Бельфон Пьер

Совещание

Пьер Бельфон

Совещание

Пьеса

Перевод с французского Нины Кулиш.

Действующие лица

Жан-Поль Готье-Монвель — председатель жюри премии Бенжамена Констана, постоянный автор издательства "Вожла".

Александр Шариу — генеральный секретарь жюри премии Бенжамена Констана, постоянный автор издательства "Гранадос".

Клодина Ле Галлек — член жюри премии Бенжамена Констана, постоянный автор издательства "Пресс дю Шеналь".

Микаэль Фоссер — член жюри премии Бенжамена Констана, публикуется в разных издательствах...

Отдельный кабинет на втором этаже парижского ресторана. Два окна выходят на улицу; пасмурное, дождливое осеннее утро. Горят две люстры. На стенах висят картины. Сбоку дверь. По одну сторону двери — книжный шкаф, по другую — шкаф для одежды. На сервировочных столиках — батареи бутылок с различными напитками, несколько ведерок со льдом, вазочки с закусками к аперитиву и т. п. В углу — большой телевизор. На мольберте стоит грифельная доска. В центре — овальный стол, кресло и стулья.

Готье-Монвель входит, почти согнувшись пополам. Видно, что каждый шаг стоит ему громадных усилий. Следом за ним входит Шариу. Готье-Монвель с шумным вздохом падает в кресло.

Готье-Монвель. Как всегда, мы первые!

Шариу (взглянув на часы). Ну, еще бы! Жди от них пунктуальности!

Готье-Монвель. И так каждый год! Впрочем, это не имеет ни малейшего значения. Могли бы вообще не приходить!

Шариу. Если они вообще не придут, у нас будут большие проблемы! (Достает из пoртфeля неcкoлькo книг и клaдет иx на cтoл.)

Готье-Монвель. Не такие уж большие... В этот раз голосование – простая формальность. Мы ведь уже пришли к единому мнению...

Шариу. Такое утверждение несколько преждевременно...

Готье-Монвель. Да ничуть! Мне даже жалко: по натуре я боец и с наслаждением ввязался бы в драку! (Берет одну из книг и торжествующе потрясает ею.) "Трудные роды" – вне конкуренции. Что за книжка! Что за книжка! Такой уровень... (Взмахивает рукой и издает звук, похожий на шум взлетающего самолета.)

Шариу (встает и открывает бутылку шампанского). Если ты так на это смотришь, можно и не голосовать!

Готье-Монвель (скорбно). Понимаешь, остальные романы, которые мы включили в шорт-лист, на самом деле никуда не годятся. (Пауза.) А сколько всего книг выдвинуто?

Шариу. Двести десять. Нет, двести одиннадцать.

Готье-Монвель. Это рекордное количество, верно?

Шариу. Для нашего жюри — да.

Готье-Монвель. Издатели взбесились!

Шариу подходит к нему с двумя бокалами.

Шариу. За твое здоровье, дорогой председатель! (Садится.)

Готье-Монвель. За твое здоровье, дорогой генеральный секретарь! (Снова берет в руки "Трудные роды".) Нет, но какая книжка! И какой стиль!

Шариу. Извини, пожалуйста, но тут я не могу целиком и полностью с тобой согласиться. На мой взгляд, стиль Рекуврера нельзя назвать его сильной стороной. Сплошные клише, масса повторов, нанизывание эпитетов, нагромождение наречий: в общем, это не Шатобриан!

Говоря это, достает из кейса несколько листков бумаги. Затем встает, подходит к мольберту и кладет возле доски кусок мела и тряпку.

Готье-Монвель. Но ведь это ты настоял, чтобы "Трудные роды" возглавили шорт-лист?

Шариу. Да, для контраста! (Садится.)

Готье-Монвель (пожимая плечами). А я вот уверен, что читатели будут без ума от "Трудных родов"!

Шариу (повернув книгу). Сто двадцать франков ВВН?

Готье-Монвель. Что?

Шариу. "Трудные роды" стоят сто двадцать франков, включая все налоги? (Протягивает книгу Готье-Монвелю.)

Готье-Монвель. Триста двадцать страниц, сто двадцать франков — это нормально.

Шариу. Гораздо выгоднее получить Констановскую премию за книгу, которая стоит сто двадцать франков, чем за ту, что стоит восемьдесят!

Готье-Монвель. Лично я никогда не принимаю в расчет подобных соображений.

Шариу. Я тоже. Но прикинь: авторский гонорар составляет пятнадцать процентов с экземпляра. А пятнадцать процентов от ста двадцати франков — это получше, чем пятнадцать процентов от восьмидесяти! Пятнадцать процентов от ста двадцати, это будет... восемнадцать франков, а если эти восемнадцать франков умножить на триста тысяч — обычный тираж книги, получившей Констановскую премию — будет пять миллионов четыреста тысяч. Этих денег Рекувреру хватит на новую машину. (Пауза.) А ведь будут еще гонорары за улучшенное издание и за издание карманного формата, отчисления с продажи прав в другие страны, за права на кино- и телеверсию... В общей сложности, больше семи миллионов.

Готье-Монвель. А издатель — примерно вдвое больше.

Шариу. Можешь смело округлить до двадцати!

Готье-Монвель. Мы помогаем им наживать состояния, а сами не имеем с этого ни гроша.

Шариу. Ни гроша!

Готье-Монвель. И при этом именно нас обвиняют в нечистоплотности... а проще говоря, в продажности!

Шариу. Должны же озлобленные неудачники как-то выпускать пар, вот они и кричат, что в жюри литературных премий сидят коррупционеры. Но мы не одиноки: у министров и у руководителей крупных фирм репутация ничуть не лучше.

Готье-Монвель. Что касается меня, то я до сих пор жду своего первого чека!

Шариу. Дорогой мой председатель, я все же не думаю, что с тобой расплатятся чеком!

Готье-Монвель. Очень остроумно! А я больше не желаю весь год слушать разговоры о том, что нас субсидируют издатели.

Шариу. Ну почему же, это такое хорошее слово: "субсидировать". Происходит от латинского subsidium и означает: оказывать помощь нуждающимся. Тебя это смущает?

Готье-Монвель (пожав плечами). Не мы нуждаемся в издателях, а они нуждаются в нас! Что такое издатель? Пустое место. Ты помнишь, как звали издателя Вольтера, Руссо или Мериме? Ты знаешь издателя мадам де Сталь или нашего святого покровителя Бенжамена Констана? Нет. Это мумии, призраки. От них ничего не осталось. Только позабытые имена и пожелтевшие обложки.

Шариу. Точно! Издатели не оставляют следа в истории.

Готье-Монвель. А на нас они наживаются. Если когда-нибудь мне в "Вожла" сделают хоть одно замечание, если вздумают диктовать, как себя вести, поверь, я заберу все мои книги и свалю от них. Помимо Вожла, есть десятка два издателей, которые будут рады сотрудничать со мной. И притом на более выгодных условиях!

Шариу. На более выгодных условиях?

Готье-Монвель. От издателя всегда можно добиться более выгодных условий... Молодому Вожла это послужит уроком. А то смотрит на меня, как на мебель. "Как дела, Жан-Поль? Привет, Жан-Поль!" Я стал незаметным, превратился в часть обстановки, вроде торшера! А ведь я когда-то держал его на коленях! (Пауза.) Я бы выпил еще. (Пытается встать, опираясь на стол.)

Шариу. Пожалуйста, не вставай. (Берет со столика бутылку.) Сильно болит?

Готье-Монвель. День — сильнее, день — слабее. Совсем проходит, только когда я ложусь. Кончится тем, что мне поставят протез вместо тазобедренного сустава.

Шариу. Это теперь делают сплошь и рядом. Моему отцу уже почти восемьдесят...

Готье-Монвель (перебивает). Да что там твой отец! У меня, между прочим, не только артроз, у меня еще и гипертония, и повышенный холестерин, и проблемы с дыханием. Не говоря уж о простате.

Шариу. Это не помеха для операции на бедре...

Готье-Монвель. Напрасно думаешь! К тому же мне пришлось бы отказаться от выпивки...

Шариу. А заодно — от жареного гуся, от запеченной курицы с фасолью, от оссобуко, от тушеного мяса...

Готье-Монвель. Лучше сразу сдохнуть, а? Если можно, поговорим о чем-нибудь другом! (Выпивает бокал.)

Шариу. Например, о Шёнбрунне? Слышал на прошлой неделе его выступление по радио?

Готье-Монвель. Ох!

Шариу. Вздохами тут не отделаешься. Надо поставить его на место.

Готье-Монвель. Пускай нас оскорбляют: это бесплатная реклама! Есть поговорка: больше помета, лучше урожай.

Шариу. Этот Шёнбрунн – опасный тип. Мне не нравятся его нападки на "Банду трех" — на наших с тобой издателей! Он заявил, что – цитирую по памяти – "эти трое вступили в сговор и при пособничестве послушных им – послушных им! – членов жюри распределяют все основные литературные премии"! Надо поставить его на место.

Готье-Монвель. "Банда трех"! Ха-ха-ха! Глупее не придумаешь! Конечно, Шёнбрунн — это особо тяжелый случай, но ведь таких, как он, полно. Только дорвутся до микрофона, сразу начинают поливать всех грязью. Лучше бы издавали приличные книги. (Пауза.) Моя мечта — открыть молодого романиста, которого выдвинул никому не известный издатель. Вот уже много лет я работаю на износ, въедливо, строчку за строчкой изучаю десятки нудных графоманских опусов — и хоть бы раз кто-то меня порадовал.

Шариу. И со мной то же самое!

Готье-Монвель. А в этом году Шёнбрунн может орать сколько угодно: премию получит роман, вышедший в "Вожла". (Шариу досадливо кривится.) Знаешь, я получил письма от Бенаму и Вилькье, в которых они выражают свое мнение. Вот эти письма. Они присланы на твое имя, дорогой мой генеральный секретарь. Я не вскрывал их, но заранее знаю, что Бенаму и Вилькье проголосовали за "Трудные роды". Итак, у нас есть два голоса. Добавь мой… Получается уже три... Конечно, это голоса трех членов жюри, которые публикуются в "Вожла", но они весомее многих других! Могло бы быть даже четыре, если бы в уставе премии был пункт по которому голос председателя жюри считается за два.

Шариу. Да, но ведь там нет такого пункта.

Готье-Монвель. Смею надеяться, что и вы с Клодиной в итоге примкнете к партии здравого смысла!

Шариу. Поживем — увидим! Если, предположим, прибавить нас с Клодиной, получится пять голосов. А где взять шестой?

Готье-Монвель. Это будет голос Микаэля. Во время первого, а может быть, и второго тура он для виду поупирается, станет навязывать нам какого-нибудь никому не известного автора. А потом вольется в наши ряды. Это лучшее, что он сможет сделать. Ты не нальешь мне еще шампанского?.. Спасибо. Как ты считаешь, сколько нас будет сегодня?

Шариу. Если кто-то не ввалится в последний момент, четверо: мы с тобой, Клодина и Микаэль.

Готье-Монвель. Четверо! Ну, Вилькье — это понятно, он никогда не приходит. А вот у Бенаму есть уважительные причины.

Шариу. Еще какие уважительные, черт возьми! Позавчера я заезжал к нему в больницу...

Готье-Монвель. Я тоже собирался, но не смог вырваться.

Шариу. В лучшем случае он протянет месяц-два. Это ужасно... Он высох как скелет...

Готье-Монвель. Я так тепло отношусь к нему... Мы с ним переписываемся. Его последнее письмо нельзя читать без волнения. У него такой отточенный стиль. (Пауза.) Думаю, лучше писать ему, чем навещать. Некоторые больные не очень-то хотят, чтобы их навещали. Посетители утомляют их и нервируют... Вдобавок им тяжело видеть здоровых людей. Другое дело - письма... Кстати, из-за Бенаму у меня большая проблема.

Шариу. Из-за Бенаму?

Готье-Монвель. Да. (Пауза.) Надо подыскивать ему замену.

Шариу. Но он еще не умер.

Готье-Монвель. Ты сам только что сказал: больше месяца-двух он не протянет.

Шариу. Рак желчного пузыря с обширными метастазами...

Готье-Монвель. Бедный Бенаму...

Шариу. Бедный Бенаму...

Готье-Монвель. Я подумал о Фейю...

Шариу. Я могу предложить тебе с десяток имен.

Готье-Монвель. Предлагай! Предлагай! Я подумал о Фейю, но я ничего не имею против Лемерсье, Кафареля, Ван-Дейка...

Шариу. Они все издаются в "Вожла"!

Готье-Монвель. Разумеется! Бенаму тоже издавался в "Вожла".

Шариу. Издается.

Готье-Монвель. Издается, издавался, будет издаваться... это всего лишь грамматика. Я думаю вот о чем: в жюри нельзя допускать дисбаланса. Если выбывает член жюри от "Вожла", его должен заменить член жюри от "Вожла". Таково правило. Есть поговорка: верблюды под смоковницами не ложатся.

Шариу. Ха-ха-ха! (Пocле кaждoй пoгoвoрки cтaрaетcя cмеятьcя как можно дольше.) Замечательно, замечательно! И как тонко! (Пayзa.) Конечно же, я ничего не имею против Фейю. Но на нас наверняка обрушатся с обвинениями, что мы тут устроили закрытый клуб с бессрочным членством — нас ведь избирают пожизненно. Вот в Англии состав литературных жюри подвергается ежегодной ротации.

Готье-Монвель. Меня не волнуют английские литературные жюри, меня волнуют французские. И их сба-лан-си-ро-ван-ность. Посмотри, что получается. В жюри премии Севинье у "Пресс дю Шеналь" четыре голоса из десяти. Это подавляющее большинство.

Шариу. Пожалуй...

Готье-Монвель. Ни для кого не секрет, что премия Эмиля Жирардена — собственность издательства "Гранадос"; и почему-то никто не возмущается, когда премию Жирардена прямо называют премией "Гранадоса". Конечно, "Гранадос" распоряжается ею, как хочет, ведь у него в жюри шесть голосов из десяти.

Шариу (ворчливо). Ну, положим...

Готье-Монвель. А мы, даже если заменим Бенаму другим автором "Вожла", все равно будем здесь в меньшинстве: три голоса из десяти.

Шариу (обиженно). Пусть издательство "Гранадос" и располагает поддержкой шести членов жюри из десяти, но оно ведь не злоупотребляет этим. (Готье-Монвель жестами выражает удивление.) Нет, "Гранадос" присуждает премию Жирардена своим авторам только раз в два года. (Пауза). Раз в два года, не чаще.

Готье-Монвель. Это отнюдь не означает, что он остается с пустыми руками! Известно, как это делается: "Я тебе уступаю "Жирардена", а ты мне даешь "Севинье"!" Или: "Я отказываюсь от "Жирардена" и от "Севинье", а ты мне обеспечь "Констана"!" Или: "Жирардена" я оставлю себе, а мои люди в жюри "Севинье" проголосуют за одну из твоих книг".

Шариу (неуверенно). Брось, такого не бывает...

Готье-Монвель. Оправдания могут быть любые: кто-то говорит, что надо восстановить справедливость, кто-то — что он печется об интересах друга...

Шариу. Ты всегда умел анализировать события.

Готье-Монвель. Мы все состоим в одном братстве. Единственное требование, которое предъявляется к желающим вступить в него, — это талант...

Открывается дверь, и в комнату стремительно входит Клодина Ле Галлек, нагруженная пакетами. Готье-Монвель делает слабую попытку подняться с места. Шариу встает. Поцелуи, объятия.

Готье-Монвель. Дорогая Клодина! Как это мило с вашей стороны – не забыть о старых дружках!

Клодина Ле Галлек (поморщившись). Дружках! Можно подумать мы шайка преступников!

Шариу. Преступников! Преступников...

Готье-Монвель. Что у вас в пакетах?

Клодина Ле Галлек. А-а, вам интересно! Я не решилась сдать их в гардероб. (Развязывает один из пакетов.) Вот! (Достает четыре или пять кашемировых пуловеров, разворачивает их и по одному прикладывает к себе.) Нравятся? Удобные, правда? Пощупайте, не стесняйтесь! Мягкие, нежные, правда? Могу сказать, где купила: на углу авеню де л'Опера и улицы Сент-Анн. Магазин почему-то называется "Головной убор". Скажите, что вы от меня, и вам сделают пятнадцатипроцентную скидку — это при том, что цены уже снижены! Полная ликвидация, немыслимая дешевизна! (Начинает развязывать второй пакет.) Сейчас я вам покажу другие пуловеры, они еще лучше, просто чудо! Из альпаки... И достались мне почти даром!..

Готье-Монвель. Нет-нет, не искушайте нас! Пора приступить к голосованию, если мы хотим попасть в дневные новости... Сейчас (смотрит на часы) уже две минуты первого.

Шариу (он открыл окно). Телевизионщики уже приехали. (Пауза.) Только бы дождь не пошел.

Готье-Монвель. Тебе-то что?

Шариу. Верно. Мне-то что! (Закрывает окно, идет к столу и садится.)

Клодина Ле Галлек (тоже садится). Вот письмо и бюллетень нашего дорогого Баталидеса. (Протягивает конверт Шариу.)

Шариу. Большое вам спасибо. (Вскрывает конверт.) Удивительно! Член жюри, автор издательства "Пресс дю Шеналь", голосует за книгу, вышедшую в "Пресс дю Шеналь"...

Клодина Ле Галлек. И кто бы это говорил!

Шариу. Клодина, вы о чем? Как он поживает, наш дорогой Баталидес?

Клодина Ле Галлек. До весны уехал в Кабри, это возле Грасса. Он утверждает, что климат Парижа вреден для его здоровья... А кого мы ждем?

Шариу. Микаэля.

Клодина Ле Галлек. Один, два (показывая на себя), три... и Микаэль. Нас будет только четверо?

Шариу. В прошлом году нас было только пятеро. Впрочем, это не имеет значения, раз мы получили голоса отсутствующих. Нам только легче будет обсуждать...

Готье-Монвель. Перед вашим приходом я говорил Александру, что на предварительных заседаниях явное большинство отдавало предпочтение Франсуа Рекувреру и его роману "Трудные роды". Этот факт отраден вдвойне, поскольку он избавляет меня от необходимости напоминать вам, что издательство "Вожла" уже три года не получало Констановской премии...

Шариу (протестующе). Но...

Клодина Ле Галлек (тем же тоном). Но...

Готье-Монвель. Знаю, "Вожла" не на что жаловаться: ему предложили достойную компенсацию — три премии Севинье, одну премию Жирардена, две премии Французской академии. Но "Констан" — это "Констан". И в этом году настала наша очередь получить его. (Повернувшись к Клодине Ле Галлек.) У вас в "Пресс дю Шеналь" в этом году нет выдающейся книги.

Клодина Ле Галлек. Нет выдающейся книги? А "Праздник у Капулетти", по-вашему, не выдающаяся книга? Этот роман тронул меня до глубины души. В нем столько нежности, благородства, целомудренной сдержанности...

Готье-Монвель. Дорогая Клодина, мы с Александром полностью разделяем ваше мнение. Это чудесный роман, он такой благородный, сдержанный, целомудренный, нежный... Вот почему в понедельник ему наверняка дадут премию Севинье.

Клодина Ле Галлек. Это все меняет! Вы уверены?

Готье-Монвель. Уверен... Уверен... Ни в чем нельзя быть абсолютно уверенным. Но до меня дошли кое-какие слухи, кулуарные разговоры...

Клодина Ле Галлек. Дай-то Бог!

Готье-Монвель. Бог? Ну, таких связей у меня нет! Но сегодня утром я говорил по телефону с его правой рукой, главным редактором "Гранадоса", нашим общим другом Шарлем-Эдуаром. И он подтвердил мне, что в этот раз не будет выдвигать на "Севинье" никого из своих авторов... Так что ваш "Праздник у Капулетти" просто не может остаться без премии.

Шариу. Ты сегодня утром говорил по телефону с Шарлем-Эдуаром? В котором часу?

Готье-Монвель. Около девяти.

Шариу. Странно. Вчера вечером мы с ним долго беседовали в баре "Пон-Руаяль". И он несколько раз повторил: "Если мы не добудем для "Что с лица, то и с изнанки" Констановскую премию, я буду биться, как лев, чтобы он получил "Севинье".

Готье-Монвель. Наверно, за ночь он передумал.

Шариу. Тут что-то кроется...

Клодина Ле Галлек. Может быть, вы сказали нам не всё...

Готье-Монвель (поколебавшись). А что, необходимо расставить все точки над "и"?

Шариу, Клодина Ле Галлек. Давайте, давайте!

Готье-Монвель. Шарль-Эдуар сейчас работает над своим вторым романом, который выйдет в будущем году. Все, кто читал отрывки, уверяют, что это шедевр. А раз это шедевр, ему обязательно дадут Констановскую премию... Логично?

Клодина Ле Галлек. Логично, логично...

Готье-Монвель. А потому Шарль-Эдуар, с его проницательным умом и трезвым взглядом на вещи, рассудил, что его издательству "Гранадос" в этом году стоит уйти в тень... в порядке компенсации за будущий год. Вы следите за ходом моей мысли?

Клодина Ле Галлек. Еще бы!

Готье-Монвель. В этом году Шарль-Эдуар нам не соперник. "Что с лица, то и с изнанки" выбывает из борьбы!

Шариу. Ну это уж слишком!

Готье-Монвель. С тех пор как Шарль-Эдуар поступил на работу в "Гранадос", он забыл о собственных писательских амбициях и занялся литературной карьерой своих авторов. По-моему, это нормально, что он решил наконец подумать о себе. (Клодине.) Разве вы на его месте не поступили бы так же?

Клодина Ле Галлек. Ну... по-человечески это понятно!

Шариу (Клодине). Что же получается: Шарль-Эдуар режет без ножа писателя, которого обязан защищать, душит его...

Клодина Ле Галлек. Так режет или душит?

Шариу. И это все, что вы считаете нужным сказать? Ну и ну!

Клодина Ле Галлек. Дорогой Александр, если вас смущает такая резкая смена позиции, вам надо просто позвонить ему и попросить, чтобы он все объяснил...

Шариу. Нет! Только не во время заключительного совещания. Вдруг об этом узнают? Телефону доверять нельзя...

Готье-Монвель. Да кто станет прослушивать наши переговоры? Ни президенту, ни правительству до нас нет дела...

Шариу. Тогда я звоню! (Подходит к телефону, стоящему на маленьком столике, и начинает набирать номер.)

Готье-Монвель. Делай, что хочешь... Тебе же будет хуже... Еще раз повторяю: Шарль-Эдуар решил снять с дистанции своего кандидата. (Пауза.) Но сказал, что для одного из своих верных гвардейцев он приберегает премию Жирардена.

Шариу. Этот вариант мне нравится больше. (Кладет трубку.) А для кого именно из своих верных гвардейцев?

Готье-Монвель. По-моему, он еще не определился. Ведь он уже обещал "Жирардена" стольким авторам! (Пауза.) В особенности тем. кого переманил...

Шариу. Переманил! Какое мерзкое слово! Шарль-Эдуар в жизни никого не переманивал. Просто иногда он говорит какому-нибудь автору, который прозябает во второсортном издательстве, что, если тот перейдет в более приличное место, например в "Гранадос", у него появятся реальные шансы на литературную премию. Но это совсем другое дело.

Готье-Монвель (со смехом). Совсем другое дело!

Клодина Ле Галлек (oнa шокирована). Жан-Поль, вас заносит! Явно заносит! Как тут можно говорить "переманил"?

Готье-Монвель. Ладно, ладно... Признаю, "переманил" — это чересчур. Излишняя резкость...

Клодина Ле Галлек. И потом, если Шарль-Эдуар...

Готье-Монвель. Дорогая Клодина, если бы Шарля-Эдуара не было, его следовало бы придумать. Это гениальный дипломат, это Фуше и Талейран Сен-Жерменского предместья [1].

Клодина Ле Галлек. Перестаньте! Перестаньте! Хватит поносить Шарля-Эдуара. Ведь он воспитаннейший, умнейший человек... и отличный музыкант! Божественно играет на рояле. Вы знаете, что он учился у Ива Ната? (Пауза). И еще он такой приятный внешне...

Готье-Монвель. Вы случайно не влюбились? Может, перейдете к нему в "Гранадос"?

Шариу. Дорогая Клодина, я буду счастлив принять вас...

Клодина Ле Галлек. Мне хорошо в "Пресс дю Шеналь", и я не имею ни малейшего желания уходить оттуда. Начальство меня любит, ласкает и балует. Но я считаю, что вы несправедливы к Шарлю-Эдуару. Вы просто завидуете ему. В интересах своего издательства (повернувшись к Шариу) — вашего издательства он занимается связями с общественностью и работает не жалея сил. Он по очереди приглашает членов жюри основных премий на ужины и обеды, а между нами, некоторые из них почти что выжили из ума, так что вряд ли он получает удовольствие от этих встреч. И он использует любой повод — семейное торжество, день рождения, награждение орденом, — чтобы послать кому-то коробку конфет, а кому-то цветы или просто теплое письмо с поздравлениями. Это же адский труд! Мне остается только жалеть, что в "Пресс дю Шеналь" нет своего Шарля-Эдуара!

Готье-Монвель. Дорогая Клодина, вы одна стоите десятка Шарль-Эдуаров!

Клодина Ле Галлек. Вы гадкий льстец, вам должно быть стыдно.

Шариу. Жан-Поль говорит чистую правду.

Клодина Ле Галлек. Но я не заслужила...

Готье-Монвель. Нам несказанно повезло, что у нас в жюри такая очаровательная женщина — протестуйте, краснейте, но это факт...

Шариу. А также самая необычная и смелая романистка со времен Колетт - великой Колетт...

Клодина Ле Галлек. Тут я уже не просто краснею, я пылаю!

Готье-Монвель. Но этот яркий румянец так идет к цвету вашего платья! (Наклоняясь к Клодине.) Так идет!

Клодина Ле Галлек (изображая смущение). Жан-Поль, Жан-Поль!

Готье-Монвель (совсем другим тоном). Давайте подытожим. Итак, "Празднику у Капулетти" достается "Севинье", "Трудным родам" — "Констан", а роману, вышедшему в "Гранадосе" — премия Жирардена. Вас это устроит?

Клодина Ле Галлек. Бог ты мой, ну конечно, почему же нет? По-моему, это разумное распределение наград... (Пауза.) Может, прямо сейчас и пообедаем?

Готье-Монвель. Прошу вас, давайте соблюдать формальности. Надо же все-таки проголосовать. А чтобы проголосовать, надо дождаться Микаэля. (Смотрит на часы.) Ничего себе! Выпьем по бокалу шампанского?

Клодина Ле Галлек. С удовольствием. (Пауза.) Как себя чувствует Фердинан?

Готье-Монвель. Фердинан?

Клодина. Фердинан Бенаму.

Шариу. Правда, он же Фердинан! Все почему-то называют его по фамилии.

Клодина Ле Галлек. Как он?

Готье-Монвель. Сносно. На прошлой неделе мы с Александром были у него в больнице...

Шариу. Кхм... (Прокашливается.) Кхм...

Готье-Монвель. Александр был у него в больнице... Он совсем плох, бедняга.

Шариу. Да, это конец.

Клодина Ле Галлек. Я так ценила его.

Шариу. Мы все его ценили.

Клодина Ле Галлек. Вы уже думали о... о ком-нибудь?

Шариу. Клодина, он еще не умер, а вы уже подыскиваете ему...

Клодина Ле Галлек. Что? Ничего я не подыскиваю. Просто размышляю вслух...

Готье-Монвель. Дорогой Александр, нельзя упрекать Клодину за то, что она... размышляет. (Клодине.) Мы, как и вы, пока еще ничего не подыскиваем...

Шариу. Это преждевременно.

Готье-Монвель. Явно преждевременно.

Шариу. Да, явно преждевременно.

Готье-Монвель. По ходу разговора мы назвали несколько имен... (Пауза.) В частности, мы подумали о Фейю...

Шариу. Ты подумал! А я тебе сказал, что не это имя назвал бы среди первых!

Готье-Монвель. Верно. А я тебе ответил, что мы должны сохранить некий баланс...

Шариу. Жан-Поль хочет сохранить процентный состав нашего жюри: три автора "Вожла", три автора "Гранадоса", два автора "Пресс дю Шеналь" и два независимых выборщика. Поскольку Бенаму — автор "Вожла", его преемник тоже должен быть автором "Вожла".

Клодина Ле Галлек. Насколько я знаю, в нашем уставе такого правила нет.

Готье-Монвель. Верно. Но так... целесообразнее.

Клодина Ле Галлек. Скажите, помимо этих... тонкостей, вас ничего не смущает в составе нашего жюри?

Готье-Монвель. Да вроде бы...

Клодина Ле Галлек. Девять мужчин и одна-единственная женщина – это вас не смущает?

Готье-Монвель. В жюри премии Жирардена вообще ни одной женщины, в жюри академической премии — тоже только одна...

Клодина Ле Галлек (перебивает). Меня не интересует состав других жюри. Вы бы еще напомнили мнe, чтo во Французской академии первая женщина появилась только через триста пятьдесят лет после основания.

Готье-Монвель. Французская академия — это Французская академия. В эпоху ее основания...

Клодина Ле Галлек. Но у нас давно уже не правит кардинал Ришелье. Чтобы присуждать литературные премии, не нужны ни особая спортивная подготовка, ни могучие бицепсы: тут легко справится обычный человеческий мозг, даже со средним количеством извилин.

Готье-Монвель. Если нам дорог авторитет нашего жюри, мы просто обязаны включить в его состав такого видного писателя, как Огюстен Фейю. И вдобавок расстелить перед ним красную дорожку. (Пауза.) Я не знаю ни одного автора — мужчину или женщину, — которого можно было бы поставить рядом с ним.

Клодина Ле Галлек. Да бросьте вы! Если уж так необходимо сохранить процентное соотношение, кто вам мешает выбрать среди авторов "Вожла" какую-нибудь авторшу, писательницу — вас коробит, когда я произношу эти слова в женском роде! — которая по таланту не уступала бы — почти не уступала бы! — вашему Огюстену Фейю?.. Например, Пьеретту Деланд...

Готье-Монвель. Пьеретту Деланд? (С глумливым смехом.) Низкопробное бульварное чтиво!

Шариу. Дорогая, вы же повелеваете нами, так зачем вам делить власть с мадам Икс или с мадемуазель Игрек?

Клодина Ле Галлек. Не с мадам Икс и не с мадемуазель Игрек. Я упомянула Пьеретту Деланд потому, что она вызывает у меня не просто уважение, а восхищение. У нее бездна таланта.

Шариу. У нее бездна таланта... а, кроме того, она — жена вице-президента и генерального директора одного из крупнейших частных телеканалов!

Клодина Ле Галлек. Но замужняя женщина всегда чья-то жена!

Шариу. Ну конечно! Только в данном случае — не чья-нибудь, а Филиппа Деланда... и вряд ли вы в обиде на Филиппа Деланда за то, что его канал купил права на экранизацию четырех ваших романов. Четырех сразу — Деланд явно не мелочится.

Клодина Ле Галлек. Зато вы придираетесь к мелочам!

Готье-Монвель (пытается утихомирить их). Успокойтесь, успокойтесь, прошу вас...

Клодина Ле Галлек. Жан-Поль, разве можно спокойно слушать такое? Александр позволяет себе...

Готье-Монвель (перебивая). Александру за эту неделю довелось столько пережить. Визит к умирающему Бенаму совсем выбил его из колеи... Вы должны простить его...

Клодина Ле Галлек. Я его прощаю, но...

Готье-Монвель. Неужели вас не радует, что вы здесь в центре внимания, что у ваших ног — девять мужчин? Почему же вы тогда не требуете, чтобы в жюри было поровну мужчин и женщин — в последнее время только и разговору, что о равенстве полов? Почему бы нам не ввести квоты? В этом году дали премию мужчине, так на следующий год дадим женщине - пусть даже на следующий год не будет ни одной, как вы выразились, авторши, достойной этой награды. (Пауза.) Это просто смешно.

Клодина Ле Галлек. Смешно или нет, но Фердинана должна заменить женщина. И даже тогда до равенства будет еще очень далеко.

Готье-Монвель. Вам бы на демонстрацию суфражисток в девятьсот первом году!

Клодина Ле Галлек. Почему бы и нет? Если мы добились права голоса, то это явно не заслуга таких мачо, как вы. Меня вполне устраивает, что я женщина: вы, господа, можете и впредь водить нас в ресторан и платить по счету, можете открывать перед нами дверь и целовать нам руку — я не против. Но я категорически не согласна с тем, что ваш грубый голос, колючая борода и волосатая грудь дают вам право считать нас умственно отсталыми, годными лишь на то, чтобы поддакивать вам, когда вы произносите очередную банальность за столиком кафе. (Достает из сумочки сигару и спички.) Теперь хозяйками этих кафе станем мы, женщины! Итак, возвращаясь к Пьеретте Деланд... (Разрывает бумажный ободок на сигаре и чиркает спичкой.)

Готье-Монвель. Нет-нет, умоляю вас! Только после обеда. Не сейчас. Вы нас насквозь прокурите. И я не почувствую вкус шампанского.

Клодина Ле Галлек. Две затяжки. Только две, не больше. А потом я ее погашу. (Прикуривает.)

Готье-Монвель (отмахиваясь от дыма). Хоть бы пожалели несчастного астматика! (Пауза.) Когда Фейю узнает, что ему утерла нос женщина...

Клодина Ле Галлек. Надо же когда-то начинать. Мужчины утирают нам нос уже двадцать столетий.

Готье-Монвель. Ну, тогда лишние две-три недели ничего не значат. Давайте дождемся более подходящего момента для вашей революции...

Клодина Ле Галлек. Жан-Поль, вы должны дать мне слово. Иначе я не проголосую за "Трудные роды".

Шариу. Если бы я не старался избегать громких слов, дорогая Клодина, то сказал бы, что ваша угроза сильно напоминает шантаж.

Клодина Ле Галлек. А вы и не избегайте!

Готье-Монвель (помолчав). Это будет очень сложно. (Пауза.) Я так далеко зашел, что не знаю, можно ли еще дать задний ход... Я уже обещал Фейю... Ваша сигара...

Клодина Ле Галлек. Сейчас погашу.

Шариу. Что? Ты начал переговоры с Фейю без нашего ведома?

Готье-Монвель. Творчество Фейю представляется мне настолько значимым, что я посчитал своим дoлгoм пополнить наши ряды такой выдающейся фигурой. Вот я и обещал ему... Клодина, умоляю вас, погасите сигару...

Клодина Ле Галлек. Сейчас, сейчас! (Гасит сигару.) Обещания связывают только тех, кому они даны: вы это знаете лучше меня.

Готье-Монвель. Неужели вы хотите сделать из меня клятвопреступника? Не могу себе представить...

Клодина Ле Галлек. Представляйте себе все что угодно... при условии, что место Фердинана займет женщина и что эту женщину будут звать Пьеретта... А Фейю станет первым мучеником, погибшим за равноправие женщин... Пускай дожидается, когда умрет кто-нибудь еще.

Шариу. Долго же ему придется ждать. За исключением Бенаму все члены нашего жюри — я стучу по дереву — совершенно здоровы.

Клодина Ле Галлек. А знаете, кто-то недавно видел Вилькье и сказал мне...

Готье-Монвель. Не стройте себе иллюзий. Вилькье переживет нас всех.

Клодина Ле Галлек. Что ж, тем лучше для него. И тем хуже для Фейю. (После паузы, обращаясь к Готье-Монвелю.) Так вы даете мне слово насчет Пьеретты Деланд?

Готье-Монвель. Но, Клодина...

Клодина Ле Галлек. Вы даете мне слово или нет?

Готье-Монвель. Мне кажется, что...

Клодина Ле Галлек. Вы даете мне... честное слово?

Готье-Монвель. Разве я могу отказаться? Вы просто замечательно умеете... убеждать! Если для вас так важно, чтобы в жюри появилась еще одна женщина, я не стану вам поперек дороги...

Клодина Ле Галлек. Я знала, что вы сочувствуете нашему делу!

Готье-Монвель. Не вашему делу, а вам лично, Клодина, это не одно и то же. А вы даете мне слово — точнее, отдаете ваш голос за "Трудные роды"?

Клодина Ле Галлек. Да!

Готье-Монвель. По рукам? (Поднимает правую руку.)

Клодина Ле Галлек. По рукам! (Ударяют друг друга по рукам.)

Готье-Монвель. И все же давайте соблюдать приличия. У Фейю должно сложиться впечатление, что я защищал его кандидатуру. Кроме того, нам придется повременить с этим делом... из-за траура.

Шариу. Из-за траура! Быстро же вы с ним разобрались. Но учтите, не все случаи рака безнадежны. Бенаму пока не умер. Этот парень еще может устроить нам сюрприз!

Клодина Ле Галлек. Но я думала, это конец, вы сказали, что...

Готье-Монвель. Конец это или не конец, сказать трудно. Каждый день появляются новые лекарства. Вчера или позавчера я прочел в газете, что американцы — или немцы, или швейцарцы — вот-вот изобретут какую-то молекулу, которая совершит подлинную революцию...

В приоткрывшуюся дверь заглядывает Микаэль Фоссер.

Фоссер. Я не слишком опоздал? Если мое присутствие нежелательно, могу уйти...

Шариу. Микаэль, вам надо исправляться. Иначе в один прекрасный день мы обойдемся без вас.

Фоссер. Я уже шесть лет в жюри Констановской премии, и каждый год вы прекрасно обходились без меня. Я тут вроде статиста. Ни один из романов, которые я вам рекомендовал, не привлек вашего благосклонного внимания. Если я поддерживаю чью-то кандидатуру, это верный признак, что она не пройдет.

Готье-Монвель. Напротив, друг мой, у вас редкое чутье! Все эти шесть лет вы неизменно отдавали свой голос — правда, в последнем туре, но ведь последний тур самый важный! — за автора, который в итоге оказывался победителем. Вы — главный винтик в механизме большинства.

Фоссер (пожав плечами). А за кого, вернее, за что в этом году высказывается большинство?

Готье-Монвель. Как будто вы не знаете! Как будто из соревнования не выбыли все книги, кроме одной — романа Франсуа Рекуврера "Трудные роды"!

Шариу. Это вы поторопились!

Клодина Ле Галлек. Это вы явно поторопились!

Фоссер (разглядывая их по очереди). Похоже, большинства у нас нет!

Готье-Монвель. Есть-есть! Оно вот-вот сформируется! Дело в том, что другие книги, прошедшие предварительный отбор, - "Праздник у Капулетти" и "Что с лица, то и с изнанки" — это просто жвачка. Если вы не против, проведем голосование. Как обычно, один-два тура для разогрева.

Клодина Ле Галлек. "Праздник у Капулетти" — это все что угодно, только не жвачка!

Готье-Монвель. Микаэль, сделайте одолжение, сядьте.

Фоссер. Думаю, вы знаете, что Морзек не придет. Он должен был вас предупредить. (Передает Шариу конверт, который тот открывает.)

Шариу. Спасибо. Итак, мы собрали бюллетени всех отсутствующих. (Считает.) ...Три, четыре, пять, с бюллетенем Морзека получается шесть. Прекрасно. (Пауза. Указывает пальцем на каждого из членов жюри.) Не забудьте подписать бюллетени. Неподписанные бюллетени будут считаться недействительными. В жюри Констановской премии каждый должен отвечать за свой выбор. У нас полная открытость...

Фоссер. Кажется, ручку забыл...

Шариу. Вот вам ручка... Мы очень затянули с голосованием. Предлагаю наверстать упущенное время... Итак, первый тур! На старт, друзья мои!.. Готовы?.. Начали! Не задерживаемся, не задерживаемся! Надо же! Оказывается, я сам еще не исполнил долг избирателя... (Заполняет бюллетень. Пауза.) Вы не против, если я включу еще одну лампу? (Встает и включает.) Так лучше, правда? (Садится.) Я собираю бюллетени! (Пускает по кругу небольшой поднос). Клодина, вы не согласитесь ассистировать мне? Спасибо. (Направляется к доске.) Сначала я запишу названия книг, за которые высказались наши отсутствующие коллеги. Поскольку их выбор уже сделан, ни первый, ни второй туры не смогут повлиять на результат... (Разворачивает бюллетени отсутствующих и записывает на доске названия.) "Трудные роды" — два голоса, Вилькье и Бенаму; "Что с лица, то и с изнанки" — два голоса, Кофр и Манфор; "Праздник у Капулетти" — один голос, Баталидес; "Зима в Гватемале" — один голос, Морзек.

Клодина Ле Галлек. Откуда взялась эта "Зима в Гватемале"?

Фоссер. Эту книгу предложил Морзек на нашем первом заседании в сентябре. И настаивал, чтобы мы все ее прочли.

Клодина Ле Галлек. Правда? Я что-то не припоминаю.

Шариу. Не будем отвлекаться на мелочи, у нас времени в обрез. Клодина, за кого мы проголосовали?

Клодина Ле Галлек (разворачивает бюллетени и читает). "Трудные роды"... "Праздник у Капулетти"... (Шариу повторяет за ней каждое название и записывает его на доске.) "Зима в Гватемале"... "Синие манго"... Название красивое, но широкой публике оно ничего не говорит...

Шариу. Каюсь, это я. Что поделаешь, каждый из нас вынужден время от времени оказывать кому-то любезность. (Разводит руками, давая понять, что от судьбы не уйдешь.) Итак, у нас получается... один, два, три — три голоса за "Трудные роды"; один, два — два за "Праздник у Капулетти"; один, два — два голоса за "Что с лица, то и с изнанки"; за "Зиму в Гватемале" — тоже два голоса, и один голос за "Синие манго". Как мы и думали, первый тур не выявил победителя. (Пауза.) "Синие манго" — это мой грех. Но откуда взялся второй голос за "Зиму в Гватемале", я coвершенно не представляю.

Фоссер. Зато я представляю. Я последовал совету Морзека и нисколько об этом не жалею. Запомните это имя: Фредерик Бовэ. На мой взгляд, он один из крупнейших наших писателей. "Зима в Гватемале" — уже третий или четвертый его роман. Жаль, что из всех присутствующих только я один прочел его.

Готье-Монвель. Мы с Александром его прочли.

Шариу. Да, мы его прочли. Нам передался энтузиазм Морзека...

Готье-Монвель. Автор несомненно обладает яркой индивидуальностью. Но этого, увы, мало, чтобы ставить его в один ряд с такой книгой, как "Трудные роды". Знаете, дорогой Микаэль, есть поговорка: собака о двух головах — еще не лев.

Шариу. Это не умаляет достоинств романа... "Зима в Гватемале" безусловно выделяется на фоне посредственных литературных поделок, и Фредерик Бовэ заслуживает большего, чем... чем признание в узком кругу почитателей. Вы правы: в некотором смысле тут допущена несправедливость. И все же я сомневаюсь, что публика, читающая лауреатов Констановской премии, способна оценить экспериментальную прозу.

Фоссер. Экспериментальную? Сказали бы еще — заумную!

Клодина Ле Галлек. Микаэль, не изображайте тут гонимого борца за справедливость! Если мы будем награждать книги, рассчитанные на сотню снобов, магазины не станут их выкладывать на лучших местах, и Констановская премия потеряет весь свой авторитет... и мы с вами тоже. Я не имею в виду конкретно "Зиму в Гватемале": я вообще ничего не могу сказать об этом романе, поскольку не читала его.

Фоссер. По крайней мере, вы откровенны!

Клодина Ле Галлек. Хотя сейчас я вспомнила: Морзек говорил нам о нем. Я была озадачена: если он в таком диком восторге от этого Бовэ, сказала я себе, значит, на то есть веские основания. Но потом я подумала, что у этого романа все равно нет никаких шансов на премию. А в таком случае, согласитесь, зачем его читать?

Фоссер. Да, зачем его читать?

Готье-Монвель. Давайте настроимся на серьезный лад. Не будем же мы все утро пререкаться из-за этой "Зимы в Гватемале". На сегодня споров более чем достаточно. Пора переходить ко второму туру.

Шариу. Внимание: второй тур!

Фоссер (усаживаясь). Кажется, ручку уронил.

Клодина Ле Галлек (поднимая ее). Вот ваша ручка.

Шариу. Дорогие коллеги, ставки сделаны. (Пауза.) Игра началась. (Заполняет бюллетень.) Я приступаю к сбору бюллетеней... Дорогой председатель, вы один нас задерживаете. (Пускает поднос по кругу.) Спасибо... Клодина, могу я опять рассчитывать на вашу помощь? Большое спасибо. (Встает и направляется к доске. Клодина разворачивает бюллетени.)

Клодина Ле Галлек (читает). "Праздник у Капулетти"...

Шариу. Секундочку... (Стирает результаты первого тура, оставляя только голоса отсутствующих.) Я вас слушаю.

Клодина Ле Галлек (начинает сначала). "Праздник у Капулетти"... (Шариу, как в предыдущий раз, повторяет за ней.) "Зима в Гватемале"... "Трудные роды"... "Трудные роды"...

Шариу (подсчитав). Если прибавить голоса отсутствующих, у нас получится не три, а четыре голоса за "Трудные роды". За "Что с лица, то и с изнанки" и за "Праздник у Капулетти" — по два голоса, как и было, и за "Зиму в Гватемале" — тоже два.

Готье-Монвель (Шариу). Четвертый голос за "Трудные роды" — это твой?

Шариу. Да.

Готье-Монвель. Четыре голоса — это много, мы уже почти единодушны. (Клодине.) Пускай Микаэль держится за свою "Зиму в Гватемале": наверно, он знает, что делает. Но вас, дорогая Клодина, я не понимаю. Мне показалось, что... (Долго шепчет ей на ухо.)

Фоссер. Если я вам мешаю, могу оставить вас одних. (Встает и направляется к двери.)

Готье-Монвель. Не валяйте дурака! Мне надо было сказать Клодине кое-что очень личное, почти интимное, не имеющее никакого отношения к тому, чем мы сейчас занимаемся.

Клодина Ле Галлек. Могут же у нас быть свои маленькие секреты!

Готье-Монвель. Вы отнюдь не мешаете нам, Микаэль, напротив, все мы восхищаемся... — как бы это назвать? — поэтической стороной вашей натуры. Да-да, именно поэтической стороной. Жюри без поэта — как это было бы печально!

Фоссер садится на место.

Клодина Ле Галлек. "Поэт, в тот час, когда спадут покровы ночи..."

Готье-Монвель. К великому сожалению, наша жизнь состоит не из одной только поэзии. (Клодине.) А вы, дорогая, не забудьте, что в понедельник, когда объявят лауреата премии Севинье, для "Пресс дю Шеналь" настанет праздник — "Праздник у Капулетти"! Из этого следует...

Клодина Ле Галлек. Премия Севинье — это все же не Констановская премия!

Готье-Монвель. Кому вы это говорите? Издательство "Вожла" не видело Констановской премии уже три года!

Клодина Ле Галлек. Подумаешь, горе какое! И потом, если победа Рекуврера будет слишком легкой, вы не получите ожидаемого удовольствия. Когда женщина сдается без всякого сопротивления, это умаляет радость победителя.

Готье-Монвель. Но в конце-то концов вы все равно сдадитесь!

Клодина Ле Галлек. Помнится, был год, когда премию присудили после четырнадцати туров голосования.

Готье-Монвель. Сегодня я бы этого не вынес, я слишком проголодался. (Пауза.) Рассказать вам о меню?

Фоссер. Зачем? Оно всегда одинаковое.

Готье-Монвель. Было всегда одинаковое. Но я счел за благо намекнуть шеф-повару, что пора отработать вторую звездочку, присвоенную ему "Мишленом" в марте этого года. И подсказал несколько рецептов, простых до смешного. Мне не нравятся блюда, которые слишком сложны в приготовлении, но, с другой стороны, я не против новых идей и оригинальных решений. Хотите узнать, чего я добился? (Надевает очки и достает из кармана листок бумаги.) Закуска: "Рулетики с омаром под пряным соусом" — согласитесь, это гораздо вкуснее, чем традиционный паштет из гусиной печенки с традиционным сотерном. Я рассчитал так, чтобы каждому из нас досталось по три рулетика. Для закуски этого будет вполне достаточно. Следующее блюдо: "Тефтельки по-лионски под рыжим соусом в кармашках из слоеного теста". Рецепт рыжего соуса — это мой секрет. Скажу только, что в него входят шампиньоны, помидоры, маслины, бульон из телятины, а также... попробуйте догадаться сами! Проявите талант детектива! Одно могу гарантировать: вы будете в восторге! Затем вы отведаете "молочного ягненка с трюфелями и грецкими орехами": полагаю, это достойная замена пуляркам а-ля Генрих Четвертый, праздничному блюду наших бабушек, которые нам давно уже надоели – пулярки, ясное дело, а не бабушки. Далее салат, сыр... тут ничего особенного. Зато на десерт шеф приготовил для нас лакомство, достойное Лукулла, — грушевый торт с ванильным кремом, политый горящим ликером из киви...

Шариу. Недурно, недурно...

Клодина Ле Галлек. Совсем даже недурно...

Шариу. А вино?

Готье-Монвель. Кортон-шарлемань, шато-шасс-сплин, шато-обрион. Не буду говорить, какого года, чтобы не обременять вас лишними подробностями. Даже если сомелье подсунет вам бордо семьдесят седьмого года вместо восемьдесят второго, вы все равно не заметите разницу.

Шариу. Ничего себе! По-твоему, я не замечу разницы между вином семьдесят седьмого и вином восемьдесят второго?

Готье-Монвель. Ты? Да ты не отличишь дрянного мюскаде от шато-икема! (Пауза.) Вы мной довольны, дорогие коллеги? Я справляюсь с председательскими обязанностями?

Клодина Ле Галлек (вставая). Дорогой мой Жан-Поль, вы лучший из председателей! Мы продлеваем ваши полномочия еще на семь лет! А потом обновим их опять! (Целует его.)

Готье-Монвель. Вы очаровательны. (Они обмениваются поцелуями.) Вы все очаровательны. (Пауза.) Давайте закончим это дело с "Трудными родами" и попробуем омара под пряным соусом. У меня уже слюнки текут. (Пауза.) Мне не хватает только двух голосов — ваших голосов (указывает на Клодину Ле Галлек и Фоссера), поскольку наши отсутствующие коллеги уже высказались. Убедительно прошу: впишите в бюллетени название романа Франсуа Рекуврера, и мы сможем со спокойной совестью приступить к обеду.

Шариу. Чего не сделаешь ради омара под пряным соусом и грушевого торта с ликером из киви! Так, все на месте... Вам дать ручку, Микаэль?

Фоссер. Я нашел свою.

Шариу. Ну и замечательно. (Пayзa.) Давайте, давайте, пишите! Клодина, у вас пропало вдохновение?

Клодина Ле Галлек (глядя в потолок). Я размышляю.

Шариу. Это ваше право. (Пауза.) Только не надо размышлять до позднего вечера. (Пускает поднос по кругу.) Спасибо... Спасибо... (Собирает бюллетени и передает их Клодине, затем встает и направляется к доске.) Внимание, сейчас вылетит птичка...

Клодина Ле Галлек (рaзвoрaчивaет бюллетени). "Трудные роды"...

Шариу повторяет за ней названия и записывает их на доске.

"Зима в Гватемале"... "Зима в Гватемале"...

Шариу (водя пальцем по доске). Я подвожу итог: у нас сейчас... четыре голоса за "Трудные роды", три за "Зиму в Гватемале", два за "Что с лица, то и с изнанки" и один за "Праздник у Капулетти". Напоминаю вам, что решение жюри принимается большинством в шесть голосов. Иными словами, необходим еще один тур...

Готье-Монвель. Три голоса за "Гватемалу"! Ничего не понимаю. В какую игру мы здесь играем? Клодина, это вы поддержали Микаэля и его чертову "Гватемалу"?

Клодина Ле Галлек. Дорогой Жан-Поль, поскольку у "Праздника" нет никаких шансов на Констановскую премию — вы нам откровенно рассказали о наполеоновском плане, который разработал Шарль-Эдуар, — я решила отдать свой голос протеже Микаэля, пусть хотя бы на один тур.

Фоссер (с трудом сдерживаясь). Фредерика Бовэ никоим образом нельзя считать моим... протеже. Я с ним даже не знаком.

Клодина Ле Галлек. Вам все время чудятся какие-то интриги и подвохи. Хорошо, — вашему кандидату, если слово "протеже" вам кажется неуместным.

Фоссер. Оно на самом деле неуместно. Сделав это уточнение — а оно было совершенно необходимо, — я должен сказать, Клодина, что ваша поддержка, пусть и временная, очень меня порадовала. Бовэ — выдающийся художник слова, достойный войти в число констановских лауреатов.

Шариу. Художник слова, который сначала заводит читателя в непроходимые дебри, а потом усыпляет!

Фоссер. Если сюжет не всегда развивается в строгой последовательности, если в нем есть хоть один эпизод из прошлого, хоть малейшее нарушение хронологии, вам, Александр, уже кажется, что вы в лабиринте. (Пауза.) Вы действительно прочли "Зиму в Гватемале"? Внимательно прочли?

Шариу. Да. Внимательно прочел.

Фоссер. А вы, Жан-Поль?

Готье-Монвель. И я тоже.

Фоссер. Разве каждая глава, каждая, даже совсем небольшая сцена в этом романе не свидетельствует о том, что у Бовэ врожденный талант рассказчика?

Готье-Монвель. Нет.

Фоссер. И ничто в этой книге вас не удивило, не взволновало, не потрясло?

Шариу. Нет.

Фоссер. Даже эпизод в середине книги, где старая крестьянка сидит в автобусе с корзиной на коленях, и вдруг корзина открывается, из нее вылезает петух, выклевывает глаз водителю, и автобус переворачивается?

Клодина Ле Галлек (смеется). А у него есть чувство юмора, у вашего Бовэ! Зря я не прочла эту книгу! Но теперь, пожалуй, прочту!

Готье-Монвель. Согласен, в этой сцене присутствует некоторый... динамизм. Она даже вызвала у меня смех. Я хотел сказать: вызвала улыбку.

Шариу. Дорогой Жан-Поль, на мой взгляд, вы чересчур снисходительны. Меня эта сцена ничуть не рассмешила. Как вы знаете, я одно время жил в Чили, а Чили — страна, в чем-то похожая на Гватемалу, и я могу вам сказать, что сцена в автобусе абсолютно надуманная, с первой до последней строчки. В ней все отдает фальшью.

Фоссер (помолчав). Браво, господа! Я так и знал. (Пауза.) В книге нет сцены, где старая крестьянка едет в автобусе. Нет петуха, который вылезает из корзины. Нет и самой Гватемалы. "Зима в Гватемале" — это всего лишь название картины, которая висит в номере гостиницы в городке Узез в Севеннах, где герой проводит отпуск. Браво, браво, господа! Вы даже не открывали эту книгу! Примите мои поздравления!

Неловкое молчание.

Готье-Монвель. Вы думаете, человек, который прочел подряд две сотни романов, в состоянии запомнить каждый? Хотел бы я посмотреть на вас на моем месте!

Фоссер. А я и есть на вашем месте! Мне тоже дали эти двести романов.

Готье-Монвель. Ну, предположим, я спутал вашу "Зиму в Гватемале" с полусотней других таких же нудных опусов, которые точно так же не произвели на меня ни малейшего впечатления. И что это меняет?

Шариу. Да, что это меняет? Достаточно прочесть три страницы вашего Бовэ — и больше не надо, ты все понял, вернее, не понял ничего, потому что это антироман, антилитература, от которой тошнит нормальных читателей, привыкших к нормальной литературе.

Клодина Ле Галлек. Отдайте мне должное, Микаэль: я сразу же призналась, что не читала эту книгу.

Фоссер. А "Трудные роды", дорогой председатель, и вы, дорогой генеральный секретарь? Не уверен, что вы хотя бы перелистали этот роман, который превозносите до небес! А вот я его прочел и сейчас удивлю вас: это лучшее, что опубликовал Рекуврер на сегодняшний день. Хотя, конечно, созданная им картина провинциальной жизни — попросту жалкая копия "Госпожи Бовари". (Обращаясь к Готье-Монвелю). Но поскольку в этом году премию должен получить автор вашего издательства, вы вытягиваетесь по стойке "смирно" и послушно выполняете то, за что вам заплачено.

Готье-Монвель. Я требую, чтобы вы взяли свои слова обратно!

Фоссер. Какие слова? "Вытягиваться"? По стойке "смирно"?

Готье-Монвель. Возьмите свои слова обратно!

Фоссер. Ладно, не сердитесь, я беру их обратно! (Иронически.) Все знают — вы не продаетесь.

Клодина Ле Галлек. Дорогой Микаэль, вы выдвигаете против моих друзей — сейчас я на их стороне — серьезные, более чем серьезные обвинения...

Фоссер (сладким голосом). Я не собирался никого оскорблять...

Готье-Монвель. Я это учту.

Фоссер. Примите мои извинения.

Готье-Монвель. Принято.

Клодина Ле Галлек. На вашем месте, Жан-Поль, я их не приняла бы. Или, по крайней мере, не спешила бы с этим.

Готье-Монвель. Ну зачем вы так? Христианское милосердие...

Фоссер. Христианское милосердие! Вот чудеса! Я и не подозревал, Жан-Поль, что нам знакомо это понятие! (Пауза.) Хотите — верьте, хотите — нет, но иногда по ночам я думаю о вас. И задаюсь вопросом...

Готье-Монвель. Ну-ну?

Фоссер. Всякие там бонусы и процентные отчисления, которые вы получаете в "Вожла", должно быть, составляют кругленькую сумму?

Готье-Монвель. К чему вы клоните? Хотите заставить меня признать, что мои бонусы и процентные отчисления завышены? Вы это имели в виду?

Шариу. Если бы кто-то решил составить список пятидесяти самых популярных современных писателей, Жан-Поль занимал бы в нем одно из первых мест. И, по-вашему, издатель должен был предложить ему чисто символические бонусы, словно романисту с трехтысячным тиражом?

Готье-Монвель (Шариу). Спасибо!

Клодина Ле Галлек. Если наши издатели проявляют заботу о нас, это нормально, тут нет ничего предосудительного...

Фоссер. Проявляют заботу? Ходят упорные слухи, что вы получаете в своем издательстве такие же бонусы, как Жан-Поль у "Вожла". А между тем, дорогая Клодина, в списке, о котором говорил Александр, ваше имя следовало бы искать в самом конце...

Клодина Ле Галлек. То есть как?

Фоссер. И это делает вам честь! Поскольку доказывает, что директор "Пресс дю Шеналь" не соразмеряет свою... заботу о вас с вашими тиражами.

Клодина Ле Галлек. С моими тиражами? Да я хоть сейчас могу привести вам точные цифры...

Фоссер (пожимая плечами). То же самое можно сказать и об Александре, поскольку, если верить сплетням, продажи его книг в "Гранадосе" покрывают только треть выплачиваемых ему авансов...

Готье-Монвель. Александр, не отвечай ему! Это отвратительно! (Пауза.) Есть поговорка: у сердитого колбасника фарш горчит.

Шариу. Но я могу ответить и горжусь этим! Человеку, который написал одиннадцать романов, два сборника новелл и пьесу, не подобает отмалчиваться! И вот что я отвечу: популярность и авторитет не сводятся к цифрам в гонорарной ведомости.

Клодина Ле Галлек. Вот я, например, когда мне в "Пресс дю Шеналь" выдают отчеты о продажах, даже не читаю их. Я кладу их в папку со счетами за электричество и телефон!

Готье-Монвель. Ваши истории про звонкую монету никому не интересны.

Фоссер (наливая себе бокал шампанского). Это не мои, это ваши истории про звонкую монету.

Шариу. Это непристойно!

Фоссер. Александр, мы здесь среди друзей, среди собратьев. Сказанное не выйдет за пределы этой комнаты.

Шариу. У вас ограниченный ум и логика узколобого мещанина.

Фоссер. Но сегодня узколобый мещанин взбунтовался. Ваши тайные сделки, закулисные махинации, недостойная возня, постыдный торг — с этим покончено! Покончено раз и навсегда!

Клодина Ле Галлек. Мне правда жаль, что я не прочла "Зиму в Гватемале". Если Фредерик Бовэ в будущем году...

Фоссер. Не в будущем, а в этом.

Готье-Монвель. Дорогой Микаэль, чем объяснить это словоизвержение, этот демагогический пафос, эту внезапную жажду справедливости? Если ваши упреки обоснованны, почему вы молчали до сегодняшнего дня? Как-то странно получается...

Фоссер. Долгое время я верил, что стану вашим Моисеем и поведу вас в Землю обетованную. Шесть лет длился этот сон. Сегодня настало пробуждение.

Готье-Монвель. Вы хотели стать нашим Моисеем? (Вкрадчиво.) Скажите, Микаэль, разве за всю историю нашей премии хоть один роман получил ее... без должных оснований? Назовите мне хоть одного лауреата, который не возвышался бы над толпой посредственностей! Встаньте! В этом шкафу (показывает на шкаф) — все книги, когда-либо получавшие Констановскую премию. Найдите среди них хоть одну, за которую пришлось бы краснеть!

Фоссер. Хоть одну? Да их тут полшкафа! Вы уже девятнадцать лет состоите в жюри Констановской премии и тринадцать лет возглавляете это жюри — и вам самому не смешно, когда вы говорите об обоснованности вашего выбора? Конечно, вы присуждаете премию только достойным, но наиболее достойными почему-то оказываются те, кто издается в "Вожла", "Пресс дю Шеналь" и "Гранадосе"...

Готье-Монвель. Потому что лучшие книги выходят именно там! Если бы я не был твердо убежден в этом, я не голосовал бы за них. Просто не смог бы. Мое нутро воспротивилось бы этому. Впрочем, за девятнадцать лет я три раза голосовал за книги, вышедшие в других издательствах.

Фоссер. Целых три раза? Подумать только...

Готье-Монвель. Если мне попался талантливый роман, для меня совершенно не важно, где он опубликован.

Клодина Ле Галлек. Это как с платьем. Когда я вижу в витрине на Фобур-Сент-Оноре красивое платье, то покупаю его, если оно мне нравится, и для меня совершенно не важно, кто его сшил!

Фоссер. И вы воображаете, будто вам поверят? Вы ходите с гордо поднятой головой (глядя по очереди на каждого), потому что издатели не переводят вам деньги на счет в швейцарском банке — по крайней мере напрямую... — и потому что вам не суют конверты в карман. Ну и что? Есть разные способы продаваться, и все они вам хорошо знакомы. Раздутые бонусы, премии под видом гонораров за предисловия или вознаграждений за участие в рекламной кампании, публикация сборников статей, ничем не оправданное переиздание ранних произведений и наконец самый жирный кусок — собрание сочинений. В общем, выбор большой.

Готье-Монвель. Я получаю только то, что мне причитается. Если на книге стоит мое имя, это гарантия, что ее раскупят.

Клодина Ле Галлек. Мои книги тоже хорошо продаются, что бы вы там ни говорили. Какой издатель станет работать себе в убыток? Возможно, вы не в курсе, но тираж нескольких моих романов превысил сто тысяч.

Шариу. А у меня одна книжка вышла тиражом в сто пятьдесят тысяч! А вам, Микаэль, после каждой книги приходится менять издателя!

Фоссер. С некоторых пор в сочетании "литературная премия" ключевым словом стало не прилагательное "литературная", а существительное "премия". Благодаря вам и вашим пособникам из жюри других литературных премий три издательства получают огромную ежегодную ренту. Конечно, эти суммы нельзя сравнить с прибылью строительных компаний, предприятий по очистке воды или фирм-экспортеров оружия. (Пo очереди указывая пальцем на каждого.) Но фаворитизм — такое же зло, как торговля политическим влиянием или плата за тайное посредничество.

Готье-Монвель. Это шампанское ударило вам в голову. Очевидно, вы плохо переносите алкоголь...

Фоссер. Снобизм, преданность клановым интересам, классовая нетерпимость заставляют вас проводить сегрегацию, соблюдать апартеид. Вы произносите высокопарные речи, изгоняете недостойных, потрясаете знаменем Литературы с большой буквы, но вы — жрецы, не верящие в своего бога. И первые ваши жертвы — это писатели, включая и тех, кто публикуется в ваших издательствах: для вас это просто пешки, которыми вы распоряжаетесь по собственному усмотрению. Вся эта система безнадежно прогнила.

Клодина Ле Галлек. "Прогнила"! Ну и выражения у вас!

Готье-Монвель. Честное слово, вы себя возомнили каким-то Зорро, борцом за права угнетенных и обездоленных! Но знаете, милый мальчик, вы мелковаты для этой роли!

Фоссер. Вполне возможно.

Готье-Монвель. Есть поговорка: камин, который...

Фоссер. Да идите вы с вашими поговорками! Мы ими сыты по горло.

Готье-Монвель. Что вы имеете против моих поговорок? Разве я не вправе внести свой вклад в сокровищницу родного языка?

Клодина Ле Галлек. Успокойтесь, успокойтесь! Жан-Поль, Микаэль, вы ведете себя как дети. Перестаньте пререкаться из-за пустяков. Жан-Поль, мы обожаем ваши поговорки.

Готье-Монвель. Вы слишком добры!

Клодина Ле Галлек. Мы обожаем ваши поговорки, но нам хочется есть. Надо голосовать побыстрее, обед больше не может ждать. Так давайте проголосуем. Быстро. И демократично.

Фоссер. Демократично! Хороша демократия, при которой итог выборов известен заранее! Диктатура надувательства! Торжество шулеров!

Шариу (задыхаясь от негодования). Мы больше не потерпим ваших... ваших...

Готье-Монвель. Не обращай внимания. Пускай выговорится, ему станет легче.

Фоссер. Да, мне от этого легче.

Готье-Монвель. Ну и чего вы добиваетесь? К чему эти разглагольствования?

Фоссер. К тому, что мы сейчас дадим Констановскую премию роману Фредерика Бовэ "Зима в Гватемале"... На этот раз большой куш достанется издателю, который не входит в "Банду трех".

Клодина Ле Галлек. Почему бы и нет? Все решит голосование!

Фоссер. Как это красиво звучит! "Все решит голосование"! Но я ведь уже сказал, что не очень-то верю в... голосование. А потому я предлагаю повлиять на его итоги.

Готье-Монвель. Каким образом?

Фоссер. Я призываю вас: давайте единогласно присудим премию "Зиме в Гватемале"!

Шариу. Единогласно? А как быть с отсутствующими коллегами? Их выбор уже сделан!

Фоссер. Ну, это не проблема. Наверняка у вас найдутся лазейки, обходные пути — вы ведь мастера своего дела. Выкручивайтесь, как знаете! А иначе...

Готье-Монвель. А иначе...

Фоссер. А иначе, когда Александр выйдет к журналистам объявлять итоги, я выйду вместе с ним. (Пауза.) И заявлю о своем решении покинуть жюри.

Готье-Монвель. Такое уже бывало.

Фоссер. Может, и бывало, только этого еще не показывали в прямом эфире. Я нарушу обет молчания! Я расскажу все. Это тоже будет впервые.

Шариу. Вы не посмеете!

Фоссер. Думаете, я трус? Не надейтесь. Я готов обнародовать пикантные подробности наших совещаний в прошлые годы. Сколько нового и неожиданного узнают люди о нашей чудесной банановой республике!

Клодина Ле Галлек. Это похоже на донос!

Шариу. Вы только себя опозорите!

Готье-Монвель. Да вам никто и не поверит.

Фоссер. А я убежден в обратном. Сейчас общественное мнение отказывается от прежних табу. Неприкасаемых с каждым днем остается все меньше.

Клодина Ле Галлек. Прямо Рюи Блаз!

Шариу. Дон Кихот!

Фоссер. Наконец-то я попаду на первую полосу газет!

Готье-Монвель. Фигляр!

Клодина Ле Галлек. Жан-Поль, я уверена, что уход Микаэля будет иметь... неприятные последствия. Надо признаться: в чем-то он прав... Вы помните — а может быть, и не помните, — что мой первый роман вышел в "Ламбаль"...

Шариу. Прекрасное маленькое издательство!

Клодина Ле Галлек. ...а два следующих — в "Орфео".

Шариу. Еще одно прекрасное маленькое издательство!

Клодина Ле Галлек. Да. И в этом прекрасном издательстве я умирала медленной смертью. Я начала жить лишь с того дня, когда мной заинтересовались в "Пресс дю Шеналь". Меня вдруг заметила критика. О моих книгах заговорили. Мне предложили вести постоянные рубрики в газетах, стали приглашать на радио. И вот однажды вы предложили мне войти в состав этого жюри. Власть и слава! Думаете, я ничего не понимаю? Мои первые три романа — лучшее, что я когда-либо написала. Теперь я известная романистка, это дает массу выгод и преимуществ, и все же мне так хотелось бы, чтобы меня признали и наградили именно за первые три книги. Увы, пока я издавалась в "Ламбаль" и в "Орфео", об этом не могло быть и речи. (Пауза.) В общем, хоть Микаэль и кривит душой, хоть он и преувеличивает...

Готье-Монвель. Но ведь вы тоже не прочли эту чертову "Зиму в Гватемале"!

Клодина Ле Галлек. А вы думаете, я прочла "Трудные роды"? То есть я попыталась, с трудом одолела десять страниц — и бросила! Между прочим, я не уверена, что вы сами дочитали этот роман до конца! Он пресный и вязкий, точно гороховый суп с кленовым сиропом!

Готье-Монвель. Вы берете на себя смелость...

Клодина Ле Галлек. Ничего я на себя не беру. Кстати, это будет не первый случай, когда премию получит книга, которую никто из нас не читал!

Готье-Монвель. Клодина, вы говорите ужасные вещи! Александр может подтвердить, что...

Клодина Ле Галлек. Что он может подтвердить? Что в большинстве случаев все решается заранее и чтение книг — всего лишь формальность, которую даже не обязательно соблюдать?

Шариу. Никогда такого не было! Это возмутительно!

Клодина Ле Галлек. Не кричите, Александр! К чему рассказывать нам сказки? Я не прочла книгу Франсуа Рекуврера, но я так или иначе не стала бы за нее голосовать. А вот к угрозам Микаэля я отношусь со всей серьезностью. До чего же забавно будет бросить эту маленькую атомную бомбу и взорвать всех нас, в том числе и себя самого, — правда, Микаэль?

Фоссер. Они не верят, что я это сделаю. Вот Александр не верит. (Пауза.) И Жан-Поль тоже. (Пауза.) Господа, а ведь в конечном счете "Зима в Гватемале" — прекрасный роман, разве нет?

Готье-Монвель (ласково). Ну конечно... конечно... (Долгое молчание.) Клодина, Александр, могу я попросить вас ненадолго оставить меня наедине с Микаэлем? Совершенно очевидно, что тут произошло недоразумение, которое легко разрешится в разговоре с глазу на глаз.

Шариу. Прошу вас иметь в виду, что уже без двадцати час. Хотя, конечно, Констановскую премию можно в этом году и не присуждать!

Клодина Ле Галлек. Вы это всерьез?

Шариу. Нет, в шутку! Впрочем... Господа, мы вам даем десять минут. И ни секундой больше. Вы идете, Клодина?

Шариу и Клодина Ле Галлек выходят. Готье-Монвель сидит, Фоссер встает и смотрит в окно. Долгое молчание.

Готье-Монвель. Вы разочаровали меня, мой мальчик. Как же вы меня разочаровали. Вы причинили мне боль. Вы так хорошо умеете говорить, но совсем не умеете слушать. Я знаю, благодарность — продукт скоропортящийся, поэтому я никогда на нее не рассчитываю. (Пayзa.) А ведь в свое время мне пришлось выдержать жестокую борьбу, чтобы включить вас в состав жюри. Конечно, после Оскара Уайльда, Андре Жида, Пруста и многих других, некоторые подробности, касающиеся... личной жизни, уже никого не пугают. Но первый ваш роман "Дитя сердца"... он ведь был во многом автобиографичным, не правда ли? И этот роман долго стоял поперек глотки у кое-кого из нас. Да, мне пришлось тогда за вас побороться.

Фоссер. Я об этом не забыл.

Готье-Монвель. Знаете, почему я так хотел, чтобы вы стали одним из нас? Во-первых, потому, что я вас очень люблю, мой мальчик, а наши чувства неподвластны разуму. Под этим обличьем старого ворчуна, циника и сибарита скрывается неисправимый романтик. Сколько раз меня жестоко обманывали, но я все равно останусь таким. Вторая причина в том, что вы обожествляете французский язык — говоря с вами, я могу использовать самые сложные формы глаголов, и вы не станете надо мной смеяться. Мне нравится ваше равнодушие к успеху. Вы один противостоите толпе поставщиков дешевого чтива, заваливших магазины своей продукцией. (Микаэль хочет возразить.) Да-да, вы один... И я подумал, что, глядя на вас, буду вспоминать о дерзновенных мечтах моей юности. Ведь и я когда-то хотел стать современным Флобером или Мопассаном. И кто я теперь? Председатель жюри Констановской премии!

Фоссер. Ну, тогда вы не можете сердиться на меня за то, что я защищаю книгу Фредерика Бовэ...

Готье-Монвель. Разве из-за этого можно на вас сердиться?

Фоссер. Я боялся, что...

Готье-Монвель. Зря боялись. Вы просто сказали вслух то, что все мы произносили... мысленно.

Фоссер. В глубине души я понимал, что между мной и вами лишь видимость разногласий. (Пауза.) Теперь пора стать самими собой, то есть проявить суровость и непреклонность. Наступает новая эра. Констановскую премию должен получить роман...

Готье-Монвель. ..."Трудные роды".

Фоссер. Но... вы же сами только что...

Готье-Монвель. Ерунда! Разговоры в пользу бедных! Вы думаете, я не вижу разницы между Бовэ и Рекуврером? Бовэ пишет в сто раз лучше Рекуврера, который, между нами, попросту бездарен. Ну и что? Подавляющее большинство хороших книг, вышедших за все эти годы, не получили Констановской премии. И в этом ее сила.

Фоссер. В этом ее сила?

Готье-Монвель. В жюри десять человек. Это много. Если обсуждается средняя по качеству продукция, предназначенная для массового читателя, мы еще можем прийти к единому мнению. Но о шедеврах подобает судить не нам, а потомству. Наша задача — не утратить доверия широкой публики, которая читает одну-две книги в год. У нас нет права на ошибку. Мы не можем вводить публику в заблуждение.

Фоссер. А как же моральная сторона?

Готье-Монвель. Да вы с ума сошли! Ну и досталось же мне сегодня! Мораль в литературе — все равно что совесть в политике: рано или поздно приводит к Мюнхенскому сговору. (Пayзa.) Знаете кафе "Дель Монико", на углу улицы Пирамид? В эту самую минуту там сидит клиент, который пьет уже десятую чашку кофе. Или пятую порцию виски. Это Франсуа Рекуврер. Когда будет объявлено решение жюри, ему даже не надо будет переходить улицу, чтобы принять наши поздравления. Рекуврер живет далеко, он живет в Перпиньяне. Вы же не хотите, чтобы его приезд сюда оказался безрезультатным? (Фоссер жестом показывает, что ему все равно.) Вы хотите сказать, что вас это волнует меньше всего на свете? Если честно, меня — тоже. У меня сейчас забота поважнее. Бенаму...

Фоссер. Бенаму?

Готье-Монвель. Да, Бенаму. Странно, что вы не спросили о нем. А ведь у вас с ним, кажется, были хорошие отношения. Вчера мы с Александром навестили его в больнице. Жуткое зрелище! Эти глаза... У него на лице только и осталось что глаза. Меня прямо передернуло... Кожа да кости. Он взял меня за руку и сжал ее изо всех сил, словно желая напоследок сказать что-то очень важное... (Берет за руку Фоссера, показывая, как это было.) Я плакал, как ребенок... Он не хотел отпускать мою руку... Это было ужасно...

Фоссер (высвобождая руку). Он безнадежен?

Готье-Монвель. Абсолютно. Возможно, протянет еще две, от си́лы три недели. Беда в том, что кончина Бенаму не только причинит нам всем большое горе, но и обернется для нас большой проблемой. Бенаму — автор издательства "Вожла". (Фоссер вопросительно смотрит на Готье-Монвеля. Пауза.) Вы помните статью, которую я в прошлом году написал о книге Николя Карийяка "Месса папы Марцелла"?

Фоссер. Статья очень доброжелательная. Это было так мило с вашей стороны.

Готье-Монвель. То, что я написал, — не комплименты, а чистая правда. Книга вашего друга — вас не коробит это слово? — вашего приятеля... прошу прощения, никогда не умел подобрать подходящее слово...

Фоссер. Я согласен на любое, кроме "наложника" — это звучит как-то неестественно, "любовника" — это слишком старомодно и "миньона" — это отсылает к мрачной эпохе Генриха Третьего.

Готье-Монвель. Ладно, ваш друг или ваш приятель Николя Карийяк — один из тех молодых писателей... ведь он еще молод, хоть и успел выпустить уже пять или шесть романов. Сколько ему лет? Тридцать четыре? Тридцать пять?

Фоссер. Тридцать два года.

Готье-Монвель. Только тридцать два? Невероятно!.. Один из тех молодых писателей, за творчеством которых я наблюдаю с пристальным вниманием. Месяц или два назад мы говорили о нем в дирекции "Вожла", и Ксавье — Ксавье Вожла — сказал мне, что никогда еще не видел, чтобы писатель столь быстро взлетел на такие высоты.

Фоссер. Приятно слышать добрые слова о Николя, но я не понимаю, какое это имеет отношение к...

Готье-Монвель. ...к Бенаму? Самое прямое.

Фоссер. Самое прямое?

Готье-Монвель. Настанет момент, когда придется выбирать кого-то на место Бенаму. Если вы ничего не имеете против, я собираюсь предложить кандидатуру Николя Карийяка. На наше счастье, Карийяк — автор издательства "Вожла", и я надеюсь, что мы успешно проведем операцию по омолаживанию, выбрав самого юного члена жюри за всю историю Констановской премии.

Фоссер. Николя... Николя Карийяк... Вы это серьезно?

Готье-Монвель. Разве я похож на шутника? Если в дальнейшем ваш друг будет писать так же хорошо, его ждет блестящая литературная карьера. А жюри Констановской премии — это удобнейший трамплин. (Пауза.) Подумайте: посмеет ли хоть один критик разругать или просто задеть его, когда он станет одним из нас? Ведь почти все критики пишут романы и мечтают получить премию! Ах, до чего же приятно, когда перед вами выслуживаются! Его путь к вершине сократится на десять лет.

Фоссер. И вы готовы...

Готье-Монвель. Знаете, в моем возрасте от вранья уже мало толку! Конечно, если вы не хотите, чтобы Николя... У нас достаточно кандидатур. Огюстен Фейю...

Фоссер. Фейю! Этот бронтозавр, это ископаемое!

Готье-Монвель. Да, этот старый пень. Но если вы считаете...

Фоссер. Вовсе нет, вовсе нет. То, что я сказал...

Готье-Монвель. Не надо больше ничего говорить. (Пауза.) Если возникнет альтернатива: Карийяк или Фейю — неужели кто-то затруднится с выбором? (Опять берет его за руку.) Преемника Бенаму будут выбирать девять членов жюри. Таким образом, для большинства потребуется пять голосов. У нас уже есть два голоса — ваш и мой. С Вилькье я договорюсь. Вот вам три голоса. Александр ни за что мне не откажет: публикация полного собрания его сочинений в "Вожла", в серии "Галактика", просто невозможна без моей поддержки (между нами говоря, и при моей поддержке это будет нелегко провернуть). Итого четыре. Нам не хватает только одного голоса...

Фоссер (задумчиво). Четыре голоса... Значит, это реально... Нам будет не хватать только одного голоса...

Готье-Монвель. Да, только одного!

Фоссер (его осенило). Может, это будет голос Морзека? Он считает себя крестным отцом Николя. Именно Морзек пристроил его первый роман в "Вожла".

Готье-Монвель. Вон что... А я и не знал.

Фоссер. Не могу представить, чтобы он отказал нам в помощи.

Готье-Монвель. Морзек? Ну конечно, он нам поможет! За это я вам ручаюсь! Морзек! Прекрасная идея! (Пауза. Подсчитывает на пальцах голоса.) Ну вот! Николя избран!

Фоссер (пожимая ему руку). Спасибо! Спасибо! А я так вел себя с вами...

Готье-Монвель (перебивая). Все уже забыто!

Фоссер. Но я... Меня занесло...

Готье-Монвель. С кем не бывает. (Пауза.) Вы очень любите Николя?

Фоссер (подбирая слова). Я... я... Как вам объяснить...

Готье-Монвель. Придется быть очень осторожными. Не доверяйте Клодине, в ней сидит бунтарский дух шестьдесят восьмого года! Иногда она прикидывается дурочкой, и в такие моменты ее следует опасаться больше всего. Если она что-то пронюхает, о нашем плане можно будет забыть.

Фоссер. Вы ее знаете лучше, чем я...

Готье-Монвель. Милый Микаэль, при новой расстановке сил в жюри для вас многое изменится. В следующем году вы сможете наградить Фредерика Бовэ или какого-нибудь другого чудака. Если у вас еще возникнет такое желание.

Фоссер. То есть как?

Готье-Монвель. Раньше вы были в оппозиции, а теперь вошли в правительство. Пройдет полгода, и романы типа "Зимы в Гватемале" уже не вызовут у вас ни малейшего интереса. Вы будете читать их, по-другому. Если вообще будете читать.

Фоссер. Я знаю цену Рекувреру и знаю цену Бовэ.

Готье-Монвель. А разве я не знаю?.. Но я раз и навсегда отказался от роли верховного судьи в вопросах изящной словесности.

Фоссер. Однако...

Готье-Монвель. Что?

Фоссер. В присутствии Александра, Клодины и остальных...

Готье-Монвель. ...я убедил бы вас образумиться. Это мой долг председателя жюри... Говорят, у меня есть дипломатические таланты... (Пауза.) Ну как, дорогой Микаэль, вы даете мне слово?

Фоссер (после долгого раздумья). В сущности, вы предлагаете нечистоплотную сделку... (Cнoвa мoлчaние.) Бедная "Зима в Гватемале"!

Готье-Монвель. Опять начинается?

Фоссер. Я задыхаюсь... Мне кажется, мой желудок сейчас...

Готье-Монвель. Что у вас не в порядке — легкие или желудок? Если легкие, дышите глубже. Если желудок, облегчите его и оставьте нас в покое.

Фоссер. Низковато целитесь, господин председатель.

Готье-Монвель. Я целюсь точно. Итак, милый мальчик, вопрос о вашем выходе из состава жюри, как и о вашем выступлении по телевидению, закрыт, вы голосуете за "Трудные роды", ваш друг Николя через несколько месяцев вольется в наши ряды... Одним словом, все к лучшему в этом лучшем из миров...

Фоссер. Вы сволочь, господин председатель.

Готье-Монвель. Вы даете мне слово?

Фоссер (помолчав). Да.

Готье-Монвель. Тогда по рукам!

Фоссер. По рукам?

Готье-Монвель. Дайте руку, дорогой Микаэль! Вот так! (Ударяют друг друга по рукам.) Как крестьяне на ярмарке в былые времена.

Фоссер. А как же "Зима в Гватемале"?

Готье-Монвель. Получит один голос, голос Морзека, ведь он его уже подал, тут ничего нельзя изменить! Для такой необычной, особенной книги один голос — это даже более выигрышно, чем сама премия. Это некий символ... Издателю надо будет надеть на обложку ленточку с надписью: "Финалист Констановской премии". И десятитысячный тираж разойдется с легкостью! Я знаю издателей, которые пошли бы на любую подлость, лишь бы их книга попала в шорт-лист!

В приоткрывшуюся дверь заглядывает Шариу.

Шариу. Раненые, погибшие есть?

Готье-Монвель. Ты бредишь? Где Клодина?

Шариу (кричит). Клодина!

Клодина Ле Галлек (из-за кyлиc). Иду-иду! (Заглядывает в комнату.) Сколько погибших, сколько раненых?

Готье-Монвель. Не смешно. (Шариу и Клодина садятся). У нас с Микаэлем состоялся откровенный, прямой разговор. Он признал тот факт, что любое коллективное решение возможно лишь при условии компромисса. Нельзя достичь идеала с помощью бюллетеня для голосования.

Шариу. Это точно!

Готье-Монвель. Микаэль пришел к выводу, что ему надлежит забыть о личных литературных предпочтениях ради единства в нашей семье. Как во всякой семье, у нас случаются конфликты, ссоры, перебранки! Это вносит некоторое оживление в нашу жизнь! Верно, Микаэль?

Фоссер. Верно, Жан-Поль.

Шариу. Замечательно, замечательно!

Клодина Ле Галлек. Вот так-то лучше! Я тоже подумала...

Шариу (перебивая). Нельзя больше терять ни минуты.

Готье-Монвель. Ну, минуту господа с телевидения все же смогут подождать.

Шариу. Не смогут. (Хлопает в ладоши.) Давайте! (Пауза.) Бумага, ручка, ластик — у всех все есть? За работу! (Пауза.) Можете списывать у соседа по парте!.. Не передумаете? Тогда прошу сдавать! (Собирает бюллетени.) Браво! У меня такое ощущение, что на этот раз мы определили лауреата. Клодина? Спасибо. (Встает и направляется к доске.) Я вас слушаю. Я вас слушаю...

Клодина Ле Галлек (разворачивает бюллетени). "Трудные роды"... "Трудные роды"... "Трудные роды"...

Шариу повторяет за ней и записывает на доске.

Готье-Монвель. Три голоса за "Трудные роды"! Плюс голоса отсутствующих Вилькье и Бенаму, получается пять. Давайте, Клодина! Еще одно усилие!

Клодина Ле Галлек (разворачивает последний бюллетень и делает эффектную паузу). Тут написано...

Готье-Монвель. Ну, ну, ну...

Клодина Ле Галлек. Э-э-э... "Трудные роды"!

Шариу. Уф!

Готье-Монвель. Идите сюда, я вас поцелую!

Шариу. Великолепно! Шесть голосов! Микаэль, вы недовольны? Почему не аплодируете?

Фоссер. Сейчас, сейчас. (Вяло аплодирует.)

Готье-Монвель. Громче, громче, не бойтесь! Громче! Ведь это победа вашего кандидата, разве не так? Вы должны быть счастливы!

Фоссер. Счастлив! (Саркастический смех.)

Шариу. Дорогие коллеги, приглашаю вас обедать!

Готье-Монвель. А как же протокол?

Шариу. Верно, остался еще протокол! (Садится за стол и пишет, затем читает вслух). По итогам третьего тура голосования...

Готье-Монвель. Четвертого...

Шариу. Ты прав. По итогам четвертого тура голосования Констановская премия тысяча девятьсот девяносто... года присуждается роману Франсуа Рекуврера "Трудные роды", издательство "Вожла", получившему шесть голосов. За роман Жан-Марка Гольдстена "Что с лица, то и с изнанки", издательство "Гранадос", было подано два голоса, за роман Николь Монтень "Праздник у Капулетти", издательство "Пресс дю Шеналь", — один голос, за роман Фредерика Бовэ "Зима в Гватемале"... А кто его издал?

Фоссер. Шёнбрунн.

Готье-Монвель. После всего, что он наговорил про нас по радио, мы еще делаем ему подарок!

Шариу. "...издательство "Шёнбрунн", — один голос". А теперь, прошу, ваши автографы! (Пускает по кругу протокол, который все по очереди подписывают.)

Клодина Ле Галлек (oнa открыла окно). Удивительно, что присуждение литературной премии собирает столько зевак... По улице не проехать... (Закрывает окно.) Господин генеральный секретарь, а почему именно вы каждый раз сообщаете журналистам радостную весть? Не хотите ли передать эту обязанность мне? По такому случаю я надела бы один из моих новых пуловеров. А кстати, где мои пакеты, кто их спрятал? Кто их спрятал?

Шариу. Они там, за креслом.

Клодина Ле Галлек. Ну слава богу. А я уж испугалась.

Шариу. Я с удовольствием передам вам эту обязанность... в следующем году. Поскольку это будет год женщин.

Фоссер. Год женщин? Почему?

Готье-Монвель. Потому что Александр все время только о них и думает, у него каждый год — это год женщин. Верно, Александр?

Шариу. Но...

Клодина Ле Галлек. Александр хочет сказать, что...

Готье-Монвель (перебивая). ...что если через минуту он не выйдет к журналистам, мы не попадем ни в теле-, ни в радионовости!

Шариу (глядя на часы). Ай-ай-ай! (Бежит к двери, но тут же возвращается.) Протокол забыл! (Хватает протокол и убегает.)

Готье-Монвель. Микаэль, могу я вас попросить включить телевизор?

Микаэль придвигает телевизор к столу, экраном к зрителям.

Клодина Ле Галлек (Готье-Монвелю). Еще по бокальчику?

Фоссер (включая телевизор). Тихо! Говорят о нас.

На экране появляются ведущий теленовостей, затем Шариу.

Ведущий. Добрый день, дамы и господа! Мы ведем прямой репортаж из ресторана "Серебряный корабль" на улице Даниэль-Казанова в Париже. Еще секунда — и все мы узнаем, кто стал лауреатом Констановской премии тысяча девятьсот девяносто... года. Я вижу генерального секретаря жюри Александра Шариу, который с трудом пробирается через толпу фотографов и телеоператоров...

Шариу. Дамы и господа, прошу тишины!

Клодина Ле Галлек. Он стоит слишком далеко от микрофона.

Шариу. Я прошу тишины... (Достает из кармана протокол и читает.) По итогам четвертого тура голосования Констановская премия тысяча девятьсот девяносто... года...

Клодина Ле Галлек. Ему бы на телевидении работать!

Шариу. ... присуждается роману Франсуа Рекуврера "Трудные роды", издательство "Вожла"...

Фоссер. Вы слышите свист в толпе?

Шариу. ... получившему шесть голосов. За роман Жан-Марка Гольдстена "Что с лица, то и с изнанки"...

Фоссер. Да мы уже наизусть знаем это коммюнике!

Шариу. ... издательство "Гранадос", было подано два голоса, за роман Николь Монтень "Праздник у Капулетти", издательство "Пресс дю Шеналь", — один голос, за роман Фредерика Бовэ "Зима в Гватемале"...

Готье-Монвель. Все-таки ее отметили, вашу "Гватемалу"!

Шариу. ...издательство "Шёнбрунн", — один голос. (Далее делает вид, что читает.) В первом туре один голос был подан за роман Аделаиды Левассер "Синие манго", издательство "Фалон". Дамы и господа, я благодарю вас.

Шариу отказывается отвечать на вопросы журналистов и исчезает в глубине вестибюля. Репортаж заканчивается. Фоссер выключает телевизор.

Готье-Монвель (потянувшись). Что-то мне есть захотелось!

Клодина Ле Галлек. Мне тоже!

Фоссер. А Рекуврер?

Готье-Монвель. Он присоединится к нам за десертом, если вырвется от журналистов.

Клодина Ле Галлек. Говорят, он красивый.

Готье-Монвель. Ну, такой сумрачный красавец, слегка похож на сутенера... Не в вашем вкусе.

Клодина Ле Галлек. Вы глубоко ошибаетесь! Вы меня плохо знаете! Я верю в переселение душ, и мне кажется, что в будущей жизни я стану дорогой шлюхой в каком-нибудь амстердамском или гамбургском борделе...

Готье-Монвель хочет ответить, но в этот момент входит Шариу.

Шариу. Ну что, сумел я их уделать? Как вы меня находите?

Клодина Ле Галлек. Вы потрясающий, роскошный, неотразимый! Нелегко мне придется в будущем году, если я займу ваше место!

Фоссер. Когда вы сделали выбор в пользу литературы, мир потерял великого артиста!

Готье-Монвель. Пожалуй, могло бы быть еще эффектнее... Небольшая пауза после "Констановская премия присуждается..." добавила бы напряжения.

Фоссер. Вы слышали свистки и негодующие крики, которыми встретили ваше решение?

Шариу. Нет, не слышал.

Готье-Монвель. Так бывает каждый год. Это традиция.

Фоссер. Если бы премию получила "Зима в Гватемале", свистков бы не было.

Готье-Монвель. И читателей тоже.

Клодина Ле Галлек. Ну вот мы опять, опять, опять начинаем ссориться! (Фоссеру.) Страшно вспомнить, как вы собирались расстаться с нами! Вы ведь не сделали бы этого, правда? Не покинули бы нас? Вы ведь любите нас, Микаэль? Скажите, что вы нас любите!

Фоссер. Люблю, люблю, люблю. Вы довольны?

Звонит телефон.

Готье-Монвель (Шариу). Возьми трубку! Это Аделаида хочет поблагодарить тебя за "Синие манго". Есть поговорка: если жабу долго щекотать, у нее начнется крапивница.

Александр подходит к телефону.

Шариу. Нет, я не могу сейчас беспокоить председателя. Он очень занят. (Готье-Монвелю, прикрыв ладонью трубку.) Правда ведь, ты очень занят?.. Как бы это ни было важно, я не могу его беспокоить... А кто говорит? Ах да, да... Я Александр Шариу, генеральный секретарь жюри Констановской премии... Да... да... Да... да... Я передам господину председателю... Вы правильно сделали, что... Нет-нет, вы правильно сделали. Ну конечно, само cобой... (Кладет трубку и медленно подходит к столу.) Звонил директор больницы... (Пауза.) Бенаму скончался.

Готье-Монвель. Бедняга Бенаму!

Клодина Ле Галлек. Бедный Фердинан!

Готье-Монвель. Когда он умер?

Шариу. Примерно полчаса назад.

Готье-Монвель. Такая новость всегда выбивает из колеи, даже если ты готовился к ней заранее.

Шариу. Сегодня утром Бенаму, как обычно, выпил кофе. Как обычно, побрился. Все было как обычно. Он умер, когда смотрел телевизор... (Пауза.) Прожил бы еще минут пятнадцать-двадцать — услышал бы, как я объявляю решение.

Готье-Монвель. Мог бы подождать до завтра.

Шариу. Эта новость подпортит впечатление от премии.

Клодина Ле Галлек. Хочется нам этого или нет, но теперь мы просто вынуждены заняться вопросом о преемнике.

Готье-Монвель. Удивляюсь я вам, Клодина. Нашего друга еще не успели похоронить, а вы уже говорите о замене!

Клодина Ле Галлек. Но, Жан-Поль, час назад вы сами рассуждали о его скорой смерти. Ведь именно вы предложили кандидатуру Фейю.

Готье-Монвель (поспешно). В тот момент Бенаму был еще жив. Рассуждать о чьей-то возможной кончине не значит приблизить ее. Конечно, он мог умереть — так же, как вы или я. Не раньше и не позже.

Шариу (недоверчиво). Не раньше и не позже...

Готье-Монвель. Ну ладно, немного раньше, чем вы или я. Фейю — это была предварительная гипотеза. Просто один из вариантов.

Фоссер. Один из вариантов? Но я думал, Фейю...

Готье-Монвель. Это было до вашего прихода. Не помню, у кого именно, то ли у Александра, то ли у Клодины, появилась идея...

Клодина Ле Галлек (перебивает). Дорогой Жан-Поль, по-видимому, печальная весть, которую мы только что получили, вызвала у вас частичную амнезию. Вы позволите мне освежить вашу память?

Готье-Монвель. Ничего я вам не позволю. (Пытается встать, хватается за край стола. Шариу хочет ему помочь, он жестом дает понять, что справится сам. Затем, говоря, медленно выпрямляется.) У меня превосходная память. Желаю вам, чтобы и ваша была в таком же исправном состоянии...

Клодина Ле Галлек. С вашего позволения или без него, но я напомню: Александр сидел справа от вас и должен был слышать — кажется, он пока не оглох, — как я сказала, что не может быть и речи о том, чтобы место Фердинана (когда оно освободится) занял Фейю или кто-то еще из ваших приспешников. Потом вы сами заявили, что...

Готье-Монвель уже выпрямился во весь рост.

Готье-Монвель (перебивает). Что я мог заявить? Бред какой-то! Да, Александр действительно сидел здесь, справа от меня (показывает), но за все время разговора мы ни разу не затрагивали тему преемника. Александр, скажи что-нибудь! Ты же не хочешь, чтобы меня здесь обвинили...

Шариу. Да, я, конечно, сидел здесь, но... Бывает, я отвлекаюсь, всем кажется, что я слушаю, а на самом деле я дремлю, погружаюсь в мечты...

Готье-Монвель (теперь он прямой, как восклицательный знак, и без всяких усилий расхаживает по комнате. Остальные застыли на месте). Нет, ты не дремал и не погружался в мечты. Когда ты заговорил об избрании Фейю, я заметил: "Ты слишком торопишься".

Шариу. Наверно, все так и было... Не стану с тобой спорить...

Клодина Ле Галлек. Понтий Пилат!

Шариу. Клодина, я попросил бы!..

Клодина Ле Галлек. А что? Разве это оскорбление?

Фоссер. Кто-нибудь объяснит мне...

Клодина Ле Галлек. Объяснять, собственно говоря, нечего. (Потянув носом.) Здесь воняет! И очень сильно!

Готье-Монвель. Когда не хватает аргументов, дорогая Клодина, пускают в ход грубость. Это не делает вам чести.

Клодина Ле Галлек. Честь? Ха-ха-ха! Такое слово — и в ваших устах! Кстати о чести, вернее, о честном слове: я по-прежнему могу рассчитывать на вас в деле с Пьереттой Деланд?

Фоссер. С Пьереттой Деланд?

Готье-Монвель. Клодина, вам нехорошо? Это смерть Фердинана так на нее подействовала... Надо отвезти ее домой...

Клодина Ле Галлек. Нет, не надо! Я прекрасно себя чувствую! И буду чувствовать себя еще лучше, если вы подтвердите ваше обещание: на место Фердинана будет приглашена Пьеретта Деланд.

Фоссер. Что это за фантазии? Жан-Поль ничего не мог вам обещать! Мы с ним только что условились: место Бенаму займет Николя Карийяк...

Клодина Ле Галлек. Вы шутите!

Фоссер. Нет. Я не шучу. Жан-Поль дал мне твердые гарантии.

Клодина Ле Галлек. Твердые гарантии! Жан-Поль действительно дал твердые гарантии, но только насчет Пьеретты Деланд... Александр был при этом, он должен все подтвердить, несмотря на свои провалы в памяти.

Фоссер. Пьеретта Деланд! (Хохочет.) Полуграмотная романистка! Если бы ее муж не был важной шишкой на телевидении, ни один издатель не стал бы печатать ее продукцию!

Клодина Ле Галлек. Николя Карийяк! (В свою очередь разражается хохотом.) Этот жалкий тип! Этот самовлюбленный клоун! Я бы еще кое-что добавила, только воспитание не позволяет!

Фоссер. Спросите у Жан-Поля!

Клодина Ле Галлек. Верно, спросим у Жан-Поля!

Готье-Монвель. "Спросите у Жан-Поля, спросим у Жан-Поля!" Стыдно мне за вас. Вы не люди, вы гиены, шакалы. Фердинан Бенаму, один из величайших писателей нашей эпохи, наш верный товарищ, наш брат, только что испустил последний вздох — и вот вы уже алчно набрасываетесь на его труп. Как же это низко — в такие часы думать только о своих личных интересах, о своей карьере! Я содрогаюсь от ужаса!

Шариу. Жан-Поль, по-моему, ты зря...

Готье-Монвель (перебивая). Не вмешивайся, пожалуйста, к тебе это не относится! (Микаэлю и Клодине.) Вы готовы на что угодно, лишь бы посадить в это кресло (указывает на пустое кресло), еще вчера принадлежавшее нашему другу (утирает слезу), какого-то графомана или графоманку, единственная заслуга которых в том, что они — ваши близкие друзья!

Клодина Ле Галлек. Жан-Поль, никто не сможет...

Готье-Монвель. Замолчите! Дайте сказать! Да, верно: никто не сможет навязать Констановской премии члена жюри, избранного в результате грязных махинаций! Никто не сможет победить путем интриг и лжи, вопреки правде и здравому смыслу! Никто не сможет склонить меня к нечистоплотным поступкам, попирающим нормы нравственности.

Фоссер. Но, Жан-Поль, вы же сами...

Готье-Монвель. Замолчите! Дайте сказать! Когда ветер вечности развеет прах нашего незабвенного Фердинана, именно я, я один, назначу преемника, которого усопший одобрит и благословит свыше...

Фоссер (перебивает). Но Николя Карийяк...

Готье-Монвель. Замолчите! Дайте сказать! Ибо председатель жюри Констановской премии — то есть я, Жан-Поль Готье-Монвель — обязан быть беспристрастным судьей, оставаться над схваткой. Им, то есть мной, должно руководить только чувство долга, и еще то, что Иммануил Кант так удачно назвал "моральными императивами".

Клодина Ле Галлек. А по-вашему, Пьеретта Деланд...

Готье-Монвель. Замолчите! Отвяжитесь от меня с вашей Пьереттой Деланд (повернувшись к Фоссеру) и с вашим Николя Карийяком! Именем Фердинана Бенаму, чей дух витает в этой комнате, призываю вас к тишине, размышлению... и молитве, если вы веруете.

Фоссер. Но послушайте, Жан-Поль...

Готье-Монвель. Замолчите! Дайте сказать! Здесь больше нет Жан-Поля! Есть только оскорбленный председатель жюри!

Клодина Ле Галлек. Ну хватит, Жан-Поль, теперь вы нас послушайте!

Готье-Монвель. Замолчите! Дайте сказать!

Фоссер. Вам не выкрутиться, сколько бы вы ни затыкали нам...

Готье-Монвель. Замолчите!

Клодина Ле Галлек. И сколько бы вы ни морочили нам...

Готье-Монвель. Замолчите, дайте сказать!

Протестующие возгласы Клодины и Микаэля.

Замолчите! Замолчите, дайте сказать! Замолчите. Да замолчите же! Замолчите!

Занавес

Примечания

1

Район, в котором расположены крупнейшие парижские издательства (Прим. перев.)

Content

Бельфон Пьер Совещание

Пьер Бельфон Совещание

Примечания