Юджин О'Нил

Крылья даны всем детям человеческим

Пьеса в двух действиях, семи картинах

Действующие лица

Джим Хэррис.

Миссис Хэррис — его мать.

Хэтти — его сестра.

Элла Дауни.

Шорти.

Джо.

Микки.

Белые и негры.

Капитан |

Женщина} из Армии спасения.

Действие первое

Картина первая

Много лет назад окраина Нью-Йорка. Перекресток трех улиц, где кварталы белых граничат с кварталом цветных. В глубине красное кирпичное четырехэтажное здание треугольником в плане. В его нижнем этаже бакалейная лавка. Вдоль двух улиц к горизонту тянутся четырехэтажные многоквартирные дома с пожарными лестницами, на которых теснятся люди — белые на той улице, что уходит влево, черные — на улице, уходящей вправо. Жаркий весенний день. На тротуаре забавляются дети; их восемь: два черных мальчика и две черные девочки, два белых мальчика и две белые девочки. Они играют в шарики. Одного из черных мальчиков зовут Джим Хэррис. Рядом с ним, держа в руке его шарики, сидит Элла Дауни — маленькая, лет восьми, белокурая девочка с нежным бело-розовым личиком. Дети самозабвенно погружены в игру. Мимо снуют прохожие — негры, свободно отдающиеся дыханию весны; белые, более сдержанные в проявлении своих чувств. Слов прохожих не слышно, но время от времени доносится их смех — веселый непринужденный смех негров, негромкий и натянутый — белых. Грохот поездов, несущихся по эстакаде, пыхтенье паровозов, мерное громыхание повозок, цоканье лошадиных копыт по булыжникам — все сливается в нестройный, беспрерывный уличный гул. В одном из домов, где живут белые, кто-то заливается гнусавым фальцетом: "И только пташка в золоченой клетке…" А на улице, где обитают черные, какой-то негр выводит: "Пошлю я крошке своей телеграмму…" Стихает пение, и люди в домах разражаются смехом — разным по характеру на разных улицах. Потом наступает тишина. Заходящее солнце озаряет перекресток последними лучами. Дети продолжают играть.

Белая девочка (подталкивает локтем брата). Ну пойдем, Микки!

Микки (грубо). Отстань!

Белая девочка. Ах так! Дома получишь за это, вот увидишь. (Собирается уходить.)

Микки. Пошла отсюда!

Белая девочка. Вот дождешься, влетит тебе!

Микки (обеспокоенно). Иду, иду, не видишь, что ли! Подожди!

Черная девочка (черному мальчику). Пойдем, слышишь Джо. Скорей, а то нам тоже достанется.

Джо. Иди сама.

Микки. Ну, кончили, что ли? Мне надо бежать! (Вскакивает.)

Шорти. И мне тоже! (Вскакивает.)

Другая черная девочка (испуганно). О господи, как поздно-то.

Джо. Мне шарик!

Микки (Джиму). Ворон, ты выиграл! Поиграем завтра?

Джим (весело). Конечно, Мик. Давайте все приходите! (Смеется.)

Шорти. Я приду! Надо ж отыграться!

Джим. Приходи!

Девочки. Ну скорее же, пошли!

Шестеро детей собрались идти и вдруг замечают, что Джим с Эллой задержались и смущенные стоят рядом. Дети начинают поддразнивать их.

Джо. Поглядите-ка на Ворона! Вот это да, невесту себе завел! (Смеется, и за ним все остальные.)

Джим (смущен). Перестань, Шоколадка!

Микки. Поглядите-ка на этих дурачков! У-у-у!

Мальчики хохочут.

Девочки (показывая пальцем на Эллу).

Краснощечка! Краснощечка!

Как тебе не стыдно,

На лице все видно!

Элла (потупившись). Перестаньте.

Белая девочка. А он книжки ее в школу таскает.

Черная девочка. Не могла получше найти себе?! Смотри, какие у него ножищи.

Все смеются. Джим, взглянув на Эллу, смущенно ставит одну ступню на другую.

Элла. Не ваше дело! (Яростно кидается на них.)

Девочки с визгом и смехом кружатся и скачут как безумные.

Все. Вот и попались! Вот и попались!

Микки. Дурачок, Ворон. Девчоношник! В Краснощечку втрескался!

Джо. Поиграй с ней в куклы!

Шорти. Девчоношник, девчоношник!

Элла вдруг принимается плакать.

Все (торжествующе вопят). Плакса! Плакса, красная вакса!

Джим (внезапно, сжав кулаки, в бешенстве бросается на них). Заткнитесь! Или я измолочу вас!

Все бросаются врассыпную, довольные тем, что вывели его из себя. (Робко подходит к Элле, переминается с ноги на ногу; вдруг выпаливает.) Перестань реветь! Я прогнал их!

Элла (успокоившись, признательно). Спасибо.

Джим (с гордостью). Теперь они не посмеют. Я любого из них в порошок сотру. (Протягивает руки и напрягает бицепсы.) Потрогай, какие мускулы.

Элла (робко трогает его руку, с восторгом). Вот это да!

Джим (покровительственно). Ты, Краснощечка, никого не бойся, когда я рядом.

Элла. Джим, не называй меня так, пожалуйста.

Джим (раскаиваясь). Не обижайся, я не знал, что это тебе не нравится.

Элла. Ужасно не нравится.

Джим. А ты не обращай на них внимания. Завидуют они тебе, понимаешь?

Элла. Завидуют? Почему?

Джим (показывая на ее лицо). Да вот из-за этого. Красивое оно у тебя. Румяное, беленькое.

Элла. А мне не нравится!

Джим. Оно красивое… такого… ни у кого нет.

Элла. А я его ненавижу. Я бы хотела быть черной… как ты.

Джим (с испугом). Что ты, что ты! Тогда б тебя задразнили вороной, шоколадкой или трубочистом.

Элла. Ну и пусть.

Джим (нахмурившись). А то и черномазой.

Элла. Ну и пусть!

Джим (робко). Пусть?

Элла. Да, мне все равно.

Неловкое молчание.

Джим (внезапно). Знаешь, Элла… С того дня, как я ношу твои книги в школу и из школы, я три раза в день ем мел. Мне парикмахер Том посоветовал. Он говорит, что от этого я стану белым. (С надеждой.) Как — я еще не посветлел?

Элла (утешая его). Да, кажись… Самую капельку.

Джим (притворяясь беззаботным). Похоже, этот Том наврал и посмеялся надо мной! От мела меня только мутит…

Элла (с любопытством). А зачем тебе хочется быть белым?

Джим. Потому что… да просто… мне белая кожа нравится больше.

Элла. А мне нет. Мне черная больше нравится, хочешь, поменяемся? Я буду черной, а ты… (Хлопает в ладоши.) Вот было бы здорово, если бы так случилось!

Джим (неуверенно). Да… быть может…

Элла. Меня б тогда все звали Вороной, а тебя Краснощечкой!

Джим. Пусть бы попробовал кто-нибудь называть тебя черномазой! Я убил бы сразу!

Долгая пауза. Затем Элла застенчиво берет мальчика за руку. Они смотрят друг на друга, стараясь не приближаться.

Элла. Я тебя люблю.

Джим. И я тебя люблю.

Элла. Хочешь быть моим милым?

Джим. Да.

Элла. А я буду твоей подружкой?

Джим. Да… (Торжественно.) Вот… клянусь — ни один из этих типов отныне не назовет тебя Краснощечкой! Не то придется иметь дело со мной.

Солнце зашло. Улицу окутали сумерки. Из-за угла выходит шарманщик. Наигрывает "Анни-Руни". Держась за руки, дети слушают. Шарманщик, кончив крутить шарманку, уходит. Становится совсем темно.

Элла (внезапно). Господи, до чего темно! Достанется мне.

Джим. И мне.

Элла. А мне все равно.

Джим. И мне.

Элла. Встретишь меня завтра, когда пойдешь в школу?

Джим. Конечно.

Элла. Ну, я бегу теперь.

Джим. И я.

Элла. Я люблю тебя, Джим.

Джим. Я люблю тебя, Элла.

Элла. Помни же.

Джим. И ты помни.

Элла. До завтра.

Джим. До завтра.

Они бегут в разные стороны, потом оба сразу останавливаются и оборачиваются.

Элла. Не забудь же!

Джим. Никогда! Клянусь!

Элла. Лови! (Она посылает ему воздушный поцелуй и в страшном смущении убегает.)

Джим (потрясенный). Боже! (Поворачивается и убегает.)

Картина вторая

Действие происходит на том же перекрестке. Прошло девять лет. И снова в разгаре весна, и снова вечер, несколько более поздний, чем в первой сцене. Ничто почти не изменилось. На одной улице по-прежнему живут белые, на другой черные: по-прежнему облеплены людьми пожарные лестницы, и та же бакалейная лавка на том же самом углу. Только ритм улицы стал каким-то механическим, потому что пар и лошади теперь вытеснены электричеством. Шагают взад и вперед белые и черные прохожие. Смеются почти так же, как в первой сцене. С улицы белых доносится пение; высокий тенор гнусаво тянет: "Хотел бы я обнять девчонку…", а негр словно отвечает ему: "И только дружбу получил я в ответ…" И снова, как только прекращается пение, на обеих улицах раздается смех. Наконец наступает тишина.

Темнеет, и на углу вспыхивает фонарь, обливая улицу бледным сиянием. На перекрестке появляются двое — белый (это Шорти) и черный (это Джо). У них повадки заправских хулиганов и бездельников. По улице проходит юноша лет семнадцати, провожающий девушку примерно своего возраста. Оба одеты в свои лучшие наряды, — он в черном костюме с белым крахмальным воротничком, она в белом платье.

Шорти (презрительно). Вот это парочка! Гляди, кто это! (Девушке, с издевкой). Эй, Лиз! Ты что, старых друзей не признаешь?

Девушка (испуганно). Здравствуй, Шорти.

Шорти. Вы чего это расфуфырились? На выпускной вечер, что ли? (Пытается преградить им дорогу, но они шарахаются от него в сторону и убегают.)

Джо. Ату, ату! Вот наддали!

Шорти довольно ухмыляется.

Шорти (взглянув вдоль улицы). А вот и Микки топает.

Джо. Как он работал вчера в полуфинале?

Шорти. Чистый нокаут!

Джо. Этот парень далеко пойдет. Глядишь, еще чемпионом будет!

Шорти (тоном знатока). Да, шансы у него есть, особенно если девок бросит. Бабы — его слабость!

Слева появляется Микки. На нем кричащий костюм, сдвинутая набок соломенная шляпа с яркой лентой. У него типичное лицо боксера, развязные манеры забияки. Под глазом красуется огромный синяк — след вчерашнего боя. Говорит чванливо.

Джо и Шорти. Здорово, Микки!

Микки. Привет.

Джо. Слышал, здорово ты вчера отделал…

Микки. Еще как! И блок не помог. (Меняя тему.) Вот что. Видели, как эти двое прошли на выпускной вечер?

Шорти (подмигивая). Ну?.. А тебе что?

Джо (хихикая). Микки хочет получить медаль за хорошее поведение.

Микки. Конечно! И на задницу повесить!

Все смеются.

Ну хватит! Эллу Дауни не видели?

Шорти. Краснощечку? Нет, она тут не появлялась.

Микки (решительно). Ты брось так называть ее, понял? По морде захотел? Чтоб я не слышал. Она моя девушка, запомни!

Джо (осмеливается шутить). Какая по счету? Десятая?

Микки (польщен). Может, и десятая. Но теперь — самая настоящая.

Шорти (показывая направо, с насмешкой). Посмотри! Как Джим Ворон куда-то вырядился!

Джо (с отвращением). Что, этот черномазый тоже школу кончает?

Шорти. Подзови-ка его.

Появляется Джим Хэррис. Он в черном костюме и в белой рубашке с крахмальным воротничком.

Держится спокойно, но лицо расстроенное и напряженное.

Джим (доброжелательно). Привет, друзья!

Они молча и презрительно оглядывают его.

Джо (неприязненно). Школу сегодня кончаешь?

Джим. Да.

Джо (сплюнув). Ух, черт! Больно важным становишься…

Джим (улыбаясь, мягко). Второй уж раз пытаюсь. В прошлом году провалился.

Джо. За каким дьяволом тебе это нужно? Что ты с образованием делать-то будешь? Сидеть на шее у матери?

Джим (твердо). Собираюсь учиться дальше — на адвоката.

Джо (с насмешкой). Боже, и черномазый туда же!

Джим (гневно). Не смей так называть меня — перед ними.

Джо (забираясь). Ты что, открещиваешься? Я покажу тебе…

Микки (толкает обоих, грубо). А ну, прекратите! По углам! (Повернувшись к Джиму, грубо.) Эй, ты! А Краснощечка сегодня вечером что, тоже школу кончает?

Джим. Ты хочешь сказать — Элла…

Микки. Краснощечка Дауни, хочу я сказать. Мне нет надобности церемониться с ней. Она моя девушка.

Джим (мрачно). Да, сегодня Элла кончает школу.

Шорти (подмигивая Микки). Бахвал, а?

Микки (подмигивая Шорти, многозначительно). Под дых захотел, так получит!

Джим стоит сдерживаясь, чтобы, не наброситься на него.

Джим (выпаливает). Микки, я хочу поговорить с тобой. Один на один.

Микки (с удивлением и издевкой). Ха, черт возьми!

Джим (взволнованно). Это очень важно, Микки.

Микки. Да? (Испытующе смотрит на него, затем небрежным кивком головы предлагает Шорти и Джо отойти и приближается к Джиму.)

Шорти. Это что-то новое!

Джо (мстительно). Подожди, попадешься ты мне, Джим!

Микки. Ну, давай свои важные новости. Мне некогда — у меня свидание.

Джим. С… Эллой?

Микки. А тебе какое дело?

Джим (с трудом подыскивая слова). Вот что… я хотел сказать… Я слышал… все, что о тебе говорят… Я знаю, как ты обращаешься с девушками… Но с ними — это не мое дело, а с ней… Элла ведь другая… не похожа на них.

Микки (оскорбительным тоном). Кто это тебе наболтал, а?

Джим (угрожающе подняв кулак). Посмей только!

Микки (он так ошеломлен этой угрозой, что невольно отступает назад). Кончай комедию! (Вдруг почувствовав себя оскорбленным.) Послушай, Ворон! Ты что, не соображаешь, что я мог бы дать тебе — неделю не поправился бы!

Джим. Я только прошу тебя, Микки, не поступай бесчестно.

Микки. Тебе-то что? Она же на тебя, вшивый козел, плюнуть не хочет. Ей противен один вид черномазых.

Джим (с отчаянием). Я… знаю… Но раньше… когда мы были детьми…

Микки. Забудь об этом. Теперь другое дело.

Джим. Даже если ей противны цветные, я все равно друг ей.

Микки. Цветные! Называй правильно: черномазые. Вся беда в том, что уж очень вы наверх лезете. Знай свое место, понятно? Старик твой кое-какие деньжата на мелочной торговле сколотил, и ты пролезть к белым хочешь… Купить себе образование, адвокатом заделаться, черт возьми. Сделку с любым обтяпать можно, но запомни: как был ты черномазым, так навек и останешься. Почему ты не хочешь быть таким, как Джо, как другие? Нет, тебе обязательно надо лезть к белым. А там тебе места нет, запомни это…

Джим (дрожа). Когда-нибудь… я докажу тебе…

Микки (отворачивается от него). Проваливай ты!

Джим. Думаешь, я смирюсь… буду служить грязным белым…

Микки (взрываясь). Что-о-о?!

Джим (с силой). Попробуй только обидеть ее, я тебе покажу! Я все о тебе открою… Напишу в газеты… Пусть все узнают, каковы вы, белые…

Микки (взбешен). Черномазая сволочь! Сейчас челюсть сверну! (Приняв стойку боксера, с лицом, искаженным злобой, бросается на Джима.)

Джим, не защищаясь, ждет, полный достоинства.

Шорти. Бросьте сейчас же! Ишь разъярились! А вон и милашка Дауни идет.

Микки. Доберусь до тебя в другой раз.

Справа входит Элла Дауни. Ей семнадцать. У нее тот же, что и раньше, бело-розовый цвет лица. Она очень хороша, но ее портит вызывающая манера держаться.

Элла (при виде Микки лицо ее расплывается в улыбке). Привет, Микки! Не опоздала? Я так рада, что ты вчера победил. (Почувствовав, что что-то произошло, смотрит то на одного, то на другого.) Что с вами?

Микки. Да вот этот болван… (Презрительно кивает на Джима.)

Джим (почтительно). Здравствуй, Элла.

Элла (резко отворачиваясь). Привет! (К Микки.) Пошли, проводи меня, я тороплюсь.

Джим (быстро). Подожди… минутку… (С болью.) Элла… тебе противны… цветные?

Микки. А, заткнись!

Джим. Пожалуйста… ответь.

Элла (с притворным смехом). О! Что это? Еще один экзамен?

Джим (настойчиво). Пожалуйста, ответь.

Элла (с раздражением). Да нет, что ты… Ведь я училась вместе… Ведь некоторые из моих прежних… подруг… я с ними была вместе в одной школе…

Джим. Ты ненавидишь меня, Элла?

Элла (смутившись, с еще большим раздражением). Он что — пьян? Почему — ненавижу? Никого я не ненавижу.

Джим. Тогда почему же ты столько лет почти не разговариваешь со мной?

Элла (резко). А о чем говорить-то с тобой? У нас нет ничего общего.

Джим (с болью в голосе.) Может быть, теперь… Но вот когда-то… На этом самом углу… ты помнишь?

Элла. Ничего я не помню! (Сердито.) С чего это ты вдруг вздумал соваться ко мне? Голову, что ли, потерял от того, что школу окончил?

Джим. Нет. Я только хочу помочь тебе, Элла.

Элла. Скажите на милость! Ты забываешься. Кому нужна твоя помощь, хотела бы я знать? Заткнись и не приставай ко мне!

Джим (настойчиво). Если когда-нибудь тебе будет нужен друг — настоящий друг…

Элла. Мне хватит друзей среди людей… моего круга. (С раздражением.) Надоел же ты мне! Проваливай к черту! (Торопливо уходит.)

Трое юношей хохочут. Микки спешит за ней. Джим подавлен. Он делает несколько шагов и бессильно опускается на пустой ящик у бакалейной лавки.

Шорти. Выпить охота. Джо, пойдем со мной — я угощаю.

Джо (все это время он не спускал с Джима сердитого, презрительного взгляда). Иди, Шорти, я сейчас, только потолкую с этим. (Показывает на Джима.)

Шорти. Как хочешь, дело твое. Пока! (Уходит, насвистывая.)

Джо (некоторое время стоит, уставившись на Джима недобрым, сверкающим взглядом. Затем, плюнув на ладони, угрожающе придвигается к Джиму, погруженному в раздумье. Остановившись перед ним и видя, что он равнодушен ко всему, взрывается). Послушай, черномазый. Мне есть кое-что сказать тебе по секрету. Кто ты такой? Ты что о себе мнишь? Не мой ли старик работал с твоим в доках, пока твой не обзавелся собственной лавочкой? Твой старик копил монеты, а мой пиво на них покупал — вот и вся разница между ними. А ты что от меня нос воротишь?

Джим (не выходя из задумчивости). Я друг твой, Джо.

Джо. Нет, тоже мне друг! Не пойму, что ты за птица! Зачем тебе твое учение? Зачем выряжаешься и твердишь, что собираешься стать адвокатом? Что значит все это втирание очков, притворство, напыщенность, важничанье и нежная болтовня, твое открещивание от черномазых? Уж не хочешь ли ты белую кожу купить на денежки старика своего, как Микки говорил? Кто ты такой? (Взбешенный молчанием Джима.) Говорить не хочешь? Так я выколочу из твоей шкуры… (Одной рукой хватает Джима за грудь и, сжав другую в кулак, подносит его к лицу Джима.) Отвечай, пока я не свернул морду тебе. (Трясет его.) Черномазый ты или нет, я спрашиваю? Черномазый?

Джим (спокойно, взглянув ему прямо в глаза). Да. Черномазый. Мы оба черномазые.

С минуту они глядят друг на друга. Джо остывает. Он опускается на ящик рядом с Джимом, предлагает ему сигарету, Джим берет ее, и Джо, чиркнув спичкой, дает ему прикурить, затем прикуривает сам.

Джо (затянувшись сигаретой, удовлетворенно). Да ты, парень, почему не сказал это с самого начала?

Джим. Мы оба черномазые.

На углу улицы появляется тот же шарманщик, который был в первой сцене. Шарманщик играет: "Возьми конфетку…" Юноши слушают, глядя прямо перед собой. Шарманщик удаляется, наступает молчание.

Джо (поднимается с ящика). Пойду выпью холодненького пивка. (Собирается идти. Затем останавливается.) А тебе не пора в школу? (Уходит.)

Джим по-прежнему сидит на ящике, уставившись перед собой.

Картина третья

Тот же перекресток. Пять лет спустя. Ничто не изменилось. Весенний вечер. Фонарь, стоящий на углу, льет безжалостный свет на лица прохожих. Уличный шум по-прежнему громок, только стал более прерывистым и однообразным, натруженным. Проходят двое, один белый, другой черный. Оба утомленные; зевают. Больше не слышно смеха ни в домах белых, ни в домах негров. С улицы, где живут белые, тот же тенор еще более гнусавым фальцетом, чем прежде, поет последнюю строчку песни: "Когда я расстался с тобою…" Ему вторит негр: "И ждал я Роберта Ли…" И затем все стихает.

Входит Шорти — типичный гангстер. Напевая под нос, он ждет кого-то, вглядываясь в даль улицы.

Шорти (возмущенно). Долго мне тут ждать тебя? (Начинает напевать.) "Завернулась она в кимоно, зарядила ружье, чтоб прикончить того, кто обидел ее". (С презрением.) Элла не такая! Ружье не для нее! Шума поднимать не будет! Подсластим немного — это подбодрит ее.

Входит Элла, одета очень бедно. Она бледна, глаза ввалились; говорит холодно и устало.

Ты получила письмо?

Элла. Потому и пришла.

Шорти. Как поживаешь?

Элла. Хорошо.

Пауза.

Шорти (смотрит на нее с недоумением, слегка обескураженно). Мне казалось, что ты хочешь услышать от меня что-нибудь о Микки?

Элла. Нет, не хочу.

Шорти. Значит, тебе безразлично, где он и что с ним?

Элла. Да, безразлично.

Шорти. С каких это пор?

Элла. Давно.

Пауза.

Шорти (улыбаясь отвратительной подлой улыбкой). Между нами говоря, детка, ты и другие девчонки, которых он бросил, скоро расквитаетесь с ним. Я в курсе его дел. Слежу, как он тренируется. В следующем бою, помяни мое слово, ему конец. И это будет дело ваших рук, тех, кого он кинул, и тех, кто кинул его. Все вы будете на стороне его противника; лучших секундантов не сыщешь. Вы ему и лицо ополоснете, и оботрете губкой, и полотенцем помашете. И Микки ни одного удара не отразит, будто вы все тяжелым грузом повиснете на нем. И он сразу брякнется на колени… (Опускается на колени, подражая боксеру, который не очень твердо держится на ногах.)

Элла. Я бы очень хотела увидеть, как он окажется на коленях.

Шорти …А потом — бац врастяжку! Вышел из игры! Судьи считают: раз… два… десять! Нокаут! С Микки кончено. (Говоря это, он проделывает все, что должно произойти с Микки, бросается плашмя на мостовую. Поднимается, злобно смеется.)

Элла. Для меня он не существует. Уж давно. (Пауза.) Ты зачем позвал меня?

Шорти. Он меня послал.

Элла. Зачем?

Шорти. Подкинуть деньжат тебе. (Вытаскивает из кармана пачку денег и нехотя протягивает ей.)

Элла (равнодушно смотрит на деньги). Зачем?

Шорти. Это тебе.

Элла. Мне не нужно.

Шорти. Тогда для ребенка.

Элла. Ребенок умер. От дифтерита.

Шорти. Что ты говоришь? Когда?

Элла. Давно.

Шорти. Почему же ты не написала Микки?

Элла. К чему? Он бы только обрадовался.

Шорти (помолчав). Ну что ж, это к лучшему.

Элла. Пожалуй, так!

Шорти. Ты помирилась со своими?

Элла. Это невозможно.

Шорти. Живешь одна?

Элла. Одна. В Бруклине.

Шорти. Работаешь?

Элла. На фабрике.

Шорти. Дурочка. Для тебя есть работенка и полегче.

Элла. Я знаю, что ты имеешь в виду, но не выйдет!

Шорти. Поразвлечься немного не хочешь? Пожить как следует…

Элла. Я уж пожила.

Шорти (насмешливо). Собираешься утопиться? Брось, девочка. Я помогу тебе подняться. У меня есть связи.

Элла (равнодушно). Ты грязная собака. Как это никто не убил тебя до сих пор?

Шорти. Вот что! А ты кто такая? Говорят, шляешься с этим Вороном Джимом.

Элла. Джим мой единственный друг.

Шорти. Этот черномазый?

Элла. Джим единственный белый на всем свете. Белый и добрый. А черные — вы, насквозь черные!

Шорти. Черномазый любовник! (Швыряет ей в лицо деньги. Они падают на землю.) Послушай-ка, ты! Микки велел передать, что у него с тобой все кончено. За этим он и прислал меня. (Искоса поглядывает на нее. Пауза.) Ты не подымешь шума?

Элла. Для чего? Он свободен. Ребенок умер. Я тоже свободна. Дурных чувств к нему у меня нет. Но скажи ему: мысленно я буду на его следующем матче. По твоему совету — рядом с его противником. Буду считать — девять… десять. Нокаут! Ну и все, а теперь проваливай.

Шорти (смотрит на нее со злой насмешкой). Чокнутая! Все вы чокнутые. И все жаждут возмездия! Ну а я жажду выпить. Прощай! (Уходит.)

На углу появляются несколько человек Армии спасения, поющих "Пока мы не припадем к ногам Иисуса"; останавливаются около Эллы. Вперед выходит капитан Армии спасения.

Капитан. Сестра…

Элла (подымает брошенные Шорти деньги и швыряет всю пачку в его шляпу). Получайте. Спасайтесь сами. А от меня отстаньте.

Женщина из Армии спасения. Сестра!

Элла. Не называйте меня так. Я еще не ваша подопечная.

Они медлят, не зная, что делать дальше.

Оставьте меня одну.

Те уходят под звуки барабана. Элла садится на ящик, бессильно опустив руки. Входит Джим Хэррис. Он возмужал, хорошо одет. У него доброе, умное лицо, в глазах выражение большой душевной напряженности.

Джим (радостно и вместе с тем удивленно). Элла! Я только что встретил Шорти.

Элла (улыбаясь открыто и нежно). Он приходил от Микки.

Джим (опечаленно). Вот как!

Элла (приглашая сесть рядом). Сядь, Джим.

Джим садится. Пауза. (Равнодушным тоном.) С этим кончено, Джим… Я свободна.

Джим (устало). Никто не свободен, Элла… Мы свободны только делать то, что должны.

Элла. Почему ты вдруг помрачнел?

Джим. Сегодня я получил уведомление из юридической школы. Я снова провалился.

Элла. Бедный Джим!

Джим. Не жалей меня! Я готов избить себя. Пять лет — а я все еще на том же самом месте. А должен был кончить в два года.

Элла. Почему ты не бросишь совсем?

Джим. Никогда.

Элла. Но в конце концов — зачем тебе быть адвокатом?

Джим. Это для меня все. (Взволнованно.) Если бы я стал адвокатом, я бы осмелился…

Элла. На что?

Джим. Нет, ни на что. (Помолчав; взволнованно.) Не могу объяснить… Но меня словно огнем жжет. Все эти провалы — удар по моей гордости. Клянусь, знаний у меня больше, чем у любого из моего класса. Мне надо учиться еще напряженней. Тружусь я чертовски много. И все так хорошо укладывается у меня в голове — все в стройной системе. А вот на экзамене, когда меня вызывают и я встаю… со всех сторон смотрят на меня лица белых… я чувствую на себе их взгляды — и вот тут голос у меня начинает дрожать, внезапно все вылетает из головы, я ничего не помню. Слышу, как начинаю заикаться… теряюсь… и возвращаюсь на место… Чтобы смеялся кто? Нет. Все очень добры. (С яростъю.) Скорее снисходительны, будь они прокляты! На мне словно проклятье какое-то…

Элла. Бедный Джим…

Джим (с горечью). То же происходит на письменных экзаменах. Недели напролет занимаюсь по ночам. Перестаю спать. Не остается ничего, чего бы я не знал или не понимал. Но вот на экзамене получаю задание. Просматриваю его, прекрасно соображаю, как ответить на каждый вопрос. Белые вокруг меня принимаются писать. Как они уверены в себе — даже те, у которых, я-то уж знаю, ничего в голове нет. Я же знаю все, но все куда-то улетучивается… исчезает. В голове пусто, я сижу как дурак, силюсь вспомнить хоть что-нибудь… Но тех крох, что мне удается наскрести в памяти, слишком мало для экзамена… хотя я знаю все, что требуется.

Элла (с сочувствием). Джим, послушай. Перестань терзаться. Брось все, это совсем тебе не нужно.

Джим. Нужно больше, чем кому-либо. Нужно, чтобы я смог жить.

Элла. Что тебе это даст?

Джим. С точки зрения других — ничего. С моей — все!

Элла. Но ведь в остальном ты лучше всех на свете.

Джим (смотрит на нее). Значит, ты понимаешь…

Элла. Конечно! (С чувством.) Разве я не вижу, как ты добр ко мне! Только ты, единственный из всех, не отвернулся от меня. Единственный, кто понял меня, — несмотря на то, что я так гнусно относилась к тебе.

Джим. Но раньше… очень давно… ты относилась ко мне хорошо. (Улыбается.)

Элла. Ты для меня — белый, Джим. (Берет его руку.)

Джим. Белый — для тебя?

Элла. Да.

Джим. Любовь всегда светлая. (Очень робко.) А я всегда любил тебя…

Элла. И теперь? После всего…

Джим. Всегда.

Элла. Я очень хорошо отношусь к тебе — лучше, чем к кому бы то ни было.

Джим. Это больше, чем я надеялся.

На углу улицы появляется шарманщик… Он играет "Анни-Руни". Держась за руки, Джим и Элла сидят рядом, слушают.

Элла, а ты смогла бы когда-нибудь выйти за меня замуж?

Элла. Да, Джим.

Джим (словно испугался того, что она так быстро согласилась). О, Элла, не говори сразу. Подожди. Подумай хорошенько, что это значит для тебя. Подумай — я не тороплю тебя. Я буду ждать месяцы… годы…

Элла. У меня никого нет. Мне нужно, чтобы кто-нибудь помог мне. И я чтобы помогала кому-то, Джим, — не то конец.

Джим (страстно). Я помогу… я знаю, что могу помочь, я отдам всю жизнь, чтобы помочь тебе… Для этого я и живу.

Элла. А я смогу помочь тебе? Смогу?

Джим. Да, о да, Элла. Уедем за границу — туда, где к человеку относятся с уважением, где нет различий между людьми… где все добры и под любой кожей видят прежде всего человеческую душу. Я не прошу у тебя любви, — не смею надеяться на нее… Мне ничего не нужно… Я буду ждать… Мне нужно только знать, что ты добра ко мне… Быть около тебя, беречь тебя… Чтобы ты забыла прошлое… перестала страдать. Служить тебе, лежать у твоих ног как верный пес… склоняться над твоей постелью, смотреть на тебя, как нянька, когда ты спишь. Хочу защитить тебя от зла и горя… Отдать тебе жизнь и душу, и все свои силы… успокоить тебя, сделать счастливой, стать твоим рабом, да, черным рабом… поклоняться тебе, как святыне… (Бросился на колени. В самоотречении; произнося последние слова, касается лбом земли.)

Элла (тронута и встревожена). Джим! Джим! Ты сошел с ума! Я тоже хочу помочь тебе, Джим! Я хочу…

Картина четвертая

Несколько недель спустя. Улица перед старой кирпичной церковью в том же квартале города. Церковь стоит во дворе, за старой железной оградой с воротами посредине. Справа и слева от ограды тянутся мрачные многоквартирные дома. Кажется, что своими плотно занавешенными окнами-глазами они недружелюбно смотрят на происходящее. Зелеными шторами закрыты и высокие узкие церковные окна, расположенные по обеим сторонам тяжелой двери. Яркое солнечное утро. На улице необычная тишина, словно все затаилось и чего-то ждет.

С улицы, где живут негры, доносится сильный, но приглушенный голос тенора. Первый куплет его песни полон какой-то детской грусти:

Порой я, как голубь печальный, тоскую,

Порой я, как голубь печальный, тоскую,

Как голубь, тоскую.

В следующем куплете выражена мечтательность и восторженность юноши:

Порой я парю, как орел в поднебесье,

Порой я парю, как орел в поднебесье,

Орел в поднебесье.

В третьем глубокая печаль — результат житейского опыта:

Порой я не знаю, зачем я родился,

Порой я не знаю, зачем я родился,

Зачем я родился на свет.

Песня замирает, и на какое-то время воцаряется напряженная тишина. В нее внезапно врывается металлический звук церковного колокола. И словно по его сигналу люди — мужчины, женщины, дети, белые и негры — выходят из домов, выстраиваясь в два ряда, по обеим сторонам церковных ворот: белые справа, негры слева. Непримирима ненависть, с которой смотрят друг на друга представители двух рас. Распахиваются обе створки огромных церковных дверей, и из глубокой темноты храма выходят на солнечный свет Джим и Элла. Двери захлопываются за ними, словно челюсти деревянного идола, изрыгнувшего их из своей пасти. Джим и Элла одеты очень просто, он — в черном, она — в белом. Озаренные солнцем, они останавливаются, смутившись. К ним прикованы враждебные взгляды собравшихся. Они наконец замечают два стоящих друг против друга ряда людей, мимо которых им придется пройти. Вздрогнув, молодые в нерешительности останавливаются. Справа выходит шарманщик, играет мелодию "О старый, черный Джо". Когда она кончается, снова раздается удар колокола, как бы настаивающего, чтобы все разошлись.

Джим (очнувшись при ударе колокола от некоторого оцепенения, берет руку Эллы). Пойдем. Пора на пристань. Пароход скоро отойдет. Идем, дорогая.

Она хочет что-то ответить, но губы у нее дрожат. Она не в силах отвести глаза от людей, не в силах двинуться с места. Заметив это, Джим с проникновенной нежностью показывает ей на небо, побуждая поднять глаза вверх.

Взгляни, родная. Взгляни — солнце. Сколько добра излучает оно на землю! Почувствуй же его тепло — всем телом, всем сердцем почувствуй. Посмотри вверх, дорогая!

Элла устремляет глаза к небу. Лицо ее становится спокойным, она улыбается солнцу. Джим мягко тянет ее за руку, ведет через двор, сквозь церковные ворота, мимо выстроившихся на улице людей. Огромным напряжением воли заставляет ее и себя выдержать это испытание. (Волнение сказывается в истерически-восторженном, срывающемся голосе.) Смотри вверх, Элла, на небо. Оно голубое, оно благосклонно к нам. Голубое — это цвет надежды. Надежды, Элла, — для нас, родная. Небо благословляет нас. Что сказано в Библии? Падет на праведных и неправедных. Нет, это сказано о дожде. Боже, что я говорю? Все смешалось… Нет на свете никакой несправедливости. Люди все одинаковы — равны… перед небом и солнцем… перед богом… Мы поплывем по морю, окажемся по ту сторону океана — там, где родился Христос, где человек важнее всего. Мы поплывем с тобой по морю, голубому морю. Скорее на пароход!

Доходят до поворота, минуют людей. Она по-прежнему смотрит на небо, умиротворенная и спокойная.

Он на грани обморока, лицо искажено, глаза блуждают. (Кричит хрипло.) Такси! Где же оно? Такси!

Занавес

Действие второе

Картина первая

Два года спустя после свадьбы Эллы и Джима. На сцене — гостиная одной из лучших квартир в негритянском квартале, невдалеке от перекрестка, где происходили события первого акта. В комнате странная смесь старой и новой мебели: старая вычурна, с аляповатой резьбой, безвкусна; новая — разительно противоположна ей, отличается простотой и даже строгостью стиля. На одной из стен цветная фотография в тяжелой позолоченной раме. Это портрет пожилого негра с умным выразительным лицом, в мундире, украшенном множеством медалей, в треуголке — нелепый наряд, вызывающий представление о каком-то маршале наполеоновской армии при параде.

В левом углу комнаты, там, где из окна падает яркий свет, прикреплена к этажерке причудливая примитивная маска негра из Конго, вызывающая в воображении непонятные, смутные ассоциации. Маска сделана искусно, в ней воплощено религиозное вдохновение создавшего ее мастера. И кажется, что какой-то дьявольской властью она вносит в комнату странную дисгармонию.

На левой стене два окна, выходящие на улицу. В глубине комнаты дверь, ведущая в переднюю. Справа вторая дверь, закрытая красными с золотом портьерами. Она ведет в спальню и другие комнаты. Все сверкает чистотой. Стены недавно оклеены, темно-коричневыми обоями, на полу новый яркий ковер. Посреди комнаты, круглый стол красного дерева, возле него в качалке сидит миссис Хэррис, седая и приятная на вид негритянка лет шестидесяти пяти, одетая в свое лучшее, теперь уже старомодное платье. По комнате нервно расхаживает ее тридцатилетняя дочь Хэтти, сестра Джима. Волевое и тонкое лицо Хэтти говорит о ее мужестве и духовной силе. Костюм Хэтти не по-женски строг. Прелестное весеннее утро. Слева сквозь окна в комнату льется солнечный свет.

Миссис Хэррис. Пора бы им уже и приехать.

Хэтти (раздраженно). Да, пора.

Миссис Хэррис (обеспокоенно). Ты не устроишь Джиму никакой сцены, как тогда, перед его свадьбой?

Хэтти. Нет. Что сделано, то сделано, помочь уже ничем нельзя.

Миссис Хэррис. Мы не враги ей. Элла должна почувствовать, что для нас ее прошлое не имеет значения.

Хэтти. О ее прошлом я никогда и не думаю. А вот о том, что она сделала Джиму… — заставила его бросить все и убежать! Это я забыть не могу.

Миссис Хэррис. Джим любит ее, в этом все дело.

Пауза.

Хэтти (с горечью). Не знаю, любит ли она Джима!

Миссис Хэррис. Конечно, как же иначе? Конечно, любит. Не забудь, ей было трудно, очень, очень трудно… Белому труднее, чем черному.

Хэтти (возмущенно). Почему так должно быть?

Миссис Хэррис (покачав головой). Я говорю не о том, как должно быть… Должно быть по-другому. (Торжественно.) Белым и черным не нужно сближаться, у них разные дороги. Пусть белый идет своей дорогой, а черный — своей.

Хэтти. Да, и если бы к тому же они оставили нас в покое.

Миссис Хэррис. Ваш отец шел своей дорогой, и они его не трогали. Он обзавелся своим делом. У него были деньги в банке. Был свой дом. После его смерти все досталось нам. (С гордостью смотрит на портрет.)

Хэтти с раздражением вздыхает.

И меня они не трогали. Я родила четверых, двое умерли, двое остались в живых. Я вырастила вас обоих добрыми, здоровыми, дала вам образование, у вас есть деньги…

Хэтти (укоризненно). Мама!

Миссис Хэррис. Я выполняю долг, который господь возложил на меня, и белые меня не трогают.

Хэтти подходит к окну, чтобы скрыть свое раздражение. (Задумавшись; после паузы.) Все меняется, все чем-то недовольны!

Хэтти. О! (Пауза.) Пожалуй, должны были бы уже и появиться.

Миссис Хэррис. Почему ты не поехала на пристань встретить их, как я просила тебя?

Хэтти. Не могла. Наши черные лица — мое и Джима — среди сотен белых… (С горьким смехом.) Не многовато ли для нее?

Миссис Хэррис (с раздражением). Не говори так! Откуда у тебя столько гордыни? (После некоторого молчания, печально.) Хэтти!

Хэтти (повернувшись к матери). Что, мама?

Миссис Хэррис. Как я хочу вновь увидеть Джима, моего единственного… Но… как я хотела бы, чтобы он остался там! Он пишет — он счастлив. Она тоже счастлива. Им нравится там. Люди к ним добры. Их брак никого не возмущает. Почему же они не остались?

Хэтти (запальчиво). Нет, мама. Они убежали отсюда как трусы. А если они верят друг в друга, в то, что сделали, — они должны жить здесь, наперекор предрассудкам, выдержать все, быть сильными.

Миссис Хэррис. Сильными? Не очень-то они сильны, Хэтти. И не очень счастливы. Счастливыми были только в детстве.

Хэтти. А мы и не заслуживаем счастья, если не боремся вместе со своей расой, если не помогаем ей победить.

Пауза. Раздается звонок.

Звонят… Иди, мама. Я… я не могу.

Мать смотрит на нее с упреком и поспешно, раздвинув портьеры, выходит в дверь. Хэтти в ожидании нервно ходит по комнате. Долгая пауза. Наконец, раздвигая портьеры, входит Джим. Он заметно постарел и сейчас выглядит мрачным и озабоченным.

Джим. Хэтти!

Хэтти. Джим!

Нежно обнимают друг друга.

Джим. Какое счастье увидеть тебя, Хэтти! Ты чудесно выглядишь.

Хэтти (смотрит на него испытующе). Ты тоже хорошо выглядишь… Похудел, пожалуй, чуть-чуть… Устал? (Увидев, что он нахмурился.) Но где же Элла?

Джим. С мамой. (Оправдываясь.) Ей стало нехорошо… когда мы вошли. Путешествие измотало ее.

Хэтти (холодно). Понятно.

Джим. Нет. Ничего серьезного. Просто нервы. Ей надо отдохнуть.

Хэтти. Разве вы не отдыхали во Франции?

Джим. Отдыхали… но уж очень одиноко было там, в особенности ей.

Хэтти (с затаенной неприязнью). Почему же? Разве люди избегали вас?

Джим (быстро). Что ты, ничего подобного не было. (Пауза.) Но она сторонилась. Первый год все шло хорошо. Элле все страшно нравилось. Она познакомилась с французами, начала немного говорить на их языке… и я тоже. Мы очень весело проводили время… Мне и в голову не приходило, что мы захотим вернуться.

Хэтти (нахмурясь). Так что же случилось?

Джим (запинаясь). Вот, видишь ли… первый год мы жили… как друзья… как брат с сестрой… Как я жил бы с тобой…

Хэтти (хмурясь все больше и больше). Ты хочешь сказать… (Слова Джима ее несколько покоробили; после паузы.) А любит она тебя, Джим?..

Джим. Если бы я сомневался в этом… я покончил бы с собой.

Хэтти. Ты уверен, что она действительно любит тебя?

Джим. А почему же она так все переживает?

Хэтти (цедит сквозь зубы). Ах вот что!

Джим (срываясь; кричит истерически). Что ты терзаешь меня? Хочешь рассорить нас?

Хэтти (сдержанно). Нет, Джим.

Джим (умиротворенно). Прости меня, Хэтти. Нервы у меня сегодня на пределе. (Опускается в кресло и начинает говорить так, словно что-то толкает его на откровенность.) В конце концов мы стали жить очень уединенно. Элла никого не хотела видеть, говорила — нам лучше всего вдвоем. Я был счастлив, по-моему, она тоже была счастлива… по-своему… но недолго. (Пауза.) Она никуда не хотела выходить. Боялась — вдруг встретит кого-нибудь из знакомых… кого-нибудь отсюда. Поразмыслив, я решил переехать с ней туда, куда ни один турист никогда не заглядывает. Но и это не помогло. Она старалась избегать и французов, как избегала американцев. Я ничего не мог поделать с ней. Она не выходила из дому, стала бледной, нервной, всего пугалась, воображала бог знает что. В конце концов это передалось и мне, у меня тоже разыгрывалось воображение, я тоже начал нервничать. Я презирал себя, ругал дезертиром за то, что после женитьбы удрал отсюда и перестал мечтать об адвокатуре. И мне показалось, что Элла тоже презирает меня за это — за то, что я не настоящий человек!

Хэтти (возмущенно). Да как она смела!

Джим (резко). Не надо, Хэтти. (Пауза.) Все это мне только представлялось. Мы никогда не ссорились. Грубого слова никогда не сказали друг другу. Мы были очень-очень близки. И никто больше не был нужен ни ей, ни мне. Мы были одни — и вместе. (Пауза.) Но однажды я понял — больше я не вынесу такой жизни. Понял, что она тоже не вынесет. И я сказал: "Элла, поговорим откровенно, посмотрим правде в глаза и выскажем все, что наболело".

Хэтти. И вы решили вернуться?

Джим. Да. Мы поняли: да мы же стыдимся самих себя. Мы трусливо убежали от трудностей, а оказалось — мы прихватили их с собой. И вот решили вернуться домой. Здесь, на родине, вытерпеть все, а главное, изжить в себе то, что мешает нам. Мы должны доказать самим себе — да, мы любим друг друга. Только так мы освободимся от гнета, завоюем доверие, станем внутренне свободны и тогда сможем жить в мире и согласии со всеми людьми. Мы освободимся от сознания своей вины — это оно не дает нам покоя. (Выговорившись, чувствует облегчение.)

Хэтти (склонясь к брату и целуя его). Желаю успеха вам обоим… Я восхищаюсь тобой, Джим! Тобой и Эллой! Ты собираешься готовиться к экзаменам?..

Джим. Немедленно!

Хэтти. Да, Джим, ты должен! Людям нашей расы нужны такие, как ты; нужна их помощь, их руководство. (Услышав голоса матери и Эллы, замолкает, уходит в себя; лицо принимает холодное выражение.)

Джим (заметив это, предостерегающе). Помни, Хэтти, Элла больна. (Теряя самообладание, тоном приказа.) Будь приветливей, слышишь?

Входит миссис Хэррис, показывая Элле дорогу. Негритянка очень взволнована и растерянна. Элла бледна, глаза ее блуждают. Она подбегает к Джиму, словно ища у него защиты, сжимает его руки, испуганно смотрит то на миссис Хэррис, то на Хэтти.

Миссис Хэррис. Вот он, девочка. Она вообразила, что мы похитили тебя у нее, Джим.

Джим (поглаживая руку Эллы). Здесь же тебе должно быть все знакомо, Элла. Помнишь, в детстве ты иногда играла у нас?

Элла (неуверенно, через силу). Помню, как-то вечером я играла в шарики. Но это было на улице.

Джим. А Хэтти ты помнишь?

Хэтти (выходит вперед с натянутой улыбкой). Мы виделись давно… но я помню Эллу. (Протягивает ей руку.)

Элла (пожимает протянутую руку Хэтти, смотря на нее и вызывающе и вместе с тем испуганно). Я помню вас. Но вы очень изменились.

Хэтти (поведение Эллы пробуждает у нее враждебное чувство, и она говорит снисходительно). Разумеется, я же постарела. (В тоне невольно начинает проскальзывать гордость.) Я очень много работала. Сначала училась в колледже, вы это знаете, затем поступила в аспирантуру. А потом поняла, что принесу больше пользы, если отложу учебу и стану сама учить. (Устыдившись своего тона, замолкает, уязвленная равнодушием, с каким Элла слушает ее.) Я словно хвасталась, хотя вовсе этого не хочу. Я только объясняла вам…

Элла (равнодушно). Я даже не знала, что вы так много учились. (Пауза.) А где вы преподаете? Конечно, в школе для цветных?

Она произносит эти слова так высокомерно, что Хэтти с трудом сдерживается.

Хэтти. Да. В частной школе, она содержится на деньги состоятельных людей нашей расы.

Элла (неожиданно проявляя интерес). Так, значит, вам пришлось держать очень много экзаменов? Вам удалось сдать их?

Хэтти (прикусив губу). Я всегда сдавала их с честью.

Элла. Да-да, мы ведь обе окончили одну и ту же школу? Мне было очень легко учиться. Я почти не заглядывала в учебники. А вот Джим говорит — ему было ужасно трудно. Он провалился в тот год, помните? (Поворачивается к Джиму и улыбается ему снисходительно и в то же время с любовью. Хэтти возмущена, а Джим лишь улыбается в ответ.)

Джим. Да, дорогая, мне было очень трудно.

Элла. А выдержать экзамены за юридическую школу Джим так и не смог. Не смог ведь? (Ласково улыбается ему.)

Хэтти (резко). Нет, он смог бы. Он может. Если только вы дадите ему, он их одолеет.

Джим (сердясь). Хэтти!

Миссис Хэррис. Хэтти, попридержи свой язык!

Хэтти (мрачно). Простите.

Элла прижалась к Джиму, глядит на Хэтти с ненавистью. Затем оглядывает комнату; увидев маску, вскрикивает.

Джим. Что с тобой, дорогая?

Элла (показывая на маску). Вон там… Господи, что это?

Хэтти. Это маска из Конго. (Подходит к этажерке и берет маску.) Я уберу ее, если хотите. Я думала, она понравится вам. Это мой свадебный подарок Джиму.

Элла. Но что это?

Хэтти. В Африке эта маска служит моему народу во время религиозных обрядов. Кроме того, это же прекрасное произведение искусства. Ее сделал настоящий художник, может, такой же великий, как ваш Микеланджело. (Пытается вручить маску Элле.) Возьмите. Обратите внимание — какая работа!

Элла (высокомерно). Не думайте, она ничуть не пугает меня. (Смотрит на маску с отвращением.) Прекрасное произведение? Знаете ли, у некоторых людей бывают странные понятия о прекрасном. По-моему, она уродлива, глупа… такие рожи часто строят дети. (С презрением хлопает ладонью по маске.) Гадость! Нечего глазеть на меня — я смеюсь над тобой! (Собирается водворитъ маску на место.)

Джим. Если она действует на тебя, мы перенесем ее в другую комнату.

Элла (пренебрежительно). Не нужно. Пусть будет здесь, я с удовольствием буду смеяться над ней. (Вешает маску на место и вдруг решительно поворачивается к Хэтти.) Джим не собирается сдавать экзамены. Я не позволю ему.

Хэтти (взрываясь). Джим! Ты слышишь? Вот оно, кредо белых! Страх утратить свое превосходство над нами.

Элла (умоляюще). Джим… Скажи ей — пусть уйдет.

Джим (вне себя, сестре). Или ты уйдешь отсюда — или мы.

Миссис Хэррис (плача, обнимает Хэтти). Пойдем, дочка! Пойдем.

Хэтти (спокойно). Да, мама. Уйдем.

Уходят.

Джим бросается в кресло и закрывает лицо руками. С минуту Элла неподвижно стоит около него. Растерянно оглядывает комнату, смотрит на портрет, на мебель, на Джима. Она старается освободиться от гнетущей тяжести. На какое-то время это ей удается, и она становится прежней Эллой; бросается на колени перед Джимом, дотрагивается до его плеча.

Элла (нежно). Не надо, Джим! Не плачь! Ты вообразил, я правда не позволю тебе держать экзамены? Ты не так меня понял. Я очень хочу, чтобы ты их сдал, чтобы стал адвокатом. Самым лучшим во всей стране. Я очень хочу, чтобы ты показал этим лгунам и сплетникам, чтобы не болтали за нашей спиной — за какого человека я вышла. Я хочу, чтобы весь мир знал, что ты белее всех белых. Хочу, чтобы ты подымался все выше и выше — затоптал бы их в грязь. Я люблю тебя, Джим. Люблю тебя… Ты знаешь.

Джим (успокоившись, со счастливой улыбкой). Дорогая, надеюсь, я стану достойным тебя.

Хэтти (появляется в дверях; спокойно). Джим, мы уходим.

Элла. Нет. Не уходите.

Хэтти. Мы все равно собирались уйти. Это ваш дом — мамин подарок вам, Джим.

Джим (пораженный). Но я не могу его принять. Куда же вы уходите?

Хэтти. Мы сняли очень хорошую квартирку. (С гордостью и укором.) В самом сердце Черного квартала. Будем жить с нашим народом.

Джим (сердито). Вы с ума сошли! Я поговорю с мамой. (Уходит.)

Элла и Хэтти обмениваются взглядами, полными ненависти. Хэтти уходит.

Элла, все еще стоя на коленях, окидывает все вокруг каким-то странным взглядом. Затем встает, подходит к портрету отца Джима.

Элла (с издевкой). Это и есть его папаша! Вырядился, как цирковая лошадь. Ничего не поделаешь. Это в крови. Невежды. (Обращается к маске, пытаясь говорить насмешливо.) Хелло, ты! Не воображай — меня не запугаешь. Я покажу тебе. Ничего он не сдаст, вот увидишь. Ничего, даже если будет стараться тысячу лет. (Подходит к окну, смотрит вниз на улицу и бормочет.) Одни негры, только одни негры! (С внезапным волнением.) Нет, вот один и белый! Боже, да это Шорти! (Распахивает окно и кричит.) Шорти! Хелло, Шорти! (Высовывается из окна и машет рукой, с минуту смотрит вниз, отходит от окна к середине комнаты, оглядываясь, куда бы, спрятаться. Лицо искажено страданием.) Ну и ну! Надо же! Наверно, не слышал. Нет, слышал, конечно, слышал. Так кричать — мертвый поднялся бы. А может, и не услышал — дети галдят. И все же слышал! Просто не хотел тебя услышать! Не хотел! Чтоб никто не подумал, что знаком со мной. Это же так, зачем же я обманываю себя? Нет-нет! И что за корысть не отвечать ему? Сам-то он кто? Что он такое, скажите, бога ради? Сводник! Закоренелый мошенник! Не слышал! Не захотел! Да-да, не захотел! Это правда, и ты сама знаешь прекрасно. Перестань лгать себе, он прекрасно тебя слышал, но не захотел узнать тебя. Не хочет знаться с тобой. Господи, даже он! Боится — старые приятели подымут его на смех. Но почему же? Да ты знаешь почему. Вышла замуж за… да-да, знаю за кого — не хочу говорить, и так всем ясно. (Она в ужасе, пытается прийти в себя.) Перестань сейчас же! (Затем жалобно, как испуганный ребенок.) Джим! Джим! Джим! Где ты? Ты нужен мне, Джим! (Выбегает из комнаты.)

Картина вторая

Декорация первой сцены второго действия. Прошло полгода. Стены как-то осели, потолок навис; мебель, портрет, маска кажутся для этой комнаты слишком громоздкими. Вечер. За столом сидит Джим. Он погружен в изучение книг по юриспруденции, стопкой лежащих перед ним. Огромным физическим усилием заставляет себя сосредоточиться, отчего лицо его напоминает лицо бегуна у финиша. Лоб покрыт испариной. Он без конца повторяет вслух одну и ту же фразу, время от времени ударяя себя кулаком по лбу. И все же, вопреки собственной воле, без конца отвлекается, вздрагивает при каждом звуке, раздающемся в других комнатах или на улице; взгляд блуждает, и, наконец, позабыв о своих занятиях, он устремляет глаза на портьеру. Видно, он подавлен горем. Со стоном захлопнув книгу, подходит к окну и, открыв его, опускается на стул, положив руки на подоконник и склонив на них голову. Он смотрит в темноту. Лицо его освещается фонарем, стоящим под окном на углу улицы. Раздвигается портьера, и входит Хэтти.

Хэтти (видит, что брата нет за столом). Джим! (Заметив его.) Ах, вот ты где? Что ты тут делаешь?

Джим (повернувшись к сестре). Отдыхаю. Мозги проветриваю. (С натянутой улыбкой.) Приходится-таки попотеть над этими юридическими книгами. (С тревогой.) Как она?

Хэтти. Заснула. Сейчас ей лучше побыть одной, и я ушла на минутку. (Пауза.) Что доктор сказал тебе, Джим?

Джим. Ничего нового. Говорит — ей нужен покой, отдых. (С горечью.) Но как это сделать, он не сказал. Не оставил никакого рецепта. (Пауза.)

Хэтти. Джим, я думаю… Тебе надо уйти от нее… или ей от тебя… на время.

Джим (вспылив). И ты, как этот доктор. По вашему, все очень легко и просто. Сделай вот так, и все будет хорошо. А не выходит! Жизнь не такая простая штука, — наша, во всяком случае. (Пауза.) Мы не можем расстаться друг с другом. Нас связывают тысячи вещей, и одна из них огромна… (Пауза.) Если нужно, если ей будет лучше от этого, я уйду… расстанусь с ней… сделаю все решительно, потому что люблю ее. Я даже покончу с собой… — выброшусь из окна. Но я много думал и понял: ей будет гораздо хуже, если меня не будет рядом с ней! У нее в целом мире, кроме меня, никого нет. Я не обманываюсь, не заблуждаюсь. Это действительно так. (Умоляюще.) Ты разве не знаешь, что я прав?

Хэтти. Да, Джим, я знаю: она любит тебя, я убедилась в этом.

Джим (искренне). Поэтому, что бы ни случилось, мы до конца должны держаться друг друга и надеяться на лучшее. (Пауза. Затем продолжает с надеждой.) Может быть, сейчас у нее кризис. Он пройдет, она успокоится, и болезнь больше не повторится. А я — как только стану адвокатом — многого достигну. Подумай, мы оба свободны! Справились с нашей слабостью. Мы по-настоящему свободны — и можем быть счастливы и здесь и в любом месте. Она будет гордиться мною. Она не раз говорила, что будет искренне гордиться мною.

Хэтти (отвернувшись от брата, чтобы скрыть свое волнение). Джим, все так и будет, я уверена. Но тебе не надо переутомляться. Ты чересчур много работаешь.

Джим (устало поднимается, идет к столу и садится). Да, знаю. Но зато теперь я сдам все экзамены. У меня уже нет этой проклятой неуверенности в себе. Я за год делаю больше, чем в юридической школе проходят за два. Это ведь здорово, правда?

Хэтти (не очень уверенно). Конечно, Джим…

Джим (силы у него на исходе). Если б только справиться с усталостью… Мне очень трудно. Я измучился, совсем не сплю. Думаю, думаю без конца. Голова у меня болит, мысли жгут меня, жужжат как пчелы, летая взад и вперед. Иногда мне кажется, что я схожу с ума.

Хэтти (внимательно наблюдавшая за братом, решается наконец на откровенность). Джим, доктор не все тебе сказал.

Джим (мрачно). Что же он утаил?

Хэтти. Он сказал мне, что ты сам тоже того и гляди свалишься, если не займешься своим здоровьем.

Джим (утомленно). Пусть! Мне все равно. Может, если я заболею, ей станет лучше. На нее обрушилось слишком много невзгод! (Пытается улыбнуться.)

Хэтти (торопливо). Джим, умоляю: не вбивай это себе в голову.

Джим. Я очень устал, и у меня плохое настроение, только и всего.

Долгая пауза.

Хэтти. И еще кое-что я должна сказать тебе, Джим…

Джим (вяло). Что еще?

Хэтти. Доктор сказал, Элла, по-видимому, не скоро поправится.

Джим. Он и мне это говорил. Сказал: пройдет много времени, прежде чем она вернется к нормальному состоянию. Что же, надо набраться терпения.

Хэтти (медленно). На ее выздоровление надеяться нечего — вот что он сказал.

Долгая пауза.

Джим (уклоняясь от прямого ответа). Я приглашу к Элле других докторов — настоящих специалистов. А этот просто старый дурак.

Хэтти. Будь благоразумным, Джим. Взгляни правде в глаза — и чем раньше, тем лучше.

Джим (с раздражением). Я лучше всякого доктора знаю, что с Эллой.

Хэтти (настойчиво). Устрой ее в хороший санаторий, Джим. Там она скорее поправится.

Джим. Никогда! Она там умрет от стыда.

Хэтти. По крайней мере пусть она побудет в санатории, пока ты не сдашь экаменов.

Джим. К черту экзамены!

Хэтти. Всего на шесть месяцев, Джим. Это не такая уж долгая разлука.

Джим. Ты что, хочешь, чтобы мы расстались? (Встает; гневно.) Уходи! Сейчас же уходи!

Хэтти (спокойно). Не уйду. (Резко.) Нужно наконец, чтобы кто-нибудь сказал тебе правду. Только одна я решаюсь на это. (Настороженно.) Скажи, Джим, ты слышал, что она говорит в бреду?

Джим (вздрогнув). Нет.

Хэтти. Неправда, Джим. Ты не мог не слышать, если, конечно, не затыкал себе уши. Доктор сказал — у нее маниакальное состояние… Оно может углубиться, и это опасно для тебя, Джим. Дальше так жить нельзя… Ты тоже кончишь сумасшествием. Сегодня она металась и кричала: "Черномазая! Черномазая!" Она кричала — ты отравил ее и кожа у нее поэтому тоже становится черной.

Джим (с болью в голосе). Это она только тогда, когда не помнит себя.

Хэтти. И потом она вдруг обругала меня проклятой черномазой.

Джим. Не верю! Не могла она так сказать. Не могла!

Хэтти. Она сказала, и не один раз. (Мучительная пауза.) Она скоро и тебя назовет так.

Джим (с душевной мукой). Эти слова вырвались против ее воли. Она же не отвечает за то, что говорит.

Хэтти. Знаю, но это как раз не имеет значения. То, что она сказала, у нее засело глубоко. И не выходит из головы.

Джим. Глубоко в сознании людей ее расы, но не у нее.

Хэтти. По-моему, это все равно. А в моем сознании, в сознании людей моей расы копится возмущение, Джим. Я не могу больше терпеть. Не могу больше ухаживать за ней. Я боюсь, за себя боюсь. Порой я способна убить ее, чтобы освободить тебя. (Она больше не в силах справиться с собой и начинает плакать.)

Долгая пауза.

Джим (печально). Да… Тебе лучше уйти от нас. Прощай.

Хэтти. Кто будет ухаживать за ней? Белая?

Джим. Элла не допустит к себе белую — умрет со стыда. Я сам буду ходить за ней.

Хэтти. И бросишь заниматься?

Джим. Буду делать и то и другое.

Хэтти. Не сможешь, ты свалишься. Ты и сейчас выглядишь ужасно, а это только начало.

Джим. Я все для нее сделаю. У нее никого нет, кроме меня. Я докажу — я достоин ее. Она сможет гордиться мной. Докажу, я действительно самый белый из всех белых.

Хэтти (уязвлена словами брата, с горечью и возмущением). Так вот что она внушила тебе! Эх ты, слабовольный глупец, предатель своей расы! И в благодарность она назовет тебя грязным черномазым. Ты сам услышишь, она проклинает тебя за то, что не может иметь ребенка. Боится — ребенок будет черным.

Джим (в бешенстве). Замолчи!

Хэтти. Я скажу все, даже если ты убьешь меня. Отправь ее в психиатрическую больницу, не то вы оба попадете в нее.

Джим (с диким смехом). Воображаешь, я страшусь этого? Напротив, — может, нам будет там лучше. Может, нам понравится там. Да, понравится. (Хохочет.)

Хэтти (испуганно). Джим!

Джим. Мы будем вместе! Можешь грозить мне геенной огненной — не страшно, если мы будем вместе. Для меня это райское блаженство. (С бешенством.) Убирайся! Ты все время стараешься разлучить нас. Уходи!

Хэтти. Я хочу тебе добра.

Джим. Не надо мне такого добра. Мне хорошо только с ней. У меня нет никого, кроме нее. Пусть она зовет меня черномазым! Пусть говорит: я самый белый из всех белых! Я все для нее. Она все для меня. А ты убирайся — с твоей дурацкой болтовней о белой и черной расе! Куда же деваться просто людям? Для тебя все просто! Ты готова запереть ее в сумасшедший дом и зашвырнуть ключи подальше! (Вне себя.) Убирайся! Доктор еще остался — он тоже собирается нас разлучить. Я захлопну дверь перед его носом, и мы с ней будем жить взаперти. Убирайся! Немедленно!..

Хэтти (в смятении). Джим!

Джим (мягко выпроваживает ее и захлопывает за ней дверь. Устало). Уходи! Мне нужно заниматься. Нужно ухаживать за Эллой. Буду делать и то и другое. Я все смогу ради нее. (Садится за стол и, открыв книгу, снова начинает однообразно повторять что-то из учебника, ударяя себя кулаком по лбу.)

Бесшумно ступая босыми ногами, входит Элла. Поверх ночной сорочки на ней надет красный халат. В правой руке зажат кухонный нож. Она смотрит на Джима безумными глазами, крадется к нему. Услышав шорох, Джим быстро вскакивает и поворачивается. Увидев Эллу, он вскрикивает и хватает ее за руку. Она замирает.

Джим. Элла! Что с тобой? Боже мой! Ты собиралась убить меня?

Элла молчит, он трясет ее за плечи.

Элла (жалобно). Они все бранили меня… Не могу сказать как… И вот, Джим, я схватила нож…

Джим. Смотри сюда — этот…

Элла (с испугом смотрит на нож). Где я? Я видела страшный сон… Куда они все делись?.. Нет… как я сюда попала? (Разражается плачем, как ребенок.) О Джим, никогда не оставляй меня одну! Мне снятся такие ужасные сны, Джим. Обещай, ты никуда от меня не уйдешь!

Джим. Обещаю, дорогая.

Элла (ребячливо). Я твоя маленькая девочка… а ты мой старый-старый дядюшка Джим. Ты не поиграешь со мной?

Джим. Конечно, дорогая. А теперь иди, ложись.

Элла (так же). Хорошо, дядя Джим. (Поворачивается к двери.)

Джим делает вид, что начинает читать. (Смотрит на него; и вдруг говорит нормальным голосом.)

Ты очень много занимаешься, Джим?

Джим. Да, дорогая. Иди, ложись. Тебе надо отдохнуть, ты же знаешь!

Элла (смотрит на него. В ней борются противоречивые чувства. Лицо внезапно искажается, становится злым, в глазах появляется выражение ненависти. Она больше не может сдержать себя и кричит). Проклятый черномазый! Черномазый!..

Джим (вздрогнув, точно пронзенный болью). Элла! Ради бога! Элла!..

Элла (придя в себя, поняв, что произошло нечто ужасное). Джим! Джим! Почему ты на меня так смотришь!

Джим. Ты что мне сказала?

Элла (пытаясь вспомнить). Я… я сказала, помню… я сказала… ты много занимаешься, Джим… Ты на это рассердился, Джим?

Джим. Нет, дорогая. Что ты! Иди, ложись.

Элла (покорно). Хорошо, Джим. (Скрывается за портьерами.) Джим смотрит в пространство невидящим взглядом. (Внезапно высовывает голову из-за портьер. Лицо ее снова безумно.) Черномазый! (Скрывается, и слышно, как убегает, смеясь с чувством жестокого удовлетворения.)

Джим опускает голову, он потрясен, готов разрыдаться.

Картина третья

Спустя полгода. Весенний вечер. Только что село солнце. В окно той же комнаты, где происходили и две предыдущие сцены, льется слабый сумеречный свет, освещая на этажерке конголезскую маску. Признаки упадка и запустения теперь еще заметнее, чем полгода назад; стены облезли, потолок того и гляди обрушится. Мебель выглядит еще более громоздкой. На письменном столе — сложенные одна на другую книги по юриспруденции.

Справа, осторожно ступая босыми ногами, входит Элла, держа в руке кухонный нож. Вид ее вызывает сострадание, она похудела, лицо измождено, красный халат грязен и потрепан. Движения Эллы резки и порывисты, глаза горят безумным огнем. Она подозрительно оглядывается вокруг, затем подходит к этажерке и, подбоченясь, вызывающе насмешливо, но не без страха глядит на конголезскую маску.

Элла. Подожди, теперь я над тобой потешусь. (Доверительно.) Он вообразил, что я заснула. Звал меня: "Элла, Элла"… а я лежала с закрытыми глазами, притворилась, что сплю, даже храпела немножко. Так и одурачила его! (Смеется хриплым смехом.) Наконец-то он оставил меня одну первый раз за все эти месяцы. Я бы рада каждый день с тобой разговаривать, да вот видишь — удалось только сейчас. (С внезапной вспышкой злобы, подняв вверх нож.) А, черномазый, ты скалишь зубы? Как смеешь смеяться надо мной? Забыл, кто ты? Так всегда с вами бывает. Стоит хоть раз отнестись к вам хорошо, обращаться с вами прилично, у вас тотчас голова кругом пойдет. Вы сразу начинаете бог знает что воображать о себе! Расхаживаете повсюду с важным видом. Просто на улицу нельзя выйти, повсюду одни черномазые. Снуют взад и вперед, скалят зубы, в школах учатся, думают — они ровня белым. Экзамены всякие держат! (Останавливается, вспоминая что-то, внезапно ее осеняет догадка.) Так вот куда он ушел… На почту… Ждет письма из школы о том… Но почему же он так долго не возвращается? (Жалобно зовет.) Джим! (С ужасом.) А вдруг он выдержал? Вдруг выдержал? (В бешенстве.) Нет! Он не смог! Я убью его! Покончу с собой! (С угрозой, к конголезской маске.) Это тебя надо клясть за это! Тебя. Ну я тебе… (Умоляюще.) Но для чего тебе это нужно? Для чего вредишь нам? Я же не сделала тебе ничего плохого. Почему же ты ненавидишь меня? Я вышла за него замуж, ты это помнишь? Так оставь Джима в покое. А ты мешаешь ему быть счастливым, счастливым со мной… Ну а мне почему не даешь быть счастливой? Джим ведь белый, самый белый из всех людей. Ты свалился к нам неизвестно откуда и вмешиваешься в нашу жизнь. О, я черная! Черная! Как уголь черная. Ты отравил меня! Я не могу смыть эту черноту. Я ненавижу тебя, ненавижу! Оставь нас с Джимом в покое, не мешай нам быть счастливыми. (Падает на стул Джима, положив бессильные руки на стол.)

Медленно отворяется дверь, ведущая в переднюю, и появляется Джим. Ввалившиеся глаза его красны от бессонных ночей. Он выглядит подавленным и разбитым. В руках раскрытое письмо.

Джим (увидев Эллу, тихим, мертвым от усталости голосом). Дорогая, я думал, ты спишь.

Элла (вздрагивает, резко поворачивается к мужу). Что это? Ты получил письмо?

Джим (закрывает за собой дверь). Да. От экзаменационной комиссии при корпорации адвокатов. Из Нью-Йорка, из града благословенного! (Последние слова произносит едва слышно, со смешком, в котором слышится ироническое сострадание к самому себе.)

Элла (быстро, с гибкостью хищного зверя вскочив со стула и держа за спиной нож, кричит со страхом, смешанным с ненавистью). Значит, ты… Ты выдержал? Тебя приняли?

Джим (глядя на жену). Выдержал? Я? (Начинает хохотать громко и звучно, как умеют хохотать негры, но в этом смехе и горе и издевка над собой.) Господь с тобой, девочка! Как такая глупая мысль пришла тебе в голову? Сдал? Я? Джим, Черный ворон? Чтобы негр, Джим Хэррис, стал членом корпорации адвокатов? Да ты просто умерла бы со смеху, если б такое случилось. Это же против закона природы, закона людей, закона справедливости. Произошло бы землетрясение и катастрофы, на человечество обрушились бы семь казней египетских, чудовища сожрали бы все деньги в банках! Начался бы новый всемирный потоп, погасло б солнце. Бога сбросили б с небесного престола, и в мире воцарился б дьявол. (Громко и злобно хохочет.)

Элла (с прояснившимся лицом). Так, значит, ты не прошел?

Джим (в изнеможении, глупо смеется). Ну, разумеется, нет! Нет, конечно!

Элла (с радостными криком швыряет со стола все книги, хватает Джима за руки и, как девчонка, весело приплясывает). Джим, я это знала! Я знала, ты провалишься! Я рада. Я так счастлива. Ты по-прежнему мой дядюшка Джим, я рада, рада!

Джим смотрит на нее сначала удивленно, потом с ненавистью. Она танцует вокруг него.

Джим, сжимая кулаки, наблюдает за ней. (Остановившись перед маской, торжествующе кричит.) Получай! Что я тебе говорила? Говорила — потешусь над тобой? (Начинает дико хохотать; хватает маску, кладет посередине стола и ножом пригвождает ее к нему.) На! Теперь кто из нас над кем смеется?

Джим (с налившимися кровью глазами, хрипло). Дьявол! Белая дьяволица! (Со страшным криком подымает над ней кулак.) Дьяволица!

Элла (смотрит на мужа глазами, полными ужаса). Джим!

При звуке ее голоса он овладевает собой, руки бессильно падают, голова опускается вниз. (Дрожащим пальцем показывает на маску.)

Теперь все в порядке, Джим. Она мертва. Дьявол мертв. Видишь. А если бы ты выдержал экзамен, он остался бы в живых. Тогда он вселился бы в тебя. И мне пришлось бы убить тебя, понимаешь? Не то он убил бы меня. А вот теперь я его прикончила! (Похлопывает мужа по руке.) Поэтому тебе нечего бояться.

Джим (устало). Дай я сяду, Элла. Я устал. Я столько времени совсем не спал. (Опускается на стул около стола.)

Элла (садится около него на пол и берет его за руку; лицо у нее хорошеет, становясь по-детски счастливым). Знаю, Джим. Это из-за меня. Я не давала тебе уснуть. Думала — если он выспится, он поверит в себя и обязательно сдаст экзамены. И тогда восторжествует дьявол!

Джим (со стоном). Не надо, дорогая.

Элла (с ребячлибым смехом). Знаешь, зачем я таскала с собой этот нож? (Нахмурясь.) Я пугала тебя, чтоб ты не спал, чтоб не мог заниматься.

Джим. Я не боялся, что ты убьешь меня. Я боялся другого. Все думал — что они потом сделают с тобой!

Пауза.

Элла (ребячливо). А господь простит меня, Джим?

Джим. Может быть. Он, может, и простит тебе то, что ты сделала мне. Может, простит мне то, что я сделал тебе. Но как он себе простит, этого я не понимаю.

Элла. Я молилась, очень много молилась. Ты уходил на экзамен, я оставалась с сиделкой, закрывала глаза, притворялась, будто сплю. А я молилась: господи, не дай Джиму выдержать.

Джим (с рыданьем). Не надо, дорогая, не надо. Ты делаешь мне больно.

Элла (испуганно). Что ты, Джим? Где? (Пауза.) Я больна, Джим. Знаешь, долго я не проживу.

Джим (просто). Тогда и я умру. Когда-нибудь… где-то там, может, мы будем счастливее. Но я хотел… здесь, в этой жизни… доказать тебе и себе… Стать полноправным членом адвокатской корпорации… чтобы ты могла гордиться мной. (Замолкает, готовый вот-вот разразиться слезами.)

Элла (бодро). Но, Джим, все позади. Теперь все будет хорошо. (Щебеча.) Я снова твоя девочка, Джим… а ты мой мальчик. Помнишь, как раньше, мы тогда были влюблены друг в друга. Я вымажу лицо ваксой — буду черной, как негритянка. А ты намажься мелом — и у тебя будет белая кожа. Помнишь, мы делали так раньше? Давай поиграем снова в шарики, хочешь? Но не всегда ты будешь мальчиком, иногда ты будешь старым дядюшкой Джимом. Хорошо, Джим?

Джим (соглашаясь с ней). Хорошо, голубка.

Элла. Ведь у меня никого нет, только один ты! И я люблю тебя. (Нежно и благодарно целует его руку.)

Джим (бросаясь на колени и поднимая к небу сверкающие глаза; с просветленным лицом.) Господи, прости меня, господи. Помоги мне стать достойным ее! (Плачет, охваченный религиозным экстазом.) Прости мне мое богохульство, господи! В горниле страданий очисть меня от себялюбия. Помоги стать достойным этого ребенка, которого ты даруешь мне взамен женщины, которую призываешь к себе.

Элла (вскакивая с колен, взволнованно). Не плачь, Джим! Не надо! Осталось очень мало времени, а мне хочется поиграть. Нет, ты не старый дядюшка Джим. Ты мой маленький мальчик. Знаешь, куколкой-Краснощечкой будешь ты, а я Джимом Черным вороном. Давай же поиграем!

Джим (все еще страшно взволнован). Милая… Милая моя, я буду играть с тобой у самых врат царства небесного!

Элла, смеясь, тянет его за руку, пытаясь поднять с колен.

Занавес

1923

Content

Юджин О'Нил
Крылья даны всем детям человеческим

Действие первое

Картина первая

Картина вторая

Картина третья

Картина четвертая

Действие второе

Картина первая

Картина вторая

Картина третья