с нашим маленьким гостем. Дима Самойлов обычно капризничает по утрам, а Мишка встает без нытья, как настоящий солдат. Раз! — и готов.

— О, дядя Миша! — слышу я голос сына через некоторое время. — Вы ночевали у нас.

— Спал на диване, — признается его тезка. На всякий случай. Не знает, как к этому отнесется мальчик. — Представляешь, забыл на работе ключи, пришлось к вам в квартиру попроситься.

— А как же вы теперь?

— Ну, теперь меня охранник пустит в здание, и я возьму ключи со своего стола…

Что выдумывает, надо же! Вообще-то прежде случалось, что кое-кто из моих знакомых мужчин оставался в моей квартире, но никто из них вот так не докладывал сыну, почему он это делает. На ходу выдумал целую историю: ключи он забыл. Но от этого почему-то мне становится весело. Приятно, что к моему пусть и маленькому сыну мой мужчина относится с уважением.

За столом у нас царит веселье, хотя обычно мама в таких случаях делала нам замечание:

— Когда я ем, я глух и нем!

Но мне это тоже нравится. Мальчишки сразу подтягиваются. Димка и думать забыл о том, чтобы капризничать. Я с грустью размышляю о том, что бедные дети не знают, каково это — завтракать за одним столом с взрослым мужчиной, который отвечает на все их вопросы и даже обещает не только весной взять теперь уже обоих мальчишек на ипподром, но и побывать с ними — не через три месяца, а завтра! — на стройке самого настоящего бассейна.

Я только открываю рот, чтобы сказать — а садик? Но потом вспоминаю, что завтра суббота. Значит, Михаил собирается заниматься с мальчишками и в свой выходной день?

От умиления, кажется, я готова расслабиться, но тут мой взгляд падает на кухонные часы.

— Быстро завтракать, — кричу я, — и одеваться. Мы опаздываем в садик!

Не слишком ли часто в последнее время?

Михаил и здесь не оставляет мальчишек вниманием. С его помощью Димка одет в две минуты, и его друг, по-моему, даже несколько досадует, что привык быстро одеваться сам.

Пока происходит эта суета, я успеваю позвонить Любаше и попросить ее через полчаса прийти в наш офис.

— Давай я мальчиков сам отвезу? — предлагает мне мой возлюбленный.

— А ты знаешь, где это?

— Если это садик «Степашка», то как не знать? — посмеивается он. — Ведь я же его и строил!

Остается лишь согласно кивнуть и не спеша проверить, как я одета и не забыла ли взять с собой ключи и мобильник.

Мальчишки усаживаются в джип и машут мне руками. Мордашки у них довольные, так что я поневоле вздыхаю: что поделаешь, если на всех не хватает нормальных отцов?!

Конечно, я не успеваю Михаилу объяснить, зачем тороплюсь в офис. Мне и в самом деле не терпится побыстрее начать свое расследование, но совсем не в такой последовательности, как советовал мне Найденов.

Я выбрала одного человека — Любашу, девушку, в которой уверена на сто процентов. Я просто не могу ошибиться, иначе тогда грош цена мне как педагогу. Эта девушка не может быть виноватой прежде всего по причине своей трепетной любви к «рукопашке». И она слишком порядочна, если можно быть порядочной слишком…

Вспоминается Любашина принципиальность в таких вопросах, в которых другие девушки могли спасовать или просто промолчать. Она никогда не боялась сказать в глаза любому самые нелицеприятные слова, если считала, что человек в чем-то виноват. На нее обижались, с ней мало кто дружил, но надежнее человека я все-таки не знала. По крайней мере среди спортсменов.

Надо же, в своей жизни я сталкивалась всего с двумя девушками по имени Любовь, но одна из них меня ненавидела и готова была сжить со свету, а другая — любила и была всегда честна со мной…

Именно с ней я решила посоветоваться, как провести свое собственное расследование.

— Это хорошо, что ты мне позвонила, — говорит Любаша, раздеваясь и без приглашения присаживаясь к столу в ответ на мой удивленный взгляд — девушка не из тех, кто злоупотребляет панибратством. — Давай между собой не церемониться, а? Мы же ровесницы, а наше положение, судя по всему, аховое.

— Пока не совсем, но я не могу не думать о том, что кто-то среди нас…

— Меня подозреваешь? — интересуется она совершенно спокойно, без тени обиды.

— Нет, не подозреваю, потому и позвала.

— Спасибо за откровенность. Это и в самом деле не я, но то, что кто-то из нас, я тоже уверена. Только вот зачем?

— Знаешь, дошло до того, что кто-то из наших девчонок — я только сейчас об этом вспомнила — подставил мне подножку, когда я шла к гробу.

— Подножку? — изумляется Люба. — А я еще подумала, что это наша шефиня на ногах не держится, выпила, что ли? Но тогда это уже наглость. То есть кто-то совсем ничего не боится.

— Причем настолько, что спокойно рассказывает о том, что мы вовсе не телохранители, а… сама знаешь кто…

— Вот именно, с этой сплетни все и началось. Кто знает, не уверь себя этот Загорулько…

— Загоруйко.

— Какая разница, все равно подонок! Но он ведь решил, что Алина разыгрывает из себя недотрогу, в то время как сама… Да мало ли что он себе напридумывал!

— И представь, как в такой атмосфере работать?

— А почему все-таки ты позвала меня? — продолжает допытываться Любаша.

— Потому что я уже думала: вдруг мне придется уйти, тогда я передала бы свою фирму тебе.

— Мне? — Она приятно удивлена. — А знаешь, я бы согласилась… Правда, деньги смогла бы выплачивать тебе только частями.

— Догадываюсь!

Мы с улыбкой переглядываемся.

— Постой, а почему вообще возник этот вопрос? Чего вдруг ты решила уходить? Насколько я помню, нашей фирме нет и года…

— Просто я поняла, что оказалась слишком самонадеянной. Особо не интересовалась вами. Следователь сказал, Алина была девушкой, ну, ты понимаешь, я имею в виду физиологию…

— Не может быть! — говорит Любаша, не сводя с меня глаз. — А я еще удивлялась, почему она мужиков сторонится? Честно говоря, даже подумала, уж не розового ли оттенка девочка… Прости, она же умерла, а я в таком тоне…

— Вот именно, а почему она сторонилась, никто из нас не знал, правда же? В том числе и я. И теперь скорее всего и не узнаем!

— И это тебя мучает? — понимающе кивает Любаша.

— Мучает. Какой же я директор, если не знаю о своих сотрудниках самого главного? К тому же как педагог я могла бы поинтересоваться, что с девушкой происходит, ведь Алина из нас была самая молодая.

Любаша некоторое время размышляет.

— Ладно, мы еще не решили более насущную проблему, — напоминает она. — И ты знаешь, что я придумала на досуге? А давай обратимся к ясновидящей.

— Что? Я не ослышалась?

— Догадываюсь, ты в это не веришь. Но, между прочим, к ней даже менты обращались, и она им помогала.

— Кого именно ты имеешь в виду? Их же у нас полно. Поди знай, которая та самая.

— Ясновидящая Наталья, — на полном серьезе сообщает Любаша, хотя я все жду, что в последний момент она заявит, будто пошутила. — А что, мы ведь ничего не теряем!

В самом деле ничего. Но я все колеблюсь.

— Собери фотографии всех девчонок. Да что там собери! У нас же есть хороший групповой снимок, не так ли?

Действительно есть. Но я все медлю, все жду, что меня осенит какая-то более удачная мысль. Увы!

— И кто к ней пойдет?

— Конечно, ты! — уверенно говорит девушка. — Чтобы никаких сомнений не было. Да мне и некогда. Я, между прочим, работаю по контракту, если вы еще помните, Ванесса Михайловна. Предупредила клиента, что на час задержусь. Не стоит ведь злоупотреблять, правда?

— Правда, — со вздохом соглашаюсь я. — Там, у этой ясновидящей, наверное, очередь?

— А ты позвони, — улыбается Любаша. Она видит меня насквозь, понимает, что идти мне не хочется. — Тебе назначат время.

Как на прием к министру, честное слово. Но приходится звонить. И идти к назначенному времени — к четырнадцати часам.

Не верю я ни в каких экстрасенсов, а тем более в ясновидящих. Первые по крайней мере хоть как-то по-научному звучат, а ясновидящие? Лучше бы я послушалась Михаила и посидела бы, читая личные дела. Вдруг бы меня и осенило…

Но, как говорится, не до жиру, быть бы живу.

Ясновидящая Наталья на ясновидящую совсем не похожа. По крайней мере как я себе такого человека представляла. Молодая женщина с гладко зачесанными русыми волосами сидит за обычным столом — никакого особого интерьера, никаких мистических знаков. В ответ на мое приветствие здоровается.

И поскольку я молчу, приготовившись совсем не к такой картине, и не сразу нахожу подходящие слова, она заговаривает первая:

— Вы хотите узнать, кто в вашем близком окружении испытывает к вам такую зависть, что совершает ради этого самые недостойные поступки?

— Но откуда вы… — бормочу я в совершенном изумлении, потому что все еще думаю, будто это шарлатанство. — Ах да…

Я поспешно лезу в сумочку и достаю фотографию, на которой снята вместе со своими девушками. Снимок хороший, отчетливый — мы снялись в тот самый день, когда открылась фирма «Афина». Наше охранное агентство.

Ясновидящая кладет фотографию на стол и простирает над ней руку. Этот жест мне кажется театральным — впрочем, я пришла сюда с определенным убеждением, от которого так трудно враз отказаться.

— Один человек на этой фотографии недавно умер. Вот эта девушка, третья слева.

Третья слева — Алина, но пока что такое угадывание меня не убеждает. Снимок девушки был напечатан в городских газетах, и ясновидящая вполне могла его видеть.

— Действительно, ее похоронили позавчера, — говорю я.

— А крайняя девушка справа затаила на вас злобу. Вы встречались с мужчиной, которого она любила, и теперь считает, что вы сломали ей жизнь. Она думает, что вам все легко дается и что она заслуживает не меньшего успеха… Это бывает.

Ясновидящая неожиданно улыбается мне.

— Не расстраивайтесь, к сожалению, завистники всегда рядом с успешными людьми. Если бы их зависть порой не материализовалась самым страшным образом, на них можно было бы не обращать внимания… Вы еще хотели что-то узнать?

— Спасибо, — шепчу я, просто-таки раздавленная ее сообщением, — больше ничего!

Я поднимаюсь, чтобы уйти, но она останавливает меня жестом руки:

— Подождите. Если вы встречаете человека, от которого, как вы чувствуете, исходит на вас поток отрицательной энергии, посмотрите в точку, которая находится как раз посредине между бровями. В районе третьего глаза. И скажите: «Соль да вода!» Это защитит вас.

— Спасибо. До свидания.

Я торопливо иду к двери, как будто ясновидящая опять скажет мне что-нибудь такое, от чего я приду в еще большее замешательство.

Крайняя девушка справа на снимке — Маргарита. Когда девчонки рассказали мне, что она завела роман с клиентом, я не придала этому значения. То есть, правильнее будет сказать, не придала того значения, которое этот случай имел.

Ничего здесь не было случайностью: ни глупый роман — я теперь вспомнила, с нами заключал контракт известный художник, но как мужчина внешне совершенно неинтересный. Зная пристрастия Маргариты — она первым делом смотрела, чтобы мужчина был ростом не ниже метра восьмидесяти, со спортивной фигурой, непременно молодой. Или ровесник, или моложе… Можно было сразу догадаться, что здесь нечисто, а я проявила акт милосердия, простила якобы увлекшуюся клиентом девушку…

— Кому нужны эти вонючие старики! — брезгливо говорила она.

Я бы скорее поверила, что Маргарита завела роман с сыном клиента, но никак не с художником, которому было под семьдесят, да и внешне он никак не мог привлечь внимания разборчивой девицы: низкорослый, пузатый и не слишком опрятный. То, что он был при этом незаурядным человеком, Маргариту вряд ли прельстило бы… За что же она меня так ненавидит?

Надо было задать этот вопрос ясновидящей Наталье. Она бы наверняка ответила, а теперь гадай… Да и какая разница, кто он, тот, с кем у меня был роман, кто, как считалось, был Маргаритиным мужчиной? Чего без толку гадать?

Вот как мне аукнулось мое отношение к временным связям с мужчинами — я не воспринимала их всерьез. Не то чтобы любовников у меня было так уж много, но обычно, встречаясь с тем или иным из них, я заранее знала, что мы все равно расстанемся. Причем по моей инициативе.

Значит, она нарочно устроилась ко мне в фирму… Смотря кто был ее любимый… Во всяком случае, не помню, чтобы я мужчину у кого-нибудь уводила. Я предпочитала не встречаться с женатыми. Разве что однажды позволила себе это с Путейцевым. И во второй раз — с Макаровым. Меня оправдывает лишь то, что их жен я лично не знала.

Выходит, мужчина, которого любила Маргарита, не был ей ни мужем, ни постоянным любовником… Тогда кто, кто он?!

В любом случае мне необходимо встретиться с Маргаритой. Пусть выскажет мне все в глаза. Тем более что после случившегося работать нам вместе когда-нибудь вряд ли придется.

Глава тридцатая

В мобильном телефоне у меня записан номер Маргариты, как, впрочем, и всех моих девушек. Для того чтобы я в любой момент могла дозвониться к ним и получить отчет, кто из них чем занят.

— Слушаю вас, Ванесса Михайловна, — отзывается она.

— Рита, ты не могла бы ко мне подъехать?

— Когда? — Мне кажется, или в ее голосе и в самом деле звучат некие панические нотки?

— Хорошо бы прямо сейчас.

— Что-то случилось?

— Пока нет, но вполне может случиться.

Это я говорю просто так, чтобы заинтриговать Маргариту. Меня все еще смущает полученный от ясновидящей ответ. А вдруг она ошиблась?

Но с другой стороны, Михаил вообще советовал мне поговорить в таком ключе с большим числом девушек. То есть я обидела бы не одну Маргариту. В любом случае она передо мной провинилась, потому пусть немного пострадает… если она все же ни при чем.

Я открываю ее личное дело, хотя прежде читала его и ничего особенного в нем не увидела. Прежде всего я увидела, что мы с ней, как и с Любашей, ровесницы. Родились в одном году и с разницей всего в три месяца. Но видимо, в отличие от других моих девушек — приблизительно одного возраста, с разницей в два-три года — я слишком рано повзрослела. Прежде всего рано стала жить без родителей, рано начала ездить по соревнованиям, где, как известно, царят довольно жестокие взрослые нравы и приходится сражаться за свое место под солнцем, даже если тебе всего тринадцать лет…

Итак, Маргарите скоро двадцать восемь лет, а семьи нет. И не было. Отчего же такая интересная женщина до сих пор не смогла создать ее себе? Даже на обычном официальном фото видно, какие у нее огромные красивые глаза, красивой формы губы, роскошные длинные волосы… и при том что-то в ее лице такое… Обреченность? Нет. Скорее, затаенная обида…

— Разрешите, Ванесса Михайловна?

Я поднимаю голову — быстро же она домчалась. Некоторое время мы смотрим друг другу в глаза. Она вдруг понимает, что я знаю. Несколько секунд колебаний — она думает, что можно сделать вид невинно оклеветанной, но, видно, решает больше не притворяться.

Она садится за стол напротив меня и достает из кармана пачку сигарет. От неожиданности я даже забываю сказать, что у меня в кабинете не курят. Да и Маргарита вроде бы прежде не курила.

Потом, глубоко затянувшись, говорит:

— Вот скажи, почему одним — все, а другим — ничего?

Старая песня. Неужели зависть такая прогнозируемая штука? Одно и то же: обида на судьбу, вернее, на человека, к которому эта судьба, кажется, более благосклонна.

— И чего это у меня — все? Сын, которого я воспитываю одна?

— Не притворяйся! — чуть ли не шипит она. — Я много думала об этом. Вот что в тебе есть такого, чего нет во мне? Почему мужчины падают к твоим ногам, а ты их еще этими самыми ногами пинаешь, в то время как я должна их завоевывать всеми правдами и неправдами?!

— И ты решила мне в этом помешать?

— Я решила тебе отомстить.

— В результате чего умерла Алина.

Я нарочно возвращаю ее на землю с этих мстительных высот, чтобы она осознала, чем ее месть отозвалась.

— При чем здесь Алина? — все еще не «врубается» она. Или делает вид. Мстительнице не хочется ощущать себя причастной к убийству.

— А при том, что некий мерзавец решил, что раз она девушка по вызову, то и он может этим воспользоваться. А когда Алина попыталась дать ему отпор, просто убил ее.

— Ты все это придумала! — недоверчиво шепчет Маргарита и не сводит с меня глаз, будто ждет, что я сию минуту в этом признаюсь.

— Для чего?

— Чтобы показать, какая я мерзкая.

— Ничего я не собираюсь показывать, — говорю я с неожиданной усталостью. Получается, что я собиралась сразиться с монстром, а это оказалась всего лишь маленькая дрянь. — Только вот не понимаю: ты из-за этого пошла на свою месть, из-за того, что у меня все есть?

— Из-за того, что ты жизнь мне разбила! — кричит она.

— Тем, что взяла тебя на работу.

Она меняется на глазах, будто съеживается, меркнет и говорит с запинкой:

— Что, ты в самом деле не знаешь?

— А что я должна знать? — Я терпеливо продолжаю вопрошать, потому что раз решила разобраться, так надо идти до конца.

— Леня. Леонид Бунич! Ты увела его у меня.

— Что — Бунич?

И тут я начинаю хохотать. Понимаю, что мой хохот походит на истерику, но никак не могу остановиться. Отсмеявшись, я встаю и наливаю себе из холодильника стакан минералки, чтобы залпом выпить.

— Леня никому не может принадлежать. Это все равно что пытаться присвоить себе ветер. Сколько у него с тех пор было женщин, ты не знаешь?

Маргарита опускает глаза.

— И ты всем им будешь мстить?.. Надеюсь, ты помнишь, сколько времени я с ним встречалась?

— Двадцать два дня, — будто рапортует она.

— Ты что, на меня досье собирала?

Какая глупость! Вместо того чтобы заниматься делом, чего-то добиваться, она выбрала самое легкое — шипеть гадюкой и кусать тех, кто проходит мимо…

— Ты вообще когда-нибудь любила? — отвечает она вопросом на вопрос.

— Какое твое дело! — взрываюсь я. — Кто ты такая вообще, чтобы я перед тобой отчитывалась?

— Я — твоя смерть! — говорит она театрально и вынимает из куртки… пистолет.

Эту девочку не иначе дурной поп крестил! Хорошо, что я вышла из-за стола и теперь он мне не мешает — Маргарита стоит всего шагах в четырех от меня.

И не промедливаю ни секунды. Пока она вынимала оружие из куртки, я уже к ней летела, уходя с линии огня. Не хвастаясь могу сказать: Маргарита не успевает и пикнуть, как ее оружие оказывается в моих руках.

Господи, где она взяла такую старую ржавую дрянь? Если эта железяка когда-то и стреляла, то не позже, чем лет сто назад, а после того валялась на помойке. Из нее невозможно выстрелить, даже если очень захочешь.

Мне не до нежностей. Я так разозлена, что показываю все, на что способна. Она, увы, не может оказать мне достойное сопротивление. Вот еще один мой промах: до сегодняшнего дня я была уверена, что все мои девушки одинаково профессиональны.

Приходится связать Маргариту рукавами ее собственной куртки и толкнуть в кресло — пусть передохнет.

А сама я подхожу к телефону и делаю вид, что набираю номер.

— Куда это ты звонишь? — пытается освободиться она. Неужели думает помешать мне?

— В милицию. Скажу, что ты ворвалась в офис, угрожая мне оружием…

— Да оно же не стреляет!

— Но я-то об этом не знала. А ты, значит, хотела меня просто попугать…

— Чтобы ты в ногах повалялась, выпрашивая у меня оставить тебе твою жалкую жизнь!

Неудобно вроде смеяться в такой ситуации, но хочется. Просто театр абсурда. Нет на нее хорошего психиатра!

— Тебя не поймешь: то ты мне завидуешь, то считаешь мою жизнь жалкой… Определись наконец.

Я еще раз взглядываю на искаженное яростью лицо Маргариты и будто в раздумье говорю:

— А впрочем, милиция нам и не нужна. Лучше я позову сюда всех наших девушек и расскажу, как ты ославила их на весь город.

— Я о них ничего такого не говорила!

Поняв, что попала в точку — вот чего Маргарита боится! — я продолжаю:

— Как же так — не говорила? А кто утверждал, что они проститутки?

— Не-ет! — кричит она в бессилии.

— Да-а! — передразниваю я. — Девушки по вызову именно так и называются.

Она вдруг начинает рыдать. Громко, с подвыванием, мне даже становится стыдно: ее обвиняю, а сама заигралась! Устроила целое шоу. От злости, конечно. Не думала, что Маргарита настолько глупа. Любит она, видите ли, Ленечку, нашего прославленного тенора! Чего бы ей уж сразу не влюбиться в какого-нибудь министра или президента…

— Простите меня, Ванесса Михайловна, пожалуйста!

Теперь она канючит, давит на жалость. Я присаживаюсь на стул неподалеку от нее.

— Давай-ка подумаем, что нам с тобой делать? Работать у меня ты больше не сможешь, это факт. А чем станешь заниматься?

Маргарита смотрит на меня с подозрением: ее приводит в недоумение мой доброжелательный тон.

— Может, тренером? — говорит она и смотрит выжидающе.

Со стороны, наверное, картина, которую мог бы увидеть посетитель офиса, может привести его в шок.

— А если у тебя появится ученик по-настоящему талантливый? Ты сможешь надписать на своем подарке ему: «Победителю-ученику от побежденного учителя»? Не сможешь. Ты точно так же станешь ему завидовать и сделаешь все, чтобы помешать ему выдвинуться!

Она смотрит на меня и качает головой: нет, нет!

— Значит, хорошего тренера из тебя не получится, — констатирую я, — Ну признайся, чему ты еще завидовала в моей жизни? Что есть у меня такого, кроме мужчин, а у тебя нет?

— У меня нет диссертации, а я могла бы преподавать… — продолжает талдычить она.

— Так напиши.

— За тебя небось ее кто-то написал. Очередной твой мужик, а за меня кто напишет?

Я понимаю, что бесполезно доказывать: моя диссертация написана мной от первой до последней буквы.

— Ладно, с диссертацией проехали. Что еще?

— У меня нет своей фирмы! — зло цедит она.

— А кто тебе мешает ее открыть?

— У меня нет денег.

— Возьми кредит.

— А потом всю жизнь выплачивай!

— О Боже! — Я хватаюсь за голову. Встаю и начинаю ходить по кабинету. Завистники — это люди, которые считают, будто в чужих руках все больше и лучше. Притом не хотят делать никаких усилий, а сидят и ноют, почему им не везет!

Я ловлю себя на этой ожесточенности и мысленно смеюсь. Что делать с такими, как Маргарита? Учить их добиваться своего? Насильно? Ведь когда человек упорно работает, ему не до зависти. Что же это, зависть — удел лентяев? Интересно, психологи со мной согласятся, или я всего лишь изобрела велосипед, а они об этом и так знают?

Подхожу к ней, развязываю и говорю:

— Уходи, чтобы глаза мои тебя не видели!

Она недоверчиво смотрит на меня.

— И девчонкам не скажете?

— Не скажу… А насчет Алины… Скоро суд над ее убийцами. Сходи послушай, может, поймешь, до какой страшной черты доводит человека зависть!

— Простите меня, — бормочет она, одергивая куртку.

— Бог простит, — говорю я, не оборачиваясь.

Слышу, как она медленно бредет к двери, чтобы закрыть ее за собой. Вот она взялась за ручку…

Я оборачиваюсь.

— Маргарита!

Она с надеждой смотрит на меня, хотя какую я ей могу дать надежду?

— Последний вопрос: скажи, зачем ты на кладбище поставила мне подножку? Какой смысл был так рисковать?

— Я — подножку? — изумляется она. — Но зачем?

И я понимаю, что так оно и есть. Маргарита и в самом деле этого не делала.

— А, тогда извини, я ошиблась.

Она медленно закрывает за собой дверь, а я хватаюсь за голову: что происходит? Значит, у меня вовсе не один недоброжелатель!

Глава тридцать первая

Я без сил опускаюсь в кресло и задумываюсь. Ничего Маргарита не поймет, кажется мне. Как и то, что своей гнусной ложью она способствовала убийству человека. Хотела сделать плохо мне, а подвела всех девчонок. Выходит, зависть еще и глупа.

Или, точнее, она бьет не прицельно… Завистник слишком необъективен. У него замылено зрение.

Нет, если завистник умен, он может и попасть в цель… Просто Маргарита не слишком умна…

Я складываю и раскладываю смешавшиеся в кучу мысли и образы. Рассказываю самой себе, с чем мне по жизни пришлось столкнуться. А ведь я самая обычная женщина, которая чего-то смогла добиться. Как же тогда завидуют тем, кто на самом верху общественной лестницы?

Итак, я выяснила, кто та завистница, кому не дают покоя мои успехи. Только такие уж большие эти успехи? Это моя жизнь. Я живу ее так, как считаю нужным, вот и все. Не жду, когда на меня с неба прольется золотой дождь. Не смотрю, что за забором у других…

Чем я больше думаю о своем бизнесе, тем больше уверяюсь в том, что он не для меня. Маргарита невольно помогает мне взглянуть на все со стороны, а так, кто знает, сколько бы еще я плыла по течению?

У Любаши наверняка получится лучше. Сейчас позвоню ей, и завтра начнем передачу фирмы из одних рук в другие.

Что еще осталось невыясненным — кто поставил мне подножку? Выходит, уже не кто-то из моих девушек, как подумалось мне в первый миг. Этого человека нет на групповом снимке, иначе ясновидящая сказала бы мне об этом.

Может, это сестра Алины?

Буквально три дня назад я и думать не думала о том, что у меня есть недоброжелатели, а теперь их набирается вагон и маленькая тележка…

— Ты повернулась к ней спиной? — орет на меня Найденов.

Не знаю, чего вдруг, но он приезжает ко мне в офис почти сразу же после ухода Маргариты. И застает меня в раздумьях, еще тепленькую, так что я рассказываю ему о случившемся во всех подробностях.

— Ну да, повернулась. А что, мне надо было провожать ее до двери и кланяться: спасибо, сэнсэй, за науку?!

— А если бы она тебя чем-нибудь ударила по голове?

— Ты уж совсем меня за дурочку держишь. Во-первых, она была на каблуках…

Он пытается открыть рот и что-то возразить.

— …Во-вторых, у меня в кабинете, как ты видишь, паркет, и по нему бесшумно не подкрадешься. А в-третьих, какого лешего ты врываешься ко мне среди дня, да еще и кричишь?

Найденов сразу становится мягким и покорным, с виду. Наверняка его работники таким шефа не видели, и говорит:

— Не хватало еще нам с тобой поссориться накануне эпохального события.

— Это еще какого? — смотрю я на него с подозрением.

— Накануне нашей свадьбы, конечно!

Ах да, ведь Михаил Найденов сделал мне предложение. Будучи в постели. Мало, что ли, анекдотов о том, что обещают в постели. Я, конечно, пропустила это мимо ушей. Успела лишь подумать: какой порядочный человек — соблазнил девушку и тут же на ней женится!

— Между прочим, ты мне давал время! — вспоминаю я.

— Какое? — теперь не соображает он.

— На раздумье!

— А что, тебе так нужно время?

— Конечно, я же девушка серьезная, я не могу позволить себе совершать опрометчивые поступки.

— Смеешься, да? — обижается Михаил.

— Мы сегодня увидимся? — спрашиваю я, чтобы не давать ему время на обиды.

Но он не отвечает на мой явный намек: мол, поговорили, и иди себе по делам!

— Значит, говоришь, выяснила, кто змея, которую ты на груди пригрела?

— Выяснила, — вздыхаю я.

— А чего так тяжело вздыхаешь?

— Да вот думаю, куда бы мне пойти на работу?

— У тебя что, отбирают фирму?

— Зачем отбирают, я сама ее отдаю.

— И тебе непременно надо работать?

— Ну ты и спросил! А на какие шиши я стану содержать сына, платить за садик и вообще…

— Думаю, муж тебя вполне сможет обеспечить.

— Какой муж? — в запале кричу я, но потом соображаю: он же все о своем предложении! Это меня несколько обескураживает. Я привыкла отшучиваться, когда со мной заводят разговоры о замужестве. Но кажется, Найденов вовсе не из тех, кто спокойно примет мой отказ.

— Значит, ты обманула меня, когда сказала, что подумаешь?

— Миш, — говорю я просительно, — ты же меня совсем не знаешь.

— То есть ты считаешь, что я не знаю о тебе всего? — уточняет он. — Да пойми ты, что люди, которые живут в браке, много лет друг друга узнают. Это ведь интереснее, чем знать все и уже ничего нового от своего супруга не ожидать.

Я и сама не знаю, почему упираюсь. То есть я, как выясняется, не могу себя не грызть. Теперь к тому же вспоминаю о встрече с Макаровым и бичую себя за легкость, с которой пошла с ним на интимные отношения. Зачем Михаилу такая подруга жизни? Разве не может он найти себе скромную, тихую девушку, которая будет ему верной женой?

— Я тебе не нравлюсь? — спрашивает он в упор.

— Нравишься. Но я не могу пока сказать, что люблю тебя.

— Вот потому нам и нужно узнать друг друга поближе, для чего нужно пожениться.

— А почему бы нам с тобой не пожить в гражданском браке? — решаю я сделать некоторую уступку.

— Потому что мне нужна жена, а не как бы жена! — злится он.

Пора мне остановиться. И подумать, чего я в жизни хочу. Может, стоит прекратить этот бег за достижениями, раз уж прошлое больше не держит меня за горло?

Вот ведь судьба подарила мне встречу с настоящим мужчиной, который уверенно идет по жизни, своего добивается и хочет на мне жениться, а я все не могу примерить к себе свою будущую жизнь в качестве жены богатого человека.

Мне кажется, что я что-то потеряю свое, то, чего я за эти годы добилась. Я не феминистка, нет, но за эти годы я как-то втянулась. То есть этот самый бег теперь — мое второе «я».

— А где мы будем жить? — спрашиваю, чтобы не молчать.

— Я начал строить дом… два года назад, но для себя одного делать это не слишком хотелось. Думал, а вдруг женюсь и жена перепланирует весь мой дом. Что же тогда, перестраивать? Уж лучше пусть постоит на нулевом цикле, и если ты надумаешь, ты сама решишь, где у нас будет спальня, а где детская.

Мне понравилось это: а вдруг женюсь? После широко растиражированных образов богатых мужчин, склонных непременно к смене любовниц на все более молоденьких, любимым утехам в саунах и, как особый шик, в охотничьих домиках, Найденов как-то выбивается из общего ряда.

— Ты не обидишься, если я подумаю еще немножко? — говорю я, а он вдруг начинает злиться.

— Скажи, что тебя смущает? Раз уж говоришь, что я тебе нравлюсь, значит, наше будущее не безнадежно? Как будто ты что-то важное утеряешь, выйдя за меня замуж.

Вот, в самую точку. Боюсь, это уже буду я — не я. Михаил станет моей надеждой и опорой, я буду за ним как за каменной стеной, пока в один прекрасный момент он не придет домой и не скажет…

Трясу головой, чтобы прогнать наваждение.

— Я скажу тебе завтра.

— Хорошо, — вздыхает он, — завтра так завтра.

И уходит.

Я сажусь за свой стол: у меня еще куча дел, их нужно привести в порядок, если в самом деле я хочу передать свою фирму Любаше.

Странно, что я не испытываю особой жалости. У меня вообще все чувства как бы приглушены. Я разучилась бурно радоваться, хохотать во все горло, даже плакать — вот что оставили мне шесть лет самоистязаний.

В голову упорно лезут мысли: чем я буду зарабатывать свой хлеб? То, что я имею несколько часов лекций в Академии физкультуры, вовсе не хватит мне для привычной жизни. Внутренний голос пытается пискнуть: мол, вот же он, выход, согласиться быть женой Найденова.

Отстань! Я стараюсь не слушать этого змея-искусителя. Нельзя же выходить замуж только потому, что будущий муж может легко разрешить все твои материальные проблемы.

Вообще у меня есть мечта: собственная спортивная школа для детей и подростков, где я стала бы обучать детей по своим методикам. Просто мне было не под силу такую школу открыть, одно оборудование потянуло бы не меньше чем на полмиллиона зеленых. Интересно, Найденов смог бы найти для меня такую сумму, или все деньги у него вложены в бизнес? Так часто говорят богатые мужья моих приятельниц, когда не хотят оплачивать какие-то крупные счета.

Ближе к концу дня мне звонит Любаша:

— Ванесса Михайловна, вы не передумали… ну, насчет нашего вчерашнего разговора?

— Не только не передумала, а еще больше укрепилась в своем мнении. Приезжай, надо обсудить наши дела.

Люба приезжает примерно через час, но я не замечаю бега времени, приводя в порядок документы и свои мысли.

— Любаша, — вздохнув, говорю я, когда мы устраиваемся в кабинете за моим столом, — к сожалению, я передаю тебе дело в худшем состоянии, чем оно было прежде. Во-первых, у тебя остается всего семь девушек. Точнее, шесть, потому что ты — седьмая. Ира, как ты знаешь, ушла в манекенщицы. Правда, взамен Екатерина Григорьевна дает тебе свою бывшую манекенщицу…

— Она — рукопашница? — У Любы округляются глаза.

— Нет, конечно, — смеюсь я, — в секретарши. Я пыталась все делать сама и теперь вижу, что не стоило. Да и как без секретарши? Никакой солидности у директора. Даже кофе сам себе варит.

— Мой совет насчет ясновидящей оказался правильным? — осторожно спрашивает Любаша.

— Правильным, — киваю я, — потому у тебя и девушек теперь на одну меньше… А впрочем, ты можешь ее и не увольнять, тебе-то она ничего плохого не сделала.

— Позволь я угадаю, кто это?

— Попытайся.

— Маргарита.

— Правильно. А как ты догадалась?

— Методом исключения. Я стала перебирать девушек и представлять, кто из них такого сделать не мог. Осталась всего одна.

Я усмехаюсь про себя: то же советовал мне Найденов. Послушалась бы его, не пришлось бы тратить триста рублей на ясновидящую… Только вот смогла бы я так же уверенно, как Любаша, сказать, кто это?

Звонит мой служебный телефон.

— Алло, — говорю я в трубку и слышу знакомый голос:

— Ванесса, это я.

Боже мой, Сергей Макаров. Нет, я думала, он сильнее. Он показался мне таким крутым. В смысле силы характера. Ни за что! Никогда! Не увидимся! Прощай навек! Слова-то какие говорил, а хватило его надолго?

— Вот, значит, на чем горят разведчики, — говорю я.

— Через два дня я приеду, — сообщает он. — Мы увидимся?

— Увы, — вздыхаю я, — но буквально час назад один человек сделал мне предложение руки и сердца и я его приняла.

— Ванесса, что ты такое говоришь? Разве можно шутить с такими вещами?

— Между прочим, я вовсе не шучу… А что ты вообще себе придумал? Что я всю жизнь проживу одна? Нет, милый, я тоже хочу иметь семью. Мне надоело быть тягловой лошадью, которая тянет повозку, рассчитанную на силу двоих.

— Я мог бы тебе помогать. Материально.

Люба делает вид, что не слушает, но не слышать она все равно не может. Что ж, у меня все равно нет выбора — да и скрывать мне особенно нечего.

Сегодня Сергей все говорит невпопад. Потому что не знает, как я изменилась за это время. Наверное, он еще не встречал людей, которые бы так быстро менялись.

Но у меня словно открылись глаза. Теперь с каждым его словом я все больше укрепляюсь во мнении, что мне нужно вовсе не это. Точнее, то, что мне нужно, Макаров дать не может.

— А он, твой будущий муж, знает о том, что между нами было?

Ой, как мелко! А еще капитан. Занимается откровенным шантажом.

— А твоя жена знает о том, что между нами было? — отвечаю я вопросом на вопрос.

Слышно, как он обреченно кряхтит.

— Не звони мне, Сережа, — устало говорю я. — Меня больше нет для тебя, смирись с этим.

И кладу трубку.

— Любаша, — прошу я, — ты еще немного подождешь? Буквально один звонок.

— Пожалуйста, — пожимает она плечами. — Тут столько документов надо просмотреть.

Я набираю телефон Найденова.

— Миша, а если мы с тобой подадим заявление в загс, как быстро, ты думаешь, нас распишут?

— Если сегодня подадим, то завтра, — обрадованно говорит он.

— Так ты за мной заедешь?

— Конечно, через пять минут!

— Ну, так-то торопиться, может, и не обязательно.

— Обязательно. Пока ты не передумала.

— Я не передумаю. Мое слово тверже гороха!

— Ну ты даешь! — восхищенно присвистывает Любаша. — За три минуты дала отставку одному мужику и приняла предложение другого.

— А еще десятью минутами раньше успела продать свою фирму… Свидетелем ко мне пойдешь?

— Если позовешь, пойду, — соглашается Любаша.

Только одна мысль меня смущает: Катя приедет, а я уже замужем. И на свадьбу ее не позвала. Нет, официальная часть завтра, а свадьба — только после возвращения Кати. Это мое окончательное решение!

Примечания

1

Здесь и далее — стихи Анатолия Мовшовича.

Content

Лариса Кондрашова
Шоу для завистницы

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Примечания