Николай Ерышалов

Каратели Пьяного Поля

Черт, как это у них называется? У-ком? А фамилия нужного нам товарища? Запискин?

– Уком на Николаевскую переехал, – охотно объяснил служащий, с виду – железнодорожник, к которому обратился Георгий за разъяснениями. – Это тебе в центр надо. Товарищ Засыпкин? По продовольствию? Так это прям здесь. Видишь, вагоны под загрузку стоят? Дойдешь до них, свернешь в улицу. Ровно пять минут ходьбы от крайнего рельса. Там еще часовой у подъезда торчит.

Часовой, отставив винтовку, сидя спиной к крыльцу, чистил картошку, стряхивая длинные ленточки шелухи себе на сапог. На очистки косился белый гусак, но не решался приблизиться.

Надо же, гусь. Живой. Жирный. В свободном фланировании по утоптанному, без единого стебля травы, двору.

Еще один фланер, но уже другого класса существ, явно не пролетарий, но всем своим видом пытавшийся сойти за него, прошел по противоположному тротуару и свернул в другие дворы. Преувеличенно беспечно, излишне настойчиво насвистывая навязший в ушах мотив. Который только что, слышал Георгий, гармонист на вокзале наяривал. Что, тоже с вокзала шел? За мной?

Часовой на Георгия не обратил внимания. Заходи, расстреливай советскую власть. Георгий вошел.

В помещении было всего две двери. На левой висел замок. Правая была настежь распахнута. Человек в солдатской, не однажды усердно стиранной гимнастерке, сидел за конторским столом и смотрел на дверь. Вероятнее всего, он Георгия еще в окно увидел. Подойти, что ль, руку пожать? Как у них нынче принято?

– Не вы ль председатель всего этого? – спросил Георгий.

– Засыпкин. Заведующий. Геннадий Егорыч. Чем могу?

– А я Егор Геннадьевич. Первач.

– А-а… Товарищ Первач! А мы тебя только завтра ждали!

Заведующий встал, Георгий тоже шагнул навстречу. Рукопожатие, таким образом, состоялось.

– Это вы напрасно. Я твердо знаю, что вам телеграфировали именно о моем сегодняшнем прибытии.

– Конечно… – несколько поубавил радушия заведующий продовольствием. – Тебе лучше знать… Коль уж ты из чека…

– Я не из ЧК.

– Н-ну… – растерялся завсекцией. Был он не по-начальственному суетлив. Возможно, что недавно облачился во власть. – Ну, как там в Питере? – спросил он, видимо, лишь для того, чтоб его «н-ну» не пропало зря.

– И не из Питера.

– Что ж… А предъяви-ка, друг любезный, мандат, – рассердился на свою растерянность заведующий. Приезжий предъявил. – А то был тут один до тебя… Без мандату, – продолжал заведующий Засыпкин, рассматривая документ на свет. – Все в Пьяное Поле рвался. Так я его задержал, две недели у меня в подвале сидел вместе с саботажниками и паникерами. ООБПП… Это что за хрень?

– Особый отдел по борьбе с предрассудками и поповщиной. Знаете, если б я документ подделал, я бы другую аббревиатуру придумал. Но что есть, то есть.

– Что ж это край обгорел?

– Это в схватке с нечистой силой.

Засыпкин тем же придирчивым взглядом, которым мандат рассматривал, оглядел приезжего. Однако ничего, что не соответствовало бы его представлению о подобных борцах, не обнаружил. Кожан, маузер в кобуре. Лет, может быть, тридцать, иль тридцать пять – от силы.

– У меня на девять ноль-ноль собрание продактива, – сказал он, возвратив документ. – Давай-ка перенесем наш разговор на…

– А у меня командировка всего на сутки, – перебил приезжий. – И ни часом более я не задержусь. Так что с вашего благословения или нет, а я тотчас выезжаю.

– На чем? – поинтересовался Засыпкин. – Ладно, двигай стул. Садись. Дело действительно… того… незаурядное. Ты еще не знаешь, но у меня вчера в Пьяном Поле продотряд пропал. Наши ребята с депо, да товарищ Прозапас с тремя матросами из губернии. Всего двенадцать человек на восьми подводах отправились. А вернулись двое всего, живые, но невменяемые. Я их в подвале держу, чтоб не сеяли панику. Остальных мертвыми на тех же подводах назад привезли.

– Десять человек?

– Девять. Плюс местного актива четверо. Тринадцать, значит. А один не нашелся совсем.

– Что же, местные вырезали?

– Эк… местные… Если бы так, я бы и без тебя справился. ЧОН в соседней волости стоит. В Сенькино. Взвод товарища Деримедведева. Только команды ждет, чтобы Поле атаковать. Да я попросил приостановить акцию до твоих разбирательств. А пока он прием фуража от населения производит.

Из открытых дверей понесло махорочным дымом. Видно, собирался актив. Засыпкин встал и закрыл дверь. Заходил по кабинету. Речь его сделалась торопливей.

– Насчет продразверстки, конечно, сильно роптали. Ибо эта деревня на хлебоотдачу особо туга. С Рождества стали гнать самогон, чтоб, значит, меньше хлеба властям досталось. В каждом дворе, а их более сотни. Дым над банями днем и ночью валит. Варят и пьют. Варят и пьют. В поле никто не вышел. Посев сорван. Чем жить собираются? Осенью по уезду опять недобор.

– Считаете, что банда орудует? В отрыве от местного населения? Без помощи местных банда и недели не просуществует в лесах.

– Банда. Конечно, банда. Отряд упырей. Отборных. Упитанных. И не в отрыве от населения, а непосредственно на его крови.

– Хм…

– Ибо кровь из потерпевших – во всех, начиная с апреля, случаях – до капли бывала выжата. Я так и доложил в губернию. Они, отсмеявшись, проспаться велели. Ну, я проспался и в Питер, в чека. Тогда с губернии Прозапаса прислали, чтоб излишки изъял и одновременно с вампирами разобрался. Да те, вишь, вперед разобрались с ним. Теперь вот твоя очередь.

На слове чека приезжий опять поморщился. На вампира усмехнулся: мол, средние века в июне 1920-го. Однако спросил:

– И давно сии упыри объявились?

– С апреля, я ж говорю. Народ, конечно, тут же в черную запил. От ужаса.

– А сами они изловить их не пытались?

– Они считают, что упырь как таковой неуловим и, даже будучи уловлен, неуязвим. И что эти упыри в наказание посланы. Кара им за злодейство. Они летом семнадцатого разорили усадьбу помещика Воронцова. Хозяев поубивали. Имущество растащили. Особняк подожгли.

– Конкретные виновники установлены?

– Так я ж и толкую: время убиенным пришло. Вылезли из земли, таскают по два-три бедолаги в неделю. И кровь пьют.

– Я имею в виду виновных в поджоге и убийствах семнадцатого?

– Народ – что стихия, – обобщенно выразился Засыпкин. – Стихийно бунтует, стихийно грабит, стихийно запирается и молчит. Исправник лично стал разбираться, да вдруг революция, полиция разбежалась, уездный участок тут же сожгли. И архивы сожгли. И много чего пожгли в тот период времени.

– Как же сознательные рабочие и матросы упырям поддались?

– Я так думаю, что они, прежде чем реквизировать хлеб, реквизировали самогонку. И пить взялись при поддержке сельских советских органов. А потом уже по домам пойти собирались.

– Продотряд, стало быть, был пьян?

– Так они трезвые не работают.

– Буксует ваша версия насчет помещичьей мести. Или рабочие и матросы тоже эту усадьбу жгли?

– Так версия не моя. Народная. А рабочие, конечно же, ни при чем. Тем более матросы.

– Вы сами видели трупы?

– Кровь словно выкачана из них. Эти упыри чрезвычайно прожорливы.

– И где же они теперь, жертвы прожорливости?

– Пока что в погребе. На леднике. Хочешь взглянуть?

– Нет. Однако что же народ не разбежится от таких ужасов?

– Во-первых, добро покидать жалко. Во-вторых, считают, что от вурдалаков не убежишь. А в-третьих, пьяные все. Пьют и ожидают каждый своей очереди. Так что про хлебосдачу теперь с ними говорить бесполезно: им не до этого. Не боятся властей. Ибо ужас другого рода царит. Более острый. Если этот ужас убрать, то и нас бояться станут. Тогда и продразверстка пойдет своим чередом.

– Как они этих упырей описывают?

– А никак. Невидимые они. Только падалью смердят очень. Кто ж они, в таком случае, как не выходцы из могил? Да мне и самому не верится, что в тридцати верстах от уезда возможно такое. Вот и чоновцы не верят тож… А они ж и разбираться не будут, положат пулеметами всех. Считают, что мужики отряд умертвили. Умертвить-то могли, но чтобы кровь высосать… Противоречие. Ты уж разберись, товарищ Первач, беспристрастно и по справедливости. Они хоть и пьяницы, но не кровопийцы. Сейчас пустые подводы под фураж в Сенькино отправляются. С ними к полудню там будешь. Спросишь Деримедведева. А уж он тебя направит в Пьяное. Понял?

– Вполне.

– Покажешь мандат. Он тебе пулемет даст.

– С пулеметом на вурдалаков? Тут серебряные пули нужны.

– Да я б тебе золотыми гильзы набил, только бы ты мне упырей этих ликвидировал. Ведь и продразверстку, и посевную сорвали. И неизвестно, что еще натворят. Да и слухи ходят туда-сюда, делая людей нервными. Дай, я тебе и записку к нему накорябаю. Может, кого из хлопцев в помощь тебе даст. – Оба помолчали, пока скрипело перо. – Вот, держи. Если что, обратись к попу. Враждебный элемент, но надежный. Даст наиболее толковое объяснение. Остальные либо бабы, либо пьяны. Крест-то на тебе есть?

– Где у вас можно перекусить в период военного коммунизма?

– Так сейчас картошечка подоспеет.

– А еще где?

– Ну… есть тут трактир. Терпим пока. Только он теперь не трактир, а раздаточная. Тут, за углом. – Он вынул из стола бумажный клочок с печатью и вручил командированному. – Это тебе талон на питание.

– Благодарю.

– Питайся… * * * Вывески не было. Бывший трактир он нашел по капустному запаху. И едва, взяв обед, уселся за стол, как в дверях возник давешний фланер. Взглядом обшарив зальце, он сошел со ступенек вниз и без колебаний направился прямо к Георгию. Сел на скамью напротив, облокотился о стол и конфиденциально, но в то же время довольно развязно сказал:

– Я знаю, кто вы…

Так… В левом кармане браунинг. Маузер пока вытянешь из кобуры…

– Извините, но я под окном подслушал… Я был вынужден, я немножко совсем. Пока часовой не прогнал. Я по милости этого заведующего две недели в подвале провёл. В Пьяное Поле направляетесь?

У Георгия несколько отлегло.

– И что? – кашлянув, чтобы снять напряжение в горле, спросил он.

– Я Гамаюнов. Из Питера.

– И что? – повторил свой вопрос Георгий.

– А то… Если вас уполномочили насчет так называемых упырей, то это как раз по моей части. Я тут уже две недели. В основном в подвале. Вчера выпущен.

– Что, уже весь Питер знает про этих потрошителей?

– Слава Богу, не весь. Я же про них специально слухи отслеживал. Всякие странные происшествия в газетах отыскивал и сопоставлял. Проследил через словоохотливую прессу случаи, необъяснимые современной наукой и бессмысленные с точки зрения здравого смысла. По цепочке этих событий и нашёл их след, и он меня в Пьяное Поле привел. И вообще, я про них больше всех знаю. Возьмете меня с собой?

Георгий неопределенно пожал плечами. При желании этот жест можно было и как согласие расценить. У уездного узника желание было.

– Выкладывайте, – сказал Георгий.

– Знаете, в районе Подкаменной Тунгуски в июне 1908 года, то есть ровно двенадцать лет назад…

Вот как? Народная фантастика оборачивается научной.

– Белые ночи 1908-го? Потрошители с Марса? – немного насмешливо перебил Георгий.

– В общем, нашли их совсем в другом месте. В Финском заливе. В 1910 году.

– Тогда какая меж ними связь?

– Чисто умозрительная. Те с неба, и эти с неба. В шлюпке их было восемь.

– Потрошителей?

– Инопланетян. Шлюпка была, конечно, не шлюпка, а герметичная капсула, которую уж не знаю как удалось открыть.

– То есть вы при вскрытии не присутствовали?

– Слушайте дальше. У одного из этих восьми контейнер повредился – то ли при вскрытии, то ли еще раньше, при ударе о Землю, и из него что-то вытекло. Другого убили. Те, кто вскрывали капсулу, из любопытства. Но шестеро выжили, их в Питер перевезли и в строжайшей тайне содержали до недавнего времени. Как были они в контейнерах, так их и содержали в собственном, так сказать… анабиозе. Чуть не сказал, соку… То есть в этой жидкости, видимо, имеющей отношение к их полному жизнеобеспечению.

– В тайне? Что-то не верится, – сказал Георгий. – И где же такие тайны блюдут?

– В одной совершенно частной психиатрической лечебнице.

– Тогда понятно.

– И вот революция: февраль, октябрь. Всеобщее освобождение трудящихся. Многое тайное становится явным, в том числе и местонахождение наших подопечных. Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов, узнав про них, решил их тоже освободить, и пока что тоже секретно. Отпустить их на Марс, что ли, делегировать с особой миссией, экспортировать марксизм и равенство-братство на одну из ближайших, и в перспективе – дружественных, планет. Вдруг у них еще нет этого передового учения. Есть ли на Марсе марксизм, да и с Марса они или нет, я не знаю, но произошло следующее. – Гамаюнов перевел дыхание. – Между прочим, обслуга клиники к тому времени разбежалась уже. Ибо паек им не был предусмотрен. Я один остался.

– Так вы, извините, пациентов обслуживали? – Георгию начинал нравиться этот интересный сумасшедший. – Или…

– Никакого, никакого отношения к психиатрии… – заторопился собеседник. – Так вот, некоторые из персонала бежали от голода и советской власти на юг. Двоих расстреляли. Инопланетяне на короткое время остались предоставлены сами себе. Так что, когда сунулись их освобождать – по резолюции Совдепа, товарищ Пигаль с двумя дезертирами – никого при них не было. В общем, этих троих нашли пару часов спустя полностью обескровленными. А инопланетяне – исчезли.

– Зачем же они с освободителями так?

– Для питания. Пищеварительная система у них почти полностью атрофирована. То есть всей этой требухи, где пища переваривается и превращается, у них нет! Видимо, наука у них до того дошла, что перестали нуждаться в пищеварении. Во сне-то много ли надо? Черпали из окружающей среды. То есть из питательного раствора, в коем плавали. А очнувшийся организм более существенной пищи потребовал. Возможно, было у них с собой что-нибудь вроде энергетических микстур, да вместе с кораблем сгинуло.

– Как же они кровь-то высасывают?

– Из вены в вену. У них что-то вроде жала на пальцах рук. Не на всех пальцах, на некоторых. В общем, поручили неболтливым товарищам пришельцев ликвидировать. И меня подключили. Несомненно, до января инопланетяне еще были в Питере. Ибо изредка находили кое-какие тела в обескровленном состоянии. Но потом с продовольствием стало хуже, кровь, что ли, от бескормицы стала некачественная. Да и охота отчасти увенчалась успехом: одного пристрелили таки. Хотя я был против. В общем, они исчезли.

– Так вы думаете, что это они в Пьяном Поле орудуют?

– Несомненно. К тому же я видел трупы, что вчера привезли. Признаки те же, что и на петроградских. И потом – смердят, судя по сообщениям с мест. И невидимки.

– Как же они невидимы?

– За счет оптической воронки. Эта оптическая воронка представляет собой конус раструбом вниз, поверхность которого составляет неизвестное вращающееся энергетическое поле. Вы еще наверно не знаете, но свет состоит из элементарных частиц – световых квантов. Это поле заставляет эти частицы двигаться по дуге в 180 градусов, огибая всё, что находится внутри нее. Инопланетянина, то есть. Таким образом, мы видим, что делается за ним, а его самого – нет. Впрочем, это гипотеза. Вероятно, они отключают защиту, когда чувствуют себя в безопасности. Несомненно, что и эта защита требует каких-то энергозатрат. Ибо косинус этого конуса…

– Так, а что насчет запахов?

– Я думаю, что светозащита является естественным свойством их организма. То есть у них существует особый орган для вырабатывания оптического поля. Точно так же, как ароматические железы вырабатывают присущую им вонь. По запаху мы и обнаруживали их в Питере. Кроме того, они очень опасно вооружены. Тоже естественным образом.

– Чем же?

– У них что-то вроде природного вооружения. Они могут выпускать электрический разряд, смертельный для человека, на довольно значительные расстояния.

– Как же такое возможно?

– Как у электрических скатов, только разряд сильней и действует на расстоянии.

– Как они выглядят, когда в воронки не облачены?

– Худые очень.

– Подробней, пожалуйста.

– Две руки, две ноги. Туловище. Голова. Все присущие человеку органы. Только у них гротескно, утрированно очень. Глаза, например, спереди, а ноздри сзади. Рта, можно сказать, вообще нет – так, приблизительное отверстие, предназначенное, вероятно, для приёма микстур. Некоторые пальцы, я вам уже говорил, снабжены жалами. Ростом чуть поболее человека. Метра два. Стремительны очень.

– Чем же вы их пытались убить? И даже убили?

– Обыкновенно. Пулями.

– Эффективно?

– Несомненно. Как против вас. Лучше стрелять в голову, чтоб ни стрелок, ни жертва не мучились – быстро, безболезненно, наверняка. Только нельзя их убивать, товарищ уполномоченный. Надо их живыми как-нибудь изловчиться и изловить. Сохранить для науки.

– Что ж им, обсасывать советскую власть? Мало вам интервенции и Антанты, хотите, чтоб они изнутри изнуряли страну?

– Можно попробовать перевести их на кровь животных. В крайнем случае, если коровья не подойдет, организовать пункты безвозмездной помощи. Донорские. Думаете, не найдутся сочувствующие?

– Найдутся. Это людей пожалеть некому. Значит, их теперь пятеро?

– Четверо. Один в Кронштадте погиб, куда они по ошибке сунулись. Так что я с вами пойду, товарищ. Как свидетель со сведениями я вам совершенно необходим.

– Что ж, пожалуйста, – сказал Георгий. – Завтра в восемь утра встречаемся здесь же. Кстати, где изволите ночевать?

– Комнатку снял у одной старушки. Если желаете вместе…

– Нет, комнатка у меня уже есть.

– Куда же вы теперь?

– В Сенькино. За фуражом.

– И меня возьмите за фуражом. Я могу быть вам полезен и даже приятен.

– Это совершенно в другую сторону, – соврал Георгий. Он твердо решил избавиться от попутчика.

* * *

– Р-р-рахимов! – негромко рыкнул Деримедведев, рассмотрев Егоров мандат. – Где тот пулемет, что Засыпкин ради нас от своего пролетарского сердца оторвал? Передай его товарищу уполномоченному… Для борьбы с вурдалаками, паразитирующими на красной крестьянской крови, – добавил он, ни минуты не веря в эту чушь.

– Как же я ему отдам? Да я ж его только что перебрал, привел в состояние… Я ж и затвор, и рычаг подачи… Он нам самим сгодится, да и потом… – забормотал боец.

– Тогда отправляйся с ним в качестве пулеметчика. Первым номером.

– К… как…

– Как коммунар и член партии.

– Только вы, товарищ уполномоченный, поаккуратнее с ним, – внезапно сдался Рахимов. Сказки про упырей или нет, но нарываться бойцу не хотелось. Свои мурашки ближе к телу. Лучше подальше держаться от мест, наводненных такими слухами. – Машина хорошая, однако досмотру требует. Вот только сошек с ним не было. И у меня нет.

– То есть как нет? – взревел Деримедведев.

– Не надо, – отставил Георгий. Снаряженный ручной пулемет и без сошек весил более пуда. – Ты мне лучше пару гранат дай.

– Дам, – сказал Деримедведев. – До соседней волости двенадцать верст. Пешком тебе два часа топать. Рахимов! Найди ездового, да подкиньте товарища Первача аж до Пьяного Поля. Я сказал! – рявкнул командир, прочтя возмущенное возражение на лице первого номера.

Тачанка покачивалась, рессоры поскрипывали. По обе стороны от дороги расстилались зеленые поля. Но не ржаные и не пшеничные всходы зеленели на них, а посторонняя этим полям трава, впрочем, вполне пригодная для выпаса. Солнце выбралось в самый зенит. Зной, марево, стрекота. И если прикрыть глаза и не обращать внимания на неритмичные покачивания, то можно взять и вообразить: клочок неба, завиток облака, усадьба, девичий смех, сад в бутонах и бабочках, порхающих и цветущих, и не всегда понятно, где бабочка, где бутон.

Рахимов помалкивал, внимательно и с опаской поглядывая по сторонам. Было очевидно, что он предпочел бы давить мурашек в более защищенной от упырей обстановке. Ездовой же то и дело оборачивался, говоря:

– А как их вчера привезли, то и свалили в тени за управой. И жилы у всех прокушены, у кого где. А товарищ Деримедведев оглядел их и говорит: могли, мол, медицинскими иглами кровь выкачать. Чтобы запутать следствие и на нежить свалить.

Егор догадался, что речь идет об умерщвленных продотрядовцах и активистах.

– Так мы на них завтра конницу, если доказательств не предоставят. Пьяницы против конницы не устоят.

Ездовой, видимо, эту тему намеренно развивал, чая новых подробностей. Тема, что и говорить, захватывающая, только Егор ее не поддержал, и ездовой, отчаявшись разговорить пассажира, полностью сосредоточился на вождении. Так что до Пьяного Поля домчали в двадцать минут.

– Заворачивай, – велел ездовому осторожный Рахимов, едва показались крайние избы.

– Я уж до самого сельсовета довезу, – сказал ездовой, более ответственный и менее оробелый, нежели пулеметный стрелок.

Насколько помнится, эту улицу длиной в полверсты пересекали еще три, поменьше. Перекресток со второй из них, являясь центром села, образовывал просторную утоптанную площадку с деревянной церковью и колокольней с колоколом на ней. В него и грянем, если висит еще.

Словно ради того, чтоб развеять эти сомнения, послышался торопливый монотонный звон. То ли кто-то народ собирал, то ли упырей отпугивал.

Сельсовет, скорее всего, в бывшей волостной управе. То есть тоже в центре села.

Ни живой души не попалось на улице. Ни один пес не взбрехнул. Только под ветлой у ближнего к церкви плетня стояла баба и смотрела из-под руки на колокольню.

Ездовой ссадил пассажира возле церкви и, лихо, по-буденновски, развернувшись, рванул назад. Изза щитка «максима» выглядывали бдительные глаза пулеметчика.

Напротив церковки стоял дом, выглядевший по-купечески. Был он на каменном фундаменте и, вероятно, имел подвал – иначе что это за окошечко над самой землей, выходящее на юг, то есть в сторону улицы? Над дверью висела самодельная вывеска: «Сельсовет». Навес над крыльцом украшало полотнище. Древко красного флага было свежеоструганное. Не долее, чем месяц висит.

Если прямо по улочке пуститься на юг, то верст через десять упрешься в усадьбу господ Воронцовых. Ныне сгоревшую, разоренную и, вероятно, уже забывшую своих гостеприимных хозяев, убиенных местными жителями летом семнадцатого – Викентия Владимировича, Валерию Александровну и Нину, Ниночку Воронцову, чьи глаза так честно, так часто лучились, а волосы были, действительно, воронова крыла.

В трех-четырех верстах на западе, за околицей, протекала река, а за нею рос лес. Выше по течению имелась мельница и запруда, а на другом берегу, у самой запруды была заимка Сухая Лохань. Там жил да был мужичок, лесовичок, рыбу ловил, возил продавать в усадьбу, а то и в уезд, да попутно занимался кустарным скорняжным промыслом. А по эту сторону, куда ни кинь-глянь, простиралась хлебная Русь.

Георгий и не заметил, как прекратился звон. Только когда из притвора вышел священник – дверь скрипнула – он обратил внимание на тишину. Поп его тоже увидел, но на человека, вооруженного столь основательно, смотрел неприветливо.

– По какому случаю звон? – спросил Георгий.

Поп промолчал. Почуял неладное, долгополый?

– Так каков будет ваш ответ? – не отставал Георгий.

– Мой ответ в твое отверстие не пролезет, – хмуро ответил поп и отвернулся от человека с ружьем. С пулеметом, если быть досконально точным.

– Что ж, будем знакомы: Егор, – сказал ему в спину Георгий.

Дверь притвора противно скрипнула. Петли, что ль, смазать некому?

К бабе, что давеча пялилась на колокольню, примкнули еще две. Приблизились.

– Народ сгоняют опять…

Вообразили, что ради Георгия перезвон. Хотя он и сам собирался воспользоваться колоколом – не ходить же по домам, не сгонять на площадь мерзавцев по одному.

– Чай, серчать на нас будете? – спросила та, что первой голос свой подала. – Так то не наши ваш отряд порешили.

Серчать, промолчал Георгий. Еще как буду.

– Вы бы лучше нас от упырей избавили, гражданин пулеметчик, – сказала вторая. – От тех, что в бывшей усадьбе живут.

– Ни в какой не усадьбе. На мельнице, – возразила первая баба.

– На мельнице – черт, а эти – на заимке, в Лоханке, прячутся, – вступила третья.

– На мельнице, – упиралась первая. – Падалью там воняет.

Мельница… Наверное, и мельницу разорили, раз уж бесы обосновались в ней.

– Серой воняет на мельнице, а не падалью. А падалью на заимке. Там они, там…

– На заимке дохлой рыбой смердит. И шкурами. Дохлыми.

– В усадьбе. И следы в усадьбу ведут.

Но Георгия не заинтересовали эти вонючие версии. Да и бабы вопреки всяким ужасам не выглядели смертельно напуганными.

– А они баб не трогают. Только мужиков, – словно комментируя данное наблюдение, сказала одна из них.

– Вон твой как раз тащится, лыку не вяжет от страха. А ведь справный был мужик.

– Справный. У справных мужиков бабы всегда затюканные. Я затюканная, по-твоему, да?

От справной жизни у мужика остался городской пиджак, накинутый на голое тело. Из кармана торчала бутыль – как атрибут жизни пропащей, нынешней. Карман приходилось придерживать, чтобы пиджак не съезжал. Горло бутыли было закупорено деревянной затычкой. Кроме того, на лице мужика прочно застыла гримаса брезгливости, словно его однажды передернуло от отвращения к жизни, да так и оставило. Приближаясь, он всё что-то бубнил неразборчиво, бия себя правой рукой в грудь, и лишь в конце неожиданно внятно молвил:

– Как хотите, а я отсюда долой. В Кострому… Му… Понял? – Он выдернул пробку и хлебосольно ткнул бутылью в Георгия. – Ну?

Дом, что стоял за спиной, смутно тревожил. Словно взгляд в спину. Нельзя оставлять за спиной подозрительных помещений. Он вошел в сельсовет.

Первое, что бросалось в глаза, – остатки вчерашней еды. На полу, под перевернутым столом, на подоконнике. Почти половину пола занимал опрокинутый канцелярский шкаф – паутиной кверху, лицом вниз. На стене, в том месте, где он стоял, – квадрат пыли. Крови нет. Тихо, невероятно тихо внутри. Звуки с улицы не проникали. Только слышно, как две-три мухи жужжали над подоконником. И трупный запах присутствовал, но был едва уловим. На секунду ему почудилось, что под полом скребется что-то, но шорох не повторился. Тихо.

Соседняя комната оказалась совершенно пуста от мебели. Только к стене был прислонен портрет – очевидно, последнего императора. В паутине и патине [1]. С развороченным прицельной стрельбой августейшим лицом.

Он выглянул в окно. Мужиков собралось уже человек пятьдесят. Вполне удовлетворительное количество. Сорок семь патронов в магазине пулемета. Человек двадцать уложить можно, кучно стоят. Мужики – лицами к сельсовету. Бабы – поближе к церкви, отдельно от пьяных мужей. Баб зацепить он не хотел. Хотя и они виновны: подзадоривали, подзуживали. Покрикивали, что тащить.

Резануть прямо отсюда очередью. Три года об этой минуте мечтал, представляя в том или ином ракурсе. Варьируя детали, добавляя подробности. Предвкушая, вынашивая, лелея. Как хлынут бабы в разные стороны, вопя. Как станут валиться в пыль и друг на друга дождавшиеся воздаяния мужики. Как параллельными ручейками, под наклон, к дороге, заторопится из-под них кровь. Как накроет все это зверство истошный вопль: «Уби-и-ли!»

А потом по деревне пойти с маузером. Патронов полный подсумок, да гранаты две. Надо было их в рубашки одеть, гранаты. Больше бы сволочей зацепил. Человек тридцать пять уложить – по дюжине за каждого Воронцова. И квиты.

Однако надо им объявить, за что я сейчас их карать буду.

* * *

Он вышел на крыльцо. Гомон, галдёж, гвалт. Подтягивались припоздавшие. Стая ворон, словно чуя поживу, расселась в ветвях ветлы. Георгия, наконец, заметили и притихли, уставившись выжидательно.

Черт, с чего же начать? Слов слишком много, теснятся на выходе из гортани, какое из них первым пустить?

– Вурдалаков имать будем? – помог ему тот самый мужик, с ужимкой, что выпить ему предлагал.

– Это нас за продотряд сейчас миловать станут, – предположил другой – бритый, белесый, в полусолдатском облачении, то есть в гимнастерке и домотканых портках.

– Заодно и несдачу зерна припомнят, – сказал крайний справа. Этот был бледный, опухший, словно утопленник со дна реки. – И куда столько хлеба им? Тащат и тащат…

– Не иначе, буржуев кормить, – высказался полусолдат. – Известно, что буржуй жрать горазд, ибо руки его праздные. Тогда как самый прожорливый пролетарий столько не съест.

– Но и буржуй столько не выпьет.

– То мономахи с моголами, то советская власть.

– А теперь и призраки паразитируют.

– Так что за дело к нам, куманёк?

Дело… Дело крайне кровавое. Прошлое поворошить, вспомянуть старое. Так чтоб не только глаз, но и дух вон. Ибо невозможно такое оставлять безнаказанным. Потому что нельзя так с живыми людьми, хоть и классово чуждыми. Потому что вообще нельзя… А самое главное – гневен я. Странно, что ж это из меня слова не идут?

– …потому что врасплох, крепко выпивши. Растерялись, видать.

– Федька наш не больно-то растерялся. Даже «Вихри враждебные» было запел.

– Попробуй не запой, когда в груди сорок градусов. Я, бывает, тоже пою.

Это, верно, о продотряде они. Настроение балалаечное. Не сомневайтесь, смейтесь, это смешно. Сами-то чем не упыри, морды пухлые?

– Что ты молчишь, пришелец? Выкладывай, с чем пожаловал.

– Пришел объявить нашу вину, воитель?

Может этот, с ужимками, милейшего Викентия убивал? А тот, припухший, Валерию Александровну? В упор не пойму, что за рожи у них? Что у этого народа на роже написано? Иностранцы, чистые иностранцы. Кажется, это Достоевский про них – устами Порфирия.

Из церкви вновь показался поп, собравший народ для каких-то своих толков. Опоздал, долгогривый. Вначале, конечно, слово. И слово будет мое.

Он опустил планку, сняв затворную раму с предохранителя. Обвел глазами собравшихся, выбирая, кому умирать. Кого – в первую пулеметную очередь? В шеренге было бы аккуратней. И палачу сподручней: больше бы прихватил. Справа подушно по одному. Чтоб неповадно было. И ныне, и присно. И здесь, и окрест. Пожили, попили, попотели. Трутни-труженики, гнётом гнутые. Иль не чуете конца света? А я чую. Был мне гундосый глас.

Он краем глаза отметил у церкви небольшое движение. Это священник сделал в его направлении шаг. Догадался с полной определенностью, что воспоследствует. Помедлил и решительно зашагал в его сторону.

Лицо белое. Ряса черная.

Невозможный контраст.

Ветерок пробежал вдоль улицы, взметнув пыль. Однако выпустить по стоящим людям очередь оказалось труднее, чем Георгий воображал. Петух, взлетев на плетень, смотрел на него насмешливо. Белолобое облако заходило с запада. Ветер змеем обернулся вокруг ветлы и взвился ввысь.

– До морковкина заговенья будешь тянуть? – поторопил его мужик в гимнастерке голосом, в котором слышалась издевка.

Георгий поднял пулемет, подхватив под кожух левой рукой. Грянул выстрел, сорвав с ветлы стаю ворон. На долю секунды ему показалось, что пулемет выстрелил самостоятельно, без его участия, в то время как палец еще не успел коснуться курка.

Магазин, однако же, не шелохнулся. Пулемет не дрогнул. Да и невозможно из него одиночными. Разве что неисправный рычаг подачи не обеспечивает досылку патронов. Разве что этот Рахимов нерадив настолько…

И тут же, перебив эту мысль, грянул второй выстрел, а вслед за ним из-за дома, закрывавшего часть улицы, вынырнул и стрелок, мча параллельно ряду домов, пригибаясь, оглядываясь, держа несколько на отлете винтарь.

Был он бос, диковато, по православному бородат, в длинной посконной рубахе, горбом вздувшейся на спине, и драпал, охваченный неподдельным ужасом. Так, словно за ним чертова сотня гналась. Не исключено, что до горячки допился, – подумал Георгий, глядя, как стрелявший посылал пулю за пулей вдоль улицы, по которой бежал. Той, что в сторону усадьбы вела. Вот он опять обернулся, пятясь, поспешно передернул затвор и выстрелил в свору чертей, видных ему одному.

Люди замерли в полном молчании, взирая на бегущего. По внезапной обреченности в позах и лицах, по мертвенной бледности этих лиц Георгий понял, что надвигается нечто такое, чему в языке и названья-то нет. И этот ужас перед неведомым был столь заразителен и могуч, что на краткое время сковал не только его движения, но и мысли. Он утратил способность соображать и полноценно воспринимать действительность, замороженное зрительное восприятие делало картинку статичной – шеи и затылки толпы, мужик с разинутым ртом, платок, сорванный ветром с какой-то из баб и замерший в воздухе. Остался лишь слух, доводящий до съёжившегося сознания шелест ветра в ветвях да обиженное воронье карканье.

Ему стало мгновенно ясно, что ни угрозы властей, ни его собственные мстительные намерения ни в какое сравнение не идут с тем источником ужаса, который грядет.

Первое, что отметило обострившееся обоняние, когда чувства вернулись к нему, был запах тления.

Картинка сдвинулась. Кто-то, пригнувшись, улепетывал вдоль плетней. Мужик, остановивший бег метрах в ста от толпы, в одной и той же последовательности тыкал перед собой штыком, словно крестил острием неприятеля. Все же прочие не шелохнулись, покорные неизбежному.

И тут Георгий увидел движение, против которого этот штык был выставлен. Движение было обозначено роем мух, метавшихся метрах в пяти от мужика. Яростное жужжание насекомых было слышно даже на таком расстоянии, и создавалось впечатление, что их гораздо больше, чем видится. Он вспомнил про оптическую воронку, про невидимых тварей, возможность существования которых – упырей, инопланетян, воронок – не далее как сегодня утром возбуждала смех.

Люди продолжали пребывать в неподвижности и молчании, покорно ожидая каждый своей участи. О Георгии совершенно забыли. Словно его не стало. Словно именно он был не от мира сего, а не это невидимое существо, облепленное тучей мух, тоже частью невидимых. И тогда уполномоченный напомнил о себе. Или это само получилось – безо всякого воления с его стороны. Но только пулемет в его руках вдруг заработал, разорвав тишину, взметнув пыль у дороги, – он чуть приподнял ствол.

Эти секунды, в течение которых он опустошал магазин, растянулись в его сознании до минут. Он слышал – хотя по всем законам акустики слышать не мог – как пули пронизывали плетень, вонзались в ветлу, в скопище мух, в жужжанье, в шевеленье и во что-то еще – со звуком, похожим на чавканье.

И тут же что-то впилось в его мозг – мистично, беззвучно, телепатически – словно сработала вспышка в голове, словно в его сознанье на мгновенье ворвался Чужой, оставив клочок информации, которой словесного соответствия не было, разве что весьма приблизительная и нецензурная аналогия, исполненная боли, ярости, недоумения – короткий импульс с затухающей амплитудой: твою мать… мать… ать… В то же время судорогой потянуло руку, словно предсмертное содрогание существа передалось и ему. Он опустил, не в силах держать, пустой пулемет, вернув его в прежнее – к ноге – лишь придерживая за рукоятку управления огнем. Хотя мог бы, мелькнула мысль, отбросить его теперь за ненадобностью. Но едва успел он это подумать, как пулемет вырвало из его руки (словно железной дубиной по железу ударили), едва не вывихнув ему кисть. Этот ответный удар, исходящий от издыхающего существа, произошел совершенно беззвучно, бесследно – ни грома, ни молнии, ни каких-то иных следов траектории или звукового сопровождения вместе с ним не последовало. Только рука отнялась до плеча. Да запах металла и горелой смазки завис в воздухе. Пулемет валялся в трех-четырех шагах, кожух его был измят и прожжен, а сквозь прореху серебрился металл радиатора.

Надрывный, как водится, вопль – Уби-и-ли! – вывел Георгия из оцепенения, встряхнул и привел в чувство.

Жертв среди населения не оказалось. И даже мужик – тот, что с винтовкой, – спас себе жизнь. Вонзив в землю штык, опустившись рядом на корточки, он тупо смотрел перед собой, забывая отирать пот, струившийся по лицу, и, казалось, ни запахов, ни упыря, распростертого в наглядном виде неподалеку, не замечал.

Вот так… Георгий сбежал с крыльца. Veni-vici. И vidi теперь. Очевидно, по смерти пришлеца защита снималась, что давало возможность рассмотреть его в мельчайших подробностях.

Запах. Мухи. Одежды на существе не было. Георгий не успел составить себе представления об инопланетянах, руководствуясь описанием Гамаюнова, однако помнил: руки, ноги, всё, как у людей. Действительно, руки наличествовали, только выглядели истощенными, без намека на мышцы. На кончиках пальцев – что-то вроде черных шипов, производящих устрашающее впечатление. Очевидно, это и были те самые жала, посредством которых они добывали себе пропитание. Из жил. Ноги от рук отличались только длиной и отсутствием устрашающих наконечников. Голова втянута в плечи. Глаза – не видно, что за глаза, ибо крепко и смертно зажмурены. Рот настолько мал, что почти незаметен. Нос, уверял Гамаюнов, они на затылке носят. Ничего человеческого в очерствелых чертах. Видно, Бог, чтобы не возиться с лекалами, нарисовал инопланетянина наспех неверной рукой. Все тело пришельца покрывало кожистое серо-зеленое образование, упругое – Георгий ткнул его сапогом – словно резиновое, в переплетении борозд и морщин, бугров, складок. Кое-где мерцали мелкие блестки, словно вкрапленья слюды. Рана в груди уже не сочилась. То, что из нее истекло, было красного цвета и вполне походило на кровь земных млекопитающих, а возможно, имело и сходный состав.

У мужиков накопились свои вопросы.

– Этта… вьявь мне или впьянь?

– Глянь-ка, во что попал?

– Во что попало, в то и попал.

– Эк его перекосило…

– Знать, со вчерашнего перепою.

– Чаво?

– Вёдер пять, говорю, с комиссаров выцедили…

– Егор, значит?

Георгий обернулся. Священник стоял за его плечом.

– П… Первач. – Георгий не сразу припомнил фамилию, указанную в мандате.

– Откуда ж такая бестия?

– А вы у народа спросите, отец…

– Аполлинарий… – подсказал поп.

– Длинно-то как. Можно, я вас Аполлоном звать буду? – сказал Георгий в отместку за неприязнь.

– Ты хоть Владимиром Лениным меня зови. Только паству мою оборони от бесов сих.

– Может, поделом пастве твоей?

– Вурдалаков не может быть, – решительно отмел о. Аполлинарий, усмотрев в вопросе Георгия намек на утвердившуюся в народе версию. – Это все спиритуализм и спиртные напитки мутят умы.

Они отошли и встали в тени ветлы. С наветренной по отношению к пришлецу-мертвецу стороны, чтоб не вдыхать его запахи.

– А как насчет инопланетных пришельцев, отец Владилен?

– Я скорее в беса уверую.

– А я, наоборот, в беса не верю. И вообще, не верю в то, чего не могу понять.

– Это что ж тебе непонятного в бесах? Не дергают, не искушают, не теребят?

– Не особенно.

– А кто же только что паству мою пострелять хотел? Есть такой бес – человек с ружьем. Очень прилипчивый.

– Да зачем вам такая паства? Воры да пьяницы…

Да убийцы, хотел добавить Георгий, но промолчал, не желая вмешивать в свое личное дело святого отца с его верою в воздаяние Божье.

– Другой нет, и не скоро будет. Или не будет вообще, если сейчас ею не озаботимся.

– Да может быть, пусть гибнет?

– А с кем останемся? – спросил поп. – Эх, времена наши тяжкие. Словно сжили нас со свету, и теперь мы в кромешной тьме.

– Что же делать нам, отче?

– Бороться в себе с человеком с ружьем, – сказал этот носитель клерикальной истины.

– Что вы можете сказать по поводу вчерашней резни? – сменил тему беседы Георгий. Ибо вся эта риторика стала ему скучна. – Ведь учреждения ваши соседствуют.

– Не знаю, – сказал о. Аполлинарий, не обратив внимания на иронию по поводу сомнительного соседства. – Меня в то время не было в церкви. Соборовал умирающего.

– Тоже от укуса умер?

– Нет, от водки.

– Вино хлещут – истину ищут. Черта чисто отечественная. Хотя всё же спокойнее как-то, если от водки мрут, а не от упыря. Один управляетесь?

– Был дьякон, да сгинул. Активист Федька его с колокольни столкнул. Привязал к нему крылья на спину и велел лететь. Изобретатель был. Самоучка. Все в небо хотел.

– Дьякон?

– Дьявол. Федька Восипов. Его тоже вчера в числе прочих бес умертвил. Эта тварь и сотоварищи. – Он кивнул на распростертого упыря. – Господи, спаси и помилуй, – торопливо перекрестился он.

– Гляди, тут и другие рыскают, – довольно трезво произнес подошедший мужик, тот самый, с ужимкой лица. И как бы устыдившись затянувшейся трезвости, тут же вынул и откупорил уже знакомую Георгию бутыль.

Не исключено, спохватился Георгий. И даже несомненно, припомнил он Гамаюнова. Если их было четверо, то трое еще действуют. Осуществляют питание. Как этот мужик, припавший к широкому стеклянному горлу. А может, и расплодились уже, и теперь их значительно больше. Сейчас опомнятся, станут мстить за убитого. Что-то всё у меня перевернулось с ног на голову. Из мстителя в жертву мщения обращен.

– Замечательно то, что они только на мужиков нападают, – услышал он голос пастыря.

Да и я не собирался на баб нападать. Значит, намерения наши аналогичны. Уж не обратился ли я в упыря?

– Кто убивал Воронцовых, того и хватают, – сказал Георгий, глядя на мужика, оттиравшего губы. – Постой-постой… Так женщин, значит, вообще не трогают?

– Ну… было. – Вопрос относился к пастырю, но мужик решил взять его на себя. – Две… Двух, – уточнил он, оттопырив скрюченный палец, добавив к нему второй. – Да они были пьющие и гулящие все…

– Погулять, значит, захотелось? Или попить?

Он не успел додумать мелькнувшую, было, мысль.

Сзади раздался резкий удар, потом второй, сопровождающийся звоном стекла. Он обернулся.

В подвальном окошечке сельсовета показалась рука. Аккуратно вынула из рамы осколки стекла. Выдернула с сухим треском крестовину рамы. Потом в отверстие просунулась голова, вытягивая за собой плечи и туловище матроса – в тельняшке, с ремнями и с кобурой. Он встал на ноги. Потянулся, глядя на солнышко. Отряхнулся, аккуратист. Напялил бескозырку.

Значит, не показалось, вспомнил Георгий. Скребся кто-то внизу. И не кто-то, а этот матрос, оставшийся от вчерашней резни. В подпол, значит, нырнул. А рухнувшая в процессе паники и борьбы канцелярия придавила крышку. И вылезти он не смог. Или не смел.

– А таперича бьёт склянки, – сказал мужик.

Матрос сдвинул бескозырку на затылок и придирчиво огляделся. Он не мог не слышать пулеметные выстрелы, хотя вряд ли правильно оценил ситуацию. Однако повел носом и насторожился. Поза его – поза пойнтера – была столь выразительна, что и Георгию вдруг показалось, что опять возник этот приторный трупный запах, а уже через секунду он отчетливо уяснил: нет, не показалось, он есть, и доносит его с наветренной стороны.

– Этта… что ж у него за предмет топорщится? – Отрубить его топором… – Топором? – Чтоб не топорщился, – галдели мужики возле трупа пришельца, да вдруг притихли.

И в нависшем зное, в мертвецкой, почти кладбищенской тишине вновь отчетливо раздалось жужжание мушиного роя. Что-то шмякнулось на дорогу, и Георгий с новым холодом вдоль хребта понял, что это была ворона – обезглавленная, со скрученной шеей, она еще билась в пыли.

Черноперые птицы метались над роем мух, то пикируя, то отлетая – их было три, потом одна внезапно исчезла, раздалось рваное карканье, прерванное сиплым всхлипом, и эта третья вновь взялась ниоткуда, отлетела с вырванным боком в траву.

Вся эта птичья драма разворачивалась метрах в тридцати.

На этот раз народ отреагировал более адекватно. Видно, мистический ужас, в течение долгих недель доводивший людей до оцепенения, был снят с убийством первого вурдалака. Поэтому мужики, кто молча, кто матерно, а бабы – голося, причитая, квохча, бросились врассыпную. Остались Георгий, поп да мужик – тот, что всё хотел в Кострому, да вот на тебе…

Матрос, пригнувшись, словно от пуль, метнулся влево, рванул вправо, крутнулся на месте, и в руке его вдруг оказался шприц – невозможно было уловить, откуда и как он его вынул. У Георгия шприц мгновенно ассоциировался с жалами на конечностях пришельцев. И даже на долю секунды возникло дикое предположение, что моряк сам хочет слить с себя кровь, чтоб упырю не досталась. Или наоборот – преподнести ему угодливое угощенье. Но матрос, сунув руку в карман, вынул завернутую в тряпицу аптечную склянку, даже при всей своей торопливости обращаясь с нею крайне бережно. Георгий же, забыв про браунинг, пытался вытянуть из кобуры неподатливый маузер – правой, еще не вполне повинующейся рукой. А пришелец уже стоял вплоть, словно одним мгновенным прыжком приблизился. Поздно, уже не укрыться от него в церкви. Почему-то пришла на ум скрипучая дверь.

Георгий всей кожей чувствовал влажные волны тепла, исходящие от пришельца. Мухи жужжали так, словно вонзались в мозг, задевали лицо. К собственному прерывистому дыханью примешивалось чужое сопенье. Запах же сделался невыносим.

Скоро и сам точно так же запахнешь. Самого плотно облепят мухи, пока кто-нибудь не догадается прикопать твой обескровленный труп. Он не сомневался, что существо его первым ухватит как прямого виновника гибели сотоварища. Однако замер, дыхание затаил, подло надеясь, что выбор падет на попа или костромича.

В позе попа смятения не было, хоть и выглядел бледно. Губы его шевелились, молитву, что ли, творя. На миг мелькнула морщинистая лапа с шипами, но тут же обратно была втянута пустотой. А мужик вздрогнул всем телом, дернулся, как от щекотки, и вдруг, сдавленно ойкнув, выполнил в воздухе невероятный кульбит и грохнулся оземь. Тело его поехало, заскользило по мелкой жесткой траве. Бутыль выпала и расплескалась. Пиджак завернулся на голову. Жалко подрагивал голый впалый белый живот. Маузер, наконец-то, выкарабкался из кобуры, вжался в ладонь, словно тоже немного трусил.

Матрос между тем не терял даром драгоценных секунд. Зубами сорвал пробку и запустил в пузырек иглу, вытянув поршнем его содержимое. И вместо того, чтобы бежать или как-то иначе реагировать на пришельца, он плотно, словно располагался надолго, уселся на край крыльца – с той стороны, где валялся и еще не успел остыть искореженный «льюис». И ни секунды не медля, отработанным движением, словно опытная сестра милосердия – сквозь прореху или прямо сквозь ткань – вонзил вожделеющее жало в бедро. Морщась и скаля зубы, ввел под кожу раствор и оперся спиной на дверной косяк, дожидаясь, пока разыграется морфий.

Тело мужика продолжало волочиться, ухваченное, вероятно, за ногу, частично скрытую тем, что гораздый на гипотезы Гамаюнов оптической воронкой назвал. Где рывками, где равномерно и плавно, тело тащилось параллельно фасаду, мимо крыльца, мимо матроса, глядящего на самопроизвольно волочащегося мужика уже вполне безучастно.

Георгий поднял маузер. Рука плясала. Никогда такого волнения не испытывал. Стрелять он не решился. Пришелец не виден, а при такой тряске в руках скорее угодишь в костромича. Или матроса пришьёшь к стене, вместо того чтобы пришить пришельца.

Тело мужика тоже встряхнуло. И его движение вдруг прекратилось. Пришелец остановился. Возможно, задумался. Возможно, вспомнил о вчерашнем пиршестве – не остался ль внутри еще кто? Или матрос показался ему интересным объектом, заслуживающим внимания – гораздо более пристального, чем этот небольшой, перепуганный пьяный мужик. Который, словно внутренние колебания упыря судорогой отозвались в его ноге, дернул ею разок, дернул другой, и вдруг, перевернувшись на четвереньки, проворно отбежал метров на пять и вскочил.

Матрос качнул головой, чуть отклонился влево, но не так, как человек под действием собственных мышц шевелится, а пассивно, податливо, как будто его кто-то настойчиво теребил. Отстранял его голову, чтоб верней и удобней впиться шипом в шею. Вводил свои хоботки в артерии, в вены вонзал. Находя точки, наиболее благоприятные для контакта, пока обе кровеносные системы не переплелись, словно пара сообщающихся сосудов скудельных. Иногда мелькала в воздухе лапа пришельца, а то матрос на мгновение пропадал, попадая под оптическую защиту инопланетянина – довольно наивную с точки зрения земного здравого смысла, надо признать. Ибо не спасала от пуль, а в данном конкретном случае и оптически была не вполне надежна. Сквозь нее то и дело проступали контуры тела пришельца, словно в ней что-то разладилось, словно она временами давала сбой, пока не прекратилась совсем. И тогда сей внеземной вампир предстал пред своими немногочисленными зрителями в полной красе – вытянувшись на крыльце параллельно матросу, прижавшись спиной к стене, отдавшись до полного самозабвения наркотическому опьянению. Даже защиту скинул. Или забыл про нее. Или не смог активизировать ее, будучи в расслабленном состоянии.

Глаза его были открыты, в них что-то тлело голубовато. Изо рта – атрофированного отверстия, похожего скорее на сфинктер, – появился, возрос и лопнул прозрачный пузырь. Пальцы сцепились и переплелись внизу живота, словно небрежно прикрывая срамное место. Был он совсем неподвижен и, кажется, не дышал. Как и безучастный к жизни земной его компаньон. Окаянного океану матрос. Вполне покойный.

Значит, и в подвал он залез, чтобы без помех уколоться. Где его и сморил Морфей. И это продлило ему жизнь. Всего лишь на сутки.

Георгий не мог бы сказать в точности, сколько времени он простоял у крыльца. Из-за плетней, из различных укрытий и дыр высовывали головы местные жители. Тогда он быстро поднял маузер и выстрелил. Тело пришельца послушно дернулось, он, кажется, всхлипнул, словно решил очнуться в последний момент.

– Объявляю мораторий на марафет, – сказал или подумал Георгий.

Давешняя смутная мысль о пристрастиях упырей, обусловленных концентрацией алкоголя в крови безропотных жертв, проявилась отчетливей.

Из нас, троих претендентов, он выбрал пьяного мужика. Хотя, казалось бы, что нестарый еще поп, а тем более я – со всех сторон предпочтительней. А мужика он, недолго думая, променял на матроса с более конкретным продуктом в крови. Матрос, наверное, полный шприц в себя засадил. Погибать, так с музыкой, гармонией небесных сфер. Носом, что ли, они концентрацию и разновидность зелья распознают? Или иным органом восприятия?

Другое дело, зачем это им нужно. Может, пьяных они не любят? Может, пьянство у них наказуемо? Может, таков есть марсианский марксизм? Или все проще: кровь им не только служит питанием, но и пьянит. Если б они в Европе высадились, тогда бы другое дело. Может, давно бы починили свои капсулы и возвратились вспять. А тут – Россия. Разруха. Металла нет. Металлисты записались в Красную Гвардию. Спиртовые склады ежедневно грабят. Вот они и пристрастились к спиртному через нашу кровь. Стали алкозависимы. И вчерашний подарок судьбы в виде продовольственного отряда, упившегося с утра, эту версию подтверждает. Воспользовавшись оргией большевиков, упыри устроили в сельсовете свою оргию. И возможно, с похмелья теперь маются. И может, только поэтому мне удалось их так легко победить. Если так, то надо немедленно расправляться с оставшимися. Пока они не пришли в себя и не оказали более активного сопротивления.

– Сколько же их еще, этих исчадий? – сказал поп.

– Двое как минимум, – отозвался Георгий.

– По числу трупов в сгоревшей усадьбе ориентируешься?

Ориентировался Георгий по версии Гамаюнова. Однако спросил:

– А разве трупа – четыре?

– Четыре, – сказал поп. – Двое собственно Воронцовых – в супружеской спальне их обгорелые останки нашли. Няня в своей комнатенке да кухарка в людской.

– А Нина?

– Более никого на месте пожарища не обнаружено.

– Я имею сведения, что она тоже погибла, когда ваша паства усадьбу жгла.

– Ее могло и не быть в усадьбе. Она, между прочим, посещала курсы сестер милосердия. Комнатку снимала в городе. Если осталась жива, то в следственном деле это отмечено. И даже непременно должны были ее опросить. Но все дела сгорели вместе с полицейским участком. Однако установлено, что всех четверых конторщик убил. Поскольку распродавался помещик, деньги имел. Рабочих, сезонных и постоянных, и прислугу рассчитал и отпустил. Пусто было в усадьбе на тот момент.

Георгий помнил конторщика. Образованный. Из дворян. Но бедный очень. Семенов-второй. «Я, Ниночка, хоть Семенов-второй, но не второстепенный. Увидите, я ради вас горы сверну». Был влюблен. Предложение делал. Может, им наряду с корыстью двигала месть? «Ах, Нина Викентьевна. Я бы убил себя, в ответ на отказ. Но злодейство несовместно с Семеновым…» А ведь и я в те годы был убежден, что оно несовместно со мной.

– Сообщник у него был из местных, Савка – то ли он Воронов, то ли тож Воронцов, поскольку считал себя незаконнорожденным. И даже, подвыпив, на долю в наследстве претендовал.

– А что же крестьяне? Выходит, невиновны они? Что ж они ведут себя, как виноватые?

– Мародерство – чем не вина? Конторщик, чтоб замести следы, усадьбу поджог. А Савка народ взбаламутил: те и бросились всё растаскивать. Лошадей, инвентарь, припасы.

– Очень хочу встречи с конторщиком, – сказал Георгий.

– Да я слышал, убили его.

– Может быть, знаете, где мне Савку сыскать?

– Где ж ты его найдешь? – сказал пастырь. – А то ищи. Или здесь сиди, покуда сам не объявится.

– Так относительно Нины… Вы хотите сказать…

– Судьба ее неизвестна. Воронцовы похоронены на городском кладбище. Могилы Нины там нет. Надейся, сын мой.

– Я еду в усадьбу. Достаньте мне самогону, святой отец.

– Я с тобой. Ежели их двое…

– Останьтесь, гражданин священнослужитель, – перебил Георгий. – Вам еще паству вашу пасти. Очень ей пастырь нужен. И продразверстку пускай сдают. А то отряд стоит в Сенькино. С пулеметами. Только приказа ждет.

– Так я ж их и собрал сегодня по этому поводу. Да ты помешал.

* * *

Солнце ушло за реку. Зной несколько спал. До сумерек оставалось часа три-четыре.

Лошадь, пользуясь мандатом и маузером, он реквизировал. Ибо когда потребовал – для сокрушения оставшихся упырей – предоставить ему коня, жители стали отводить глаза и оглядываться, а на увещевания пастыря привели таки издыхающую клячу со впалыми боками и обреченностью в карих глазах. Тогда он зашел в ближайший двор, выглядевший относительно зажиточно, и выбрал более подходящего скакуна для своей экспедиции. Он даже смутно почувствовал в этом гнедом знакомого. А на вопли хозяйки, перешедшие в визг, когда он прихватил и седло, выстрелил в воздух – тогда она перенесла весь гнев на своего пьяненького, ко всему безучастного мужичка.

Действовать подобным образом ему до сих пор не приходилось. Однако жизнь научит учтивости. В особенности, если попадались учтивые учителя.

Когда с лошадью дело уладилось, жители высыпали провожать избавителя. С пьяными напутствиями, тостами на посошок. Да пропадите вы все пропадом. Что мне бремя ваших проблем? Что ваша жизнь, искаженная ужасом? Чувствую себя не в своей ипостаси. То ли благодетелем человечества, то ли женщиной, которая благосклонно дает. Он выехал за околицу, не оглянувшись. Вряд ли придется вернуться в этот веселенький населенный пункт.

На поясе – маузер и пара гранат. В кармане – бельгийский пистолетик для совсем уж ближнего боя. В седельной сумке – самогон в двух штофных бутылках. Не весьма сокрушительный арсенал для военной кампании. Однако составлю компанию оставшимся двум. Третьим буду.

Видишь ли, лошадь, память – система отзывчивая, только тронь. Я и имя твое двойное сейчас вспомнил – Парис Годунов. Парисом тебя хозяйка звала – потому что на свет тебя кобыла Гекуба произвела. А Годуновым – хозяин, за отдаленное сходство этого слова с гнедым. Не заездили, не убили тебя, не сожрали? Ты, может быть, помнишь, как я заезжал сюда, уже будучи вольнопером, в четырнадцатом? Осень была. Встречал ли на станции ты меня – не помню. Но помню, что в паре с Арапкой меня обратно на станцию вез. Я был счастлив тогда – любовью, морозцем, войной. И гораздо более был наивен, чем наивен сейчас.

Гнедой заржал, увидев знакомую рощу. Самому заржать впору, пусть бы черт всё на свете побрал.

Роща сохранилась в неприкосновенности. Не вырубили жители на дрова. Вероятно, потому, что в казенный лес – за реку через мосток – им было ближе.

Все запущено, заброшено, раззявлено. Ворота на пристройках либо совсем сорваны, либо болтаются кое-как. Останки сгоревшего дома заросли травой, и кое-где – на майских дождях и июньской жаре – она вымахала по пояс. Бывшая некогда роскошной усадьба, творение рук человеческих, вновь поглощалась природой, возвращаясь в первозданный хаос.

Он спешился. Один штоф бросил в траву, другой тут же откупорил. Лошадь не стал привязывать, пустил пастись. Скорее всего, отвязать ее будет некому.

Конкретного плана у него не было. Чтобы строить основательный план, нужна информация. У него же ее недоставало. За исключением того, что нравится упырям алкоголь. Они просто-таки очарованы этим земным блаженством. А значит, напиться вдрызг, спровоцировать в них жажду, возбудить страсть, подманить их легкой добычей и действовать по обстоятельствам.

Хотя может случиться, что здесь их вообще нет. Отправились на охоту или выбрали новое место для обитания.

Он выдернул пробку. Самогон был мутный, вонючий – таким тараканов травить. Тем не менее, он сделал первый глоток.

Сразу его не убьют: кровь должна циркулировать. Надо только ее догнать до заманчивой для них консистенции. Но и так, чтоб самому не отключиться. Встретить мразь во всеоружии. Он представил, как рванет заряд мелинита одной, а потом и другой гранат. Нет, я рехнулся, раз ввязался в такое… Кто не рехнулся, тот не рискнул. Кто не рискнул, тот не выпил… бррр… шампанского. Он отпил еще, почувствовав, как новая волна опьянения догоняет первую.

Где они обосновались? В конюшне? Во флигеле? Или в этом бревенчатом сооружении, где, помнится, бывали составлены: бричка, коляска рессорная, телеги, снятые с передков, и которое поэтому называлось – каретный сарай? Оскверняя организм самогоном, он обошел по периметру руины рая, где в юности и невинности так часто бывал. Тогда казалось, что эта усадьба – словно утроба, из которой должно было что-то родиться, что-то очень хорошее – лучшее, вечное. Он тряхнул головой, отходя от состояния ностальгии, которое презирал. Ибо считал, что оно есть не что иное, как погоня за покойником, который изрядно протух. Так и забудешь, зачем, собственно, здесь. Он мужественно вогнал в желудок еще порцию зелья, боясь одного – чтобы не вырвало, чтобы все его усилия споить себя в угоду пришельцам не пропали зря. Чертовы марсиане. Спаивают русский народ. Он уже влил в себя половину штофа.

Отчего ж они, сволочи, не появляются? Мало им?

– Что вы скромничаете, господа? – заорал он. – Выходите, будем знакомы! – Он отхлебнул. – Порручик! Тррретьего! Ар-р-ртиллерийского дивизиона! Георгий! Карпов! На бррудеррршафт!

Он лил в себя самогон. Пил и орал. Отключиться он уже не боялся, самонадеянно вообразив: мол, не та в этом мутном кустарном зелье убойная сила. Но… Внезапно он ощутил тошнотворный смрад. И отключился.

* * *

Свет еще был, брезжил.

Первым делом, как только пришел в себя, он поискал приметы места и времени.

Относительно места: истлевшая упряжь, обода колес, спицы и ступицы – значит, каретный сарай. Относительно времени: пустой оконный проем в стене, выходящей на запад, а в нем – косой солнечный свет. Вечер.

Кроме того, свет проникал сквозь дырявую крышу, но внутри оставалось все же довольно сумрачно. Может, поэтому мух было немного. Запах же был, и столь резкий, что не оставалось сомнений – пришелец здесь.

Георгий охлопал себя: вооружения при нем не было. Но штоф был. Рядом лежал, на том же клочке соломы, что и сам пристыженный потребитель, в голове которого к этому времени несколько прояснилось. Хмель после краткой отключки частично прошел, но похмелье еще не наступило.

Он рывком перевел тело в положение сидя и увидел пришельца. Тот сидел неподалеку, привалившись спиной к восточной стене, и небрежно вертел в морщинистой лапе маузер. Нет сомнений: ему известно, для чего предназначен этот предмет. Орудие поражения, весьма эффективное метров с пяти. Вряд ли расстояние между Георгием и пришельцем превышало означенное. А ведь еще у чужака было собственное средство убоя, которое Гамаюнов квалифицировал как пучок электричества.

Ремень с пустой кобурой был перекинут через плечо упыря. Пистолет в длиннопалой уродливой лапе выглядел несуразно. И даже производил впечатление неземного оружия. Как и гранаты, валявшиеся у его ног.

Пришелец жестом самоубийцы поднес дуло к башке. Его сфинктероподобный рот обратился в точку. А лоб еще более сморщился вертикальными складками – так, что даже глаза стали ближе друг к другу. В них тлели алчные алые огоньки. Упырь перенаправил ствол пистолета на пленника, изобразил «сфинктером» поцелуй. И внезапно Георгий понял, что он это всё – шутливо, ёрничая, напоказ. Проказничает, мразь марсианская, вурдалак. Что таким образом проявляется доступное ему чувство юмора.

Жестом, лишенным двусмысленности, упырь указал дулом на штоф. Хочет, чтоб я поднял бутылку и выпил. Накачать меня хочет. Повысить концентрацию алкоголя. А потом и самому накачаться.

Запах зловещий, и юмор у вас соответствующий, господа.

Гранаты… добраться до них… браунинг… маузер отобрать… Георгий пытался сообразить, как выпутаться из нелепого положения, в которое сам себя так опрометчиво загнал. Но голова отказывалась повиноваться, словно мыслительный процесс был заблокирован, словно рассудок, угнетенный сивухой, больше был не способен решения принимать.

Но в то же время он понимал, что не в сивухе дело.

Что-то иное отвлекало его от раздумий, не давало сосредоточиться, вмешивалось в мышление, упорно направляя внимание на нечто другое, ему постороннее, чего не было и быть не могло в его голове. Это можно было интерпретировать как ментальные образы, незримые видения, аморфные сущности, невербальные образования, столь плотно насыщенные информацией, что, разверни их в словесной последовательности, получился бы солидный том. Более прочих земных значений этим образам соответствовало понятие иероглифа, но разобраться с ними было не так просто, ибо накатывали они не последовательно, а в беспорядке, внахлест. Однако уже в первом приближении из них можно было кое-что выделить: сожаления об одиночестве – ностальгические фрагменты – картинки чужого прошлого, но настолько чужого, что усилиями собственного разума их невозможно было бы вообразить.

Он заметил, что красные глаза пришельца неподвижно устремлены на него. И ему стало ясно, что этот упырь прямо причастен к происходящему в его голове. Выделяя видения и транслируя их. Подсовывая ему собственные ментальные образы. Давая понять. И даже интонации были присущи этому нечеловеческому общению – повествовательные, восклицательные, требовательные и даже просительные, когда надо.

Кажется, это называется телепатией. Тут же пришел на ум предсмертный «возглас» убитого им пришельца. А может, присутствует и гипноз в этом способе коммуникации. Возможно, что не самогон, а этот упырь Георгия давеча отключил. Заблокировав в его сознании некий центр. Хотя и самогону было выпито предостаточно.

Как бы то ни было, Георгий не был привычен к такому общению. Столь солидный объем информации сознание не успевало воспринимать. Но очевидно там, где она накапливалась, все же шел процесс ее систематизации и усвоения. И внезапно он осознал, что собой представляет и что от него хочет это заблудшее существо.

Во-первых, Георгий понял, что уйдет отсюда живым.

Во-вторых – что не уйдет отсюда живым пришелец.

И в-третьих – то, что жизнь и смерть для этого существа относительны, что с гибелью тела индивидуальность пришельца не уничтожается, а возвращается на родную планету – домой. Как вернулись все предыдущие жертвы земного разума и неразумия – а также собственного немыслимого до земной экспедиции порока – горького пьянства, заставшего их врасплох.

Так что никакого корабля для возвращения им не нужно.

Ибо смерть – лишь повод, чтобы вернуться домой.

Что этот процесс сродни телепатии.

Что четвертый упырь Пьяного Поля был накануне растерзан собаками, когда пьяный в канаву упал.

Между прочим, они и землян причисляли к счастливому миру существ, жизнь которых не прекращается со смертью тела, да что-то впоследствии сильно засомневались в том.

И вот теперь, пред тем как покинуть милых землян, очень хочется пригубить напоследок. На посошок. Чуть-чуть. Ибо там этакое не практикуется. Хотя формула этила ни для кого не секрет, но продукт считается смертельно опасным для организма. Ведь никто не догадался изготовить из него коктейль. Кровавую Марью. Красную Русь. И вряд ли будет приветствоваться попытка нечто подобное в употребление ввести. Ибо даже в продвинутом сознании инопланетянина пьянство было повязано со стихийным протестом и социальным бунтом.

Ну так что? Глаза упыря потемнели, выдавая внутреннее напряжение: волнение, замирание сердца, надежду, страх. Что-то жалкое было в его выжидательном взгляде. Униженное, даже покорное. Мольба. Раскаяние. Обещание. Просьба простить. – Да, сейчас навыдумываешь. Христианские чувства проснулись в нем. Интересно, сколько моих соотечественников умертвил именно этот? А теперь мелодраму разыгрывает. Но Георгий тут же припомнил собственные кровавые замыслы. Однако мы стоим друг друга. Страсти, что ль, носятся в нездоровом российском воздухе? Иногда трудно себя унять.

Но было в ментальном посыле пришельца и некое обещание. Касавшееся чего-то существенно важного. Ради чего стоило продолжать жить.

Почему бы ему просто не применить насилие? Привычно, удобно, способ себя оправдал. Или загипнотизировать, лишить способности к сопротивлению. Я всецело в его руках. Добровольное донорство увеличивает удовольствие? Делает кровь подобной бордо? Или боится, что не сможет остановиться, что и дальше пойдет по деревне кутить? Что не хватит духу себя убить, застрянет на земле неопределенно долго? Надо выманить у него пистолет.

Георгий кашлянул, прочищая горло, нащупал штоф. И покуда он пил, пришелец не спускал с него глаз, просветленных, розовеньких. Сменил позу, утвердился на четвереньках, пополз. Пустая кобура нелепо болталась на его шее. Как бы маузер у него не выстрелил, уж больно небрежен с ним. Георгий невольно дернулся, когда упырь лапой коснулся его руки. Прикосновенье было теплым, влажным. Голова пришельца оказалась чудовищно близко. К горлу подкатывала тошнота, и Георгий, хотя уже притерпелся к запаху, дышать старался реже.

С отвратительной решительностью упырь протянул свою лапу вновь. Длинные пальцы цепко охватили руку, а мягкий, словно резиновый, хоботок на одном из них зашарил в поисках вены, щекоча кожу. Другая лапа по-прежнему сжимала маузер.

Жало проникло в вену, в последний момент Георгий успел плеснуть на него самогоном. Годится для дезинфекции самогон или нет, однако отвращения у Георгия поубавилось. Он почувствовал легкую боль от укола, но признаков того, что из него извлекают кровь, не было. Только свечение в глазах кровопийцы приобрело синеватый оттенок – как у того вурдалака, отведавшего морфину, которого Георгий последним убил.

Спаиваем пришельцев собственной кровью. Не хватил бы лишку. Он уже минуту ее сосет. Минимум.

Георгий попробовал освободиться, но пальцы пришельца только плотней его руку стиснули. Он попытался свободной рукой их разогнуть, отодрать, но они вдруг стали стальными. Увлеченный занятием, упырь лапой, в которой был маузер, уперся Георгию в горло.

Кобура, съехавшая с впалого бока пришельца, била Георгия по колену. Для пустой деревяшки она казалась чересчур тяжела. Опустив подбородок, насколько позволяла хватка врага, выворачивая глаза, он все же смог углядеть, что из нее торчит задняя часть браунинга.

Видимо, вынув маузер, показавшийся ему более устрашающим оружием, упырь попытался сунуть на его место браунинг, однако рукоять пистолета не втиснулась в узкую деревянную кобуру, и большая ее часть осталась снаружи.

В глазах уже начинало темнеть – от недостатка воздуха, крови.

Сжав коленями кобуру, Георгий рванул из нее браунинг. Все же упырь вбил в нее пистолет плотно, и только третьим рывком его удалось выдернуть. И уже почти в полной тьме он ткнул стволом прямо пред собой и выстрелил.

Когда к Георгию возвратилось зрение, пришелец был еще жив. Стоял на четвереньках в двух шагах от него. Потом вдруг конечности его подломились, и он завалился набок, а потом навзничь. Маузер все еще был в его лапе, но он не делал попыток выстрелить, хотя, думается, сил нажать курок хватило бы. Глаза все еще голубели – значит, ни гнева, ни ярости он не испытывал. Но они гасли, а когда потухли совсем…

Предсмертный, а может, посмертный посыл пришельца оказался внезапен. Был он значительно ярче, чем предыдущий, и более визуального плана, нежели тот, застав Георгия, утомленного схваткой, врасплох. Сменой мест, положений, зрелищ отражались в его сознании, возникали, словно на блюдечке, все пространства и беды России – от Белого моря до Черного, и восточный предел, и Польша, и безнадежный западный фронт. И наиболее выпукло изо всех картин проявилась одна, оказавшись вдруг жизненно важной: город, госпиталь, сестра милосердия – косынка, халат, крест. Жесты, профиль, поворот головы… Черная – из-под косынки – прядь.

Стемнело. День совсем отошел, полномочия ночи сдав. Пришелец умер и перестал вонять. Близко, за дощатой стеной, фыркнул гнедой.

Георгий сидел всё на том же месте, где застигло его видение, даже позы не переменил, сосредоточившись, уйдя в себя, пытаясь извлечь из последней картинки побольше примет, признаков – всего, что может подсказать если не точное местоположение города, госпиталя, то хотя бы географическое направление, в котором искать. Судя по деталям второго плана – юг.

А может, эта картинка – трехлетней давности? Или совсем не соответствует действительности? Может, фальшивой монетой пришелец похмелье свое оплатил? Влез в мою голову. Обшарил ее. Проникся моей проблемой. И покатилось яблочко – да по блюдечку, перебирая виды и зрелища, пока не подсунуло то, чего я наиболее страстно желал.

Он встал. Справился с головокружением, вышел. Небо было черно, плавали звезды. Снисходительно месяц щурился, глядя на неважные земные хлопоты. Конь переступил копытами, давая знать о себе. Взобравшись в седло, Георгий почувствовал себя уверенней. Ночь июньская коротка, надо подальше убраться отсюда. Вместе, гнедой, будем хозяйку твою искать. Вот только где? Пришелец, подлец, мертв. А кроме него подсказать некому.

Выйдя к реке, он бросил поводья. Конь, предоставленный самому себе, повернул на юг.

Я ведь думал, гнедой, что навечно останусь здесь. Думал, некуда, незачем больше жить. Но тронули, подтолкнули – качусь. Словно яблоко по блюдечку. Наливное по серебряному.

* * *

– Кто таков? – спросил Засыпкин вошедшего.

– Так по поводу Пьяного Поля, – сказал вновь прибывший гость, присаживаясь. – Был сигнал.

– О-о… бе-пе… пе? – спросил Засыпкин ехидно.

– Особый отдел… по безвозмездной помощи… погорельцам, – хрипловато, с заминками подтвердил визитер. – Ну… фигурально. А на самом деле – того…

– Тоже Первач? – поинтересовался Засыпкин.

– Ну да, Первачев… Фамилия… – Посетитель замялся. И даже показалось Засыпкину, что слегка порозовел. – А если про это, то да. На вокзале баба уверяла: первач. Не бзди, говорит, первостатейный. Ну, я и конфисковал – путь-то неблизкий, вагоны битком, толкотня…

Засыпкин отвернулся к окну. Там боец чистил картошку. Гусь косился на его сапог.

– …ну а когда того, то и нет его. Маузер, патроны при мне, а мандата нетути, – бормотал приезжий. – Но я его запомнил, товарищ Засыпкин, у него вид такой, будто бы…

– Сергеев! – крикнул Засыпкин в открытое окно. – Ты сбегай маслица у Марковны попроси! С маслицем нынче картошечка будет. Ну? – обернулся он к посетителю.

– Что – ну?

– Что предпринимать будешь?

– Как что? Карать. Они же хлеб, суки, прячут. Перегоняют, пьют…

– А ты бы сам не запил со страху? Да ты на трупы их погляди. Упыри! Я велел их на ледник бросить.

– Карать есть первое дело революционной пролетарской дек-тат-уры, – веско произнес приезжий. – А иначе что? Разболтаются… Сегодня село поставки сорвало, завтра уезд. А опосля? Губерния? – Приезжий привстал, войдя в карательный раж, и даже собрался грохнуть кулаком по столу.

– А ты покажи-ка, друг любезный, мандат, – хладнокровно и даже словно прикрывая рукой зевок, сказал Засыпкин.

– Я ж тебе сказал, где мандат.

– А ты мне без мандата кто? Хрен в пальто и без пуговиц. Я тебя сейчас арестовать прикажу. – В окно внесло запах дыма. Во дворе боец разводил костер, налаживал котелок с картошкой. – Да твоим мандатом, может быть, контра пользуется. Так что сиди и не рыпайся. Значит так. Если правильно составишь отчет – подчеркиваю: некарательный – напишу, что сгорел твой мандат в борьбе с демонами контрреволюции. И печать поставлю.

– С какими еще демонами?

– Я ж тебе говорю: на леднике. Покажу после.

По участку улицы, видному из окна, тяжело проскрипела телега. Лошадь вел под уздцы небольшой мужичок, тоскливо ссутулившись, босой, в сильно поношенном городском пиджаке, накинутом на голое тело. Засыпкин мельком отметил какой-то непорядок в его лице, но какой именно, не ухватил. Он сунул руку под стол и достал бутыль.

– Вот. Привет нам с тобой. С Пьяного Поля.

– Мне к заданию приступать надо, – неуверенно произнес безмандатный, в то же время пристально глядя на бутыль. Он вдруг замигал часто-часто и трудно сглотнул.

– Да выполнено твое задание. Отдыхай, – сказал Засыпкин.

– Как выполнено?

– Привезут они хлеб. Уже возят. На станцию. И фураж. И картошку. Все, что начли на них, то и возят. И вот – самогону бутыль. Чтоб, значит, простил подлецов и не гневался.

Командировочный в свою очередь глянул в окно. Обоз продвигался вдоль улицы к железной дороге. В котелке у бойца булькало. Он представил себе: картошка, горячая, рассыпчатая. Присыпанная крупной серой сольцой.

– А что ты там про ледник?

– Да ты выпей сначала. А то зрелище таково, что не приведи Господи. Особенно непохмеленному. Не пускать! – вдруг рявкнул Засыпкин, но было поздно. На пороге возник Гамаюнов. – Мол-чать! – Челюсть Гамаюнова обиженно вздрагивала. Так что при всем желании он ничего путного произнести не мог. – Если ты мне снова свою теорию, – сказал Засыпкин, – то я обратно тебя в подвале запру. Выйди. Ладно, войди. Садись. Пей.

– И не видно в самом выгодном свете, – развивал теорию спустя полчаса Гамаюнов. – А почему? А потому: вращающаяся световая воронка, завихрение света, световорот. Я сначала предположил, что цилиндр, но если б цилиндр – то тогда в него сверху заглянуть можно. Как в стакан. – Он заглянул в стакан, в котором на данный момент было пусто. – Так что конус, господа. Конус. Извиняюсь: товарищи.

– Я, брат, простой рабочий. Проще простого рабочего ничего нет. И совет мой тебе простой: молчи, сколь терпения хватит, – сказал Засыпкин. – Тогда и я, сколь терпения хватит, буду тебя терпеть. А начнешь народ баламутить – смотри. Руки у меня длинные, а разговор короткий.

– Понимаю, товарищ Засыпкин. Постараюсь, товарищ Засыпкин. Держать в тайне. Подписку дам, – бормотал ученый, но напустив таких интонаций, что было ясно: убийства инопланетян он советской власти никогда не простит.

– Подписку… Кровью на стенке подпишешься. Так, командир?

– Стало быть так, – подтвердил командировочный. – У нас сейчас иная задача: Россия, брат. Поднимать ее надо. Палками, если надо. Как издыхающую, если надо, лошадь. Ну и, конечно, кормить. Не до планетян.

– Сергеев! – высунулся в окно Засыпкин. – Да что ты, брат, нам всё эту картошку? Штык на твоем винтаре есть? Коли гуся!

– Так это ж Марковны гусь! – испугался Сергеев, затевавший еще котелок.

– Ничего, атакуй! За ней контрреволюционный грешок числится! Так я ей ин… ик… индульгенцию выпишу!

Примечания

1

Патина – пленка, налет.

Content

Николай Ерышалов

Каратели Пьяного Поля

Примечания