Бычков Сергей

Одна строчка в летописи

Бычков Сергей

Одна строчка в летописи

Посвящается

моему дедушке, Бычкову Михаилу Петровичу,

павшему в бою против фашистских захватчиков.

Русь проводила войска на битву с Мамаем и замерла в тревожном и томительном ожидании. Ни торгового шума, ни привычной мирской суеты. Города словно вымерли. Даже дети, словно поняв важность момента, прекратили свои шумные игры и молились Богу.

Вся Русь молилась. В ожидании своей дальнейшей судьбы каждый русич послал к Богу столько молитв и просьб, сколько не посылал и за год. С каждым прожитым днём, с каждой прошедшей минутой волнение возрастало и возрастало, вгоняя в души людей ужас от возможного поражения в битве. Все ждали вестей и не переставали молиться: Спаси, боже, люди своя!

В ночь с восьмого сентября на девятое в Коломне ударили колокола.

— Бу-ух-х-х! В ночной тишине оглушительно шарахнул большой колокол церкви Воскресения Спасского монастыря.

Звук колокола заставил всех жителей в испуге открыть глаза и с замиранием сердца подскочить с опочевальных мест, осеняя себя крестом. Господи, спас ли ты русскую рать?

— Ба-ам-м-м! Тревогой в сердце заныл второй удар с колокольни.

К трауру бьёт? К горю? Али таки к победе? Люди, не переставая креститься и молить Бога, выскакивали во дворы.

— Ба-ам-м-м! Спаси и помилуй землю нашу, — стонали души Коломинцев, — со щитом или…

— Ба-ам-м-м! Пронеси души русские! — молили люди, взирая в темноте в сторону церкви.

И тут, словно в великий день воскресения господа, благовестом ударили мелкие колокола:

— Бум-дзынь — тринь-бам-дзынь — бум-бам — звонко понеслось от церкви.

— Бам-м-м — важным голосом подтвердил новость большой колокол.

— Дзынь — тринь, дзынь-тринь, бум- бам-м — словно истосковавшись от долгого умолчания радости, подхватили малые колокола и

1

рассыпались таким лихим и весёлым перезвоном, что казалось они сейчас же сойдут с ума от непомерной радости.

— Слава русскому оружию!!! По-бе-да!!! — поняли высыпавшие в ночь люди, — Господи, счастье-то какое!!!

Люди кинулись поздравлять друг друга, целовать соседей и первых встречных, а потом, когда первая радость схлынула, весь город опустился на колени. Люди благодарили Бога, Пресвятую деву Марию и, конечно же, своих защитников.

В соседнем пасаде, проснувшись, перезвон подхватили колокола местной церквушки, следом заголосила колокольня другого пасада, затем следующего и малиновый звон, наполнив всё звёздное небо Руси, полетел до заждавшейся и истомившейся в неизвестности Москвы…

И колокола кремля взорвались всеколокольным тиумфом и наполнили сердца людей благой вестью: Мамай разбит!

* * *

Ох и не любила Ефросинья, когда её Захарий бражничал! По молодости он пил, как и все на Руси, но знал меру, а вот когда старость подошла, стал слаб и ковш-другой мёда валил некогда крепкого Захария с ног и тогда он валялся по полу избы, пьяно бормоча отрывки давно прошедших событий. Он то всхлипывая, вспоминая давно пережитые обиды, то пытался рвануть песню от пришедших в его пьяную голову воспоминаний прежних побед. Перед тем, как окончательно свалиться и уснуть, он размазывал по усам и бороде слёзы вперемешку с соплями и не давал Ефросиньи прохода, требуя себя поцеловать.

— Иди-ка ты, дед, спати, — злилась Ефросинья и отталкивала мужа, брезгуя его пьяным видом и размазанных по лицу соплей. Захарий обижался и никак не мог взять в толк, отчего это всегда любящая жёнушка не хочет приласкать его жарким поцелуем.

Он сконфуженно смотрел на жену и раз за разом повторял:

— Ну почему ты меня не цалуешь?

Правнуки, поневоле наблюдавшие эту сцену, прыскали от смеха и с интересом ожидали поцелует бабуля деда или нет, а давно взрослые сыновья улыбались в усы, глядя на проснувшуюся любовь старого отца.

Стар стал её сокол ясный Захар Тютчев. Прошли года и пить в его

2

возрасте не пристало. Ефросинья вся извелась, борясь с мужем, но он всё равно продолжал выпивать. Да и как тут победишь в этой борьбе, если её Захарий — известнейший человек не только в их слободе, но и во всей Москве и каждый считает за великую честь угостить мёдом бывшего посла великого князя Дмитрия Ивановича Донского, славного ратника земли русской, участника великой Куликовской битвы и человека, лично говорившего с проклятым Мамаем. Хоть со двора его не выпускай совсем!

Но сегодня особый день — день Рождества Пресвятой Богородицы и день поминовения погибших в страшной сече с ордынцами на Куликовом поле. Во всех храмах Руси будут служить молебен за упокой душ героев, сложивших свои головы во славу Родины.

Захарий встал рано, когда солнце ещё и не думало выплывать из-за горизонта и долго молился на образа, а потом весёлый и словно помолодевший от исходящего душевного огня, разбудил всех…

— Подымайтесь, — скомандовал он, — в храм бы не опоздать.

Поев и надев праздничную одежду, семейство чинно идёт в храм, а все, кто попадается им по пути, низко кланяются Захарию. Ефросиньи приятно видеть уважение людей к мужу и она, помолодевшая от этого, любуется на своего старого орла…

— Налей-ка, старая, всем мёду, — зная, что жена в такой день не откажет, попросил Захарий, когда они вернулись домой, — сегодня грех не выпить.

Ефросинья не против. Конечно, грех не помянуть всех тех, кто, защищая Русь, остался лежать на берегу реки Непрядвы. Святее дела быть не может, чем хранить память о защитниках отечества, не пожалевших своих животов за землю отцов.

Взяв ковш в руки, Захарий встал, подождал, когда поднимутся остальные, включая младшего правнука и только тогда торжественным голосом произнёс:

— Царство вам небесное, друзья мои, сотоварищи.

Второй ковш он залпом не пил, а растягивал по глоткам: то во славу русского оружия, то во славу князя Великого Дмитрия Ивановича, то во славу всех, кто приходил ему на ум.

После обеда Захарий переместился поближе к лагушку с мёдом, а правнуки, один за другим, начали наперебой просить:

— Деда, расскажи, как ты к Мамаю ездил. Деда, а князь Дмитрий Иванович великаном был? Деда… деда… деда…

3

Захарий расправил свои усы, улыбнулся, глядя на правнуков и, выждав для сурьёзности момента несколько минут, начал свой рассказ, который Ефросинья слышала за свою жизнь много-много раз и помнила уже слово в слово.

В тот год 1380 от рождества Христова, исполнилось мне осьмнадцать зим. Женил меня батюшка по весне на бабушке вашей Ефросинье Алексеевне. Да и как не женить было, ведь она проходу мне не давала из-за любви ко мне. Прямо ложись и помирай. Или к татарам подавайся.

Здесь он сделал паузу, так как знал, что жена обязательно встрянет.

— Врёт всё, окаянный, — встряла возмущённая Ефросинья, — сам так и шастал по ночам в наш двор, чтобы увидеть меня в окне светёлки.

— Да, да, да, — реагировал Захарий, — а я, может, не к тебе приходил, а просто, по отсутствия сна, прогуливался. А вот ты открывала окно и знаками мне показывала, что любишь.

— А ты по отсутствии сна до утра под окном стоял истуканом, пока батюшка однажды тебя оглоблей не спугнул.

— Девка она красивая была, — пропустив замечание мимо ушей, продолжил Захарий, — прямо Василиса Прекрасная. Мой тесть её из светёлки не выпускал. Не дай бог, ордынец увидет, сразу в Золотую Орду увезёт на потеху их князьям-мурзам. Со всеми красивыми девками они так поступали, проклятые…

Посватали мы её, свадьбу справили и зажили мы с ней как два голубка. Так, мать?

— Так, так Захарий Иванович, — подтвердила Ефросинья.

Как пришло лето, собрался батюшка мой в Золотую Орду воск свести. В Орде воск всегда в цене был, не бортничали басурмане-то и пчёлы для них, всё равно, что для нас верблюды.

— Собирайся, сын, — говорит, — пора тебе науку купеческую познавать.

Ну, что было делать? Пора — так пора.

Поцеловал я свою Фросю, и двинулись мы в путь далёкий с такими же купцами. Кто меха вёз, кто — мёд, кто — кожу мятую.

В диковенку мне татарская сторона была, это не Русь с её лесами. Землица там — степь голимая, сколько глаза по сторонам не пяль — взгляду не за что зацепиться. А Волга-то, Волга! Море-акеян, а не река. От горизонта — до горизонта. Татары всё больше по степи кочуют, но и городов понастроили много, особенно по берегам рек.

4

Живут сытно, только вот князья их да хан не дают им пожить вольготно. Лютые: чуть что не так — голова с плеч!..

Путь наш лежал в столицу Орды — Сарай Берке. Сильно меня этот город удивил. Я-то, по наивности юношеской, думал, что все города земли на Москву похожи: кремль, посады, слободы.

Ан нет. И храмы у них другие и города красивей.

— Красивей?! — не верили возмутившиеся внуки.

— Ну-у, не красивей, — начал стоять за города русские Захарий, — лучше сказать — диковеннее. Сады кругом, каналов понарыто по городу, по тем каналам вода течёт, а от воды той идёт свежесть и прохлада в самый зной. Богатый город. Только Сарай Берке — вторая столица Орды, первая называлась Сарай Бату. По имени проклятого хана Батыя, покорившего землю русскую. А страну они свою назвали Золотой Ордой потому, что дворец Батыя был обшит золотыми пластинами и сиял на солнце, словно зеркало медное.

Приехали, значит, в Сарай их поганый, а там, к моему удивлению, оказалась русская слобода: постоялые дворы, храм со службами, склады купцов. Разместились мы и тут- то мой батюшка закуралесил. Ещё моя покойная матушка говаривала:

— Нашему батюшке только губы мёдом помажешь — три дня будет бражничать.

Три дня? Если бы! Батюшка разгулялся не на шутку. И про воск забыл, и про меня. Две недели с дьяком Фёдором от браги не просыхали. Прямо с самого утра уходили в корчму ихнюю. Пьют, едят — и всё с ордынскими рожами!

Наконец, слёг батюшка. Завсегда у него так было: попьёт вволю, а потом день-другой квасом да рассолом отваживается. Дьяк Фёдор приходил опохмелять отца, да, видимо, не в коня корм, блевал батенька от браги, а встать с лавки и вовсе не мог. На третий день, слышу, зовёт он меня:

— Захар, подойди.

— Что, батюшка, ещё рассола? — спросил я, подошедши.

— Нет, сынок. Присядь подле меня и слушай со всем вниманьем.

Тут батюшка закашлял и в груди у него, горемычного, всё забулькало, словно в роднике.

— Не от браги болезнь моя приключилася, — начал он, — в груди стряхнулось что-то. Видимо, помру я здесь в земле поганой, не увидев родную сторону.

5

— Что ты, батюшка, — испугался я, — бог с тобой, что ты такое говоришь?

Тут дед Захарий сделал паузу.

— А где ковш-то, — поискав глазами, спросил он Ефросинью, — поминуть бы батюшку надобно.

Ефросинья, зная что Захар не отстанет, покачала недовольно головой и подала ему ковш с брагой.

— Царство ему небесное, — проговорил Захарий и выпил. Похрустев поданым огурцом, он прокашлялся и продолжил свой рассказ.

— Ты думаешь, я — простой купец? — спросил меня отец. Ты думаешь, воск привёл меня в Сарай Берке? Нет, сын мой! Соглядатай я князя нашего Дмитрия Ивановича и послан сюда быть его глазами и ушами.

Услышав это, внуки Захария восхищённо загалдели, будто первый раз слушали деда.

— В уме ли мой батюшка? — подумалось мне. Наверное, брага совсем его разум помутила. Соглядатаем себя назвал, виданное ли дело. Когда я поменьше был, так старец Макарий, известный всей слободе сказальщик историй, рассказывал нам пацанам, что соглядатаи — люди осыбые и хитрые, спасу нет. Всё, что им князь не прикажет — выведают. А драться умеют — семеро на дороге соглядатаю не становись: в капусту порубит.

А батюшка мой? На коня без моей помощи усесться уже не мог. А про меч я и не говорю: отродясь меча-то я в его руках не видывал. Как же он собирался семерых в капусту рубить?

— Ты лежи, батюшка, — говорю я ему, — вот дьяк Фёдор придёт, вы опохмелитесь, и бог даст тебе здоровья к утру.

Батюшка понял, что я в неверии, усмехнулся и говорит:

— В Москву, сынок, собирайся. Пришла беда великая: Мамай Русь разорить решил. Сведения верные, недаром мы с дьяком Фёдором знатного татарина Махмуда всё это время поили. Тесть его при Мамае состоит и поведал своему зятю тайну жуткую, а он нам по пьянке и открылся.

Сейчас Фёдор должен прийти. Он наш человек, его не бойся. Он и поведает тебе, как до Москвы добраться и кому слово молвить.

— Как же я тебя здесь оставлю, — насмелился я возрозить ему, — что мне матушка скажет?

А он говорит:

6

— Молчи, не обо мне речь, все мы в руках божьих. О Руси перво-наперво думать надобно.

Тут и дьяк Фёдор заявился.

— Мир дому сему, — проговорил он, входя в горницу. — Что, Петрович, не полегчало?

— Нет, — поднимая голову с лавки ответил ему отец. — Я думаю уже и не полегчает.

— Толковал с Захарием?

— Поведал главное, — закашлявшись прохрипел батюшка.

Стою я перед дьяконом, а сам поверить всему не могу. А он смотрит на меня пристально, аж муражки по телу побежали.

— Разумеешь ли, Захарий, на что идешь?

Кивнул я ему, разумею мол, а он и говорит мне:

— Не мёд, сын мой, тягло соглядатское, тяжела и опасна ноша быть глазами и ушами князя московского. Троих надёжных людей за два дня в Москву отправил — не прошли. Хитры ордынцы — внезапностью хотят князя взять, вот и заворачивают всех в Сарай — берегутся, проклятые. Но татар пройти — это ещё полдела, главное — до Москвы добраться. А дорога-то до Москвы длинная, лихих людишек на ней — словно лешаков в тёмном лесу: и убить могут, и в рабство продать.

Вспомнил я рассказ старца Макария о смелых соглядатаях и решился:

— Пройду! — говорю. — Умру, но пройду!

— Умереть-то не мудрено, — поучает меня дьякон, — дойти надобно.

Даже если придётся ползти из последних сил. Не рубить с плеча, коль попал в беду ненароком, а думать. Будешь думать — так тебе и ангелы в помощь. Ну, да ладно, как говорится: бог не выдаст, свинья не сьест. Перекрестил он меня и добавил:

— А за батюшку свого, Ивана Петровича, не беспокойся — приглядим.

А теперь слушай, что мы с ним надумали. Завтра караван из Сарая на Казань двинется. Третий день уже собираются. Шёлк повезут из Индии, пряности и многое другое. Богатый караван. Стражником при караване один русский служит, Андрей Залядов его кличут. Сговорились мы с ним, он тебя с собой вместо сына возмёт, за охранника. С хозяином каравана он перекалякал. Оружие и лошадь добрую мы тебе уже справили. Бог даст, дойдешь с караваном до Казани, а там на Владимир поворачивай. Как доберёшься до города — сразу к воеводе правь.

7

— И что? — спрашиваю я, — всё воеводе и передать?

— Боже тебя упаси, — перекрестил меня Фёдор, — никому ни слова!

В нашем соглядатском деле никому доверять нельзя. Никому! Скажешь, что гонец князя Дмитрия Ивановича из Золотой Орды по наиважнейшему делу. Попроси коня свежего и охрану надёжную для своей души.

— Как же! Охрану! Так воевода меня и послушает, — говорю я дьякону. — Кто он и кто такой Захарка Тютчев!

— А ты не корчи из себя большого человека. А то заведешь песню, как дитя малое, мол соглядатай я князя Дмитрия Ивановича и грудь колесом выгнешь из гордости скоморошьей. Помни главное — зачем ты послан и будь твёрд. А заупрямится если воевода, передай ему, что заглавный дружинник великого князя Семён Мелик голову с него за измену снимет. Как только в Москву попадешь — сразу прямиком к Семёну Мелику. Это он соглядатаев начальник. Передашь ему такие слова: тёмник Мамай собирает войско для раззора Руси. Ему обещали помощь князь Рязанский Олег и князь Литовский Ягайло. Первого сентября Мамай ждёт их дружины на реке Воронеж, чтобы, обьеденившись, атаковать земли русские. Запомнил?

Поцеловал я батюшку и отправился на другой день в путь. С караваном-то Фёдор хорошо придумал: никакой задержки не было. Перед Казанью моргнул мне Андрей Залядов, и растворился я в темноте. По ночам старался ехать, чтобы не угодить супротивнику в руки.

— А разбойники, деда, — спросила правнучка Мария, — как же ты их-то минул?

— Встречались души тёмные, да где им с соглядатаем самого князя справиться, как рубану мечом, так семеро валятся, а то и десяток. Силой меня бог не обидел, а коня, что дьякон Фёдор дал, никто догнать не мог. Ну, а у Владимира-града, я уже и не хоронился. Сам к дружинникам охранным подьехал.

— Ведите к воеводе, — говорю.

— Кто такой? — спросил меня воевода.

— Гонец князя Дмитрия Ивановича Захарий Тютчев. В Москву мне необходимо. Коня бы сменить и охрану мне надобно.

Пригласил он меня в избу, накормил и спать хотел уложить, только я супротивничал.

— Покушать можно, — ответил я ему, — а спать недосуг.

8

Понял он, что дело сурьёзное, позвал дружину надёжную и наказал им:

— Свезёте гонца в Москву. Да чтобы волоска с его головы не упало.

В Москве передал я всё, что мне наказано было, слово в слово Семёну Мелику, и отпустил он меня домой, а сам к князю поспешил. Я полетел до дому, но не успел я и Фросю облабызать, как дружинники Князя Великого по душу мою примчалися. К князю кликнули…

В этот момент на дворе возник шум. Захарий прервал свой рассказ и ждал, кто и с какой новостью войдёт в избу. В горницу вбежала взволнованная жена старшего сына:

— Батюшка, батюшка! Дружинники князя Василия по твою душу прибыли. К Князю кличут.

Вслед за ней на пороге появился дюжий дружинник. Придерживая рукой саблю, он низко поклонился Захарию и произнёс:

— Князь Василий Дмитриевич челом тебе бьёт и просит милостливо прибыть к нему в палаты без промедления.

— Что, старая, — выпятив грудь колесом, воскликнул Захарий, — не ты ли говорила, что для службы я уже стар? Послужу ещё отечеству!

Где моя сабля? Василий, седлай Гнедка.

Дружинник заулыбался, глядя на боевого деда и, состроив серьёзное лицо, произнёс:

— Саблю бы не надобно, да и лошадь седлать погодите. Телега ко двору подана, с соломой и подушками.

— Я — да на телеге? К самому князю Василию Дмитреевичу? — завозмущался Захарий, — да я вас, молокососы, еще десять раз на Масленнице обскачу.

В избе поднялся переполох и все принялись прихорашивать Захария. Наконец, вся гурьба вывалила во двор. Как не уговаривал дружинник деда Захария ехать в телеге, тот ни в какую не согласился. Не послушался он и жену.

— В телегу сядь, Захарушка, — просила Евдокия, — упадёшь с коня-то и расшибёшься.

Сыновья помогли ему взобраться на Гнедка, а стражник кивнул своим товарищам и они подьехали с двух сторон вплотную к Захарию, чтобы он нечаянно не свалился с лошади. Так и тронулись с места.

— Деда к великому князю покликали, деда к великому князю покликали, — на всю слободу орали бежавшие вслед правнуки.

9

— Что же князю от него надо? — весь день думала Ефросинья. — Какую службу может сослужить шестидесятилетний старик? Посольство? Какой из него уже посол, дунь ветер покрепче-повалится.

…Вернулся Захарий от князя, когда уже темень легла на двор. Вернее, его, пьяного до беспамятства, внесли в дом четверо дружинников, бережно уложили на лавку и, поклонившись, вышли.

Все поднялись и обступили мирно храпевшего Захария. Он спал, двумя руками прижимая к груди богато украшенную саблю. Золотом отливавшие ножны были усыпаны дорогими камнями, а в основании рукоятки сверкал огромный сапфир. Сыновья попытались вытащись из рук отца грозное оружие, но Захарий, как они не бились, так и не выпустил саблю из рук.

— Бог с ним, пущай так и спит, — сказала Ефросинья и укрыла его тулупом.

Как обычно после крепкой выпивки Захарий проснулся поздно. Сыновья уже ушли по торговым делам, а правнуков заботливая Ефросинья выгнала во двор, чтобы они не мешали почивать дедушке.

Застонав от боли в спине, Захарий поднялся с лавки и с удивлением увидел, что спал на сабле. Потирая задубевший бок, он заулыбался, вспоминая вчерашний день и босиком, но не выпуская саблю из рук, пошёл на двор. Скоро он вернулся, отбиваясь от правнуков, желающих подержать дедушкину саблю.

— Отстаньте, бесенята, — нарочито строгим голосом выдворил он их из избы, — вот бабушка поправит мне здоровье, тогда и покажу вам подарок князя Василия.

— Припознился, мать, я вчерася, — начал он, усаживаясь на лавку к столу, — но держался молодцом.

Он не помнил, как попал домой и хитрил, стараясь прояснить ситуацию.

— Молодцом? — возмутилась Ефросинья, но больше ничего не сказала.

— А честь, — заспешил Захарий, — честь-то какая мне была оказана! Вот налей-ка мне, Фросюшка, медка, а то что-то голова не на месте, так я тебе раскажу, как меня князь Василий принимал.

Ефросинье было интересно узнать, что же происходило в княжеском доме, и она, черпанув из лагушка, поставила перед

10

мужем ковш браги со словами:

— Когда же ты угомонишься?

Захарий выпил, сразу повеселел и, первым делом, решил нацепить на себя саблю. Потом он стал прохаживаться по избе, стараясь вызвать восхищение Ефросиньи своим боевым видом и подарком князя.

— Долго ты красоваться будешь? — разозлилась от нетерпения жена, — рассказывай давай.

— Пустил я Гнедка в галоп — и прямиком к князю во двор. Заводят меня в палаты, матерь преподобная! Народу собралось — яблоку негде упасть. И всё именитые бояре: Квашнин, Вельминов, Плещёв, другие знатные люди. Все кланяются мне. Смотрю, стоят вдоль стены Иван Сыромятин, Пётр Усольцев и ещё человек двадцать почтенных мужей. Меня к ним поставили. Князь Василий пожаловал. Все затихли, а он поклонился нам и сказал:

— Спасибо вам, соратники моего отца великого князя Дмитрия Ивановича, за победу в Куликовском сражении. Сорок лет сегодня минуло, как разбили вы ненавистных ордынцев. Как Иисус Христос родился в Вифлиеме, так и Русь великая родилась в этом великом сражении. Мало осталось вас, тех, кто помог батюшке в трудный час, и поэтому все вы дороги для меня и для всей земли русской. Слово доброе хочу вам молвить и почестями, положенными по вашему подвигу одарить, за мужество ваше и любовь к стороне родной.

Апосля княгиня Софья пожаловала и стала каждому из нас чарку подносить и целовть троекратно. Дале бояре нас целовали, а митрополит московский благословил. А после того сам князь подарки подарил — каждому по мечу булатному и по грамоте с привилегиями.

— А где она-то, — опомнился он, — ты прибрала?

— И не видывала, — забеспокоилась Ефросинья.

Захарий лихо подбежал к лавке, на которой спал и стал искать шапку. Она лежала под тулупом. Захарий сунул руку вовнутрь и достал свёрнутую бумагу.

— Цела, Фрося. Не потерял.

Он вернулся за стол.

Потом, Фросюшка, мы пировать сели. Чего только нам князь не предложил: и лебедей, и стерлядочек, и фруктов диковенных. А

11

дале, нет, ты токмо помысли, жёнка, князь распорядился посадить меня подле себя по правую руку и изрёк:

— Захарий Иванович, ты единственный остался, кто на Руси не токмо видывал хана Мамая, но и посольничал с ним. Расскажи честному люду, здесь собравшемуся, о временах далёких и о поганце Мамае.

Все притихли, Фрося, а мне-то как радостно. Честь-то какая великая выпала мне: при князе да боярах речь сказывать.

— Не хан он был вовсе, — говорю для почина, — а тёмник, тысячный по нашему. Ему ханом по роду нельзя было быть, так как Мамай чернью рождён был.

Загудели бояре несведующие, не верят мне, Фросюшка. Да что с них, молокососов, взять. Я-то про Мамая много чего знаю — и сам видывал, и от Семёна Мелика кое-что слыхивал, и от князя Дмитрия Ивановича. А откуда знать могут? С хвоста сорочьего?

— Молчать! — говорю я боярам. — Слухайте старого соглядатая. Мамай был зятем хана Бердибека, поэтому в тёмники и выбился. Зверь был, а не человек. Если в его тысяче один из десяцких в бою струсил — всю десятку казнил. Если в бою десятка подвела — сотню казнил. На страхе всех держал. Апосля и ханом захотел сделаться. План простой лиходей удумал: всех наследников Чингизхана умертвить и начать новую династию Мамая. Лет за двадцать до Куликовой битвы организовал он заговор против тестя свого Бердибека. Подговорил родного брата Бердибека Кульпу занять ханский трон. Кто убивал Бердибека — сам Кульпа или Мамай — не знамо, но план Мамая сработал и воцарился новый хан Золотой Орды- Кульпа. Однако недолго братоубивца ханом побыл, через год шепнул Мамай младшему брату Кульпы Неврусу, что он больше ликом на хана похож. Этот Каин тоже не пожалел брата, а Мамай под шумок всех детей Кульпы приказал казнить, чтобы извести род ханский. Через год Хузра с помощью Мамая убивает Невруса со всеми его ублюдками. Только плохо Хузра знал Мамая: в сём же году Мамай подбивает сына Хузры, Темир-Ходжу, принять ханство и этот выродок рода людского без малейшей жалости убивает собственного родителя.

Ефросинья стала креститься, а Захарий, глядя на неё, заметил:

12

— Вот и князь в этом самом месте моего рассказа как хлопнет рукой по столу. Все притихли, а он и говорит:

— Нелюди это, Захарий Иванович! Тем паче нам надо молиться на рать русскую, избавившую нас от таких зверёв. Выпьем, други мои, за славу русского оружия!

Выпили мы, Фрося, и стал я продолжать свой рассказ.

— Нелюди, молвишь, княже? Постойте, ещё не то сейчас услышите. Темир-Ходжа, убивица отца родного, всего пять лун поханствовал и был умерщвлён при соучастии Мамая наследником другой ветки Чингизхана — Абдулой. Затем Мамай столкнул хана Абдулу с братом Курдибеком, но тот отказался слушать холопа Мамая и прогнал его вместе с ханом Абдулой, а сам угнездился поханствовать. Ушёл Мамай в Крым, но люди его остались и убили Курдибека. За ним отправили к богу следующего хана Орумелика, а очередного отпрыска Чингизхана Мюрида Мамай, вернувшись из Крыма, просто пинками выгнал в спепь. Потом был Мухаммед-Булак, за ним и другие. Всех и не упомню тепереча.

Посеял Мамай смуту великою в Золотой Орде, себе же на погибель. Почуял, треклятый, что не усидеть ему на ханстве в земле ордынской. Слишком много потомков родовитых на власть хотели и опасался он, что в один день и ему, змею проклятому, какой-нибудь новый мурза голову и снесёт. Решил он для себя новою Орду построить. Да не у себя в степях безкрайних, а на землях русских, а себя великим ханом новой Орды навек утвердить. Так и сказал своим князьям: * Я не хочу так поступить, как хан Батый, но когда приду на Русь и убью князя их, то какие города наилучшие достаточны будут для нас — там и осядем. И Русью завладеем

навечно, и тихо беззаботно заживём*.(1)

И ещё вот что, нечестивец, придумал, чтоб войско своё на победу держать: *Пусть не пашет ни один из вас хлеба ныне, будьте готовы на русские хлеба*.(1)

Хитёр был Мамай: на голод всех обрекал в случае поражения.

Оттого и воины ордынские бились не на жизнь с нами, но на смерть…

А столицей своей Орды он Москву решил сделать, имя новое для Москвы придумал — Сарай — Мамай.

1. Сказание о Мамаевом побоище

13

Ох и разсерчали, Фросюшка, бояре, услышав про Москву-то, плеваться стали на Мамая, а великого князя Дмитрия Ивановича Донского — славить. Потом мы князя Василия славили, боярство наше, а дале, Фрося, все пьяны стали и под стол яки снопы попадали, а я молодцом держался и ещё домой верхом на Гнедке прискакал.

— На Гнедке?! Да тебя, добра молодца, на руках дружинники князевы принесли, — качая головой, проговорила Ефросинья.

— Да?…Ну…так то тебе, Фросюшка, со слепу в темноте-то померещилось. То я у порога запнулся, вот и поддержали меня дружинники.

Захарий встал, поправил на боку саблю и направился к двери.

— Куда ты, старый? Ложись, отдохни, — приказала Ефросинья.

— Пойду внуков посмотрю, как бы, сорванцы, не передрались.

— А саблю-то зачем с собой тащишь? Повесь на стену.

— Дак, внучки пусть посмотрят, — ответил Захарий и вышел.

Ефросинья заулыбалась. Она знала, что Захарий под старость стал любить похвастать, и, наверняка, сейчас он обойдёт всю слободу и всем встречным будет хвалиться подарком самого князя Василия.

Ефросинья не любила этого, но сейчас подумала:

— Пусть похвалится сокол мой ясный, чай заслужил.

Через несколько дней в избу постучался молодой монах. Вошедши в избу, он поклонился и замер, удивлённый воинсвенным видом Захария, прогуливающегося по избе с саблей на поясе.

— Мир дому вашему, — наконец выговорил он.

— Мир и тебе, добрый человек, — ответила Ефросинья.

Монах замялся, а потом, поклонившись ещё раз, промолвил:

— Захарий Иванович, князь Василий Дмитреевич отдал волю свою занести в летопись всё, что вы знаете про его батюшку Великого князя Донского и про Мамая-разбойника. С тем и пожаловал я по велению митрополита Московского.

— Кличут-то тебя как? — явно польщённый выпавшей честью, спросил Захарий.

— Никита.

— Присаживайся, Никита, за стол, сейчас моя хозяйка, Ефросинья Алексеевна, квасом с редькой тебя угостит, а потом и толковать будем.

14

Как Никита не отказывался, Захарий настоял на своём и, пока Никита ел, он выпроводил любопытных правнуков во двор.

Поблагодарив Ефросинью за хлеб и соль, Никита открыл свою сумму и достал оттуда дощечки, покрытые воском, и острые палочки.

— Записывать буду, — пояснил он, — а потом мужи учёные выберут из моих записей то, то что сочтут нужным.

Разговор явно не клеился. Всегда охочий порассказывать за жизнь Захарий сегодня словно язык проглотил. Он как будто стеснялся.

— Что ты, батюшка, мычишь, да не телишься, — укорила его Ефросинья.

— Дак дело-то сурьёзное, тут думать надобно, что сказать, — ответил Захарий.

Никита, увидев его затруднение, решил как-то помочь.

— Захарий Иванович, а Пересвета вам доводилось видеть?

— Пересвета? — тут же загорелся Захарий, — да кто же его, богатыря русского, не знал в то время? Чистый Илья Муромец! Царство ему небесное. Знамо дело, встречал. Он из бояр был, из Брянских, воевода. Страсть был умён в расставлении полков. Где Пересвет полки поставил, там всегда супротивника били. Любил его наш Дмитрий Иванович, а Пересвет ему верным слугой был.

— Вот как? — удивился Никита. — А в летописи я этого не видывал, по летописям-то он инок, при Троицком монастыре состоял. Как же так, Захарий Иванович, воевода — и вдруг в монастырь подался?

Помолчав ещё немного, как бы собираясь духом, Захарий начал свой рассказ:

— Беда с ним приключилась. Года за три до Куликовой битвы пришёл на земли нижегородские татарский царевич Арапша. Дмитрий Иванович уже тогда силу свою знал и воспротивелся Орде чумазой. Послал он в помощь Нижнему Новгороду полки свои московские, а Пересвета воеводой назначил. Невелик был Арапша силой и усмирить его князь хотел, да только позор полки русские для себя нажили. Он, Арапша, сказывали, зело мал ростом был, но воин матёрый. Схоронился он в лесах мордовских, словно в степь ушёл., а сам соколов наших стерёг.

Поискали Арапшу полки Пересвета — не видно нигде поганого. Послали дозоры далёкие войско стеречь, а сами бражничать принялись на берегу реки Пьяне. Поостерёг Пересвет князя (командовал Иван Дмитревиеч Нижегородский), но не послушал тот.

15

Молод был, яки трава муравая через неделю, как снег истает. Доспехи сняли и мёд хмельной по кругу пустили. Арапша же тем временем сбил дозоры без крика и шума, а потом уж над пьяным-то войском русским покуражился. Налетел, словно смерч, и погубил всех соколов пьяных, а кого и в полон взял. Дорога была открыта ему, пошёл он смело города русские жечь…

Спустя какое-то время послал князь Дмитрий Иванович посольство в Орду повыкупить душ христианских из их полона и привезли ему Пересвета. Он цел оказался, а князь Иван Дмитриевич погиб на Пьяне реке. Упал Пересвет в ноги князя и заплакал, как дитяти малое:

— Прости ты меня, государь, за ум мой скомороший. Дозволил я Арапше побить дружину славную. И зачем ты, княже, дал откуп великий за душу мою тёмную! Поделом мне было всю жизнь в плену сидеть ордынском.

Поднял его Дмитрий Иванович, поцеловал и простил. Но Пересвет, совестливая душа, не смог боле людям в глаза смотреть. И попросил князя отпустить его с миром в Троицкий монастырь к Сергию Радонежскому грех свой перед Русью замаливать. С тем и ушёл. Жене своей только весточку послал: не жди, мол, и прости.

Захарий замолчал, а Ефросинья зашмыгала носом.

— Не знал я этого, Захарий Иванович, — промолвил Никита, благодарствую за ум-разум. Зато дальше я всё знаю из разговоров в народе как Пересвет-богатырь зачинщиком битвы был и погубил басурманина Челубея. Правда, в летописи Софония Рязанца (1) этого момента почему-то нет. Как так? Почему он не описал этот геройский поединок?

— Ой ли, Никита, — усмехнулся Захарий, — всё ли ты ведаешь? Считай, полтысячи бояр именитых пало в тот день, да двенадцать князей. Ведаешь?

— Ведаю, Захарий Иванович.

— Все они похоронены князем Дмитрием Ивановичем на Непрядве реке при Куликовом поле. Ведаешь?

— Ведаю.

1. Первая летопись о битве. Написана не позднее 1393 года.

16

— А Александра Пересвета убиённого через всю Русь-матушку везли в Москву и с почестями положили в Симоновском монастыре.

Вот и спрашиваю я тебя: за что честь такая ему выпала?

За поганого Челубея?

— Не-е зна-а-ю, — удивившись такому повороту, в растяжку ответил Никита, — я и не задумывался над этим. А, действительно, почему, Захарий Иванович?

— Потом скажу, когда по порядку до битвы дойдём, — уклонился Захарий, довольный, что загадал загадку учёному монаху и подмигнул Ефросинье.

Ефросинья одобрительно кивнула мужу, мол, знай наших и неожиданно предложила мужикам выпить мёда.

— А что? — сразу оживился Захарий, — выпьем, Никита?

— Вроде бы грех пить в постный-то день, — зачесал затылок Никита, — да Бог простит: уж больно велика честь выпить с самим Захарием Тютчевым.

Они стали выпивать, а Ефросинья никак не могла наудивляться на своего Захария. Как он помнит всё? Стар же, как пень мохом поросший. Вот она, хотя и слышала от мужа все эти истории много раз, которые он вначале рассказывал для сынов, потом для внуков, а теперь и для правнуков, тут же забывала все даты и имена. Уже через пять минут она не могла сказать, как звали хана, о котором рассказывал в очередной раз её муж — то ли Манра, то ли Хонжа, то ли Возжа. И как он может в этаком-то возрасте помнить все эти басурманские имена?

В деда своего, наверное, — подумала она в очередной раз, — свекровь сказывала, что память у него острой, как у юноши до самой смерти была. Вот и Захарий такой же: все считалки детские помнит. Прибегут, бывало, правнуки со двора и спрашивают:

— Деда, деда! Расскажи нам считалку про пирожки с зайчатиной, мы в прятки хотим поиграть, да считалку забыли. Захарий им и расскажет. А вот она уже всё позабыла: и как с подругами в куклы играла, и какие у них были считалки.

Никита собрался уходить и начал собирать свои дощечки.

— Поведай, Никитушка, что ты там накорябал. — попросил Захарий. — Дюже интересно.

17

Никита взял в руки дощечку и прочитал:

Что за шум над рекою над Пьяною,

Эхом смертным над Русью разносится?

То ордынцы, лисицам сподобившись,

Пьяных витязей русских затравливают.

Захарий был поражён.

— Не сказывал я тебе про лисиц-то, Никита, — растерянно проговорил он. Затем покачал головой и добавил:

— А всё-таки ладно у тебя получилось. Слышь, мать, вот как истории сказывать-то надо.

Договорившись, что завтра Захарий расскажет ему про битву на реке Воже, Никита ушёл, а Захарий до конца дня ходил сам не свой, что-то бормоча себе под нос. Ночью же Ефросинья слышала, что муж не спит, а только ворочается с боку на бок, да кряхтит.

— Ты что, Захарий, не спишь? — проснувшись в очередной раз, спросила она, — аль занемог?

— Завсегда так, — недовольно ответил Захарий, — я тут думу думаю, голову сломал, а ты спишь, как дохлая лошадь.

— О чём же кручинишься? — удивилась Ефросинья.

— О чём, о чём! Как истории складно сказывать. Слыхивала, как Никита складывает? Захарий помолчал и произнёс:

Что за шум над рекою над Пьяною,

Эхом смертным над Русью разносится?

Вот как надо! А я что? Лапоть мужицкий.

— Бог с тобой, Захарий! — запротестовала Ефросинья. — Ты же лучший сказальщик в нашей слободе. Никто у нас так сказывать боле не может. Ну, а Никита… Так на то он и монах, он же грамоты разбирать научен. Вот у него и получилось шибко ладно, как в этих грамотах.

Ефросинья помолчала немного, видимо, обдумывая что-то и добавила:

— Не кручинься, Захарушка, попусту. Попроси Никиту научить тебя

18

словам ладным, он и подсобит. Вот завтра придёт, ты и потолкуй с ним, а я ему ещё мёду налью, чтоб посговорчивей был.

— Сам — с- усам, — проворчал Захарий, — где ему, молокососу, со мной тягаться. Спи ужо.

— Поспишь с тобой. Ты бы, Захарий, саблю-то снимал с пояса, когда спать ложишься. Весь бок мне истыкала, проклятая. Носишься с ней, как чёрт с торбой. Вот спрячу её, узнаешь тогда.

Утром Ефросинья видела, что Захарий поднялся в хорошем расположении духа. Он весело ходил по избе и, поджидая монаха, с торжеством поглядывал на жену.

Наконец пришёл Никита.

— Спишь долго, — недовольно проворчал Захарий.

Никита неопределённо мотнул головой и принялся уплетать хрен с редькой, предложенные ему Ефросиньей. Наконец, он смахнул со лба пробивший его пот и принялся вытаскивать из сумы свои дощечки.

— Ну, с богом, — проговорил он, — Захарий Иванович, поведайте мне о сражение на реке Вожа.(1)

Захарий почему-то встал с лавки, и Ефросинья заметила, что он волнуется. Прокашлявшись, Захарий выдал:

Что за шум над рекою над Вожею,

Эхом радостным перекатывается?

То полки не ордынские — русские

Добру славу себе завоёвывають.

Ефросинья от удивления рассыпала по полу ложки, а Никита с изумлениемем глядел на Захария.

Ну, как, Никита? — довольный собой, проговорил Захарий, — я ещё не так могу, я и верши, как кабацкий гусляр, могу складывать.

Вот послушайте:

Идут полки Московские

И кони их летучие

Хвосты у них могучие

А гривы развиваются

И сыплется овёс.

1. В 1378 году войска Дмитрия Донского разгромили крупную группировку Орды под командованием Бегича.

19

— Овёс-то какой? — пожал плечами добитый шедевром Захария Никита.

— Как это — какой? — воскликнул Захарий. — Который лошаки борзые вчерася ели, а сегодня он и сыплется у них из-под хвоста.

Видя, что Никита не понял, Захарий пояснил:

— Кони — они же божьи твари и всё понимают про смерть-то.

Им страшно на битву идти, вот овёс и сыпется у них от страху жуткого.

Ефросинья громко рассмеялась, а Никита звонко ей вторил. Просмеявшись, он мотнул головой и сказал:

— Да вам, Захарий Иванович былины или верши надо слагать. Подучиться совсем немного и славить Русь, как неизвестный нам человек, сложивший *Слово о полку Игореве*.

— А учиться я завсегда готов, вот и Фрося моя скажет, — обрадованно заспешил заверить Никиту Захарий, — купеческую науку постиг и сынам передал. Поможешь, что ли, Никита?

— Помогу, — заулыбался он, — только я сам ещё учусь.

А хотите мои верши послушать?

— Завсегда рады, — ответил Захарий, — так, мать?

Ефросинья опустилась на лавку, а Никита, наоборот, встал и, помолчав немного, тихим и чувственным голосом принялся рассказывать свой верш.

Пред битвой Куликовской.

Русь святая, землица отцовская,

Поучала сынка — свою рать:

Пойди в поле, дружина Московская,

Тяжко мне на коленях стоять!

Поищи там Мамая постылого,

Поверни его полчища вспять.

Жизнь под ханским ярмом опостылела,

Хватит нам на коленях стоять!

Подымайся, бери свою палицу,

Взрос ты, сын, и твой гнев не унять.

Сколько можно терпеть окаянного?

Хватит, сын, на коленях стоять!

20

А случится погибнуть за волию —

Буду я о тебе горевать…

Смерть страшна, но страшнее тем более

Нам всю жизнь на коленях стоять.

А вернёшься, сынок,

Будем праздновать.

Жить — так жить, а гулять — так гулять!

Верю я: не придётся мне долее

Никогда на коленях стоять!

Ефросинья вытерала слёзы, а Захарий зашмыгал носом.

— Зело, Никитушка, — проговорил он наконец, — я так никогда не смогу.

— Как знать, Захарий Иванович? — довольный похвалой, весело сказал Никита. — Попробовать вам надо.

Он полез в свою суму и достал мелко исписанную грамоту.

Вот, Захарий Иванович, принёс я переписанную мною летопись рязанского мужа Софония. Великий был монах. Через десять лет после Куликовской битвы записал он то великое событие и прославил себя и Русь вовеки. Я зачитаю её вам, а вы, Захарий Иванович, подмечайте, где мы можем поправить Софония, а где и дополнить.

И Никита начал читать.

Слово о великом князе Дмитрии Ивановиче и о брате его князе Владимире Андреевиче, как победили супостата своего царя Мамая.

Князь великий Дмитрий Иванович со своим братом, князем Владимиром Андреевичем, и со своими воеводами был на пиру у Микулы Васильевича, и сказал он: "Пришла к нам весть, братья, что царь Мамай стоит у быстрого Дона, пришел он на Русь и хочет идти на нас в Залесскую землю".

Пойдем, братья, в северную сторону — удел сына Ноева, Афета, от которого берет

21

свое начало православный русский народ. Взойдем на горы Киевские, взглянем на славный Днепр, а потом и на всю землю Русскую. И после того посмотрим на земли восточные — удел сына Ноева, Сима, от которого пошли хинове — поганые татары, басурманы. Вот они-то на реке на Каяле и одолели род Афетов. С той поры земля Русская невесела: Oт Калкской битвы до Мамаева побоища тоской и печалью охвачена, плачет, сыновей своих поминая — князей, и бояр, и удалых людей, которые оставили дома свои, жен и детей, и все достояние свое, и, заслужив честь и славу мира этого, головы свои положили за землю за Русскую и за веру христианскую.

Стародавние дела и жалость Русской земли описал я по книжным сказаньям, а далее опишу жалость и похвалу великому князю Дмитрию Ивановичу, и брату его, князю Владимиру Андреевичу.

Братья и друзья, сыновья земли Русской! Соберемся вместе, составим слово к слову, возвеселим Русскую землю, отбросим печаль в восточные страны — в удел Симов, и восхвалим победу над поганым Мамаем, а великого князя Дмитрия Ивановича и брата его, князя Владимира Андреевича, прославим! И скажем так: лучше ведь, братья, возвышенными словами вести нам этот рассказ про поход великого князя Дмитрия Ивановича и брата его, князя Владимира Андреевича, потомков святого великого князя Владимира Киевского. Начнем рассказывать о их деяниях по делам и по былям… Вспомним давние времена, восхвалим вещего Бояна, искусного гусляра в Киеве. Тот ведь вещий Боян, перебирая быстрыми своими перстами живые струны, пел русским князьям славы: первую славу великому князю киевскому Игорю Рюриковичу, вторую — великому князю Владимиру Святославичу Киевскому, третью — великому князю Ярославу Владимировичу.

Я же помяну рязанца Софония и восхвалю песнями, под звонкий наигрыш гуслей, нашего великого князя Дмитрия Ивановича и брата его, князя Владимира Андреевича, потомков святого великого князя Владимира Киевского. Воспоем деяния князей русских, постоявших за веру христианскую! А от Калкской битвы до Мамаева побоища сто шестьдесят лет. И вот князь Дмитрий Иванович и брат его, князь Владимир Андреевич, помолившись богу и пречистой его матери, укрепив ум свой силой, закалив сердца своим мужеством, преисполнившись ратного духа, урядили свои храбрые полки в Русской земле и помянули прадеда своего, великого князя Владимира Киевского. 22

О, жаворонок, летняя птица, радостных дней утеха, взлети к синим небесам, взгляни на могучий город Москву, воспой славу великому князю Дмитрию Ивановичу и брату его, князю Владимиру Андреевичу! Словно бурей занесло соколов из земли Залесской в поле Половецкое! Звенит слава по всей земле Русской: в Москве кони ржут, трубы трубят в Коломне, бубны бьют в Серпухове, стоят знамена русские у Дона великого на берегу.

Звонят колокола вечевые в Великом Новгороде, собрались мужи Новгородские у храма святой Софии и говорят так: "Неужто нам, братья, не поспеть на подмогу к великому князю Дмитрию Ивановичу?" И как только слова эти промолвили, уже как орлы слетелись. Нет, то не орлы слетелись — выехали посадники из Великого Новгорода и с ними семь тысяч войска к великому князю Дмитрию Ивановичу и брату его, князю Владимиру Андреевичу, на помощь.

К славному городу Москве съехались все князья русские и говорили таково слово: "У Дона стоят татары поганые, Мамай-царь у реки Мечи, между Чуровым и Михайловым, хотят реку перейти и с жизнью своей расстаться нам во славу".

И сказал князь великий Дмитрий Иванович: "Брат, князь Владимир Андреевич, пойдем туда, прославим жизнь свою, удивим земли, чтобы старые рассказывали, а молодые помнили! Испытаем храбрецов своих и реку Дон кровью наполним за землю Русскую и за веру христианскую!"

И сказал всем князь великий Дмитрий Иванович: "Братья и князья русские, гнездо мы великого князя Владимира Киевского! Не рождены мы на обиду ни соколу, ни ястребу, ни кречету, ни черному ворону, ни поганому этому Мамаю!"

О соловей, летняя птица, вот бы тебе, соловей, пеньем своим прославить великого князя Дмитрия Ивановича и брата его князя Владимира Андреевича, и из земли Литовской двух братьев Ольгердовичей, Андрея и брата его Дмитрия, да Дмитрия Волынского! Те ведь — сыновья Литвы храбрые, кречеты в ратное время и полководцы прославленные, под звуки труб их пеленали, под шлемами лелеяли, с конца копья они вскормлены, с острого меча вспоены в Литовской земле.

Молвит Андрей Ольгердович своему брату: "Брат Дмитрий, два брата мы с тобой, сыновья Ольгердовы, а внуки мы Гедиминовы, а правнуки мы Сколомендовы. Соберем, брат, 23

любимых панов удалой Литвы, храбрых удальцов, и сами сядем на своих борзых

коней и погладим на быстрый Дон, напьемся из него шлемом воды, испытаем мечи свои литовские о шлемы татарские, а сулицы немецкие о кольчуги басурманские!"

И сказал ему Дмитрий: "Брат Андрей, не пощадим жизни своей за землю за Русскую и за веру христианскую, и за обиду великого князя Дмитрия Ивановича! Уже ведь, брат, стук стучит и гром гремит в белокаменной Москве. То ведь, брат, не стук стучит, не гром гремит, то стучит могучая рать великого князя Дмитрия Ивановича, гремят удальцы русские золочеными доспехами и червлеными щитами. Седлай, брат Андрей, своих борзых коней, а мои уже готовы — раньше твоих оседланы. Выедем, брат, в чистое поле и сделаем смотр своим полкам, — сколько, брат, с нами храбрых литовцев. А храбрых литовцев с нами семьдесят тысяч латников".

Вот уже, братья, подули сильные ветры с моря к устьям Дона и Днепра, принесли грозные тучи на Русскую землю, из них выступают кровавые зарницы, и в них трепещут синие молнии. Быть стуку и грому великому на речке Непрядве, меж Доном и Днепром, покрыться трупами человеческими Куликову полю, потечь кровью Непрядве-реке!

Вот уже заскрипели телеги меж Доном и Днепром, вдут хинове на Русскую землю! Набежали серые волки с устьев Дона и Днепра, воют, притаившись на реке Мече, хотят ринуться на Русскую землю. То не серые волки были — пришли поганые татары, хотят пройти войной всю Русскую землю.

Тогда гуси загоготали и лебеди крыльями заплескали. Нет, то не гуси загоготали и не лебеди крыльями заплескали, то поганый Мамай пришел на Русскую землю и воинов своих привел. А уж гибель их подстерегают крылатые птицы, паря под облаками, вороны неумолчно грают, а галки по-своему говорят, орлы клекочут, волки грозно воют, а лисицы брешут, кости чуя. Русская земля, ты теперь как за царем за Соломоном побывала. А уж соколы, и кречеты, и белозерские ястребы рвутся с золотых колодок из каменного города Москвы, обрывают шелковые путы, взвиваясь под синие небеса, звоня золочеными колокольчиками на быстром Дону, хотят ударить на несчетные стада гусиные и лебединые, — то богатыри и удальцы русские хотят ударить на великие силы поганого царя Мамая. 24 24

Тогда князь великий Дмитрий Иванович вступил в золотое свое стремя, сел на своего борзого коня и взял свой меч в правую руку, и помолился богу и пречистой его матери. Солнце ему ясно на востоке сияет и путь указует, а Борис и Глеб молитву возносят за сродников своих.

Что шумит, что гремит рано перед рассветом? То князь Владимир Андреевич полки устанавливает и ведет их к великому Дону. И молвил он брату своему, великому князю Дмитрию Ивановичу: "Не поддавайся, брат, поганым татарам — ведь поганые уже поля русские топчут и вотчину нашу отнимают!" —

И сказал ему князь, великий Дмитрий Иванович: "Брат Владимир Андреевич! Два брата мы с тобой, а внуки мы великого князя Владимира Киевского. Воеводы у нас уже поставлены — семьдесят бояр, и отважны князья белозерские Федор Семенович и Семен Михайлович, да Микула Васильевич, да оба брата Ольгердовичи, да Дмитрий Волынский, да Тимофей Волуевич, да Андрей Серкизович, да Михаиле Иванович, а воинов с нами — триста тысяч латников. А воеводы у нас надежные, а дружина в боях испытанная, а кони под нами борзые, а доспехи на нас золоченые, а шлемы черкасские, а щиты московские, а сулицы немецкие, а кинжалы фряжские, а мечи булатные; а пути им известны, а переправы для них наведены, и все как один готовы головы свои положить за землю за Русскую и за веру христианскую. Словно живые трепещут стяги, жаждут воины себе чести добыть и имя свое прославить".

Уже ведь те соколы и кречеты и белозерские ястребы за Дон скоро перелетели и ударили по несметным стадам гусиным и лебединым. То ведь были не соколы и не кречеты — то обрушились русские князья на силу татарскую. И ударили копья каленые о доспехи татарские, загремели мечи булатные о шлемы хиновские на поле Куликовом на речке Непрядве.

Черна земля под копытами, костями татарскими поля усеяны, а кровью их земля залита. Это сильные рати сошлись вместе и растоптали холмы и луга, а реки, потоки и озера замутились. Кликнул Див в Русской земле, велит послушать грозным землям. Понеслась слава к Железным Воротам, и к Орначу, к Риму, и к Кафе по морю, и к Тырнову, а оттуда к Царьграду на похвалу русским князьям: Русь великая одолела рать 25

татарскую на поле Куликовом, на речке Непрядве. На том поле грозные тучи сошлись, а из них беспрерывно молнии сверкали и гремели громы великие. То ведь сошлись русские сыновья с погаными татарами за свою великую обиду. Это сверкали доспехи золоченые, а гремели князья русские мечами булатными о шлемы хиновские. А бились с утра до полудня в субботу на Рождество святой Богородицы. Не туры возревели у Дона великого на поле Куликовом. То ведь не туры побиты у Дона великого, а посечены князья русские, и бояре, и воеводы великого князя Дмитрия Ивановича. Полегли побитые погаными татарами князья белозерские, Федор Семенович и Семен Михайлович, да Тимофей Волуевич, да Микула Васильевич, да Андрей Серкизович, да Михаиле Иванович и много иных из дружины.

Пересвета-чернеца, брянского боярина, на место суда привели. И сказал Пересвст-чернец великому князю Дмитрию Ивановичу: "Лучше нам убитыми быть, нежели в плен попасть к поганым татарам!" Поскакивает Пересвет на своем борзом коне, золочеными доспехами сверкая, а уже многие лежат посечены у Дона великого на берегу.

В такое время старому человеку следует юность вспомнить, а удалым людям мужество свое испытать. И говорит Ослябя-чернец своему брату старцу Пересвету: "Брат Пересвет, вижу на теле твоем раны тяжкие, уже, брат, лететь голове твоей на траву ковыль, а сыну моему Якову лежать на зеленой ковыль-траве на поле Куликовом, на речке Непрядве, за веру христианскую и за землю Русскую, и за обиду великого князя Дмитрия Ивановича".

И в ту пору по Рязанской земле около Дона ни пахари, ни пастухи в поле не кличут, лишь вороны не переставая каркают над трупами человеческими, страшно и жалостно было это слышать тогда; и трава кровью залита была, а деревья от печали к земле склонились. Запели птицы жалостные песни — запричитали все княгини и боярыни и все воеводские жены по убитым. Жена Микулы Васильевича Марья рано поутру плакала на забралах стен московских, так причитая: "О Дон, Дон, быстрая река, прорыла ты каменные горы и течешь в землю Половецкую. Принеси на своих волнах моего господина Микулу Васильевича ко мне!" И жена Тимофея Волуевича Федосья тоже плакала, так причитая: "Вот уже веселие мое поникло в славном

26

городе Москве, и уже не увижу я своего государя Тимофея Волуевича живым!" И Андреева жена Марья да Михайлова жена Аксинья на рассвете причитали: "Вот уже для нас обеих солнце померкло в славном городе Москве, домчались к нам с быстрого Дона горестные вести, неся великую печаль: повержены наши удальцы с борзых коней на суженом месте на поле Куликовом, на речке Непрядве!"

А уж Див кличет под саблями татарскими, а русским богатырям быть израненными.

Щуры запели жалостные песни в Коломне на забралах городских стен, на рассвете в воскресенье, в день Акима и Анны. То ведь не щуры рано запели жалостные песни — запричитали жены коломенские, приговаривая так: "Москва, Москва, быстрая река, зачем унесла на своих волнах ты мужей наших от нас в землю Половецкую?" Так говорили они; "Можешь ли ты, господин князь великий, Днепр загородить, а Дон шлемами вычерпать, а Мечу-реку трупами татарскими запрудить? Замкни, государь, князь великий, у Оки-реки ворота, чтобы больше поганые татары к нам не ходили. Уже ведь мужья наши побиты на ратях".

В тот же день, в субботу, на Рождество святой Богородицы, разгромили христиане полки поганых на поле Куликовом, на речке Непрядве.

И, кликнув клич, ринулся князь Владимир Андреевич со своей ратью на полки поганых татар, золоченым шлемом посвечивая. Гремят мечи булатные о шлемы хиновские. И восхвалил он брата своего, великого князя Дмитрия Ивановича: "Брат Дмитрий Иванович, в злое время горькое ты нам крепкий щит. Не уступай, князь великий, со своими великими полками, не потакай крамольникам! Уже ведь поганые татары поля наши топчут и храброй дружины нашей много побили — столько трупов человеческих, что борзые кони не могут скакать: в крови по колено бродят. Жалостно ведь, брат, видеть столько крови христианской. Не медли, князь великий, со своими боярами". И сказал князь великий Дмитрий Иванович своим боярам: "Братья, бояре и воеводы, и дети боярские, здесь ваши московские сладкие меды и великие места! Тут-то и добудьте себе места и женам своим. Тут, братья, старый должен помолодеть, а молодой честь добыть". И воскликнул князь великий Дмитрий Иванович: "Господи боже мой, на тебя уповаю, да не будет на мне позора никогда, да не посмеются надо мной враги мои!" И помолился он богу, и пречистой его матери, и всем святым, и прослезился горько, и утер слезы.

27

И тогда, как соколы, стремглав полетели на быстрый Дон. То ведь не соколы полетели: поскакал князь великий Дмитрий Иванович со своими полками за Дон, а за ним и все русское войско. И сказал: "Брат, князь Владимир Андреевич, — тут, брат, изопьем медовые чары круговые, нападем, брат, своими полками сильными на рать татар поганых".

И начал тогда князь великий наступать. Гремят мечи булатные о шлемы хиновские. Поганые прикрыли головы свои руками своими. И вот поганые бросились вспять. Ветер ревет в стягах великого князя Дмитрия Ивановича, поганые спасаются бегством, а русские сыновья широкие поля кликом огородили и золочеными доспехами осветили. Уже встал тур на бой!

Тогда князь великий Дмитрий Иванович и брат его, князь Владимир Андреевич, полки поганых вспять повернули и начали их бить и сечь беспощадно, тоску на них наводя. И князья их попадали с коней, а трупами татарскими поля усеяны и кровью их реки потекли. Тут рассыпались поганые в смятении и побежали непроторенными дорогами в лукоморье, скрежеща зубами и раздирая лица свои, так приговаривая: "Уже нам, братья, в земле своей не бывать и детей своих не видать, и жен своих не ласкать, а ласкать нам сырую землю, а целовать нам зеленую мураву, а в Русь ратью нам не хаживать и даней нам у русских князей не прашивать". Вот уже застонала земля татарская, бедами и горем наполнившись; пропала охота у царей и князей их на Русскую землю ходить. Уже веселье их поникло.

Теперь уже русские сыновья захватили татарские узорочья, и доспехи, и коней, и волов, и верблюдов, и вина, и сахар, и дорогие убранства, тонкие ткани и шелка везут женам своим. И вот уже русские жены забряцали татарским золотом.

Уже по Русской земле разнеслось веселье и ликованье. Преодолела слава русская хулу поганых. Уже низвергнут Див на землю, а гроза и слава великого князя Дмитрия Ивановича и брата его, князя Владимира Андреевича, по всем землям пронеслась. Стреляй, князь великий, по всем землям, рази, князь великий, со своей храброй дружиной поганого Мамая-хиновина за землю Русскую, за веру христианскую. Уже поганые оружие свое побросали, а головы свои склонили под мечи русские. И трубы их не трубят, и приуныли голоса их.

28

И метнулся поганый Мамай от своей дружины серым волком и прибежал к Кафе-городу. И молвили ему фряги: "Что же это ты, поганый Мамай, заришься на Русскую землю? Ведь побила теперь тебя орда Залесская. Далеко тебе до Батыя-царя: у Батыя-царя было четыреста тысяч латников, и полонил он всю Русскую землю от востока и до запада. Наказал тогда Бог Русскую землю за ее согрешения. И ты пришел на Русскую землю, царь Мамай, с большими силами, с девятью ордами и семьюдесятью князьями. А ныне ты, поганый, бежишь сам-девят в лукоморье, не с кем тебе зиму зимовать в поле. Видно, тебя князья русские крепко попотчевали: нет с тобой ни князей, ни воевод! Видно, сильно упились у быстрого Дона на поле Куликовом, на траве-ковыле! Беги-ка ты, поганый Мамай, от нас за темные леса!"

Как милый младенец у матери своей земля Русская: его мать ласкает, а за баловство розгой сечет, а за добрые дела хвалит. Так и господь бог помиловал князей русских, великого князя Дмитрия Ивановича и брата его, князя Владимира Андреевича, меж Дона и Днепра, на поле Куликовом, на речке Непрядве. И стал великий князь Дмитрий Иванович со своим братом, с князем Владимиром Андреевичем, и с остальными своими воеводами на костях на поле Куликовом, на речке Непрядве. Страшно и горестно, братья, было в то время смотреть: лежат трупы христианские, словно сенные стога, у Дона великого на берегу, а Дон-река три дня кровью текла. И сказал князь великий Дмитрий Иванович: "Сосчитайтесь, братья, скольких у нас воевод нет и скольких молодых людей недостает?"

Тогда отвечает Михаиле Александрович, московский боярин, князю Дмитрию Ивановичу: "Господин князь великий Дмитрий Иванович! Нет, государь, у нас сорока бояр московских, двенадцати князей белозерских, тридцати новгородских посадников, двадцати бояр коломенских, сорока бояр серпуховских, тридцати панов литовских, двадцати бояр переяславских, двадцати пяти бояр костромских, тридцати пяти бояр владимирских, пятидесяти бояр суздальских, сорока бояр муромских, семидесяти бояр разянских, тридцати четырех бояр ростовских, двадцати трех бояр дмитровских, шестидесяти бояр можайских, тридцати бояр звенигородских, пятнадцати бояр угличских. А посечено безбожным Мамаем двести пятьдесят три тысячи. И помиловал бог Русскую землю, а татар пало бесчисленное множество".

29

И сказал князь великий Дмитрий Иванович: "Братья, бояре и князья и дети боярские, суждено вам то место меж Дона и Днепра, на поле Куликовом, на речке Непрядве. Положили вы головы свои за святые церкви, за землю за Русскую и за веру христианскую. Простите меня, братья, и благословите в этом веке и в будущем. Пойдем, брат, князь Владимир Андреевич, во свою Залес-скую землю к славному городу Москве и сядем, брат, на своем княжении, а чести мы, брат, добыли и славного имени!" Богу нашему слава.(1)

— Да-а-а, — проговорил неопределённо Захарий. Он встал с лавки, подошёл к Ефросиньи, зачем-то погладил её по голове и вернулся на своё место. Помолчав ещё немного, он, наконец, начал вспоминать свою жизнь: про Сарай Берке, про батюшку, дьякона Фёдора, про то, как он доставил сообщение Семёну Мелику…

— Не успел я домой вернуться и Фросюшку поцеловать, как гонец прилетел от князя великого. Что тут поделаешь? Поехал. Ждал меня князь вместе с Микулой Васильичем и Семёном Меликом. Повторил я слово в слово, что мне дьякон Фёдор с батюшкой наказывали.

— Пусть, собака, идёт, — сказал тогда князь, — только не та Русь ныне, что при Батые была, кровью своею Мамай харкать будет.

А Микула Васильевич-то успокаивать его стал.

— Плохой мир — лучше, чем хорошая сеча, — говорит он, — может, откупимся ныне? Нам бы пока усмирить князя Литовского Ягайло и князя Олега Рязанского. Вот закончим обьединение Руси, а уж опосля и дадим Мамаю по заднему месту?

— Нет, друже Микула! — вскричал Семён, — хватит Орду кормить, пришло время и Руси свободно вздохнуть.

Долго они спорили, забыв обо мне, а я стою пред ними и дыхнуть не смею.

— Так и быть — согласен я откупиться в последний раз, — проговорил,

1. Летопись *Задонщина*.

30

наконец, Дмитрий Иванович, — только чует сердце моё, что не дань интересует царя ордынского, а землица наша. Пошлю к нему посольство, чтобы время выиграть. А пока посольничать будем, я дружину крепкую сберу.

Князь постоял молча, задумавшись, потом пристально посмотрел на меня и сказал:

— Захарий! Поедешь к Мамаю посольником моим?

— Ох и напужался я! — заулыбался своему воспоминанию Захарий.

— Яки можно? — отвечаю я князю. — Посольники все из бояр великих, мужи толковые и учёные, а я кто?

— Не скромничай. Справишься! Вон какую службу великую Руси своим известием сослужил. Молод — не беда. Я вижу: ты — муж достойный и не по годам сообразительный, — говорит князь. — Повезёшь подарки дорогие и молвишь Мамаю так: князь Дмитрий Иванович челом тебе бьёт и мира вечного желает. Собирает, дескать, он посольство великое к царю Мамаю и всё из бояр знаменитых. Привезут они дань Орде, какую он скажет. Ну, а далее, тяни время и морочь ему голову небылицами чудными о любови князя к Орде Золотой…

— Пусть Мамай и ждёт моё посольство и дань, — рассмеялся тогда князь, а я тем временем дружину сбирать буду. Что скажешь, друже Семён?

— Правильно, Дмитрий Иванович, — поддержал его Мелик, — а я дам Захарию пятнадцать своих орлов — соглядатаев, пусть они силу ордынскую подмечают. А в ночь пошлю отряд особый за Дон — реку: неплохо было бы языка заарканить из князей ордынских. Как, Дмитрий Иванович?

На том и порешили тогда, а наутро поехал я посольничать. Разодели меня, как царевича, злата много дали и браги крепкой. Чтобы Мамая поить. Семён Мелик дал мне лучших людей своих и двух толмачей.

В землях рязанских князя Олега его дружина нас перехватила. Узнал князь Олег, что к Мамаю я еду и что я — особый посол князя и спрашивает меня:

— А знает ли князь Московский, что Мамай по осени, когда крестьяне урожай снимут, на его идти собирается?

— Почём же мне знать? — говорю ему, — Дмитрия Ивановича и спрашивай.

31

— Знает, видимо, коль посольство к Мамаю не в срок отправил — говорит он мне, — только того не знает Дмитрий Иванович, что князь Литовский Ягайло на помощь Мамаю собрался. Восемьдесят тысяч латников хочет с собой привести. Так и передай это князю. А ещё передай, что я тоже пообнадёжил Мамая своею дружиною. Только скажи Дмитрию Ивановичу, что человек я православный и не Иуда. Не стану я Мамаю против Руси служити. Но… и за него, князя Московского, ворога своего, стоять не буду.

Отпустил он меня, а я человека к Семёну Мелику послал со словами князя Олега…

Ну, а потом, за Доном великим повстречали мы дозор ордынский и отвели они нас в степь к обители царя Мамая. Хорошо он меня принял. Да и как же иначе? Я много подарков дорогих привёз.

Три дня мы с ним бражничали. Он и девок своих мне предлагал.

— Краси-ивые все, — тихо сообщил Захарий Никите, чтобы не слышала жена и, покосишись на Ефросинью, громко добавил, — православный я, чай, и венчаный — даже взглядом оную не окинул. Вот! Моя — то лебёдушка мне дороже и краше всех по ныне.

Пока я бражничал, люди Семёна всё примечали: и людишек прибывающий в стан, и само число ратников в стане, и обоз ихний из скольки телег состоит.

На третий день распрощались мы с Мамаем.

— Буду ждать посольство и дань от князя московского, — сказал он на прощанье.

Сам улыбается мне, по плечу хлопает и приговаривает:

— Хорош урус, хорош. Возвращайся ко мне, я тебя мурзой сделаю и жён дам — сколько пожелаешь.

С тем я и отбыл назад.

Вьехали мы в Залесскую сторону — грады русские не узнать. Загудела Русь, словно на пожаре. Набаты бьют, как будто праздник великий грядёт, а не смерть лютая. Мужики вооружаются, посадские для них кольчуги плетут, ковали мечи булатные справляют, купцы снедь дармовую свозят. Со всех сторон необьятной Руси люд прибывает спеша друг пред другом за Русь-матушку свои животы положить. Страсть господня! И весь этот мир из городов русских в Коломну направляется, куда князь

32

Дмитрий Иванович приказал быть всем к 15 августу.

Взял Семён Мелик меня в свой сторожевой полк гонцом. Вот Фросюшка соврать не дозволит — минуты свободной в дни сбора на битву для неё не было. То туда с приказом лечу, то сюда. А потом и выступили из Москвы на Коломну.

— Прощай, Ефросинья Алексеевна, — говорю я ей, — бог один только ведает, что со мною случится.

Заплакала Фросюшка, поцеловала меня и осталась стоять у калитки, махая мне вслед рукой.

А рать собралась — взглядом не охватить. Такое скопление люда, что, казалось, весь Вавилон библейский у кремля на Пожаре(1) собрался. Пришлось на Коломну тремя дорогами следовать. Во как!

В Коломне Дмитрий Иванович смотр всему войску сделал, и мы выступили. Колокола гудят, бабы ревут. Кругом всхлипы, да поцелуи. Нам-то радостно идти Русь защищать, а им тяжело оставаться и ждать исхода, предначертанного господом.

На шестой день переправились через Дон на Куликово поле.

Вскоре от Сергия Радонежского грамоту привезли. Знаешь — кто?

— Кто? — переспросил Никита.

— А ты подумай.

— Неужели сам преподобный Сергий? — удивился Никита.

— Я же сказывал: от него привезли. — недовольный невнимательностью монаха, сказал Захарий.

— Ну-у-у… не ведаю.

— Александр Пересвет! — с торжеством проговорил Захарий.

— Пресвятая Богородица! — воскликнул Никита.

— Русичи, братья, — стал читать грамоту князь, — мир вам и благословие! Твёрдо сражайтесь за церкви русские и веру Христову. Если Бог за нас, то кто выстоит? А если смерть вам, братие, определена ныне, то не смерть эта, но жизнь вечная. Бога молим денно и нощно за вас, защитники отечества нашего. Да пребудет Господь с вами!

1. Красная площадь.

33

— Спасибо, друже мой Александр, — поблагодарил Пересвета Дмитрий Иванович, — скачи обратно и передай Сергию Радонежскому, что слова его укрепили сердца наши.

— Не могу, великий княже, — ответил ему Пересвет, — найди другого гонца, а я приехал, чтобы голову свою положить за землю отцовскую и за князя Московского.

Прослезился князь и просил его и воеводу Боброка Волынского план битвы готовить.

— Пересвета? — удивился Никита.

— Да, милок. Кто же еще лучше него на Руси полки мог ставить? Разве что Боброк Волынский мог с ним в том посоперничать. Вот князь, светлая его голова, и попросил их помочи. Вечный ему почёт и уважение за это, не стал кичится своей родовитостью, не стал выпячивать своё я, а скромно сказал:

— Нет выше вас в искусстве ратном. Вам и вверяю полки русские и судьбу Руси, а я простым ратником сражаться буду.

Долго Пересвет с Боброком по полю ездили. Каждый кустик осмотрели, каждую кочку. И так решали полки поставить и эдак. Всё никак не могли прийти к обоюдному согласию. Потом поехали к князю. Тут-то и высказал свой план Пересвет. Удумал он, хитрая голова, один полк в засаду поставить. Полкам левой руки приказать насмерть стоять, главному полку — умереть, но выдержать напор татарской конницы, а полкам правой руки приказать стоять до сигнала, а потом, не спеша, отходить, уводя противника за собой. Ииными словами, полки справа — приманка.

— Супостаты подумают, что дрогнула рать русская, — обьяснил Пересвет свою задумку, — а коли так, то Мамай резервы последние бросит в прорыв. Как останется он без резерва, как увязнет его конница покрепче в полках правой руки, так засадный полк и ударит им в тыл по центру. Тогда — не зевайте, русские витязи, поднатужтесь из последних сил и мы опрокинем поганое полчище.

А засадный полк Пересвет воеводу Боброка попросил взять.

— Ты, брат, я знаю, — говорит он ему, — чувствуешь момент и ударишь верно — не рано, но и не поздно. Уповаю на тебя.

Исход сражения от засадного полка зависить будет. Сумеете вогнать ордынцев в страх- разобьём басурман.

34

Восхитилися все разом — и великий князь, и Боброк, и князья да бояре. На том и порешали. Сам Пересвет Главным полком командовать взялся. Долго полки разводили, а разведя, приказали не покидать определённого им места. А вскоре и Мамай с ордой подошёл. Встали в полверте и костры запалили. Наступила ночь пред битвой.

Ох и тяжёла была эта ночь, Никитушка!

Захарий замолчал, видимо, вспоминая события той ночи.

— Никто не спал, — начал опять Захарий, — да и какой мог быть сон? Утром сражение и бог только знает, уцелеешь ли ты к его концу. Ордынцев пришло видимо-невидимо, как саранчи библейской. Как светил небесных в небе без числа, так и костров ордынских было без счёта.

Каждый из нас, конечно, понимал, что завтра он может погибнуть. И совсем не хотелось вериьь в это: как это тебя вдруг не станет на свете белом? Кто-то будет продолжать жить, а ты — нет. Как это твоя жена, твоя родня, твоя землица родная — все и всё будут жить по-прежнему, но… б-е-з т-е-б-я!!! И смерть твоя не когда-то ещё будет, а вот она, костры в ночи жгёт и и точит свою косу. Пройдёт несколько часов и…. Страшно и жутко было до трясучки в руках и дурноты внутрях. Молились мы что б укрепить себя. Всю ночь молились и вспоминали своих родных.

Помню кузнеца-бородача из Суздаля и трёх его сыновей. Я тогда к ним прибился на ночь. Кузнец всё Бога поминал, а сыновья скоморошничали, чтобы, значит, спрятать своё волнение. То над одним братом подшутят, то над другим.

— Будя вам баловать, — серчал на них отец.

Он переживал за них, но виду не казал, а всё вторил:

— Как зарубимся, робята, гурьбой держитесь. Плечо к плечу. Ты, Никола, и ты, Василий, за Кузьмой — то зорко приглядывайте. Младшой он среди вас и неразумный ещё. Коли мы вместе — никто нас не побьёт. Вместе и батьку побить можно.

— Тебя побьёшь, — гоготали они, — токмо, если всей слободой на тебя навалиться. Когда ты пьяный и связанный.

— Будя баловать-то, — улыбался кузнец и тут же строил сурьёзное лико, — плечо к плечу, робятки, держитесь. Что мы матери скажем, коль потерям кого? Вместе ушли от неё, вместе и вернуться должны.

35

…Видел я их, когда по полю ходил после битвы… Все рядышком лежали убиенные, плечо к плечу, как батюшка учил, а вокруг тьма ордынцев побитых…

… Так и прошла ночь, а утром туман густой упал. В локте ни зги не видно. Тут опять Пересвет нашей рати услугу великую оказал. У ордынцев-то как заведено было? Когда рати сближаются, их искусные лучники начинают обстрел противника. Тысячи и тысячи стрел, словно тучи тёмные, взвиваются в воздух и не было никому спасения от этих калёных жал. Кольчуги не могли сдержать эту заразу, латы насквозь пробивались.

— Княже, — обратился Пересвет к Дмитрию Ивановичу как только посветлел восток, сам Бог нам в помощь, — прикажи передовым полкам без промедления перейти в атаку! В тумане противник нас не видит и не сможет применить свои луки. Многие жизни, княже, спасём этим. Решай!

— Спаси, боже, люди своя! — помолился Дмитрий Иванович и отдал приказ наступать.

В шесть утра, взяв в сотоварищи туман посланный самим господом, наша рать неожиданно для Мамая зачала побоище. Семён Мелик (я при нём состоял) повёл свой сторожевой полк первым, а мне приказал скакать к воеводе Волынскому и быть в засадном полку при нём. Я только потом понял, что он жизнь мою спасал, отослав из места горячего. Из его-то полка ни он сам, ни один его ратник не выжили — все соколы ясные крылья на Дону-реке навсегда сложили.

— Стойкий мой страж, крепко охраняем был я твоею стражею, — горевал Дмитрий Иванович о Семёне после битвы.(1)

Ефросинья плакала, а Захарий рассказывал и рассказывал.

Опешили ордынцы от неожиданной атаки, но ненадолго. Воины они справные, быстро очухались и начался ад кромешный. Их конница, смяв Сторожевые полки, смерчем набросилась на Передовой. Валились русские витязи, как трава скошенная. Их конница в час оттеснила наши полки на утрешние позиции. Вступил в сечу Главный полк и полки по всему фронту — от Непрядвы и до Смолки. Это шесть вёрст, Никитушка! Шесть вёрст, где на каждом метре ежеминутно умирали тысячи.

1. Сказание о Мамаевом побоище.

36

Вот ты, Никита, Челубея поминал. Правду молвит народ-было противоборство славного Пересвета с мурзой Челубеем. Токмо не в начале побоища, а в середине. Зело велик был ордынец. Высок и в плечах косая сажень. Дуб заскорузлый закованный в латы… А жеребец его! Всё понимал — куда шаг ступить, когда отпрянуть, помогая свому хозяину. Словно человек, а не конь борзой. Стал Челубей со товарищами прорывать Главный полк по центру, словно таран могучий. Падали русские витязи от ударов его сатанинских и сладу с ним не было. Один, другой… десятый. Смутились ратники русские, а поганцы заликовали, постылые. Узрев сие, богатыри, что покрепче да недалече бывшие, стали было пробиваться к Челубею, чтобы сразиться с ним, с проклятым, да Пересвет проворнее всех оказался. Сошлись два богатыря, яки громы небесные и пал Челубей от удара могучего, от копья в живот.

— А Пересвет? — прошептал Никита.

И он, герой земли русской, после страшного челубеевского удара копьём, обнял землю отцовскую, окропляя её своей кровию.

Видя, что ему не прорваться по центру, Мамай бросил часть резерва на полки левой руки. Куда там! Войско стояло, словно стена каменная. Ратники гибнут, а её не пробить. Тогда Мамай бросил резерв на полки правой руки. Дрогнули коломенцы, но выстояли, а потом, повинуясь трубному сигналу воеводы Микулы Васильича, попятились, словно боле невмоготу им держать натиск.

— Ага! — восторжествовал Мамай, — ещё чуть-чуть и русские побегут.

Возрадовался, умом убогий, и опрометчиво бросил туда остатки резерва.

Битва шла уже три часа. Больно было смотреть нам со стороны, как всё меньше и меньше становилось защитников земли русской. Князь Владимир (он был с нами в засаде) плакал. Все плакали и торопили воеводу вступить в бой на помощь своим братьям.

— Что мы здесь понапрасну стоим и смотрим, как братья наши под ордынскими мечами словно снопы валятся? Какой прок в нас?

— Ждать, — скрипел зубами Боброк, — сам желаю быть там, душа моя там, но надо ждать! Поспешишь — Орду насмешишь.

Одному богу известно, как он определил нужный момент для вступления в бой. Мне казалось, что уже поздно и ордынцы

37

вот-вот прорвут ряды коломенцев, а там страшно и представить…

— Пришло время вам, братья, спасти войско русское и наказать подлых захватчиков, — прокричал воевода Боброк. — За Русь Святую! Налетели мы на тыл и пали ордынцы во множестве. Им бы резерв на нас бросить, защитить тыл свой, да все их люди в сражении. Дрогнули они и заметались. Главный полк, видя нашу атаку, воспрянул духом, надавил по центру. Совсем плохо ордынцам стало: меж двух огней попали. Тут и полки правой руки поднатужились, обходить супротивника вдоль Непрявды начали, а славные коломенцы — резерв добивать. Что тут началось! Закричали поганые и в ужасе и побежали, яки ведмедь напуганный. Своих лошаками мнут и давят, лишь бы ноги прочь унести. Э-э-эх! Разгулялась тут конница русская: пятьдесят вёрст по степи неумытых гнали и… умывали кровью.

А потом тишина райская на поле Куликовское упала. Победа!!!

… Сполз я с коня и долго лежал, отдыхаючи. Не было никаких мыслей, никаких чувств, никаких желаний. Словно это не я, а кукла деревянная. Только к вечеру, когда остатки Орды были уже далеко, я опомнился, пришёл в себя.

— Я жив! — заликовало сердце. — Победа! И я жив! Жив! Жив!

Зачали обниматься, прославлять князя Дмитрия Ивановича, Пересвета, других знатных воинов. Опосля стали ходить по полю и смотреть на уснувших навсегда героев, лежащих на залитой кровью траве с чувством вины оттого, что мы остались живы, а они погибли. Нашли Пересвета.

— Видите, братья, зачинателя своего, — обратился князь к воинам, — ибо этот Пересвет, пособник наш, благословлённый игуменом Сергием, и победил сильного и злого Мамая, от которого испили бы мы смертную чашу.

Восемь дней хоронили мы героев. Двести пятьдесят три тысячи русских воинов легли в могилы на берегу Непрядвы. Руки устали землю рыть, готовя погибшим почивальные места. А Пересвета князь приказал вести в Москву и похоронить в Симоновском монастыре.

По всей видимости, Захарий рассказал всё, что хотел. Он замолчал и отрешённо гладил кошку, забравшуюся к нему на колени.

38

— Я всё записал, Захарий Иванович, — взволнованно произнёс Никита. — Завтра я не приду: буду новую летопись писать. А потом, когда я её с митрополитом согласую, я приду к вам её зачитать.

Он быстро собрал свои дощечки и ушёл, а появился только через две недели, когда Захарий уж перестал его ждать.

Он выглядел смущенным, но и радостным.

— Написал, что ли? — спросил Захарий равнодушным тоном, изо всех сил пряча своё любопытство.

Как и сказать-то не знаю, Захарий Иванович. Записал я всё и к митрополиту понёс. Выслушал он меня внимательно и….запретил летопись менять!

— Правду ищешь? — спросил он меня. — Пересвет — спаситель Руси? Нет! Пересвет был простым воином. Он, как и все павшие в тот великий для Руси день, выполнил свой долг и внёс свою долю в победу всего народа. А истинным вдохновителем, организатором и руководителем борьбы был великий князь Дмитрий Иванович. Он и победил Мамая! Так записано в летописи, так и оставим потомкам. А вот Захария Тютчева ты внеси в летопись: заслужил он.

— Внёс я, Захарий Иванович, — засуетился Никита, — вот послушайте это место:

*Князь же Дмитрий Иванович послал к нечестивому царю Мамаю избранного своего юношу, по имени Захарий Тютчев, испытанного разумом и смыслом.*(1)

— И только-то? Всего одна строчка? — расстроился Захарий.

— Одна строчка, вы говорите! — воскликнул Никита. — Как бы я хотел быть одним только именем в летописи Руси! Да, Захарий Иванович Тютчев, о Вас всего одна строчка, но какая же это величайшая честь — быть вписанным в летопись Руси!

Пройдут тысячи лет, народятся многие поколения, но ваше имя, Захарий Иванович, будут знать и прославлять благодарные потомки земли нашей!

— Слышь, Ефросинья? — уже радостно спросил Захарий. — Вон Никита говорит, что нас с тобой люди через тысячу лет помнить будут. Знай наших! За это, Фросюшка, даже и в постный день выпить не грех. По сему, голубка моя сизокрылая, налей-ка нам с

1. Сказание о Мамаевом побоище.

39

Никитой медка.

— Забористый мёд-то, — выпив, сказал Никита, — опять, однако, как прошлый раз, до храма не дойду… Ещё вопрос у меня имеется, Захарий Иванович. Вот прежний митрополит Киприан, царство ему небесное, не верит Софонию. В его записях указано, что у Дмитрия Донского от силы было тясяч сто пятьдесят. Что вы на это скажите?

— А, что, митрополит Киприан был на побоище — прищурившись, спросил Захарий. — Может, он и счёт вёл? Софоний, видите ли, врёт. Сам он брехун кремлёвский! Да в те времена его и на Руси-то не было вовсе.

— Тише, тише, Захарий, — испугалась Ефросинья, — не приведи господи, услышит кто-нибудь.

— Пусть все слухают, — не унимался Захарий, — счётовод он хренов, а не митрополит после энтого. Да в одном ряду только шесть тысяч ратников билось, а рядов тех было около пятидесяти. Коли б меньше, то как бы мы конницу ордынскую удержали? Митрополита молитвами, что ли? Да ещё засадный полк?

— Я тоже согласен с вами, — подхватил Никита, — прав Софоний — не меньше триста тысяч.

Чтобы успокоить мужа, Ефросинье пришлось налить им ещё по ковшу браги. Выпив, уже порядком захмелевший Захарий завёл речь о своём возвращении с битвы.

— Подъёхал я к дому, а Фрося как выскочила из избы, так коня мого боевого с ног сбила…

Когда Никита собрался уходить, Захарий вышел проводить его во двор.

— Слышь, Никита, — заискивающим голосом начал он, — а нельзя ли мою старуху в летописи упомянуть? Мол, так и так: Захар Тютчев и голубка его, Ефросинья Алексеевна. А, Никитушка?

Шибко люба она мне, даже и говорить неудобно в мои-то года.

Вон и сыновья насмехаются надо мной, когда я её цалую.

— Нельзя, — подумав немного, ответил Никита, — митрополит не пропустит. Но, будь моя воля, Захарий Иванович, я бы внёс.

В память всех женщин многострадальной Руси.

5 декабря 2004 г.

Ванкувер.

Content

Бычков Сергей Одна строчка в летописи

Бычков Сергей Одна строчка в летописи