Вольфганг Отт

Стальная акула

Немецкая субмарина и ее команда в годы войны. 1939–1945

Глава 1

Они жили в матросском кубрике. Их койки располагались по левому борту; койка Штолленберга вверху, а койка Тайхмана — внизу. Штолленберг сидел на ее краю и натягивал носки; ноги его были чистыми, а носки заштопанными, но Тайхман велел ему убрать свои потные ноги.

Поставив ногу на край койки Тайхмана, Штолленберг слез вниз и уселся на лавке напротив.

Тайхман смотрел, как он вытряхнул из сапог тараканов, проверил рукой, не осталось ли их внутри, натянул сапоги на ноги, подошел к хлебному шкафчику, отрезал кусок засохшего батона, выковырял ножом тараканов из банки с джемом, намазал толстый слой красного джема на хлеб и вонзил в него зубы.

Тайхман повернулся к стене.

— Пошли чистить картошку, уже скоро восемь, — с набитым ртом произнес Штолленберг.

Тайхман лежал не двигаясь.

— Понимаю, не хочется, — кивнул Штолленберг. — Но все равно, давай шевелись.

Тайхман продолжал лежать. Его раздражала настырность Штолленберга. «Всего шесть месяцев назад он сидел со мной за одной партой в школе, а когда его вызывали к доске и он „плыл“, — подумал Штолленберг, — я подсказывал ему, он тоже мне помогал, когда я „плыл“, но я делал это чаще, а главное, лучше. Он и тогда не блистал умом, а сейчас ведет себя так, как будто он здесь хозяин и…»

— Вставай, моряк, пора отлить, — сказал Хейне, ткнув Тайхмана пальцем в спину.

Матросы стояли с подветренной стороны верхней палубы и чистили картошку. Питт плюнул в воздух, и ветер отнес его плевок за борт. На второй день своего пребывания на судне Тайхман, страдавший морской болезнью, попробовал вот так же плюнуть, но ветер дул ему в лицо, и плевок отпечатался прямо на иллюминаторе штурманской рубки, где старпом прокладывал курс. Тайхман хотел, чтобы плевок Питта попал туда же, но ветер не доставил ему такого удовольствия. Он вспомнил, как его били, и Питт усердствовал больше всех, а он был слишком болен, чтобы отбиваться. Штолленберга и Хейне они поставили на стреме, чтобы те не смогли помочь ему.

Тайхман никак не ожидал, что его изобьют. Он был хорошо сложен, правда, только выше пояса. У него была большая широкая грудь и длинные мускулистые руки с кулаками, умеющими бить быстро и точно, но бедра и ноги у него были сухими и тощими, а суставы выглядели хлипковато. В нем было почти шесть футов росту, и при ходьбе он слегка наклонялся вперед, как будто ему трудно было держать прямо свое массивное тело. Длиннорукий, он чем-то походил на орангутана, правда, с симпатичным лицом.

Питт посоветовал Тайхману встать против ветра, тогда ветер будет дуть ему в рот и не позволит пище выйти наружу. Но это не помогало, и ветер свистел в его ушах. В этот вечер ему пришлось стирать не только свои провонявшие брюки, но и брюки других моряков, даже тех, кого не было на палубе, когда его выворачивало. Он стал было возмущаться, но его снова избили. Он очень страдал от морской болезни. Это была настоящая морская болезнь, совсем не та, какую воображают себе сухопутные неженки, идущие на катере из Куксхафена на Гельголанд и блюющие, перевесившись через поручни. Сначала он тоже блевал, но потом его желудок опустел и ничего, кроме желчи, из него не шло. Так продолжалось с неделю; он лежал на койке, сложившись пополам, словно ребенок в утробе матери, и мечтал о том, чтобы умереть.

Чан с картошкой был полон. Тайхман потащил его на камбуз. В дверях капитанской каюты стояла Дора в рубашке и длинных мужских брюках.

— Заходи, малыш, посмотри, как плачет старушка.

Тайхман оставил чан на камбузе и на обратном пути снова прошел мимо капитанской каюты. На этот раз на Доре был зеленый пуловер. Ее глаза покраснели, а из каюты разило духами и алкоголем.

— Ты что, боишься меня, малыш?

— Вовсе нет, к тому же я не такой уж малыш, почти шесть футов росту.

— Шесть футов и шестнадцать лет.

— Скоро будет семнадцать.

— А что ты делаешь, когда бываешь в Бремерхафене?

— Так, присматриваюсь.

— У тебя есть подружка?

— Нет.

— Тогда к кому же ты ходишь?

— Ну, в дамочках недостатка не бывает.

— Но для первого раза лучше найти кого-нибудь другого.

— Что значит «для первого раза»?

— А, так для тебя это не впервой. Ну, тогда ты и со мной можешь. Разве я хуже других дамочек?

— Ничем не хуже.

— Разумеется, не хуже, — кивнула Дора и добавила: — И зачем только ты это сказал. Мне неприятно.

— Но ведь это правда.

— Все равно, не стоило говорить.

— Но ведь на судне все знают…

— Что они знают? Что пять лет я была не у дел и жила как монахиня, потому что мой муженек наградил меня заразой? Знают они это?

— Я не знал.

— Ну и плевать на это. Так что, может, все-таки зайдешь? Что ж, не хочешь, не надо. Никто тебе не навязывается. Отваливай.

Вот тебе и Дора, подумал Тайхман. Она впервые заговорила с ним, до этого его не замечала. Ему было известно только то, что старик представил ее как свою жену.

Когда сеть подняли, она оказалась полной. Палубу покрыл слой селедки в метр толщиной. Матросы лопатами бросали рыбу в корзины и потрошили ее.

— Доре нужно только одно — хорошая, крепкая выпивка, — сказал днем старший помощник, когда Тайхман стоял на вахте у штурвала. — Это самое лучшее средство от ее сексуальной озабоченности. Ты себе даже представить не можешь, как тащились от меня когда-то шлюхи. Но я им никогда не платил. Удовольствие получали оба, говорил я. И они понимали, что я прав. Да, сынок, так и надо делать. — Старпом воткнул мизинец себе в ухо и затряс рукой, словно вибратором. Затем вытащил из куртки бутылку и приложился к ней.

— Выпьешь?

— Я на вахте.

— Все правильно. Может, и к лучшему, что не пьешь. Курс будет точнее. А я вот без этого не могу. Как тебя зовут?

— Тайхман.

— Я имею в виду имя.

— Ганс.

— Ну-ка, Ганс, держи. Выпивка — лучшее лекарство от тоски. Когда-то и я мечтал о девушке. Она была высший класс — из хорошей семьи и все такое прочее. Но я ей был не нужен, вот и начал пить. С тех пор сплю со всеми шлюхами подряд, мне все равно. Сунул, вынул и получил свое. Простой механический процесс, такой же, какой описан в учебнике по двигателям. Никакой любовной чепухи, никаких обязанностей, ничего — сунул, вынул и так далее. Так как, говоришь, тебя зовут?

— Ганс.

— Держи, Ганс. Если не можешь с этим справиться, начни пить. Перископ по левому борту!

У него глюки, подумал Тайхман, и продолжал держать прежний курс. Старик вырвал у него из рук штурвал и резко заложил право на борт.

— Передай-ка по переговорной трубе командующему. Вижу перископ, пеленг три три ноль. Удаление два ноль ноль.

Не желая лишать себя удовольствия, Тайхман передал сообщение. Через несколько секунд он услышал в переговорной трубе голос старика:

— Во-первых, я не командующий, а всего лишь капитан этой убогой рыболовецкой посудины, во-вторых, скажи помощнику, чтобы шел в каюту и проспался, понял?

— Так точно, капитан.

— Что он сказал?

— Говорит, что вряд ли.

— Да я съем десяток швабр, если это не перископ субмарины. Я эти штуки знаю со времен мировой войны. Три года прослужил на торпедном катере. А это тебе не кошке хвост завязать!

Тайхман встал к штурвалу и вернулся на прежний курс. Помощник закурил сигару.

— Старик думает, что я пьян?

— Нет.

— Если бы ты сказал — да, от тебя бы мокрого места не осталось.

— Думаете?

— Поберегись, сынок, когда я пьян, никто не знает, что могу отчебучить.

Сменившись, Тайхман зашел в штурманскую рубку и занес в вахтенный журнал свой курс. Старик вошел в рубку вместе с проспавшимся помощником, взял у радиста радиограмму и сказал помощнику:

— Мы идем на полном ходу к побережью Норвегии, а затем пойдем домой в пределах трехмильной зоны.

— Если вы полагаете…

— Да, я полагаю. Ультиматум англичан означает войну. Вам что, неясно? Они там в Берлине ни в грош не ставят этот ультиматум…

— А в Лондоне эту трехмильную зону.

— Что это? Боже, что это было?

— Мой желудок, капитан.

— Прошу прощения. Это что, ультиматум на вас так повлиял?

— Это мой желудок, капитан.

— Ну, не скромничайте.

— Никогда этим не страдал.

Старик рассчитал новый курс и нанес его на карту. Уходя, он сказал:

— Господин помощник, ваши манеры поистине ужасны.

— У меня больной желудок, поэтому меня и пучит.

— Вы и ваш желудок — просто дерьмо, вот что я вам скажу.

— Меня не волнует ваша манера выражаться. Кстати, во время моей вахты я засек перископ подлодки, но на вашей стороне переговорной трубы сидела какая-то пьяная задница, которая, я полагаю, забыла передать вам мое сообщение.

Вошел радист со второй радиограммой. Старик зачитал ее.

— Мы должны следовать в Гамбург и доложить о своем прибытии командиру военно-морской станции Северного моря, после чего экипажу ждать распоряжений. Помощник, доведите это до сведения матросов.

— А Дора член команды?

— Я сам сообщу своей жене.

— Которой? Той, что в Бремене, или той, что на борту?

— Обеим. В конце концов, я не спрашивал в бюро регистрации браков, можно ли мне взять на борт жену или нет.

— Но вы могли бы спросить разрешения у хозяина. До сих пор он не позволял брать на судно женщин.

— Поэтому я его и не спрашиваю. Есть возражения?

— У меня нет.

Тайхман сходил на склад и наполнил краской ведерко. Затем он привязал веревку к боцманскому стулу-беседке, и Штолленберг спустил его у носа корабля на уровень названия. Он закрепил веревку на поручне и спустил ведерко с краской и кисть, и Тайхман начал закрашивать букву «А» в названии корабля «Альбатрос».

— Интересно, какой прок Герду от его старика? Он уж давно вышел в тираж. Не верю я и этому помощнику секретаря в министерстве образования.

— Опусти пониже ведерко, вот так. Через минуту подашь стул немного вперед.

— Посмотрим.

— Ну, не беспокойся. Чтобы переделать «Альбатрос» в тральщик, нужно время. А сейчас у них даже не нашлось для нас места в доках. А ты слыхал, что нам хотят поставить орудие и два пулемета, чтобы было чем пошуметь?..

— Это на тот случай, если английский флот захочет потратить боеприпасы на старое селедочное корыто…

— У них и без этого есть о чем беспокоиться. У нас все-таки имеется пара больших посудин; ты видел их в Гельголандской бухте? Неплохо выглядят, а?

— И мы были бы ничего, если б нас назначили на крейсер или куда-нибудь еще.

— Лично мне хватило бы и эсминца.

— Ты можешь продвинуть меня немного вперед? Только смотри не урони в воду.

Штолленберг поднял ведерко на палубу, отвязал один конец и закрепил его впереди другого, развернув при этом беседку.

— Ты меня задом повесил, — сказал Тайхман.

— Потерпи немного.

Штолленберг снова перевернул беседку и передвинул ее метра на полтора вперед. Он только собрался опустить ведерко с краской, как появился Хейне и позвал всех с собой.

Они спустились в кубрик, который в это время дня пустовал.

— Напяливайте ваши береговые лохмотья, берите документы и все остальное, — сказал Хейне, — мы обедаем сейчас с моим стариком, после этого напишем заявления в военно-морское училище. Это наш единственный шанс убраться с этой старой крысиной баржи.

— Но у нас нет документов об окончании школы.

— Мой друг, помощник министра, сделает все, что надо; я уже договорился с ним по телефону. Он давний кореш моего папаши, и у него есть сынок, который с помощью моего отца хочет получить диплом, хотя, как вы понимаете, умом не блещет. Так что все схвачено. Надо только нажать в нужном месте.

— Сомневаюсь, что это сработает, — заметил Штолленберг.

— Я сделаю все, чтобы расстаться с этим проклятым селедочным корытом.

Отец Хейне жил в своем доме на Бланкенезе. Табличка на садовых воротах гласила: «Профессор Фридрих Хейне».

— У тебя грязь под ногтями, — сказал Штолленберг.

— Ты прав, черт побери, но мне даже ножом не удалось выковырять из-под них деготь, — вздохнул Тайхман и спрятал руки в карманы брюк.

— А я свои ногти отмыл бензином, — поделился опытом Штолленберг. — И неплохо бы тебе надеть свежую рубашку. На этой не хватает пуговицы.

— Оставь его в покое, — вмешался Хейне. — Все это ерунда.

— Надень мой галстук, и он закроет место, где не хватает пуговицы.

Тайхман надел галстук Штолленберга.

— А ты?

— Я надену спортивную рубашку.

— Тебе очень идет.

Они прошли через сад. Дверь открыла девушка.

— Это Молли, — сказал Хейне. — Ее настоящее имя — Мария Хольцнер. Но я зову ее Молли, потому что она такая миленькая и мягонькая. Поцелуй ее, она сделана из…

— Ну что вы, господин Хейне…

— Да не выпендривайся ты!

Молли рассмеялась:

— Мама мне всегда говорила, чтобы я надевала жестяные трусики, когда поблизости появляются моряки.

— А у нас есть открывашка, — сказал Штолленберг и покраснел, когда Молли взглянула на него.

Хейне прошел в кабинет отца, а они остались ждать в небольшой гостиной. Тайхман рухнул в кресло и уставился на портреты Гинденбурга, Лютера и Тирпица. Лютер висел между двумя вояками. Затем он передвинул кресло к аквариуму в углу комнаты и заговорил с рыбами. Он сунул палец в воду и смеялся, когда рыбки на него наталкивались.

— Чего это ты тут плещешься? — спросил Штолленберг.

— Меня это забавляет, да и рыбкам нравится. Они тут дохнут со скуки. А сейчас, друзья мои, мы устроим вам маленький шторм, и вы узнаете, что идет война.

— Эдак ты всех рыб на пол выплеснешь.

Отец Хейне был сама вежливость. Тайхман почувствовал, какие тонкие у него пальцы, когда пожимал ему руку. Он заметил, что профессор на полголовы ниже сына. У него были коротко стриженные, с проседью светлые волосы, небольшой нос со слегка вздернутым кончиком и светло-голубые слезящиеся глаза. Он производил впечатление скромного, можно даже сказать, робкого человека. Тайхман взглянул на Герда Хейне с его длинными черными волосами и крупным орлиным носом и удивился, как у этого невзрачного мужчины мог родиться такой сын.

— Рад познакомиться с друзьями Рейнгольда. Вы как раз поспели к ужину.

Тайхману пришлось прикусить губу; он не знал, что у Герда было второе имя, и ему подумалось, что профессор мог бы выбрать для своего единственного сына не такое смешное имя. Штолленберг оживленно болтал с профессором, словно они были закадычными карточными партнерами, и, говоря о Герде, называл его Рейнгольдом. Век живи, век учись, подумал Тайхман.

Перед ужином прочитали молитву; Тайхман прикрыл руки салфеткой. За столом сидели еще трое — пастор по имени Дибольт с женой и сестра профессора, которую звали Луиза и которая, судя по всему, была старой девой. Тайхман подумал, что губы пастора слишком толсты для его профессии; впрочем, у него было мягкое, простое и добродушное лицо и солидный животик. Его жена оживленно беседовала с молодыми людьми и странно поглядывала на свою тарелку; платье на ней было довольно модным. Напитков за едой не подавали, а после ужина еще раз помолились. Затем профессор произнес:

— Могу я пригласить молодых людей немного посидеть с нами?

— Извини, отец, не получится. Нам надо подготовить бумаги.

Сестра профессора вышла из-за стола первой.

Сквозь полуоткрытую дверь Тайхман увидел, что в гостиной уже сидели человек двадцать. Люди были приблизительно одного возраста и разговаривали приглушенными голосами.

— У них библейские чтения, — пояснил Хейне, поднимаясь по лестнице. — Вот так возраст повлиял на моего отца. Он ведь был совсем другим. Через минуту они заиграют на фисгармонии и запоют. Потом один из них прочтет проповедь, а в конце снова заиграет орган.

— Чего только по этому ящику не наслушаешься, — сказал Штолленберг, вращая ручку настройки большого радиофонографа, который стоял рядом с диваном Хейне.

— Да, я люблю послушать хорошую музыку. А ты, полагаю, интересуешься новостями спорта.

— Ну, не такой уж я примитивный человек, — сказал Штолленберг.

Хейне поставил пластинку — сцену смерти царя из оперы «Борис Годунов» в исполнении Шаляпина. Мусоргский был его любимым композитором — таким восхитительно простонародным.

— Чья это картина? — спросил Тайхман.

— Это Рембрандт, «Мужчина в золотом шлеме». Оригинал находится в Музее кайзера Фридриха в Берлине. Но это хорошая копия.

— Я в этом не очень разбираюсь. А это кто?

— Шопенгауэр.

— Твои кактусы совсем запаршивели. Их надо полить.

— Что-что?

— Кактусы у тебя запаршивели, не видишь, что ли?

— А… Вполне возможно. Я в этом ничего не понимаю, — произнес Хейне.

Они написали заявления. В качестве рекомендующих лиц Тайхман и Штолленберг назвали отца Хейне, министра и адмирала Редера.

— Его-то они точно не спросят, — заявил Хейне.

— Но они потребуют документы об образовании.

— А ты напиши: «Высланы».

— Но они же их никогда не получат.

— Знаю. Но ты все равно можешь это спокойно написать. В войну у них хватает других забот. А этому министру надо подсуетиться, если он хочет, чтобы его сынок стал доктором.

— Здесь говорится, что для подачи заявления тебе должно быть семнадцать лет, — сказал Тайхман, — а мне еще только шестнадцать.

— Об этом позаботится министр, — заявил Хейне. — Ты выглядишь на все двадцать.

— А мы получим первоклассную рекомендацию от нашего селедочного капитана; прямо сейчас ее и напишем, — заявил Штолленберг.

Внизу кто-то заиграл на фисгармонии, затем послышалось пение: «А теперь отдохните, все леса, поля и города, весь мир погружается в сон…»

Хейне спустился в кладовую и вернулся с тремя бутылками божоле. Они начали пить и, когда завыли сирены воздушной тревоги, ничего не услышали. Люди внизу тоже продолжали петь, как ни в чем не бывало.

— Ария царя слишком длинная, — сказал Тайхман. — Я помню ее еще с детства.

— У тебя, должно быть, очень хорошая память.

— Давайте его выключим. Я поставлю другую пластинку.

— Поставь что-нибудь приличное.

— Нет, лучше неприличное.

Хейне поставил маленькую пластинку и прибавил звук. Голос девушки пел: «Что ты делаешь со своей коленкой, дорогой Ганс…»

— Схожу-ка я за Молли, — сказал Хейне.

Девушка выпила с ними за компанию. Она была в строгом черном платье и белом фартуке. Когда пение внизу возобновилось, Хейне поставил пластинку с танцевальной музыкой, и Молли пошла танцевать. Движения ее были неуклюжими и неуверенными; вскоре она растянулась на полу, но даже не ушиблась в своих многочисленных одежках. Когда она поднялась и потянулась за новой рюмкой, Хейне произнес:

— Тебе уже хватит, лучше потанцуй еще, это тебя отрезвит.

Тогда она задрала юбку и стала изображать балерину, но все время падала. Штолленберг не мог оторвать от нее глаз. Хейне курил сигареты и равнодушно наблюдал, как Молли встает, падает, снова встает и снова падает. Когда она шлепнулась особенно тяжело, он заметил:

— Не шлепайся так громко, там внизу, как-никак, церковь.

Прозвучал сигнал отбоя воздушной тревоги.

Тайхман открыл окно. На улице уже стемнело. Воздух был влажным и душным; дело, похоже, шло к дождю. Верующие прощались у входа. Когда они разошлись, профессор взял лейку и стал поливать газон.

— Мне раздеться? — спросила Молли.

— Можешь не торопиться, — ответил Хейне.

При расставании профессор Хейне вручил Штолленбергу галстук.

— Прошу вас, поймите меня правильно — этот галстук подойдет вам больше.

Штолленберг тут же надел его.

У ворот сада Хейне заявил:

— Завтра утром я отошлю наши заявки в Киль; рекомендации старика пошлем позже. Я буду на борту к десяти. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи всем, — сказал Тайхман.

Когда они остались наедине, Штолленберг предложил пойти к девочкам.

— Это что, выкрутасы Молли на тебя так подействовали?

— Молли меня не волнует. Я просто не пойму, почему мы должны в тоске глядеть на луну, пока Герд будет шикарно проводить время?

— Значит, все-таки Молли.

Они отправились в квартал красных фонарей.

Сначала они с трудом ориентировались. Вокруг было темно, уличные фонари притушены. Первый же дом, куда они зашли, был так переполнен, что им пришлось бы долго ждать своей очереди, и они решили уйти отсюда.

— Мальчики, приходите через час, места будут, — крикнула им вслед мадам.

— Слишком долго ждать, — ответил Штолленберг, ухитрившись не покраснеть.

— Ты, похоже, здорово озабочен.

Тайхман удивился, как сильно подействовали на Штолленберга несколько бокалов красного вина. У следующего дома стояла группа моряков торгового флота — им удалось прорвать блокаду, объяснили моряки. Они только что прибыли из Южной Америки и намеревались поправить здоровье.

— Хорош хвастаться, — сказал Тайхман.

— А кто хвастается? Мы дважды уходили от английских эсминцев — дважды.

— Должно быть, это были очень тихоходные эсминцы, — заметил Тайхман.

— Скажешь тоже. Приходилось давать полный ход. Один из эсминцев открыл по нас огонь, но не попал.

— Ваше корыто, должно быть, слишком маленькое, чтобы в него можно было попасть, — усмехнулся Тайхман.

— Заткни свою глотку. Судно большое, но тоннаж засекречен.

— Небось какая-нибудь шлюпка, — гнул свое Тайхман. — Такая малюсенькая, что англичане ее даже не заметили, а стреляли просто так, чтобы проверить свои пушки.

— Ты называешь танкер в 12 ООО тонн шлюпкой?

— Ого. А ты говорил, что тоннаж засекречен.

Не дожидаясь начала драки, Тайхман и Штолленберг двинулись дальше.

— Если ты будешь нарываться на драку с каждым встречным, — заметил Штолленберг, — то мы никогда не закончим свое дело.

В следующем доме они уселись за маленький столик. Девушки работали наверху, и, когда одна из них спускалась, ее тут же перехватывал кто-нибудь из посетителей. Штолленберг заказал два стаканчика шнапса. Когда их подали, оказалось, что это двойные порции.

— Дороговато будет, — заметил Тайхман.

— Я плачу.

— Только за выпивку?

— Нет, за все.

Немолодая женщина без двух передних зубов переходила от столика к столику, убеждая господ немного потерпеть — с минуты на минуту должны появиться две очень интересные девушки.

Чтобы посетители не скучали, в зале появилась обнаженная танцовщица. Но она была недоступна. Женщина без передних зубов с извинениями пояснила, что контракт с этой девушкой предусматривает только танцы, что она состоит в законном браке и довольно обеспечена.

Штолленберг заказал еще шнапса.

И снова им подали двойные порции.

— Я не заказывал двойные.

— А у нас здесь только такие, — ответил официант.

— Я не против, — сказал Тайхман.

Штолленберг опрокинул рюмку.

— Я думаю, с выпивкой дело пойдет легче, — ухмыльнулся Тайхман.

Мимо их столика прошла миленькая девушка и улыбнулась им, но ее заграбастал посетитель средних лет, который пришел раньше.

— А они ничего, — заметил Штолленберг.

— Эта девушка улыбнулась не тебе, а мне. — Тайхман проглотил свой шнапс. — У тебя, должно быть, плохо с глазами.

— А вот и профессионалки…

Прибыло подкрепление. У одной из девушек было расплывшееся тело, похожее на губку, огромные ляжки и торчащие колени. Ее напарница — сплошные кожа да кости.

— Я беру блондина, — сказала толстуха и уселась на колени к Штолленбергу.

Настоящая бочка, подумал Тайхман и не смог удержаться от смеха, увидев выражение лица Штолленберга. Тот неподвижно сидел на своем стуле.

— Я думаю, у тебя давно уже никого не было, — сказал Тайхман.

— Разве так приветствуют даму? — спросила губка.

— Это возмутительно, просто возмутительно, — завопил один из посетителей. — Я пришел раньше этих молокососов.

— Евгений, не ори так громко, — одернула его губка. — А то у тебя будут проблемы с Луняшкой.

Из-за бара появился гигант с огромным пузом, лысой головой и крохотными ушками, торчащими как ручки у кастрюли.

— Эй, Луняшка, ты там полегче, он уже поддатый, — произнесла губка.

— Господин, — принялся увещевать беспокойного клиента Луняшка. — Это уважаемое заведение, и на нас никогда не жаловались, поэтому попрошу вас вести себя прилично.

— З-заткнись! — взревел Евгений. — Ты, жопа с ушами!

— Я, пожалуй, проигнорирую это замечание, — сказал Луняшка.

— Евгений, спокойно, — вмешалась губка, а Луняшке добавила: — Он потом перед тобой извинится.

Луняшка скрылся за стойкой.

Евгений еще раз назвал это возмутительным.

— Успокойся, Евгений. Мы с этими мальчиками мигом закончим, и тогда настанет твоя очередь, — пообещала худышка.

Они запросили десять марок.

— Да вы спятили, — заявил Тайхман.

— Сегодня большой наплыв посетителей, поэтому цены соответствующие.

— Да у нас и денег-то таких нет, — поддержал приятеля Штолленберг.

— Ну ладно, так уж и быть, девять.

— Пятерка, и ни пфеннигом больше, — отрезал Тайхман.

— Мы так дешево не обслуживаем.

— Пять марок — это куча денег.

— Ладно, пойдет. Вы хорошие мальчики. Да и для начала неплохо. Как ты считаешь, Мариан?

— Сюда входит и стоимость выпивки, — произнес Тайхман.

— Бог ты мой! Может, ты хочешь, чтобы мы заплатили еще и за то, чтобы вы пошли с нами наверх? — завопила худышка.

— Девчонки, не шумите. Это же новобранцы, у них денег-то почти нет, — сказал пожилой моряк с торгового флота.

— Мы с флотилии тральщиков, — уточнил Тайхман.

— Это хорошо, ребята. Сейчас война, так что не важничайте, берите то, что можете взять. Я заплачу за вашу выпивку. Так что все в порядке.

— Спасибо, дружище, — сказал Тайхман. — У нас действительно с деньгами туго. Мы еще не были…

— Забудьте об этом.

Тайхман и Штолленберг встали. Тайхман подумал, что ему было бы гораздо лучше без подарка профессора, и попытался запихнуть пакет в карман.

— Чего это у тебя там?

— Это подарок тебе, — сказал Штолленберг, которому тоже надоело таскать с собой пакет.

Девицы развернули сверток.

— Послушай, что это такое? «Свет и сила для побед!» Ха-ха!

— Вы что, пришли сюда прямо из воскресной школы?

— Полегче.

— Да они извращенцы, — завопил Евгений. — Это же надо додуматься — притащить в бордель Библию.

Через секунду он валялся под столом — Тайхман вмазал ему в челюсть.

Луняшка живо выскочил из-за стойки бара. Тайхман подумал, что сможет вырубить его, если врежет в подходящее место. А пока Луняшка будет в отрубе, они смоются. Он нанес Луняшке удар коленом в бедро, тот вскрикнул и упал. Еще один малый, которого Тайхман до этого не видел, получил удар в подбородок и рухнул рядом с Луняшкой. Тайхман вовремя заметил официанта, заходящего сзади, чтобы накинуть грязную салфетку на шею Штолленбергу. Тайхман врезал ему ногой по самому чувствительному месту. Официант схватил себя руками между ног, слегка наклонившись вперед и открыв подбородок, и Тайхман успел нанести ему в челюсть увесистый свинг, который полностью вывел официанта из строя. Луняшка пришел в себя и запустил бутылкой в Штолленберга, но тот успел пригнуться, и бутылка угодила в только что вошедшего посетителя. Тот свалился на пол, а Луняшка, получив от Штолленберга удар ребром ладони по шее, снова вырубился. Штолленберг потащил Тайхмана к выходу.

— Классная драка!

Он заправил галстук в рубашку и сунул свои часы в карман. Затем швырнул в центр зала несколько стульев, а вслед за ними запустил маленький столик. Штолленберг без разбора обрабатывал ножкой стола любого, кто к нему приближался. И вдруг Тайхман увидел ту миловидную девушку, которая недавно бросала на них обнадеживающие взгляды. Она спускалась по лестнице, одетая лишь в короткий жакет и туфли на деревянной подошве. Она крикнула: «Полиция!», но, похоже, остальные ее не услышали.

Тайхман и Штолленберг вышли из борделя. У дверей остановилась полицейская машина, и из нее выскочили стражи порядка. Тайхман обратил их внимание на то, что творилось внутри заведения.

Завернув за угол, Тайхман и Штолленберг пробежали несколько сот метров, а затем легкой походкой направились в гавань. Шел дождь, но их это не волновало.

На следующее утро Штолленберг свесил с койки белокурую голову и поинтересовался:

— Надеюсь, ты хорошо отдохнул?

— Спасибо, хорошо, — ответил Тайхман.

— Я отлично выспался. Должно быть, вино, шнапс и драка пошли мне на пользу. Скажи, а неплохие вчера вечером были ребята.

— Еще какие неплохие.

— А девочки так себе, правда?

— Точно.

— Совсем не в моем вкусе. А у Евгения рожа просто отвратная.

— Сомневаюсь, чтобы она стала лучше после драки.

— Точно. Ты его основательно отделал. Зато теперь зубная боль не будет мучить. Ты только подумай, все по роже получили, кроме нас. Славный вечерок, а?

— Именно так, — подтвердил Тайхман.

Вошел Хейне.

— Доброе утро, господа. Полагаю, вы читали перед сном Писание. Вот такой он, мой старик; раздаривает Библии, словно цветы. У него это бзик какой-то.

— У других и похуже бывает, — заметил Тайхман.

— Да. Например, капитан не дает мне рекомендацию. Я только что от него. Тебе он напишет, а мне нет. И все из-за моего гнусного языка, сказал он, и еще из-за того, что я оскорбил Дору.

— Не переживай, — успокоил его Тайхман. — Я все улажу.

— Ее здесь больше нет.

— Я знаю, но она придет сюда обедать. Я поговорю с ней.

— Только не ползай перед ней на брюхе. Не так уж мне и нужна эта рекомендация. По правде говоря, я рад, что высказал ей все, что о ней думаю.

— Да ты просто обозлился, что она тебя отшила.

— Обойдусь и без нее.

— Но ведь однажды случилось, что ты ее захотел, а она тебя — нет.

— Все в прошлом. Так или иначе, а я ее отбрил будь здоров.

На самом деле Хейне сделал больше. Он взял молоток и, взобравшись на крышу капитанской каюты, как раз над тем местом, где стояла койка Доры, принялся сбивать краску, которой там никогда не было. Он колотил по крыше, пока Дора не выскочила из каюты и не велела ему прекратить грохот. Тогда он сказал:

— Старпом приказал мне сбить краску.

— Я не могу заснуть в таком шуме.

— Значит, не очень хочешь спать.

— Нет, хочу.

— Поспишь потом.

— Когда потом?

— Когда кончу.

Слово за слово, короче, дело кончилось тем, что старик приказал ему прекратить шум. Хейне назвал это шоковой терапией для Доры и повторил лечение несколько раз.

Незадолго до полудня Тайхман вышел на пирс. Он купил газету и уселся на причальную тумбу. Прочитав, что какой-то генерал переплыл Вислу, он подумал, что это было сделано ради дешевой саморекламы, на самом же деле описывались боевые действия в Польше. После этого он принялся изучать спортивную страницу.

Увидев Дору, он сложил газету и встал с тумбы.

Дора протянула ему руку:

— Привет, малыш.

— Ты шикарно выглядишь.

— Я теперь меньше работаю.

— Оно и видно.

— Он — владелец кафе, совершенно потрясной забегаловки. На следующей неделе мы поженимся, но это совсем не значит, что мне надо будет торчать там все время.

— Сколько ему?

— Он чуть-чуть постарше тебя. Шестьдесят два. Но выглядит на пятьдесят.

— Ты его быстро укатаешь.

— Не дерзи.

— И ты там будешь самой главной?

— Знаешь, местечко вправду очень милое. Две боковые комнаты. Отдельные. Четыре девушки…

— А красные обои там есть?

— Красные? А, ну да, они такого красноватого оттенка.

— А девушки живут в самом заведении?

— Так удобнее.

— Ну, тогда мне все ясно.

— Это совсем не то, что ты думаешь.

— Если сейчас не то, скоро будет то.

— Ну в любом случае все будет по высшему классу. Если вздумаешь заглянуть — добро пожаловать. Ты, я полагаю, мастер на все руки.

— Обо мне не беспокойся. Но я вот о чем хочу спросить: ты что же, расстаешься со стариком?

— Сегодня встречаюсь с ним в последний раз. Однако мы расстаемся друзьями. А тебе-то какое до этого дело?

— Совершенно никакого. Я хотел поговорить с тобой о моем друге, Герде Хейне. Старик не дает ему рекомендацию.

— А он ее и не заслуживает.

— Может, замолвишь за него словечко перед стариком?

— Ты хочешь, чтобы я с ним сегодня была понежнее, так, что ли?

— Я думаю, у тебя и без этого получится…

— Запомни: «без этого» ничего в жизни не добьешься. Даром ничто не дается. Но я не из таких. Для тебя я сделала бы и за так, ха-ха. Впрочем, если тебе это поможет, то я добуду твоему Хейне рекомендацию.

— Спасибо тебе большое.

— Да не за что. Пока, малыш. Смотри, не утони на этом линейном крейсере. — И Дора скрылась в каюте капитана.

Когда она ушла, появился Хейне. Пока Тайхман разговаривал с Дорой, он наблюдал за ними.

— Ну что, она согласна?

— Согласна.

— Подумать только.

— Думать не вредно.

— Но благодарить ее я не буду.

— Она и не просила.

— Значит, моя рекомендация зависит от того, удовлетворит ли она сегодня старикана или нет?

— Я бы так не сказал.

— Ты, похоже, втюрился в эту овцу.

— Вовсе нет. Но она не такая уж и плохая.

— Это смотря как взглянуть.

На обед были свиные котлеты, бобы и картошка. Тайхман положил себе три полных черпака и взял две котлеты, полагавшиеся тем, кто ушел в увольнение. Затем он улегся на свою койку и решил, что война пока что штука вполне терпимая. Штолленберг и Хейне тоже разлеглись на своих койках, но заснуть не смогли; матросы пили шнапс и шумели. Когда шнапс кончился, они сходили на берег и принесли еще. Этот шнапс оказался похуже, но если ты уже выпил достаточно, то большой разницы нет.

— Медосмотр завтра в одиннадцать ноль-ноль, — крикнул боцман Швальбер. — Мы выходим в десять. Будет какой-то доктор в чинах из флотских. Так что вымойте шеи.

— Пошли они все к черту, — заорал Питт. — Что нам эти флотские? Я хожу в море двадцать лет и не собираюсь наряжаться перед этими пижонами. Пойду на осмотр в этих лохмотьях и покажу им свою голую задницу.

— А тебе ее и так придется показывать, — заметил Штюве. — Они захотят посмотреть, нет ли у тебя геморроя.

— Ну, они еще не то увидят, — прорычал Питт.

Его бутылка была пуста. Мекель был тоже хорош; он долбил кулаком по столу так, что бутылки приплясывали, а Хинш кричал:

— Спасибо нашему фюреру.

После того как он произнес это дважды, его повалили на койку. Тогда он затянул «Интернационал». Ему налицо набросили одеяло, но приглушенные возгласы «хайль» все равно были слышны.

— Я принес рекомендации, — объявил Хейне, входя с тремя конвертами в руках.

— Это старик тебе дал?

— Нет, Дора. Она отпечатала их на машинке, а старикан только поставил подпись.

Они прочитали их.

— Классные рекомендации, и к тому же ни одной орфографической ошибки. Я в восторге!

В своем конверте Тайхман нашел визитную карточку с адресом и припиской внизу: «Со следующей недели меня будут звать фрау Хольм».

«Мне это по фигу», — подумал он.

Они взяли по клочку бумаги, надписали «дополнение к заявлению» и прикололи их к рекомендациям. Они адресовали конверт инспектору Военно-морского училища в Киле. Хейне отнес его на берег, чтобы опустить в ящик.

Утром им объявили, что медосмотр отложен на двое суток, а примерка формы переносится на завтра. Срок окончания ремонта был продлен в четвертый раз. И они поняли, что попали на военно-морской флот.

После обеда они перекинулись в картишки по маленькой. Но после того как у Хейне за одну игру три раза оказался валет треф, они бросили играть. Остальные пили или устраивали тараканьи бега, но лишь немногие тараканы достигали финиша, большинство упирались в края дорожки. Если они бежали недостаточно быстро, их подгоняли зажженными спичками, отчего многие подыхали.

— Тайхман, поднимись-ка наверх, к тебе пришли, — крикнул кок Шмуцлер.

На пирсе стояла Дора.

— Привет, малыш. Есть свободная минутка? Хорошо. А теперь послушай: самое позднее через три дня мне нужны тысяча сто марок; если я не достану этих денег, то мое место займут. Я собрала только шестьсот. Больше нет.

— У меня сейчас нет денег, Дора; марок шестьдесят наберется, не больше.

— Я подумала, может, у тебя есть на примете человек, у кого водятся деньжата.

— Кроме профессора, поющего церковные гимны, я в Гамбурге никого не знаю, да и вряд ли он даст тебе денег на кафе.

— Я напишу расписку по всей форме.

— Я верю.

— И ничего нельзя сделать?

— Ничего. Что, все так плохо?

— Что значит — плохо? Просто не выйду замуж.

— А тебе без этого, конечно, не жить.

— Да, не жить, а почему — тебя не касается. Ладно, не обращай внимания, я справлюсь. Пока, малыш.

— До свидания.

— Послушай, я не хочу, чтобы ты думал, будто я прошу у тебя денег из-за этих рекомендаций… Я не такая, честно.

— У меня и в мыслях этого не было, поверь мне. И спасибо за рекомендацию.

— Ты доволен?

— Еще как. Хейне и Штолленберг тоже довольны.

— Я знаю. Хейне сказал мне об этом, когда благодарил перед моим уходом на берег. Но он не сообщил, доволен ли ты. Ну, пока.

Хейне валялся на койке и читал газету.

— Привет от Доры, — сказал Тайхман.

— Чего эта овца хотела?

— Хотела знать, доволен ли я рекомендацией и почему не сказал ей спасибо, как ты.

— Чушь. А что ей еще было нужно?

— Пятьсот марок.

— Дороговаты оказались рекомендации, — заметил Хейне.

— Они тут ни при чем. Если она за три дня не добудет денег, ее место займут.

— Пятьсот марок на дороге не валяются.

Боцман Швальбер просунул голову в дверь и сказал:

— Медосмотр завтра в девять. Построение в восемь. Всех проверю, чисто ли вымыты.

— Заткнись, — крикнул Штюве. — Если я недостаточно чистый для их светлостей, то пошли они…

— Не буянь, Штюве. Я имею в виду салаг.

— Ты хочешь посмотреть, как они моются, хе-хе? Однажды они побьют…

— Штюве, ты прост как задница. В этом никто не сомневается, — произнес Швальбер.

— А ты тупой пидор, — крикнул Хейне вслед боцману.

Тайхман и Штолленберг сошли на берег. Тайхман купил пачку не облагаемых налогом сигарет, а Штолленберг — трубку из корня эрики с надписью «Гарантия: настоящая эрика» и к ней три пачки табаку. Они выпили несколько бутылок пива и вернулись на борт своего судна.

— У них там пьянка, — сказал боцман Швальбер, когда они шли по сходням. — Хотите пойти на корму?

— Да, мы тоже не против выпить, — сказал Тайхман.

— Делайте что хотите, но в восемь мы уходим. Повторять не буду.

— Я думаю, мы сумеем это запомнить.

Питт, Лёбберман по прозвищу Медуза, Штюве и Остербур угощали команду.

— Эй, сосунки! Выпейте с нами, мы платим, — сказали они Тайхману и Штолленбергу. Старики начали уже задолго до них, и прежде, чем молодые набрались, Питт, Лёбберман и Штюве уже валялись под столом. К полуночи под стол сполз и Тайхман. Штолленберг уселся на пол подле него. Потом они вместе с Остербуром перенесли Тайхмана на койку, после чего Остербур опорожнился в ботинки Тайхмана.

«Надо бы это вылить, это единственное, что я могу сделать», — подумал Штолленберг, ложась спать. Его тут же закружило, как на карусели, с той только разницей, что слезть с нее не было никакой возможности и никто не брал денег.

Его разбудило рычание Тайхмана. Один ботинок был на нем, другой отскочил, когда он пытался всунуть в него ногу.

— Чья это работа? Я хочу знать, чья это работа?

— Остербура, — сказал Штолленберг, не зная еще, к чему это приведет.

Тайхман подошел к койке Остербура и мочалил его физиономию до тех пор, пока не раздался хруст костей. Остербур поначалу звал на помощь, но потом уже просто лежал и стонал. У Остербура была верхняя койка, и Тайхману пришлось бить кулаком поверху, что еще больше разозлило его.

— Эй, Ганс, остановись, ты убьешь его, — крикнул Штолленберг и слез со своей койки.

— Хватит с него, — согласился Тайхман и вылил содержимое своего ботинка на лицо Остербуру. Остербур поперхнулся, но ничего не сказал. Похоже, он был без сознания. «Если бы я только мог проблеваться, — подумал Тайхман, — я бы сделал это в ботинки Остербура».

Когда Тайхман напивался, он становился непредсказуем. Он был не из тех счастливцев, которым стоит только сунуть два пальца в рот, чтобы вызвать рвоту. У него был небольшой опыт пития, до окончания школы он вообще в рот не брал спиртного. Дома ему доставался только глоток шампанского на семейных праздниках, который не оказывал на него никакого воздействия. Однако на первом же школьном пикнике он здорово набрался, и они со Штолленбергом позвонили в дверь самого ненавистного им учителя, накинули ему на голову мешок и лихо отделали. В мешке образовалась дырка, учитель их узнал, и через два дня обоих исключили из школы. По предложению Тайхмана они завербовались на рыболовецкое судно.

— Если ботинок был полон, значит, в него писал не только Остербур, — сказал Штолленберг. — Назови остальных, и я из них дух вышибу.

— Давай лучше вымоем твой ботинок, Ганс.

Они пропустили тесемку в петлю наверху ботинка и свесили его за борт.

Хорошенько его прополоскав, Штолленберг вернулся в кубрик. Тайхман остался на палубе. Он по-прежнему ничего не мог из себя выдавить, только сплевывал и все время дрожал. Затем он набрал в грудь побольше воздуху и задержал дыхание, вспоминая запах шнапса и окурков там, внизу; опять ничего. Тогда он спустился по трапу в кубрик, плюхнулся на койку и задернул занавеску. И тут шнапс начал проситься наружу. Он плотно зажал рот, но тот полез через нос.

Было уже семь, когда к кораблю на велосипеде подъехал Хейне. Под мышкой он держал коробку для пирожных, в которой были четыре ампулы, переложенные стружкой. Он приставил велосипед к причальной тумбе, осторожно поднялся с коробкой на борт и поставил ее за лебедкой. Потом пошел в матросский кубрик и разбудил Питта, Лёббермана, Штюве и Мекеля.

Они поднялись на палубу, и Хейне раздал им ампулы. Каждый из них заплатил ему по сотне марок. Это были не настоящие ампулы, а простые стеклянные трубки, в которых хранят гаванские сигары. Хейне взял их из кабинета отца.

— Думаешь, сработает? — спросил Мекель.

— Можешь не сомневаться, — заявил Хейне. — У моего дядюшки в крови столько сахара, что впору открывать кондитерскую лавку. Медкомиссия завернет тебя как диабетика. Хоть мой дядька и генерал, а из-за диабета его уволили из армии.

— Ты что, ездил в Нинштедтен?

— Да, я вам говорил, мой дядька встает рано. Я подмазал горничную, прошел в его спальню и, пока он совершал утреннюю прогулку, опустошил ночной горшок. Надо будет слегка встряхнуть ампулы, прежде чем опрокидывать их в пробирки, которые вам дадут. Только смотрите, не попадитесь.

— Об этом не беспокойся. Ну, по рукам.

— Сотня марок не так уж много за такую услугу.

— Таков был уговор, — сказал Питт.

— Тогда мне надо найти еще пару парней, чтобы покрыть расходы.

— Так не пойдет, — запротестовал Лёбберман. — Если нас будет слишком много, это вызовет подозрения.

— Ну хорошо, Медуза. Давайте скинемся еще по десятке. Теперь для нас нет никакой разницы.

— По двадцатке, — уточнил Хейне.

— Хорошо, но не больше.

«Теперь, — подумал Хейне с удовольствием, — мне не придется отдавать Доре собственную сотню». На всякий случай он попросил сто марок у отца. Он сошел на берег, оседлал велосипед и укатил прочь.

Хейне вернулся незадолго до построения на медосмотр. По пути на призывной пункт он сообщил Тайхману и Штолленбергу, что Дора получила свои пятьсот марок, и рассказал, как их добыл. Они не поверили ни единому его слову.

— Это истинная правда, — уверял Хейне. — У меня есть дядя, отец моего брата, он генерал и был уволен из армии по здоровью, из-за диабета. Он живет в Нинштедтене…

— И он любезно предложил тебе немного своей мочи?

— Вот тут-то вся загвоздка. Его болезнь подала мне идею. Конечно, я не был в Нинштедтене. Бог ты мой, да мне и в голову не пришло бы поехать в такую даль на велосипеде. Я щедро поделился с товарищами собственной мочой.

— Смотри-ка, на что ты способен ради шлюхи, — удивился Тайхман.

— Я сделал это не для нее, а так, ради хохмы. Хотелось натянуть нос этим придуркам.

— А они отделают тебя, если поумнеют.

— Я к тому времени буду уже далеко. Вчера вечером я позвонил нашему министерскому другу в Киль. Он сказал, что все сделает как надо. Он еще позвонит сегодня днем.

Тайхман подумал, что Остербур получил по заслугам, и не стал осуждать Хейне. Остербур не смог пойти на медосмотр. У него были сломаны нос и нижняя челюсть, выбиты несколько зубов, а глаза не открывались. После того как Швальбер отмыл ему лицо, старпом отослал Остербура в госпиталь.

— Так с товарищем по команде не обращаются, — заметил он. — Это уж слишком.

Очередь на медосмотр дошла до них только через три часа. Потом все пошло быстро. Осмотр был поверхностным, а врачи настроены дружелюбно. Лишь один из них пытался проявить добросовестность. Он был молод и, наверное, поэтому кричал на обследуемых, а может, ему просто не нравилась его работа. Он заставлял моряков нагибаться, выставив свои голые зады и раздвинув руками ягодицы, чтобы доктор мог заглянуть поглубже. В кабинет заходили по трое. Старпом и Лёбберман, наверное, недостаточно широко раздвинули ягодицы, и доктор взревел:

— Да я вас до самого горла раздвину, болваны!

В ответ на это старпом выдал такой мощный залп, что Тайхману в соседней комнате показалось, что содрогнулись стены. Не успел доктор прийти в себя, как Лёбберман повторил подвиг старпома. Его взрыв был не таким мощным, но вполне адекватным.

На какое-то время доктор лишился дара речи. Затем он ворвался в соседнюю комнату, где работал старший терапевт, и описал происшедшее. Они вели себя как скоты, горячился он, и их надо наказать. Что он должен для этого сделать?

— Открыть окно, — сказал начальник и добавил, что природа требует своего, и ничего тут не попишешь.

— Но они сделали это намеренно, — завизжал доктор. — Более того, они сделали это в унисон.

— В этом случае, — констатировал старший терапевт, — они мастера своего дела. Надо отдать им должное.

После этого они отправились в помещение, где делали анализ мочи. Питт и Штюве стояли у двери и ждали Хейне, грозясь убить его. Но Хейне не показывался. Штолленберг сообщил ему в кабинете врача уха-горла-носа, что его ждут. Хейне ответил, что давно прошел медосмотр и идет домой.

На следующее утро, когда они драили палубу, появилась Молли и передала привет от господина Хейне. А господам Тайхману и Штолленбергу, сказала она, следует немедленно прибыть на Бланкенезе, так как позвонил господин из Киля, а если велосипед господина Хейне все еще здесь, то они могут захватить его с собой.

Глава 2

Экзамены в Киле оказались очень интересными.

Сначала они прошли медицинский осмотр, затем написали сочинение на тему: «Что бы произошло, если бы луна была сделана из сыра?» После этого каждый из них должен был произнести небольшую речь. Тайхман посвятил свое выступление натурфилософии. Хейне дал ему почитать «Загадку Вселенной» Гаккеля, и по дороге в Киль Тайхман выписал несколько редких иностранных слов и в первых же предложениях своей речи ухитрился вставить их все — в добавление к тем, которые знал раньше. Для экзаменационной комиссии этого было вполне достаточно.

Хейне, выступавший самым последним, посвятил свою речь истории военно-морских сражений. Стоя перед комиссией, он скрестил руки на груди, в то время как другие скромно держали их за спиной.

— Что означает ваша поза? — резким тоном спросил председатель комиссии.

— Мне показалось, что будет очень скучно, если все будут говорить в одной и той же позе. Кроме того, это была любимая поза Наполеона, а он считался неплохим оратором.

Председатель вынул из глаза монокль и сказал:

— Я смотрю, что вы не страдаете комплексом неполноценности.

— Если бы я им страдал, то не пошел бы на флот, — ответил Хейне.

Члены комиссии сделали кислые мины, но речь выслушали внимательно. Хейне говорил, как профессор. Штолленберг экзаменовался в другой группе. Он отказался готовить речь, хотя Хейне подкинул ему не менее дюжины тем.

— Ну и о чем же ты говорил? — спросил Хейне, когда они собрались в столовой «Милуоки», бывшего круизного лайнера.

— О ловле селедки.

— Я вижу, тебе на роду написано стать адмиралом.

— Конечно, иначе ни за что не ввязался бы в это гнусное дело.

На второй день экзаменов к их столу подошел высокий неуклюжий парень и представился:

— Граф Бюлов. — Они уселись за стол, но не успели еще приступить к еде, как новичок сказал: — Хочу заказать вам всем по рюмочке. Мне надо выпить — я завалил экзамен.

Они выпили по рюмке водки, и Тайхман заказал еще.

— Если дело пойдет так и дальше, — заметил Штолленберг, — то психологической проверки нам не пройти.

— Не переживай, — сказал Бюлов, — я пытался ее пройти, но меня забраковали. Буду рад рассказать вам, что это за проверка. Ее не сможет пройти никто. Впрочем, у вас есть возможность ее избежать.

— Береженого бог бережет, — произнес Хейне. — Так что давай, рассказывай.

— Сначала один мужик с бешеной скоростью называет числа. Когда слышишь четное число, надо поднимать правую руку, а когда нечетное — левую. Если число делится на три, нужно топнуть правой ногой. Когда он называет простое число, нужно кивнуть. Кроме шуток, господа, это был настоящий дурдом. Я спросил психолога, зачем все это нужно. Он ответил, что это показывает, разбираешься ли ты что к чему. Потом мне велели говорить на самые разные темы, а сами перебивали на полуслове всякими дурацкими вопросами, пытаясь сбить с толку. Один из них все допытывался, какого цвета белье у моей девушки. Я ответил, что, когда спал со своей девушкой, на ней обычно не было никакого белья, и кроме того, мы всегда выключали свет, поскольку она была довольно застенчивой. Психолог улыбнулся — он, кажется, был удовлетворен. Ну, если им нужно именно это, подумал я, то много чего могу рассказать. Потом один высохший старикашка спросил меня, что я буду делать, если меня не возьмут на флот. Я сказал, что пойду в летчики. Ну а если вас не возьмут в авиацию, спросил он. Тогда подамся в армию. Очень хорошо, а куда вы пойдете, если вас и туда не возьмут? Попытаюсь пробиться в войска СС. А вдруг и в СС вас забракуют? Что вы будете делать тогда? Ну, тогда, сказал я, куплю себе деревянную башку и подамся в психологи. Он меня доконал своими дурацкими вопросами. Вот тут-то меня и вышвырнули. Как я уже говорил, можно только надеяться, что этот дурдом вас минует. Ваше здоровье.

Когда вино было выпито, Бюлов раздал всем кофейные зерна.

— Их надо медленно жевать, и тогда ваш алкогольный барометр упадет. А если будете жевать совсем медленно, то почувствуете себя свеженькими как огурчики. А теперь удачи вам.

Они собрались у здания, которое Бюлов окрестил дурдомом. Вскоре на крыльцо вышел офицер и заявил, что те, чьи имена он назовет, успешно прошли испытания и в психологической проверке не нуждаются. Кто из них захочет, может остаться в Киле, чтобы завтра отправиться в Штральзунд, где находится училище. Но не позже чем через неделю все должны быть в Штральзунде.

— Граф фон Бюлов, — прозвучало первое имя. Чуть позже был назван Штолленберг, а потом и Хейне. Хейне отправился на «Милуоки» поздравить Бюлова.

Оставшиеся кандидаты были разделены на группы по четыре человека каждая, и должны были пройти проверку психолога. Имя Тайхмана не было названо. Ему пришлось доложить об этом лейтенанту средних лет, который спросил, есть ли у него согласие родителей, необходимое для добровольцев, не достигших нужного возраста.

Тайхман сказал, что 29 сентября ему исполнится семнадцать и что его отец умер. Тогда офицер спросил, как к его решению стать военным относится мать. Тайхман сообщил, что она вышла замуж во второй раз и уехала в Швейцарию. Офицер спросил, знает ли она, что он записался добровольцем. Тайхман ответил, что его мать перестала им интересоваться с тех самых пор, как вышла замуж. Офицер не мог этого понять, Тайхман разозлился и заявил, что после смерти отца он почти не получал известий от матери и ей совершенно безразлично, как он теперь живет. Офицер немного подумал и сказал, что Тайхман тоже может отправляться в Штральзунд.

Они собрались в баре «Милуоки» и стали пить за здоровье друг друга. Они пробовали все напитки, что были в баре, не придерживаясь никакого порядка. Поужинать они забыли. Потом выпили на брудершафт и после этого стали пить до дна.

К десяти часам Хейне так набрался, что Тайхману пришлось отвести его на станцию. Хейне решил последним поездом уехать в Гамбург, а назавтра вернуться в Киль. Им пришлось бежать, чтобы успеть на поезд, и Хейне немного протрезвел. Тайхман посадил его в купе первого класса и только успел выскочить на перрон, как поезд тронулся.

Назад он медленно брел вдоль гавани, наблюдая за лодками, доставлявшими на верфи ночную смену. Город был погружен во тьму. Только луна, похожая на шар из сливочного масла, сияла на небе. Вдруг она исчезла. На небе не было ни облачка: Тайхман не мог понять, куда она делась, даже хотел спросить об этом одну из парочек, сидевших на скамейках, но молодые люди были слишком заняты собой, чтобы обращать внимание на луну. Он пошел дальше и вдруг снова увидел ее на месте. Тогда он догадался, что ее закрыл собой аэростат воздушного заграждения. Тут он заметил, что их было несколько, и ему показалось, что они медленно поднимаются. Он сделал всего несколько шагов, когда завыла сирена. Со стороны моря к ней присоединились сирены торпедных катеров, над городом заметались лучи прожекторов. Тайхман услыхал, как побежали люди. И тут появились самолеты и заговорили тяжелые зенитные орудия. Грохот стоял такой, что Тайхман подумал сначала, что это рвутся бомбы, но это стреляли 88-миллиметровые зенитные орудия.

Самолеты окружили город со всех сторон, оставаясь вне пределов досягаемости их снарядов. Только два или три из них попытались прорваться сквозь завесу зенитного огня, чтобы сбросить бомбы на доки. Но они сбросили свой смертоносный груз, не долетев до них, и поспешили повернуть назад. Бомбы упали в воду. Тайхман впервые услыхал звук падающей бомбы. Взвизгивания ее стали короче, а тон — ниже. Тайхман увидел столбы воды, поднимавшиеся в гавани все ближе и ближе к нему. Его сбило с ног, он упал и ударился затылком о что-то твердое.

Тайхман поднялся. Он не мог понять, что произошло. Что-то случилось, подумал он, и на мгновение ему стало смешно. Тут он услыхал, как кто-то кричит:

— Гертруда!

Наконец он увидел того, кто кричал. В нескольких метрах от него стоял мужчина, который вскрикивал:

— Гертруда!

Впрочем, это больше походило на вой: «Гертруу-у-да». Он стоял и выл, а на земле у его ног лежала женщина.

— Мне не больно, — говорила она. — Совсем не больно.

Какой-то человек подбежал к ним. Тайхман тоже подошел.

— Ее ранило, — сказал человек и включил фонарик, загораживая свет рукой.

Из раны на правом колене женщины текла кровь. Ее нога была вывернута под углом 180 градусов, пятка правой ноги касалась пальцев левой, а обе ступни располагались параллельно друг другу. Мужчина, который был с ней, стоял рядом и плакал:

— Гертру-у-да.

Женщина села и увидела свои ноги.

— Мне не больно, — сказала она и прикрикнула на мужчину: — Прекрати выть! Слушать тошно.

Человек с фонариком уложил ее на спину. Тайхман держал в руках ее ногу. В кость вонзился осколок бомбы — металл еще не успел остыть. Тайхман хотел вернуть ногу в нормальное положение, он думал, что неправильно ее повернул. В ту же самую минуту человек с фонариком уложил женщину на тротуар. Нога осталась у Тайхмана в руках.

У женщины была сумочка с длинным ремешком. Тайхман оторвал ремешок и попытался перетянуть им обрубок ноги, чтобы остановить кровь, но, когда затянул ремень, тот порвался.

— Пойду поймаю машину, — сказал человек с фонариком.

— Гертру-у-да, — снова завыл мужчина.

Человек положил фонарик на землю и убежал. Тайхман взял ногу женщины и прижал ее к обрубку. Кровь теперь не лилась, а тихонько капала на землю. Он крепко прижимал ногу, пока у него не заболели руки. Почувствовав, что устал, Тайхман положил голову на живот женщины, которая лежала неподвижно.

— Погасите свет, — крикнул кто-то. Тайхман отбросил фонарик ногой. Ему вдруг показалось, что он оглох; он знал, что мужчина рядом с ним по-прежнему выкрикивает имя женщины, но почему-то не слышал этого. В ушах его громко стучало, как будто кто-то огромной палкой колотил по барабанной перепонке, стараясь пробить ее.

Когда появились двое мужчин, чтобы унести раненую женщину, Тайхман сначала испугался. А потом обрадовался. Он не знал, сколько времени пролежал рядом с ней. Мужчины, быстро перевязав ногу, положили пострадавшую на носилки и задвинули их в машину «Скорой помощи». Они захлопнули дверь, уселись на переднее сиденье и уехали. Когда хлопнула дверца, к Тайхману снова вернулся слух.

Рядом с ним лежал мужчина, кричавший «Гертруда», и глядел на брошенную ногу. Санитары забыли взять ее с собой. Тайхман пнул ее, и она упала в воду. Раздался всплеск, тут мужчина встал, назвал свое имя, которое Тайхман не расслышал, и протянул ему руку.

Тайхману хотелось вытереть запачканные в крови руки о штаны, но мужчина сказал:

— Не волнуйтесь, это моя кровь.

— О, — произнес Тайхман. Больше ничего ему на ум не приходило.

— Это была моя дочь, — пояснил мужчина. — Мой единственный ребенок, понимаете?

Только позже до Тайхмана дошло, что мужчина говорил о своей дочери в прошедшем времени. Пока он раздумывал, умрет женщина или нет, — а ему казалось, что она все-таки выживет, — рядом с ними остановился легковой автомобиль. Из него вышел человек в форме.

— Здесь что-то произошло? — спросил он.

Тайхман не ответил. Вопрос показался ему таким глупым, что он чуть было не вытер окровавленные пальцы о лицо военного.

— Здесь кровь, — произнес тот и нахмурился. — И много крови, правда?

«Жаль, что я выбросил в море оторванную ногу», — подумал Тайхман.

— Что случилось? Здесь кого-то убили?

В эту минуту вернулся человек, которому принадлежал фонарик.

— Где мой фонарь?

Он лежал в луже крови. Человек поднял его.

— Там ее туфля.

Тайхман поднял туфлю и засунул в карман куртки.

— Я хочу знать, кого здесь убили? — резким голосом спросил человек в форме.

— Вон там ее отец, — ответил Тайхман.

Человек в форме сел в машину. Шофер завел мотор, но он снова вышел из нее и сказал:

— Мы должны стиснуть зубы, товарищи, мы…

— Что вы сказали? — спросил Тайхман, который ничего не понял.

— Выключи мотор. Надо беречь бензин, — велел шоферу военный, а потом повернулся к Тайхману: — Мы воюем и должны стиснуть зубы. Но мы победим.

Он забрался в машину и уселся рядом с шофером. Когда мотор снова заработал, он крикнул:

— Бог покарает Англию!

Человек с фонарем выкрикнул в ответ:

— Хайль Гитлер! — а Тайхману сказал: — Смотри-ка, чиновник, а интересуется жизнью народа.

— Может, и интересуется, — согласился Тайхман, — но он сэкономил бы гораздо больше бензина, если бы не велел глушить мотор. На холостых оборотах он потребляет меньше горючего, чем когда его заводят.

— Завидую крепости ваших нервов.

— Почему?

— Ну, знаете ли… Впрочем, хайль Гитлер!

Вернувшись на «Милуоки», Тайхман спросил ночного стюарда, можно ли принять ванну.

— Разумеется, можно, — ответил тот.

Стюард провел его на палубу А, где располагались каюты первого класса с ванными, и сказал:

— Оставьте вашу одежду здесь. Я пришлю китайца, и он ее почистит, пока вы будете мыться.

— Отлично, — кивнул Тайхман. — Можете передать ему, чтобы не торопился, — я просижу в ванне не меньше часа.

Тайхман открыл горячую воду. Ванна была сделана из зеленого кафеля, да и вся комната была выдержана в зеленых тонах — это ему понравилось. Сначала он смыл кровь с рук, потом разделся и оставил одежду в каюте.

Полчаса Тайхман нежился в горячей воде. Ему очень понравилось — такого он еще никогда не испытывал. На лбу у него выступили капельки пота, а чистая горячая вода возвратила силу и покой. Душистое мыло пахло каким-то экзотическим цветком, и, прежде чем намылиться, он размял его в руках, словно это был пластилин. Затем он тщательно намыливался, пока все его тело не покрылось густой, похожей на хлопья пеной, и лег в воду. Спустя некоторое время вытащил затычку и собирался уже включить душ, как обнаружил коробочку с ароматическими солями. Тайхман снова наполнил ванну водой, высыпал туда соль и снова залег. Потом он выпустил воду и принял душ, чередуя холодную и горячую струи. В самом конце он включил одну холодную и простоял под ней несколько минут.

Открыв дверь в каюту, Тайхман увидел, что китаец поставил туфельку раненой женщины рядом со свежевычищенными ботинками. Он понимающе улыбнулся, но не успел Тайхман открыть рот, как его желтое лицо исчезло. Тогда Тайхман распахнул иллюминатор и выбросил туфельку в море.

Его одежда была вычищена, а на брюках заутюжена складка. Он положил на стол десять марок, и, присоединившись к своим товарищам в баре, стал накачиваться алкоголем.

От выпивки ему стало легче. Он пил с таким чувством, будто попал в передрягу и сумел выжить. Так и надо воспринимать все события, втихомолку философствовал он. Только так и выживешь на войне. Потом он закурил сигару и, хотя его подташнивало, докурил ее до конца.

— Эй, парень, — сказал ему кто-то. — Чего это ты там фыркаешь? Уже соскучился по мамочке?

— Нет, это от дыма.

В Штральзунде их приняли не особенно любезно.

У ворот вокзала новобранцев встретили сержанты из училища, которые велели им построиться в колонну. Они прошли через город строевым шагом, с вещевыми мешками за спиной. Жара стояла невыносимая. Хейне хотел было взять такси, но сержант запретил, заявив, что он пришел на флот, а не в Армию спасения. Хейне предложил ему проехаться вместе с ними в такси, но и это не помогло. Пришлось идти пешком. «Теперь им осталось только заставить нас петь», — подумал Тайхман, но до этого дело не дошло — сержанты следили только за тем, чтобы новобранцы не сбивались с ноги. Тем временем стало известно, что училище находится не в Штральзунде, а в Денхольме.

Денхольм — это заросший травой песчаный остров, на котором располагались казармы, столовая, несколько спортзалов и арсенал да росло несколько деревьев и кустов. Больше здесь ничего не было. По утрам сюда приезжала группа женщин в шерстяных чулках или с босыми ногами. Они работали на кухне, а после обеда возвращались к себе домой в Штральзунд. Новобранцы скоро выяснили, что все они замужем.

Первые недели, пока роты только формировались, жизнь была еще относительно сносной. Новобранцам не позволялось покидать остров, но они могли купаться и ходить под парусом на тендерах, стоявших в бухте.

На четвертый день Тайхман попал в переплет. Его тендер сделал неожиданный поворот и заехал в рыбачью сеть, потом его чуть было не протаранил ял.

— Катались бы лучше в своей ванне, придурки! — заорал Тайхман на его пассажиров. Две неудачи подряд привели его в ярость. Ял, по его мнению, должен был отвернуть, поскольку шел слева.

На следующий день новобранцам запретили ходить на тендерах. Тайхмана вызвали к дивизионному адъютанту, и тот сообщил ему, что за рулем яла сидела жена командира порта, которая запомнила номер его лодки. Оскорбленная словом «придурки», она требовала, чтобы Тайхман извинился перед ней в письменном виде. Он заявил, что не знал, что на борту яла были женщины. Но ему не помог даже довод о том, что они были плоскогрудые, и в одежде для парусных гонок их невозможно было отличить от мужчин. Адъютант настаивал, чтобы Тайхман извинился. Покаянное письмо, содержавшее фразу «так что ваше мальчишеское телосложение ввело меня в заблуждение», помог ему написать Хейне.

Когда были набраны четыре роты, началась учеба. Тайхман, Штолленберг и Бюлов попали в первый взвод второй роты, а Хейне — в четвертый. Они оказались в одной роте только потому, что приехали в Денхольм одними из первых.

Хейне первым из роты попал на заметку к начальству. Капрал, выдававший обмундирование, бросил ему форменку, которая с трудом на него налезла, брюки, штанины которых волочились по земле, и изношенный джемпер, крича при каждом броске: «Годится!» Хейне тут же швырял ему вещи назад, приговаривая при этом: «Не годится!» Он произносил эти слова с невозмутимым спокойствием, словно так и полагалось поступать в подобном случае. Капрал взревел. Это был кадровый моряк, для которого Хейне был всего лишь куском дерьма, и он считал, что это дает ему право на него орать.

Хейне сказал:

— Что вы злитесь? Заберите это барахло, а мне выдайте нормальную одежду.

В ответ на это капрал обозвал Хейне щенком.

— Если вы не заткнетесь, я съезжу вам по морде, — заявил Хейне. Угроза прозвучала внушительно, но оказалась совершенно не к месту, да еще была произнесена так громко, что ее услышал сержант, руководивший выдачей обмундирования.

— Сообщите мне вашу фамилию, — потребовал он. — Я доложу о вашем поведении командиру.

В субботу в десять часов утра Хейне отправился к командиру роты.

В это время в училище всегда устраивалась большая приборка. Новобранцы облачались в старье, надевали матросские шапочки и полотняные туфли, и Хейне в таком наряде ровно в десять часов явился в канцелярию. Увидев его, капрал роты спросил:

— Что ты здесь делаешь?

— Явился к командиру роты для получения взыскания.

— А, так это ты тот самый шутник, который устроил скандал во время выдачи обмундирования? Ты что, собираешься предстать перед командиром роты в этом тряпье? У тебя, наверное, с головой не в порядке. — Капрал глубоко вздохнул. — Дуй, пока не поздно, в казарму и надевай форму. Пулей лети.

Хейне сбегал в казарму и вернулся в сером стальном шлеме и с винтовкой за плечами.

— Всемогущий Боже! — вскричал капрал. — Зачем ты приволок сюда это железо?

— Я думал, так полагается…

— Пусть думают лошади, у них головы побольше наших. Оставь этот дрын за дверью.

Капрал вошел в канцелярию, и Хейне услышал, как он сказал старшему сержанту:

— Там пришел курсант, который заставляет нашего командира ждать.

Хейне удлинил ремень винтовки и повесил ее на крючок на двери канцелярии. Потом постучался и осторожно открыл дверь. Внутри он увидел капрала, старшего сержанта, командира своего взвода и офицера с двумя звездочками на погонах. Наверное, это и есть командир роты, подумал он. Ротный только в пятницу вечером вернулся из отпуска, и новобранцы его еще не видели.

Хейне снял свой стальной шлем таким жестом, словно это был цилиндр, слегка поклонился в сторону ротного и сказал:

— Хейне из Гамбурга, к вашим услугам.

В комнате повисла напряженная тишина. Хейне посмотрел на присутствующих и увидел, что капрал отвел глаза, издав легкий стон. Старший сержант мрачно глядел в угол, а командир взвода, переминаясь с ноги на ногу, украдкой поглядывал на ротного.

Ротный улыбнулся. Он ответил Хейне в таком же духе:

— Разрешите и мне представиться — капитан-лейтенант Вегенер, командир вашей роты.

— Рад с вами познакомиться, — произнес Хейне.

— Я тоже очень рад. Должен вам сказать, что за все время моей службы еще ни разу не встречал более штатского человека, чем вы.

Хейне растерялся:

— Сожалею, что вел себя плохо.

— Вовсе нет, — возразил ротный. — Вы вели себя не плохо, а просто совсем не по-военному. Разве вам никто не сказал, в каком виде надо являться к командиру за взысканием?

— Никак нет.

— Ну хорошо, на этот раз я вас отпускаю, но если вы еще раз нарушите дисциплину, то простым разговором со мной не отделаетесь. Понятно?

— Так точно.

Хейне надел шлем, неумело отдал честь и вышел из комнаты с выражением исправного служаки на лице. На радостях, что легко отделался, он слишком сильно хлопнул дверью, и приклад винтовки громко стукнул.

Хейне хотел было в панике убежать, но тут в коридор вышел ротный:

— Разве вы не знаете, что винтовка для солдата — все равно что невеста? А вы собираетесь бежать, бросив ее на произвол судьбы.

Хейне поколебался, а потом сказал:

— Но ведь я оставляю свою невесту в хороших руках, господин капитан-лейтенант.

Ротный не выдержал и рассмеялся.

Под крючком, на который Хейне повесил винтовку, была прикреплена табличка: «Только для командира роты».

— Со мной, мой друг, вы можете себе позволить такие штучки, но с другими командирами настоятельно советую держать язык за зубами, а то неприятностей не оберешься.

Ротный как в воду глядел. Командир взвода и капрал припомнили Хейне все. Они не смогли забыть, как он представился ротному, а пуще всего их задело то, что он разговаривал с капитан-лейтенантом так, будто их вообще не существовало. Они придирались к нему по малейшему поводу, а повод предоставлялся довольно часто. Хейне стоически переносил все придирки, хотя ему приходилось чаще ползать, чем ходить. Он понимал, что главная причина их неприязни заключалась в том, что он умнее их, но это было слишком слабым утешением.

Тяжелые времена настали и для Тайхмана. В роте он был вторым по росту, и это сильно осложняло ему жизнь во время занятий по физической подготовке. Ему нужно было больше времени, чтобы лечь на пол и встать с него.

— Скоро мы обкорнаем эту жердь, — кричал Райман, капрал первого отделения, заставляя Тайхмана в одиночку маршировать вокруг учебного плаца с винтовкой на плече.

После двенадцати кругов у него язык лежал на плече, а Райман спрашивал:

— Небось думаешь, что к тебе придираются? Или считаешь, будто тебя заездили?

— Так точно, господин капрал, — с улыбочкой отвечал Тайхман. Он всегда улыбался, доводя этим Раймана до белого каления.

— Ошибаешься, друг мой, глубоко ошибаешься. Это тренировка, всего лишь тренировка.

Исключительно ради тренировки они заставляли новобранцев забираться по отвесной стенке, ползать по-пластунски и бегать многокилометровые кроссы в противогазах. Всякий, кто слегка откручивал фильтр, чтобы не задохнуться от своего собственного пота, получал три дня гауптвахты. Только ради тренировки они заставляли отделения взбираться бегом по крутому склону с примкнутыми штыками, а в самом крутом месте командир отделения кричал: «Ложись!» Во время подобных тренировок несколько человек обязательно получали штыковые ранения. После того как пострадавших отправляли в лазарет, старшина Земмлер, командир первого взвода, произносил традиционную речь о качествах, присущих немецким военным в целом и военным морякам в частности, и в каждом предложении не менее двух раз присутствовало слово «стойкость». Он стоял перед взводом, напустив на себя невинный вид, и добрым, сочувствующим тоном произносил:

— Товарищи, я хочу, чтобы вы меня правильно поняли. За эти три месяца я должен научить вас всему тому, чему в армии учат целый год. Строевая подготовка — очень важное дело, это азбука солдата, его алфавит, так сказать. И всякий, кто думает, что на флоте будет легче, глубоко ошибается. А теперь вернемся к нашим занятиям. Полагаю, что у вас, как у будущих офицеров, достаточно серого вещества в голове, чтобы понять, зачем вам нужна строевая подготовка. Выйдя из стен этого училища, вы станете образцовыми пехотинцами, я бы даже сказал, виртуозами пехотного дела. Можете в этом не сомневаться. Так что, пожалуйста, не усложняйте мне жизнь своим небрежным отношением к оружию.

После такого краткого вступления он отдавал команду надеть противогазы и примкнуть штыки, после чего снова начинался земмлеровский цирк.

После двух часов дополнительных тренировок новобранцы приходили в нужное Земмлеру состояние. И он заставлял взвод маршировать на плацу с песней «Как прекрасно быть солдатом…», а поскольку Тайхман все время улыбался, Земмлер приказывал ему бегать вокруг марширующего взвода кругами, подобно овчарке. После этого он велел ему пробежать еще три круга вокруг плаца, в то время как весь взвод ждал его. Тайхман постарался проделать эти три круга как можно быстрее. Но когда он выполнил задание и увидел лица своих товарищей, желание улыбаться у него пропало. Довольный своими педагогическими способностями, старшина Земмлер велел взводу разойтись.

После занятий Хейне сказал:

— А что ты хотел? Они получают двести пятьдесят марок в месяц без какой-либо надежды на повышение. Кто же согласится за такие деньги…

— Но они же садисты, — перебил его Штолленберг.

— О нет, — возразил Хейне. — Они просто тупые. Чтобы стать садистом, надо иметь голову на плечах. А это просто деревенские придурки. Впрочем, для такой работы — а ведь это тоже работа — только придурки и годятся. У них же нет никаких комплексов. Нужно помнить главное — все эти занятия совершенно бессмысленны. Поэтому и думать о них не имеет никакого смысла, а тем более переживать. В армии вообще лучше не думать. Чем меньше твоя выкладка, тем легче тебе маршировать. То же самое справедливо и для интеллектуального багажа. Запомните это. Когда вы думаете, вы демонстрируете капралам свое слабое место, в которое они так и норовят заехать своими сапогами. И вы же оказываетесь в дураках.

Хейне был доволен, что сумел объяснить ситуацию, но счастливее от этого он не стал.

Во время приборки Тайхман убирал сержантский зал отдыха. Это было место, куда нога сержантов ни разу не ступала. В свободное время они заваливались на койки и дрыхли, а вечера и выходные проводили в городе. Утром, в обед и вечером Тайхман в течение пятнадцати минут вытирал в этом зале пыль. На самом видном месте здесь стоял застекленный шкаф с книгами. Ключ от него был давно уже утерян, но это никого не волновало. От скуки Тайхман выучил заглавия стоявших там книг слева направо.

По субботам в училище была большая приборка. На каждую комнату отпускалось по три ведра воды, и сержанты строго следили, чтобы все они были разобраны. Тайхман приносил в зал свои три ведра и выливал воду на лужайку под окнами. Потом он сбрызгивал пол из старой консервной банки и протирал его шваброй, отчего казалось, что пол намочили, а потом вытерли насухо. Вся операция занимала не более десяти минут. Тайхман не боялся, что его застукают, поскольку дежурный сержант заходил сюда только в самом конце обхода. Но в третью субботу, когда с начала приборки не прошло еще и часа, в зал неожиданно нагрянул ротный.

— Вы — единственный человек в роте, который знает, как вытереть пол шваброй досуха. Уже закончили, да?

— Так точно.

— Ваша фамилия?

— Тайхман, матрос второго класса.

— Прекрасно, если понадобится сделать что-нибудь в моей квартире, я вас позову. Я смотрю, вы умеете работать быстро.

Командира роты любили. После разговора с ним Тайхману стало неловко. Конечно, всякий норовит увильнуть от работы, но ведь и ротный мог бы уделять больше времени курсантам. Впрочем, он только недавно женился. Он сам сообщил им об этом во время лекции, в которой, среди прочих вещей, сказал, что теперь при обращении к женам офицеров не надо называть чин их мужей. Некоторые новобранцы приветствовали его жену как фрау капитан-лейтенант. Жена командира пользовалась в роте большим уважением, может быть, потому, что была единственной женщиной, жившей в Денхольме. Но видели ее пока немногие. Бюлов назвал ее миловидной куколкой. Штолленберг в связи с этим заявил, что лучше бы она была не такой миловидной, тогда бы муж больше времени уделял своей роте, ибо, когда он появлялся на плацу, сержанты становились заметно добрее.

Однажды случилось чудо — капрал первого отделения Райман стал чуть ли не шелковым. Обычно, если ему случалось провести ночь в Штральзунде, на следующий день курсантам его отделения не было житья. Внешне Райман нимало не напоминал Аполлона, и общение с женщинами, очевидно, пробивало огромную брешь в его финансах. А может быть, и не только в них. Во всяком случае, на следующий день он всегда пребывал в ужасном настроении. Все его раздражало: дородного Шумермахера он называл «свиньей набитой», а худой Реберг, по его мнению, был «слишком ленив, чтобы есть». Но если место женщин в вечернем походе занимала бутылка, то на следующее утро ни ротный, ни взводный командиры не могли его найти. И первое отделение второй роты благополучно отсыпалось в кустах, пока не заканчивалось время занятий. К сожалению, Райман прикладывался к бутылке не часто.

И тогда Штолленберг решил помочь ему организовать свой досуг. Он попросил отца прислать ему ящик вина. Когда вино прибыло, Штолленберг спросил капрала, где бы он мог его хранить, ибо курсантам запрещалось держать в казарме спиртные напитки.

— Не могли бы мы поместить вино в вашей квартире, господин капрал? Я был бы вам очень признателен. А в качестве платы за эту услугу можете брать себе по бутылке в день.

— По бутылке в день? Я не ослышался, Штолленберг?

— Нет, не ослышались, господин капрал.

— Ну, тогда этого ящика хватит ненадолго.

— Мы достанем еще, господин капрал.

— Кто это — мы?

— Мой отец и я, господин капрал. Мой отец торгует вином.

— Ваша просьба удовлетворена.

Отдав дань Венере и вернувшись домой, Райман любил зайти в казарму и скомандовать:

— Всем встать! Вперед марш! Запевай!

И курсанты должны были петь: «С небес я спустился…» После этого он отдавал такую команду:

— Под кроватями марш, марш, песню запевай!

И из-под коек звучал хор: «В отчаянии прошу тебя, О Боже, услышь мою мольбу…»

Тому, кто пел громче всех, разрешалось первым вернуться в постель.

Теперь этому издевательству пришел конец. Райман, шатаясь, около полуночи забредал в комнату, где спал Штолленберг, и говорил ему:

— К черту этих шлюх, мой мальчик. Я хочу выпить. Могу я взять еще бутылочку, Штолленберг?

— Я польщен, что вино пришлось вам по вкусу, господин капрал, — раздавался с койки голос Штолленберга.

И на следующий день отделение Раймана отсиживалось в кустах.

За два дня до принятия присяги один парень был исключен из училища. Им оказался невысокий парнишка невинного вида из третьего взвода, по имени Премайер. Он получил письменное уведомление о том, что не обладает качествами, необходимыми для курсанта. Вместо того чтобы чистить на кухне кастрюли, он попытался залезть под юбку одной из кухарок и напоролся на верную жену.

Флотская карьера Премайера закончилась, даже не начавшись. Он же уверял товарищей, что ни в чем не виноват — просто заглянул не под ту юбку; он знал, что одна из кухарок любит подобные утехи, но, как благородный человек, не сообщил ее имени, когда его вызвали к ротному.

После этого в пище стало еще больше селитры, а занятия сделались еще более утомительными. В результате этого на следующий день сразу три человека из первого взвода попали в лазарет.

Первым оказался Тайхман. Когда отделение лежало на земле, и Райман скомандовал встать, Шумермахер, сын землевладельца из Вестфалии, ростом сто восемьдесят сантиметров и весом не менее ста килограммов, самый крупный и тяжелый курсант в роте, лежавший впереди Тайхмана, нечаянно наступил ему на руку.

В лазарете ее смазали йодом и забинтовали, но не успел врач закончить с ним, как появился Бюлов, у которого на бедре была штыковая рана, нанесенная курсантом, лежавшим рядом с ним. Часом позже три человека принесли Хейне — он был без сознания. Утром, во время стрельб, он упал в обморок. Врачи с ухватками мясников, закалывающих свиней, впрыснули ему лошадиную дозу сыворотки.

— Вам, наверное, за это дают медали, — сказал Хейне.

В ответ он получил дополнительную порцию сыворотки. Из перевязочной его вынесли на носилках. Но, несмотря на то что правая часть его груди раздулась и стала похожей на грудь крестьянской девушки, его отправили обратно на занятия. Если верить парням, принесшим его, он неожиданно упал во время стрельбы. Доктор назначил ему двухчасовой отдых в постели. В то же утро в лазарет поступил еще один курсант — его звали Форхёльцер, родом из Мюнхена, который во время занятий притворился, будто получил солнечный удар.

На обед был подан суп; он, как обычно, отдавал селитрой, хотя официально назывался ванильным супом. На второе была цветная капуста с картофелем и червяками, политая каким-то непонятным соусом. У Тайхмана оказался самый большой червяк — длиной семь с половиной сантиметров, что оказалось рекордом для роты. Тайхман решил попросить, чтобы ему дали другую порцию, но его даже не пустили на кухню. Сержант из столовой заявил, что после случая с Премайером курсантов не велено пускать на кухню. Тогда Тайхман собрал червяков у всех своих товарищей и, украсив цветную капусту дохлыми мухами, взял свою тарелку и отправился в канцелярию. У двери он поставил тарелку на пол, поскольку мог действовать только одной рукой, снял бескозырку и постучал.

— Да? — послышался голос.

— Матрос второго класса Тайхман просит разрешения войти.

— Входите.

Тайхман открыл дверь, взял тарелку и, поставив ее на пол в канцелярии, закрыл дверь, поднял тарелку и, щелкнув каблуками, произнес:

— Матрос второго класса Тайхман просит разрешения сделать заявление.

— В чем дело? — спросил старший сержант, напротив которого сидел старшина Земмлер; они пили кофе и курили.

— Прошу разрешения заявить, что мне не хватает выдаваемой порции.

— Что же ты тогда не ешь то, что у тебя в тарелке, черт тебя возьми?

— В цветной капусте черви, господин старшина.

— Так она еще и с мясом, а ты все недоволен, — заявил Земмлер. — А солдаты на фронте вообще почти не видят мяса.

— Прошу разрешения показать свою тарелку ротному командиру.

— Давай посмотрим, что там у него, — произнес старший сержант и принялся изучать содержимое тарелки. — Гляди-ка, прямо лох-несское чудовище какое-то, а не червяк, — сказал он Земмлеру, показывая ему самого длинного червяка.

Земмлер с восхищенным видом растянул его и сказал:

— А ведь он к тому же еще и живой. Это хорошо. Это означает, что он еще свежий. А в хорошем свежем червяке нет ничего плохого. У меня, например, при виде такого червяка только аппетит разыгрывается. В наше время, Тайхман, мы не устраивали скандалов из-за маленького червячка в тарелке.

— Но ведь он там не один, — возразил Тайхман.

— Мы это видим, — ответил старший сержант. — Оставь свою тарелку здесь, а сам иди в столовую и получи новую порцию. Я позвоню на кухню.

После обеда была устроена приборка, посвященная предстоящему принятию присяги. Ротный сам проследил за тем, чтобы все было сделано как надо. Тайхмана от тяжелых работ освободили. Когда рота выстроилась, ему велели отойти в сторону. Единственное, что ему доверили — это вытереть пыль.

— Когда закончите, зайдите ко мне в кабинет, — сказал ему ротный.

Тайхман ждал у дверей кабинета, пока оттуда не вышел старший сержант с расчетными книжками для всей роты, которые подписал командир. После этого Тайхману велели войти.

— У меня для вас особое задание. Вы — единственный человек в роте, которому позволяется появляться в городе до принятия присяги. Вы будете сопровождать мою жену. У меня нет времени — я должен присутствовать на совещании ротных командиров. А моей жене надо сделать кое-какие покупки, после чего вы пойдете с ней в кино. Билеты в кассе заказаны. Но помните, что вы идете в город по делу, а не для развлечения.

Тайхман улыбнулся:

— Слушаюсь, господин капитан-лейтенант.

— Погодите радоваться, вы еще не знаете моей жены. А теперь наденьте форму, и пусть старший сержант подпишет вашу увольнительную записку, а то вас не выпустят за ворота. Вот ваша расчетная книжка. В три часа вы должны быть у дверей моего дома. Вопросы есть?

— Нет, господин капитан-лейтенант.

— Ничего себе порученьице, — сказал Штолленберг, помогая Тайхману одеваться.

— Все объясняется очень просто, — вступил в разговор Бюлов, — жена офицера не может выходить в город без сопровождающего.

— Но здесь же не восток, — возразил Штолленберг.

— Дело не в этом, — пояснил Бюлов. — Это такая традиция. А флот держится на традициях. Кроме того, в портах и военных гарнизонах это не лишено определенного смысла. Если женщина хороша собой, к ней все цепляются, а жена ротного, скажу я вам, весьма пикантная штучка.

— Ты должен называть ее фрау и идти слева, а также избегать нецензурных выражений…

— И не забудь рассказать ей, что с нас тут дерут три шкуры, так что пусть почаще отпускает своего обожаемого муженька на работу, иначе мы все загнемся. Эх, жаль, что послали не меня, может, мне удалось бы объяснить ей, что тут с нами делают. Нет, конечно же выбрали самого юного в роте. И все потому, что ты выглядишь совершенно безобидным.

Без пяти три Тайхман стоял у двери дома командира роты. В полчетвертого он продолжал стоять. Вскоре по лестнице спустилась молодая девушка.

— Вы меня ждете?

— Нет, я жду фрау Вегенер.

— Так это я, — произнесла девушка и протянула ему руку. — Добрый день.

— Добрый день, сударыня, — заикаясь от смущения, произнес Тайхман — девушка была невероятно хороша.

— Тяжело вам пришлось, правда?

— Я уже давно никого не называл сударыней.

— Ах, вот в чем дело. Вы, наверное, приняли меня за ребенка. А я на следующий год уже стану совершеннолетней. Надо было дать мне знать, что ждете меня, я бы спустилась быстрее. — Она осмотрела его с головы до пят и сказала: — Пойдемте.

У ворот училища дежурный сержант с исключительной вежливостью поздоровался с фрау Вегенер, которая кивнула ему. После этого он принялся за Тайхмана. Фрау Вегенер стояла за воротами и ждала. Пока сержант внимательно изучал его пропуск и расчетную книжку, Тайхман разглядывал жену ротного. Она была стройной, изящной блондинкой, гораздо ниже его ростом. Ноги, пожалуй, несколько длинноваты, подумал он, но ей это идет. У нее была золотистая кожа, красивые, хрупкие с виду руки, от нее хорошо пахло, и вообще она…

— Пароль?

— Не знаю!

— Что? Называешь себя моряком, а сам даже пароля не знаешь?

— Мне никто не говорил, что я должен знать пароль.

— Надо было самому спросить. Сегодня пароль — «Переборка».

— Понял, господин сержант, — сказал Тайхман.

— Не забудешь до вечера?

— Никак нет, господин сержант.

— Повтори пароль.

— «Переборка», — произнес Тайхман и посмотрел на фрау Вегенер.

Она повернулась к нему спиной и играла с веточкой изгороди. Это были кусты шиповника с облетевшими цветками.

— Сними бескозырку.

Тайхман снял головной убор. Сержант проверил его стрижку.

— Надевай.

Тайхман водрузил бескозырку на голову.

— Покажи ногти.

Тайхман протянул ему свою забинтованную руку — ногтей не было видно.

— Другую руку.

Тайхман протянул другую.

— Мог бы и почистить.

— Как я могу почистить ногти с забинтованной рукой?

— Заткнись и не спорь со старшими, — велел ему сержант. — Когда идешь в город с дамой, твоя внешность должна быть безукоризненной, понял?

— Так точно, господин сержант.

Сержант принялся снова листать расчетную книжку. Фрау Вегенер повернулась к нему:

— Вы что, читать не умеете?

— Как мне понимать этот вопрос, фрау Вегенер?

— Так и понимайте. У вас, по-видимому, проблемы с чтением. Пока вы изучали эту книжку, я бы ее три раза прочитала.

— Я должен еще проверить внешний вид этого парня, фрау Вегенер.

— Я его уже проверила. Мы можем теперь идти?

— Да, можете, — ответил сержант и добавил: — Фрау Вегенер.

— Какой смешной этот сержант. Изображает из себя сыщика, который ловит сбежавшего заключенного.

— Да, фрау Вегенер, — кивнул Тайхман.

— Не надо называть меня фрау Вегенер. Я не обижусь, если вы будете звать меня просто по имени.

Тайхман рассвирепел. Сначала этот сержант со своим дурацким допросом, а теперь еще и эта кошечка! Вздумала над ним поиздеваться! Что бы такое сказать ей в ответ?

— Мой муж долго раздумывал, может ли он послать со мной матроса, ведь, согласно правилам, матрос не имеет права покидать свой пост до принятия присяги. Потому что если вы скроетесь от меня, то вас не смогут привлечь к суду за дезертирство.

«Ага, — подумал Тайхман, — она ждет, чтобы я ее успокоил: „Нет, фрау Вегенер, я от вас не убегу“. И еще она, наверное, ждет, чтобы я сказал, что ни один мужчина не смог бы от нее убежать».

И тут он услышал свой голос, произносящий:

— Служба есть служба.

— Я тоже так думаю. Можете взять у меня сумку. Так оно будет лучше смотреться.

И она отдала ему сумку, которая была пустой и весила не больше перышка; Тайхману казалось, что в руках у него ничего нет. Ручка сохранила еще тепло ее ладони; наверное, только на такое тепло она и способна, подумал он.

— Наверное, мне не надо идти наверх, меня сразу же узнают по забинтованной руке, — сказал он, надеясь, что она спросит, почему его рука забинтована. Но она даже не подумала спросить — его рана ее совсем не интересовала. «Мне-то какое до нее дело», — подумал он, начиная нервничать.

— Пожалуйста, не размахивайте сумкой — там лежит кошелек.

Он не нашелся что ответить; кровь прилила к лицу, как тогда, когда его осматривал сержант. Он взглянул на нее и увидел, что ее глаза смеются.

— Видите, я доверила вам все свое состояние, — сказала она.

Тайхман попытался придумать ответ, что-то вроде: «В вашем кошельке не может быть много денег — что-то он больно легок». Но тогда она может ответить: «Банкнот в тысячу марок совсем ничего не весит», — и он опять окажется в дураках.

— Впрочем, вряд ли это можно назвать состоянием, Должна вам признаться. С такими деньгами вы далеко не уйдете. Но я уверена, что вы и не захотите уйти. А теперь расскажите мне, что сказали ваши друзья, когда узнали, что вам придется сопровождать меня.

— Конечно же они мне позавидовали, — признался Тайхман.

— Когда вернетесь вечером домой, скажите им, что завидовать было нечему.

Она произнесла эти слова так, как будто это само собой разумелось. Но у Тайхмана создалось ощущение, что она и сама в это не верит.

— Пойдемте немного быстрее, а то опоздаем к началу. Я хочу посмотреть выпуск новостей. Или вы устали? У вас же сегодня утром были стрельбы, правда?

— Да, фрау Вегенер. Но я не устал. От стрельбы не устаешь.

Она принялась задавать ему вопросы, и он неожиданно для себя заговорил о том, как их кормят. О селитре он не упоминал, зато рассказал о червях в капусте. Еда, конечно, неплохая, но какая-то безвкусная; на обед дают много, но времени на еду выделяют мало, а после тренировки ужасно хочется есть.

Фрау Вегенер ужаснулась, услыхав о червяках, и обещала сообщить об этом мужу. Тайхман сказал, что делать этого не стоит — он не хочет, чтобы она думала, будто он завел с ней этот разговор только для того, чтобы она передала его мужу.

— Я знаю. Но должна же быть какая-нибудь польза от нашей прогулки для вас и ваших друзей.

У кинотеатра она дала ему деньги, чтобы он выкупил билеты, пока она займется покупками. Но когда он подошел к кассе, какой-то офицер велел ему встать в очередь. Тайхман хотел было сказать ему, что билеты заказаны его ротным командиром и ему надо только заплатить за них, но какое-то странное чувство заставило его подумать, что если у него не будет билетов, когда вернется фрау Вегенер, то ей самой придется их выкупать, и эта мысль почему-то доставила ему радость.

Когда фрау Вегенер вернулась, он все еще стоял в очереди. Она подошла к кассе и забрала билеты. Их места оказались в ложе. Служитель не хотел пускать туда Тайхмана — в кинотеатре было всего две ложи, и они предназначались только для офицеров. Тогда фрау Вегенер послала за управляющим. Когда она разговаривала с ним, Тайхман увидел, что глаза у нее зеленые, как у кошки.

Они заняли свои места, и она вручила ему пакетик с маленькими булочками с изюмом.

— Только ешьте тихо.

Они сидели в левом углу левой ложи. Тайхман делал вид, что смотрит на экран, а сам украдкой разглядывал ее профиль. Фильм был смешной, и зрители смеялись. Фрау Вегенер тоже смеялась, а когда кидала взгляд на Тайхмана, он делал вид, что смотрит на экран, и тоже смеялся вместе со всеми, но, когда она поворачивала лицо к экрану, снова начинал разглядывать ее.

Наконец, фильм закончился.

— Хорошая картина, — сказала фрау Вегенер, — но неужели она вас так увлекла, что вы позабыли о булочках?

— А можно я возьму их с собой в казарму? — спросил Тайхман.

— Хотите угостить товарищей?

— Да, — ответил Тайхман, радуясь, что она на него не смотрит.

По пути домой они обменялись лишь несколькими фразами. Матросы, мимо которых они проходили, наверняка удивлялись, как это ему удалось подцепить такую кралю, а сержанты ломали голову, почему это дама гуляет с нижним чином.

Часовой у ворот без слов пропустил Тайхмана и обратил внимание только на фрау Вегенер. Они прошли уже метров сорок, когда он, наконец, сообразил крикнуть:

— Пароль?

— Ради бога, крикните «Переборка», — подсказала фрау Вегенер.

Тайхман обернулся и крикнул:

— Переборка!

Он пошел было вперед, но вдруг заметил, что его спутница застыла на месте. Ее глаза загорелись и позеленели.

— Что случилось, фрау Вегенер?

— Ничего. Я кое-что вспомнила. А ну-ка, крикните, пожалуйста: «Катались бы вы лучше в своей ванне, придурки!»

До Тайхмана не сразу дошло. Но, осознав, что деваться некуда, он сказал:

— Вы же не жена командира порта!

— Да, но жена командира порта — моя хорошая подруга, и я была вместе с ней в лодке, когда вы нас обругали.

Он начал объяснять, что их ял должен был уступить ему дорогу. В качестве доказательства сослался на правила дорожного движения. Она выслушала его лекцию, не перебивая, а когда его аргументы истощились, спросила:

— Вы все сказали?

И тут только до Тайхмана дошло, что надо было сделать. Эта мысль уже мелькала в его мозгу, но он не хотел ее замечать.

— Сожалею, что нагрубил вам, и прошу прощения, фрау Вегенер.

— С этого и надо было начинать. Тогда бы вы могли обойтись и без лекции. Мне было бы очень неприятно осознавать, что вы знаете только правила дорожного движения и совсем незнакомы с правилами вежливости. Но забудем об этом. Честно говоря, я совсем не обиделась и не стала бы просить у вас письменного извинения.

— Знали бы вы, как трудно оно мне далось!

— Я вижу, вам с трудом даются самые разные вещи. Кстати говоря, ваше так называемое покаянное письмо было просто оскорбительным. Надеюсь, вы это понимаете?

— Да, понимаю.

— Моя подруга мне его показала. Скажу вам правду. Она собиралась прочитать это письмо своему мужу, но мне удалось убедить ее не делать этого. А то бы вам досталось. Только не делайте из этого далекоидущих выводов — я вас совсем не знаю.

— Все равно, спасибо вам.

— Забудьте об этом. Впрочем, благодаря этому письму я знаю, как вас зовут, господин Тайхман. У меня отличная память на имена. Вам надо было представиться с самого начала. Тогда я знала бы, с кем имею дело.

— Прошу прощения.

— Не стоит. Должна заметить, что после той истории вы изменились к лучшему. Я бы в жизни не догадалась, что вы способны оскорбить женщину. Но может быть, я ошибаюсь?

— Не думаю.

— А что вам еще остается?

Они рассмеялись.

Фрау Вегенер протянула ему руку:

— До свидания, господин Тайхман. Если я захочу научиться ходить под парусом, то приглашу в учителя только вас.

— Отлично и тысяча благодарностей.

— За что? За исключением кино, других удовольствий вы не получили.

Тайхман отошел уже на несколько шагов, когда она окликнула его:

— Эй, вы забыли свои булочки.

Он вернулся и забрал из ее сумки булочки.

— Вы забыли самое важное, — сказала фрау Вегенер.

Тайхман хотел ответить, что самое важное не это, но промолчал. Вместо этого предложил:

— Давайте я отнесу вашу сумку наверх.

— Благодарю вас, не надо. Вон идет мой муж.

— Ну как, все прошло благополучно? — спросил ротный.

— Да, господин капитан-лейтенант, — ответил Тайхман.

Ротный поцеловал жене руку и взял у нее сумку. Они стали рядышком подниматься по лестнице, потом Тайхман увидел, как на втором этаже закрылось окно.

Ночью он съел все булочки. Он съел их сам — медленно и тихо, чтобы никто не услышал; так прошла ночь.

Хейне провел шесть дней в лазарете. Одного было вполне достаточно; остальные пять он просто притворялся больным. Утром у него была температура 37,7, а вечером — 38,3. Он натирал термометр шерстяным носком, пока не получал нужную температуру, а когда к нему заходил доктор, кашлял ему прямо в лицо. На седьмой день утром он доложил о своем выздоровлении в канцелярию роты. Здоровье его настолько поправилось, что в тот же самый день он ухитрился одним из первых получить увольнительную в город, а в воскресенье участвовал в финальном матче батальонного чемпионата по гандболу.

Хейне собирался отправиться в Штральзунд вместе с Тайхманом и Штолленбергом. В два часа дня первая группа уходящих в увольнение подверглась проверке, но пройти ее сумел только Хейне. Тайхмана, Штолленберга, Бюлова и Шумермахера отправили переодеваться. Последние трое нацепили галстук-бабочку; галстук Тайхмана тоже не понравился сержанту. Хейне же заранее заказал себе галстук на резинке. Его не надо было многократно складывать, чтобы завязать узлом, достаточно было только застегнуть сзади резинку — и готово. У этого галстука был только один недостаток — если сержант случайно заметит, что он на резинке, то три дня гауптвахты обеспечено.

Хейне решил подождать друзей и отправиться в город после второй проверки. Он пришел в комнату Тайхмана, где они уселись, положив ноги на стол и закурив, и принялись обсуждать, удастся ли им выиграть завтрашний гандбольный матч. Потом Хейне попросил их рассказать о том, как прошла церемония принятия присяги.

— Ты ничего не потерял, — сказал Тайхман, — по крайней мере, утром. Но нам тебя очень не хватало днем, когда мы одни играли против четверых.

— Но ведь вы выиграли.

— Ну да, еле-еле — со счетом десять — восемь, — заявил Шумермахер.

— Тайхман же с Бюловом не играли.

— Ничего, завтра выиграем. Церемония принятия присяги была так себе, — заметил Тайхман. — В восемь нас повели в церковь: протестантов — в свою, католиков — в свою. Но тем, кто не хотел, можно было и не ходить.

— Держу пари, если мы станем играть так же плохо, как в прошлый раз, то победы нам не видать, — вздохнул Шумермахер.

— Католиков вел командир первой роты, протестантов — наш ротный. Мы все пошли в церковь, даже ребята из Наполаса.[1] Дома остался только парень из Вены — он воспитывался в иезуитском колледже и заявил, что в Бога не верит…

— Снимаю перед ним шляпу, — перебил его Хейне.

— Зато, пока мы были в церкви, ему пришлось подметать асфальт вокруг казарм и носить на учебный плац горшки с лавровыми деревьями и другими растениями, украшая его к церемонии.

— А ведь он хороший вратарь, — сказал Шумермахер.

— Мы дошли строевым шагом до церкви Николая — довольно красивой с виду — и сначала слушали орган.

— Органная музыка всегда прекрасна, — заметил Бюлов, — что бы на нем ни играли.

— Пастор устроил настоящее представление, — продолжал Тайхман. — Он поджимал губы и делал размашистые жесты, впрочем, с моей точки зрения, он говорил слишком громко. От этого я не стал более набожным.

— Не мог же он шептать, — возразил Штолленберг, — церковь ведь большая.

— Тоже мне Эмиль Великодушный нашелся. Вечно он всех защищает, — сказал Хейне.

— Я никого не защищаю. Я говорю, как было, — возразил Штолленберг, слегка покраснев.

— Давайте лучше обсудим нашу завтрашнюю игру, — предложил Шумермахер.

— Пастор рассказал нам историю одного молодого человека, которого назначили знаменосцем, и он написал об этом матери. Впрочем, он написал ей целых три письма, и в каждом просил любить его. Только мы так и не поняли, за что она должна его любить — за то, что он знаменосец, или за то, что он ее сын.

— Такой рассказ есть у Рильке, — заявил Штолленберг.

— Ты всегда все знаешь, — подколол Хейне.

— А я и не знал, что Рильке был таким хорошим солдатом, — произнес Тайхман.

— Да не был он никаким солдатом, просто писал хорошие стихи, — возразил Хейне.

— Как бы то ни было, рассказ пастора оказался совершенно не к месту, ведь на флоте нет знаменосцев, — произнес Шумермахер. — А теперь давайте, наконец, поговорим о гандболе.

— После этого, — продолжил рассказ Тайхман, — снова зазвучал орган, а потом пастор стал молиться, и мы совершенно растерялись, не зная, надо ли вставать или можно слушать сидя.

— Представляю, какое это было зрелище для богов, — усмехнулся Хейне.

— Боюсь, что мы все-таки проиграем.

— В гитлерюгенде нам не говорили, когда надо вставать, а когда не надо, — сказал Тайхман.

— Мы завтра точно проиграем, если не выложимся до конца.

— И тогда ротный подал нам знак встать.

— И мы встали.

— Потом заиграли гимн, но мы не пели, поскольку никто не знал слов, и он быстро закончился. Церемония в Денхольме оказалась простой формальностью. Все роты выстроились на плацу, в центре которого стояла трибуна, с обеих сторон украшенная зеленью. На эту трибуну поднялся наш ротный и произнес речь в старомодном стиле; от каждой роты выделили по одному человеку, чтобы они держали флаг. После этого мы произнесли слова присяги, стоя по стойке «смирно», что было хуже всего. В конце церемонии заиграл оркестр — это был самый запоминающийся момент.

— Всегда приятно послушать марш, — сказал Хейне.

— И органную музыку, — добавил Бюлов.

Шумермахер снова завел речь о предстоящем матче, но тут раздался свист сержанта — начиналась вторая проверка.

Тайхмана, Штолленберга, Бюлова и Шумермахера снова завернули.

В три часа повторилась та же история. В добавление ко всему дежурный сержант нашел, что на бескозырке Тайхмана плохо натянута ленточка.

— Я больше не пойду, — сказал Тайхман.

Через полчаса Штолленберг, Бюлов и Шумермахер благополучно прошли проверку. Когда им выдали пропуска, дежурный сержант сообщил, что ротный просил прислать ему несколько матросов для управления яхтой. Тайхман, Штолленберг и Бюлов вызвались помочь ротному, но дежурный забраковал Тайхмана:

— Ты не подходишь. Ты ведь даже нормально одеться не можешь — куда уж тебе на яхту!

Он велел двум другим надеть плавки и спасательные пояса и идти в док. Тайхман решил посмотреть, как они будут ходить под парусом, и отправился с ними.

В доке уже работало девять человек, которые, мешая друг другу, готовили яхту к выходу в море.

Один старый моряк, постоянно работавший в доке, показал, как надо привязывать парус, другие не согласились с ним и бросили работу, предоставив ему делать все самому.

Вскоре появились два офицера и две дамы.

— Кто из них жена нашего ротного? — спросил Штолленберг.

— Та, что стоит справа.

— Худая, как палка, — заметил Бюлов.

— Ганс, ради бога, испарись — вот этот хмырь с четырьмя нашивками — командир порта, а рядом с ним, надо думать, его жена.

— Ну вот еще!

Но ему не пришлось прятаться от них — дамы даже не посмотрели в его сторону.

Штолленберг, Бюлов и Шумермахер поднялись на борт. Яхту взял на буксир моторный катер. Тайхман сидел на конце мола и наблюдал, как на яхте подняли паруса, и она взяла курс на Хиддензее.

В десять часов они вернулись в казарму и рассказали, как прошел день. Хейне жалел, что отправился в город, а Тайхман притворился, будто спит.

В воскресенье днем командир училища с женой и детьми, а также командиры рот с женами присутствовали на гандбольном матче между командами первой и второй рот. Это была грубая игра; присутствие дам не помешало игрокам проявить свои животные инстинкты. Судья не обращал внимания на грубые приемы — свистел он редко и по большей части совсем не тогда, когда было нужно. Игра больше напоминала драку — игроки выбивали друг другу зубы и ломали ребра, а зрители бешено аплодировали.

Вторая рота выиграла со счетом 16:10. В награду капитан-лейтенант Вегенер пригласил всю команду — за исключением Шумермахера, которого удалили с поля за неспортивное, поведение, — на пикник по случаю дня рождения его жены, который должен был состояться через три недели в Хиддензее.

Глава 3

Я очень хочу выпить с тобой, Тайхман, ха-ха, это ложь, наглая ложь, но звучит хорошо. Ваше здоровье. «Приложись к бутылке, Ганс», — сказал старпом. Может, он и свинья, впрочем, тут и сомневаться нечего, но что мешает свинье иногда высказывать дельные мысли? Ты тоже свинья, Тайхман, не возражай, но самая большая свинья лежит сейчас в дамской палатке на острове Хиддензее. Да, ты лежишь там, а у меня здесь твой свитер и туфли. Да, они со мной, я могу их потрогать, могу выбросить, потом снова принести сюда, потом опять выбросить и опять принести — вот в чем загвоздка; я должен принести их — сами они ко мне не придут; никто никогда не приходил ко мне по собственной воле. Тебе ведь очень тоскливо в палатке; быть может, ты даже считаешь часы и думаешь: «Я не могу заполучить его даже в свой собственный день рождения, как это глупо. И все потому, что муж обещал этим парням пригласить их на мой день рождения в Хиддензее, причем мы начнем отмечать его в полдень в субботу и закончим в воскресенье вечером, устроим пикник, разобьем палатки — сделаем все, что полагается». Да, именно об этом ты и думаешь, и ни о чем другом. А может быть, твоя соседка, подруга с мальчишеской фигурой, рассказывает тебе, как скучно все время спать с одним и тем же мужчиной. «Я верна ему», — говоришь ты. «До поры до времени», — отвечает подруга. «Мне это не трудно», — говоришь ты. «Потому что у тебя не было других мужчин», — возражает она. «Он делает все так, как мне хочется, — говоришь ты. — Я совершенно удовлетворена». — «Расскажи мне об этом», — просит подруга. «Нет-нет, я очень устала», — отвечаешь ты. «Ты лжешь, но что еще ты можешь сказать? Тебе надо попробовать с другими мужчинами», — советует подруга. «Их много, — говоришь ты, — но ни один меня не интересует». А подруга спрашивает: «Неужели? Послушай, дорогая, меня они тоже мало интересуют, понимаешь, что я хочу сказать?» И тогда ты говоришь: «Помнишь того мальчишку, который потерял из-за меня голову, но я его так пнула, что он растянулся на земле». Это правда. Это был хороший пинок, быть может, мишень и не заслуживала такого хорошего пинка. Но этим дело не закончилось. Увидев, что твой удар попал в цель и парень свалился на землю, ты еще наступила на него ногой. Но подруге ты об этом не говоришь. Ты попрала его своей туфелькой, да, Тайхман, а ведь ты уже имел дело с женскими туфлями. Чем все это закончилось? Не помню. Но зато хорошо помню, с чего началось. Пей, Тайхман, пей. Ты еще не напился вдрызг, ты выпил слишком мало, а память у тебя хорошая. Потребуется время, чтобы все забыть. Жаль, что нельзя завернуть кран своей памяти, как заворачивают кран с водой. Он все капает и капает, как бы сильно ты его ни крутил; быть может, он будет теперь капать постоянно, до конца твоей жизни. Так что пей и топи свою память в вине. Топи ее, свою прекрасную память. Все началось из-за моей руки. Из-за нее меня и отправили в город сопровождать тебя и отвести в кино. Ты ведь знаешь об этом, правда? Да и во второй раз я ходил с тобой не по своей воле. Ротный разрешил нам по воскресеньям, когда мы ходим в увольнение, носить бескозырки с ленточками. А у меня ее не было; да я и в город-то не попал — не пропустили на проходной. В воскресенье утром все нацепили свои бескозырки с длинными лентами и ушли, а в понедельник, в час ночи, неожиданно нагрянул старший сержант и стал проверять наши рундуки. На всех бескозырках, кроме моей, оказались длинные ленты, хотя понедельник-то наступил всего час назад. Но сержант заявил, что это непорядок, и в наказание устроил утром дополнительное занятие по строевой подготовке. Меня от него освободили. И тогда ротный велел мне отвезти белье в прачечную. Я рассказал тебе об этом, толкая перед собой тележку с бельем. Ты шла по правую руку от меня. Ты дразнила меня тем, что без тебя меня всегда задерживают на проходной, а с тобой пропустили без лишних слов. И теперь вас не будут пускать в город одного, сказала ты и рассмеялась. В прачечной тебе сказали, что стирка займет три часа — гораздо больше, чем обычно. И ты ответила, что ничего, подождешь. Потом ты вложила мне в руку талоны на пирожные и назвала кафе, в котором я должен ждать тебя. Среди талонов оказалась сложенная бумажка в двадцать марок. Не знаю, дала ли ты мне ее специально, или она оказалась среди них случайно. Потом я подумал, что, наверное, ты сделала это намеренно, и это подтвердили твои слова: «Закажите себе кофе и пирожное или что вы там еще захотите». Но ты увидела мое лицо — ведь я никудышный актер — и добавила: «И закажите что-нибудь сладкое для меня, ну, может, кусочек торта с пьяной вишней, если он у них еще продается. Я иду в парикмахерскую и буду в кафе через полчаса». И прежде чем я успел что-то сказать, ты ушла. Я оставил тележку в прачечной и отправился в кафе. Я заказал бутылку минералки и заплатил за нее из своих денег. Когда ты минут через пятьдесят пришла из парикмахерской, ты была очень красивой и разозлилась, увидев, что на моем столе нет ничего, кроме минералки. Ты положила мне на тарелку кусочек торта, и те же самые люди, которые, когда я вошел в кафе, смерили меня презрительным взглядом, желая дать мне понять, что нижним чинам здесь делать нечего, чуть не свернули себе шеи и, вылупив глаза, глядели на нас. Мы очень мило провели время. По крайней мере, мне так показалось. Как хорошо было сидеть рядом с тобой и слушать твой чувственный голос, в котором иногда проскальзывали ироничные нотки. У твоих духов был пряный, дурманящий аромат, а твои губы и руки и… Ты еще совсем ребенок, Тайхман, вот и все, ха-ха-ха. Но когда ты напиваешься, ты быстро взрослеешь. За твое здоровье, ребенок! Ты рассказала мне о своем детстве, школьных годах и о том, как ты написала шпаргалку с алгебраическими формулами, а когда учитель застукал тебя, засунула ее под кофточку и застегнула «молнию». Когда учитель посетовал, что он не женщина и не может вытащить у тебя эту шпаргалку, ты ответила: «Я уверена, что, если ли бы вы были женщиной, у вас никогда не возникло бы желания расстегнуть „молнию“ на моей кофточке». Весь класс рассмеялся, а учитель вспыхнул и заявил, что он порядочный человек. И ты сказала, что на это и рассчитывала. Так, по крайней мере, ты мне рассказала. У меня хорошая память, даже после четвертой бутылки. Потом мы говорили о музыке — единственном виде искусства, в котором я разбираюсь. Ты это очень быстро поняла и о литературе и живописи больше не заикалась. Ты не хотела, чтобы я блефовал и предстал перед тобой дурак дураком. Ты, оказывается, умеешь быть тактичной. Наш разговор стал более интимным. Для тебя это, наверное, было вполне естественным. А для меня — нет. Я не привык к таким разговорам. Я не умею разговаривать с женщинами на такие темы. К тому времени ты была для меня не девочкой, а женщиной. А когда пришло время забирать белье из прачечной, ты спросила, не проголодался ли я и не хочу ли взять для своих друзей булочек с изюмом. Тогда я рассказал тебе правду. Я не хотел снова врать тебе, наверное, потому, что ты была красива, а красота вызывает у меня что-то вроде благоговения — я перед ней преклоняюсь. А может, и потому, что ты была ко мне добра и разговаривала со мной, семнадцатилетним парнем, как с равным, хотя я был простым матросом. А может быть, ты со всеми молодыми людьми так обращаешься. Впрочем, не обманывай себя, Тайхман, не лги себе. Все эти объяснения — чистая ложь. Ты решил признаться ей, поскольку у тебя мелькнула искра надежды. И это было хуже всего — пей, Тайхман, пей и топи эти воспоминания. Я сказал тебе, что меня совсем не интересовало кино, и я не съел ни одной булочки совсем не потому, что хотел отнести их своим друзьям — просто все время смотрел на тебя, а не на экран. Это была правда. Но, признавшись тебе, я сразу же понял, что не надо было этого делать, а ты, наверное, тут же увидела, что я это понял. Но ты просто подняла брови, эти твои прекрасные дуги над глазами, черт бы их побрал, и равнодушным тоном, с небрежностью, которая совершенно парализовала меня, — мои слова, наверное, отскакивали от тебя, как камешки от стены, — сказала, что пора идти. И официантке: «Господин хочет расплатиться». Я заплатил по счету. Мои глаза, наверное, сказали тебе больше, чем слова. Но эта мысль пришла мне в голову на обратном пути, когда было уже слишком поздно. Я катил тележку, ты шла по левому тротуару, между нами сновали машины и люди. Ты шла очень быстро. Когда я останавливался на переходах, мне приходилось потом ускорять шаг, чтобы догнать тебя. Потом я намеренно отстал, но ты ни разу не обернулась. Из таверны вывалились несколько пьянчуг и уставились на тебя. Они просто стояли и глазели. Много бы я дал, чтобы кто-нибудь из них заговорил с тобой или попытался облапить. Уж я бы ему показал. Я бы избил его до полусмерти, если бы ты захотела. Тогда бы тебе пришлось сказать мне спасибо. Но никто из забулдыг даже пальцем тебя не тронул; как и я, они глядели тебе вслед, только я был трезв, а они пьяны. В Денхольме ты пошла к дому по тропинке — так было короче. Мне же пришлось тащиться по дороге. Чтобы догнать тебя, я побежал, делая вид, что мне просто интересно пробежаться с тележкой. Мы миновали учебный плац. Чтобы не смотреть на меня, ты поглядела направо и, завернув за угол, обмерла от страха — перед тобой стоял солдат и кричал на весь плац: «Я не ухаживаю за твоей невестой — я забыл ее почистить». Это был мой друг Форхёльцер. Он давал сольный концерт. Он маршировал строевым шагом по плацу с винтовкой на плече. За ним шел сержант; через каждые десять шагов Форхёльцер останавливался и выкрикивал фразу о невесте. Он произносил слова громко и четко — за этим следил сержант. Когда Форхёльцер приближался к казарме, матросы отходили от окон, чтобы он их не видел; смеяться им не хотелось. Ты же сделала вид, что тебе очень смешно. И тогда я впервые убедился, что ты действительно можешь нам чем-то помочь. На следующий день ротный вызвал сержанта в канцелярию и орал на него так, что было слышно в холле, и все знали, кого сержант должен за это благодарить. Ты вошла в дом и попросила швейцара занести белье. Я оставил тележку и отдал ему сдачу с двадцати марок, добавил столько же своих денег, сколько потратил твоих, только вот талоны на пирожное мне было нечем восполнить. На этом наше знакомство закончилось, подумал я. Но я ошибался.

Еще дважды ротный посылал меня отбуксировать лодку, на которой ты и твоя подруга ходили в Хиддензее, поскольку ветер в это время был слишком силен для неопытных моряков. Из этого я заключил, что ты не пожаловалась на меня, и надеялся, что твоя реакция на мое неуклюжее… нет, непрошеное — признаемся себе в этом — признание была простым капризом. Дважды я поднимал парус и буксировал твою лодку в устье гавани. И оба раза ты посылала меня назад. «Но вы можете подождать», — говорила ты оба раза. Я ждал у конца мола, когда вы вернетесь, а затем брал вас на буксир и доставлял в порт. И не моя вина в том, что мне пришлось сопровождать тебя и в третий раз, поскольку твой муж пришел в док попрощаться с тобой. Твоя подруга собиралась провести несколько дней в Хиддензее и думала, что ты составишь ей компанию. По дороге я не проронил ни звука. Твоя подруга, жена командира порта, у которой были все основания не разговаривать со мной, несколько раз пыталась втянуть меня в разговор, но ты самым бесхитростным образом пресекала эти попытки. Ты должна признать, что я вел себя как подобает. На Хиддензее ты попросила подождать тебя. Я удивился, поскольку думал, что ты собираешься остаться на острове со своей подругой. Через четыре часа ты вернулась, села в лодку и велела мне отчаливать. Впервые после нашего разговора в кафе мы оказались одни. Я хотел попросить тебя забыть то, что я сделал, но, когда я произнес: «Фрау Вегенер», ты перебила меня и спросила, хочу ли я сообщить ей что-нибудь касающееся управления лодкой. Я ответил: нет. «Тогда молчите, — велела ты. — Вам приказано отвезти меня на Хиддензее и назад. Развлекать меня приказа не было». Именно так ты и сказала. И все мои надежды рухнули. Ветер крепчал, и наша лодка рывком перешла с правого галса на левый. Ты потеряла равновесие и чуть было — впрочем, я не уверен в этом — не свалилась за борт. В любом случае мне надо удержать тебя. Я не собирался дотрагиваться до твоей груди. «Если вы дотронетесь до меня еще раз, я доложу о вашем поведении ротному командиру». Услышав это, я еле сдержался, чтобы не выкинуть тебя за борт. Ты почувствовала это, и мне показалось, что впервые меня испугалась. И в то же самое время я понял, что ты мне никогда не простишь своего испуга. Мы больше никогда не встретились бы, если бы ротный не велел мне снова отвезти белье в город; в конце концов, я знал, где находится прачечная. Увидев меня у двери, ты не удивилась. До этого ты вела свою игру безупречно, и вот случился первый прокол. Я понял, что ты сама попросила ротного послать меня. Я увидел твою спальню, хуже того, я увидел твою ванную. Ты велела мне засунуть белье, твое грязное белье, в сумку. У тебя под платьем сползла с плеча бретелька, и ты засунула туда руку и подняла ее. Раньше ты отвернулась бы, — ты умеешь быть очень тактичной. Когда в первый наш совместный поход в город сержант осматривал меня, ты отвернулась. И даже более того. Теперь же ты, забыв всякий стыд, дразнила меня. Но это было еще не все. Пока я в ванной запихивал белье в сумку, ты ушла в спальню и вернулась, завернувшись в простыню, и бросила мне белье, которое ты только что с себя сняла. Потом ты вышла из ванной, чтобы дать мне время… В том, что случилось потом, не было ничего нового, ровным счетом ничего — просто еще одна вариация на старую тему. Теперь все кончено, и я чувствую себя круглым дураком, потому что поддался тебе. Может быть, во всем виноват мой возраст — сначала я выпью, если ты не возражаешь, иначе я так никогда и не доберусь до конца. Проклятье, почему я все время думаю об этом, ищу оправдания себе и ей, этой чертовой сучке, которая выглядит совсем невинной девушкой. Может, мне станет лучше, когда я допью эту бутылку. Наверняка станет. Мало-помалу я научусь тебя ненавидеть. К черту свитер и туфли. К черту всю эту историю. Надо выбросить ее из головы. Раз и навсегда. И никогда больше я не клюну на твое кокетство. Как бы ты ни старалась. Даже если ты будешь завлекать меня, как накануне своего дня рождения, когда ты неожиданно снова стала со мной ласковой. Из-за этой ласки я подумал, что ты перестанешь наказывать меня и забудешь, что произошло между нами. Может, ты сменила гнев на милость из-за того, что я никому не разболтал о твоем бесстыдном поведении. Разве я мог знать, что это очередное притворство? Я-то принял все за чистую монету. А не то я сказался бы больным, чтобы не ездить на этот пикник на Хиддензее. Утром мы вместе с ротным отправились туда на моторном баркасе. Мы нашли места для палаток и разбили их там, где трава была густой и шелковистой. Твою палатку мы поставили на опушке соснового леса. Капитан сказал мне, что под шелест ветвей дамы будут крепче спать; что ты думаешь об этом? «А может быть, они побоятся спать здесь», — предположил я. «Только не моя, — ответил он, — да и другая тоже жена моряка». — «И все равно, господин капитан-лейтенант, — сказал я, — шелест ветвей не заставит их крепче спать». — «Почему вы так думаете?» — «Ну, если дамы пугливы, значит, им чужда романтика». — «Наверное, вы правы. Я что-то не замечал романтических чувств у своей жены. Я бы даже сказал, что подобные вещи ей совершенно чужды. А вы, я вижу, разбираетесь в женской психологии. Теперь я понимаю, почему моя жена всегда просит, чтобы на яхте с ней ходили именно вы, ха-ха-ха». А потом мы вернулись в Денхольм. Ротный велел мне привязать парус и опробовать яхту, чтобы позже все прошло без сучка без задоринки. В три часа дня я вернулся из пробного плавания. Отъезд был назначен на четыре. Поднявшись на борт, ты поздоровалась со всеми членами команды и каждому пожала руку. Я тем временем возился с главным фалом. Я тоже могу быть тактичным! Ты подошла ко мне, протянула руку и спросила: «Вы меня не заметили, да?» Ты спросила это так ласково, что слова прозвучали как дружеская шутка. Незадолго до отплытия ты сказала мужу: «На улице теплее, чем я думала, оставлю-ка я свитер и туфли дома и надену лучше брюки, на природе в них удобнее». И ты спустилась вниз. Потом появилась со свитером и туфлями под мышкой. «Пусть вот этот большой парень отнесет их на берег. Он быстро бегает, даже с тележкой, не правда ли, господин Тайхман?» Твой муж сказал: «Хорошо, отнесите эти вещи в эллинг, да побыстрее». Когда я уходил, ты подошла ко мне поближе и с самой обольстительной из своих улыбок сказала: «Отнесите их лучше домой, зачем им лежать на виду у ваших товарищей, заходящих в эллинг? И не торопитесь, мы подождем». Эллинг располагался метрах в ста от причала, а твой дом — в семистах. Чем дальше я бежал, тем яснее мне становилось, что ты вновь меня одурачила. Я побежал медленнее. Потом перешел на шаг. Дойдя до казармы первой роты, я поднялся на третий этаж, из окна которого была хорошо видна гавань. Яхта ушла уже далеко от берега. Вы, должно быть, снялись в большой спешке. Твой муж, верно, и не заметил, что одного члена команды не хватает. Если ты ему не сказала об этом, он и не узнал. Когда я убегал, он был внизу. Вот и вся история. Если вдуматься, все это ерунда, сущая ерунда. Но она ранит, и очень сильно. На мгновение мне показалось, что я не вынесу этого. Но ты можешь вынести все, даже это, а ведь ты мягкотелый сентиментальный дурак и, только когда выпьешь, становишься болтливым, как старая прачка. Иди и повесься. Но нет, сучка, я не повешусь, не надейся. Ты все очень четко рассчитала. Но я понял намек. В семнадцать лет человек еще плохо умеет просчитывать свои шаги. Но я собираюсь подвести черту под своими расчетами, да, в семнадцать лет я уже могу это сделать. Но сначала я выпью. Здесь. А теперь вот что я тебе скажу — я тебя ненавижу. В семнадцать человек уже умеет ненавидеть. Я не пьян. Не приходи потом и не говори, что я был пьян. Мне семнадцать, а тебе сегодня исполнился двадцать один год. Когда тебе будет двадцать, мне исполнится двадцать четыре. Нет, наоборот, когда мне будет двадцать, тебе будет уже двадцать четыре. А когда мне будет двадцать четыре, тебе будет двадцать восемь. Запомни это. А когда мне будет двадцать восемь, тебе исполнится тридцать два, и ты станешь потасканной старой каргой. Я буду внимательно следить за тобой; я ведь знаю, как ты живешь. Никогда не включай свет по ночам, даже ненадолго, если живешь напротив казармы, забитой молодыми солдатами. Сначала закрой окно. Ах, ты не хочешь терять на это время. Очень мило с твоей стороны. Ты так легко относишься к жизни, черт бы тебя побрал, и ведешь себя так, будто сам Бог благословил твой брак. И все у тебя получается. Ты не хочешь детей, и их у тебя нет. Ты можешь даже порой протянуть человеку руку помощи. Но ты так здорова и безнравственна, что это не имеет никакого значения. Я видел твою ванную. И даже это не умалило твоей красоты. Да, ты красива. Но и только. Кроме красоты, у тебя ничего нет, ничего. Но хватит, Тайхман. Беда в том, что у тебя никогда не было девушки. И ты, сука, это сразу же поняла, разве не так? Но ты все равно не можешь выпить столько, сколько я. Ты и половины этого не выпьешь. Так что не думай, будто я пьян. Я хорошо знаю, что делаю. Сейчас я возьму твой свитер, расстелю его перед дверью твоего дома и засуну в него туфли, как раз туда, где должна быть твоя грудь, и я хочу, чтобы мимо твоей двери прошло завтра как можно больше мужчин и чтобы ты нашла завтра вечером свой свитер и туфли точно в таком виде, в каком я их оставляю. Я раскладываю его очень тщательно, чтобы ты не думала, что был пьян, и чтобы до тебя дошло, зачем я это сделал. А теперь я иду спать, и поверь мне, я буду спать как убитый.

Глава 4

Они возвращались тем же путем, что и прибыли. Половину второй роты распределили на минные тральщики. Весь первый взвод попал в 52-ю флотилию тральщиков под командованием капитан-лейтенанта Вегенера, порт приписки — Гамбург.

Тайхман, Штолленберг, Хейне, Бюлов, Форхёльцер и Фёгеле ехали в третьем классе. Фёгеле, шваб по национальности, был из третьего взвода их роты.

Друзья молчали. Они дремали, переваривая алкоголь, выпитый на прощальной пирушке. Когда в купе набилось много народу, они забросили маленького Фёгеле на багажную полку. Но смена атмосферы не пошла ему на пользу — через секунду он начал блевать, предварительно крикнув:

— Берегись!

— Свинья… — заорал Бюлов, почувствовав, как блевотина струится у него по спине.

— Я же сказал, берегись, — пробормотал Фёгеле. — Я не мог больше сдерживаться.

— Не умеешь пить, так не пей, не прикасайся к бутылке, — сказал Бюлов.

— Пить я умею. Я только умею блевать так же хорошо, как ты, — возразил Фёгеле.

— Заткни пасть, ты, поляк недобитый! — закричал Бюлов.

— Я заткну свою пасть, когда захочу, и никакой я не поляк, я из Бёблина. И вообще поцелуй меня в…

Тут Фёгеле полетел вниз со своей полки и приземлился в коридоре на кучу рюкзаков. Больше Бюлов его не трогал. Вскоре они услышали храп Фёгеле. Бюлову пришлось переодеться.

В Гамбурге они разместились в доме профессора Хейне.

— Вам придется смириться с официальной частью рождественских праздников во имя Господа нашего, — предупредил Хейне. — Я ничего не мог поделать. Мне пришлось долго убеждать отца разрешить нам не ходить в церковь.

— Мы перенесем это испытание как настоящие мужчины, — сказал Бюлов.

— Мы не против, — добавил Фёгеле. — Все равно это лучше, чем нацистские фестивали солнцестояния. По крайней мере, ноги не обморозим.

Когда они вошли в большую гостиную на втором этаже, родственники Хейне уже ждали раздачи подарков. Тайхман и Штолленберг поздоровались с Дибольтами, которые пришли со своей дочкой.

Все разговаривали вполголоса; даже молодые девушки были сегодня непривычно тихими. Дамы в возрасте, казалось, были погружены в себя; складывалось впечатление, что их одеяния демонстрировали их нужду в большей степени, чем это было необходимо.

Друзьям пришлось подождать, прежде чем открылась раздвижная дверь, за которой стояла рождественская елка. Ожидание было бы скучным, если бы не любопытные вопросы детей. Пожилому господину с большой бородой пришло в голову спеть веселую рождественскую песенку. «О, весело, весело», — запели гости, но их голоса звучали совсем не весело, — это больше походило на погребальную песнь. Старик запевала начал слишком низко, дети не могли петь в такой тональности и растерялись. Взрослые тоже смутились — они не знали слов. Только Фёгеле пытался спеть все куплеты; но он произносил слова по-швабски и так безбожно фальшивил, что Хейне шепнул ему:

— С таким пением ты в рай не попадешь.

Однако Фёгеле продолжал петь.

— Ну, ты, угомонись, — сказал Бюлов и слегка ткнул его под ребро. Но Фёгеле было трудно остановить, он стал петь еще громче и еще больше фальшивил. Замолчал он только тогда, когда Бюлов дал ему такой тычок, от которого он чуть было не упал. Впрочем, песня уже почти закончилась, но Фёгеле все равно обиделся.

Наконец открылась раздвижная дверь, и профессор с теплой улыбкой пригласил всех войти. Свет в столовой погас. В другой комнате стояла рождественская елка, украшенная электрическими лампочками. Справа и слева от нее располагались столы с подарками. Прямо перед елкой стоял отставной генерал Хейне, родной брат профессора, в плохо сидящем костюме, который сильно портил вид маленького старика. В руках он держал старую толстую фамильную Библию. Его незамужняя сестра Луиза стояла позади него, немного левее.

Все запели «Тихую ночь». Не пел только генерал. Он плотно сжал губы, как будто сдерживал икоту. Генерал быстро раскрыл Библию, вставил в правый глаз монокль, висевший на тонкой ленточке, и начал читать рождественский псалом рубленым армейским ритмом, придавая голосу в местах, которые считал особенно важными, пасторальное звучание.

— …И явился вдруг ангелу небесный сонм, славящий Господа и говорящий: Слава Всевышнему на небесах, миру на земле, доброй воли людей. Аминь. — С этими словами генерал захлопнул Библию.

Все запели гимн «Слава Господу на небесах и миру на земле».

— А теперь, пожалуйста, подарки, — обратился генерал к сестре.

Луиза кивнула и приступила к раздаче подарков. Первыми к ней подошли дети. Они получили оловянных солдатиков, каски, сабли и ружья, а тем, кто умел читать, достались книги о войне. Дети были довольны, и их родители тоже. Когда маленький мальчик неуклюже взял ружье, генерал не смог удержаться, чтобы не показать ему, как надо правильно его держать.

— Нет, малыш, не так. Посмотри, приклад нужно прижать к плечу, правая рука здесь, левая впереди, вот так, а теперь прицелься и спусти курок.

Двое детей спорили о том, в какую часть тела надо целиться. Генерал подошел и сказал им:

— Нет, в голову целиться не надо. Целиться нужно в грудь или в живот.

— Но тогда враг сразу не умрет.

— Это не важно. Главное, чтобы он вышел из строя.

— Да, — согласился старший из детей.

— Нужно отвечать — так точно.

— Та-а-ак точно, — неуверенно произнес мальчик.

— Растягивать слова нельзя. Нужно отвечать старшему офицеру отрывисто и четко.

Ребенок был крайне напуган и неожиданно разревелся.

Генерал ужаснулся:

— Бог ты мой, разве солдат плачет по пустякам?

В ответ на это ребенок заревел в полный голос. Генерал, совершенно растерявшись, отошел от него. Тогда мальчик постарше, слышавший весь разговор, подумал: «Наверное, дядя за свои усилия заслуживает не слез, а награды». Он побежал за генералом, протянул ему свою ручонку и сказал:

— Счастливого Рождества.

Генерал опешил, потом рассмеялся и произнес:

— Конечно, конечно, мой мальчик.

Огни на елке погасли. Мужчины заговорили о делах, женщины — о детской одежде, и все пришли к выводу, что наступили тяжелые времена. Некоторые мужчины выразили слабую надежду, что это последнее военное Рождество.

— На все воля Божья, — твердили дамы.

Генерал надеялся, что на Западе не будет крупномасштабных военных действий, иначе кто знает, сколько отважных немецких солдат встретит там свою смерть.

— Мы живем в век техники, — произнес он с печальным выражением на лице. — К сожалению, личной храбрости теперь недостаточно. — Затем он принялся рассуждать о линии Мажино.

— Я думаю, фюрер знает, что делает, — заметил господин, одетый так, как будто собирался проходить обряд конфирмации. — До сих пор он не совершил ни единой ошибки.

— На все воля Божья, — произнесла на заднем плане какая-то женщина.

— Я надеюсь только на одно — что наши лидеры, прежде чем что-то сделать, тщательно изучат обстановку, — сказал генерал. — Нельзя слишком туго натягивать тетиву.

— Доверимся Господу, — произнесла его сестра. Слово «Бог» было для этих людей, словно масло для губ. — Если Господь захочет, зима будет теплой.

— Бог знает, о чем думали англичане, объявляя нам войну.

— Господь вознаградит вас, — услышал Штолленберг, подняв с пола дамскую сумочку.

— Да поможет нам Господь, — была общая присказка.

Неприятность случилась, когда Тайхман попытался поменяться подарками. Каждый из них получил по бутылке коньяку, по три пачки сигарет, а также книгу в кожаной обложке с чистыми страницами и надписью «Мой дневник». Тайхман отвел Фёгеле в сторону и предложил ему сделку — пусть Фёгеле отдаст ему свой коньяк и сигареты, а Тайхман в обмен на это вручит ему свой дневник.

— Ты что, считаешь, что я совсем дурак? — спросил Фёгеле, постучав себе указательным пальцем по лбу.

Подошел Бюлов, и Тайхман повторил свое предложение ему, с той лишь только разницей, что теперь он менял дневник на коньяк или сигареты.

— Ты псих, — сказал на это Бюлов. — Даже Фёгеле не такой болван, чтобы купиться.

— Пюлов, — громко и со злостью произнес Фёгеле, — ты глупый уплюдок.

Бюлов раскатисто расхохотался; а фрейлейн Луиза покраснела, подошла к своему племяннику и весьма эмоционально ему что-то сказала. Хейне подошел к Фёгеле и как можно тактичнее попросил его удалиться в свою комнату. На этом настаивала тетя Луиза, которая пригрозила, что доложит обо всем генералу, если он не уйдет.

— Она так и сказала — доложит?

— Да, так и сказала.

— Тогда я ухожу. Она не должна докладывать обо мне.

Хейне обещал позже принести ему что-нибудь выпить.

— Если Фёгеле уходит, то я тоже ухожу, — сказал Бюлов, и они оба отправились наверх. Через полчаса за ними последовали все остальные.

Усталые, страдая от похмелья, они бегали под дождем по пирсу. Укрыться было совершенно негде. Вместе с ними погрузки ожидали еще сорок человек из первого взвода второй роты. Офицер штаба сообщил им, что флотилия идет из Бремерхафена в Гамбург и прибудет около 10 часов.

Флотилия пришла в порт в конце дня. Она состояла из девяти переоборудованных под тральщики рыболовецких судов. Шестым к пирсу подошел «Альбатрос».

На каждый корабль было распределено пять человек. Тайхман, Бюлов, Штолленберг Хейне и Фёгеле попали на «Альбатрос». Это назначение устроил им старший помощник, который стал теперь главным квартирмейстером и считал, что оказывает бывшим матросам этого судна большую услугу.

Поднявшись на борт, они были достойно встречены.

— А вот и наши будущие адмиралы! — крикнул, увидев их, Питт.

— Вундеркинды вы наши новоиспеченные, готовьте свои задницы — будем вас пинать, пока спереди не потечет юшка, — заорал Остербур.

У него были вставные зубы, которые слегка клацали, когда он открывал рот. Из-за этого его нижняя челюсть потеряла прежнюю форму, но в целом он не изменился к лучшему.

— Где мои деньги? — крикнул Лёбберман. — Спускайся вниз, грязный мошенник, мы тебя давно ждем.

— Надувай лучше свою бабулю, а меня не трогай, — проревел Штюве, и Хейне побледнел.

— Какая милая компания, — произнес Бюлов.

— Похоже, дело идет к драке, — сказал Тайхман.

— А в чем дело? — спросил Фёгеле.

— Скоро узнаешь.

Они сбросили свои вещмешки на палубу и пошли доложить о своем прибытии командиру. Командиром был младший лейтенант по фамилии Вагнер. Старшего помощника звали Паули, он тоже был младшим лейтенантом, но из резервистов. Командир пожал каждому руку и сказал, что они должны держать марку. Никто не понял, что он имел в виду.

В кубриках появилось много новых лиц: сигнальщики, радисты, квартирмейстеры; все — молодые парни от 18 до 25 лет. Их койки располагались по левому борту, где обосновались и пятеро друзей, получив водонепроницаемые комбинезоны и спасательные жилеты. Старая команда располагалась по правому борту; главным теперь был Питт.

Команду вызвали наверх, и старпом объявил, что капитану присвоили звание лейтенанта, а помощнику главного механика — младшего лейтенанта. Когда появился командир, старпом доложил по форме и поздравил его от имени команды. Командир поблагодарил экипаж, то же сделал и младший лейтенант, который был уже слегка навеселе. Командир выделил палубной команде три ящика пива, по 62 бутылки в каждом; трюмные получили два ящика.

— Живьем мы отсюда не выйдем. Похоже, нам крепко достанется, — сказал Бюлов, когда они вернулись к себе.

— Сегодня нам надо поменьше пить, — произнес Штолленберг.

Хейне высказал предположение, что благоразумнее было бы провести вечер на берегу. Он панически боялся крупных ссор, и, хотя тщательно скрывал свой страх, он так и сочился у него из глаз. Хейне был довольно мощного телосложения, но никак не мог преодолеть глубоко укоренившегося страха получить удар в лицо, избавиться от него не помогла даже работа в рыболовецком флоте. Ему казалось, что его голова сделана из стекла и разобьется от малейшего прикосновения. Поэтому он вступал в драку только тогда, когда основная работа была уже сделана другими.

— Останемся здесь, — сказал Штолленберг. — Это дело чести. В конце концов, мы их нагрели на пятьсот марок.

— Но мы же старались для Доры, — напомнил Хейне, взглянув на Тайхмана. Однако тот сделал вид, что это его не касается. С возмутительным спокойствием он разбил второе яйцо о край тарелки, намазал толстенный слой соленого голландского масла на тоненький ломтик хлеба и положил сверху кусок ветчины.

Питт назначил Бюлова и Фёгеле дежурными по столовой.

— Хорошо, — сказал Тайхман, — но они будут обслуживать только стол по левому борту.

— Ну уж нет. Они будут обслуживать оба стола, — заявил Питт.

— А я говорю, что любой из нас, дежуря по столовой, будет обслуживать только наш стол, — сказал Тайхман.

— А, я понимаю — ваши благородия гнушаются мыть за нами тарелки.

Тайхман подумал, что не стоит затевать драку так рано, но на всякий случай сунул в карман свои наручные часы. В это время раздался звонкий шлепок. Питт стоял, потирая левую щеку, — Бюлов ударил его по лицу.

Звук пощечины получился очень смачным, да и зрелище — что надо. Но это был совершенно новый и доселе невиданный среди моряков способ начать драку. Питт слегка опешил. За все проведенные в море годы с ним не случалось ничего подобного. Пощечина уместна в пансионе для благородных девиц, а вовсе не на корабле; для моряка это смертельное оскорбление. Бюлов же об этом не догадывался. И еще он не знал, что противника надо вывести из строя как можно раньше, если не хочешь, чтобы он вывел из строя тебя. И Питт показал ему, как это делается, ударив его ногой в промежность и при этом добавив:

— Теперь он не скоро встанет.

Через секунду Питт рухнул на пол рядом с Бюловом. Это сапог Тайхмана въехал ему в живот, и Питт сложился, словно перочинный ножик. Моряки с правого борта приготовились к потасовке. Моряки с левого борта вначале заняли выжидательную позицию, не желая стать следующими жертвами. И только Фёгеле не встал со своего места. Он, словно загипнотизированный, смотрел на Бюлова, который со стоном катался по полу.

Лёбберман бросился на Штолленберга. Ну, этот безобиден, подумал Тайхман, Эмиль с ним легко справится. Он увидел, что Остербур вытащил свои вставные зубы, но тут же нырнул головой вперед, заметив, что Штюве собирается ударить его бутылкой, полной пива. Удар пришелся по спине, причинив ужасную боль. Тайхман схватил Штюве за волосы, пригнул его голову и двинул коленом в подбородок, после чего Штюве надолго отключился.

Мекель надвигался на Тайхмана, как живая гора мышц, медленно и верно. Он знал, что сильнее его на корабле никого нет. Мекель захватил левую руку Тайхмана и попытался вывернуть ее. Тайхман упал на колени. Кулаком правой руки он ударил Мекеля в лицо, но удар оказался недостаточно сильным. На Мекеле он никак не отразился и даже, похоже, пошел ему на пользу. Тайхман вспомнил, что его противник иногда вел себя очень странно. Однажды во время драки с Лауэром, невысоким, хилым парнем, он без сопротивления позволил ему отметелить себя. Но сегодня Мекель позабыл о своих мазохистских наклонностях. Тайхман подумал, что он сейчас сломает ему руку. Он с большим трудом удерживался на коленях, стараясь не упасть. Теперь ударил Остербур. Тайхман почувствовал, как край железного кольца, которое Остербур носил на левой руке — он был левша, — раскроил ему бровь и вонзился в кость. По глазам и по носу Тайхмана полилась кровь. Он хотел было инстинктивно слизать ее языком, но подумал, что может остаться без него. Остербур ударил его в подбородок. Правым глазом Тайхман уже ничего не видел. «Если Остербур ударит еще раз по тому же месту, я останусь без глаза», — сказал себе Тайхман. Сделать он ничего не мог — его рука была в тисках, и Мекель давил на нее всей своей мощью. Тайхман ждал следующего удара, но Остербур не торопился. Он примеривается, куда бы получше ударить, догадался Тайхман; если бы не это чертово кольцо…

И тут Остербур нанес удар. Не в то же самое место, немного ниже, под глаз, но опять кольцом. Тайхман почувствовал, как лопнула под правым глазом кожа и кольцо вошло в его плоть. «Они забьют меня насмерть», — подумал он. Тогда он прижал подбородок к груди, оттолкнулся от пола и перекатился через голову вперед. Это позволило освободить левую руку. Мекель соображал очень медленно. Во время своего кувырка Тайхман увидел, как Фёгеле, стоя на столе с правого борта, разбил бутылку пива о голову Остербура. У него прояснилось в голове, подумал Тайхман. Фёгеле понял, что Остербуру уже достаточно, и, не сходя со своего стола, заехал ногой прямо в лицо Мекелю.

— Так держать, Фёгеле! — крикнул Тайхман. — Добей его. — Но тут ему пришлось переключить внимание на Хинша, который надвигался на него.

Фёгеле был маленьким смелым человечком, но он не имел опыта в серьезных драках. Ударив Мекеля, он в нерешительности застыл на столе, слегка напуганный своей собственной смелостью. Но для Мекеля одного удара ногой было мало. Он схватил Фёгеле и швырнул его через весь кубрик. Фёгеле ударился о деревянный край койки, расположенной по левому борту.

Тайхман тем временем двумя короткими хуками в подбородок привел Хинша в состояние грогги и окончательно вырубил его свингом. Потом он ударил Шмуцлера ребром ладони и повернулся к Мекелю. Правой ногой он со всей силы врезал ему по голени. Мекель взвыл и ухватился за больное место. Его голова при этом оказалась у края стола. Холодный расчет, который в таких случаях никогда не подводил Тайхмана, подсказал ему, куда надо ударить, чтобы вырубить Мекеля, не подвергая себя риску получить ответный удар. Тайхман молниеносно схватил Мекеля за волосы и дважды ударил его головой о край стола. Было ясно, что Мекель оглушен. Он поднял голову, но, прежде чем Тайхман смог нанести ему решающий удар, Фёгеле, снова забравшийся на стол, с силой врезал ему ногой в лицо. Но Мекель все еще не собирался отключаться — он только слегка смешался. Тайхман ударил его ногой в живот, и он стал хватать ртом воздух. Тайхман вновь увидел, как Фёгеле летит по воздуху и приземляется у правого борта. И все-таки Тайхману удалось перехитрить Мекеля, слабостью которого была замедленная реакция. Прежде чем тот понял, что происходит, Тайхман врезал ему левой рукой по шее, причем кулак попал точно между подбородком и яремной веной. Мекелю этого хватило — он бесславно свалился под правый стол.

Но тут сзади на Тайхмана напал Лауэр и замолотил ему по голове маленькими кулачками. У Тайхмана был твердый череп; удары Лауэра его просто раздражали. Ему и делать-то ничего не пришлось — Лауэр остановился сам, отбив себе костяшки пальцев.

Тайхман, перевел дыхание и оценил обстановку. Зрелище битвы его порадовало. Он увидел, что Хейне тоже дерется, а это означало, что, в сущности, битва была ими выиграна. В драку включились и новички. Сигнальщик по имени Харрис отвешивал отличные панчи — он, по-видимому, знает в этом толк, с удовлетворением подумал Тайхман. Фёгеле тоже держался молодцом. Удивительно, как быстро он пришел в себя после полетов через весь кубрик. Фёгеле снова забрался на стол и колотил полными пивными бутылками по головам моряков правого борта. Когда бутылки закончились, он заорал:

— Принесите еще, я их всех замочу!

Но желающих получить бутылкой по черепу не нашлось. Поле битвы было усеяно осколками тарелок, пивных бутылок, остатками пищи и выбитыми зубами, не говоря уж о раненых. Хуже всех выглядел Мекель — его лицо напоминало сырой гамбургер, в остальном же все было в порядке.

Глаза его остались целыми, и он даже мог говорить. Лёбберман, наоборот, потерял передние зубы. Это была заслуга Штолленберга. Один зуб вонзился в его руку и торчал там. Штолленберг извлек его с помощью маникюрных щипчиков, которые ему дал Хейне, и протянул его Лёбберману. Остербур лишился возможности пользоваться своими вставными зубами, поскольку его нижняя челюсть оказалась свернутой на сторону.

— Может, твои зубы подойдут Медузе, — сказал Хейне.

— Нет уж, лучше жить вообще без зубов, чем с его зубами, — проворчал Лёбберман, — слишком много шлюх их облизывало.

После того как они выпали у него в самый неподходящий момент, Остербур стал отдавать их на хранение своему напарнику. Кроме того, у него на голове был небольшой порез, нанесенный бутылкой Фёгеле. Зато Бюлову было очень плохо. Его уложили в койку и стали делать холодные компрессы. Моча Бюлова была красной от крови. Штолленберг почти не пострадал, если не считать уха, которое стало похоже на цветную капусту, распухшего века и пореза на правом кулаке. Шмуцлер потерял чувство равновесия, которое вернулось к нему лишь некоторое время спустя.

Вскоре в матросский кубрик пришел старший квартирмейстер. Питт, унтер-офицер судовой полиции, сделал доклад по всей форме. Старший квартирмейстер объяснил свое появление тем, что один из кочегаров сообщил ему, что матросы убивают друг друга.

— Это гнусная ложь, — заявил Питт. — Вы же сами прекрасно видите, что все мы живы.

— Да уж, зрелище не из приятных, — констатировал квартирмейстер.

— Ничего страшного не произошло, — возразил Питт, — мы просто утрясали кое-какие разногласия. Я требую, чтобы вы назвали мне имя этого кочегара.

Чтобы придать веса своим словам, он вытянулся по стойке «смирно». Так он и стоял, требуя информации от старшего по званию, вдохновляясь мыслью о том, что защищает своих товарищей, и свято веря в то, что кочегар совершил по отношению к ним величайшую несправедливость.

— Я не знаю его имени, — ответил старший квартирмейстер.

— А как он выглядел?

Старший квартирмейстер посмотрел на Питта, затем перевел взгляд на матросов, покачал головой, повернулся и стал подниматься по трапу на палубу. На полпути он остановился, снова покачал головой и со смешком произнес:

— Разбирайтесь сами.

— Что он хотел этим сказать? — спросил Питт, когда старший квартирмейстер ушел.

Тайхман, Мекель и Остербур отправились в старшинский кубрик, и один из старшин, окончивший ускоренные медицинские курсы, занялся ими. Он забыл то немногое, что знал, подумал Тайхман, увидев, что горе-лекарь делает с Мекелем. Но старшина с радостью выполнял свою работу. Зашивая Тайхману бровь, он делал много лишних стежков и порой попадал иглой не в то место, куда нужно, восклицая при этом: «Опля!» Тайхман молча страдал, пока не увидел, что в иглу не вставлена нитка. Все пришлось начать сызнова. «Медик» был в основательном подпитии, и Тайхман очень обрадовался, когда тот сказал ему, что порез под глазом зашивать не нужно.

После этого матросы вернулись к прерванному ужину. Пива оставалось еще много, несмотря на боевые действия Фёгеле. Правда, оно уже порядком нагрелось, но никогда еще теплое пиво не казалось им таким вкусным. Остербур, который из-за своей шатающейся челюсти не мог пить из горлышка, пил из кружки — стаканов на борту не было. Мекелю тоже было трудно справляться со своим пивом. Старшина забинтовал ему голову целиком, оставив только небольшое отверстие для рта. Хейне расширил его с помощью ножниц, после чего тот уже мог пить нормально. Раненым досталось по две дополнительные бутылки. По предложению Мекеля, Фёгеле дали еще три бутылки — за храбрость во время его первой потасовки на борту их корабля. Пиво быстро ударило Фёгеле в голову, и он тут же улегся спать. Питт нанес Бюлову визит вежливости и пообещал, что сам лично проследит, чтобы ему ставили холодные компрессы всю ночь.

— Приятель, — сказал ему Бюлов, — как только поправлюсь, тут же сойду на берег, чтобы проверить, работает эта штука или нет. Вы, мерзавцы, лишили моряка единственного удовольствия, которое у него осталось. Ну почему жизнь такая…

— Не переживай, — успокоил его Питт, — он у тебя будет работать. Не может же он навсегда улечься из-за какой-то ерунды. Мой еще и не такое видал. Мы пойдем вместе, и я найду тебе такую шлюху, которая заставит его работать. Уж это я тебе гарантирую.

— Рад слышать, — ответил Бюлов.

Питт вернулся к столу. Недолгая беседа с Бюловом подняла ему настроение, ведь не каждый день выпадает удача поболтать с настоящим графом. Примиренный с Богом и миром, он сосредоточился на пиве.

— Доставай свою стоналку, Бенно.

Хинш подошел к своему рундуку и достал аккордеон. Беря первые аккорды, он немного смущался. Они спели «Четырехмачтовик из Гамбурга», «Тринадцать человек на сундук мертвеца» и несколько матросских песен.

Когда пробило полночь, они все еще пели. Пришел старший квартирмейстер и присел в конце стола, стоявшего по правому борту. Он не пел вместе со всеми, а просто слушал, то и дело прикладываясь к бутылке с пивом, которую принес с собой. Напоследок они спели «На пути домой».

Ночью Штолленберг услышал слабый стон. Он встал, включил свет и подошел к койке Бюлова.

— Ну, как ты?

— Хуже некуда.

— Это ты стонал?

— Нет, это Фёгеле.

Штолленберг переменил Бюлову компресс.

— В следующий раз — только чтобы это осталось между нами — я отметелю Питта как следует. Сделаю из него изнасилованную девственницу.

— Только не давай ему больше пощечин.

— Не буду. Пусть только тронет меня еще раз, этот сыкун.

— Ну хорошо. А сейчас спи.

— Ладно.

Штолленберг выключил свет и перебрался к соседней койке.

— Ты был великолепен, — сказал он Фёгеле, — просто неподражаем. Ты оказался самым крутым из нас. Я не шучу. Это факт. Ты молодец.

— Такое часто бывает? — спросил Фёгеле.

— Да нет, иногда случается, но не…

— Еще раз я такого не переживу.

— Переживешь. Научишься относиться к дракам спокойно.

— Нет, не научусь. Да и не хочу я учиться.

— Мне вот пришлось.

— Я ведь не трус, Эмиль.

— Я знаю.

— Даже в школе я ненавидел боксоваться. Но я не давал себя отшлепать.

— Ну, бокс — это ведь спорт.

— Да, и в спорте есть правила.

— У нас тоже есть правила. Если ты оказался на полу и не встаешь, тебя больше никто не тронет. Ведь после первого удара Бюлова больше никто не бил. Если ты ударил или тебя ударили, то все. Даже Тайхману сначала крупно досталось, а ведь для него это что-то значит. А Хейне до сих пор пугается, когда начинается драка. Но со временем ты привыкнешь. Тут уж приходится выбирать — бить самому или быть битым, а если сбежишь, то прослывешь трусом. Я знаю, что поначалу бить самому очень трудно, поскольку приходится заставлять себя быть жестоким. Так было и со мной. Я не мог ударить человека по лицу, пока мне самому его не разбили, после этого все стало очень просто. Этому очень быстро обучаешься.

— Да, но я очень жалею о том, что сделал с Мекелем.

— Нечего жалеть. Он ведь с тобой тоже не церемонился.

— А я все равно жалею.

— Это пройдет, Фёгеле. Спи.

— Хорошо.

Они вспахивали свой сектор моря подобно тому, как крестьянин пашет свое поле, борозду за бороздой — с той лишь только разницей, что они жали то, чего не сеяли, а урожай грозил им смертью, если забыть об осторожности. И, даже соблюдая осторожность, все равно можно было погибнуть — все зависело от удачи, как, впрочем, всегда бывает на войне. Почти все зависит от удачи.

Им же с самого начала не везло.

Тральщики двигались строем фронта. За ними шел буйковый корабль, отмечавший буйками проверенные и очищенные от мин участки. На обратном пути он их забирал и использовал на следующем разминированном участке. На этот раз буйковым кораблем был назначен «Альбатрос». Когда через два часа после начала траления всплыла первая мина, с лидера флотилии просемафорили приказ обезвредить ее и поднять в целости и сохранности на борт.

Четыре человека отправились к ней на шлюпке. «Альбатрос» лег в дрейф. Моряки с безопасного расстояния наблюдали, как те четверо обезвреживают мину. Минут через пятнадцать матросам наскучило наблюдать за этим, и они спустились вниз. Тайхман, налив себе оставшийся от завтрака кофе, решил добавить туда консервированного молока, но его кружка вдруг накренилась влево, и молоко пролилось мимо. Через секунду он услышал короткий и жесткий звук взрыва, а затем такой звук, какой издает оседающая фонтанная струя, когда воду в фонтане отключают. «Альбатрос» качался из стороны в сторону. Матросы повыскакивали на палубу.

Справа по борту море выглядело так, будто какой-то великан со всей силы швырнул в воду айсберг. Через минуту поверхность моря снова стала ровной.

От лидера флотилии по семафору поступил приказ:

«От С — К: отправьте спасательную шлюпку».

В течение сорока минут бот, спущенный с правого борта «Альбатроса», обшаривал место взрыва. Он вернулся нагруженный рыбой, у которой были перебиты жабры. Старшина шлюпки Бекер доложил, что они видели куски плота и руль, но не посчитали нужным брать их с собой.

Харри Майзель, сигнальщик с «Альбатроса», просемафорил на флагман:

«От К — С: поиски результата не дали и прекращены».

Кок обрадовался рыбе и приготовил ее на обед, каждый матрос получил две рыбины. После обеда Штолленберг спросил Тайхмана:

— Так это и есть боевые действия на море?

В тот же день всего в сорока пяти метрах спереди по курсу «Альбатроса» всплыла вторая мина. Корабль обошел ее слева и, когда она осталась метрах в трехстах позади него, застопорил ход. С флагмана поступил приказ:

«От С — К: послать подрывников».

— Пойдут только добровольцы, — объявил с мостика командир.

Моряки, оказавшиеся в эту минуту на палубе, громко заговорили.

— Старшинам остаться, — произнес командир. — Мне нужно четыре человека.

— Пусть гардемарины бросят жребий, кому идти, — предложил старпом.

Повезло Бюлову — он остался на корабле.

На воду спустили запасной резиновый плот. Тайхман, Штолленберг, Хейне и Фёгеле натянули спасательные жилеты и спрыгнули вниз.

Поверхность моря была гладкой, как стекло, что в это время года бывает нечасто. Начинался снегопад, и видимость была плохой. Гардемарины механически гребли, не отрывая глаз от мины и ломая себе голову над тем, почему взорвалась ее предшественница. Внезапно плот подбросило вверх, опрокинуло и затащило под воду. Тайхман проплыл под ним, вынырнул, жадно хватая ртом воздух, и увидел вертикальную стену воды, приближавшуюся к нему. На ее серо-зеленом фоне четко выделялись снежинки. Сейчас они были белыми, а не грязно-серыми, как раньше. Но тут стена обрушилась на него, увлекла за собой под воду, а потом вновь выбросила на поверхность.

Слегка оглушенный, он лежал на воде, удивляясь, почему она кажется ему тепловатой. Наконец, до него дошло, что он не тонет, даже не делая никаких движений. Он ощупал руками свой череп. Ужасно болела голова. Боль сверлила и опоясывала мозг — Тайхману казалось, что кто-то прибил к его голове доску, которую обязательно надо было оторвать. Но, ощупав голову, он понял, что никакой доски нет, одни волосы. «Альбатроса» он не видел. Тогда Тайхман поплыл, выбрав направление наугад. Это получилось у него на удивление хорошо. Руки и ноги были в полном порядке, только тяжелые ботинки тянули вниз. Он перевернулся на спину и тут же почувствовал головокружение; ощущение было такое, как будто мозг вращается сам по себе и бьется о стенки черепа. Он снова перевернулся на живот, и его мозг перестал вращаться. Теперь его беспокоила только стреляющая боль в области лба, над глазами, в остальном же все было в порядке. И только когда он двигал головой, ему казалось, что в ней завелся осиный рой, который тщетно пытается вырваться наружу.

Никого из своих товарищей он не видел. В нескольких метрах спереди от него плыло весло. Он схватил его. Прикоснувшись к дереву, вдруг почувствовал, что вода совсем ледяная, и все его тело охватил холод.

И тут Тайхман увидел «Альбатрос». Он убедился, что его товарищей рядом нет и никто из них не плывет к кораблю. Он плыл медленно — начала сказываться усталость. Его руки и ноги налились свинцом. Соленая вода жгла глаза; он закрыл их и подумал: «Они придут и подберут меня». Время от времени он открывал глаза, боясь потерять направление.

Он увидел, что «Альбатрос» совсем не приближается, по всей видимости, там напрочь позабыли о матросе второго класса Тайхмане. Но он слишком устал, чтобы беспокоиться об этом. Вдруг впереди себя Тайхман увидел какой-то предмет. Он подумал, что это кто-то из его товарищей. Предмет не двигался. Снегопад усиливался. Когда он снова взглянул наверх, снегопад полностью закрыл от него «Альбатрос». Он не видел ничего, кроме воды и снега. Его начал охватывать страх.

Впереди него находился предмет — теперь он понял, что это резиновый плот. Тайхман очень ему обрадовался. «Ганс», — услышал он чей-то голос. Голос прозвучал неразборчиво, и Тайхман никак не мог понять, откуда он доносится. Он затряс головой, надеясь, что, когда из ушей выльется вода, он станет лучше слышать. Он ухватился за трос, шедший по периметру плота, и почувствовал, что он туго натянут. Перебирая руками, он добрался до кормы и с другой стороны увидел своих товарищей. Дрожа от холода, с посиневшими губами, они держались за трос. Тут же он увидел и «Альбатрос». Это плот загораживал его от Тайхмана.

— Что это ты все плаваешь кругами? — спросил Штолленберг, стуча зубами.

— Мы тут все глотки посрывали, пытаясь до тебя докричаться, — произнес Хейне. — А ты плаваешь вокруг, как будто сдаешь экзамен по вольному стилю. — Говоря это, Хейне пытался разозлить себя, но слишком замерз, чтобы по-настоящему рассердиться.

— Я ничего не слышал, — произнес Тайхман.

— У тебя никогда не было музыкального слуха, — заметил Хейне.

— Перестаньте болтать. Нужно залезать на плот. Боже, я совсем задубел, — заявил Фёгеле.

Они вскарабкались на одну сторону плота и вдавили ее под воду; Тайхман дотянулся до троса, шедшего по другую сторону, и тянул его на себя до тех пор, пока плот не ударился днищем о воду.

«Альбатрос» тем временем приблизился. Главный старшина подтянул их к борту лодочным крюком. Четверых матросов подняли на палубу, а за ними и плот.

— Ну, как себя чувствуете, молодые адмиралы? — спросил Питт.

— Спасибо, — сказал Хейне. — Жар уже прошел.

— Старик жалует каждому из вас по бутылке шнапса, чтобы не хватил солнечный удар, — произнес Питт. — Правда, вы ничего не сделали, чтобы заработать этот шнапс, так что можете поделиться им с теми, кто вас спас.

— Адмиралы всегда пьют свой шнапс сами, — отрезал Хейне.

Через полчаса они снова были на палубе и сбрасывали в воду буи. Когда стало смеркаться и видимость ухудшилась, эти буи были подняты на палубу, осмотрены, перенесены на правый борт и снова подготовлены к сбрасыванию.

Матросы работали молча, разве что кто-нибудь время от времени, когда буйковый якорь падал ему на ногу, отпускал ругательства. Они работали ровно и надежно, словно машины, вот только их руки были сделаны не из железа. Соленая вода разъедала кожу и оставляла глубокие раны; руки стали буро-красными, словно свежая кровяная колбаса. Но это их особо не беспокоило, от холода циркуляция крови в сосудах замедлилась, и руки почти ничего не чувствовали.

За всю следующую неделю не случилось никаких происшествий, за исключением того, что на море время от времени поднималось сильное волнение, отчего у Фёгеле начиналась морская болезнь, и он мечтал поскорее умереть. Но когда через пять дней погода улучшилась, он тут же воспрял духом и раздумал умирать.

«Альбатрос» и другие тральщики шли строем фронта, как вдруг на горизонте появился двухмоторный самолет. Объявили боевую тревогу. Места Тайхмана, Бюлова и Фёгеле по боевому расписанию находились у 20-миллиметрового зенитного автоматического орудия, которое на корабле называли пулеметом. Хейне занял свой пост на мостике у машинного телеграфа, а Штолленберг — у 55-миллиметрового орудия на носу, где он был четвертым номером расчета. Это орудие команда называла «ночным сторожем», поскольку оно всегда вступало в бой, когда он уже заканчивался. Его расчет, состоявший из пяти матросов, ничего не мог с этим поделать. Орудие было изготовлено еще в Первую мировую войну, его затворный механизм был сильно изношен, и работать с ним было трудно, а прицел был прямо-таки доисторическим. На «Альбатросе» считалось наказанием попасть в расчет «ночного сторожа». Поэтому матросы не испытывали никакой любви к своему орудию, что отнюдь не способствовало улучшению качества стрельбы.

Самолет летел прямо на флотилию.

— Надеюсь, это самолет противника, — сказал Штюве, занявший свое место у 20-миллиметрового орудия. Тайхман был при нем заряжающим.

— Выстрели по нему, и сразу узнаешь, — посоветовал Тайхман. Он сжал металлическую поверхность магазина, ладони его повлажнели, а по спине забегали мурашки.

— Не учи ученого, — огрызнулся Штюве. — Без команды стрелять нельзя. — Тайхман ощутил приступ раздражения.

Самолет отвернул влево. С флагмана флотилии сделали выстрел спереди по курсу самолета, чтобы заставить его выдать свою принадлежность. Самолет накренился для разворота, и все увидели на его крыльях английские опознавательные знаки. И тут он ринулся в атаку, летя на бреющем полете. Маневр был прост, но очень эффективен.

Тральщики шли строем фронта. Самолет зашел сбоку, перпендикулярно их курсу, в результате чего только самый крайний слева корабль мог вести по нему огонь. Другие тральщики стрелять не могли, а буйковое судно находилось далеко позади и не могло прийти им на помощь.

Самолет пролетел над «Альбатросом» самым последним. В эту же самую минуту отказал зарядный механизм 20-миллиметрового автомата, а расчет кормового орудия не мог стрелять из-за того, что дым трубы закрыл от него самолет. Стрелял только Штюве. Он попал в правое крыло самолета, и его мотор задымил. Оставляя за собой шлейф дыма, он пролетел, почти касаясь поверхности воды, вне досягаемости корабельных «пулеметов». Попасть в него могло только 55-миллиметровое орудие на носу. Бум! — бухнул «ночной сторож», выстрелив в то место, где полминуты назад находился английский самолет. Когда прозвучал второй выстрел, он уже успел скрыться за горизонтом.

— Болваны! — обругал прислугу «ночного сторожа» старпом. — Вам тут что, цирк?

— Всемогущий Боже, господа, — ругался капитан, — это же вам не увеселительный круиз!

С флагмана флотилии передали:

«От С — всем кораблям: флагман недоволен стрельбой».

Козлом отпущения стал Остербур, который командовал орудийным расчетом. На его долю пришлась большая часть ругани.

Во время обеда всплыла еще одна мина. «Альбатрос», снова выполнявший обязанности буйкового судна, застопорил ход.

— Где группа уничтожения мин, черт побери? — заорал старпом.

— На этот раз пошлите других, — сказал командир.

— Я думаю, гардемарины справятся с этим делом лучше других, господин капитан, — быстро произнес Паули, прикладывая руку к козырьку фуражки.

— В любом случае только добровольцы.

Поскольку на море поднялись волны, подготовили бот с правого борта.

— Бот готов к спуску, — доложил командиру старпом.

— Спустить бот на воду, — скомандовал командир.

— Спустить бот на воду, — повторил команду старпом и тут же заорал на четверых добровольцев: — Я же приказал спустить бот на воду. У вас что, уши грязью забило?

— Мы подумали, — оправдывался Хейне, — что вы только повторили приказ командира, и ждали вашей личной команды.

— Отставить пререкания, — рявкнул старпом.

— Да оставь ты его, Хейне, — сказал Фёгеле, — он ведь долбанутый.

— Фамилия этого матроса? — прорычал старпом.

— Матрос второго класса Фёгеле.

— Я доложу командиру о твоем поведении.

— Доложите, — сказал Фёгеле, — только дождитесь, когда я вернусь, — добавил он и, обращаясь к своим товарищам, произнес: — Пошли, ребята.

— Я встану у пулемета и прикрою вас, если англичане вернутся, — пообещал Штюве, пока бот спускали на воду.

— Очень любезно с твоей стороны, — ответил Хейне.

Командир перегнулся через поручни:

— Эта штука движется быстрее плота. Идите к мине на полной скорости, но вовремя заглушите мотор, чтобы не столкнуться с ней. Подгребете на веслах. Удачи.

Они шли на хорошей скорости. Подвесной мотор работал как зверь. В ста метрах от мины его выключили. Друзья налегли на весла. Хейне выкрикивал расстояние до мины. Совершенно напрасное дело, но весла ему не досталось, а это была какая-никакая работа. За несколько метров до цели они перестали грести и сложили весла. Шлюпка медленно приблизилась к мине, которая колыхалась на волнах, словно поплавок. Осторожно, стараясь не задеть ее свинцовые рога, Хейне придерживал ее руками, а Тайхман — крюком. Штолленберг сделал большой шлаг троса и набросил его на мину. После этого он тянул трос, пока на поверхности не показалась часть якорной цепи. Хейне взял трос и пропустил его в одно из звеньев цепи. Друзья протянули ему гаечный ключ, и он начал отворачивать рога. Открутив три из них, он передал их Фёгеле, чтобы тот положил их на брезент под банку шлюпки. Прежде чем приступить к откручиванию последнего рога, он потряс руками — они одеревенели от холода. Тайхман сказал ему, чтобы он поторапливался — никому не хочется попасть на тот свет из-за этого чертова рога.

— Пусть кто-нибудь другой им займется, — попросил Хейне. — Я совсем не чувствую пальцев.

Тайхман и Хейне поменялись местами. Тайхман передал Фёгеле лодочный крюк. На секунду Фёгеле отпустил мину.

— Осторожно! — крикнул Хейне. Шлюпка рыскнула на ветру и задела кормой свинцовый рог мины. Тайхман осознал, что случилось, только тогда, когда увидел лицо Хейне. Оно было совершенно белым.

Стеклянная трубка, кислота, взрыватель, капсюль. Взрыв. Эти слова жгли мозг Тайхмана, словно огнем. Он снова и снова повторял их про себя — даже после того, как Штолленберг, сидевший ближе всех к мине, медленно отвинтил погнутый рог и бросил его в воду.

— Зачем ты его выбросил? — услышал свой голос Тайхман.

— Береженого Бог бережет.

— Интересно, почему она не рванула?

— Должно быть, какой-нибудь обкуренный работяга в Англии забыл налить в трубку кислоту.

— Может быть, он был тайным другом Германии? Я слыхал, такое бывает.

— Враки все это.

— Черт вас дери! — воскликнул Фёгеле. — Вам что, нечего делать, как только пороть всякую чушь?

Они тянули мину на буксире. Тайхман вспомнил, что, по правилам адмиралтейства, при отрыве от якорного каната мины должны дезактивироваться сами. Может быть, им встретилась как раз та самая единственная мина, которая подчиняется этому правилу?

На лица друзей снова вернулись краски. Хейне, сидевший на корме, плеснул себе в лицо пригоршню воды.

— Примите немного влево, вот так, — скомандовал он, — а теперь — вправо, вот так.

Только слепец не увидел бы «Альбатроса», но Хейне держал в руке румпель и чувствовал себя командиром. Тайхман едва удерживался, чтобы не рассмеяться, но помалкивал.

— Мина обезврежена? — крикнул старпом. Когда шлюпка подошла к борту, он спросил: — Почему вы так долго с ней возились? Их ждет целая флотилия, а они там еле шевелятся! Битых полчаса занимались с одной несчастной миной! Мы в свое время таскали их цепочками от часов, правда, Швальбер?

— Вы совершенно правы, господин старпом, — подтвердил Швальбер, который по каким-то непонятным причинам был произведен в старшины шлюпки.

Мину подняли на борт и уложили на палубе.

— Почему вы остановились перед тем, как приступить к откручиванию последнего рога? — спросил капитан.

— Нам пришлось прервать работу, господин капитан, потому что пальцы потеряли чувствительность, — объяснил Хейне.

— Я наблюдал за вами в бинокль и ничего не мог понять.

— Один рог упал в воду, господин капитан, — сказал Штолленберг.

— Черт с ним.

Они прошли в кубрик и съели остывший обед, а потом улеглись на койки, поскольку были свободны от вахты.

— Вытряхивайтесь отсюда, бездельники, война еще не закончилась, — растормошил их Швальбер. — Приказано готовить к бою глубинные бомбы. Обнаружена английская субмарина; мы теперь стали охотниками за подлодками.

— А кто ее обнаружил?

— Не знаю. Нам сообщили об этом по радио.

— Кто на вахте?

— Паули.

— У него, верно, полные штаны от страха, у этого заср…

— На этот раз я ничего не слышал, Штюве, но еще раз назовешь его так, и у тебя будут неприятности.

— Шамо шобой, — огрызнулся Штюве. — Вы с ним одного поля ягода.

— Все в порядке, мальчики, подъем.

— Он назвал нас мальчиками, вы слышали! — воскликнул Штюве.

— Напрашивается на неприятности, — пригрозил Хейне.

— Еще раз увидим здесь твою рожу, — пообещал Штюве, — и ты убедишься, что мы уже давно не мальчики.

Пока они ставили глубинные бомбы на боевой взвод, на корме появился командир и стал наблюдать за их работой.

— Мне подали на вас рапорт, Фёгеле, — сказал он. — В нем говорится, что вы проявили неуважение к старшему помощнику. В чем это проявилось? Что вы сказали старпому?

— Я сказал, что он долбанутый.

— Что?! Да вы, наверное, совсем рехнулись. Разве можно говорить такие вещи офицеру?

Ответа не последовало.

— Вам нечего сказать в свое оправдание?

— Нет.

— Значит, вы сознательно сказали старпому, что он… Ну, сами знаете что?

— Да, сознательно.

— Может быть, вы имели в виду не старпома, а кого-нибудь из своих товарищей?

— Нет, мои товарищи в порядке.

Дать бы ему хорошего пинка, подумал Тайхман. У других во время этого диалога возникло то же самое желание.

— Может быть, вы были чем-то взволнованы?

— Я, взволнован? Да никогда, командир. Это старпом был взволнован. Он тут все бегал, как козел.

— Фи, мой мальчик, какой у вас странный способ выражаться! Вам надо научиться говорить правильно. С таким выговором вы никогда не станете офицером.

Фёгеле густо покраснел. Он терпеть не мог, когда критиковали его произношение. А когда он злился, то вообще терял над собой всякий контроль и, как большинство лишенных красноречия людей, становился грубым.

— Матрос второго класса Хейне, разрешите обратиться.

— Валяйте.

— Командир, в Южной Германии слово «долбанутый» означает возбужденный, нервный, расстроенный. Именно это Фёгеле и хотел сказать.

— Это так, Фёгеле?

— Так точно, но я не был взволнован, это старпом был взволнован.

— Ну хорошо, хорошо. Только матросу не полагается высказывать свое мнение о состоянии начальника. Как бы то ни было, вы ведь не хотели нанести начальнику оскорбление?

— Нет, совсем нет.

— Я еще раз поговорю со старпомом, прежде чем сажать вас под арест.

Как только командир ушел, Фёгеле накинулся на Хейне:

— Ты что, полагаешь, мне нравится, когда встревают в мой разговор?

— Ты редкостный болван, Фёгеле. Эта твоя швабская тупость уже начинает…

— Воздух! — закричали с мостика.

Все бросились занимать боевые посты.

Флотилию атаковали шесть самолетов. Они приближались с левого борта.

Стрелка машинного телеграфа перескочила на «полный вперед».

— Огонь по готовности, — крикнул командир. Рулевой резко повернул штурвал вправо. «Альбатрос» резко накренился на левый борт, и нос его пошел вправо. Но тут вокруг моряков засвистели пули авиационных пулеметов.

Штюве выстрелил, но ни в кого не попал.

Самолеты перелетали через корабль, словно водные лыжники. Тайхман вставил вторую обойму. Штюве развернул орудие на 180 градусов, выстрелил вслед улетавшим самолетам и пробил одному из них фюзеляж. Самолет с громким всплеском рухнул в воду. Второй свечкой пошел вверх, как будто собираясь сделать петлю, загорелся, светящейся красной массой пронзил голубое небо и взорвался, как ракета в фейерверке. Тут же раскрылся парашют, похожий на маленький белый гриб на фоне небосклона. Он медленно опускался, а под ним, словно маятник, раскачивалась черная фигурка.

— Ты видел, как я ему врезал? — воскликнул Штюве и двинул Тайхмана по плечу с такой силой, что тот испугался за свою ключицу.

— Кончай хвастаться. Готовь орудие к бою.

— Может, они снова прилетят. Вот было бы здорово…

— Может, и прилетят. Надо вставить новую обойму и зарядить старую.

— Вставляй. Эй, погляди-ка туда. Что это с ними?

Тральщик с бортовым номером 6 тонул. Он работал в паре с «Альбатросом»; вместе они составляли 3-ю траловую бригаду. Его корма была уже в воде и быстро оседала. Команда собралась на носу и вела себя довольно спокойно. Командира на мостике можно было опознать по белой фуражке. Он что-то кричал в мегафон матросам на носу. Они бросились к такелажу и стали отвязывать деревянные плоты. С кормы уже были спущены спасательные шлюпки. Бот по правому борту застрял, и кок, не снимая белого колпака, вскарабкался на шлюпбалку и перерезал трос длинным разделочным ножом. Шлюпка тяжело упала в воду. В нее запрыгнули несколько человек. Старшина шлюпки дождался, когда все его матросы сядут в нее, и отвалил от корабля.

Корма тральщика уже скрылась под водой до самой капитанской каюты. Поручень кормового боевого поста был уже еле виден. Все моряки, за исключением командира и сигнальщика, покинули корабль. Сигнальщик встал на край мостика и просемафорил на «Альбатрос» в спокойном, ровном ритме:

«От К — К: подберите моих людей. Будьте осторожны, имею на борту глубинные бомбы в состоянии боеготовности».

Сигнальщик подождал, пока «Альбатрос» подтвердит получение семафора, после чего скатал свои флажки, сунул их за пояс и прыгнул за борт. После него прыгнул в воду и командир. На тральщике не осталось никого.

Корабль оседал на корму — туда угодила бомба. Вода дошла уже до трубы, которая задымила вдруг сильнее. Густой черный дым окутал корабль. Тральщик встал вертикально, задрав нос, и через несколько секунд скрылся под водой.

На месте его гибели, как над сливным отверстием в ванне, образовалась воронка. Два деревянных плота попали в нее и стали ходить кругами. Третий, отошедший уже довольно далеко, тоже потянуло назад. И тут море взорвалось. С ревом и грохотом оно вспучилось высоко вверх — впечатление было такое, как будто из воды извергался вулкан. Гора белой пены поднялась и с грохотом опала. «Альбатрос» резко накренился на правый борт, чуть было не перевернувшись, но потом выпрямился и стал раскачиваться с борта на борт.

— Спустить шлюпки, — дал команду старпом.

Бот левого борта, висевший на шлюпбалках, был спущен и тяжело шлепнулся о воду. В него прыгнул Мекель, а за ним — Тайхман. Тайхман вывалил подвесной мотор. Они отошли от корабля. Бот правого борта шел за ними в кильватере. Но тут мотор чихнул и заглох. Тайхман дважды пытался его завести. Одной рукой он дергал шнур, а другой придерживал румпель.

Шлюпка дернулась сначала в одну, потом в другую сторону.

— Держи эту чертову посудину на курсе, — крикнул Мекель.

Мотор заработал было, но тут же снова заглох. Похоже, в карбюратор попала вода или грязь, подумал Тайхман и прокричал это Мекелю.

— Иди сюда и держи румпель.

Мотор заработал. Мекель наклонился, высматривая спасшихся моряков.

— Иди сюда и помоги мне, — в ярости прокричал Тайхман, увидев, что второй бот уже догоняет их.

— Я не могу. Двигай вперед, ну же!

— Болван. У меня же только две руки.

— Там впереди плывет человек. Двигай, черт побери!

— Сам двигай.

Наконец Мекель подошел и забрал у Тайхмана румпель. Тайхман смог заняться мотором. Когда тот останавливался, он тут же дергал шнур — так им удавалось продвигаться вперед.

Они услышали чей-то крик «мама» и направились туда. Человек лежал на воде животом вниз. Он поворачивал голову из стороны в сторону, словно плыл кролем, и выкрикивал «мама». Неожиданно его лицо упало в воду. Мекель зацепил его крюком за спасательный жилет, а Тайхман схватил за левый рукав, на который были нашиты знаки различия — правой руки не было, — и втащил в шлюпку. Это был старший квартирмейстер. Они уложили его на двух передних банках. Его левая рука болталась, касаясь досок дна, а правая была, вероятно, оторвана. От левого уха к плечу шла глубокая рана. Мекель достал бинты из аптечки и попытался заткнуть ими рану. Бинты погружались в нее, но кровь все текла и текла, не останавливаясь, на дно шлюпки. Мекель рвал одну упаковку бинтов за другой и набивал ими рану.

— Прекрати! — крикнул ему Тайхман. — Не видишь разве, что это бесполезно.

Бинты уже вышли изо рта спасенного моряка и раскачивались в такт движению бота.

Они еще какое-то время покружили над местом гибели тральщика и обнаружили несколько трупов. Вдалеке виднелись белые кишки, плававшие по воде, словно щупальца осьминога. Когда Тайхман и Мекель подошли ближе, они увидели, что тела погибших вспороты по всей длине, словно селедки. Вокруг плавали куски дерева, разорванные спасательные жилеты и во множестве — дохлая рыба.

— Господи всемогущий, — произнес Мекель и вдруг заорал: — Проклятая война! Иисус, Иисус, Иисус!

Это было больше похоже на стон, чем на ругань. Мекель дрожал всем телом. Голова его качалась взад-вперед, как у старика, клыки, похожие на бивни моржа, стучали, лицо дергалось, словно он корчил рожи, а по отвисшим щекам стекали маленькие ручейки влаги. Тайхман не мог понять, что это было — пот или морская вода. Мекель закрыл лицо окровавленными ладонями, чтобы не видеть всего этого ужаса, а когда опустил руки, стал похож на индейца в боевой раскраске. Он не знал, что делать со своими руками. Его пальцы, похожие на сосиски, судорожно двигались, словно он играл на пианино.

— Боже всемогущий! Неужели все так и будет? Гибель друзей прямо у тебя на глазах?

Эта гора мышц стала сгустком горя. Мыщцы Мекеля, похоже, развивались в ущерб нервам, сказал себе Тайхман, чтобы защитить свою психику от воздействия истерики, в которую впал Мекель.

— Это глубинные бомбы. Их не успели разрядить, и они взорвались все разом. Тут уж ничего не поделаешь.

— Проклятье! Это же наши товарищи! Они погибли и теперь кормят рыб. О боже!

— Хватит! Проклятиями их к жизни не вернешь.

— Мне от этого не легче.

Не зная, что делать со своими руками, которые не переставали дрожать, Мекель стал гладить волосы мертвеца, словно хотел сделать ему пробор.

На палубе «Альбатроса» лежали четыре трупа. У командира корабля была разбита голова, и матросы закрыли ее полотенцем, так что узнать его можно было только по нашивкам на рукаве. Слева от него лежал вражеский летчик, прыгнувший с парашютом, молодой парень. Из его уха сочилась кровь, и Штолленбергу пришла в голову мысль заткнуть его ватным тампоном. По обе стороны от них лежали старший квартирмейстер, которого выловили из воды Тайхман и Мекель, и гардемарин, учившийся в Денхольме в одном отделении с Хейне. На других кораблях было девять погибших. Трупы зашили в парусину. Лица мертвецов были спокойны, а у командира вообще не было лица. Когда с него сняли полотенце, Фёгеле отвернулся.

В сумерках флотилия застопорила ход. На «Альбатросе» отвязали плот левого борта и уложили на него тела. К ногам мертвецов привязали груз. Четверо свободных от вахты матросов встали по сторонам плота. По сигналу с флагмана боевой флаг был приспущен до середины мачты. Главный старшина протрубил в горн, отдавая сигнал о погребении, плот положили на поручни и наклонили, чтобы тела соскользнули в воду. Флаг был вновь поднят, и тральщики возобновили поход.

На ужин подали жареную печенку с рисом. Мекель отдал свою порцию печени Тайхману, а сам сходил на камбуз и принес сахар, корицу и небольшую бутылку молока.

— На днях будем отнимать тебя от груди, — сказал Штюве. — Как бы нам не пришлось подтирать тебе задницу.

Мекеля оставили в покое только после того, как увидели маленькие капельки, падавшие в рис, смешанный с сахаром и корицей. Тогда матросы принялись восхищаться своим погибшим командиром. Остербур сказал:

— Если его место займет Паули, я прыгну за борт.

— Прыгай, — произнес Хейне, — только не надейся, что он отдаст приказ спасать тебя. Он тут же скомандует «полный вперед», вот и все.

Паули уже не был старпомом. Он стал командиром. Правда, только по названию. В гражданской жизни он работал в фирме, — занимавшейся пошивом бюстгальтеров. Об этом проведал Хальбернагель, который везде совал свой длинный нос и умел быть одновременно раболепным и наглым. Будучи вестовым командира, он порылся в бумагах Паули и наткнулся на письмо от фирмы, производящей бюстгальтеры. Фирма поздравляла Паули с Рождеством. Она, говорилось в нем, гордится, что ее младший клерк вот уже несколько месяцев несет «тяжелую, героическую службу», подробнее о которой, из соображений безопасности, говорить нельзя, и это почти чудо, что он до сих пор еще жив. Фирма и ее сотрудники надеются приветствовать господина Паули, когда он в ближайшем будущем получит отпуск и приедет на родину. А пока они желают ему самого наилучшего, счастливого Рождества и хайль Гитлер.

Хальбернагель принес это письмо в кубрик и зачитал вслух. Он предложил повесить его на хлебном шкафчике, в назидание матросам. Но моряки не захотели, чтобы это письмо осталось у них в кубрике, и вообще, чем меньше им будут напоминать о Паули, тем лучше.

Хальбернагелю пришлось отнести письмо назад. Жаль, сказал Хейне, что фюрер не всегда бывает последователен — уж если немецкая женщина не должна курить и пользоваться косметикой, то вполне могла бы обойтись и без бюстгальтеров, поскольку хорошо сложена от природы. Тогда бы Паули уж точно обанкротился.

Хейне выступил с подобным предложением на мостике и загремел в кочегарку: Паули подслушал его и принял «карательные меры». То, что кочегарка стала учреждением для наказания провинившихся, сильно поразило черную котельную братию. Они долго спорили, в какую вахту воткнуть Хейне. Паули принял решение, достойное царя Соломона.

— Ты небрежно козырнул мне сегодня, так что отправляйся в кочегарку и бросай там уголь в топку, ты у нас большой и сильный, — сказал он Тайхману.

В одной вахте с Тайхманом оказались два ветерана. Они несколько лет лопатили уголь на судах рыболовного флота и не собирались надрываться на работе. После каждой третьей лопаты они делали перерыв. Пока «Альбатрос» держал малый ход, Тайхман их не трогал. В этом режиме он сам мог поддерживать огонь в топке, два же других кочегара завалились на уголь и уснули.

В полночь пришел Шмуцлер и принес им кофе.

— Кочегарам оставить?

— Ты уже пятую ночь подряд приносишь сюда кофе и пятый раз задаешь этот дурацкий вопрос.

— Да я просто хотел сказать…

— Я один делаю всю работу и имею право выпить весь кофе. Можешь ты вбить себе это в голову, наконец?

— А если они нажалуются начальству?

— Начальству?

— Ну да, Паули.

— Какой же ты тупой, Шмуцлер. С тобой бесполезно разговаривать, — сказал Тайхман, и тут его с силой бросило на стену бункера. Он ничего не видел — все погрузилось во мрак. Стало тяжело дышать, и он подумал, что задохнется от угольной пыли. Кто-то схватил его за правую руку. Когда он попытался освободиться, тьма заплясала у него перед глазами и ему показалось, что он то раскачивается на качелях, то кружится на карусели.

— Давай выбираться отсюда! — крикнул он и закашлялся.

— Помоги мне, — завопил Шмуцлер.

После короткой борьбы Тайхман вывернулся и стряхнул с себя Шмуцлера. Потом он на ощупь пробрался к переборке, разделяющей кочегарку и машинное отделение. «Обычно водонепроницаемую дверь задраивают, но я знаю, как открыть ее, — подумал он. — Там есть одна задрайка наверху, а другая — внизу. Постой-ка, куда надо повернуть верхнюю — вверх или вниз? Вверх, конечно». И он повернул ее. Хорошо, а теперь нижнюю тоже вверх. Вот так, все очень просто.

Но дверь не открылась.

«От волнения, должно быть, я повернул задрайки не так, как надо». Повернув их вниз, он всем телом навалился на дверь.

Но она по-прежнему не открывалась.

И Тайхман теперь был совершенно спокоен. Он почувствовал, как Шмуцлер прижался к нему. Прерывистое дыхание кока щекотало ему кожу на груди.

Тайхман со всей силы бросился на дверь, но она не поддавалась.

И тут он услышал голоса, доносящиеся из машинного отделения. «Сейчас я ее открою», — подумал он и со всей силы отчаяния бросил свое тело на дверь. У него было такое ощущение, что он сломал себе все кости. Дверь не поддавалась. Тогда он забарабанил по ней кулаками. Затем отошел на несколько шагов, разогнался и снова бросился на дверь.

— Эти придурки нас заперли. Они хотят, чтобы мы здесь утонули…

— Помогите! — заорал Шмуцлер.

— Мы ничего не сможем сделать, совсем ничего.

— Вытащи меня отсюда, — прошептал Шмуцлер. Его голое тело дрожало так сильно, что Тайхман с трудом понимал, что тот говорит.

Тайхман сел на пол и прислонился к переборке спиной. Надо подумать, сказал он себе, и закрыл глаза. Он вытер пальцами нос, провел языком по зубам, почувствовал вкус угольной пыли и сплюнул. В голову не приходило никаких идей.

Кочегарку заливала вода. Тайхман открыл глаза — звук текущей воды стал не таким громким.

Скоро вода дошла им до пояса. Каждый ждал, кто первый из них встанет. Они знали, что в этом не было никакого смысла — какая разница, как утонуть, стоя или сидя.

Наконец Шмуцлер поднялся. «Он ниже меня ростом, вот ему и пришлось встать», — подумал Тайхман.

Вода продолжала прибывать. Тайхману тоже пришлось встать. Теперь очередь Шмуцлера, решил он. От страха он больше ни о чем не мог думать. Тайхман вдруг осознал, что ему придется пройти через две смерти — свою и Шмуцлера. «Будь у меня цианистый калий, я бы отравился».

Шмуцлер заплакал и снова прижался к Тайхману. Вот оно, началось, сказал себе Тайхман. Ему пришла в голову мысль задушить Шмуцлера. Но тогда он останется один…

Вода достигла уровня топки. Заливая ее, вода булькала и шипела. На мгновение Тайхман услышал звук льющейся внутрь топки воды.

Тайхман прислонился к переборке и вдохнул пар. Его мозг продолжал работать. Как было бы хорошо, если бы у него вообще отсутствовал мозг или если бы он отключился. Как в ускоренном фильме, быстро, но четко поплыли в его мозгу кадры памяти: вот он ребенком брызгает водой на раскаленную докрасна плиту… вот горничная, намочив слюной палец, пробует, нагрелся ли утюг… вот свинцовые литейные формы погружаются в воду… вот в школе он ставит зажженную свечу на чернильницу, и кипящие чернила выплескиваются наружу… вот Зигфрид охлаждает свой меч в воде — это было в Байройте в 1939 году, Зигфрида пел Лоренц.

Стало светло. Дверца топки распахнулась, — снизу ее подпирала вода. Тлеющие угли осветили кочегарку, и сквозь пар Тайхман увидел трап. Он внимательно рассмотрел его. Когда огонь потух и снова стало темно, он уже знал, что там, по левому борту, в трех метрах от него, находится трап и что он всегда там был, только Тайхман забыл об этом.

Идя к трапу, которого уже не было видно, он не мог избавиться от кошмарной мысли, что, как только он до него доберется, трап исчезнет. Когда он поставил ногу на первую ступеньку, Шмуцлер обвил руками его шею, а ногами — бедра, как будто они репетировали это раз сто, не меньше. Не могли же они задраить крышку люка, сказал себе Тайхман и в ту же минуту сообразил, что конечно же крышка задраена. Услышав команду «задраить водонепроницаемые двери», матросы тут же обязаны ее выполнить.

Эта мысль парализовала его. Он знал, что до люка ему подниматься почти два метра, и не мог сделать ни шагу. У него не осталось сил. Шмуцлер делался все тяжелее и тяжелее. У Тайхмана вдруг закружилась голова, отчего его потянуло вниз, но головокружение неожиданно прекратилось, потому что сверху повеяло свежим воздухом. Тайхман почувствовал удар ногой по голове, потом кто-то наступил ему на руку, и он завопил. Руку тут же освободили.

— Это ты, Ганс? — Это был голос Штолленберга.

Тайхман поднялся наверх, чьи-то руки подхватили его, вытащили из люка, и он потерял сознание.

— Хайле Селассие был черен, как цыган, — произнес Питт, когда они уложили Тайхмана и Шмуцлера на палубе и осветили их фонариками.

— Ничего с ними не случилось. Это они черные от угольной пыли, — сказал Хальбернагель.

После глотка шнапса Тайхман пришел в себя.

— Послушай, негус, — обратился к нему Лёбберман, — мы расскажем тебе, какого капитана приобрели.

— Говори потише, Медуза, — перебил его Питт.

— Будь я проклят, если не подведу Паули под трибунал. Пусть все слышат, что я скажу. Флагман флотилии дает три коротких световых сигнала. А теперь слушай внимательно, Тайхман. Слушаешь?

— Да.

— Хорошо. Так вот, Паули поворачивается ко мне и спрашивает: «Что это означает?» Представляешь, капитан спрашивает матроса, что означают три коротких световых сигнала!

— Мы всегда знали, что Паули дерьмо, — вмешался Бюлов.

— Дерьмо? Да он самый настоящий преступник!

— Не так громко, Медуза, — произнес Питт.

— Да я повторю это любому, кто захочет меня слушать.

— Ну что ты хочешь, Медуза, он же специалист по бюстгальтерам, — усмехнулся Хейне.

— Он преступник, говорю вам. Таким нельзя доверять боевой корабль. Но это еще не все. Я объясняю ему, что это означает британские торпедные катера. Но Паули даже не подумал сменить курс. Я говорю, нужно повернуть им навстречу. «Не вижу никаких катеров», — отвечает Паули. «Да вон же они, — говорю я, — подходят курсом тридцать градусов». — «Нет, мы отойдем», — заявляет Паули и командует лево на борт. Через полминуты — бац! Если бы он повернул всего лишь на тридцать градусов вправо, то нос нашего корабля смотрел бы точно на катера, и они бы в нас не попали. Торпеда прошла бы по левому борту. Но Паули испугался и не пошел на сближение с противником, а дал команду отойти.

Холод загнал матросов вниз. Когда Тайхман улегся на свою койку, подложив под себя кусок брезента, Штолленберг сказал:

— Ты знаешь, Паули не только не умеет управлять кораблем, он еще и порядочная свинья. Сразу после того, как в борт ударила торпеда, он дал команду задраить все водонепроницаемые двери. Герд поднялся на мостик и сообщил ему, что кочегары стучатся в переборку. Он спросил, нельзя ли ненадолго открыть дверь, ведь в кочегарку еще не могло набраться много воды. Паули заорал, что убьет любого, кто попытается открыть водонепроницаемые двери, безопасность корабля, мол, превыше всего, и ему плевать, что станется с запертыми кочегарами. Но Герд не отстал от него…

— И ты тоже?

— Мы еще два раза подходили к Паули и просили разрешения открыть дверь. В конце концов он погнал нас с мостика. Герд сказал, что до кочегарки можно добраться через входной люк, поэтому он обвязал меня веревкой под мышками и опустил вниз. Мне кажется, это я наступил тебе на лапу.

— Наверное.

— Нам повезло, что торпеды попали в угольный бункер, иначе воды было бы гораздо больше. Но если бы не Вегенер, мы бы все равно пошли ко дну.

— Как это так?

— Он подвел свой корабль к нашему борту, а потом он и тральщик номер 2 пропустили под нашим днищем трос. Вот это настоящее морское искусство.

— А что делал в это время Паули?

— Ничего. Просто трепал всем нам нервы своим криком.

— Если этот ублюдок будет командовать нашим кораблем и в следующем плавании, я его выброшу за борт.

— Я тебе помогу, — поддержал Штолленберг.

Глава 5

Паули посадил Тайхмана и Штолленберга на три дня под арест. Они возвратились из увольнения в 1:11. Паули посчитал эти одиннадцать минут самовольной отлучкой и подверг их наказанию. Они и вправду засиделись у Доры, но сумели бы вернуться вовремя, если бы не перепутали входы на верфь. Они совсем забыли, что сегодня утром «Альбатрос» был поставлен в сухой док.

А перед этим они помогали освободить бункер от оставшегося там угля и наткнулись на тела двух кочегаров, стоявших вахту вместе с Тайхманом. Их расплющило взрывной волной о крышу. Паули требовал, чтобы бункер был чист как стеклышко.

— Рабочим дока и особенно инженерам, — сказал он, — не понравится вид крови и сломанных костей.

Они закончили работу в 16:00. После этого команду выстроили в парадной форме на палубе для вручения Железного креста второго класса младшему лейтенанту запаса Паули. Такой же награды удостоился и погибший командир, а также Штюве за сбитый им самолет. Командир флотилии поблагодарил команду за спасение поврежденного корабля и произнес несколько прочувствованных слов о павшем командире и двух кочегарах. В заключение он объявил, что старшим помощником назначается младший лейтенант Пашен.

— Смирно! Равнение направо! — скомандовал Паули.

Командир флотилии поблагодарил команду:

— Так держать!

Хейне ткнул Лёббермана под ребра:

— Здорово ты отдал нашего Паули под трибунал!

— Зря Вегенер наградил его Железным крестом, — заметил Бюлов.

— Он вынужден был дать ему крест, иначе Штюве не получил бы своего, — сказал Штолленберг.

Командир флотилии отдал честь своим бывшим ученикам, пожал им руки и задержался, чтобы немного поболтать с ними.

— Ну, как дела? — спросил он Тайхмана. — Что вы?.. — Он запнулся, неуверенно улыбнулся и хлопнул Тайхмана по плечу. — Все придет в свое время.

— Что он хотел этим сказать? — спросил потом Тайхман Хейне.

— Черт его знает, — ответил Хейне. — Пойдем лучше к Доре.

На пути в город они миновали двух дам. Одна, вся в черном, была вдовой погибшего капитана; другая — женой командира флотилии. Все отдали им честь, и даже Питт постарался сделать это как следует. Тайхман отдал честь вдове командира.

— Я был бы не прочь позабавиться вон с той. — Питт почмокал губами.

— Ты всегда был свиньей, — бросил Штолленберг и покраснел.

— О ком это вы? — спросил Хейне с непривычной для него резкостью.

— О мадам Вегенер, если не возражаешь, — ответил Остербур.

— Пойди сначала спроси, согласится ли она иметь с тобой дело, — произнес Тайхман со смешком, который был больше похож на кашель подавившегося человека. Дамы проехали мимо в автомобиле командира флотилии. Бюлов и Фёгеле пошли в парикмахерскую, а Тайхман, Штолленберг и Хейне отправились по магазинам. Им пришлось походить, пока они не нашли то, что искали. Они купили яркий шелковый шарф с набивным рисунком; продавщица, которой они понравились, уступила его по двойной цене, зато без талонов. Они встретились с Фёгеле и Бюловом в парикмахерской.

Побрившись, все пятеро отправились к Доре.

— По правде говоря, я бы с большим удовольствием посидел в баре и выпил бы чего-нибудь приличного.

— Не говори глупостей, Ганс, — сказал с нажимом Штолленберг. — Ты идешь с нами.

Когда они вошли в заведение Доры, там сидело всего несколько посетителей. Между кафе и пивным залом был проход, и с первого взгляда никто бы не догадался, что официантки обслуживают посетителей не только за столиком.

Они уселись за угловой столик рядом с баром и послали на разведку Фёгеле. Он попросил продать ему пачку сигарет без талонов.

— Не могу, — ответила девушка за стойкой. Эта крашеная блондинка, судя по всему, была не прочь удалиться с клиентом на второй этаж.

— Мне хотелось бы увидеть вашу хозяйку.

— Она сейчас очень занята.

— С кем?

— Не поняла?

— Я хочу сказать, с кем это она кувыркается в постели?

— Советую вам оставить ваши грязные намеки — здесь приличное заведение.

— Я хочу передать ей привет.

— От кого?

— От «Альбатроса».

— Кто это — мужчина?

— Нет, целая толпа мужчин.

— Не понимаю. Не могли бы вы говорить пояснее?

— «Альбатрос» — это корабль. На нем служат мужчины. Понятно?

— Не думаю, чтобы моей хозяйке это было интересно.

— А вы лучше спросите ее саму.

Девица сделала недовольное лицо и удалилась.

— Кусок мяса, а не девушка, — сказал Фёгеле, постукивая монеткой по стойке бара. — Эй…

В эту же минуту кусок мяса появился в сопровождении Доры, одетой как дама. Она и внешне стала напоминать даму.

— Кого я вижу! — вскричала она и поздоровалась с Тайхманом, Штолленбергом и Хейне, как будто не видела их по меньшей мере лет двадцать.

Они отдали ей шарф и книги.

— Какой милый шарфик! И целых три дневника сразу…

— Можешь использовать их для записи своих доходов и расходов, — предложил Хейне, — здесь очень хорошая бумага.

— Стоило ли так из-за меня тратиться!

Она на минуту оставила их и вернулась с пятьюстами марками. Хейне сказал, что деньги возвращать не надо — они начистили друг другу рожи и разошлись довольные. Но Дора настаивала.

— Тогда мы их здесь же и пропьем, — пошел на компромисс Тайхман.

— Об этом не может быть и речи. Денег с вас я не возьму.

Штолленберг предложил вернуть деньги их законным владельцам, но его предложение было единодушно отвергнуто.

— Тогда получится, что мы напрасно дрались, — сказал Хейне.

Наконец, они согласились принять от Доры эти деньги, но тут же отдали их ей на хранение.

— Ну а теперь что бы вы хотели съесть?

— Ничего, Дора. Нас хорошо кормят.

— В таком случае, что я могу для вас сделать? Что-нибудь для души?

— Это наш первый выход в город, — с улыбкой сказал Бюлов.

— Ну, тогда выбирайте, герои.

— Я уже выбрал, — заявил Фёгеле. — Беру девушку, которая не хотела продать мне сигарет.

Девушкам Дора сказала:

— Эти господа — мои гости. Обслужите их по первому разряду.

А потом повернулась к Тайхману:

— Пойдем со мной, малыш, я знаю, что ты большой дока в этом деле. Может, и я у тебя чему-нибудь научусь.

Комнаты девушек были на втором этаже. Личные апартаменты Доры располагались на третьем.

— А где твой муж?

— Зачем он тебе?

— Он на службе?

— Нет, он уже давно на пенсии.

Она показала ему гостиную и спальню. Обе, насколько мог судить Тайхман, были отделаны со вкусом. Дора пустила в ванну горячую воду.

— После хорошей ванны чувствуешь себя заново народившимся. Я хочу, чтобы ничто не напоминало тебе о твоей гнусной работе. Пусть она останется в другой жизни. Забудь о ней на время, хорошо?

— Для этого придется очень сильно постараться.

— Может быть, мне удастся помочь тебе.

Когда он вышел из ванной, на Доре был пурпурный бархатный халат. Аромат, исходивший от нее, стал сильнее и приятнее, чем раньше. Она откинула одеяло на кровати, где легко разместились бы три человека. Тайхман никогда до этого не видел ничего подобного и даже немного испугался. У него повлажнели ладони, совсем как во время первого воздушного налета. Дора выключила люстру, оставила гореть только лампу у кровати, которая излучала теплый, красно-желтый свет.

— Не слишком ли велика для тебя кровать, малыш?

— Да, великовата.

— Не волнуйся. Со мной она не покажется тебе большой.

Она выскользнула из своего халата и выключила лампу — он видел ее обнаженное тело не больше секунды.

Какое-то время, может быть, всего несколько мгновений — он не знал сколько — Тайхман был счастлив, поскольку сумел забыть прошлое, настоящее и все на свете, кроме Доры. Его тело подхватила волна, смывшая все незначительное и открывшая ворота для одной-единственной вещи, которая остается человеку, когда надеяться больше не на что.

Когда все закончилось, он почувствовал себя старше. Но очень скоро ему стало интересно, что будет дальше. Дора была счастлива. Она сказала ему об этом, да он и сам почувствовал. Она несколько раз повторила, что он сделал ее счастливой. К тому же она была очень оживленна и, когда не хватало слов, выражала свои чувства звуками. Тайхман был доволен, но в душе посмеивался над ней. «Какая же она наивная», — думал он.

Они почти не разговаривали. Дора ни о чем его не спрашивала, а ему нечего было ей сказать, но он был рад, что она с ним. Один раз Дора встала и принесла бутылку вина. Она велела ему пить медленно.

Незадолго до полуночи в дверь постучал Штолленберг и сказал, что уходит.

— Иду, — крикнул Тайхман и стал одеваться.

— Разве ты не можешь остаться на всю ночь?

— Нет, не могу. Матросам это не позволяется. В особенности с нашим новым капитаном.

— Плохо. Я хотела бы, чтобы мы проспали эту ночь вместе. Просто проспали. Мне этого ужасно не хватает — просто лежать в одной кровати с человеком, который тебе нравится. И не надо бояться, я не собираюсь говорить о любви…

— Любовь — это обман. Но без нее плохо. Вот в чем дело.

— У тебя разумный взгляд на вещи. Только не надо так громко произносить слово «обман». Но все равно, я скажу тебе одну вещь. Только смотри, не заносись — о таком мужчине, как ты, мечтают все женщины, даже те, которые не признаются в этом. И знаешь почему? Потому что ты думаешь не только о себе. Я говорю это, поскольку мне кажется, что я у тебя первая женщина. Но ведь здесь, в Гамбурге, тебе не к кому пойти, правда?

Она встала, сунула ноги в сабо, надела халат и проводила Тайхмана до входной двери.

На улице его ждал Штолленберг.

— Хейне давно уже ушел, — доложил он. — Сказал, что лучше проведет ночь у себя дома, с Молли.

— Как ему угодно, — ответила Дора.

Они попрощались. Дора хотела, чтобы Тайхман ее поцеловал. Но ему показалось глупым целоваться у порога, и он не стал этого делать. Штолленберг в это время завязывал шнурок.

По пути на корабль он сказал:

— Говори что хочешь, но я чувствую себя сейчас гораздо лучше.

— Я ничего не говорю.

— И правильно. Впрочем, что нам еще оставалось делать?

— Ну, можно было заняться физическими упражнениями.

И они оба рассмеялись так громко, что поздние прохожие остановились и в удивлении уставились на них.

Сидя на гауптвахте, Тайхман вспоминал свой визит к Доре. Жизнь здесь никак нельзя было назвать однообразной, поскольку в этом же самом деревянном бараке располагался штаб флотилии. Он состоял из административного офицера в чине младшего лейтенанта, старшего писаря, нескольких писарей и двух женщин-машинисток. Возглавлял штаб лейтенант запаса по фамилии Лёве. Чем он занимался днем, никто не имел ни малейшего понятия. Зато вся флотилия знала, чем он занимается ночью, — только машинисткам об этом не рассказывали. Для деятельности Лёве требовались две комнаты — в первой он обычно сидел в одиночестве за столом и чистил ножницами ногти; в другой он, уже не один, с наступлением темноты укладывался на койку. По совместительству он командовал флотилией, когда капитан-лейтенант Вегенер находился в отпуске. В настоящее время Вегенер на несколько дней уехал в Берлин; он больше уже не жил в Денхольме. Когда флотилией командовал Лёве, в море она не выходила.

Гауптвахтой служила самая дальняя комната в бараке. Она была разделена на две маленькие камеры, так что сидеть могли сразу два человека. В каждой камере было расположенное под самым потолком маленькое окошечко, снаружи забранное решеткой, — Тайхману казалось, что ее прутья были из проволоки. В первые же минуты своего заключения он определил, что их можно без труда раздвинуть — решетка была сделана больше для вида.

Камера не отапливалась, но арестованные держали оконце открытым даже зимой, поскольку через стенку находилось отхожее место. Барак был хлипкий, перегородки — тонкие, а в стене, отделявшей гауптвахту от сортира, были проделаны дырки. Перегородка между двумя камерами тоже была очень тонкой и вся в дырках, поэтому Тайхман и Штолленберг могли свободно, без особого труда, переговариваться. Зато с другой стороны до Тайхмана доносились такие запахи и звуки, что ему становилось дурно. Однажды, когда один из посетителей сортира совсем уж забылся, он крикнул:

— Я все вижу!

После мгновенного замешательства послышался ответ:

— Наглец!

Через несколько минут в камере Тайхмана появился лейтенант и сказал:

— На вас жалуется одна из дам.

— Я требую, чтобы мне принесли письменные принадлежности, — заявил Тайхман. — Хочу подать на этих стукачек письменную жалобу командиру флотилии.

Лейтенант Лёве предпочел больше не затрагивать этот вопрос, но не позабыл сообщить Тайхману, что дамы не просто стучат по клавишам, а работают стенографистками, и посоветовал ему на будущее поменьше прислушиваться к тому, что происходит за перегородкой.

Тайхман в ответ заявил, что это легче сказать, чем сделать, — у него всего две руки, и одновременно зажимать нос и уши он не может.

— Я сыт по горло этой глупой болтовней! — заявил лейтенант и ушел, громко хлопнув дверью.

Тайхман услышал, как в коридоре он зовет фрейлейн Эрику. В соседней камере покатывался со смеха Штолленберг.

Война Паули против Тайхмана продолжалась. Когда Тайхман отсидел свое, Паули заставил его стоять в карауле — в целях акклиматизации, как он заявил, чтобы снова привыкнуть к свежему воздуху.

Тайхман попросил Штолленберга сказать Доре, что он не сможет прийти. Он знал, что она ждет его, об этом ему сообщил Фёгеле, приносивший ему еду в камеру. Дора встретит его как самого дорогого гостя, сказал Фёгеле. Он ходил к ней каждый вечер, а с ним и все остальные.

В первую ночь Тайхман стоял на часах от полуночи до четырех утра. В половине третьего Паули поднялся на борт в сопровождении женщины. Тайхман доложил ему, что на судне все в порядке. Паули слегка покачнулся и дыхнул на него густым перегаром.

— Это еще кто? — спросила спутница Паули.

— Младенец из моей команды.

— Что-то он больно велик для младенца. Он пьет?

— Велик? Гляди-ка, и вправду велик. Ха-ха. Но ведь он туп, как младенец, правда, Тайхман? Повтори: «Я тупой Тайхман».

Но Тайхман молчал.

— Ну-ка, давай, повторяй.

Тайхман сглотнул.

— Побыстрее, парень. Приказываю повторить мои слова.

Тайхман молчал — в горле он почувствовал комок, который ходил вверх и вниз. Он решил плюнуть Паули в лицо; его охватил приступ ярости — словно тонна кирпичей, она легла на живот и придавила кишки. Он задыхался и прилагал неимоверные усилия, чтобы не зарычать. Перед глазами у него замелькали точки, и лицо Паули то наплывало, то удалялось. «Надо достать его, пока я еще что-то вижу, сейчас я убью его, сейчас я…»

— Пойдем, милый, пойдем же.

— Отвяжись, я хочу, чтобы он повторил мои слова.

Тайхман снял винтовку и прислонил ее к сходне. Он сумел взять себя в руки и знал, что ему надо делать — теперь все было просто. Он снял перчатку и сжал кулак. Паули поднимал воротник плаща. Тайхман ждал, когда покажется его подбородок.

— Пойдем, дорогой мой, пойдем.

Тайхман отступил на полшага. Голова Паули все еще была опущена, подбородок закрыт воротником. Тайхман отвел руку для удара. Кулак задел за поручень, и Тайхман слегка развернулся, чтобы ничто не мешало ему нанести удар.

— Ну, пойдем же, дорогой. Я хочу прямо сейчас.

— Отстань. Пусть эта собака повторит мои слова или я…

— Положи руку вот сюда, дорогой. Что ты чувствуешь?

После того как они скрылись в каюте, некоторое время было тихо. Потом там поднялся такой гвалт, что Тайхман не мог не слушать. Дело закончилось громкой руганью. Они орали как резаные, осыпая друг друга оскорблениями. Наконец, Паули вышвырнул женщину из каюты.

Она лежала на палубе и рыдала. Вслед за ней из каюты вылетела ее одежда.

Женщина попыталась открыть дверь, но Паули запер ее изнутри. Она забарабанила в дверь, но, сообразив, что это бесполезно, пустила лужу.

— Ты что делаешь? — крикнул Тайхман. — Убирать придется нам, а не ему.

В каюте открылся иллюминатор. Паули высунул наружу голову и заорал:

— Тайхман!

Тайхман подошел.

— Для чего ты здесь поставлен, как ты думаешь, черт тебя подери? Следить, чтобы на корабле было тихо. И гони отсюда эту шлюху. — С этими словами Паули захлопнул иллюминатор.

— Что он сказал? Что эта свинья сказала?

— Он хочет, чтобы вы сошли на берег.

— Этот жмот не заплатил мне ни пфеннига. Ни единого пфеннига. Сказал, что подарит мне бюстгальтер. А на фига он мне! Посмотри — разве мне с такой фигурой нужен бюстгальтер? Вот, пощупай — все натуральное.

На следующее утро вахтенный старшина прочитал в судовом журнале следующую запись:

«1:30 — Вместе с командиром на борт поднимается неизвестная дама.

2:18 — Беспорядок на корме. Дама употребляет крепкие выражения и осыпает командира оскорбительными словами.

2:23 — Дама покидает каюту командира под принуждением.

2:26 — Дама облегчается под дверью командирской каюты.

2:27 — Дама отказывается прекратить безобразие, несмотря на приказ командира.

2:37 — Получив десять марок, дама покидает корабль.

Никаких других событий во время вахты не произошло.

Тайхман, матрос второго класса».

Вахтенный старшина Бекер послал за Тайхманом.

— Друг мой, — сказал он. — Эта маленькая запись в судовом журнале может стоить тебе больших неприятностей. Через полчаса я должен отнести его командиру; надо либо слегка изменить ее, либо удалить.

— Не надо ничего менять. Пусть у Паули будут неприятности. Он их заслужил.

— Меня это не касается. Но с твоей стороны это глупость, большая глупость!

— Знаю. Сегодня ночью сам Паули сказал мне, что я глуп. Надо было так и подписаться в журнале: «Тупой Тайхман». Жаль, что мне не пришло это в голову раньше.

Но Бекеру не пришлось нести журнал командиру — старший квартирмейстер послал его на склад за свинцовым суриком. Тайхман отправился чистить гальюн. Он чистил унитаз, когда в туалет заглянул главный старшина Вернер.

— Доброе утро, Тайхман.

— Доброе утро, господин главный старшина.

Пауза.

— Ты не всегда ведешь себя как подобает военному.

Тайхман продолжал работать.

— Но сегодня ночью ты чересчур буквально выполнил требования устава. Я хочу сказать…

Старшина вошел внутрь и закрыл за собой дверь.

— То, что ты написал в журнале, абсолютно правильно с военной точки зрения. Но ты ведь знаешь, наш командир пришел из запаса…

— Истинная правда, господин главный старшина.

— Все это. так, но тебе за это крепко достанется. Он превратит твою жизнь в ад.

— Я к этому привык. Пусть превращает.

— Ну, как хочешь. Не забудь промыть горячей водой и сиденья.

— Слушаюсь, господин главный старшина.

После обеда Паули появился в кубрике. Никто не крикнул «Смирно!», как принято делать на военных кораблях, когда в кубрик во время полуденного перерыва заходит офицер. Паули рвал и метал.

— Это бунт! — кричал он.

Теперь он с ними заговорит по-другому; никогда еще он не видел более разнузданной команды. Потом он принялся проверять рундуки, в результате чего половина экипажа отправилась под арест.

Рундук Тайхмана ничем не отличался от других, но Паули не нашел у него ничего предосудительного. Он отнесся снисходительно и к рундуку Хальбернагеля, только потребовал убрать фотографии, которыми он был обклеен изнутри. Это были открытки с изображением кинозвезд, которые можно было купить в любом магазине, только Хальбернагель обрезал у них белые края, и они стали похожи на семейные фотографии. Кроме того, на них красовались надписи вроде «Всегда любящая тебя Зара» или «Дарю тебе целый вулкан любви, твоя верная Марика, которая тебя никогда не забудет». Все поклонницы Хальбернагеля имели на удивление схожие почерки, которые, в свою очередь, очень напоминали почерк их любимого мужчины. Паули, очевидно, заинтересовался почерком, ибо очень тщательно изучал рундук Хальбернагеля и даже встал на колени, чтобы рассмотреть фотографии обнаженных девушек на нижней стенке.

Когда он уходил из кубрика, снова никто не крикнул «Смирно!». На этот раз Паули, похоже, не заметил этого. Возможно, он увидел выражение глаз матросов.

Тайхман освободился в 17:00. Он тщательно вымылся, надел парадную форму и смазал волосы помадой, отчего они стали казаться темнее. Помаду из города принес Штолленберг и тихонько сунул ее в рундук друга.

Когда Тайхман поднялся на палубу для получения увольнительной, у трапа стоял Паули.

— Подождите у входа в мою каюту.

Тайхман ждал в течение двадцати восьми минут. Наконец, появился Паули, вошел в каюту и пригласил его.

— Будьте добры, доложите по форме.

— Матрос второго класса Тайхман явился по вашему приказанию, господин младший лейтенант.

Паули уселся на стул и скрестил ноги. Тайхман стоял перед ним по стойке «смирно». Паули очень тщательно, не торопясь, набил трубку. Тайхману редко приходилось видеть его так близко. Паули было около пятидесяти. Сморщенным желтым лицом, зелеными глазами с набрякшими веками, складками нависавшими над ними, губами голубоватого оттенка, всегда сжатыми и презрительно искривленными, он походил на ядовитого гоблина. Губы его раздвинулись, образовав удивительно правильное круглое отверстие, куда он вставил свою трубку.

— Подайте мне эту полоску бумаги. Да, вон ту, что лежит на столе.

Паули свернул ее жгутом.

— А теперь будьте добры дать мне огоньку.

Тайхман вытащил из кармана зажигалку и протянул ее капитану.

— Нет, зажгите ее сами. Вот так.

Паули зажег жгут и поднес его к трубке.

— Видите ли, я всегда прикуриваю от бумаги — терпеть не могу запаха газа.

«Как гладко он это все разыграл, — подумал Тайхман. — Интересно, сколько ему пришлось репетировать, чтобы добиться такой гладкости».

— Для того чтобы твердо выучить, что нужно вносить в судовой журнал, а что — нет, вы будете стоять на часах семь дней подряд. И запомните на будущее — в журнал записывают важные события. Только самые важные. Можете идти.

Тайхман пошел в рубку и попросил главного старшину показать ему судовой журнал. Тот протянул ему новенькую, только начатую книжку.

— А где старый?

— Его нет..

— Я вижу, он ничего не делает наполовину.

— Да, Паули такой.

Тайхман снял форму и сел в кубрике играть в дурака со Штолленбергом и Бюловом.

— Похоже, ты у нас теперь будешь вечным часовым, — заметил Бюлов.

— Да, буду. Мне просто не нравится, когда на меня писают собаки, как на эсэсовцев, охраняющих штаб-квартиру партии. Я не могу стоять так же неподвижно, как они.

— Зато научишься играть в карты. Ты уже второй раз продуваешь.

Тайхман взял бутылочку пива.

— Смотри, чтобы тебя не поймали. Когда стоишь на часах, пить запрещается.

Пиво ему мало помогло. Он знал, что Паули — свинья, но никак не предполагал, что это очень хитрая свинья, и потому расстроился.

Вошел Паули с новым старпомом. Никто не встал по стойке «смирно» — в свободное время от матросов этого не требовалось. Командир велел открыть рундуки. В них все было точно так же, как и раньше. Они были чистые, форма и белье — тоже. Но не у всех белье лежало ровной стопочкой на верхней полке. Хуже того, один матрос хранил его на второй полке, а другой — на третьей. Паули взмок от усердия, выбрасывая вещи матросов на пол.

Пока Паули проверял рундуки по правому борту, старпом подошел к Тайхману и сделал знак, чтобы тот поскорее убрал с глаз долой бутылку. Тайхман сунул ее под лавку.

Паули подошел к рундуку Тайхмана и переворошил там все, включая зубную щетку.

— Почему вы не надели форму, которая полагается для ночного караула?

— Меня не отправляли в ночной караул, господин младший лейтенант.

— Черт побери, разве я не сообщил вам, что вы будете нести караул в течение семи дней?

— Это запрещено, — вмешался старпом. — Нельзя в течение двух дней подряд назначать человека в ночной караул. Это разрешается только в боевых условиях.

— Здесь у нас не санаторий.

— Вы правы, — сказал старпом, — но мы служим на флоте и должны подчиняться существующим правилам.

Паули ничего не сказал и покинул кубрик белый от ярости. Старпом поставил ногу на первую ступеньку трапа, и тут Остербур рявкнул: «Смирно!» Слово это прозвучало как-то странно — у него снова были проблемы с зубами. Старпом обернулся и отдал честь в направлении Остербура, и тот вспыхнул, словно юная девушка на первом свидании со взрослым мужчиной.

— Чего разорался? — спросил Питт. — Забыл, кто здесь главный? Это я должен командовать «Смирно!», а вовсе не ты со своей кашей во рту.

— На самом деле это ты должен был скомандовать «Смирно!» — сказал Тайхману Штолленберг.

Тайхман в конце концов попал на берег. Паули ушел в увольнение, а поскольку моряка, назначенного в караул, отпускать в увольнение не разрешалось, старпом послал его на берег по делу — отвезти фотопленку для проявки, разрешив не возвращаться до полуночи.

Отдав пленку, Тайхман пошел к Доре, испытывая смешанные чувства.

Доры дома не оказалось. Крашеная блондинка сообщила ему, что она уехала закупать продукты. У Фёгеле с блондинкой был роман; он утверждал, что это его первая и единственная любовь. Ему пришлось терпеть насмешки Бюлова, с которым он поначалу делил свою единственную любовь, но который потом великодушно отказался от своей доли. Он и вправду был влюблен и без слов сносил все подначки. Когда же Бюлов спрашивал его, на каком языке он общается со своей возлюбленной, которая вряд ли понимает бушменский диалект, он делал вид, что не слышит. В другой раз Бюлов заявил:

— Фёгеле, я уверен, что в постели ты полный профан. Она спит с тобой исключительно из жалости. Ты для нее — все равно что ребенок, а поскольку своих детей у нее, бедняжки, нет, она нянчится с тобой. И ты останешься для нее ребенком до тех пор, пока она тебе не изменит.

Фёгеле всегда отвечал на это одинаково:

— Она любит меня. Иначе брала бы деньги.

Тайхман уселся за угловой столик у самой стойки и принялся пить пиво.

Когда вошла Дора, он встал. Он долго раздумывал, надо ли ему вставать при ее появлении. Но, увидев ее модный, как с картинки, наряд, автоматически поднялся с места. Она приехала в грузовике, который доставлял продукты, привозимые торговыми судами.

— Наконец-то! — воскликнула она и протянула ему руку. — Я сейчас приду — надо проследить, чтобы все разгрузили.

Грузовик привез множество всяких вкусных вещей — ящики со шнапсом, ликерами, винами, шампанским и самыми разными деликатесами в консервных банках.

— Ты всегда закупаешь продукты оптом?

— Конечно. Это дешевле. К тому же так я получаю все без талонов.

— Как тебе это удается?

— Секрет фирмы. А теперь продумай меню. Что бы ты хотел съесть и выпить. Ты получишь все, что твоя душенька пожелает.

— Я полагаюсь на твой вкус.

— Тогда подсчитай сумму по этим счетам — у тебя это наверняка получится быстрее, чем у меня. Ты ведь ходил в хорошую школу.

Дора дала ему кучу счетов, и Тайхман подсчитал их. Сумма составила четырехзначное число.

— О боже, как тебе это удалось?

— Что?

— Так быстро все сложить. У меня бы на это ушло минут пятнадцать.

Она выписала чек и дала шоферу и его помощнику приличные чаевые.

— Спасибо, госпожа, — подняли они свои фуражки.

В эту минуту в кафе вошли Штолленберг, Хейне, Бюлов, Фёгеле и сигнальщик Майзель. Фёгеле тут же удалился со своей единственной любовью.

— Мальчики, вам сегодня придется обойтись без меня, — заявила Дора, — у меня куча дел.

— Так я и знал, — усмехнулся Хейне. — Думаю, наш малыш намерен наверстать упущенное.

— Какой ты умный! — парировала Дора. — Только это не твоего ума дело!

И в первый раз в жизни Тайхман увидел, как Хейне краснеет. Дора в сопровождении Тайхмана удалилась в свои апартаменты.

— Понимаешь, малыш, я и вправду должна заняться делами. Это займет не больше часа.

— Я могу тебе помочь?

— Нет, побудь здесь, пока я не вернусь. Это мой личный бар. Бери все, что захочешь. Только смотри, не напивайся, хорошо? У меня большие планы на эту ночь.

Он пододвинул табурет к бару с намерением попробовать все. Он наливал себе из всех бутылок по очереди — сначала выпил «Штайнегера», потом пропустил по стаканчику «Реми Мартина», «Хеннесси», кальвадоса и арманьяка, «Якоби», «Мартелла», «Дужардена». После этого оставалась еще бутылка шотландского виски, и в довершение ко всему он обнаружил ямайский ром с отличным букетом. Ром был густой и похожий на сироп, поэтому он сделал только один глоточек…

— Ваше здоровье, сударь.

Мужчина, неожиданно появившийся в комнате, был среднего роста и когда-то, по-видимому, отличался мощным телосложением. Он был совершенно лыс и имел толстые, как у негра, губы, все в морщинах и шрамах, и на удивление красивые зубы — слишком красивые, чтобы быть настоящими. Он был одет в хорошо отутюженный костюм, самого модного покроя, с кричащим галстуком и цветком в петлице. Третья сверху пуговица на его ширинке была расстегнута. Темные очки скрывали глаза. Прожигатель жизни, подумал Тайхман и решил, что мужчине за шестьдесят. И может быть, потому, что он не видел глаз мужчины, взгляд его остановился на расстегнутой ширинке.

— Не хочу вам мешать, — сказал мужчина. — Я всегда радуюсь, когда молодых людей впечатляет наш маленький бар. Знаете, ведь это я подбирал напитки. Это помогает мне чувствовать, что и я вношу посильный вклад — понимаете, о чем я говорю? Что и я еще на что-то гожусь, ха-ха-ха. Хороший вкус тоже что-нибудь значит. Если хотите сделать мне приятное, похвалите мой бар в разговоре с моей женой. И мой совет вам — попробуйте персиковый бренди, это что-то необыкновенное; вон он там, в уголке, я ставлю его туда, чтобы люди не сразу замечали, ха-ха-ха. Но не буду вас больше задерживать. Моя жена скоро придет. Желаю вам приятно провести вечерок в моем доме, хе-хе-хе.

С этими словами незастегнутая ширинка ушла. Тайхману показалось, что ему это приснилось или что он уже напился.

Он начал опрокидывать рюмку с более краткими промежутками, наливая ее всякий раз до краев. Персиковый бренди он так и не попробовал. С обеда он ничего не ел и вскоре почувствовал в животе уютное тепло. Неожиданно он заметил, что одна бутылка уже пуста, и спустился на ковер, чтобы посмотреть, не пролилось ли на него ее содержимое.

— Что ты там ползаешь? Да ты пьян, черт возьми, пьян…

— Тебя так долго не было…

— Ерунда. Я обернулась гораздо быстрее, чем ожидала. А ты вот взял и напился. Это ужасно! Я так ждала этого вечера!

— Не обращай внимания. Вкус у меня не изменился. Я оценю твой обед.

— Нет, ты пьян. И не улыбайся так, и не хвастайся — ты просто пьян. Фу! Надо тебя отшлепать.

— Говори тише. Разбудишь своего пенсионера.

— Кого?

— Твоего мужа-пенсионера, который, как ты сказала, спит.

— Он что, заходил сюда?

— Да, уж так получилось, что заходил.

— Он к тебе не приставал, нет?

— Нет-нет. Даже посоветовал попробовать свой любимый бренди.

— Да, он очень гордится своим баром.

— Я думал, что это твой бар.

— Конечно, и мой тоже.

— Тоже — это хорошо.

— Какой же ты еще ребенок, Ганс.

Она закрыла бар. Тайхман продолжал сидеть на табуреточке. Очень осторожно, словно боясь обжечь пальцы, Дора положила ему на голову руку.

— Осторожно, не испачкайся в помаде.

Она взяла его голову и прижала к бедру.

— На твоем платье останутся пятна.

Она наклонилась и, взяв его лицо в ладони, улыбнулась доброй, понимающей улыбкой, от которой ее лицо сделалось красивым. Так осенний пейзаж озаряется вдруг случайным солнечным лучом и преображается. Для Тайхмана все это было внове — ему вдруг стало не по себе, и он отвернулся. Дора поцеловала его, и он покорился ей.

— А теперь давай поедим. Ты очень милый мальчик, даже…

— Ради бога, забудь о еде. После этого мне ничего не хочется.

— Я знаю почему. После этого все мужчины такие. Как странно. Нам, женщинам, этого не понять…

— Ах, значит, все мужчины такие? Все, без исключения? Ну, тебе лучше знать.

— Не обижайся. Все не так плохо.

— За что же ты выделила меня? Чего тебе еще не хватало в твоей коллекции?

— Не ревнуй.

— Я ревную? Делать мне больше нечего.

— Не говори так. Я знаю, ты ревнуешь. Ты мне нравишься, и ты это знаешь.

— Неужели ты думаешь, мне приятно ходить туда, где до меня были сотни мужчин? Это…

— Ну, что это? Давай лучше закончим этот разговор.

— Не важно что. Не говоря уж о том, что я могу подцепить что-нибудь.

— Но ты ведь пьешь пиво из стакана, из которого пили другие люди, правда? А если очень хочется пить, то не будешь даже рассматривать, чист он или нет. Порой приходится пить и из грязных стаканов.

— Но стаканы все-таки иногда моют.

— А я что, не моюсь? Тебя это волнует, да?

— У некоторых людей есть свой собственный стакан.

— Для тех, кто может себе это позволить или кто может найти подходящий стакан.

Тайхман лег на спину и стал глядеть в потолок. Он знал, что Дора права.

— Я очень рада, что ты так заботишься о своем здоровье — и о моем тоже. А теперь давай поедим. Я хочу, чтобы ты получил что-то от этого вечера.

И тогда он побил ее. Дора не защищалась и не кричала. Она только сказала:

— Зачем ты это делаешь? Ты ведь бьешь самого себя.

Эти слова привели его в ярость. Он бил ее от отчаяния и гнева. В ее лице он бил всех женщин, которые ему не достанутся, а может, только одну, которой у него никогда не будет. Наконец, Дора начала кричать; она плакала и вскрикивала. Потом, когда он одевался, она только вскрикивала. Он выпил персикового бренди, прямо из бутылки. Он выпил бы всю ее до конца, если бы в дверь не постучали. Распахнув ее, он увидел старшего сержанта и двух военных полицейских; сержант положил ему на плечо руку и сказал:

— Вы арестованы. При попытке к бегству — стреляю.

Солдаты встали с обеих сторон и увели Тайхмана.

Его отвезли в помещение патрульной службы и заперли в одиночной камере. По соседству с ней располагалось караульное помещение; он слышал разговоры солдат, игравших в карты. Один из них, выигравший большой шлем, вел себя вызывающе. Тайхман задремал. «Я пьян, всемогущий Боже, я еще ни разу так не надирался». Он знал, что снова обманывает самого себя, но продолжал бормотать эти слова. Впрочем, один раз в жизни надо напиться до такого состояния. Это совершенно необходимо. Это неизбежно…

Вдруг он проснулся. В соседней комнате была Дора — он узнал ее голос, но не мог до конца разобрать слов. Потом он услыхал, как она сказала:

— Этот человек не виновен. Он не сделал ничего плохого. Поверьте мне, прошу вас. Я полицию не вызывала.

— Но ведь вы звали на помощь?

— Нет, я этого не помню.

— Но ведь он вас бил.

— Это мое дело. Я не просила никого помогать мне.

Тайхман услыхал, как один солдат сказал другому:

— Я знаю таких женщин. Они от этого балдеют.

— Мне безразлично, что вы обо мне думаете. Но вы должны его выпустить. Он ни в чем не виноват.

— Вы хотите, чтобы он вернулся к вам?

— Нет. Он пойдет прямо на свой корабль. Я за него ручаюсь.

— Ваше поручительство для нас ничего не значит.

Кто-то отодвинул стул, и Тайхман не уловил, что ответила Дора. Потом он услышал, как кто-то разговаривает по телефону. Чуть позже дверь открылась, ему в лицо ударил свет фонаря.

— Эй, просыпайся.

Его отвели в караулку. Солдаты отдали ему расчетную книжку, и один из них посоветовал держаться подальше от женщин такого сорта.

Он выбежал из участка и понесся по улице. Она не могла за такое короткое время уйти далеко. Но он не догнал Дору — ее поглотила земля. Может быть, она прячется где-нибудь в темной подворотне и смотрит, как он бегает туда-сюда…

В порт он вернулся самой короткой дорогой.

Глава 6

Флотилия отправилась на траление. И в одну из следующих ночей им довелось узнать — всему экипажу «Альбатроса», и даже тем, кто был ранен или убит, — что смерть — это ничто по сравнению с тем, что доведется испытать перед нею.

Они обнаружили, что сама смерть во время войны легка и незаметна. Главное — как ты умрешь, в каком виде явится к тебе смерть и, что самое важное, — заберет ли она свою жертву сразу же или подвергнет ее мучительным пыткам и только потом смилостивится и унесет. Они поняли, что у смерти садистские наклонности.

Тральщик номер 4 подорвался на мине. Это случилось в сумерках, когда видимость составляла всего шестьдесят метров. «Альбатрос», шедший слева от него, сразу же остановился. Взрывная волна оказалась не очень сильной — корабль ощутил только короткий, тяжелый, сухой толчок. Номер 4 поднял черный шар в знак того, что потерял способность к передвижению. Тайхмана поразила обыденность, с которой был подан сигнал бедствия. Он слышал, как командир подорвавшегося тральщика спокойным голосом, неторопливо выкрикивал команды.

Пару раз, правда, до его уха донеслись крики, но Тайхман решил, что это командир повысил голос, чтобы привести в чувство потерявших самообладание. Командир наблюдал, как моряки отвязывают спасательные плоты и бросают их в воду, потом велел команде покинуть корабль. К тому времени крики были слышны уже совершенно отчетливо.

— Помощь нужна? — крикнул Паули.

Ответа не последовало.

— Надо спустить спасательные шлюпки, — услыхал Тайхман голос старпома; он говорил спокойно, но настойчиво. — Тральщик номер 4 затонул.

Тайхман, стоявший вахту вместе со Штюве, взял у него бинокль. Он поднес его к глазам и ничего не увидел. От тральщика номер 4 ничего не осталось.

— Они спустили плоты, — сказал Штюве, — и эти плоты забиты до отказа.

— Но они ведь совсем небольшие.

— Ну да, а механиков и кочегаров, должно быть, убило взрывом мины. Они, бедняги, всегда погибают самыми первыми.

— Если, конечно, в корабль не попадет авиабомба.

— Ты прав.

«Альбатрос» медленно приближался к плотам.

— Чего это они так кричат? Мы же их видим.

— Черт его знает.

На мостике загорелся прожектор и осветил два плота — его луч попеременно переходил от одного к другому. И каждый раз, когда уцелевшие моряки попадали в свет прожектора, они, казалось, начинали кричать громче. «Может быть, их ослепляет свет», — подумал Тайхман. Плоты со всех сторон окружали головы тех, кому не хватило места, отчего создавалось впечатление, что за столом взрослых сидят маленькие дети, чьи головы с трудом достают до его края; когда же через плот перекатывались волны, казалось, что стол у них забрали.

Теперь уже не могло быть сомнений: люди, оказавшиеся в воде, вопили от боли. Не все, но большинство. Сначала Тайхману показалось, что они кричат друг на друга. Но потом он увидел, что им было отчего вопить.

Кричащих моряков уложили на палубу, но они не могли лежать спокойно. Они метались из стороны в сторону, били кулаками по палубе или по своим товарищам; они лупили друг друга или бились головой о палубу, и пустые штанины их брюк мотались по ней справа налево и слева направо, словно швабры, оставлявшие мокрые полосы.

Это были кровавые полосы. При этом раненые все время кричали. Они испускали истошные вопли, от которых кровь стыла в жилах. Каждый вопль звучал так, будто это был самый последний крик, как будто на него ушло последнее, отчаянное, угасающее усилие. Но на самом деле он не был последним — раненые все кричали и кричали. Они не могли охрипнуть, голоса их не срывались. В этих воплях было что-то чудовищное; трудно было поверить, что человек может кричать так громко, не порвав голосовых связок.

Матросы «Альбатроса» собрались вокруг спасенных. Старшина, прошедший ускоренные медицинские курсы, стал оказывать им первую помощь. Несколько матросов принялись ему помогать.

Но изувеченным морякам уже ничто не могло помочь. Когда старшина разрезал штанины их брюк, все увидели, что у этих кричащих мужчин, которых с трудом могли удержать на месте два матроса, есть ноги, но они стали в два раза короче. Их ступни располагались там, где должны были быть колени. Взрывной волной нижняя часть ноги была вдвинута в верхнюю, и берцовая кость оказалась рядом с бедренной.

Моряки с «Альбатроса» стояли вокруг и смотрели. Они видели, как матрос и младший лейтенант — единственный офицер среди кричащих — вцепились друг другу в лицо зубами, когда корабль накренился на левый борт, а когда он покатился вправо, их зубы вырвали куски плоти, и они снова закричали. Они видели, как матрос вдавил большой палец в глаз другого матроса — палец вошел в глазницу, и глаз вытек. Они видели, как один из матросов изо всей силы ударился головой о палубу, но продолжал кричать, ибо смерть не пришла. Другой матрос ползал по кругу, его левая нога выпала из штанины и осталась лежать на палубе, он продолжал ползать и, добравшись до места, где валялась его нога, отшвырнул ее, словно кусок дерева, загородивший ему путь. Еще один матрос, совсем молоденький парнишка, бедренные кости которого вышли из суставов и вонзились в кишки, сжимал руками голову, словно боясь, что она разорвется.

Волны на море становились все выше и выше. Качка усиливалась, и раненых моряков швыряло из стороны в сторону. Волны захлестывали борта, и морская вода, проникая через шпигаты, разливалась по палубе, отчего соль разъедала раны.

В танце сошедших с ума людей с обрубками вместо ног было что-то нереальное, дикое и непристойное, и матросы, сохранившие свои ноги, вели себя как дети, увидевшие то, чего еще никогда не видели и не слышали. Они, словно завороженные, стояли и смотрели, и в горле у них застрял вопль ужаса, жалости и отвращения.

В конце концов все, у кого еще были ноги, постарались куда-нибудь уйти. Те же, кто остались на месте, сделали это вовсе не из-за желания насладиться зрелищем чужих мучений. От криков раненых скрыться было некуда, зачем тогда убегать? Они были слышны повсюду. Если ты забирался куда-нибудь подальше, то все равно слышал их, хотя и приглушеннее. Штолленберг стоял на корме, прислонившись к распорке, к которой крепились тросы параванов, судорожно вцепившись в нее руками. Он наклонился вперед, всматриваясь в кильватерную струю, словно сдерживая рвоту.

Тайхман не отходил от кричащих моряков. Зрелище было ужасным, но он почему-то не чувствовал ужаса или сумел подавить его в себе или просто забыл о нем. Он испытывал только одно чувство — изумление с примесью легкого любопытства. Сам он не понимал, что делает. Зато Хейне все хорошо видел.

Хейне отошел и, присоединившись к Штолленбергу, стал глядеть на Тайхмана. Он видел, что руки у того дрожат, а лицо дергается, будто от разрядов тока. Но Тайхман стоял неподвижно и не сводил глаз с несчастных. Он только изредка поворачивал голову вслед за движением моряков и один раз чуть-чуть наклонился, словно хотел получше рассмотреть.

Хейне ненавидел его, невинного и бесстрашного, как будто сама мысль о том, что можно убежать от этого ужаса, никогда не приходила Тайхману в голову. Он излучал силу, природную, дикую силу, которую несколько ядовитых капель разума сделали демонической. Да, в силе Тайхмана было что-то дьявольское, что-то патологическое, решил про себя Хейне, надеясь этим придать себе мужества. Душу его раздирала зависть к жизнестойкости друга — зависть и горечь.

— Животное! Самое настоящее животное! — пробормотал он и взглянул на Тайхмана так, словно тот был пришельцем из иного мира, для него недоступного.

Раненые кричали два часа, сто двадцать минут. Потом стали затихать, один за другим. Их голосовые связки отказались работать. К полуночи они уже только стонали и хныкали. Время от времени кто-нибудь из них вскрикивал: «Помогите!» или «О боже!», а кто-нибудь другой испускал хриплый, пронзительный вопль.

— Ганс! — произнес кто-то за спиной Тайхмана. Это не был голос Штолленберга или Хейне, а никто другой не звал его по имени. — Старпом дал добро. Держи фонарь.

Позже, гораздо позже, Тайхман вспоминал эту ночь со стыдом; когда бы ни приходило воспоминание, пусть даже в эту минуту рядом с ним никого не было, он чувствовал, как его щеки заливала краска, и они начинали гореть, поскольку он оказался плохим товарищем для тех, кто медленно умирал на палубе. Он смог помочь лишь немногим, для большинства было уже слишком поздно.

Они по очереди наклонялись над каждым раненым. Тайхман держал фонарь. Они обвязали его носовым платком и освещали тусклым светом головы. Они видели искаженные, сведенные судорогой лица. Эти лица были грязными, исцарапанными и разорванными, губы — искусанными, а вокруг рта виднелась слизистая пена. Некоторые моряки были уже мертвы, но их глаза смотрели прямо перед собой, словно вглядывались в вечность; глаза тех, кто был еще жив, вылезли из орбит и налились кровью. Это были огромные, холодные глаза, которые не двигались и уже ничего не видели. Бережно, даже нежно, словно боясь причинить боль, старший квартирмейстер брал голову моряка, кричавшего громче всех, и, повернув ее набок, медленно опускал на палубу, пока щека не касалась ее. Тайхман светил ему. Левой рукой старший держал голову и делал два быстрых выстрела — второй на дюйм ниже первого.

Они переходили от одного моряка к другому, наклонялись, клали его голову набок, ждали, когда схлынет вода и корабль выровняется. Потом старший квартирмейстер стрелял.

Когда они подошли к четвертому моряку, магазин опустел, и квартирмейстеру пришлось перезаряжать его. В мерцании фонарика раненый все видел. Он смотрел, как квартирмейстер передернул затвор, вытащил пустую обойму, продул ствол, в то время как затворная рама скользнула вперед, взял с палубы свободной рукой полную обойму, вставил ее, а пустую засунул в карман. Раненый посмотрел на главного квартирмейстера и взглядом поблагодарил его за избавление от мук.

С той минуты Тайхману стало легче. Прежде чем закончить, они дважды перезаряжали пистолет.

С затонувшего тральщика было спасено двадцать три человека. Одиннадцать из них умерло на палубе «Альбатроса». У трех были сломаны ноги, но их можно было вылечить. Девять человек были целы и невредимы. Командир, два офицера, двое старшин и двенадцать матросов утонули.

Ближе к утру ветер немного утих. Флотилия изменила курс; волны били теперь в корму, и палуба оставалась сухой. Звезды погасли; только одинокая белая луна светила в лица погибшим. Тела их были покрыты солью, отчего казалось, что вместо лиц у них гипсовые маски. Руки их были неестественно вывернуты и из-за отсутствия ног казались непропорционально длинными. Все было тихо.

Тайхман сидел на ступеньке трапа, ведущего на мостик. Рядом с ним примостился Хейне, куривший одну сигарету за другой. Штолленберг стоял вахту.

— Чертова луна, — сказал Хейне.

Они долго молчали.

— Она круглая и желтая, как тесто. Смотреть противно. Меня тошнит от одного ее вида, так и тянет блевать.

— А мне она кажется белой с прозеленью, — медленно произнес Тайхман, как будто каждое слово имело особое значение. — Впрочем, она так далеко от нас.

— Да, но вид у нее гнусный. Мне по пьяни никогда так не хотелось блевать, как сегодня, — заметил Хейне. Вдруг он вскрикнул: — Ай! — и бросил недокуренную сигарету за борт, но ветер подхватил ее и швырнул ему обратно в лицо.

Из радиорубки вышел вахтенный радист. Увидев мертвецов, он вскричал:

— Иисус, Мария и Ио… — Некоторое время он стоял, застыв на месте, а потом вдруг разразился рыданиями.

Тайхман и Хейне расхохотались.

— Они мертвые и ничего тебе не сделают, — крикнул Хейне, корчась от смеха. — Погляди-ка на эту плаксу, Ганс, погляди. Беги скорее домой, к мамочке, ха-ха-ха.

— Ради бога, закройте их чем-нибудь, — всхлипывал радист. — Закройте их, прошу вас.

— Закроем, если дашь нам свой носовой платок.

Утром мертвецов зашили в холсты. На это ушел целый час. Потом их положили в ряд — короткие, неуклюжие мешки, не длиннее мешков с мукой, приготовленных для погрузки на корабль. Оторванные руки и ноги были выброшены за борт.

«Альбатрос» остановился и приспустил боевой флаг до середины мачты. Свободные от вахты выстроились на палубе, ожидая командира. Старпом отправился на корму доложить, что все готово. Моряки стояли, глядя поверх мешков на воду, и сгибали в коленках ноги, чтобы не упасть, когда корабль заваливался на бок. Дул холодный порывистый ветер.

Паули все не появлялся. Старпом снова пошел за ним. Матросы ждали. Заложив руки за спины, сгибая колени в такт движению корабля, они стояли, словно живая стена, и не знали, сколько им еще придется ждать.

Когда, наконец, появился Паули, все увидели, что он пьян. Старпом скомандовал: «Смирно!»

Паули ничего не сказал. Моряки ждали, но он не выдавил из себя ни слова. Он совсем растерялся. Моряки смотрели на него, и их взгляды стали жесткими. Паули стоял перед стеной ненависти и презрения; он глядел на сапоги матросов и молчал. Вдруг он рыгнул, и тогда вперед вышел старпом. Он сказал несколько слов. Ему было трудно говорить — он мучительно подбирал слова. Большую часть из того, что он произнес, матросы не расслышали из-за завывания ветра. Он стоял, расставив ноги, чтобы удержать равновесие. Когда корабль нырял в волну, он хватался за леер, и, хотя его слова уносили порывы ветра, голос старпома звучал твердо:

— …и освободить нас от зла… и сила и слава… навеки. Его слова терялись в морском просторе, не находя в нем отклика. Море было холодным и равнодушным, как и клочья облаков, которые гнал по небу ветер, но в ответ на слова молодого старпома матросы сняли бескозырки.

Несколько минут спустя все было кончено. Тела погибших поглотила пучина, палуба была убрана, а коки отправились на камбуз за завтраком.

На «Альбатросе» утонул сигнальщик Майзель. У него была температура 39,4 градуса — вероятно, он заболел воспалением легких, но Паули велел ему отправиться с матросами на шлюпке, чтобы выяснить, что за предмет плавает на воде, и просемафорить об этом на корабль. Оказалось, что это нераскрывшийся немецкий парашют. Стоя на передней банке, Майзель попытался сообщить об этом, но потерял равновесие и упал за борт. Он умер сразу же от разрыва сердца, не иначе.

В середине мая флотилия прибыла в Бремерхафен и находилась там две недели.

Поступил приказ 8 июня в 5:30 приготовиться к выходу. Ночью 6 июня экипаж в последний раз получил разрешение сойти на берег. «Альбатрос» был дежурным кораблем.

В полночь Тайхман сменил Штолленберга, несшего вахту у сходней.

— Паули снова привел к себе в каюту женщину.

— Значит, мне скучать не придется.

— Она совсем еще ребенок. Из девчоночьей организации скаутов, я думаю, пьяная в дымину. Она, наверное, до этого вообще еще ни разу не пила.

— С каких это пор ты стал членом общества защиты девчонок?

— Сначала все было тихо. Потом она стала кричать.

— Иногда они кричат.

— Да, но эта вопила уж очень громко. Ганс, а ведь Паули сказал, что они только выпьют по чашечке кофе.

— Это все?

— Для меня вполне достаточно. Удачной вахты.

— А тебе — спокойного сна.

После полуночи из города вернулась первая группа моряков. Хейне, Бюлов и Фёгеле были относительно трезвыми.

Вскоре, после часа ночи, подъехал грузовик портовых властей. Двое старшин из берегового патруля стали выгружать из него пьяных моряков, словно это были мешки с углем. Тайхман разбудил Штюве, и они принялись заносить упившихся товарищей на борт корабля. Это была тяжелая работа — некоторые из них решили, что поднимутся по трапу сами, только на четвереньках. И на полпути часть из них начинала громко разглагольствовать о том, как прекрасно они провели время на берегу.

В 1:30, когда старпом Пашен, дежурный офицер, проверял вахту, Тайхман и Штюве тащили на борт последнего пьяницу. Не хватало только главного.

В 3:00 из своей каюты вышел Паули и велел Тайхману сходить к лейтенанту Лёве и попросить его прийти на «Альбатрос».

Лёве спал в офицерской казарме. Тайхман не сразу отыскал его комнату. Она оказалась пустой. Тогда он стал переходить из одной комнаты в другую, освещая фонариком койки. Большая часть из них пустовала; наконец, ему удалось найти лейтенанта, который спал не один.

— Эй, что тебе здесь надо?

— Мне надо поговорить с лейтенантом Лёве.

— Но он крепко спит.

— Очень жаль, но я должен с ним поговорить.

— Не смей будить его. Я сама разбужу.

И она зажала лейтенанту ноздри. Он тут же проснулся.

— Овечка моя, тут тебя спрашивают.

По пути на корабль Тайхман встретил главного механика. Он услышал его, а потом уж увидел.

— Я пьян в доску, Тайхман. Иначе не мог. Сегодня исполняется ровно десять лет, Ганс, с тех пор, как я… Впрочем, ты еще совсем ребенок, и тебе меня не понять.

Тайхман попытался втащить его по трапу.

— Меня она ни капли не любила, ха-ха-ха, — пропел главный. — Знаешь, откуда это, юный нахал?

— Да, — ответил Тайхман. — Случайно знаю. Это ария короля Филиппа из оперы «Дон Карлос».

— Идиот, — сказал главный механик и поднялся по трапу сам, держась прямо, словно и не пил ни капли.

В 4:00 Тайхмана сменил Штюве.

Утром Тайхман, Штолленберг и Штюве отправились в грузовике на склад боеприпасов за новыми стеллажами для глубинных бомб. Штюве дал шоферу пачку сигарет и попросил его завернуть в квартал красных фонарей и на минутку остановиться у «Красного лебедя»; он забежит туда и тут же назад, так что задержатся они ненадолго. Шофер никак не соглашался на это, но после того, как Штюве рассказал ему трогательную историю о том, что они неделями не видят берега, а вахты выматывают из них все силы, он не мог придумать повода для отказа и только заметил, что сам — женатый человек.

— Ну вот видишь, — сказал Штюве, — значит, ты можешь меня понять.

— Но больше десяти минут я ждать не буду.

— Мне хватит и десяти.

Шофер остановил машину метров за сто до «Красного лебедя».

— Что это ты здесь встал?

— Я — женатый человек. Не дай бог, когда я буду идти по улице с женой, какая-нибудь из девиц узнает меня, так жена меня просто съест.

— Не будь дураком. Ни одна девица этого не сделает.

Но шофер так и не подъехал ближе.

— У тебя, наверное, не жена, а дракон какой-то, — усмехнулся Штюве и убежал.

Прошло двадцать минут, но он не показывался. Тайхман предложил подъехать поближе и посигналить. Но шофер не двинулся с места.

Когда же истекло полчаса, он согласился подъехать к «Красному лебедю». Тайхман большим пальцем нажал на гудок.

— Ради бога, парень, — взмолился шофер, — потише.

Почти сразу же в доме открылось несколько окон, оттуда высунулись полуодетые девицы и так обложили шофера, что его щеки запылали.

— Какая гадость, — произнес шофер, вжимаясь в кресло от смущения.

— Ничего, переживешь. Но Штюве уже давно должен был появиться.

Наконец, из дома вышел Штюве.

— Я вам не скорый поезд, — закричал он, на бегу застегивая брюки.

Вернувшись на «Альбатрос», они застали там большой переполох. Командир флотилии объехал все корабли, спрашивая, кто ночью приводил на борт девочку. Но никто не признался.

— Это Паули ее привел, — сказал Штолленберг. — Это случилось во время моей вахты.

— И отправили восвояси во время моей, — заявил Штюве. — Теперь я все понял.

Он вспомнил, что Лёве зачем-то услал его проверить лини. Уже тогда это показалось ему странным.

— Надо было записать все, что произошло ночью, в судовой журнал, — заявил Штолленберг.

— Ага, и загреметь на неделю под арест, как Тайхман.

После обеда командир флотилии собрал команды всех кораблей на пирсе. Рядом с ним стоял человек в форме районного руководителя национал-социалистической партии. Он разговаривал с мужчиной в штатском, который был бел как мел и держал за руку девочку, которой с виду было не больше пятнадцати. Позади них стоял лейтенант Лёве. Вся эта пятерка медленно прошла вдоль строя моряков. Три раза.

Когда они осмотрели первый ряд, командир флотилии скомандовал ему сделать восемь шагов вперед. Также переместился после осмотра второй ряд на пять шагов вперед, после чего группа мужчин с девочкой принялась изучать лица моряков в третьем ряду. Девочка выглядела так, как будто собиралась с минуты на минуту упасть в обморок. Рядом с ней шагал командир флотилии; его лицо было бледным, а скулы выдавались вперед сильнее, чем обычно. Он был похож на хищную птицу, высматривающую добычу.

Лейтенант Лёве доложил, что осмотрены экипажи всех кораблей. Младший лейтенант Пашен обратил его внимание на то, что среди них не было командира «Альбатроса».

— Я знаю. Он болен и лежит в постели.

— Для меня это новость, господин лейтенант.

— Прошу вас, Пашен. Разве можно подозревать в таком деле офицера? Вы ведь и сам офицер!

— Не вижу никакой связи между моей профессией и профессией господина Паули.

— Прошу вас, Пашен, здесь не место для упражнений в диалектике.

Штолленберг сказал, что хочет сделать заявление.

— Лучше помолчи, — посоветовал ему Тайхман. — Не будем позорить флотилию. Это дело можно уладить самим.

— Мы накажем эту свинью получше, чем военно-морской суд, — сказал Мекель.

В строю разговаривать запрещено, но на этот раз офицеры сделали вид, что не слышат. Всем было стыдно.

На следующее утро в шесть часов флотилия вышла в море. С запада-юго-запада дул свежий ветер. Черно-зеленые волны были покрыты барашками, которые, словно злые псы, бросались на форштевень и, разбиваясь о него, превращались в пену. Над мачтами кораблей кружились чайки, издавая резкие крики. Тучи громоздились фиолетовыми горами, а там, где их не было, небо напоминало молоко. На западе у горизонта виднелась тонкая желтая полоска.

Ветер крепчал и начал завывать; он поднимал высокие волны и с силой бросал на корабли. И вдруг разразился шторм.

За Вангерооге флотилия повернула на запад. Теперь волны поднимались прямо по курсу корабля — они подминали под себя его нос, ударяли в хлипкий щит переднего боевого поста и разбивались о надстройки корабля. Но тральщики выдерживали напор и продирались сквозь водяную массу. Поднятые огромной волной, они какое-то мгновение плясали на ее вершине, а потом обрушивались вниз и погружались в ложбину. Затем они поднимались снова, стряхивали с себя воду, словно мокрые собаки, и взбирались на следующую водяную гору, чтобы через минуту снова ринуться вниз.

Эти стойкие рыболовные суденышки способны были держаться на волне сколько угодно; единственная опасность заключалась в том, что они могли потерять друг друга из виду.

На флагмане были подняты флаги «Т» и «G»; флотилия выстроилась строем фронта, сократив расстояние между кораблями, а мателоты [2] заняли позиции бок о бок. Но даже так было трудно сохранять связь. Когда два корабля одновременно скатывались с гребня волны в пучину, видны были только верхушки их мачт.

Шторм не утихал. Флотилия подошла к берегу и два дня простояла в устье Эмса.

Когда они снова вышли в море, волнение еще не улеглось. Добрая половина моряков с «Альбатроса» три дня не обедала и довольствовалась только корочкой хлеба. Тайхман, Штолленберг и Хейне чувствовали себя отлично; морская болезнь их больше не беспокоила. Зато Бюлов, Фёгеле, а среди старых матросов — Питт, Штюве и Лауэр сильно страдали от нее. Два новичка — Шиндлер и Глатцель, заменивший погибшего Майзеля, — впали в безысходную тоску. Они лежали на койках, убежденные, что жизнь для них закончилась. Старпому пришлось самому читать сообщения с флагмана и семафорить ответы. Матросы, которых не брала морская болезнь, блаженствовали — они съедали не только свои порции мяса и сосисок, но и порции укачавшихся товарищей. Тайхман ухитрился однажды слопать восемь свиных отбивных за раз. Шмуцлер получил по голове летающим предметом, а это, в свою очередь, стало одной из причин гибели Хинша.

Шмуцлер был весьма своеобразным типом. Хрупкий и болезненный с виду, он имел глаза навыкате и большой рот, что делало его похожим на лягушку, с той лишь разницей, что у лягушек не бывает синяков под глазами.

В один из штормовых дней Тайхман попросил Хейне одолжить ему карандаш с ластиком на конце. Когда Хейне понес на корму кастрюлю с картошкой, Тайхман велел ему сделать так, чтобы кок несколько минут не мог покинуть камбуз. Хейне поставил кастрюлю в дверях и остановился поболтать со Шмуцлером. Шмуцлер был благодарен всем тем, кто перекидывался с ним хоть словечком; он любил слушать звук своей речи и рассказывал истории, якобы случавшиеся с ним на берегу, от которых волосы вставали дыбом.

Пока они болтали, Тайхман занялся книгой приказов, хранившейся в стеклянном ящике, который висел на стене коридора, соединявшего каюту командира и камбуз. Книга лежала открытой, чтобы каждый мог прочитать приказы на день. Ящик не был заперт, поскольку до этого никому не приходило в голову записывать там что-нибудь. Это мог делать только главный старшина.

Шмуцлер открывал банки с горошком, когда Тайхман уронил у его ног кастрюлю.

— О боже, как ты меня напугал. Я сегодня какой-то взвинченный.

— Ты всегда взвинченный, если тебе не удалось провести ночь на берегу.

— Нет, совсем не поэтому. Просто из-за этого чертова шторма я шесть дней ничего не ел.

— И конечно же в том, что ты перепутал дни, виноват тоже шторм.

— О чем это ты?

— С каких это пор мы по воскресеньям стали получать обед из одного блюда?

— Побойся бога, сегодня суббота.

— Что? Посмотри-ка сюда! Глаза у тебя как у бегемота, а книгу приказов прочитать не можешь.

— Могу поклясться чем угодно, что сегодня суббота, — сказал Шмуцлер и подошел к стеклянному ящику. — Что это? Почему…

— Эх ты, олух!

В кубрике Тайхман рассказал всем, кто пожелал его слушать, что при одной только мысли о свиных отбивных и фасоли — традиционном воскресном блюде на военном флоте — его рот всегда наполняется слюной. Потом он переговорил с теми, кто страдал от морской болезни, столь живо описав им, как капает жир со свиных отбивных, что их чуть было не вырвало, и они отказались от своих порций в его пользу. Положив себе на тарелку восемь отбивных, он сообщил Хейне и Штолленбергу, что выторговал две отбивных и для них, при условии, что Хейне не будет пока требовать назад свой карандаш.

Ночью он стер неверную дату в книге приказов и вписал правильную. Вся эта операция была проделана потому, что в субботу утром он заглянул в радиорубку, чтобы узнать прогноз погоды, и выяснил, что ветер в течение ночи значительно ослабеет.

Что и случилось на самом деле. В воскресенье к полудню весь экипаж был на ногах и занимался подготовкой к походу. Моряки, которые все эти дни из-за морской болезни постились, с нетерпением ожидали обеда. Они первыми прибежали в кубрик, и что же они увидели на столах? Субботний обед из одного блюда! Вернер, главный старшина, заявил коку, что на неделе не может быть двух воскресений.

Разразился грандиозный скандал. Моряки были вне себя от ярости, увидев тарелки со скудной едой, состоявшей из моркови, картофеля, гороха и совершенно безвкусного синтетического соуса, которыми их потчевали изо дня в день. Особую ярость вызвали овощи — на каждую горошину приходилось по десять морковок.

— Такое угощение в Святую субботу — просто издевательство, — заявил Питт, который был главным старшиной корабельной полиции и потому считал себя вправе кричать громче всех.

Весь экипаж поддержал его.

— Ты выразил мои мысли, — заявил Тайхман.

Питт был одним из тех, кто вчера отдал ему свою отбивную.

Тайхмана послали на корму за коком. Но Шмуцлер понимал, что в кубрик ему лучше не заходить, и остановился у двери.

— А ну, иди сюда, свинья, мы сделаем из тебя отбивную, — проревел Питт.

— Я изрублю его в капусту, — закричал Лёбберман.

Но Шмуцлер не двигался.

— Я перепутал дни, — сказал он, — я думал, что сегодня суббота.

Лауэр возразил, что это наглая ложь — ведь еще утром он сам отпускал шуточки по поводу гимнов, исполняемых по радио.

— Теперь их исполняют и в будние дни, — отбивался Шмуцлер.

— Врешь! — заорал Питт.

— Нет, не вру, — упорствовал Шмуцлер. — С начала войны гимны стали звучать по радио и по будням, я в этом уверен.

— Что это за соус? — спросил Мекель. — Уж не твоя ли блевотина?

— Нет, — запротестовал Шмуцлер. — Я никогда не блюю в пищу, которую готовлю, я не такая свинья, просто сегодня я готовил соус в спешке. Сейчас посмотрю на консервной банке, как он называется.

— А почему так мало гороха? — заорал Лёбберман. — Все горошины можно пересчитать по пальцам одной руки.

Он разложил горошины рядом с тарелкой и прижал большим пальцем, чтобы они не катались по столу.

— У офицеров их, конечно, побольше, — сказал он и пригрозил, что покажет свой горох главному старшине.

Другие тоже принялись искать горошины в своих тарелках и кричали «Ура!», когда находили. Шмуцлер, по-прежнему стоящий у двери, принял это за добрый знак и подумал, что гнев матросов остыл. Решив задобрить их, он крикнул перед уходом:

— Можете приходить за добавкой.

Но не успел он удалиться, как в голову ему полетела миска.

— Хороший бросок, парень, — сказал Остербур, клацнув зубами в знак одобрения.

С мостика Паули увидел, как Шмуцлер неожиданно упал, но тут же вскочил на ноги и убежал, опасаясь, что кто-нибудь из матросов поднимется на палубу, чтобы добить его.

Паули спустился в кубрик.

— Кто бросил миску?

Хинш признался, что это сделал он.

— Как только вернемся в порт, я посажу тебя под арест. Вот тогда и посмеетесь.

Во второй половине дня море успокоилось настолько, что можно было развернуть параваны. Хинш лучше всех умел устанавливать взрывоопасный резак троса. Это был самый опасный этап работы, а Хинш поднаторел в этом. Но сегодня Паули показалось, что матросы слишком долго возятся с параванами, и он обвинил в этом Хинша.

— Что ты ползаешь, как сонная муха? — заорал он на Хинша. — Я тебя живо разбужу. Ты только одно умеешь — бросать миски в чужие головы. Возьми резак и обойди с ним всю палубу. Может, по пути вспомнишь, как надо обращаться с этими штуками.

На баке Хинш споткнулся о швартовочную тумбу. Падая, он поднял механизм над головой, чтобы тот не ударился о палубу.

— Еще один круг — это научит тебя смотреть куда надо и не спотыкаться обо что ни попадя. Только на этот раз вывинти предохранитель.

Главный старшина побежал в кают-компанию за старпомом, который был сейчас свободен. Но прежде чем Вернер успел произнести хоть слово, раздался взрыв. Позже никто не мог объяснить, как все случилось. Хинш осторожно нес активированный резак прямо перед собой. Он не бежал, а очень медленно шел. Никаких видимых причин для взрыва не было. Матросы, возившиеся на корме с параванами, услышали только звук взрыва. Кроме кабестана, на баке не было ничего, обо что мог бы споткнуться Хинш; швартовочные тумбы располагались по бокам, а Хинш был в средней части судна, когда раздался взрыв.

На флагман было передано сообщение:

«От К — С: при подготовке снаряжения погиб матрос».

С флагмана поступил приказ:

«От С — К: пришлите подробный доклад».

— Я сам его напишу, — заявил старпом, поднявшись на мостик. Они вместе с Паули отправились в капитанскую каюту.

От ног Хинша почти ничего не осталось. На его лице и верхней половине тела заметных повреждений не было, но, когда моряки присмотрелись, они заметили бесчисленное множество маленьких дырочек, проделанных свинцом от резака. И когда его положили на плот, из этих отверстий полилась кровь, словно вода из губки.

Снова поднялся ветер, и вечером параваны пришлось убрать. Потом состоялись похороны Хинша.

Несколько дней после этого флотилия занималась тралением у островов Тершеллинг и Амеланд. Потом снова подул штормовой ветер, параваны подняли на палубу, а ночью разразилась сильная буря.

Тайхман и Хейне в полночь встали на вахту у кормового 20-миллиметрового зенитного автомата. Питт составил новое расписание вахт, и матросы принялись потихоньку выполнять его.

В два часа Тайхман покинул свой пост. Несколько минут спустя он вернулся, как будто никуда и не уходил. Через некоторое время на корме кто-то спросил:

— Готовы?

— Все спокойно, — прозвучал голос Питта.

— Тогда опускайте потихоньку.

И они услыхали, как где-то травят трос.

— Не так быстро. Иначе не зацепим за винт.

Тайхман и Хейне услыхали, как трется о леер линь, который тянули руки матросов.

— Еще не зацепился.

— Привяжи к нему груз.

— У нас их почти не осталось.

— Опускай по новой.

И тут Тайхман и Хейне увидели старшего квартирмейстера, который шел на корму. Они заметили его слишком поздно и не смогли предупредить матросов, опускавших трос.

— А ну-ка, вытащите трос. — Это был голос квартирмейстера.

Молчание.

— Тащите его, говорю!

— Но, господин старший квартирмейстер…

— Тащите трос, да побыстрее.

Тайхман и Хейне снова услыхали трение линя о леер. Он поднимался очень медленно.

— Господин…

— Сколько вы будете его тащить?

Снова послышалось трение. Вскоре трос был вытащен.

— Наконец-то. А теперь опускайте с правого борта, прямо вниз — тогда его затянет винтом. Он ведь вращается в правую сторону. Пора бы уже знать это, болваны.

Тайхман и Хейне услыхали всплеск — матросы начали травить линь.

Молчание.

— Зацепился.

— Оглядись.

— Никого нет.

— Руби.

Раздался удар топора.

— Надеюсь, он не всплывет.

— Не бойся, его никто не узнает.

Спрятавшись за трубу, Тайхман закурил.

— Мне редко приходилось встречать более гнусного человека, чем Паули, — сказал Хейне. — Я часто думал — есть ли у него вообще сердце? Не замечал никаких признаков его наличия.

Помолчав немного, он снова заговорил:

— Меня утешает только одна мысль. Если есть такие глубоко порочные люди, значит, должны быть и такие, кого можно назвать образцами добродетели. Я имею в виду, у кого столько же достоинств, сколько…

— Умолкни, бога ради!

Целый час они молчали.

— Сигаретки у тебя не найдется?

— Нет.

— Тогда сделай мне самокрутку, пожалуйста. Вот тебе коробка с табаком.

Хейне еще не научился скручивать сигареты, хотя пальцы у него были тоньше, чем у Тайхмана.

— Что ты нервничаешь?

— У меня липкие пальцы, и я не могу быстро скрутить сигарету.

— А отчего это у тебя липкие пальцы? Ты что, вспотел?

— Нет.

— Да и с чего бы? Ночь ведь совсем не жаркая.

— Но кровь была теплой, и теперь пальцы у меня липнут.

— Хорошенькая будет сигаретка на вкус! Так что и мне кое-что достанется. Жаль, что мне не пришлось им помочь. Это гораздо лучше, чем торчать здесь и слушать, не подойдет ли кто. Стоять на стреме гораздо страшнее, чем самому участвовать.

— Может, ты и прав.

В четыре часа их сменили Мекель и Хальбернагель. Хальбернагель сказал, что ему надо кое-что убрать с палубы — могут ли его подождать? Он взял ветошь, которой вытирали снаряды перед тем, как зарядить пушку, повесил ее на руку, словно официант салфетку, и спустился на палубу.

— Ну, — сказал Мекель, — все в порядке, ребята. Мы зарезали эту свинью.

— Где? — спросил Хейне.

— В его логове, — ответил Мекель.

— Что-то криков не было слышно, — произнес Хейне.

— А мы ему вогнали зубы в горло, он и пикнуть не успел. К сожалению, пролилось немного крови.

Хальбернагель пришел, чтобы взять еще ветоши.

За завтраком Питт рассказал, что ночью во время шторма Паули смыло за борт; ничем иным объяснить его отсутствие было нельзя.

На «Альбатросе» подняли вымпел командующего флотилией. Он стал флагманским кораблем 52-й флотилии тральщиков. Командирскую каюту занимал теперь капитан третьего ранга Вегенер. Командиром «Альбатроса» он назначил младшего лейтенанта Пашена, который к тому же должен был исполнять обязанности старшего помощника до прибытия нового. На какое-то время командующий флотилией стал и командиром «Альбатроса».

Внешне Вегенер не очень сильно изменился по сравнению с тем, каким был в Денхольме. Теперь он носил оборванный пиджак с кожаными заплатами на локтях. Фуражка, потерявшая свой белый цвет, была слегка сдвинута направо; золотого канта на козырьке уже не было; он носил знаки различия штабного офицера, сделанные из штампованной жести и выкрашенные в желтый цвет. Но они сильно проржавели, и было трудно понять, что они означают. Помимо трубки, которую он не вынимал изо рта даже тогда, когда она не дымилась, единственным предметом, оставшимся со времен Денхольма, были золотые часы на руке. Это были дорогие часы, которые совсем не соответствовали его внешнему виду, и он их очень берег. Моряки говорили, что именно поэтому он всегда держал левую руку в кармане.

Не прошло и суток с тех пор, как на борт «Альбатроса» поднялся Вегенер, когда появился Паули. Тайхман, несший утреннюю вахту, рассказал об этом за завтраком.

Он говорил спокойным тоном, чтобы никого не напугать.

— Ты спятил, — сказал Питт. Его глаза расширились, а взгляд стал мерцающим.

— Он там, на палубе, можешь пойти и убедиться сам, — сказал Тайхман.

Питт вскочил, громко фыркнул, сделал какой-то непонятный дикий жест руками и полез вверх по трапу.

Подобрала Паули эскадра торпедных катеров. Его выловили из воды, и, получив по радио сообщение командующего о пропаже Паули, один из катеров подошел к борту «Альбатроса», — впрочем, из-за волнения на море он остановился в трех с половиной метрах от него, — и с криком «раз-два, дружно!» катерники перебросили тело прямо на палубу тральщика. После этого катера умчались прочь. Тайхман рассказал, какое впечатление произвели на него новые, только что спущенные на воду торпедные катера. Приближаясь на большой скорости и поднимая высокий бурун, они походили на Санта-Клауса, мчавшегося в санях по снегу.

— Кажется, твои Санта-Клаусы подсунули нам большую свинью, — заметил Хейне, а остальные разразились страшными проклятиями в адрес Паули, кляня его недостойное и постыдное поведение.

Теперь он лежал на палубе. Его привязали к поручню правого борта за левую ногу, чтобы не смыло за борт.

— У него нет лица, — сообщил Питт, вернувшись в кубрик.

Матросы возобновили завтрак. Во всем этом было что-то сверхъестественное. И дело на этом не закончилось.

В последующие дни поднялся ветер и разразился шторм, превративший поверхность моря в ведьминский котел. Когда пришло время ночной вахты, Паули опять исчез.

Его не было всю ночь. На следующее утро в кубрик зашел главный старшина и сказал:

— Мне нужно три человека.

Вызвались Тайхман, Штолленберг и Фёгеле. Под руководством главного старшины они подняли Паули на палубу. Его все-таки смыло за борт, и он всю ночь провел в воде. Матросы втащили его за веревку, которой он был привязан, — нелегкая работенка на пустой желудок.

Сообщение о том, что Паули опять на борту, было встречено мрачным молчанием. Затем Штюве произнес:

— Свинья!

Они ненавидели Паули мертвого еще больше, чем живого. Они ненавидели его за то, что он вернулся, ибо им казалось, что он мстит им и исподтишка насмехается над ними. Когда они возвращались на вахту, им пришлось пройти мимо этого куска раздувшегося мяса, словно наживка привязанного к линю и лишенного лица. Остались только затылок и переносица. Переносица была перебита и приобрела белый оттенок, она ухмылялась из раздувшейся плоти, словно издеваясь над матросами. Его брюки были порваны и наполовину стянуты, обнажая нижнее белье, которое приобрело желто-зеленый оттенок. Одна нога завернулась назад, словно он пытался почесать пяткой спину. Он лежал там, как будто в нем еще теплилась жизнь, шевелясь в такт покачиванию корабля, и матросы решили снова выбросить его ночью за борт — на этот раз навсегда.

Весь день корабль с трудом продвигался по взбесившемуся морю. На «Альбатросе» слышались странные, непривычные звуки. И хотя машина работала на малых оборотах, винт издавал ужасный шум, показываясь из воды на гребне волны и ввинчиваясь в воздух, как штопор. Под палубами раздавался скрежет и грохот, поскольку все, что не было закреплено, начало жить собственной жизнью. В кубрике хлопали дверцы посудного шкафчика, тарелки с лязганьем и клацаньем сыпались на пол, столы и лавки ползали по полу, и постоянно раздавался глухой стук матросских ботинок. Содержимое кладовки перемещалось из стороны в сторону, и в кубрике это воспринималось так, как будто десяток стариков шаркали шлепанцами по палубе. Но над всеми звуками этого рокового оркестра довлел голос моря, когда оно с ревом бросалось на «Альбатрос» и с грохотом ружейного выстрела разбивалось о противоосколочный щиток из листовой стали на носовом боевом посту, а потом с грохотом прокатывалось через мостик и обрушивалось на палубу в кормовой части корабля.

Но теперь большинство матросов держались на ногах и не теряли аппетита. Дежурным по столовой приходилось носить пищу из камбуза в кубрик. Для этого вдоль палубы был протянут трос, за который можно было хвататься свободной рукой, хотя обычно заняты были обе руки. В тот день, получив ужин, они дожидались под прикрытием мостика, пока с палубы схлынет вода, а потом пускались бежать. Фёгеле ухитрился пронести свой поднос с матросскими порциями масла, яиц и ветчины, ничего не уронив, от камбуза до самого мостика. Здесь он остановился и подождал, пока море позволит ему сделать рывок через палубу. Оно оказало ему эту услугу, но, когда он добрался до кубрика, его поднос был пуст.

— Все слопал Паули, — сказал Фёгеле и сел за стол, на котором не было ничего, кроме чая и сухого хлеба.

Голодные матросы чуть не взвыли от огорчения. Фёгеле спасло то, что его все любили, — в противном случае его отлупили бы, невзирая на то что он не был ни в чем виноват. А он и вправду был невиновен — когда он бежал по палубе, море швырнуло прямо ему под ноги тело Паули, отчего он споткнулся, упал и едва успел спастись вместе с подносом от следующей волны, обрушившейся на корабль.

— Кто на вахте?

— Старший квартирмейстер.

— Тогда пошли.

Через минуту Паули сгинул навсегда.

В течение нескольких следующих дней флотилия уничтожила тридцать семь мин. Корабль номер 5 наткнулся на мину и затонул. Экипаж был спасен; погибли только командир, старший помощник и кочегары. Потом нехватка угля заставила флотилию зайти в Ден-Хельдер.

До голландского порта было двадцать миль. Сначала корабли шли полным ходом, но потом скорость пришлось резко сбавить. Бюлов, несший вахту на мостике, рассказал за обедом, что старший механик предупредил командира, что угля при такой скорости хватит только на пять часов.

Командующий флотилией ответил, что в четырех милях от Ден-Хельдера немецкий разведывательный самолет обнаружил субмарину и что он собирается утопить ее, даже если придется сжечь для этого весь уголь.

В 20:00 Тайхман и Хейне заступили на вахту. Смеркалось. Облака висели низко — густые, тяжелые дождевые облака. Только на западе оставалась оранжево-розовая полоска, позолоченная заходящим солнцем, лучи которого пробивались сквозь разрывы в тучах.

После 22:00 начался дождь. Стало очень темно. Горизонт больше не просматривался, море и небо были одинаково черными. Море, похожее на сироп, лениво колыхалось. Вдруг в ночное небо взмыли три красные ракеты. Одновременно зазвенел колокол громкого боя, а по системе связи трижды передали азбукой Морзе кодовый сигнал об обнаружении подлодки. Погоня началась.

Через короткие промежутки тральщики останавливались, чтобы акустики могли прослушать море. Воцарялась призрачная тишина, словно в большой, всеми покинутой церкви, — невыносимая тишина, действующая людям на нервы. Моряки чувствовали, что боевые действия превратились в чисто технический процесс, и от людей теперь мало что зависит. Все зависело от акустического прибора. Люди могли только ждать и быть наготове.

Сразу же после 23:00 — в это время корабли лежали в дрейфе и тишину нарушали только шум дождя и плеск небольших волн о борт — Тайхман и Хейне услышали, как на мостике три раза подряд переложили взад и вперед ручку машинного телеграфа. Они знали, что это означает одно: «полный вперед на предельной скорости». Должно быть, подлодка обнаружена.

— Подготовить глубинные бомбы! — приказал командир флотилии с мостика. На всех кораблях зажглись прожекторы. «Альбатрос» резко повернул вправо.

— Глубинные бомбы готовы! — доложил главный старшина.

Младший лейтенант Пашен прибежал на корму, на шее у него висел секундомер. Он приказал сбросить одну за другой две бомбы, установленные на глубину двадцать семь метров; а затем — третью, установленную на тридцать шесть метров. Морская пучина разверзлась с оглушительным ревом. Один за другим прозвучали три взрыва, и три белых фонтана взметнулись в ночное небо.

Тральщики вновь застопорили ход. Гидроакустики стали слушать. Прожектора обшаривали поверхность моря, но, кроме дохлой рыбы, ничего не было видно.

— Мне такая война не нравится, а тебе?

— И мне тоже, — прошептал Хейне. Он весь дрожал. Когда Тайхман зажег сигарету и в его сложенных чашечкой ладонях сверкнул огонек, Хейне произнес взволнованно и горько: — Гаси скорее!

— Эх ты, трусишка.

Каждое слово, сказанное на мостике, было слышно на кормовом боевом посту, но слова, словно проходя через занавес, звучали приглушенно, как будто все на борту разговаривали шепотом. Звонок машинного телеграфа раздавался в ушах оглушительно громко.

— Чего это они так притихли? Субмарины не могут…

Машинный телеграф прозвенел еще три раза. Заработал двигатель корабля. «Альбатрос», казалось, прыгнул вперед. Затем он резко накренился и повернул на пятьдесят градусов влево. На корме появился командующий флотилией. Там работала группа сброса глубинных бомб. Он отдал Пашену какой-то приказ, который Тайхман не расслышал, поскольку идущий за ними тральщик сбрасывал глубинные бомбы в охват движения субмарины. Командующий вернулся на мостик. Пашен приказал матросам устанавливать взрыватель на тридцать шесть метров. На мостике дали светосигнал, и за борт полетели четыре глубинные бомбы.

После взрывов корабли застопорили ход. Прожекторы пробивали лучами дождь, обшаривая поверхность моря. Дохлая рыба отсвечивала фосфором, и среди нее плавал какой-то предмет. Со всех сторон к нему, словно спицы, сходящиеся на ступице, устремились лучи прожекторов. Предмет оказался человеком, а рядом с ним из воды неожиданно возник кусок стали, который пять, шесть, семь секунд торчал над водой, словно угрожающий перст, а потом затонул. Вместе с ним пошел ко дну и человек, будто палец великана утащил его за собой. На поверхности появилось нефтяное, пятно, переливающееся в лучах прожекторов.

В течение пяти минут ничего не происходило. Только на поверхность воды выливалась нефть. Затем из глубины вынырнул человек и остался лежать неподвижно, похожий в своем надувном спасательном жилете на бесформенный предмет. За ним появились еще трое; они выпрыгивали из воды, словно форели из стремнины.

Спасательная шлюпка доставила их на борт. Из их ртов струилась кровь, легкие были разорваны, а все остальное доделала нефть.

До 6:00 флотилия оставалась на месте гибели подлодки. Затем корабли зашли в Ден-Хельдер, где британские моряки были похоронены с воинскими почестями.

На берег никого не отпускали. Слишком много работы накопилось на борту. Загружали провизию и боеприпасы, и в ту же ночь несколько кораблей приняли на борт уголь.

«Альбатрос» пришвартовался к угольному пирсу на следующее утро, но погрузка началась только к вечеру.

В 3:00 она была завершена. Черные от угля матросы сидели на палубе и пили пиво, когда подошел Хальбернагель и рассказал об обстановке в Хельдере и округе. После смерти Паули он стал вестовым командующего флотилией; его должность официально называлась «посыльный командующего», но ему нравилось, когда его звали «вестовой командующего». В этой должности он использовал любой предлог, чтобы найти себе занятие на берегу. Штаб флотилии выделил ему велосипед и постоянный пропуск. Он проводил время в переездах с места на место, осматриваясь и называя это «дежурством на берегу». Он сообщил, что обнаружил ресторан, где за один гульден можно заказать первоклассный бифштекс с блинчиками и салатом. У хозяйки две дочери, которые в течение недели работают в Хаарлеме, а в Хельдер приезжают только на выходные, но если дочки мыслят так же, как и их мамочка, а она делала кое-какие намеки в этом плане, то что-нибудь может получиться. Для срочных случаев он отыскал даму, которая, так сказать, несколько постарше, но она дороговато стоит. Любой, кого интересуют подробности, может обращаться к нему; борделя же здесь нет вовсе.

— И какие же комиссионные хочет получить этот прыщ?

— Так-то вы меня благодарите? Я просто стараюсь держать вас в курсе.

Опечаленный и обиженный, Хальбернагель ушел, катя рядом с собой велосипед. Мекель бросил ему вслед пустую банку из-под пива, после чего Хальбернагель вскочил в седло и нажал на педали. Моряки рассмеялись, но каждый подумал, что с удовольствием поменялся бы с ним местами.

Перед тем как они вышли в море, на борт поднялся новый старший помощник, младший лейтенант Роуфф, который сгорал от нетерпения сразиться с врагом. Роуфф уже имел боевой опыт.

«Альбатрос» остался лидером флотилии и прошел Ла-Манш во главе ее. Противника не было и следа; англичане после Дюнкерка поджали хвосты. Но над белыми утесами Дувра висели несколько заградительных аэростатов, единственное, что напоминало о войне. Флотилия остановилась у Гавра, затем направилась в Сен-Мало. Между мысом Аг и островом Олдерни к ним приблизились восемь самолетов. Они помигали сигналами опознавания, но на мостике все равно объявили тревогу, и «Альбатрос» открыл огонь. Самолеты тоже начали стрелять и сбросили бомбы. Это были английские самолеты. Два из них были сбиты, а третий поврежден. Бомбы в корабли не попали. От пулеметного огня флотилия потеряла девять человек убитыми и шесть ранеными. На «Альбатросе» погибли Бекер, помощник боцмана, матрос первого класса Лауэр и сигнальщик, помощник судового плотника Глатцель. Второй сигнальщик был ранен.

Английские летчики применили новый прием. Они издалека просигналили опознавательными огнями, чтобы на кораблях их приняли за своих. Опознавательными сигналами немцев в тот день были четыре зеленые и две красные ракеты. Самолеты же дали три зеленые и три красные.

Комбинацию выбрали наугад, чтобы сбить с толку экипажи кораблей. Наблюдатели на мостике «Альбатроса» сначала было поддались обману, но Штолленберг почти сразу доложил, что опознавательный сигнал неверен. И тогда командующий флотилией дал приказ открыть огонь.

Штолленберга поощрили шестинедельным отпуском. Он ехал домой через Берлин, и командующий флотилией попросил его отвезти жене посылку. Хальбернагель проводил его до поезда.

В ту ночь на корабле прозвучал сигнал тревоги. Матросы вскочили с коек, всунули ноги в ботинки и бросились занимать места по боевому расписанию.

Тревога оказалась ложной. Они стояли на постах пятнадцать минут, но самолеты так и не появились. После команды «покинуть боевые посты» загрохотали зенитки, охранявшие гавань. К счастью, попаданий не было. Шесть «Мессершмитов-110» прилетели со стороны моря и на бреющем полете пронеслись над гаванью, страшные, с нарисованными на носах акульими головами. Они дали опознавательный сигнал только тогда, когда миновали гавань.

Удрученные матросы вернулись вниз и принялись вытряхивать из ботинок раздавленных тараканов. Большинство тараканов погибло на пути к боевым постам. Те, у кого были узкие ботинки, загоняли их в мысы, хотя потом приходилось выковыривать оттуда их трупы. Те же, у кого ботинки были широкие, давали разминку пальцам ног. Дольше всех жили тараканы, укрывшиеся под сводом стопы, если, конечно, владелец ботинок не страдал плоскостопием; в этом случае все гибли сразу. Избавиться от них было невозможно, для этого следовало уничтожить все их гнезда. Поэтому, куда бы ни шел «Альбатрос», с ним шли и его тараканы.

Поутру корабли получили приказ выйти в море. В заливе Сен-Мало плавали несколько летчиков со сбитых английских самолетов, и флотилию послали их выловить. Погода была штормовой, и матросы ругались.

Сразу после выхода из бухты началась качка. Обычно море у Сен-Мало было зеленовато-голубым, но сейчас стало серо-белым. Белые буруны венчали крупные ядовито-зеленые валы — это напоминало тусклый налет на серебре. Впечатляющее зрелище, если под ногами у тебя твердая земля. Но «Альбатрос» скрипел и стонал каждым своим швом, и все, что осталось незакрепленным, было смыто за борт. На палубу обрушивались чудовищные волны; они вдавливали нос корабля под воду, он с трудом выныривал — но только для того, чтобы тут же уйти вниз. Словно живучие маленькие мышки, корабли упорно прокладывали себе путь сквозь бурлящее море. Оно дыбилось и выгибалось, и волны напоминали больших змей, извивающихся в муках, прыгающих, обвивающих и сдавливающих корабли, как будто пытаясь их раздавить. Но тральщики бесстрашно прорезали тела этих змей стальными форштевнями.

И именно в эту погоду Шмуцлеру пришло в голову пройтись по палубе. От лебедки до переборки кубрика был протянут линь. Хватаясь за него, кок шел по палубе с батоном хлеба под мышкой. Волна накрыла палубу, и Шмуцлер оказался верхом на ее пенном гребне, прижимая свой батон и глядя на мостик уже сверху вниз. Он не кричал и даже не казался испуганным, его лицо выражало лишь безграничное удивление. Волна, отхлынув, унесла его в море. Кока не было видно в течение нескольких секунд; затем он появился в сотне метров от корабля и через мгновение исчез навеки.

Днем корабли вернулись к пирсу в Сен-Мало.

Хальбернагель с ветерком подкатил на своем велосипеде, который затащил на борт, опасаясь, что его украдут.

— Вы нашли их?

— Да нет, черт побери, — сказал Мекель. — Все коту под хвост. Мы потеряли человека и батон хлеба, сожгли кучу угля.

Хейне, как обычно, возразил.

— Пусть из нашего похода ничего не вышло, — заявил он, — зато мы продемонстрировали наше желание спасти противника, оказавшегося в опасности в открытом море; в более высоком смысле, наши усилия не пропали даром.

— Попробуй объяснить это Шмуцлеру, — парировал Мекель.

Для них был приготовлен прекрасный обед. Расстарался кок штаба флотилии. Были поданы свиные ножки с кислой капустой и картофельным пюре и компот — все пребывали в восторге; Шмуцлер был похоронен и забыт.

После обеда Хальбернагель прочел лекцию. Он выступил в роли официального гида. Начал с общего описания купальных сооружений на пляжах Сен-Мало, затем обрисовал прелести вечерних прогулок по крепостному валу, после чего перешел к ценам на алкогольные напитки. И только тогда, когда Питт грубо прервал его возгласом: «Да переходи же ты к делу, Хальбернагель!» — он поведал, что в Сен-Мало только что открылся легальный армейский бордель. Там работают девочки из Парижа, которых он высоко ценит и рекомендует.

— Это ты просто так говоришь или познал на собственном опыте?

— Не беспокойтесь. В качестве платы за рекламу я попробовал нескольких девиц бесплатно.

— Нескольких?

— Разумеется, и многим понравилось.

— Перестань бахвалиться, — сказал Штюве.

— Черт побери, да ты с одного-то раза опрокинешься кверху килем, — поддел Питт.

Хальбернагель взъярился:

— Больше никаких услуг от меня не ждите. Я забочусь об их благе, а они еще издеваются. Знаете, что я сделаю? Я обойду все наши посудины и расскажу там об этой уникальной возможности, хотя и не собирался до завтра ставить в известность всю флотилию. Сегодня идут только хлыщи из штаба. А вы можете прийти завтра и встать в очередь.

— Вот черт, даже если мы пойдем сегодня, девственниц там, вероятно, уже не останется.

— Да уж, девиц там точно нет. Их печати уже взломали, и все у них гладкое, как орудийный лафет, — сказал Хальбернагель, собираясь уходить.

— Ты останешься здесь и посидишь, не раскрывая рта, — заявил Питт. — А потом отведешь нас в свое первоклассное заведение.

Они дали Хальбернагелю бутылку шнапса. Он уселся на ступеньку трапа и пил, ожидая, пока матросы оденутся. Затем под его руководством они отправились в город. Хальбернагель чувствовал себя сержантом, который ведет новобранцев в первое увольнение. Хейне, Бюлов и Фёгеле увязались за ними.

— Чтобы присмотреться к обстановке, — объяснили они Тайхману.

Хальбернагель оставил в кубрике свою бутылку со шнапсом. Тайхман достал кружку из посудного шкафа и стал пить. Спиртного в бутылке оказалось на три с половиной кружки. После каждой он выпивал бутылку пива. Потом он улегся на койку, но, почувствовав, что у него кружится голова, попытался на чем-нибудь сосредоточиться. Он стал думать о своих товарищах Штолленберге и Хейне и немного о себе. Ничего серьезного, ничего значительного… и тут он уснул.

— Что ты орешь, Ганс? Вы только посмотрите на него, валяется на койке пьяный, как сапожник!

— Лучше бы ты пошел с нами.

— Ты много потерял. Я никогда еще не видывал такой военной выправки.

— Смирно! Шагом марш! И мы входили, продолжая маршировать.

— Это была военная оргия.

— Хальбернагель, я назначаю тебя хозяином борделя. Да, ты не преувеличивал. И как знак твоего нового звания мы вручаем тебе эту резинку на ленте.

— Ее можно носить и в петлице.

— За Хальбернагеля!

— Кто выпил весь мой шнапс?

— И даже Фёгеле досталось.

— Тебе понравилось, Фёгеле?

— Да, пожалуй. Мы хорошо провели время. И поговорили тоже хорошо. Она приехала из Эльзаса.

— Ты рассказывал ей о Шварцвальде?

— Да, и о Вогезах тоже. С картинками, понимаешь, о чем я говорю? Я показал ей горы…

— Ха-ха-ха.

— Потом я ей показал, где течет Рейн…

— Ха-ха-ха.

— Ты, надеюсь, не забыл о притоках.

— Не-е, и озеро Гонстанц.

— Ха-ха-ха.

— Отбой в борделе.

— Ха-ха-ха.

В течение недели флотилия сопровождала суда, ходившие между Сен-Мало и Брестом. Когда «Альбатрос» пришвартовался в Сен-Мало, на борт поднялся Штолленберг.

— Привет из Берлина бывшим курсантам второй роты.

— Она помнит нас?

— Конечно. Она шлет всем вам привет. Она хочет знать, кто служит на лидере флотилии с ее мужем. Поглядите-ка сюда.

Штолленберг достал из своего вещмешка четыре небольших пакета. В каждом пакете было по пять плиток шоколада и открытка. Надпись на открытке гласила: «Эдит Вегенер желает вам удачи».

— Это хорошо, — сказал Хейне. — Очень хорошо.

— Мы должны поблагодарить ее, — решил Бюлов.

— Да, черкните пару строк, а я отвезу на берег. Мне все равно нужно быть в штабе флотилии, — сказал Штолленберг.

Каждый что-то написал. «Приятный сюрприз», — написал Хейне. «Премного благодарен, что подумали обо мне, и т. д.». «Всегда преданный Вам…»

Тайхман написал:

«Дорогой Эмиль, я уверен, что тебе пришлось попотеть, добывая для меня эти пять шоколадок и подделывая почерк фрау Вегенер. У тебя это хорошо получилось, но ты не учел одну вещь, а именно: на упаковочной бумаге обозначено название кондитерского магазина в твоем родном городе. Но все равно, спасибо за все. Ганс».

Этим вечером Тайхман пошел в бордель. Хальбернагель пытался его отговорить. В Сен-Мало перевели еще одно подразделение ПВО, и там сейчас было не протолкнуться. Но Тайхман все равно пошел. К нему присоединились Штолленберг, Хейне и Бюлов. Хальбернагель посоветовал им спросить Мадлен; она подороже, но стоит того, особенно если ей сказать, что послал их Хальбернагель.

Сначала они прогулялись по крепостному валу Сен-Мало и вели себя так, как будто в первый раз увидели закат солнца. Затем они зашли в бистро и выпили несколько аперитивов, причем в каждом последующем было меньше вкуса, чем в предыдущем.

Они и в самом деле выбрали неудачный день. Им пришлось ждать, поскольку был час пик, и девицы обслуживали парней из ПВО.

— Мадлен нет, — сказала ее коллега. — Madeleine aujourd'hui malade, compris? Madelein kaputt, compris? [3]

— Ну, такой французский мы понимаем, — усмехнулся Хейне.

Они взяли то, что оставалось. Но сначала им пришлось пройти осмотр врача, который проверил их «снаряжение» и выдал, кому требовалось, «защиту для ближнего боя».

— Allons, monsieur… о-ла-ла… tres bien… о, первый класс, cheri, прекрасно… ох, ох, ох…

Осмотр был тоже включен в стоимость. Двадцать франков, пожалуйста, мой дорогой, большое спасибо, до свидания, месье… Им не было даже противно. Просто как ежегодный осмотр в школе. Перед входом в кабинет стоит учитель и проверяет, вымыты ли у всех шеи. А потом испытываешь чувство облегчения, что все уже позади. Единственная разница — школьный медосмотр был бесплатным.

«Ремонт личного оружия» — сказали медики, находившиеся в кабинете. Один из докторов заволновался, увидев их бляхи, где под серийными номерами, датой рождения и группой крови красовалась надпись «Nav. Off. 1939». Это означало только то, что владелец бляхи поступил на флот в 1939 году, как кандидат в офицеры. Медик же истолковал Nav. Off (морской офицер) как свершившийся факт и сказал, что офицерский бордель находится в отеле «Наполеон».

— Мы очень благодарны тебе за информацию, друг мой, — сказал Бюлов, — но в настоящее время мы такие же, как и ты, — задницы третьего класса, а станем ли мы офицерами, зависит от тебя. Если мы сегодня что-нибудь подцепим, то, возможно, и не станем. Так что проникнись серьезностью этого момента и сделай свою работу хорошо. Можешь потом не отдавать мне честь, я все равно буду вспоминать тебя добром.

Медик взъярился. Он не позволит, чтобы с ним разговаривали таким тоном. Он не какая-нибудь «задница третьего класса», а капрал армейской медицинской службы и скоро будет сержантом, и они должны немедленно привести свою форму в порядок, чтобы были видны знаки различия. Он продолжал грубить им.

— Разве в борделе звания имеют какое-то значение? — спросил Хейне.

— Да, они нужны для соблюдения порядка, — заявил будущий сержант медицинской службы, — а порядок необходим.

Он оказался не только педантом, но и садистом, и Бюлов стал его первой жертвой.

— Не бери в голову, приятель. Разве я мог по лицу угадать, что через три года ты будешь сержантом?

— Нет, но ты мог видеть, что я капрал.

Бюлов щелкнул каблуками, выбросил руку в гитлеровском приветствии и выкрикнул:

— Матрос второго класса граф фон Бюлов, прошу разрешения покинуть бордель рядового состава по завершении лечения. — Затем он повернулся кругом и строевым шагом в кальсонах покинул комнату.

Вернувшись на корабль, они выпили. Они посетили до этого несколько баров, но сладкая бурда, которую там подавали, им не понравилась.

Им хотелось побыстрее опьянеть, и они стали пить шнапс и пиво — в основном, шнапс. Для них не было ничего лучше шнапса. Они не просто глотали его, а пили с благоговением и страстью. Они делали большой глоток и держали его во рту до тех пор, пока спирт не проникал в каждый уголок, горя и прижигая, и, чтобы поддержать огонь как можно дольше, они глубоко вдыхали, снабжая его кислородом. Когда жалящий шнапс выжигал все во рту, они позволяли ему медленно стекать в желудок. И словно проворная змейка, покалывая и щекоча, он двигался по пищеводу и попадал в желудок, где рассасывался, создавая ощущение тепла и благости. Но это было лишь начало. Потом они стали пить быстрее, тут же запивая шнапс большим глотком пива, и это понравилось им даже больше, чем медленное смакование.

Но лучше всего было то, что эта чистая, прозрачная жидкость, с виду похожая на воду, возвращала их в мир людей. Они размякли и забыли, что их учили убивать и что рано или поздно они тоже утонут в океане. Когда они пили, все казалось простым и ясным. Все пустяки и неизбежная скука повседневной жизни отошли на задний план и исчезли; острые углы сгладились. Женщины не смогут заменить алкоголь. Женщины — это совсем другое дело. Они становятся необходимы только тогда, когда ты надолго лишен их; они относятся к разряду мелких житейских помех, вроде еды, умывания, стрижки; для большинства мужчин — это просто необходимое зло, и ничего больше. Упоение приходит только с алкоголем и длится дольше, гораздо дольше.

— Высшее общество ходит на концерты и в театры, кули курят опиум, а солдаты пьют. В этом есть какая-то безысходность, а знаешь, что еще? Нет? Ну, тогда я тебе скажу…

— Герд, ты уже готов, — сказал Штолленберг, хотя у самого язык заплетался. — Какое отношение имеют концерты к безысходности? Ты можешь мне это объяснить?

— Да, могу… — Хейне рыгнул, но был еще недостаточно пьян, чтобы забыть извиниться. — Послушай, мой дорогой Эмиль — о Эмиль, о боже мой, ты так невероятно наивен, это правда, и это в тебе самое прекрасное, это делает тебя таким милым…

— Ты пытаешься исполнять роль Швальбера? — спросил Тайхман.

— Это — не перебивай меня — это делает тебя лучше большого сильного Тайхмана, грузного медведя, хи-хи-х-бу-у.

— Ты говорил о концертах, — напомнил ему Тайхман.

— Сейчас. Но сначала я хочу поговорить о тебе, — сказал Хейне, мигнув остекленевшими глазами, и снова рыгнул. — Извини меня, пожалуйста, мой желудок…

— Теперь он соревнуется со старшим квартирмейстером, — заметил Тайхман.

— Угомонись, Ганс. Не трогай меня. Я говорю о тебе, Ганс, да, именно о тебе. Я расскажу тебе, что ты за человек. Послушай меня, Эмиль. Правда в том, что у него есть что-то, чего нет у нас с тобой. Мы это утратили или никогда не имели — бесстрашие.

— Это верно, ты попал в точку, я заметил это еще в школе, — согласился Штолленберг.

— Я всегда говорил, что я — великий психолог. Это большая редкость в наши дни, я имею в виду — бесстрашие. Им обладают только киногерои. А замечательнее всего то, что он кое-что знает. Он вовсе не невежда — ни в коем случае; в нем есть несколько капель яда, этого нежного, медленного, смертельного яда, который называется разумом. Но только несколько капель. Кран закрыли вовремя, и его крупное, атлетическое тело легко переварит этот яд; оно прорвется…

— Ты говорил про концерты, — перебил его Тайхман.

— …и благодаря своему бесстрашию он не боится наказания. И еще одна вещь — он очень чувственный человек, ты только посмотри на его губы. Он просто излучает чувственность, он от нее лопается, и женщины это ощущают за километр, а потому он всегда будет любить жизнь, даже если она обойдется с ним очень круто.

— Я бы постыдился так напиваться, — попробовал урезонить его Тайхман.

— Видишь, Эмиль? Он вспомнил о морали, потому что я заглянул в его нутро. — Хейне на секунду задумался и как бы про себя пробормотал: — А дело в том, что я самый умный из всех вас, и поэтому самый слабый. — Он пробубнил еще что-то, но никто не разобрал, что именно. Но Хейне взял себя в руки и обратился к Штолленбергу:

— Так вот, насчет концертов. Жил-был великий человек, и был этот великий человек художником. Но, услышав одну из бетховенских симфоний, поймите меня правильно, когда упоение иссякло, — он пошел и повесился.

— В самом деле?

— Это факт, Эмиль.

«Возможно, он чувствует свое ничтожество перед лицом смерти, — подумал Тайхман, пока еще был способен думать. — Как бы то ни было, парень, видимо, разбирается в музыке…»

Шесть кораблей флотилии стояли возле угольного пирса в Бресте. В это время поступило сообщение, что немецкий самолет бомбил британскую подлодку в районе Бреста; субмарина ушла на глубину, но оставила нефтяной след; флотилии было приказано выйти в море и найти ее.

Углем загрузили только два корабля — «Альбатрос» и номер 3, остальные все еще стояли под погрузкой. Командующий флотилией приказал «Альбатросу» и номеру 3 сниматься с якоря. Свой вымпел он поднял на «Альбатросе».

В 11:00 корабли на полном ходу вышли из Бреста. Через полтора часа они достигли нефтяного следа, который шел на север. Корабли, держась по обе стороны от него, двинулись в том же направлении. Глубинные бомбы на корме были приведены в боевую готовность.

Сразу после 13:00 субмарина, видимо, почувствовала преследование, поскольку повернула на 90 градусов вправо. Тральщики тоже повернули и прошли новым курсом две мили, после чего нефтяной след оборвался. Матросы стояли на корме и ждали команды сбрасывать глубинные бомбы. Они не могли определить, где закончился след, поскольку он затерялся в водоворотах кильватерной струи.

С мостика дали команду сбросить глубинные бомбы. Первая пошла за борт. После взрыва тральщики застопорили ход, и акустики через гидрофон попытались прослушать шум винтов субмарины. Через некоторое время тральщики двинулись вперед, сбросили бомбы и остановились; затем игра началась сначала.

После четвертого захода нефтяное пятно увеличилось и приняло форму круга диаметром четыре с половиной метра. «Альбатрос» сбросил сразу две бомбы в центр этого круга.

Через минуту после взрыва над водой показался перископ, и «Альбатрос» направился к нему. Когда до подлодки оставалось каких-то сто метров, перископ скрылся. «Альбатрос» изменил курс на 10 градусов в направлении предполагаемого движения подлодки и протаранил ее. На мостике был слышен только негромкий треск.

— Почему они не перестанут играть в прятки и просто не всплывут? — спросил Хейне. — Вся эта возня не доведет их до добра.

— Мы разбили им перископ, а может, даже и ограждение рубки, — сказал главный старшина. — В противном случае шуму было бы больше.

Кто-то крикнул:

— Подлодка за кормой!

Они не успели посмотреть на нее, поскольку в этот момент прозвучала команда:

— Спасательные шлюпки на воду.

Шлюпки спустили. Лодка правого борта стукнулась о корпус корабля и перевернулась. Это Бюлов повернул румпель влево, вместо того чтобы повернуть его вправо. Шлюпка с левого борта была спущена без приключений.

Подвесной мотор запустили сразу же. Хейне держал румпель, Тайхман занимался мотором. Позади первой банки стояли Штолленберг с крюком в руке и Питт с автоматом на изготовку. Впереди стояли командующий флотилией, старпом и главный старшина с гранатами в руках — они готовились перепрыгнуть на подводную лодку.

«Альбатрос» открыл огонь по ее ходовому мостику. После тарана правая сторона его оказалась вдавленной.

Моряки на борту шлюпки напряженно смотрели вперед. Их глаза видели субмарину, но мозг не воспринимал ее. Они дрожали от возбуждения, а нервы были натянуты до предела. На какую-то долю секунды им показалось, что все это сон, который скоро пройдет. Подняться на борт субмарины в шторм? Это немыслимо. Внезапно все, что они делали, стало для них чрезвычайно важным, затмив все остальное.

Маленькая шлюпка мчалась по волнам, и моряков окатывали мелкие брызги, лаская их разгоряченные лица. Это было прекрасное ощущение.

— Хорошо идем, — пробормотал старпом.

— Лишь бы мотор не заглох, — добавил Хейне.

— Если он заглохнет, мы окажемся в жопе.

— Выбирай выражения, Питт, — одернул главный старшина. — На борту офицеры.

— Есть, господин главный старшина.

— Прибавь-ка ходу на одно деление, — приказал Тайхману старпом.

Наконец они добрались до подлодки, Вегенер поднял руку, давая «Альбатросу» сигнал прекратить огонь. Хейне лихо развернул шлюпку и причалил к корме субмарины. Питт поскользнулся и уронил в воду автомат. Хейне закрепил шлюпочный фалинь за отклоняющий трос субмарины. Когда они со Штолленбергом вскарабкались на палубу, там уже стояли томми с пистолетами. Они застрелили Вернера и Питта и сцепились в драке с Вегенером, старпомом и Тайхманом. Во время рукопашной старпому прострелили голову. Вегенеру удалось вырвать пистолет у одного из англичан, но только после того, как другой выстрелил в него. Тайхман нанес удар в подбородок высокому загорелому британскому офицеру и пытался столкнуть с мостика другого англичанина. Хейне и Штолленберг перепрыгнули через мертвых моряков, лежавших на палубе, и бросились на врага. Командующий флотилией застрелил двоих англичан из захваченного пистолета. Но из боевой рубки уже вылезали другие, и Тайхман, схватив одного, показавшегося из рубки, разбил ему череп о крышку люка. Человек потерял сознание и рухнул на своих товарищей, пытавшихся подняться наверх. Хейне захлопнул крышку люка. Тайхман отправил на тот свет последнего из остававшихся на палубе англичан. Хейне взял ручную гранату, выдернул чеку, приоткрыл крышку люка и бросил гранату вниз. Затем он плотно закрыл крышку и встал на нее. Тайхман и Штолленберг встали рядом. Взрыв распахнул крышку настежь. Внизу не чувствовалось никакого движения. Командующий флотилией нырнул в люк. Тайхман заметил, что его ухо кровоточит.

И тут начали вылезать подводники. Они едва стояли на ногах, их колени дрожали, а руки бешено дергались. Некоторые из них тряслись всем телом. Их обувь была красной, словно им пришлось идти по свинцовому сурику. Вышли тридцать два подводника, за ними следовал командующий флотилией.

— Дайте мне фонарик и вещмешок, быстро. Неизвестно, сколько этот гроб продержится на плаву, а нужно еще забрать секретные материалы, пока он не пошел ко дну.

— Это все, что были на борту?

— Остальные уже получили свое. Когда взорвалась граната, они находились в центральном посту. От детонации взорвались приготовленные для стрельбы артиллерийские снаряды, а двери переборок водонепроницаемые были закрыты. Эти ребята из носового и кормового отсеков, а те, что были в центральном, погибли.

Подошел «Альбатрос». Командующему флотилией перевязали голову; одна пуля чиркнула ему по скальпу, другая прошла через ухо. Старпом, главный старшина и Питт были убиты.

Хейне достал фонари и спустился в рубку. Тайхман спускался за ним с вещмешком, когда Хейне крикнул:

— Погоди!

Он вылез наверх, и, когда его голова показалась над люком, его стошнило.

Штолленберг привязал буксирный трос «Альбатроса» к проушине субмарины. Он продел второй трос через трубу клюза, а поскольку у него не было подходящего штыря, снял ствол английского пулемета и сунул в проушину троса, чтобы закрепить его.

Вегенер вновь поднялся на борт субмарины и спустился в люк рубки. Тайхман последовал за ним. Пахло порохом, кровью, мочой, фекалиями, железом, нефтью и кожей, и чем дальше, тем запахи становились сильнее. На самом дне их ноги утонули в мягком ковре, в который превратились двадцать человек, разорванные на куски в герметичном отсеке.

Они медленно продвигались вперед. Под ногами у них скрипело и булькало, как будто они шли вброд через болото. Огромные комья грязи, казалось, приклеивались к их ботинкам. С палубы над ними стекала теплая жидкость, прилипавшая к пальцам. Они с трудом удерживали равновесие, шагая по следу, оставленному английскими моряками, когда те пробирались из носового отсека к рубке. Внезапно Тайхман почувствовал, что зацепился за что-то и не может дальше идти. Вегенер попытался оттащить его, но они оба упали.

— Подымайся, — сказал Вегенер, вставая на ноги.

— Кто-то держит меня за ногу.

— Не сходи с ума, мертвые не могут никого держать.

— Но меня держат, господин капитан.

— Ты можешь пошевелить ногой?

— Да, но меня все равно тащит назад.

Тайхман вцепился в ковер из плоти, крови и костей, и, когда встал на ноги, в руках его была скользкая пузырчатая масса, теплая и как будто шевелящаяся. Вегенер посветил на нее фонариком; она была красной.

— Это просто кусок легкого. Ну ладно, пошли.

Они прошли через дверь переборки и вытерли руки о занавески у коек. Зайдя в радиорубку, они побросали в вещмешок все, что носило гриф «секретно». Затем отправились в обратный путь, который оказался гораздо легче, чем они ожидали.

— Ты бледен, как цыплячья задница.

— Заткни пасть, Хальбернагель.

— Я сам хочу на это посмотреть.

— Возьми фонарь, если хочешь, чтобы твои денежки не пропали даром.

Хальбернагель быстро вернулся. Он попытался что-то сказать, но его рот был уже полон, и он едва успел добежать до поручней.

— Неужели ты еще не научился разговаривать и блевать одновременно? — спросил Тайхман.

Прежде чем Хальбернагель смог ответить, субмарина начала погружаться. Корма медленно уходила под воду; моряки стали прыгать в шлюпку. Вскоре она оказалась переполненной, и остальным пришлось прыгнуть в воду и плыть к «Альбатросу». А тем временем нос субмарины встал вертикально над водой, и она ушла под воду. Слышен был только треск рвущихся тросов — перерезать их не было времени. От подлодки остался лишь белый венок пены на воде. Тайхман порадовался, что этот гроб исчез.

Британцы сидели в матросском кубрике и пили шнапс. Раненых пристроили в офицерские каюты, а мертвых аккуратно уложили рядком на палубе: младшего лейтенанта Роуффа, главного старшину, Питта и шестерых англичан.

Хейне высказал предположение, что Вегенер специально загнал англичан вниз, чтобы они не видели германских кораблей в гавани. Штолленберг считал, что он сделал это из этических побуждений, чтобы избавить их от зрелища триумфального входа немцев в порт. Эти ребята начали войну, имея самый сильный флот в мире, а сейчас в качестве пленников сидят на селедочном траулере. Кроме того, пленные — не дикие животные, чтобы выставлять их напоказ публике, они тоже люди.

— Эмиль Великодушный сказал свое слово, — произнес Хейне. — Я надеюсь только на одно, что он никогда не попадет в плен к англичанам. Поскольку, уж поверьте мне, англичане не будут столь великодушными. Они любят устраивать себе триумфы.

На стеньгах «Альбатроса» развевались сигнальные флажки. «Т», «Н», «Р» — этот сигнал командующий флотилией всегда поднимал после удачной операции. В этом был оттенок иронии; таким способом он, не поднимая лишнего шума, выражал благодарность экипажам.

Глава 7

21 декабря 1940 года в 11:32 случилось следующее. Английские бомбардировщики тремя волнами совершили налет на Брест.

Две первые волны понесли большие потери от зенитного огня, и было решено, что третья, не долетая до Бреста, сбросит свои бомбы на объекты, находящиеся в море.

В 25 милях к северо-западу от Бреста бомбардировщики заметили флотилию тральщиков, шедшую кильватерным строем. Они атаковали тральщики с кормы, с высоты 180 метров, куда не доставали снаряды корабельных зениток. Они сбросили бомбы, придерживаясь определенной системы, увидели, как корабли окутались дымом, и улетели.

Так погибла 50-я флотилия минных тральщиков. На плаву остался только флагман, который шел головным и имел время для маневра. Его на буксирах привели в Брест.

Что касается экипажей погибших кораблей, то спасено было всего двадцать два моряка. Десять из них скончались от ран.

Глава 8

Друзья встречали Рождество в Гамбурге. Штолленберг недавно побывал дома; Бюлов и Фёгеле понимали, что к празднику все равно домой не поспеют, а у Тайхмана вообще не было дома. Они обсудили этот вопрос и решили остаться в Гамбурге.

В сочельник в доме Хейне собрались те же самые люди, что и в прошлом году, но их было не узнать. Настроение у всех — приподнятое, не то что год назад. Германия одерживала победы на всех фронтах, и в воздухе носилось: «Хвала Господу Богу, аллилуйя и осанна!»

Наверное, тон празднику задал генерал Хейне — он выглядел великолепно в военной форме. В армию его не взяли, он надел ее ради праздника и ради него же нацепил все свои медали и знаки отличия; в конце концов, это же часть формы, неотъемлемая часть торжества. Его сестра Луиза снова сидела позади него, чуть-чуть сбоку, положив длинные костлявые руки на колени.

Тайхман внимательно наблюдал за генералом: самоуверенный и полный достоинства, маленький человечек в генеральской форме стоял рядом с елкой и читал рождественский псалом. Испытывал ли он благоговейный трепет перед словом Божьим, держа в руках Библию? Понимал ли он, о чем читает? Нисколько: он крепко держал Библию в руках, и голос его не срывался от волнения, а тон свидетельствовал только о его привычке командовать и о том, что его заботит только одно — хорошо ли его слышно. Генерал производил впечатление нужного человека в нужном месте. Именно так он о себе и думал — сомневаться в этом не приходилось. «А разве он может думать по-другому?» — спрашивал себя Тайхман.

Когда началась раздача подарков, моряки получили по четыре пачки сигарет и по бутылке спиртного. Потом огни на елке погасли, включился верхний свет, и Рождество закончилось. По рюмкам разлили малагу, и начался общий разговор. Дети тем временем играли в войну. За полчаса они разгромили французскую армию и взялись за Англию — без труда пересекли пролив и с криками «Ура!» и «Зададим им жару!» быстренько ее завоевали.

В этом году на праздник пригласили двух отставных высших чинов; один из них принимал участие еще в войне 1870 года. Они держались в своей старомодной форме так, словно это были латы, и не принимали никакого участия в разговоре. Помимо Дибольтов присутствовал еще и пастор с женой, которых все называли господин и госпожа церковный советник. Другие гости были в основном предпринимателями. Это было очень достойное собрание. Все согласились, что Германия переживает великое время, но, по милости Господа, грядут еще более великие времена, и что Бог взял фюрера под свою защиту — это наглядно показал провал попытки покуситься на его жизнь в Мюнхене, и что Германия под вдохновляющим руководством Адольфа Гитлера стоит на пороге колоссальной — глобальной, как назвал ее один из приглашенных, которого все называли консул, — победы.

— Дай-то Бог, — произнесли дамы.

После этого заговорил церковный советник и заявил, что теперь, когда Бог даровал нам победу над Францией, Англия подожмет хвост; нынешнее Рождество — последнее военное Рождество в нашей жизни, молодому поколению войн больше не видать. Генерал добавил, что каждое поколение должно пройти через одну войну — одной вполне достаточно, чтобы закалить характер.

— Молодые люди должны пережить шторм, чтобы оценить безопасную жизнь в гавани, — сказал церковный советник и выпил за здоровье моряков. — Ведь я прав?

— Прекрасно сказано, — одобрил генерал и выпил за здоровье церковного советника. Тот попытался выпить по-гусарски, отставив локоть, и облился вином. Нападки на протестантскую церковь были ошибкой Гитлера, но он сам это понял, а кроме того, кадры СС приобрели полезный опыт. Таково было мнение церковного советника.

— Разумеется, — заявил генерал. — Молодым людям надо перебеситься.

— Лающая собака не кусает, — произнес господин из торговой палаты.

— Да-да, конечно же без несчастий не обошлось, — заметил гость, которого все называли сенатор, — но ведь нельзя же приготовить омлет, не разбив яйца.

— А этот омлет надо было приготовить, — согласился генерал. — Наша экономика непобедима; Германия способна воевать еще долгие годы.

— Именно так, господин коммерческий советник. Я слыхал, что продукция Рура в следующем году вырастет на сорок процентов и…

— Великолепно…

— Я убежден, что никто не может сравниться с нами.

— Да, дела идут хорошо…

— Можно даже прилично заработать, ха-ха-ха…

— Грех жаловаться.

«Все это компетентные люди, — подумал Тайхман, — кое-чего достигшие в жизни. Они верят в Бога и деньги, или наоборот, и делают это великолепно. Обстоятельная публика».

Молодежь вскоре удалилась в столовую. Сквозь закрытые двери послышалась танцевальная музыка.

— Танцевать в сочельник! Неслыханно! — воскликнул генерал. — Луиза, пожалуйста, попроси их прекратить это безобразие.

Луиза отправилась в столовую и вернулась с молодой девушкой.

— Но, дядя, мы думали, что уж сегодня… мальчиков отпустили всего на несколько дней, они скоро снова уедут…

— Дорогое мое дитя, — заявил генерал, — на Рождество не танцуют.

Но тут вмешалась фрау Дибольт:

— Пусть молодежь повеселится. Им так редко удается побыть вместе.

— Кроме всего прочего, — сказала девушка, — Рождество — это день радости.

— Ну можно ли возражать такой красивой молодой девушке? — сказал генерал. — Ладно, танцуйте. Но только, пожалуйста, поставьте другую музыку. Не надо этих безумных современных песен.

Жена пастора решила втянуть в разговор Тайхмана:

— А вы почему не танцуете?

— Не умею.

— Это невозможно.

— У меня нет музыкального слуха.

— Ну, это не имеет никакого значения. Я знаю множество людей, у которых нет абсолютно никакого слуха, и, тем не менее, они танцуют. Моему мужу, к примеру, медведь на ухо наступил, а он вполне прилично танцует, хоть и священник, ха-ха-ха.

— Да, танцы теснее связаны с сексом, чем с музыкой.

— Может быть, вы и правы. Поэтому вы и не танцуете?

— Я не люблю обходных путей.

— А вы шутник, испорченный мальчишка. Но иногда приходится искать окольные пути, — произнесла жена пастора, доверительно улыбаясь. — Не будете же вы ломать дверь, чтобы попасть в дом.

— А если двери этого дома широко раскрыты?

Жена пастора хихикнула.

Чтобы не оставалось недомолвок, Тайхман сказал:

— Что может быть глупее для мужчины, чем крутить по комнате потеющую женщину?

— Вы сказали — для мужчины?

«Эта похотливая старая корова собирается учить меня жизни», — подумал Тайхман. Его охватила досада, что он такой молодой. Он закурил.

Гости пили шампанское. Они чокались, произносили «ваше здоровье» и улыбались. Потом пришел еще один гость — школьный друг Герда Хейне по имени Альфред Ниенхаген. Он пришел на костылях — у него не было ступни. Когда Хейне представлял его, Тайхман услыхал, как генерал прошептал своей сестре:

— Говорил я тебе, не надо танцевать.

— Спасибо, — сказал Ниенхаген, когда Хейне пододвинул к нему стул. — Я еще плохо умею ходить на костылях. Чувствую себя словно аист в блюде с салатом.

— У тебя есть чувство юмора. Мне это нравится, — заявил генерал.

— Лучше быть раненым, чем убитым, ха-ха-ха. Для меня война закончилась.

— Где ты воевал?

— В Амьене. То есть я совсем не воевал, я просто лежал на животе, да еще не так, как надо, не так, как требуется в армии, а то был бы сейчас с обеими ногами.

— Что ты имеешь в виду? — спросил генерал.

— Это очень просто. Командир нашего взвода тоже лежал на животе — французы довольно метко стреляют. Ну, я слышу, взводный кричит: «Опусти ноги!» — Знаете, когда лежишь на животе, всегда немного задираешь пятки вверх, ведь так удобнее…

— Новобранцев сразу же отучают от этого, — перебил генерал.

— Да, отучают. Но у меня ужасно чесалась нога — блохи, сами понимаете. Во Франции санитарные условия совсем не те, что у нас, там полным-полно насекомых. Словом, я решил почесать ногу и задрал ее вверх. И тут — бах! — чувствую, что-то теплое течет по ноге. Когда я пришел в себя, — знаете, я не переношу вида крови, — увидел, что лежу в изумительной белой кровати под чистой белой простыней. Всюду пахнет чистотой, а сестрички такие хорошенькие, самые настоящие красотки, которые определяют по вашим глазам малейшее ваше желание, так сказать. Но ступню мне отняли, а с остальным у меня все в порядке.

— Наши военные госпитали всегда были образцовыми, — заявил генерал.

— Да, но я еще не рассказал самое интересное. Через несколько дней у моей кровати останавливается главврач и говорит что-то о моей храбрости перед лицом врага и от имени дивизии кладет на мою тумбочку Железный крест второго класса. А позже я получил еще и медаль за ранение. Как потом выяснилось, моя рота понесла тяжелые потери, и всем дали Железные кресты, в том числе и мне.

— И все это потому, что тебя в нужный момент укусила блоха, — сказал Хейне.

— Так оно и было. Можно написать работу о роли случая на войне.

— Твое здоровье, Альфред.

— И твое тоже, Герд.

Они выпили второй бокал за возвращение к мирной жизни в ближайшем будущем. Генерал лишь пригубил вино.

— Почему вы не выпили до дна? Вы что, не любите шампанское?

— Почему, люблю, — ответил генерал, но всем было ясно, что ему не понравился тон Ниенхагена. — Просто я пью медленно, чтобы оценить его вкус. Кроме того, до дна пьют только за здоровье руководителей государства, а насколько мне известно, таковых здесь не имеется. Ну а так я тоже надеюсь, что в ближайшем будущем наступит мир.

— Дай-то Бог! — произнесла одна из дам, сидевших сзади.

— Но мы все прекрасно понимаем, — сказал генерал, — что достичь его непросто. Если Англия не капитулирует, нам придется брать Лондон штурмом. Это единственный способ показать англичанам, что мы настроены серьезно. И только после этого наступит мир — только после этого.

— Я не думаю, что все так просто.

— Ну, милый мой, когда мы высадимся в Англии и двинемся…

— Сначала надо высадиться. Это обойдется нашей армии очень дорого. Я бы предпочел политическое решение этого вопроса, но, честно говоря, не очень уверен в том, что чиновники из министерства иностранных дел сумеют найти такое решение.

— Я тоже не уверен, — заявил генерал. — Я не забиваю себе голову политикой, да и плохо в ней разбираюсь. Нам, солдатам, часто приходится расхлебывать кашу, заваренную политиками.

— Это правда. И, прошу прощения, это одна из причин, почему я никогда не хотел быть офицером.

— Ну, тут вы слишком далеко зашли, молодой человек, — не сдержался генерал. — Наше слово играет не последнюю роль.

— Когда бывает уже слишком поздно. У меня свое мнение на этот счет.

— И у нас тоже, — произнес генерал.

— Вопрос только в том — правильно ли оно.

— Прошу прощения?

— Вы же не будете отрицать, что в вашей профессии вера и послушание ценятся выше, чем независимость мышления. Ну а я ничему не верю. С моей точки зрения, только невежественные люди способны во что-то верить. И подчиняюсь я нечасто — только тогда, когда считаю, что приказы отдает человек, достойный уважения. Мне время от времени нравится думать самому, хотя это вам, может, и не по душе. Я хочу сказать, что послушание само по себе ничего не значит; любая собака подчинится приказу, если ее принудить к этому, а я не люблю, чтобы меня принуждали делать то, что я не считаю правильным.

И прежде чем генерал пришел в себя после этих слов, Ниенхаген удалился.

Но для генерала дело этим не закончилось. Ему посмели возражать! Он осушил один бокал, а за ним — другой.

— Ну и манеры! Я с таким еще не сталкивался!

Воротничок генерала промок, а лицо стало багровым.

Впрочем, это могло быть и от шампанского. Он налил себе еще один бокал и встал.

— Сказать мне, старому генералу, что я не умею думать!

— Он этого не говорил, — неуверенно произнес профессор Хейне.

— Но имел это в виду, — сказал генерал, бегая туда-сюда по комнате, — у нас ведь, в конце концов, есть Военный колледж. Я никогда в жизни не слышал ничего подобного! — Генерал осушил бокал. Его руки дрожали. — У него еще молоко на губах не обсохло. И этот сосунок имел наглость заявить мне…

— Тем не менее, — перебил его Герд Хейне, — вы не постеснялись послать этого сосунка на смерть.

Отец Хейне бросил на него неодобрительный взгляд. Генерал налил себе еще шампанского.

— Это совершенно поверхностный человек, неспособный на настоящее чувство. «Война для него закончилась», — сказал он. Никакого понятия о долге и жертве во имя родины.

— Вы забыли, что он пожертвовал во имя родины своей ногой.

— И ты еще защищаешь его, Герд… — Генерал сорвался на крик. — Жертва должна быть добровольной, иначе это не жертва. Такой человек никогда бы не пошел добровольцем на фронт. У современных молодых парней неверное представление об армии. И ты — один из них, Герд. Всезнайка, вот ты кто. И вообще вы все нигилисты.

— Нигилисты, по крайней мере, честны перед собой.

— Вы должны быть идеалистами, черт бы вас побрал!

— Нельзя заставить человека стать идеалистом. Либо он идеалист, либо нет.

— А ты — нет. Но вы должны быть идеалистами, говорю вам.

— А если идеи ложные?

— Идеи никогда не бывают ложными. Дело тут не в разуме, а в характере. Запомни это. — Генерал снова выпил. — Мы солдаты, единственные люди, которые жертвуют жизнью ради своих убеждений. Когда политики совершают ошибки, они подают в отставку и продолжают себе жить дальше. Когда предприниматель перестает получать прибыль, он ликвидирует свое дело или объявляет себя банкротом и тоже продолжает жить. А ваши так называемые интеллектуалы, философы, писатели и вообще все писаки в целом, полны идей, но им никогда не приходилось платить за ошибки ценой своей жизни — ну, разве что кто-нибудь из них повесится из-за невозможности ужиться с самим собой. Они произносят речи и пишут книги, но речи и книги их ни к чему не обязывают. Они могут отрекаться от своих идей, изменять свои убеждения, идти на компромиссы, о да, они могут менять лошадей — им это ничего не стоит. Но когда дело доходит до характера, выясняется, что характера-то у них и нет. В этом ты, Герд, и твои друзья схожи, вы просто пустые люди. Да, вот оно, верное слово — пустые. Конечно, люди такого сорта не умирают за свои убеждения; да и за что им умирать — у них же нет никаких убеждений, и, кроме того, они стремятся выжить любой ценой…

— А у вас есть убеждения? — спросил Хейне.

Тайхман ткнул его пальцем под ребра, словно желая сказать: «Оставь старика в покое».

— Да, это убеждения моих отцов, — ответил генерал. — Убеждения, которые сделали нашу страну великой.

— Поступай правильно и никого не бойся, — подсказал Хейне.

— Да, — подтвердил генерал.

— Будь бесстрашным и правдивым.

— Да! — вскричал генерал.

— Быть, а не казаться.

— Да! — снова воскликнул генерал. — Значит, ты понимаешь, о чем я говорю.

— Да, господин генерал, — сказал Хейне.

В этот момент из столовой, где за закрытыми дверьми танцевала молодежь, донесся взрыв смеха.

— Силы небесные! — вскричал генерал. — Чертовы танцульки! Словно мы не воюем. Пустые… пустые люди.

Он рывком распахнул двери и встал в проходе, глядя на танцующих. Тайхман не видел выражения его лица, но, судя по реакции танцующих, оно, вероятно, было угрожающим.

— Немедленно прекратить! — рявкнул генерал. Его голос прозвенел, как натянутая струна.

Парочки поскорее покинули комнату, и только фонограф доигрывал «Маленького форейтора». «Хорошо, что это марш, — подумал Тайхман, усмехнувшись про себя. — Не дай бог, это было бы танго».

Когда пластинка закончилась, крышка фонографа захлопнулась. Не оборачиваясь, генерал прошел через пустую комнату — застывший, печатая шаг, вытянув носок, выпятив узкую грудь и распрямив спину. Правда, он слегка пошатывался. Генерал пытался унять дрожь в коленях, но это ему не удавалось. И все-таки, делая следующий шаг, он старался удержать дрожь. Наверное, он думал, что главное — это сохранить выправку, а куда идти — совсем не важно; осанка — вот что решает все.

«Он похож на щелкунчика, которому попался орех не по зубам, — подумал Тайхман. — Бедный старый генерал. На этот раз ребенка, который взял бы тебя за руку и отвел куда надо, рядом нет, и тебе придется идти самому. А проигрывать ты не умеешь — принять свое поражение с достоинством тебе не дано».

После ухода генерала всем стало неловко, и разговор велся вполголоса. В комнату вошел Бюлов и спросил Тайхмана, что случилось: Бюлов был с теми, кто танцевал.

— Тяжелый человек.

— В хороших семьях это случается, — заявил Бюлов и предложил продолжить веселье. Но Хейне собрал друзей и увел их в свою комнату.

Там было вино, и они уселись, попивая мозельское и куря черные гаванские сигары. Хейне курил сигареты. Тайхман вышел на балкон. Падал снег, и на тропинке в саду отпечатались следы разошедшихся гостей. С высоты они казались на удивление узкими и маленькими, и Тайхман поразился, что у мужчин могут быть такие короткие шаги. Последние гости покидали дом. Маленькие, сгорбившиеся и растерянные, они двигались по саду, словно кучка испуганных овец, потерявших пастуха. Где-то звонили в колокола; удары колокола не прекращались, словно его забыли остановить. Тайхман с удовольствием смотрел, как падают снежинки. Они тихо опускались на землю, и ночь от этого становилась светлее и приветливей, и там, где была грязь, снег покрывал ее. Тайхман почувствовал, что снежинки опускаются ему на голову, и это было приятно, как будто они его ласкали. В полете крошечных серебряных кристалликов было что-то успокаивающее и умиротворяющее. Тайхман готов был часами стоять под снегом, слушая звон одинокого колокола и размышляя, по ком он звонит.

В комнате разгорелся жаркий спор.

— Мы обсуждаем события сегодняшнего вечера, — сказал Хейне, который пребывал в непривычно приподнятом настроении. Он не скрывал сожаления, что спектакль, который разыграл перед ними генерал, окончился так быстро.

— Что ты Против него имеешь? — спросил Штолленберг.

Хейне объяснил, что дядя действовал на него как красная тряпка на быка.

— Тогда почему же ты решил стать офицером?

— Из-за своего цинизма, — заявил Хейне. — Я хочу победить этих ублюдков в их же собственной игре.

У Хейне давно уже накопилась масса аргументов против офицерского корпуса; он открыл шлюзы, и они хлынули, словно речной поток, долгое время сдерживаемый дамбой. Это, однако, не помешало Бюлову уснуть. Тайхману это показалось весьма забавным, и, зная, что Хейне хлебом не корми, а дай покритиковать своих родичей, спросил, как он относится к своему семейству в целом.

— Как ты думаешь, почему я решил поступить на рыболовный траулер, вместо того чтобы пойти в университет? Да я бы на Северный полюс уехал, только чтобы быть подальше от своих родственников. Самое противное в них — это фанатизм. Возьмем моего отца — внешне вполне приличный человек, но внутри — развалина. Ему сломали душу в юности, точно так же они хотели сломать ее и мне. Его довели даже до того, что он стал гордиться своей сломанной душой. «Не надейся только на свои силы — они ничтожны» — вот их девиз. В мире одному страшно; смотри, я завоевал весь мир. Но кто из них сумел завоевать мир? Кому вообще надо его завоевывать? И тем не менее, все они верят, что мир — творение Божье и что это самый лучший из миров. И их беспредельная вера в Бога помогает им делать все, что угодно, не испытывая никаких угрызений совести. Пока их кошельки полны, они счастливы. Больше им ничего не нужно. Да и зачем? Лишняя головная боль. Но приходит смерть, и что тогда? На самом деле они боятся не мира, а смерти — да, смерти. Построить философию, религию на слабости, на страхе — какой абсурд! Дичайший абсурд. За здоровье всех присутствующих! Кроме того, они ведут себя так, как будто на этой гнусной планете нет никаких проблем. Каждый из них имеет прямую телефонную связь с небесами, с самим Господом. И при малейшей царапине они звонят ему: «Алло!» И Бог посылает им кусочек пластыря, чтобы заклеить эту царапину. И они пытаются продать другим этот телефонный номер и не могут понять, почему великое множество людей, звонящих по нему, не получают ответа. Они не могут понять, что для некоторых эта телефонная линия в течение всей жизни заблокирована, и самое главное, их пониманию недоступно то, что есть люди, которые не хотят звонить Богу и просить у него помощи всякий раз, когда порежут пальчик. Мужества без одиночества не бывает. Впрочем, какой смысл разговаривать с вами, шутниками? Вы ведь спите.

— Вовсе нет, — возразил Тайхман. — Я закрыл глаза, потому что так лучше слышу.

— Да, и что же ты услышал?

— Что ты добрый христианин.

— Что??

— И никакой ты не атеист. А я-то думал, что ты атеист.

— А теперь ты так не думаешь?

— Нет, мальчик мой, не думаю. Ты полная противоположность атеиста. Более того, ты — идеалист. Так что генерал ошибался.

— А ты, Ганс, ты — пьян.

— Ты прекрасно знаешь, что нет.

— Ого, да ты еще и вонючка.

— Ты уверен в существовании телефонной связи с Богом, а теперь топаешь ногой от гнева, поскольку эта связь на мгновение прервалась.

Штолленберг дремал, но проснулся как раз в тот момент, когда Хейне говорил о мужестве.

— На одном мужестве далеко не уедешь, — заявил он.

— А я и не собираюсь этого делать, — сказал Хейне. — Я просто хочу пройти через все это, я хочу выбраться отсюда и оставить этот свинарник, который называется творением, позади. Ничего другого мне не надо, понял?

— Нет, не понял.

— Как бы мне хотелось иметь твои мозги, Эмиль.

— С моими мозгами все в порядке, хотя я немного пьян. Я кое-что понимаю в вине…

— Ты себе льстишь, Эмиль, — вмешался Тайхман.

— Хейне, в твоих словах была ненависть, — заметил Штолленберг.

— Нет, я всего лишь высказал правду.

— Нет, Герд, тебя выдал голос, — возразил Тайхман.

— Если ты — взглянешь на вещи не с точки зрения того, что мы называем ненавистью, ты лучше поймешь свою родню. — Штолленберг встал. — Люди, на которых ты нападаешь, могут быть не очень умными, но они не такие уж и плохие. Скажи, где тут…

— В коридоре, вторая дверь налево, — объяснил Хейне.

— Но мне кажется, что ты, Герд, иногда можешь быть плохим, — сказал Тайхман.

— Нет, он совсем не плохой, — заявил Штолленберг, выходя из комнаты.

— О чем это вы тут спорите? — спросил, просыпаясь, Фёгеле. — Давайте лучше выпьем.

И они стали пить «Йоханнисберг Кабинет 1929 года». Вернувшийся Штолленберг с удовлетворением отметил, что оно стоит тридцать марок за бутылку.

Глава 9

Была создана новая флотилия. Флагманом стал «Альбатрос». Флотилия была составлена из рыболовецких судов, недавно переведенных из Германии.

Ближе к вечеру «Альбатрос» пришвартовался к Брестскому причалу. В течение шести недель он совместно с 24-й патрульной флотилией нес патрульную службу в прибрежных водах и эскортировал подводные лодки в Бискайском заливе.

На следующее утро была назначена большая приборка: на «Альбатрос» должны были прибыть артисты, чтобы отметить ввод в строй новой флотилии.

— Они уже здесь, — объявил за завтраком Хальбернагель. — Я их видел. Дам больше, чем мужчин; знаменитости, актрисы, певицы, балерины, красотки, одеты так, что убиться можно, есть шлюхи!

Представители артистического мира поднялись на борт. Они желали видеть все. Дамы спускались по трапу в кубрик — совсем не простая задача для тех, кто ходит на высоких каблуках.

— Боже, как здесь тесно! И вы здесь спите? Невероятно!

— Да, мы должны были это увидеть, чтобы осознать, как трудно приходится нашим мальчикам, — сказал один из артистов, снимая шляпу, чтобы она не помялась. Моряки не знали, что сказать, и лишь смущенно улыбались. Одна кинозвезда позволила усадить себя на койку и положила ногу на ногу, демонстрируя чулки телесного цвета. Затем она принялась щебетать. Она говорила без умолку — и не сказала ничего. Но это было не важно, моряки все равно ее не слушали, их больше интересовали зрительные впечатления.

— Автографы? О да, конечно. С превеликим удовольствием.

Моряки протянули звезде листочки бумаги, чтобы та написала на них свое имя. Вперед вышел Хальбернагель.

— Распишитесь в моем дневнике, мадам. — С этими словами он передал ей прошлогоднюю записную книжку, куда заносил свои карточные долги.

— Это очччень интересно, — прощебетала звезда, не прекращая говорить и одновременно раздавать автографы, как учили ее в Берлине. Тайхман вдруг понял, что она боится, что кто-нибудь задаст ей вопрос, на который она не сможет ответить, поскольку в тех пьесах и фильмах, где она играла, готового ответа не было.

После того как каждый матрос получил хотя бы один автограф — Хальбернагель добыл их с полдюжины: «Я их потом продам», — объяснил он Тайхману, — знаменитости вернулись на палубу. Здесь вниманием дам завладели офицеры штаба флотилии, которые ходили вокруг них подобно тому, как кот ходит вокруг кастрюли с горячим супом. О да, они были голодны, но боялись обжечься. Это были важные персоны, с которыми надо держаться осторожно, иначе они погубят твою карьеру.

— Да, мадам; нет, мадам; да, моя дорогая мадам, — говорили офицеры. Матросы выражались попроще, но, поскольку этот язык был не для дамских ушей, они говорили между собой. В принципе это было одно и то же.

Хальбернагель ухитрился уговорить балерин забраться на боевые посты. Он объяснил им, как действуют орудия, и поднял их повыше, чтобы дамы смогли посмотреть в прицелы. Он говорил со знанием дела и сыпал техническими терминами, хотя его боевой пост как «вестового командующего» находился на мостике и к орудиям он не имел никакого отношения. Он произносил короткие речи, которые порой звучали довольно двусмысленно, насколько могли судить моряки по тому, как дамы хихикали. «Вот тут затвор, и еще есть болты, и все нужно вставлять в разные места, а в темноте, особенно на новых орудиях, найти нужное отверстие не так-то легко». Громкий смех. «Поэтому, — продолжал Хальбернагель, — я предпочитаю оружие, в которое все уже правильно вставлено». Это было воспринято девушками как комплимент, и вновь раздался смех.

Моряки, находившиеся на палубе, трудились у трапов и наблюдали, как девушки поднимались наверх и спускались вниз. Кинозвезда не пожелала осматривать с Хальбернагелем боевые посты. Она уже и так была достаточно популярна. Она предпочла развлекать офицеров, и едва ли сумела бы найти более благодарную публику.

Затем дамы и господа отправились обедать. Господа шли первыми, за ними следовали дамы. Дам сопровождал мужчина в длинном пальто с поясом и в фетровой шляпе с загнутыми полями. Он раздавал направо-налево приветствия и при каждом удобном случае снимал перед дамами шляпу, демонстрируя лысую макушку. К нему обращались «профессор», и, по словам одного из офицеров, он был правой рукой Геббельса.

— Подождите минутку, дорогой профессор, — промолвила кинозвезда. — Мне необходимо раздать еще несколько автографов, иначе мальчики меня не отпустят.

— Очень хорошо, моя дорогая, — произнес мужчина в шляпе и остался ждать ее, как и подобает ответственному руководителю.

Офицеры отвели дам обедать. На этом первая часть «увеселения экипажа» завершилась.

— Мы устроим большую бучу, — пригрозил Штюве, — если нам не выдадут спиртного. Отправиться на боковую нельзя, сходить на берег нельзя, а всех девушек увели офицеры.

Но дежуривший в столовой старшина отказался выдавать им спиртное.

После обеда помощник боцмана Швальбер — он удостоился этого звания 30 января — появился в кубрике и произнес:

— Друзья мои, я…

— Какие мы тебе друзья, — осадил его Остербур. — Мы себе друзей выбираем.

— Ну что ж, если вам вежливый разговор не нравится, я приказываю всем вам, негодяи, умыться и надеть выходную форму. Построение в четыре, после чего вы маршем идете в клуб для военнослужащих. Там для нас организована пирушка.

— Поворачивай к нам задницей и скачи отсюда как мартышка.

— Я доложу о твоем поведении начальству.

— Это ты можешь…

После перебранки матросы на какое-то время успокоились.

Но настроение было паршивым. Следующей жертвой стал старший писарь флотилии, которого назначили вести моряков строем в клуб для военнослужащих. Команда «Альбатроса» маршировала позади штабных писарей.

— Запевай! — скомандовал старший писарь.

— Начали! — крикнул матрос из последней шеренги.

— Три, четыре! — крикнул старший писарь.

Никто не пел.

— Скажите нам, какую песню вы предпочитаете, — произнес Лёбберман.

Старший писарь перечислил несколько песен.

— Слов не знаем, — загалдели матросы.

— «Голубые драгуны», — крикнул старший писарь.

— Мы не драгуны, — возразил Бюлов. — Нам, конечно, хреново, но пение здесь не поможет.

— Заткни пасть! — взревел писарь. — Слова-то хотя бы знаешь?

— Не-а, — ответил Бюлов.

— Не знаем слов! — кричали матросы.

— Тогда будем петь «Мы отплываем в Англию», — распорядился старший писарь.

— Никогда не слыхал такой песни, — пожал плечами Бюлов.

Матросы загоготали.

— Черт вас подери, да что же вы знаете?

Никто так и не запел. Моряки «Альбатроса» высказали свое мнение о штабе флотилии, чем сильно расстроили писаришек. Когда эта тема была исчерпана, вернулись к теме № 1, а она была неисчерпаема.

В клубе для военнослужащих им подали кофе и пирожные. Попозже принесли шнапс. Командующий флотилией произнес речь.

Тайхман тем временем был занят за кулисами. Перед этим командующий спросил, кто разбирается в музыке.

— Тайхман, — отозвался Хейне.

— Хорошо, тогда пройдите за кулисы, — сказал командующий.

Вышло все именно так, как и предполагали Тайхман и Хейне. Ему пришлось выкатывать фортепиано из коридора на сцену и устанавливать пюпитры. Затем он получил более интересное задание — повесить занавес, чтобы отделить раздевалку для балерин. Неожиданно появился Хальбернагель.

— Дай-ка я тебе помогу, все равно один не управишься.

Но именно его помощь и помешала им закончить приготовления вовремя. Впрочем, девушки не возражали, они согласны были раздеваться и без занавеса. Когда, наконец, он был повешен, Хальбернагель предложил им свои услуги: он был большим специалистом по застежкам и «молниям». Девушки не стали возражать.

Появился пианист с волосами до плеч и заявил, что фортепиано стоит не там, где нужно. К инструменту он не прикоснулся, а просто указал, куда его надо передвинуть. Тайхман двигал инструмент взад-вперед, и в конце концов оно вернулось на старое место. «Мог бы и спасибо сказать, — подумал Тайхман, — это не умалило бы его славы великого артиста». Но виртуоз не сказал ничего. Он опустился на стул подле фортепиано, провел руками по волосам и оправил свой смокинг. Смокинг был не новый и застегивался на левую сторону, словно женское платье; рукава были коротковаты, и из них торчали манжеты. «Но может, сейчас так модно», — подумал Тайхман. Однако было видно, что смокинг уже чинили, значит, он не мог быть модным. Виртуоз взял аккорд, склонив голову так, что его левое ухо скрылось под роскошной шевелюрой. Затем он с недовольным видом откинул свою гриву. Последовало несколько терций и квинт, но они ему тоже не понравились. «Так он скоро попросит меня настроить инструмент», — подумал Тайхман, но пианист взглядом отпустил его.

Когда Тайхман проходил мимо занавеса, он встретил знакомую кинозвезду. На ней было что-то вроде халата с красными и желтыми полосками.

— О, молодой человек, — произнесла она, — не могли бы вы помочь мне?

— С большим удовольствием, мадам.

— Это так мило с вашей стороны.

Они прошли через двор в крыло, где размещались артисты. У себя в комнате она передала Тайхману вечернее платье, пару туфель и два платка: белый и красный. Белый, как она объяснила, был для того, чтобы не спутались волосы, когда она будет быстро переодеваться.

— Понятно, — сказал Тайхман.

Когда они вернулись за кулисы, кинозвезда поинтересовалась, где ей можно переодеться.

— Здесь, если хотите, — сказал геббельсовский подручный, одетый теперь в смокинг.

— С девушками? Вы с ума сошли.

— Бога ради, прошу вас, не закатывайте сцен хотя бы сейчас.

— Девушки должны уйти, или я не выйду.

— Прошу вас…

— Я просто не появлюсь.

Девушкам пришлось уйти. Они сунули свои вещички под мышки и вышли в коридор. Звезда вошла.

— Боже, какой запах…

— Прошу прощения?

— Научили бы лучше этих девиц хотя бы изредка мыться. Я задыхаюсь от этого запаха. Вы знаете, какое у меня нежное обоняние.

— Я страшно…

— Достаточно. Выметайтесь отсюда, я видеть вас не могу, вас, вас, профессор…

— Самое паршивое, — сказал Хальбернагель Тайхману, — что я только что склеил одну блондиночку из балета. Ну ничего. Я все равно к ней вечерком пришвартуюсь.

— Смотри, не ударься днищем.

— Об этом не беспокойся, — сказал Хальбернагель и вернулся к своей работе с «молниями».

— Постойте, пожалуйста, у занавески и посмотрите, чтобы никто не вошел, — попросила Тайхмана звезда.

Потом она сказала, что и представить себе не могла, что придется переодеваться в таких условиях. Ну конечно, сейчас война, но нельзя же все списывать на нее — у людей тоже бывают нервы.

Кинозвезда стояла теперь за занавесом. Тайхман услышал хруст и шуршание материи и уловил раздражающий аромат духов. Появился офицер-снабженец штаба флотилии и спросил Тайхмана, что он тут делает. Тайхман объяснил. Офицер велел ему исчезнуть; он, мол, и сам может проследить, чтобы никто не вошел.

— Дорогой мой, — сказала звезда, высунув голову из-за занавески, — уж разрешите мне самой решать, кто будет меня охранять.

— Конечно, мадам, прошу прощения, мадам, — пробормотал офицер-снабженец, заливаясь краской.

— У меня, видите ли, горький опыт, и с офицерами тоже. Простите, что говорю вам это. А этот молодой человек показался мне достойным моего доверия.

— Конечно, мадам, конечно, — произнес офицер, поднимая руку к козырьку, словно обращался к адмиралу, и быстро удалился.

«Смотри, как ловко она с ним разделалась», — подумал Тайхман, довольный тем, как она отшила лейтенанта. Но ему не очень понравилось, что его назвали молодым человеком, достойным доверия. «Будь оно проклято, — сказал он про себя. — Я же не евнух. Вот Хальбернагель, например, — тот бы не произвел на женщину впечатления „достойного доверия“».

— Пока я на сцене, позаботьтесь, пожалуйста, чтобы никто из этих господ не заходил в мою так называемую уборную. Я не люблю подобных вещей.

— Я прослежу.

— Это очень мило с вашей стороны. Знаете, можете подождать меня внутри, тогда вам не придется все время стоять.

Отсюда Тайхман не видел, что происходит на сцене; он мог слышать только то, что говорилось или пелось, и видеть, кто выходит на нее и кто уходит.

Спектакль удался на славу. Артистам горячо аплодировали, один раз даже там, где не нужно. Скрипач исполнил «Цыганские напевы» Сарасате, и, когда он опустил смычок после медленного пассажа, публика решила, что произведение подошло к концу, и захлопала в ладоши. Затем, когда он сыграл престо, не очень точно, но довольно эффектно, все вновь зааплодировали, и еще громче, чем раньше.

Полногрудая дама, спевшая «Песнь Луне» из оперы «Русалка», сорвала самые громкие аплодисменты. Ей пришлось дважды спеть на бис, и даже после этого публика не унималась. Тайхман видел, что перед выходом на сцену она почти окаменела от страха. Женщина не обладала красивой внешностью: при невозможной полноте у нее было непривлекательное и какое-то перекошенное лицо, которому даже ее пение не прибавляло привлекательности. Было видно, что ей не так уж часто удавалось выступать. Ей было нечем очаровать слушателей — нечем, за исключением своего голоса и исключительного старания. И все-таки ей удалось очаровать публику.

Она покидала сцену счастливой.

— Эти моряки действительно любят музыку, — сказала она, светясь от счастья.

Затем на сцену вышел певец, которому аккомпанировал виртуоз. Он исполнил «О, славное искусство», и виртуоз показал, на что он способен. Это было большое концертное фортепиано, и это, конечно, была не шутка для этого певца. В качестве специального приема виртуоз сыграл стаккато всю партию левой руки. В результате началась битва между певцом и аккомпаниатором, каждый из которых изо всех сил пытался утопить другого. В первом раунде победил виртуоз: певец еще не распелся. Его выступление было встречено вежливыми аплодисментами. Следующей песней была «Как нежно мои песни умоляют тебя». И вновь виртуоз выдал свою собственную маленькую интерпретацию; в этот раз он играл легато, держа правую ногу на педали, когда певец вскрикивал… Зрители аплодировали, потому что это был Шуберт. Последней песней была «Вечернее чувство» Моцарта; на этот раз публика аплодировала потому, что это был последний номер. Исполнители раскланялись; лицо пианиста скрылось под его локонами; они ушли со сцены в крайнем изнеможении.

Антракт.

Второе отделение прошло под знаком более легкой музы. На сцену вышел господин средних лет и исполнил «Ты все мое сердце». Он дождался, когда отзвучат аплодисменты, и запел песню, рефреном которой была фраза «Любовь — божественная сила». И вновь дождавшись окончания аплодисментов, он произнес: «Я еще вернусь» — и ушел за кулисы, где докурил свою сигару, которую зажег еще в антракте.

— Ну, как я выгляжу?

Прежде чем Тайхман успел ответить, звезда вышла на сцену. Платье — черное вечернее с низким вырезом, очень ей идущее, сидело на ней как влитое. Пояс его был украшен розой — это была бумажная роза, но никто этого не заметил.

Громовые аплодисменты. Она произнесла несколько слов. Тайхману показалось, что она специально говорила более низким голосом и сильнее, чем нужно, грассировала.

Снова аплодисменты.

Она запела. Самый современный хит. Тайхман ушам своим не поверил, услышав, что сделала из него звезда. Это была смесь пения, вздохов и монотонного лепета маленьких детей, только октавой ниже. Без микрофона вообще не было бы слышно. Но даже с микрофоном после нескольких слов у нее уже не хватало дыхания, и ей приходилось делать судорожный вдох. В ее дыхательной технике было что-то астматическое. Затем случилось самое худшее: последняя нота песни прозвучала не в тон, почти на полтона ниже, но звезда, не осознавая этого, все тянула ее и тянула.

Какой прокол! На секунду Тайхман пожалел ее, но только на секунду…

Внизу в зале аплодировали, радостно вопили и выли, как дикари.

Еще одна песня.

Нисколько не лучше. И вновь шквал аплодисментов.

«Кто-то из нас сошел с ума — либо я, либо они», — подумал Тайхман. Но прежде чем он успел сообразить, в чем дело, звезда ушла со сцены. Должно быть, она неправильно истолковала его испуганный вид, поскольку произнесла: «Эти мальчики заслуживают самого лучшего», — и скрылась за занавесом.

На сцене выступал балет. Судя по оживлению в зале, девушки, должно быть, продемонстрировали несколько интересных видов.

Лохматый виртуоз конфиденциальным тоном обратился к Тайхману:

— Да, так оно и происходит. Наблюдал за вами, когда она пела. Ее не надо слушать, на нее надо смотреть во время пения. Так оно и происходит.

Звезда появилась вновь. Она накинула на плечи красную шаль, которая делала ее похожей на Кармен. Тайхман покинул свое место и наблюдал за ней из-за кулис.

Да, она стояла там, изнемогая перед микрофоном и слегка покачивая греховными округлыми бедрами, поглаживала его, словно утешая несчастного возлюбленного. На среднем пальце ее правой руки красовалось огромное кольцо, благодаря которому пухленькие пальчики казались тоньше.

— Спасибо, — сказала она, когда аплодисменты стихли.

«Ну что ж, если аплодисменты относились к ее пению, то у нее были причины благодарить публику», — подумал Тайхман.

Он увидел достаточно и вернулся на свое место. Из-за занавеса вышел виртуоз.

— Ага, так вот как оно делается, — сказал Тайхман, чтобы подколоть его.

— О, пожалуйста, не говори ничего, пожалуйста…

— Положи все, что брал, на место.

— Да, но, пожалуйста, ничего не говори. Я ее люблю.

— Не ты один.

— Нет, не в этом смысле. Я не хочу обладать ею, я хочу только…

— А она бы тебе и не позволила.

— Это правда. Я знаю. Но я люблю ее.

— По-своему.

— Именно.

Виртуоз вдруг стал маленьким и некрасивым. Он послушно положил вещи на место и убежал.

Певец с сигарой должен был делать второй выход, но его нигде не могли найти. Паузу пришлось срочно заполнить балетом. В этот раз на девушках не было практически ничего, и это было интереснее, чем если бы они вышли абсолютно голыми.

Появился Хальбернагель.

— Она баронесса, настоящая баронесса. Как раз в моем вкусе.

— Кто?

— Блондинка, которую я склеил. Я же тебе рассказывал.

— Ах да. Ну а ты что?

— О, я тоже в ее вкусе. Влюбилась с первого взгляда.

— У нее хорошее зрение.

— Она одобрила мой план действий. Ночные маневры. Я обещал дать бортовой залп из всех орудий. И знаешь, что она мне ответила?

— Нет.

— «Стреляй», — сказала она. Что ты об этом думаешь?

— Я думаю, что она уже давно служит мишенью для таких залпов.

— Черта с два. Она ведь из благородной семьи. Голубая кровь. Но страстная.

— Ну что ж, тогда тебе просто повезло, сукин ты сын.

— Послушай, я дам тебе один совет. Сначала приходится поработать головой. Зато потом она тебе совсем не нужна.

— Не у всех такая голова, как у тебя, Хальбернагель.

— Да. Допустим. У меня есть кое-что под волосами и сверху, и снизу, ха-ха. Я бы нашел девицу и для тебя, если бы ты ухитрился смыться отсюда. Искать тебя не будут, ты знаешь. С этой дамой, — он указал на занавеску, — тебе, конечно, надеяться не на что. Самое большее, что ты от нее получишь, — это на чай.

— Лучше ей и не пробовать.

Звезда закончила петь. Концерт завершился, и артисты смешались с публикой.

— Было бы очень любезно с вашей стороны, если бы вы отнесли мои вещи обратно ко мне в комнату. Правда, она закрыта, но вы не против подождать немного здесь, в зале?

— Конечно, конечно, мадам.

— Это так любезно с вашей стороны.

Глядя на артистов, Тайхман решил, что они ребята добродушные. Они разбрелись по разным столам. Девушки из балета разрешали накладывать закуску себе на тарелки. Матросы уминали горы пирожных и выпивали реки кофе и шнапса. Девушки тоже не стеснялись закусывать, но после пятой порции пирожных многие из них сказали: «Спасибо, надо беречь фигуру. Шнапс? О да, пожалуйста, это не повредит».

Звезда восседала за столиком командующего флотилией. В противоположность другим столикам здесь строго соблюдали этикет, даже спустя два часа после начала пирушки. Звезда соблюдала приличия и проявляла сдержанность. Она снисходительно беседовала с соседями по столу об искусстве. Офицеры внимательно слушали ее и кивали.

К полуночи разница в звании между старшинами и матросами совсем стерлась. Но прежде чем ситуация вышла из-под контроля, девушки из балета в сопровождении офицеров покинули банкет. Офицеры больше уже не вернулись. Командующий флотилией объявил, что вечер окончен, но желающие могут остаться до четырех утра, только шнапса больше не будет. Звезда стала прощаться с господами за столиком.

— Как жаль, что вы уходите. Может быть, останетесь еще ненадолго?

— Прошу прощения, но я ужасно устала.

Офицеры стали кланяться и маневрировать, чтобы поцеловать ей руку.

— Благодарю вас, вечер был прекрасным, но поездка… Ну, вы понимаете, о чем я?

— Ну конечно, конечно. Спокойной ночи.

Тайхман прошел за кулисы.

— А, вот и вы. Я совсем про вас забыла. Вечеринка продлилась дольше, чем я ожидала. Это очень плохо?

— Я прекрасно провел время.

— Правда? Я очень рада.

Вновь появился офицер-снабженец.

— Мадам…

— Что вам нужно?

— О, мадам, мне много что нужно…

— Надеюсь, ваше воспитание не позволит вам высказать это вслух.

— Желаю вам приятной ночи, мадам.

— О, не беспокойтесь.

Тайхман не ожидал от нее такого; она все больше и больше ему нравилась. Она пошла вперед, а он с ее вещами в руках спустился за ней вниз, пересек двор и снова поднялся наверх. «Если бы я был хорошо воспитанным молодым человеком, — подумал он, поднимаясь по лестнице, — то должен был бы идти впереди, но поскольку на ней длинное платье, то ее не заботит, что я иду сзади». Она открыла дверь своей комнаты и сказала:

— Проходите… — и притворилась пьяной.

В кубрике обстановка была довольно крутой. На пирушке матросам выдали спиртное: опьянеть от такого количества они не смогли, но и трезвыми не остались. Им дали возможность взглянуть на женщин, а потом увели их прямо из-под носа. К тому времени, когда вечеринка закончилась, бордели были уже закрыты. Матросы отправились на корабль; напившись в кубрике пива, они повалились на свои койки и принялись кидать друг в друга пустыми пивными бутылками от левого борта к правому и от правого к левому. Серьезных травм не было: занавески смягчали удар. Когда все бутылки были перебиты, в ход пошли огнетушители. Матросы поливали их содержимым противоположные концы кубрика.

Артисты пробыли в Бресте еще два дня, развлекая пехоту и артиллеристов ПВО. Хальбернагель проводил ночи со своей невестой. Он официально обручился с белокурой балериной и обратился к командующему за разрешением жениться. Когда на третий день после своего создания флотилия готовилась к выходу в море, он прогуливался с невестой взад-вперед по пирсу, давая товарищам возможность полюбоваться ею. Она была миловидна, и с ней не стыдно было показаться на людях. Да, конечно, она была на несколько лет старше Хальбернагеля, но это было почти незаметно. Однако все заметили, что неприступностью она не отличалась. И, прогуливаясь рядом с ней, Хальбернагель выглядел довольно уставшим. Перед тем как были отданы швартовы, он запрыгнул на корабль.

Хейне сказал ему, что он выглядит так, как будто зачерпнул кормой. Оно того стоило, ответил Хальбернагель; он обставил все так, чтобы она была вынуждена хранить ему верность, он сделал все, чтобы она забеременела, так что ей придется его дожидаться. Хейне спросил, хочет ли он, чтобы к нему обращались теперь — герр барон.

— Пока нет, — ответил Хальбернагель.

В сумерки корабли поставили тралы. В задачу флотилии входило разминировать морскую линию Брест — Сен-Мало — Гавр. После полуночи параваны пришлось на некоторое время поднять, поскольку тралы мешали мели. С тросореза правого трала свисало тело человека. Мясо на нем было распухшим и рыхлым и в свете прожектора казалось зеленым. Рукава морского кителя разошлись по швам, лицо невозможно было распознать: бесформенный овал, напоминающий полусдутый футбольный мяч, полежавший в грязи. Штолленберг обнаружил небольшую бороздку на безымянном пальце правой руки и безуспешно попытался снять кольцо плоскогубцами. Тайхман соскреб ножом плоть с кости. Она срезалась легко и падала в воду, как куски мокрой газеты. Им удалось снять кольцо. Это было обручальное кольцо, внутри которого были выгравированы две буквы Х.К. и дата — 28 августа 1939 года. Труп они выбросили за борт.

Вскоре после этого поступил приказ вновь поставить тралы. Они впервые ставили новые поплавковые тралы ночью, и было много заминок. Работой, изрыгая леденящие душу ругательства, руководил Медуза Лёбберман.

«Альбатрос» первым во флотилии доложил о готовности начать траление — и все это благодаря Лёбберману. Левая ступня Лёббермана зацепилась за хвостовое ребро депрессора, и буксирный трос левого резака протянулся между Тайхманом и Лёбберманом. Тайхман закричал:

— Медуза, вытащи оттуда свою ногу!

Но Лёбберман, по-видимому, его не понял. Он крикнул в ответ:

— Заткнись!

Бюлов тоже увидел, что произошло, и попытался оттащить Лёббермана. Лёбберман упал, но, прежде чем сумел вытащить зажатую ступню, резак сдернул депрессор за борт. Лёбберман согнулся, словно пытаясь принять сидячее положение, и его голова ударилась о кормовой поручень. Звук был такой, с каким шар боулинга ударяется о каменную стену. Затем депрессор полетел за борт, а с ним и Лёбберман.

Выполнять маневр «человек за бортом» было бесполезно: депрессор затянул Лёббермана под воду. Старшим унтер-офицером судовой полиции стал Штюве.

На следующее утро флотилия бросила якорь в Сен-Мало.

— Мне нужно на берег, — заявил Хальбернагель.

— Это все, что тебе нужно? Ты едва заполз на борт, а через сутки уже опять хочешь на берег, — удивился Хейне.

Хальбернагель выдавил из себя смешок. На берег он не попал, как, впрочем, и кто-либо другой. Флотилия на следующий день снова вышла в море и взяла курс на Гавр.

После ужина Хальбернагель в умывалке расстегнул клапан своих брюк и спросил:

— Что ты об этом думаешь?

— Сходи и спроси у старшин.

— О нет. Я им такого удовольствия не доставлю. Кроме того, я не уверен. Как ты думаешь, что это?

— У меня в этом деле опыта нет — пока нет.

— Может, это просто простуда?

— В такую-то погоду?

— Ну может, не простуда. И все-таки что мне делать?

— Жди и пей чай.

— Но ты держи язык за зубами, понял?

— Обо мне не беспокойся. Команда все равно скоро узнает. И матросы повсюду растрезвонят.

— Ну и влип же я. Теперь мне крышка.

При швартовке в Гавре кормовой конец намотался на винт. Пришлось ставить «Альбатрос» в сухой док. В первую же ночь туда свалился старший квартирмейстер, возвращавшийся с берега. Его нашли утром; шея была сломана, а от трупа несло спиртным. В качестве причины смерти в судовой журнал записали «сердечный приступ». Это был очень удобный диагноз. Никто про старшего квартирмейстера не знал ничего, кроме того, что он пил и имел слабый мочевой пузырь. Говорили, что родственников у него нет. В его бумажнике нашли фотографию красивой женщины. Но фотография сильно выцвела и была старой и очень потрепанной. В любом случае, похороны квартирмейстера не заняли много времени: пастор не знал, что сказать, и все были рады, когда они закончились.

Флотилия стояла в Гавре две недели. У моряков было полно свободного времени и куча денег. Девочки забирали деньги там, где находили, — когда это было возможно, без помощи рук. Одна из девочек издала дикий вопль: Хейне раскалил монету горящей спичкой. Пришлось дать ей еще денег, чтобы заглушить ее крики.

— Очень жаль, что Хальбернагель этого не видит, — сказал Остербур. Они решили послать ему открытку и спросить, когда состоится свадьба. Подписались все, даже девочки. Хейне надписал адрес: «Вестовому командующего барону фон Хальбернагелю. Военный госпиталь Ренн, венерологическое отделение».

На обратном пути из Гавра флотилия потеряла буйковый корабль. Все произошло в течение нескольких секунд. Спасти не удалось никого.

Была безлунная ночь. Буйковый корабль номер 3 следовал в 1000 метрах позади остальной флотилии. И тут появились торпедные катера. Они зашли со стороны кормы, выскочив из низкой дымки. Первым их заметил номер 3 и дал сигналы опознания. Не получив ответа, он открыл огонь, но торпедные катера — а их было шесть или семь — с ревом приближались со скоростью более сорока узлов, выпуская торпеды с большого расстояния. Буйковый корабль накренился на девяносто градусов на левый борт. Его пушки продолжали стрелять трассирующими снарядами, как будто надеясь сбить звезды. Потом корабль исчез из вида. Исчезли и торпедные катера; кошмар закончился.

Тральщики легли на обратный курс. На месте трагедии не было ничего, кроме нескольких дощечек.

После этого последовали несколько спокойных недель. Недолгие патрульные рейсы между Сен-Назером и Лорьяном; противолодочный эскорт и прибрежное патрулирование в Бискайском заливе. С противником столкновений не было. Это были чисто развлекательные круизы.

Эти каникулы посреди войны окончились внезапно — флотилию вновь направили в район Ла-Манша. Салют начался уже вблизи Пуан-дю-Раза на западном побережье Франции. Рано утром в заливе Дуарненез тральщики были атакованы десятью английскими самолетами.

Самолеты зашли со стороны солнца, которое только что поднялось над горизонтом, разбились на три группы и устремились вниз на корабли с трех сторон, словно рой ос. Их фюзеляжи отливали на солнце золотом; приблизившись к кораблям, самолеты начали поливать их огненно-красным ядом; трассирующие очереди напоминали длинные жала, впивавшиеся в суда. Потом большие стеклянные насекомые, сверкающие в отраженных лучах солнца, улетели.

Флотилия сбила два самолета; шесть моряков были убиты, четверо ранены. На корабле номер 7 оказался поврежден котел, и он мог давать только пять узлов. Командующий приказал всем тральщикам двигаться строем со скоростью пять узлов, и все равно номер 7 погиб в тот же день.

Когда они вошли в залив Бертауме, флотилия встала на якорь вблизи Бреста. Посреди гладкого голубого ковра воды, окаймленного бледно-зелеными холмами, стоял отливавший белизной «Шарнхорст». И когда корабль разворачивался по часовой стрелке, подставляя солнцу корпус, он сверкал, словно тонко отчеканенное серебро. На мачте его развевался белый вымпел с черным крестом Луизы. Это означало, что на борту находится командующий флотом.

Моряки тральщиков не сводили с «Шарнхорста» глаз — теперь они знали, для кого тралят фарватер. Большинство моряков никогда раньше не видели линкоров.

Буксиры тянули флагман германского флота к южному краю залива, и теперь моряки могли разглядеть громадные орудийные башни «Шарнхорста», сначала две носовые, затем остальные, повернутые на правый борт. Стволы орудий смотрели в небо. На мачте взвился полосатый желто-голубой флаг, означавший воздушную тревогу, а с мостика просемафорили:

«Всем кораблям! Встать вдоль бортов для защиты от торпедной атаки».

Ситуация изменилась в мгновение ока. На максимальной скорости, вздымая огромные волны, из глубины залива вырвались торпедные катера с воющими сиренами.

Двенадцатая флотилия тральщиков, стоявшая у северного края залива Бертауме, подняла якоря, выбросила в небо клубы черного дыма и направилась к «Шарнхорсту». 52-я флотилия тральщиков во главе с «Альбатросом» на предельной скорости тоже устремилась к линкору. В залив вошел корабль, прорвавший блокаду. Он прошел мимо тральщиков, подняв огромную волну.

Не успели еще другие корабли заметить самолеты, как загрохотали 280-миллиметровые орудия «Шарнхорста». Далеко в море показались черные облака взрывов, и из этих облаков вынырнули самолеты, падая вниз, словно обломки взорвавшейся ракеты. В разных местах падало сразу по три или четыре самолета. Но они все прибывали и прибывали. С раскатистым ревом тяжелых орудий смешался прерывистый лай 20-миллиметровых «босфоров» и 37-миллиметровых пушек. Но прежде чем открыли огонь 20-миллиметровые пушки торпедных катеров и тральщиков, самолеты отвернули в сторону. Пробиться сквозь сплошную завесу огня они не могли. Но из-за зеленых холмов вынырнула еще одна группа самолетов: плоские, удлиненные, похожие на стрекоз машины сбросили огромные сигары, которые с всплеском шлепнулись на воду и скрылись под ее поверхностью. Оставляя полоску пузырьков, они устремились к флагману и взорвались, вздымая громадные столбы воды. Один из кораблей 12-й флотилии тральщиков разломился пополам и сразу же затонул. Другой, пораженный двумя торпедами, взлетел на воздух — это был номер 7. Будучи самым тихоходным, он последним подошел к «Шарнхорсту» и сделал это на редкость не вовремя.

Англичане потеряли двадцать три бомбардировщика и восемь торпедоносцев. Но им ни разу не удалось попасть во флагманский корабль.

За следующие три месяца 52-я флотилия минных тральщиков не потеряла ни одного корабля. Зато в августе и сентябре погибло пять. Боевые потери стали неравномерными.

Моряки селедочных траулеров, тральщиков, патрульных судов, торпедных катеров и миноносцев, действовавших у побережья Франции, удивлялись, почему не подходит британский флот или, по крайней мере, не пошлет несколько крейсеров, чтобы отправить на тот свет крошечный германский флот; но, очевидно, британцы считали, что соотношение сил еще не в их пользу. Крейсера не появлялись, но зато было множество самолетов.

Они старались облегчить себе задачу и налетали стаями, атакуя мелкие суда со всех сторон. Поскольку на кораблях были установлены две или три 20-миллиметровые пушки, которые не могли вести непрерывный огонь во всех четырех направлениях и вверх, нападавшие уничтожали орудийные расчеты пулеметным огнем, а затем сбрасывали на беззащитные корабли бомбы. А германские ВВС воевали в это время в России.

Вот во что превратилась эта война. Англичане называли ее «непрерывное наступление». Для немецких тральщиков это было заранее проигранное сражение, которое начиналось с момента отдачи швартовых и не прекращалось до тех пор, пока корабли не возвращались к причалу. Случалось, они не возвращались совсем. Не было ни перерывов, ни передышек, ни отступлений, поскольку море — это плоская поверхность, на которой негде укрыться. На этом поле битвы можно было просчитать все; расчет был ясен, прост и смертелен, и единственными факторами, которые принимались во внимание, были скорость и огневая мощь. Победителем оказывался тот, кто обладал преимуществом и в том и в другом. Единственным не поддающимся учету фактором было мужество. Но оно перестало быть решающим. Оно стало делом чести. Моряк должен был продать свою жизнь как можно дороже. В море не существовало такой вещи, как белый флаг.

Малые корабли продолжали выходить в море; они тралили фарватеры, стараясь продержаться на плаву как можно дольше, а потом — шли на дно.

В последние дни сентября два корабля, оставшиеся от флотилии, — «Альбатрос» и номер 5 — отправились в патрульный рейс из Сен-Мало к Нормандским островам. После этого они должны были присоединиться к 34-й флотилии минных тральщиков в Хельдере для сопровождения торгового каравана.

В заливе Сен-Мало они были атакованы с воздуха. Видимость была ограниченной, и самолет появился неожиданно. «Альбатрос» открыл огонь, и после первой же очереди самолет вспыхнул. Его левое крыло отвалилось, он упал в воду и пошел ко дну. «Альбатрос» направился к месту падения.

От самолета ничего не осталось. Но затем, примерно в 300 метрах, они разглядели оторвавшееся крыло, которое плавало, сверкая на солнце. В бинокль они рассмотрели немецкие опознавательные знаки.

— Он сам виноват, — сказал Штюве. — Какого черта вылетел на нас, не давая опознавательного сигнала? Мы же не могли уйти, так ведь?

— Чувствительная у тебя душа, — поддел Штолленберг.

— Черта с два. Приказ есть приказ. Когда на тебя летит самолет, надо стрелять, и все тут.

— С такими взглядами ты выйдешь в эсэсовские лидеры, — сказал Хейне, который был не в ладах со Штюве, старшим унтер-офицером судовой полиции. Штюве снова выругался. Позже, когда они готовили тралы на корме, Штюве получил вдогонку и от других: Мекель — по его словам, случайно — дал ему пинка под зад. Штюве растянулся и ударился о трал.

— Никогда бы не подумал, что эта дубина может наделать столько шуму, — сказал Хейне.

Этот пинок помог морякам восстановить душевное равновесие.

Сменившись с ночной вахты, Тайхман залег на свою койку и уснул. Когда он проснулся, часы показывали 18:55. Он заметил, что его ручные часы остановились. Но прежде чем он успел завести их, прозвучал сигнал воздушной тревоги. Он спрыгнул со своей койки и, не найдя ботинок, побежал на палубу босиком. Взбираясь по режущему ступни трапу, он слышал четкий урчащий звук моторов «роллс-ройс» и, когда добрался до люка, увидел, что труба корабля наклонилась на левый борт. И тут его швырнуло на палубу.

Он поднялся. Давить на уши перестало. За мостиком все было покрыто беловато-серым туманом. «Альбатрос» сильно накренился на правый борт. Ветер дул по траверзу, и, когда туман рассеялся, Тайхман увидел, что палуба совершенно пустая. Труба зенитной установки, камбуз, капитанская каюта — все исчезло. Исчез также поручень правого борта. А в левом борту в районе ватерлинии зияла дыра угольного бункера.

Тайхман поднялся по трапу на носовой боевой пост. Остербур, первый номер расчета, лежал в луже крови. Мекель, второй номер, склонился над ним, пытаясь носовым платком остановить кровь.

— Осторожно, — предупредил он Тайхмана, — они стреляют из пулеметов.

— Идиот, я и сам вижу; вернись к орудию и вставь новый магазин.

Тайхман смотрел, как приближаются британские самолеты. Они летели группами по восемь — десять машин; он не мог точно сказать, сколько их было. Мекелю никак не удавалось вставить магазин. Это был тяжелый шестидесятизарядный магазин «эрликона»; Мекель был возбужден и не мог попасть в канавки. Тайхман видел, как самолеты развернулись, ложась на боевой курс, и устремились прямо на «Альбатрос». Что в это время делал корабль номер 5, Тайхман не видел. Он изо всех сил пытался сохранить спокойствие.

— Ты хоть знаешь, как обращаться с этой штукой? — спросил он Мекеля.

— Конечно, только она не вставляется.

Тайхман выхватил магазин из его рук и воткнул его на место.

Британцы открыли огонь. Мекель прицелился и нажал на гашетку. Тайхман чувствовал, что Мекель стреляет очень точно. Трассирующие очереди британцев пролетали рядом с их головами. Тайхман подумал, что если Мекель собьет самолет противника, то им удастся выбраться из этого кошмара живыми. Но тут он увидел белки глаз Мекеля и понял, что он стреляет в небо. Глаза Мекеля были широко раскрыты. «Чертов болван, ведь так невозможно прицелиться», — подумал Тайхман. Мекель пялился на самолеты, и в глазах его стоял ужас. Мекель прикрыл левый глаз. «Наконец-то додумался, бестолочь», — но тут Мекель снова открыл его; под веком был сгусток крови. Мекель упал вниз лицом. Тайхман почувствовал резкую боль под правой коленкой, но это длилось лишь секунду. Так было в школе, когда приятель залепит тебе в икру бумажным шариком из рогатки, и ничего ему не скажешь. Самолеты улетели. Боль вернулась, и на этот раз она была сильной.

Британцы применили фосфорные бомбы; фосфор продолжал гореть на палубе. Тайхман прыгал у «эрликона», не зная, куда ступить босыми ногами. Он прыгнул на Мекеля, который лежал не шевелясь. Тайхман надеялся, что Мекель не чувствовал боли от ожогов. Потом он перепрыгнул на Остербура. «Уж он-то точно ничего не ощущает», — подумал Тайхман.

Когда фосфор выгорел, он на ощупь спустился с трапа. Бюлов отнес его в кубрик и уложил на койку. Он ненадолго ушел и вернулся со сливочным маслом, смазал им ноги Тайхмана, а потом обмотал его правую ногу шерстяной рубашкой и перевязал носовым платком. Потом он опять ушел. Тайхман подумал: «Где же Бюлов нашел сливочное масло, ведь камбуза уже нет?» Он решил спросить его об этом.

Хейне и Хальбернагель спустились по трапу, неся на руках Остербура. Они уложили его на койку. Старшина, прошедший когда-то краткий медицинский курс, спустился к ним и занялся Остербуром.

— Выньте сначала его зубы, а то он их проглотит, — услышал Тайхман голос Хальбернагеля.

— Доктора на палубу! — прокричал кто-то в люк.

— У меня только две руки! — крикнул в ответ старшина. Тайхман слышал, как он работал ножницами, ругался и, в конце концов, произнес: — Да он уже труп. Вы что, думаете, я смогу оживить его, кретины?

Принесли еще нескольких раненых. Тайхман не видел, кто они. «Бог знает, когда у кого-нибудь дойдут руки и до меня», — подумал он. Наконец пришел Фёгеле, уселся на койку и рассказал, что произошло. Рассказывая, он сорвал бинты с Тайхмана и накапал на раны йод.

Он сказал, что в этот раз огонь открыли слишком поздно, боясь сбить еще один немецкий самолет. Целый рой британских самолетов атаковал «Альбатрос», не причинив никакого вреда номеру 5, который шел вслед за «Альбатросом»…

— Ну ты, полегче там с йодом.

— Нет, надо смазать рану, — возразил Фёгеле, — корма «Альбатроса» была наполовину под водой, котел пробит, а кочегары…

— Да ты меня убьешь.

— Спокойно. Я тебя к жизни возвращаю.

Два вахтенных кочегара погибли, погибла также половина расчетов зениток. «Альбатрос» больше не мог маневрировать.

— Больно, черт бы тебя побрал.

— Если жжет, это хороший знак. Корабль придется буксировать к берегу. Это сделают торпедные катера. Для них это пара пустяков. «Альбатрос» придется буксировать, ведь у него пробит котел…

— Ты уже второй раз мне это говоришь.

Фёгеле снова перевязал ногу и ступни Тайхмана и оставил его в покое.

— Может быть. Я сейчас закончу. Ну вот, готово, теперь давай спи.

Фёгеле пошел с пузырьком йода к другим раненым.

Но Тайхман не смог заснуть. Закрыв глаза, он увидел левый глаз Мекеля до того, как в него попали, и после этого, и, когда он заставил себя смотреть, глаз Мекеля стал увеличиваться в размерах. Сначала он вырос до размера зеленого шара, студенистая масса представлялась горами. Затем, после выстрела, горы рухнули, покрытые красной жижей. В ужасе Тайхман открыл глаза и сосредоточился на своей боли.

Потом он заснул.

Проснулся он сразу после полуночи. Он чувствовал себя неплохо, только хотел пить. Потрогав правую ногу, он ничего не ощутил; куда бы ни тыкал пальцами, никаких признаков жизни. «О, хорошо, — подумал он, — может быть, я еще сплю». Он откинулся на спину и попытался снова вытянуться. Но тут получил сильный удар снизу; его подбросило в воздух, затем он вновь упал на койку в прежнем положении. Кости его ныли, болело все тело, а голова была как в дурмане. Это был сильный удар, паровой молот не ударил бы сильнее; в голове Тайхмана еще не прояснилось. Вдруг что-то липкое капнуло на лицо. Так оно и капало с небольшими перерывами. Тайхман смирился с мыслью, что это не кончится никогда.

Кто-то шел по кубрику с фонариком. Огнетушители вывалились из своих гнезд и заливали помещение пеной. Они валялись на полу и перекатывались с места на место, повторяя движение корабля; сначала выплевывали пену направо, затем останавливались, перекатывались налево, затем обратно и поливали кубрик до тех пор, пока не опустели.

Включили аварийное освещение. Кубрик выглядел так, словно попал в буран. Вошли несколько матросов. В одном из них Тайхман узнал Штолленберга. Он рассказал, что рядом с бортом упала бомба, «Альбатрос» слегка подбросило, корма оторвалась, но причин для тревоги нет, так как переборки хорошо держат напор воды.

Затем появился командующий флотилией.

— Мы попытаемся спасти корабль. Вам сообщат, если придется покинуть судно. Раненые пойдут первыми.

Внесли Бюлова и уложили на стол. Лицо его было белым, как пена из огнетушителей. Это все, что смог увидеть Тайхман. Затем Бюлова унесли обратно на палубу. Туда же подняли и других раненых, включая Тайхмана. Их уложили между дверью в старшинский кубрик и лебедкой.

К «Альбатросу» подошел номер 5 и пришвартовался носовыми и кормовыми концами. Сначала сняли Бюлова, потом Штюве. Предполагалось переправить на пятый всех раненых, но до Тайхмана очередь не дошла. «Альбатрос» быстро погружался и тянул за собой пятый, который опасно накренился. Командующий приказал отдать концы, но сделать это было уже невозможно, и их просто перерубили.

— Следуйте в порт полным ходом, — крикнул Вегенер капитану номера 5.

В ответ лейтенант Хофф, командир этого корабля, крикнул:

— Разрешите оставаться рядом на тот случай, если вам придется покинуть судно!

— Хорошо. Я полагаю, фейерверк закончился. Но держитесь на расстоянии, чтобы сохранять сектор обстрела.

— Есть держаться на расстоянии.

«Альбатрос» осел еще ниже. Матросы пытались откачивать воду из угольного бункера. Командующий приказал Хальбернагелю готовить плоты, Хальбернагель снял брезент с плота по правому борту и ослабил тали, чтобы можно было просто столкнуть плот в воду, когда понадобится. По пути на левый борт он споткнулся о ноги Тайхмана и упал, сказав при этом: «Оп-ля». Затем поднялся и очень вежливо извинился перед Тайхманом и сказал, что, если бы угольная пыль не забила помпу, они бы удержали это старое корыто на плаву. Затем он словно ласка вскарабкался на кожух второго плота и подготовил его к спуску на воду. В этот момент он потерял равновесие и упал. Его ступня запуталась в такелаже, и, падая, он ударился головой о переборку. Там он и лежал. Тайхман хотел позвать кого-нибудь, но тут услышал звук помпы: она работала ритмично, и это поглотило все его мысли.

Для него было ужасно чувствовать себя беспомощным, неспособным двигаться и зависящим от других. Но, чтобы доказать себе, что он еще на что-то способен, он подполз к Хальбернагелю, волоча за собой ноги. Он полз очень медленно и в перерывах прислушивался к звуку помпы. Он ощупал голову Хальбернагеля и тут же нашел, где она была пробита; это было все равно что попасть пальцами в липкий пудинг.

Помпа работала без сбоев. Вода равномерно выливалась за борт. Когда матросы сменяли друг друга, струя воды на несколько секунд становилась тоньше, но затем снова обретала прежний напор. Тайхман дополз обратно до своего места. Он чувствовал себя в относительной безопасности. «Альбатрос» держался на плаву; если ничего не случится, они продержатся еще долго, а номер 5 был всего в нескольких сотнях метров от них…

Штолленберг закурил сигарету. Затянувшись два раза, он отдал ее Тайхману, а сам вернулся к насосу. Тайхман подполз поближе к лебедке, чтобы опереться о нее спиной и обхватить ее руками. Он закурил сигарету Штолленберга. Когда он тушил ее о палубу, послышалось слабое шипение. «Это кровь Мекеля, — подумал он, — ведь его уложили позади лебедки, засунув в щель за остовом мостика».

Помпа работала равномерно и аккуратно выплевывала воду. Это был приятный, успокаивающий звук. Но на его фоне Тайхман уловил, как взвыли, потом затихли и вскоре снова взвыли моторы самолетов.

Они подошли быстро. Яркий, словно фотовспышка, всплеск огня; Тайхман почти ослеп; затем страшный грохот оглушил его. Волна горячего воздуха прижала его к лебедке. Нос «Альбатроса» поднялся над водой, затем упал, на палубу обрушились волны; на носу из воды торчал только «ночной сторож».

— Покинуть корабль! — послышался крик Вегенера.

Вода бурлила под Тайхманом, и он чувствовал, что корабль тонет. Плоты сбросили за борт. Штолленберг и Фёгеле перенесли его через поручни левого борта и опустили на плот. Два свободных от вахты кочегара спрыгнули на плот за ними. Фёгеле и один из кочегаров опустили плот на воду, бросили линь тем, кто был на плоту, и взяли его на буксир. Командующий флотилией и командир прыгнули за борт, подплыли к плоту и уцепились за него. Они зажгли по его краям световые сигналы в знак того, что на нем находятся моряки с потерпевшего крушение корабля.

Тайхман видел, что моряки на другом плоту обогнали их, поскольку им помогало течение. Командир Хофф направил номер 5 к ним и поднял плот.

— «Альбатрос» затонул, — произнес младший лейтенант Пашен спокойным, лишенным всякого выражения голосом. — Время 23:11.

— Очень хорошо, — сказал командующий флотилией.

Их вновь атаковали самолеты. Два из них сбили матросы Хоффа. Британцы сбросили бомбу на корму корабля, а затем атаковали плот. Они летели на бреющем, стреляя из всех пушек и пулеметов. Тайхман дважды почувствовал такую же боль, как и на боевом посту, когда его ранило в первый раз. В него попали дважды. «У них наверняка есть еще одна нога для меня», — подумал он.

И вот они опять идут на бреющем. Тайхман скатился в воду и вцепился руками в плот. Он видел, как Пашен размахивал рукой, делая самолетам знак не стрелять. Пуля угодила ему в лицо, он выпустил плот и утонул.

Аварийные огни потушить было невозможно. В ужасе кочегары пытались опустить контейнеры с натрием в воду, но безуспешно. Они не могли погрузить их в воду одновременно. Это напоминало качели; когда один край плота погружался, другой выныривал, натрий фонаря вступал в контакт с кислородом воздуха и вспыхивал вновь. Тогда кочегары попытались опрокинуть плот. Этого им тоже сделать не удалось, никто не хотел выпускать из рук его край.

Самолеты сделали еще один заход. Перед самой атакой один из кочегаров бросился телом на аварийный огонь, но заревел от боли и полетел в воду.

Пулеметные пули шлепали по воде, порождая маленькие белые фонтанчики. Эти фонтанчики приближались к плоту. Тайхман закрыл глаза. Он почувствовал удар в живот; в голове промелькнула мысль: «Попали», — и он стал ждать смерти. Он слышал ругань и крик своих товарищей, потом только крик. Он уже не видел, как они погибали.

Открыв глаза, он увидел командующего флотилией. Никого больше рядом не было. Вегенер держался подбородком за край плота, и в свете горящего натрия аварийного огня Тайхман увидел, что его руки в крови, а рукава кителя порваны в нескольких местах.

— Вы ранены?

— Да, в обе руки.

Тайхман подполз к нему, просунул руку Вегенеру под мышку и прижал его к плоту.

Течение отнесло их плот и спасательную шлюпку, на которой уже никого не было, метров на пятьсот от кормы корабля Хоффа. Его опять атаковали. Тайхман видел, как последний корабль флотилии отбивается от самолетов изо всех своих пушек и пулеметов. Один из самолетов рухнул в воду, объятый пламенем.

— Сможете продержаться в таком положении?

— Конечно, несколько часов.

И тут Тайхман почувствовал страшную боль в животе. Он вспомнил, что его ранили, и пришел от этой мысли в ужас, словно в него опять попала пуля.

Течение было сильным. Их относило в сторону от номера 5. Хофф все еще отбивался от самолетов. Ноги Тайхмана горели, как в огне; это соленая вода разъедала раны. Но у него появилось ощущение, что он сможет держаться за плот сколько угодно. «Я совсем не устал», — думал он, и это была правда.

Вдруг вернулась режущая боль в животе. Она, как голодная крыса, вгрызалась в его внутренности. Рот Тайхмана наполнился желчью; вкус этой горькой жидкости напомнил ему многочасовые приступы морской болезни. Ноги жгло, как будто они были погружены в кипящее масло. Он застонал.

— Вы держитесь?

— Конечно.

Боль грызла его изнутри. Ему казалось, что он зарыт в землю по самую шею; он не мог пошевелиться и был беззащитен перед этой крысой-болью. Ему представлялось, что она заключена в металлическую трубу, один конец которой выходил на поверхность, но был раскален докрасна, а другой конец трубы упирался в его пупок. Крыса могла выбраться наружу только здесь, прогрызя себе путь через его внутренности, что она и делала.

Тайхман рычал от боли.

— Теперь можешь опустить руку.

Он почувствовал, как крыса роет себе нору в его внутренностях, словно в куче соломы. Затем она стала грызть его опять. Он почувствовал ее острые зубы, рвущие все на своем пути. Тайхман рычал от боли и напряжения, его руки и ноги начали дрожать.

— Давай отпускай.

Он почувствовал дурноту. Голова была как в тумане.

Словно издалека он услышал голос Вегенера:

— Отпусти руку.

— Держись, держись, — дважды сквозь сжатые зубы приказал себе Тайхман.

— Ложись на дно плота. Я смогу держаться зубами.

Тайхман выпустил руку Вегенера. Он пальцами вцепился в деревянный край плота, закрыв глаза, подтянулся, забрался на плот и лег неподвижно. Его мозг пытался дать ему какой-то приказ, он смутно ощущал это, но выполнить его уже не мог. Он инстинктивно протянул правую руку в том направлении, где, как он предполагал, находится Вегенер; и тут сознание покинуло его.

Страшная боль вернула его к действительности. Он согнулся пополам и, когда попытался прижать руки к больному месту на животе, понял, что может двигать только одной рукой. Медленно и очень осторожно он провел рукой по животу, и ему показалось, что он ощупывает чужое тело. Рука наткнулась на что-то теплое и влажное, и Тайхман понял, что это кровь: «Я истеку кровью и умру. Это же очень просто, истеку кровью и умру. Ну и пусть. Истеку, так истеку». Он понимал, что отдает себя в руки смерти, но это нисколько не тронуло его, все было так просто. Все становится таким простым, когда перестаешь хотеть чего-либо…

Очнувшись снова, он сначала лежал без движения. Он удивился. В его животе что-то двигалось. Это было слабое, равномерное биение, словно кто-то костяшками пальцев стучал в дверь. «Это мое сердце», — подумал он. Он замерзал. Холодная дрожь сотрясала все его тело. Он чувствовал холод каждой клеточкой. Какое-то время мозг его работал очень четко, сообщая, что ему пришел конец. Он чувствовал себя одиноким и несчастным. Конечности его были ледяными и хрупкими, как тонкое стекло, и он не мог унять дрожи. Внезапно его охватило дикое отчаяние. Он был страшно зол на свою боль, хотя в тот момент вряд ли что-нибудь чувствовал. Он попытался подняться, опираясь на руки, но действовала только одна рука. Он не мог понять, где же вторая.

Натриевые аварийные огни выгорели до конца, на востоке занимался рассвет. Со стоном Тайхман перевернулся на другой бок и взглянул в лицо Вегенеру. Он вцепился зубами в руку Тайхмана и таким образом держался на поверхности. Тайхман некоторое время не сводил с него глаз. Он смотрел на белые зубы, вцепившиеся в руку, — больше над треснутой верхней губой ничего не было видно. Он не понимал, что это была его собственная рука. Ему казалось, что она была частью плота. Глаза Вегенера были закрыты, и казалось, он вонзил зубы во что-то кислое и горькое. Может, в маринованный огурчик. Тайхман хохотнул и тут же испугался своего смешка: «Что это со мной?» У Вегенера открылись глаза. Тайхман увидел голубые зрачки и красные, изъеденные соленой водой веки. Он сел и левой рукой ухватил Вегенера за волосы, затем подполз ближе, зажал его волосы зубами и, подсунув ему руку под мышки, втащил на плот. Делая это, Тайхман почти не ощущал боли. Только потом, когда лег на дно, ему показалось, будто кто-то распорол ему живот.

Выдохшись, он лежал, неспособный даже думать. Болело все, тело пылало в жару. Ему казалось, что он лежит в крапиве, но даже не делал попытки шевельнуться.

— Сними рубашку и прижми ее к ране.

Тайхман собрал все силы, чтобы выполнить этот приказ. Он слегка приподнялся и снял рубашку. Она была красной и липкой от крови. Дрожащими руками он прикоснулся к ране на животе, слегка приспустив брюки, нашел входное отверстие пули. Его охватило отвращение, и лицо исказилось гримасой ужаса. Он приложил к ране скомканную рубашку.

— А теперь лежи спокойно.

Когда встало солнце, Тайхман почувствовал себя лучше. Он прислушивался к своему телу и ожидал новых приступов боли. Он знал, что они наступят, но пока боль была терпимой. Он оперся на локти, но, увидев свои ноги, не смог удержаться от рвоты. Запах был отвратительным. Тайхман ощутил ненависть к своему телу, и его снова стошнило. Он попытался сесть, но опять откинулся на спину; рвота не прекращалась. «Что это я такое съел? В любом случае я мало пил, а то было бы легче». Он смутно ощутил, что у него снова потекла кровь; рубашка стала похожей на мокрую швабру. Он громко выругался.

— Нам нужно добраться до лодки.

Тайхман рассвирепел. «Этот голос — он не имеет права приказывать мне. Боже всемогущий, да неужели он не видит, что я умираю? Будь он проклят». Тайхман понимал, что Вегенер прав и что он все равно ему подчинится, и это разозлило его еще больше. Боль стала сильнее, ему показалось, что внутри него надували воздушный шарик с шипами. Он отнял от раны окровавленную рубашку и прижал к животу руку, чтобы остановить кровь. Потом он снова заткнул рану рубашкой, которая теперь стала похожа на тяжелый плоский камень. Его клонило в сон, и он закрыл глаза. Попытался подтянуть колени, но не смог, и ему стало больно. Он повернулся на бок и увидел, что лежавший ничком Вегенер пытается зубами подтянуть за линь лодку. «Он что, сильнее меня?» Тайхман заставил себя собраться. Его ноги охватила дрожь, и, взглянув на них, он снова начал блевать. Это были чужие ноги; они ему больше, не принадлежали. Он подполз к Вегенеру, ухватился за линь и бесконечно медленно, как в замедленной киносъемке, принялся его тянуть, перебирая руками. Лодка подошла ближе. Несколько раз он хотел остановиться, было слишком тяжело, а он очень ослаб и устал. Но, взглянув на Вегенера, продолжил тянуть. «Черт побери, он не имеет права так на меня смотреть».

Когда лодка оказалась рядом с плотом, Тайхман совершенно выдохся. Он был с ног до головы покрыт потом; чувствовал себя совершенно выжатым. Понимал, что пришел его конец. Рана все еще кровоточила, и острая пронзающая боль словно зазубренным ножом распиливала его внутренности. Почувствовав во рту вкус крови, который напоминал вкус железа, он стал тихо всхлипывать.

— Залезай в лодку.

Он услышал эти слова, но ему уже было все равно. Голос прозвучал откуда-то издалека и не имел к нему никакого отношения.

«Сейчас я умру, — сказал себе Тайхман, и это даже его обрадовало. — Как хорошо умереть».

— Ну, давай же!

«Боже мой, неужели он не может оставить меня в покое? Даже умереть не дадут, о…» Он издал низкий отчаянный стон и тут же услышал звук мотора. Это было как во сне. «Они идут, чтобы забрать нас…»

«Они идут…»

Он воспрял духом. «Если они подойдут сейчас же, все будет в порядке. У меня еще есть шанс. Я буду жить, я…»

— Ну, давай же!

Он поднялся и увидел в лодке Вегенера, который дергал шнур запуска зубами. Мотор заглох. Но ведь он же работал. Тайхман собрал все свои силы и перебрался в лодку.

В лодке лежали Фёгеле и один из кочегаров. В планшире на ширину ладони выше воды была пробоина. Лодка не успела набрать много воды, но плыла медленно.

— Надо кого-нибудь из них выбросить за борт.

— Так точно.

Фёгеле лежал поверх кочегара. Тайхман вытащил его из лодки. Он хотел погрузить его на плот, но труп упал в воду и пошел ко дну. Теперь пробоина располагалась над уровнем воды вдвое выше, чем раньше. Тайхман попытался запустить мотор. После третьей попытки мотор поработал несколько минут и снова заглох. Тайхман дернул шнур, и мотор завелся.

— Курс один семь ноль, — сказал Вегенер и потерял сознание.

На дне лодки лежал мертвый помощник судового плотника, а на носу — скорчившийся без сознания Вегенер.

Его расслабленно повисшие, как у мертвеца, руки казались каким-то ненужным придатком, никоим образом его не касавшимся. Правая рука ладонью вверх лежала между ног, а указательный палец, словно в непристойном жесте, был отогнут. Вид и поза Вегенера были совершенно неприличные, несмотря на три золотые нашивки на рукаве.

Тайхман вел лодку, держа курс таким образом, чтобы солнце было по левому борту. Он хотел определиться по своим часам, чтобы установить, где находится французское побережье, но они остановились.

Он долго думал, стоит ли брать часы Вегенера, поскольку мотор мог снова заглохнуть, но в конце концов решил сделать это. Он перелез через кочегара и, увидев, что секундная стрелка на часах командира движется, снял их с руки Вегенера. С помощью часов и солнца он определил, где находится побережье. Кильватерная струя подсказывала ему, когда он отклонялся от курса. Мотор исправно работал.

Потом Тайхман слишком устал, чтобы оглядываться. Он смотрел в направлении солнца, и порой ему казалось, что он видит берег. Но обманчивая картина исчезала; это были всего лишь блики. Солнце светило прямо на него, и сухой жар опалял его тело.

— Я испекусь на этом солнце, — бормотал он себе под нос.

От жары его руки и ноги стали тяжелыми и неповоротливыми. Они уже не болели так сильно; ему казалось, что у него просто-напросто не было ног. Его охватила теплая дремота — монотонный звук мотора убаюкивал, словно снотворное.

«Кажется, я пьян», — подумал он с удовольствием. Его глаза закрылись…

— Я должен продержаться, — услышал он собственный шепот. Взглянул на солнце, а затем увидел бесконечную поверхность воды, сверкавшую серебром. В его глазах поплыли круги; и он перевел взгляд на Вегенера. Зрелище было неутешительным. Командир без движения, скрючившись лежал на дне лодки. Руки его были бурого цвета от засохшей крови.

Крыса вновь принялась за работу. Она ожесточенно грызла его внутренности, разгоняя усталость, и от боли он громко кричал. Он чувствовал, как из раны на животе вытекает кровь. Он видел, как она скапливается на расстегнутом клапане его брюк, и удивлялся, как много у него крови.

Затем пришла жажда. Он знал, что ему нельзя пить морскую воду. Но жажда была непреодолима. У него уже не было воли противостоять ей — он слишком ослаб. Он чуть было не сошел с ума, разрываясь между желанием выпить морской воды и стремлением удержаться от этого. Он чувствовал, как два жернова трутся, круша его между собой. Остатки сил ушли на борьбу с болью. Он был измотан и беззащитен, и его охватила апатия. Он почувствовал, как по его телу прошли судороги. Капельки пота выступили на лбу и, собравшись в крупные капли, упали на брови. Остановленные ими, они продолжали накапливаться и стали заливать глаза. Соленый пот вызвал резкое жжение. Целую вечность он решал, вытереть пот или нет.

Руки Тайхмана, державшие румпель, начали дрожать. Сцепив зубы, он пытался держать голову прямо, чтобы не провалиться в сон. И тут вновь почувствовал непреодолимую жажду. Внутри все горело. Перед глазами поплыли круги, и он прикрыл веки.

Кто-то внутри него твердил: «Ты должен продержаться».

Он открыл глаза, и тут боль снова взяла его в тиски. Он хотел закричать, но горло было забито слизью. Он потер языком иссохшее небо. Во рту было абсолютно сухо, а губы напоминали грубый напильник. Боль разливалась по всему телу. Когда она становилась невыносимой, он издавал яростный, полный отчаяния вопль; все остальное время просто стонал, не выпуская из рук румпель.

Кричать он устал и теперь молча плакал. Время от времени он откашливался; во рту скапливалась кровавая слизь. Он давился и смотрел, как кровь стекает с подбородка на грудь. Несколько капель остались в уголках рта, и, когда он закашлялся, они превратились в красные пузыри. Он сплюнул, но плевок прилип к его подбородку, и Тайхман почувствовал, как он медленно высыхает и твердеет. Он что-то невнятно пробормотал. Его охватила глубокая, давящая усталость. Глаза закрылись.

«Ты должен продержаться».

Не выпуская из рук румпеля, он сделал слабую попытку сменить позу, но тут заглох мотор.

С минуту он выжидал, ничего не предпринимая. Но мотор так и не завелся, хотя он втайне надеялся на это. Он взглянул на Вегенера, как будто ища у него поддержки. «Ба, да ведь он такой же мертвец, как и кочегар. Мы все мертвецы. Так что нечего выпендриваться».

Он намотал пусковой шнур и дернул его. Его удивило, что ему удалось это сделать, и еще больше поразило, что мотор завелся.

Тайхман часто заговаривал сам с собой — нес несвязную, неразборчивую ерунду. То и дело беспричинно хихикал. Но вскоре он устал разговаривать. Он просто упорно смотрел прямо перед собой. Иногда голова его падала на грудь, но кулаки, словно железные тиски, сжимали румпель, и он вновь выпрямлялся.

К полудню наступила такая жара, что он уже не мог сидеть прямо. Море в ослепительном блеске плыло перед его глазами. Он уронил голову, словно боксер, решивший смириться с нокаутом. Его лицо покрылось потом; он увидел полузасохшую, липкую кровавую жижу на клапане своих брюк и закрыл глаза. «Еще немного потерпеть, — подумал он, — и все это кончится…»

Мотор зачихал, и это разбудило его. Двигатель еще раз чихнул и остановился совсем.

Стоял невыносимый зной, в воздухе не чувствовалось ни дуновения. Непривычная тишина не давала Тайхману заснуть. Но его воля была сломлена. «Я прошел через четвертый раунд — когда начинается усталость. Я прошел через седьмой — когда чувствуешь себя совершенно измотанным. Я прошел девятый, но я не знаю, сколько раундов в этом бою — десять, двенадцать, пятнадцать или больше… как бы то ни было, я выдержал все и теперь сдаюсь». Почему-то после этой мысли ему стало легче. Он знал, что на этот раз его решение непоколебимо. Он знал, что сил больше ни на что не хватит. «Все кончено. Чертово невезенье. Но все позади. Все позади. Позади…»

Перед тем как потерять сознание, он спросил себя, заплачет ли по нему кто-нибудь, и понял, что плакать некому. Он вновь склонился над Вегенером и тут вдруг вспомнил, кто будет оплакивать Вегенера, и эта мысль накатила на него, как волна непередаваемого ужаса. Он перестал понимать взаимосвязь вещей. Но то, что он старался забыть и что казалось давно законченным, вдруг встало у него перед глазами. Чудесная и чувственная картина. Он различал все до мельчайших подробностей. Ее лицо было так близко, что он мог рассмотреть все поры на ее коже. Он ощутил запах ее духов. Он видел, как она стояла у живой изгороди из шиповника, пока дежурный сержант отчитывал его. Он видел, как она отдавала ему булочки; на ней было светло-голубое платье с узким золотым пояском и белые туфли; прямоугольный вырез ее платья, в котором виднелась грудь, был обшит белой полоской, а золотые волосы сверкали на солнце… В его памяти она была доброй и прекрасной. Все остальное он позабыл.

Тайхман выпрямился. Его руки дрожали так сильно, что шнур выскальзывал из них. Неуклюже и с большим трудом он намотал его на палец, почувствовав при этом острую боль, и дернул. Мотор завелся. Он схватился за румпель. Мышцы живота были ободраны до мяса постоянной борьбой с болью. Он наклонился вперед, согнув спину. Он еще раньше понял, что такая поза причиняет меньше всего боли. Он поднял голову и, выставив подбородок вперед, смотрел на солнце и только иногда искоса поглядывал на часы Вегенера, которые были у него на запястье. Они все еще шли.

Монотонный рокот мотора убаюкивал. Непреодолимая, отупляющая усталость охватила его. На него как будто свалилось свинцовое одеяло, гася все признаки жизни. Он сопротивлялся этому одеялу, но знал, что в конце концов сопротивление станет бесполезным. И потом, словно проваливаясь в бездонный, глубокий сон, он снова увидел перед собой ее. Контраст между воспоминаниями и тем, что он испытывал теперь, был таким резким, что он застонал. Ему стало жалко себя.

И все-таки он держался. Боль становилась сильнее. Теперь это были уже не тупые толчки, а яростные удары молотком, для которого его тело служило наковальней. Он бросился на молот, собрав остатки воли, чтобы противостоять ему.

«Убирайся прочь, мерзкая свинья», — думал он, вскрикивая под безжалостными ударами. Когда они чуть-чуть ослабели, вернулась жажда. Инстинктивно он запретил себе смотреть на воду. Его рот напоминал пергамент. Он давился и хватал ртом воздух, но из желудка уже ничего не шло; в его теле все пересохло. При вдохе в его горле слышался перестук, словно там был не воздух, а деревяшки. Время от времени на лицо Тайхмана падали брызги воды. В первый момент это было приятно, но затем жажда удваивалась. Она мучила его даже сильнее, чем боль.

Внезапно он почувствовал отчетливый стук в голове. Сначала это были отдельные удары, потом их стало много, и, наконец, они застучали, как барабанная дробь, по его черепу. Он закрыл глаза. Под веками появились красные точки. Они плясали. Они становились все темнее и, наконец, сделались совсем черными. Эти черные точки множились с дьявольской быстротой, пока все не стало черным — черным и безразличным. «Пусть глаза делают что хотят, и лодка тоже…» Из обморока его вывел крик. Кричал Вегенер. Тайхман пробуждался медленно, его сознание все еще было затуманено. Но когда он понял, почему кричал Вегенер, застыл, парализованный ужасом. Ему хотелось выть, но он не мог издать ни звука. Он подумал, что все это ему мерещится. «Боже праведный, этого не может быть…»

Неистовая злоба подняла его на ноги, и, обезумев от ярости, он направился к Вегенеру, перешагнув через кочегара. Чайки улетели. Он обхватил руками голову Вегенера, и его тело сотрясли отчаянные беззвучные рыдания. Он думал, что потеряет рассудок, увидев, что, пока он спал, чайки выклевали Вегенеру глаза. Вегенер не мог пошевелить руками, чтобы прогнать их, они выклевали сначала один глаз, потом второй. Два ручейка крови текли из пустых глазниц. Он положил Вегенера поверх кочегара и вернулся на корму. Теперь голова Вегенера находилась рядом с ногами Тайхмана. Чайки не возвращались.

Все его тело горело. Он почувствовал это, ощупав себя руками. Он слышал, как из живота сочилась кровь, и она показалась ему страшно горячей. Его тело свела судорога, а когда он крикнул, то его рот наполнился густой кровью. Чувствуя тошноту, он позволил крови стечь на грудь. Он попытался сглотнуть, но, несмотря на кровь, рот все равно был как наждачная бумага.

Он уже не мог больше ни о чем думать. Он автоматически зажал пальцами пусковой шнур и дернул его. Мотор завелся, но Тайхман даже не осознал этого. Его мозг жгло слово «держись». Он съежился и, вцепившись в румпель, стал ждать смерти.

Глава 10

Он услыхал звяканье ножниц; время от времени ему казалось, что через него пропускают электрический ток. Он поднял голову, но ничего не увидел. В горле стоял комок, и Тайхман боялся, что задохнется.

Придя в себя, он увидел над собой маленького плюшевого медвежонка, который висел на проволоке, прикрепленной к ручке сундука; сундук стоял на рундуке. Медвежонок раскачивался из стороны в сторону. «Если он будет продолжать качаться, — подумал Тайхман, — то отполирует себе задницу о крышку рундука». Он стал следить за медвежонком глазами, а потом поворачивать за ним голову. Но вскоре отказался от этого — закружилась голова. Он чувствовал необыкновенную усталость, но убеждал себя, что очень важно следить за движением медвежонка. Чтобы не заснуть, он стал вспоминать, как его звали. Он знал, что у этих медвежат на одном ухе пришита пуговичка с именем. Так как же его звали?

Тайхман ненадолго задремал, а когда открыл глаза, увидел, что игрушка висит неподвижно. Это его напугало, и он решил спросить медвежонка, почему он больше не качается. Но тут Тайхмана подняли. В голове его что-то закружилось, и он оказался на улице.

Там ему стало лучше. Воздух был теплым и свежим. В голове Тайхмана прояснилось; теперь он мог поднимать ее, не ощущая тошноты. Он заметил, что лежит на носилках, завернутый в серое одеяло, доходящее ему до груди. В ногах на одеяле была нашита белая полоска ткани с большими буквами — люфтваффе. Слегка повернув голову, он заметил верхнюю часть заостренной лодки и, пока гадал, сколько узлов она может давать, почувствовал, что его подняли. Вокруг стало темно, дверь захлопнулась — но это была не дверь в комнату — судя по звуку, хлопнула дверца грузовика. Он услышал, как шофер нажал на стартер, и мотор заработал. От толчка машины Тайхман ощутил чудовищную боль, но тут мотор заглох. «Шофер оставил мотор на передаче», — подумал Тайхман. Водитель стал снова заводить мотор, действуя на этот раз гораздо аккуратнее, и вскоре мотор заработал.

Он гнал машину, как сумасшедший. По крайней мере, так показалось Тайхману. На поворотах он ехал на передних колесах, а задние просто скользили по дороге. В такие моменты Тайхману казалось, что они отрываются от дорожного полотна. Когда грузовик резко сворачивал вправо, носилки ударялись о левый борт, а при левых поворотах Тайхман боялся, что упадет с них и очутится на полу. Тайхману хотелось, чтобы на дороге были только правые повороты, но грузовик заворачивал то туда, то сюда, и он изнывал от страха. Временами водитель резко тормозил; в такие минуты кровь приливала к ногам, и Тайхману казалось, что в них вгрызаются гигантские муравьи. Это было еще хуже, чем повороты. Он ощущал себя совершенно беззащитным, в то время как тысячи огромных, жирных, изголодавшихся муравьев одновременно вонзали в него свои зубы, поедая его заживо. Всякий раз, когда шофер тормозил, они кусали его, а когда тормозил очень резко, муравьи откусывали от его ног большие куски плоти.

«Так не может продолжаться, — подумал Тайхман, — надо попросить господина лихача ехать потише». Он закричал и принялся бить в перегородку кулаками. Но шофер продолжал гнать, словно ничего не слышал. Тайхман в ярости заорал.

Неожиданно машина остановилась. «Теперь-то я скажу этому уроду все, что о нем думаю». В кузове стало светлее, и кто-то спросил:

— Ну, в чем дело?

Но это был не шофер, а старший сержант люфтваффе. Он произнёс, свой вопрос таким тоном, словно спрашивал, который, час. Тайхман несколько секунд молчал. «Я слишком утомлен, чтобы ответить как полагается, надо собраться с силами», — сказал он себе. И вдруг крикнул:

— Переверни меня головой к кабине, слышишь ты, задница?

— Успокойся, — произнес сержант, — здесь тебе не флот.

— Знаю, но этот бабуин шофер вытряс из меня всю душу.

— Во-первых, вез тебя не я, а во-вторых, я не бабуин, — заявил старший сержант и крикнул: — Эй, Пауль, быстро иди сюда, надо его перевернуть.

Тайхман услыхал, что шофер вышел из кабины и подошел к ним.

— Не суетись, парень. Мы уже почти приехали.

— Убирайся в задницу.

— С удовольствием.

Они вытащили носилки, развернули Тайхмана головой к кабине и снова задвинули их в кузов.

— Через пару минут приедем, сынок.

И они снова двинулись в путь. Теперь, когда шофер нажимал на тормоз, в ногах Тайхмана начинали извиваться бесчисленные червячки, и ему ужасно хотелось почесаться…

— Ну, как дела? — спросил кто-то.

Голос был женский. Тайхман открыл глаза и увидел склонившееся над ним лицо под марлевой маской, черт которого он разглядеть не мог. Женщина что-то произнесла, но он не понял, что именно. Потом до него долетел ее голос, говорящий, что главврач скоро будет здесь; он — ведущий специалист по этому заболеванию и быстро поставит Тайхмана на ноги, а операцию на животе ему уже сделали.

— Вам ведь было не больно, правда?

Он закрыл глаза. Чуть позже снова открыл их, услыхав голоса нескольких человек. Они приближались. Он снова увидел лицо женщины — теперь уже смог получше рассмотреть его, а потом заметил двух или трех мужчин, лица которых тоже скрывали маски. Фигуры сначала двигались вместе, а потом разошлись в разные стороны. Ниже их голов все было белого цвета. К самой крупной голове, круглой, как дыня, все обращались «господин главный врач». Одна из голов произнесла что-то высоким голосом по-латыни, слово оканчивалось на «ус»; крупная круглая голова кивнула и сказала:

— Ампутировать.

Высокий голос что-то произнес, и тогда рот круглой головы исторг из себя два слова:

— Возможно, обе.

Маски исчезли. Тайхман увидел лица врачей. Лицо главного врача, от уголка рта до мочки уха, перерезал шрам, полученный на дуэли.

— Мне кажется, он не спит, — произнесла женщина, одетая медсестрой.

— Это невозможно, — сказала голова, которой принадлежал высокий голос, и отвернулась вместе со всеми.

— Да, я не сплю, — подтвердил Тайхман.

Головы повернулись и уставились на него. Все это напомнило Тайхману сон, который неожиданно обернулся реальностью. Вокруг него стояли трое врачей в белых халатах и две медсестры. Вся эта компания не произвела на него особого впечатления. Сестра, стоявшая слева и не промолвившая ни слова, была сухой и костлявой, словно огородное чучело; у нее был поджатый рот старой девы, а над верхней губой пробивались усики. Рядом с ней стоял молодой, стройный, черноволосый врач с совершенно бесцветной внешностью. Далее шли главный врач и доктор с высоким голосом. Он носил очки в тонкой металлической оправе. Однако его нос, нависавший над толстой верхней губой, никак не гармонировал с такой оправой. Справа от Тайхмана стояла медсестра, которая заговорила с ним. Ее груди были похожи на большие сахарные головы. Их-то Тайхман и заметил в первую очередь — это была самая выдающаяся ее черта.

— Да, наверное, придется ампутировать. Впрочем, только одну ногу, возможно…

— Я слышал весь ваш разговор.

— А, ну тогда вы все знаете, ха-ха. Ваш живот в порядке, на самом деле…

— Когда?

— Что — когда?

— Я хотел спросить, вы будете резать сейчас?

— Нет, не сейчас. Можно и подождать денек. Я думаю, если гной вытечет, то можно будет обойтись и без ампутации.

— А если не вытечет, значит, завтра?

— Да. Но мы вас еще осмотрим до этого. Постарайтесь выспаться. Спокойной ночи.

Врач поспешил уйти. Тайхман был уверен, что до операции его не увидит.

Медсестра положила ему на лоб руку. Она была прохладной, гладкой и приятной. Потом она взяла простыню и натянула ему до подбородка.

— Я хочу пить.

— Сейчас нельзя.

— Прошу вас, всего один глоток.

— Наверное, надо известить Эдит?

— Кого?

— Вашу жену.

— О чем это вы? У меня нет жены.

— А я думала, что Эдит — это ваша жена. — Медсестра издала смешок, похожий на кудахтанье курицы. — Я думала, что часы вам подарила жена.

— Какие часы?

— Да вот эти, на тумбочке у кровати. Мы сняли их, когда мыли вас перед операцией. У вас были часы на обеих руках. Нам это показалось смешным. Одни часы стоят, в них, должно быть, попала вода, но другие в полном порядке. Вот, посмотрите сами.

Тайхман внимательно осмотрел часы. Они были золотые, довольно тяжелые и шли. На обратной стороне их корпуса он прочитал надпись: «Эриху от Эдит, 2.05.39», выложенную крошечными драгоценными камнями.

— Можете их надеть. Руки вам не ампутируют, да и ноги, наверное, тоже. Мне кажется, что ноги вам сохранят. Завтра все прояснится. А теперь попытайтесь уснуть.

Тайхман попросил сестру положить часы на тумбочку.

— Хорошо, — сказала она. — Кстати, меня зовут Берта. Я дежурю сегодня ночью. Если вам что-нибудь понадобится, позовите меня.

Ночью она несколько раз заходила к нему, хотя он ее и не звал. Его состояние, похоже, очень ее заботило. Один раз заглянул врач и сделал ему укол в руку.

Тайхман снова попросил подать ему часы, завел их и надел на руку. «Вдруг их украдут, — подумал он, — в конце концов, они очень дорогие».

На рассвете он, против своей воли, уснул, хотя ему хотелось продержаться до той поры, когда его повезут в операционную. Он хотел еще раз поговорить с главврачом.

Тайхман проснулся после обеда. В окне виднелось голубое небо. Ряд коек у противоположной стены был ярко освещен солнцем. Его койка стояла в тени. «Это хорошо — солнце не слепит глаза», — подумал он. Позади него было открыто окно — на улице щебетали птички.

На кровати слева от Тайхмана кто-то тихонько похрапывал. Кровать справа была пуста. Соседи на двух других койках играли в какую-то настольную игру. Судя по звуку — в мюле. [4] Игроки, похоже, достаточно сильные — долго думают, прежде чем передвинуть шашку. На противоположной стороне кто-то наигрывал на губной гармошке мелодию «Красного мака». Тайхман чувствовал себя хорошо. «Лучше лишиться ноги, чем умереть», — подумал он. Его живот был туго перевязан бинтом. Самого живота он не ощущал.

В палату вошел коротышка мощного телосложения. Он двигался очень медленно; похоже, каждый шаг доставлял ему боль. Под мышкой он тащил несколько толстых книг. Осторожно опустившись на пустую койку справа от Тайхмана, он принялся листать их. После этого положил книги стопкой на тумбочку у кровати, взял самую верхнюю книгу, снял шлепанцы и, улегшись на бок, углубился в чтение. Чтобы рассмотреть его, Тайхману приходилось сильно косить. Он быстро уставал от этого и время от времени переводил взгляд на голубое небо. Но смотреть на соседа было интересно. Огромным красным карандашом тот делал в книге пометки. Тайхману было хорошо видно, как он ставил то восклицательный, то вопросительный знак, проводил волнистую черту или подчеркивал слово. Все эти пометки он ставил не менее двух раз. Один раз он пометил абзац пятью толстыми линиями и добавил два восклицательных знака. Человек сиял.

Сосед слева проснулся. Он свесил ноги с кровати, очень осторожно надел шлепанцы и вышел из палаты. Вернувшись, он сказал соседу Тайхмана, читавшему книгу:

— Там свободно, Эрнст.

— Тогда я схожу и отложу большое толстое яйцо, — сказал любитель чтения. Он скатился с кровати, всунул ноги в шлепанцы и ушел, осторожно обойдя кровать Тайхмана.

Тайхман заметил, что шлепанцы у всех одинаковые. «Теоретически под моей кроватью тоже должны быть такие же тапочки», — подумал он. Но, свесившись с нее, он увидел, что их там нет. «Ерунда, — успокоил он себя, — шлепанцы обычно стоят слева от кровати», но несколько минут он лежал не двигаясь. «И без ног люди живут», — подумал он.

Вернулся человек по имени Эрнст. Санитар вкатил маленькую тележку с кофейными чашками. За ним появился мужчина с большим кувшином и стал наливать в них кофе. Тайхман вдохнул его запах. Санитар с тележкой и санитар с кувшином обошли все кровати. Когда до Тайхмана осталось две койки, он свесил голову налево. На полу стоял один шлепанец. Тайхман снова лег, пытаясь сообразить, на какую ногу он был. «Черт побери, и с одной ногой можно много чего сделать, — сказал он себе. — Можно, например, стоять». Неожиданно его кровать окружили врачи, разглядывая его, словно редкое животное.

— Ну, как дела? — спросили они. — Хотите что-нибудь? Нуждаетесь в чем-нибудь?

— В кофе, — ответил Тайхман.

— Вам повезло. Его только что принесли.

— Первоклассный кофе.

— Лучшего не получите даже в кафе «Кранцлер».

— Это еще довоенный кофе, — объяснил человек с кувшином.

Один из санитаров поддерживал голову Тайхмана, другой держал чашку. Кофе был горячий, от него шел пар.

— Заберите у него кофе, идиоты. Ему запрещено пить.

— Но я так…

— Позже, дружок. Придется немного подождать.

— Вам нужно еще что-нибудь?

— Что мы можем для вас сделать?

— Нет, мне ничего больше не нужно, я хочу немного поспать.

К его кровати подошли еще несколько врачей. Они стали смотреть, как он пытается уснуть. Когда у Тайхмана забрали кофе, он чуть было не заплакал; он снова вспомнил о своей отрезанной ноге. Чтобы не молчать, он спросил, есть ли еще в палате военные моряки.

Нет, ответили ему, кроме него, моряков не было. Здесь лежали только больные летчики и пехотинцы.

— А раненых здесь нет?

— Нет, раненых давно уже не видели. Здесь, на западе, затишье.

Тайхман закрыл глаза и тут же уснул. Время от времени он просыпался, чувствуя жажду. Он просил воды, но пить ему не давали. Это его так огорчало, что он тут же снова засыпал. Время от времени появлялась медсестра и делала ему укол. Тайхману очень хотелось узнать, какую ногу ему ампутировали, но спрашивать он боялся.

Однажды ему просунули между губ что-то мокрое. Это было невероятно приятное ощущение. В тот момент, когда его пересохшие губы ощутили влагу — самую малость влаги, — ему показалось, что он только что пришел в этот мир. Он словно заново родился. И в этом возрождении было что-то чувственное, уникальное, не сравнимое ни с чем. Тайхман почувствовал, что по его щекам текут слезы, и не знал, куда девать глаза. Соседи по палате стояли вокруг него, а медсестра улыбалась, словно подбадривая его; все улыбались ему, и кто-то сказал:

— Похоже, он выкарабкался.

— Ну, теперь-то уж можно дать ему попить.

— Нет, я прослежу, чтобы его напоили позже.

— Как вас зовут, сестра?

— Зачем вам это? Успокойтесь, ребята.

— Я хотел бы знать, как вас зовут.

— Марго.

— Спасибо, — сказал Тайхман.

— Оркестр, туш! — раздался оглушительный крик, такой громкий, что все в комнате задрожало. — А ну-ка, пехтура, расступись, пропусти меня к нему.

В ногах кровати Тайхмана появился гигант во флотских брюках из грубой хлопчатобумажной ткани и бескозырке на голове. Ленточка на ней была натянута так сильно, что буква «ф» в слове «флот» оказалась прямо под орлом.

— Привет моряку и товарищу по несчастью, — проревел гигант.

От него сильно несло перегаром. Тайхман присмотрелся к нему — черты его лица были грубые, но довольно приятные. Он пожал Тайхману руку, не причинив никакой боли.

— Карл Бокхаммер. Друзья зовут меня Карлхен. Мы из одной флотилии. — Он взглянул на табличку с именем, висевшую в головах кровати. — Послушай, Ганс, мы ведь с тобой друзья.

— А я думал, что из всей нашей флотилии я один попал сюда, — сказал Тайхман.

— Я тут уже не раз к тебе заглядывал, дружище. Но ты все спал да спал. Я забегал раз двенадцать. Надеюсь, ты выспался?

— Конечно.

— Отлично, — усмехнулся он и добавил тем же самым громовым голосом: — Пришел проведать старого товарища. Мы ведь с тобой вместе воевали, правда?

— Разумеется, — сказал Тайхман, хотя видел этого парня первый раз в жизни. Лучше бы он промолчал, ибо Бокхаммер тут же пустился в воспоминания:

— А ты помнишь…

И принялся травить байки о том, как они воевали с томми, от которых волосы вставали дыбом. Бокхаммер наслаждался тем, что его слушала вся палата. Тайхман хотел сказать ему, чтобы он не напрягал так сильно голосовые связки, но не мог вставить ни слова. Бокхаммер придумывал невероятные небылицы. Он и его товарищи сбивали четырехмоторные бомбардировщики Королевских ВВС, — словно воробьев. Он и его товарищи топили все, что попадалось под руку, — тральщики, подводные лодки, торпедные катера, эсминцы…

— Да я никогда не поверю, чтобы рыболовная калоша потопила эсминец! — воскликнул какой-то летчик.

— Да уж потопила, представь себе. Мы его протаранили. Ты еще зелен, чтобы что-нибудь понимать. Подошли сбоку, ударили, и ему каюк. Ты ведь там тоже был, Ганс, неужели не помнишь?

— Наверное, я тогда был в отпуску, — сказал Тайхман.

Но позже он уже соглашался со всем, что бы ни плел Бокхаммер, надеясь, что тот истощит запас своих баек и уйдет.

Появилась медсестра и сообщила, что через десять минут должен прийти главврач, совершавший вечерний обход. Но Бокхаммер даже не подумал уйти, эта новость, похоже, придала ему вдохновения. Ему надоело травить байки, и он переключился на порядки, царившие в госпитале. Стал жаловаться на бурду, которую их заставляют есть. Она и так отвратная, а они еще добавляют в каждое блюдо успокаивающий порошок. Ну и житуха здесь — ни водки, ни свободы, нельзя даже улизнуть в публичный дом, а медсестры к себе никого не подпускают. Как же тут поправишься, если нет нормальной жизни?

— У нас все по-другому, — заметил один из соседей Тайхмана.

— Да, в вашем отделении по-другому. А у нас шагу нельзя ступить свободно. Загнали нас на мель.

— А у вас там есть моряки? — спросил Тайхман.

— Да, полная конюшня. Но мне пора идти! Куда тебя ранило?

— В ноги и живот. А тебя куда?

— Да я, понимаешь ли, поджарил себе клюв.

— А у других что?

— То же самое.

— Ну, тогда неудивительно, что медсестры к вам так суровы.

— Чепуха, могли бы быть и поприветливей. Могли бы и… пожалеть нас. Я лежу двумя этажами выше. Мы еще придем к тебе. Ты увидишь, отличные ребята.

— Может, лучше я сам приду к вам, когда смогу ходить?

— Хорошо. У нас на тебя есть виды, понял? Ты для нас кое-что сделаешь. Поговорим об этом позже. Веди себя хорошо, сынок, но не долго, а то привыкнешь. Ну, пока.

Главный терапевт заглянул в палату и, спросив: «Все в порядке?» — исчез, даже не дождавшись ответа.

Потом принесли ужин.

Тайхман разговорился с соседями. Фамилия Эрнста была Эш, ему было немного за сорок. Он служил рядовым первого класса в авиационной разведке, в гражданской жизни был механиком, а здесь лечился от геморроя. Другого соседа Тайхмана звали Адольф Кёхлер, он был примерно одних лет с Эшем, имел звание капрала, а до войны владел пекарней. Он сообщил Тайхману, что лежит здесь уже полтора месяца. Положили его с аппендицитом, но он простудился и подхватил гнойный плеврит, который чуть было не добрался до сердца. К тому времени, когда он излечился от плеврита, у него в разных местах образовались злокачественные пролежни, теперь они появились на пятках. Сейчас он весит всего пятьдесят восемь килограммов против прежнего восьмидесяти одного. Он совершенно потерял аппетит, и иногда ему кажется, что живым он отсюда уже не выйдет. Когда он рассказывал Тайхману о своих бедах, на глаза у него навернулись слезы; в остальном же он был хорошим парнем.

Когда санитары вкатили в палату тележку с вечерним супом, Кёхлер встал, дохромал до нее и вернулся с полной тарелкой. Нельзя терять времени, объяснил он, поскольку ходячие первыми бегут к тележке и набивают свои желудки, а лежачим ничего не достается. Он знает, сам долго был лежачим. Потом, сидя на кровати, он торопливо опорожнил свою тарелку, так смачно чмокая губами, что Тайхман не удержался и спросил, каков суп на вкус.

— Совсем неплохой, — ответил Кёхлер.

После ужина Эш кратко рассказал Тайхману о порядках в госпитале. О врачах и медсестрах он обещал поговорить завтра, а то трудно переварить слишком много информации за один раз.

Соседи выровняли матрац Тайхмана, взбили подушку и расправили простыню. Если ему что-то понадобится, пусть обращается к ним; ему ни в коем случае нельзя вставать. А пока Тайхман будет лежать, сказал Кёхлер, он еще поносит его левый тапок — у него мягче задник, чем у тапка Кёхлера; ему пришлось загнуть его, чтобы не натирал ему больную пятку. Главврач уже дважды делал ему выговор за порчу государственного имущества.

— А, наш главврач, — сказал Эш, — дубина стоеросовая.

— А ну-ка, повтори, — сказал Кёхлер.

— Кто бы говорил! Если бы ты не лизал задницу начальству, то никогда бы не стал капралом.

— А тебя сюда положили только из-за твоей золотой партийной медали.

— Для них же будет лучше, если они будут знать, кто у них лежит.

Ночью сестра Марго три раза приходила проведать Тайхмана. Она была очень мила…

Тайхман проснулся; в ноздри ему ударил запах дешевых духов. Он услыхал несколько неприличных слов и увидел, что у его кровати, справа и слева, стоят какие-то женщины. Они были неопределенного возраста, накрашены, словно шлюхи, и хихикали как подростки. Потом к ним присоединилась третья и, в свою очередь, произнесла слово, которое нечасто можно было услышать за пределами публичного дома; потом все три удалились в один конец палаты, вставили ручки веников между ног и принялись подметать пол.

Эш объяснил Тайхману, что это уборщицы из местных, которые приходят каждое утро. И не их вина, что они вместо приветствия употребляют непристойные словечки — этому их научили немецкие солдаты, сказав, что эти слова означают «доброе утро». Есть еще и четвертая, добавил Эш, она всегда готова услужить и лежит сейчас на столе в умывальне.

Тайхман наблюдал, как кто-то из соседей уходил в умывальню, а когда возвращался, туда шел следующий. Он насчитал семь человек.

— В день выдачи денег их бывает в два раза больше, — сказал Эш. — Она дорого берет.

— Должно быть, она очень сильная. А хоть красивая?

— Не могу сказать. Я с такими женщинами не связываюсь. Я — национал-социалист.

— А врачи об этом знают?

— Конечно. Старых бойцов партии осталось не так уж много.

— Я имею в виду женщину в умывальне.

— Да, большинство из них знают. Кроме главврача. Но Векерлин-то уж точно знает. Это здесь самый главный хряк.

— Тот, что в очках?

— Да. И он сам это поощряет, считая частью лечения. Он утверждает, что это успокаивает мужчин и приносит им радость, помогая скорее поправиться. Сам он спит с медсестрой — специально устроил ее в это отделение. Это маленькая толстушка с двумя шарами спереди…

— Берта?

— Да, это его постоянная партнерша. Но он не один такой. У всех докторов есть свои ртутно-хромные Минни. Только Ольга, старшая медсестра, извращенка. Ей никак не меньше шестидесяти, а она все гордится своей девственностью. Да, хирургическое отделение — это хорошо организованный свинарник, и самые большие свиньи — это те, кто ходят в белых халатах.

Эш рассказывал все это тоном человека высоких моральных принципов, но несчастливого в браке. Тайхман никак не мог понять, вправду ли он порицает нравы, царящие в госпитале, или просто притворяется.

Сообщив о госпитальных порядках, Эш немного рассказал Тайхману о себе. Он называл фюрера и рейхсканцлера просто Адольфом. «Ну что ж, — подумал Тайхман, — это понятно, ведь он старый партийный боец». Но затем Эш сказал:

— В 1923 году я маршировал в Фельдхернхалле вместе с Адольфом, Эрихом и Руди — да, это были незабываемые дни…

— А кто такой Эрих?

— Ты что, не знаешь генерала Людендорфа?

— Слышал это имя.

— Ах да. К сожалению, старина Эрих слишком быстро покинул нас, отправившись в Вальгаллу.

— А кто такой Руди?

— Ты, я смотрю, совсем не знаешь немецких государственных деятелей. Ты что, никогда не слыхал о Рудольфе Гессе?

— А, это тот самый тип, что удрал в Англию?

— Да, да, теперь он в Англии. Но в те дни, в мое время, он был еще совсем нормальным.

«Но сам-то ты не совсем нормальный», — подумал Тайхман. У него создалось впечатление, что воспоминания о героических днях национал-социалистической партии — единственное богатство рядового первого класса Эша, ничего другого у него за душой нет.

Эш встал и сделал несколько гимнастических упражнений, не обращая внимания на свой геморрой и насмешки товарищей по палате. Закончив зарядку, он сказал Тайхману:

— Я хочу сказать тебе одну вещь. Кто бездействует, тот зарастает мхом. Поэтому насмешки этих болванов ни в малейшей степени меня не трогают. Они ведь ничего не понимают. Когда национал-социализм только появился, те же люди смеялись над нами. Но мы еще посмотрим, кто будет смеяться последним.

Он надел свой серый армейский китель поверх больничной пижамы, хотя в палате было довольно тепло. На левой стороне кителя сверкала почетная золотая медаль национал-социалистической партии. Медленно, изо всех сил стараясь не трясти ягодицами, Эш вышел из палаты и направился в уборную.

Француженки между тем закончили уборку и ушли, сопроводив свой уход теми же непристойностями, с которыми появились. Кёхлер принес Тайхману миску с водой, и он попытался умыться. Тут кто-то крикнул: «Смирно!»

В палате наступила тишина. Согласно правилам, лежачие больные тоже должны были вытягиваться в струнку при команде «Смирно!». Они должны были лежать на спине, вытянув руки по бокам и повернув голову в сторону вошедшего офицера.

В палату вошел доктор Векерлин в сопровождении бесполой старшей медсестры, а также Берты и Лизбеты. Самой последней вошла Марго. Мужчины смотрели только на нее — достаточно было одного ее кивка, чтобы сделать их счастливыми. Она представляла собой роскошное зрелище. У нее была стройная и в то же время округлая фигура, красиво очерченный чувственный рот и медно-рыжие волосы. Ее осанка была умопомрачительной. Марго была неприступной и обходительной. Было ясно, что здешние мужчины для нее — не более чем пациенты. И в довершение ко всему она была из Берлина.

— Вольно! — крикнул доктор Векерлин и вместе с сестрами стал обходить больных. Когда он подошел к кровати Тайхмана, тот умывался. Марго хотела забрать у него миску, но он не отдавал. Векерлин же привык, чтобы при его приближении пациенты вытягивались по стойке «смирно».

— Разве вы не знаете, что, когда к вам подходит офицер, надо отдавать честь?

— Знаю, господин доктор.

— Тогда скажите, бога ради, почему вы не отдали мне честь?

— Потому что я умывался.

Последовала небольшая пауза. Стало слышно, как Эш спустил в туалете воду. Тайхману показалось, что Векерлин сделался похожим на маленького шпица, который хочет, но не может залаять. И тут вдруг лицо доктора преобразилось. Его высокий лоб перерезали глубокие морщины, а толстые губы сжались. Похоже было, что между верхней и нижней частями его лица идет война. Его губы стали похожи на треснутое оконное стекло.

— Наверное, мой юный друг, мы положили вас не в то отделение. Быть может, вас надо было поместить в психиатрию.

— У меня проблемы с ногами и животом, господин доктор, а вовсе не с мозгами.

— В таком случае почему вы не отдали честь офицеру? — проревел Векерлин.

— Меня учили, что на боевом посту, в ванной и в туалете честь не отдают. Поскольку мне запрещено вставать, будем считать, что я нахожусь в ванной. Таким образом, я не обязан отдавать вам честь.

Снова наступило молчание.

Доктор Векерлин театральным жестом снял очки — словно вытащил из ножен меч. Потом провел рукой по лбу, при этом рот его слегка приоткрылся, а уголки его поднялись. Он улыбнулся.

— Я вижу, у вас котелок неплохо варит. А я это люблю. — Он протянул руку. — Моя фамилия Векерлин. А вы, как я вижу, господин Тайхман. Очень рад с вами познакомиться. — И он с искренней заинтересованностью спросил, как Тайхман себя чувствует. Потом он велел снять повязки с его ног — медсестры сделали это очень осторожно, но Тайхман пожалел, что нельзя кричать.

— Гной вытек, — сказал Векерлин, — если не будет осложнений, то ноги вам сохранят.

— Это было бы прекрасно, господин доктор.

Векерлин рассмеялся, а за ним и все остальные, даже обычно мрачная сестра Ольга.

Когда Тайхман проснулся после тихого часа, у его кровати стояли Хейне и Штолленберг.

— Смотри-ка, живой, — сказал Хейне. — Похоже, что убить тебя не удастся.

— Нет, не удастся. Вы слишком рано обрадовались.

Они произнесли это таким тоном, каким обычно говорят: «Плохую монету не потеряешь»; «Сорняки вечны»; «Умирают только хорошие люди».

После того как ритуал приветствия был соблюден, друзья сообщили Тайхману, что командующий флотилией находится в госпитале в Париже и скоро будет переведен в Берлин. Бюлов лежит здесь, в Ренне, в отдельной палате — дела его плохи. Корабль Хоффа был несколько раз атакован самолетами, летящими на бреющем полете, и Бюлова ранило еще раз в живот, но они думают, что он все-таки выкарабкается. А вот Фёгеле пропал…

— Он погиб, — сказал Тайхман.

— От флотилии остался всего один корабль. Зато штаб совсем не пострадал.

— Ну, тогда война продолжается. У меня оказались часы нашего старика. Возьмите их с собой.

— Он больше не сможет ими пользоваться — он ослеп.

— Все равно, — сказал Тайхман, — будет просто носить их.

— Ну хорошо. Мы возьмем их и отправим его жене. А теперь нам надо идти. Наш поезд уходит в пять. Мы должны вернуться в Сен-Мало и ждать там дальнейших приказаний.

— Мы тебе кое-что привезли, — сказал Штолленберг и засунул под одеяло бутылку «Хеннесси». — Сейчас тебе, может быть, еще рано, но в будущем пригодится.

— Только не показывай его сестрам, — посоветовал Хейне, — а то отберут.

— Не волнуйся, не покажу.

— Ну, будь здоров.

— Вы тоже.

— А твои друзья — хорошие ребята, — сказал Эш, когда они ушли.

— Вам тоже достанется. Я один все не выпью.

— Я не об этом. Вам нельзя пить. Но надо спрятать бутылку от докторов и сестер.

— Я не могу все время держать ее под одеялом. Во сне я могу уронить ее на пол. И тогда она разобьется.

Теперь, когда Штолленберг и Хейне ушли, Тайхману показалось, что их приход ему просто приснился; чтобы убедиться, что это не сон, он сжал горлышко бутылки, а чуть позже поймал себя на том, что гладит ее.

Тайхман держал бутылку под одеялом, пока в десять часов не погасили свет. Тогда он протянул ее Эшу. Эш привязал к горлышку веревку и протянул ее поверх перекладины в головах своей кровати, на которой висела его форма. Потом он стал осторожно опускать бутылку, пока она не исчезла в его кителе.

— Проверим, как это работает? — спросил Эш.

— Конечно.

Эш потянул веревку и слегка повернул перекладину, чтобы прошла бутылка, потом он опустил веревку, и бутылка приземлилась у него на подушке.

— Самый настоящий шкив. Замечательное изобретение, — сказал Тайхман. «Правда, у него один недостаток, — подумал он, — теперь только Эш сможет достать бутылку».

— Веревка слишком тонкая, — произнес Эш.

— Вы хотите сказать, бутылка слишком тяжелая?

— Наверное…

— Может, облегчим ее?

— Это было бы прекрасно. Веревка и вправду…

— Открывайте.

Эш бросил бутылку Тайхману, а тот Кёхлеру и назад. Тайхман был рад, что лежит посередине. Бутылка пролетела туда и обратно четыре или пять раз, пока не попала в голову Кёхлеру, и он не заорал. После этого Тайхман и Эш стали прикладываться без него. Когда Тайхман брал бутылку из рук Эша, он чувствовал, как она легчала. Он подозревал, что Эш вознаграждает себя лишним глотком за свое гениальное изобретение. Но не успел он возмутиться, как бутылка опустела. Тайхман сделал вид, что там еще что-то осталось, и бросил ее Эшу. Эш сделал то же самое. Какое-то время они перебрасывались пустой бутылкой, делая вид, что пьют. Ни один из них не хотел признавать, что это он допил ее до дна. Наконец, она упала на пол и разбилась. Эш вскричал:

— Черт побери, неужели нельзя было бросить осторожнее? Ведь там еще оставалось полбутылки.

— Это вы ее бросили.

— Я?!

— А кто же еще? Порядочные национал-социалисты так не поступают. Это позор.

— Я — порядочный национал-социалист. Но я ее не бросал. Наверное, она выскользнула у меня из рук.

— Из рук старого партийного борца ничего не должно выскальзывать, — произнес Тайхман.

— Ты совершенно прав. Но это больше не повторится. Обещаю тебе.

— Давайте-ка лучше спать.

— Хорошо, если ты устал.

— Не забудьте помолиться, Эш.

— Я никогда не молюсь.

— Тогда я за вас помолюсь.

— Я тебе этого не позволю.

— Как хотите. Но тогда, по крайней мере, прочитайте стих из сборника псалмов.

— У меня нет сборника псалмов.

— «Хвала Тебе, великий Боже…» Надо знать это наизусть.

— Ну хорошо. Только я скажу так: «Халва Тебе, великий Боже», если ты не возражаешь. А потом ты должен будешь произнести слова одной из наших песен.

Они хором произнесли первый куплет псалма, но, не зная второго, повторили его еще раз.

— Угомонитесь же вы, ублюдки! — крикнул им кто-то.

— Теперь споем одну из наших песен, — сказал Эш.

— Какую?

— «Когда солнце ввечеру…»

— Не знаю такую.

— А что ты знаешь?

— «Поднимайте наше знамя».

— Эй вы, пьянчуги, заткнитесь.

— Значит, прочитаем ее.

Произнеся вслух три раза первый куплет, всякий раз громче прежнего, они начали петь. В конце Эш пел уже один. Вскоре Тайхман понял, что он не собирается умолкать, и тоже запел: «Лиса украла гуся. Верни его назад». Эш перестал петь и заявил, что Тайхман оскверняет святыни немецкой культуры. Тайхман возразил — он поет католические святцы.

— Тогда все в порядке, — сказал Эш, — ведь Герман утверждал, что святцы лучше масла, а масло — это хорошая вещь.

Тут вошла дежурная медсестра — это была Марго. Она поскользнулась на осколках бутылки и рассердилась, увидев, что Эш и Тайхман пьяны. Она набросилась на Эша, обозвав его старым ослом, с чем согласилась вся палата, несмотря на его золотую партийную медаль.

Эш заявил, что пожалуется на нее Адольфу — она недостойна быть медсестрой. Тогда Марго сказала:

— Если не сбавите тон, то я пожалуюсь на вас главврачу.

И Эш тут же заткнулся.

Сразу же после обеда в палату зашли шестеро человек во главе с гигантом, который заорал:

— Ну, как живешь, старина? Просыпайся, моряк, у тебя открылась течь.

Они уселись на кровать Тайхмана, и Бокхаммер представил свою команду по именам и кличкам. Тайхман никогда еще не слыхал столь непристойных кличек, и ему стало стыдно за моряков. К тому же Бокхаммер говорил так громко, что их слышала вся палата.

— Мы притащили тебе бутылку сливовицы — с большим трудом удалось пронести ее сюда. Давайте пустим ее по кругу, в конце концов, у нас у всех одно и то же…

— Морская болезнь.

— Пей первым. Она мягкая, как адмиральская задница.

— Сколько раз ты присаживался на стульчак, Ганс?

— Нас тут семеро, так что не волнуйтесь, — сказал Тайхман, надеясь уклониться от выпивки, — к тому же, черт побери, у нас разные заболевания.

Один из гостей сказал:

— Мы будем пить понемногу, так что тебе останется еще много.

Тайхман сказал себе, что алкоголь обладает дезинфицирующими свойствами, и поднес бутылку к губам. Но, сделав первый глоток, он понял, что «Хеннесси» еще не до конца переварился в его желудке, и ему захотелось, чтобы вошла Марго и забрала бутылку. Но когда она прошла по палате — к тому времени он приложился к сливовице уже три раза, — Бокхаммер ловко спрятал бутылку. И Тайхману ничего не оставалось, как вместе с моряками порадоваться, что медсестра ничего не заметила. Впрочем, его радость была довольно искренней, ибо Марго никому не сказала об их пьянке с Эшем, и Тайхману не хотелось бы подводить ее.

Потом гости рассказали ему о своих бедах. О, в каком холодном, неприветливом мире приходится жить! И, вволю наплакавшись в жилетку, они, наконец, перешли к изложению своего плана. Как им повезло, что на втором этаже лежит такой парень, как Тайхман! Пусть он отдаст им свою простыню — они намочат ее, а остальное уж дело техники. Никто не заметит, как они по ней спустятся, со второго этажа ведь совсем невысоко. Они зайдут к нему сегодня ночью, чтобы отрепетировать свой маневр.

Тайхману не сразу удалось растолковать им, что они не смогут взять его простыню, пока не заживут его ноги. Наконец, до них дошло. Незадолго до вечернего обхода они ретировались.

— Спасибо за прекрасный шнапс.

— Не стоит благодарности.

Когда Марго измерила вечером температуру Тайхмана, она опять рассердилась — он заметил, что ей это очень идет. Он объяснил, что некоторых социальных ритуалов бывает очень трудно избежать. От этого она рассердилась еще больше. Он пообещал ей исправиться и поклялся всем, что было для него святого, что никогда больше не возьмет в рот ни капли. Ему показалось, что она ему не поверила, и очень огорчился.

— Вы сами не знаете, что говорите. Э, да вы опять пьяны, как я вижу.

Теперь уже он обиделся по-настоящему — трудно опьянеть, когда на семерых мужчин одна бутылка.

— Восемнадцать лет — это еще не мужчина.

— Но меня же не носят на руках.

— Вы не младенец. А теперь, надеюсь, вы будете крепко спать. В вашем возрасте надо много спать.

«Еще одна ведьма», — подумал Тайхман и некоторое время лежал без сна.

Медленно тянулись дни и недели. Живот больше не беспокоил Тайхмана, зато ноги заживали с трудом. Его раздражало, что приходилось все время лежать. Эш, Кёхлер и медсестры трогательно заботились о нем. Кёхлер подробно рассказал ему, как выпекается хлеб, и описал все сорта булочек, которые он ежедневно изготовлял до войны. Тайхман узнал, что булочник может быть большим артистом в своем деле. Эш ничего не рассказывал о том, что он делал в мирной жизни. Он читал книги. Тайхман тоже кое-что почитывал. Книгами его снабжал Эш. Он сказал, что если Тайхман хочет научиться поддерживать разговор в обществе, то должен прочитать определенный набор книг. Эшу не приходило в голову, что Тайхману было глубоко наплевать, сумеет ли он поддержать разговор или нет. Несмотря на болезнь, каждый день Эш ходил в госпитальную библиотеку. Она располагалась на четвертом этаже в противоположном конце здания. Но он редко дочитывал книги до конца — чаще выбирал какую-нибудь тему для обсуждения и закрывал книгу. Жертвой для своих дискуссий он выбрал Тайхмана. Но ему ничего не обломилось. У Тайхмана не было никакого желания обсуждать с ним «Миф» Розенберга, «Основания» Чемберлена и «Заратустру» Ницше. Его безразличие к философским вопросам было совершенно непостижимым для Эша и бесило его. А больше всего его бесило, как Тайхман увертывался от дискуссии — он просто соглашался со всем, что говорил Эш, и все.

Но Эш был упрям. Он вбил себе в голову, что Тайхман должен принимать участие в его интеллектуальных битвах. Каждое утро, прочитав армейскую газету, он протягивал ее Тайхману и ждал, когда тот ее просмотрит. Потом он спрашивал:

— Ну, что ты думаешь о положении на фронтах?

Тайхман обычно отвечал:

— Ничего не думаю.

— Как это так?

— Поскольку от меня ничего не зависит.

— Да, но наши войска идут на Москву.

— Конечно, но, даже если они начнут отступать, я ничем не смогу им помочь.

— Они не будут отступать.

— Ну, тогда все хорошо.

Однажды он подошел к кровати Тайхмана с книгой по истории западной философии и показал ему два слова. Может ли Тайхман объяснить ему, что они значат? Тайхман сказал, что это греческие слова, которые означают «познай самого себя» и произносятся «Gnothi seauton».

Эш был поражен. Он взглянул на Тайхмана с уважением и легкой завистью и сказал:

— Да, этого мне как раз и недостает.

— Очень немногие люди сумели познать себя. Так что вы не один такой.

— Нет, я имел в виду, что я не знаю греческого языка. Наверное, тому, кто знает латынь и греческий, тяжело жить среди невежд, правда?

— Порой те, кто учит тебя латыни и греческому, бывают очень тяжелыми людьми. Конечно, замечательно — уметь читать Гомера в оригинале. Но из двадцати моих одноклассников только три человека понимали это. Для всех остальных — и для меня в том числе — изучение древних языков было настоящей пыткой.

— Но образование — очень нужная вещь, друг мой. И оно никогда не кончается.

— Образование, или полученное нами знание, — все это труха. Чтение книг — потеря времени. Сделай что-нибудь сам — это гораздо важнее, для тебя самого по крайней мере, чем читать то, что преподносят другие. От чтения умнее не станешь.

— Что я могу сделать, что имело бы ценность? Для этого я должен получить образование? Вот почему я читаю книги.

— Ерунда. Если ты нарвешь в поле красивый букет цветов и поставишь его у себя на столе, мы все благодаря ему что-то получим. И от этого будет больше пользы, чем от чтения книг, которые не дают ничего, кроме головной боли.

— Может, другие что-то и получат от букета цветов, только не я.

— Это плохо.

— Ты совсем не любишь читать?

— В качестве развлечения люблю. Есть книги, от чтения которых испытываешь удовольствие.

— А что еще ты любишь, помимо цветов?

— Пиво и музыку Вагнера, например.

— Интересное сочетание.

— Я знаю, что многие люди считают это развлечением для низших слоев, но мне нравится.

— Поскольку, когда пьешь пиво, можно не думать.

— Думать не всегда приятно.

— Нет, думать — это замечательно; ты еще слишком молод, чтобы понять это. А кому мешает Вагнер? Он прекрасен, он грандиозен; я могу слушать его музыку часами. А «Мейстерзингер» — это моя любимая опера…

— И Адольфа тоже.

— Да, правда, он любит Вагнера. С Вагнером все в порядке. Все, что написано им, — первого класса. Но пиво?..

— Пиво — тоже первоклассная вещь. Все зависит от того, зачем ты его пьешь.

— Кстати, о Вагнере, — когда я говорю, что люблю его, вовсе не имею в виду «Персифаля». От этой оперы меня тошнит. Должен признать, что самой оперы я не слышал, а прочитал только либретто, но и так ясно, что это дрянь. И никогда ему этого не прощу. А в остальном — он совсем не плох.

Тайхман убеждал себя быть вежливым с Эшем, ведь он же не виноват, что не смог получить образование. Но ему трудно было удержаться и не поддеть его. «Есть люди, — думал Тайхман, — у которых в молодости не было денег или не хватило серого вещества в голове, чтобы получить высшее образование. И они избирают два пути. Одни считают это недостатком и пытаются компенсировать его торопливым и лишенным всякой системы чтением. Так они надеются восполнить то, чего не получили в юности. Другие превращают свое невежество в культ».

Эш пошел по первому пути. Напрасно Тайхман пытался убедить его, что книжное знание, не подкрепленное опытом, весьма поверхностно — настоящее образование представляет собой процесс избавления от представлений, которые вбила в нас школа.

— Живая жизнь, — говорил Тайхман, — гораздо важнее учебы; знание мешает жить; люди, чего-то добившиеся в жизни, не обладали мудростью; мудрость отнимает силы. Человек, осознавший, что все в мире — лишь суета, никогда ничего не достигнет.

Эш в ответ называл его циником. Однажды он назвал Тайхмана профаном, а когда тот спросил его, имел ли он в виду легкомыслие, Эш ответил, что да, именно это он и хотел сказать. Тайхман заявил, что он, наверное, относится к легкомысленному поколению. Но ему не понравилось, что мнения механика и генерала совпадали.

Однажды, в воскресенье утром, Эш признался Тайхману, что пишет книгу. Он назвал бы ее философским романом, это что-то новое, не правда ли; слышал ли Тайхман о философских романах?

— Нет, не слышал.

— Тогда слушай внимательно. Вот его сюжет. Жил-был молодой врач…

— Это что, сказка?

— Не перебивай. Это только начало. Итак, доктор очень набожен, он добрый христианин, добрый евангелист, который…

— Вы имеете в виду — протестант?

— Да, но я называю его евангелистом — мне это слово больше нравится. Словом, он был фанатичным евангелистом, который всегда спрашивал совета у Бога, прежде чем что-то сделать и…

— Он женат?

— Нет. Я же говорил тебе, что он очень набожен. А теперь слушай внимательно. Этот врач работает в полевом госпитале недалеко от линии фронта. После вражеской атаки в госпиталь одновременно привозят трех тяжелораненых — запомни это, а то не сможешь понять, в чем смысл моего романа. Итак, их привозят одновременно — протестанта, обрати внимание, я все-таки делаю различие между евангелистом и протестантом, — итак, привозят протестанта, католика и атеиста. Все трое ранены одинаково тяжело…

— Я должен запомнить и это?

— То, что раны у них тяжелые? Да, конечно. Это ведь самое важное. Запомни, поскольку с этого момента сюжет усложняется.

— Хорошо. Валяйте дальше. Я запомнил — их привезли одновременно и ранения у всех троих очень тяжелые.

— Пока тебе все понятно?

— Абсолютно. Если мне будет что-нибудь не ясно, я вам сразу же скажу.

— Хорошо. Итак, все трое тяжело ранены, стоят одной ногой в могиле…

— В философском романе нельзя употреблять такие выражения.

— А я и не собираюсь. Я пишу на правильном немецком, на том языке, который использует в своих произведениях Розенберг. Всем троим нужна срочная операция, иначе они не выживут. И перед нашим доктором встает философская проблема — кого из них оперировать первым. Он знает, что тот, кому придется ждать дольше всех, умрет от потери крови, а он может оперировать только одного раненого. Итак, перед ним встает вопрос: кого же класть на операционный стол первым? Ты, наверное, думаешь, что он велит нести протестанта? О нет. Сначала он так и хочет сделать, но потом вспоминает, что Библия велит любить своих врагов. Но он не может решить — кто больший враг для фанатичного евангелиста — католик или атеист? Короче говоря, сам он не может решить эту проблему и обращается за советом к Богу. Он опускается на колени — вокруг него повсюду лежат раненые, впечатляющая сцена, правда? — и молится. Но может быть, Бог не торопится отвечать, может быть, что-то еще ему мешает — пусть читатели сами решают, в чем дело, — но к тому времени, когда врач кончает молиться, все раненые умирают от потери крови. За всеми этими событиями наблюдает санитар-носильщик, военнослужащий. Он — член нацистской партии и пишет на хирурга подробный донос. Врача допрашивают и приговаривают к тюремному заключению. Я еще не решил, за что — за пренебрежение должностными обязанностями или за непредумышленное убийство. В последней главе он сидит в камере, читая «Критику чистого разума» Канта. Ну, что ты думаешь об этом?

— А вы уже придумали название?

— Нет, это-то меня больше всего и беспокоит. Название очень важно, ты ведь знаешь. Может, я назову свой роман «Дух в клерикальную эпоху» или «Основания разума в эпоху глупости». В любом случае книга должна иметь заголовок и подзаголовок; это всегда выглядит очень хорошо. Хорошим заглавием могло бы быть такое: «Бог никогда не существовал». Заглавие должно быть коротким и точным. Что ты об этом думаешь?

— Звучит несколько агрессивно.

— Но ведь так и должно быть.

— А почему бы вам не назвать роман просто — «Врач на перепутье»? Это элегантно, сдержанно, объективно и в конечном счете ново.

— Великолепно, друг мой! Да, чтобы придумать такой заголовок, нужно образование. Могу я его использовать?

— Используйте на здоровье.

— Отлично. Я подарю тебе один экземпляр и подпишу его собственной рукой. Книга будет называться «Врач на перепутье, или Основания разума в эпоху глупости. Философский роман Эрнста Эша».

— Скажите, а откуда этот врач узнал, что один из раненых — католик, другой — протестант, а третий — атеист?

— Э-э… я об этом как-то не подумал. Но… их привезли в сознании. Он выясняет это, заполняя их карточки.

— По-вашему, тяжелораненый солдат скажет врачу, что он атеист?

— Почему бы и нет?

— А вы когда-нибудь были тяжелораненым?

— Я? Нет. Разве это имеет какое-нибудь значение?

— Нет, не имеет.

«Дорогой Тайхман, меня навестили ваши друзья Хейне и Штолленберг и рассказали мне о вашем состоянии. Я рад, что вы более или менее оправились от ран, и надеюсь, что скоро будете совсем здоровы. Я тоже здоров, за исключением того, что в будущем мне придется диктовать все, что я захочу написать, моей жене (по крайней мере, люди, с которыми я переписываюсь, смогут теперь прочитать мои письма). Когда вас выпишут из госпиталя, возможно, пошлют во Фленсбург. Пожалуйста, по пути туда посетите Берлин и навестите меня; мы с женой будем очень рады вас видеть. Желаю вам скорее поправиться и с дружеским приветом — ваш Вегенер».

Тайхман долго ломал голову, стоит ли ему отвечать на письмо. В конце концов он решил, что это не к спеху.

Кёхлера выписали — его кровать стояла пустая. Время от времени приходили письма от Штолленберга и Хейне.

Они какое-то время торчали в Гамбурге, а потом получили приказ отправляться в Бремерхафен, где формировалась новая флотилия. Они писали, что в январе получат официальное направление в Морскую академию.

Однажды Тайхмана посетил Бюлов. Его вкатили в палату на инвалидном кресле, ноги Бюлова были ампутированы выше колен. Друзья играли в шахматы. Тайхман обычно поддавался ему, поскольку Бюлову это доставляло удовольствие — возможно, это было единственное удовольствие, которое ему осталось. Чтобы расслабиться, они перекинулись в картишки, после чего Бюлова отвезли в его комнату.

Когда Тайхману разрешили вставать, он был настолько слаб, что еле добрался до умывальни. Через два дня он сумел доковылять до комнаты с солнечной лампой, где он должен был появляться три раза в неделю. Когда Тайхман окреп настолько, что мог гулять, он вывез Бюлова в сад.

Сад навевал тоску. Стояла поздняя осень, сад был запущенным и голым и не смог отвлечь Бюлова от грустных мыслей. Говорил все время один Тайхман, и ему показалось очень трудным поддерживать разговор. Они немного поспорили о том, что это за серый домик, из трубы которого время от времени шел дым. Бюлов утверждал, что здесь сжигают умерших и его ноги тоже сгорели здесь. Тайхман так и не сумел переубедить его. Других тем для разговора у них не нашлось. «Может быть, — подумал Тайхман, — он воспрянет духом, когда вернется домой к родным».

Тайхман уже больше не вызывал интереса у соседей по палате. К ним привезли двух летчиков, которые получили многочисленные переломы при вынужденной посадке. Один через сутки умер, а другой кричал всю ночь, день и еще одну ночь — старшая медсестра объяснила, что у них не было морфия, который к тому же вреден для здоровья, — а потом пошел на поправку.

В один из дней, когда Бюлов отказался гулять, Тайхман отправился бродить по городу и накупил подарков для своих соседей по палате. В Ренне нельзя было достать многого; зато женщин было в избытке, и они недорого брали, но он не мог их купить для раненых. Уборщицы, которые, по мнению доктора Векерлина, были частью терапии, самым бессовестным образом пользовались своей монополией и драли за свои услуги три шкуры. В результате доктор Векерлин добился прямо противоположного тому, чего хотел, — солдаты видели женщин, но подойти к ним не могли. И по мере того как цены росли, они становились все более беспокойными.

Наконец, наступило Рождество. За несколько дней до него прибыли рождественские подарки, которые распределили между больными. Тайхман получил три пакета — один от Штолленберга, другой — от Хейне и третий — из Берлина. Это был очень красивый пакет, завернутый в бумагу с узором из еловых веточек и перевязанный золотыми лентами. В нем лежало письмо, которое, судя по построению фраз, было продиктовано Вегенером. Он снова приглашал Тайхмана в гости; они с женой желали ему счастливого Рождества и всего наилучшего в новом году.

Бюлова решили отправить в Германию, срок отъезда был назначен на 23 декабря. В пять утра сестра Берта обнаружила его лежащим на полу у своей кровати. Он перерезал себе горло лезвием бритвы. Но доктор Векерлин зашил рану и сделал Бюлову переливание крови.

На тумбочке Бюлова лежало письмо, адресованное Тайхману. Тайхман некоторое время раздумывал, что ему делать с этим письмом — приписки «вскрыть только после моей смерти» на нем не было. До вечера Бюлов не пришел в себя, и доктор Векерлин сказал, что ничего больше не сможет для него сделать. Тогда Тайхман вскрыл письмо. Бюлов писал, что самоубийство для него — единственный выход; он потерял не только ноги, никто больше не будет относиться к нему как к мужчине. В конверт было вложено письмецо, адресованное фрейлейн такой-то. Тайхман решил пока не отсылать его.

Было объявлено, что утром 24-го госпиталь посетит генерал медицинских войск. Всех разбудили в шесть утра. Француженки отполировали пол в палате до зеркального блеска. Больным сменили простыни, а на некоторые тумбочки поставили горшки с кактусами. Главный терапевт велел передать пациентам, чтобы они умылись, побрились и причесались особенно тщательно.

Лежачих больных побрили еще вечером. Врачи полагали, что до десяти часов генерал не появится, скорее всего, он приедет после обеда. В этом случае, решили они, лежачих больных надо будет побрить еще раз.

Незадолго до восьми часов в палату вошел главврач и остался недоволен артистическими гривами некоторых пациентов. Пригласили парикмахера, и он остриг обросших. Доктора тоже привели себя в порядок; в свежевыстиранных белых халатах они стали похожи на учеников парикмахера. Они переходили от кровати к кровати, запоминая названия болезней, которыми страдали пациенты, на немецком и латинском языках. Медсестры щеголяли новыми фартуками; по случаю приезда начальства Берта надела бюстгальтер.

Тайхман лежал в кровати до девяти часов. Когда он вставал, в палату прибежал ассистент терапевта и сказал ему:

— Может, ваша светлость, наконец, встанет?

— Слушаюсь, господин доктор, — ответил Тайхман.

Доктор терпеть его не мог из-за того, что он служил во флоте. Вот такие были в этом госпитале врачи.

Тайхман добрался до умывальни и увидел, что кто-то занимается с уборщицей, лежащей на столе. Мужчина страшно рассердился; Тайхман, очевидно, явился в самый неподходящий момент. Он только собрался сказать: «Не психуй, дядя», — как увидел, что это Эш.

— Не обращай на меня внимания и начни снова, когда я умоюсь, — произнес Тайхман.

Эш заявил, что все это пустяки, он просто хотел попробовать, ведь, в конце концов, завтра Рождество. Потом он стал спорить с уборщицей по поводу денег; он хотел заплатить ей по минимуму, поскольку им помешали, но она заявила, что об этом надо было позаботиться заранее. Эш сказал, что сегодня все равно никто не воспользуется ее услугами. После этого он надел китель и удалился.

Умывшись, Тайхман снова лег. Эш тоже улегся в постель. Он объяснил Тайхману, что для того, чтобы иметь суждение, надо испытать в жизни все. Так что он имел дело с уборщицей из чисто исследовательских соображений. Зато теперь он знает: француженки — самые настоящие свиньи. И что самое удивительное, она очень хорошо знает немецкий. Он не может понять, как это ей удалось выучить немецкий, ведь для латинской расы это очень трудный язык. Впрочем, образованных галлов всегда тянуло к германцам, поскольку сами они имели весьма поверхностные знания; нет, они не были тупицами, просто вырождались, и им не хватало глубины. Потом он завел разговор о Ромене Роллане.

Генерал не появился ни в десять, ни в двенадцать, ни после обеда; он вообще не приехал, но велел передать, что будет завтра.

По случаю Рождества в госпитале украсили елку. Больные спели «О рождественская елка», католический священник и протестантский пастор произнесли краткие речи, а Эш тем временем читал «Миф двадцатого века» Розенберга. Он держал книгу так, чтобы ее все видели. Потом все спели «Тихую ночь», и празднование завершилось.

25 декабря Бюлов на несколько минут пришел в себя. Вечером он был в сознании целых полчаса. Врачи сказали, что он выживет.

А потом приехал генерал. Он появился ровно в десять на следующий день после Рождества. Напрасно прождав его накануне, врачи оказались совершенно неготовыми к его приезду.

Генерал был очень снисходителен. Он находился уже в середине палаты, когда кто-то наконец догадался крикнуть «Смирно!». Но он предпочел этого не заметить. Опомнившись, весь медицинский персонал забегал. Но генерал почти не обращал внимания на врачей, говорил спасибо после каждого доклада и быстро шел мимо кроватей. Он остановился только один раз, увидев пациента, сидевшего на кровати прямо, как стрела. Он спросил, почему тот так сидит, и, когда ему объяснили, покраснел. В довершение ко всему больной через мгновение, безо всякого стыда, громко крикнул, что закончил. Сестра Лизбет за спиной генерала тайком вынесла из палаты судно.

Закончив обход, генерал прочистил горло и хриплым голосом произнёс:

— Желаю вам веселого Рождества.

Это всем очень понравилось; солдаты хотели поблагодарить его и пожелать ему того же, но устав не позволял этого. Устав запрещал военнослужащим благодарить старших по званию в словесной форме и предписывал им в этих случаях вставать по стойке «смирно». И больные вытянулись в струнку на своих кроватях.

Через два дня Тайхман смог уже немного поговорить с Бюловом. Потом он спустился в сад и сжег его письма. Позже он снова зашел к Бюлову и сказал, что в домике, о назначении которого они поспорили, сжигали грязные бинты. И Бюлов ему поверил.

Глава 11

Они слышали много хвалебных отзывов о Военно-морской академии в Фленсбурге-Мюрвике. Говорили, что преподавателями здесь служат лучшие офицеры флота; с курсантами обращаются по-человечески и дают возможность продемонстрировать, что у них под шляпой есть мозги.

Вот при каких обстоятельствах Тайхман получил первое взыскание.

По прибытии в академию их встретил у лестницы мичман, который сообщил им, где находятся их комнаты. Штолленберга он отправил в восточное крыло здания, где размещалась вторая рота, а Тайхмана и Хейне — в западное; они были приписаны к третьему взводу первой роты. Тайхман поселился с пятью другими курсантами. У них была своя гостиная, спальня и общая ванная с другой комнатой, где должен был жить Хейне. Когда Тайхман перекладывал свои вещи в рундук, дверь открылась, и кто-то заорал:

— Мне нужен один человек!

Тайхман вышел. В комнате горел свет, а в коридоре было темно, и Тайхман не сразу разглядел, кто его зовет. В результате голос продолжал греметь. Насколько понял Тайхман, ему было велено доложить о своем прибытии с упакованным рюкзаком.

— Я научу тебя, как приветствовать старших по званию. Я — лейтенант Виссман. Запомни это.

Тайхман запомнил бы лейтенанта и без этого. Но прежде чем он отправился снова упаковывать рюкзак, Виссман велел ему явиться к нему в комнату, ведь он звал одного человека. Тайхман прошел в комнату Виссмана, находившуюся в конце коридора, и обшил картонными панелями окна. Потом он надел рюкзак и доложил Виссману о своем прибытии. И снова лейтенант заорал:

— Ты все свои вещи сложил в рюкзак?

— Да, господин лейтенант.

— Вам нельзя доверять. Лучше я сам проверю.

Тайхман отнес рюкзак в свою комнату, Виссман пошел вместе с ним. Он велел открыть рундук, который оказался пустым.

— Твое счастье, что он пустой, а то получил бы взыскание в первый же день. А теперь бери рюкзак и сделай три круга вокруг академии. Ровно через три минуты ты должен быть здесь.

Тайхман забросил рюкзак за спину и выбежал из комнаты. Но он не собирался нестись сломя голову, чтобы уложиться в те три минуты, которые дал ему господин Виссман. Он не спеша обошел вокруг академии. Когда он появился в коридоре, лейтенант снова встретил его криком:

— Беглым шагом ко мне, или получишь взыскание!

Лицо Виссмана было красным от ярости. Между большим и указательным пальцами он держал лезвие бритвы, которое поднес к носу Тайхмана.

— Это еще что такое? Ты можешь объяснить мне, что это такое?

В ванной комнате каждому курсанту была отведена маленькая деревянная полочка для туалетных принадлежностей. Тайхман собирался объяснить Виссману, что не знал об этом, но лейтенант не дал ему сказать ни слова:

— Ты отъявленный лгун, как я вижу. Ну хорошо, парень, ты у меня узнаешь, где раки зимуют. Еще один круг.

Тайхману пришлось сделать три круга, поскольку он бежал слишком медленно. Наконец, лейтенант разрешил ему распаковать вещи. Но теперь ему не понравилось, что он сделал это слишком медленно.

— Упакуй все снова, — заорал он, — и сделай еще один круг.

— Больше не побегу, — заявил Тайхман, — я устал.

Этот разговор происходил в дверях, и курсанты из других комнат все слышали.

Виссман ни разу еще не получал такого ответа. На мгновение он растерялся, а затем произнес дрожащим, но очень мягким голосом:

— Понимаешь, что ты сейчас сделал?

— Да, господин лейтенант. Я отказался выполнить приказ. Но я только что выписался из госпиталя и не собираюсь делать то, от чего снова могу очутиться на больничной койке.

— Что ты собираешься или не собираешься делать, никого не интересует. А как ты оказался в госпитале?

— Я был ранен.

— Ах, ты был ранен. Тогда разреши задать тебе один вопрос — почему не носишь нашивку о ранении?

— Она пришита к моему бушлату, а бушлат лежит в рюкзаке.

— Ах вот в чем дело. А разве ты не знаешь, что должен явиться к офицеру на доклад в повседневной форме одежды?

— Я этого не знал.

— Так вот, теперь знай. Более того, повседневная форма включает в себя все нашивки и награды. Я что, по запаху должен догадываться о твоем ранении? Тем не менее, я доложу о твоем поведении ротному.

Позвонил гонг к обеду.

В столовой всех заставили стоять целых пятнадцать минут. Затем появился офицер, прошел вдоль столов, проверил у некоторых курсантов ногти, отослал двух из них остричь их, подошел к своему стулу, стукнул по нему деревянным молотком и сказал:

— Садитесь.

Курсанты сели и принялись есть. На обед был подан свекольный салат, хлеб и засохший сыр.

На следующее утро Тайхман явился к командиру роты и получил выговор.

Вот как он получил второе взыскание.

Командир роты произнес речь, приветствуя новых курсантов. Это был массивный мужчина с жирными щеками; издали его сияющее лицо напоминало лица ангелов на картинах Рафаэля, если не обращать внимания на лысину, красовавшуюся на макушке его головы. Он начал свою речь так: «Господа, некоторые из вас прибыли из Франции, но если вы думаете, что для того, чтобы стать хорошим моряком, надо не менее семи раз переболеть гонореей, то ошибаетесь. Я скоро женюсь… Здесь нет ничего смешного, черт побери. Между моей женитьбой и тем, что я сказал до этого, нет никакой связи. Конечно же нет… В любом случае вы скоро разучитесь смеяться. Это не относится к женитьбе… Я запрещаю вам неправильно истолковывать мои слова… Я просто хотел напомнить вам, что вы должны постоянно готовить себя к будущему браку; ведь вам тоже когда-нибудь придется жениться. Нет-нет, слово „придется“ не подходит… Вы женитесь, только если захотите, если достигнете необходимой для этого зрелости… Да, господа, офицеры военно-морского флота должны быть чисты телом и душой. Для морского офицера брак — это единственная, уникальная возможность иметь детей… Прошу вас прекратить глупый смех. Я этого не потерплю. Вы еще просто дети. Вы не созрели до серьезного разговора. Я это запомню… Я имел в виду, конечно, что брак — это единственная возможность для офицерских жен иметь детей… Здесь, в Фленсбурге, много прекрасных женщин…» В конце речи он три раза произнес «Хайль Гитлер!».

Нельзя сказать, чтобы Тайхман смеялся громче всех, но ротный запомнил его бас, кроме того, он стоял в конце строя, а ротный уже знал его. И Тайхман получил взыскание.

В тот же день в комнату, где он жил, зашел мичман Рамер, курсант-второгодок, и обменял свой КМП, вместе с инструкцией о том, как его использовать, на две пачки сигарет. КМП назывались коробки с морскими призами и означали девиц, которые посещали танцы в Морской академии. Эти девицы высоко здесь ценились, поскольку их было слишком мало. Их передавали от одного курса к другому, но они не становились от этого моложе. Рамер с большой выгодой торговал своими КМП, поскольку Бог обидел его внешностью. Он напоминал карлика с большим обрюзгщим лицом и мясистым курносым носом; рот его походил на рот головастика, а волосы — на стерню. Когда он шел, создавалось впечатление, что ему надо чем-то уравновесить свою голову, чтобы она не упала на землю.

У мичмана были также записи речей ротного.

— Перед слушателями каждого курса, — сказал Рамер, — командир произносит одну и ту же речь, и всегда бывает очень интересно следить за ней по тексту, который вы держите в руках, и отыскивать ошибки, которые он делает, произнося свои три обязательные речи: первую — перед новобранцами, вторую — при производстве курсантов в мичмана и третью — перед разъездом выпускников после последнего экзамена. — Но тексты речей никого из соседей Тайхмана не заинтересовали.

Рамер был большим занудой — убрав в карман свои КМП и инструкции к ним, он вытащил из рундука огромный том и принялся изучать вслух суахили. Он был искренне убежден, что ему суждено судьбой стать губернатором немецкой Восточной Африки, и ни на минуту не сомневался, что немецкие колонии после войны станут частью Третьего рейха. У него были и другие заскоки, отчего жить с ним было очень тяжело. Он считал себя не только будущим правителем Африки, но и человеком, умеющим пить. На самом деле он срубался, выпив всего полбутылки шнапса. Когда Рамер возвращался домой после своих питейных подвигов, соседи по комнате должны были раздевать его, засовывать под холодный душ и укладывать в постель, а он во время всех этих манипуляций регулярно блевал шнапсом. Его третьим бзиком была коллекция оружия, насчитывающая якобы сорок ружей и семьдесят три пистолета. К несчастью, ему пришлось оставить ее дома. И соседи по комнате должны были каждый день выслушивать сожаления Рамера по этому поводу.

— Мы уже встречались с вами, — сказал ротный, когда Тайхман явился к нему на следующий день. На этот раз он получил строгий выговор.

А вот как Тайхман получил третье взыскание.

Он нарушил традицию, а без традиции существование Морской академии было бы немыслимым.

Традиции были связаны с различными типами кораблей. Все зависело от того, на каком из них проходил службу преподаватель тактики. Если он служил на линкоре, то становым хребтом немецкого флота были линкоры; если же он служил на торпедном катере, то хребтом флота были катера, то же самое можно было сказать и об эсминцах. Но никто из преподавателей не служил на подводных лодках. Поэтому в заданиях по тактике разведывательный патруль всегда состоял из нескольких линкоров, авианосцев, крейсеров и дюжины эсминцев. Преподавателей ни в малейшей степени не смущало то обстоятельство, что в то время немецкий флот имел только два небольших линкора, три или четыре крейсера и совсем не имел авианосцев.

Командир взвода, в котором служил Тайхман, чувствовал себя в этой обстановке как дома. Его хобби был морской этикет, поведение по отношению к старшим по званию и тому подобное. Много времени он уделял изучению таких вопросов, как, например, знакомство двух семейных пар. Как в подобной ситуации следовало представлять супругов, если неизвестно, какая из дам старше? Иногда преподаватель приводил в класс свою жену, и курсанты учились целовать ей руку.

Другим его увлечением была форма. Курсанты должны были одеваться в соответствии с традицией. На брюках должна была быть стрелка, о которую легко порезаться, а когда они станут мичманами, должны будут носить жестко накрахмаленные белые воротнички. В таком одеянии мичманы два раза в неделю обучались обращению с голландскими винтовками. Традиция также запрещала носить на дежурстве открытые туфли; нужно было надевать офицерские ботинки со шнуровкой. Кроме того, выходя в город в шинели, следовало надевать узкий белый шарф. Что надевать — бушлат или шинель, решал командир гарнизона; его приказ был законом, вне зависимости от того, шел ли на улице дождь, или сияло солнце.

В одно теплое субботнее утро Тайхман вышел в город без бушлата. Но командиру гарнизона в этот день было холодно, и он велел всем курсантам надеть бушлаты. Тайхман явился к ротному и получил один день гауптвахты.

Они стояли у дома Вегенера, Хейне нажал кнопку звонка.

20 апреля их произвели в мичманы. Специальным поездом они отправились в Берлин, чтобы послушать речь Верховного главнокомандующего. Первую ночь в Берлине они провели в ночном клубе. На следующее утро прошли строевым маршем в Спортпалас, где выслушали речь фюрера и по приказу командиров кричали «Хайль». После обеда они смотрели «Юлия Цезаря» — ради одного этого стоило приехать в Берлин. Потом, вооружившись тремя букетами, они отправились в Далем. Их пригласили к обеду.

Тайхман очень боялся этой встречи. «К черту это все», — сказал он себе. Силы его иссякли. Он не ответил на письма Вегенера и не поблагодарил его за рождественскую посылку, и это было еще не самое страшное. Если бы он мог сказаться больным!

Это был не просто страх, это было отчаяние. «Я — идиот», — сказал он себе, но это не помогло. Надо взять себя в руки, приказывал он себе, но в коленях ощущалась противная дрожь, дышалось с трудом, а лицо было мокрым, хотя вечер выдался прохладный и ветреный. Точно такие же муки он испытывал, когда пошел в школу. Он шел туда со страхом, весь дрожа, поскольку оказался слабым учеником и успел уже отведать розги. Он вспомнил, как молился тогда, чтобы избавиться от страха и не думать о том, что его ждет. Но теперь это не помогало.

Тайхман пытался следить за разговором друзей, обсуждавших спектакль, и неожиданно вспомнил одну фразу оттуда: «Из всех чудес всего необъяснимей мне кажется людское чувство страха».[5]

Он обрадовался, что вспомнил эти слова, и решил проверить, может ли произнести их по-английски. Да, он помнил, как они звучат по-английски, и начал произносить эту фразу попеременно — то на английском, то на немецком. Тайхман повторял ее про себя до тех пор, пока они не дошли до дома Вегенера. Тут уж и Шекспир не мог ему помочь — Тайхман почувствовал себя несчастным и нелепым. Он разозлился на Хейне за то, что тот позвонил Вегенеру, не посоветовавшись с ним. Но ему пришлось подавить свой гнев. Теперь одна надежда на Штолленберга, он гораздо тактичнее Хейне.

Зуммер открыл замок на садовой калитке. Хейне распахнул ее. Проходя через сад, они миновали куст сирени; Тайхман увидел, что букет в его руках был того же цвета, что и куст, и решил, что, если во время приветствий возникнет какая-нибудь неловкость, скажет что-нибудь по этому поводу.

У дверей их ждала женщина. Когда они подошли ближе, она оказалась совсем молодой девушкой, которая, очевидно, отрабатывала свой год обязательных работ. Они оставили фуражки, перчатки, кортики и ремни в прихожей и сняли бумагу, в которую были завернуты цветы. И тут перед ними предстала фрау Вегенер. Тайхман не смотрел на нее, но знал, что она здесь. Он смял бумагу и на мгновение задержал в руке, словно не желая с ней расставаться.

На ней была белая шелковая блузка, застегнутая до самого верха, черная юбка и широкий винно-красный пояс. Сначала она поздоровалась с Хейне и Штолленбергом, а потом повернулась к Тайхману. Он поклонился ниже, чем его друзья, и не спешил выпрямиться — так ему не надо было смотреть в ее глаза. Ее рука оказалась маленькой и необычно теплой, а ногти острижены короче, чем раньше. Он не произнес ни слова. Штолленберг, на чей такт он так рассчитывал, как обычно, покраснел и произнес:

— Наверное, я должен сказать, что эти цветы не из вашего сада.

Фрау Вегенер рассмеялась и сказала, что Тайхману трудно было бы нарвать эту сирень в их саду, ведь сейчас еще совсем светло, а куст для него несколько высоковат.

— Да, но Тайхман умеет хорошо лазать, — заявил Хейне.

Глупее ничего нельзя было придумать, решил Тайхман; он готов был разнести весь дом на куски и поклялся себе, что никогда в жизни не окажется больше в такой ситуации.

Их пригласили в комнату, где стояло фортепьяно, а стены украшали пейзажи. В углу висел портрет Брамса. Фрау Вегенер открыла раздвижную дверь, и Тайхман услышал, как она сказала:

— Пришли твои молодые друзья.

Дальше он ничего не разобрал.

— Мой муж сейчас выйдет, — сказала фрау Вегенер, вернувшись в комнату, и предложила им садиться.

Разговором завладел Хейне. Они курили сигареты — Тайхман так и не решился закурить — и пили коньяк из маленьких рюмочек, в которых он был похож на жидкое золото. Фрау Вегенер не курила, но сказала, что ей нравится запах табака. Она обращалась со всеми гостями с одинаковым радушием и очень облегчила положение Тайхмана, ведя себя так, словно они виделись первый раз в жизни. Он никак не мог понять — то ли она такая хорошая актриса, то ли он стал ей совершенно безразличен. В любом случае она очень хорошо играла свою роль, так хорошо, что ему показалось, что перед ним совсем незнакомая женщина. Он решил, что она слишком облегчает ему жизнь, и один раз, когда она громко расхохоталась, его вдруг охватил приступ гнева. Но когда он взглянул на нее, его гнев тут же улетучился.

Вегенер был одет в темно-синий штатский костюм, очень похожий на морскую форму, и курил трубку. Тем не менее, он очень сильно изменился — темные очки делали его совсем другим человеком.

— Ну, Тайхман, как жизнь?

Тайхман подошел к нему и, протянув руку, заметил, что рукава его пиджака — пустые. Он с трудом сглотнул, почувствовал, что колени у него подгибаются, и напряг мышцы ног, чтобы не пошатнуться. Он не знал, что делать, и вспыхнул от беспомощности. Он приготовился ко всему, но только не к этому.

Но не успел он допустить еще одну неловкость, как между ними оказалась фрау Вегенер, которая сказала:

— Когда же, наконец, твой слуга научится завязывать галстук! — Она вытащила трубку изо рта мужа, протянула ее Тайхману и подтянула галстук. Она оказалась неожиданной союзницей.

— Да, господа, — произнес Вегенер, — мне пришлось завести слугу. И это замечательно, ведь теперь я ничего не могу делать сам. — И Тайхману: — Раз уж у вас оказалась моя трубка, набейте ее, пожалуйста. А то, когда я набиваю ее сам, табак сыплется на пол, а моя жена этого не любит.

— Вот там, на столике, все необходимое, — сказала фрау Вегенер.

Тайхман утрамбовал табак большим пальцем и вставил трубку в рот Вегенера.

— А теперь расскажите мне, — попросил Вегенер, — что с вами все это время делали в любимом роде войск кайзера? — Все это было произнесено шутливым тоном.

Тайхман рассказал о своем пребывании в госпитале и поблагодарил за рождественскую посылку; при этом он старался не смотреть на фрау Вегенер. Пока он рассказывал, ему пришло в голову поведать об оригинальном способе лечения, изобретенном доктором Векерлином, но он понимал, что здесь это совершенно не к месту и отдает ребячеством, а кроме того, не мог подыскать нужных слов. А когда фрау Вегенер вышла на кухню, у него пропало всякое желание затрагивать этот аспект госпитальной жизни.

Их угостили настоящим довоенным обедом. У фрау Вегенер ферма в Эберсвальде, так что они могут есть с чистой совестью, сказали им. Фрау Вегенер вытащила трубку изо рта мужа и кормила его со своей тарелки. Мичманы ели медленно. Когда они пили за здоровье хозяев, фрау Вегенер поднимала два бокала.

После обеда завязался оживленный разговор, главным образом между Вегенером и Хейне. Несмотря на присутствие фрау Вегенер, которое сначала очень мешало Тайхману и отвлекало его, хотя она просто сидела рядом и не произносила ни слова, — он должен был признать, что разговор увлек его. Тайхман поразился, как много знает Хейне о флоте; он знал такие вещи, о которых никогда не упоминал даже в кругу своих близких друзей. Как и следовало ожидать, он критиковал — критиковал практически все, что считалось на флоте священным. Его высказывания были остроумными и резкими, а когда он перегибал палку, Вегенер, до этого спокойно слушавший, поправлял его. Тайхман был поражен и слегка шокирован, обнаружив, что оценки Вегенера почти во всем совпадали с оценками Хейне, ибо, когда тот с иронией, прикрывавшей цинизм, заговорил о духе, царившем в Морской академии, Вегенер сказал:

— Будьте же справедливым, Хейне. Все эти разговоры о флотских традициях, с которыми там так носятся, имеют психологическое основание — комплекс неполноценности. Посудите сами: в стране, где веками тон во всех военных вопросах задавала армия, которая действительно имеет крепкие традиции, вновь созданному образованию, каким является флот, не так-то легко было найти свое место. Во времена кайзера флот возник слишком быстро. Было сделано все, чтобы он стал популярным в народе. В те дни критика флота приравнивалась к государственной измене. В интеллектуальном отношении Тирпиц был на голову выше армейских генералов. Я не хочу сказать, что его идеи касательно внешней политики были разумными, но думаю, что это был единственный выдающийся ум в нашем флоте, включая и настоящее время. Почитайте его мемуары, и вы это поймете…

— Я читал, господин капитан, — произнес Штолленберг чересчур поспешно и тут же покраснел, хотя Вегенер не мог этого видеть.

— Ну, тогда вы это знаете. А после отречения кайзера от флота остались рожки да ножки. Мятеж и его последствия заставили людей забыть его победы во время войны. И правильно: офицер, которому отказываются подчиняться его люди, — не офицер, вне зависимости от того, какие причины породили мятеж. Достаточно уже того, что они взбунтовались…

— Но, господин капитан, — перебил Хейне, — разве вы не знаете, что в академии об этих вещах даже не упоминают? По крайней мере, до сих пор…

— А они и не будут упоминать, мой мальчик, в мое время об этом тоже не говорилось. Но этот мятеж бросил тень на весь офицерский корпус императорского флота. Кайзер ушел. Офицеры флота оказались предоставлены самим себе. Их армейские коллеги придумали ложь — я извиняюсь, но другого слова не подберешь. Я имею в виду миф о том, что армия была «непобедима на полях сражений». Кстати говоря, эту формулу придумал Эберт, но генералы с радостью ее подхватили. И адмиралы вторили им — немецкий флот был «непобедим в открытом море». Армейские чины хвастались победами под Танненбергом, Верденом и Исонзо, а флотские — победами у мысов Коронель и Скаггеррак, а также Веддингеном. Это было начало флотской традиции, которую до сих пор пережевывают в академии. Проиграв войну, офицеры флота занялись историей и обнаружили принца Адальберта и великого курфюрста. То, чего они не смогли найти в архивах, придумали сами; любой германец, когда-либо поднявшийся на корабль, стал великим морским гением. Да, именно такой историей и живут в академии. Они развесили по стенам портреты наших великих героев-моряков и выставили в стеклянных витринах «самые лучшие корабли в мире». Причина всего этого кроется в комплексе неполноценности. А это и вправду комплекс, поскольку немецкие моряки всегда уступали другим. Англичане нас за моряков не считают; мы всегда оказывались побежденными, но то, что можно было сделать с нашими незначительными силами, мы делали.

— Большинство морских офицеров, — сказал Хейне, — выслушав вашу речь, сказали бы, что вы «гадите в собственном гнезде».

— Вот это я и называю комплексом неполноценности — люди, которые не выносят критику, не имеют права командовать. Может быть, вы удивлены, что я говорю такие вещи, но я теперь в отставке, а вы, ребята, критики не боитесь.

Вегенер рассмеялся, а за ним рассмеялись и все остальные, но смех этот был натянутым. Фрау Вегенер наполнила рюмки. Они пили искристое, слегка терпкое мозельское, и, быть может, от него Штолленберг так расхрабрился, что спросил Вегенера, неужели нынешние руководители флота так ничему и не научились?

— На этот вопрос, — сказал Вегенер, — могу дать вам еретический ответ. Боюсь, что не научились.

— Мне кажется, — заметил Хейне, — что во главе немецкого флота не всегда стояли умные военачальники.

— Здесь, Хейне, вы опять несправедливы. Не следует забывать, что мы всегда в численном отношении уступали англичанам. А это означает, что любой командир корабля, какого бы он ни был ранга, не говоря уж о командире эскадры, знает, что не имеет права рисковать. Потеря одного большого корабля означает непоправимый удар по всему флоту. У англичан же совсем другое дело…

— А как же «Бисмарк», господин капитан?

— Погодите минутку. Я еще скажу об этом. По моему мнению — а я уверен, что никто не будет всерьез возражать против этого принципа, — маленький флот в начале войны не должен участвовать в боевых действиях против противника, значительно превосходящего его в силе. Я полагаю, что во время Первой мировой войны адмиралтейство поступило совершенно правильно, оставив флот в резерве до тех пор, пока он действительно не понадобился. После войны его резко критиковали за это решение, некоторые даже утверждали, что оно привело к ноябрьской революции. Что же получилось? В этой войне, чтобы избежать обвинения в повторении прежней ошибки, адмиралтейство посылает в море линкор «Бисмарк» в сопровождении одного-единственного крейсера, хорошо при этом зная, что противник превосходит нас в силе по крайней мере в пять раз. Это правда, что «Бисмарку» не повезло, когда торпеда попала ему в руль, но, скажу вам откровенно, было большой ошибкой посылать его в море до того, как войдет в строй «Тирпиц». Поскольку теперь надводная война нами уже проиграна, все, что нам осталось, — это подводные лодки, а в долгосрочной перспективе это совсем не много — нельзя выиграть войну на море, имея только один класс кораблей. Я знаю, что разрушаю ваши иллюзии.

— Только не мои, — вставил Хейне, но Вегенер его не услышал:

— Но лучше, если это сделаю я, а не другие, которые только и ждут что нашего поражения, которые нас ненавидят…

— Вегенер умен, — сказал Хейне по дороге домой, — но в этом вопросе он меня слегка разочаровал.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я хотел бы узнать, что он думает по поводу теперешней войны.

— Все равно, он молодец, — сказал Тайхман, а в глубине души, может, оттого, что выпил, он радовался, что их визит завершился обсуждением военных вопросов. «И чего это я так боялся?»

— Он очень хороший человек, — произнес Штолленберг. В темноте не было видно, покраснел он или нет, хотя произнес эти слова с воодушевлением. И всю дорогу домой продолжал говорить с тем же воодушевлением.

— А мне больше понравилась его жена, — заявил Хейне и принялся насвистывать песенку.

Вот при каких обстоятельствах Хейне получил первое взыскание.

Историю военно-морского искусства преподавал у них офицер императорского флота, маленький человечек с козлиной бородкой и накрахмаленным воротничком. Он принимал участие в битвах у мыса Коронель и у Фолклендских островов, и воспоминания о них стали для него пищей на всю оставшуюся жизнь. В течение полугода он четыре раза рассказывал курсантам об этих сражениях и о своем участии в них.

Кульминацией его рассказа была гибель корабля, на котором он служил старшим офицером. Уцелевшие моряки, оказавшиеся в воде, начали петь «Германия, Германия превыше всего». Тогда он велел им прекратить пение — надо беречь силы. И для него было большой наградой услышать, как моряки передавали друг другу приказ старшего офицера: прекратить пение!

Три раза мичманы выслушали эту историю молча, из уважения к сединам старого моряка. Но когда он завел ее в четвертый раз, Хейне, сидевший на последнем ряду, выкрикнул:

— Почивай в мире!

На мгновение лектор замолчал, словно решил последовать совету Хейне. Но тут сосед Герда, полный добрых намерений, произнес:

— Ну хорошо, спой нам снова.

Историк не расслышал этих слов, но не мог игнорировать раздавшийся смех. Он решил, что смеются над словами Хейне, и велел ему встать и объяснить, что тот хотел сказать своими словами? Хейне ответил — он хотел сказать, что они слышали эту историю уже несколько раз.

— О немецких моряках-героях можно говорить бесконечно.

— Я так не думаю, господин профессор, — возразил Хейне. — Называть этих людей героями — большое преувеличение, ведь их храбрость оказалась бесполезной.

Не успел еще преподаватель прийти в себя от шока, как Хейне пустился в рассуждения об «экономике храбрости», как он это назвал. Он начал с войны 1870 года, с так называемого смертельного рейда Мар-ла-Тура, когда немецкая кавалерийская бригада получила приказ взять штурмом артиллерийскую позицию французов. После ее взятия от целой бригады осталось всего два человека. Книги по истории называли это победой немцев. По мнению Хейне, немецкий генерал, отдавший приказ о штурме, должен был быть отдан под трибунал. Но еще более впечатляющим примером храбрости подобного рода является Лангемарк. Хейне предположил, что обстоятельства этого сражения известны всем, хотя он сам не знает, какова судьба генерала, который велел необученным добровольцам атаковать хорошо замаскированного врага на местности совершенно неподходящей для такой атаки. И здесь поражение было представлено как победа — вероятно, потому, что атакующие пели «Германия, Германия превыше всего». Таким образом, нет ничего глупее, чем петь, штурмуя позицию врага или оказавшись в воде после гибели корабля. Не менее глупыми кажутся ему и другие традиционные способы героической гибели — со знаменем в руках и тому подобное. Более того, ему никак не верится, что добровольцы Лангемарка умирали со словами немецкого гимна на устах. Погибающие в бою не поют. Он видел, как умирают люди, — и если они что-нибудь и произносят перед смертью, то по большей части проклятия.

Историк военно-морского искусства побелел.

— Да, господин курсант, большинство из них просто ругались. Молодой парень, которому было всего восемнадцать лет, дважды крикнул «Мама!», а потом утонул. Так тоже бывает. Кое-кто вспоминает о Боге. Некоторые, плавая в воде, кричат «Помогите!», хотя прекрасно понимают, что помочь им некому. Вполне возможно, что я тоже буду звать на помощь, понимая, что сейчас утону, и я не знаю, господин курсант, что будете делать вы, когда горло у вас забьет солью, и вы поймете, что комедия окончена. Впрочем, сомневаюсь, чтобы вы запели «Германия превыше всего». Хотя бывают случаи, что человек начинает петь, чтобы поддержать в себе мужество.

Хейне сел на место.

— Тем не менее, я доложу о вашем поведении командиру.

— Благодарю вас за это «тем не менее», господин профессор. Я знаю, что традиция требует, чтобы вы доложили о моем поведении.

— Нет, я делаю это по другой причине, — возразил историк и попытался объяснить, что заставляет его подвергнуть Хейне взысканию. Но никто ничего не понял.

На следующий день Хейне получил выговор от командира роты.

Вот как Хейне получил второй выговор.

В день экзамена ротный разбудил курсантов в 4 утра, для того чтобы дать им возможность получше подготовиться к знаменательному событию. Но вместо того чтобы углубиться в чтение учебников, большинство курсантов, рассвирепевших оттого, что их вытащили из кровати в такой ранний час, принялись пить. Одним из них был Хейне. Он и его соседи по комнате стали опустошать бутылки, которые хранили для прощального вечера. Они занимались этим три часа, и Хейне так усердно прикладывался к бутылке, что к 7 часам был уже совершенно пьян. Однако он поспорил с соседом по комнате, что встанет на стул и выпьет целую пинту рома, не отрывая бутылки от губ. И он выиграл пари. Но он не привык пить на пустой желудок и за десять минут до начала экзамена не мог пройти по прямой. Первый час посвящался письменному экзамену по астрономической навигации. Хейне в своем взводе лучше всех знал математику, но в нынешнем его состоянии об экзамене не могло быть и речи. Соседи по комнате обращались к нему за помощью, но он ничего не соображал. Он не мог сказаться больным, поскольку в лазарете сразу же узнают, в чем дело. И тут Рамеру пришла в голову прекрасная идея, что с ним вообще-то редко случалось, и к тому же он был на ножах с Хейне.

Одним из заскоков Рамера была его сестра, которая, как он никогда не уставал повторять своим друзьям, была гораздо красивее Греты Гарбо и при этом исключительно умна. К сожалению, фотографии ее у него не было. Так вот, эта сестра служила в органах гражданской администрации в Польше, и ему хотелось сделать ей подарок — преподнести что-нибудь из своей коллекции, чтобы она могла защитить свою честь и жизнь в этой далекой стране. Но он никак не мог решить, что ей подарить. Это должен был быть маленький пистолет, который помещался бы в дамской сумочке, но в нужный момент не отказал. Целую неделю он обсуждал эту животрепещущую проблему со своими соседями по комнате и курсантами из смежной комнаты. Когда Рамер в сотый раз обратился за советом к Хейне, тот не выдержал и сказал:

— Поменяйся с ней лучше лицами. Тогда даже поляки ее не тронут.

С тех пор Рамер не разговаривал с Хейне. И тем не менее, именно его идея помогла Хейне выпутаться из сложной ситуации. Штолленберг, часто заходивший к Тайхману, сказал Рамеру, что у второй роты экзамен по астрономической навигации начнется только в 10 часов. С 8 до 10 курсанты этой роты будут сдавать устные экзамены по второстепенным предметам, но это была чистая формальность, и Штолленберг, который в тот день оказался дежурным мичманом, мог на экзамен не приходить. Экзамен принимали преподаватели со стороны, не знавшие курсантов по фамилиям и просто пересчитывавшие их. Идея Рамера заключалась в том, чтобы письменный экзамен вместо Хейне сдавал Штолленберг.

Ровно в 8 часов прибыл командующий флотом. Штолленберг проверил посты, доложил и распустил их. Потом, когда адмирал слушал ответы курсантов второй роты, Штолленберг пришел на экзамен в первую роту, сел позади Тайхмана и спокойно заполнил экзаменационный лист мичмана Герда Хейне, который лежал в это время на своей койке и спал. Штолленберг закончил одним из первых. С улыбкой на лице он сдал свою работу и отправился в караульное помещение.

Тайхман, закончив писать, бросился в столовую и накупил как можно больше таблеток декстроэнергетика. Это была единственная съедобная вещь, которую можно было приобрести без талонов. Он отнес их Хейне, который проглотил их, но его желудок тут же выбросил их обратно. Потом он одним глотком выпил бутылку содовой, надеясь, что угольная кислота ему поможет, — подкрепившись таким образом, он отправился сдавать устные экзамены.

Адмирал пришел в экзаменационную аудиторию и стал проверять, что знают мичманы. То, чего они не знали, у них не спрашивали. Хейне так и не вызвали — он спрятался за большим небесным глобусом. Но, покидая аудиторию, он подозрительно громко рыгнул — сказалось действие угольной кислоты. Командир взвода увидел, что он пьян, и доложил ротному.

Хейне объяснил ему, что пропустил несколько стаканов из страха перед экзаменом — он всегда их ужасно боялся. И командир роты ему поверил.

Среди четверых курсантов из отделения Тайхмана, которые завалили экзамен и остались на второй год, был и колониальный завоеватель Рамер. Для него это был тяжелый удар. Соседи пытались успокоить его, говоря, что впереди еще много времени и ему нечего торопиться и что, пока идет война, лучше места для изучения суахили, чем Морская академия, не найти. Рамер отвечал, что он никак не может решить, из какого оружия ему застрелиться.

Все пригодные для службы на подводных лодках были автоматически записаны добровольцами в подводный флот. Штолленберг и Тайхман попали в третью флотилию подплава, а Хейне — в шестую. Они расстались в Париже; Хейне сел здесь на поезд, шедший в Лорьян, а Тайхман и Штолленберг на том же специальном поезде командования подводным флотом уехали в Ла-Рошель.

Тайхман и Розенкранц получили направление на лодку, которой командовал лейтенант Лютке, а Штолленберг — на лодку лейтенанта Венера. Но после небольшой выпивки с адъютантом командира флотилии Тайхман и Штолленберг были направлены на лодку Лютке, а Розенкранц — на лодку Венера.

Глава 12

Подводная лодка держала курс на запад.

Когда Тайхман заступил на вахту по борту, в левой четверти мигал маяк на мысе Финистерре. Через четверть часа он пропал из вида. Видны были только огни испанских рыболовецких судов; потом исчезли и они, остались только чайки. По морю шла легкая зыбь; чайки спали на волнах и в лунном свете казались неправдоподобно белыми, напоминая издалека снежки.

Моряки на мостике измучились и замерзли, но глаза их без устали вглядывались в ночную тьму. Позади них, на востоке, над горизонтом появилась бледно-зеленая полоска, и, когда она приняла желтый оттенок, старпом крикнул в люк рубки:

— Командиру — светает.

Командир поднялся на мостик. Старпом, выполнявший обязанности вахтенного начальника, доложил ему обстановку, сообщив курс и скорость лодки. Командир выслушал доклад молча. Он взял протянутый ему секстант, определил высоту звезды и спустился вниз.

Не отрывая бинокля от глаз, Тайхман спросил старпома:

— Старик всегда такой молчаливый?

— Когда никого не разносит, то да.

На мгновение наступила тишина. Потом они услышали, как позади них на палубу льется вода. Старпом обернулся и сказал:

— Доброе утро, доктор.

— Доброе утро, господа. Смешно, но я люблю делать это, когда меня не видит солнце. Я его стесняюсь, ха-ха-ха.

— Следующий раз, когда подниметесь на мостик, не забудьте, пожалуйста, сказать: «Один человек на мостике».

— Конечно скажу. А зачем это?

— Я должен знать, сколько человек находится на мостике, кроме вахтенных. На случай срочного погружения.

— Хорошо, я запомню. А теперь — один человек покидает мостик.

— А вы понятливый, доктор.

— Всегда таким был.

— Тайхман, вы могли бы и поздороваться с господином Тиммлером, — заметил старпом. — Нравится он вам или нет, но это наш военный корреспондент.

— Я его терпеть не могу, — заявил Тайхман.

— Наш шкипер тоже нас терпеть не может.

— Но мы же не военные корреспонденты.

— Не могу понять, что вы против них имеете. Тиммлер — доктор философии, а в свободное время пишет книги.

— Я ничего не имею против военных корреспондентов. Наоборот, всегда слышал о них только хорошее. Но скажите по правде — вам самому он нравится?

— Глаза бы мои на него не смотрели.

В эту минуту появилось солнце, и все вокруг мгновенно преобразилось. Тонкие, словно шелковые нити, первые нежные лучи робко поднялись над горизонтом. Постепенно они превращались в сверкающие стрелы, которые пронзали черные, как ночь, облака и поджигали их. И тут над горизонтом показался краешек огромного огненного шара; небеса запылали, чайки с криком взмыли вверх, — это из-за моря поднималось светило. Вуаль тумана, покрывавшего океан, разорвалась, и Тайхману показалось, что море дымится. Чайки парили над лодкой, расправив неподвижные крылья, словно орлы. Долгими пронзительными криками они приветствовали утро, одна из них летела прямо на лодку, расправив крылья и ни разу не взмахнув ими…

— Полный вперед. Лево руля. Открыть огонь по готовности! — крикнул старпом.

Но было уже поздно. Самолет успел сбросить бомбу. Она упала справа по борту в 10 метрах от лодки. Вахтенных на мостике окатило с ног до головы. Самолет скрылся.

На мостик выскочил командир. Старпом доложил ему о том, что произошло.

— Ублюдки! — сказал командир.

Никто так и не понял, кого он имел в виду — британцев или вахтенных. Затем он отдал команду на погружение. Командир и за ним два сигнальщика скрылись в люке; потом туда нырнул Тайхман и, наконец, старпом.

Тайхман прошел в центральный пост и занял место оператора носовых горизонтальных рулей. Справа от него сидел оператор кормового горизонтального руля. Позади стоял инженер-механик Винклер.

Матросы у клапанов балластных цистерн доложили:

— Один готов.

— Два готовы.

— Трое с обеих сторон готовы.

— Четверо готовы.

— Все пятеро готовы.

— Все клапаны готовы, — крикнул инженер в рубку.

— Заполнить цистерны, — приказал сверху старпом.

— Заполнить цистерны, — отдал распоряжение матросам инженер-механик.

Тайхман установил горизонтальный руль на отметке «полное погружение», кормовой же был установлен в вертикальное положение. Клапаны открылись, вода хлынула сначала в переднюю, а потом и в заднюю балластные цистерны. Лодка получила дифферент на нос и стала погружаться. На глубине 15 метров инженер-механик крикнул:

— Продуть балласт!

С ужасающим ревом сжатый воздух вытеснил воду из цистерн быстрого погружения. На глубине 15 морских саженей [6] Винклер выровнял лодку и доложил командиру:

— Все клапаны закрыты.

— Глубина сорок метров, — сказал командир. — Самый малый вперед. Выровнять лодку.

Инженер повторил приказ командира и с помощью дифферентных цистерн поставил лодку на ровный киль. В то же самое время он отдавал приказы оператору горизонтальных рулей. Когда лодка выровнялась на глубине 20 морских саженей, они стали работать независимо, следя за уровнем воды по манометру Папенберга, а инженер только время от времени корректировал их действия.

— Этому парню надо бы снять свои часы, — сказал командир Винклеру, показав на оператора носовых рулей.

Тайхман подумал: «Он что, опять забыл мою фамилию или просто не хочет ее произносить? Это на него похоже. Все равно, часы Вегенера я не сниму. Однако на борту лодки они мне не нужны, а когда мостик заливает водой, в них попадает влага, что для часов очень плохо, даже если они, как указано в инструкции, водонепроницаемые. Видимо, надо их периодически снимать. Но только не сейчас, поскольку этот ублюдок с лейтенантскими погонами думает, что меня можно называть „этот парень“ — этот щеголь с ухоженными ногтями и лавандовым лосьоном…»

Тайхман недооценил командира. Лютке не любили на лодке, но он был отличным подводником. Он пустил на дно множество судов общим водоизмещением более 100 тысяч тонн и хорошо знал свое дело. Экипаж знал об этом, и, хотя моряки выходили с ним в море уже в пятый раз, боялись его точно так же, как и в свой первый поход, но, тем не менее, гордились им. Они не позволяли никому критиковать своего командира и защищали его, несмотря на то что терпеть не могли его характер. Они прощали ему его недостатки — но это не приближало их к нему. Они простили ему даже то, что он велел убрать изображение Рыцарского креста, которое они, как и все экипажи, чьи командиры получали этот крест, нарисовали на рубке своей подлодки. Но когда команда поздравляла Лютке с этой наградой, он спросил: «А вы какое имеете к этому отношение? Я приказываю убрать эту птицу с моей лодки. Я что-то не помню, чтобы награду получил весь экипаж». Таков был Лютке. Но на берегу, а также в те часы, когда корабль входил в порт или выходил из него, он надевал свой крест. Он ходил с ним даже в офицерский бордель.

После завтрака были учения, во время которых отрабатывалось погружение на большую глубину. Подлодка погрузилась на 80 морских саженей, а затем всплыла на поверхность. В 8:00 Тайхман сменился с вахты.

У него со Штолленбергом были койки в кубрике для старшин. Здесь они спали, но им приходилось проводить все свободное от вахт время и принимать пищу в офицерском отсеке. Так захотел Лютке. Это не нравилось ни старшим чинам, ни старшинам, да и Тайхмана со Штолленбергом совсем не устраивало. Они предпочли бы питаться в старшинской столовой, поскольку камбуз располагался по соседству с ней; все блюда для офицеров, командиров и экипажа проходили через старшинскую столовую, которая служила чем-то вроде таможни. Тем не менее, кормили в кают-компании хорошо. За все время службы мичманы никогда так хорошо не питались. Но это было единственное преимущество жизни на подлодке.

Вначале, переходя из отсека в отсек, они постоянно ударялись головой о переборку. Но скоро привыкли наклонять голову и научились быстро проскальзывать в узкие водонепроницаемые двери. Но самое худшее на субмарине — это вахта на мостике. Она продолжалась четыре часа, в течение которых не позволялось ни садиться, ни прислоняться к чему-нибудь, а также отнимать от глаз тяжелый цейссовский бинокль. Каждый из наблюдателей отвечал за свой сектор обзора, равный 90 градусам. Надо было одновременно следить за морем, горизонтом и небом. Если над горизонтом появлялась верхушка мачты, тонкая, словно иголка, вахтенный обязан был немедленно доложить об этом командиру; если видна была уже половина мачты, то его ждало взыскание. А тут еще эти чайки. Они напоминали самолеты, особенно когда скользили по небу со стороны солнца; а может, это самолеты были похожи на чаек. Чайки были повсюду, только в открытом море их становилось немного меньше, чем у берегов. Но даже посреди океана их было достаточно, чтобы усложнить жизнь вахтенным на мостике.

На пути через Бискайский залив подлодке пришлось погружаться шесть раз, чтобы скрыться от самолетов. Дважды они сбрасывали глубинные бомбы, но летчики брали неверный прицел, а к тому времени, когда они пристрелялись, лодка ушла на глубину 30 морских саженей. Иногда самолеты сбрасывали бомбы, которые рвались на поверхности воды, не нанося никакого вреда кораблю. Только грохот беспокоил моряков. Под водой звук разрыва в пять раз сильнее, чем в воздухе, и к этому надо было привыкнуть.

Освободившись от вахты, мичманы, по распоряжению командира, должны были изучать торпеды типов G7a и G7e. Инструктировать их было поручено торпедисту. Но, поскольку никто не проявлял особого желания заниматься учебой, они обычно собирались в старшинском отсеке и дулись в карты. Торпедист регулярно проигрывал. Вскоре он доложил командиру, что курс обучения закончен и мичманы знают о торпедах все. Тогда Лютке приказал мичманам проверять, как матросы проводят ежедневную приборку. Но старпом объяснил, что это очередная блажь командира; матросы в носовом торпедном отсеке были набиты как селедка в бочке, они не могли даже выпрямиться в полный рост, а есть и спать им приходилось на торпедах. Им хватало своих обязанностей по столовой, и нельзя было ожидать, чтобы они еще каждый день убирали весь корабль.

Матросы очень уважали старпома. Чем больше орал на него командир — а Лютке обращался со своими офицерами, как с новобранцами, — тем популярнее становился старпом. Шкура у него была как у носорога. Он звал подчиненных по именам, хотя командир терпеть этого не мог. Его фамильярный тон поднимал морякам настроение, ибо старпом был аристократом, настоящим князем. Командир называл его Витгенбергом, хотя это была только часть его фамилии. Подчиненные обращались к нему «лейтенант» и «господин лейтенант», но это звучало так, как будто они хотели сказать «ваше высочество». Это был приятный на вид мужчина. У него было красивой формы мальчишеское лицо, черные как смоль волосы, зачесанные назад, полные губы и сверкающие зубы; он был почти такой же большой, как и Тайхман, только худее и гибче него. Любимым словом старпома было picobello.[7] Когда ему что-нибудь нравилось, он говорил: «это picobello», а когда не нравилось, то: «нет, это совсем не picobello». В его устах это означало самое страшное ругательство, ибо он был исключительно вежливым человеком.

До сих пор он наблюдал за приборкой со своей койки, говоря старшему матросу: «Ну-ка, сделай нам уборку picobello». После чего поворачивался на другой бок и засыпал. Он посоветовал мичманам поступать точно так же, разве что они не могли употреблять слово picobello, ибо только ему одному разрешалось говорить на лодке по-итальянски.

И мичманы прислушались к его совету.

На одиннадцатый день похода Штолленберг по пеленгу 310 заметил в тумане тень. Тень быстро росла, и командир дал приказ погружаться.

Когда Винклер опустился на перископную глубину, тень, согласно докладу акустика, прошла над носом субмарины. Капитан разъярился, ибо, по его мнению, Винклер слишком долго опускался на перископную глубину, а когда достиг ее, не смог удержать там лодку. Дважды перископ уходил под воду. Командир пригрозил отдать его под трибунал. Когда перископ нырнул в третий раз, инженер-механик попросил командира увеличить скорость. Лютке велел дать полный ход, и инженер смог остановить погружение лодки на глубине 14 метров. Но на такой скорости перископ вибрировал до того сильно, что командир не смог ничего рассмотреть. Он велел снизить скорость, и вся эта комедия началась сначала.

Дважды инженер-механик просил разрешения увеличить скорость. Когда же он, наконец, получил его, то тени в перископ уже не было видно. Лютке приказал всплывать.

Подлодка шла курсом по последнему пеленгу, данному акустиком. Море было пустынным. Через полчаса лодка снова погрузилась, акустик взял новый пеленг, после чего лодка всплыла и на полной скорости пошла новым курсом.

Тем временем ветер усилился, и легкая зыбь сменилась большими волнами. Ветер дул прямо в лицо: окуляры биноклей все время заливало водой, а лица сигнальщиков на мостике были мокрыми от брызг.

Незадолго до полуночи в море было замечено судно, танкер, по их подсчетам, на 10 тысяч тонн, не меньше. Он шел противолодочным зигзагом со скоростью 18 узлов. Только благодаря этому зигзагу подлодка с ее максимальной скоростью 14 узлов смогла установить контакт с танкером. Лютке не обращал внимания на зигзаг и упорно шел основным курсом танкера — 280 градусов.

В 3:00 подлодка подошла к нему ближе. Тайхмана удивило, что на танкере их не заметили. Он видел весь корабль невооруженным глазом. Но там, казалось, спали; на палубе не было заметно никакого движения, и это при том, что лодка находилась всего в 600 метрах от танкера.

Командир велел приготовить торпедные аппараты для стрельбы. Были определены параметры стрельбы — скорость цели 18 узлов, пеленг 60, удаление 600. Но когда старпом поймал танкер в прицел, его вдруг закрыло низко висящим облаком. Атаку пришлось отложить.

Для того чтобы снова выйти на боевой курс, потребовался час. Но в последний момент танкер неожиданно сменил курс, хотя сделал очередной зигзаг всего полминуты назад. И снова пришлось дать отбой.

Через сорок минут подлодка снова заняла боевую позицию. Выстрелил первый аппарат, но торпеда поднялась на поверхность и застыла там. Люди в изумлении уставились на нее. Торпеду заметили с танкера, после чего, наконец, обнаружили и саму подлодку. Танкер отвернул и выстрелил из кормового орудия. Субмарина на полной скорости вышла за пределы досягаемости огня.

Через два часа они снова приблизились к танкеру. Но к тому времени ветер усилился, на море поднялась волна, и о прицельной стрельбе не могло быть и речи. Командир снова дал отбой.

Когда стало светать, на танкере заметили подлодку и открыли огонь из двух орудий.

— Может, лучше погрузиться, командир? — предложил старпом.

— Нет, подождем, пока волнение не уляжется, — ответил Лютке. — В шторм им нас не достать; ведь они не умеют стрелять.

Но море никак не хотело успокаиваться. Ветер достиг штормовой силы и превратил длинную атлантическую зыбь в вертикальные валы, которые обрушивались на мостик, пытаясь разорвать ремни, которыми вахтенные привязывали себя к поручням. При приближении волны сигнальщики наклоняли голову, прятались под козырек мостика и выгибали спины, словно коты в грозу. Сначала Тайхману это показалось смешным, но вскоре волна накрыла всю лодку, и ему еле хватило дыхания, чтобы дождаться, когда она схлынет. Такие волны шли одна за другой. И хотя Тайхман не хотел в этом признаваться, временами ему становилось страшно. Силы были слишком неравными: маленькая лодка, мостик которой возвышался над водой всего на три метра, и эти гигантские массы воды. Волны надвигались, словно огромные дюны, и заживо погребали четверых мужчин на мостике. Надо было приноровиться, вовремя делать полный вдох, чтобы воздуха хватило на тот период, пока находишься под водой. С головой вахтенных накрывали все волны без исключения, но, когда попадалась особо большая волна, создавалось впечатление, что ты нырнул очень глубоко. Один раз, когда рулевой не смог удержать лодку на курсе и ее развернуло, волны ударили в корму, сорвали с места пулемет и швырнули его прямо на мостик, на закрытые планширы, сбросив всех четверых вахтенных в море. Моряки беспомощно повисли на ремнях. С огромным трудом они забрались обратно на мостик, и в ту же минуту на них обрушилась лавина воды. Тайхман думал, что задохнется — он забыл сделать глубокий вдох. Но в последний момент лодка вырвалась из объятий волны, и Тайхман понял, что жизнь продолжается. Когда он сменился с вахты, шторм стал еще сильнее. О танкере все забыли, и ему удалось уйти.

В полдень Тайхман снова заступил на вахту. Шторм не прекращался. Тайхман дважды падал с койки, хотя с большим трудом нашел такое положение, из которого, казалось, ничто не могло его вытряхнуть. О сне не могло быть и речи — нельзя было даже переодеться в сухое. Половина команды укачалась и блевала по всей лодке. От одного запаха можно было заболеть морской болезнью.

Командир стоял у люка рубки, где было относительно сухо, следя за тем, чтобы рулевой держал курс, что в такую погоду было весьма затруднительным. Тайхман закрыл глаза и вжался в козырек мостика, ибо лодку снова развернуло, и сбоку заходила волна, похожая на гору. Ремень, которым был привязан кормовой сигнальщик по левому борту, оборвался; волна подхватила моряка, вознесла его на вершину и ударила о люк рубки. Мостик ушел под воду, а когда Тайхман вынырнул, он увидел, что несчастного втиснуло в щель между нактоузом компаса и ограждением мостика. Ему исключительно повезло. Тайхман вытащил его. Это был Михельс, матрос первого класса, самый маленький человек из всей команды, но теперь он показался Тайхману ужасно тяжелым, словно весил двести килограммов. С помощью старпома они осторожно спустили его в центральный пост, надеясь, что он всего лишь потерял сознание.

Командир велел закрыть люк только тогда, когда в лодке набралось столько воды, что помпы в машинном отделении уже с ней не справлялись. Время от времени он открывал люк и спрашивал старпома, не виден ли танкер. Сначала тот отвечал ему, но шторм все усиливался, и командиру приходилось по два-три раза повторять вопрос, прежде чем старпом отвечал, что ничего не видно. Иногда он специально делал вид, что не слышит. Командира взяла досада, что они потеряли танкер. Он крикнул старпому, чтобы тот развернул лодку по ветру и сообщил ему, когда можно будет подняться на мостик, между волнами — он хотел взглянуть на море сам.

— Слушаюсь, командир, — отозвался старпом и, увидев, что к лодке приближается гигантская волна, крикнул вниз: — Мостик чист!

Командир высунулся из люка, Тайхман досчитал до девятнадцати, прежде чем смог снова вздохнуть, и увидел, что из люка никто больше не выглядывает. Он услыхал, как помощник орет на мостике, требуя объяснить ему, какая задница оставила открытым люк.

— Это его успокоит, — сказал старпом, подмигнув покрасневшим глазом Тайхману. Однако командир угомонился не сразу, но, по крайней мере, люка больше не открывал. Он переоделся в сухое, вернулся в центральный пост и, подняв перископ на полметра, рассматривал поверхность моря с его помощью. Вахтенные на мостике с трудом держались на ногах. Полотенца, которыми они обвязали себе шеи под зюйдвестками, промокли насквозь. Резиновые ремешки комбинезонов на запястьях были ослаблены; если затянуть их туго, то кровообращение в руках нарушалось, и нельзя было держать у глаз бинокль, поскольку руки дрожали. Только кожа оставалась водонепроницаемой, но и она была мокрой с головы до ног.

Михельс лежал в носовом торпедном отсеке, привязанный к своей койке. Рука и нога у него были сломаны. Это установил радист, служивший по совместительству санитаром, поскольку прошел трехдневный курс медицины. Ему удалось зафиксировать сломанную ногу. Шину на руку наложил помощник механика из дизельного отсека. Рука была сломана в нескольких местах, а радист заявил, что не выносит вида крови. Когда он накладывал шину на ногу, Михельс пришел в себя и испустил такой вопль, что командир послал старшего квартирмейстера узнать, в чем дело.

В сумерках лодка ушла на глубину. Старпом забыл закрыть отверстие переговорной трубы на мостике, и, когда лодка стала погружаться, внутрь полилась вода. В центральном посту начался сущий ад. Помощник отпустил несколько выражений, которые не понравились командиру, и получил приказание явиться для взыскания. Быть может, командир припомнил ему вопрос, который он задал на мостике, когда в открытый рубочный люк хлынула вода. В любом случае после ужина помощник явился к командиру и получил три дня гауптвахты, которые должен был отсидеть по прибытии в порт.

Всю ночь подлодка находилась в подводном положении. На глубине 30 морских саженей было тихо, шторм здесь совсем не чувствовался.

А потом долгое время — две полных недели — не происходило никаких событий. Лодка оставалась на боевой позиции, предписанном командованием подводного флота, поджидая суда, которые и не думали появляться. Вместе с другими подлодками она бороздила море на черепашьей скорости, а команда изнывала от скуки. У нее было единственное удовольствие — вкусно поесть, но вскоре и это надоело. Распорядок корабельной жизни выполнялся чисто механически, поскольку ничего не происходило; не видно было даже самолетов. Время от времени субмарина попадала в густой туман. Это напоминало турецкую баню — с мостика не видно было ни носа, ни кормы. И вдруг все переменилось. В один из дней после обеда туман поднялся, и в этот же миг радист доложил о том, что другие лодки обнаружили конвой.

Проснувшись в полночь, Тайхман услыхал, что машины работают во всю мощь. Он выпил кофе в центральном посту. От одного запаха этой ароматной жидкости в нем взыграл животный инстинкт, и ему стало любопытно, что делается на мостике, ведь командир не мог отдать приказ дать полный ход просто ради удовольствия — топлива у них было не так уж много. Он уже давно привык к жизни на подлодке, даже к вахтам на мостике — человек ко всему привыкает. Его расстраивало лишь одно: что Штолленберг стоял теперь вахту в смене первого лейтенанта, а не вместе с ним, но с этим ничего нельзя было поделать. Два мичмана не могли стоять вахту одновременно, и точка.

Пока Тайхман пил кофе, старпом сообщил ему, что если конвой не сменит курс и если подлодка, которая его заметила, правильно определила координаты нахождения конвоя, то через четыре часа они его догонят.

Конвой, должно быть, шел противолодочным зигзагом — в 4:00 не было и следа его. К пяти утра легкий туман рассеялся. В 5:25 подлодка погрузилась по тревоге, но не успела достичь глубины 5 метров, как с неба упала бомба. Энгель, первый лейтенант, получил от командиров такой разнос, что мичманы всерьез опасались, как бы он не повесился.

В индукционном клапане обнаружилась течь, и лодке пришлось всплыть. Самолет улетел. После двухчасового ремонта инженер доложил, что клапан исправлен. Но теперь обнаружилась течь в балластной цистерне, и ее нужно было каждые полчаса продувать.

В 14:00 с лодки заметили столбы дыма. Это был конвой. Над судами кружилась летающая лодка «сандерленд», и благодаря ей подлодка могла следить за конвоем, не привлекая внимания эсминцев врага.

Когда пять субмарин установили контакт с конвоем, командование дало приказ атаковать его. Подлодки сблизились и решили окружить его, чтобы атаковать спереди. Самолет их особо не беспокоил. Когда он подлетал слишком близко, командир приказал снизить ход, чтобы пена кильватерной струи не выдавала их, и этого было вполне достаточно. Похоже, что на самолете все спали, за исключением, быть может, пилота.

Лютке первым погрузился для атаки.

Боевой пост Тайхмана располагался в носовом торпедном отсеке; он смотрел, как торпедист готовит торпедные аппараты к бою. В них запустили воду и открыли внешние крышки. Тайхман слышал, как над головой проходили суда конвоя; он не обращал на это внимания, полагая, что так и должно быть. И даже когда ему сообщили, что они прошли под днищем эсминца, он принял это как должное. Трудно было разобрать, о чем говорили в центральном посту. Но вдруг командир произнес очень четко:

— Глубина 40 метров.

А инженер скомандовал:

— Погружение 40 метров!

И снова командир:

— Полный вперед!

Шум винтов эсминца быстро приближался. Вскоре он раздавался уже прямо над головой — эсминец находился непосредственно над лодкой. Подводники посмотрели вверх, как будто надеялись что-то увидеть. Тайхмана поразил ужас в их глазах. Похоже, ситуация была совсем не нормальной. Он тоже посмотрел вверх. И тут, чтобы не упасть, моряки схватились за то, что попалось им под руку, — субмарина резко наклонилась вперед. Глубиномер в переднем отсеке показывал 50 метров. Где-то открылся шкаф с посудой — на палубу с грохотом посыпались тарелки; пустой медный кофейник докатился до передней переборки.

— Срочное погружение, — сказал инженер. Через мгновение он произнес по громкой связи: — Всем откинуться на переборки.

Тайхман сидел рядом с переборкой, и ему нужно было лишь немного отодвинуться назад, чтобы выполнить команду. Другие моряки в носовом отсеке сидели кто на полу, кто на торпедах. Они встали, чтобы отойти назад, как вдруг пол с ужасным грохотом ушел у них из-под ног. Тайхман застыл на месте. Ему показалось, что внутри у него все оборвалось — все внутренности сплелись в клубок, трепеща и подрагивая. Он с удивлением обнаружил, что способен дышать. Он выглянул в открытые переборочные двери отсека — людей в центральном посту сотрясала дрожь; машинисты в кормовом отсеке тряслись еще сильнее. Очертания их выглядели расплывчатыми, как на нерезкой фотографии. Лодка напоминала туго натянутую струну, готовую вот-вот лопнуть.

И тут вдруг все опять приняло свой привычный вид. Эсминец не сбросил больше ни одной глубинной бомбы. В центральном посту разбилось несколько стаканов и лампочек, других повреждений не было.

— Это было сделано для того, чтобы мы боялись Бога, — услыхал Тайхман голос одного из моряков, на лице которого прочитал страх. Но у него на этот счет было иное мнение.

Глубиномер показывал 70 метров. Торпедист и его помощники вскочили и принялись закрывать передние крышки торпедных аппаратов. Это заняло минуту или две.

Но не успели они закончить, как в отсек вошел командир.

— Вы что, решили закрыть крышки только теперь?

Торпедист и его люди продолжали орудовать рычагами.

Командир повторил вопрос, и торпедисту пришлось ответить.

На щеках Лютке появились красные пятна. Он развернулся и ушел в центральный пост. Оттуда донесся его крик:

— Ужин!

Старпом произнес по громкой связи:

— Отбой боевой тревоги. Покинуть боевые посты.

Инженер остановил лодку на 30 морских саженях.

Вдалеке разорвалось несколько глубинных бомб. Позже акустики доложили, что слышали треск ломающихся переборок, как это бывает на тонущем корабле. Кок крикнул:

— Ужин готов!

Командир приказал приступить к раздаче пищи. Конвоя больше не было слышно.

Ужин прошел в молчании — никому не хотелось есть. Доктор Тиммлер, военный корреспондент, вообще ничего не ел, объяснив, что у него не в порядке желудок.

— Может, туда попала глубинная бомба, — пошутил старпом, но никто не рассмеялся, а Тиммлер промолчал.

За столом Тайхман спросил главного квартирмейстера, почему был дан отбой атаки. Сначала тот ничего не ответил, а потом проворчал:

— Дурацкий вопрос. Да потому, что на глубине 70 метров у нас были открыты внешние крышки торпедного аппарата.

— А откуда я должен знать об этом? — мрачно поинтересовался Тайхман. — Я ведь первый раз в походе.

Дверь из кают-компании в каюту командира была открыта, и Лютке слышал весь разговор.

— Торпедиста ко мне, — приказал он.

Приказ передали в центральный пост, а оттуда в старшинский кубрик. Торпедиста там не оказалось. Тогда приказ передали в передний торпедный отсек.

Торпедист был спокойным, уравновешенным человеком, но отнюдь не трусом. Он совершил уже пять походов на подлодке, но, когда вошел в кают-компанию, на нем лица не было.

— Сейчас его разорвут на части, — прошептал старший квартирмейстер со злобной усмешкой.

Торпедист доложил командиру о своем прибытии.

— Вы знаете, почему наружные крышки торпедного аппарата должны быть закрыты, когда лодка опускается ниже 30 метров?

— Да, господин капитан-лейтенант.

— Так почему же?

— Чтобы механизм управления торпедой не подвергался воздействию высокого давления воды, иначе во время стрельбы он не сможет держать ее на нужном курсе. Но, господин капитан-лейтенант, я не мог…

— Я не спрашиваю вас, почему вы не закрыли крышки; я спрашиваю, знаете ли вы, почему они должны быть закрыты, и вы мне это только что доложили. Так почему же вы не рассказали об этом мичманам, когда они проходили у вас курс?

— Я забыл, господин капитан-лейтенант.

— Очень хорошо. Вы доложили, что устроили мичманам экзамен на знание торпедного оружия. Вы солгали. Завтра в девять утра явитесь ко мне за получением взыскания. Можете идти.

— Вот собака, — сказал старший квартирмейстер после ужина, когда командир не мог его слышать. — Он ведь сам во всем виноват. Это он должен был отдать приказ закрыть крышки. И старпом тоже обязан был подумать об этом — он ведь торпедный офицер. А что получилось? Свалили все на младшего по званию.

Позже помощник машиниста предупредил мичманов, чтобы они были поосторожнее со старшим квартирмейстером, поскольку тот мечтал стать офицером, а Лютке заявил ему, что, пока он командир, ни один старшина, вышедший из матросов, не получит от него рекомендации на присвоение офицерского чина.

Мичманам было неловко перед торпедистом. Ведь он солгал командиру, чтобы выгородить их.

— А, ерунда, — произнес торпедист. — Я боялся, что он отдаст меня под трибунал за эти крышки.

Пришлось вытаскивать четыре торпеды из носовых торпедных аппаратов. Кричавшего от боли Михельса перенесли в каюту командира, а торпедный отсек освободили по возможности. И все равно места для всех четырех торпед там не было. Тогда командир дал приказ выстрелить двумя торпедами. После этого две оставшиеся вытащили и закрепили в отсеке.

Когда подлодка на следующее утро всплыла, конвой или то, что от него осталось, ушел так далеко, что догнать его было невозможно. Эфир был полон сообщениями об успехах других лодок, сообщили о них и в армейской сводке новостей.

Торпедист получил пять дней гауптвахты, которые должен был отсидеть в порту. За что он получил их, командир не сообщил.

Три недели ждала лодка появления другого конвоя. Но он не появился, а от командования пришел приказ принять топливо у субмарины типа «IX-D», которая возвращалась домой из-за поломки двигателя.

С огромным трудом на эту лодку перенесли Михельса. Когда его вытаскивали наружу, он кричал от боли, испытывая неимоверные мучения. Моряки написали письма домой и передали их командиру для цензуры. Тайхман не стал никому писать, а Штолленберг отправил родителям открытку.

К полуночи перекачка топлива закончилась. Шланги были убраны, и «IX-D» на полной скорости пошла на восток, чтобы заправить еще одну подлодку. Через два дня она снова должна была встретиться с лодкой Лютке, чтобы передать ей торпеды.

Командир велел вытащить резиновый плот. Взяв весло и сигнальные флажки, Тайхман забрался в него. Подлодке предстояло погрузиться и обойти плот по кругу, а Тайхман должен был просигналить флажками, когда убедится, что всю нефть, пролитую на палубу, смыло водой. Чтобы Тайхман не скучал, Штолленберг дал ему пачку сигарет.

Субмарина отошла на несколько сотен метров и погрузилась. Тайхман растянулся на плоту и закурил. Впереди у него было несколько свободных минут. Солнце еще не опустилось за горизонт — до него оставалась полоска шириной с руку. На голубом небе не было ни облачка; на западе голубизна уступила место нежно-розовому цвету. Океан был спокойным и невероятно огромным. Легкая атлантическая зыбь мягко поднимала плот и так же мягко опускала. Невозможно было представить, что эта ровная поверхность может превратиться в огромные валы и пропасти, готовые поглотить корабли. Тайхман чувствовал себя почти счастливым на этом маленьком плоту; на мгновение он сумел выкинуть из головы все мысли и ощутил безграничное счастье. Он швырнул окурок в море, но не стал прикуривать другую сигарету. Ему показалось, что сигареты здесь совсем неуместны. И тут кто-то ударил его плот сзади.

Он даже не почувствовал испуга — так велико было его изумление. Потом он подумал, что это, наверное, их подлодка; может, капитан шутки ради решил поддать его перископом. Но он тут же отбросил эту мысль. Лютке никогда не шутил, кроме того, перископ торчал из воды в 300 метрах. Субмарина описала уже полукруг; она шла полным ходом, и за перископом тянулась широкая пенная полоса. Ничего другого не было видно, и Тайхману стало не по себе. Толчок был не очень сильным, но кто бы мог это сделать? Может, рыба? Нет, обычная рыба таких вещей не делает, по крайней мере, ни о чем таком он не слыхал. Надо закурить, решил Тайхман. Но, вытаскивая сигарету из пачки, он почувствовал еще один толчок, на этот раз более сильный. Приглядевшись, он увидел, что это все-таки была рыба. Не кит, а небольшая рыбка, размером примерно с длинноперого губана, только немного тоньше. Он хорошо знал губанов — они очень любили резвиться, весело плавая туда-сюда рядом с подлодкой. Так и хотелось опустить бинокль и позабыть о войне.

Значит, это губан его толкнул. Он не засомневался в этом даже тогда, когда несколько рыбок выскочили, словно ракеты, рядом с его плотом, потом нырнули под него и толкнулись в днище. Они хотят поиграть со мной, подумал он. Но тут ему пришлось изменить свое мнение. Не достигнув плота, рыбы переворачивались на спину. Он увидел, что эти новые рыбы гораздо крупнее прежних и снабжены треугольным хвостовым плавником.

Тайхман никогда не имел дела с акулами, за исключением разве небольших морских собак, и не был готов к знакомству с ними. Теперь он понял, почему они переворачивались на спину; он вдруг вспомнил, что у них острые зубы, а его плот сделан из резины. Акулы, наверное, голодны, и если игра затянется, то для него это кончится очень плохо. Здесь, в своей природной среде, они выглядели еще красивее, чем в книгах по зоологии. Но тут одна из них так сильно толкнула плот, что Тайхман чуть не выпал за борт. Он ощутил себя совершенно беззащитным. Весло его было до смешного маленьким, а сигнальные флажки — и того меньше.

Он мог бы сказать акулам — а их было шесть или семь, — что надо сделать. Надо было просто вонзить зубы в резину плота. Одна маленькая дырочка, и весь воздух из него выйдет. «Нет, не буду говорить им об этом, — подумал он, — даже ради шутки». Ему сделалось не по себе. У акул был твердый хвостовой плавник, и они больше уже не переворачивались на спину, прежде чем напасть. Они терлись спинным плавником о днище плота, а плот был сделан из резины, а резина была материалом не очень прочным.

Тайхман уже не мог наблюдать за всеми их движениями — акул стало слишком много. Они появлялись сразу отовсюду. И очевидно, были очень голодны. Как бы ему хотелось, чтобы они столкнулись лбами под плотом и разбили друг другу черепа, но им было наплевать на его желания; всякий раз они появлялись целые и невредимые. Перед тем как броситься на плот, акула поднимала над водой хвост на расстоянии примерно 20 метров, а затем ударяла им по воде, совсем как пловец, отталкивающийся от стенки бассейна, чтобы повернуть назад. После этого акула плыла прямиком на Тайхмана. Всякий раз при этом он втягивал живот. С каждым новым броском акулы становились все злее. Тайхман знал, что у него есть все причины их опасаться, и действительно боялся их, но не так сильно, как требовала ситуация. Он еще не оправился от своего изумления, а когда изумление прошло, у него не осталось времени на страх. Хуже всего оказалось то, что ему не за что было держаться. Он не решался даже схватиться за линь, огибавший плот, опасаясь, что акулы откусят ему руку.

Еще не совсем понимая, что делает, он взял сигнальные флажки и начал махать ими. Он знал, что акулы с ним не играют, и надеялся, что это поможет.

На мгновение Тайхман увидел перископ. Он возвышался на несколько футов над водой, но командир не обращал на Тайхмана никакого внимания. Тайхман видел, что перископ развернут совсем в другую сторону — командир что-то там высматривал. Этот хмырь считает себя Богом, подумал Тайхман и, громко выругавшись, лег на плот. Он сигналил совсем недолго. «Капитан, конечно, не видел моих знаков, но он ведь знает, что я здесь, и должен время от времени кидать на меня взгляд; просигналю ему попозже. Если, конечно, смогу. Если меня до этого не съедят». Он взял оба флажка в правую руку и замахал ими.

Акулы больше не бились в днище. Тайхман увидел, что осталась только мелкая рыбешка. Потом скрылась и она. В 10 метрах от плота показался перископ. «Чего это он так торопится, — подумал Тайхман. — Могли бы пройти и подо мной — все акулам развлечение».

Перископ медленно развернулся и исчез. Через несколько секунд из воды показался нос лодки, затем рубка и вся палуба. На мостике появилась белая фуражка капитана, а за ним голубая — старпома. Тайхман услыхал, как Витгенберг крикнул вниз, в рубку:

— Продуй ее дизелями!

Моторы заработали, но левый слегка дымил, отчего командир тут же взъярился. Субмарина развернулась в сторону Тайхмана. Плот подтянули к борту крюком, и он запрыгнул на палубу. Плот подняли, выпустили из него воздух, сложили и убрали.

— Растяпа, — проворчал Штолленберг, когда Тайхман сообщил ему, что пачка с сигаретами упала за борт и что виноваты в этом акулы. На палубе Тайхман не увидел никаких следов нефти. Но и акул тоже не было видно, и это его огорчило. «Хорошо бы, если бы они появились вновь, ведь, если их не будет, мне никто не поверит».

Два дня спустя подлодка Лютке снова встретилась с «IX-D». Ее командир был, очевидно, капитан-лейтенант по званию, поскольку Лютке разговаривал с ним совсем иначе и даже добавлял «Будьте так добры», когда что-нибудь просил; в устах Лютке это звучало как иностранные слова.

Море больше уже не было спокойным и ровным. Матросы разделись и встали на палубе, готовые принять торпеды. Командир, старший квартирмейстер и один из матросов стояли на мостике; здесь же был и Тиммлер, но в счет не шел — он фотографировал.

Тайхман сообщил старпому, что два дня назад видел здесь акул.

— Черт с ними, — отмахнулся старпом. — Пусть пощекочут кое-кому нервы. Сообщите об этом старику.

Тайхман поднялся на мостик и доложил командиру об акулах.

— А, это все мелюзга, — заявил капитан, но велел подвахтенным матросам встать на палубе с автоматами в руках и стрелять, если этой мелюзге вздумается откусить кому-нибудь ногу. Потом он свесился с мостика и крикнул морякам, что, если покажутся акулы, надо опустить в воду голову и закричать — это отгонит хищниц, а если нет, то артиллеристы их перестреляют.

— Я что-то не понял, кого же это они должны перестрелять? — спросил Штолленберг Тайхмана.

Командир закончил свою фразу вопросом:

— Все готово?

— Да, господин обер-лейтенант, — крикнули моряки.

Они прыгнули в воду и поплыли к «IX-D». Расстояние между лодками составляло примерно 30 метров. На каждом был надет желтый спасательный жилет, но их не стали надувать, чтобы легче было плыть. Все равно назад они вернутся без жилетов.

Моряки с «IX-D» выволокли торпеду на палубу через носовой люк. Матросы Лютке подсунули под нее спасательные жилеты и надули их. Люк закрылся, командир заполнил передние балластные цистерны, и нос лодки погрузился в воду. Торпеда всплыла на спасательных жилетах. Матросы Лютке, разместившись с обеих ее сторон, взялись одной рукой за жилет, а другой принялись грести.

За это время ветер поменял направление. Лодка Лютке располагалась с наветренной стороны — через 15 минут матросы привязали торпеду к ее борту. Потом они несколько минут лежали на палубе, отдыхая. В знак того, что перерыв закончился, Лютке заполнил передние балластные цистерны, и люди оказались в воде. Они тихонько выругались, возмущенные тем, что командир даже не посчитал нужным предупредить их о заполнении цистерн. Когда торпеда оказалась над палубой, цистерны были продуты, палуба всплыла, и торпеда легла на нее. Моряки втащили ее через люк в передний торпедный отсек.

В полдень ветер стал крепчать, а на море поднялись волны. Морякам, доставившим торпеду, дали по чашке бульона и ничего больше; командир заявил, что на полный желудок плыть тяжело, и он был прав.

На транспортировку второй торпеды ушло полтора часа. Теперь у них был полный комплект — двенадцать торпед внизу и две в запасных контейнерах на палубе. Старпом приказал очистить палубу для погружения, Лютке взял курс на Центральную Америку, a «IX-D» отправилась домой.

— Хайль! Удачной охоты и новых побед! — крикнул вдогонку ее командир, а Лютке ответил:

— Спасибо, капитан-лейтенант!

Три недели они бороздили воды Карибского моря от Пуэрто-Рико до Тринидада, но не встретили ничего, достойного их внимания. Все это время море было таким спокойным, что казалось уснувшим, а когда поднималась зыбь, создавалось впечатление, что это колышется расплавленный свинец. Небо было покрыто дымкой, в воздухе не чувствовалось ни дуновения. Группы облаков висели неподвижно, словно аэростаты воздушного заграждения. Солнце было медно-коричневого цвета и немилосердно жгло палубу. Оно светило 14 часов в сутки и большую часть времени стояло вертикально над головой моряков, несших вахту на мостике. Его лучи, казалось, хотели расплавить стальной корпус лодки. Изнуряющая жара лишала людей энергии, убивала мысли и высасывала из них последние соки. Моряки несли вахту без головных уборов; защиты от солнца не было нигде. Но больше всего их донимала жажда. Вокруг расстилалась бесконечная водная гладь, сверкавшая, словно жестяная крыша, а у них почти не было питьевой воды. На моряков наваливалась усталость, руки и ноги с каждым часом становились все тяжелее. Вахтенные с трудом подавляли желание опустить бинокль, закрыть усталые глаза, задремать, заснуть, заснуть на вахте. Но они продолжали вглядываться в даль сквозь бинокли. Время от времени веки моряков закрывались от усталости, но только на несколько секунд. Они протирали глаза, и в полдень, в адскую жару, от которой кружилась голова, наклонялись вперед, чтобы усилить циркуляцию крови в мозгу. Если это не помогало, на них выливали ведро морской воды. Время от времени кто-нибудь из вахтенных терял сознание, и его спускали в центральный пост.

Внутри лодка напоминала турецкую баню. Средняя температура составляла 47 градусов. По каким-то необъяснимым причинам опреснительная установка перестала работать, и воды для питья стало меньше, чем всегда. На трех человек в сутки выдавалась бутылка теплой шипучки. Люди почти ничего не ели. Хлеб был заплесневелым, масло — расплавленным и прогорклым; а когда у кого-нибудь вдруг просыпался аппетит, и кок открывал банки с мясными консервами, они почему-то оказывались заполнены только наполовину и смешаны с песком.

У дизелистов от солярки по всему телу пошли фурункулы; у остальных подводников на коже выступила сыпь; на разъеденных соленой водой и обожженных солнцем лицах кожа лупилась, напоминая сухие картофельные очистки. На шее, прикрытой бородой, от грязи образовались огромные прыщи. Все страдали от тупой пульсирующей головной боли. Кожа на койках была скользкой от пота, вся лодка пропиталась потом и воняла. Из-за жары и миазмов, в которых смешались запах нефти, влажной кожи, пропотевшей одежды, гнилых лимонов и испарений от тел пятидесяти мужчин, было совершенно невозможно уснуть.

Субмарина превратилась в раскаленную сигарообразную тюрьму. День за днем моряки видели лишь железо, сталь, вентили, рычаги, клапаны и одни и те же невыспавшиеся лица с черными кругами под глазами. Сна не было, только апатичная сонливость, не дающая отдыха и дурманящая сознание.

После вахты мотористы курили сигареты под «деревенской липой», как они называли место у перископа. Через открытый люк они видели кусочек неба, и так на протяжении всего похода. Частые вражеские налеты донимали подводников, и на мостике могли находиться только вахтенные сигнальщики и командир. Температура в машинном отделении достигала 65 градусов.

В Карибском море лодка ныряла одиннадцать раз — когда появлялись самолеты. Вот и все события. Все остальное — опостылевшая рутина, и частью этой рутины было отвращение, которое люди питали друг к другу, и раздражение, вызывавшее страшную ярость от малейшего пустяка. Каким-то образом им удавалось удержаться от драк, и это было большим достижением.

Книги в корабельной библиотеке, совсем небольшой, были читаны-перечитаны десятки раз. Самой популярной была книга Нансена «В ночи и во льдах». Книжонки, посвященные сексу, тоже пользовались успехом, и вообще секс был главной темой всех разговоров. В крови больше не было селитры, кроме того, подводники ели много яиц. Пожалуй, это было единственное, что можно было есть в такую жару. Рундуки члены команды украшали самыми соблазнительными фотографиями кинозвезд. Тиммлер сказал, что все они по очереди спят с режиссерами, которые их снимают, и министром культуры, и если война будет проиграна, то они с таким же энтузиазмом станут ублажать и победителей. Они всегда на стороне победителя, именно по этому признаку можно узнать шлюху.

Доктор Тиммлер разбирался в этом деле, ведь он писал сценарии для фильмов. По его словам, один из них был почти уже принят, но из-за интриг одной из этих шлюх фильм по нему так и не сняли. Рассказ Тиммлера отдавал кислятиной и не вписывался в его философскую систему. Офицеры называли его «корабельным философом», поскольку он сам считал себя таковым.

Его дебют в качестве корабельного философа прошел в старшинской каюте, где он выступил с лекцией об офицерских борделях. Он сказал, что единственной приятной стороной его назначения военным корреспондентом было то, что он получил право посещать офицерские бордели. Но и тут офицерская каста его разочаровала. О да, эти дома содержали в чистоте, в них соблюдались требования гигиены, но атмосфера была ужасной. Это заведения для снятия избытка мужской половой энергии. И он закончил свою лекцию замечанием, что рядовой состав ничего не потеряет, если останется там, где он есть.

Свой следующий философский доклад он сделал в офицерской кают-компании. Дверь старшинской каюты оставалась открытой, и мичманы все слышали. В соответствии с современной модой Тиммлер начал с того, что он, как образованный человек, конечно, не верит в Бога и прочую подобную чушь. Тиммлер всегда был готов обсуждать вопросы религии — даже в абсолютно трезвом состоянии. На этот раз он заявил, что презирает людей, которые ходят в церковь из-за страха перед последствиями мышления, то есть таких людей, которые боятся думать. Что касается его, то он считает, что люди, которые не думают, — не живут, а просто существуют. И о политике он тоже был невысокого мнения. У немцев нет художественного дара, потому что они недостаточно поверхностны; они не могут идти на компромисс, им приходится все делать обстоятельно или не делать совсем, они не умеренны ни в добре, ни в зле. Сейчас Германия, несомненно, переживает период добра. Биополитически — он очень любил это слово, ибо сам его придумал, как он никогда не уставал повторять, — так вот, с биополитической точки зрения Германия — единственная динамичная нация в западном мире. Другие нации уже давно прошли эту высшую точку. О войне он тоже знал все и, как истинный философ, с пафосом дилетанта рассуждал о храбрости и чести…

— Разве вы не проголодались? — услышал Тайхман вопрос командира.

— Ну почему же, конечно проголодался. Не единым умом жив человек, ха-ха-ха, но если мне позволят сказать — дух превыше всего, даже миски с супом.

— Тогда продолжайте питаться духовной пищей, а мы пока съедим вашу порцию, — сказал командир и убрал тарелку Тиммлера. Это был первый и последний раз, когда Тиммлер философствовал в присутствии командира.

И не таким уж он был нигилистом. Смельчак лишь на словах, он тайно надеялся, что когда-нибудь будет награжден за свои познания, которые, как он охотно отмечал, приносили ему столько страданий. В целом это был обыкновенный писатель-неудачник, самолюбие которого было уязвлено тем, что моряки, несмотря на его многочисленные интеллектуальные дарования, не принимали его всерьез. Обладая стерильным интеллектом, он убеждал себя, что имеет право свысока смотреть на товарищей, и если взрыв глубинной бомбы лишал его аппетита, то он объяснял это тем, что у него более чувствительная нервная система, чем у других.

Подводники считали Тиммлера клоуном, безобидным придурком. Его терпели до тех пор, пока у него от невыносимой жары не начались заскоки и он не сделался опасен. Он воспринимал мужчин как представителей другого пола, и это вызвало отвращение у команды. Тиммлер стал агрессивен, и его пришлось привязать к койке. Тогда его безумие приняло новую форму — у него появилось навязчивое желание читать свои произведения всем, кто окажется поблизости.

Все началось с «Военного дневника». Время от времени командир делал записи карандашом в маленькой записной книжке — это и был «военный дневник». Когда другой работы не было, он просил первого лейтенанта отредактировать и отпечатать этот текст. Тиммлер помогал ему. Для него это была единственная работа на борту; он вдруг превратился в педанта и постоянно придирался к Энгелю.

Однажды он принялся просвещать Энгеля по пяти пунктам немецкой грамматики. Выражение «в то время как», дескать, применяется только тогда, когда два действия происходят параллельно во времени. Энгель не должен был писать «в то время как из-за тропической жары отказала опреснительная установка», поскольку жара не являлась действием. В качестве примера правильного применения выражения «в то время как» он приводил такую фразу: «В то время как одной рукой я расстегиваю ширинку, другой достаю из кармана презерватив».

— Ты отличаешься от свиньи только тем, — сказал ему Энгель, — что у тебя не четыре, а две ноги.

Тиммлер вскочил и помчался в центральный пост. Там он в великом возбуждении принялся ходить взад-вперед и в процессе этих перемещений набрел на бутылку газировки. Он приложил бутылку к губам и высосал ее до дна. Когда он поставил бутылку на пол, помощник механика увидел, что лишился своей шипучки. Он взял пустую бутылку и приложил ею философа по голове. Потом он извинялся перед инженером-механиком, заявив, что не мог и подумать, что человек может так легко вырубиться.

Придя в себя, Тиммлер нажаловался командиру. Винклер встал на защиту своего помощника.

— У бедняги, — сказал он, — отняли газировку, которую он копил три дня, вот он и повел себя, как муж, заставший жену в постели с любовником.

Ввиду смягчающих обстоятельств помощник механика получил семь суток ареста с отбыванием наказания в порту. Это означало, что отпуск его накрылся. Тиммлер настаивал, чтобы взыскание было оформлено письменно, но командир отказался, объяснив это тем, что Тиммлер не был военнослужащим.

На следующий день Тиммлер зашел в центральный пост и ударил помощника механика по лицу. Когда на шум пришел Винклер, Тиммлер ударил в ухо и его. Тиммлер явно сбрендил. Инженер-механик, старший квартирмейстер и Тайхман отнесли его в кубрик и привязали к койке.

По пути философ так пинался и брыкался, что разорвал ремешок часов Тайхмана. Он теперь носил их в свободное от вахты время и даже на мостике в сухую погоду. Командир о них больше не вспоминал. Когда Тайхман получил эти часы, сзади к их крышке был приклеен кусочек кожи. В жаре последних дней клей размяк, и кусочек кожи отлетел. Но надпись и дата, выложенная драгоценными камнями, остались. «Они все равно не потеряли своей ценности», — подумал Тайхман и спрятал их в самый дальний угол своего рундука.

Он получил их в подарок. Фрау Вегенер написала ему во Фленсбург и попросила заехать к ним в Берлин перед отправкой на фронт — ее муж был бы очень рад его приезду. Тайхман заехал в Берлин, а потом отправился к месту службы на специальном поезде командования подводным флотом, который шел в Кёльн. Его остановка в Берлине была недолгой. Он прибыл туда в полдень и сразу же отправился в Далем. В саду молодой человек ровнял лопатой гравий садовой дорожки. На нем был зеленый фартук садовника. Симпатичный парень, подумал Тайхман и удивился, как это ему удалось отвертеться от армии. Молодой человек оказался очень приветливым и открыл ему ворота. Горничная проводила Тайхмана на второй этаж, где ему пришлось подождать несколько минут в маленькой розовой гостиной.

Вошла фрау Вегенер. На ней было простое платье, и она принесла с собой одеяло, которое, садясь, положила поверх колен. Она протянула ему руку и пригласила присесть, сказав, что рада его приходу, потом она объяснила, что муж прилег отдохнуть и появится минут через пятнадцать. Тайхман спросил, как у него дела, и она ответила:

— Хорошо. — Не успел он осознать, как долго могут тянуться пятнадцать минут, если их необходимо заполнить светской беседой, как фрау Вегенер сказала: — Оставим эти игры. Я знаю, что тревожу старые раны, которые нанесла когда-то и которые уже, наверное, затянулись. Или, может… в общем, забудем. Ты — ты ведь любишь меня, правда?

Тайхман услышал, как в соседней комнате начали бить часы. Они пробили трижды звонким серебряным звуком, какой бывает в музыкальных шкатулках. Он взглянул на стену за спиной фрау Вегенер. Она была оклеена розовыми обоями с линейным рисунком. На стене висела написанная маслом картина с изображением девочки лет четырнадцати, фрау Вегенер в детстве. Он заглянул в глаза девочки и ответил:

— Да.

— И ты знаешь, что тебе нельзя меня любить?

— Да.

— Я не могу запретить тебе. Но тебе не следовало влюбляться.

— Да.

— Я знаю, как ужасно для тебя сидеть здесь и отвечать «да», но это скоро закончится. Обещай же не делать ничего, что мне пришлось бы запрещать.

Тайхман промолчал в ответ.

— Как женщине мне льстит, что ты не торопишься с ответом. Но молчание затянулось. Скажи «да» еще раз, пожалуйста.

— Да.

Хотя он был совершенно серьезен, все это напомнило ему дешевую пьесу, в которой ему навязали роль, которую он не желал играть. Он вновь почувствовал, что она взяла верх.

— Спасибо. А я обещаю никогда больше не причинять тебе зла и не мучить тебя. Я знаю, я причиняла тебе боль, но не скажу, зачем это делала, — не могу этого сказать. Ты просто поверь, что я не хотела этого. Это было совсем не то, что ты мог подумать, что ты мог…

Он опрокинул пепельницу. Пуговица его манжеты зацепилась за бахрому скатерти, и пепельница, стоявшая на столике, разделявшем их, грохнулась на пол. Но прежде чем он успел наклониться, фрау Вегенер подняла ее и поставила на стол. Она сделала это, не задумываясь. Лицо ее покраснело, а самоуверенность испарилась. Она, как школьница, сложила руки на одеяле перед собой и принялась рассматривать их. Казалось, она не знала, что говорить дальше, словно у нее не было мужества сказать ему, что собирается стать матерью. На ее лице отразилась беспомощность; ее улыбка выглядела смущенной и неестественной… Но потом она взяла себя в руки и, посмотрев на него, добавила:

— Иначе я не смогла бы рассказать все это. А ты спас моего мужа и…

— Я спас твоего…

— Я знаю, ты просто спасал одного из своих товарищей, но случилось так, что им оказался мой муж. Я знаю, ты сделал бы то же самое для любого другого — не будем об этом спорить. Но я знаю также, что ты осознавал все время — на плоту и в лодке, — что это был мой муж. — Когда она произносила эти слова, в ее голосе слышалась едва уловимая нотка триумфа. Тайхман покраснел от досады. Она снова посмотрела на свои руки и сказала очень спокойно, словно бы вскользь: — Я никогда этого не забуду. Мой муж собирается отдать тебе свои часы, которые ты прислал нам из госпиталя. Пожалуйста, прими их. А сейчас расскажи мне немного о своих друзьях…

В 200 морских милях от Тринидада они обнаружили сухогруз. Он шел быстрее субмарины, и преследовать его не имело никакого смысла, если, конечно, по какой-нибудь причине он не изменит курса на 70 градусов. Тогда у субмарины появится шанс.

Подлодка ушла на глубину. Командир приказал всем занять боевые посты и подготовить торпедные аппараты к подводной стрельбе.

— Подготовить аппараты 1, 3 и 4-й к стрельбе веером.

Затем он сообщил данные цели: скорость один шесть, пеленг восемь-ноль, удаление одна тысяча. Энгель ввел их в приборы управления огнем. Шум винтов корабля теперь был слышен всем.

— Аппараты к бою готовы, — доложил старпом.

Передние крышки аппаратов были открыты, и командир в последний раз уточнил положение цели.

— Аппараты к бою, товсь! — И через секунду: — Огонь! Подготовить аппарат два.

Из носового торпедного отсека торпедист доложил:

— Залп произведен электрическим пуском; аппарат 2-й к бою готов.

Секундомеры были пущены: один — командиром в рубке, другой — старшим квартирмейстером в центральном посту. Полная тишина. Матросы застыли без движения и слушали. Это выглядело так, как будто остановили демонстрацию фильма.

Когда прошло две минуты, моряки, словно загипнотизированные, уставились на стрелку секундомера. Она дергалась, словно ножка паука, и равномерно перемещалась по черным рискам циферблата. Подводникам же казалось, что она движется с огромной скоростью. Расчет торпедного аппарата вытирал пот со своих лиц, торпедист хмурился и бросал взгляд на торпедные аппараты, как будто хотел убедиться, что торпеды вышли.

— Мы обязательно попадем, — прошептал один из моряков. — Старик никогда не мажет. Особенно при стрельбе веером. — Хронометр в его руке задрожал. — Все равно, ошибка в определении скорости цели хотя бы на один узел…

— Заткнись!

Когда прошло две с половиной минуты, матросы, сидевшие в дальнем конце поста, встали и сгрудились вокруг секундомера в ожидании взрыва. Затем одновременно, одинаковым, спокойным и невыразительным тоном торпедист в носовом отсеке и старший квартирмейстер в центральном посту объявили:

— Время вышло.

Три минуты прошли. Люди не осмеливались смотреть друг на друга.

В боевой рубке вспыхнула жаркая перепалка между командиром и старпомом. Оказалось, что Энгель забыл включить аппарат торпедной стрельбы после последней поправки капитана, и новые данные не поступили в механизм управления торпед.

— Всплываем. Подготовиться к бою на поверхности, — скомандовал капитан.

В центральном посту были проверены клапаны продувки цистерн. В проходе между командирской каютой и радиорубкой подняли плиты палубного настила. Открыли снарядный погреб и извлекли несколько снарядов для палубного орудия.

— Лодка готова к всплытию, — доложил инженер-механик.

— Полное всплытие, — приказал командир и поднялся в боевую рубку.

— Продуть цистерны, — скомандовал Винклер.

Матросы открыли главный клапан. Сжатый воздух устремился в балластные цистерны, и лодка пошла вверх.

— Люк рубки чист, — сообщил капитану инженер-механик.

— Люк рубки открыт, — доложил старпом вниз, в центральный пост.

— Уравнять давление, — распорядился инженер-механик.

Орудийный расчет выбрался на палубу. Когда Тайхман поднялся на мостик, он услышал доклад Энгеля:

— Орудие к бою готово.

Но еще до того, как командир дал приказ открыть огонь, сухогруз выстрелил в их сторону.

— Они, наверное, наложили полные штаны, — сказал старший квартирмейстер.

— Они, наверное, увидели наши торпеды, — парировал старпом.

У сухогруза было два орудия. Оба большего калибра, чем орудия подлодки. Их снаряды вздымали высокие столбы воды.

Первые выстрелы противника оказались с перелетом. Первый выстрел подлодки — с небольшим недолетом.

— Выше четыре. Огонь! — крикнул Энгель наводчику.

Второй выстрел — перелет.

— Ниже один. Огонь! — скомандовал Энгель.

Его спокойствие внушало уважение. Он только что получил разнос от командира за то, что забыл нажать переключатель, а теперь вел огонь спокойно, словно на учениях. Его четвертый выстрел поразил кормовую часть палубы всего лишь в нескольких метрах от надстройки.

— Три снаряда, беглый огонь, — скомандовал он, и через мгновение рухнула труба корабля. Сухогруз все еще отстреливался, но прицельность его была низкой. Снаряды ложились не ближе ста метров от субмарины.

Для экипажа субмарины это было развлечением. По ним, такая дуэль пусть бы длилась несколько часов. Она казалась им битвой в проливе Скагеррак. Перископы были невысоко подняты, и свободные от вахты моряки сгрудились вокруг них в боевой рубке и в центральном посту, а те, кто стоял на вахте или подносил боеприпасы, подменялись на время, чтобы тоже иметь возможность посмотреть на баталию. Среди зрителей были и такие, что побывали в пяти-шести походах, но ни разу не встречались с противником лицом к лицу. А теперь они видели его. И были очень довольны. При каждом выстреле они взвывали, как индейцы. Это было для них как футбольный матч: они болельщики и их команда ведет в счете. При каждом попадании они выражали буйную радость, как будто их команда забила гол.

Вообще-то командиру не следовало ввязываться в подобный бой. И он продолжал менять курс. Ведь одно-единственное попадание могло лишить лодку способности погружаться, и на этом его поход был бы закончен. Но Энгель был в отличной форме; ни улюлюканье «болельщиков», ни два орудия сухогруза не могли сбить его с толку. Он не пользовался биноклем и дальномером, полагаясь только на свой глазомер, но его снаряды попадали в цель. Достаточно трудно вести прицельный огонь, когда твой собственный корабль постоянно меняет курс, а теперь и сухогруз стал делать зигзаги. Но ничто не могло помешать Энгелю. Он забивал гол за голом.

— Энгель, передохни минутку, — сказал командир.

— В чем дело, командир? — Энгель смешался; он в ударе, а его решили остановить.

Матросы на мостике, не веря своим ушам, уставились на Лютке. Командир стоял, небрежно облокотясь о комингс мостика; он даже не утруждал себя необходимостью подносить к глазам бинокль.

— Энгель, я хочу, чтобы вы понаблюдали, как стреляют эти парни.

— Есть.

— И если я когда-нибудь замечу, что вы стреляете точно так же, тут же разжалую вас в матросы второго класса.

— Есть, командир.

— Ну вот и хорошо. А теперь добей его. Противно смотреть, как он стреляет.

— Слушаюсь, командир.

Лютке занялся созерцанием своих ногтей. Его лицо выражало такое презрение к бездарным артиллеристам противника, что старпом предложил просемафорить на сухогруз точные координаты подлодки. Командир ничего не ответил. Он презрительно фыркнул, по-видимому от неприятного запаха пушечного пороха, и вернулся к созерцанию своих ногтей, которые были великолепно ухожены.

Двенадцатым попаданием Энгель вывел из строя кормовую пушку сухогруза. На этом бой закончился. Противник мог спастись только бегством. Но для этого ему нужно было развернуться кормой к подлодке, а в этом положении его носовое орудие оказывалось бесполезным.

Из труб сухогруза поднялись густые клубы дыма. Это означало, что его двигатели заработали на полную мощь и он попытается уйти. Энгель сделал еще семь удачных выстрелов; седьмой снаряд попал в котельное отделение. Корабль остановился и, окутанный дымом, стал спускать спасательные шлюпки. Подлодка пошла на сближение.

Корабль назывался «Гудзон»; это было американское судно водоизмещением 16 тысяч тонн. Шлюпкам «Гудзона» — их оказалось четыре — было приказано подойти к борту подлодки. В одной из них находился пожилой мужчина, капитан, сохранявший внешнее спокойствие. Лютке обратился к нему по-английски. Четверо раненых моряков были перенесены на борт подлодки, где им оказали первую помощь. Трое их убитых оставили на «Гудзоне». Подводники передали находившимся в шлюпках несколько банок с маслом, колбасу, хлеб и немного пресной воды. Лютке показал на карте американскому капитану его местоположение и сообщил курс на Тринидад. Субмарина отошла от «Гудзона» на 1000 метров и потопила его торпедой из кормового аппарата. Лютке открытым текстом по-английски передал по радио координаты шлюпок. После этого подлодка погрузилась и взяла курс на восток.

В конце ноября субмарина прибыла в Ла-Паллис и встала в подводное бетонное укрытие. На обратном пути они встретили два конвоя, но не стали их атаковать, опасаясь, что дизели, работая в полную мощь, израсходуют остатки горючего, и лодка не сможет дойти до порта.

Тайхман и Штолленберг поселились в военном лагере Прьен в пригороде Ла-Рошели. Командир с офицерами обосновался в гостинице Шепке в самом городе. Командир, инженер-механик, первый лейтенант и те женатые моряки, которые не получили взысканий, а следовательно, срока на гауптвахте, отправились на берег первыми.

Лодку загнали в сухой док, где остальные члены экипажа должны были стоять вахты.

Эти вахты, как и все остальное в доках, были самым настоящим кошмаром. Вахтенному начальнику предстояло целые сутки торчать на лодке, которая, хоть и была разобрана чуть ли не наполовину, не утратила своей жуткой вони.

Мичманы и старший квартирмейстер по очереди выполняли обязанности вахтенных начальников.

Грохот не прекращался ни на минуту. День и ночь раздавался стук заклепочных молотков, шипение сварки и жужжание дрелей. Чтобы быть услышанным, приходилось орать во все горло. Невдалеке виднелось бетонное укрытие для подводных лодок, окутанное дымом и пылью. Ни шагу нельзя было ступить, чтобы не споткнуться о поручни, мотки кабелей или проволоки, или не попасть под колеса огромных грузовиков. У входа в укрытие, окутанные дымом и еле видимые в пасмурные дни, стояли надводные корабли, на бортах которых выделялись пятна сурика, делая их похожими на прокаженных животных, и ремонтные рабочие роились на них, словно сырные мухи.

Стоя на вахте, ты не имеешь права ничего делать — ни читать, ни спать. Ты можешь только, изнывая от скуки, ждать, когда же закончатся эти проклятые двадцать четыре часа.

Мичманы, свободные от вахт, обедали в ресторане гостиницы Шепке и были весьма этим довольны. Еда была великолепной, и они наслаждались обществом офицеров — все это были исключительно кадровые морские офицеры, худощавые, жилистые, узкобедрые, обветренные, грациозно двигавшиеся, что являлось отличительной чертой профессиональных военных моряков. Все они умели пить — и выпивали громадное количество спиртного. Они никогда не выходили из себя и занимались своим делом спокойно и уравновешенно, без суеты, болтовни и выпендрежа. Возможно, именно такой стиль поведения и позволял им справляться со своей работой. В газетах, в кино и радиопередачах их превозносили до небес, им льстили, им слали приветствия, но, узнав этих приводивших противника в ужас моряков поближе, вы убеждались, что они давно потеряли всякий интерес к газетам и радиопередачам.

Однажды несколько офицеров пошли в кино, и в хронике показали субмарину в подводном положении; в динамиках прозвучало «бух-бух», а комментатор пояснил: «Это взрывы глубинных бомб». Подводники тут же встали со своих мест и покинули зал, думая, что стало бы со зрителями, если бы они услышали взрыв настоящей глубинной бомбы на расстоянии 50 метров от лодки.

Они не говорили о войне. Но когда этого никак нельзя было избежать или когда спиртное развязывало им языки, они рассуждали о своей войне остроумно и цинично. При этом двое или трое из каждых десяти не возвращались из похода. Они воспринимали это спокойно, без лишней болтовни, так же как и свои победы. Они никогда не вешали носа и, как могли, насмехались над возможной гибелью. Это была элита ВМС, которая всю войну вела себя так, как и подобает элите, — и тогда, когда им улыбалась удача, и тогда, когда их, словно скот, отправляли на бойню.

Мичманов на берегу ждала почта. Хейне описывал свою жизнь в привычном ироничном стиле. Его письмо пришло из Пилау. После первого похода его направили на переподготовку в училище для подводников. Друзья Хейне плохо представляли себе, что будет, если одно из его писем попадет в руки военной цензуры. Пришло письмо и от Бюлова, в котором он сообщал, что женился. Правда, он не рассказал, как ему это удалось. Ему, похоже, нравилось его теперешнее положение, и по тону его письма чувствовалось, что он не испытывает обиды на судьбу. Даже Штолленберг счел стиль письма слишком чопорным и умиротворенным для такого парня, как Бюлов.

Тайхман получил письмо из Берлина, в котором фрау Вегенер сообщала о рождении сына и писала, что если у Тайхмана найдется время на Рождество, то они были бы рады видеть его у себя и приглашали от всей души.

Штолленберг вызвался написать ответ Хейне и Бюлову. Он любил писать письма. Тайхман наблюдал, как он медленно и аккуратно исписывал лист за листом каллиграфическим почерком. Они сидели за одним столом в своей комнате: Тайхман с сигарой во рту, а Штолленберг, поглощенный своим занятием, держал в зубах трубку и время от времени перебрасывал ее из одного угла рта в другой. Периодически он зевал и запускал пальцы в светлую шевелюру, раздумывая, что бы еще такое написать. Когда его осеняло, глаза его загорались, и он снова склонялся над листом. «Да он просто душка», — подумал Тайхман, наблюдая за усердной работой друга. И вдруг ему захотелось сказать Эмилю, какой он хороший парень.

В Берлин Тайхман написал сам. Он расписал свою службу на подлодке в таких подробностях, словно письмо было предназначено старому товарищу по службе на тральщике. «Ей будет скучно читать это», — подумал он.

В середине декабря из отпуска возвратилась первая группа; командир и инженер-механик остались дома на Рождество. Тайхман решил не ездить в Германию, а Штолленберг сказал, что не знает, что ему делать дома. После того как схлынула вторая волна, жизнь их вошла в спокойное русло. Они съездили разок в Беарриц и дважды в Руан, где и провели Рождество. Пили они довольно много; жизнь тянулась однообразно, но спиртное помогало скрашивать ее течение, и даже очень прилично, ибо они отмечали Рождество целых три дня.

После праздников Тайхман получил посылку, на что ему пришлось ответить благодарственным письмом. Затем они побывали в Париже, сходили в оперу, где с огромным удовольствием прослушали «Золото Рейна», а потом провели ночь в компании девочек.

В середине января подлодка вновь вышла в море. Экипаж был тот же, только первого лейтенанта перевели на другую лодку, назначив старпомом. Заменивший его Мюллер был резервистом, отцом нескольких детей и первый раз шел в боевой поход.

Прощальные церемонии были, как обычно, волнующими. За день до выхода в море пришлось пройти комиссию. Это было серьезным испытанием. Тем, кто сумел подхватить венерическую болезнь, грозил трибунал за уклонение от выполнения воинского долга и саботаж. В море венерическая болезнь может стать катастрофой для всего экипажа. Пустым был только носовой отсек — все остальные заполнены консервами. Команда Лютке прошла медкомиссию успешно. Командира не трогали вообще.

В тот вечер в столовой состоялась грандиозная пьянка. На следующий день моряки упаковывали свои вещи в чемоданы, положив, как обычно, сверху завещание и Евангелие. Затем эти чемоданы были опечатаны и оставлены на попечение административного отдела флотилии. Команда погрузилась в автобус и отправилась из лагеря Прьен в гостиницу Шепке. Там к ним присоединились командир и офицеры. Автобус проследовал до Ла-Паллиса и остановился около укрытия для подлодок. Подводники закинули свои пожитки в кубрики и каюты и выстроились на палубе. Стармех и старпом доложили командиру о том, что вверенный им личный состав собрался на палубе. Командующий флотилией появился в сопровождении целой свиты, включавшей в себя операторов кинохроники — «Улыбочки!», — медсестер из Красного Креста, раздававших цветы — «Всего наилучшего!», — офицеров связи из сухопутных войск и ВВС, а также господ из гражданской администрации — «Прекрасные парни, все до одного!». Начальство доков шептало: «Эта лодка — старая развалина, она не выдержит много глубинных бомб». Было также много офицеров с других подлодок. После доклада командира командующий флотилией, стоявший на пирсе, произнес краткую речь. Затем он спустился с пирса на палубу подлодки и пожал каждому члену экипажа руку.

В этот момент завыла сирена воздушной тревоги. Этого вполне можно было ожидать во время выхода любой подлодки в море. Для французских разведчиков не составляло труда выяснить, когда немецкие корабли выходят в море: эту информацию они получали из борделей. Прибытие или отплытие подлодок сразу же отражалось на их доходах.

Старпом засвистел, и лодка снялась со швартовых. Первая вахта разошлась по своим постам, остальные оставались в строю на палубе. Носовые и кормовые швартовы были отданы, и лодка, включив электромоторы, задним ходом медленно вышла из укрытия. Командующий флотилией вместе со свитой три раза крикнули «Ура!». Моряки на палубе ответили тем же. В акватории подлодка развернулась, и заработали дизеля. Но, разворачиваясь, она прижала к пирсу маленькую гребную лодчонку, и та затонула. Видя, что все это произошло на глазах у публики, капитан устроил старпому разнос. Витгенберг пошел в радиорубку и поставил пластинку с песней «Мы идем на Англию». Пока она звучала через громкоговорители, он вышел наверх и с невозмутимым видом объявил о том, что ими потоплен первый корабль в этом походе. Капитан стал красным как вареный рак и сказал, что шутки сейчас совершенно не к месту.

Морякам на палубе дважды давали команду «Смирно!», чтобы ответить на приветствие итальянской субмарины и флотилии немецких торпедных катеров. Затем лодка миновала брекватер и отправилась в точку погружения в сопровождении патрульного катера.

Палубу привели в порядок, чтобы быть готовыми к погружению. Офицеры, отдавая команды матросам, заметно нервничали: им предстояло пересечь Бискайский залив, а для того, чтобы привести все в порядок, требовалось несколько дней. Надо было опустить кнехты и крепко привязать крюки. Тросы уложили под палубой и закрепили все, что могло двигаться, чтобы в подводном положении ничто не стучало и не терлось, ибо малейший звук мог выдать их врагу. Одетый в яркий пуловер, обмотанный шарфом с фамильным гербом, старпом спустился с мостика, чтобы наблюдать за работой матросов. Он проинспектировал пробную стрельбу из 20-миллиметрового автомата и пулеметов. Когда пулеметы были убраны внутрь лодки, Витгенберг сказал своим матросам: «Picobello», и все спустились в люк. Старпом подошел к командиру и доложил:

— Палуба к погружению готова.

Через некоторое время инженер-механик доложил, что в лодке тоже все готово к погружению.

В точке погружения патрульный катер отвернул и, дав прощальный сигнал с пожеланием удачи, направился в порт. Подлодка, пройдя несколько километров в надводном положении, ушла на глубину.

Глава 13

Плавание началось удачно. Через пять дней после выхода из порта они заметили в сумерках грузовое судно водоизмещением 6 тысяч тонн. Оно шло в одиночку и, к радости подводников, очень медленно. Два часа спустя торпеда ударила в него прямо посередине. Судно остановилось, но заметного крена не было. Тогда командир велел старпому выпустить еще одну торпеду. Тут же радист доложил, что перехватил радиограмму, посланную с судна на 600-метровой волне: «SOS. Торпедирован немецкой подлодкой, быстро погружаюсь», — с указанием координат. Командир велел нанести решающий удар. Снова заговорил он только после того, как торговое судно перевернулось через левый борт, несколько секунд пролежало кверху днищем, а потом ушло под воду.

Несколько дней после этого субмарина утюжила воды Северной Атлантики, не встретив ни одного судна. Этот район был выбран командованием, поэтому они дежурили здесь, ожидая конвои и замерзая. Неделями море бросало на вахтенных, стоявших на мостике, штормовую волну, а пронизывающий ветер хлестал их по лицам. Температура внутри подлодки была равна температуре за бортом. В полночь и в 4:00, когда сменившиеся с вахты моряки спускались в центральный пост, их лица напоминали замерзшие маски, покрытые ледяными кристаллами. Бороды крепко примерзали к воротникам кожаных канадок, а сама кожа превращалась в броню. Люди двигались с трудом. В тусклом свете центрального поста они походили на гномов из другого мира. Чувствительность к рукам возвращалась только через полчаса. Сапоги были сырыми внутри и замерзшими снаружи — снять их было невозможно. Даже белье промокало насквозь; моряки выжимали его и развешивали в электромоторном отсеке, где придется. В других отсеках оставлять его было нельзя — к тому времени, когда его нужно было снова надевать, оно промерзало и стояло колом.

Это было ужасно, но все же лучше, чем тропическая жара. Солнце выглянуло из-за туч только один раз, да и то ненадолго. Тайхман, стоявший вахту, попросил передать Штолленбергу, чтобы тот поднялся на мостик с пустой консервной банкой и собрал в нее витамины. Но пока Штолленберг добирался до мостика, туда заявился командир. Лютке торчал там до тех пор, пока не ушло солнце, а Штолленберг стоял внизу. Командир под «деревенской липой» курил трубку. Вдруг первый лейтенант закричал:

— Тревога!

Тайхман и два сигнальщика захлопнули за собой люк боевой рубки. Мюллер, первый лейтенант, крикнул:

— Заполнить балластные цистерны! — еще до того, как центральный пост доложил о готовности к погружению. Мюллер, спускаясь, пытался удержать крышку люка, но она захлопнулась, и он взревел от боли. Крышка упала прямо ему на пальцы, которыми он держался за комингс люка. Он попытался вытащить руку, но не смог, а крышка из-за этого не задраивалась. Подлодка же дала дифферент на нос и быстро погружалась.

Все это видел Штолленберг. Он онемел от ужаса и потерял всякую способность соображать. Мюллер от боли соскользнул с трапа и висел, вцепившись свободной правой рукой в маховик люка, перенеся на нее вес своего тела. Пальцы левой руки зажало крышкой.

— Открой люк! — закричал Штолленберг.

В щель между краем люка и крышкой просачивалась вода. Штолленберг схватил ноги Мюллера и поставил их на ступеньку трапа. Мюллер напряг плечи и, слегка приоткрыв люк, стал вытаскивать прижатые пальцы. И тут его кольца — обручальное кольцо и тяжелая печатка — зацепились за стяжной болт. Штолленберг услышал, что крышка люка захлопнулась — это было для него самое главное. Но вода по-прежнему сочилась, ибо Мюллер не мог повернуть колесо левой рукой. Вода растекалась по отсеку. Моряков в центральном посту охватила паника; они думали, что Мюллер не может вытащить пальцы и потому крышка не задраивается. А им вовсе не хотелось утонуть из-за чьих-то пальцев. В рубке было темно, они не видели, что люк уже закрылся и Мюллер просто висит на стяжном болту, зацепившись за него кольцами. Он был так изумлен, что ему не пришло в голову немного ослабить его. Один моряк из центрального поста сбросил его ноги с трапа и со всей силы потянул его вниз. К нему присоединились другие. Раздался треск разрываемых костей и плоти, и Мюллер упал, растянувшись на палубе центрального поста.

Штолленберг поднялся по трапу и маховиком задраил люк. Спустившись, он наступил на Мюллера, лежавшего на полу. Между средним пальцем и мизинцем его левой руки красовался длинный треугольный разрыв почти до запястья.

— Что с тобой, Штолленберг, дружище? — спросил старпом.

— Ничего, а почему вы спрашиваете?

— У тебя все лицо в крови, — сказал Тайхман.

— Да там остался палец Мюллера, — пояснил Штолленберг. Этот палец шлепал ему по лицу, когда он крутил маховик люка.

— Чтобы я больше не видел этого идиота, — заявил командир. Мюллер его не слышал — он был без сознания. — И этой институтки в штанах тоже.

Эти слова относились к Тиммлеру, который лежал без сознания в углу центрального поста. Его подобрали и отнесли в кубрик, где без особых церемоний бросили на койку. По пути он пришел в себя.

Подлодка достигла глубины 40 морских саженей, прежде чем инженер-механик смог остановить погружение. Цистерны были продуты слишком поздно. Матросы, в чьи обязанности это входило, занимались Мюллером.

— Будьте добры, верните нас на перископную глубину, — сказал командир. — Кстати, от кого это мы так поспешно нырнули?

— От самолета, господин капитан-лейтенант, — ответил Тайхман.

— А может, это была просто чайка? — спросил командир.

— Господин капитан-лейтенант, — вмешался в разговор Штолленберг, — можно мне выпить стакан шнапса?

Командир держал шнапс в запертом шкафу и выдавал его только в особых случаях. Штолленбергу показалось, что сейчас как раз такой случай.

— Зачем?

— Мне что-то нехорошо.

— Чепуха, — заявил Лютке, но все-таки сходил в свою каюту, открыл шкаф, где хранился шнапс, и налил Штолленбергу половину стопочки.

Штолленберг проглотил ее одним махом и не почувствовал никакого улучшения.

— Смойте грязь с лица, — велел командир, забрав у Штолленберга стопку.

Первого лейтенанта отнесли на его койку. Он вскрикнул несколько раз, а потом замолчал, снова потеряв сознание. «Врач» из радистов сделал ему укол от столбняка и ушел, поскольку не выносил вида крови. Пришлось помощнику моторного машиниста прийти и сделать Мюллеру перевязку. Когда первый лейтенант застонал, он с удовольствием прикрикнул на него: «Заткни пасть!» Когда он закончил, командир устроил ему грандиозный нагоняй за то, что он покинул боевой пост без разрешения.

Осмотревшись в перископ, Лютке велел Винклеру всплывать. Потом он разбушевался снова, увидев, что с заглушки люка все еще свешивается палец Мюллера. Рулевой оторвал его и бросил в центральный пост. Теперь разорался инженер-механик:

— Здесь вам не помойка!

Когда лодка выскочила из воды, Лютке снова пришел в ярость, поскольку не смог открыть люк. На этот раз главным идиотом на борту оказался Штолленберг. Тайхман поднялся по трапу и навалился на маховик со всей силы, но повернуть его не смог.

— Винклер, опуститесь до глубины 20 метров, — велел командир.

Получилось вот что: когда Штолленберг закрывал люк, давление воды позволило ему сделать пару дополнительных оборотов винта.

Лодка опустилась на 10 морских саженей, и командир несколько раз повернул маховик. Когда лодка всплыла, он промок и снова разворчался, хотя сам был виноват в том, что в щель хлынула вода.

За обедом старпом прочитал маленькую лекцию о том, какую опасность представляет собой женитьба для всех мужчин, и для подводников в частности, или как обручальное кольцо чуть было не отправило на дно пятьдесят человек. Если бы Мюллер не носил своего обручального кольца, он бы не потерял пальца. Но тут инженер напомнил ему, что он потерял палец не из-за обручального кольца, а из-за своей печатки; на что старпом возразил, что первый лейтенант носил печатку только для того, чтобы не поддаться искушению снять обручальное кольцо. Тогда инженер взял щипцы, поднял палец с кольцами и положил его на грудь Мюллеру.

— Когда он проснется, это поможет ему снова погрузиться в сон, — сказал Винклер. — Гораздо дешевле морфия и намного лучше.

После нескольких ехидных замечаний в адрес первого лейтенанта и парочки непристойных шуток инцидент был исчерпан.

Так началась одна из последних битв с конвоями, перед тем как наступили божественные сумерки немецкого подводного флота. Самолет возвратился. Но он не стал атаковать подлодку, а повернул назад и исчез за горизонтом. В течение часа это повторялось четыре раза. Во второй раз он подлетел очень близко. Это был самолет с авианосца. А в ту пору это означало, что где-то рядом проходит конвой.

Когда Тайхман встал на вахту в 16:00, день уже угасал. Ветер стих; море было сравнительно спокойным и черным, словно уголь. С востока медленно выкатилась ночь.

Появились первые звезды, блестевшие необычайно ярко, и вскоре уже все небо было усыпано ими. Стало очень холодно.

В северной части неба колыхалось зарево; воздух, казалось, потрескивал от электричества. В отдельных местах море стало темно-зеленым. Нос лодки раздвигал фосфоресцирующий планктон — казалось, что она пашет поле из золотого песка. Мало-помалу зарево на севере превратилось в сполохи, напоминавшие вспышки молнии. И когда все звезды, которые когда-либо видел Тайхман, показались на небе, северное сияние протянулось по нему, — словно сверкающие копья.

Радисты ругались — из-за северного сияния прием был очень плохой. В 19:00 они записали отрывки радиограммы, посланной субмариной, обнаружившей конвой.

На мостик поднялся командир; он определил новый курс и велел дать полный ход. Тайхман спустился поужинать. Они со Штолленбергом разделили между собой вахты первого лейтенанта. Медленно и задумчиво Тайхман жевал свою фасоль с копченой свининой и картофельным пюре. Подкрепившись, он сменил Штолленберга на мостике.

В 20:30 пришла радиограмма от командования подводным флотом: восьми субмаринам, включая лодку Лютке, предписывалось на полной скорости идти на перехват конвоя.

В 23:10 они заметили эсминец. Командир велел вызвать наверх боевой расчет орудия. Он состоял из старпома, двух мичманов и квартирмейстера. Старший квартирмейстер сидел за картами в центральном посту, прокладывая курс.

Эсминец не обращал внимания на подлодку, а может, еще не заметил ее, так что Лютке мог идти прежним курсом. На горизонте появились темные тени, о которых было доложено командованию. Тени росли; они двигались прямо на подлодку. Командир слегка изменил курс.

Незадолго до полуночи пришла новая радиограмма от командования. Лютке предписывалось поддерживать контакт с конвоем и навести на него другие субмарины. Включили радиокомпас и передали сведения о курсе конвоя на другие лодки.

В 1:00 вахтенные на мостике заметили в левой четверти немецкую лодку. В это же самое время радисты сообщили, что еще две субмарины установили контакт с конвоем.

В 1:20 пришла радиограмма командования: «Атаковать конвой».

— Торпедные аппараты к бою, товсь! — приказал командир, и его приказ был передан по системе громкой связи.

Аппараты с первого по пятый были подготовлены для залповой стрельбы. Старший квартирмейстер рассчитал курс цели, а командир оценил скорость конвоя в девять узлов. Подлодка на полной скорости пошла на обгон, ибо командир собирался открыть огонь, когда курсовой угол будет равен 45.

Когда угол стал равен 10, он велел сбавить скорость, чтобы уменьшить кильватерную струю, и медленно, демонстрируя врагу свой узкий силуэт, направился к передним судам конвоя. Из-за северного сияния он побоялся подойти слишком близко. Но даже при этом люди на мостике не могли понять, почему враг не заметил лодку. Два британских эсминца самой новейшей постройки описывали круги во главе конвоя, но и они не обнаружили ее. Один из них, подняв огромный вал фосфоресцирующей пены, прошел в 500 метрах от лодки.

— Эсминец, пеленг ноль, господин капитан-лейтенант, — произнес старпом.

— Поточнее, пожалуйста. Пеленг пять.

Несмотря на холод, людям стало жарко. Тайхман и Штолленберг, изучая свои сектора в бинокли, слышали слова, произнесенные на мостике. Им казалось, что эсминец шел практически вровень с ними.

— Удаление по-прежнему 800 метров, господин капитан-лейтенант, — сказал старпом.

— Какой вы у нас грамотный.

Теперь мичманам показалось, что эсминец несется прямо на них. Тайхман бросил на него взгляд и замер, словно его пронзило раскаленной докрасна иглой. Своими высокими надстройками эсминец напоминал небольшой небоскреб, который двигался прямо на него.

— Пеленг пять; удаление семь-ноль-ноль, господин капитан-лейтенант, — произнес старпом.

— Я рад, что вы, наконец-то, правильно определили пеленг. Но зато удаление теперь подкачало. Так что, будьте добры, ведите наблюдения поточнее. Удаление теперь шесть-ноль-ноль.

— Слушаюсь, господин капитан-лейтенант. Будем погружаться?

— Какого черта? Похоже, что там все спят.

По-видимому, так оно и было. Эсминец снова отвернул и двинулся назад к конвою.

Когда подлодка находилась на расстоянии 1200 метров от правой колонны конвоя, командир велел старпому стрелять.

— Промажете, выброшу за борт, — пригрозил он.

С внешней стороны правой колонны шли два больших танкера. Это было странно — обычно наиболее ценные суда ставили в центр конвоя.

Но тут капитан обнаружил в том месте, где обычно шли танкеры, авианосец. Достать его не было никакой возможности.

— Будем стрелять по танкерам и двум судам позади них.

— Слушаюсь, господин капитан-лейтенант.

— Цельтесь в передний край мостика. В середину корабля тоже можно, если вам так хочется.

— Слушаюсь, господин капитан-лейтенант.

— Вам все хорошо видно?

— Так точно, господин капитан-лейтенант.

— Линзы прицела чистые?

— Так точно, господин капитан-лейтенант.

— На сколько градусов повернуть лодку?

— Градусов на двадцать.

— Хорошо. Я дам команду. Следите, чтобы они не ушли вперед. — И он крикнул рулевому в рубку: — Влево десять. Правый, средний — вперед, левый — самый малый вперед.

Торпеды вышли из торпедных аппаратов.

— Аппараты с первого по четвертый выстрелили с помощью электричества.

— Подготовить пятый аппарат, — велел старпом.

— Пятый аппарат готов.

— Благодарю вас, — произнес старпом.

— Надо уходить. Для прицельной стрельбы слишком поздно. А ведь каждая из этих рыб стоит 70 тысяч марок.

— Есть, господин капитан-лейтенант.

Подлодка повернула под прямым углом к курсу конвоя. Когда рулевой повторял данные нового курса, раздался первый взрыв. Над первым танкером поднялся столб воды. Не успел он осесть, как раздался второй взрыв и за ним, с регулярными интервалами, еще два. Это торпеды поразили корму судна.

Первый танкер взорвался, выбросив в небо, словно вулкан, столб горящей нефти. Второй танкер загорелся и распался на части, словно картонная коробка. Поверхность воды покрылась нефтью.

Несколько секунд было тихо, слышалось только, как бурлит и пузырится нефть. Вахтенные на мостике слышали, как глухо взрывались пузырьки нефти, вступившие в контакт с кислородом воздуха и загоравшиеся от этого.

А потом начался фейерверк. Над судами взлетели красные ракеты, завыли сирены. Эсминцы ответили зелеными ракетами и включили свои сирены. Море осветилось лучами прожекторов. Подводники увидели три эсминца, которые сигналили друг другу. Время от времени с одного из них взлетала в небо ракета. Это была впечатляющая картина, похожая на новогодний фейерверк на фоне северного сияния.

Через несколько минут в левой колонне каравана раздалось еще три-четыре взрыва. Другие подлодки тоже не дремали. Потом послышался взрыв в голове конвоя, а за ним — в правой колонне.

Суда этой колонны рассредоточились. Один из эсминцев сбросил серию глубинных бомб. Похоже, что это было сделано без особого плана, просто для того, чтобы отогнать подлодки.

Нефть разливалась, словно красный ковер, который разворачивали невидимые руки, и бросалась на суда, оставшиеся на плаву. Когда она добиралась до судна, по его борту взметались языки пламени, которые становились все выше и выше, пока не вспыхивал весь корабль. Суда, в отчаянных попытках спастись, таранили друг друга. Воздух был пропитан горящей нефтью и дышал зноем.

Шесть человек на мостике подлодки смотрели на все это. Бинокли были им не нужны — они невооруженным глазом видели в воде людей, превратившихся в живые факелы; время от времени до них доносились крики. Они видели, как моряки с погибших судов боролись с огнем и шлепали руками по воде; они слышали, как они выли от боли; они чувствовали запах горелого мяса.

— Повернуть головы на левый борт! Пусть глаза привыкнут к темноте. Я сам буду следить за конвоем.

— Есть, господин капитан-лейтенант.

Но отвести взгляд от адской картины было невозможно. Отсветы пожаров освещали небо; полотнища света колыхались за спиной, словно большие белые паруса. Запах смерти полз над водой, словно отвратительное чудовище. В ушах подводников звучали вопли горящих моряков. Языки огня, потрескивая, вздымались в небо, где бледные призраки звезд дрожали от ледяного холода, несмотря на бушующее под ними пламя. Внутри лодки люди ликовали. Моряки на мостике слышали их радостные крики; они знали, что вскоре немецкое радио, прервав трансляцию звуками фанфар Листа, передаст специальное сообщение о том, что немецкие подводники пустили на дно такой-то тоннаж водоизмещения.

Водоизмещение — именно этого слова не хватало для завершения этой адской картины.

Тайхман смотрел в воду и следил глазами за буруном, кипевшим за бортом лодки. Он снял одну перчатку и положил руку на комингс мостика, но железо было слишком холодным, и он испугался, что кожа прилипнет к нему. Теперь ему тоже стало холодно, и неожиданно его охватил гнев. Он не знал, на кого сердился и откуда пришел этот гнев. Холодная, невыразимая ярость пылала в его душе; она разбередила все раны, которые, как ему казалось, успели затянуться за четыре года войны. Эти раны кровоточили, разрывая ему душу.

Когда же ярость утихла, он почувствовал себя опустошенным и одиноким, как будто остался один-одинешенек на берегу этого огненного моря, которое сам же и поджег.

Чувство одиночества было куда хуже страха смерти — это был конец всему. Внизу, в лодке, буянили их товарищи.

— Это ужасно, — услышал он шепот Штолленберга.

Он подошел к Тайхману и прошептал ему эти слова на ухо; чувство одиночества исчезло. Осталась только тупая, гнетущая тоска, от которой он почувствовал себя измотанным и равнодушным. «Мы имеем право отправлять врагов в ад, — убеждал он себя. — Эти парни на дне уже ничего не видят и не слышат». Но тоска не проходила.

— Вижу, вы их хорошенько поджарили.

Тайхман обернулся и увидел, что из люка боевой рубки высунулась голова. За головой появились плечи, и вскоре уже на мостике стоял Тиммлер.

— Ужасное зрелище, правда?

Время от времени до их ушей долетали крики — странно протяжные, словно свисток паровоза, у которого вышел весь пар.

— Не надо жалеть их, господа; не забудьте, что из-за этих пиратов в прошлой войне погибали от голода наши женщины и дети…

— Заткни пасть, — перебил его старпом, забыв о своей обычной вежливости.

— Но ведь я говорю правду. Англичане первыми стали воевать с мирным населением…

— Испарись, — велел командир, и Тиммлер исчез с такой же стремительностью, с какой падает на сцене задник.

Но через некоторое время он высунулся снова:

— Хочу сделать несколько снимков. Эту картину надо запечатлеть для потомков, это моя работа, господа. Эй, вы там, давайте сюда фотоаппарат.

Но к тому времени, когда ему передали фотоаппарат, все заволокло густым черным дымом, который расстилался над пламенем, словно черное покрывало.

— Проклятье, — произнес Тиммлер.

Ничего уже не было слышно, не осталось ничего того, что принадлежало человеку. Остались только две враждебные друг другу стихии — огонь и вода. Вода, конечно, победит огонь, но очень, очень не скоро.

Подлодка ушла на глубину. Носовые торпедные аппараты перезарядили в рекордно короткое время — за четырнадцать минут. Потом лодка снова всплыла и бросилась догонять конвой. Неожиданно появился эсминец — было такое впечатление, что он вырос прямо из воды. Его скрывал из вида дым пожарища. Подняв огромную волну, он несся прямо на лодку.

— Срочное погружение! — скомандовал командир.

Рулевой нажал на ревун. Через шестнадцать секунд лодка была уже под водой. Эсминец прошел прямо над ней, но не сбросил глубинных бомб.

Подводники ясно слышали взрывы со стороны конвоя. Другие субмарины вцепились в него мертвой хваткой и не хотели отпускать; подводники думали, что эсминец не станет терять на них время, а пойдет отгонять от стада волков. Но эсминец не уходил.

Командир велел подготовить кормовой аппарат для стрельбы. После этого он показал эсминцу свой перископ. Когда тот бросился на него, Лютке убрал перископ, дал команду электродвигателям работать враздрай и развернул лодку под прямым углом к курсу эсминца. Когда курсовой достиг 40 градусов, он выстрелил.

Торпеда ударила эсминцу в нос — он отвалился, и корабль накренился вперед. Переборки полопались, и эсминец, не успев даже погасить скорость, ушел под воду. Не прошло и тридцати секунд, как его не стало.

Этот способ потопления эсминцев был одним из излюбленных трюков Лютке. Кроме него этот способ не применял никто. А командир никогда не объяснял команде свой маневр.

Не успела лодка всплыть, как появился второй эсминец. Лютке решил атаковать и его.

— На море поднялась волна, — сказал командир инженеру-механику, — так что следите за глубиной.

— Есть, господин капитан-лейтенант.

Но атака не удалась. Один раз, когда перископ накрыло волной, командир бросил несколько резких слов по адресу инженера, но сумел сдержать себя и подавил гнев. Он снова решил стрелять под углом 45 градусов, поскольку не смог точно определить скорость цели. Его расчеты оказались верными, но торпеда прошла по поверхности, и эсминец легко уклонился от нее.

— Три аппарата для веерной стрельбы, товсь! — велел командир.

Взорвалось несколько глубинных бомб.

Шум был ужасающий, но бомбы были сброшены куда попало — только для того, чтобы отогнать лодку.

Лютке попытался определить скорость и удаление эсминца для расчета верного залпа, но перископ снова нырнул. Тайхман определил это по манометру Папенберга. Инженер-механик и другие подводники в центральном посту тоже это увидели. Командир дрожащим от гнева голосом высказал инженеру все, что о нем думал. Инженер разнервничался, подал команду всплыть и попросил капитана увеличить скорость.

— Средний вперед, — распорядился командир.

— Есть средний вперед, — послышался ответ.

Медленно, с ледяной вежливостью Лютке спросил инженера:

— Могу ли я надеяться, что мы вернемся на глубину 14 метров еще до захода солнца?

— Я велел поставить рули на всплытие, господин капитан-лейтенант.

— А какое мне, черт возьми, дело до того, что вы велели?

— Шум винтов усиливается, — передал акустик.

Секунд через десять инженер-механик доложил:

— Перископ чист.

— Теперь уже поздно.

— Глубина 13 метров. Мы всплываем, господин капитан-лейтенант…

— Быстро погружайтесь на глубину 40 метров. Полный вперед. Ныряйте же, иначе он нас протаранит. — Командир говорил спокойно и четко, но быстрее, чем обычно.

— Всем навалиться на переборки, — крикнул инженер-механик.

Но от этого нос лодки не накренился, и тогда он дал новую команду:

— Всем бежать в передний отсек.

Люди со всех ног рванули в передний отсек. Нос ушел вниз, словно свинцовое грузило.

— Корма на поверхности, — сказал командир. Его голос прозвучал с легкой хрипотцой. Он стоял в рубке, глядя в перископ. Подводники не видели его лица и могли судить о том, что он думает, только по голосу. Манера говорить у Лютке обычно не отличалась особой выразительностью, но сейчас моряки сразу же поняли, что надо делать.

— Всем вернуться на свои боевые посты! — крикнул инженер.

Лодка сохраняла дифферент на нос. Подводники оскальзывались на палубе и не сразу смогли добежать до своих боевых постов на корме.

— Вы знаете, что происходит, когда из аккумуляторов вытекает электролит? — спросил командир инженера-механика. Ему, по-видимому, доставляло удовольствие тыкать инженера в его ошибки. Лютке спустился в центральный пост и стоял теперь позади него. Держась левой рукой за трос перископа, он поставил ногу на ящик, на котором сидел инженер.

Лодка погрузилась. Моряки слышали, как приближается эсминец. Он шел очень быстро. Шум его винтов то возрастал, то затихал, напоминая звук неровно работающей мощной дрели. Когда эсминец оказался прямо над подлодкой, все подняли головы вверх и начали считать. Глубинная бомба падает со скоростью 4 метра в секунду…

Бах! Бах! Бах!

Лампочки разбились, наступила полная темнота. Люди ощущали, как дрожит корпус лодки, — их даже затошнило от страха. Их охватил такой ужас, что они потеряли способность соображать.

— Медленно погружайтесь на глубину 120 метров, — услыхал Тайхман голос командира. Он прозвучал холодно и равнодушно, чувствовалось, что командир сохранил полное самообладание. Тайхман испытал восхищение. Он знал, что, если страх овладеет и капитан-лейтенантом, им всем конец.

Командир включил свой фонарь и направил его свет на указатель глубины. Он показывал 80 метров.

— Разрешите включить помпу, господин капитан-лейтенант, — произнес старший инженер-механик.

— Включайте, — разрешил командир.

— Включить главную осушительную помпу, — сказал Винклер помощнику.

Чей-то голос требовал новых пробок. Горизонтальными рулями управляли вручную.

— Помпа включена, — послышался голос.

Включился аварийный свет над картами. Помощник механика вкрутил новую лампочку. Она оказалась маломощной и светила тускло. Люди на помпе, позади гирокомпаса, работали молча, двигаясь в полумраке, словно тени. Помпа издавала легкое шипение.

Когда глубиномер показал 100 метров, инженер-механик выровнял лодку. Но она была слишком тяжелой и продолжала погружаться.

Эсминец снова приблизился.

— Определите пеленг, — велел командир.

— Пеленг три-три-ноль, — доложил акустик.

— Право руля, курс шесть-ноль, — крикнул командир из рубки. Рулевой повторил команду, но его голос прозвучал так, словно у него был жар. В центральном посту слышалось его тяжелое дыхание.

Стрелка глубиномера остановилась на отметке 120 метров. Неожиданно она дернулась — четыре раза.

— Машинное отделение заливает вода! — крикнул машинист.

Рядом с лодкой взорвались четыре глубинные бомбы. Из-за них корма осела, а корпус лодки изогнулся, словно лук. Раздался оглушительный грохот.

— Винклер, идите на корму и посмотрите, что там стряслось, — распорядился командир. — Я подержу за вас колесо.

— Слушаюсь, господин капитан-лейтенант.

Горел только фонарь командира. Аварийная лампочка над картами разбилась. Помпа заглохла. Помощник инженера в темноте пытался ее починить.

Инженер-механик вернулся в центральный пост.

— Течет индукционный клапан, господин капитан-лейтенант. Так, тоненькая струйка. Починим без проблем.

— Пришлите ко мне машиниста.

Приказ был передан в машинное отделение.

Моторист, запыхавшись, вбежал в центральный пост.

— Мы не можем больше погружаться, господин капитан-лейтенант…

— Вы кто?

— Что?

— Я спрашиваю вашу фамилию. У вас что, уши забило грязью?

— Машинист первого класса Хюблер явился по вашему приказанию, господин капитан-лейтенант.

— Это уже лучше, правда?

— Так точно, господин капитан-лейтенант.

— Если еще раз передадите ложную информацию, пойдете под трибунал.

— Слушаюсь, господин капитан-лейтенант.

— Я сам буду судить вас, прямо на лодке. А через полчаса после этого отправитесь кормить рыб.

— Слушаюсь, господин капитан-лейтенант.

— Почему вы крикнули, что машинное отделение заливает водой? Надо было сообщить, что индукционный клапан дал небольшую течь, вот и все. Понятно?

— Так точно, господин капитан-лейтенант.

— Нельзя же, увидев течь, кричать о водопаде!

— Так точно, господин капитан-лейтенант.

— А теперь возвращайтесь в машинное отделение и ликвидируйте течь.

— Слушаюсь, господин капитан-лейтенант.

По пути назад моторист поскользнулся на осколках стекла и ударился головой о дверь отсека.

— Черт побери, — выругался он себе под нос.

Акустики доложили, что эсминец остановился.

— Я требую тишины, — заявил командир. — Свободные от вахты, укладывайтесь на койки и лежите.

Он велел заглушить левый электромотор, а правому дать средний ход.

Но тут в офицерском кубрике застонал Мюллер. Было слышно, как в кормовом отсеке лихорадочно, но очень тихо работали машинисты. Потом на пол упал гаечный ключ.

— Вот жопы, — пробормотал инженер-механик. Его нервы были взвинчены до предела.

— Винклер! — произнес командир. — Следите за своей речью!

— Прошу прощения, господин капитан-лейтенант. Случайно вырвалось.

— Это называется lapsus linguae,[8] старина Винклер, — вмешался старпом, — с каждым может случиться.

Эти латинские слова на дне моря, в ситуации между жизнью и смертью, прозвучали странно успокаивающе. Тайхман почувствовал, что восхищается мужеством старпома более, чем когда-либо прежде.

Стрелка глубиномера показывала 116 метров. Оба носовых горизонтальных руля были поставлены на полный подъем. Подлодка погружалась медленнее, чем раньше, но все-таки погружалась. «Если не починят главную помпу, то нам конец», — подумал Тайхман.

Тук.

Подводники вздрогнули, словно их ударили хлыстом в лицо.

И снова — тук.

Все умолкли. Тайхман слышал дыхание своих товарищей.

Тук — пауза — тук, тук, тук.

Тишина.

Потом послышался такой звук, как будто кто-то бросил горсть камешков о борт лодки.

— Мы попали в луч гидролокатора эсминца, — передал акустик.

— Верно, — подтвердил Лютке и дал приказания рулевому.

Он попытался развернуть лодку кормой к эсминцу, чтобы затруднить эхолокацию. Но подлодка плохо слушалась руля и двигалась очень медленно.

— Эсминец приближается, — передал акустик.

— Пусть подходит, — сказал капитан.

— Пеленг один-два-ноль. Эсминец приближается очень быстро, — доложил акустик.

— Они всегда спешат, эти консервные банки, — произнес командир, потом быстро произвел подсчеты — курс подлодки, курс цели, курс уклонения; стоит ему ошибиться, и подлодка попадет под глубинные бомбы. Это понимали все и не сводили с командира глаз.

— Право руля, полный вперед, — приказал командир.

Звук винтов эсминца стал громче. Вскоре эсминец оказался прямо над головой. Шум его винтов превратился в рев…

Надо ждать.

Ждать, что будет дальше.

Ждать.

И тут над головой раздались два громовых раската. Впрочем, они были гораздо сильнее грома. Тайхман упал в ящик с картошкой. Ошметки ржавчины и краски посыпались ему на шею. Все кончено, подумал он, вернее, не подумал, а просто почувствовал. Но до конца было еще очень далеко.

Когда Тайхман поднялся, в его лицо вонзился нож. Порез жгло как огнем. В эту же минуту инженер-механик сказал:

— Указатель уровня воды течет.

— Заделайте течь, — приказал командир.

— Эсминец удаляется, — передал акустик.

Командир велел остановить один мотор, а второй пустить на «самый малый».

В тишине раздавалось только шипение манометра, которое звучало то выше, то ниже, то опять выше и наконец превратилось в устойчивое сопрано. Глубиномер показывал 160 метров. Командир выключил фонарик. Тиммлер всхлипывал.

— У нас что, на борту появился младенец? — спросил командир.

— Мне об этом ничего не известно, господин капитан-лейтенант, — ответил старпом.

Тиммлер продолжал всхлипывать. Слышно было, как в темноте стучат его зубы.

— Господин доктор Тиммлер, после того, как мы всплывем, вы засядете за Сенеку. Его книги есть в нашей библиотеке. Это приказ. Самое позднее через три дня вы принесете мне эссе, страниц эдак на двадцать, не меньше, озаглавленное «Чему научил меня Сенека». Вам понятно?

Подводники услышали, что эсминец замедлил ход. Тиммлер ничего не ответил, но, по крайней мере, перестал всхлипывать.

— Я что, неясно выразился, господин доктор Тиммлер? Или вы потеряли дар речи оттого, что услыхали имя философа из моих уст?

Эсминец остановился. Больше они ничего не слышали, но знали, что он ищет их.

— О боже! — простонал Тиммлер.

Лютке направил подлодку по последнему пеленгу, переданному акустиком. Стояла мертвая тишина — и на подлодке и за бортом. В людях зародилась надежда, что консервная банка не сумеет их обнаружить.

— Не надо считать меня Богом. Считайте меня лучше дьяволом, я не обижусь, господин доктор Тиммлер.

— Хорошо…

— Не понял?

— Слушаюсь, господин капитан-лейтенант.

— Отлично, господин доктор. Со временем, глядишь, я сделаю из вас человека, господин доктор.

Тишина длилась долго. «Может, он нас потерял», — подумал Тайхман. Он был один. В эту ночь они все остались наедине со своим страхом. Со страхом надо было справляться самому. Тайхман закрыл глаза и прислушался к ночной тишине. Все остальные тоже слушали тишину — из всех чувств остался только слух. Но слух не дает ощущения времени; никто не знал, сколько продолжалась тишина. И тут снова послышалось: тук. Словно кто-то постучал в борт лодки.

Впервые в жизни Тайхман услышал, как плачет — Тиммлер не в счет — мужчина. Наверное, это помощник механика, подумал Тайхман. Плач — вещь заразная.

Тук. И еще через несколько секунд — тук. После этого паузы, во время которых луч гидролокатора не попадал на корпус подлодки, стали укорачиваться. А потом снова рассыпалась горсть камешков. Винты эсминца закрутились все быстрее и быстрее; шум их становился ближе и громче. Эсминец приближался; подводники слышали все — как он прошел прямо над ними и как в воду посыпались глубинные бомбы. И они автоматически принялись считать.

Эсминец уходил на полной скорости, чтобы не попасть под взрывы собственных глубинных бомб. Тайхмана от страха охватила небывалая слабость. Он сел на пол и съежился, положив голову на колени и закрыв руками уши. Взрыватели поставлены на большую глубину, думал он, поэтому бомбы дольше опускаются. Но чем больше глубина, тем сильнее взрыв — ведь вода здесь плотнее. Томми знают свое дело. Они не собираются зря тратить свои глубинные бомбы. Не надо думать об этом, говорил он себе, надо думать о чем-нибудь другом. Надо выкинуть из головы мысли об эсминце. Тайхман знал, что рядом с ним находятся его товарищи, но чувствовал себя ужасно одиноким и несчастным, как свинья, которую вот-вот заколют. «Нет, это неудачное сравнение. У свиньи нет разума, а у меня, к сожалению, он есть», — подумал он. Чтобы избавиться от мыслей о смерти, он стал подыскивать другое сравнение и остановился на крысе, которую утопили в собственной норе. Но сначала эту крысу хорошенько потрясли, чтобы помучить, а потом не спеша утопили, чтобы она поняла, что с ней делают. Он почувствовал, что превращается в труса; он почувствовал, как утекает все его мужское начало — начало, которым он столь часто бравировал. Один-единственный «тук», и от него ничего не осталось. Эсминец сбросил на них десять глубинных бомб.

Несколько человек закричали от ужаса. Массы воды взметнулись от взрыва и теперь с ревом падали вниз. Глубинные бомбы взорвались с небольшими интервалами и загнали лодку еще глубже.

Командир зажег фонарь и осветил глубиномер. Стрелка застыла в самом конце шкалы. Потом Лютке осветил лица подводников, собравшихся в центральном посту. Они стояли у переборок и держали в руках спасательные аппараты, некоторые даже расстегнули «молнии». Они забыли, что лодка лежит на глубине 180 метров.

Эсминец ушел.

Командир не торопился выключать фонарик — он сделал это только после того, как эсминец остановился. Раздался голос инженера-механика:.

— Прикажете продуть балластные цистерны, господин капитан-лейтенант?

— Нет, — отрубил командир и добавил: — Я что-то не помню, чтобы давал приказ покинуть боевые посты.

Тайхман услышал, как моряки потянулись на свои посты.

— Мы погружаемся, — сказал инженер-механик.

— Когда же, наконец, войдет в строй помпа?

— Ничего не видно, господин капитан-лейтенант, — послышался голос с той стороны, где стояла помпа.

— Ну, так включите аварийное освещение.

— Чиним его, господин капитан-лейтенант.

И тут их охватил новый страх. Корпус лодки трещал и стонал под давлением воды. Это были жуткие звуки, пробиравшие до костей, — лодка подвергалась максимальному давлению, на которое был рассчитан корпус. Инженер-механик подсчитал, что они находятся на глубине 217 метров.

Зажглось аварийное освещение. Звуки, которые издавал прочный корпус, стали еще сильнее — создавалось такое впечатление, что стальной цилиндр медленно прогибается. На корме вдруг что-то громко треснуло — звук был резкий и сухой, словно пистолетный выстрел. Кто-то вскрикнул, и наступила тишина. Потом раздался громкий ровный звук, похожий на жужжание циркулярной пилы.

Помощник моторного машиниста просунул голову в центральный пост и доложил:

— В моторной отсек поступает вода.

— Тайхман, сходите и посмотрите, что там.

— Слушаюсь, господин капитан-лейтенант.

Помощник машиниста шел впереди Тайхмана, освещая путь фонариком. Посередине электромоторного отсека тек маленький, еле заметный ручеек, тонкий и белый, как струна от скрипки. Он шел от плит палубы, изогнутых под действием давления, к подволоку. На полу лежал человек. Тайхман не смог разглядеть, кто это. Его спутник сказал, что это Карлс, один из машинистов. Сжатая левая рука Карлса была вытянута вдоль туловища. Из прочного корпуса выскочила заклепка, ударила его по голове и упала под плиты пола. Когда Карле падал, поток воды ударил ему в левое запястье.

Тайхман вернулся в центральный пост и доложил о том, что увидел, командиру.

— Они смогут исправить повреждения?

— На этой глубине — нет, господин капитан-лейтенант.

— Прошу разрешения продуть цистерны, — произнес инженер-механик.

— Не разрешаю.

Тайхман вернулся к столу с картами.

— Задраить дверь в кормовой отсек, — приказал командир.

Дверь задраили. Люди в дизельном и электромоторном отделении оказались отрезанными от всей лодки. Но в центральном посту по-прежнему был слышен шум текущей воды.

— Винклер, — приказал капитан, — всплывайте до 50 метров.

— Прошу увеличить скорость.

— Средний вперед.

— Есть средний вперед, — повторил рулевой.

Инженер-механик велел поставить горизонтальные рули на полный подъем, но стрелка глубиномера не сдвинулась с места. Инженер постучал по стеклу, но ничего не изменилось.

— Лодка не слушается, — сказал он.

Тук.

— Самый малый вперед, — приказал командир.

— Самый малый…

Тук.

— У вас что, язык отсох?

— Самый малый…

Тук.

— …вперед.

По корпусу опять рассыпались камешки.

Появился эсминец, прошел над головой и сбросил еще шесть глубинных бомб.

— Командир, лодка не может всплыть на такой скорости…

— Я это знаю.

Наступила тишина.

И снова раздался стук по корпусу. Интервалы между стуком стали длиннее, чем раньше, но зато регулярнее. Он слышался теперь каждые 30 секунд. Эсминец не двигался — торопиться ему было некуда. Подлодка застряла в его сетях, словно муха в паутине. Этой сетью был звуковой сигнал гидролокатора. Теперь оставалось только дождаться, когда разрядятся аккумуляторы подлодки — это время легко можно было подсчитать с помощью элементарной арифметики. Чтобы уклониться от глубинных бомб, нужно двигаться на большой скорости, а для этого необходим электрический ток. При малых скоростях ток тоже расходуется, но гораздо медленнее. Все это можно подсчитать. Можно также вычислить, когда у подводников кончится кислород. Только одна вещь не поддается расчету — через сколько времени массы воды раздавят корпус лодки. Это определяется на практике, а когда вам это станет известно, сообщить никому вы уже не сможете. На глубине от 120 до 140 морских саженей это может произойти в любую минуту, а если еще глубинные бомбы будут сброшены с умом…

После каждого «тук» подводники надеялись, что это последний и других не будет. Наивные люди! Когда они доходили до счета тридцать, раздавался новый тук.

Эсминец снялся с места.

— Попробуем еще раз, — сказал командир инженеру-механику.

В проходе показался радист Больц, приятный парень, немного застенчивый, но в общем располагающий к себе. Говорил он мало, и в этом не было большой беды. Не было беды и в том, что он всегда носил с собой Библию, которую читал, лежа на койке или сидя в радиорубке без работы. Но теперь он читал ее вслух. Что-то там о юдоли слез, в которой мы живем. «Наверное, какой-то псалом или что-то в этом роде», — подумал Тайхман; тем не менее чтение Больца помогло ему отвлечься от своих мыслей. На мгновение он позабыл о глубинных бомбах.

Когда эсминец бросил свои бомбы, Больц замолчал — он тоже был человеком. Но секунду спустя он снова начал читать, очень быстро, словно боясь, что не успеет дочитать до конца главы.

Тайхману показалось, что на этот раз бомбы упали далеко от лодки — аварийные лампочки остались целы. «Если дело пойдет так и дальше, я поверю в Бога». Эсминец удалялся. Радист продолжал читать.

— Достаточно, божий человек, — сказал командир.

— Мы всплываем, — произнес инженер-механик.

— Подумать только, Винклер, вы это заметили.

Больц дочитал до конца главы, а потом засунул Библию в задний карман, словно бумажник, не проявив и следа недовольства.

— Послушайте, кто разрешил вам заняться чтением?

Больц вернулся с облаков на землю.

— Я приказал, чтобы все, кому нечего делать, сидели по своим местам и молчали. А вы явились сюда и открыли свой рот. Вам здесь что, кружок чтения?

— Никак нет, господин капитан-лейтенант.

— Вы покинули свой боевой пост без разрешения. Что это вам взбрело в голову явиться сюда?

Больц молчал.

— Так каждый может прийти в центральный пост и начать рассказывать сказки. Как вы думаете, что было бы, если бы я забыл об эсминце и стал читать всякую лабуду? На лодке я один решаю, что должны делать члены ее экипажа, я, и никто другой. Запомните это. Когда вернемся домой, я помещу вас в хороший детский сад. Там можете рассказывать свои сказки сколько захотите и паясничать сколько влезет. Но сначала я вас запру на несколько недель. Всемогущий Боже, ну и зверинец у меня на борту! Перед следующим походом надо будет основательно почистить лодку — я вам это обещаю. Ну, что вам еще нужно?

— Ничего, господин капитан-лейтенант.

— Тогда нечего здесь торчать. Убирайтесь. А завтра к 12:00 напишите сто раз — «только командир лодки, и никто другой, имеет право решать, что должны делать члены ее экипажа». Я проверю…

— Главная помпа отремонтирована, — доложил старший по центральному посту.

— Нельзя перебивать, когда я говорю.

— Прошу прощения, господин капитан-лейтенант.

— Так что вы должны написать?

— Только командир лодки, и никто другой, имеет право решать, что должны делать члены ее экипажа.

Другие подводники тоже осудили Больца. Чем выше поднималась лодка, тем суровее становился приговор. Не следовало приносить в центральный пост Библию, это бестактно и неуместно. Он нашел источник помощи, недоступный другим — даже если бы они и хотели приложиться к этому источнику. А это не по-товарищески. Пусть бы он хотя бы читал вполголоса… «Да, — думали подводники, — командир прав: если бы Больц читал вполголоса, ничего бы ему не было, но раз уж он…»

Когда глубиномер показал 120 метров, старший по центральному посту сказал, что Больцу надо было идти в миссионеры, на немецком военном корабле ему не место.

— Я не спрашивал вашего мнения, писклявое дитя, — оборвал командир.

«И снова он прав», — подумали подводники. Старший по центральному посту больше не выступал.

Тук. Тук. Всего два раза. Но эсминец снова прошел над лодкой, и через некоторое время раздалось десять взрывов…

Люди вскрикивали при каждом из них. Их охватило отчаяние. Лодка была повреждена сильнее, чем в первый раз. Подводники снова очутились в кромешной тьме.

— Задраить все переборки, — приказал командир.

Передний отсек был отрезан. Из манометра Папенберга текла в центральный пост мощная струя воды. Шум воды, заливавшей машинное отделение, стал громче. Лодка быстро погружалась.

— Включить трюмную помпу, — велел командир.

— Помпа включена, господин капитан-лейтенант, — поступил ответ.

На отметке 200 метров стрелка прибора замерла.

— Эсминец остановился, — доложил акустик. — В отдалении слышен новый шум винтов, он быстро приближается. Пеленг — два-два-ноль.

Это был конец. Эсминец вызвал подкрепление.

— Сколько оборотов?

— Пока не могу определить, командир.

— Мы не можем оставаться на этой глубине, — сказал инженер-механик. — По моим оценкам, мы находимся на глубине 250 метров.

Командир взял микрофон системы громкой связи.

— Всем членам экипажа открыть двери. Подготовиться к бою в надводном положении. Будем биться, пока не кончатся снаряды. В случае гибели матросов их сменят машинисты.

Все вздохнули с облегчением. Конечно, безумие атаковать эсминец, имея всего одно орудие на борту, но в тот момент никто об этом не думал.

— Квартирмейстер, приготовьте секретные документы к уничтожению.

— Слушаюсь, господин капитан-лейтенант.

— Всем морякам с фонариками явиться в центральный пост.

Люди передали приказ. Старший по центральному посту надел рабочие перчатки, его руки дрожали, но лицо, искаженное ужасом, осветилось радостью, когда он занял позицию у лифта подачи снарядов. Открыли артиллерийский погреб. Снова послышался «тук», и по корпусу рассыпалась каменная дробь, но никто этого не заметил — все уже привыкли. С оглушительным грохотом, словно стремясь заглушить шум винтов эсминца, моряки втащили в центральный пост снаряды. Тайхман увидел Штолленберга; впервые после падения глубинных бомб он осознал его присутствие. На искаженном страхом лице Штолленберга появилась кривая, но полная радости улыбка.

— Витгенберг, — сказал командир, — вы займете место Мюллера у орудия и будете руководить стрельбой.

— Слушаюсь, господин капитан-лейтенант.

Эсминец направился в их сторону.

— Переждем его, — сказал Лютке.

Эсминец приближался на высокой скорости. Подводники застонали. Они хотели умереть на поверхности, с оружием в руках, в горячей схватке с врагом. Но эсминец несся на них, и они боялись, что даже в этом им будет отказано. Вдруг послышался взрыв — но эсминец до них еще не дошел. Потом раздался треск ломающихся переборок. Винты эсминца, судя по звуку, стали вращаться медленнее.

— Слышу звуки тонущего корабля, — передал акустик.

— Где?

— Пеленг два-четыре-ноль. Совсем рядом.

— А шум винтов этой консервной банки слышен?

— Никак нет, господин капитан-лейтенант.

— Не мог же он сам себя уничтожить!

— Господин капитан-лейтенант, я слышу шум винтов по пеленгу два-ноль-ноль. Похоже на звук дизеля… — Акустик вдруг замолчал. Он, как маленький ребенок, потерял дар речи при виде неожиданного подарка.

— Все ясно. Его утопила наша субмарина. Винклер, готовьтесь к всплытию.

Тайхман выбрался на мостик вместе с первой вахтой. Звездное небо. Холод. Слабый, голубоватый свет северного сияния. Никаких следов эсминца.

— Поднять прожектор.

Рулевой передал на мостик прожектор. С помощью световых сигналов была установлена связь с немецкой подлодкой, утопившей эсминец. Через несколько минут субмарины сблизились на расстояние слышимости.

— Этот парень задал нам жару, — крикнул Лютке.

— Мы так и поняли, — ответил командир другой подлодки. — Он так увлекся, что даже не заметил нас.

— Вы атаковали сразу же после того, как его увидели?

— Нет, черт возьми. Он был так любезен, что остановился и подставил свой борт прямо под мои торпеды. Я с эсминцами не дерусь.

— Ну что ж, удачной охоты.

— И вам того же.

Внизу, у рубки, появились маленькие красные огоньки. Подвахтенные собрались под «деревенской липой» покурить. Они помогли вытащить из люка тело Карлса, завязанное, словно пакет, и бросили его за борт. Старший квартирмейстер поставил на карте крест, подписал долготу и широту, дату и время по судовым часам. «Три часа под ударами глубинных бомб», — записал в боевом журнале командир.

Внешнюю крышку торпедного аппарата номер четыре заклинило. Подводники чинили ее в три смены: старпом с помощником боцмана; два мичмана; торпедист и старший матрос.

Вода была ледяная. Но хуже всего была замерзшая палуба. Когда работы только начались, обнаженные моряки подумали, что просто не смогут пройти эти два метра от рубки до носа — холод убьет их. Колени голых ног не сгибались; они боялись, что, одолев половину этого расстояния, просто встанут и замерзнут на месте; сама мысль о том, что им придется идти босиком по покрытой льдом палубе, была невыносима. Но на мостике стоял командир. Они чувствовали его взгляд на своих спинах, и им вовсе не хотелось услышать его ядовитые замечания в свой адрес, достаточно было взгляда.

Оказавшись в воде, они поначалу чувствовали облегчение — вода была теплее воздуха. Но через несколько секунд их охватывал ледяной холод, и, если бы на мостике не стоял командир, глядя на часы, они бы тут же бросили работу и выскочили на палубу. Как бы то ни было, они работали с остервенением, ибо знали, что пытка будет продолжаться до тех пор, пока эта проклятая крышка не откроется.

Никто из них не мог провести в воде больше четырех минут. Они обвязывались линем вокруг талии, и через каждую минуту люди на палубе дергали его пять раз. Это был сигнал — с тобой все в порядке? И если ныряльщик сразу же не отвечал такими же пятью рывками, его тут же вытаскивали на поверхность. Это была кошмарная работа: линь врезался в тело, отчего содранная кожа постоянно кровила.

Но самым худшим был путь назад. Измученные, задыхающиеся и трясущиеся от холода, моряки шли по палубе на мостик, поскольку, прежде чем спуститься в лодку, должны были доложить командиру, что крышка никак не открывается, и объяснить причину. При этом никак нельзя было сжульничать, поскольку Лютке прекрасно знал, как выглядит крышка торпедного аппарата и как она работает. Конечно, он мог бы выслушивать доклады и внизу, в лодке, но у него были причины делать это на мостике. Моряки их знали и подчинялись. В центральном посту их растирали до тех пор, пока кожа не становилась красной, как панцирь омара, и давали выпить дополнительную порцию шнапса. К тому времени надо было снова подниматься наверх и нырять под воду.

С третьей попытки Тайхману и Штолленбергу удалось открыть крышку. Толстый губан, добрых три фута длиной, следил за их работой и тут же засунул голову в трубу аппарата. Тайхман ударил его по хвосту, и он выскочил оттуда как ошпаренный. Зрелище было очень комичным. Тайхман и Штолленберг рассмеялись и тут же наглотались воды. У Штолленберга изо рта выскользнул загубник индивидуального дыхательного аппарата, и ему пришлось поскорее всплывать.

Лютке попытался наверстать упущенное время.

— Конвой нас ждать не будет, — заявил он и велел дать самый полный ход. Другие субмарины, находящиеся в этом районе, вступили в контакт с конвоем и передали по радио его координаты и курс.

Ветер крепчал. Когда Тайхман ночью поднялся на мостик, сила ветра была равна восьми баллам. За ночь он достиг ураганной силы. Вахтенные на мостике ждали приказа к погружению. Но командир не спешил его отдавать. Он поднялся на мостик и крикнул старпому:

— Держите курс и скорость.

Сам он занял позицию у перископа и стоял так в течение последующих часов.

Видимость была нулевой. Волны, похожие на горы, бросались на мостик сбоку, а когда головы подводников появлялись над водой, ветер хлестал по их лицам с такой силой, словно хотел содрать кожу. Крен подводной лодки составлял 40–50 градусов. Моряки знали, что свинцовый киль не даст кораблю перевернуться, но они не знали, как долго смогут выдержать эту пытку. Они всерьез опасались, что волны сокрушат их или смоют за борт. Они крепко привязали себя ремнями, но хорошо знали, что ремни могут и порваться. Ледяная вода согревала их, но острый как нож ветер продувал промокшие насквозь кожаные регланы и завывал, словно тысячи органных труб. Руки заледеневали так, что казались частью корпуса лодки. А командир стоял рядом, словно вторая труба перископа.

Ночь была темной и непроницаемой, и только барашки на волнах сверкали, словно белый сахар, которым посыпали дикие черные горы, чьи вершины, казалось, вздымались под действием непрекращающегося землетрясения. Море и ветер объединились в своей неукротимой ярости, стремясь уничтожить маленький низкий мостик.

Люк рубки был закрыт. Командир и четыре вахтенных сигнальщика в одиночку противостояли урагану. Что касается сигнальщиков, то они считали, что их пребывание на мостике совершенно бессмысленно. Они ругали командира на чем свет стоит, словно он был самим дьяволом во плоти, причем поливали его вслух, зная, что он все равно не услышит, — голоса тонули в реве ветра и грохоте морских волн.

К концу третьего часа вахты на мостике осталось четыре человека. Куда исчез кормовой сигнальщик левого борта, никто не заметил. Тогда командир крикнул Тайхману в ухо, чтобы тот спросил по переговорной трубе, не спустился ли он в лодку.

Вопрос этот был чистой формальностью, но Тайхман послушно прокричал его в переговорную трубу. Понять, что там крикнули в ответ, было невозможно, и Тайхману удалось объяснить это командиру. Вынырнув из-под водной лавины, накрывшей их на целых двадцать секунд, командир велел Тайхману спуститься вниз и поискать там сигнальщика. Тайхману показалось странным, что командира интересует судьба подчиненного.

Когда мостик на мгновение очистился от воды, Тайхман открыл люк и спустился в рубку. Он тут же закрыл за собой люк. Рулевой посмотрел на него, как на привидение, заглянул в люк центрального поста и со стоном повернулся к Тайхману.

— Попроси там, чтобы меня сменили, — сказал он. — Не могу держать курс. Мне плохо.

Тайхман глянул в глаза рулевого и понял, что это правда. Он спустился в центральный пост и не успел еще отойти от люка, как рулевого вырвало прямо ему на голову, словно в доказательство того, что он и вправду сходит с ума. Тайхман с отвращением тряхнул головой — ничего другого он сделать не мог из-за огромной усталости.

— Старик там что, совсем рехнулся? — крикнул помощник механика. Подняв руки над головой, он крепко держался за вентили клапана, когда же лодка резко ныряла, создавалось впечатление, что он стоит на руках.

— Сам его спроси.

— Грязный пес. Чертов пес. Грязный ублюдок… — последние слова он просто провизжал, и Тайхман, который пролез уже в дверь первого отсека, обернулся, подумав, что помощник сошел с ума. Но он увидел, что тот завизжал просто потому, что стоял больше на руках, чем на ногах.

Сначала Тайхман не смог ничего разглядеть в переднем торпедном отсеке. Но когда его глаза немного привыкли к темноте, он заметил сапог, буханку хлеба и матроса, лежавшего на спине с поднятыми вверх ногами, словно он занимался гимнастикой. Все в отсеке моталось от борта к борту. Ремни на некоторых койках порвались, и люди не знали, как им улечься. Тайхман поразился, как они все это могут вынести — ведь их долгие часы швыряло из стороны в сторону. Некоторые были ранены — их руки и лица кровоточили. У одного матроса половина головы была красной от крови; он походил на женщину, которая решила выкрасить волосы в ржаво-коричневый цвет, но успела покрасить только одну половину головы. Тайхман глядел на все это только несколько секунд, как вдруг отсек перевернулся.

Он забыл, зачем пришел сюда, но оборванные ремни на койках напомнили ему о приказе капитан-лейтенанта.

Пропавшего сигнальщика здесь не было. По пути назад Тайхман заглянул в старшинский кубрик, чтобы посмотреть, что делает Штолленберг. Тот лежал без сна, забившись между бортом и боковой планкой своей койки. Когда Тайхман дотронулся до него, он в ужасе вздрогнул.

— Как дела, Эмиль?

— Отвратительно.

— Морская болезнь скрутила?

— Нет, я просто отвратительно себя чувствую. Со мной что-то случилось. Мне ужасно плохо, и я не знаю почему. — Он и вправду выглядел неважно. Тайхман никогда еще не видел его таким угнетенным. Это был совсем другой Эмиль — его мальчишеское лицо неожиданно постарело.

— Наверное, желудок не смог приспособиться к этой болтанке.

— Дело не в моем желудке, Ганс. Я хочу сказать тебе одну вещь. Наш командир делает что-то не то, все это добром не кончится. Я знаю, почему он так поступает. Он ненавидит англичан. Мне сказал об этом Винклер. Мы с ним обсуждали этот вопрос. Я спросил его, почему командир себя так ведет, и он мне объяснил. В своем первом походе — он был тогда у Гибралтара — командир увидел в перископ, как два английских корвета расстреливают команду поврежденной немецкой подлодки, которой пришлось всплыть. После этого Лютке два дня был совсем больной. Впрочем, таким он и остался.

— Не забывай, что офицеры корвета — не профессиональные военные моряки. Вспомни Паули…

— Да, и все-таки. Он должен дать приказ о погружении. В такую погоду конвой все равно изменит курс. Мне плохо, Ганс; я ничего не могу с собой поделать. Скажу тебе откровенно — зря мы пошли на флот. От этой чертовой войны у меня…

— Тайхман, командир спрашивает, куда вы пропали.

— Иду.

Теперь уже сомнений не оставалось — сигнальщика смыло за борт. Тайхман прокричал свой доклад в лицо командиру, но ему хотелось бросить в лицо Лютке совсем другие слова.

Погода не изменилась: Тайхман в душе кипел от ярости. Он поймал себя на том, что повторяет слова старшего по центральному посту. Он никак не мог понять, почему они должны торчать на мостике — ведь в темноте ничего, кроме холодных пенящихся волн, не видно. «Ну хорошо, — подумал он, — я еще могу понять, почему командир не хочет погружаться». Под водой лодка делает всего три-четыре узла, а в надводном положении — все десять. Но зачем ему нужно держать пять человек на мостике? Наконец, пришла смена — старший квартирмейстер, Штолленберг, боцман и матрос первого класса. Командир остался там же, где и был.

Тайхман попытался раздеться. Снимая сапог, он остался стоять на одной ноге, и тут же упал вниз головой. Решив стянуть сапог в лежачем положении, он покатился по палубе, как бочка. Потом он попробовал выползти из своего кожаного комбинезона, который промок насквозь и стал тяжелее десяти шуб, но с такой силой ударился головой об эхолот, что сказал себе: «Что-то треснуло, если это не эхолот, то моя голова». Затем мало-помалу, приноравливаясь к качке, он сумел избавиться от плаща. Ему даже удалось стянуть с себя мокрый свитер и выжать его. На большее его не хватило.

Стуча зубами от холода, он сел на пол в центральном посту, и его стало мотать от одного борта к другому. Вместе с ним перемещался и старпом. Тайхман видел, какого труда ему стоило сохранять хорошие манеры в подобных условиях. Но когда от ящика с картошкой оторвалась доска и клубни посыпались старпому прямо на грудь, тот не смог удержаться и отпустил довольно забористое ругательство.

— И вы туда же, господин лейтенант, — крикнул ему Тайхман.

— Мне осточертело это саночное катание, — крикнул в ответ Витгенберг. — Как же хочется спать…

И в эту минуту они оба впечатались в распределительный щит.

Время, казалось, застыло на месте, и пытка продолжалась. Подводники ругались и орали; они переходили от гнева к отчаянию; их бросало от ярости, когда хотелось крушить все вокруг, к тупой покорности судьбе. Холод был невыносимым. Стальные борта лодки казались сделанными изо льда. Люди чувствовали, что медленно замерзают, и, возможно, в самом деле замерзли бы, если бы качка не заставляла их постоянно двигаться. Есть и пить из-за качки было невозможно.

Кто-то крикнул в люк рубки:

— Человек за бортом!

Тайхман услыхал эти слова и сначала никак не прореагировал. И вдруг он похолодел…

— Кто упал в воду?

— Не сказали.

— Рулевой, я хочу знать, кто это. Сейчас же.

— Они не сказали, господин мичман.

И тут он увидел, что Витгенберг взбирается по трапу рубки. Он услыхал, как открылся люк, и старпом что-то крикнул. Потом увидел сапоги старпома, за ними — его брюки и, наконец, показался сам старпом, промокший насквозь и похожий на пловца, выходящего из воды. Витгенберг поскользнулся на блевотине рулевого и упал. Тут Тайхман увидел его лицо — и отвел взгляд.

Старпом не произнес ни слова.

Тайхман обвел глазами центральный пост. Он оглядел его медленно и внимательно. Вентили и рычаги, с помощью которых управляли клапанами пяти балластных цистерн: первым, вторым и третьим по обоим бортам, четвертым и пятым. Цистерна пять находилась в носу. Цистерна один — на корме. У обеих были вентили. У трех других — рычаги. Рядом с собой он увидел опреснительную установку. Он обратил внимание, что она работала. Затем увидел эхолот. Штурманский стол с картами. Ящик с картошкой. Приборную панель. Два штурвала горизонтальных рулей. Глубиномеры, большой и маленький. Трубопроводы. Потом он начал осматривать все это снова.

И снова.

И снова.

Пока, наконец, центральный пост не закружился у него перед глазами.

Тайхман снова осмотрел его, отмечая все, что попадалось ему на глаза.

Когда вахта сменилась, с мостика спустились три человека. Командир остался наверху.

— Ты и сам плохо выглядишь, Ганс, ты…

— Я думал… старпом сказал, что тебя смыло…

— Меня? Нет, смыло Шмидта, боцмана.

— А мне сказали, что пропал носовой сигнальщик, тот, что стоял рядом со старшим квартирмейстером, — уточнил Витгенберг.

— Так это и был Шмидт. А я в этот раз осматривал кормовой сектор, так как командир…

Старпом и Штолленберг отвернулись и занялись какими-то своими делами. Тайхман подумал, стоит ли сказать Штолленбергу, как сильно соленая вода жжет глаза.

Утром первая вахта вернулась на мостик, голодная, замерзшая и смертельно усталая. Было темно. Шторм ревел по-прежнему. Одежда не успела просохнуть, и они надели ее сырой — ведь все равно волны ее тут же промочат. И снова вода была ледяной, но теплее ветра.

К 10:00 небо слегка посветлело. Над горизонтом возник бледный холодный свет и окрасил все вокруг в грязно-серые тона. Море было покрыто хлопьями пены, но она уже не сверкала как снег под солнцем. Даже пена казалась грязной — она напоминала жидкую овсяную кашу. Этот тусклый цвет угнетающе действовал на психику. Он высасывал все силы и все мужество, пока не становилось все равно — жить или умереть. Ближе к полудню появилось солнце — бледный желтый шар, не испускавший лучей.

Сменившись с вахты в полдень, подводники чувствовали себя измотанными и разбитыми. Они завалились на пол в центральном посту — сил добраться до кубрика не было. Целый час они безучастно лежали, мотаясь в такт качки от одного борта к другому, а потом попытались снять верхнюю одежду, но были слишком измотаны, а кожа плащей — слишком тяжелой. Они перебрались в моторный отсек, где было на несколько градусов теплее, и, несмотря на грохот работавших на полную мощность двигателей, ухитрились немного подремать.

В четыре часа они снова заступили на вахту, подкрепившись двумя ломтиками консервированного хлеба с тонким слоем масла, и все равно чувствовали себя измотанными и промерзшими насквозь. Им ужасно хотелось спать, а настроение их менялось от полного безразличия до бешеной раздражительности.

На мостике снова было темно. Море бесновалось, как и в прошлую ночь. Стоило только поддаться усталости, как тебя ждал конец — надо было следить за дыханием, ведь если ты забывал вовремя вдохнуть, то вполне мог задохнуться, когда лодку накрывало водой. Вода не уходила целую вечность. И все-таки неповоротливая стальная тюрьма боролась с ревущим морем, словно усталый кит.

Снова ничего не было видно — ни звезды, ни единой звезды. Только белая пена на кипящих волнах, и больше ничего.

Следующий день не принес перемен — ни горячей еды, ни сухой одежды, ни отдыха, один только ледяной холод. На шее у подводников образовались кровавые полосы — когда они втягивали в себя головы, пытаясь спастись от ударов волны и режущего ветра, замерзшие воротники плащей царапали кожу в одном и том же месте. Их руки напоминали красные клешни. Когда подводники, сменившись с вахты, пытались снять с себя одежду, из-под ногтей у них текла кровь, а боль, которую вызывала соль, попавшая в открытую рану, была похожа на удары ножом.

Тайхман посмотрел в сторону кормы и не увидел кильватерной струи. Он взглянул командиру в лицо, и ему показалось, что оно высечено из грубого камня. Это лицо было покрыто солью; глубокие морщины прорезали его. Там, где были глаза, Тайхман увидел два красных круга, словно кто-то забрызгал камень кровью. И вдруг оно словно осыпалось — от одного-единственного вопроса. Спускаясь в лодку, Тайхман повернулся к рулевому и, больше по привычке, чем из любопытства, спросил:

— Ты какой курс держишь?

— Один-шестьдесят, господин мичман.

— Что-что?

— Один-шестьдесят, господин мичман.

— И давно?

— Последние двадцать четыре часа.

— А я думал, что конвой держит курс один-шестнадцать.

— Для меня это новость, господин мичман.

Верный курс был один-шестнадцать.

Командир дал приказ погружаться. Он никого не стал наказывать. Из-за постоянной темноты невозможно было прочитать показания репитера компаса на мостике, да и вообще в такую погоду невозможно было понять, что он показывает, ибо стрелка отклонялась на 50 градусов в обе стороны.

В течение суток с командиром никто не разговаривал. Его беспощадное жестокое упрямство — жестокое по отношению к самому себе, команде и кораблю — было сломлено, по крайней мере на этот раз. Буря победила его.

Первый лейтенант потихоньку поправлялся. Время от времени, когда никто не видел, он изучал пустое место на руке, где до этого был его безымянный палец. Во всем остальном с ним все было в порядке, за исключением того, что он немного похудел. Он хранил свои кольца в нагрудном кармане рубашки. Что он сделал со своим пальцем, никто не знал. Старпом утверждал, что он его заспиртовал. По мнению инженера-механика, он выбросил его в трюм, оттого-то в лодке так ужасно воняло. В любом случае, запах с каждым днем становился все сильней. И неудивительно — они находились в море уже одиннадцать недель.

В сумерках с подлодки заметили одиночное судно. Оно было очень длинным и шло со скоростью 12 узлов. Подойдя ближе, они увидели, что это танкер, шедший порожняком. Судно двигалось противолодочным зигзагом, и Лютке потратил четыре часа, чтобы выйти в положение атаки.

Старпом выстрелил веерным залпом под непривычным курсовым углом — пеленг составлял один-шестьдесят. Две торпеды попали в танкер. Он сбавил ход, но продолжал двигаться.

Через полчаса они всадили в него еще одну торпеду. Танкер слегка осел, но продолжал идти со скоростью 5 узлов.

— Ради бога, прикончите его, — велел командир старпому. — Стреляйте из кормового аппарата.

Танкер получил четыре попадания, но никак не хотел тонуть.

— Его держит на плаву воздух в танках. Потопим его оружейным огнем.

— Так точно, господин капитан-лейтенант.

— Велите зенитному расчету занять свои места. Как бы не прилетела птичка.

— Слушаюсь, господин капитан-лейтенант.

Мюллер уже вернулся в строй. Два моряка, которых смыло за борт, принадлежали к орудийному расчету. Их место заняли Штолленберг и один из матросов-торпедистов.

При первом же выстреле пушка взорвалась. Мюллер стоял на одном из деревянных стульев на мостике. Железным обломком пушки ему снесло голову. Из шеи фонтаном хлынула кровь и залила весь мостик. Тела Мюллера и четырех моряков орудийного расчета бросили за борт. Штолленберга и помощника боцмана спустили на канатах в центральный пост. Танкер начал отстреливаться из двух своих пушек. Лютке приказал погружаться.

Правая нога Штолленберга превратилась в кровавую массу — кость была раздроблена, а коленная чашечка исчезла. Старпом сказал, что ногу придется ампутировать.

Его положили на стол в кубрике старшин — это был самый длинный стол на лодке. На бедро наложили жгут; Витгенберг крепко держал ногу, а Тайхман пилил кость. Штолленберг сказал, что не чувствует боли, что вообще ничего не чувствует. Старпом сказал, что почувствует позже, и наложил зажимы на сосуды. Командира сумели убедить ненадолго всплыть. Моряки выбросили ногу Штолленберга за борт и набрали три ведра морской воды. Вся она была вылита на обрубок ноги. Винклер сказал, что для обеззараживания ран нет ничего лучше морской воды. Потом обрубок забинтовали, а Штолленберга уложили на койку в каюте старших офицеров.

Помощнику боцмана ничем уже нельзя было помочь. У него были внутренние разрывы; кашляя, он сплевывал кровь, а кашлял он не переставая. Из больших ран в животе обильно текла кровь, и остановить ее не удавалось. Сердце его еще работало, но через два часа крови совсем не осталось — сердцу больше нечего было перекачивать, и оно остановилось. Командир разрешил положить его в пустой торпедный аппарат.

Во всем был виноват Мюллер. Готовя орудие к бою, он забыл открыть крышку ствола. В отличие от сухопутных орудий у этой пушки крышка закручивалась, чтобы в ствол не попала вода. Когда пушка выстрелила, снаряд просто не смог вылететь наружу.

Два дня Штолленберг метался в бреду. Он бормотал что-то о своих школьных днях, а когда приходил в себя, так сильно корчился от боли, что его приходилось держать. Сменившись с вахты, Тайхман приходил к нему и сидел у койки, но не мог посвятить другу много времени, поскольку экипаж потерял девять человек, и вахт теперь стало всего две. Когда лодка шла в подводном положении и Тайхман сидел у пульта управления горизонтальными рулями, он слышал бред Штолленберга. Потом его сменял Винклер, и он шел к Эмилю.

На третий день жар спал. Штолленберг был в полном сознании и спокоен. Тайхман принес ему еду и попытался убедить поесть, чтобы подкрепить силы. Но Штолленберг есть не стал. Тайхман сказал, что глупо отказываться от еды. Он забрал на камбузе последнюю банку с консервированной клубникой и полил ее сладкими сливками. Он стал есть клубнику прямо на глазах у Штолленберга, но даже это не пробудило у того аппетита. Он сказал, что, возможно, поспав немного, он что-нибудь и съест.

— Но тогда уже не будет клубники, она закончилась, — возразил Тайхман, хотя банка была еще полной на три четверти.

— Мне все равно, — ответил Штолленберг.

Тайхман отправился спать в кубрик старшин. Позже его растолкал помощник главного электрика и сказал, что командир не возражает, чтобы тело мичмана тоже было положено в пустой торпедный аппарат.

— Помоги нам. Только побыстрее. В каюте старших офицеров стоит ужасная вонь.

В Бискайском заливе им пришлось погружаться двадцать два раза, чтобы спастись от самолетов. Путь домой занял в два раза больше времени, чем предполагалось. Им пришлось полтора дня дожидаться двух других подлодок в точке рандеву. После этого патрульный катер и два тральщика проводили их в Ла-Паллис.

Перед тем как субмарина встала в док, командир произнес речь. Все свободные от вахт выстроились на палубе, и командир пять минут распинался о последствиях венерических болезней. Он говорил, что морякам неприлично посещать бордели; женатые должны подождать, когда они вернутся домой к женам, а неженатые должны практиковать воздержание и заниматься спортом. От воздержания еще никто не умер; к тому же француженки не так уж хороши — они недостойны немецкого моряка.

Выражение лица командира было исключительно серьезным, поскольку он произносил эту речь по требованию командующего подводным флотом. Адмирал полагал, что командиры боевых кораблей должны полностью контролировать личную жизнь своих подчиненных. Люди уже слышали эту речь; командир произносил ее после каждого похода. И они знали своего командира. Когда он спросил, все ли его поняли, они уже достаточно послужили, чтобы без заминки ответить: «Так точно!»

Но командир в своих наставлениях не обращался за помощью к специальной службе. Целый табун хористок собрался на пирсе, чтобы приветствовать возвращавшихся подводников. Они стояли, выстроившись в ряд, на самом краю пирса и улыбались самыми обворожительными улыбками. Устроил эту встречу офицер специальной службы флотилии, совсем уже немолодой человек. Девицы широко раскрытыми глазами смотрели на бородатых моряков и бросали им цветы. Подводники широко раскрытыми глазами смотрели на девиц, посылали им воздушные поцелуи и, рассмотрев их одежду, пришли к выводу, что здесь, на берегу — лето. Играл оркестр, раздавались приветствия и произносились речи. Но лучше всего было ледяное пиво. Каждый получил по бутылке.

Подлодки поставили в док. Моряки забрали из рундуков свои вещи и отправились на автобусе во временный лагерь Прьен. Здесь для экипажей всех трех лодок был дан обед, на котором присутствовал командующий флотилией. Была подана хорошая еда, с пивом и речами, а под конец обеда — коньяк. Лютке выпил бутылку содовой. Это никому не понравилось, но он, по крайней мере, оказался оригинальным. Если бы он услышал, какие замечания отпускали в его адрес моряки, то без взысканий дело бы не обошлось.

После обеда Тайхман велел доставить свой чемодан в комнату, в которой он теперь остался один, и занялся хозяйством. Все, что ему было нужно, он сумел купить в столовой: две бутылки «Хеннесси», две бутылки арманьяка, по бутылке «Мартелла» и кальвадоса и десять пачек сигарет, шесть из которых обменял на сигары. Матрос помог ему отнести бутылки в комнату.

Потом он отправился в душ и хорошенько вымылся — сначала пустил теплую воду, потом холодную, горячую, опять теплую, затем такую горячую, какую только смог вынести и, наконец, холодную. Он стоял в душе целый час. В душевой собралась половина их экипажа, и некоторые наслаждались душем еще дольше. Они пели и яростно рычали, смывая с себя накопившуюся за три месяца грязь. Те, кто ждал своей очереди, рассказывали друг другу, что собираются делать на берегу, оперируя цифрами, которым мог позавидовать целый десяток казанов. Выйдя из душа, Тайхман обвязал вокруг шеи полотенце, надел халат, шлепанцы и побежал в свою комнату. Он улегся на свежезастеленную постель и закурил сигарету. Когда он с наслаждением вдыхал дым, раздался стук в дверь.

— Войдите! — крикнул он, думая, что если это одна из хористок, то задирать нос он не будет. Но это оказался мужчина, приветствовавший его резким «Хайль Гитлер!».

У мужчины были прекрасные манеры; он представился офицером, разносящим жалованье, и протянул Тайхману его зарплату плюс премию за пребывание под водой и премию за опасность. Он пересчитал деньги, хотя Тайхман сказал, что в этом нет необходимости. Эта привычка въелась в кровь, заявил мужчина, — до войны он был директором банка. Тайхман сказал, что рад был с ним познакомиться, и сунул руку под кровать, где хранились у него запасы спиртного. Директор банка вытащил из кармана чистый белый платок, в котором, как оказалось, был завернут маленький стаканчик. Так принято в финансовом мире, признался он; парочка пропущенных стаканчиков сглаживает, так сказать, острые углы, и офицеры военно-морского флота тоже это признают. Когда он разносит жалованье высшим чинам, всегда берет с собой этот стаканчик. Тайхман восхитился тактом этого человека.

Они выпили за здоровье друг друга и принялись болтать. Тайхман извинился, что пьет из горлышка — у него не было времени раздобыть стакан. Директор банка сказал, что ему это очень идет, и Тайхман поблагодарил его за комплимент. Он решил, что директор банка — отличный парень. Такое же мнение сложилось и у директора о Тайхмане.

Они выпили за здоровье Лютке. Когда Тайхман сказал, что их командир трезвенник, директор сказал, что за это надо выпить отдельно. Потом они пили за здоровье командующего флотилией и командующего подводным флотом. После этого Тайхман вытащил из-под кровати еще одну бутылку. За фюрера выпили дважды, поскольку он тоже был трезвенником. И еще они пропустили один или два стаканчика за Геббельса, поскольку его сказки по радио доставляли им много удовольствия.

Директор банка совсем окосел. Он убрал стаканчик в карман и удалился, стараясь соблюсти все формальности, насколько ему позволяло его состояние. Тайхман тоже сделал все, что требуется в таких случаях, но ему было легче, поскольку он мог делать это лежа. На прощание он назвал своего гостя «господином директором», хотя в ходе разговора выяснилось, что его собутыльник нарушил валютные законы Третьего рейха и провел несколько лет в заключении. Когда он уходил, Тайхман подарил ему бутылку кальвадоса. Благодарный директор, похоже, не собирался тут же употребить подарок по назначению. Тайхман был последним, кому он сегодня принес жалованье; более того, он даже ухитрился забыть на тумбочке Тайхмана раздаточную ведомость и коробку из-под денег. Тайхман засунул их под кровать для сохранности.

Потом он решил почитать, но из этого ничего не вышло. Старпом дал ему книгу — «очень умную, которую надо обязательно прочесть». Главным героем ее был лесник, но Тайхман никак не мог понять, что ему было нужно. «Во всем виноват „Хеннесси“, — подумал он. — Ты просто надрался». Он резко сел и приказал себе прочитать в таком положении десять страниц, чтобы доказать, что он не пьян. Но из этого ничего не вышло. Он по-прежнему ничего не понимал, а когда заметил, что в книге есть предложения, где глагол употреблен в единственном числе при нескольких существительных, бросил ее — с него было достаточно. Он так и не понял, к чему стремился лесник, и очень расстроился, потому что лесники ему нравились.

Но хуже всего было то, что Тайхман не мог уснуть. Он утратил привычку спать в неподвижной постели. Не оставалось ничего иного, как сунуть руку под кровать и достать еще одну бутылку.

После этого Тайхман задремал. Он снова был в море; ему казалось, что он чайка, качающаяся на волнах, и тут он вдруг понял, как это они ухитряются спать в таком положении.

Глава 14

Когда Тайхман проснулся, солнце уже ярко светило. Он еще немного повалялся в постели, а затем принялся читать полученные письма.

Хейне писал из Свинемюнде, что учится на артиллериста. В верхнем левом углу конверта он печатными буквами написал: «Санаторий доктора Бауэрфайнда». По его словам, это было лучшее, что ему довелось испытать во время службы в ВМС. Его шеф, лейтенант Бауэрфайнд, — классный мужик, у которого есть чему поучиться. Место, где располагается учебная школа, представляет собой настоящий оазис, просто райский сад. К сожалению, курс переподготовки рассчитан всего на три недели. В остальном же у него все по-прежнему. Письмо было адресовано Тайхману и Штолленбергу.

Прислал письмо и Бюлов. У него было все в порядке, он изучал архитектуру и спрашивал, когда Тайхман и Штолленберг смогут приехать в Гамбург.

«Наилучшие пожелания вам от меня и моей жены. Ваш друг Бюлов.

P. S. Дора очень хочет вас видеть. Она сейчас процветает и владеет кинотеатром».

Пришло также письмо из Тегернзее. Оно было написано женой Вегенера под его диктовку. Они всей семьей проводили отпуск на севере Баварии, и здесь им очень понравилось. Единственное, о чем сожалел Вегенер, было то, что он не мог поболтать с местными жителями о морском флоте. В Визее есть профилакторий для подводников, но он там никого не знает.

Не позавтракав, Тайхман пошел к банкиру и вернул платежную ведомость вместе с коробкой для денег. Кассир даже не заметил этого, он все еще спал. Тайхман отправился на стоянку подлодок.

Штаб флотилии выделил два гроба.

— А еще дешевле найти не могли? Эти того и гляди развалятся.

— Мы не погребальная контора.

Два писаря из штаба флотилии, которых Тайхман прихватил с собой, просто сбежали. Когда Тайхман открыл затворы торпедных аппаратов, они сказали:

— Нет, мы не сможем этого сделать.

Им не было еще и восемнадцати, и они выглядели так, как будто вот-вот извергнут наружу свой завтрак. Они принесли искренние извинения. Тайхман вывел их из торпедного отсека, закрыл аппараты и пошел в портовую контору позвонить. Главного врача флотилии нигде не было. Не смог он отыскать и главного административного офицера. Наконец, к телефону подошел помощник фармацевта и пообещал, что приедет через полчаса и принесет все, что нужно.

На обратном пути Тайхман встретил своего старого друга, Рамера. Он узнал его со спины: ни у кого не было такой походки, как у Рамера, а голова его казалась еще больше, поскольку он теперь не стригся коротко, а носил длинные волнистые волосы. Когда Рамер обернулся, Тайхман увидел, что тот отрастил солидное брюшко. Он поведал Тайхману, что теперь занимает должность помощника административного офицера флотилии. Выглядел он соответственно.

— Друг мой, я расту.

— Да уж вижу.

— Что ты этим хочешь сказать? Тебе надо послушать, как я говорю. Впрочем, ты ведь все равно не знаешь суахили.

— Да ладно, как ты живешь?

— Жаловаться не на что. Еда первоклассная, выпивка первоклассная. Должен признать, что на этой должности без выпивки не обойдешься. А женщин у меня — как песка на пляже.

— Ну и как ты с этим справляешься?

— И ты спрашиваешь об этом старину Рамера? Да я валяюсь и барахтаюсь в этом песке. Ха-ха.

— Это на тебя похоже.

— А как же.

— А сколько походов ты совершил?

— Пока ни одного. И не смотри на меня так. Я тоже вкалываю как проклятый. Бумаги, бумаги, да еще волокита. Ко всему прочему, я замещаю начальника отдела по выморочному имуществу, а ты и представить себе не можешь, что это за работа. Но ради тебя я закрою свою контору. Ужин за мной.

Тайхман рассказал, что ему нужно сделать, и Рамер предложил свою помощь. «Посмотрим, как ты запоешь, когда увидишь трупы в торпедном аппарате», — подумал Тайхман.

При виде трупов Рамера чуть не стошнило, но он не отказывался от своего обещания помочь, но сначала предложил подзаправиться, предпочтительно стаканчиком спиртного. Неплохая идея, подумал Тайхман, но сначала он предпочел бы что-нибудь съесть, ведь он еще сегодня не завтракал.

Тайхман угостил докеров сигаретами и взамен получил большую порцию картофельного супа. После этого они с Рамером распили бутылку шампанского. Идеальное сочетание, сказал Рамер, но умолчал, где он так быстро достал шампанское.

Когда они вернулись на подлодку, помощник фармацевта был уже там. Он принес небольшую пилу, несколько разных ножей и щипцы, а также огромный инструмент, напоминавший зубило.

— Опять та же самая история, — сказал он. — Сколько раз уже просили командиров подлодок не класть трупы в торпедные аппараты, ведь не им приходится их оттуда извлекать, и все без толку.

Тайхман сказал, чтобы он попридержал язык.

— Черт побери, — огрызнулся помощник фармацевта, — да я ничего не имею против вашего мертвого друга. Я хочу сказать только одно — это был ваш друг.

Они приступили к работе, почти не разговаривая. Рамер, вскрывавший аппарат, где покоился боцман, спросил:

— Ты далеко продвинулся?

— Черт бы его подрал, — сказал Тайхман и рассмеялся, да и что тут оставалось делать, если ему хотелось рыдать, как ребенку.

Чем дольше они работали, тем больше чертыхались; они ругались последними словами и с одобрением выслушивали критические замечания помощника фармацевта, который назвал все это мероприятие гигантским абортом. Проделав половину работы, они вымыли руки в ведре воды, чтобы снять с себя рубашки. Затем, по пояс голые, залезли в торпедные аппараты. Их тут же начало тошнить, но, проблевавшись несколько раз, они притерпелись к запаху, и через три часа аппараты были уже пустыми, хоть и не совсем чистыми.

После этого они отправились в бордель. Как мичманам, им разрешалось посещать офицерский бордель. Рамер рассказал, что там есть одна дамочка по имени Лa-Жон — дочь малайца и мулатки, а может, просто креолка. Как бы то ни было, она носит прозрачное лимонно-желтое платье, под которым ничего нет, волосы у нее черные как смоль, грудь подкрашена и…

— Хватит, — сказал Тайхман. — Такую мне и нужно.

— Черт, нас опередили, — рассердился Рамер, когда они вошли в бордель.

— Да, эта женщина знает, что такое шик, настоящий шик. А этот тип с ней — наш командир.

— Лютке?

— Да. Бывает же такое!

— Это плохо?

— Да нет, черт возьми, но лучше зайдем попозже.

Они вышли на улицу. Рамер почесал живот и сказал:

— Ты, наверное, большой оптимист. Она ведь к тому же очень дорогая, а мы всего лишь мичмана.

— Ей наплевать на звания. По крайней мере, мне так кажется.

— А что же ей нужно?

— Наверное, приятная внешность.

— Ну, я в это не верю. Об этом и речи быть не может. Ее интересуют только деньги, и больше ничего, — сказал Рамер и снова почесал живот, на этот раз сильнее.

— У тебя что, блохи?

— Да нет. Я вот что хотел спросить: у тебя есть деньги?

— Мне хватит, — сказал Тайхман, скосив глаза на Рамера.

— Можешь одолжить мне немного?

— Только не на Лa-Жон.

— Очень жаль, — вздохнул Рамер. — Но если ты прав и ей нужны не деньги, а что-нибудь другое, то я и без денег проведу с ней вечерок. Другому бы она отказала, но только не мне.

— О себе я такого сказать не могу. Мне определенно нужны деньги. Она на меня и не взглянет, если у меня карман будет пуст. Так что много я тебе дать не смогу. Ты понял?

Рамер закурил сигарету.

— Что ты напишешь его родителям?

— О том, что мы отрезали ему ногу, я писать не буду. Напишу, что он был убит на палубе и умер мгновенно. — Тайхман произнес эти слова быстрее, чем говорил всегда.

— А какую дату ты собираешься поставить? Мне это нужно знать, поскольку я отвечаю за начисление жалованья.

— Ту, что нужно. Не думаю, что его родители смогут увидеть боевой журнал нашей лодки. Если они не откроют гроб, все будет в порядке.

— Я не думаю, что они его откроют. Я бы… Слушай, кто это?

— Ага, глаза вылупил?

— Боже милостивый, какая походка!

— Это самый красивый мужчина во всем немецком флоте. Его превосходительство Эренфрид Бертольд князь фон Витгенберг-Вайсенштайн.

— Откуда ты его знаешь?

— Это наш старпом.

— А как мне к нему обращаться?

— Ну, не на суахили же.

Старпом и вправду шествовал как принц. На нем была великолепно подогнанная синяя форма из дорогой саржи; обветренную шею оттенял воротник шикарной белой рубашки, открытый таким образом, чтобы были видны волосы на груди. На ногах были белоснежные теннисные туфли, почти полностью прикрытые широкими штанинами брюк. В левой руке он держал фуражку, как оперные певцы обычно держат шляпу, а правой размахивал тростью. Но самым поразительным в его костюме были знаки отличия. На левой стороне груди не было ничего, зато на правой красовался вышитый золотом немецкий крест, а в верхней петлице кителя, словно маятник, раскачивался на красно-белой ленте Железный крест 2-го класса. Из нагрудного кармана торчал кончик белого шелкового носового платка, сложенного в форме веера.

— Никаких оваций, господа. Как я выгляжу, я знаю. Ну, как вы провели свою первую ночь?

— В серьезных занятиях, читал Эрнста Юнгера.

— Прекрасно, прекрасно. А теперь, если меня не подводит зрение, вы посетили одно достойное заведение?

— Да, неплохое местечко. Но ничего из этого не вышло. Вы знаете Лa-Жон?

— Не имел еще удовольствия познакомиться с этой выдающейся особой, но слышал о ней.

— Зато наш командир уже имеет это удовольствие.

— Неужели? Он уже получил его или только собирается? Я имею в виду…

— Еще собирается. Они пока беседуют.

— Ага… беседуют. — Старпом взял себя за подбородок и потер его. — У меня появилась идея — почему бы нам не пойти и не посмотреть на них?

— Лютке это не понравится, — сказал Рамер.

— Ну а каково ваше мнение? — спросил старпом.

— Тогда пошли быстрее, — предостерег Тайхман, — пока они не поднялись наверх.

И они помчались.

Во время своего ускоренного марша к борделю они случайно толкнули майора авиации, который как-то нерешительно двигался в том же направлении.

— Черт побери, господа, — крикнул он. — Где горит?

— Мы спешим в бордель, господин майор, — объяснил Тайхман.

Майор вздрогнул.

— Возмутительно! — крикнул он им вслед. — Вечно флотские нас обходят!

— Он был бы очень рад присоединиться к нам, — сказал Витгенберг. — У него такой несчастный вид.

Они пришли вовремя. Старпом направился прямо к Лa-Жон, учтиво раскланялся, пробормотал часть своего имени и сказал:

— Je suis trex heureux de vous connaitre, madame.[9]

Ла-Жон кивнула. Старпом представил ей своих попутчиков. Тайхман впервые видел своего командира в такой растерянности. Лютке потерял дар речи и сидел, громко втягивая воздух крючковатым носом.

— Permettez, madame, que je m'installe a cote de vous?[10] — спросил старпом и уселся рядом с ней.

— Mais j'avais oublie de vous presenter mon capitaine.[11]

— Что он сказал?

— Он представил вас этой даме, господин капитан-лейтенант, — сказал Тайхман.

— Ну вы и наглец, Витгенберг, — произнес Лютке.

— Я не хотел оскорбить вас, господин капитан-лейтенант, — но если вам нужен переводчик…

— Мне не нужен переводчик.

— Mais votre prononciation est excellente,[12] — обратилась к старпому Ла-Жон.

— Это один из моих подчиненных, — объяснил ей Лютке по-немецки.

— Ma bouche sait encore autre chose que de parler francais,[13] — сказал старпом.

— Je veux bien le croire, [14] — улыбнулась Ла-Жон с видом львицы, которая еще не решила, какой кусок мяса сожрать первым.

— Что он сказал?

— Старпом сказал, что тоже умеет свистеть, господин капитан-лейтенант, — пояснил Тайхман.

— Что это означает? Чем он собирается свистеть?

— Ртом, конечно. А вы подумали — чем, господин капитан-лейтенант? — спросил Витгенберг.

Так продолжалось в течение часа. Лютке говорил по-немецки, старпом — по-французски, Тайхман переводил, а поскольку суахили никто не знал, Рамер только слушал. Лa-Жон наслаждалась беседой.

Они выпили немного вязкого мятного ликера, который заказала Ла-Жон, — он оживил беседу, и не только ее. Время от времени подходил тот самый майор ВВС и пил за их здоровье. Он был рад завести друзей в этом опасном месте и неоднократно провозглашал тост за военных моряков. Затем он возвращался к своему столику, за которым сидела дама приблизительно одного с ним возраста. Старпом заказал бутылку содовой.

— Le capitaine adhere a l'abstinence, madame,[15] — пояснил он.

— Qu'est-ce que cela veut dire?[16] — спросила Ла-Жон.

— Cela veut dire qu'il s'abstient.

— Что он сказал?

— Он сказал, что вы — сторонник воздержания, — пояснил Тайхман.

— От вас, Витгенберг, — произнес Лютке, — я этого не ожидал.

— De quoi s'abstient-il?[17] — спросила Ла-Жон.

— Что она спросила?

— Она хочет знать, от чего вы воздерживаетесь, — пояснил Тайхман.

— Мадам, я не…

— De tout mal, madame,[18] — сказал старпом.

— Alors qu'est-ce qu'il fait ici?[19]

— Мадам, я пью с вами исключительно из вежливости.

— Voulez-vous que je lui demande, madame?[20] — спросил старпом.

— S'il vous plait.[21]

— Господин капитан-лейтенант, — сказал старпом, — мадам хочет знать, что вы здесь делаете.

Во второй раз командир растерялся. Затем он заорал на старпома:

— А что вы здесь делаете?

— Я намерен бросить свои усталые кости рядом с этой дамой.

— Бросить кости — ха!

— Qu'est-ce qu'il dit, votre capitaine?[22] — спросила Лa-Жон.

— Il ne comprend pas que nous voulons nous reposer, madame.

— Что он сказал?

— Он сказал, что вы, господин капитан-лейтенант, не можете понять, почему мадам и старпом хотят отдохнуть.

— Отдохнуть — ха!

— Qu'est-ce qu'il dit, votre capitaine? — повторила вопрос Лa-Жон.

— Il est tres ardent, brullant, chaud…[23]

— Je le vois,[24] — произнесла Ла-Жон.

— Мадам, да он просто пьян.

— О, мне так не кажется, mon capitaine, — ответила Ла-Жон.

— Capitaine означает «капитан», — сказал Тайхман.

— Подумать только! — сказал Лютке, громко фыркнув.

— Я предлагаю бросить жребий, — сказал Тайхман.

— Пришло время тебе убраться отсюда, — огрызнулся Лютке.

— О нет. Я собираюсь провести здесь ночь.

— Я тоже.

— Qu'est-ce qu'il dit, votre capitaine? — спросила Ла-Жон.

— Il dit qu'il veut dormir, etant fatique, madame,[25] — сказал старпом.

— Что он сказал?

— Старпом сказал, что вы устали и хотите спать, — перевел Тайхман.

— Bon soir, mon capitaine,[26] — улыбнулась Ла-Жон.

— Что…

— Мадам желает вам приятного вечера и спокойной ночи, — перевел старпом.

Лютке пробормотал что-то вроде «гнусная компашка», взял свою фуражку и ушел. Он слегка покачивался; похоже, спиртное, которое он выпил, чтобы угодить Ла-Жон, не пошло ему впрок.

Такое решение, по-видимому, не очень понравилось Ла-Жон; она рассчитывала, что он займется одной из ее подруг.

— Господа, — произнес Витгенберг, — мы присутствуем при знаменательном моменте. Это, вероятно, единственный раз, когда нашему командиру пришлось отступить. Поднимем бокалы за его здоровье и честь.

К их столику снова подошел майор и попросил разрешения выпить за здоровье своего хорошего старого товарища из ВМС. Ему разрешили. Майор был на седьмом небе от счастья и так много пил за здоровье ВМС, что его пришлось увести от их стола.

— Пора бросать жребий, — предложил Тайхман.

— Не думаю, что такое важное дело можно доверить воле случая, — возразил Рамер. — В конце концов, идея прийти сюда принадлежит мне.

Однако его довод не показался убедительным.

— Мне кажется, — сказал старпом, — что жребий уже брошен.

Про себя Тайхман подумал, что он, по-видимому, прав, и мысль эта огорчила его, поскольку Ла-Жон выглядела весьма соблазнительно.

— Вы думаете, что все решилось, потому что нам удалось избавиться от командира, — сказал Рамер Витгенбергу. — Но я хочу повторить, что это предложение принадлежит мне, и никто, кроме…

— Верно, друг мой, и я буду вечно признателен вам за это чудесное предложение. Но что поделаешь, если дама предпочла меня?

И вдруг Ла-Жон, которая сидела молча и явно скучала, слушая этот диалог, открыла рот и сказала по-немецки:

— Господа, вы слышать, что я говорить немецкий совсем хорошо. Я выучить этот язык по моей профессии, n'est се pas, и я…

— И вы поняли, о чем мы только что говорили? — спросил старпом слегка встревоженным тоном.

— О, ето было ошшень приятно. Но сейщас выбирать я, или нет?

— Ну конечно, мадам, — согласился старпом уже более оживленно.

— Bien, я бы хотел этот мужчина.

Загорелая шея Витгенберга покраснела, лицо тоже налилось краской, а пальцы стали выбивать дробь по колену.

— О, не будьте offense,[27] мой cheri, вы выглядеть очень привлекательно и очень charmant, и вы иметь много преимущества, вы говорить оччень хорошо французски и много-много другого — но он сильньее, compris?

— Force majeure, mon prince,[28] — сказал Тайхман.

Она действительно была шлюхой, настоящей шлюхой, потому что ей это нравилось. Она стала шлюхой по призванию. И более того: она была из тех женщин, которые во всей своей телесной наготе сохраняли тайну, которую не мог разгадать ни один мужчина — по крайней мере, так полагал Тайхман. На ней, кроме маленьких наручных часов и ожерелья из красных кораллов, не было ничего. Тайхман обладал ее стройным и гибким телом танцовщицы. Ее бронзовая, отливающая золотом кожа на ощупь напоминала спелый персик. На ней не было пудры и ни единого волоска. Он обладал ее телом, но это было все, чем он обладал. И когда ему казалось, что она принадлежит ему полностью — были такие моменты, — она каким-то непостижимым образом снова ускользала от него. «Это, по-видимому, одна из ее профессиональных уловок», — подумал Тайхман. Так или иначе, уловка срабатывала, что заставляло его овладевать ею снова и снова, и все самые удивительные, дикие и восхитительные открытия, которые он делал в ней, были лишь частями некоего единого целого, остававшегося недостижимым. Ла-Жон всегда выходила победительницей, и чем чаще она отдавалась, тем очевиднее становилась ее победа. Но это была не одна и та же победа: Ла-Жон придавала ей разные формы.

Позже она сказала, что он может провести эту ночь с ней. Когда он оставил ее предложение без ответа, она спросила, принимал ли он все ее знаки отличия так же молча?

— Знаки отличия?

— То большой Железный крест.

— У тебя что, ничего получше не было? Орден за заслуги, например, или что-нибудь другое?

— О, за заслуги есть ошшень хорошо. Я буду давать тебе его, но только после много Железный крест, compris?

— Нет, я хочу орден за заслуги.

— Oui, но этот ночь такая длинная…

Затем случилась неприятность. Они лежали бок о бок, расслабленные и умиротворенные. Задавали друг другу ничего не значащие вопросы и давали на них ничего не значащие ответы, курили сигареты и пили коньяк. Затем женщина встала, чтобы освежить себя духами. Чтобы не ходить неуклюжей детской походкой, как ходят обнаженные босые женщины, ставя ногу на всю ступню, она шагала на цыпочках. И вдруг ей пришло в голову попросить у него фотографию. Но у Тайхмана не было с собой фото. Он искал в своем бумажнике, но тщетно. Единственная фотография была наклеена на платежную ведомость, а ее он отдать не мог. Этого она не понимала; ей нужна фотография, говорила она; это все, что ей от него нужно, он даже мог не платить деньги. Это позабавило Тайхмана; вот так форма оплаты — он предпочел бы заплатить деньгами. Наконец, он нашел одну групповую фотографию, снятую еще в учебном лагере. Она внимательно рассмотрела фото. Тыкала пальцем то в одного, то в другого, и на своем нелепом немецком делала замечания по поводу их половой зрелости. Затем ее длинный, острый, выкрашенный красным лаком ноготь уперся в добродушное, почти детское лицо, и Тайхмана начало трясти. Он сжал руками подушку и зарылся в нее лицом, тихо постанывая.

Сначала Ла-Жон вскричала «Моn Dieu!», но потом замолчала и положила ему руку на голову. Она сидела так и ждала, время от времени поглядывая на часы.

Когда он успокоился, она зажгла сигарету и, оторвав его голову за волосы от подушки, сунула сигарету ему в зубы. Теперь он не мог зарыться лицом в подушку. Лежа на боку, он сквозь сигаретный дым смотрел на два крутых холма, увенчанных наблюдательными вышками.

— Он давно умер?

— Нет.

— Его бросили в море?

— Нет. Часть его плавает недалеко от укрытия для подводных лодок, а часть заколочена в дурацком ящике.

— Я так жалею тебя и…

— Кто это тебя так гладко выбривает?

— Ты не имеешь много друзей, n'est pas?

— О да, да!

— Тогда ты не всегда один?

— Нет, нет. Я не один. Не сейчас. Нет…

Когда он ушел от нее утром, у него было приятное чувство пустоты и легкости в гениталиях и свежая голова. Ла-Рошель спала, когда он возвращался к себе в лагерь Прьен. Город был тихим и на вид немного смазанным; над ним повисла весенняя дымка, освежающая прохлада, и, если бы улицы не были такими грязными, он мог бы сойти за немецкий город. Но запах был другим. В нем было что-то дурманящее, как у мускуса; это был запах соли и морской гнили — едкий запах гниющих водорослей. Но он был приятен. Погруженный в свои мысли, Тайхман сначала почувствовал на лице холодное дуновение ветерка, а потом что-то маленькое и жесткое ударило его в грудь. Особой боли он не почувствовал. И только потом услышал выстрел.

Он бросился на землю. «Меня только задело», — твердил он самому себе. Он услышал шаги и стук собственного сердца у каменной мостовой. Камень был холодным как лед. Он лежал на мостовой, прижавшись к ней щекой, и видел, как от дыхания у него перед носом вздымается легкое облачко пыли. В какой-то момент Тайхман почувствовал досаду, что запачкал руки.

Подошли двое мужчин. Он лежал неподвижно. Они двигались легко, по-кошачьи. «Я безоружен, — подумал он. — У меня даже ножа нет. Притворюсь мертвым».

Один из мужчин стоял над ним. От него разило перегаром. Когда он наклонился и рыгнул, Тайхман понял, что это был абсент. Словно косой, пролетающей над самой землей, Тайхман ударил мужчину рукой по ногам и свалил его на землю. Он услышал звук металлического предмета, упавшего на мостовую. Мужчина произнес «merde»[29] и что-то еще, чего Тайхман не понял. Тайхман дважды ударил его головой о мостовую. Затем он вскочил и побежал за вторым.

Мужчина бежал очень быстро. «Но я продержусь дольше», — решил Тайхман и припустил изо всех сил. Француз был маленьким и быстрым как борзая. Он спасал свою жизнь, и это придавало ему скорости. Тайхман забыл о своих ночных излишествах, у него сильно болел бок, хотя бежал он всего две-три минуты. К тому же он три месяца был заперт в стальной трубе. На бегу он понял, что заблудился; район был ему совершенно незнаком. Может быть, его заманивают в засаду. Расстояние между ними увеличилось. Он уже собирался было бросить преследование, но тут француз развернулся и пошел на него. Вероятно, он почувствовал себя достаточно сильным, чтобы напасть на преследователя. Тайхман резко остановился. Что-то холодное и липкое стекало по его спине. Он задержал дыхание и заметил дубинку в руке француза. На секунду он увидел его лицо, которое, казалось, состояло из одного страха. И с мыслью, что француз напуган еще больше, Тайхман бросился на него.

Француз увильнул в сторону раньше, чем Тайхман успел к нему подбежать. Когда он занес дубинку для удара, Тайхман перехватил его поднятую руку снизу. Это был простейший захват из дзюдо; дубинка упала на землю. Француз окаменел от ужаса. И тогда Тайхман врезал ему кулаком с такой силой, словно хотел разбить его лицо на мелкие кусочки.

— Достаточно, парень, а то от него ничего не останется. — Тайхман почувствовал, как его оттаскивают в сторону. — Извините, что здесь случилось?

— А, ночной патруль! Как хорошо, черт возьми, что вы оказались здесь!

— Так что же все-таки произошло?

— О, черт, я сожалею, — сказал Тайхман и перевел дух.

— Он бежал в нашу сторону, затем вдруг развернулся и…

— …И побежал на меня, — закончил Тайхман, — но до этого он успел меня ударить.

Патруль состоял из старшины и матроса первого класса. Тайхман рассказал им, что произошло. Они подняли француза с земли. Он выглядел так, будто упал в лужу из красных чернил, и им пришлось тащить его на себе.

Другой француз не шевелился. Он по-прежнему стоял на коленях, упершись головой в землю. «Совсем как Эш в туалете в сочельник», — подумал Тайхман. Мужчина был мертв.

Тайхман поднял свою фуражку. Револьвер лежал немного поодаль. Старшина поднял его. Он был немецкого производства, и в нем оставалось пять патронов.

— Некоторым везет, — сказал старшина.

Тайхман назвал ему свое имя, часть и теперешний адрес.

По пути в лагерь Прьен его охватил страх. Неожиданно и без видимой причины он ощутил приступ ужаса. Он не знал, откуда пришел этот страх и как от него избавиться. Все показалось довольно сложным, и он, прекратив ломать над этим голову, ускорил шаг, затем побежал. Он напрочь забыл о Ла-Жон.

Стоя под душем, он рассматривал темное пятно под правым соском. Он еще растирал его, когда за ним пришли.

— Быстро одевайся, и идем с нами. Это очень важно.

Они были очень взволнованы.

— Гнусное дело. Тебе невероятно повезло.

— Может, у меня просто кулаки покруче?

— Это уж как посмотреть.

— Ну, я смотрю на это так, — произнес Тайхман не слишком уверенно. Машина остановилась перед комендатурой.

— Как бы то ни было, радуйся, что ты еще жив, — сказал лейтенант и вышел из машины.

— Я и радуюсь, — ответил Тайхман.

Последним из машины вышел сержант техслужбы, который сидел рядом с водителем. Его привели в комнату, где на столе сидели армейский капитан и офицер медицинской службы ВМС, оба бледные и встревоженные. Офицер-медик выглядел более спокойным, чем капитан.

— Вы завтракали? — спросил капитан.

— Нет, — ответил Тайхман.

— Тогда вам будет легче, — сказал офицер-медик и повел Тайхмана, за которым последовали армейский капитан, лейтенант ВМС и сержант-техник, в соседнюю комнату.

— Вы знаете кого-нибудь из этих людей? — спросил лейтенант. — Посмотрите внимательно. Вы должны их знать. Они развлекались в том же заведении, что и вы, в одно и то же время.

— Правда, ушли они пораньше, — добавил офицер-медик.

— И надо же было этому случиться во время моего дежурства! — воскликнул лейтенант.

— Это отвратительно, — добавил офицер-медик.

Капитан грыз ногти и молчал.

Тайхман не узнал никого.

— Посмотрите внимательно. Вы должны их знать, — нетерпеливо произнес лейтенант.

— Такое коричневое месиво дает кислота, — заметил сержант-техник. — Да, их, должно быть, облили кислотой.

— Сейчас я вытащу у них изо рта гениталии, — сказал офицер-медик.

— Но потом вам придется вставить их обратно, — произнес капитан. — Их ведь еще не сфотографировали.

Это не сделало трупы более узнаваемыми. Только отверстие, которое раньше было ртом с губами, языком и зубами, стало больше. Были и другие отверстия на неровных черных шарах, но самым большим отверстием был бывший рот.

Все они выглядели одинаково и ужасно воняли. В самом маленьком трупе еще оставалось немного крови, и он не успел почернеть. У другого были мозоли; косой луч солнечного света падал прямо на них.

— Должно быть, пожилой человек. Где их мундиры? — спросил Тайхман.

— Пропали, — сказал лейтенант.

— Как в воду канули, — поддержал сержант-техник. Его слова прозвучали так, будто он получал от них удовольствие.

Все взглянули на Тайхмана. Он осмотрел по очереди каждый из трех трупов. Он слышал, как кто-то зажег сигарету за его спиной. «Должно быть, водитель», — подумал он. С улицы послышался визг шин — наверное, какая-то машина резко повернула. Сержант-техник медленно прошагал к окну, и Тайхман услышал, как он сказал:

— Этому парню повезло.

Он медленно ходил вокруг трупов, рассматривая их с разных сторон. Кое-где оставались клочки волос, и в конце концов он узнал волосы Рамера. Они были на самом маленьком трупе, который лучше всех сохранился. Он был совершенно уверен, что это волосы Рамера, поскольку они были длинными, только цвета стали черного, словно запекшаяся кровь.

— Ну, по крайней мере, этого опознали, — вздохнул с облегчением сержант-техник.

— Позвоните в отель Шепке, — сказал Тайхман, — и спросите, там ли лейтенант князь фон Витгенберг.

— Кто-кто?

— Витгенберг. Князь фон Витгенберг.

— Зачем мне ему звонить?

— Черт, да вам не придется с ним разговаривать; просто спросите, там ли он или нет. И ради бога, не делайте из этого проблему.

— Я не выполняю приказы какого-то мичмана.

— Тогда я сделаю это сам.

— Сходите и позвоните, — приказал лейтенант сержанту, продолжавшему ворчать. Сержант вышел в соседнюю комнату, и они услышали, как он разговаривает по телефону.

— Он тоже был там? — спросил офицер-медик.

— Да, но я не знаю, когда он ушел. Можно я открою окно?

— Конечно, — разрешил капитан.

Сержант-техник выглянул из-за двери и сказал:

— Князь сам подойдет к телефону, а я не знаю, как к нему обратиться. Подскажите мне, пожалуйста. — Он был совершенно растерян.

— Обратитесь к нему «господин», — посоветовал Тайхман.

Сержант вернулся к телефону. Было слышно, как он говорит на верхненемецком — сам он был из пфальцграфства, — и при других обстоятельствах все бы весело посмеялись. Положив трубку, он вернулся в комнату, явно успокоившись и почесывая пальцами-сосисками свое пузо.

— Этот князь — очень приятный человек, — сказал он Тайхману. — Приятный и такой вежливый. Вы давно его знаете?

— Кто это сделал? — спросил Тайхман, поразившись тому, как громко прозвучал его голос.

— Французы, конечно. Кто же еще! — ответил офицер-медик, пожимая плечами.

— Свиньи! — произнес Тайхман еще более громким голосом. — Только так они воевать и умеют. А я-то думал, что они подписали перемирие. Нападать ночью, сзади, выпив перед этим для храбрости, — псы шелудивые. Рамер был моим другом…

— Да, это печально, — сказал капитан.

— Свиньи, грязные свиньи! А что им за это будет?

— Все, что мы можем сделать, — это расстрелять их, — сказал сержант-техник.

— Если, конечно, поймаем, — добавил лейтенант.

— С них нужно живьем сдирать кожу, по дюйму в день. А когда они будут терять сознание, дожидаться, пока придут в себя и…

— Хотите сигарету?

— Черт… и продолжать сдирать дальше. Или варить их заживо, а когда начнут загибаться, выключать огонь…

— Так вы хотите сигарету?

— Нет, спасибо. Послушайте, что я скажу. — Он схватил капитана за пуговицу мундира. — Не убивайте их сразу, обещайте мне это. Это было бы неправильно… чертовы убийцы. Они не солдаты, они убийцы. Они…

— Да, это ужасно, — согласился капитан, пытаясь освободиться.

— Где этот француз? Где тот француз, который напал на меня? Отдайте его мне. Я разберусь с ним сам, понятно? Никто его у меня не отнимет. Где он? Никакой суд не должен им заниматься, он мой, я…

— Успокойся, сынок. Передохни, — сказал офицер-медик. Он положил руку на плечо Тайхмана, освободив таким образом капитана, который вздохнул с облегчением.

Тайхман покинул комендатуру. Все вокруг напоминало вату. Его ноги ступали по вате, он сам был точно ватный, а его горло было забито огромным ватным тампоном, который мешал ему дышать. Он не мог ни о чем думать и был поражен, когда оказался в лагере Прьен, с ног до головы покрытый потом. Он пошел в душевую. Вода все еще бежала. Когда он через небольшое время вышел из душевой, услышал позади насмешливые высказывания:

— Гляди-ка, как нагрузился.

— Средь бела дня.

— Залез в душ в верхней одежде.

— Эх, мне бы так наклюкаться когда-нибудь!

Ла-Жон была расстреляна спустя четыре дня. Она и другие девушки в борделе подгадывали так, чтобы клиенты покидали их с определенными интервалами, — так убийцам было меньше возни. Первой жертвой стал майор ВВС, — это был его тот труп с мозолями. Его потребности были быстро удовлетворены. Следующим стал Рамер, а третьим — инженер-механик с подводной лодки; девицы особенно интересовались подводниками. Тайхман должен был стать последним. Лютке и старпому повезло. Разозленный отказом Ла-Жон, Витгенберг вернулся в отель Шепке и напился. Лютке же так нагрузился в борделе, что едва смог добраться до своей койки. Две другие шлюхи и француз, которого поймал Тайхман, также были расстреляны.

Тайхман был разъярен, когда услышал, что Ла-Жон отделалась расстрелом. Чтобы охладить свою ярость, Тайхман принялся пить. Он пил несколько дней подряд, всегда ухитряясь найти нескольких собутыльников. Но Штолленберга больше не было, и спиртное не помогало. А затем пришло письмо, которое его спасло.

В верховьях реки Майн люди в форме ВМС были в диковинку, и морского офицера могли принять за начальника железнодорожной станции или полицейского.

Началось это еще в Мюнхене. На главном вокзале полковник альпийских стрелков обратился к нему с вопросом о поездах на Лейпциг, а когда понял свою ошибку, то сказал:

— О, прошу прощения, товарищ.

Тайхмана предупредили об этом заранее. Это была их любимая шутка в Морской академии. И он не обижался, лишь бы не попросили поднести чемоданы. Он отправился на станцию Хольцкирхен. Кондуктор предоставил ему купе второго класса, сказав, что офицеры, а уж капитаны само собой, имеют право путешествовать вторым классом — так он расшифровал две звездочки на погонах Тайхмана (его недавно повысили в звании до старшего мичмана). Тайхман не стал его разубеждать; он был не против обитого тканью сиденья. «Если сюда не зайдет адмирал, — думал он, — я вполне могу проехаться во втором классе».

Он сошел в Тергензее и отправился на речную станцию. Начальник приподнял фуражку и сказал:

— Хайль Гитлер, капитан.

Тайхман ответил:

— Хайль, дружище моряк.

В ожидании отправления он решил, что нет причин огорчаться по поводу того, как его приняла Бавария: менее чем за два часа он из железнодорожного служащего превратился в капитана. Тайхман решил выкурить по этому поводу сигару. У него оставалась еще одна трофейная черная бразильская сигара. Выпуская облачка дыма, он подумал, что мог бы, конечно, поехать в Руан или Биарриц, но уже устал от одиночества, от одних и тех же лиц, от игры в настольный теннис и купания, и от того, что всегда приходилось напиваться, прежде чем решиться переспать с французской девицей. «Правильно, что я приехал сюда, — сказал он себе, — ты не навязываешься, тебя пригласили, отказ был бы воспринят как грубость. И пейзаж довольно милый — даже озеро есть».

Был вечер. Горы купались в лучах заходящего солнца, озарявшего их вершины пурпурно-золотым пламенем. Горы стояли как монархи, а озеро, спокойное и голубое, лежало у их ног. В заливе два белых остроконечных треугольника — паруса — покоились на поверхности в вечерней тиши.

Тайхман видел все. И когда их корабль был уже в центре озера, зазвонили колокола Тегернзее, Визее и Роттах-Эгерна, приветствуя воскресенье. Но, услышав их звон, Тайхман сказал:

— Все это — холодный кофе.

Он еще раз произнес эти слова, чтобы развеять всякие сомнения. «Все это… чистое надувательство, — заметил он про себя и посильнее затянулся сигарой, — это всего лишь озеро и горы с необычными световыми эффектами, и ничего другого, и это мало поможет тебе и совсем не поможет твоим погибшим товарищам, черт побери». Он сплюнул в озеро и выкинул сигару.

Когда их кораблик пришвартовался у Визее, солнце зашло, монархи вновь стали горами, холодными, мрачными и чужими, а колокола замолчали. Тьма опустилась быстро.

Общежитие подводников в Визее было переполнено — ни одной свободной комнаты. В Тегернзее и Роттах-Эгерне еще оставалось несколько свободных комнат для моряков, но управляющий сказал ему, что, к сожалению, моряков там сейчас нет.

В Тегернзее Тайхман получил хорошую комнату с видом на озеро в одном из немногих отелей, в которых имели право селиться штатские. Он разузнал, где находится Ридерштейнштрассе, и отправился спать.

Он пытался заснуть, но сон не приходил. Кровать была слишком короткой и слишком мягкой. Рано утром он сел у окна и стал наблюдать за паромом. Пристань находилась всего лишь в нескольких метрах от отеля. Когда пробило шесть, появился паром. На нем не было ни единого пассажира, да и на пристани — ни души; и вообще на всем озере не было видно никаких других судов. Тем не менее лодочник дал два громких гудка — один длинный и один короткий — и подошел к пристани. Потом он просигналил еще раз и медленно двинулся в направлении Визее. Позже, вернувшись из своего одиночного плавания по озеру, он снова прогудел, как будто путь к пристани преграждали ему не менее десятка пароходов. И снова, отходя от нее, дал три гудка — один длинный и два коротких, — хотя на его борт так никто и не поднялся. После семи появилась первая пассажирка — крестьянка, которая удостоилась такого же воинственного приветствия, что и Тайхман.

Тайхман умылся и побрился, затем он облачился в свежевычищенный мундир и покинул отель. В магазине канцтоваров он купил газету «Deutsche Allgemeine Zeitung», детектив и немного писчей бумаги. Газета была двухдневной давности, а книга сброшюрована так, что любое неловкое движение оставляло у тебя в руках пачку разрозненных листков. Писчая бумага больше походила на туалетную. Но Тайхман был доволен, что сегодня, в воскресенье, ему удалось достать хоть что-нибудь.

Затем он отправился на завтрак. У него было место у окна с видом на озеро, но завтрак оказался плохим; кофе напомнил ему о самых мрачных днях в учебном лагере. Однако столик был застелен скатертью, когда-то белой, а дружелюбная официантка, узнав, что Тайхман не женат и не баварец, смогла объясниться с ним на верхненемецком. Она говорила на нем с легким акцентом, как ему показалось, специально рассчитанным на то, чтобы привлечь побольше туристов, — и это было в ней самое приятное.

После завтрака он черкнул карандашом несколько строк Хейне и Бюлову, поскольку кончик пера его ручки застревал в бумаге. Он должен был прибыть к Вегенерам к обеду, но опоздал на несколько минут — недооценил расстояние, и какое-то время ушло на поиски цветочного магазина.

Приветствия прошли гладко. Вегенеры приобрели пса, и Тайхман тут же с ним подружился. Затем был обед, а после обеда ему показали ребенка. Тайхман не мог определить, на кого он был похож, для него все дети выглядели одинаково, но вслух он этого говорить не стал. Он сказал, что ребенок очарователен.

— Но я вижу, что вам больше понравилась собака, — заметила фрау Вегенер. Ее мужу изготовили протезы рук, которыми он овладел в совершенстве и мог вставить в рот трубку, хотя набивать ее приходилось жене или горничной.

После обеда Тайхман рассказал о своей службе на подлодке. Вегенер задавал много вопросов, на которые Тайхман пытался дать точные и исчерпывающие ответы. На это ушло время, а поскольку беседа была чисто технической, фрау Вегенер оставалось только слушать. Тема была исчерпана, и за ужином подали вино и шампанское. Тайхман чувствовал себя скованно, поскольку теперь фрау Вегенер присоединилась к разговору, и к тому же слегка перебрала. Она говорила быстро и оживленно, и в ее ответах мужу то и дело проскакивали нотки раздражения. В полночь Тайхман собрался уходить. Фрау Вегенер проводила его до садовой калитки. Он был рад, что и пес оказался там. Когда она протянула ему на прощание руку, пес оказался между ними; Тайхман нагнулся и потрепал его. Ему пришлось держать фуражку в левой руке. Фрау Вегенер позвала пса, хотя тот уже и так сидел у ее ног. Затем она отправилась к дому, а пес побежал за ней.

Тайхман шел по Ридерштейнштрассе, с особым удовольствием размахивая фуражкой. Вернувшись в отель, он сразу же лег спать. Ровно в шесть утра из Роттах-Эгерна прибыл паром.

После полудня они отправились в плавание под парусом. Вегенер уселся на баке, а его жена и Тайхман разместились с подветренной стороны. Какое-то время они сидели друг напротив друга. Тайхман почувствовал себя маленьким мальчиком, делающим первые анатомические открытия. Он посмотрел на Вегенера.

Вегенер наслаждался прогулкой, даже не имея глаз. Он как будто видел все своим носом. Он вертел головой в разные стороны, а жена называла ему деревни и горы.

— Они, должно быть, очень красивы, — сказал Вегенер.

Однажды их курс пересек ял. Фрау Вегенер спросила:

— У кого преимущество?

— У них, — ответил Тайхман.

— Это не «преимущество», — поправил Вегенер. — Это право движения.

— Мне никогда этого не выучить, — вздохнула его жена.

За обедом Тайхман довольно много выпил. Вегенер рассказывал забавные истории о том, как учился на мичмана. Фрау Вегенер была очень оживленна и пила угрожающе много. С каждым выпитым ею бокалом Тайхман чувствовал себя все более неуютно и боялся, что она выйдет за рамки своей роли, и изо всех сил старался удержать разговор на нейтральных темах. Ему очень жаль, сказал он, что он не проходил мичманскую подготовку в мирное время. Это должно быть очень здорово, а ходить на учебной шхуне — отличный шанс увидеть мир. Но все равно, сказал он, ему нравилась жизнь в учебном лагере — это были беззаботные дни; никакой ответственности; голова пока еще полна радужных надежд, то есть он имел в виду…

— Но согласитесь, что жесткая система обучения выбивает из головы всякие глупые идеи, правда?

— Ты, Эдит, всегда жалела ребят, учившихся в Денхольме.

— Почему ты так думаешь?

— Она сейчас это не признает, но тогда называла меня надсмотрщиком над рабами, потому что я заставлял вас немного попотеть.

Тайхман, не таясь, посмотрел на часы.

— Некоторые мальчики из вашей роты были довольно хрупкими.

— Хрупкие были в третьем взводе. Мы на них сильно не давили, — сказал Вегенер.

— Зато отыгрывались на нас, — заключил Тайхман, чувствуя, что ему надо хоть что-то сказать.

— Если плох первый взвод, то плоха и вся рота.

— Так что, как видите, был человек, который вас жалел, — сказала фрау Вегенер. — А ведь это помогает жить, правда?

Разговор какое-то время вертелся вокруг этой темы.

Она сама это начала, думал Тайхман; сама завела этот разговор. Нет, это началось с того, что она появилась в новом платье. Конечно, ничего плохого в этом платье нет, кроме того, что оно очень красиво. Впрочем, на ней любое платье выглядит красивым. И все-таки она сильно облегчила бы ему жизнь, если бы не надевала его. И ей совсем не стоило так скрещивать ножки. И кроме того, она пьяна…

Но фрау Вегенер не была пьяной. Когда Тайхман отказался наполнить ее бокал, она встала. Прежде чем покинуть комнату, посмотрела ему в глаза, а потом сказала мужу:

— Я бы хотела, чтобы ты сейчас пошел вместе со мной.

— Да, уже поздно, — согласился Вегенер.

Он встал и последовал за ней, вытянув вперед искусственные руки, чтобы не наткнуться на дверь.

— Спасибо, мой муж сам сможет найти дорогу, — запротестовала она, когда Тайхман попытался ему помочь, и, произнося это, она смотрела на своего слепого мужа с таким выражением, что Тайхман сразу понял, что надо уходить. У двери она оглянулась и сказала: — Спокойной ночи, господин Тайхман. — А глаза ее смеялись над ним.

— До свидания, до завтра, — сказал Вегенер.

«Итак, она пьяна. Это случается. Но какая же она сука!

И я ее возьму. Черт с ним, пусть будет, что будет. В любом случае, я сильнее ее. И пока буду делать это, ни о чем не буду думать. Так и надо поступать. Наноси удары, не важно, кому они достанутся. Даже если и сам получишь несколько ударов в ответ. Это цена, которую ты платишь. Самое важное, кто ударит последним. К черту весь этот моральный балласт. Выбрось его за борт. Если не сделаешь этого, ты проиграл. Я возьму ее, я возьму жену калеки, черт побери. Я…»

Он бормотал эту ерунду всю дорогу в свой отель.

А наутро уехал. Он написал записку, в которой сообщал, что получил телеграмму с приказом вернуться на службу. Он послал коридорного с этой запиской на Ридерштейнштрассе с инструкцией купить по дороге цветы, двадцать четыре цветка, не важно каких, но их должно быть двадцать четыре, и все они должны быть красными. Он сможет только понюхать их, подумал он.

Эта мысль не покидала его сознания. И вдруг она повергла его в ярость, но догонять коридорного было уже поздно.

В полдень Тайхман пришел на станцию. Он не козырнул армейскому капитану, огрызнулся, когда тот потребовал у него объяснений, и капитан записал его фамилию. Около станции он чуть не сшиб с ног важного нацистского функционера, но тот лишь выругался.

Когда Тайхман вышел на перрон, поезд уже стоял. Платформа была полна людей, пытавшихся влезть в вагоны.

— Я знала, что ты уедешь, — даже до того, как получила записку.

Когда поезд тронулся, она сказала:

— Не приезжай больше никогда, пожалуйста. Никогда больше, пожалуйста… — И пробежала несколько шагов за поездом.

Глава 15

Тиммлер не пошел с ними в следующий поход. Всякому, кто попадался ему на пути, он показывал письмо из Бюро кинематографии рейха, согласно которому ему было велено явиться в Берлин для написания сценария картины о подводниках.

Ланген, новый инженер-механик, — командир избавился от прежнего — был странным человеком. Его лицо походило на кусок теста, а всегда открытый рот, в сочетании с крупными желтыми лошадиными зубами придавал ему вид дурачка. Впервые встретив его, Тайхман решил, что это портовый грузчик. На Лангене был поношенный выцветший пуловер, не достававший ему до пояса; на голове не было фуражки, волосы всклочены, а брючины напоминали дымовые трубы. Когда Тайхман представился, инженер-механик протянул ему руку размером с сиденье для унитаза и кивнул.

Но этот человек, про которого по его виду можно было подумать, что он и до трех-то считать не умеет, ухитрился совершить побег из английского лагеря для военнопленных; кроме того, как они выяснили из его платежной книжки, он был сыном дипломата высокого ранга. Однажды, когда в кают-компании зашел разговор об этом, Ланген мрачно произнес:

— Моя мать в ту пору, должно быть, спуталась с водопроводчиком. Когда я гляжу на себя в зеркало, мне это кажется единственным объяснением. Ибо мой отец и вправду выглядит как настоящий посол.

Последовало неловкое молчание, и Тайхман сказал:

— У вас есть чувство юмора.

— Что же мне теперь, рыдать из-за этого, что ли? — спросил Ланген, и с тех пор они знали, что он совсем другой человек.

За два дня до выхода в море на борт поднялся новый первый лейтенант. Когда он докладывал командиру о своем прибытии, Лютке произнес:

— Что вы все шепчете? Я не расслышал, как вас зовут.

— Младший лейтенант Петерсен, господин капитан-лейтенант.

— Говорите громче, черт вас возьми. Почему я все время должен напрягать слух?

— У меня в горле засел осколок, господин капитан-лейтенант, я не могу говорить громче.

— Что еще за осколок?

— От снаряда, господин капитан-лейтенант. Он очень маленький, и его не могут вытащить. Врачи говорят…

— Меня совсем не интересует, что говорят врачи. Вы должны произносить слова громко и четко. Ваше бормотание мне совсем не нравится.

— Слушаюсь, господин капитан-лейтенант.

— Уже получше, но ненамного. Ну ничего, я сделаю из вас человека. А теперь пойдите побеседуйте со старпомом. Он расскажет вам, что надо делать, чтобы не попасть у меня в черный список.

Тиммлер явился доложить о том, что отбывает в Берлин.

— Я был бы счастлив, — заявил Лютке, — если бы услышал эту весть за день до того, как вас назначили на мою лодку, господин Тиммлер. Надеюсь, что никогда не увижу вашего фильма. Если вам удастся сделать так, чтобы в нем не было подводников, мы все будем вам очень благодарны. Устав требует, чтобы я выдал вам характеристику. Я написал всего одно предложение. Вот оно.

Тиммлер побелел, прочитав:

«В то время как весь экипаж сражался с врагом, господин доктор Тиммлер пачкал штаны.»

Лютке, капитан-лейтенант.

— Надеюсь, господин доктор, я правильно употребил выражение «в то время как».

Тем не менее Тиммлер явился проводить их в поход. Он деловито ходил по пирсу, рассказывал медсестрам об устройстве подлодки, энергично жестикулируя. Он попытался сказать «до свидания» подводникам, но они не обращали на него никакого внимания. Когда командующий флотилией пожимал руки членам экипажа, бывший военный корреспондент Тиммлер делал снимки, становясь на колени, чтобы моряки казались повыше. Когда лодка развернулась и направилась в море, он все еще стоял на пирсе, размахивая фуражкой и снимая последние кадры.

Первое, чем их встретило море, была бомбежка.

Тайхман вдруг увидел, как на него летит бомба — неожиданно она оказалась прямо перед ним, округлая башня, огромная и желтая. Он услыхал крик и упал плашмя на палубу. Раздался лязг металла, ударяющего о металл.

Бомба упала на палубу в метре позади мостика. Моряки несколько секунд стояли, словно парализованные. Командир был в ярости. Он с радостью расстрелял бы всех вахтенных сигнальщиков на месте. Он трясся от гнева, и его лицо было таким красным, что подводники испугались, как бы его не хватил удар. Когда он наконец немного успокоился и обрел дар речи, процедил сквозь стиснутые зубы:

— Выбросьте ее за борт, — и повернулся к бомбе спиной, словно ее не существовало.

Она оцарапала ограждение рубки со стороны кормы, пробила деревянный настил палубы и оставила вмятину в прочном корпусе. При контакте с ограждением ее слегка развернуло; она воткнулась в палубу детонатором вверх. Открутить его и дезактивировать бомбу оказалось делом нетрудным, зато морякам пришлось изрядно попотеть, прежде чем они сумели сбросить ее за борт. Руководил этой операцией инженер-механик. С помощью импровизированных талей и двух ломиков моряки за пятнадцать минут избавились от бомбы. А в это время вторая вахта стояла у зенитных орудий на тот случай, если самолет прилетит вновь.

Командир дал приказ погружаться. Он велел инженеру опуститься до глубины 80 метров. Обычно на такую глубину опускались только тогда, когда на лодку сбрасывали глубинные бомбы. Подводники потом решили, что Лютке ушел на эту глубину, чтобы устроить им разнос без свидетелей на той территории, где он был, так сказать, некоронованным королем.

Командир уселся в кают-компании. Перед ним выстроились четыре моряка первой вахты. Двери были закрыты.

— В чьем секторе появился самолет?

— В моем, господин капитан-лейтенант, — ответил старпом.

— Пеленг?

— Тридцать градусов, господин капитан-лейтенант.

— Кормовые сигнальщики свободны.

Два моряка покинули кают-компанию.

— У меня к вам один вопрос, Витгенберг. Утвердительный ответ упростит дальнейшую процедуру. Вы спали?

— Господин капитан-лейтенант, убедительно прошу вас взять назад свой вопрос.

— Это еще почему?

— Потому что я расцениваю его как оскорбление.

— А мне глубоко безразлично, как вы его расцениваете. Я жду ответа.

— Тогда я убедительно прошу вас передать мое дело в трибунал и…

— Не беспокойтесь, трибунал от вас никуда не уйдет. Можете рассматривать наш разговор как предварительное слушание. А теперь я вас в последний раз спрашиваю: вы спали? Да или нет?

— Нет.

— Тогда объясните мне, почему пропустили самолет?

— Я не могу этого объяснить, господин капитан-лейтенант.

До этого момента Лютке задавал вопросы обычным, слегка презрительным тоном, словно этот разговор был простой формальностью, и старпом испытывал его терпение. Он был уверен, что виноваты во всем вахтенные. Мягко, осторожно, как будто ожидая, когда противник попадет в ловушку, он спросил:

— Какая была видимость?

— От четырех до пяти миль, господин капитан-лейтенант.

— Атмосферные условия?

— Дымка. Клочья тумана, господин капитан-лейтенант.

— Высота облачности?

— От 900 до 1200 метров, господин капитан-лейтенант.

— Очень хорошо. — Голос командира снова зазвучал громко. — Предположим, самолет атаковал нас по кратчайшему пути. Должен сказать, что это кажется мне совершенно невероятным. Система радиопротиводействия должна была бы зафиксировать его появление. Но давайте предположим, что он так и летел — тогда при описанных вами атмосферных условиях вы должны были заметить самолет на расстоянии 600–700 метров и на высоте не менее 900 метров. Это ясно?

— Да, господин капитан-лейтенант. Но самолет летел не по прямой. Он шел над облаками, потом пробил их и вынырнул на высоте 450 метров над нами, сбросил бомбу и снова скрылся в облаках.

— Если это так, то его, должно быть, пилотировал святой дух.

— Я ничем не могу объяснить этот случай, господин капитан-лейтенант.

Лютке вытащил руки из карманов и выпрямился на банке. Он наклонился вперед, поставил локти на стол и уперся подбородком в ладони. Он посмотрел на старпома так, как будто видел его впервые. Потом он спокойно, таким тоном, каким успокаивают расстроенное дитя, произнес:

— Витгенберг, дело не в вас и не во мне, и даже не в нашей лодке. Мне надо знать, какова вероятность повторения подобных случаев.

Молчание было прервано звуком открывшейся двери.

— Новая вахта просит разрешения пройти.

— Не разрешаю.

— Слушаюсь, господин капитан-лейтенант.

Дверь закрылась. Слышно было, как моряки вернулись в носовой отсек.

— Но вы ведь слышали звук моторов?

— Только когда самолет уже удалялся, господин капитан-лейтенант. Когда он приближался — не слышал.

Командир взглянул на Тайхмана. «Если хочешь знать, что я слышал, — подумал Тайхман, — спроси меня, а не смотри, черт бы тебя подрал».

— А вы слышали звук моторов?

— Да, господин капитан-лейтенант. — Тайхман сделал паузу. Ему хотелось немного помучить командира. И когда Лютке уже собирался задать второй вопрос, произнес: — Но после того, как бомба уже упала. До тех пор самолет шел при выключенных моторах.

— Какая чушь! Откуда вы знаете, что моторы были выключены? Вы можете сказать только одно — я, старший мичман такой-то, не слышал звука моторов, но я запрещаю вам делать поспешные выводы о том, почему вы их не слышали. Понятно?

— Да, господин капитан-лейтенант.

— Кормовых сигнальщиков ко мне.

Когда они явились, командир спросил их, слышали ли они звук моторов. Оба ответили то же самое, что и старпом. Лютке отпустил их. В дверь кают-компании просунул голову радист и сказал:

— Кок передает командиру — обед готов.

— Меня это не интересует.

— Прошу разрешения подавать, господин капитан-лейтенант.

— Не разрешаю. И если еще кто-нибудь попробует мне мешать, я его накажу. — Повернувшись к старпому, он сказал: — Я доложу об этом происшествии командованию. Вы будете держать ответ перед ним.

— Я отвечу, господин капитан-лейтенант.

И тут Лютке взорвался:

— Вы — вы — вы! Ответите вы или нет, не имеет ни малейшего значения. Вы, похоже, не понимаете, что это значит! — Он вскочил и подлетел к старпому: — Если то, о чем вы утверждали, правда, то нам всем надо переходить в армию. Для подводного флота война закончилась! Неужели вы, глупцы, этого не понимаете?

Дверь, ведущая в центральный пост, открылась; инженер-механик пробормотал:

— Прошу прощения, — и прошел через кают-компанию в передний отсек.

— Я же приказал не мешать мне, черт бы вас всех подрал!

— Последний анализ топлива оказался неправильным, — сказал Ланген матросам в переднем отсеке. — Получше натирайте рукоятку мелом.

Он прошел назад через кают-компанию. От подобной наглости командир лишился дара речи. Ланген это заметил и бросил на ходу:

— Это очень важно.

— Что важно, а что не важно, решаю здесь я; вы, кажется, забыли об этом.

Инженер-механик обнажил свои лошадиные зубы — трудно было сказать, улыбается он или всего лишь удивился — и сказал:

— Тогда, пожалуйста, решите, что делать с обедом. Становится холодно.

С этими словами он закрыл дверь. «Какой дипломат, — подумал Тайхман, — и какой жизнерадостный характер. С этим человеком мы собьем спесь с нашего старика». Но, увидев лицо командира, застывшее от отчаяния, он перестал думать…

— Все свободны. Пусть подают обед. Всплыть на перископную глубину. Приготовиться к всплытию.

Командир произносил эти слова медленно и механически; мысли его были далеко. Он ушел в свою каюту и сел на койку. Когда подали обед, он встал и задвинул штору.

После обеда Ланген поднял лодку на перископную глубину. Он доложил об этом командиру, но тот ничего не ответил. Через некоторое время Тайхман вошел в каюту командира, отодвинул штору и произнес:

— Лодка готова к всплытию, господин капитан-лейтенант.

Но Лютке сидел на койке неподвижный, словно статуя, ломая голову над вопросом, на который не было ответа. Он не слышал слов Тайхмана.

— Лодка готова к всплытию, господин капитан-лейтенант.

Вдруг он вскочил и бросился в кают-компанию, едва не сбив Тайхмана с ног.

— Витгенберг! — заорал он. — Вы спали. Все остальное — ерунда. Все, что вы мне там наплели. Я отдам вас под трибунал, вы…

Никто еще никогда не видел его в таком возбуждении. Он был вне себя от ярости. Создавалось впечатление, что он хочет убить старпома. Неожиданно до Лютке дошло, что он забылся, и привычным деловым тоном он спросил:

— Как же тогда вы объясните, что самолет не вернулся?

— Может, у него бомбы закончились, — ответил инженер-механик, чинивший что-то в рубке акустика за спиной командира.

— За что он меня так ненавидит? — спросил старпом Тайхмана за ужином. — Я ведь сказал ему чистую правду.

— Он ненавидит не вас, а других людей…

— Англичан?

— Я думаю, он ненавидит тех, кто послал его воевать. Ведь что бы там ни было, он хороший моряк. Вряд ли эти парни на берегу смогли бы найти кого-нибудь получше.

— Я что-то плохо тебя понимаю.

— Я и сам многого не понимаю. Здесь все дело в том, как он себя ощущает. Я не люблю его, но иногда мне кажется, что та война, которую он ведет, стала для него культом, единственным оправданием его жизни. Он ведь ничего другого не умеет, вот он и воюет, вкладывая в это дело все свое мужество и силу. Наверное, он не спрашивает себя зачем; наверное, он думает, что главное не зачем, а как ты воюешь — ведь это же его профессия. А что еще ему остается делать, если он хочет себя уважать?

— Мне иногда кажется, что он совсем не думает о тех, кто послал его воевать. Но ведь с ним на эту тему не поговоришь.

— Мясник никогда не будет рассуждать о преимуществах вегетарианства — если хочет сохранить свой нож, конечно.

— Я был бы очень рад, если бы он вообще убрал подальше свой нож.

Когда старпом в полночь вернулся с вахты и ему дали на подпись журнал регистрации радиограмм, он увидел, что командир послал командованию секретную радиограмму, в которой говорилось:

«Требую отдать под трибунал лейтенанта запаса Эренфрида Б. князя фон Витгенберг-Вайсенштайна за ротозейство во время вахты. Лютке».

Старпом поставил в журнале отметку, что ознакомился с текстом.

Выйдя из Бискайского залива, они взяли курс на северо-запад. Разведка донесла, что в Бостонской гавани формируется новый конвой.

Через шесть дней командование сообщило, что конвой вышел в море, и велело семи субмаринам, включая лодку Лютке, атаковать его. Подлодки занялись поисками конвоя в бостонских водах. И тут вдруг поступила необычная радиограмма.

Тайхман отстоял вечернюю вахту и завалился спать. Сразу же после полуночи его разбудил главный инженер-механик и отвел в центральный пост. Здесь сидели старпом и первый лейтенант, изучая секретную радиограмму. В ней предписывалось всем субмаринам, находящимся в этой оперативной зоне, прекратить атаки на североатлантические конвои, шедшие в сопровождении боевых кораблей, и перебазироваться в Среднюю Атлантику. Петерсен, расшифровавший эту радиограмму, показал ее старпому, уверяя, что ошибки в дешифровке быть не может. И вся четверка стала ломать голову, что делать дальше. Командир спал. Но когда радист принес срочное сообщение, поступившее с субмарины, которая обнаружила конвой, обсуждать было нечего — пришлось разбудить капитан-лейтенанта.

Лютке появился сразу же и сел за стол с картами. Матросы, стоявшие вахту в центральном посту, тут же прервали свои разговоры, которые они вели шепотом. При появлении командира они всегда замолкали. Помощник инженера-механика озабоченно оглянулся вокруг и громко произнес:

— Тихо, командир работает.

Перед командиром лежали обе радиограммы и карта Атлантического океана. Он взял транспортир и провел несколько линий. Карандаш сломался. Он бросил его на пол; один из матросов нагнулся, поднял его, заточил и как можно незаметнее положил на стол. Командир прекрасно знал, что он делает.

— Полный вперед, курс два-один-один.

Рулевой в рубке повторил приказ, и командир вернулся в свою каюту.

— Вот и все дела, — сказал Тайхман, — для нашего командира такой вещи, как охрана конвоя, просто не существует.

— А что ты хотел? — спросил Ланген и вытащил из кармана колоду карт. — Сыграем еще разок, или вы устали, господа?

Они играли до четырех утра. Инженер-механик одержал впечатляющую победу. Старпом играл безрассудно и проиграл. В этом не было ничего удивительного. Когда лодка шла полным ходом, почти все чувствовали себя взвинченными. Но Тайхману показалось, что после стычки с командиром старпом потерял свое неизменное самообладание.

Четырехчасовая вахта собралась в центральном посту раньше, чем обычно. Протирая бинокли, подводники полушепотом разговаривали с матросами в центральном посту. Один из них отпустил шутку, все приглушенно рассмеялись, но тут же оборвали смех. К старпому подошел помощник боцмана, резким движением отдал честь и сказал:

— Пятнадцать пятьдесят пять, господин лейтенант.

— Благодарю вас, — ответил старпом.

Они закончили игру; старпом и Тайхман встали. Среди них не было новичков, и все они не раз нападали на конвои, и все-таки, когда старший квартирмейстер доложил:

— Тени по курсу два-четыре-ноль, — у всех по спине забегали мурашки.

— Ну что ж, пошли, — сказал Ланген, обнажив зубы.

Первая вахта поднялась на мостик, а третья спустилась вниз. Секундой позже на мостике появился командир.

Тени двигались в секторе обзора, за который отвечал Тайхман. Трудно было различить, что это за корабли — расстояние до них составляло 4 километра. Конвой походил на ряд перекрывавших друг друга брикетов. Различить корабли удавалось только по цвету — они были темнее ночного моря.

— Всем занять боевые посты, — крикнул командир в рубку. Внизу подводники передавали этот приказ по отсекам, громче и быстрее, чем все другие команды, и через секунду послышались доклады о готовности к бою.

— Моторный отсек к бою готов.

— Дизельный отсек к бою готов.

— Центральный пост к бою готов.

Через 30 секунд после команды Лютке инженер-механик доложил на мостик, что внизу все к бою готово.

Через несколько секунд старпом доложил:

— Торпеды к бою готовы.

От командира поступила новая серия приказов:

— Полный вперед; фланговая атака, курс один-два-ноль. Приготовить торпедные аппараты с первого по пятый для стрельбы. Радистам — передать командованию радиограмму: «Конвой обнаружен, курс два-один-ноль, скорость восемь узлов. Атакую». Старшему квартирмейстеру — запросить пеленг цели.

Далее события развивались в такой же последовательности, как и во время многочисленных предыдущих боев и учений. Каждый член экипажа отлично знал, что ему надо делать, и выполнял свои обязанности спокойно и точно, как будто это было самым естественным делом на свете. Каждый делал свою работу.

Лодка летела вперед. Ленивый кит в одно мгновение превратился в сложную, мощную военную машину, которая словно нож разрезала волны. Вахтенные на мостике сразу почувствовали перемену — ветер засвистел громче, на стекла биноклей полетела водная пыль, а под ногами задрожала палуба. Дизели работали как сумасшедшие.

— Если будем и дальше идти с такой скоростью, то машины вылетят на палубу, — сказал квартирмейстер.

У носа лодки вырос высокий бурун, пена на нем стала светлее, и вся передняя часть субмарины поднялась вверх. Все это порождало у моряков чувство, что их не остановит даже знание того, что на каждом шагу поджидает смерть, и кому-то из них, быть может, суждено погибнуть в бою. Командир приказал идти прямо на цель, и внизу этот приказ передали по отсекам. Через несколько минут старпом доложил:

— Вижу цель!

И командир отдал приказ:

— Огонь — по усмотрению вахтенного начальника!

Сердца вахтенных на мостике стучали, словно молоты; глаза вглядывались в ночную тьму, дыхание стало прерывистым — вдохи глубже, чем выдохи, — а в те мгновения, когда казалось, что противник их заметил, они вообще переставали дышать, и по их спинам пробегала дрожь. С каждой секундой напряжение росло. Подводники ощущали необычную силу, способную превзойти все привычные пределы, сметающую все обыденные привычки, все мелкие страхи, все желания и ощущения повседневной жизни. Им казалось, что они вдруг проснулись и живут теперь настоящей жизнью, более высокой, сильной и полной.

— Отбой атаки! — дал команду Лютке. — В отсеках — оставить боевые посты. Вахтенным на мостике продолжать наблюдение.

Конвой шел противолодочным зигзагом. Его суда не казались больше единой черной массой — у каждого из них появились очертания, перед которыми поднимались невысокие белые холмы. Как всегда бывает ночью, корабли казались крупнее, чем на самом деле. Вдруг белые холмы исчезли, и плоские черные прямоугольники превратились в квадраты — конвой поменял курс.

Вахтенные выругались. Стоя у прицела, старпом отпустил ругательство и произнес:

— Эх, ну что им стоило задержаться на двадцать секунд — нет, взяли и повернули!

— Они услышали шум наших дизелей, и это им не понравилось, — предположил Тайхман.

— Я не спрашивал вашего мнения, — заявил командир, и все замолчали.

Подлодка снова пошла вперед. Светало. Надо было торопиться — когда тьма рассеется, атаковать в надводном положении станет невозможно.

Чтобы изменить курс, суда конвоя снизили скорость, и субмарина быстро заняла новое место для атаки. Незадолго до 6:00 капитан снова объявил боевую тревогу, но тут на мостике появился инженер-механик с кофейником, от которого исходил восхитительный аромат горячего кофе.

— Хотите? — спросил он.

— О чем это вы? — спросил командир.

— Хотите кофе, господин капитан-лейтенант?

— Я бы выпил чашечку, — сказал Тайхман.

— Я объявил боевую тревогу, а не перерыв на обед, — в ярости произнес командир.

Но Тайхман все-таки получил свой кофе. Ланген молча налил чашку и протянул ему. Потом он исчез. Снизу раздался его голос:

— Командиру! Лодка к бою готова.

Тем временем море разыгралось. На коротких волнах заплясали белые барашки; ветер дул в нос лодке. Бинокли передних сигнальщиков стало заливать водой, и их приходилось передавать в рубку, чтобы там их протирали. Опасность быть обнаруженными сразу же возросла, ибо сигнальщики на военных кораблях, сопровождавших конвой, стояли в укрытии — стекла их биноклей были сухими и чистыми.

Пока были видны только эсминец и три корвета. Корветы шли во главе конвоя. Эсминец ходил вокруг него кругами, словно овчарка, пасущая стадо.

Субмарина взяла курс на конвой.

— Нельзя подходить слишком близко, — сказал командир старпому. — Светает очень быстро.

— Так точно, господин капитан-лейтенант.

— Эй, вы там, наверху, если хотите горячего кофе, то поторопитесь, — крикнул снизу Ланген.

— Это что еще за «эй»? Вы можете кричать «эй» своей теще. За четыре года службы на этой лодке я не встречал еще более штатского человека, чем вы. Эдак вы еще начнете обращаться ко мне «йо-хо», когда захотите что-нибудь спросить! — прокричал командир в рубку.

Впрочем, он только делал вид, что сердится; невозмутимость Лангена поразила даже его.

— Я обращался не к вам одному, господин капитан-лейтенант. Если вы не хотите кофе, мы его сами выпьем.

И снова им не удалось сделать залп. Суда конвоя прибавили скорость, а к тому времени, когда в торпедный аппарат стрельбы были внесены поправки, пеленг цели превысил 140 градусов, и ее удаление возросло.

— Отбой боевой тревоги. Подойдем снова и ударим в подводном положении, — сказал командир.

— Так точно, господин капитан-лейтенант, — ответил старпом.

Никто уже больше не ругался. Возбуждение от предстоящего боя прошло — люди испытывали разочарование, усталость и опустошенность. Нервы их были напряжены до предела.

Когда часы показывали несколько минут десятого, лодка погрузилась.

Инженер-механик правильно распределил балласт и опустился на перископную глубину. Скорость, с которой он это сделал, поразила командира. И тут они услышали шум корабельных винтов, который быстро приближался. Подлодка располагалась точно по курсу конвоя.

Сначала над ними прошли корветы — слышно было, как на высокой ноте жужжат их быстрые винты. Потом послышалось громыхание сухогрузов. Их винты вращались медленнее и не всегда равномерно; тон был на октаву ниже, чем у корветов. Но не успели они пройти, как Лютке выстрелил.

Включили секундомеры. К каждому из них были прикованы десятки глаз. Тот, кто не мог видеть секундомер, тихонько считал. На 52-й секунде один за другим раздалось четыре взрыва. Подводники переглянулись и кивнули, словно говоря: «Да, Лютке знает свое дело».

Суда конвоя получили попадания.

— Они там, наверное, с ума сходят, — усмехнулся Ланген.

— Вы бы тоже сошли, — произнес Тайхман.

— Что там такое? — крикнул из рубки Лютке.

Ланген прокричал в ответ:

— Ну а теперь будете кофе? Он еще не остыл.

— Что-что?

— Кофе хотите?

— Слушайте, Ланген, вы меня достали со своим дурацким кофе.

— Я обращался к рулевому, господин капитан-лейтенант.

Лютке прорычал что-то, но никто не понял, что именно. Потом он спросил:

— На какой мы сейчас глубине, Ланген?

— На какой надо.

— Что?

— На какой надо, господин капитан-лейтенант. На перископной.

И он был прав. На море поднялась волна, но глубина была такой, какую и требовал командир, — 7 морских саженей. Как он ни старался, придраться было не к чему.

— Будьте внимательнее, Ланген. Я на минутку спущусь вниз. Собираюсь поднырнуть под конвой.

— Я всегда внимателен, господин капитан-лейтенант.

Винты сухогрузов вращались, как будто ничего не произошло, — ни медленнее, ни быстрее. Но шум их стал громче. То тут, то там раздавался треск ломающихся переборок. Акустик доложил, что слышит звуки тонущих кораблей.

— Глубина 30 метров. Убрать перископы, — приказал командир и покинул рубку, где остался один рулевой.

Конвой проходил у них над головой, вся эта гигантская армада. Казалось, ей не будет конца. Пока над лодкой шли сухогрузы, военные корабли не могли ее бомбить. Подводники это знали. Но сам звук вращающихся над головой винтов был неприятен и внушал тревогу. «Здорово командир придумал — поднырнуть под конвой», — думали моряки. Это было их единственным спасением, ничего другого он сделать не мог. Но моряки не хотели об этом думать, предпочитая восхищаться умом своего командира. Это придавало им бодрости. Сейчас им необходим был человек, которому они верили бы безоговорочно. Их жизнь была в руках командира, и они не могли ему не верить.

Первая бомба разорвалась без предупреждения. Раздался оглушающий грохот, словно под лодкой проснулся вулкан.

Взрыв произошел довольно далеко от лодки, но это мало утешило моряков. Лица их исказились — из них ушла вся жизнь. Это были мертвые лица, лица, вытесанные из камня. Моряки расслабились не скоро, а некоторые, главным образом люди старшего поколения, так и стояли с каменными лицами до конца атаки. Подводники глядели в пол и ждали. Кроме командира, инженера-механика, акустика и рулевого, никакого занятия ни у кого не было. И это было хуже всего.

— Они бросили бомбу просто для очистки совести, — сказал Ланген.

Но все знали, что это не так. Должно быть, их обнаружил «чистильщик» — так они называли эсминец, шедший позади конвоя. Минуту спустя раздался знакомый стук. Они ждали его, хотя в глубине души надеялись, что его не будет, что на этот раз чаша сия их минует, что он пройдет мимо них, может, из-за ошибки оператора, а может, из-за какой-нибудь технической неисправности. Эта надежда была объяснима, ибо все люди на подлодке знали, что этот невинный стук по корпусу означал их смертный приговор.

— Луч гидролокатора, — крикнул акустик из своего отсека.

Это всем было ясно и так. И они съежились, словно сама смерть постучалась к ним в дверь, требуя, чтобы ее впустили. Над подводниками, словно большой орел, вцепившийся в них когтями, навис ужас. Люди стискивали зубы, но стон все равно прорывался наружу. Моряки ощущали себя морскими свинками, чьи жизни должны были быть принести в жертву ради прогресса науки. Они были заперты в этой стальной трубе, словно в тюрьме.

— Погрузитесь медленно до 80 метров, — сказал командир.

— Погружение на глубину 80 метров, — повторил команду инженер-механик.

Но он не остановился на этом. Люди не верили своим ушам. Он отдавал приказы операторам горизонтальных рулей, а в промежутках болтал со старпомом и Тайхманом.

— Похоже, что они там наверху очень торопятся, — сказал он. А когда на лодке услыхали, что эсминец пошел на них, спросил Тайхмана: — Хотите анекдот? — И рассказал анекдот, причем так хорошо, что командир промолчал, а члены команды слушали и не глядели вверх, пока эсминец не оказался прямо над ними.

На этот раз взрывы раздались совсем рядом. Восемь глубинных бомб.

Лодку сильно тряхнуло. Все, что было сделано из стекла, разбилось. Через люки стала сочиться вода. Каждый взрыв сотрясал лодку до основания. Погасли все лампы. Казалось, взрывы вытрясли из подводников душу — самообладание сумели сохранить лишь немногие, самые стойкие из них. Все остальные мало чем отличались от трупов. Жизнь закончилась, все их дела на земле завершились, и только сердца продолжали стучать. Шум, который обрушился на них, был слишком громок для человеческих ушей. Прочный корпус спас их барабанные перепонки, но не сумел защитить нервы.

— А этот знаете? — не унимался Ланген. — Профессор в медицинском училище спрашивает студентку, какая часть человеческого тела при определенных обстоятельствах может увеличиться в тридцать раз?

Эсминец поймал их в луч гидролокатора и снова сбросил бомбы.

— Девица вспыхивает до корней волос и отвечает: «Нет, эта часть тела мне неизвестна».

Эсминец снова стал приближаться. Командир велел резко повернуть направо и дать полный ход. Он сообщил рулевому новый курс. Субмарина находилась теперь на глубине 55 морских саженей.

— «Очень плохо», — отвечает профессор.

Эсминец приближался на полной скорости и шел прямо на них. Его винты бешено вращались.

И вот он уже над ними. Они услышали, как в воду упала целая очередь глубинных бомб. При этом площадь поражения раз в десять — пятнадцать больше, чем у одиночной бомбы. Люди слышали это очень ясно и сжались в комочек, пытаясь уменьшиться в размерах, чтобы ужас, который приближался, миновал их.

— Девица встала и стала пробираться к выходу из лекционного зала. Профессор остановил ее и сказал: «Что это вы переполошились, сударыня. Я ведь имел в виду зрачок». Это был…

В воду упала двадцать одна бомба.

Взрывы не умолкали целых полминуты. Люди превратились в инертное вещество, содрогаясь вместе с лодкой. Субмарина падала на дно. В дизельном отсеке появилось несколько ручейков. Попадая на нагретые моторы, вода издавала шипение. В кромешной тьме звуки казались в два-три раза громче, чем при дневном свете. По лодке стал растекаться пар. Корпус со скрежетом прогибался, словно под неравномерными ударами.

Субмарина быстро погружалась. На корпус теперь давил столб воды высотой 180 метров. Именно такое давление и порождало эти ужасные звуки. Луч гидролокатора двигался туда-сюда, обшаривая глубины; эсминец снова пошел на лодку. Сгрудившись в центральном отсеке, подводники скулили. Потом они закричали, надеясь, очевидно, заглушить своими криками шум винтов эсминца, но он не умолкал. А луч локатора так и шарил вокруг, словно разыскивая беглеца, спрятавшегося в стоге сена.

Силы сторон были неравны. Эсминец был во всех отношениях сильнее — он двигался быстрее и имел более мощное вооружение; торопиться ему было некуда, к тому же у него имелся механический глаз, который никогда его не подводил. В столкновении с таким противником личная храбрость ничего не значила. Моряки эсминца были охотниками, вооруженными биноклями, которые преследовали слепого оленя. Им не надо было ничего делать — только стоять и ждать.

Все эти мысли пронеслись в голове Тайхмана, когда он сидел, охваченный паническим ужасом, на полу центрального поста, ожидая, когда посыплются бомбы. А потом пришла ненависть. Он ничего не мог с собой поделать. Он ощутил вдруг внутри себя кровожадное животное, которое все росло и росло. Он не хотел этого. Он был моряком, который воевал, но никогда не испытывал ненависти к врагу. Никто на их лодке никогда не говорил, что ненавидит противника. Они были моряками, и те, наверху, тоже, и если им приходилось убивать, то это была их работа, и они старались делать ее как можно лучше. Они не имели ничего общего с теми людьми, которые сидели дома и проповедовали ненависть, поскольку им за это платили. И когда этот плоскостопый иезуит, который возглавлял министерство пропаганды, наполнял радиоэфир ненавистью, они чувствовали к нему презрение или стыдились его речей, поскольку они произносились на их родном языке.

«Твоя ненависть — просто ребячество», — сказал себе Тайхман. Но игра была скверной и нечестной. Она не прекращалась. Люди кричали от ужаса. Они кричали от ярости, ощущая свою беспомощность. Вода вокруг них была плотнее стали. В нее бросали глубинные бомбы, и, когда они взрывались, что-то должно было не выдержать — либо вода, либо лодка.

— Они хотят заработать медаль, — сказал командир, осветив циферблат глубиномера и увидев, что стрелка остановилась на самой нижней отметке.

— Они там, наверху, с ума посходили! — воскликнул Ланген. — Бесятся, потому что мы вышли в море, не спросив у них разрешения.

— Наглые ублюдки, — произнес Петерсен во весь голос. — Они думают, что Атлантика — это сад, в котором немецкие сорванцы воруют вишни.

Когда эсминец оказался у них над головой, некоторые подводники обмочились, а кое-кого вырвало. Они бормотали что-то нечленораздельное, словно заклиная эсминец отвернуть. Командир делал расчеты. Он собирался развернуть лодку под прямым углом к курсу эсминца, а для этого ему нужно было точно знать его курс. Он считал без перерыва. Следовало учесть все. Если хочешь уцелеть в морском бою, надо хорошо знать математику и уметь применять свои знания даже тогда, когда вокруг тебя непрерывно рвутся глубинные бомбы. Ты должен уметь производить вычисления в уме, невзирая на ад, окружающий тебя. Ты должен научиться терпеть свое одиночество. Командир на подводной лодке — самый одинокий из всех моряков, а малейшая ошибка в его вычислениях означает смерть всего экипажа. И если его лодку будут бомбить сразу несколько кораблей противника, никто не подскажет ему, какой выбрать курс, чтобы уйти из-под удара. Подсказать некому, ибо он здесь самый главный и должен решать все сам.

Впрочем, Лютке никогда не ждал ни от кого подсказки. С точностью автомата он из темноты центрального поста продиктовал рулевому курс.

Все больше и больше воды поступало внутрь, и инженер-механик прилагал все усилия, чтобы удержать лодку на этой глубине. Это был предел, ниже которого спасения не было — 225 метров.

Старший квартирмейстер насчитал 218 глубинных бомб, но ему пришлось бросить это занятие, поскольку вся крышка стола была покрыта черточками, которыми он отмечал каждую бомбу, и места для новых не осталось. Над ними кружились теперь три вражеских корабля — они не знали, эсминцы это или корветы, — и все бросали бомбы.

Первым не выдержал напряжения оператор поста погружения. Лангену удалось с помощью помп поднять лодку до глубины 80 морских саженей, и тут, с интервалом в три секунды, на них упало двадцать бомб. Лодка снова погрузилась. Через клапаны стала просачиваться вода. Прочный корпус затрещал. Появились ручейки. Стальная труба корчилась, словно червяк, которого топчут ногами. Все, что могло двигаться внутри лодки, подверглось основательной встряске. А когда взрывы прекратились и корпус перестал трещать, все услышали странный звук. Сначала подводники подумали, что упал рулевой. Но звук не прекращался. Впечатление было такое, будто кто-то бросал в центральный пост кочаны капусты. Это был глухой монотонный стук. Моряки включили фонарики и увидели, что оператор поста бьется головой об пол.

Фонарики тут же погасли. Темнота как-то успокаивала. По крайней мере, не было видно, что делает оператор поста. Но стук продолжался. Кто-то крикнул:

— Да остановите же его!

Еще один начал было:

— О боже… — но тут же замолчал, понимая, что молитвой сумасшедшего не успокоишь. В конце концов командир отдал приказ унести с поста старшину.

Но никто не пошевелился. Моряки не знали, кто должен был выполнять этот приказ — в кромешной тьме не было видно, к кому он обращен. О борт лодки застучали камешки. Луч гидролокатора прошел вдоль всего корпуса. Оператор поста продолжал биться головой об пол. Лодка погружалась. Прочный корпус снова затрещал…

— С каких это пор я должен отдавать приказы дважды?

Подводники наклонились над старшиной. Сначала старпом, хотя это и не входило в его обязанности, а потом и старший квартирмейстер. Они попытались взять его, но он яростно отбивался — ему хотелось и дальше стучать головой о железный настил палубы. В темноте стал слышен шум борьбы. Петерсен зажег фонарик. Тайхман стал помогать старпому и квартирмейстеру. Старшина вдруг заорал во все горло. Никто не мог понять, что он кричит, можно было разобрать только одно слово: «небеса». Тайхман попытался спустить ему штаны, чтобы он перестал брыкаться. Ему никак не удавалось разогнуть руку старшины, чтобы можно было его связать. Тогда он ударил его — ничего другого не оставалось.

Старшина затих. Его отнесли в каюту старшин и попытались уложить на койку, но, когда его поднимали, раздался взрыв глубинной бомбы, палуба ушла у них из-под ног, и они его уронили. Старшина пришел в себя и заорал:

— Я хочу отправиться на Небеса! — и снова стал отбиваться от них. Но моряки схватили его, оттащили в первый отсек и заперли там. Крики не смолкали, но казались теперь не такими громкими.

Лодка все продолжала погружаться. Прочный корпус трещал и деформировался; время от времени раздавался звук, похожий на выстрел. Потом эти звуки стали повторяться регулярно. «Стрельба» не прекращалась — трах-тах-тах-тах.

Лодка опускалась все ниже и ниже. Скрип корпуса становился все громче — от него уже болели уши. Люди не осмеливались дышать. «Хоть бы побыстрее умереть, — думали они. — Скорее бы пришел конец…»

Но конец не наступал. Прочный корпус держался. Они опустились ниже 125 морских саженей. Корпус выдавал свое «трах-тах-тах», словно медленно стреляющий пулемет.

— Ланген, — обратился командир к инженеру-механику, — поднимите лодку хоть ненадолго.

— Есть, господин капитан-лейтенант. — И тонкие, под большим давлением струи воды, лившиеся в лодку, пронзительно засвистели, словно распиливая корпус на части.

Вторым сломался акустик. Удивительно, как это не случилось раньше — ведь он сидел в своей рубке, слушая звуки моря, и нагрузка на его уши была просто невыносимой. Вместо того чтобы сообщать пеленги, он несколько раз вскрикивал, а потом разрыдался, сорвав с головы наушники. Он выскочил из рубки и лег на пол в проходе. Наушники надел старпом. Бомбежка продолжалась. Лодка всплыла до глубины 70 морских саженей, но английские корабли сбросили на нее двенадцать бомб, и она снова опустилась до 100 саженей; затем она поднялась до 85 саженей, но девять глубинных бомб отправили ее на глубину 95 саженей. Инженер-механик поднял ее до глубины 75 саженей, однако прозвучало шестнадцать новых взрывов, и лодка опустилась до 100 саженей. Еще у нескольких моряков сдали нервы, но этого никто не заметил, ибо они были свободны от вахт. Лодка поднялась, но пять точно нацеленных бомб отбросили ее на глубину 100 морских саженей. Субмарина стояла в воде почти вертикально, люди держались за перекладины, рычаги, вентили и клапаны. Она поднялась, а потом снова низверглась вниз…

Так продолжалось одиннадцать часов сорок минут. Наконец, сели аккумуляторы.

— Всему экипажу: приготовиться к бою в надводном положении. Над нами три военных корабля. Мы потопим их один за другим.

— Кого же утопим первым, господин капитан-лейтенант? — спросил Ланген.

— Тот, что крупнее всех. Эсминец, скорее всего.

— Какое орудие откроет огонь первым, господин капитан-лейтенант? — спросил Петерсен, стараясь говорить как можно громче.

— Там увидим. Приготовьте пока снаряды для орудия.

— Слушаюсь, господин капитан-лейтенант. Сначала вытащим консервные банки для двадцатимиллиметровки.

— И если томми бросятся на нас, прострелим им задницы, — произнес инженер-механик.

Моряки включили фонарики. Они открыли ящик со снарядами и стали механически передавать их наверх. В душной атмосфере лодки с них сразу же полился пот; одежда промокла насквозь и прилипла к телу. Усталые и безразличные ко всему, подводники работали молча. Дышать было тяжело. В воздухе почти не осталось кислорода, и им казалось, что каждое движение отнимает у них последние силы. К тому же все это бесполезно. Они прекрасно понимали, что на этот раз им никто не поможет. Чудо случается всего один раз, и рассчитывать на то, что оно повторится, бессмысленно.

Некоторые моряки, особенно старшего возраста, были вне себя от ярости. Они не понимали офицеров и не разделяли их циничной бравады. В самом разгаре подготовки к последней битве кого-то вырвало. Матросы услыхали всплеск — на пол в каюте акустика что-то лилось. И они увидели, кого это рвало. Они смотрели со смешанным чувством отвращения и удовлетворения. Луч фонарика не гас. В нем был виден старпом, и, пока он не закончил блевать, луч освещал его. Тогда Тайхман выбил фонарик из рук того, кто выставил старпома на посмешище. Старший квартирмейстер надел наушники.

— Подготовить секретные документы к уничтожению. Открыть шкафы с провизией. Можете есть все, что захотите, — приказал командир. Но шкафы так и остались закрытыми — есть никто не хотел. Кто-то издал злобный смешок. Это был тот же самый матрос — дизелист, — который направил луч фонаря на блюющего старпома. Тайхман возненавидел его.

— Давайте хотя бы откроем их.

— И снова Тайхман! Вечно этот Тайхман! — засмеялся Ланген.

— Бедная птичка никак не наестся.

Вновь раздался мерзкий смешок.

— Если шкафы не будут открыты сию же секунду, вы у меня попляшете, — заявил Тайхман, и по его тону все поняли, что он не остановится ни перед чем.

— Ключи у старшего квартирмейстера.

Тайхман пошел в рубку акустика, взял ключи и открыл шкафы с провизией. Он вытащил из одного банку с яблочным пюре и спросил:

— Эй, у кого-нибудь есть консервный нож?

И тут рядом с лодкой разорвалось несколько глубинных бомб. Им показалось, что субмарину развернуло. Банки посыпались на пол и покатились под ногами моряков, стуча по настилу, словно по нему прошлась целая рота в подбитых гвоздями сапогах. Все закричали от ужаса и стали яростно ругаться — все громче и громче, все распаляясь и распаляясь, словно могли убить своих врагов этой руганью. Дизелист с фонариком раз десять проревел:

— Ну что же этот ублюдок ничего не ест?

Тайхман ничего не мог сделать. Он злился на себя за то, что во время взрыва выронил банку с яблочным пюре. Или, по крайней мере, пытался убедить себя в том, что злится только из-за этого.

— Всем молчать! — приказал командир. Когда воцарилась тишина и слышен стал только луч гидролокатора, стучавший то здесь, то там, он спросил: — Ну как, Тайхман, вкусно?

— В шахте перископа завалялось несколько банок с персиками, — сказал инженер-механик.

— Теперь уж придется ждать до конца боя, — произнес командир. — Мы всплываем.

Ланген медленно и осторожно продул балластные цистерны, чередуя их. Лодка медленно поднималась.

— Сначала я осмотрюсь, — сказал Лютке и добавил: — Если это возможно.

— Я подниму ее на перископную глубину, господин капитан-лейтенант, — произнес Ланген.

— Давайте побыстрее.

Они были уже на глубине 40 морских саженей. Чем ближе к поверхности, тем легче было кораблям противника нацеливать свои удары. Глаза всех, кто находился в центральном посту, были прикованы к стрелке глубиномера. Она передвигалась скачками и дрожала после каждого скачка. Время от времени рука первого лейтенанта, державшего фонарь, тоже начинала дрожать; тогда Ланген стучал по стеклу, и стрелка прыгала на другое деление. Моряки, открыв рты, смотрели на него. Они дышали громко и почти в унисон, словно делали вдохи и выдохи по команде. Один из моряков поскользнулся и упал. Другие грубо выругались, но тут же их глаза снова уставились в треснувшее запотевшее стекло глубиномера. Стрелка медленно, медленно передвигалась. И тут их стал терзать страх.

Первой частью чуда было то, что над головой стало тихо. Экипаж понял это только после того, как командир запросил пеленг и получил ответ:

— Противник не двигается.

— Но я слышу шум винтов, — ответил командир.

— Да, господин капитан-лейтенант, но пеленг не изменился.

— Не может же он стоять на месте с включенными двигателями, — заявил Ланген.

— Прекрасно может, — возразил командир, — вы об этом ничего не знаете.

— Одно из двух — либо эти парни нас достанут, — послышалось дребезжание Петерсена, — либо не достанут вообще.

— Если бы давали медали за шутки, вы бы непременно получили, — съязвил Лютке.

— Благодарю вас, господин капитан-лейтенант.

Когда лодка поднялась до глубины 20 морских саженей, стало понятно, куда делся противник. Лодка раскачивалась — слабо, на первый взгляд почти незаметно.

Командир спросил инженера-механика:

— Ланген, вы ничего не чувствуете?

На глубине 27 метров — это заметили все — лодка медленно раскачивалась из стороны в сторону.

— Больше не поднимайтесь. Постарайтесь удержать лодку на этой глубине. Может быть, там шторм. Когда стемнеет, всплывем.

— Слушаюсь, господин капитан-лейтенант.

Атмосфера в лодке неуловимо изменилась, но никто не мог понять, как это произошло. Казалось, люди снова вернулись к жизни, сбросив застывшие маски и обретя надежду. Безо всякой команды моряки собрали с пола консервные банки и поставили их на полки в шкафах. Тайхман запер их и отдал ключи старшему квартирмейстеру.

Ланген пытался удерживать лодку на одной глубине с помощью помп, и это ему удавалось. В течение последующих двух часов лодка опускалась не глубже 16 морских саженей, в то время как на нее было сброшено всего двадцать семь глубинных бомб. Некоторые из них упали довольно далеко.

Потом в течение 35 минут ничего не происходило, за исключением того, что луч гидролокатора время от времени касался борта лодки, словно желая убедиться, что она все еще здесь. Подождав еще полчаса, Лютке поднялся до перископной глубины.

Шторм мотал и качал их, но инженер-механик удерживал лодку на нужной глубине, перемещая людей из отсека в отсек. Командир взглянул в перископ и пробормотал:

— Там темная ночь. — Он осмотрелся и сказал: — Они все еще здесь, но лежат в дрейфе. Всплываем.

Когда моряки первой вахты поднялись на мостик и их глаза привыкли к темноте, они увидели метрах в 300 лежавший в дрейфе эсминец. Он становился виден только тогда, когда поднимался на гребень волны. В такую погоду тонкий эсминец был не пригоден для маневров — ему нужно было следить за тем, чтобы самому не опрокинуться.

Ветер ревел над волнами, срывая с них верхушки, словно стараясь выровнять поверхность моря. Видимость составляла не более полумили. Люди на мостике крепко привязались и, подставляя лицо шторму, громко смеялись, когда в борт ударяла волна. Они любили море.

Лютке ушел от эсминца и занялся зарядкой аккумуляторных батарей. Когда они зарядились, он велел погружаться.

— Я лучше утоплю два старых ведра, чем удовлетворюсь парой вшивых посудин типа «Либерти», — сказал Лютке, когда инженер-механик сообщил ему об угрожающем психологическом настрое команды. Лодка шла в Среднюю Атлантику, туда, где проходили пути конвоев. Нервы некоторых моряков находились в плачевном состоянии.

Хуже всех чувствовали себя дизелисты. Они вскакивали от любого неожиданного звука, ругались друг с другом, истерически рыдали и совершали ошибки при выполнении простейших операций. В каком они состоянии, было видно по их глазам — сильно выпученным, со зрачками беспокойно мерцающими, словно свечи на ветру. Двух матросов, занимавших ключевые посты, пришлось вообще освободить от работы. Руки акустика дрожали так сильно, что он не мог держать карандаш, и командир сказал ему:

— Ты со своей трясучкой, может, будешь хотя бы протирать бинокли?

Но помощник механика нес такую чушь, что никто не мог его понять.

В ту ночь вышел из строя гирокомпас. Тайхман разбудил штурманского электрика, который взялся за его починку. Без гирокомпаса невозможно было определить курс; магнитный компас в центральном посту было трудно читать, к тому же он давал значительную девиацию. Без гирокомпаса нельзя было вести боевых действий.

К тому времени, когда утренняя вахта заняла свои места, гирокомпас был починен. Через 48 часов, снова ночью, рулевой в рубке доложил, что компас вышел из меридиана, вращается словно сумасшедший и не может показывать направление. Старпом, выполнявший обязанности вахтенного начальника, велел ему руководствоваться показаниями магнитного компаса в центральном посту. После этого он разбудил штурманского электрика.

Командир не спал и так пропесочил электрика, что у того стали дрожать руки, и он не смог заняться такой тонкой работой, как ремонт компаса. Но он в конце концов взял себя в руки, и к полудню гирокомпас снова заработал.

Шофер был матросом, чей боевой пост находился в центральном посту. Это был тихий, вежливый, ничем не примечательный юноша, за исключением, может быть, своего роста — 190 сантиметров. У него были льняные волосы, которые он носил гораздо длиннее, чем это позволялось по уставу, несмотря на то что на борту не было парикмахера, и голубые глаза. Его лицо внушало симпатию. Но на другую ночь Тайхман поймал Шофера у гирокомпаса — он что-то с ним делал — и ударил его по лицу ладонью. Шофер пролетел через весь центральный пост и с грохотом упал на пол. Несколько секунд он лежал неподвижно; потом, еще не до конца придя в себя, схватился за вентиль одной из балластных цистерн и поднялся на ноги.

И тут он сжался, словно получил второй удар, на этот раз смертельный. Он знал, что удар Тайхмана был пустяком по сравнению с тем, что ждало его теперь — перед ним стоял командир.

Ни Тайхман, ни Шофер его не видели; да и никто в центральном посту его не видел — была полночь, и никому не могло прийти в голову, что командир не спит. В центральном посту было темно; горела только подсветка штурманского стола с картами. Командир стоял у передней переборки.

Он молчал. По лицу его нельзя было догадаться, о чем он думает. Оно было холодным, как всегда, глаза смотрели холодно и отстраненно, похожие на два шара закаленной голубой стали. Если они что-то и выражали, то только обычное насмешливое презрение.

Он подошел к столу с картами, взял транспортир и отметил точку на карте. Перед тем как нарисовать кружок, он бросил через плечо, не поворачивая головы:

— Ну, Шофер, похоже, что ты споткнулся.

Не услышав ответа, командир положил линейку и, обернувшись, поглядел на матроса. Потом медленно, словно ему было противно разговаривать с Шофером, произнес:

— Если ты не споткнулся, то через 15 минут будешь мертв. Я тут же организую заседание трибунала, после чего ты встанешь на палубе, кто-нибудь из матросов выстрелит из 20-миллиметровой пушки и…

— Я споткнулся, господин капитан-лейтенант.

Командир отвернулся — Шофер для него больше не существовал. Он занялся картами. После этого гирокомпас заработал.

Проходя мимо каюты командира в кают-компанию на завтрак, Тайхман молча отдал ему честь, как делал каждое утро. И тут случилось неслыханное — командир произнес:

— Доброе утро.

Он действительно пожелал ему доброго утра. Правда, это прозвучало так, как будто Лютке прочищал горло, но, тем не менее, он это сказал — Тайхман не ослышался. Но если Лютке думал, что он станет отвечать ему, то жестоко ошибался. Тайхман продолжал молча отдавать ему честь, держа руку у козырька. Командир же говорил ему:

— Доброе утро.

Так продолжалось четыре дня, а потом наступил день рождения Лютке.

Как главный среди старшин, церемонию поздравления открыл старший квартирмейстер. Он подарил командиру настольную лампу, которую электрики сделали из подручных материалов, имевшихся на борту лодки. Командир поблагодарил, пожал руки квартирмейстеру и электрикам.

Другие старшины были представлены боцманатом, который подарил командиру букет роз. Цветы были сделаны из туалетной бумаги, выкрашенной красными и синими чернилами и желтой акварелью; стебли сделаны из проволоки, обмотанной той же туалетной бумагой, покрашенной зеленой акварелью. Лютке взял букет и неловко зажал его в руке. Он не знал, что с ним делать. Наконец, он процедил сквозь зубы: «Спасибо». Старшинам достаточно и этого.

Затем вперед вышел пожилой матрос первого класса, которого Лютке регулярно сажал на губу за невоенное поведение. Он выступал от лица рядовых. Матрос ничего не сказал. Он просто положил на стол в командирской каюте самодельную свинью на счастье. Он положил ее прямо на журнал боевых действий — секретный документ, доступ к которому имели только офицеры, лежащий открытым на столе. И оба они, командир и матрос, уставились на свинью. Лютке даже не пришло в голову закрыть журнал. Свинья чувствовала себя как дома и елозила по журналу, словно на коньках.

— Этот поросенок не знает, что надо стоять смирно…

— Мы же в море, господин капитан-лейтенант, а он еще не привык к качке.

— Пусть привыкает, если хочет плавать на моей лодке.

— Так точно, господин капитан-лейтенант.

Командир взял картофелину и вдавил все четыре спички, служившие ей ногами, поглубже. Потом он поставил свинью на стол, и она осталась стоять на месте.

— Почему у него красные глаза?

— У большинства свиней красные глаза, господин капитан-лейтенант, красновато-коричневые. А у нас на борту оказались только красные булавки.

— А, ясно.

— Теперь он стоит как надо, — сказал матрос, пораженный ловкостью командира.

— У него брюхо отвисло, но это не важно.

— О нет, господин капитан-лейтенант. Это ведь на самом деле свиноматка.

— Что? Вы хотите сказать, что у нее родятся поросята?

— Да, господин капитан-лейтенант.

— Ну что ж, будем на это надеяться. Неплохо, если наша свинья на счастье принесет нам поросят.

— Так точно, господин капитан-лейтенант.

Лютке протянул руку. Матрос никак не мог решить — можно ли ему пожать ее или нет. Он раздумывал слишком долго — командир убрал руку и кивнул. На том дело и закончилось.

Офицеры подарков не поднесли, но каждый лично поздравил командира.

Проходя в очередной раз мимо командирской каюты, Тайхман, как обычно, отдал честь и пошел дальше. На следующее утро, когда он приложил руку к козырьку, командир произнес:

— Доброе утро, Тайхман.

Тайхман слегка опешил; он остановился, вопросительно взглянул на Лютке и, когда тот отвел взгляд, произнес:

— Доброе утро, господин капитан-лейтенант.

Так оно и пошло; Тайхман был единственным человеком на лодке, к которому командир обращался по фамилии, за исключением тех случаев, когда он отдавал приказы.

Ночью кто-то кричал. Лодка шла в подводном положении, и крик казался ужасающе громким. Подводники повскакали с коек, но не знали, что делать. Несколько человек подошли к кричавшему, который тем временем успокоился. Он выпил хлорную кислоту.

Дизелисты поставили бутылку с этой кислотой на плиту в камбузе, а кок подумал, что это вода для питья. Его напоили молоком, но язык у него распух и стал похож на говяжий, и он мог только сосать. Командир дал помощнику старшего моториста пять дней ареста, поскольку на бутылке с кислотой не было этикетки.

Команда была измотана, конвоев в Средней Атлантике не оказалось, зато было много самолетов. Весь день лодка только и делала, что срочно погружалась. Один раз, когда командир решил остаться на поверхности, подводники несколько раз попали из 20-миллиметровки в летающую лодку «сандерленд», но снаряды отскакивали от ее брони, словно горошины от оконного стекла, а когда лодка улетала, хвостовой стрелок ранил двух моряков. Командир заявил, что подлодка не лучшее средство борьбы с самолетами, и велел вахтенным начальникам командовать погружение всякий раз, когда появится самолет.

Лодка крейсировала в Средней Атлантике две недели, а потом подошла к Гибралтару и торчала у входа в Средиземное море девять дней, но так и не увидела ничего, достойного атаки. На десятый день в три часа ночи старпом, Тайхман и один из легкораненых моряков стояли на вахте. Было еще темно, и вдруг их ослепил яркий свет. Он был такой белый и сильный, что они закрыли глаза и слушали, как в воздухе свистят пули и ударяют о корпус. Потом пуль не стало, но что-то с грохотом взорвалось, и взрывной волной их швырнуло на комингс мостика. Вслед за этим на них обрушился водяной вал. И снова стало темно. Все это произошло в течение десяти секунд.

Тайхман заметил, что рядом с ним нет старпома. Он попытался найти его на ощупь, но его руки хватали пустоту. Он наступил на что-то мягкое — это было тело старпома.

— Погружаемся! — услышал он крик командира внизу и ответ инженера-механика:

— Лодка к погружению готова!

— Ныряй в люк, — сказал Тайхман кормовому сигнальщику. Потом подхватил старпома под мышки, подтащил к люку и бросил вниз.

— Заполняйте цистерны! — крикнул он, закрыл люк и задраил его. Из балластных цистерн вышел воздух; Тайхман услыхал, как туда льется вода, и почувствовал, как нос лодки накренился, и она пошла вниз. Потом он услышал ужасный шум — это продувались цистерны, и неожиданно понял, что им снова повезло. Колени у него задрожали, голова закружилась, и он упал на сиденье перед перископом. Он прикрыл глаза, оставив лишь щелку, через которую был виден компас рулевого. Но цифр на нем он не видел. Тайхман смотрел на задний шов покрытой солью кожаной куртки рулевого, несколько раз пройдя вдоль него глазами вверх и вниз. Наконец, он пришел в себя.

Лодка направилась домой. Ничего другого им не оставалось. Слишком много людей вышло из строя. Желания командира ничего не значили. Он больше не сказал никому ни слова. После того как Тайхман описал ему последнюю атаку, которой они подверглись, командир послал за бланком радиограммы и написал:

«Отзываю заявление об отдаче под трибунал лейтенанта князя фон Витгенберга. Лютке».

Он дал эту радиограмму старпому на подпись.

Старпом был легко ранен в ноги — пули не задели кость. Но кроме этого, он оказался сильно контужен. Черты лица его исказились, рот перекосило на сторону, и старпом не мог его закрыть. Он не мог есть — пальцы дрожали так же сильно, как и у акустика, и ложка выпадала из рук. Когда он сидел на койке, по подбородку у него текла слюна. Он не мог самостоятельно опорожняться — двум человекам приходилось его держать. Подписать радиограмму он тоже не смог.

За два дня до прихода в порт от перитонита умер электрик. Два дня они лечили его горячими компрессами, но, видя, что это не помогает, стали чередовать холодные и теплые. Когда и это не помогло, ему дали небольшую дозу морфия, чтобы снять боль, и после этого им не оставалось ничего другого, как только увеличивать дозу, поскольку врача на борту не было.

Когда лодка пришвартовалась в Ла-Паллисе, на пирсе ее ждала толпа встречающих. Немецкие подлодки теперь редко возвращались в порт. Из десяти субмарин, вышедших в море вместе с лодкой Лютке, погибло восемь.

Встретить их пришла даже киноактриса, и притом очень хорошенькая. У нее хватило такта помалкивать. Командир не взял букет цветов, который она ему поднесла, тогда она прошла на палубу и стала раздавать цветы морякам. На всех не хватило, но все равно это было очень трогательно. Потом на борт поднялся военный корреспондент — на его груди красовались Железные кресты и знаки отличия подводника, да и вел он себя соответственно. Он мог не сомневаться, что министр пропаганды не пропустит его репортажи.

Тело электрика вынесли на берег. Доктор увез помощника инженера-механика и акустика. Подводники вытащили из рундуков свои слежавшиеся пожитки и, сунув их под мышки, отнесли в автобус, ожидавший у входа.

Когда экипаж покинул лодку, Тайхман вернулся на борт, чтобы забрать старпома. У койки Витгенберга стоял командир. Он посмотрел на Тайхмана как на грабителя:

— Что вы тут ищете?

— Старпома. Я хочу…

— Вы свободны. Займитесь, пожалуйста, своими делами.

«Свинья, — думал Тайхман по дороге в автобус. — Свинья». Зажигая сигарету на выходе из укрытия для подлодок, он увидел, что командир несет старпома на берег на руках.

Глава 16

— Будь как дома. Мы одни. Молли работает на оружейном заводе, старик мой умер, а я послезавтра ухожу в море.

Они поджарили на кухне картошку на масле из дорожного пайка Тайхмана. Потом спустились в подвал и взяли там несколько бутылок «Шато Ротшильд Лафит». Положив их в открытый камин в гостиной, они сходили за мягкими креслами. Хейне достал рюмки, а потом спустился в сад, чтобы убедиться, что сквозь занавески не пробивается свет.

Тайхману не понравилась гостиная. Она была заставлена шкафами с книгами и гипсовыми бюстами. Впрочем, может быть, они были сделаны и из мрамора, но он не дотрагивался до них и не мог сказать точно. Здесь были бюсты Зевса Отриколийского и Сократа; других он не знал. Над камином висели две скрещенные сабли. Под ними располагалась фотография студента; слева от сабель висел портрет Бисмарка, а справа — старого кайзера Вильгельма.

Они прикончили одну бутылку и наполовину опустошили другую, когда Хейне, наконец, заговорил о том, что его мучило:

— Ты — единственный человек, с кем я могу поговорить. Ведь ты конечно же пришел сюда не для того, чтобы обсуждать вопросы подводной войны.

Что касается подводной войны, то они сразу же пришли к единому мнению, что продолжать ее абсолютно бессмысленно и что строящиеся сейчас субмарины все равно не спасут Германию от гибели.

— И… Ну, в общем, прошлой осенью забрали моего отца. Я не хотел писать тебе об этом, поскольку все письма читает цензура, и ни тебе, ни мне, ни моему отцу не стало бы лучше от того, что я сообщил бы тебе. А тебе переписка с сыном предателя и прочая только повредила бы, и…

— Все равно, я хотел бы…

— Я знаю. Но зачем портить тебе карьеру, когда ты все равно ничем не можешь помочь? Не возражай, я знаю, о чем говорю. Ты бы и вправду ничего не смог сделать. Впрочем, они не отличаются особой последовательностью. Они не возражают, чтобы сын преступника — да, для них мой отец — настоящий преступник — служил на подводной лодке. И все-таки я был прав — о таких вещах лучше никому не рассказывать, скрывать их как можно дольше.

Произнеся последние слова, Хейне быстро опрокинул свою рюмку, потом снова наполнил ее и откинулся на спинку кресла. Его потертая кожа пахла лавандой, и этот запах хорошо сочетался с густым рубиновым вином, которое они пили в тишине.

— Я не был близок с моим стариком, ты это знаешь. Но видишь ли, когда они сажают в лагерь прачек, которые критикуют Верховное командование или правительство и создают пораженческие настроения, я не возражаю, даже если эта критика и справедлива. Поскольку есть люди, в чьих устах даже правда становится ложью…

— Но согласись, что правительство, которое боится недовольства прачек…

— Ну хорошо, хорошо. Не будем о прачках. Я хочу сказать, что, в отличие от них, мой отец, как профессор истории, имел право, — по крайней мере, он думал, что имел, — высказать свое мнение. И он его высказал. Реакция властей оказалась известной, ничего нового они не изобрели. Не думай, что я хочу кого-то оправдать — у меня и в мыслях этого нет. Меня не интересует политика, ход войны, гестапо и тому подобные вещи — когда-то я ими интересовался, но теперь все это мне совершенно безразлично. Меня интересует теперь только человеческий аспект. Когда-то ты считал меня циником. Ты был абсолютно прав. Циником меня сделали соотечественники. Это правда. Циниками ведь не рождаются. Наша жизнь напоминает мне плохую пьесу. Не трагедию. В ней нет ничего великого; ничего, кроме глупости и слабости. Поверь мне, зло в этот мир приносит глупость, и если наша планета превратилась в свинарник, то виной тому — глупость ее обитателей, вернее, подавляющего их большинства.

— Я с тобой не согласен.

— Да, я это знаю. Я тоже когда-то был желторотым юнцом и верил во все эти глупости — национальный миф, глубину исконно немецкой души, и все такое прочее. Я даже рассуждал о дрожжах для теста. Знаешь, к чему это приводит? К умственной лени.

— Эта песня мне знакома.

— Отлично. Твое здоровье. Когда на немцев обрушиваются несчастья, причиной этого всегда является то, что их эмоции в очередной раз возобладали над разумом. Когда они подчиняются разуму, их нельзя победить. Когда же они начинают ублажать свои чувства, то любой идиот может обвести их вокруг пальца. Но я хотел поговорить с тобой не об этом. После первого похода мне дали две недели отпуска. Я отправился в город поразвлечься; заглянул к Доре, а на обратном пути оказался возле церкви, где проходил обряд конфирмации. Я зашел. Наверное, это было что-то вроде шутки, но, тем не менее, я вошел. Иногда мне нравится послушать орган. Пастор Дибольт читал проповедь. Я прислушался к ней — ведь если хочешь послушать музыку, надо выстоять службу. В этой церкви очень хороший орган, а из-за этих воздушных налетов никогда нельзя сказать, сколько времени он еще просуществует.

Спустя несколько дней к нам заходит Дибольт и начинает прощупывать меня на предмет отношения к религии и прочему. С его точки зрения, фюрер — это самый настоящий Антихрист; по крайней мере, он так думает сейчас; раньше у него было другое мнение на этот счет. Я защищал фюрера, хотя и сам от него не в восторге, поверь мне. Почему? Наверное, для того, чтобы показать моему отцу и Дибольту, что имею собственное мнение. Во время нашего спора отец принес большую пачку рукописей, которые он назвал своим сведением счетов с современным режимом; да, именно так он их и назвал, я думаю. Об этих рукописях знали всего несколько его друзей, в том числе и пастор Дибольт. Отец сказал, что в будущем окажется достойно прочтения только то, что в наше время было написано за закрытыми дверями. Я возразил: «Мертвые не смогут прочитать твою книгу; так что ты просто теряешь время».

На что отец ответил: «Преступно заставлять людей умирать во имя лжи. Тот, кто делает это, служит дьяволу. Наш фюрер — монументальный злодей».

«Большой злодей не так уж плох, — сказал я. — Предпочитаю больших дьяволов маленьким. В любой крупной форме есть что-то вызывающее восхищение».

Отец страшно разволновался, услышав эти слова.

«Все это красивые фразы. Ты говоришь, что предпочел бы большого дьявола маленькому. Ты предпочел бы крупного мошенника мелкому. Представь себе — в твою комнату врывается грабитель и уносит все твои деньги, всю одежду, все то, чем ты дорожишь. Ты что, предпочтешь его грабителю, который заберет у тебя всего десять марок? Твой большой дьявол, которым ты так восхищаешься, вломился к тебе в дом и лишил тебя всего — сердца, совести, разума, твоего понимания добра. Он украл у тебя все, чем ты владел, и это тебя восхищает? Грабеж такого масштаба раньше считался совершенно немыслимым. Многие люди даже не понимают, что их ограбили, поскольку не имеют больше того, что можно было бы у них взять; они совершенно опустошены. Большой дьявол воспользовался этим и дал им взамен нечто другое — яд. Он опоил их ядом, и теперь они думают, что у них есть за что умирать — если уж пришла пора умирать. Но у тебя, Рейнгольд, у тебя-то здесь есть кое-что, — он указал на мое сердце, — так что не позволяй им лишать тебя этого. Не позволяй им обманывать себя, и не позволяй себе поддаваться настроению одурманенных масс».

Ну, и так далее, все в таком же духе. Ты знаешь, когда говорят с таким пафосом, я не могу не смеяться. Кроме того, он ломился в открытую дверь. Я никогда не был верующим — ни в хорошем, ни в плохом смысле, — и уж тем более, когда дело касается политики.

Тут заговорил Дибольт:

«Все это последствия того, что молодежь держат подальше от церкви, что ее намеренно лишают возможности познать истину. Со времени конфирмации, Рейнгольд, ты ни разу не был в церкви, хотя твой отец и я постоянно требовали, чтобы ты ходил туда. С тобой даже нельзя говорить о Боге. Но Царство Божие — не этот мир. Ты так глубоко погряз в трясине, в мирской суете, ты так сильно осквернил свою душу, что тебе нечего делать в церкви, даже если бы ты и хотел вернуться в ее лоно. Ты так погряз в грехе, что любое слово, произнесенное пастором, заставит тебя пылать от стыда. Ты должен опускать глаза, проходя мимо церкви, и затыкать уши, услыхав псалом и…»

— О боже, — перебил его Тайхман. — Достаточно.

— Нет, самое интересное я тебе еще не рассказал: «Вот почему ты боишься ходить в церковь, — продолжал Дибольт. — Но я скажу тебе: придет день, когда ты будешь лежать в пыли перед Божьим алтарем и умолять о милосердии. Придет день, когда тебя призовут к ответу за твои дела, за дела сегодняшние, когда кажется, что Антихрист торжествует. Я говорю, кажется. Ибо придет день, когда все созданное человеческими руками превратится в прах. Когда в звуках труб и барабанов появится Господь Бог. И он начнет сотрясать стены ваших сердец; он возьмет их штурмом, и вы будете стоять, беспомощные перед ним, победителем, и будете умолять его о пощаде. Да-да, вы будете умолять о пощаде. И ты тоже, Рейнгольд. Да, сейчас ты не желаешь повиноваться Всемогущему, сейчас твое сердце похоже на крепость. Но тебя не спасут ее стены. Когда Господь Бог возьмет их штурмом, тогда дрогнет сердце даже у самого упрямого — дрогнет и раскроется перед ним». Ну, тут я его перебил. Надо было сбить с него спесь. «Вы когда-нибудь были солдатом, господин Дибольт?» — «Я? Никогда. Не убий — сказано в Писании».

«Я спрашиваю потому, что для священника вы слишком хорошо знаете законы тактики — правда, они немного устарели, но все равно, ваши знания меня потрясли. Да, в Средние века можно было взять крепость штурмом так, как вы это описываете, и ваши предки, без сомнения, осаждали людей или брали их сердца приступом. Это можно назвать духовным насилием. Но я не думаю, что вам с вашим Богом и всем его воинством удастся одержать победу над моим поколением».

Но хватит об этом. Я хочу сказать тебе еще одну вещь. Теперь, Ганс, слушай внимательно. Я решил перейти в наступление и спросил Дибольта: «Значит, вы отрицаете режим, при котором мы сейчас живем?» — «Да». — «Его философию? Его идеи?» — «Да». — «Его цели?» — «Это преступные цели». — «Фюрера?» — «Фюрер — воплощение Антихриста. Его философия безбожна, это философия язычника. Меня не обманешь лицемерными заявлениями, которыми он заканчивает свои речи: „Господь Бог защитит наш народ“». — «А другие священники тоже разделяют ваши взгляды?» — «Да, как и все истинные христиане». — «Значит, вы полностью разделяете точку зрения моего отца?» — «Полностью и безоговорочно». — «Я хотел сегодня снова услышать это из ваших собственных уст. Вы сказали, что я не был в церкви со дня конфирмации. Это было правдой до недавнего дня, когда я снова побывал в церкви. Я зашел туда из чистого любопытства. Мне хотелось узнать, останусь ли я столь же безразличным к религии, как и прежде. Церковь была полна; большинство из собравшихся составляли старики, женщин было больше, чем мужчин, и, сказать по правде, красавиц среди них не было — я замечал это и раньше, когда еще был ребенком. Играл орган. Собравшиеся пели: „Мы пришли помолиться…“, вы ведь знаете этот псалом?» — «Конечно». — «Я слушал чтение второй главы Откровения. Если я правильно помню, она гласит: „Не бойся того, отчего тебе придется страдать. Поверь, дьявол бросит иных из вас в тюрьму, и тебя могут подвергнуть пыткам; и ты будешь страдать десять дней. Будь верен даже под угрозой смерти, и я дам тебе корону жизни“. Вы знаете этот отрывок?» — «Да». — «После этого собравшиеся запели „Рок времен…“. Этот псалом вам тоже известен?» — «Да». — На этот раз его «да» прозвучало очень тихо, почти неслышно. Я продолжал: — «Потом я увидел, как пастор сложил руки и начал молиться: „О Боже, сегодня мы обращаемся к тебе с нашей самой горячей молитвой. Благослови и защити нашего любимого фюрера и его храбрых солдат и даруй нам победу над врагами. Аминь“. Знаете ли, кто был этим пастором?»

— Неплохо, — сказал Тайхман.

— К чести Дибольта надо сказать…

— О какой чести ты говоришь?

— Ну, назовем это так. В любом случае, он покраснел. Но не от гнева. Он зарделся от стыда.

— Подумаешь, покраснел!

— Но ведь есть люди, которые даже не краснеют. Но и это еще не все. Через несколько минут Дибольт оправился от смущения и произнес: «Все мы — простые смертные». — «И потому называем себя проповедниками», — сказал я. Тогда Дибольт произнес: «Написано: кесарю — кесарево». — «Но как же быть, если вы сами сказали, что кесарь — преступник? Вот вы называете себя протестантом. Где же ваш протест? Если бы Лютер узнал, во что так называемые протестанты превратили его учение, он бы перевернулся в гробу!» Дибольт очень расстроился: «Я пережил тяжелую внутреннюю борьбу, решая, не отказаться ли мне от кафедры. Но к чему бы это привело? Мое место занял бы другой пастор, или прихожане вообще остались бы без духовного отца. Стадо без пастуха». Казалось, Дибольт вот-вот разрыдается. Я сказал: «Нет, вам не надо уходить в отставку, вам надо протестовать, божьему человеку. Кроме того, ваше объяснение не содержит ни слова правды. А правда заключается в том, что вы и вам подобные боятся смерти. Самое смешное, что вам нужна смерть и, в особенности, страх смерти, для того чтобы держать людей в повиновении; без этого страха в церкви никто бы не ходил. Без страха смерти и того, что, по вашим рассказам, ждет человека после нее, вы бы не прожили, вы бы умерли с голоду. Вы же сами насаждаете у людей ужас перед смертью. Вы сами создали из смерти культ. И вы тоже, — это я уже обратился к отцу, — вы воспевали ее в гимнах и стихах, как нечто великое, как венец и вершину существования; это вы, религиозные люди, создали культ смерти и назвали ее глубиной души — стремление к смерти, погружение в себя, отречение от мира и так далее. Но ведь Гитлеру только это и надо. Он бросал свои семена в подготовленную почву. А теперь вы сами боитесь. Но не того, что лишитесь своего призвания, семьи и прихожан — нет, вы боитесь, что у вас отнимут жизнь, которую вы так презираете. Вот чего вы боитесь. — Я показал на скрещенные сабли. — Когда вы полны сил, вы изображаете из себя храбрецов с помощью всех этих трескучих фраз. Вы хвастаетесь, вы разглагольствуете о чести, свободе, мужском достоинстве, отечестве; вы пьете пиво, чтобы набраться мужества. Вы цитируете древних поэтов: „Dulce et decorum est pro patria mori“.[30] Помните? Вы кокетничаете со смертью. А теперь? Очевидно, вам уже не кажется приятным и почетным умереть за свою страну. Или за правду. Вы так боитесь смерти, что у вас нет мужества умереть даже за своего Бога». Тут Дибольт вскочил: «Это не так. Я не боюсь смерти. Я в любое время готов предстать перед Богом, если он призовет меня». — «А перед гестапо?» — «Да, и перед гестапо тоже».

Некоторое время разговор продолжался в том же духе. Я назвал Дибольта христианским мучеником из гостиной. «С христианами вечно одна и та же история, — сказал я, — сами они никогда не делают того, чему учат других. Кроме того, что можно сказать о церкви, которая учит — не убий, — а сама имеет воюющих епископов и армейских капелланов и к тому же благословляет солдат на битву? Что можно сказать о церкви, которая молится Богу, чтобы тот даровал победу над врагом? Шлемы долой, будем молиться!» — «Ты прав. Но по мне, все это очень грустно. Не вижу причин для смеха».

Чтобы сменить тему разговора, мой отец заговорил о политике. Он сказал, что власть изначально есть зло, поскольку ею всегда злоупотребляют. На это я ответил, что Бог сам нас этому учит. Более сильное дерево закрывает своей кроной слабое и лишает его солнечного света; слабый всегда погибает. То же самое и у животных — сильный поедает слабого. Таков Мир, сотворенный Богом, который вы, любители природы, так любите восхвалять. Вы взбираетесь на вершину горы, чтобы вкусить дыхание Божие, и не замечаете того, что лишаете при этом жизни червяка, оказавшегося у вас на пути. Вы славите Господа, создавшего все живое, и одновременно убиваете то, что он создал. Убийство, похоже, богоугодное дело. Я не вижу, чему тут можно поклоняться и что любить. И если вы скажете, что сила словно магнит притягивает слабых, а сильные способны противостоять этому притяжению, то я спрошу вас: кто должен сделать нас, молодых, сильными? Мы, очевидно, ответите вы. Ну хорошо, а сами-то вы сильные? Вот вы сидите тут и философствуете, мараете бумагу, пишете трактаты, которые никто не читает, и обсуждаете различные проблемы, в то время как другие люди убивают и погибают сами. Вы, словно испуганные животные в грозу, съежились от страха и забились в свои норы. Да вы должны снять шляпу перед самым юным солдатиком на фронте. Он рискует своей жизнью за то, что кажется ему правильным, ибо вы не смогли объяснить ему, в чем заключается истина. А вы чем рискуете? О человеке судят не по его идеям, знаниям и убеждениям, а по тому, ради чего он готов пожертвовать жизнью. Разве мое поколение виновато, что его заставили приносить жертвы идолу? Кто создал этого идола? Ну, в общем, примерно это я им и высказал. Ты можешь сказать, что я говорил это из чувства противоречия, но мне стало легче, и это мое единственное оправдание.

— А я и не знал, что ты такой ярый противник режима.

— Никогда об этом не говорил, но я и вправду его противник. Я думаю, мы еще слишком молоды, чтобы иметь свое мнение по политическим вопросам, мы все слишком молоды. Иногда думаю, что был бы противником любого правительства, любого режима, не важно, кто там был бы у власти. Но теперь я хочу рассказать тебе как можно короче о том, что последовало за этим разговором. Мои слова, должно быть, запали отцу в душу. Так что я, по всей видимости, стал непрямым виновником его смерти. Через два дня один студент моего отца сообщил мне, что он прочитал им лекцию о своей концепции власти и высказался в ней весьма откровенно. Я не придал этому особого значения, но, вернувшись вечером домой, узнал, что отца забрали. Я надел форму и пошел в местное отделение гестапо. С отцом я не увиделся. Мне сказали, что его уже увезли и что меня будут держать в курсе событий. Они обращались со мной очень вежливо — из-за моих медалей, очевидно. Потом меня спросили, могу ли я задержаться ненадолго, для очной ставки — они скоренько проведут ее, и все. Они были правы, задержался я ненадолго. Ввели человека — я даже не взглянул на него — и спросили, знаю ли я этого господина. Я сказал да, но только внешне. Они спросили, часто ли он навещал моего отца. Я сказал, что не знаю — я был на фронте.

— Вы часто посещали дом профессора Хейне? — спросил его гестаповец.

— Нет, совсем редко. Я навещал его, как пастор навещает своего прихожанина. Совсем редко. Это были чисто официальные визиты.

— А что вы делали во время этих официальных визитов?

— Я занимаюсь исключительно духовными вопросами. Утешаю людей в их горе, если в семье, к примеру, кто-то умер; соболезную им, убеждаю их быть стойкими и мужественными. Я делаю все возможное, чтобы улучшить нравы моих прихожан. Я…

— Отлично, борец за нравственность, продолжай в том же духе, — перебил его гестаповец.

Этого человека выпустили на свободу.

— Хайль Гитлер, господин комиссар, — произнес он.

— Хайль, Гитлер, господин пастор, — ответил гестаповец.

Минут пятнадцать я шел за ним. Я ничего ему не делал, но он шел все быстрее и быстрее. Я его и пальцем не коснулся, а он вдруг взял и побежал. На следующий день я получил приказ отправляться в школу подводников в Пиллау. Я отправил отцу два письма, но мне не разрешили ничего ему послать. В марте командование Белсена сообщило мне, что отец скоропостижно скончался; если я хочу забрать его тело, то пересылка будет стоить столько-то марок, деньги надо перечислить на почтовый счет такой-то; тело будет отдано только по предъявлении квитанции. Хайль Гитлер. Вот так все и закончилось. Впечатляет, правда?

Хейне включил радио. Когда приемник нагрелся, они услышали окончание выпуска новостей и повторение сводки о положении на фронтах. До них донеслись слова — «героический», «исключительное мужество», «героически пожертвовал жизнью», и они подумали: «Кому все это нужно?» Потом фанфары проиграли первые такты гимна «Будь всегда верен и смел». Это были позывные радиостанции «Германия». После этого страстный женский голос зачитал приветственные письма простых людей мальчикам, воюющим на фронтах. Прозвучало несколько легких фортепьянных пьесок, а потом включили танцевальную музыку.

— У нас в семье не только отец попал в концлагерь. Все родственники моей матери оказались там.

— А они-то за что?

— Да ни за что, просто за то, что жили в Германии. Они были евреями, вот и все, вернее, наполовину евреями. Ты знаешь, я ведь на четверть еврей, а может, и того меньше. Я знаю одно — если я женюсь не на еврейке, то в жилах моих детей будет течь всего шестнадцатая часть еврейской крови, и им разрешат жить в нашей стране. Не думаю, что с таким процентом еврейской крови им грозит смерть.

— Где сейчас родственники твоей матери?

— Там же, где и отец.

— Быть этого не может!

— Еще как может.

— Но ведь нельзя же убивать людей только за то, что их родители были евреями.

— Очень даже можно, как видишь.

— Наверное, они все-таки в чем-то провинились перед властью.

— Я тоже сначала отказывался верить, но потом пришлось. Наливай. Допьем эту, откроем еще. Хорошее вино, правда?

Хейне открыл еще одну бутылку и наполнил рюмки. Вино было превосходным. Они пили его маленькими глотками, задерживая на языке, прежде чем проглотить. В нем чувствовался вкус меда, теплого солнца и земли и легкий привкус железа. Вино было таким хорошим, что они забыли о сигаретах.

— Я не могу в это поверить, Герд. Не могу…

— Это правда, говорю тебе! — воскликнул Хейне.

Он бегал по комнате, словно искал окно, поднимая пыль, осевшую на книгах и бюстах. Низкий женский голос на радио запел: «Не плачь о любви…»

— Прости, но это выводит меня из себя. Никто не верит, что моих родственников взяли ни за что, и это самое худшее. Меня это просто бесит. Понимаешь? — спросил Хейне, садясь на свое кресло.

— Да, понимаю.

— Представь себе, если бы я рассказал об этом Вегенеру. Он заявил бы, что я пьян. Или моему дорогому дядюшке, генералу. Он бы сказал: «Запрещаю тебе придумывать всякие ужасы». Или…

— Как ты думаешь, высшие чины армии — генералы, маршалы и другие шишки — знают об этом?

— Нет, думаю, что не знают. Впрочем, командующий ВВС наверняка в курсе. Но я убежден, что командующий флотом не имеет об этом ни малейшего понятия. И в это никто не поверит, когда война будет проиграна…

— Ты уверен, что мы ее проиграем?

— Не прикидывайся дурачком. В любом случае, никто не поверит, что мы ничего не знали о том, что наше правительство отправляло безвинных людей в лагеря.

Певица сообщила своей невидимой аудитории, что не любит оставаться ночью одна, и тут завыла сирена воздушной тревоги. Тайхман закурил сигару. У нее оторвался кусочек, он плюнул на него, чтобы приклеить, но, тем не менее, она зажглась.

— После войны мы сведем счеты с этими негодяями, можешь быть уверен, — сказал он.

— Мы?

— Да, мы. Все мы, фронтовики — армейские, моряки и летчики, — объединимся, и я могу тебе обещать, что даже боевые части СС к нам присоединятся. И тогда бандитам Гиммлера придет конец. Неужели ты думаешь, что немецкие солдаты, не говоря уж о профессиональных офицерах, будут рисковать на фронте жизнью ради того, чтобы господин Гиммлер убивал дома невинных людей?

— После войны никого из нас не будет в живых. Или мы будем копать канавы для союзников.

— Да, если мы будем воевать на подлодках, то нас точно не будет в живых, но…

— В войну вступила Америка. Это означает, что теперь союзники задавят нас численностью. На море и в воздухе они уже превосходят нас в двадцать раз. Мы не можем воевать в таких условиях. Мы можем только умереть.

— И ты думаешь, все эти шишки наверху знают об этом?

Радио заиграло польку «Триш-траш». Потом певец с голосом евнуха запел: «Тебе с женщинами везет…» Тайхману показалось, что Хейне слушает песню, но он вдруг выкрикнул:

— Да, они знают об этом. Если, конечно, они не идиоты!

— Ты все видишь в черном свете.

— Погоди минутку. Как ты собираешься завоевать Россию? Как ты собираешься завоевать Англию и Америку? Ты можешь мне это сказать? Это они нас завоюют. И наши генералы прекрасно это знают. Но они будут продолжать воевать.

— Союзники говорят о безоговорочной капитуляции.

— А ты на что надеялся? Ты думаешь, для Германии будет лучше закончить войну, положив все ее население? Хорош же такой патриотизм! Нет, наши генералы отлично знают, чем закончится для нас война, и, тем не менее, собираются воевать до последнего снаряда. И знаешь почему? Потому что они хорошие солдаты. И после войны…

— Ты думаешь, что после войны они останутся в живых?

— Высшие чины, как правило, не погибают в бою — у них гораздо больше шансов выжить, чем у простых солдат. И это для них очень важно, особенно если они проиграют войну, — они сядут писать мемуары. И в них расскажут нам, какие они были умные, как талантливо командовали войсками. Они расскажут нам, что, если бы те меры, которые они якобы предлагали, были приняты вовремя, война была бы выиграна. Но меры приняты не были, и в этом виноват, конечно, некий ефрейтор; тот самый ефрейтор, перед которым они стояли вытянувшись в струнку и орали «Хайль, мой фюрер!», когда он снисходил до того, чтобы дать им орден или маршальский жезл.

И в своих мемуарах они будут рассуждать о стратегии и тактике. И конечно же напишут, что во всех начинаниях ими руководила любовь к родине, и больше ничего. Но они не напишут ни единого слова о том, что они делали, или, наоборот, не делали во время расправы с Ремом, когда ефрейтор показал свое истинное лицо — лицо массового убийцы. Я думаю, все они в это время были в отпуске. И они ни единым словом не обмолвятся о том, как в 1938 году стояли и наблюдали, как головорезы из СС гнали по улицам еврейских женщин, детей и стариков, оскорбляя и осыпая их ударами. Я тебя спрашиваю, Ганс, — разве так должны вести себя немцы? С каких это пор немцы стали нападать на беззащитных людей и сжигать их храмы? С каких?

Хейне закурил. Ему пришлось несколько раз чиркнуть спичкой о коробок, прежде чем она зажглась; потом он глубоко затянулся, выдохнул дым через нос и положил сигарету в пепельницу.

— Я всегда думал, что офицерский корпус должен задавать тон всем остальным — и где же были немецкие офицеры в ту ноябрьскую ночь 1938 года, когда сжигали синагоги? — Хейне снова затянулся. — Я ждал, что они возмутятся. И моя мать тоже ждала. На следующее утро она покончила жизнь самоубийством.

По радио сообщили о приближении вражеских самолетов. Диктор объявил, что над Северной Францией обнаружен огромный флот бомбардировщиков, летящих в сторону Германии.

Хейне раздавил сигарету.

— Не хочу играть роль предсказателя, но могу сказать тебе одну вещь: мы заплатим за ту ночь такую цену, какую еще ни разу не платили за всю нашу историю.

— Тогда за что же мы воюем?

— Я тебе скажу. Мы воюем ради того, чтобы кучка людей могла еще немного продержаться у власти и командовать нами…

— Ты не прав, Герд. Ты не справедлив. Но я тебя понимаю — у тебя есть на это право. Но ты забываешь, что у нас есть и такие офицеры, которые воспринимают свою профессию как идеал. И они не будут стоять и смотреть, как немецкий народ ведут на бойню…

— Ты забываешь, что офицеры — это специалисты, упрямые специалисты с узким кругозором. Да, они хорошо знают свое дело. Именно поэтому союзникам потребуется время, чтобы разгромить нас. Но то, что находится за пределами профессии, их нисколько не интересует, а если и интересует, то мимоходом — все эти события вроде путча Рема, поджога синагог, заговора Фриша. Они тебе скажут: «Мы евреев не убивали». Это типичный немецкий аргумент. В Германии, когда горят дома булочников, мясники стоят и смотрят, и наоборот. А руководители промышленности скажут: «Мы войны не хотели». Нет, они не хотели, они только финансировали ее и сделали на ней хорошие деньги. А пасторы скажут: «Мы не хотели Гитлера». А теперь я спрошу тебя: кто его вообще хотел? Можешь ли ты сказать мне, что сделали эти люди, чтобы не допустить его к власти? Сегодня концлагеря переполнены. Я не знаю, сколько священников в Германии, но могу поспорить, что в лагерях их не наберется и пяти процентов. А что можно сказать о пехотном соединении, в котором только пять процентов солдат готовы умереть во имя победы?

Снаружи завыла сирена воздушной тревоги. По радио для разнообразия заиграли марш.

Тайхман чувствовал себя раздавленным. Слова Хейне засели у него в мозгу, словно наконечники стрел. Они вонзились в мозг быстро и без промаха. Он оказался совершенно беззащитным перед ними и не знал, как теперь от них избавиться. Засели они прочно. «Хейне прав и не прав, — думал Тайхман. — Все не так просто, как ему кажется; в мире нет чистых черных и белых красок, есть только разные оттенки серого».

— Вот такие мы люди, немцы, Ганс. У нас есть выдающиеся религиозные деятели и блестящие философы; у нас есть талантливые музыканты и солдаты; у нас есть оборотистые банкиры и замечательные сутенеры; словом, у нас есть все — кроме человеческих существ. Ну, вот они и прилетели.

— Да, все это очень типично для немцев.

Они услышали глубокое непрерывное гудение над головой. Выключили радио и слушали в молчании. Для них это было чем-то вроде природного явления, проявления высшей силы. Тявканье зениток показалось им абсурдным, вроде стрельбы из пистолета по луне. Гул не прекращался.

Они не стали убирать бутылки и поднялись на второй этаж в комнату Хейне. В лучах прожекторов падающие бомбы напоминали жемчужины. Небо над головой было кроваво-красного цвета.

Они стояли у окна, вдыхая едкий запах дыма, разносимого ветром, и слушали грохот разрывающихся бомб. Вдруг высоко в небо взметнулся столб пламени, словно кто-то подавал сигнал гигантским прожектором.

Позже, когда они включили фонограф, небо стало желтым, как сера. Самолеты улетели. Город полыхал в огне; воздух, врывавшийся в комнату, обжигал глаза. От него перехватывало дыхание. Но они не закрывали окон и продолжали слушать музыку.

Занимался рассвет. В комнате стало так светло, что Тайхман хорошо видел Хейне. Он неподвижно сидел в кресле, опустив голову. Лицо его выглядело осунувшимся. Тайхман подумал о вежливом маленьком профессоре и матери Хейне, принявшей яд, и о ее семье, погибшей в газовой камере, и испытал острое чувство стыда перед младшим лейтенантом Хейне, который через несколько часов уйдет в поход на подлодке. Неожиданно его пронзила мысль о том, как жестока эта война — даже в самый разгар боев она не казалась ему такой жестокой.

Женский голос на пластинке пел: «Теперь ты справился с тоской…», и Тайхман с удовольствием слушал этот голос. Но когда Хейне встал, чтобы перевернуть пластинку, ощущение ужаса вернулось; музыка отвлекла от тяжелых мыслей ненадолго. Тайхман не знал, хорошо это или плохо. Осталась всего одна пластинка, и «Реквием» закончится.

— То, что мы сейчас делаем, — заметил Хейне, — тоже типично для немцев.

— Что ты хочешь этим сказать? Мы ведь ничего не делаем.

— Вот то-то и оно, — засмеялся Хейне.

— Ты — зануда и софист. Я хочу сказать тебе одно: я буду продолжать воевать так же, как и раньше. И все эти слова о том, что мы проиграем войну, — полная чушь, это все, что я…

— Бедный маленький мальчик. Я сломал твою игрушку.

— Да, сломал, скотина. Раз и навсегда, и можешь теперь убираться в жопу, — огрызнулся Тайхман, стараясь показать, что рассержен. Но ему это плохо удалось, и тут он вспомнил об отце Хейне. — Но что касается твоего отца, Герд…

— Заткнись и спой лучше «Стража на Рейне».

— Сам заткнись! — заорал Тайхман. На этот раз он действительно рассердился. — Кто дал тебе право так со мной разговаривать?

— Но что же мне делать?

Они отмечали отъезд Хейне у Доры. Сразу же после обеда принялись пить. Несмотря на все старания Доры, обед был совсем не таким, как раньше. Они вскоре напились и понесли всякую чепуху. Ближе к вечеру Хейне бросил в лицо Тайхману безо всякого повода с его стороны:

— У тебя нет мозгов — одни кости да мышцы. Поэтому-то ты такой скандалист. Ты всего добиваешься своими кулаками. Ты пытаешься использовать те крохи мозгов, что дал тебе Господь, но их явно не хватает, и ты пускаешь в ход кулаки. Это все, что у тебя есть. Так что хвастаться особо нечем.

— А я и не хвастаюсь.

— Ты похож на Эмиля, только Эмиль был наивнее и скромнее тебя. Он плохо разбирался в жизни, ты — получше; да, иногда ты хорошо понимаешь, что к чему, но последствий предвидеть не способен. Достаточно хорошей свиной отбивной и бутылки вина, чтобы твои мозги отключились. И в этом твоя сила, если хочешь. Многого тебе не нужно. Женщины, конечно…

— Тебе, разумеется, они не нужны?

— Я принимаю их как необходимое зло — то, в чем время от времени испытываешь потребность. Но ты сделал культ из…

— Хватит. Заткнись…

— Ты живешь, развлекаясь. Ничего другого тебе не нужно. Ты — бык. Грубый, полный жизненной силы. И все.

— Это уже кое-что.

— А вкус у тебя, как у…

— Хватит, говорю…

— Нет, я еще не все сказал. Ты — придурок, ты…

— Герд! — заорала Дора.

— Да-да, придурок. И наслаждаешься жизнью, правда?

И прежде чем Тайхман смог ответить, Хейне дважды ударил его по лицу.

— Герд, угомонись, ради бога! — кричала Дора. — Он ведь сделает из тебя котлету.

— Не встревай, — урезонил ее Тайхман. — Ты ничего не понимаешь.

— Но ты, ты… — прокричал Хейне и упал на свой стул.

Тайхман вел себя так, как будто ничего не произошло.

Чуть позже Хейне исчез. Тайхман решил, что ему стало плохо, и пошел его разыскивать. Одна из девушек Доры сказала, что он отправился домой. Тайхман ушел от Доры после полуночи.

Он добирался до Бланкенезе целых два часа. Дверь была закрыта, и это ему не понравилось; это означало, что Хейне еще не вернулся. Отперев дверь, он стал на ощупь искать свечу, которую они оставили в коридоре, — после вчерашнего налета в городе не было электричества. Но он не мог найти свечу. «Нет, — уверял он себя, — я не пьян, свеча куда-то пропала». Он пробрался в темноте в комнату Герда. Открыв дверь, увидел огарок свечки, догоравшей на полу посреди комнаты. «Герд здесь, — подумал Тайхман, — он, наверное, так напился, что забыл загасить свечу». Он вышел из комнаты и закрыл за собой дверь. От дуновения ветерка свеча погасла, но он успел увидеть Герда, который висел у стены напротив двери, там, где раньше была прибита книжная полка.

Он зажег спичку. Хейне повесился на ремне от меча. Он продел один конец ремня в пряжку; потом прожег в нем дырку и повесил его на гвоздь, сняв со стены книжную полку. Ремень был сделан из хорошей довоенной кожи; дырка даже не растянулась после того, как Хейне, встав на полку, просунул голову в петлю и отбросил полку ногой.

На похороны пришли только Тайхман, Дора и три девушки из ее заведения. Священника не было, поскольку Хейне совершил самоубийство; по той же причине не явился и генерал. Дора очень расстроилась, что не было пастора.

Дом Хейне был конфискован. Тайхман упаковал личные вещи Герла, среди которых преобладали книги. Здесь были творения Шопенгауэра, Достоевского, Паскаля, Ницше, Гоголя, Кьеркегора, Бодлера. Ни одной из них он не читал, да и слыхал лишь о некоторых. Он тщательно упаковал их и отослал генералу в Ниенштедтен. Себе он оставил только пряжку от ремня, на котором повесился Герд. На ней было написано: «С нами Бог». Он положил ее в карман брюк. Потом сел на поезд и уехал в Готенхафен, где должен был пройти курс в школе подводников.

Глава 17

Субмарина Лютке вышла в свое последнее плавание.

Командир обратился к командованию и получил Тайхмана в качестве первого лейтенанта. Петерсен стал старпомом. Он по-прежнему говорил тихим голосом из-за осколка в горле. Но, разговаривая с командиром, напрягался так, что его голос скрежетал, как рашпиль. Инженером-механиком остался Ланген. Его взъерошенные волосы стали совсем седыми, и это сделало его внешность более привлекательной, ибо в ней появилось достоинство. Его прическа отвлекала внимание от некрасивого лица. В остальном он оставался самим собой. Из всех, кто сломался в последнем походе, в строй вернулся только один радист. Он пропустил один поход, но теперь снова был в строю. Помощник механика попал в сумасшедший дом. Витгенберг погиб; подробностей никто не знал.

Пока Тайхман учился в школе для подводников, лодка Лютке совершила восьмидесятидневный поход в Северную Атлантику. Она подверглась сорока двум атакам с воздуха, прорывалась сквозь туман, лед и зимние штормы ураганной силы. И все еще оставалась на плаву.

Тайхман стоял на мостике, когда лодка тихо выходила из укрытия для подлодок на электромоторах, работающих в треть мощности. Выйдя из внутренней акватории, она сделала разворот. Шел дождь, дул порывистый ветер, и пустой пирс выглядел так, будто его чисто вымыли. Из-за частых авианалетов за пределами укрытия никого не было. Он вдруг почувствовал всю абсурдность такой войны. Из каждых пяти субмарин домой не возвращались три или четыре, не потопив при этом ни единого вражеского корабля. А те, что возвращались, сразу же вновь выходили в поход. Лодка Лютке шла в сопровождении двух других; офицеры на прощание помахали друг другу, надеясь, что и на этот раз не вернется кто-нибудь другой. Такое нечеловеческое упрямство породило в душе Тайхмана горькое чувство. Это не было страхом смерти, которому, впрочем, подвержены все, — это было осознание бессмысленности такой гибели. «Нет ни одной страны в мире, — думал Тайхман, стоя под дождем, — где люди так покорно шли бы на смерть, называя это мужеством». Пропагандисты в Берлине хвастались, что боевой дух подводников не сломлен. И это было правдой. Но Тайхман начал задумываться, кому все это нужно? Ему вдруг в голову пришла мысль, что это извращенное понятие о мужестве. А если все это просто глупость? Или ложная гордость?

Бискайский залив встретил их неласково. На лодку обрушились волны высотой с гору, зеленые и черные, сверкавшие белыми барашками на гребнях. На мгновение волны выпускали стальную трубу из своих объятий, но только для того, чтобы вновь схватить ее, встряхнуть, растоптать и смыть с мостика четырех сигнальщиков. Благодаря погоде самолетов не было, а любой противолодочный корабль, который мог бы патрулировать эти воды, считал бы за счастье, что сумел остаться на плаву.

Радиопеленгаторная установка вышла из строя, и Больц, радист — тот, который постоянно носил с собой Библию, — упал за борт, пытаясь ее починить. Одна из торпед стала перекатываться по отсеку и поломала руки матросу первого класса Бренку. И прежде чем подлодка успела погрузиться, чтобы ему смогли наложить шины, — Лютке на старости лет стал мягкосердечным, — мотористы доложили, что левый дизель вышел из строя.

На глубине 25 морских саженей шторм не ощущался. Здесь царили тишина и покой, и можно было спокойно заняться руками Бренка, пока мотористы ремонтировали дизель. Они разбирали его на части и ругались, потому что не могли договориться, как надо его чинить, а моряки, накладывавшие Бренку шины под руководством радиста, который и пальцем не пошевелил, чтобы помочь им, спорили о том, как это лучше сделать, чтобы бедняга не сошел с ума от боли. Каждый пытался показать свое умение вправлять сломанные кости, поскольку это был перелом со смещением. Они осторожно прикасались к его руке, но Бренк тут же издавал дикий вопль, и они спрашивали: «Что, больно? Потерпи, это недолго». Затем пробовал следующий. Сам же радист держался от этого как можно дальше и отпускал комментарии по случаю каждой неудачи: «Неправильно. Кости срастутся криво. Их придется снова ломать».

Когда командир был уже сыт по горло воплями Бренка, он подошел к радисту и дал ему такую затрещину, что тот чуть было не отрубился. Наконец за дело взялись Петерсен и Тайхман и зафиксировали кости Бренка с помощью двух досок от картофельного ящика.

Прошло два часа. Левый двигатель был разобран почти полностью. Еще через час Ланген доложил командиру, что с имеющимися на борту запчастями дизель не починить; в распределительных валах оказались трещины. Саботаж.

В припадке ярости командир совершил ошибку: он послал радиограмму и приказал рулевому развернуться и идти домой. Но, достигнув точки рандеву, не стал ждать подхода кораблей эскорта и пошел дальше один.

Субмарина ползла домой в подводном положении со скоростью два узла при девяноста оборотах винта в минуту. Некоторые члены экипажа, особенно женатые, нисколько не возражали против такого курса. Все свободные от вахты сходили в дизельный отсек взглянуть на разобранный двигатель. Мотористы без всяких просьб со стороны экипажа рассказывали о том, что произошло, показывая черными от смазки руками то туда, то сюда, чувствуя свою важность. Моряки отпускали пренебрежительные замечания по поводу мотористов, причем громче всех ругались женатые. Инженер-механик стоял рядом. В огромных руках он держал обломки распределительного вала, которые рассматривал с мрачным видом, качая головой и что-то бормоча. Тот, кто стоял рядом, смог разобрать: «Несомненно, подпилены». И эти слова еще звучали в ушах моряков, когда они выходили из дизельного отсека. Они знали, что совершенно новый дизель был испорчена врагом, невидимым врагом — в Германии. Это расстроило всех, даже женатых. Но они не подавали виду.

— Починка не займет много времени, — говорили они. — Парни в сухом доке сделают это вмиг. Эти наши мотористы слишком тупые…

И вдруг вся жизнь в лодке замерла. Моряки не верили в привидения; и, хотя нервы у всех были изрядно потрепанными, они еще могли держать себя в руках; и никто из них не страдал повышенной чувствительностью. Но все услышали этот звук — снаружи находился какой-то металлический предмет, который скрежетал о борт. Затем, несмотря на их малую скорость, звук стал таким громким, что заглушал даже урчание электродвигателя.

Никто не двигался и даже не дышал. Там, снаружи, всего в метре от борта, железо ударялось о железо, и все моряки слышали это. Смерть положила костлявую руку на корпус лодки. Шуршание минрепа продвигалось вдоль борта, и взгляды моряков следовали за ним, как будто мимо их строя проходил неизвестный командир. Он начался за носовым горизонтальным рулем и теперь медленно-медленно перемещался вдоль борта.

Молчание нарушил командир.

— Право руля до отказа, — скомандовал он в надежде, что предмет не заденет хвостовые рули.

Но рулевой не успел выполнить приказ. Мина взорвалась недалеко от дизельного отсека. Она разрушила прочный корпус и уничтожила моряков в электромоторном и дизельном отсеках, кока на камбузе и нескольких моряков в старшинском кубрике. Менее чем через три секунды эти отсеки были затоплены. Старпом задраил кормовую водонепроницаемую дверь; люди, оставшиеся в старшинском кубрике, погибли.

Было темно, и лодка встала в воде вертикально; моряки в носовых отсеках и в центральном посту попадали с ног и покатились в сторону водонепроницаемой переборки, где находился старпом. Ему разбило нижнюю челюсть, которую ненадолго пережила его яремная вена. Затем послышался глухой удар — лодка легла на грунт.

Зажгли ручной фонарик. Командир держал его, направив луч на глубиномер в центральном посту. Слепящий луч задержался на приборе значительно дольше, чем это было необходимо. Затем вновь наступила кромешная тьма. Стрелка на глубиномере стояла на отметке 68 метров.

Полнейшая тишина царила как изнутри, так и снаружи лодки. В ней было что-то неземное, как будто все живое перестало существовать. Никогда еще морякам не приходилось ощущать подобную тишину.

Из радиорубки донеслись звуки, похожие на треск бьющихся цветочных горшков, и все вздохнули с облегчением. Потом снова долгая пауза. Моряки обрадовались, когда снова услышали тот же звук.

Тайхман на ощупь пробрался в радиорубку. Он услышал, что там кто-то есть, но не мог открыть дверь. Он сделал несколько попыток, проведя ладонями по дверной раме, — чувствовал гладкое дерево и места, где облупилась краска, но дверь не поддавалась. Странные звуки продолжались. Тайхман вернулся в центральный пост.

Командир стоял, склонившись над столиком с картами; старший квартирмейстер подсвечивал ему фонариком. Левая рука командира кровоточила, а на виске старшего был синяк. Тайхман разглядел в полутьме помощника механика, стоявшего наготове напротив, у клапана продувки цистерн, и ждавшего команды.

— Мне нужен фонарик, — сказал Тайхман.

— У нас нет другого, — откликнулся голос из противоположного угла.

— Мне срочно нужен фонарик, — настаивал Тайхман.

— Почему так срочно? — спросил командир, не оборачиваясь. — У нас полным-полно времени.

— У нас больше нет фонарей, — прозвучал голос из угла.

— У вас их целая куча, — не унимался Тайхман.

— У нас больше нет фонарей, — снова произнес голос из угла.

— В радиорубке кто-то есть, — сказал Тайхман.

— Ему там хорошо, — произнес старший квартирмейстер.

— У нас больше нет фонарей, — раздался голос из угла; он принадлежал торпедисту.

Тайхман подошел к нему, забрал у него фонарик и вернулся к радиорубке. Он немного повозился с дверью, а когда наконец открыл ее, осветил фонарем помещение.

— Выходи отсюда.

Радист продолжал стучать ключом. Тайхман стал наблюдать за ним. Тот с дикой скоростью работал морзянкой; на лбу его выступили капли пота. Свободной рукой он вытащил из-под стола граммофонную пластинку и впился в нее зубами. Откусив несколько кусков, он выплюнул их и отшвырнул пластинку. Несколько изуродованных пластинок уже валялось на полу. Язык радиста был изрезан и кровоточил; когда Тайхман увидел его, он был похож на гамбургер с сырым мясом.

— Ну давай, выходи!

Радист продолжал гнать свои послания и искать свободной рукой новые пластинки.

— Да выходи же, ты, идиот!

Правая рука «идиота» продолжала отстукивать радиограммы, а левая шарила под столом в поисках пластинок. Тайхман сорвал с радиста наушники, и он, повалившись вперед, стукнулся лбом о передатчик. Тайхман притащил его в центральный пост и уложил на палубу вместе с остальными. Когда Тайхман отошел от него, радист принялся стучать по палубе костяшками пальцев правой руки. Он выстукивал только буквы К и R, и ничего больше. Моряки отодвинулись от него как от прокаженного. Все молчали.

Помощник механика по-прежнему неподвижно стоял рядом с главным клапаном продувки балластных цистерн. Он держал руки на вентиле и ждал команды продуть балластные цистерны. Командир и старший квартирмейстер тоже стояли не шевелясь. Тайхману это напомнило картину, которую он видел ребенком на праздничном вечере. Дамы и господа на ней стояли неподвижно, но в намеренно театральных позах.

Единственный звук исходил от радиста, но его постукивание действовало всем на нервы. Тайхман увидел, как матросы пинали его ногами, но радист продолжал стучать.

— Эй, ты, — обратился Тайхман к помощнику механика, — чего торчишь там, у этого вентиля?

— Господин Тайхман, — произнес командир, — вы всегда так шумите?

Отпустив вентиль, помощник механика присел на корточки, словно маленькая девочка на бордюрный камень, а затем уселся на пол там же, где стоял. «Еще один свихнулся», — подумал Тайхман. Три или четыре раза у него вырывался смешок — короткий, сухой и неестественно громкий.

— В чем дело? — спросил командир, повернувшись и взглянув на Тайхмана. — С вами все в порядке?

— Я чувствую себя прекрасно, — ответил Тайхман, но ему захотелось провалиться сквозь пол.

Все снова затихло. Постукиваний радиста больше не было слышно, — ему подсунули под руку кожаный плащ. Пинки тоже прекратились.

То, что делал командир на столике с картами, было видно только старшему квартирмейстеру, а он молчал. Он держал фонарь так, чтобы свет падал лишь на командира; его собственное лицо скрывала тьма, как и у всех на борту. Большинство моряков собралось в центральном посту; они сидели на полу, ничего не делая, и, как это ни странно, казались вполне довольными. Они не сводили взгляда со спины командира.

Тайхман поискал глазами инженера-механика. Но он остался в дизельном отсеке вместе со своим бракованным распределительным валом. Погиб прекрасный, хотя и невзрачный с виду мужик. Тайхман тут же забыл о нем и взглянул на остальных. Он поражался, как они могут дышать так беззвучно; ему казалось, что сам он сопит ужасно громко, словно каждый его вдох — последний. Однако умирающим себя он не чувствовал — хотя и представить себе не мог, как им удастся выпутаться из этой передряги.

Он стал дышать равномерно, и его мозг заработал: «Во-первых, лодка лежит на дне; во-вторых, всплыть она не может; в-третьих, ты заперт изнутри». Больше его мозг ничего не мог ему сообщить.

Никто не нарушал молчания. И теперь, когда жизнь вокруг, казалось, уже не существует, они обнаружили, что больше не испытывают страха. Они посмотрели друг другу в лицо и поняли, что знают сейчас друг о друге больше, чем узнали за все эти годы, воюя бок о бок. Теперь война была для них позади. Они лежали на дне моря, там, куда сами отправили так много вражеских кораблей, там, где рано или поздно находят конец все корабли. Их товарищи были мертвы, а ведь они тоже пришли сюда живыми.

Никогда еще они не испытывали так мало страха. Их мозг и тела привыкли к нему, как привыкает человек к работе. Не могло быть более легкой, тихой и приятной смерти, чем эта. В такой смерти было что-то прекрасное, почти роскошное. Они знали, какой злой может быть смерть, с какой утонченной жестокостью наносит она свои удары, раздавая их всем подряд безо всякой справедливости, а сейчас она была такой мягкой. Они давно уже знали, что главное на войне — не сама смерть, а то, какой она будет. Они не видели причин жаловаться, зная, что когда-нибудь она придет; нетрудно было предсказать, когда это произойдет, и они втайне уже сделали это. И та смерть, которая их ждала, казалась им совершенно естественной. И даже бездонное молчание вокруг успокаивало. Никаких глубинных бомб, война окончена, они заключили свой мир. Вот какие чувства наполняли моряков, когда командир вдруг произнес:

— Подготовиться к выходу на берег.

Это было сказано тем же тоном, каким он сотни раз отдавал команду «подготовиться к всплытию». Но моряки сжались, как будто он занес над ними дубинку.

— Все очень просто. У нас масса времени, и спешить нам некуда. У нас много дыхательных аппаратов Деггера, поэтому все очень просто. Если у кого-то есть вопросы, спрашивайте. Я объясню. Кстати, глубина совсем небольшая…

Но моряки не слушали его. Они не могли ничего понять. Пялились на командира, словно дети, сбитые с толку новой непонятной смешной историей, а он говорил как раз таким тоном, каким рассказывают смешные истории. Лютке держал раненую руку в кармане брюк и изо всех сил старался говорить дружески и ободряюще. Старший квартирмейстер освещал его фонариком.

Командир замолчал. Он понял, что его не понимают, и выражение его лица изменилось. Губы сжались в полоску, а глаза превратились в узкие щелочки. Тайхман ожидал вспышки ярости.

Но командир молча повернулся к столику с картами. Он отвязал шнурок карандаша от стола, а затем от самого карандаша. Моряки наблюдали за его действиями.

Командир поднялся в рубку. Все услышали, как он отдраил крышку люка, как щелкнула защелка. Затем он спустился вниз и скомандовал:

— Подготовить дыхательные аппараты. Петерсен, будьте готовы затопить третий торпедный аппарат.

Моряки подскочили, как будто сидели на горячей сковородке. Тайхман с презрением посмотрел на них, но в следующую минуту и сам испугался того, что должно было произойти. В школе подводников им говорили о том, как можно спастись с затонувшей подлодки. Их обучали, как надо покидать ее на большой глубине, но тогда глубина не превышала 20 саженей.

— Вы поняли меня, Петерсен?

Старпом подошел к командиру, но не сказал ничего.

— Вы поняли меня?

Старпом теперь стоял прямо перед Лютке. Он не произносил ни звука, только мотал головой и указывал на свое горло. Когда он приоткрыл рот, стало видно, что у него нет передних зубов, и командир кивнул. Он понял, что старпом не мог говорить.

Всего в живых остался двадцать один моряк. Командир сказал, что им не придется долго плыть, они находятся на пути следования кораблей флотилии и эскортных кораблей; возможно, они даже смогут увидеть невооруженным глазом остров Ре, ведь их лодка совсем немного не дошла до входа в гавань.

На этот раз они слушали. А после того как Лютке объяснил им, как, несмотря на высокое давление, можно открыть рубочный люк, они решили, что уход с лодки был довольно простым делом, даже на такой глубине. Подводники сходили за своими дыхательными аппаратами и вернулись в центральный пост.

Командир разделил их на три группы по семь человек в каждой. Первую группу возглавлял Тайхман, поскольку старпом частично вышел из строя, вторую — старший квартирмейстер, и третью — он сам. Он приказал каждому моряку съесть по банке персиков. Несколько человек подчинились. Они ели, потому что им приказали; персики были сочными и мясистыми, но их с трудом удавалось проглотить. Старпом и радист не прикоснулись к еде. Некоторые просто выливали содержимое банок на пол. Они не были голодны и не видели смысла есть эти персики.

С радистом ничего нельзя было поделать. Он не мог удержать во рту загубник дыхательного аппарата, и было проще застрелить его, чем позволить плавать наверху с разорванными легкими.

И командир сделал это, пока остальные поедали свои персики. Он сделал это настолько искусно, что никто поначалу и не заметил. Но позже, когда начался этот кошмарный выход, они позавидовали его легкому концу.

В 8:00 приступили к затоплению внутренних помещений.

Тайхман в одиночку прошел в носовой торпедный отсек. Колеблясь, он немного постоял впотьмах, как бы продумывая в последний раз все свои действия от начала до конца. Он посмотрел на аппараты, через которые вода польется в лодку, и вдруг осознал, что начинает процесс, который нельзя будет повернуть вспять. Затем он посмотрел назад в центральный пост. Несколько его сослуживцев, подсвеченные фонариком, искали его глазами, но в темноте торпедного отсека не могли найти.

Он повернул вентиль, открывающий внешнюю крышку аппарата номер три, затем подал в аппарат сжатый воздух и произвел пуск торпеды. Тайхман слышал, как торпеда подпрыгивает по дну, и дождался, пока все не успокоится. Затем он закрыл внешнюю крышку, открыл затвор и извлек поршень из аппарата. Из соображений безопасности аппарат был сконструирован так, что внешняя крышка не откроется, пока открыт затвор. Он закрыл затвор, приоткрыл внешнюю крышку и быстро открыл затвор. Вода хлынула внутрь со свистом, какой издает пар, затем звук снизился до давящего на уши рычания. Тайхману показалось, что вода только и ждала, чтобы ворваться внутрь и утопить их. Он бегом вернулся в центральный пост. Командир с фонариком в руках стоял подле водонепроницаемой двери.

И тут моряков охватил ужас. Они двигались, словно стадо испуганных животных, вцепившись в свои дыхательные аппараты, и дышали так тяжело, как будто только что завершили бег по пересеченной местности.

Командир выключил фонарик. Звук льющейся воды в темноте был ужасно громким. Но сквозь него можно было разобрать слова командира:

— Не бойтесь воды, ребята. — Затем он осветил фонариком лица всех моряков по очереди. Люди были настолько испуганы, что не могли пошевелить ни единым мускулом. Обычно в такие моменты они люто ненавидели своего командира, но сейчас страх лишил их даже этого. Все, чего они хотели, это остаться в живых. Когда свет погас, шум воды усилился вдвое.

В каждой группе моряки обвязали себя линем за пояса на случай, если у кого-то сдадут нервы, и он станет подниматься слишком быстро. Группа, которая должна была идти первой, встала в кружок под люком центрального поста; вторая и третья группы стояли за ними. Но когда вода достигла нижней кромки люка и хлынула в центральный пост, они прижались друг к другу и схватились за лини; некоторые с криками попадали с ног.

Уровень воды быстро поднимался. Когда воды было уже по колено, командиру пришлось вновь зажечь фонарь, чтобы можно было распутать лини. В этот момент из носового торпедного отсека послышался воющий звук. На моряков накатила вторая волна паники. Раньше они ничего подобного не слышали.

Они знали, что закрывать торпедный аппарат было уже поздно и что все забыли о матросе с поломанными руками. Командир понял, что это его вина, и по пояс в воде, через полузатопленный проход минуя офицерскую кают-компанию, пробрался каюту старшего квартирмейстера, в носовой торпедный отсек. Тайхман едва поспевал за ним. Они подхватили Бренка, лежавшего на одной из верхних коек. Он продолжал выть. Тайхман перебросил его через плечо, схватил первый попавшийся дыхательный аппарат и понес его, зажав в зубах. Командир шел первым, освещая проход, для того чтобы пройти в дверь, им пришлось нырнуть, однако удалось дотащить Бренка. В центральном посту они отрегулировали дыхательные аппараты и велели Бренку следовать за Петерсеном, который откроет ему вентиль. Затем они привязали его к линю между Тайхманом и Петерсеном.

— Картошка плавает? Давайте проверим — бросим одну картофелину в воду, — крикнул командир, когда вода доходила всем уже до груди и заливала ящик с картофелем. Низкорослым морякам она была уже по шею, и они приладили носовые зажимы. В их глазах стоял настоящий ужас.

— Если она тонет, значит, свежая, — вновь раздался голос командира.

Теперь уже все надели носовые зажимы. Сквозь шум прибывающей воды был слышен свист продуваемых кислородных клапанов. Моряки проверяли клапаны каждые десять секунд.

— Если плавает, значит, старая.

— Это справедливо только для яиц, — возразил Тайхман, и это были последние произнесенные ими слова.

Моряки надвинули на глаза очки. Командир вставил фонарик себе в рот и запрокинул голову, чтобы освещать рубку как можно дольше. Некоторые из моряков морщились и пошатывались из-за высокого давления на уши. Поднимавшаяся вода выдавила остатки воздуха в трубке. Они ждали, когда давление воздуха откроет крышку их гроба.

Когда свет погас, Тайхман вставил загубник в рот Бренка и приоткрыл его кислородный вентиль, потом сделал то же самое для себя. Почти сразу же последовал удар молнии, и голова Тайхмана уперлась в подволок центрального поста. Затем громыхнул гром, и вся лодка заполнилась водой. Тайхман чуть было не прокусил загубник своего аппарата.

Рубочный люк был открыт. В лодке больше не оставалось воздуха. Теоретически немного его должно было оставаться под палубой центрального поста, по крайней мере, так учили Тайхмана в школе подводников. Теория, однако, не совпадала с практикой.

Но дыхательные аппараты работали. Тайхман дышал осторожно; он не решался делать глубокие вдохи, потому что боялся вдохнуть воду. Сначала во рту чувствовался привкус холодной резины и меди, затем остался только вкус кислорода. Дышать оказалось легче, чем он предполагал.

Тайхман почувствовал, что Петерсен тонет. Он видел, как тот давился и едва удерживал губами мундштук, массируя себе горло. По телу Петерсена прошла дрожь, его руки конвульсивно дергались. Потом он медленно опустился на палубу центрального поста — все движения в воде были медленными. Впечатление создавалось такое, будто он устал и хочет уснуть.

Тайхману пришлось отвязать его. Он нагнулся и нащупал узел, который затянулся, когда упал Петерсен; развязать его было невозможно. Тайхману потребовалось все его мужество, чтобы вытащить из кармана брюк нож и открыть длинное лезвие. Отчаянно хотелось как можно быстрее выбраться из лодки или погибнуть. Он перерезал линь, а потом связал свободные концы вместе. У него не было сил сложить нож и убрать его. Он просто бросил его и стал на ощупь искать ступеньки трапа.

Тайхман сразу же нашел трап и стал медленно подниматься в рубку, стараясь не повредить дыхательный аппарат и спасательный жилет. Он тащил Бренка за собой, и вместе со старшим матросом, который занял место Петерсена, они вытащили Бренка через люк прямо на мостик.

Наверху Тайхман немного подождал. Ухватившись одной рукой за кронштейн перископа, он дождался остальных моряков из своей группы. Он удивился, что в его баллоне еще оставался кислород; он боялся, что запас иссякнет в любую минуту. Он держал руку над люком и ощупывал голову каждого, кто поднимался; схватив их за волосы, мягко тащил на себя, давая понять, что он здесь и ждет их. И с каждым новым прикосновением он чувствовал себя легче, как будто сбрасывал вес. Он брал каждого за руку и направлял на площадку позади перископа. Двое похлопали его по плечу.

Когда вся группа была в сборе, Тайхман испытал облегчение. Он еще немного приоткрыл кислородный вентиль Бренка и свой и почувствовал, что плавает как пробка. Он трижды дернул линь в знак того, что надо начинать подъем. Моряки ответили ему. Затем он потерял чувство направления.

Вокруг него все было жидким и мягким, и держаться было не за что. Но линь был здесь. Взглянув наверх, Тайхман увидел воду зеленоватого цвета. Он выпустил изо рта облако пузырьков, чтобы замедлить подъем, и линь тотчас натянулся. Не понимая, что делает, Тайхман еще раз выдохнул в воду. Линь натянулся и наклонил его. Затем он сообразил, что выпустил слишком много кислорода, и ему нечем будет накачать спасательный жилет. Он поболтал ногами, но линь оставался натянутым. Он вновь открыл вентиль кислородного баллона, и вода вокруг него стала светло-зеленой. Боясь, что его легкие вот-вот лопнут, он выдохнул еще немного воздуха. Линь натянулся. У него было такое чувство, что остальные уже наверху. Вдруг он понял, что может рассуждать спокойно и ясно. Он также знал, что самое лучшее для его легких — это подниматься как можно медленнее, но его также полностью покинуло и чувство времени. Он не мог сказать, минута или полчаса прошло с тех пор, как он покинул лодку, знал лишь, что кислорода в баллоне должно хватить на полчаса, если дышать экономно. С этой мыслью он начал помогать себе плавательными движениями, чтобы экономить кислород. И тут перед его глазами поплыли темные пятна.

Он был так напуган, что по всему его телу пробежала дрожь. Он смутно помнил, что однажды уже видел перед глазами темные пятна, после чего потерял сознание. Он яростно забил ногами и стал дергать линь, который был по-прежнему натянут. На это он израсходовал много кислорода. Ему не пришло в голову побольше приоткрыть клапан. Он полностью потерял способность соображать.

Паника прошла. Он вдруг снова успокоился и подумал, что темными пятнами могли быть пузырьки воздуха на его очках. Он закрыл глаза и сунул пальцы под стекла очков. Пятна не исчезали. Он отчетливо видел их над собой и подумал, что, наверное, это медузы.

Тайхман где-то читал, что скопища медуз могут сжечь кожу и погубить пловца, если к ним нечаянно прикоснуться. Подниматься на поверхность нельзя. Над ним были крупные медузы. Он промерз до костей. До сих пор он не замечал, что вода такая холодная, но сейчас холод кусал его и заставлял дрожать. Темные пятна росли на глазах. Дабы не столкнуться с ними, ему придется выпустить немного воздуха и отплыть в сторону. Но воздух выпускать не следовало; линь держал крепко, а нож он выбросил. Тайхман слишком разнервничался, чтобы отвязать линь. Он взглянул наверх — темные пятна были прямо над ним. Сосчитал пятна — их было пять. И тут его охватили стыд и усталость — он вел себя как настоящий идиот. Он сделал еще несколько плавательных движений, что-то похожее на кроль, и вдруг увидел небо и своих товарищей.

Их лица были серого цвета. Тайхман закрыл воздушный клапан, вытащил изо рта загубник, до отказа открутил кислородный баллон и почувствовал, как наполняется воздухом спасательный жилет и давит ему на шею. И сразу же он почувствовал невыносимый холод.

— На палубе! — услыхал он чей-то крик.

Он сорвал с себя защитные очки, набрал полный рот воды и стал отплевываться. Без очков лица моряков сделались розовыми. Один из них, наверное, открыл баллон Бренка, поскольку его спасательный жилет был надут.

— На палубе, господин лейтенант.

— На палубе.

Еще несколько голосов крикнуло: «На палубе!» Моряки повторяли этот рапорт, словно попугаи, и, когда из воды неподалеку вынырнуло сразу семь голов, они тоже прокричали: «На палубе!» Тайхман тоже крикнул. Старший квартирмейстер и его люди отозвались. Они качались на волне и выкрикивали эти слова, словно произносили тосты. Потом, дрожа от холода, стали ждать следующую семерку.

Старший квартирмейстер подплыл к Тайхману, и они соединили свои канаты.

— Нас здесь тринадцать человек, господин лейтенант, несчастливое число. Но сейчас поднимутся другие.

— Да, сейчас поднимутся.

— Где старпом?

— Задохнулся. Горло подвело.

— О, черт. Вот не повезло бедняге!

Тут вынырнул командир со своей шестеркой.

— На палубе! — хором закричали вновь прибывшие. Их приветствовали со всех сторон. Это было похоже на гусиный гогот.

— Где старпом?

— Он не смог удержать во рту загубник, господин капитан-лейтенант.

— Какая нелепая смерть!

На поверхность поднялось двадцать человек. Каждому хотелось лично сообщить своим товарищам, что он спасся. Острова Ре видно не было. Только вода и двадцать голов — больше ничего.

— Зачем они прислали его на мою лодку? Беднягу должны были перевести на надводный корабль — он это заслужил. Я сообщу об этом адмиралу. Смерть старпома — на совести этих негодяев кадровиков.

— Так точно, господин капитан-лейтенант.

— Как вы думаете, что с ними сделает адмирал? Уж я-то знаю старика, он врежет им по первое число. Не хотел бы я оказаться на их месте, Тайхман, совсем не хотел.

— И я тоже, господин капитан-лейтенант.

— Во всем виноваты эти писаки в Киле. Раз в месяц развернут свой плавучий отель у пирса в другую сторону и требуют себе плату, как за боевой поход. Знаю я эту публику!

— Так точно, господин капитан-лейтенант. Я всегда их терпеть не мог!

— Это торгаши в формах, а не моряки. Это они виноваты в его смерти. Прислали мне инвалида. И кто только додумался прислать мне старпома, который одной ногой стоял в могиле!

— Да, господин капитан-лейтенант, это их вина.

— Чертовски холодно, правда?

— Да, господин капитан-лейтенант, холодает.

На этом разговор Лютке с Тайхманом завершился. Некоторое время они смотрели друг на друга, качаясь на волнах, а потом каждый из них задумался о том, что его тревожило.

Моряки соединили канаты, связывавшие их, образовали круг и стали ждать, сами не зная чего. У некоторых уже посинели лица.

Солнце припекало им головы, но тела сковывал ледяной холод. Они чувствовали, что вокруг них образуется ледяная корка. Когда они двигались, корка становилась тоньше, когда прекращали двигаться, их руки и ноги становились тяжелыми и немели.

К полудню самые слабые стали сдавать. Неудержимо клонило в сон. Зря они покинули лодку, все равно их никто не найдет. Когда они опускали головы на подушки спасательных жилетов, в нос и рот попадала вода — море было неспокойно, — а когда откидывались назад — глаза слепило солнце. Оно стояло прямо над головой и было белого цвета. Заняться им было нечем — разве только продолжать жить, ибо волны не давали им уснуть.

Командир прокричал несколько ободряющих слов, но только один старший матрос, привыкший во всем поддерживать начальство, отреагировал на них. Он даже попытался запеть. Тайхман никогда еще не слыхал более непристойной песни.

— Я вот думаю, не покраснеть ли мне, — крикнул ему Тайхман.

— Да вы уже и так покраснели, господин лейтенант, — заметил старший матрос.

Он был прав — у Тайхмана из носа шла кровь.

— Если уж вам так хочется петь, — заметил Лютке, — почему бы не спеть что-нибудь приличное?

— Хорошо. Могу спеть: «Мы украсим тебя короной девственницы», если хотите.

— Черт с вами. Пойте вашу «Волшебную флейту».

— А эта песня вовсе не из «Волшебной флейты», господин капитан-лейтенант. Я не знаю, откуда она, но точно не из «Флейты». Она называется: «Мы украсим тебя короной девственницы».

Текст, который за этим последовал, не имел ничего общего со словами известной песни.

Тайхман посмотрел на часы. Они показывали 14:00. И тут появились чайки. Он смотрел, как они летят на них, с таким же выражением, с каким забытый в горящем доме паралитик смотрит на огонь. И тут что-то внутри него оборвалось. Ему показалось, что голова отделилась от тела и всякая связь между ними прервалась.

Другие моряки обрадовались птицам. Появление чаек отвлекло их от мрачных мыслей. Ноги птиц под белым брюшком были красного цвета, а крылья снизу отливали на солнце стальным голубым цветом. Чайки почти не кричали. «Это, — подумал Тайхман, — означает, что они уже успели оценить ситуацию и примериваются, на кого первого напасть. А может, они и не думают нападать. Нет, они безобидны только тогда, когда брюхо у них набито, а сейчас оно у них пустое. В любом случае, они заинтересовались».

Когда первая чайка спикировала на Бренка, Тайхман почувствовал, что сейчас сойдет с ума. Он видел, что Бренк плачет и не обращает на чаек никакого внимания, но, когда птицы опустились, Тайхман дернул за канат; голова Бренка опустилась в воду и тут же дернулась назад, словно он сделал быстрый наклон. Он плакал, как малое дитя. Тайхман вдруг увидел страшное мерцание. На мгновение ему показалось, что из воды торчат сотни голов, которые тут же исчезли. Это были тени чаек. Он ударил кулаками по воде, как ребенок, пытающийся плыть. Но тени на воде были далеко, и он не мог их прогнать.

Мерцание прекратилось лишь после того, как солнце скрылось за облаками. Небо стало белесым, словно кислое молоко, и казалось, поднялось еще выше. Чайки ждали.

Крики их стали чаще. «Они теряют терпение, — подумал Тайхман. — Но ничего, подождите немного, ваш обед от вас не уйдет». Он снова дернул за канат; Бренк дернулся вперед и кивнул, словно смеялся над Тайхманом, но на самом деле он плакал и не замечал чаек.

Тайхман чувствовал, что замерзает. Он замолотил под водой ногами, а потом сосчитал качающиеся на волнах головы. Лиц он не увидел, только лежащие на желтых резиновых подушках спасательных жилетов красные шары, словно припорошенные мукой яблоки на тарелках. Только это была не мука, а соль. Наконец, его взгляд остановился на Бренке, который наклонялся вперед с каждой проходящей волной. Море потихоньку разыгрывалось.

Чайки опустились ниже, и их крики стали громче. Тайхман дернул канат; Бренк наклонился вперед, качнулся и заплакал. И Тайхман крикнул ему:

— Эй, Бренк! Эй вы, мои пернатые друзья!

Самым страшным было то, что Тайхман понимал: он сошел с ума. Понимал подобно тому, как пьяный человек понимает, что пьян. Но это его не волновало. Хотя из его рта не вылетало ни звука, он продолжал кричать чайкам: «Эй вы, мои пернатые друзья! Передайте привет и наилучшие пожелания Господу Богу. Если увидите его, скажите, чтобы он соблюдал осторожность, ведь если я его встречу, то непременно убью. Передайте ему привет от Тайхмана. И скажите, чтобы был осторожен». Он потянул за канат, и Бренк, который уже умер, снова наклонился. «Эй, Бренк. Выше голову. Эй, вы, там, наверху, летите сюда и набейте свои животы, если старик держит вас впроголодь. Здесь полным-полно глаз. Летите же и клюйте». Он дернул канат. Бренк кивнул. «Эй, Бренк, выше голову. Клюйте Бренка, мои пернатые друзья, он вас не прогонит — у него сломаны руки. Можете клевать его сколько хотите. Он безобиден, как кочан капусты. Вас ждет парочка теплых человеческих глаз в рассоле. Угощайтесь». Он дернул канат, и Бренк кивнул. «Эй, Бренк. Выше голову. Слетайтесь, мои пернатые друзья и угощайтесь. Я не хочу, чтобы вы голодали. И передайте мой привет Богу — этому грязному псу». Он дернул канат, и Бренк кивнул. «Эй, Бренк, выше голову. Желаю вам, мои пернатые друзья, наесться до отвала. И мой привет старику, Бренк, выше голову, выше голову, выше голову…»

На закате два патрульных катера обнаружили в море двадцать подводников и подняли девять из них живыми на борт. Дорогу им указали чайки.

Примечания

1

Наполас — национальная политическая ассоциация.

2

Мателот — соседний корабль в строю.

3

Мадлен сегодня больна, понимаешь? Мадлен капут, понимаешь? (фр.)

4

Мюле — настольная игра с девятью шашками (нем.).

5

Шекспир. Юлий Цезарь. Перевод М. Зенкевича

6

Морская сажень равна 6 футам, или 182 см.

7

Здесь: верх совершенства (ит.).

8

Оговорка (лат.).

9

Рад познакомиться с вами, мадам (фр.).

10

Разрешите, мадам, присесть на ваш диванчик (фр.).

11

Но я забыл представить вам моего командира (фр.).

12

У вас прекрасное произношение (фр.).

13

Мой рот умеет не только говорить по-французски (фр.).

14

Хотелось бы в это верить (фр.).

15

Наш капитан — сторонник воздержания (фр.).

16

Что он говорит? (фр.)

17

От чего он воздерживается? (фр.)

18

От всего, что вредно (фр.).

19

Что же он тогда здесь делает? (фр.)

20

Хотите, я спрошу его, мадам? (фр.)

21

Пожалуйста (фр.)

22

Что говорит ваш капитан? (фр.)

23

Что он очень пылкий, страстный, горячий… (фр.)

24

Это я вижу (фр.).

25

Он говорит, что хочет спать, страшно устал, мадам (фр.).

26

Спокойной ночи (фр.).

27

Не обижайтесь (фр.).

28

Форсмажор, мой князь (фр.)

29

Дерьмо (фр.).

30

Приятно и почетно умереть за родину (лат.).

Content

Вольфганг Отт
Стальная акула
Немецкая субмарина и ее команда в годы войны. 1939–1945

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Примечания