Башлакова Надежда

Волчонок

Моей любимой бабушке Ноздря Надежде Михайловне,

так и не успевшей прочитать ни одного моего романа,

но от всей души желавшей мне удачи на литературном

поприще, посвящается….

А также выражаю огромную благодарность моему

любимому мужу за его безграничное терпение и

искреннюю веру в меня, и, конечно же, отдельное спасибо

моим обожаемым дочерям Елизавете и Екатерине

за любезно предоставленное ими достаточное количество

времени для написания данного романа.

Есть правила, которые диктует

сама жизнь.

Пролог

Избавление от ноши телесной не приносит того облегчения, что

избавление от ноши душевной.

Снаружи завывала вьюга, снег припорошил всё вокруг и сам дом, и околицу, и огороды, и лес, начинающийся сразу за заборами. Денёк сегодня выдался не в меру холодный, а тут и вечер подкрался незаметно, а за ним и неминуемая ночь.

Казалось и зверский холод и сама ночь и полная луна являют собой какое-то особое, дьявольское предзнаменование. Вот только какое именно, в этом был главный вопрос. И ответить на него вряд ли кто-то был сейчас в силах….

Дверь отворилась, не дождавшись стука снаружи и неизменного приглашения изнутри, протяжно скрипнув и, несколько раз безвольно качнувшись, обречённо повисла на проржавевших петлях, продуваемая всеми ветрами.

На пороге осталась стоять только ветхая старуха, скрученная возрастом и тяжёлой одинокой жизнью, ношей, что не каждому под силу, укутанная чёрной вязаной шалью и щедро припорошенная снегом.

Никто не встретил её. Да и кто мог встречать в столь тёмную морозную ночь, заклеймённую полной луной и одиночеством?

— Есть тут хто?

Тихий стон был ей ответом.

— Ты тут, милая? Щас я иду. — Прошамкала старуха беззубым ртом, отряхиваясь от снега и снимая заснеженную шаль. Потом отошла к стене и принялась перебирать изрядно потрёпанные, но при этом на удивление чистые тряпицы, проверила воду в чане, что стоял на раскалённых углях. Достаточно ли нагрелась?

— Больно. — Тихо простонала женщина.

— А ты как хотела? Ничто в этом мире не вершится без боли. Рождение ребёнка это сотворение чего-то нового, а родителям и творцам всегда было трудно и во все времена. — Она наконец-то приготовила всё, что ей было нужно для принятия родов, перестала копошиться в углу и затихла.

Только тихие стоны роженицы и скомканная её беспокойными ногами простыня порождали ещё какие-то шелестящие звуки.

Старая повитуха ещё что-то говорила едва слышно, то ли шептала заклятия, то ли произносила молитву, то ли тихо напевала себе под нос. Кто её знает? И кто вообще знает этих знахарок, магов, да колдунов? Но, с другой стороны, этот глухой монотонный шёпот несколько успокоил молоденькую девушку, что беспокойно металась на кровати, собираясь стать матерью.

Вскоре старуха вздохнула с облегчением, а в грязной, скупо обставленной комнате наконец-то раздался громкий младенческий плач. Роды были не долгими, но определённо тяжёлыми и мучительными для совсем ещё юного неподготовленного организма.

— Мальчик. — Сообщила старая повитуха, держа в вытянутых морщинистых ладонях розовое слабо копошащееся тельце.

— Сын. — Вымученно прошептали в ответ, и в шёпоте том отчётливо слышалось облегчение, которое испытывает мать, избавившись наконец-то от той тяжкой ноши, что целых девять месяцев не даёт вести привычную жизнь. Ребёнок это всегда чудо и счастье, но всё ж таки куда лучше, когда это чудо находится уже непосредственно на твоих руках, а не в животе, вызывая неизменные боли, неудобства и тошноту.

Бабка уже начала было произносить хвалебные речи в адрес помощников родов, за то, что помогли появиться на свет божий здоровому младенцу и сохранили жизнь и ему и его матери, но уже готовые было сорваться с губ слова, застряли у неё в горле. Она поперхнулась ими и, крякнув, не своим голосом, хрипло произнесла.

— Хто его отец?

Молодая мать вымученно взглянула на неё. В глазах застыла злость и недоумение. Старуха была приглашена не для того, чтобы задавать свои глупые и неуместные сейчас вопросы, её задача правильно принять роды у первородящей, что она, собственно говоря, и проделала, а теперь могла отправляться на все четыре стороны со своим безмерным старческим любопытством.

Эти чувства столь явственно отразились на усталом, покрытом испариной лице, что бабка и не стала дожидаться, пока молодая женщина их озвучит, облачая в слова.

Она, молча, наклонила голенького, покрытого кровью и плодовой мазью младенца к матери, так, чтобы ей стала видна копна его дивных, на удивление длинных волос. Они торчали в разные стороны, несмотря на покрывавший их слой крови и влаги, а может и благодаря ему, но в любом случае со стороны это смотрелось несколько комично.

— Ты знаешь, хто его отец? — Прошамкала во второй раз старуха.

— Что… что это? — Тихо спросила роженица, указывая дрожащей дланью на белесую прядку, явственно выделяющуюся на общем фоне иссиня чёрных кудрей.

— Волчьи волосы. — Безжалостно ответила бабка, внимательно следя за реакцией молодой матери.

Знала ли она, чьё дитя носит и от кого собирается рожать? Не потому ли пригласила старую лесную жительницу себе в помощницы? Не потому ли роды приходилось принимать не в обычной крестьянской избе, а в полуразвалившейся хатке на окраине? Не потому ли, не прибегли к помощи обычной деревенской повитухи?

Но молодая мать выглядела по-настоящему растерянной, что весьма правдоподобно говорило о том, что она была совсем не в курсе, чьё дитя носила все эти долгие девять месяцев под сердцем.

— Во-волчьи во-волосы. — Заикаясь, повторила между тем та.

— Да, или волчья шерсть, это уж ты называй как хочешь. — Пожала острыми плечами старуха.

До матери, кажется, только сейчас что-то начало доходить.

«Видать, и правда не знала. — Решила старуха. — Но к чему тогда такая предусмотрительная секретность?»

— Но это значит…. Это значит…. Оборотень. Он оборотень?! — Взвизгнула наконец-то женщина и с неописуемой брезгливостью, попыталась отбросить младенца, как можно дальше от себя.

Но старуха была к этому готова. Она не дала ребёнку не только упасть на грязный пол, но и вообще покачнуться в своих старых морщинистых руках.

— Ты что же даже не дашь своему сыну первый глоток материнского молока? — Усмехнувшись, спросила она голосом, в котором сквозило нескрываемое презрение.

— Это не мой сын. — Несколько истерично взвизгнула молодая мать, отстраняясь ещё больше от старухи и от новорожденного дитя в её руках. — Убери, убери его от меня. Нет, лучше убей это порождение тьмы. Да, убей его, убей. Поняла? — Она больно схватила старуху за тонкую ссохшуюся кисть, и с силой сжала старческое запястье. — Мой ребёнок родился мёртвым. Слышишь меня? Мой сын был мёртв, когда ты помогла его извлечь из моего чрева. Мёртвым! Поняла?

Бабка осторожно кивнула, высвобождая свою руку из безумных тисков недавней роженицы.

— А этого…, этого ублюдка убей. Убей его. Убей! — Мать безжалостно сверкнула в отблесках потрескивающего огня блестящими от ненависти глазами в сторону своего же только что народившегося малыша.

Старуха взглянула на молчаливого младенца, сама же молча, укутала его вместе с головой в свою ставшую влажной в тепле шаль и, положив на покосившуюся лавку, занялась женщиной.

Когда вся её работа была закончена. Она подняла с лавки по-прежнему молчавший свёрток и, ничего не говоря, направилась к двери, чтобы заставить замолчать его уже навсегда.

— Стой! — Раздался позади знакомый властный голос.

Старуха резко остановилась, привычно выполняя приказание, но даже не обернулась, смотря прямо перед собой. Да этого ей и не нужно было делать. Она и так всей своей кожей ощущала взгляд ненавидящих глаз, что буравили теперь её согнутую старостью горбатую спину.

— Если хоть кому-нибудь скажешь о том, что здесь произошло, убью. — Прошипела уже пришедшая в себя и полностью оправившаяся от недавних родов с помощью старой знахарки, женщина. — Мы ведь обе знаем, что мой сын родился мёртвым. Ты меня поняла?

Бабка, так же молча, кивнула. Нет, она никому ничего не скажет, это ведь и не в её интересах тоже.

— А этого убей. Убей! Слышишь?

Старуха снова кивнула.

— Я рада, что мы настолько понимаем друг друга. На реке есть одна не замёрзшая полынья, привяжи к ребёнку камень и брось в неё, тогда уже и вовсе не останется никаких следов этого бесстыдства, что так не вовремя свалилось на мою голову. А теперь иди, и чтобы я тебя больше здесь никогда не видела и даже не слышала о тебе.

Бабка привычно кивнула и наконец-то покинула этот неприветливый, навеки покрытый проклятым пятном, дом. Проклятие то не смогут смыть ни дожди, ни годы. Мать, родившая оборотня и приказавшая убить своего новорождённого сына. Что может быть хуже? Хотя порой в нашей жестокой жизни встречаются вещи и пострашнее, даже гораздо страшнее уже случившегося. Что же касается чёрной неблагодарности женщины по отношению к самой знахарке, так старуха давно уже привыкла и не к такому обращению. Люди они, знаете ли, черны и неблагодарны!

Она вышла молча. А что тут скажешь, когда всё и без того уже очевидно.

За дверьми старуху поджидала не в шутку разгулявшаяся вьюга. Из-за резвившегося снега не было видно, что происходит даже в паре шагов впереди.

— Вот дерьмо конское! — Прошипела бабка. — И ведь знала, что не стоит мне соглашаться и выползать из дома в такую-то погоду, да в полную луну. Вот оно и наказание. Где я найду эту речную полынью? Где найду камень, верёвку? Как бы самой под воду не попасть и не потонуть, а тут ещё и дитя. Вот они заботы за жизнь мою грешную на старости-то лет.

Так за непрерывающимся шёпотом она дошла до самой реки, медленно оторвала свой подслеповатый взор от дороги и подняла его чуть выше, на заснеженные леденистые воды, что выделялись впереди полным отсутствием какой-либо древесной растительности. Что, однако, не мешало ей одновременно с этим весьма густо покрывать рваные края, бесконечно уходящие вдаль по обе стороны от этого лишённого деревьев и кустов пространства.

С берега, несмотря на вьюгу, отчётливо виднелась тёмная полынья на белом, покрывающем всю реку, фоне. Тут же возле голого дуба лежали несколько чуть присыпанных снегом камней.

— Как специально всё предусмотрела. — Зло прошептала старуха и подняла с земли слегка примёрзшего к другим камням собрата.

Она задумчиво взвесила холодную тяжесть в когтистой, словно птичья лапа ладони.

В шале тем временем беспокойно завозились, захныкали, зашамкали беззубым ртом.

Старуха поёжилась.

— Холодно. — Прошептала она. — Хотя, что такое холод для рождённого оборотнем?

Шаль зашевелилась уже куда более настойчиво.

Старуха задумчиво посмотрела на свою собственную вдруг ожившую шаль, на покрытый инеем камень в костлявой морщинистой руке, на по-прежнему открытую полынью, что лишь чуть припорашивалась тут же таявшим снегом, кружившимся в неведомом танце и вокруг неё, и вокруг полыньи, и везде и всюду повсеместно.

— И что ж это я стою? — Неожиданно всплеснула она руками. — Корова не доена, куры не кормлены, на дворе ночь уже к концу подходит, а мне-то до дома о-хо-хо ещё сколько идти.

Камень сам собой выпал из старческой руки и, прокатившись с пригорка, подпрыгнув, с громким всплеском, разнёсшимся далеко в глубокой ночи, плюхнулся в самую полынью. По водной поверхности тут же разошлись правильной формы круги.

Старуха неожиданно вздрогнула при звуке его погружения в воду, взглянула на свою шаль, едва шевелящуюся, похныкивающую, с опаской огляделась по сторонам, и сделала несколько неуверенных шагов по направлению к полынье. Она остановилась, только когда тонкий лёд предостерегающе хрустнул под ногами, не стерпев обиды от такого откровенного человеческого хамства.

Да, отсюда при желании она могла уже спокойно докинуть младенца до середины полыньи. Тогда послышится лишь лёгкий всплеск, как и при падении в неё камня, так же появятся разбегающиеся в разные стороны круги на гладкой доселе поверхности. Ребёнок пойдёт ко дну тем же камнем, не успев вскрикнуть или хотя бы пошевелиться. Ледяной холод скуёт все его члены, крик больше не вырвется из детского горла, а туда наоборот хлынет зимняя вода. Она заполнит его лёгкие, затмит глаза, зальёт уши, и он наконец-то умрёт. Задохнётся, замёрзнет, утонет! Камень, как видно, здесь мог оказаться и без надобности. Но разве этого она сама хотела?

Нет, этого хотела только его мать, его родная мать.

Старуха снова неуютно поёжилась, зачем-то бегло осмотрела пространство вокруг себя, затем видимо на что-то решилась. Одной рукой она сильнее прижала к себе шаль, другой подхватила свои многочисленные юбки, что увязли за время вынужденной остановки в глубоком снегу и, развернувшись, заспешила домой. Скоро начнёт светать, а ей ещё предстояли хлопоты по домашнему хозяйству. А что касается выбора? Так выбор свой она сделала, пожалуй, ещё даже не ступив за порог. Хоть в народе её и считали ведьмой, извергом она отнюдь не была, вопреки всеобщему убеждению.

До дома было ещё далеко, когда совсем рядом раздался многоголосый волчий вой.

Старуха вздрогнула и ускорила шаг, с беспокойством оглядываясь по сторонам. Но что такое резвость горбатой старухи с тяжёлой ношей на душе и руках по сравнению с неспешным уверенным бегом волчьей стаи?

Волки окружили её незаметно, вынырнув сразу отовсюду. Блистая жёлтыми глазами в темноте, они осторожно водили чёрными мочками носов, принюхиваясь.

Бабка ещё, наверное, ни разу так не пугалась за всю свою долгую жизнь. Она попыталась отступить назад, оступилась в снегу, да так и шмякнулась на свою костлявую пятую точку. Благо глубокий снег смягчил падение и не дал повредиться хрупким костям. Хотя, что толку сейчас об этом думать, когда вокруг волки? А зимы нынче холодные и голодные, что гораздо важнее. Так что эти серые твари и со сломанными костями слопают её за милую душу со всеми потрохами, даже старческими сухожилиями не побрезгуют, а тут ещё как назло свёрток в руках, чуть не выпавший при падении, беспокойно заворочался и заверещал.

Волки зашевелили ушами, прислушиваясь. Один из них, здоровый чёрный волчище с безумными огнями в глазах, подошёл к бабке почти вплотную.

«Никак вожак ихняй», — только и успела подумать старая.

Волк же тем временем повёл носом, наклонился прямо к её лицу, к которому она прижимала чёрную шаль, втянул ноздрями холодный ночной воздух и тут же растерянно чихнул, затем раскрыл огромную пасть, из которой мгновенно закапала слюна, и резкий запах протухшего мяса безжалостно ударил в ноздри бабке.

«Это конец», — решила старуха, сильнее прижала к себе шаль и плотно зажмурилась, в любое мгновение готовая почувствовать хищную сталь волчьих зубов.

То, что произошло дальше, заставило её резко распахнуть глаза, а безумный страх отступить на полшага назад.

По её морщинистой руке, сжимавшей шаль, по щеке, что сейчас находилась с последней в чрезвычайной близости, неожиданно прошёлся шершавый язык. Те места как огнём обожгло, и на них остался широкий отпечаток волчьей слюны.

Когда она открыла глаза, волк уже отступил и, откинув назад массивную голову, оглашал окрестности своей безумной, тягучей и одновременно завораживающей песней.

Стоило ему замолчать, и его вполне осмысленный взгляд тут же вернулся к бабкиному лицу, потом к свёртку в её руках, и тогда лишь он слегка взмахнул чёрным хвостом и, развернувшись, понёсся прочь, уводя за собой всю стаю, безропотно последовавшую за вожаком.

И только сейчас, когда опасность, кажется, полностью миновала, бабка вспомнила то, на что сразу же обратила внимание, но чему на первых порах совсем не придала значения, вероятно, от страха. На чёрной голове могучего зверя белела едва заметная прядка белесых волос!

Что это? Совпадение? Вряд ли!

— Похоже, мы с тобой теперь в расчёте, малыш. — Пролепетала почти до смерти перепуганная старуха, поднимаясь и отряхиваясь от снега.

В ту самую ночь стая изголодавшихся волков загрызла несколько человек, обглодав их тела до самых костей.

Часть 1. Я

Время, действительно,

лечит любые раны, вот только

шрамы на душе всё равно

остаются.

Глава 1. Нежданные гости

Иногда свет вынужден

скрываться за видимой темнотой.

Таким образом, мои первые слова, услышанные в этом мире, были не очень лестными по отношению ко мне самому и исходили они непосредственно от моей собственной матери, той самой близкой и единственной, которая только может быть у любого хоть мало-мальски разумного существа. Не могу сказать, что те слова и предательство матери так уж повлияли на меня и на всю мою дальнейшую жизнь, но они продолжают преследовать меня на протяжении всего её течении, изредка нет-нет, да всплывая в памяти. Я не люблю признаваться в этом, но меня тяготило то, что я рос без матери, хотя я и никогда не считал, и до сих пор не считаю, себя хоть в чём-нибудь ущербным, ведь был я всё же не одинок, да и вниманием был не обделён, по крайней мере, до определённой степени. Но всё-таки те гонения, которые мне, то и дело приходится переживать, не идут ни в какое сравнение с тем, что мне пришлось испытать, как только я осознанно понял, что моя родная мать от меня отказалась. И не просто отказалась, но и совершенно ясно приказала меня убить. Не знаю, кем бы я вырос, и вообще пришлось бы мне пережить период детства, юность и взросление, не будь со мною рядом единственного дорогого мне на тот момент человека, который стал мне и матерью и отцом и братом и сестрой и другом, моей бабки, а точнее и не моей даже, ведь она не была ею изначально, но стала истинно моей в процессе нашей совместной жизни. И ещё раз спасибо тебе большое за всю мою жизнь, бабка Травка!

Итак, я родился в полнолуние, поэтому, когда на небо в следующий раз вышла полная луна, я хоть и оставался по-прежнему беспомощным, но уже не был тем слепым и беззубым щенком, каковым на самом деле мог являться. Бабка Травка ухаживала за мной, как за родным ребёнком. Когда-то у неё и правда был сын, но он умер ещё в детстве от неведомой мне болезни и теперь всю свою любовь и заботу, она отдавала мне, как некогда раньше отдавала ему.

Как и предсказывала моя не в меру умная бабка, вскоре после моего рождения нас навестили нежданные, да и нежеланные гости.

Травка словно почувствовала их приближение. Она резко подхватила меня с лавки, тогда ещё двухмесячного малыша и все вещи, что могли выдать в доме присутствие ребёнка, вырвала половицу у самой стены, что поддалась на удивление легко, и засунула в образовавшуюся дыру и меня самого и всё добро, что мне на тот момент принадлежало.

— Лежи тихо, Волчонок, а иначе не сносить нам обоим головы. — Жарко прошептала она и накрыла меня приставленной на место доской.

Бабка не знала, что я уже тогда всё понимал, и когда она наказала мне замолчать, замолчал осознанно.

Я тихонько перебирал голенькими ручонками и такими же ножёнками, и вслушивался в тишину вокруг.

Здесь было холодно, темно и неуютно. Но я молчал, мне уже тогда очень хотелось жить. Я едва различал неясный свет, что проникал сюда сквозь щели между досками. Иногда пол надо мной тихонько поскрипывал, когда бабка беспокойно подходила к окну и выглядывала наружу, в ожидании непрошеных гостей.

— Припёрлись, чёрт бы их побрал! — Пробормотала старуха, и тогда я понял, что сейчас должно произойти что-то страшное, непоправимое, то, что вконец изменит нашу жизнь.

В дверь уверенно постучали, и я от неожиданности вздрогнул, ведь это не было тем робким постукиванием, что я привык частенько слышать, когда к моей бабке приходил кто-нибудь из селян просить о знахарской помощи. Дверь чуть с петель не слетела, на которых и до этого-то держалась едва, потом резко распахнулась, грохнувшись о стену, и одна петля всё же не выдержала, сорвалась.

Люди вошли, не дожидаясь разрешения пройти внутрь.

Я прикрыл глаза, так мне отчего-то было удобнее следить за всем, что сейчас происходило надо мной. Я как будто и сам находился сейчас там, наверху, и своими собственными глазами наблюдал за всем происходящим. Иногда мимо меня пробегали серые домашние мыши или даже крысы. Мне было очень неприятно от такого соседства, но они и сами, робко пискнув, бросались прочь от маленького невинного младенца, стоило им только почувствовать, кем именно я на самом деле являюсь. Таким уж я был особенным и неповторимым. Вот только при моём произведении на свет, совсем забыли спросить меня самого, хочу ли я быть настолько особенным и настолько неповторимым. Но речь ведь совсем о другом! Так что вернёмся к тому, что происходило сейчас в нашей ветхой, продуваемой всеми ветрами избушке. Избушке, что служила одновременно кровом и мне, и моей бабке, и пёстрой Корове, что привязанная у стены, мерно пережёвывала жвачку, и нескольким Курочкам, что сидели, нахохлившись, в некоем подобии клетки в самом углу нашего скромного дома, и Чёрной домашней Кошке, моей неизменной няньке.

Людей, что так беспардонно ворвались в нашу с бабкой безоблачную жизнь, было четверо. Трое мужчин, одним из которых был высокий, но притом всё ж несколько тщедушный священник в длинной коричневой сутане, второй молодой и широкий в плечах, третий чуть сгорбившийся старик, ну а четвёртой была молодая невысокая женщина. Её я узнал сразу же, как только она переступила наш порог, как узнал бы даже из тысячи.

Мама!

Она брезгливо смотрела по сторонам и то и дело бросала на мою бабку взгляд загнанного в угол зверя.

— Чем могу быть вам полезна, господа? — Спросила моя старуха. Стать ровно ей не позволяла сгорбившаяся годами спина, но даже так, согнувшись в три погибели и говоря беззубым ртом, ужасно шепелявя, она смогла смотреть на всех пришедших свысока и, стоя гордо, демонстрировать своё превосходство над ними.

Люди, так бесцеремонно вторгнувшиеся в наш дом, несколько смутились. Но не все. Один из них даже бровью не повёл. Кем именно он был, не трудно догадаться.

Священник окинул Травку сверлящим взглядом, оглядел свисающие с потолка пучки сухих трав, с презрением зыркнул на домашних животных, в особенности на Чёрную Кошку, что теперь умывалась, сидя на печи.

— Это ты, старая ведьма, два месяца назад принимала роды у этой госпожи? — Скрипучим голосом спросил он, ткнув костлявым пальцем в сторону моей матери.

Травка проводила его длинный перст задумчивым взглядом.

— Нет.

Моя мать охнула и прикрыла рот ладонью.

— Значит, это была не ты? — Уточнил священник, подозрительно сощурившись.

— Может я и старая, святой отец, но я не ведьма и уж тем более не подхожу под то понятие, которое Вы придаёте данному слову. А роды у этой несчастной молодой женщины принимала, действительно, я, но, к сожалению, ребёнок родился мёртвым, он затих ещё в утробе, и я ничем не могла помочь, ни ей, ни её малышу.

Не знаю, заметили ли остальные, но я с такой силой почувствовал облегчение, исходящее от моей матери, что от этого неожиданного открытия даже резко открыл глаза.

— Значит, ты сознаешься, что приняла ребёнка из её лона на свои собственные руки? — Снова подозрительно спросил священник.

— Да, я признаю это, но в чём тут грех, святой отец? — Так же смело, смотря ему прямо в глаза, спросила старуха.

— Возможно, это ты своей ворожбой убила ребёнка ещё во чреве матери, или украла его ещё живого и убила уже по дороге? — Едва сдерживая обуревавший его гнев, предположил святой отец.

Моя мать вздрогнула и побледнела при последних его словах, с испугом взглянула на старуху, что стояла, молча, опёршись на свою клюку. Но та даже бровью не повела.

— Или, быть может, ты забрала его в своей нечестивый дом, — он недоверчиво обвёл глазами комнату, — и скрываешь где-то здесь, чтобы вершить над ним свои дьявольские обряды?

Моя мать ещё больше побледнела. Один из мужчин, тот, что помоложе тут же приобнял её и поддержал. Она с благодарностью ему улыбнулась. А моё сердце обожгла жгучая ревность, на меня моя собственная мать никогда уже не будет смотреть с такой нежностью и любовью.

— Ребёнок родился мёртвым! — Упрямо повторила старуха, многозначительно посмотрев в глаза моей матери.

Та смутилась, убрала свой взгляд в сторону и неожиданно заговорила.

— Это великое горе для меня, святой отец, но старуха права, я ведь вам не раз уже говорила, что моё дитя было мертво при рождении.

— Где тело младенца? — Неожиданно звонко прокричал священник и все разом посмотрели на молодую мать.

Она, бледная и напуганная, в свою очередь посмотрела на каждого по отдельности.

— Я была настолько глупа и не могла выносить вида своего мёртвого малыша, что попросила старуху принявшую роды похоронить его самой. Я не могла… просто не могла вынести смерти своего собственного дитя. — Она громко зарыдала, уткнувшись лицом в хрупкие ладони. И горе её, по всей видимости, было искренним. Поди, ещё разбери, что хуже, родить мёртвого ребёнка или дитя оборотня, да ещё приказать убить его и быть уверенной, что смертный приговор приведён в исполнение.

Молодой мужчина, что стоял подле неё, тут же прижал её к груди, успокаивая и убаюкивая.

Священник презрительно фыркнул.

— Возможно, ведьма просто затмила тебе глаза своим нечестивым колдовством, дочь моя. — Не сдавался он.

— Я не ведьма. — Упорствовала Травка.

— Ребёнок был мёртв. — Выкрикнула моя мать.

Два высказывания слились воедино, что заставило всех на мгновение замолчать.

— Я не уйду отсюда, пока меня не убедят в том, что здесь нет дитя живого или мёртвого. И если это место преисполнено скверны….

Он принялся по-хозяйски расхаживать по комнате, раскидывать в разные стороны бабкино барахло, заглянул в каждую корзину, в каждый котёл, в печку и даже под стол, но ничего не обнаружил, кроме трав, мышиного помёта и грязного старухиного тряпья. Но это его, похоже, не очень-то убедило.

— А теперь давайте попробуем запустить сюда собаку, может животное что-то почувствует в этой обители зла. — Предложил он. — Ведьмы не очень-то жалуют этих тварей божьих, предпочитая им исчадий ада. — Он обличающе ткнул пальцем в Чёрную Кошку. Та на мгновение перестала вылизываться, осмотрела присутствующих, но так как на её честь больше никто не покушался, невозмутимо вернулась к прерванному было занятию.

Горбатый дед тем временем приволок упирающуюся псину со двора на длинной потрёпанной верёвке.

— И надо ж было мучить бедное животное, волочить его сюда через весь лес. — Прошамкала моя бабка, осуждающе качая головой и с сочувствием при этом глядя на несчастную собаку.

Наша Чёрная Кошка выгнулась дугой и зашипела, на какое-то время снова покончив с умыванием. Похоже, она была полностью солидарна с моей старухой. Мне, собственно говоря, тоже не очень-то понравилась идея с собакой, хотя я ещё и не понимал почему. Возможно, нелюбовь к ним была у меня в крови.

Оказавшись в незнакомом помещении, деревенская шавка первым делом всё тщательно обнюхала, чихнула, ей, по-видимому, был не очень-то приятен аромат, исходящий от бабкиных трав. Как я её понимаю, меня он тоже вначале донимал, но постепенно я начал мало того, что потихоньку привыкать к нему, но и отделять его, как бы выкидывать из собственной головы и своего же носа, так что меня он больше не тревожил и не дурманил голову, в отличие от неё.

Собака настороженно повела носом, за ним следовали умные коричневые глаза, а в том, что они умные, я нисколечко не сомневался, чай ведь не полностью человек, а только наполовину. Неожиданно её взгляд натолкнулся на то место, откуда секундой ранее долетел весьма необычный запах, а именно в половицу под которой, по сути дела, и лежал я. Она вперилась в неё внимательным взором и, мгновение поколебавшись, сделала один неуверенный шаг в мою сторону, затем второй, третий.

— Она что-то почувствовала! — Счастливо взвизгнул священник, глаза его фанатически заблестели.

Это сбило собаку с толку, она повернулась в его сторону, неуверенно повела ушами. Он, устыдившись своей детской радости, мгновенно стих.

Псинка снова посмотрела в мою сторону.

Я приподнял верхнюю губу в оскале и притом проделал это совершенно неосознанно, сам не до конца понимая, отчего так поступаю. Но, думаю, этого всё же было не вполне достаточно для того, чтобы произвести впечатление на матёрого цепного пса.

Тот между тем ещё разок принюхался, сделал замах для следующего шага, но, неожиданно для всех нас, над лесом вдруг раздался протяжный волчий вой, что казалось, длился бесконечно долго. Пёс тут же испуганно взвизгнул, заскулил и, выскочив вон из хаты, трусливо припустил в сторону родной деревни. Не знаю, что именно он услышал в этом заунывном пении, но то, что это произвело на него неизгладимое впечатление, было вполне очевидно. Не думаю, что его стоит винить за эту невольную слабость, в конце концов, обычный пёс стае волков не соперник.

Молодой мужчина попытался его поймать за обрывок верёвки, но собака увернулась и унеслась прочь, оставив хозяина или, быть может, не хозяина, лежать распластанным на провалившемся крыльце.

— Чёртова тварь! — Неожиданно выругался священник, непонятно к кому обращаясь. К самой собаке ли, что неслась сейчас домой вовсю прыть, к волку ли, что так некстати завыл, к бабке ли, что жила на отшибе и по мере возможности не общалась с добрыми людьми, к неуклюжему ли молодцу, что теперь вытирал окровавленный подбородок.

Но к кому бы на самом деле не относились эти слова, вздрогнули все без исключения. Даже моя нянька Чёрная Кошка, перестала вылизывать гладкую шёрстку, опустила изящно выгнутую ножку, обиженно подняла хвост трубой и покинула избу, отправившись вероятно на охоту, не желая и дальше иметь дела с всякими там священниками-грубиянами. Что ж, её можно было понять, она вполне могла принять эти слова и на свой счёт, ведь, кошки, особенно черные, ещё издавна были не в ладу с церковью.

— Как так случилось, ведьма, что тебя в твоей жалкой лачуге посреди леса, ещё до сих пор не задрали волки? — С едва сдерживаемой ненавистью прошипел священник, оборачиваясь к Травке.

— Так на кой я им нужно? — Притворно удивилась бабка. — Одни жилы, да старческие кости. Как помру, от меня видать и черви добровольно откажутся.

— Твоя корова, куры? — Не сдавался святой отец.

— Так ведь стерегу, с божьей-то помощью. — С иронией в голосе произнесла моя Травка.

— Не богохульствуй, ведьма. Бог тебе не помощник. Адское пламя съест твоё тело и душу, а не черви. — Протяжно взвизгнул священник.

— Нам надо идти, святой отец, лучше бы нам вернуться в деревню дотемна. — Напомнил сгорбившийся старик, что до этого времени всё больше помалкивал, прислушивался, да беспокойно осматривался по сторонам, стоя на пороге.

— Мы ещё вернёмся, ведьма! — Радостно сообщил священник, щедро окропил всё в помещении святой водой, в том числе и саму его хозяйку, и яростно блеснул в сумерках избы своими фанатичными глазищами. — И тогда уже предадим праведному огню и тебя саму, и твоё проклятое жилище, и бесовских животных коими ты управляешь.

Бабка тяжело вздохнула, но в очередной раз не стала отказываться от ведьмовского клейма.

Священник тем временем перекрестил избу напоследок и удалился горделивой походкой высшего существа. Его спутники, молча, последовали за ним.

— Больше мне таких гостей не намывай, хотя лучше быть предупреждённой заранее, а не застанной врасплох. — Прошамкала бабка на вернувшуюся после ухода гостей кошку. Но та её слова проигнорировала, прошествовала мимо и взобралась на тёплую печь.

Меня Травка из подпола достала не сразу. Вначале попыталась немного прибраться, но быстро оставила это занятие и беспорядок, учинённый святым отцом, остался по большей части нетронутым.

— Ушли, наконец-то. — Прошептала она, когда доставала меня, примерно по прошествии часа с тех пор как было сказано последнее слово святого отца. Я точно не знаю, что именно она тогда имела в виду, возможно, то, что они ушли не сразу, а ещё какое-то время следили за нашим домом, желая подловить на каком-то богопротивном деле «ведьму», а может и нечто другое….

Травка перепеленала меня, ведь, несмотря на то, что я был умным не по годам, проситься по нужде я пока так и не научился.

— Я таки и не думала, что они оставят нас в покое, хотя и очень на это надеялась. — По-прежнему бормотала моя старушка.

Покончив со мной, она обессилено опустилась на лавку рядом с моей люлькой, оглядела наведённый святым отцом беспорядок и безнадёжно произнесла.

— Много лет я прожила в этой глуши, пока в здешних местах не появился этот старый маразматик в сутане и не стал портить моё и без того не скучное существование. Сколько уже раз он грозился сжечь меня на костре. Фанатичный тупица! Я могла бы не думать об этом, ведь жизнь моя не вечна. Но теперь я не одна, теперь со мной ты, Волчонок, а это ко многому обязывает. — Она тяжело вздохнула, поскребла на грязной юбке какое-то пятнышко не менее грязным ногтём. Потом посмотрела на меня, ещё раз окинула печальным взглядом своё многолетнее логово и, поднявшись, принялась слаживать свои, да и мои тоже, вещи, в общем, всё то, что представляло для неё хоть маломальскую ценность и могло пригодиться нам на новом месте больше остального, в корзины и берестяные короба.

Я поглядывал за ней своими доверчивыми детскими глазёнками, кажется, догадываясь о том, что именно она собиралась предпринять. Она не стала долго томить меня ожиданием, и тем самым только лишний раз подтвердила мои догадки.

— Мы уйдём отсюда в новые места, Волчонок. Пока не сошёл снег, и они не пришли жечь всех нас на костре. Меня, тебя, Волчонок, нашу кормилицу Зорюшку, Чёрную Кошку и безмозглых наседок с петухом. Они ведь не успокоятся, пока не уничтожат нас всех. Меня и всех моих сестёр, эти поборники добра на земле, волки в овечьей шкуре. Что они могут знать о Боге и дьяволе, если сами жгут невинный люд и зверьё в огне? Мои сестры меня не покинут. Да и твои братья и сёстры, думаю, тоже.

Я улыбнулся. Она несколько безумна, моя бабка. Вы не находите? Мне и самому так иногда кажется, но вообще-то она добрая и к тому же, моя единственная, пусть и не кровная, родня, кто полностью не отказался от меня. А в том возрасте, в котором я сейчас находился, она была и моим единственным другом, независимо от того разумна она была или безумна. Ну, если не брать в расчёт, конечно, кошку с коровой с пятью курицами и петухом.

Бабка Травка вытащила приставленную к дальней стене волокушу на свет божий, приторочила это хозяйство к жалостливо ревущей бурёнке, что в перерывах между тоскливым мычанием вяло пережёвывала свою жвачку, уложила сверху наш нехитрый скарб и меня в том числе. Клетку с курами прикрыла драным тулупом, меня тоже накрыла какой-то тряпицей. Затем привязала позади волокуши по нижнему краю несколько еловых лапок. Чтобы сбить преследование со следа, если оно вообще будет это преследование и если его удастся обмануть таким элементарным способом, сразу догадался я.

Старуха же повернулась лицом к своему дому, поклонилась ему настолько низко, насколько позволяла сгорбленная спина и погнала корову в противоположную от ближайшего селения сторону.

Глава 2. Перемена места жительства

Неприятности и невзгоды только

закаляют наши души, тела и

сердца. Сама жизнь закаляет нас,

тем самым проверяя на прочность.

Чёрная Кошка, вызывающе вздыбив распушившийся на морозе хвост, горделиво бежала с другой стороны от бабки. И так пока не устала, да не замёрзла. А когда устала или, быть может, всё же замёрзла, то вспрыгнула на волокушу, забралась ко мне под тряпицу и улеглась под бочок, даря мне своё тепло и согреваясь сама.

Так мы двигались вперёд много дней, пока полностью не сошёл снег, а в лесу, как известно, он исчезает гораздо позже, чем на полях или других свободных пространствах.

Всё это время Травка доила нашу Корову, которая похудела настолько, насколько вообще можно было похудеть, не лишаясь при этом жизни, и стала похожа на кабыздоха, поила тем парным молоком меня и Чёрную Кошку, а сама между тем хрустела какими-то корешками, становясь всё худее, сгорбленней и старее.

Наше пребывание в лесу прошло без сучка, без задоринки. Страха мы не испытывали. К чему он? Каждую ночь мы видели множество жёлтых глаз, следовавших за нами по пятам на некотором отдалении. С таким кортежем нигде не пропадёшь.

Когда стало очевидно, что дальше тащить волокушу Корова не в состоянии, бабка остановилась, присела рядом на пенёк, окинула всех нас задумчивым взглядом, посмотрела на лес, потом встала.

— Ты побудешь здесь, Волчонок, — уверенно произнесла она, нависнув надо мной. — Не бойся, волки тебя не тронут, и никому другому в обиду не дадут. А мне надо бы сходить, разузнать на счёт ближайших деревень и свободного жилья в лесу рядом с ними.

Ничего больше не говоря, она развернулась и ушла. И я остался один посреди чужого для меня леса, не считая конечно наших домашних животных, но как бы там ни было, заменить мне Травку они не могли.

Она думала, я буду бояться!

Подумаешь! Не очень-то и страшно! А чего тут бояться?

Только где-то невдалеке ухает сова, вот с какой-то ветки сорвался жалкий остаток снега, рухнул на землю, заставив отскочить в сторону Корову и раскудахтаться кур, вот где-то хрустнула ветка, чуть вдалеке протяжно завёл свою тоскливую песню волк, его собратья тут же подхватили эту песнь и разнесли по всей округе. На душе сразу стало как-то бодрее и теплее, наверное, сказывалась оборотнева кровь. И всё же кровь кровью, но оставаться так надолго и к тому же в незнакомом месте мне до сих пор ещё ни разу не приходилось….

В общем, когда старуха вернулась через несколько часов, я орал что было сил, к тому же и обмочился со страху, да и вообще в штаны наложил не хило. Но что поделаешь? Такова жизнь. Я всё ж таки был ребёнком, пусть даже и особенным.

Бабка печально вздохнула, смирившись с неизбежностью, и принялась обтирать мою задницу, так как успокаивать меня не пришлось, я замолчал сам собой, увидев, что она наконец-то вернулась.

— Вот и славненько. — Сказала Травка. — А я нам жильё подыскала, не хуже прежнего будет. Тебя тут никто не обижал, Волчонок? — И не дождавшись моего ответа, которого, наверное, и не стоило ждать от столь крошечного младенца, продолжила. — Сейчас мы все вместе перекусим и поедем в наш новый дом, он тут, недалеко.

Ага, новый! Сейчас! Вы бы его видели!? Нет, может быть, он конечно и новый, но с очень старыми дырками, в прямом смысле этого слова. Когда пошёл первый дождь, бабка только и успевала подставлять всякого рода ложки, да плошки под эти дождевые ручьи, кстати, посудины те тоже не отличались особой водонепроницаемостью, так что, в конечном счёте, вся жидкость всё равно оказывалась на полу. Старушка моя после того ливня кое-как прикрыла те отверстия ветками, соломой и корой, но по-настоящему в нашем доме стало сухо, только когда я подрос достаточно для того, чтобы залезть наверх и починить наконец-таки нашу дырявую крышу, что к тому времени ещё больше прохудилась.

В общем, так мы и зажили с моей бабкой, да с нашим общим зверьём. Я ни на что не жаловался. А на что я мог жаловаться, если с самого рождения знал, что родная мать отказалась от меня, а Травка могла избавиться от младенца ещё той первой зимой на реке, но сохранила для меня мою же собственную жизнь, обретя тем самым на свою бедовую голову неприятности, вызвавшие её переселение на старости-то лет. Она любила меня, я это чувствовал, хотя порой мне и хотелось хоть чуточку большего тепла, но его нехватку с лихвой восполняла наша Чёрная Кошка. Вот уж кто по-настоящему был кладезю ласки и доброты. Таким образом, они обе в какой-то мере делили между собой родительские обязанности. Бабка кормила меня, одевала, заботилась, а Чёрная Кошка мурлыкала, ласкалась, и улаживала спать, убаюкивая своей тихой кошачьей песней.

Так и протекала наша жизнь, мирно, спокойно и скучно. Я уже подрос, и бабка Травка могла отправляться по просьбам селян в ближайшие деревни принять ли роды, снять порчу или вылечить какую иную животную или человеческую хворь. Тогда я оставался дома один, прятался и никому не показывался на глаза, если кто-то вообще забредал в нашу беспросветную лесную глушь. Вообще удивляюсь, кто это додумался выстроить здесь избушку на курьих ножках, в которой мы теперь обретались. Возможно, какая-нибудь подобная моей бабке старая карга? Или какой дед лесовик? Ума не приложу! Но, слава богу, на неё никто кроме нас не претендовал. Так что кто бы он ни был этот человек, огромное ему человеческое спасибо за кров и крышу над нашими головами.

Со временем я научился и вовсе хорошо избегать людей, но так и не научился их ненавидеть. В конце концов, моя мать была человеком и, хоть она и отказалась от меня, я по-прежнему чувствовал свою принадлежность к их всемогущему племени. И тем более у меня никогда не возникало желания полакомиться человечиной или хотя бы просто укусить кого-то из этих божьих созданий. Конечно, в те нередкие перевоплощения, что происходили со мной хотя бы раз в месяц, я носился по лесу, в полной мере ощущая свою свободу, и частенько утолял голод очередным лесным зверьком. Но у меня и в мыслях не было (упаси боже!) нападать на людей и если мне приходилось их порой повстречать, то я чувствовал это нюхом, если они были с подветренной стороны, а в ином случае улавливал движения глазами и голоса слухом. В те моменты я просто убирался с их дороги прочь, пока они не успевали меня не только разглядеть, но и вообще заметить.

Это совсем не означало, что хоть изредка, но я не приближался к их селениям, находясь, правда, тогда только в человеческом обличии. Я наблюдал за ними и завидовал их общению, их смеху, их общей радости, тому, что они жили сообща, тому, чего я был лишён с самого рождения или даже гораздо раньше его. Ведь для них, как и для себя самого, я всегда был отшельником, изгоем, бесправной парией и не более того.

— Ты волк, — частенько говаривала моя старушка строго, — но ты и человек, так что веди себя по-человечески.

Что я весьма охотно и старался делать и, кажется, у меня это совсем даже неплохо получалось.

— Твои волосы черны, черен твой мех, но оба мы знаем, не то главное, куда важнее, что ты светел душой. Пока ты Волчонок, Волчонком и оставайся, но всяко в жизни бывает и рано или поздно ты вынужден будешь столкнуться с людьми, и когда это произойдёт, от тебя уже ровным счётом ничего не будет зависеть. Ты не сможешь убежать и укрыться от того что когда-то и кем-то было предрешено.

И я стал с нетерпением ожидать, когда же наступит это желанное столь «рано или поздно», а она между тем неизменно продолжала.

— И когда это произойдет, будь самим собой. А кто не спросит твоего имени, отвечай немедля, Светелом, мол, тебя кличут. Светел, ты, сынок, Светел и есть, пока чисты твои помыслы и безгрешна душа.

Сама она никогда никак иначе, кроме как Волчонком меня не называла, но для людей посторонних определила мне имя вполне конкретно. Мы никогда с ней не говорили о том, но думаю, Травка наказала называться мне Светелом как бы в противоборство со всем тем враждебным миром, что окружал нас и жестоко отталкивал, несмотря на наше к нему тяготение. Миром, на который Травка смотрела глазами гораздо более трезвыми, чем мои собственные. Сама она никогда не забывала о жестоких законах, царящих в нём, и не давала забывать об этом мне, постоянно о том напоминая.

— Но не забывай никогда и ни при каких обстоятельствах, что для них ты изгой. Они никогда не примут тебя. Ты им не нужен, ты один в этом мире, не считая меня, конечно. Но надолго ли меня ещё хватит? Кто знает!? Так что привыкай к одиночеству, сынок, в конце концов, в нём нет ничего таково уж зазорного. — Неизменно заканчивала она.

И после этих слов я лишь понуро опускал кудлатую голову, тяжело вздыхал, но ничего не мог поделать со своим естеством и потому только привыкал, привыкал, привыкал….

Бабка Травка взвалила на свои хрупкие плечи, на старости-то лет такую ответственность как я, ношу, нести которую отказалась моя родная мать. А эта умудрённая житейским опытом старушка наивно полагала, что уж ей-то она точно окажется под силу, в глубине души уверенная, что оборотни тоже люди. Вероятнее всего она была права и я надеюсь, что смогу это доказать своими поступками и деяниями совершаемыми в течение всей своей жизни. Вот только сами люди вряд ли примут меня таким, какой я есть на самом деле и уж тем более их совсем не убедят мои доказательства. В этом она, пожалуй, была совершенна права.

Но чем старше я становился, тем всё больше одиноким себя чувствовал. Мне так хотелось иметь хотя бы одного друга, соратника по играм и того с кем можно было поделиться своими радостями и горестями. Ведь и бабка Травка, и пёстрая Корова, и даже Чёрная Кошка, и уже тем более совершенно безмозглые, на мой взгляд, куры, старели, в то время как я просто-напросто взрослел. И уж в любом случае они не могли составить мне компанию в моих утомительных прогулках, и я по-прежнему путешествовал один, всё-таки не теряя надежду когда-нибудь обрести настоящего и преданного друга.

Глава 3. Не думал, не гадал я, никак не ожидал я…

Недобрая встреча хуже

доброго одиночества.

В тот летний день я не смог побороть искушение и направился в сторону моей родной деревни, каковой я её до сих пор считал, несмотря ни на что. Двигаться у меня получилось гораздо быстрее нашей прошлой процессии, тем более что я примерил свою вторую ипостась, а одежду держал сложенной в холщовом мешочке, что привычно свисал перекинутый через мою шею.

Солнышко светило счастливо и ярко. Оно радовало глаз и приглашало поиграть с ним в солнечных зайчиков. Оттого-то я и носился между деревьями как угорелый, прыгая с одного освещённого пространства на другое. По голубому небу плыли облака, неизменные белокрылые лошадки и иногда, пробегая мимо, прикрывали собой его лучезарный лик, и тогда я спешил перепрыгнуть на следующий позолоченный кусочек травянистого ковра, чтобы тенёк от промелькнувшего облака не успел нагнать меня и накрыть с головой. А что мне ещё оставалось? Играть-то мне больше было не с кем, вот и приходилось выдумывать какие-то свои особые игры и развлекаться самому по мере сил и возможностей. Это у меня довольно-таки неплохо получалось, по крайней мере, мне было весело.

Но при этом я не забывал постоянно принюхиваться, прислушиваться и присматриваться к окружающему лесу, эти инстинкты, похоже, были у меня врождёнными, несмотря на всю мою безалаберность и детскую наивность, зачастую граничащую с глупостью.

Я и сам не заметил, как ушёл так далеко от своего нового дома, настолько приблизившись к старому. На самом деле до избушки, в которой я провёл два первых месяца своей жизни, оставалось ещё бежать и бежать, но я уже наткнулся на ту самую реку, в которой некогда меня должна была утопить бабка Травка, только место это находилось несколько выше по течению. Река здесь была достаточно бурная, она текла, преодолевая несколько порогов, и я остановился полюбоваться этим её уверенным течением и игрой булькающих и покрывающихся воздушными пузырями потоков ревущей воды….

Тут-то я и услышал крик, который, несмотря на речной шум и расстояние, показался мне мольбой о помощи. Я чуть склонил голову набок, чтобы лучше слышать, вглядываясь при этом в речную даль.

На реке показалась некая чёрная точка, что быстро приближалась. Через какое-то время я понял, что это лодка, мне уже приходилось видеть такие и раньше, обычная рыбацкая посудина ничем не примечательная и не выдающаяся. Я даже сумел рассмотреть на ней человечка махающего крохотными ниточками-ручками.

Не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что человечек тот попал в беду. И вот тут-то я и совершил первую, но, к сожалению, далеко не единственную глупость в своей жизни.

Я совершенно забыл, как на самом деле сейчас выгляжу. Просто тряхнул головой, освобождаясь от мешающего мешка, и с размаху прыгнул в воду, обдав себя тёплыми летними брызгами, что тут же непринуждённо заструились по чёрной лохматой шкуре. Я так привык к обеим ипостасям, что в минуту грозящей невинному человеку опасности у меня даже и мысли не возникло о том, что я не должен показываться перед людьми в виде здорового оборотня. Правда, тогда я был ещё не так уж и велик, мне едва только минуло десять, но всё же размером я был уже с небольшого волка-подростка. Но этот мой вид вряд ли кого-то обманул бы, а раскрытие столь личного секрета могло стоить мне жизни. Но в тот момент я об этом не подумал, моим главным желанием было спасти жизнь человеку, моему собрату… в какой-то мере.

Тем временем лодка с человеком, теперь намертво вцепившемся в борт и с ужасом взиравшим на моё приближение, продолжала раскачиваться из стороны в сторону и наполняться водой. Единственным её пассажиром оказался белобрысый мальчуган не многим младше меня.

У меня не было никакого резона плыть ему навстречу, то есть против течения, и я поплыл просто на середину реки ближе к тому берегу, сберегая тем самым силы и позволяя беспокойному потоку сносить меня чуть ниже, но в том не было большой беды.

Он не успел доплыть до меня совсем чуть-чуть. Лодка, в очередной раз качнувшись, зачерпнула новую порцию воды и, не выдержав нагрузки, начала заваливаться на бок, а затем и вовсе уверенно в неё погружаться.

Мальчишка бешено заорал и, не подумав, как бы ему спастись, просто взмахнул руками и, вывалившись за оборачивающийся борт, камнем пошёл ко дну. И, то ли он просто не умел плавать, то ли успел хлебануть изрядную порцию воды, то ли ударился о свою же посудину или просто сильно испугался, но только больше он уже не показался на поверхности. Мгновение спустя за ним отправилась и лодка.

Но я был уже совсем рядом, в каких-то нескольких метрах и горел страстным желанием совершить геройский поступок, тем самым положив начало своему становлению как личности, проще говоря, перейти от бездейственных мыслей к самим действиям. А плавал я хорошо, без лишнего хвастовства и брехни.

Оттого-то я и погрузился в воду мгновенно и успел ухватить мальчишку за шиворот ещё до того, как он коснулся ногами дна. Дальше было уже дело техники, так что я вытащил его на берег без лишних проблем. Я стоял над ним и внимательно наблюдал, как он смешно откашливается и отплёвывается. Я ещё ни разу не видел в такой близости от себя человека и уж тем более, никогда не прикасался к нему, не считая, конечно, Травки. Но она была не в счёт, так как хоть и была человеком, но для меня самого в первую очередь являлась непосредственно моей бабушкой, и я, воспринимая её как отдельную личность, не мог рассматривать с позиции всего человечества.

Я и не сразу понял в своей глупой растерянности, отчего, когда спасённый мальчишка, только чуточку пришёл в себя, то сразу ломанулся от меня в сторону, отползая задом дальше в кусты.

— Э, ты чего? Я же тебя спас. — Искренне удивился я.

Но он проигнорировал это моё высказывание, только пугливо икнул и спросил.

— Теперь ты меня съешь? Да?

— Я тебя что? — Я всё ещё по-прежнему ничего не понимал.

— Ну, это… съешь. Ты же ведь оборотень? Разве не так? — Он испуганно задрожал, ну прям осиновый лист какой-то.

А до меня дурака наконец-то дошло каким, собственно говоря, я предстал перед его светлыми очами.

— Вот чёрт! — Только и выдавил я из себя.

— Мамочки. — Жалобно проблеял мальчишка.

— Да не трону я тебя. — Проворчал я, отступая назад. — Ты-то хоть сам как? В порядке?

Он неуверенно кивнул.

И тогда я развернулся и, ничего больше не говоря, скрылся в кустах….

Но не успел я пробежать и несколько шагов, как услышал позади себя его зов.

— Эй, подожди! Да постой же ты! — Донеслось до меня.

Я остановился и нехотя обернулся.

— Так ты не станешь меня есть? — Всё не унимался он.

И самое смешное в данной ситуации было то, что как раз таки он сам меня сейчас и преследовал, в то время как я спокойненько так направлялся к себе домой.

Вот дурья башка! Я недовольно мотнул головой, скорее стараясь избавиться от наваждения, чем отвечая, но он истолковал всё превратно, то есть по-своему.

— Классно! — Он подбежал ближе и осторожно дёрнул за длинную белую прядку у меня на лбу. — А ты настоящий волкодлак?

И вот тогда я отчаянно отпрянул. Нет, не потому что испугался или мне неприятно было это его прикосновение, да и не потому, что меня как-то задел этот вполне невинный вопрос, просто его запах….

Он был такой родной и знакомый!

Я ещё раз мотнул головой и снова повёл носом, на этот раз уже более осознанно. Я не мог ошибиться! Просто не мог. Одежда на нём и его волосы уже подсыхали на жарком солнышке и запахи, которые уже было, смыло водой, теперь проявлялись вновь.

— Кто ты? — Тихо спросил я.

— Я человек. — Ответил он.

Помню, я тогда ещё поразился его глупости. Как только он не мог меня понять?! Ведь то, что я хотел знать, было так очевидно.

— Давай дружить? — Выдал он очередную фразу, которая показалась мне ещё наивней предыдущей.

Я нетерпеливо мотнул головой.

— Разве тебе не говорили, что дружить с оборотнями опасно и невозможно? — Спросил я, но в голове у меня вертелся совсем другой вопрос, почему его запах показался мне настолько знакомым.

— Это и так все знают, но ведь знать кому-то о нашей дружбе вовсе не обязательно. А раз ты не съел меня до сих пор, значит, не съешь и впоследствии. — Вполне резонно предположил он.

— Может быть, сейчас я просто сытый. — Раздражённо пробурчал я, но мальчишка отчего-то в такую вероятность не очень-то поверил. Другое дело, что я на его месте поступил бы точно так же.

— И всё же, может быть, будем друзьями? — Он заискивающе заглянул мне в глаза.

— Я подумаю. — Отмахнулся я от его предложения, лично меня сейчас занимали совсем другие мысли. — Но кто твои родители?

Он не успел мне ответить. Какой-то звук привлёк вдруг моё внимание, и я напряг слух.

Совсем рядом послышались голоса людей. Они что-то кричали, кого-то звали.

Я взглянул на человеческого детёныша, что теперь обернулся, вероятно, только сейчас расслышав этот неясный зов, развернулся и побежал к своему мешку, так и не дождавшись ответа.

— Я буду ждать тебя здесь же через неделю. Приходи. — Крикнул мне вдогонку спасенный мальчишка.

Но я не стал оборачиваться и давать ему понять, что он услышан. Я просто привычно подбросил носом мешок, поймал его на лету своей же мордой и, стремя голову, понёсся домой к бабке Травке, чтобы как следует выплакаться, утешиться на её, высохшей под давлением бессчётного количества прожитых лет, груди и подумать. А подумать мне было о чём. Да чего уж греха таить, подумать мне надо было даже слишком о многом.

Неделя пролетела в тягостном ожидании. Мне так хотелось явиться на означенное место, но страх останавливал меня. Да и Травка, словно почувствовав что-то, сказала мне в тот вечер, когда я весь взмыленный с бешено бьющимся сердцем вернулся домой, нечто такое, что заставило меня призадуматься. И это несмотря на то, что я некоторое время стоял возле дома, не решаясь показаться перед бабкой в таком виде, и ожидая, когда тело моё и разум остынут.

— Если ты когда-нибудь встретишь человека, который предложит тебе дружбу, будь осторожен. — Тихо произнесла она. — Люди коварны и хитры. Они не помнят добра, но любую обиду хранят годами. Они лживы и мстительны. Будь осторожен, Волчонок. И поверь мне, я говорю тебе это не просто так, а только потому, что я искренне желаю тебе добра.

— Бабушка. — Прошептал я и, уткнувшись лицом в её грязный подол, расплакался, неожиданно как для себя самого, так и для моей старушки. И сам даже не знаю, почему так вышло.

Она какое-то время ещё говорила мне ласковые слова, пыталась успокоить и, кажется, даже что-то напевала. Но я этого уже не слышал, к тому времени я уже спал, спал мирно и безмятежно….

Я всё же наведался в положенный срок на оговорённое место, видел даже того мальчишку, спасённого мною, что сейчас беззаботно бросал в воду камни и непрестанно оглядывался по сторонам, вероятно ожидая моего появления. Более того, к этому времени я уже определённо точно знал, кем именно он мне приходится, хотя я до сих пор так и не узнал его имени. А приходился он ни много, ни мало, как моим братом по матери. Её и того широкоплечего дядьки сыном. Я понял это ещё тогда, когда не успев толком обсохнуть, пробирался обратно к нашему с Травкой дому. Таким образом, река, что несколько лет назад должна была принять по воле нашей матери старшего из её сыновей, то есть меня, не получив обещанную жертву, попробовала заполучить её самостоятельно спустя годы, путём взятия сына младшего. Если бы не моя быстрая реакция и не менее доброе сердце, опять-таки моё собственное, то она могла лишиться и второго сына.

Мой брат! Как это звучит….

Мы почти ровесники, разница в возрасте не более двух лет. Мы могли ведь расти с ним бок о бок, играть вместе, рыбачить, ночевать в лесу у костра. Мы могли быть не только братьями, но и друзьями. Почему же мир так несправедлив ко мне?!

У него есть всё. Мать, отец, семья, возможно ещё и меньшие. У него есть крепкий дом, наверное, даже кошка и собака. Как же обойтись без них в деревенском доме?

А что есть у меня? Бабка Травка, старая Кошка, и проветриваемая всеми ветрами избушка. То есть почти ничего…. Хотя, с другой стороны, разве этого так уж и мало?

И всё же, ведь всё то, что было у него, могло быть и моим. Почему же так? Почему он, а не я там? Почему я, а не он здесь? Что нас разделяет? Только какие-то жалкие два года жизни.

Мне вдруг стало противно разглядывать его неестественно чистую и новую одежду, ухоженные, коротко-остриженные светлые волосы, добротно собранный детский лук, что лежал рядом на траве.

А у меня никогда не будет лука, ТАКОГО лука не будет. Лишь только латанная-перелатанная рубаха и такие же порты, перешитые из старых бабкиных юбок, неухоженные длинные волосы, что теперь приходилось завязывать в хвост. Вот, пожалуй, и всё, что я имел. И никакого тебе лука!

Ну, и пусть! Не нужен мне никакой лук. Зато у меня будет меч. Да я его хоть завтра вырежу, если только захочу, ну, и если смогу, конечно. Но единственным существом, которого у меня уже никогда не будет, тем, кого мне никто и никогда не сможет заменить, была мама.

Неожиданно рассердившись на свою мать, за то, что она некогда меня так бесчеловечно бросила, на своего брата, что сидел теперь весь такой красивый из себя на берегу, на Травку, которая не утопила меня, когда у неё была такая возможность, и на себя самого за то, что так внезапно раскис, я повернулся и бросился прочь. Прочь от этой реки, от этой деревни, от этого парнишки на зелёной траве и, прежде всего, от себя самого.

Но, как известно, от себя не убежишь. Да и убегал я видимо слишком громко, так как вскоре меня нагнал знакомый голосок.

— Подожди, постой, не уходи.

Но я не остановился и даже не обернулся, по-прежнему уносясь отсюда.

— Я буду ждать тебя здесь через неделю. — Послышалось мне знакомое вослед.

А упрямый ведь оказывается у меня вышел братец!

Кто был виноват, что я никак не мог жить простой человеческой жизнью? Не знаю! Но никак не я, это уж точно. Так почему же именно я должен был расплачиваться за чужую вину?

Грехи отцов и матерей, несомненно, накладывают свой отпечаток на жизни их детей, но об этом мало кто думает, когда совершает грехопадение. А потом начинаются непременные «Как?» «Что?» «Да за что?». Но когда появляются эти вопросы изменить что-либо мы, как правило, уже не в силах. Так кто же всё-таки был виноват в том, что я такой, какой я есть?

Мать моя точно была человеком, отсюда и её твёрдое убеждение, что я исчадие ада и заслуживаю смерти, это же подтверждает и рождение у неё второго здорового малыша. А мой отец?

Я видел его несколько раз в году, где-то один-два раза не больше, вернее я видел крупного волка с белой прядью на лбу, который, как мы с Травкой подозревали, и был моим настоящим родителем. Похоже, это был тот самый зверь, что когда-то сохранил нам с нею жизнь. Не знаю, был ли он на самом деле моим отцом, или это только наша с бабкой выдумка, но почти каждый раз, когда он появлялся, он помогал нам. Он словно проведывал меня, оберегал. Но, с другой стороны, за все эти годы он так ни разу и не появился передо мной в человеческом обличье, не заговорил. Оттого как-то сам собой напрашивался вывод, что он был и не оборотнем вовсе, а просто волком, по каким-то непонятным причинам положительно к нам настроенным. Конечно, тогда вставали вполне резонные вопросы, отчего и почему, но ответить на них сам я был не в силах.

Волки не люди, у них нет того страха перед необъяснимым, нет излишней жестокости. Возможно, он просто почувствовал тогда во мне примесь родной крови и отнёсся к её обладателю…, не знаю даже… по-человечески что ли. Не ведаю, как всё было на самом деле, но внешне дела обстояли именно так….

Я ещё несколько раз побывал на указанном моим братом месте, но мы с ним так толком и не поговорили. Всё было однообразно. Я наблюдал за ним со стороны, искал между нами сходства и различия, потом он неизменно меня замечал, потому, как я особо не скрытничал, и бежал за мной убегающим, назначая новую встречу через неделю. И непременно я приходил в шкуре волка, не рискуя показать мальчишке своё истинное лицо, раз уж так здорово прокололся и предстал перед ним в самый первый раз нашей встречи в зверином обличии. То, что происходило между нами, нельзя было назвать дружбой, совсем нет. Скорее это была некая своеобразная игра, в которой участвовали мы двое. Она не была придумана нами, скорее существование ей дала сама жизнь….

Но однажды он сам не пришёл на нашу обычную встречу. Я не то чтобы расстроился, но всё-таки несколько переполошился, в конце концов, привычка большое дело, а я к этим встречам привык. Это было, пожалуй, даже глупо, но я решился пробраться к нему в деревню и заглянуть в окно его родного дома, дома который мог бы быть моим. Хотя, возможно, на самом деле мне просто очень хотелось увидеть мать….

И я увидел её. Она с лёгким беспокойством на лице прикладывала сыну на лоб смоченную в холодной воде тряпицу, я и сам так порою поступал, когда заболевала моя бабка. У него, вероятно, был жар, что ж, это всё объясняло. А она так беспокоилась о нём, кормила с плошки бульоном, гладила вспотевшие волосы. Мне так хотелось оказаться на его месте, пусть с температурой, насморком и красным горлом. Но я не мог, как бы страстно того не желал.

Ну и пусть он болеет, решил я тогда для себя. Пусть ему будет плохо. Пусть она поймёт, что он ничем не лучше меня и даже хуже. Я вот, например, совсем никогда не болею, никогда-никогда.

Помню, я тогда ещё сам испугался своих собственных мыслей. Если бы меня слышала Травка, она, вероятно, очень пожалела бы о том, что когда-то сохранила мне жизнь, ведь размышления мои были полной противоположностью её ожиданий.

Я тихо заскулил, понуро опустил мохнатую чёрную голову и поспешил домой. Осознание полного одиночества накатило на меня новой волной.

После этого случая, я не видел его очень долго. Наверное, несколько месяцев. А когда мы снова встретились, выяснилось, что он всё это время каждую неделю ждал меня на означенном месте.

— А где ты живёшь? — Всё выспрашивал он.

Я молчал.

— А сколько тебе лет?

Я хмурился, не знаю, замечал ли он это по моей звериной роже, но по-прежнему молчал.

— А у тебя есть родители?

— Отстань. — Наконец-то ответил я, ещё больше нахмурившись.

Но он не отстал, а наоборот обрадовался, что я, в конце концов, заговорил, и поток слов из его рта понёсся ещё более бурной рекой.

— Почему ты так долго не приходил? А я тебя ждал. Потом я, правда, поболел немного. Но я всё равно тебя ждал. — Не унимался мальчишка.

— Что ты от меня хочешь? — Устало спросил я.

— Я хочу с тобой дружить. — Он воззрился на меня с таким видом, словно сейчас только в первый раз и увидел, мой вопрос бы ему, по-видимому, не совсем понятен и даже несколько смешон, так как для него самого ответ был очевиден. — Хочу, чтобы мне все завидовали, что у меня есть такой друг и одновременно боялись.

— Так вот оно что! Вот что тебе на самом деле от меня нужно?! — Сказал я и поднялся, встряхнувшись всем телом, отряхивая и свою чёрную шерсть, на которую успела налипнуть всяческая лесная труха и свои собственные мысли, в которых я уже и, правда, видел себя его другом. Теперь-то я понимал эту чрезмерную навязчивость.

— Нет, нет, совсем не это. Ты меня не правильно понял. — Мальчишка подскочил вслед за мной. В его глазах застыл испуг совсем другого рода. — Ты ведь спас мне жизнь, и я никому-никому никогда про тебя не скажу, только приди ещё хоть разочек, приди через неделю.

— Я подумаю. — Нехотя ответил я.

На этот раз я понёсся так, что он не смог меня догнать, меня не настиг даже его далёкий голос. Хотя, возможно, на самом деле он просто молчал, оттого-то я его и не слышал, а со мной хотела поговорить лишь листва, о чём-то предупреждая своим тихим переливчатым шелестом, что-то тоскливо нашёптывая в самое ухо.

Глава 4. Чёрный Ворон

Пока есть тот, кто о тебе

поплачет, ты не одинок.

Через неделю я совершил вторую самую большую глупость в своей жизни. Я пошёл на встречу с человеком после того, как он сам же мне и признался, что хочет, чтобы все завидовали ему в том, что он имеет такую дружбу, дружбу со мной, то есть с истинным оборотнем. А разве такой человек по-настоящему способен на глубокие чувства? И разве дружба не одно из них? К тому же вот вам ещё один вопрос, способен ли он долго хранить наше с ним знакомство в тайне? Скажите, нет. И я с вами полностью соглашусь. Но вот такой я наивный глупец, коль умудрился в очередной раз довериться ему. Вернее я был таким глупцом тогда, со временем, я всё же понял, что бабка Трака была как всегда во всём права. Люди на самом деле коварны и хитры, лживы и мстительны, они не помнят добра, а любую обиду и, правда, хранят годами.

Но давайте всё по порядку.

Я уже совсем было решил не идти на эту встречу, но то, что произошло несколько позже, заставило меня изменить своё решения, а зря. Хотя, с другой стороны, это лишний раз помогло мне убедиться в коварстве людей, и благодаря тому случаю я всё же набрался некоторого жизненного опыта….

Я как обычно без дела гулял по лесу. Травка ещё с утра ушла по каким-то своим знахарским делам в деревню, и мне одному совсем нечего было делать. Некому было на меня прикрикнуть и придумать для меня какое-нибудь занятие. Так что я перекусил, выпив парного молока со свежеиспечённым хлебом и малиновым вареньем, подлатал треснувший треногий табурет, покормил домашних животных и вот теперь был полностью свободен до тех самых пор, пока моя бабка не вернётся домой. А уже было довольно-таки поздно, потихоньку начинало смеркаться. Но я не мог сидеть дома и как часто в таких случаях бывало, выбрался наружу, прихватив с собой свой неизменный мешок для того чтобы сложить туда свою одежду перед тем, как я поменяю свою человеческую ипостась на звериную.

На этот раз я решил не направляться в сторону своей старой деревни, так как не знал смогу ли удержаться от соблазна навестить мать, в конце концов, это ведь могло мне дорогого стоить. Я сменил направление и углубился в незнакомый лес, туда, где я ни разу ещё не бывал, туда, откуда в те нечастые свои визиты появлялся мой вероятный отец, туда где, в конце концов, он, так или иначе, исчезал. Раньше я почему-то боялся туда идти, страшась повстречать его в лесу и боясь раскрыть ту тайну моего появления на свет, которую он, вероятнее всего, скрывал, нося её в себе. Но сегодня явно был не тот день. То ли я подрос и набрался решимости, то ли я просто устал от своего скучного существования и захотел найти приключения на свои десять с небольшим. Не знаю, но только я пошёл туда отчего-то именно сегодня и, как оказалось, совсем не зря.

Я сменил ипостась сразу же, как только оказался под сенью крон могучих великанов, что беспокойно размахивали своими многочисленными зелёнными руками, провожали меня настороженными взглядами и тут же за моей спиной обсуждали моё беспардонное вторжение многоголосым шелестящим шёпотом. Но я совсем не обращал на них внимания и лишь бежал вперёд, обнюхивая всё вокруг и впитывая порой совсем незнакомые мне запахи. Изредка совсем по-собачьи или в данном случае будет уместнее сказать по-волчьи, хотя в принципе это не имеет никакого значения, поднимал заднюю лапу, чтобы облегчиться или оставить метку для сородичей с этой моей стороны. В конце концов, во второй своей ипостаси я был ближе к животному миру гораздо больше, чем к человеческому, по крайней мере, физически, но это, ни в коем случае, не касалось моего разума, вопреки всеобщему убеждению. Люди ведь бывают разные, плохие и хорошие, добрые и злые, почему бы не предположить, что такими бывают и оборотни, а не равнять их под какой-то общий знаменатель и пытаться истребить их везде и всюду на корню. Ведь даже волки не всегда бывают людоедами, так почему ими обязательно должны быть оборотни?

Я бежал и бежал, не чувствуя усталости и совсем позабыв о времени. Уже стемнело, но я это и не сразу-то понял, потому что в темноте видел почти так же хорошо, как и днём. Но когда я это полностью осознал, то резко остановился. Пора было поворачивать домой. Голодным я не был, так как перекусил по дороге маленькой серой зверюшкой, которую люди назвали бы зайцем, а волки просто добычей, но бабка Травка будет волноваться, обычно я не возвращался домой так поздно. Конечно, она прекрасно понимает, что со мной в лесу вряд ли может приключиться что-то плохое, ведь с самого рождения волки мои друзья и верные стражи. Они не трогают ни меня самого, ни Травку, ни нашу и без того скромную скотину, скорее даже наоборот оберегают. От преследования медведя я бы тоже легко ушёл, да к тому же о них уже давно не слышалось в наших краях. Но имелся и ещё один самый опасный враг для всех ныне живущих живых организмов, включая и медведей и волков и меня самого. Это человек! Вот именно про него Травка и подумала бы в первую очередь, если бы я вовремя не вернулся домой. А мне её пугать ох как не хотелось!

Она столько лет заботилась обо мне, оберегала и никому не показывала на глаза. Может, в деревне кто-то и догадывался, что она живёт не совсем одна, но об этом старались помалкивать, так как знахарка от ведьмы в людской молве не так уж далеко ушла и если задавать слишком много вопросов или сплетничать по этому поводу, то легко можно накликать беду на себя самого. Люди это знали и с Травкой не связывались, стараясь полностью игнорировать её личную жизнь, до тех пор, пока она была им нужна и в то же время была для них опасна.

Так что я уже было начал поворачивать обратно, чтобы вернуться домой как можно раньше, хотя вовремя туда попасть я уже и так и этак не успевал, и нравоучений бабкиных мне было уже в любом случае не избежать, как ни крути. Но я уважал её старость и безграничную любовь ко мне, всегда прощая ей излишнюю ворчливость, предрасположенность к которой, впрочем, имелась у всех людей её возраста. Ну, или почти у всех.

Но не успел я полностью развернуться, как до моего слуха вдруг донёсся незнакомый звук, должен заметить весьма странный звук. То ли протяжный стон, то ли чей-то оклик, то ли ещё что-то, только я совсем не смог разобрать, что именно это было, за тот короткий срок, что он звучал.

Я внимательно прислушивался ещё какое-то время, впитывая в себя окружающую тишину, и был за это щедро вознаграждён. Звук тот повторился, хотя и не сразу. Я не чувствовал в нём для себя никакой угрозы, а вот любопытство испытал немалое. Я довольно-таки тщательно изучил леса в округе ещё несколько лет назад, будучи совсем несмышленым волчонком, не забредая разве что сюда. Но неужели здесь могло находиться что-то такое, чего во всём остальном лесу отродясь не было. Любопытно!

Немного подумав, я решил, что ничего с Травкой не случится, если я задержусь ещё на полчасика. По крайней мере, особой погоды они в моей судьбе уже не сыграют.

И тогда широкими, но беззвучными скачками я понёсся в ту сторону, откуда как мне показалось, я слышал загадочный звук. Благо лесок тот был редким, и я мог двигаться свободно, не боясь оцарапать чёрные лоснящиеся бока. Вот что значит, неуёмная забота Травки! И чего только я постоянно жалуюсь на жизнь? Ухожен, умыт, накормлен, одет и обут. Что ещё мне нужно для счастья? Да пожалуй, ничего. Если бы ещё не это чёртово одиночество….

Занятый своими жалобными мыслями, я чуть не промахнулся и не пролетел мимо того места, куда, собственно говоря, так стремился. Совсем близкий стон заставил меня резко затормозить и развернуться. Я присмотрелся получше, пошарив глазами по темноте.

Вот оно, что-то большое и чёрное лежало чуть в стороне от меня. Попробуй, разгляди это нечто в такой же тёмной и непроницаемой ночи. Я принюхался, никакой опасности от этого существа не исходило. Запах его чем-то смахивал на лошадиный, но в том-то и дело, что на лошадиный он был только похож.

Осторожно переступая с лапы на лапу, я приблизился к этому существу ровно на такое расстояние, которое могло мне понадобиться, чтобы в случае чего была свободная возможность отскочить в сторону. Я вновь повёл носом. Снова этот незнакомый запах, а ещё запах крови, боли и страха. На этот раз я так отчётливо почувствовал это, что вначале даже отшатнулся от неожиданности. Я не был чудовищем и оттого запах крови сам по себе был мне более чем неприятен, да и чьи бы то ни было боль и страх, вызывали в моей чуткой душе не что иное, как только жалость и сострадание.

Я стоял к незнакомому зверю со спины, но к этому времени уже понял, что животное почувствовало моё присутствие, но не в силах было даже повернуться, а значит, таиться не было необходимости. Я обошёл его по небольшой дуге и замер.

Большие, грустные и почти по-человечески разумные глаза, окаймлённые длинными чёрными ресницами, взирали на меня вымученно и устало. Похоже, у их обладателя больше не было сил сопротивляться, но и сдаваться просто так животное явно не собиралось.

Она, а при ближайшем рассмотрении это оказалась именно она, немного приподнялась, но это было всё, на что она сейчас была способна. Это движение, по-видимому, далось ей с величайшим трудом, и над лесом тут же разнёсся крик нестерпимой боли. В воздухе между тем появился запах совсем свежей крови. Я присмотрелся получше, и заметил открывшуюся от того слабого движения глубокую рану на её взмокшем боку. Кобыла, а это существо больше всего напоминало мне кобылу, хотя в полной мере ею и не являлось, проследила за моим взором, затем с беспокойством метнула взгляд чуть в сторону.

И только тогда я заметил того, кого она, вероятно, старалась скрыть от меня и ради чего собственно попыталась подняться ещё в самом начале, понимая, что сама она уже на этом свете не жилец.

В её ногах стоял совсем крошечный жеребёнок. Он был настолько чёрен, что практически полностью сливался с темнотой, разлившейся к тому времени между нами. Он неуверенно покачивался из стороны в сторону и, молча, посматривал на меня.

Я сделал шаг в его сторону, жеребёнок не шелохнулся, если не считать всё того же мерного покачивания только что появившегося на свет непарнокопытного малыша. А вот его мать вновь попыталась подскочить, что, по-видимому, отдалось в её теле новой болью. Она снова вскрикнула и всё так же обессилено опустилась на бок.

И тогда я понял, что сделал что-то не так и уже мгновение спустя, осознал что именно.

Процесс трансформации занял не более минуты. И вот я уже предстал перед ними в своём человеческом обличье. Мешок с одеждой я положил тут же, у её передних ног.

— Не бойся, я не причиню ему вреда. — Тихо произнёс я, протягивая вперёд раскрытую ладонь, как знак доброй воли.

Не знаю, поняла ли она меня, возможно, но вроде бы она всё же немного успокоилась, только продолжала внимательно поглядывать за моими движениями своим большим чёрным глазом, продолжая лежать всё так же на боку, не в силах изменить положение, которое, по-видимому, причиняло ей немало неудобств.

Я осторожно подошёл к дрожащему жеребёнку, стараясь не делать резких движений и говоря с ним тихим успокаивающим голосом.

— Ну, иди сюда, маленький, я тебя не обижу.

При ближайшем рассмотрении жеребёнок оказался ещё более мелким и жалким, чем показался мне на первый взгляд. Он был мокрый от самого кончика чёрных ушей до таких же чёрных копыт и местами испачкан в материнскую кровь и ещё в каком-то светлом непонятном для меня веществе, о происхождении которого я даже не догадывался.

— Бедненькие вы мои. Кто же вас так? — Спросил я и погладил жеребёнка по вороной голове.

Кобыла всё это время наблюдавшая за мной, громко выдохнула и наконец-то опустила голову на окровавленную траву. То ли признала меня неопасным для своего малыша, то ли попросту устала до невозможности.

Я оставил жеребёнка и вернулся к его матери.

Она тяжело дышала и часто-часто моргала слезившимися глазами. Похоже, жить ей оставалось совсем недолго.

Вдали раздался громкий волчий вой. Кобыла тут же попыталась снова подскочить, но всё так же обессилено упала на траву. Я понимал её волнения. Мать, та, что является истинной матерью, даже на смертном одре в первую очередь думает о безопасности своего дитя. И мой долг ей в этом помочь.

— Не бойся, — тихо произнёс я, — они не тронут его. Я не дам его в обиду. Обещаю.

То, что произошло дальше, заставило меня опешить. Если бы я не увидел это собственными глазами, то ни за что на свете не поверил бы на слово кому бы то ни было, но это на самом деле случилось, и я сам стал тому непосредственным свидетелем. Она улыбнулась мне, слабо, вымученно, но улыбнулась….

Кобыла закрыла глаза, опустила голову и чуть заржала. Жеребёнок тут же встрепенулся и сделал несколько робких, по-детски неуверенных шажков по направлению к голове матери. На губах его виднелись следы молока, смешанного с кровью. По всей вероятности она даже успела его накормить, не в силах оставить новорождённого малыша без положенной порции парного материнского молока, так нужного младенцу любого рода.

«Я в своё время был лишён такой трепетной заботы», — не без горечи промелькнуло у меня в голове.

Малыш тем временем ткнулся в мягкие губы матери своими, такими же чёрными и бархатными, опустил на неё свой грустный взгляд.

«Мама». — Одно единственное слово сквозило тогда в его чёрных непроницаемых глазах.

Кобылица фыркнула несколько раз подряд. Жеребёнок повернулся ко мне и посмотрел мне прямо в глазах. В них я увидел отчаяние от осознания неизбежности того, что должно было в скором времени произойти.

Песнь волчьей стаи раздавалась уже гораздо ближе. Они нагоняли свою законную добычу. И так удивительным было уже то, что она вообще смогла настолько оторваться от них, беременная, да ещё с разорванным боком. Одна только эта рана чего стоила, попросту говоря, она была смертельна. Смерть уже застилала своею пеленой её глаза. Вряд ли она успеет дожить хотя бы до появления первых представителей стаи. Но отчаявшаяся мать постаралась сделать все, чтобы её ребёнок продолжал жить, пусть даже ценою этого была её собственная жизнь.

Кобылица вновь взглянула на своего жеребёнка, затем посмотрела на меня, как мне показалось с благодарностью, а потом последний раз тяжело вздохнула, закрыла глаза, расслаблено опустила морду на траву и затихла.

Вот так она и умерла, спокойная, невозмутимая, выполнившая свою миссию до конца.

Жеребёнок призывно заржал и попытался подцепить безжизненную морду матери своими мягкими губами, но сделать это ему не удалось.

— Теперь ты сирота, парень, привыкай. — Тихо сказал я. — Такой же, как и я, с той лишь разницей, что я сирота при живой матери, а твоя пыталась защищать тебя до конца.

Он стоял, широко расставив все четыре конечности и опустив голову до самой земли. Во всём его внешнем виде угадывалась безнадёжность.

— Давай-ка уходить, — предложил я, оглядываясь по сторонам и ощущая приближения своих сородичей, — я обещал твоей матери, что ты выживешь, и собираюсь выполнить обещанное.

Я попытался сдвинуть его в сторону, но он упрямо стоял на своём месте, крепко уткнувшись худенькими и узловатыми, словно бы вросшими в землю, ножками. Тогда я подхватил его на руки. Да, не знаю, как для жеребёнка, но для меня он весил слишком уж тяжело. И это был не единственный сюрприз, которым он меня огорошил.

Неожиданно выкрутив переднюю ногу под немыслимым для лошади углом, он вдруг полосонул меня по голой груди когтями. И вполне естественно, что после этого я его выронил. Откуда у жеребёнка острые когти, скажите мне на милость? Лично сам я ответить на этот вопрос не мог. Как не мог и ошибиться в том, что именно произошло. На моей груди вполне явственно проступала багровеющая в темноте полоса из крошечных медленно скапливающихся капелек крови.

— Ладно, с этим потом разберёмся, поганец, — недовольно пробурчал я, — а пока что мне надо спасать твою шкуру, да и свою, кстати, тоже вполне возможно.

Я перекинул через шею, позабытый было мешок, если бы не эта злосчастная царапина, я бы и вовсе оставил его рядом с телом этой необычной лошадки. Затем снова поднял на руки этого несмышлёныша, постаравшись ухватить его таким образом, чтобы не получить новых травм и скрылся за кустами как раз в тот момент, когда с противоположной стороны выскочили первые из моих собратьев, явившиеся на зов природы.

Я почувствовал, как кто-то из них ринулся в мою сторону, но кто-то другой более властный остановил тех смельчаков и они, недовольно ворча, вернулись в стаю. Я перевёл дух. Осознание произошедшего непрошенной волной сразу же ударило в мозг. Нас не тронут!

С только что покинутого нами места, раздалось громкое чавканье, хруст костей, недовольное ворчание, когда старшие представители волчьей иерархии шумно делили рваные куски кобыльей плоти, но с этим я уже ничего не мог поделать. Такова жизнь! В нашей жизни кто-то всё время кого-то ест, это закон природы. Те, кого едят, возможно, не совсем с ним согласны, но, те, кто ими потчует их мнения особо и не испрашивают….

Единственное, что я мог сделать для той чёрной лошадки, от которой на данный момент, вероятнее всего, остались уже одни кости, да и то изрядно потрёпанные острыми зубами, так это спасти её пока ещё живого сына, за жизнь которого она так пеклась, чем я, собственно говоря, сейчас и занимался.

Поняв, что волки нас преследовать не станут, я всё же расслабляться не спешил. Во-первых, вдруг кто-то из стаи передумает и решит ослушаться вожака, а во-вторых, мне и самому хотелось как можно скорее попасть домой, бабка Травка должно быть уже вся извелась, а мне и самому сейчас было далеко невесело. Руки тянули от непривычной тяжести, ноги подгибались от усталости, в голове бил колокол, церковный или не церковный уж и не знаю даже, глаза то и дело закрывались, а на душе было пакостно, как никогда. Вот уж не думал, что когда-нибудь столь сильно буду сожалеть о смерти совсем незнакомой мне животины, родичами которой тысячелетиями питаются мои собратья с одной, а возможно и с другой стороны и потомков которой когда-нибудь отведаю, возможно, и я сам. Хотя после сегодняшнего навряд ли! Возможно человеческого во мне всё же было больше, чем звериного?

Я пробовал ставить этого поганца рода лошадиного на землю, чтобы он хотя бы часть пути протопал собственными ножками, так сказать на своих четырёх. Но он каждый раз упрямо оставался на месте. И я, сделав несколько шагов вперёд, непременно возвращался и снова взваливал эту ношу на свои отнюдь неширокие плечи и ещё менее мускулистые руки.

В итоге в хорошо знакомых мне местах мы с ним оказались только под утро.

Уже светало, когда я различил далеко впереди неясный горбатый силуэт.

— Ну, сейчас начнётся, а ведь всё из-за тебя, — обиженно проворчал я жеребёнку в самое ухо.

Но ему, похоже, было наплевать на все мои неприятности вместе взятые и разложенные по отдельности….

Вопреки моим ожиданиям, Травка не стала меня ругать, а только посмотрела на странную ношу в моих руках и недовольно пробормотала:

— Ещё один нахлебник.

Она развернулась, сделала несколько шагов вперёд по направлению к нашему дому, потом, видимо, пожалев меня, повернула обратно.

— Поставь его на землю. — Строго скомандовала Травка, и я даже не подумал ей воспротивиться.

Чёрная Кошка, которая сопровождала бабку в её поисках, тут же подозрительно обнюхала жеребёнка, знакомясь.

Моя старуха подошла к лошадиному отпрыску вплотную и принялась разводить над ним морщинистыми руками и шептать какие-то незнакомые мне слова, затем взглянула на меня, кривовато усмехаясь беззубым ртом, отчего красивее она, отнюдь не стала.

— Ну, что, горе моё луковое, домой пошли что ли. — И она двинулась вперёд, подавая тем самым пример и мне с Кошкой.

Я несколько задержался, наблюдая за жеребёнком. Но тот послушно последовал, едва передвигая слишком длинными и узловатыми для него ногами, за Травкой и вздыбившей вверх хвост Чёрной Кошкой. Я несколько приотстал, быстро переоделся, я ведь уже достаточно взрослый и давно уже стеснялся показывать Травке свою наготу, затем несколькими скачками догнал их.

Домой мы добрались уже за полдень. Я не стал даже есть, как был грязный, в своей и лошадиной крови, повалился на лавку и уснул. Жеребёнка, как я видел, бабка поместила под бок взбунтовавшейся было Корове, но Травка тут же успокоила её несколькими тихо произнесёнными словами. Какими именно я не слышал, к магии у меня не было особого дара, вот Травка на меня времени в этом смысле зря и не тратила, только растениям целебным и ядовитым периодически и обучала. Как собирать там, где и когда, а всё остальное было пустое.

Отца своего в тот вечер и ночь я так и не повстречал, ведь я не могу с полной достоверностью утверждать, был ли тот вожак, не пожелавший отдать нас на расправу, моим отцом или нет. Но в тот день я нашёл кое-кого даже более для себя важного, странного маленького жеребёнка, который стал впоследствии моим неизменным спутником и самым верным другом — моим Чёрным Вороном.

Глава 5. Людское коварство

Хорошо когда в тёмном теле

живёт светлая душа, гораздо

хуже, когда тёмная душа живёт

в теле светлом, так как сама

внешность слишком часто

бывает обманчивой.

— Что проснулся, лентяй? — Проворчала старуха. — А что уже утро следующего дня, знаешь?

— Баб, дай пожрать. — Вымученно попросил я, прекрасно зная, что против этого она устоять ну никак не сможет.

— Конечно-конечно, иди сюда, сынок, садись за стол. — Тут же прошамкала моя Травка.

Там уже стояли блины, с завёрнутым в них моим любимым малиновым вареньем, каша, хлеб, овощи и жареное мясо.

— Кушай, Волчок мой, кушай. Чай проголодался, почти двое суток не емши. Я тут уже всё для тебя приготовила, тёпленькое, пальчики оближешь.

— А ты?

— Откушала я уже своё, да ты за себя пекись, сынок, не за меня. Мне-то оно уже сколько-то еды той надо? Одной ложки и то уже много стало, а ты ещё молодой, твой организм много пищи требует.

— Покупаться бы. — Засомневался я, взглянув на покрывавшую меня же самого багровую корку.

— Успеешь ещё. — Отмахнулась бабка. — Руки токмо помой и лицо.

Я обрадовано кинулся к лохани. Всё же есть хотелось больше, чем купаться. Под ложечкой сосало, а слюна текла непрошенной рекой, едва ноздрей коснулся приятный запах съестного.

И тут я вдруг вспомнил, отчего я так сильно устал, и отчего так тянуло все мои перетружденные мышцы. Жеребёнок!

Я завертел головою.

Так вот же он сопит, сосёт вымя нашей несчастной бурёнки.

Травка проследила за моим взглядом.

— Эй, нам-то хоть немного молока оставь, ирод. Знать, не один здесь жить изволишь.

Жеребёнок обиженно взглянул на неё, вздохнул, но в сторону отошёл.

— Ишь, понимает всё. Вумный, шибко, попался. — Прошепелявила бабка.

Я улыбнулся и потрепал жеребёнка по коротенькой гривке.

— Чёрный и лохматый, прямо как ты. — Сказала старуха и подозрительно добавила. — Нормальному жеребёнку не должно таким быть.

Эти слова прозвучали для меня как похвала, ведь я и сам был таким, каким обычному человеку быть не следовало, и, гордо выпятив грудь, я, совсем не подумавши, схватил со стола жареный кусок мяса и сунул жеребёнку по самый нос.

Тот благодарно фыркнул и, разинув рот, не задумываясь, смахнул содержимое с моей протянутой ладони.

— Ты шо делаешь, дурачьё? Лошади ведь мяса не едят. Убьёшь! — Испуганно вскрикнула моя старуха, всплеснув руками.

И мы вместе с ней испуганно воззрились на жеребенка, довольно хрустевшего кусочком жареного мяса. Вот он его уже полностью проглотил, перед тем тщательно прожевав, и стал просяще тыкаться в мою раскрытую ладонь, требуя новой порции.

Мы с бабкой всё наблюдали за ним и наблюдали, но ничего не происходило, как плохого, так и хорошего.

Тогда Травка неодобрительно покачала седой головой.

— Вот я и говорю, неправильный какой-то жеребёнок. — Упрямо проворчала она.

Я широко улыбнулся. Я ведь тоже с рождения был неправильным, или точнее будет сказать не совсем правильным, значит, нашему полку прибыло.

Я уселся за стол и насытился досыта, скормив за время обеда чёрному жеребёнку ещё несколько кусочков мяса, только так, чтобы Травка того не видела. Зачем старушке лишнее беспокойство? Но, думаю, она и так обо всём догадывалась.

Жеребёнок мне, к слову сказать, попался мало, что не обычный. Он был совершенным, таинственным, невообразимым! Хотя я и сам, пожалуй, принадлежал не совсем к обычным существам, но со своей ролью и ролью мне подобных в круге жизни я как-то свыкся. А вот лошадиного отпрыска, под бархатно-мясистыми губами которого проступали бы два отчётливо-выделяющихся клыка, чьи длинные ноги порою изгибались под немыслимыми углами, а в завершении своём имели не вполне определённые копыта, а два раздвоенных когтя, что в сложенном виде очень даже напоминали те самые конские копыта, не только видел впервые, но и упоминаний о ему подобных мне раньше слышать не доводилось. Это же какой-то нонсенс, издевательство над природой. Просто уму непостижимо! Лошадь, что с не меньшим удовольствием, чем овёс, сено или сухари поедает мясо, а при острой необходимости, без особой охоты, но всё же взбирается на дерево, а в этом я имел возможность всецело убедиться уже спустя несколько недель после того как мы с Травкой «усыновили» Чёрного Ворона. А точнее «усыновил» его именно я, потому как целыми днями возился с ним, кормил, расчёсывал и перебирал хвост и гриву, водил купаться на речку и прибирал за ним, если тот забывал, что теперь живёт мало что с людьми, так ещё и в человеческом доме.

Травка же только взирала на всё на это со спокойным безразличием и, молча, покачивала седой головой. Так вот, по моему личному убеждению, лошадь такой быть не должна, в этом я с бабкой был полностью согласен. Я встречал раньше лошадей несколько раз, точнее с завистью наблюдал из-за завесы кустов, как беззаботные деревенские ребятишки ехали с родителями на телеге или, сидя верхом, вели деревенских лошадок на водопой, да купаться. Я всегда им завидовал. И тому, что у них были большие шумные семьи, и тому, что они могли, не опасаясь за собственную жизнь, резвиться среди себе подобных и тому, что они могли преспокойно в свободное от работы время вот так вот разъезжать на своих же лошадях.

Я же всех этих привилегий был лишён с детства, обделён всем тем, что было у каждого деревенского парнишки с рождения и которому это не казалось таким уж большим счастьем. Да я бы с удовольствием поменялся с любым из них местами, лишь бы быть любимым и любить. И меня совсем не пугали тяжёлая работа в поле и ремень строгого отца.

Так я думал раньше. Но чем больше я взрослел, тем более понимал, что между ними и мной не было ничего общего, возможно, даже у них было больше поводов завидовать мне, чем у меня им. У меня была Травка, теперь был Ворон, у меня была свобода, а впоследствии появилась и настоящая любовь, так чем же их жизнь была лучше моей? Да ничем! И возможно моя мать сделала мне великое одолжение, когда отказалась от меня сразу же после моего рождения и приказала бабке утопить меня. Ведь если бы она этого не сотворила тогда, то сейчас бы я уже много лет, как был бы мёртв, а возможно и её саму спалили бы на очистительном огне, как ведьму, произвёдшую на свет исчадие ада. Так что Травка спасла тогда не только меня, но и мою мать, и саму себя.

Но вернёмся к моему новому другу, что теперь неотступно следовал за мной по пятам. Я назвал его Чёрным Вороном сразу же, как только отоспался и вполне определённо осознал, что он на самом деле остаётся жить у нас и впоследствии, может статься, станет моим другом. В конце концов, должен же был я его как-то называть? Это имя показалось мне очень подходящим, тем более что на дереве он себя порою чувствовал не менее уверено, чем самый что ни на есть обыкновенный чёрный ворон, да так, собственно говоря, и смотрелся, разве что для птицы был слишком крупноват.

С возрастом он стал превращаться в существо, которое могло с большим успехом разбить в пух и прах воображение всякого вошедшего в дикие фантазии сочинителя. Должен признаться, что его мать тогда в темноте показалась мне более… лошадью, что ли, по крайней мере, по сравнению со своим собственным сыном, разве что какие-то уж слишком разумные глаза взирали на меня тогда из вселенской бездны. Но, то было во владениях ночи, а во мраке, даже для моего хорошего зрения, как говорится все кошки серы.

В общем, я не мог не нарадоваться своему Ворону, и мне так хотелось поделиться с кем-то своей бурной радостью, ведь Травка относилась к новому члену нашей семьи со слишком уж большим безразличием. Хотя со временем я начал понимать, что безразличие то по большей части было напускное, оно должно было скрыть настоящее её отношение к нему.

И тут я вспомнил о своём брате по матери, что назавтра, по всей вероятности, должен был ожидать меня у излучины реки. А почему бы и нет, решил я. Хоть он и не знал, что я прихожусь ему единоутробным братом, но мне всё же страшно захотелось показать ему, что я вполне счастлив и без них и вовсе не одинок. Стыдно признаться, но если положить руку на сердце и сказать честно, мне хотелось просто элементарно похвастаться. Черта, к которой лично я сам по большей части отношусь весьма отрицательно, но на этот раз не смог удержаться и она взяла надо мною верх. Возможно именно такие же чувства одолевали и его, когда он хотел похвастаться мною перед своим товарищами. Но тогда я об этом не подумал, а подумал о том уже гораздо позже, когда обдумывал всё произошедшее и пробовал найти виноватого во всей этой истории, пытаясь снять с себя вину, попросту говоря оправдать себя самого.

Встав рано утром в назначенный день, я быстро перекусил. Бабки не было дома, наверное, ушла в лес за сбором травы. Ворон поднял на меня заспанные глаза, приподнимаясь, но я покачал головой и он, печально вздохнув, снова опустился на солому, прикрывая веки.

Набросив на шею мешок, я примерил свою вторую ипостась и понёсся к реке. Обычное расстояние оборотень мог преодолеть в несколько раз быстрее человека, это я знаю по себе. Я мог часами бежать без устали и преодолевать при этом многие и многие километры пути, даже выдающемуся человеку это было не по силам, а что уже говорить обо всех остальных. Они бы преодолели этот отрезок пути лишь за несколько дней, а я всего-то за каких-то несколько часов. Чувствуется разница?

В общем, недалеко после полудня я был на месте. Увидев впереди знакомую фигурку, швырявшую камни в протекавшую мимо воду, я до того обрадовался и воодушевился, что совершенно потерял бдительность, чего никак нельзя допускать при моём образе жизни.

— Привет. — Радостно выкрикнул я, разве что не махая руками, да и то только потому, что в данный момент у меня их не было.

Мальчишка обернулся.

И вот тут-то я и заметил в его глазах неуверенность и страх. С чего бы это, подумал я тогда. Но ещё прежде, чем эта мысль полностью дошла до моего понимания, я почувствовал острую боль в плече, предшествовавший этому свист уже ничего не менял.

Я зарычал от ненависти и боли, обернулся, и только тут ощутил присутствие людей, множества людей. Нет, не визуально, конечно, но их запахи буквально стали валить меня с ног, я ещё ни разу в своей жизни не присутствовал в обществе стольких людей сразу. Если честно, то единственные люди, в обществе которых я имел честь оказаться, это моя мать, рядом с которой я провёл несколько не самых счастливых минут в своей жизни сразу же после рождения и естественно Травка.

А тут такое количество народа! Я же, как последний лопух, о том ни слухом, ни духом. Но не это главное. Их ненависть и жажда убийства, вот что поразило меня больше всего. Я чувствовал, как волна невообразимой злобы разливается вокруг меня, подбирается всё ближе и ближе, пытаясь поглотить целиком. Это было ужасно! Они хотели убить меня! Но за что? Что сделал я им плохого? И почему же я сразу не ощутил их присутствия? Беспечность! Моя беспечность!

Неужели я доживаю свои последние минуты? А что дальше? Смерть?! Чёрная, неизбежная, пугающая!

И я испугался, впервые в жизни испугался по-настоящему. Я никогда так не хотел жить, как в тот момент. Как мог я раньше жаловаться на свою жизнь, когда я был настолько счастлив. Я просто не мог умереть сейчас, после того, как с полной ясностью осознал, что, оказывается, до этого самого последнего момента я был всесторонне доволен своею жизнью. Поток этих мыслей пронёсся у меня в голове за какую-то короткую долю секунды. И, тем не менее, я снова упустил момент, и вторая стрела безжалостно вонзилась мне между лопаток.

Я снова взвыл от обиды, боли и унижения. Мой взгляд затмевала красная пелена, но я продолжал беспорядочно вглядываться в пустоту, ища глазами того, кто совсем недавно назвался моим другом и кто был обязан мне своей собственной шкурой. И я увидел его, но не его одного….

Моя мать пробежала вдоль речки, схватила моего брата за руку и поволокла его в сторону деревни, беспокойно оглядываясь по сторонам. Их сопровождал дюжий мужик с угрюмым лицом и большим вздёрнутом вверх топором в руках, которого мне уже приходилось видеть ранее не раз.

— Мама! — Хотелось выкрикнуть мне, хотелось позвать ту единственную, которую я до сих пор так и не переставал любить, несмотря на предательство некогда совершённое ею по отношению ко мне. — Мама, твой старший сын сейчас может погибнуть. Я нуждаюсь в тебе сейчас как никогда, мама.

Но я промолчал, стиснул зубы и промолчал. Я буду таким, каким они хотят меня видеть. Безмолвным, неразумным, свирепым!

Люди вокруг тем временем затихли, словно ожидая, когда женщина и ребёнок уберутся подальше от этого страшного чёрного оборотня.

Я тоже замер, провожая прощальным взглядом, возможно, последним в моей жизни, моих единственных кровных родственников. Глупая мысль возникла у меня в голове, когда я смотрел на белокурые волосы матери и брата. Почему-то всю мою жизнь меня сопровождало всё чёрное. Сам я имел чёрную шевелюру, не считая белесой прядки, перевоплощался я в чёрного волка, бабка моя носила всё больше чёрную одёжку, Ворон мой тоже был чёрного цвета, как и его мать, кошка наша была чернее ночи, корова хоть и пёстрая, но всё больше на ней присутствовало чёрных пятен и даже куры наши были чёрными. С чего бы это? Может, мы с моей бабкой и правда от дьявола? Очень этого не хотелось бы. И уж тем более не хотелось умирать с такими мыслями в голове. Ну, неужели в моей жизни никогда не будет ничего светлого, божественного и прекрасного?

Я снова перевёл взгляд на удаляющуюся фигурку матери, она ещё не успела уйти достаточно далеко и была довольно-таки близко от меня. Если бы я только захотел, даже со своей детской силой, я успел бы разорвать их всех в клочья, прежде чем они бы меня убили своими игрушечными металлическими наконечниками. Им нужно было серебро, без него они могут со мной и не справиться. А так я мог бы догнать и её и своего собственного брата, я запросто мог лишить их обоих той бессмысленной, на мой взгляд, жизни которую они вели. Но я, конечно же, этого не хотел. Я любил свою мать, по-своему любил, несмотря ни на что.

«Эх, мама, мамочка, почему спасая и оберегая одного своего сына, ты при этом второго отдаёшь на кровавую расправу?» — Мысленно вопросил я.

И тут произошло неожиданное.

Моя мать остановилась так резко, словно прочитала мои мысли. Она медленно обернулась, внимательно посмотрела сначала мне в глаза, затем подняла взгляд на мою белесую прядку на лбу, внезапно отшатнулась, одновременно вскрикнула и вскинула вверх руку, зажимая ею приоткрывшийся было рот и, оступившись, неуклюже повалилась на спину.

Я сделал неуверенный шаг вперёд, словно желал поддержать её, помочь ей подняться, но тут же остановился, вовремя сообразив, что ей это совсем не было нужно. Но неужели она услышала меня, почувствовала, узнала?

Мой брат тем временем помог ей встать, но она всё ещё не отрывала от меня своего безумного взгляда. Затем резко обернулась и побежала прочь, таща за собой своего младшего сына.

Люди взирали на неё с любопытством и непониманием, но по большей части приписывали её растерянность тому ужасу, что вызывал у любого нормального человека вид довольно-таки крупного чудовища вервольфа.

Я же обессилено опустил свой взор, стоило им только скрыться из виду. Мне и не нужно было их видеть, я слышал шорохи их движения чуть ли не до самой деревни.

«Она не вступилась за меня! Она не вступилась за меня! Она узнала меня и не вступилась за меня!» — Твердил мой разум.

Но узнала ли? А даже если и узнала, то чего я, собственно, ожидал? Она ведь уже однажды, отреклась от меня, обрекая на погибель, так зачем ей было что-то предпринимать теперь, особенно, когда что-то изменить она была уже не в силах. Несколько лет назад от неё ещё что-то зависело, но не теперь, не теперь, не теперь….

Люди вокруг меня зашевелились.

Я тоже пришёл в движение, обратив наконец-то внимание на медленно расплывающуюся на моей груди тёмную вязкую лужицу.

«Кровь», — безразлично подумал я.

Но чья? Наверно, моя. Я ведь ранен? Да я, несомненно, ранен. Об этом упрямо твердила и боль.

Услышав тихий шорох, я резко обернулся. В мою сторону летел топор. Я довольно резво пригнулся и успел увернуться, но не очень удачно. Голову мою, конечно, это спасло, а вот шерсти и кожи на правом плече я всё же лишился. Её снесло вместе с древком стрелы. Час от часу не легче! Что сделал я им настолько плохого, что могло бы стоить моей жизни? Спас парнишку из их же деревни? Так за это надо бы сказать мне спасибо!

Но это я уже додумывал в движении. Новая боль отрезвила меня, и я стал соображать, как бы мне вырваться из той засады, в которую я так глупо угодил. К тому же, в отличие от них, я их убивать совсем не собирался, но и плодить новых оборотней в мои планы тоже не входило. А выпутаться из этой деликатной ситуации, не причиняя никому ни смерти, ни вреда было гораздо сложнее, чем, если бы просто перегрызть им их нежные глотки и полакомиться их податливой плотью.

Я недовольно мотнул головой. Это что ещё за зверские мысли? Ни смерти, ни боли я никому причинять не собирался и уж тем более никого не собирался употреблять в пищу. Я не зверь! Я человек! Я человек! Я человек!

Они же, в отличие от меня, похоже, были настроены более чем решительно.

Интересно и кто же из нас после этого человек, а кто зверь?

Мужики, а это были именно они, так как баб, как правило, на такие дела не берут, близко не подходили, видимо опасались, но в то же время медленно, но упорно сжимали кольцо вокруг меня.

Ближайший смельчак вдруг огрел меня концом длинной оглобли по хребту, это ещё больше подстегнуло меня к действиям. Я крутился как волчок и огрызался, к когтям и клыкам я пока не прибегал, боясь наплодить новых оборотней, которые могли оказаться куда менее лояльными по отношению к людям, чем я сам.

Откуда-то из-за спин кольцом стоявших вокруг меня мужиков посыпались довольно крупные камни. Несколько из них вполне ощутимо попали по мне, разбили голову, разодрали нос, поранили незащищённую спину. Но большинство камней пролетали мимо меня и довольно-таки прицельно били по своим же селянам, так что этот артобстрел достаточно скоро прекратился. И на этом спасибо!

Мужские ряды передо мной вдруг расступились, и вперёд выступил всё тот же сухой священник, виденный мною уже более десяти лет назад. Он весомо изменился с тех далёких пор, ещё более высох, полысел и покрылся морщинами, но глаза его по-прежнему горели знакомым фанатичным огнём.

Кровь из раны на лбу давно заливала мне глаза, а смахнуть её, я сейчас был не в состоянии, так что для того, чтобы лучше видеть, я и вовсе прикрыл их.

Священник между тем расценил это по-своему и довольно крякнул. Народ благоговейно вздохнул, своими глазами видя воздействие божьего человека на нечистую тварь. Откуда им, тёмным людям, было знать, что с закрытыми глазами я вижу не хуже, чем с открытыми, а в данных обстоятельствах так даже лучше.

Священник же тем временем забормотал молитву, брызнул на меня святой водой, на что я отреагировал вполне спокойно, но когда он достал из-за пазухи серебряный крест, я невольно вздрогнул. Нет, я вовсе не испугался креста. У меня и свой имеется, только деревянный, я его дома держу под подушкой набитой соломой, а то, как бы смотрелся чёрный волк с деревянным крестом на шее. Но я, не знаю, почему моё тело настолько недолюбливало серебро, что я всячески старался его избегать. Бабка говорила, что по большому счёту только одно оно по-настоящему и может лишить оборотня жизни. Не знаю, правда ли это, но ошибается она очень редко. Настолько редко, что я лично таких её ошибок припомнить не могу и оттого-то весьма склонен ей верить. По крайней мере, проверять на своей собственной шкуре действие серебра на вервольфов я не собирался.

Священник тем временем громче забормотал молитву, и смело двинулся вперёд.

Старый дурак! Да будь я хоть немного старше, и испытывал бы к роду человеческому хоть немного ненависти, был бы он теперь уже мёртв. И даже крест серебряный не спас бы. Но я отступил, ища брешь в их окружении, и нашёл.

Шрам за спиной священника не зарастал. Мужики следили за мной с замиранием душ, даже об оружии в руках позабыли, чуть его опустили. А зря! Почувствовали мой мнимый страх, понадеялись, что местный священник меня одной святой водой, да крестом серебряным в могилу загонит. Глупцы!

Я отступил ещё на один небольшой шажок, заставляя самоуверенного святого отца придвинуться ко мне ещё ближе, пока не почувствовал у себя за спиной чьё-то затаённое прерывистое дыхание. Пора!

И, как был с закрытыми глазами, я метнулся немного в сторону от священника, затем вперёд за его спину, прошмыгнул в так доброжелательно распахнутую брешь и опрометью бросился к реке.

Такой прыти и наглости они от меня, похоже, ну никак не ожидали.

За моей спиной послышались разочарованные крики и гневные вопли священника. Но я их уже не слушал, я знал, что на этот раз спасён, оттого-то и был таков.

В реку я бросился неслучайно. Её вод я не опасался, а вот увести разгневанный народ от моего дома должен был обязательно. Хоть до него и было далеко, но пускай лучше думают, что я на той стороне реки обосновался. Это так, предусмотрительность на будущее. Хотя в будущем я надеялся таких серьёзных ошибок больше не совершать. И спасать людей, буде у меня такая возможность впредь, я больше не собирался. Спасибо, познал уже людскую благодарность!

Что происходило в доме его матери, молодой оборотень не знал и даже не догадывался об этом. А было там вот что.

Как только муж с топором наперевес покинул дом, крепко накрепко заперев за собой дверь, мать резко схватила сына за руку и насильно усадила его на лавку.

— А теперь, говори честно, откуда ты этого оборотня знаешь? — Зло прошипела Милинда мальчишке в лицо, что в принципе ей было совсем не свойственно.

— Мама, я случайно, я не хотел беду на деревню наводить. — Жалобно захныкал её сын.

Мать тут же залепила ему звонкую пощёчину.

— Хватит ныть, что это за оборотень? Говори! — Она весомо тряхнула его за хрупкие плечи.

Мальчишка прижал ладонь к раскалённой щеке, в глазах его затаился испуг. Мать не только никогда не била его прежде, но и никогда даже голоса на него не повышала и не была с ним так непростительно груба. Это очень испугало его, и ревущая река правдивых изъяснений потекла из него нескончаемым потоком.

— Значит он спас тебе жизнь? — Нахмурившись, уточнила Милинда по окончании рассказа.

Сын насуплено кивнул.

— А ведь он мог убить или оборотить тебя. — Задумчиво пробормотала мать.

— Он не захотел. Он вообще странный какой-то. — Мальчишка несколько расслабился, почувствовав некоторую перемену в чувствах матери.

— И у него белая прядка на лбу. — Неожиданно произнесла мать, рассеянно смотря прямо перед собой.

— Да, смешная такая. — Впервые за последние минуты, а может быть и за весь сегодняшний день, улыбнулся её сын. — Сам весь чёрный, а прядка эта белая. Глянь, а ты откуда про это знаешь-то? — От неожиданности он удивлённо нахмурился и подозрительно взглянул на мать.

Но она не обратила внимания на его последние слова, словно чем-то завороженная.

— А прядка эта белая. — Всё так же задумчиво повторила за ним мать. — А в человеческой ипостаси ты его видел?

— Нет, он приходил только волком, как будто боялся, что я его потом узнаю. — Отчаянно замотал белокурой головой её младший сын.

— Конечно, боялся и так слишком уж доверился тебе, и вот только посмотри, что из всего этого вышло. — Резко и даже с некоторой неприязнью по отношению к собственному сыну произнесла Милинда.

Мальчишка почувствовал это и вздрогнул.

— А сколько…, сколько ему лет, он тебе случайно не говорил? — Затаив дыхание, спросила она.

И сын её снова несколько успокоился, хоть и поглядывал на мать с лёгким недоумением, смущённый столь частой переменной её настроения.

— Вроде на пару лет старше меня. Так, кажется. — Он почесал макушку, стараясь припомнить их с оборотнем разговоры.

— На пару лет постарше. — Протянула Милинда. — Так значит, она солгала. Она не убила его, как должна была. Недаром старуха исчезла из своей избушки. Это всё объясняет. И он жив, был жив и спас тебя. Знал ли он тогда, кем ты на самом деле являешься? — Она задумчиво взглянула на сына.

— О ком ты говоришь? Кто солгал, мама? И кто был жив? Что это ещё за старуха? — Засыпал свою мать вопросами удивлённый мальчишка.

— Не твоего ума дело, спать иди, ложись! — Зло огрызнулась мать.

— Но ещё рано. — Заупрямился, было, её сын.

— Спать! — Гневно выкрикнула мать, подскакивая со своего места. В тот момент она ему показалась настолько грозной, что мальчишка вначале даже отшатнулся, затем понурил плечи и совсем по-детски захныкал, но, тем не менее, послушно ушёл за занавеску.

Мать же обессилено опустилась на стул, обхватила ладонями свои плечи, уткнулась в это сплетение рук лицом и беззвучно заплакала. Вот чем откликнулась ей её первая беззаветная любовь.

Когда же какое-то время спустя домой вернулся её муж, она ждала его слов, затаив дыхание. А, услышав, что исчадию ада на этот раз удалось ускользнуть, вздохнула с небывалым облегчением.

Муж бросил на неё растерянный взгляд, но она уже бегала по комнате, накрывая на стол, и он списал этот вздох облегчения на излишнее волнение, вызванное той опасностью, что грозила её ребёнку. Так-то оно было так, вот только совсем не в том значении, которое тому приписывал этот грубый неотёсанный мужик.

Милинда же впервые за многие годы, в эту ночь спала спокойно. Теперь она точно знала, что её старший сын, от которого она некогда так опрометчиво отказалась, до сих пор ещё был жив и, даст бог, проживёт ещё долгую и счастливую жизнь. Если бы только он ещё смог простить свою непутёвую мать!

Глава 6. Луч света в тёмном царстве

Потеря есть ни что иное,

как начало находки.

Я плыл, старательно перебирая передними лапами. Раны нещадно жгли и чесались, но боли как таковой я отчего-то совсем не испытывал. Я слышал вслед себе смесь из проклятий и молитв, но ничего кроме кривой усмешки у меня это уже не вызывало.

Крестьянские простофили думали, что смогут вот так вот запросто с помощью стрел, топоров, креста, молитвы и святой воды убить истинного оборотня! Они даже меня самого заставили в это поверить. А я, тоже хорош, уже прощался с жизнью, не верил в свои силы, и чуть было добровольно не сдался на волю этих жалких людишек….

Я какое-то время ещё плыл вниз по течению, а они бежали вслед за мной по берегу, крича и размахивая руками, дрекольем и предметами хозяйственной утвари. Некоторые смельчаки даже бросали мне их вослед и непременно теряли в пучине речной. Что ж, если им было его не жалко, то почему их орудие должен был жалеть я?

Когда же последний из самых рьяных моих преследователей отстал, я начал подумывать о том, что пора бы мне было и к берегу пристать. Мысль эта становилась тем более отчётливой, чем больше меня одолевала усталость. Что ж даже для истинного оборотня ранения проходят не совсем бесследно, то есть силы они отнимают изрядные. Решив же, что никакая опасность мне более не грозит, я и повернул к берегу, только к берегу прямо противоположному.

Тот на счастье оказался пологим и я, без каких либо затруднений, выбрался на земляную насыпь, немного прошёлся по ней и, остановившись на изумрудном ковре, расслабленно растянулся на нём во весь рост. В этом была ещё одна моя большая ошибка, которая в конечном итоге могла бы стоить мне жизни. Но только «могла бы» и то чисто теоретически.

Я лежал, стараясь прийти в себя, восстановить срывающееся дыхание и не веря своему счастью. Я свободен! Я жив! Я полностью счастлив!

Наверное, я слишком обессилел от ран, мозги мои были перегружены мыслями и эмоциями, так как никаких иных объяснений произошедшему я не нахожу, потому-то я и заметил её, только когда на мою холку легла тёплая нежная ладонь.

— Бедненький, вона как тебе досталося.

Я вздрогнул и подскочил.

Девчушка охнула и, отстранившись от моего резкого подъёма, мягко бухнулась на попку.

— За что это ты так, — укоризненно произнесла она, — я ведь с тобой по-хорошему?

— Прости. — Смутился я, сразу и не сообразив, что рта своего мне лучше было не открывать, а тихонечко так себе притворяться обычным чёрным волком. Думаю, таковыми нас людям легче воспринимать.

Ляпнув это человеческим голосом, чего мне делать, совсем не следовало бы, так как однажды я свою пасть уже открыл не к месту и известно, что из всего из этого получилось, я уже ожидал, что она сейчас заверещит во весь голос и умчится в деревню за подмогой, для спасения её от злобного оборотня. Мышцы мои напряглись и приготовились к дальнейшему бегству.

«Ну вот, — подумал я разочарованно, — только решил отдохнуть и, пожалуйста, нате вам, новая война, новая боль, новое бегство».

Но девочка только мило улыбнулась мне и присела рядом.

— Вот так-то лучше. — Одобрительно произнесла она и тут же предложила. — Дай раны твои посмотрю, может, что зашить надобно.

Она кивнула на нить и иглу, что держала в руке. Тут же рядом лежала большая не до конца вышитая рубаха, явно не с мальчишеского, а с мужского плеча.

Я так и застыл на месте, как истукан, не из-за рубахи, конечно, а из-за произнесённых ею слов.

— Ты что же меня совсем не боишься? — Удивлённо спросил я.

— А чего тебя бояться-то? — Искренне удивилась она, пожимая хрупкими плечиками. — Человек, как человек.

Я окинул её удивлённым взглядом. Не издевается ли? Или быть может, в бегстве своём я наткнулся на местную убогую?

Она смотрела на меня, вся такая серьёзная и невозмутимая. Самая обычная с виду девчонка, неприметная такая, веснушчатая, с остреньким смешным носиком. Ну, вылитая лисичка!

«Волчонок и лисичка, — подумал я, усмехаясь, — весьма примечательная парочка».

И только волосы её были, на мой взгляд, совсем необычные, рыжие, длинные, вьющиеся. Как пить дать лисичка!

Я улыбнулся. По-моему она мне не врала и не издевалась вроде, она на самом деле так думала. Да и на сумасшедшую она совсем не походила, хотя последних я, честно признаюсь, никогда раньше в своей жизни не встречал. Но об этом в тот момент я старался не думать, надеясь, что мне не довелось увидеть таковую впервые именно сейчас. Очень уж меня тронула безвозмездная забота этой солнечной девчонки по отношению к лютому чёрному зверю.

— Но я же оборотень!? — Изумлённо напомнил я ей.

— Оборотень. — Согласилась она, легонько кивнув своей прекрасной рыжеволосой головкой, в знак полного со мной согласия.

Значит, она с самого начала знала, с кем именно имеет дело!

У меня отвисла челюсть. После всего, что со мной сегодня приключилось, было так удивительно стоять рядом с маленькой рыжей красавицей и слушать, как она спокойно рассуждает о твоей раздвоённой личности.

— И тебя это не пугает?

— Нисколечко, оборотни ведь тоже люди и не всегда плохие. — Мило улыбнулась она, придвигаясь ко мне поближе, задумчиво осевшему на траву.

Интересная позиция и, по моему личному убеждению, весьма правильная, только вот люди её отнюдь не придерживаются или, если и придерживаются, то весьма редко. Похоже, именно такое исключение из общепринятых правил и примостилось сейчас по соседству со мной, взирая на меня своими большими доверчивыми глазёнками. Мне отчего-то подумалось, что я ни в коем случае не съел бы её даже, если был бы сейчас не самим собой, а тем самым огромным серым волчищем из бабкиных сказок, любителем попотчевать маленькими беззащитными девочками.

— Твои раны затягиваются. — Задумчиво протянула она, проводя тоненькими пальчиками по едва заметному шву на моём лбу.

— Да, я же оборотень, а на нас всё заживает лучше, чем на собаках, особенно если потренироваться, как следует, и если только не использовалось серебро. — Ответил я и тут же подумал, а не сболтнул ли я чего лишнего.

— Это хорошо. — Вздохнула она и улыбнулась мне так ясно, солнечно. И у меня сразу же полегчало на сердце. — Расскажешь свою историю?

— Тебе это и, правда, интересно? — Искренне удивился я.

— Конечно.

— Тогда отвернись, я перевоплощусь и оденусь, если ты не против, конечно. — Я сбросил мешок со своими вещами, лёгким наклоном головы.

Девчушка послушно отвернулась.

Я стеснялся своей наготы, до сих пор кроме Травки никто не видел меня нагишом, да и от неё я уже давно стал скрывать своё растущее тело….

Вот так вот и получилось, что примерно в то же время, как мой брат рассказывал всё нашей общей матери, я рассказывал свою историю новой знакомой. И сам того не ожидая, я выложил ей всё от самого начала, то есть от своего рождения, и до самого конца, то есть настоящего момента, когда я, собственно говоря, её и повстречал.

— Ты только не думай, люди не все такие, есть и справедливые, что судят по человеческим поступкам каждого индивидуума, а не по злой молве. — Сказала она после того, как я поведал ей историю своей жизни. — А для меня ты, прежде всего, человек.

— Ты и, правда, так думаешь? — С сомнением произнёс я. Удивительно слышать такие речи от обычного человека, тем более от девочки, совсем ещё ребёнка!

— А как же иначе? Ты только посмотри на себя, прислушайся к своему сердцу. Ты больше человек, чем зверь, вот твой отец и не принял тебя в свою стаю. Он любит тебя, старается помочь, но он видит, что ты не такой как он, не такой как все они. Тебе претит всякая мысль об убийстве невинного. Если ты хочешь знать моё мнение, то лично я думаю, ты дитя большой любви.

— Я дитя большой любви. — Тихо повторил я.

Девчонка улыбалась. И мне она тогда показалась самой красивой девочкой на свете, и мне очень захотелось, чтобы она стала моим настоящим другом. И если бы так случилось, то кто ещё мне был бы нужен после двоих таких друзей, как Ворон и лисичка?

— А у меня жеребёнок есть красивый и не обычный. — Похвастался вдруг я и сам же смутился своему хвастовству.

Она понимающе улыбнулась.

— Покажешь его мне?

— Наверное. — Несколько сконфужено промямлил я.

Я чувствовал, как раны мои затягиваются, плоть стремится к плоти, края их срастаются, тонкие ниточки шрамов разглаживаются, а будь я сейчас в образе волка, то они медленно покрывались бы чёрной густой шерстью. Я постепенно излечивался.

— Тогда пошли, посмотрим? — Бодро предложила девочка и поднялась.

Я хмуро покачал головой. Спасибо, надоверялся уже людям. Хватит с меня!

— Давай я лучше в следующий раз с ним приду. — Пришёл я к некоему компромиссу.

— А ты точно ещё придёшь? — Спросила она с надеждой в голосе и меня поразила эта прозвучавшая в нём надежда. Неужели не один я во всём этом огромной мире чувствовал себя одиноким?

— А почему бы и нет. — Пожал я плечами и, подумав, смущённо добавил. — Только, если с меня не будут пытаться снять шкуру.

— Нет, что ты. — Искренне испугалась она. — Я обещаю, что тебя никто не тронет. Я не позволю.

— Ну, если я буду под твоей защитой. — Я развёл руками.

Она улыбнулась и невольно зарделась.

— Тогда я приду. — Закончил я.

— Тогда давай в следующий раз.

— Давай. — Легко согласился я, тем более что само это предложение от меня самого и исходило.

— А когда он будет, этот следующий раз? — Робко спросила лисичка.

— Да хоть завтра.

— Завтра я не могу. — Запечалилась вдруг она. — Завтра у нас в деревне свадьба, меня дед ни за что не отпустит, а незаметно мне никак не уйти.

— Давай тогда дня через три. — Предложил я.

Она немного подумала.

— Давай, думаю, у меня получится. — Чуть помолчала и добавила. — Если захочешь, то можешь и вовсе к нам в деревню на свадьбу наведаться. У нас вся деревня гулять будет. Не каждый день дочь старосты за сына соседского старосты замуж выходит.

— Так, стало быть, у вас завтра большой праздник?

— Стало быть. — Отчего-то обречённо вздохнула она. — Наша деревня там находится, за лесом.

Я проследил за её вздёрнутой рукой и поспешил успокоить подругу.

— Я теперь и так легко смогу найти твою деревню, по запаху твоему. Я же всё-таки истинный оборотень. Забыла?

— Ой, и, правда. — Смутилась девочка, мельком оглядев свой опрятный наряд.

Я сразу же почувствовал, что ляпнул что-то не то. Её чистое платьице, розовое личико и рыжеватые волосы отчётливо мне об этом говорили. Я и сам смутился, подумав, что она, возможно, не совсем правильно меня поняла.

— Я хотел сказать, что это вовсе не значит, что от тебя чем-то пахнет. — Мы оба зарделись ещё гуще. — Я просто хотел сказать, что мы оборотни очень хорошо различаем, выделяем и запоминаем индивидуальный запах любого живого существа или неодушевленного предмета и по этому запаху можем легко найти его обладателя. Может, я что-то не так сказал, но я вовсе не хотел тебя обидеть. Ты меня понимаешь.

— Понимаю. — Она помолчала. Краска постепенно сползала с её лица, приходя в норму. — Так ты придёшь?

— Меня убьют, как только я переступлю околицу. — Обречённо произнёс я.

— Никто тебя не тронет.

— Но я ведь оборотень. — Печально напомнил я. — Забыла?

— Кто тебя разберёт, кто ты. — Пожала она плечами.

— Но у меня чёрные волосы. — Настаивал я.

— У моего деда волосы тоже чёрные, только теперь поседели изрядно. — Буднично заявила девчонка, в очередной раз беспечно пожимая точеными плечиками.

Я прямо-таки опешил. Если у него чёрные волосы, то значит он…. Но тогда как ему позволяют жизнь в деревне среди людей?

— Он что… тоже… оборотень? — Для пущей верности своей догадки, решил уточнить я.

— Нет, почему же? Человек.

— Но тогда почему?

— Что почему? — Не поняла она.

— Ну, волосы у него спрашиваю чёрные почему?

— А, это. Пути Господне неисповедимы. — Серьёзно произнесла лисичка. — А создания божьи так и вовсе не соизмеряются цветом шерсти и волос. На юге, как я слышала, есть целые народы, у которых не только волосы чёрные, но и кожа. Только представь себе, люди с полностью чёрными телами, так сказать с ног до головы.

— Но это же невероятно!? — Не поверил я.

— Невероятно, но факт. И вообще, вот тебе вопрос на засыпку, как ты думаешь, если истинному черноволосому оборотню укусить какого-то светловолосого балбеса, то у того почернеют и волосы или только помыслы? — Произнесла она и поучительно продолжила. — Свет должен быть, прежде всего, в душе, а не в цвете кожи или волос. А если у кого бы то ни было нет света в душе, да и в наличии её самой можно усомниться, то тут уж не обессудьте…. — Она неопределенно развела руками.

— Ты очень умна для своих лет. — Задумчиво спросил я, хмурясь. — Сколько тебе? Десять? Одиннадцать?

— Женщинам не принято задавать подобные вопросы, то есть вопросы, изобличающие их возраст, но я тебе отвечу, ибо возраст мой ещё не в той поре, чтобы его скрывать от окружающих. Мне девять. А что на счёт ума, так в этом тоже воля Господа нашего и его божий промысел. — Без малейшего намёка на веселье ответила девочка.

Такие речи я готов был услышать от кого угодно, но совсем не от рыженькой лисички девяти лет от роду. Для того пышущего слюной и фанатизмом священника они подошли бы куда лучше.

— От тебя исходит свет, лисичка. Ты лучик света в этом тёмном царстве зла. Ты об этом знаешь?

Она польщено улыбнулась.

— Меня так воспитали….

Мы помолчали немного.

— Ой, смотри, — вскрикнула вдруг она, — твои раны и вовсе затянулись, даже шрама не осталось.

— Вообще-то шрамы украшают мужчину, но ко мне это не относится, так как я никогда не смогу похвастаться их наличием. Это всё из-за процесса трансформации. — Пояснил я, разглядывая своё тело, на котором и, правда, не осталось никаких признаков недавнего приключения.

— А что такое этот процесс трансформации? — В напряжённой задумчивости сморщила она свой лобик.

— Моё преобразование, так сказать перетекание из образа волка в образ человека. — Попытался я ей всё объяснить. — Как правило, это перевоплощение залечивает все раны. Только этому тоже надо учиться, впрочем, как и всему остальному. Вот я, например, научился несколько залечивать свои раны, находясь даже в той ипостаси, в которой их получил, но не всегда могу сразу же излечить их при процессе трансформации. Со временем я, конечно, этому научусь, а пока….

Я замолчал, а она улыбнулась. Не знаю даже, поняла ли она хоть что-нибудь, из тех моих несколько путаных речей.

Дальше мы сидели, молча, очень долго сидели. Уже даже успели сгуститься сумерки, настала пора меж волка и собаки. Я почувствовал новый прилив сил и понял, что раны мои затянулись окончательно. Тогда я взглянул на задумчивую девчонку. Темнело слишком быстро и мне не стоило оставлять её одну, надо бы проводить новую подружку до деревни, а меня к тому же уже и призывала зарождавшаяся полная луна.

— Вставай, лисичка, я провожу тебя до дома. — Уверенно произнёс я, поднимаясь и сам.

Она согласно поднялась, собрала своё шитьё и рубаху.

— Может я сама? — Неуверенно предложила она.

— Нет, я провожу, в этом и есть истинный долг каждого уважающего себя мужчины. — Серьёзно произнёс я.

Она так же серьёзно кивнула.

— Знаешь, — сказала вдруг девочка, когда мы уже какое-то время, молча, шли по лесной тропинке, — хоть чёрные твои волосы и не помеха, но надо что-то придумать, чтобы скрыть твою белую прядь среди них.

— Но как?

— Хочешь, я вышью тебе повязку? Ты будешь повязывать ею лоб, а заодно, и закрывать эту прядку. — Предложила она.

— Конечно, хочу. Но ты сделаешь это для меня? — С сомнением спросил я.

— Конечно, мне это совсем не трудно…. Дедушка! — Вдруг радостно выкрикнула она и резво побежала вперёд.

Я же напротив резко остановился. Кроме моего брата и лисички я никому из людей более не показывался на глаза, ни в одном своём обличье, ни во втором. Неписаных правил своих я никогда не нарушал, не собирался делать этого и сейчас.

Высокий старик с военной выправкой одновременно обнял внучку и окинул меня хмурым взглядом.

Я почтительно поклонился.

Он на несколько мгновений задержал взгляд на белой пряди в моих волосах и наконец-то ответил лёгким кивком головы старшего младшему, не выказывая слишком уж большого уважения, но и не принижая моего не шибко большого достоинства.

— До свидания, лисичка. — Тихо произнёс я и бесшумно скрылся в темнеющей гуще зелёных кустов.

Я успел почувствовать, как она обернулась на мои прощальные слова, но там где я стоял всего секунду назад, меня уже не было.

Он проснулся посредине ночи, прошлёпал по голому полу босыми ногами и посмотрел на полную луну, что родилась на звёздном небе. Полная луна богиня оборотней! Она давала им силу, куда большую той мощи, что они имели в любое другое обычное время. Она питала их, рождала их, обостряла все их чувства. Она была их настоящей матерью. Она и никто другой.

Вдали завыли волки, много волков и он счастливо и в то же время несчастно улыбнулся. Он очень хотел бы быть сейчас с ними, но не мог. Он хотел бы, так же как и они гнать свою добычу и рвать податливую человеческую плоть, ну или, в крайнем случае, не человечью, но он бы с животным упоением пил кровь своих незадачливых жертв. Уж кто-кто, а он бы показал людям, что он не трус, что нет ничего зазорного в его невысоком росте и щуплых плечах. Только бы вот нашёлся тот оборотень, что захотел бы поделиться с ним своей силой, сделал бы его представителем своей кровной линии. Он был бы ему по гроб жизни за это признателен.

Как бы он хотел иметь ту силу, ту мощь, ту власть над людьми, что давала оборотням полная луна.

Тогда, когда он повстречал молодого оборотня в быстрых водах реки, тот спас ему жизнь, и он уже было решил, что теперь уж скучное существование, что вёл он до этого момента, изменится к лучшему. Но тот ничтожный трус и не думал его кусать. Жалкое подобие оборотня с душой человека! Вот если бы ему судьба преподнесла такой шанс родиться волкодлаком, уж он бы не посрамился сам и не опозорил бы своих звероподобных предков. Он бы подмял под себя всю свою жалкую деревню и все соседние, содрал бы шкуру с этого дурака священника и спалил бы его проклятущую церквушку. Он бы даже мать с отцом не пощадил. Больно отец его жалел, когда охаживал собственным ремнём. Или мать, что так грубо разговаривала с ним этим вечером. Да он их всех ненавидел лютой ненавистью, всех, мать, отца, священника, огороды, что приходилось постоянно пропалывать и перекапывать, скотину, которая нуждалась в постоянной жратве и требовала ухода за собой, своих сверстников за то, что они постоянно обзывали его и не принимали в свою компанию задир и забияк. Он ненавидел их всех, людей и животных, он жаждал только стать оборотнем и иметь власть. Он ждал, когда он подрастёт, и верил, что тогда-то придёт и его время, а пока он только молча, сносил все обиды.

Получается, что в то время как его далёкий неизвестный брат наблюдал за людьми и мечтал стать простым человеком с их людскими проблемами и заботами, желал иметь мать, отца и семью, он с такой же неистовой силой мечтал об обратном.

Мальчишка прошлёпал обратно и, вернувшись на свою лавку у стены, завернулся в тёплое одеяло. Его время ещё не пришло, но он верил, что оно придёт, обязательно придёт, а его терпению могли позавидовать многие.

Он терпел и мечтал, мечтал и терпел, мечтал….

Глава 7. У оборотней имеется свой кодекс чести, оказывается

Важнее наружного содержания

может быть только содержание

внутреннее.

Ворон, стоило мне вернуться домой, встретил меня счастливым ржанием, а Травка же наоборот проводила недовольным и в тоже время несколько грустным взором.

— Я…. — Начал было оправдываться я.

— Ешь, садись, всё на столе давно уже стынет. И не надо мне твоих оправданий. Знаю я уже всё и без тебя. Мне бы не знать. — Недовольно пробурчала старуха. — Ты лучше ешь и сил набирайся. Тебе они очень требуются после первого серьёзного восстановления, как впрочем, и после каждого последующего.

Ел я, молча, зная, что сейчас бабку мою лучше не злить, а то чего доброго ещё накажет, тем более что я и вправду был серьёзно виноват и перед нею и перед самим собой. Но, с другой стороны, если бы я не совершил эту ошибку, то вероятнее всего так и не повстречал бы лисичку, а этого мне уж никак не хотелось бы.

Травка тоже молчала, делая вид, что меня тут и вовсе нет. Наши четвероногие братья меньшие взирали на нас обоих с удивлением и непониманием.

— А теперь спать. — Прозвучала незамедлительно команда, стоило мне только отложить деревянную ложку в сторону, отодвинуть тарелку и подняться.

— Но…. — Начал, было, я несмело.

— Спать я сказала. — Последовал властный приказ, который мне лично приходилось слышать от своей бабки довольно-таки редко. Похоже, ей действительно сейчас не желательно было противоречить.

Я послушно улёгся на свою лавку. Так, молча, мы полежали ещё какое-то время, в темноте. Даже очаг не нарушал окружающего мрака. А зачем? Лето ж на дворе!

— Бабушка, — протянул я виноватым голосом, первым нарушив молчание, — а, правда, что бывают на свете люди с чёрными волосами, кроме оборотней?

Она не стала меня укорять и не промолчала.

— Бывают.

Я, ободрённый этим обстоятельством, повернулся к ней, заинтересованно вглядываясь в темноту.

— А я думал….

Я не успел договорить, когда она добавила сухо, словно и не слышала этих моих последних слов.

— Я, например.

— Ты? — Моему удивлению не было предела.

— Да, только теперь я уже седая стала, то есть давно уже стала.

— Седая. — Задумчиво повторил я. Надо же, я прожил со своей бабкой столько лет и только теперь узнал, что истинный цвет её волос соответствовал моему собственному волчьему.

— Правда я ведьма, но не думаю, что это что-либо меняет. — Закончила она между тем свою мысль.

Ну, здесь я уже было, чуть и вовсе не потерял дар речи. Воистину сегодняшний день выдался для меня полный неожиданных встреч, открытий и откровений.

— Ведьма? Так ты что и, правда, ведьма, как люди говорят? — Удивлённо воскликнул я.

— Ну, и что тут такого? — Огрызнулась Травка откуда-то из темноты. — Да я ведьма, только не в том понимании, которое этому слову придают люди. Люди вообще странные и страшные существа. Покуда их излечиваешь и в округе всё нормально ты знахарка, целительница, а стоит чему-нибудь произойти по независящим от тебя обстоятельствам, а то и вопреки им, так ты сразу превращаешься в ведьму, к тому же чёрную, как будто на свете белых не бывает. И сразу же тебя за чёрные твои патлы и на костёр. И тебя и всю твою семью, и всё это независимо от всех твоих прежних заслуг.

Со справедливостью её слов нельзя было не согласиться. Но сейчас пугало другое. Меня поражала ужасающая горечь, что прозвучала в самих её словах. Некая догадка тут же закралась ко мне в мысли и потребовала немедленного выхода.

— И тебя тоже? На костёр? — Спросил я спустя непродолжительное молчание. — Со всей семьёй?

Она помолчала.

— Спи. — Тихо произнесла она через какое-то время. — Незачем тебе это сейчас знать. Спать будешь плохо. Кошмары приснятся.

Больше в этот вечер она мне ничего не сказала. Теперь я думаю, что сам того нехотя, я разбередил в Травкиной душе рану, некоторое время назад задремавшую, но так и не затянувшуюся до конца. Ведь слишком реальна была вероятность того, что именно в такой ситуации она некогда и потеряла своего родного сына.

Три дня я жил предстоящей встречей с лисичкой. Смешно, но я даже не спросил, как её зовут на самом деле, окрестив её для себя заведомо лисичкой. Так я её и называл, ещё не зная даже её настоящего имени, но как выяснилось чуть позже, на самом деле я был не так уж далёк от истины. Так вот, я не мог, кому бы то ни было объяснить, да и сам не мог понять, что со мной самим тогда происходило. И в то же время мне самому этого тоже никто не мог объяснить, да никто и не пытался. Просто я так сильно ждал этой встречи, что не о чём другом, и думать не мог. Травка постоянно ругала меня за рассеянность, за то, что всё валилось у меня из рук. Ворон тыкался мягкой мордой в мои ладони, требовал внимания, ласки и предлагал поиграть, но мне было не до игр. Я не мог дождаться встречи с нею, возможно с первым и единственным, не считая моей бабки, конечно, другом-человеком.

Я не думал тогда, а не предаст ли она меня так же, как и брат? Но думать об этом в тот момент особо и не хотелось и уж совсем не хотелось верить в вероятность такого происшествия….

Старая Чёрная Кошка свернулась у меня на коленях, совсем по-собачьи в ногах разлёгся намаявшийся за день Ворон. А все мы втроём сидели за домом, на самом солнцепёке, нежились в ласковых солнечных лучах. Мы не были людьми и возможно оттого совсем не искали тенька, чтобы укрыться от нестерпимого жара, он наоборот доставлял нам истинное удовольствие.

Кошка и Ворон спали, а я, прикрыв глаза, мечтал о скорой встречи с лисичкой.

Я не видел, но скорее почувствовал, как на крыльцо вышла Травка. Она постояла там, посмотрела на меня в течение нескольких минут и, по-видимому, решила, что я сплю, затем покачала головой, уперев руки в тощие бока, развернулась и скрылась в доме. А я остался сидеть всё там же, с по-прежнему прикрытыми глазами.

Но вот долгожданный день настал. Я ещё с самого утра расчесал Ворону гриву и хвост, придавая ему подобающий для скорого знакомства вид. Причесался сам, что со мной случалось нечасто, собрал в хвост длинные волосы, надел стираную рубаху, полюбовался на вышитые рукава. А что? По-настоящему красиво!

— Баб, я приду, вероятно, поздно. — Крикнул я своей старухе с порога.

Травка криво усмехнулась, словно знала какую-то только ей одной ведомую тайну, хмыкнула, но промолчала.

Я, никем не остановленный и ужасно обрадованный сим обстоятельством, полностью выскользнул за дверь и скрылся в кустарнике. Ворон следовал за мною по пятам, не отставая.

Убедившись, что меня никто не видит, кроме моего чёрного друга, я разделся донага, привычно сложил одежду в мешок, повесил его на шею и перевоплотился. На что Ворон отреагировал вполне спокойно, давно уже привыкнув к моим странностям и смирившись с превращением его друга в его же потенциального врага.

Когда я был уже полностью готов, мы вместе понеслись к лисичке. Я не мог двигаться в человеческом обличье, так как, будучи человеком, никогда не смог бы набрать такой темп, чтобы явиться к месту встречи вовремя или хотя бы даже в установленный день. Скорее всего, мне пришлось бы выходить заранее, то есть на пару дней раньше того, что я мог позволить себе, будучи таким, каким я был. А так мы двигались достаточно быстро и что самое удивительное, мой Ворон не только не отставал от меня, но и иногда даже вырывался вперёд. Славный будет у меня конь, когда подрастёт. Я с нетерпением ожидал того времени, когда смогу проехаться на вороном жеребце верхом, хотя я прекрасно понимал что до этого ещё очень и очень далеко. И всё же мне всегда хотелось прокатиться верхом на лошади, но, будучи изгоем и не человеком даже, я не мог позволить себе того, что позволял себе каждый деревенский мальчишка, в том числе, вероятнее всего, и мой брат по матери.

Добравшись до означенного места, я снова скрылся в кустах. И в то время как Ворон носился по берегу реки, гоняясь за бабочками, да то и дело, запрыгивал в воду, пугая мелких рыбёшек, да лягушек притаившихся в прибрежных камышах, я уже показался в своём полном человеческом облачении, даже волосы мои были уложены так, как я причесал их ещё дома гребешком.

Некоторое время мы бегали по лесу и берегу только вдвоём с Вороном, и я уже было начал опасаться, что Лисичка не придёт, что дед запретит ей со мной общаться, что вместо неё придёт с вилами, косой или топором и он сам и вся их деревня. К слову сказать, это меня очень бы огорчило и, наверное, навсегда отбило бы охоту дружить с людьми. Ведь в моих отношениях с моим же братом, я приходил туда больше из любопытства при этом не испытывая к нему каких-либо дружеских чувств. Это он скорее преследовал меня и упрашивал с ним хоть немного пообщаться. С лисичкой всё было по-другому, я ужасно жаждал дружить с нею и случись сейчас то, что произошло со мной всего несколько дней назад, и я не знаю, как бы всё это перенёс. К тому же я ещё и Ворона с собой приволок, а ведь таким образом я мог подставить под удар и его. Я даже уже начал оглядываться по сторонам с некоторой осторожностью, которою было, уж совсем растерял. Я принюхивался, прислушивался, приглядывался.

Но к счастью ничего подобного не произошло.

Первыми меня не подвели уши. Я услышал, как кто-то быстро бежит, постепенно приближаясь к нам. Шуршали листья и веточки под чьими-то ногами, по воздуху хлестали ветки, отодвигаемые чьей-то рукой, слышалось чьё-то тяжёлое прерывистое дыхание.

Оставив глаза напоследок, я отстранил слух и принюхался получше. Что ж этот запах я ни за что на свете не спутал бы ни с чьим другим. Лисичка! К тому же она была определённо одна.

Ворон тоже наконец-то почуял её приближение. Он начал прясть ушами, косить глазом, прислушиваться. Но мне этого уже не нужно было. Там была лисичка, и она была одна. Она спешила на встречу со мной. И этого для меня вполне хватило.

Я подорвался и побежал ей навстречу. Ворон, не отставая, следовал за мной….

И вот мы уже стоим напротив друг другу, счастливые и запыхавшиеся, раскрасневшиеся от быстрого бега, с глупыми улыбками на устах.

Мы долго не могли найти, что сказать друг другу, только стояли, смотрели глаза в глаза и по-прежнему улыбались. Обстановку разрядил Ворон. Он подошёл к лисичке, понюхал её, ткнулся мягким носом в девичий бок.

— Вот это и есть Ворон, в смысле Чёрный. — Только и смог, что глупо выговорить я.

Она тут же всплеснула руками, достала из складок платья заранее приготовленное яблоко и протянула ему. Ворон незамедлительно схрумкал угощение и запросил добавки. Покушать он всегда был тот ещё любитель, а не о какой скромности с его стороны речи и вовсе идти не могло.

Лисичка звонко засмеялась и достала ещё одно яблоко. Без красного сочного фрукта не остался, собственно говоря, и я сам. Лисичка и для меня припасла угощеньице и ещё обещанный подарок.

Я залюбовался вышитыми на ленте оберегами и растрогался, чуть ли не до слёз. Она собственноручно повязала мне эту повязку на лоб.

— Мне никто и никогда ещё не делал такие подарки. — Тихо произнёс я. — Спасибо.

Лисичка довольно хихикнул.

— Не за что.

Мы помолчали.

— Что сказал твой дед? — Неожиданно произнёс я, выдавив из себя то, что мучило меня уже несколько дней.

— Спросил, принадлежишь ли ты стае или одиночка. — Спокойно ответила она.

— Он сразу понял кто я!? — Произнёс я и без того очевидное.

— Да, конечно. — Беспечно пожала хрупкими плечиками моя лисичка.

— И что ты ему ответила? — Заворожено спросил я. Я ведь не мог понять, что она делает здесь, если её дед понял, с кем именно его внучка имеет дело. Неужели сбежала? Но по её хоть и раскрасневшемуся, но всё ж таки такому честному и безмятежному лицу не скажешь, что пришла она сюда, ослушавшись старшего родственника.

— Правду. Я ведь всегда говорю только правду. — Напомнила она, задумчиво надув пухлые губки. — Что бабушка твоя человек и что ты живёшь с нею и что мать твоя тоже человек.

— А он?

— Только кивнул и больше ничего у меня уже не спрашивал.

— Странно.

— Что странно? — Не поняла она.

— Его реакция странна. — Пробормотал я задумчиво.

— Так что же тут странного? — Снова не поняла лисичка.

— Ну, разве он не понял, что мы с тобой ещё встретимся?

— Понял, думаю, он же не совсем глупец. — Она безразлично пожала плечами.

— Но почему же тогда он не….

— Не запретил мне с тобой видеться? — Закончила она мой невысказанный вопрос.

— Можно и так сказать. — В очередной раз поразился я её догадливости. Эта девчонка прямо-таки всё схватывала на лету, ей и объяснять-то ничего толком не нужно было. Она уже с полуслова всё понимала. Или она понимает так только меня?

— А зачем? Если бы ты хотел меня загрызть или причинить какое иное зло, то сделал бы это уже давно, то есть в нашу первую с тобой встречу. Зачем встречаться для этого ещё раз? Обычно оборотни, что пошли по кривой дорожке не больно-то тратят время на разговоры.

— Возможно, — согласно кивнул я, — но откуда это знает он?

«Тем более что этого не знаю даже я, будучи тем самым оборотнем», — хотел добавить я, но промолчал.

— Раньше, когда он ещё не осел в наших краях, он был великим воином и много странствовал, и среди его друзей было немало оборотней. — Охотно объяснила она.

— Правда? — Не поверил я, но у неё было такое искренне лицо. С другой стороны, возможно ли, чтобы человек дружил с оборотнями, да ещё и не с одним, а сразу с несколькими.

Она, молча, кивнула в ответ.

— А разве такое бывает? — Решил я уточнить на всякий случай, так как верилось мне в это с большим трудом. Мой народ всю жизнь был изгоем, по крайней мере, я так думал. Нас травили трусливыми собаками, загоняли, вонзали колья в сердца, обливали святой водой и жгли. Мы издавна были нечистью для людей, что считали себя выше нас и могущественнее, даже неграмотные крестьяне были того же мнения. Так неужели воины, что стояли гораздо выше крестьян в иерархической лестнице человечества, относились ко мне подобным более лояльно. Или для этого надо было быть избранным с обеих сторон?

— Да. Я же тебе говорю, мой дед прежде был воином, поэтому-то он и знает то, чего не знают многие. Истинные оборотни, раз обретя друзей, уже никогда их не предают. Это из кодекса чести оборотней, их свода законов. Вероятно, он посчитал нашу дружбу именно такой.

Я так и застыл на месте. Оказывается, в мире живёт множество истинных оборотней, ну если даже и не множество, то и я, по крайней мере, далеко не единственный, что общаются с людьми, дружат с ними, а главное у моих собратьев существует своеобразный кодекс. Это всё очень интересно, конечно. Вот если бы мне еще, хоть что-нибудь узнать из этого кодекса. Но, даже если я больше ничего и не узнаю, то, по крайней мере, теперь уж буду знать точно, что друзей предавать мне, ни в коем случае не полагается.

«Никогда не предам ни лисичку, ни Ворона», — твёрдо решил я. Но я ведь и так не стану, как и не собирался делать этого раньше до того ещё как услышал об этом оборотневом своде законов. Так что очень сомневаюсь, что я бы их в любом случае предал, если бы даже и не знал этого пункта из кодекса оборотней.

До меня не сразу и дошло, что дед лисички, оказывается, подумал, что мы с ней друзья и принял это. А это значит, что он не будет пытаться убить меня и насылать на мой след односельчан. И понимание этого наполнило мою душу гордостью за себя самого. Я гордо выпятил грудь, вернее мне казалось, что это выглядит гордо, а со стороны, скорее всего, это смотрелось более чем глупо. Так вот я покровительственно взглянул на лисичку сверху вниз, как-никак она теперь мой младший друг, и спросил.

— Как прошла свадьба?

— Спасибо, всё было прекрасно. Жалко только, что тебя там не было. — Смущённо добавила она.

Так мы и гуляли втроём весь день, а за ним и целый вечер. А когда лисичке пришло время идти домой, я снова её проводил до подступов к деревне и остановился лишь там, где закончился лес, и впереди разрослись кудрявые деревенские огороды, за которыми уже непосредственно расположились и сами уютные тёплые домишки, один из которых и был домиком моей новой подруги.

И только уже подбираясь к дому, я вспомнил, что так и не спросил у лисички её настоящего имени.

— Ну, что прячешь-то свой подарок? Такое добро не в мешке надо таить, а на видном месте держать. Показывай, давай, проверю правильность вышивки оберегов. А-то кто их разберёт этих девчонок, можа чаго и напутала. — Произнесла Травка, когда я почти незамеченным проскочил в погружённый в тягостную полудрёму дом. Почти звучало условно, если учесть, что, несмотря на то, что я прекрасно вижу в темноте, я умудрился наткнуться на стоявший чуть в стороне от порога горшок и с грохотом расколотить его. А Ворон к тому же уже с порога изъявил своё желание незамедлительно покушать (вот троглодит, жрёт без продыха!) громким ржанием, да ещё и поскрёб беспокойными когтями по деревянному полу (паразит!), чем выдал меня так и вовсе с потрохами.

Хотя, если честно, я серьёзно подозревал, что Травка и без этого нашего шумного возвращения была уже в курсе нашего приближения, так как на столе стоял приготовленный кувшин молока и полная тарелка тёплых блинов, а рядом с ней точно такая же, но только с кашей.

И как только она умудряется быть в курсе всего, что со мной происходит? Хотя это и не удивительно, если учесть, что бабка моя истинная ведьма ровно настолько, насколько сам я истинный волкодлак. Или быть может всё это только потому, что она на самом деле испытывает по отношению ко мне подлинную любовь?

Глава 8. Волчий оборот

Как хочется считать себя

человеком выдающимся, лелеять

мечты о своей исключительности, а

на самом деле быть человеком

вполне рядовым, ничем не

выделяющимся из толпы, обычной

серой и пасмурной людской массы.

Он мечтал стать оборотнем. Это стало его навязчивой идеей с самого раннего детства. Он не знал, почему так происходит, но не мог избавиться от этой заветной мечты и от тех фантазий, которые она у него вызывала. Ещё будучи совсем маленьким ребёнком его очень завораживал волчий вой, что раздавался в тёмное время суток каждый раз, когда свирепые и по большей части ночные хищники становились на охотничью тропу. Слушая с открытым ртом всевозможные байки о ведьмах и оборотнях, то есть то, что маленьким детям в принципе слушать было вообще противопоказано, он впитывал в себя все эти истории, а некоторые из них и пытался воплотить в жизнь.

Собирая воедино все эти были и небылицы, складывая в кладовую своей памяти все те знания, что уже успел почерпнуть за свою недолгую жизнь, он совершенно точно знал, что рано или поздно всё это попробует воплотить в жизнь.

Первым в его списке способов оборотиться было прочтение заговора, который ему однажды удалось подслушать. Пугливая ребятня шёпотом передавала его, неведомо кем, когда и при каких обстоятельствах услышанный, из уст в уста, понятия не имея, является ли он истинно верным или ложным, правдой или же чьим-то досужим домыслом, основанном на непроверенном факте. Но как бы там ни было, он решил проверить это и уже этим же вечером приступил к совершению обряда. Тем более что всё благоприятствовало его свершению. Как раз именно сегодня в окрестностях деревни мужики убили волка таскавшего мелкий домашний скот, и Питеру даже удалось стащить его тело и укрыть в погребе родительского дома. Он подумал, что если соединить воедино несколько способов превращений, то результат превзойдёт все его ожидания, оказавшись стопроцентно положительным. Питер ещё с утра неумело ободрал с волка шкуру и вырезал его филейные части, а также отрубил голову серого хищника, но так, чтобы она при этом составляла с ободранной шкурой единое целое, и теперь всё это ожидало его всё в том же подполе.

Как только родители уснули, он выбрался из-под одеяла, разделся догола, стянув через голову длинную ночную сорочку, в которой до этого момента спал и небрежно кинул её на кровать. Вряд ли она ему пригодится после того, что он собирался совершить. Затем он вышел из дома и только тогда зажёг заранее приготовленную свечу.

Спустившись в подвал, он собрал в мешок все, что ему требовалось для свершения обряда, и отправился в лес, что начинался сразу же за самыми огородами.

Отойдя на безопасное расстояние, с которого никто не должен был рассмотреть отблеска костра, он вытащил из кустов заранее заготовленный хворост и вскоре огонь уже сухо потрескивал, освещая небольшое пространство вокруг себя, а заодно и вокруг скорчившейся недалеко от него в три погибели детской фигурки.

Тогда мальчишка приступил к следующей фазе своего плана. Вытянув изуродованное тело хищника из мешка, он достал нож и принялся уродовать его дальше. Несмотря на то, что основная работа с мёртвым волком уже была проведена, то есть шкура содрана, голова покоилась на ней, но отнюдь не на шейных позвонках, а также вырезаны мягкие местинки волчьего тела, что вполне могли оказаться съедобными, он до сих пор ещё не был до конца выпотрошен. Собственно говоря, этим мальчишка теперь и собирался заняться.

Весь перепачкавшись в волчьей крови, он наконец-то добился желаемого результата, но отнюдь не своей конечной цели. Шкура, сердце, мозг и филейные части волка уже лежали перед ним на траве, всё же остальное, в чём не было больше нужды, валялось чуть в стороне бесформенной кровавой массой.

— Что дальше…. — Задумчиво пробормотал скрючившийся над всем этим безобразием маленький человечек и тут же приступил к дальнейшим действиям.

Вначале он слегка обжарил волчью плоть, но слишком торопился, и мясо при этом получилось полусырым, то есть с кровью, но может быть, оно так было и к лучшему. Затем он, полностью нагой, с полным отсутствием брезгливости, натянул на себя ту шкуру, которую так страстно желал иметь своей собственной. Влажная кровавая масса неприятно липла к коже, но он того совсем не замечал. Мечта, к которой он так стремился, казалось, приблизилась к нему на расстояние одного шага. Вот она, стоило только пошевелить рукой или ногой и ты дотронешься до неё, коснёшься того заветного о чём мечталось, что ждалось. Он ощущал невообразимое возбуждение, испытываемое им ранее только единожды, когда он впервые повстречал истинного оборотня. Оборотня, которого его родня и соседи, в конце концов, чуть не пришибли. А жаль! Теперь он вряд ли поделится с ним своими секретами, а о том, чтобы он отдал ему часть своей жизненной силы и речи идти не могло. Но ничего, он упрям, он всё равно добьется того, чего так страстно желает и как знать, может им ещё придётся встретиться и тогда они ещё посмотрят, кто из них сильнее.

Он уселся на траву, скрестив ноги, и принялся впиваться белыми зубами попеременно, то в не прожаренное мясо, то в сырые волчьи мозги, то в такое же сырое сердце. Что ж, пища эта была не столь приятна на вкус как его излюбленные лакомства, но и не так противна как могло бы показаться на первый взгляд. Пожалуй, он даже очень бы желал, чтобы она стала его каждодневной едой. И от этих мыслей он и впрямь начал чувствовать себя волком и оттого-то ему вдруг показалось, что процесс трансформации уже задействовался. Но обряд ещё не был завершён, так что не стоило останавливаться на достигнутом.

Мальчишка доел всё без остатка, даже пальцы кровавые облизал, потом затушил огонь, встал на четвереньки и в таком состоянии, побросав на месте своего столь позднего ужина, всё как есть, отправился к тому сараю, где старый волк перед тем пошалил. Там должна была остаться уйма волчьих следов, а прошедший перед тем небольшой дождик должен был наполнить водой хотя бы один из них.

Так и есть, один чёткий отпечаток лапы он и правда нашёл. Мальчишка знал, что этот отпечаток принадлежит именно тому волку, в шкуру которого он был обряжен и чьей плоти он недавно вкусил. Тогда он дождался, пока луна поднимется настолько, чтобы начать отражаться в этой небольшой странного вида лужице. Когда это произошло, он понял, время пришло!

Наклонившись к этому едва заметному даже при свете полной луны следу, он на собачий манер принялся хлебать из него грязную дождевую воду. Несмотря на подмешанную в неё летнюю грязь, она приятно поползла по пищеводу, сразу же, как только он её глотнул, при каждом новом глотке смывая вместе с собой и остатки звериной крови, что имели неосторожность задержаться в человеческом рту. Ощущение становления волком несколько возросло. Значит, он на правильном пути. Быть ему после сегодняшней ночи оборотнем. Как пить дать быть!

Всё так же стоя на четвереньках, он принялся слегка раскачиваться из стороны в сторону, читая услышанный недавно заговор и заученный им наизусть. Слова слетали с уст сами собой, и шёпот его разносился по окраине тихого ночного леса, куда редко приближалось любое дикое зверьё, считая эту его часть полностью отвоеванной человеком, а потому осквернённой, далеко, устремляясь всё больше в сторону от деревни, стремясь туда, куда стремилась и его душа.

— В те поры поучился Волх ко премудростям:

А и первой мудрости учился

Обёртываться ясным соколом,

Ко другой-то мудрости учился он Волх

Обёртывается серым волком,

Ко третьей-то премудрости учился Волх

Обёртываться гнедым туром-золотые рога.

А как исполню-ка я все премудрости

И как стану-ка я волком серым

Волком серым с душою злющею

Отплачу тогда я всем своим обидчикам

И не быть впредь моим врагам человеками.

Дочитав последнюю строку, он издал некий звук, очень отдалённо напоминающий волчий вой, хотя ему это казалось совсем не так, так как он себя и впрямь уже считал оборотнем. Оттого-то он и забрался под ближайшую ель, полностью скрывшись под её зелёнными лапами, свернулся калачиком, да так и уснул под нею до самого утра, да до утра позднего.

Поутру его разбудил тихий смех, да чьё-то глупое хихиканье.

— Посмотрите на него, в кого вырядился. — Прошептал кто-то тоненьким голоском.

— Чучело огородное. — Согласился с ним голос другой.

Мальчишка резко открыл глаза, но взгляду его предстал только коричневый ствол, да обширные зелёные лапы дерева, что так любезно предоставило ему свои ветви в качестве убежища. Значит тот, кто произнёс эти слова, находился где-то позади него. А где он сам, собственно говоря, вообще находится?

И тут воспоминания стремительной волной пронеслись от его кладовых памяти в разные стороны, да разошлись по всему телу. Ну, конечно же, он же теперь волк!

Мальчишка вздёрнул руку вверх и испытал самое большое разочарование в своей жизни. Оно было сравнимо разве что только с тем, как если бы волки выбили у тебя всё скотину, а дикие кабаны перекопали от начала до конца весь огород, а у твоего злющего врага — соседа, всё осталось нетронутым. Да, наверное, даже и в том случае оно не было бы столь убийственно сильным по сравнению с тем, каковым оно было теперь.

Он просто никак не ожидал этого после того, что произошло нынешней ночью. Но никаких сомнений и быть не могло! Его поднятая вверх рука, так рукой и оставалась разве что теперь на ней красовалась с изрядно подсохшей кровью вонючая привязанная к ней волчья лапа, что являлась продолжением всей остальной волчьей шкуры, что и покоилась теперь на всём его теле. Губы, щёки, нос и всё лицо его покрывала сухая воняющая железом корка, она несколько стягивала кожу и создавала тем самым дискомфорт. Только теперь он заметил, что вокруг него с противным жужжанием летали мухи, множество мух, то и дело, приседая на его покрытую засохшей кровью кожу. Но не это всё было самым главным на этот момент!

— Проснулся. — Вновь произнёс первый голос, а за ним со всех сторон раздалось повторное хихиканье.

Питер резко обернулся и подскочил. В нём больше не было той волчьей лёгкости, которую он ощущал ночью, не было того возбуждения и осознания близости осуществления мечты. Тело его всё чесалось, во рту неприятно першило и сохло, а волчья шкура на обнажённом теле теперь казалась не второй кожей, а невообразимой обузой. Стоило же ему увидеть, кто именно его разбудил, и она тут же незамедлительно прибавила в весе.

Вокруг столпились почти всего его сверстники из деревни, что и раньше-то не особо его жаловали. Теперь же они все, как один, показывали на него пальцами и смеялись на этот раз уже во всю свою лужёную глотку. Круговерть одновременно таких знакомых и таких ненавистных лиц, звон унижающих его голосов, устремлённые в него пальцы, всё поплыло вдруг перед глазами Питера. Как разъярённый зверь, загнанный в угол зверь, которому уже больше нечего было терять, он вдруг взревел, заставив своих врагов на мгновение опешить, и бросился на ближайшего из обидчиков, оттолкнул его в сторону и кинулся отсюда прочь.

Он бежал, а те, кто его разбудил, уже вновь смеялись ему вослед, отойдя от первоначальной оторопелости. Даже тот мальчишка, что так неожиданно оказался на земле, уже пришёл в себя и веселился от души.

Родители Питера не разделили всеобщего веселья по поводу выходки сына. И когда он, прокравшись огородами домой, уже без шкуры на себе, но по-прежнему голый, окровавленный и к тому же весь в грязи, принялся отмываться, разъярённый отец мало что не пожалел сына, но ещё и безжалостно его выпорол. И что самое обидное, мать на это раз и не подумала даже за него вступиться. Не разжалобили её и его искренние слёзы боли и обиды. А от этого обстоятельства любви у него к ней отнюдь не прибавилось.

Это была первая, но далеко не единственная его попытка стать оборотнем.

Однажды он и ещё несколько мальчишек и девчонок повстречали в лесу волка. Все кроме него с визгами кинулись прочь. И только он один остался стоять на своём месте и продолжал смотреть хищнику прямо в глаза. Нет, не от излишней храбрости, отнюдь, а всё от того же жгучего желания изменить свою истинную сущность. Душа его уже давно принадлежала волку, теперь дело оставалось за малым, изменить тело, но только это самое изменение никак не желало приходить к нему самостоятельно. Оттого-то он и старался использовать каждый хоть маломальский, но шанс стать тем, кем он желал. Это, в конце концов, стало его навязчивой идеей, его мечтой, его смыслом жизни, а затем и самой его жизнью.

И вот теперь он смотрел на волка и только шептал.

— Укуси, укуси, ну же давай смелее.

И волк укусил.

Только тогда, почувствовав боль, Питер по-настоящему испугался и закричал. От такой неожиданности опешил даже волк, а тут и взрослые вскоре подоспели. Тогда мальчишка отделался только несколькими рваными ранами, но для себя всё равно решил, что это не способ приблизить его мечту. Ему хотелось это сделать как-то, побезопаснее что ли. Но, даже приняв это решение, он ещё какое-то время ожидал, что возможно, то всё же был оборотень, и процесс перевоплощения в его крови уже начался. Но день сменялся другим, неделя неделей, прошло несколько полнолуний, а изменений он в себе никаких не замечал. Значит, не сработал и этот способ. А проще говоря, волк оказался всего лишь волком.

Кое-что это, правда, в его жизни изменило. Сверстники хоть и продолжали смеяться над ним, но все вроде бы как стали испытывать к нему и некоторую долю уважения, к слову сказать, вполне заслуженную. А значит, он претерпел ту боль не зря!

Далее был испробован способ с перекидыванием. Тот нож, которым прежде был освежёван волк, Питер припрятал, и вот пришло время доставать его из закромов. Его и тот пояс, который он загодя успел вырезать из волчьей шкуры, прежде чем её предали огню.

Тогда он снова ушёл в лес, отыскал гладкий ивовый пень и воткнул в него тот самый нож. Он снова произнёс уже хорошо знакомое заклинание-заговор, основательно к тому времени врезавшееся в мальчишескую память, и перекувыркнулся через пень. И из этого опять ровным счётом ничего не вышло.

После этого последовали попытки перекинуться через обручи и коромысло, через двенадцать ножей и через топор, через верёвку и ветку дерева, через огонь на печном шестке и просто против солнца. И этих попыток было ещё великое и великое множество, но и они ни к чему не приводили, по-прежнему не давая желаемого результата.

Было у него и множество других способов и идей, не связанных с перекидыванием. Он даже как-то однажды обратился за помощью к одной знахарке, за что и получил клюкой по хребту.

Почему у него ничего не выходило? Всё это было только людским вымыслом? Или просто не было у него того колдовского дара, что должен был при этих обрядах непременно присутствовать? И может ли быть такое, что не настолько сильным желанием души он обладал, чтобы в итоге смог осуществить задуманное?

Нет, тут мы не правы, ибо в душе своей он уже давно был скорее волком, чем человеком. Мало кто из живущих людей обладал настолько сильным душевным стремлением к осуществлению своей мечты. И оттого-то мне кажется, что на тот момент просто ещё не пришло его время.

Став же подростком, он уже так и вовсе перестал делать какие-то резкие движения на пути к своему перевоплощению, полностью смирившись с судьбой, положившись на её стремительный бег и оставив свои бесплодные попытки. И она оправдала его ожидания, незамедлительно явившись к нему, будто бы только и ждала этого его полного и безоговорочного разочарования. Но этого, наверное, и следовало ожидать, ведь, как уже говорилось выше, всему своё время.

Глава 9. Крушение моего маленького мира, а вместе с ним и надежд

о лучшем будущем

Жизнь штука тяжёлая и,

прежде всего, нужно

научиться жить по совести.

Наши с Лисичкой встречи стали частыми, и Травка нисколько не препятствовала им. Видимо она понимала, что всё равно ничего не сможет с этим поделать, а может, и просто чувствовала своим обострённым чисто ведьминским чутьём, что они принесут мне вреда не больше, чем любые другие события в моей горемычной жизни. Оттого-то и помалкивала, лишь изредка поглядывала на меня с недовольством, да печально покачивала головой, как будто знала обо мне что-то такое, чего просто не могла, или по какой-то причине была не в праве сейчас мне поведать.

А время между тем не думало останавливаться ни на миг. Оно безудержно бежало вперёд, унося с собой все былые радости и невзгоды, и принося с собою всё новые. А мы, постепенно взрослея, даже не замечали этого его стремительного бега.

С момента нашей первой встречи прошло уже два года. К этому времени мы с лисичкой, которую на самом деле звали Лисса, и в самом деле успели крепко подружиться. Неизменным спутником наших прогулок был, несомненно, и мой Чёрный Ворон, который за эти несколько лет несказанно вырос. Если на нас с подружкой пройденные годы почти никак не отразились, по крайней мере, мне так казалось, то мой чудо-жеребёнок вырос прямо-таки в чудо-жеребца. Огромного, чисто чёрного, почти сто восемьдесят сантиметров в холке, мне, со своим средним даже для подростка росточком, с трудом удавалось потрепать его у основания гривы. Ворон словно понимал мои комплексы на счёт роста, часто, стоя рядом со мной, как бы пытался наклониться как можно ниже, чуть приспуская голову. Но эти уловки, как правило, не помогали, и я как был коротышкой, так им и оставался. И меня очень тяготило то обстоятельство, что лисичка заметно подросла и уже стала одного со мной роста, в то время как мой организм как будто застопорился на одном месте и никак не желал вытягиваться. Стыдно мне было как-то, перед подругой.

Вначале я немного побаивался объезжать Ворона, прежде всего за него конечно, а не за себя. Не рано ли?

Но потихоньку я всё-таки стал приучать его к езде подо мной, вначале без седла, а затем и с оным. Я подпрыгивал, повисал на его спине и понуждал жеребца идти вперёд. Проехав, таким образом, несколько шагов, я, как правило, спрыгивал, боясь перетрудить своего друга. И, несмотря на протесты лисички и на её доводы о том, что деревенских лошадок в этом возрасте уже вовсю используют в хозяйственной работе, я твёрдо стоял на своём. И хотя Ворон и, правда, словно бы даже не замечал моего присутствия на самом себе и не чувствовал веса моего тела, я по-настоящему уселся на него верхом только после нескольких месяцев таких вот ежедневных полупрокаток полувиселок поперёк его спины.

Когда же я на самом деле стал гарцевать на Вороне в полную силу, так тот вроде бы как и тогда вовсе не чувствовал моей тяжести, я для него был словно пушинка. Может быть, оно на самом деле так и было. Жаль, очень жаль, что он всё понимал, но в то же время ни о чём не мог мне поведать.

К тому времени лисичка уже познакомила меня со своим дедом. Помню, как я впервые вошёл в их деревню, не без робости, конечно, это ведь было первое моё столь яркое появление в человеческом обществе. Длинные мои волосы, как и обычно, были завязаны в чёрный тугой хвост. Белую прядь полностью и надёжно скрывала вышитая лисичкой повязка. Я ступал осторожно, готовый в любой момент сорваться с места и уносить ноги при любом проявлении первой же опасности, а если понадобится, то и незамедлительно принять свою вторую ипостась.

Но опасения мои были напрасны.

Да, люди действительно поглядывали на меня с некоторым любопытством и недоумением, но не более того. Никто не предпринимал попыток напасть на меня с вилами и оглоблями или хотя бы просто остановить. В конце концов, я настолько осмелел, что стал и сам с любопытством заглядывать по сторонам, в первый раз находясь в такой близости от самого рядового сельскохозяйственного быта.

Дед лисичкин был всё таким же, каким я его запомнил после нашей первой мимолётной встречи. Он ничуть не постарел и вообще никак не изменился. С тех пор как мы познакомились с ним поближе, он стал обучать меня кое-какому воинскому ремеслу. Периодически он рассказывал нам с внучкой уйму замечательных историй, одна удивительней другой, таких нереальных и в то же время таких правдоподобных. Он знал так много, что казалось, так много не мог знать больше никто.

Я узнал много нового из тех посиделок. Я просил его помочь мне, подсказать правильное направление. Именно он научил меня направлять мою силу в нужное русло.

Так проходил год за годом, пока мне не исполнилось восемнадцать….

Моя бабка Травка, Чёрная кошка, да пёстрая корова между тем продолжали жить рядом со мной, чем несказанно удивляли и меня самого, да и сами они, по-моему, были несколько удивлены столь долгим отведённым им сроком. Все кроме Травки, разумеется. Та как раз таки, похоже, прекрасно знала истинную причину столь удивительного долголетия. Всё ж таки лет им всем было немало, особенно если учесть что они какой-то срок прожили ещё до моего рождения, а мне-то уже было восемнадцать, но даже наши чёрные пеструшки продолжали тихо кудахтать, коротая свой слишком длинный срок. Где ещё вы видели, чтобы куры жили больше двадцати лет? Согласитесь, это всё же, наверное, чудо! И я очень подозреваю, что это самое чудо, дело рук моей бабки Травки. И скорее всего так оно на самом деле и было. А если учесть что Травка всё же и правда оказалась ведьмой, то во всём происходящим было не так уж и много удивительного.

В общем, жизнь текла своим чередом, будничные дни сменялись нашими праздничными встречами, а эти самые встречи с моей подругой хоть и были не редкими, но для меня и по прошествии нескольких лет всё же по-прежнему оставались маленькими победами в моей жизни, победами разбавленными праздниками.

Так прошло ещё пять лет, но жизнь моя с тех пор почти не изменилась. И так пока….

Как-то однажды, я привычно проводил Лиссу до дома, развернулся, перевоплотился и наперегонки с Вороном помчался домой. Мы довольно часто проделывали такие забавы и были уже достаточно далеко и от лисичкиной деревни и от реки и вообще от того места, где мы когда-то встретились с ней впервые. Вот только радость моя от общения с другом и прошедшей встречи с подругой вдруг неожиданно улетучилась.

Что-то заставило меня резко остановиться. Верный Ворон затормозил следом за мной.

— Лисичка! — Тихо прошептал я.

Это было невероятно, но я, то ли услышал, то ли почувствовал, что в данный момент она нуждается во мне, зовёт меня. Возможно, я бы проигнорировал этот зов, если бы он касался кого-то другого, менее мне близкого, но на этот раз, несмотря на то, что я решил что этого просто не может быть, так как это было слишком удивительно для того, чтобы быть правдой, я развернулся. Мгновение раздумий и я, уже трансформировавшись в ипостась человека (повторять своих ошибок, я не спешил), вскакиваю на спину Ворона и спешу обратно. И, как выяснилось чуть позже, не зря.

Как раз в тот момент, когда я уже подъезжал к тому самому месту, где как мне отчего-то казалось, ждала моей помощи Лисса, передо мной развернулась ужасающая на мой взгляд картина.

Светел проводил её до деревни и, дождавшись, когда она уже зайдёт на свою улицу, только тогда развернулся и скрылся за деревьями, окаймлявшими околицу.

Лисса шла счастливая и довольная, что случалось с ней всякий раз после встречи с другом. Им было настолько хорошо вместе, что они каждый раз расставались чуть ли не со слезами на глазах, и, едва попрощавшись, тут же с нетерпением начинали ждать новой встречи. Честно говоря, Светел уже даже начинал подумывать о свадьбе, и единственное что его до сих пор останавливало так это мысли о том, какова будет жизнь его лисички, если только она посмеет стать его женой. Он не мог жить без неё, но в то же время не хотел ломать её жизнь своими же руками. Сейчас Светел находился на перепутье и только один шаг отделял его от принятия того или иного решения и пока ни он сам ни кто либо другой не знал каким именно оно будет….

Итак, Лисса уже почти подошла к дому, когда заметила, что потеряла оберег, подаренный ей Светелом, вещь для неё бесспорно дорогую. То был волчий клык, её пропуск в безопасное пребывание в лесу. Кстати, он был отдан добровольно, то есть, как говорится, при его добывании не пострадало ни одно животное.

Девушка ещё раз прошлась ладонями по шее, но, к сожалению, она не ошиблась. Тоненький, но прочный шнурок, действительно отсутствовал.

— Ой. — Растерянно произнесла она и оглянулась.

Позади уже разрастались сумерки. Стоило ли ей возвращаться назад и попытаться отыскать пропажу или это могло подождать и до утра? Но нет, она не могла так поступить с вещью, которую подарил ей Светел, и которая была ей настолько дорога.

Ещё мгновение лисичка постояла в раздумье, но потом решила, авось она успеет обернуться до тех пор, пока они заполнят весь лес. Чего ей бояться?! Всё ведь здесь близкое, родное.

И она обернулась и поспешила назад.

Но сколько она не бегала по тем местам, что были знакомы ей ещё с детства и которые они со Светелом сегодня навещали, и в рвении своём уже добралась до самой реки. Но найти потерю ей никак не удавалось.

— Почему? Ну что такое? — Девушка раздосадовано топнула ножкой так, как это могут сделать только хорошенькие молоденькие девушки и уже готова была расплакаться, но бродить по совсем потемневшему лесу и дальше не имело смысла. Лучше тогда действительно вернуться завтра утром и попробовать снова поискать своё сокровище.

Лисса тяжело вздохнула, но поняла, что выбора у неё не было. Она уже повернула, чтобы идти назад, когда услышала совсем рядом с собой голос, произнёсший ей почти в самое ухо.

— Привет.

— Ой. — Второй раз за какой-то час вскрикнула Лисса и обернулась.

Перед ней стоял молодой парень, наверное, её ровесник. По-своему симпатичный со светлыми волосами и немного кривоватой улыбкой.

— Кто вы? — Испуганно прошептала Лисса.

— Я Питер. А ты?

— Мне надо идти. Я… я пойду. — Она развернулась и уже была готова побежать в сторону дома, когда он несколько грубовато схватил её за руку и попытался притянуть к себе.

— Постой, куда же ты так торопишься, красавица, давай с тобой познакомимся поближе. — Зловеще улыбнулся он.

— Мне надо… меня ждут… я. — Она совсем растерялась, снова едва сдерживая слёзы.

— Что же ты, не бойся. Я тебя не укушу.

— Отпустите. — Взмолилась девушка, но не была услышана.

— Кто ты? Как тебя зовут? — Он по-прежнему крепко держал её за руку, да к тому же ещё и куда более настойчиво стал прижимать её к своей груди.

Лисса была в полном отчаянии, она по-прежнему чуть не плакала и наконец-то полностью осознала свою ошибку и в последней попытке вырваться вспомнила того, кому сейчас больше всех доверяла и к кому единственному могла воззвать, моля о помощи. И тогда она закричала во весь голос.

— Светел!

Второй раз выкрикнуть имя любимого ей уже не удалось. Крепкая мужская ладонь прочно запечатала ей рот.

— Светел? Кого это ты надумала звать, моя дорогая? — Подозрительно спросил Питер. — Друга? Брата? Любовника?

Вот тут уже Лисса не выдержала и дала волю слезам.

— Ну что же ты, не бойся, всего один поцелуй и ты свободна. — Не унимался парень, его сама вся эта ситуация, похоже, только забавляла. И уж никак не мог он ожидать, что этой веснушчатой девчонке сейчас и, правда, кто-то мог прийти на подмогу. Насколько он мог узреть, наблюдая за ней некоторое время, здесь и сейчас посреди вечернего леса она находилась совершенно одна.

Он дёрнул девушку на себя. Она непроизвольно рванулась в сторону и Питер, никак не ожидавший от хрупкой на вид девчушки столь сильного и резкого рывка, не удержал её.

И вот её рот уже свободен, но голос куда-то пропал и Лисса находит в себе силы только для того чтобы сделать ещё один рывок и попытаться убежать, но парень, назвавшийся Питером снова схватил её, но в руку ему попалось только платье. Раздался громкий в вечерней тиши треск и Лисса, не устояв на ногах, шлёпнулась на землю, сильно при этом ушибив о ствол дерева лоб. Она почувствовала боль и непроизвольно схватилась за ушибленное место, почувствовав под рукой вязкую влагу. Слёзы боли, обиды и унижения снова выступил у неё на глазах.

И именно в этот момент на сцене действий появился Светел.

Возможно, Питер и не хотел ничего плохого, по крайней мере, до определённой степени, вот только в глазах молодого оборотня всё выглядело совершенно иначе, и злость затмила ему в тот момент глаза.

И вот мы с моим Вороном были уже на месте, на том самом месте, где когда-то впервые я повстречал свою Лиссу, месте по-своему священному, месте много значащем для нас обоих. И что же я вижу?

Какой-то подонок склонился над девушкой, дороже которой в моей жизни, наверное, не было никого. Она же, вся сжавшаяся в тугой комок, в изорванном платье, зарёванная, с кровью на лице в страхе жмётся к основанию какого-то дерева. Хотя к тому времени стояла уже почти самая настоящая ночь, я видел всё происходящее как днём, моё зрения оборотня меня ещё никогда не подводило. И тогда я понял, что явился как раз вовремя…. Вовремя для чего? Для того чтобы остановить негодяя, спасти свою девушку и наказать её обидчика.

— Светел. — Вдруг вскрикнула Лисса и лицо её просветлело.

— Я убью тебя. — Прорычал я и кинулся на молодого человека, что спешно оглянулся на окрик моей подруги и мой собственный рёв. Объяснить, что-либо ни было, возможности я ему не дал. Да и что там нужно было объяснять? Для меня всё и так было слишком очевидным.

И только когда он оглянулся, я понял, почему его запах показался мне знакомым. То был мой единоутробный брат Питер, которого я не видел вот уже несколько лет.

Не думал, совсем не думал, что наша следующая встреча с ним произойдёт в таком месте, в такое время и при таких обстоятельствах. Но, в конце концов, выбирать мне не приходилось, и занесенный мною кулак быстро нашёл свою цель.

Мой братец не стал дожидаться нового удара и ответил. Сплетясь с ним в своеобразный клубок из рук, ног и остальных частей тела, сопя и пыхтя от натуги, мы покатились по траве.

Лисса испуганно вскрикнула и подскочила, когда в своей молчаливой схватке мы чуть не налетели на неё. Ну, чисто девчонка! Она прижалась к стволу дерева, подхватив свой длинный подол, что так и этак мазанул меня своей кромкой по лицу.

Хотя среди нас двоих именно я был старшим братом, но всё же я уступал своему младшему и в росте и в строении, потому я и не слишком сильно полагался на своё оборотнево начало и, размышляя на счёт того, кто из нас двоих возьмёт вверх не очень-то надеялся на свою победу. От того, почувствовав что силы понемногу оставляют меня и Лисса может лишиться своего единственного заступника, я решился на отчаянный шаг, шаг который ни в коем случае не должен был совершать. Но это было скорее непроизвольно, чем осознанно и зависело от моих собственных чувств, то есть, говоря простыми словами, в момент моей безудержной злобы я не смог сдержать своей второй сущности и она, ничем более не сдерживаемая, вырвалась на свободу.

Мой противник не успел даже опомниться, как в его объятьях вместо человека оказался могучий чёрный зверь. И только когда мои зубы поверхностно чиркнули его по руке, он вскрикнул от боли и наконец-то отпустил мою теперь уже покрытую жёсткой чёрной шерстью шею. К тому времени опомнился и я.

Я тут же подскочил на все четыре ноги, или правильнее будет сказать лапы, и только увидев кровь на его рукаве, понял, какую именно ошибку я сейчас допустил, но было уже слишком поздно что-либо менять.

Мы стояли напротив и, тяжело дыша, смотрели прямо в глаза друг друга.

— Ты. — Растерянно прошептал он.

— Я. — И сам не знаю почему, глупо ляпнул я очевидное. Он узнал меня несмотря даже на то, что вторая моя ипостась заметно изменилась за прошедшие годы.

Так прошло, наверное, несколько минут.

Потом Питер вдруг резко развернулся и, прижимая укушенную руку к груди, побрёл прочь, скрываясь в темноте. Вслед ему прорычал ощерившийся Ворон.

Я же не стал его преследовать, в конце концов, он был моим братом и лишь проводил долгим взглядом. Затем, вспомнив о подруге, повернулся, наконец-таки, и к ней.

— Ты в порядке?

Она кивнула и кинулась ко мне, обнимая.

Я растерялся. В том состоянии, в котором я сейчас находился, мне было довольно трудно ответить на её объятия как вы, наверное, понимаете.

— Лисса, милая, позволь я перевоплощусь и переоденусь.

Она снова кивнула и послушно отвернулась.

Я быстро трансформировал своё тело, даже быстрее чем обычно, так что у меня немного закружилась голова, и так же быстро оделся в запасную одежду, что лежала в седельной сумке на Вороне.

Управившись, я подошёл к ней сзади и прижал к собственной груди. Она тут же развернулась в моих объятиях и повисла на моей шее.

— Я так испугалась, так испугалась. Я звала тебя и ты…, ты пришёл.

Мы постояли так немного.

— Что ты тут делаешь, я же проводил тебя до деревни? — Строго спросил я её.

— Я увидела, что потеряла твой подарок и вернулась за ним, но я его не нашла, прости. — Её рука непроизвольно дёрнулась к шее, но теперь ей нечего было зажать в ладони привычным жестом.

— В жизни твоей ещё будет много подарков, Лисса, и это не повод, чтобы одной бродить по ночному лесу. Мне не следовало оставлять тебя одну, — я печально качнул головой, — мне следовало бы убедиться, что ты вошла в дом и с тобой всё в порядке. Больше такого не повторится. Пошли, я отвезу тебя к деду, он, наверное, уже волнуется.

Лисса виновато кивнула, придерживая рукой порванное платье, и безропотно позволила мне усадить себя Ворону на спину. Сам я запрыгнул позади неё и, поддерживая её за талию, повёз домой к деду.

Дед встретил нас, стоя на крыльце уже волнуясь и чувствуя неладное, раньше Лисса не смела настолько задерживаться. Именно там я и передал ему из рук в руки его слегка потрёпанную внучку.

— Господи, Лисса, что с тобой произошло? Светел, как это понимать? — Гневно прокричал он мне прямо в лицо.

Лисса тут же выросла перед разъярённым дедом.

— Деда, это не он. — Возмущённо произнесла она. Сама мысль о том, что мог подумать о Светеле её дед, претила ей.

Пришлось выкладывать всё на чистоту и немедленно.

— Понятно. — Сосредоточенно произнёс бывший воин после нашего совместного сбивчивого рассказа. Он был необычайно хмур, и прямо поперёк его лба пролегла глубокая морщина. — Ты дрался с ним в волчьей ипостаси?

— Да, в конце. — Настороженно произнёс я.

— Ты укусил его, поцарапал, поранил? Что?

Его нетерпеливость начинала меня пугать.

— Нет, вначале мне показалось, что нет, но я точно не знаю. Там была кровь, и он держался за руку. Возможно, что так оно всё и получилось, но я не могу сказать точно. Господи, я не знаю.

— Ты убил его? — Прямо в лоб спросил меня Невер.

— Нет, что вы! Как можно! — Я был возмущён до глубины души.

— А следовало бы! — Разочарованно крякнул дед.

Лисичка и я одновременно воззрились на него в удивлённом непонимании, а дед между тем продолжал допрос. Но перед этим видимо заметив наши недоумённые взгляды, он произнёс.

— Ну, чего вы так на меня уставились?

Мы с Лиссой тут же закачали головами в знак того, что лично у нас к нему никаких претензий нет. Тогда Невер продолжил.

— Он видел Ворона?

Я кивнул.

— Да.

— Он видел тебя в облике человека?

— Да.

Лисичка испуганно взирала на деда, не в силах понять к чему он ведёт. Я, честно говоря, тоже был в некотором замешательстве. Но, то, что произнёс после своих расспросов Невер, заставило моё учащённо бившееся до этого момента сердце внезапно остановиться.

— Тогда я надеюсь, ты понимаешь, что тебе надо, как можно быстрее уходить отсюда.

— Дедушка! — Возмущённо выкрикнула Лисса, но дед снова проигнорировал её высказывание, лишь раздражённо поморщился от досады.

— Да-да конечно. — Поспешно произнёс я, понимая, что на самом деле он, наверное, прав, но в душу всё же закрадывалась обида, ведь я, в конце концов, только что помог его внучке.

— Нет, ты меня не так понял. Я имею в виду уходить не из нашей деревни. А из твоего логова. Я уж не знаю, где ты там обитаешь со своей бабкой, но если всё так, как мне рассказывала внучка, то ведь никто кроме нас не знает, что ты живёшь с нею. То есть для всех она выглядит одинокой, так оно и должно оказаться. Понимаешь? Ты должен уехать, чтобы ни у кого сомнений не возникло в том, что она помогала тебе в течение всей твоей жизни. А иначе кара людская падет, прежде всего, на неё, так как в первую очередь всегда страдает слабейший. Я давно уже перестал верить во всеобщую справедливость, так что поверь мне на слово, что так оно и будет. А этот парень, конечно, не скажет, что он напал на честную девушку, а ты просто её защищал, в этом я уверен. Скорее всего, он преподнесёт, всё так, что ты пытался напасть на него, но ему удалось ускользнуть.

Лисса неожиданно обрадовалась, попыталась было открыть рот, и даже поддалась чуть вперёд, но дед не дал ей заговорить, только зыркнул на неё недовольно и предусмотрительно произнес, опережая её речи.

— А уж мнения девицы околдованной оборотнем никто и спрашивать не будет, а если та будет слишком уж упорствовать, то её недолго и с очистительным костром ознакомить.

Лисса сразу как-то притихла, вздёрнутая рука опустилась, выражение внезапной радости полностью стёрлось с лица, сменившись сосредоточенной задумчивостью. Дед же, убедившись, что внучка перебивать его не собирается, снова переместил всё своё внимание на меня.

— Возможно, парню тому на это понадобится время, чтобы зарастить нанесённые тобой увечья, если таковые были, а если он уже не человек, уж прости за прямоту, но мы оба знаем, что к этому времени, скорее всего, так оно и есть, то зарастить свои раны ему раз плюнуть. А это значит, что тебя будут преследовать и сводить с тобой счёты. А если всё будет так, то могут пострадать люди которые тебе дороги. Дело в том, что он либо сам наведается к ним, либо каким-то образом натравит святейшую инквизицию. А одинокая бабушка знахарка будет для неё очень даже лакомой целью.

Моя память тут же услужливо подсказала всё то, что мы уже однажды проходили вместе с Травкой. Видимо всё в этой жизни повторяется. Сначала моя мать, теперь мой брат.

— Исчезни на какое-то время, — продолжал между тем дед Лиссы, — и я обещаю сделать всё, чтобы с твоей старухой ничего не случилось. Вернёшься, когда всё стихнет. И не забывай, скоро полнолуние. Ты лучше сам уходи, не клич беду на родню. Пусть он лучше думает, что ваша встреча была случайна. А я пока Лисичку к тётке в город отправлю. Так оно думаю и мне, и тебе, и ей спокойнее будет. На мой взгляд, это единственно правильный выход. — Произнёс бывший воин в заключении.

— И всё же вы уверенны, что это единственно правильное решение? Может быть, мне всё же стоит остаться? — Неуверенно переспросил я. Покидать родные насиженные места и прежде всего близких мне людей и животных очень не хотелось, а тем более не хотелось оставлять их одних в виду нависшей над всеми нами угрозы.

Невер тихо покачал головой.

— Но как же Лисса? — Забеспокоился я.

— Не бойся за неё, она будет в полной безопасности, я обещаю.

— Но…. — Я оглянулся на плачущую девушку.

— Так будет лучше для всех, пойми и прежде всего для Лиссы, твоей бабушки и тебя самого. — Предугадал он все мои протесты.

— Я всё понимаю и ничего не забываю. И хоть очень сомневаюсь, что это лучший выход для меня самого, но ради Лиссы и Травки я пойду на всё. — Решительно заявил я.

— Вот и хорошо, мальчик мой, вот и хорошо.

Ничего больше не говоря, я развернулся, вскочил в седло и поехал прочь.

Дед Лиссы скрылся за дверью дома, качая косматой седой головой и, видимо, не зная, что ещё он может сейчас сказать. А лисичка между тем бросилась за мной.

— Светел, постой.

Я остановился и спрыгнул на землю.

— Прости, это всё из-за меня. — По её щекам пролегли две грязные мокрые дорожки.

— Ерунда, всё из-за моей второй сущности и ты тут совершенно не причём. Рано или поздно это должно было случиться. — Я попытался ободряюще ей улыбнуться. Уж не знаю, насколько искренне это получилось, но я старался, как мог.

Она бросилась мне на шею и сжала меня в своих объятиях настолько крепко, насколько только смогла.

— Ты только возвращайся, Светел, я буду тебя ждать, всегда ждать. Слышишь?

И, не дожидаясь моего ответа, она прижалась губами к моим губам и поцеловала, потом развернулась и плача, скрылась в доме.

Я печально посмотрел ей вслед, снова вспрыгнул в седло и уехал не оглядываясь. На этот раз меня никто не остановил, как бы сильно я не желал обратного. Так что в итоге я был таков.

Впоследствии я очень часто вспоминал этот свой первый поцелуй с Лиссой, и возможно именно поэтому мне удалось пережить все те испытания, что выпали на мою нелёгкую долю.

А в это время Питер, спрятавшись от родителей за своей шторой и отгородившись ею и от них и от всего остального мира, зализывал свою единственную не слишком-то серьёзную рану и втихаря радовался исполнению своей заветной мечты. И хотя всё оказалось не совсем так, как ему бы самому того хотелось и всё ж таки он определённо злорадствовал и в злости своей уже строил первые козни.

Часть 2. Лисичка

Боги рождают нас свободными,

а невольниками нас делают люди,

то есть существа нам подобные

или же мы сами.

Глава 10. Дорога в новую жизнь

Намеченная дичь никогда

не ускользнёт от опытного

охотника, а бывалый стрелок

в любом случае ранит мишень.

— Ты должна поехать к тётке в город, Лисса, нет, ты просто обязана. — Звучали в голове слова деда.

— Я не хочу, дед! — Слабо воспротивилась девушка.

Но, как она не противилась, дедушка оставался непреклонен. Он словно бы стал чего-то опасаться после того случая с Светелом и тем человеком, постоянно оглядываясь через плечо, не отпуская от себя внучку ни на шаг и неотступно следуя за ней. Оно-то и понятно, после всего случившегося совсем не мудрено было потерять покой и сон.

И вот теперь, не в силах воспротивиться ему, она тряслась по бездорожью с попутным обозом из деревни.

Погруженная в свои собственные мысли она не сразу и сообразила, что что-то было не так. Но что-то точно случилось, и это было вполне очевидно….

Телега остановилась, и возничий теперь о чём-то тихо переговаривался со своими спутниками, беспокойно оглядываясь по сторонам. Затем он спрыгнул с козлов и направился вперёд. Двое сопровождавших телеги мужчин отправились следом, ещё один остался стоять на месте, неуверенно сжимая дрожащими ладонями рукоять топора. То-то ещё будет!

Лисса наклонилась, пытаясь разглядеть то, что происходит впереди.

А там какое-то дерево легло поперёк, разделив тем самым дорогу на «до» и «после», и объехать его не было никакой возможности из-за разросшихся по обеим сторонам от неё зарослей. А дерево аккуратно так улеглось, удачно для себя и неудачно для путников, следующих по данному тракту, крепко перегородив проезжую часть. Мужиков это, по-видимому, настораживало. Да и как тут не насторожиться? Не само же оно упало. Крепкое такое дерево, не молодое уже, но ладное, такому бы ещё как говорится жить, да жить, так нет же, повалила чья-то злая воля. Кабы ещё и им за чужой злой умысел не пострадать.

Лисичка соскочила с телеги и сделала несколько неуверенных шагов по направлению к лишённому жизни дубу, но гневный окрик одного из спутников заставил её остановиться.

— Сядь, дура — девка, на место. Мало нам своей мороки, так ещё и за тобой следи.

Лисса хотела сказать, что не просила никого за собой присматривать, но, почувствовав витавшее в воздухе напряжение, сочла за лучшее промолчать. Она осторожно отступила назад, усевшись на прежнее место, только покрепче, до рези в пальцах, сжала свой узелок с вещами.

Казалось, что-то нехорошее неуклонно приближалось к ним. Оно столь явственно ощущалось, это приближение, что его почувствовали все без исключения. А между тем надвигался вечер. И никто не мог точно сказать, что придёт первым, сумерки или то зло, что витало в самом воздухе, а, может быть, они явятся одновременно, злу-то ведь и положено было появляться вечером или по ночам. Кажется!

Но, с другой стороны, до города оставалась уже какая-то пара часов неспешной езды. Если как следует поторопиться, неужто они не поспеют вовремя?

Вдруг где-то невдалеке, скорее даже совсем близко, раздался волчий вой и ему тут же завторили другие. Мужик, что стоял рядом с девушкой, и сам того не замечая, принялся беспокойно переступать с ноги на ногу, боязливо оглядываясь по сторонам и ещё крепче вцепившись в рукоять топора. Те же люди что в данный момент убирали дерево с дороги, на мгновение замерли, бегло осмотрелись, затем, не сговариваясь, переглянулись и с ещё большим рвением принялись оттаскивать в сторону накрепко засевшее посередь дороги тело умирающего дуба.

«Если бы они ещё знали, отчего я бегу в город, то ни за что на свете не согласились бы взять меня с собой», — подумала лисичка. Услышав вой, она сначала с надеждой прислушалась, но потом лишь разочарованно покачала головой. Знакомого голоса Светела, давно уже ставшего родным и близким, среди этого перекликающегося заунывного пения слышно не было. Она ведь и не знала совсем, что Волчонок сейчас находится во многих и многих километрах пути отсюда.

Но вот дерево наконец-то оказалось отброшено в сторону и мужики с облегчением вздохнули, проворно попрыгали на телеги и, понукая лошадей, резво рванули вперёд. Их подгонял неподдельный страх и что-то ещё, что объяснить они в данный момент были не в силах. Возможно, то было элементарное чувство самосохранения?

Беда пришла, когда её уже никто не ждал. Лошади вдруг ещё больше занервничали, не переставая прясть ушами и втягивать воздух раздувшимися от испуганного возбуждения ноздрями.

— Не к добру! — Кисло вымолвил в сторону самый старший из присутствующих здесь мужиков и как всегда оказался прав….

Волки выскочили внезапно и отовсюду сразу, если не считать того, что за какую-то долю секунды до животной атаки в сумеречном лесу беззвучно скользнули серые тени да блеснули недобрым светом жёлтые огоньки глаз.

Многие из них были обычными серыми волками. Но некоторые были невообразимо крупными с массивными головами и пышным подвесом. Таких ни с кем не спутаешь.

— Оборотни! — Едва сообразив, выдохнула Лисса. Она уже видела подобного им, не раз и даже не два, имея возможность лицезреть его довольно часто в течение нескольких лет.

Другие же её спутники, наверное, так и не успели ничего понять. Они умерли почти мгновенно, один за другим, продолжая до самого конца махать топорами и вилами, но не в силах совладать с той хищной мощью клыков и когтей что столь неожиданно обрушилась на них. Лошади так же бились в силках из поводьев, хомутов и оглоблей и там же где и бесновались там и погибали. А те из животных, которым каким-то необъяснимым образом всё же удалось вырваться из этого ада, ещё неизвестно успеют ли убежать настолько далеко, чтобы спастись.

Лисса же, как завороженная следила за происходящим, продолжая сидеть на телеге со своим узелком в руках, и всё также крепко прижимая его к своей груди. Она с ужасом взирала на развернувшуюся перед ней кровавую сцену, понимая, что сделать что-нибудь она уже не в силах и смерти ей теперь не избежать. Безысходность! Она обречена, впрочем, как и все остальные.

И вот она уже даже ринулась к ней в виде лохматого комка шерсти, что злобно ощерившись, теперь нёсся в её сторону.

«Конец, — только и успела подумать лисичка, — и я уже больше никогда не увижу ни деда, ни Светела, ни Ворона».

— Оставь её! — Раздался вдруг повелительный голос откуда-то позади неё, он показался ей смутно знакомым. — Я сам.

Волк, чуть склонив голову, покорно отступил, оставляя право выбора за вожаком. И хотя по внешнему своему виду он скорее походил на обычного хищника, чем на вервольфа, действия его были настолько разумными, что одно только это вполне определённо говорило о том, что перед ней не просто волк, но оборотень.

Но Лиссу он уже более не интересовал, она обернулась на голос и вперилась взглядом в самого крупного из нападающих, здорового светло-серого волка, почти белого.

Он запрыгнул к ней на телегу, обдав теплом своего тела и лёгким животным запахом.

— Она моя. — Произнёс оборотень, и, казалось, даже скривил звериную пасть в некоем подобии усмешки, и только тогда Лисса поняла, кто именно сейчас перед ней находился. Да, пожалуй, теперь она поняла всё от начала и до конца. Лишь сейчас она с полной ясностью осознала, что до тётки доехать так и не успела и вряд ли теперь уже когда-нибудь успеет.

«И когда только умудрился собрать такую стаю?» — Только и успела безучастно подумать лисичка, перед тем как потерять сознание. А потеряла она его от страха и боли, пронзившей всё её тело в тот момент, когда огромные острые клыки вспороли её кожу, впились в юную плоть, образуя в ней рваные раны, кромсая кости и заставляя истекать кровью.

С остальными её спутниками и их обезумевшими домашними животными к этому времени уже было покончено. Вся бойня заняла ровно столько времени, сколько хватило для того чтобы разорвать всех их в клочья.

А вожак стаи Клык между тем наслаждался своей местью.

Старый вояка почувствовал неладное сразу же, как только услышал шум на улице, да и сердце его сегодня шибко беспокоило. Сам же он уже и вовсе пожалел о том, что отправил Лиссу в путь одну без своей личной охраны, опеки и защиты. Но с другой стороны, что с ней могло произойти, до города-то ехать не далеко, а вместе с нею путешествовали несколько здоровых крепких мужиков?

Но выйдя на крыльцо, он увидел направляющуюся к его дому толпу и сразу понял, что похоже худшие его ожидания оправдались. Знакомые телеги и бесформенные остатки человеческих тел на них только подтвердили его опасения.

Он попятился назад, когда никто из селян не успел произнести ещё ни слова.

— Нет, нет. — Тихо зашептал он, а осознав всю глубину своей невосполнимой потери, закричал уже во весь голос. — Нет.

И этот крик его душевной боли ещё долгое время разносился эхом по округе.

А Лисса так и не узнала, сам ли обвалился тот по-прежнему ещё крепкий ствол старого дерева или ему кто-то помог.

Глава 11. Трансформация

Из безвыходной ситуации

всегда есть как минимум два

выхода (смириться или бороться).

Лисса уже некоторое время как пришла в себя. Она посмотрела по сторонам и поняла, что находится, в каком-то на первый взгляд заброшенном сарае. Она не знала, сколько дней провела в беспамятстве и не сразу даже поняла кто она сама, где оказалась и что с ней, собственно говоря, произошло. А когда всё вспомнила, то очень удивилась тому обстоятельству, что всё ещё по-прежнему жива. Она тут же осмотрела себя на наличие укусов, помня, сколь чудовищно изуродованным выглядело её тело уже в самый первый момент нападения, но не обнаружила на себе никаких следов насилия. Только вот незадача, вся одежда на ней была изодрана в клочья, обнажая стройное молодое тело, которое между тем отчего-то всё ужасно ныло, а ногу её притом стальными тисками сжимал оков, что цепью тянулся к стене избушки, в которой она сейчас находилась, и был прикреплён к металлическому штырю по видимому глубоко уходившему в землю, если судить по тому, что обрывался он именно там и так крепко держался, никак не отзываясь на её неуверенное подёргивание.

«Где я? Что со мной? Жива ли я, в конце-то концов?»

Додумать ей не дали.

Дверь на ржавых петлях со скрипом распахнулась, и на пороге возник он собственной персоной, её первый и единственный на данный момент главный враг.

Он с ухмылкой стоял в проёме покосившейся двери.

— Не подходи. — Загнанно выкрикнула Лисса и, как была на коленях, отползла в дальний угол, прижимаясь всем телом к стене, словно желая, чтобы та поглотила её в себя всю целиком и, силясь при этом укрыть от его язвительного взгляда наиболее открытые участки своего тела в грязном потрёпанном рванье.

Но он, по-видимому, и так не собирался подходить к ней ближе, чем на несколько метров, и неизвестно только ли её ужасающее внешнее состояние было тому причиной, продолжая стоять в дверях и оценивающе рассматривать напуганную до полусмерти девушку.

— Ты одна из нас. — Наконец-то проговорил он с откровенной издёвкой в голосе какое-то мгновение спустя. Затем вытянул вперёд руку и указал пальцем в сторону неба, что виднелось одновременно и сквозь маленькое прямоугольное окошечко в стене и в дверной проём за его спиной. Ночь пока не наступила, и солнце ещё только-только скрывалось за горизонтом, не покинув полностью своих дневных владений, а ночная хозяйка неба уже выплыла на небосвод. Пока ещё неуверенная, блеклая в лучах заходящего дневного светила, но от этого не становившаяся менее полной, луна. — Ты уже чувствуешь тёплую волну, расходившуюся по твоему, телу, моя дорогая? Твоё дыхание учащается. Тебя начинает бить мелкий озноб, на лбу выступает испарина. Лёгкое головокружение тоже вполне естественно в данной ситуации.

«Неужто он надо мною издевается?»

Но после его слов Лисса и в самом деле ощутила, как по её телу пробежалась непрошенная волна, сменяющаяся невольной дрожью и, несмотря на то, что она продолжала сидеть, по-прежнему не вставая, но ее, кажется, даже повело чуть в сторону.

«Что же это такое?»

— Ну, да, конечно же, всё именно так и происходит. Не так ли, моя дорогая? Наверное, теперь ты уже почувствовала и жжение в груди, спазмы, тошноту. Согласен, всё это штука совершенно неприятная, но теперь с этим уже ничего не поделаешь. И что же дальше? Твоё тело уже начинает ломить? Ну да, конечно не без этого. Твои ладони и подошвы ног затвердевают, а вместе с тем искривляются и пальцы, на которых теперь стремительно вырастают когти. Твои глаза меняют окраску, сближаются и углубляются, вдаваясь в череп, меняют свою форму, толщину и остроту и зубы. А что же происходит с твоим лицом? Неужто оно удлиняется, вытягиваясь вперёд? Какая прелесть! Кости твои тем временем выкручивает под невообразимым углом, а кожу, кажется, выворачивает наизнанку. Так что же, тебя уже выворачивает наизнанку от боли, моя дорогая? — Он вопросительно приподнял бровь, словно ожидая ответа.

И девушку тут же неожиданно пронзила внезапная резь, всё внутри неё происходило именно так, как он и описывал. Лисса не смогла сдержать так внезапно ворвавшиеся в её тело изменения и приступы ужасного физического страдания, что неизменно их сопровождали, и дико закричала, выгибаясь всем телом. Грудь её подалась чуть вперёд, а голова наоборот как можно дальше откинулась назад. А по всему периметру её тела, пробивая насквозь кожу, между тем уже вылезала жёсткая чуть рыжеватая шерсть.

— Вот-вот. — Довольно произнёс Питер. — Теперь ты одна из нас и с этим остаётся только смериться. А прежде чем ты научишься управлять своим телом и не позволять полной луне, брать власть над тобой, пройдёт не так уж и много времени. — Закончил он, затем невозмутимо пожал плечами и, резко развернувшись, вышел.

Необратимый процесс трансформации уже начался. За последние несколько дней он видел это уже столько раз, что ему не зачем было на это смотреть ещё и сейчас, теперь в нём не было для него той особенной привлекательности и таинственности, что присутствовала когда-то в самом начале его бытности оборотнем.

Лисичка даже не заметила того момента, когда он ушёл, не услышала она и скрипа покосившейся двери, вяло висевшей на ржавых петлях. Всё её естество занимало сейчас только одно — боль. Она была невыносимой, разрывала её изнутри и не позволяла даже вздохнуть, разливаясь по всему телу.

Процесс трансформации завершился окончательно только, когда ночь уже полностью вошла в свои права, прогнав на несколько часов солнце с небосвода.

«Где я? Кто я? Что я?»

Облегчение наступило внезапно. Боль оборвалась мгновенно, и сознание стало понемногу проясняться. Но лучше бы оно так и осталось затуманенным, так как действительность ранила куда больше, чем боль которую она испытывала, но не могла осознать. Эта реальность не шла ни в какое сравнение с тем помутнением рассудка, что испытывала Лисса вовремя трансформации. Вот вам и объяснение изорванной одежды и отсутствия каких-либо следов укусов на теле.

— Он укусил меня и оставил жизнь. Кем же я теперь стала? — Обескуражено прошептала девушка своим собственным голосом, данным ей от рождения, чего нельзя было сказать о её внешнем виде.

Рыжая волчица, весьма необычный окрас шкуры для этих по большей части серых хищников, в обрывках тряпья, испуганно дёрнулась в сторону, звякнув цепью. Осознав же полностью, что всё это бесполезно и вырваться ей отсюда не удастся, а если бы и удалось, то идти ей в таком виде было совсем некуда, она неожиданно для себя самой задрала морду к звёздному небу, чей клочок проглядывал теперь через всё тоже крошечное окошко и тоскливо завыла.

По крыше мерно капал весенний дождь, а Лисса по-прежнему сидела в сыром, продуваемом всеми ветрами помещении, то ли сарае, а то ли избушке, изредка позвякивая цепью к которой она была прикована и терпеливо ожидала своей участи. Чуть позже, а вернее было бы даже сказать наоборот чуть раньше, то есть самым ранним утром, когда лисичка, совсем выбившись из сил, уже снова в человеческом обличье лежала на пожухлой соломе, дверь снова скрипнула. Девушка подняла лицо, на котором яростным огнём пылали чуть желтоватые глаза, думая, что сейчас снова увидит его.

Но на пороге стояла молодая женщина, одетая в чистую, но изрядно поношенную одежду. Она посмотрела на Лиссу оценивающим взглядом и даже немножко с вызовом, по крайней мере, так той тогда показалось.

— На. — Она кинула лисичке под ноги не освежёванную ещё тушку зайца, а чуть в стороне положила чистую смену одежды.

— Что это? — Испуганно вскрикнула девушка, отстранившись от неприятного предмета, грязного и окровавленного. Что касается вещей, то тут она сразу же поняла что к чему.

— Еда. — Брезгливо бросила женщина, и лисичке отчего-то показалось, что брезгливость эта относилась не столько даже к заячьей тушке, сколько к ней самой.

— Но как это можно есть? — Делая акцент на каждом слове, спросила Лисса.

— Спроси это у себя самой. — Скупо бросила хмурая женщина.

— Но я… — Начала, было, девушка.

— Чуть позже ты всё поймёшь. — Грубовато перебила её та, но при этом по-прежнему никуда не уходила, оценивающе рассматривая лисичку взглядом потенциальной соперницы.

Лисса тут же решила использовать это обстоятельство в свою же пользу, может, удастся выяснить что-нибудь для себя полезное, и начала с вопроса, который на данный момент её больше всего волновал.

— Почему я на привязи? — Она многозначительно звякнула цепью.

— Это для твоего же блага. Чтобы дать тебе время и возможность самой осознать свою истинную сущность. — Ответила ей хмурая девушка, безразлично пожимая плечами.

— Мою истинную сущность… — Задумчиво пробормотала лисичка, затем вскинула на гостью испуганный взгляд. То, что она собиралась теперь спросить, она знала и без этого ответа. — Я… оборотень?

— Как и… все тут. — Визитёрша просто развела руками, констатируя вполне очевидный факт.

— Все тут…. — Но удивление вдруг сменилось страхом. — А сколько тут вас…, то есть нас?

— Тебе-то для чего это знать? — Подозрительно спросила женщина, но тут же неопределённо ответила. — Стая.

— Но как?

Женщина взглянула на неё раздражённо, но промолчала. Более лисичка ничего не успела спросить. Вначале у неё просто не нашлось слов для нового вопроса, а когда выбор всё же был сделан, так она и рта не успела раскрыть.

— Не знаю, и что он только в тебе нашёл. — Резко бросила женщина, предупреждая её следующий вопрос и, резко развернувшись, выскочила вон из этого хлипкого строения.

— Что он во мне нашёл? — Недоумённо повторила Лисса её последние слова, смотря прямо перед собой и догадываясь при этом, о ком именно сейчас шла речь, и заранее боясь своей собственной догадки. Она перевела взгляд на покосившуюся дверь, а потом вдруг всё окончательно осознала и, не выдержав, наконец-то расплакалась.

Ещё несколько дней прошли как в бреду. Есть хотелось нещадно, но те кровавые тушки, что приносились каждый день исправно, заменяя собой нетронутые старые, в глотку по-прежнему не лезли, независимо оттого в человеческом она была обличии или зверином. Благо, что вместе с ними приносилась и вода. И хотя грязная тарелка, в которой она подавалась, производила впечатление весьма отталкивающее, девушка старалась об этом не думать и воду пила весьма охотно. Но долго так продолжаться не могло. И вот однажды она всё же взяла принесённую ей тушку несмелой рукой, как только принёсшая её женщина, предпочитавшая, с того самого первого дня их знакомства, молчание, скрылась за дверью.

Приподняв тщедушное тельце двумя пальцами и, брезгливо окинув его со всех сторон оценивающим взглядом, она отложила бедного зайца на наиболее сухую и чистую солому, осмотрелась по сторонам, аккуратно сняла с себя ту самую принесённую ей некогда смену одежды и, тяжко вздохнув, впервые самостоятельно задействовала процесс трансформации.

По прошествии нескольких дней с тех пор как она впервые не отказалась от пищи, к ней снова пожаловал её новый враг.

— Я смотрю, ты становишься всё более сговорчивой, моя дорогая. — Усмехаясь, произнёс он.

Лисса одарила его более чем гневным взглядом, но промолчала.

— Что думаешь делать дальше? — Невозмутимо спросил он.

— А что я, по-твоему, могу думать? — Вопросом на вопрос ответила девушка, приподняв правой рукой цепь и многозначительно ею звякнув.

— Ну, не знаю, — он обаятельно улыбнулся, — есть разные пути решения твоей проблемы.

— Да неужели?

— Я говорю серьёзно. — Даже немного обиделся Питер.

— Тогда огласите весь список, пожалуйста. — Язвительно попросила Лисса.

— Ну, можно просидеть остаток всей жизни на цепи, например.

Лисичка презрительно фыркнула, словно только этих его слов и ожидала.

— Можно добровольно присоединиться к нам и лишиться цепи, — между тем продолжал он, — или….

Лисичка вдруг вся напряглась, поняв, что именно сейчас прозвучит что-то наиболее важное для неё.

— Или вернуться домой.

Ненадолго в чахлом помещении зависла пауза.

— Домой? И ты меня отпустишь? — Она так и подскочила на месте, разинув рот от удивления. В услышанное верить хотелось ужасно, вот только вера эта отчего-то совсем не спешила приходить к ней.

Он хмыкнул.

— Вопрос лишь в том, захочешь ли ты этого сама.

— Так какой же в этом вопрос? — Удивилась Лисса. — Конечно, захочу.

— Ты так в этом уверена?

Девушка посмотрела на него с подозрением, почувствовав в сказанном какой-то подвох.

— А что не так?

— Ты, верно, забыла, кем именно сейчас являешься, моя дорогая?

— Что? Я…. — Лисичка и не знала, что ему на это ответить. А ведь она от радости и правда об этом совсем позабыла.

— Вот-вот. — Обрадовался Питер, заметив её растерянность. — По-прежнему думаешь, что тебя там встретят с распростёртыми объятиями? Разве ты им нужна такой, какой теперь стала?

— Я…. — Она вскинула рыжеволосую головку вверх, полностью уверенная в своей правоте и уже готовая выдать целую тираду по этому поводу, но он перебил её.

— А я так не думаю. — Твёрдо заявил он. — Даже если от тебя не откажется семья, то в лучшем случае тебя убьют одну, а в худшем ты заберёшь с собою на тот свет и всех своих родственников. Скрывать свою истинную сущность ты долго не сможешь, тем более, что люди уже догадались, что случилось с телегами и если ты вернёшься…. — Он развёл руками. — В общем, у них к тебе будет гораздо больше вопросов, чем ты думаешь, хотя, с другой стороны, думаю, на твоё возвращение разговор у них будет короткий. Серебряная пуля в глотку или очистительный костёр. Так ты этого хочешь? Смерти себе и своим близким? Да? Да? Так я могу это быстренько устроить.

— Нет, нет, только не трогай их, пожалуйста, не трогай моих родных. — Испуганно выкрикнула Лисса, чуть подавшись вперёд.

Он слегка ослабил ворот рубахи, мгновенно успокаиваясь и несколько устыдившись своей неожиданной вспышки гнева.

— Короче, ты вольна уйти, но мне бы очень хотелось, чтобы ты осталась в стае. — Проигнорировав и сами её слова, и мольбу, невольно в них прозвучавшую, закончил Питер.

После недолгого раздумья Лисса решилась. Она ужасно бы хотела, чтобы всё было по-другому, но поступить сейчас иначе она, увы, не могла.

— Хорошо, я останусь в стае, но только с одним условием. — Обессилено оседая на солому, проговорила она.

— Каким? — Подозрительно уточнил вожак, понимая, однако, что на этот раз победа на его стороне.

— Ты и твои… волки не будете, ни под каким предлогом трогать членов моей семьи.

Питер поспешно кивнул.

— Но у меня к тебе есть тоже своё ответное условие, которое ты не должна нарушать, ни в коем случае, если не хочешь чтобы я нарушил своё. — Он исподлобья взглянул прямо в глаза девушке, и его взгляд казалось, пронизал её насквозь. — Только твоё согласие на него даст тебе право остаться в стае и пользоваться всеми теми привилегиями, которые я могу тебе предоставить.

Лисса вопросительно вскинула бровь.

— И что же это?

— С этого мгновения ты должна забыть, как именно меня звали в прошлой жизни. Человека Питера больше не существует, да и никогда не существовало прежде, есть лишь истинный оборотень, им я раньше всегда и был. Кстати, теперь меня зовут весьма просто, Клык.

Лисса ещё больше удивилась, но говорить, что-либо по этому поводу не стала, а лишь в свою очередь согласно кивнула в ответ.

— Это справедливо. — Заключила она. — Я согласна. И ещё, вот только ты не дослушал меня до конца, не дав толком договорить. То условие, которое я тебе выдвинула, было не единственным. У меня есть ещё одно. Оно скорее и не условие даже, а так небольшое дополнение к нашему с тобой договору. Но, если ты не согласишься принять его, по своей воле я в стае не останусь. — Она резко вздёрнула голову и вызывающе взглянула на него.

Оборотень вдруг насторожился, это невысказанное пока ещё условие, ему отчего-то уже заранее не нравилось.

— И что же это за дополнение такое? — Медленно поинтересовался он.

Лисса собралась с духом и твёрдо произнесла.

— Не знаю, что ты там себе навыдумывал, но, то, что я остаюсь, надеюсь, не даёт тебе повода думать, что между нами, то есть мной и тобой что-то может быть. Моё согласие остаться этого отнюдь не означает.

— Это из-за него? Да? — Гневно выкрикнул Клык.

— Отчасти. — Тихо произнесла Лисса, отводя от него взор. Она прекрасно поняла о ком именно сейчас шла речь, а скрывать очевидное было бы делом совершенно бесполезным.

— Я его ненавижу. — С ненавистью прорычал оборотень.

— А я люблю. — Парировала его возглас лисичка.

Клык бросил на неё испепеляющий взгляд, потом, молча, развернулся и выскочил вон, со всей дури хлопнув старой дверью, да так, что одна из петель не выдержала и сорвалась. Дверь безжизненно повисла лишь на одной, едва державшейся, болезненно при этом скрипнув.

А уже через несколько минут с неё сняли цепи.

Глава 12. Первая охота

Если жестокость людей порой

выходит за рамки границ, то, что

уже говорить о том, какова может

быть жестокость нелюдей.

Порой человеческая жестокость

граничит разве что с безумием.

Она уже вот как несколько минут бродила среди них, но по-прежнему не всегда могла различить, где были просто волки, а где оборотни, разве что за редким исключением, когда разница была уж слишком бросающейся в глаза. Не все здесь конечно прохаживались в своём волчьем обличии, редкие представители стаи были и в обликах людей. Да и не прохаживались они вовсе, а напротив каждый их них, казалось, занимался своим собственным делом. Лисичка подумала, что среди этих полулюдей полузверей ей, по-видимому, придётся провести остаток своей жизни и содрогнулась. Мало того, теперь похоже она на самом деле была одной из них.

С волчонком всё было не так, с ним всё обстояло совсем по-другому. Но сейчас она уже старалась не думать о том, что могло бы быть, прошлого не вернуть. Вместе им теперь уже не быть никогда.

Первое время её не брали на охоту, оставляя в логове вместе с некоторыми другими женщинами, молодыми волчицами и волчатами, но долго так продолжаться не могло.

И вот теперь её время пришло. Наконец-то!

Привыкнув уже к вкусу тёплого сырого мяса, лисичка даже испытала некоторое возмутительное возбуждение при известии о том, что сегодня ей самой предстоит участвовать в охоте на зверя. Она не знала, на какого именно зверя им сегодня придется охотиться, но зайчатина, оленина и кабанина были для неё сейчас одинаково приятны. К своему удивлению она испытала какой-то вроде бы раньше не свойственный ей охотничий азарт. Возможно ли такое для человека со столь тонкой и ранимой натурой? Но, в первую очередь, наверное, надо не забывать о том, что теперь она уже была не совсем человеком.

Итак, как бы то ни было, теперь она бежала в стае, иногда мельком соприкасаясь рыжеватыми боками с кем-то из членов своей новой семьи, и испытывая от этого даже некое единение душ, несмотря на то, что некоторые её представители злобно скалились и огрызались, явно недовольные этими лёгкими прикосновениями. Нет, она, конечно же, не забыла и свою старую жизнь, но раз к ней уже не было возврата, то почему бы ей не попробовать жить по-новому. К тому же она всё же будучи изначально человеком по большому счёту им и оставалась, а человек, как известно, самое приспосабливающееся к любым изменениям существо….

Вот вожак впереди протяжно завыл, оповещая стаю о том, что след взят и добыча уже не за горами, и волки и полуволки тут же послушно растянулись в шеренгу, занимая отведённые заранее каждому позиции. Лисса, напрасно пытаясь обуздать своё дикое возбуждение, что было сродни разве что детскому восторгу, пристроилась в самом безопасном месте, то есть в хвосте, среди таких же, как и она, новичков. Сердце её резво стучало в волчьей груди, то и дело, грозясь вырваться наружу.

Первая охота, теперь она уже не будет просто нахлебницей не за что евшей свой кусок мяса….

Но что это?!

Лучше бы уж она ею навсегда и оставалась! Ведь того что случилось впоследствии она совсем никак не ожидала, уже и вовсе окончательно было позабыв каким именно образом она и сама оказалась в данной стае….

Горстка молоденьких девчонок с громким визгом кинулась в рассыпную. Но где уж тут их двум хоть и резвеньким ножкам тягаться с четырьмя крепкими волчьими лапами.

Лисса ещё по инерции бежала, не в силах отвести взгляд от кровавого зрелища, что предстало её глазам. Охота? Нет, бойня! Кровавая, бессмысленная бойня, жертвами которой стали молодые девочки, такие же, как и она, отправленные родителями в лес по ягоды. Только сделано это было, как выяснилось, зря. Теперь их уже никогда не дождутся дома ни к вечеру, ни на следующее утро, ни в любое другое время суток этого или даже следующего лета.

Огромные волки играючи преградили им путь и несколькими длинными прыжками настигли и повалили на траву.

— Нет! — Лисичка, парализованная ужасом, стояла посреди этого хаоса и отказывалась верить во всё происходящее, в то время как вся стая стекалась к тем первым, что уже пожинали свою кровавую жатву. Те, кто занимал место на более низкой ступени стайной иерархии, получая укусы, ползали вокруг, поскуливая, и ожидали своей очереди в принятии столь лакомого кусочка, как человечина. Охота! — Нет!

И тут она увидела его. Он был ближе всего к жертвам, на месте законного вожака. Лисса смотрела на него, не отрываясь, и вот он, словно почувствовав этот её взгляд, отнял свою окровавленную морду от бесформенной кучки мяса перед собой и посмотрел ей прямо в глаза. Кровь стекала по его оскаленной морде, брылам и капала на землю. Просто так капала, совсем обыденно, словно вода.

И Лисса не выдержала, вспомнив уже виденную ею прежде бойню, ту самую в которой она и сама стала оборотнем, громко закричала и, резко развернувшись, кинулась назад, прочь отсюда, подальше от этого ужаса невольным свидетелем которого она стала, не в силах хоть что-нибудь изменить. Или возможно ей только показалось, что она громко закричала. Но как бы там ни было, никто даже не повернулся в её сторону и только вожак провожал её долгим печальным взглядом, пока она и вовсе не скрылась из виду, и смутный силуэт её не растаял среди чуть розоватого отблеска утренней зари.

Она бежала, куда глаза глядят, бежала, не глядя по сторонам, стремясь лишь поскорее стереть из памяти весь тот ужас, что ей пришлось вновь увидеть и пережить. Но ей это никак не удавалось, память услужливо предоставляла ей видение кровавого месива, не думая о чувствах своей собственной хозяйки. И Лисса всё бежала, бежала, бежала, пока и вовсе не начала выбиваться из сил, а между тем рассвет давно уже сменился полным утром, а за тем уже и ранним днём.

Обессилев девушка на ходу перевоплотилась в человека, даже не почувствовав ставшую уже привычной боль. По инерции она пробежала ещё какое-то расстояние в своём человеческом обличии, как была, голая. Потом как есть нагая, остановилась и опустилась, рыдая, сначала просто на колени, уткнувшись лбом в мокрую землю, и не замечая даже, как само небо оплакивает вместе с ней её потерю, потерю веры в то, что она ещё сможет вести хоть мало-мальски нормальное существование. А через какое-то время она и вовсе завалилась набок, мокрая, нагая, грязная не столько телом сколько душой. А дождь всё омывал и омывал её своими слезами, что смешивались с её собственными, стремясь то ли успокоить её, то ли приласкать, а то ли и очистить от скверны, что липла к её телу второй кожей, проникала в самые глубины её чуткой души и не давала дышать полной грудью.

Так она и лежала на холодной земле, которая словно отталкивала её своей холодностью, не желая становиться соучастницей того кощунства частью которого она невольно стала, пока почти совсем не окоченела. Очнувшись ото сна или забытья, в которое она недавно впала, почувствовав наконец-то холод, что охватил всё её тело, лисичка медленно, как в том же сне, поднялась, молча, развернулась, непроизвольно поёжилась от холода, и сначала просто пошла, постепенно всё ускоряя шаг, перевоплотилась по дороге в рыжую волчицу, и тогда уже, не спеша, лёгкой трусцой потрусила сама не зная куда.

Несколько дней она скиталась в полном одиночестве. Потом решила предпринять рискованный шаг и вернуться в свою родную деревню. Наверное, от страха, тоски и одиночества разум её затуманился, и она решилась на столь отчаянный поступок, который сама себе ранее обещала ни в коем случае не предпринимать, чтобы не ставить под удар ни себя, ни близких. Она попробовала убедить себя в том, что всё не так страшно как на первый взгляд кажется и деду ничего не угрожает, по крайней мере, никому хуже не будет, если она взглянет на него одним глазком. В любом случае возвращаться в стаю после случившегося ей очень не хотелось, а ничего другого придумать она не могла. В мире было только два места, в которые она могла вернуться, и это было наиболее важным и желанным из них. Так она и поступила.

В образе рыжей волчицы рано утром, когда ещё только-только занималась заря, она подкралась к околице, огородами приблизилась к родному дому и схоронилась в кустах, чуть сморщив нос от застарелого запаха гари и разлагающейся плоти, что то и дело пытался в него пробраться. Она не смотрела по сторонам, следуя лишь одной ведомой её цели. И ей даже посчастливилось увидеть деда, вот только радость её была недолгой.

Он вышел на крыльцо, обнажённый по пояс, как всегда прошествовал к колодцу, вытянул целое ведро колодезной воды, стал умываться и обливать пригоршнями ледяной жидкости своё разгорячённое тело. Лисса поняла, что он всё ещё по-прежнему, несмотря на так неожиданно свалившееся на него горе, не отказался от ежедневных упражнений, что придавали ему физическую молодость и бодрость духа. Девушка только порадовалась, что горе её утраты не заставило деда перестать вести привычный для него образ жизни и не вынудило погрузиться в своё горе с головой. В конце концов, она очень надеялась на то, что он сможет жить и без неё.

Она стояла и смотрела на деда, раздумывая, не выйти ли ей к нему сейчас, не признаться ли во всём, или быть может обратиться и сказать, что её не укусили, пусть дед скажет так всем в деревне, и они снова заживут прежней жизнью. Дед не откажется от неё, даже если узнает, что она стала оборотнем, ему приходилось сталкиваться с ними по долгу службы, и он видел в них то, чего не замечали другие.

Лисса всё ещё стояла и раздумывала над тем как ей поступить, а дед тем временем словно почувствовал её присутствие, её взгляд. Он резко обернулся и уставился именно в то место, где ниже травы, тише воды сидела она, его любимая внучка.

— Дедушка. — Сдавленно прошептала Лисса, когда ей показалось, что вот сейчас он сделает шаг в её сторону, он даже кажется, занёс для этого ногу.

Но Невер вдруг резко повернулся в другую сторону, словно что-то иное привлекло теперь его внимание, затем ещё раз бегло взглянул туда, где пряталась Лисса и, как ни в чём не бывало, принялся плескаться колодезной водой.

Спустя мгновение Лисса поняла, что заставило деда вернуться к прерванному занятию. Но странным для неё было то обстоятельство, что всё поведение деда говорило о том, что он словно бы знал, что она тут рядом и попытался оградить её же саму от неприятностей, сделав вид перед непрошенными гостями, что никого поблизости здесь вроде бы и нет, а он как и обычно занимается своим утренним туалетом.

Из-за дома вышли двое.

Один показался Лиссе смутно знакомым, второго она никогда прежде не видела. Но как раз именно он и заговорил первым.

Так вот тот, что был помоложе, хмуро произнёс.

— Твоя девчонка не показывалась, старик?

Невер не спеша доделал своё дело, расправил плечи, выпятив вперёд всё ещё могучую грудь, и только тогда повернулся к гостям.

— Желаешь помериться со мной силой, сынок? Так я могу показать тебе какой я старик, коли есть желание. — Дед с вызовом сделал шаг вперёд. Капли воды стекали по его мускулистому торсу, и стоило только проследить за их неспешным движением, за трудом с которым они преодолевали препятствия на своём пути, огибая вначале, грудные, затем брюшные группы мышц, то же самое касалось и его широких плеч, рук и ног и любому становилось очевидно, что если выпадет случай, то справиться с этим бывалым воином даже молодому будет совсем непросто, ох, как непросто.

— Брось, Невер, ты ведь знаешь, зачем мы пришли. — Незамедлительно поспешил вмешаться второй непрошеный гость, который до того показался Лиссе смутно знакомым.

— Знаю. — Нехотя согласился дед.

— Если она вернётся, она ведь уже не будет твоей внучкой.

Дед скептически скривился.

— Ты это хоть понимаешь? — От них, похоже, не укрылось это его выражение лица.

— Всё я понимаю. Ясно одно, ей лучше не появляться в пределах этой деревни. — Сказал дед чуть громче, чем следовало, и к Лиссе вдруг пришло понимание того, что дед знает, что она где-то рядом и произносит эти слова именно для неё. Он хочет, чтобы она скрылась, чтобы она жила.

— Нет, ты не прав тут, совсем не прав. — Вновь вступил в разговор молодой. — Уж лучше бы она здесь на самом деле объявилась, тогда ты должен будешь задержать её, то есть вызвать нас или сам лично справиться с этой помехой.

— Убить собственную внучку? — Взревел вдруг разъярённый дед. Таким лисичка его ещё ни разу не видела. — Ты назвал мою Лиссу помехой? Помехой? Лиссу?

— Невер, успокойся, мы же все знаем, что если она жива, то она уже не та девочка, коей была раньше. Я понимаю насколько тебе тяжело принять это обстоятельство, я ведь и сам потерял в тот роковой день брата.

Только теперь Лисса поняла, почему раньше этот человек показался ей знакомым, это ведь был глава из их деревни. И почему она только сразу его не узнала? Неужели несколько месяцев прожитых в лесу в образе волчицы так сильно изменили её? Эта жизнь казалась ей такой чужой и далекой, словно бы это и не она вовсе бегала здесь когда-то босоногим ребёнком, ласково сворачивалась клубочком на коленях у деда, поливала на него, смеясь, колодезной водицей. И разве не она когда-то так давно и одновременно так недавно повстречала поблизости одинокого чёрного волчонка с белесой прядкой на лбу и душой присущей человеку? Разве не она была здесь когда-то так счастлива?

Она не могла сейчас заплакать, потому что всё ещё была волчицей и всё же ей показалась, что одна единственная скупая слезинка всё-таки вытекла из её правого глаза и затерялась где-то в шерсти на её морде.

— Но…. — Между тем попытался продолжить глава, но был бесцеремонно перебит молодым человеком, которого Лисса как не пыталась вспомнить, так и не смогла, по всей видимости, он был нездешним.

— Да что вы с ним возитесь? — Недовольно прикрикнул он на сконфуженного старосту, который и деда-то её, по всей видимости, отчасти понимал и не хотел обижать, но в тоже время ужасно боялся и этого, неприметного на первый взгляд, мужчину.

Лисса прямо-таки чувствовала отчаянный страх, исходивший от него по отношению к этому незнакомому ей молодому человеку. Да кто же он такой, в конце концов, чтобы устанавливать в их деревне свои порядки, разозлилась девушка. Ей даже стало несколько жалко скукожившегося сейчас в тугой узел мужичка, что боялся невольно накликать на себя и членов своей семьи беду, тем самым подставляя их под удар, он совсем не был похож на деда, являясь его полной противоположностью. Маленький, щупленький, ещё не совсем седой, с копной торчащих в разные стороны русых волос, напуганный теперь до глубины души, кажется полностью растерявший свой прежний боевой пыл. С чего бы это? Раньше он ведь вечно, насколько помнила лисичка, как бойцовый петух, в чём было и внутреннее и внешнее сходство, рвался в бой. А что он представлял собой теперь?…

— Послушай, старик, у меня нет с тобой общих воспоминаний, ни хороших, ни плохих, в отличие от некоторых. Ты для меня совершенно чужой человек, поэтому я без тени сожаления поступлю с тобой так же, как и с ними. — Он резко вскинул руку.

Лисса проследила за этим его движением, но лучше бы она уж этого не делала, так как от увиденного ужаса едва не вскрикнула, с трудом подавив острый приступ тошноты. Так вот откуда этот запах?

Увлечённая созерцанием своего деда она даже и не заметила того что творилось буквально у неё под носом. Справа через несколько домов от их собственного, она увидела обгорелые остатки человеческого жилища. Сгорело всё, остался только обуглившийся, почерневший от копоти, покосившийся забор. И вот как раз на нём она сейчас разглядела, срезанную под чистую и грубо прибитую к нему волчью голову или голову оборотня, этого с такого расстояния она точно разобрать не могла. Но это было ещё полбеды, так как только то, что было рядом с ней, вот что вызывало настоящий ужас. Их соседи, семья из трёх человек, в ряд висели вдоль этого забора, и по всему было видно, что висели они в таком состоянии уже не один день.

— Вот что случается с пособниками тёмных сил! — С пеной у рта прокричал молодой человек.

«Он безумен!» — Подумала Лисса, возвращая взгляд к троице возле колодца. Теперь она поняла, чего именно так боялся их староста. Поняла, почему на улице совсем не было видно ребятишек, а на соседском окне беспокойно дёрнулась штора, когда мать отдёрнула от него не в меру любопытное детище.

— Оборотни это исчадия ада, а люди, помогавшие им, сами становятся таковыми. Ты понял меня, старик? Если твоя внучка вернётся….

— Она не вернётся. — Устало, но твёрдо произнёс дед, и Лисса поняла, что настало время ей уходить. Она уже и так увидела и услышала достаточно, так зачем ей испытывать судьбу? Нужды оставаться и дальше, подвергая угрозе и себя и деда, у неё больше не было.

Она развернулась и так же тихо, как и пришла, выскользнула за околицу и унеслась прочь, даже не оглянувшись.

Вскоре Невера покинули и его незваные гости, а он ещё долго стоял и смотрел в ту сторону, где до этого момента сидела Лисса, прекрасно понимая, что сейчас её там уже не было, но не в силах ничего с собой поделать и оторвать от того места печального взгляда. И всё же одно он теперь знал определённо точно, его внучка всё ещё была по-прежнему жива, вот только он не знал совсем смеяться ему от этого обстоятельства или плакать.

Лисса ещё несколько дней провела в одиночестве, бессмысленно блуждая по лесу. Но, в конце концов, она всё же приняла решение вернуться обратно, туда, откуда совсем недавно ушла, к тем кто с некоторых пор ещё больше отдалились от неё став ещё более чужими, злыми и нечеловечными. Но, наверное, у неё просто не было другого выхода. Она хотела жить. Но, то, что долго жить в лесу одна она не сможет было вполне очевидно и в первую очередь для нее же самой.

Она вернулась и с болью в сердце отметила, что Клык был определённо рад этому обстоятельству.

«Значит, — подумала лисичка, — я поступила именно так, как он от меня того и ждал».

Да, она сделала выбор совсем не в ту сторону, в какую бы ей самой того хотелось. Она возвращалась нехотя, не спеша и пытаясь найти какой-то иной способ выйти из того затруднительного положения в которое её поставила сама жизнь, но на ум никак ничего нового не приходило. Она по-прежнему совсем не видела другого выхода.

Оставаясь одна, она неминуемо погибнет. Лисса понимала это с полной ясностью, но погибать она, ох, как не хотела.

Глава 13. Возвращение

Тот, кто познал цену истинной

любви, вряд ли в будущем

согласится на меньшее.

Лисичка несмело, даже с некоторой тревогой, ступила во владения оборотней и волков, где провела вот уже несколько последних месяцев. Но никто не смотрел на неё, и вовсе не обращая внимания на одного из членов своей стаи занимающего к тому же, не самую высокую ступень в стайной иерархии. По-видимому, никто даже не заметил её отсутствия, никого не трогала её потеря, и сколь печально не было бы это обстоятельство, но сейчас Лиссу оно полностью устраивало.

Но коль скоро она уже успокоилась, совсем не ожидая подвоха, как перед ней тут же возник тот, кого она в данный момент видеть не только не желала, но и надеялась проскользнуть незамеченной этим субъектом и впредь притворяться невидимкой настолько долго насколько это вообще могло у неё получиться.

— Ты вернулась. — Произнёс за её спиной знакомый голос, и по нему было слышно, что он в этом нисколько не сомневался. От этого становилось ещё противнее за себя саму.

— Я больше не пойду с тобой на охоту. — Хмуро проговорила лисичка.

— Договорились. — Он протянул к ней руку.

— Оставь меня. — Девушка с небывалой брезгливостью отстранилась.

— Это из-за этих девчонок? — С нескрываемым пренебрежением произнёс новообращённый оборотень, пытающийся выдавать себя за истинного.

— И много в твоей жизни было таких «этих»?

— Много. — Он невольно ухмыльнулся.

— Подлец! — Гневно выкрикнула Лисса, хотя нисколько не сомневалась, что ответ его будет именно такой.

На его лицо легла маска искусственного спокойствия.

— Но они всего лишь обычные люди, Лисса, мы же с тобой высшие существа. Как ты этого не понимаешь!?

Лисичка резко вскинула руку.

— Кем ты себя возомнил? Богом? — Возмущённо поинтересовалась она.

— Бога нет. — С уверенностью произнёс Питер-Клык.

— Раз есть такие, как ты и я, значит, есть и всевышний. И я сама сейчас поверила в это ещё с большей силой.

— Но мы….

— Мы такие же, как и они, Клык, как те, кого мы погубили. — Печально произнесла лисичка. — Ты забыл, кем ты был ещё совсем недавно?

Он смотрел на неё с такой тоской, словно и сам уже успел пожалеть о случившемся. Или ей всё это только казалось?

— Они не заслуживают той душевной боли, что ты испытываешь за них. Я хотел, чтобы ты поняла….

— Уйди. Оставь меня одну. — Лисичка снова взмахнула руками, на этот раз уже двумя.

— Я не могу уйти. Ты забыла, где мы находимся…. — В ответ он только совершил определённый жест, как бы стараясь обхватить пространство вокруг себя.

Лисса проследила за этим его жестом и поняла, что всё ещё стоит посреди просеки и мимо них снуют туда сюда оборотни и волки, делая вид, что их совсем не замечают.

— Ах, да, конечно. — Лисичка помолчала. — Я всё ещё могу вернуться в свою сараюшку.

— Я тебе того никогда не запрещал и ты по-прежнему вольна делать то, что сама хочешь. — Печально произнёс Питер.

— Спасибо и на этом.

Он покачал головой, развернулся и почти уже отошёл, когда она окликнула его.

— Постой.

— Да. — Клык застыл на месте, обернувшись, и в глазах его на мгновение промелькнула надежда.

— Зачем ты сделал это?

— Что именно?

— Убил их при мне, в мою первую охоту? Пытался продемонстрировать свою силу?

— Хотел показать тебе, кто мы есть на самом деле.

— Ну и что показал?

Он неопределённо пожал плечами.

— И что из этого вышло?

— Сама видишь.

— Мы не волки, не люди. Мы хуже и тех и других. — Уверенно произнесла Лисса.

— Ты ошибаешься.

— Знаю, что ошибаюсь, — она вдруг гордо вскинула голову, словно с достоинством хотела выдержать битву, которая должна была последовать за её дальнейшими словами, — потому что есть тот, кто выше и лучше тебя, а возможно и меня тоже, истинный оборотень за которого ты тщетно пытаешься выдать себе. Но мы же с тобой прекрасно знаем, ты не настоящий оборотень, а обращённый, как бы тебе не хотел доказать обратное.

— Замолчи. — Негодующе прокричал вожак.

— Что, неприятно слышать правду? Тогда иди и не докучай мне больше своими нравоучениями и безумными демонстрациями силы. Предоставь влюблённой в тебя молодёжи восхищаться твоими наивными подвигами, а меня оставь в покое. Велика заслуга оборотню убить беззащитную девчонку. А, Питер? — Презрительно произнесла лисичка, исторгая потоки словесной желчи прямо ему в лицо.

Он сделал шаг ей навстречу и, нагнувшись, едва не коснулся своими устами её губ.

— Если я только узнаю, что ты, хоть кому-нибудь это разболтала. — Зло прошипел Клык.

— То, что тогда? Убьешь меня? Так я теперь смерти не боюсь, знаешь ли, пришлось перейти с ней на «ты», раз уж я имею дело с тобой. — Смело парировала Лисса его невысказанную угрозу.

— Тогда узнаешь. — Гневно бросил Питер ей в лицо и, развернувшись, пошёл прочь.

— Напугал. — Презрительно фыркнула лисичка, очень сомневаясь, что с некоторых пор её можно было чем-нибудь напугать, пусть даже собственной смертью. Хотя когда дело касалось её деда, в этом она не была столь уверена.

Она резко обернулась и натолкнулась на холодную сталь пристального взгляда серых глаз.

«А ведь она и правда считает меня настоящей соперницей», — с удивлением подумала лисичка и не ошиблась в своих ожиданиях.

Вечером в полуразвалившийся сарай снова явилась её, так называемая, соперница.

— Он всё равно будет мой. — Сразу же высказалась она с самого порога.

— А я что разве имею что-то против? Я ж ни на что не претендую, радость моя. Да забирай ты его себе со всеми потрохами. Он мне не нужен, совсем не нужен. — Убеждённо произнесла лисичка, а затем тоскливо произнесла. — Хотела бы я быть сейчас свободной и от него в том числе.

Но та девица и не подумала её слушать, только недоумённо на неё взглянула и, резко крутанувшись на месте, молча, выскользнула вон.

— Что же такого ценного углядела она в этом сокровище, что столь наивно полагает, что кто-то ещё будет с ней за него бороться? — С кривой усмешкой на устах пробормотала Лисса.

Однако поздним вечером дверь в её скромную обитель отворилась снова. Лисичка сонно подняла взгляд раскрасневшихся глаз.

С некоторых пор её жизнь круто изменилась, то есть с тех самых как она впервые обратилась в оборотня, так что теперь сон занимал значительную часть её суточного времени. Вот и теперь она, снова обернувшись волчицей, так было и теплее и безопаснее, а с некоторых пор и привычней, свернулась клубочком, уютно устроившись на пожухлой соломе, и спала, пока кто-то своим беспардонным вмешательством не нарушил этот её благодатный сон, приносящий каждый раз с собой отдых, успокоение и забытье.

— Кто там ещё? — Недовольно вопросила она.

На пороге, виновато переступая с ноги на ногу, стояла её старая знакомая. Это что ещё за новости?!

— А, это ты? — Спокойно произнесла Лисса, но тело её привычно напряглось, так, на всякий случай, вдруг ей придётся принять бой.

— Послушай, а он тебе и, правда, не нужен? Совсем-совсем? — Спросил вдруг неуверенный девичий голосок.

— Если ты имеешь в виду его, — лисичка кивнула в сторону двери, — то правда и совсем-совсем. Поверь, мне и без него есть ради кого жить. Так что кто-кто, а я тебе вообще не соперница.

— И ты не будешь претендовать на то, чтобы создать с ним пару? — Подозрительно сощурилась девушка.

— Нет, конечно же, нет, боже упаси. — Лиссу даже испугало то обстоятельство, что такое предположение вообще имело место быть. Она непроизвольно поежилась, замёрзнув отчего-то даже в волчьей шкуре.

— Тогда что же ты тут делаешь? — Удивилась Зоуи.

— То же самое, что и все остальные. Просто живу, ожидая свою судьбу. Как видишь, всё довольно просто. Для того чтобы понять меня не надо искать сложных путей. Да ты не стой на пороге, в ногах правды нет, проходи сюда, присаживайся и я поведаю тебе свою печальную и длинную историю. Если хочешь, конечно. — Было вполне очевидно, что ей самой этого не очень-то и хотелось, скорее даже наоборот не хотелось совсем, по крайней мере, сейчас. А так вообще она была не прочь приобрести себе хоть одну подругу в этом стане недругов и врагов. Но вопреки её ожиданиям и одному неопределённому намёку, что, по всей видимости, был истолкован не верно, их разговору суждено было состояться именно здесь и именно сейчас.

— Хочу. — Сразу же как-то оживилась девушка. Оно-то и понятно, ведь в жизни стаи всё протекало однообразно и никаких развлечений в ближайшее время не предвиделось, так что не было ничего удивительного в том, что это молодая женщина загорелась желанием получить некую информацию извне. В конце концов, все мы хоть немножко, да любим посплетничать. Кстати, речь в данной фразе идёт не только о женщинах, или вернее не о них одних.

— Ну, что ж, тогда проходи. — Произнесла лисичка, тяжело вздыхая. Похоже, выспаться и хорошенько отдохнуть, о чём так мечталось вот уже несколько дней, что ей пришлось провести в полном одиночестве в лесу, сегодня уже не удастся.

Девушка тем временем беззвучно проскользнула внутрь и с довольной миной на лице, пристроилась рядом с хозяйкой сей скромной обители, приготовившись участливо внимать её словам.

Лисса тяжело вздохнула и начала свой рассказ с самого начала.

С этого дня они стали лучшими подругами настолько, насколько могли себе позволить в данной ситуации и при сложившихся обстоятельствах.

Лисса рассказала Зоуи свою историю целиком, но всё же здесь не обошлось без утайки. Кое-что ей пришлось скрыть, например то, что их вожак на самом деле являлся оборотнем обращённым, а не истинным каким он всем представлялся. Хотя вряд ли правда что-либо изменила бы в тех чувствах, что Зоуи испытывала к нему, да и вообще во всём отношении преданной девушки к своему покровителю. И всё же Лисса ведь ему обещала, и слово своё нарушить не могла, хотя бы по той простой причине, что не желала навлечь беду на деда. К тому же она не была стопроцентно уверенна в том, что Зоуи не поспешит выдать её правдивый рассказ самому Питеру, так как этот молодой и симпатичный мужчина был для нее, безусловно, намного ближе и роднее, чем строптивая и самодостаточная лисичка. Так что ей пришлось несколько переиначить свой рассказ и удалить из него те места, что касались человеческого прошлого Клыка и явно указывали на истинность его происхождения.

Глава 14. Стая

«Жизнь это постоянное

ожидание смерти, своей или

кого-либо из близких».-

Пессимистическое определение

общеизвестному понятию

по истинному оборотню Седому.

Стая есть ни что иное как группа животных одного вида, держащихся вместе. Но не в этом сам принцип стаи. Стая помогает воспитывать и выращивать молодняк, передавать им опыт старших, традиции стаи, до определённой степени облегчает существование ослабевших, состарившихся и больных животных. Для члена стаи, будь то собака, волк или оборотень одиночество это тяжелейшее испытание, стресс мало с чем сопоставимый. Да, безусловно, оборотни, как и настоящие волки, могут оставаться одинокими долгие годы. Довольно часто так, наверное, и случается, не спорю, и всё же им претит сама мысль о том, чтобы прожить так всю свою долгую жизнь.

Что же касается непосредственно оборотней, то их стремление присоединиться к стае зачастую заставляет их покинуть на время свои тайные убежища и несколько потерять бдительность, что приводит к разного рода нежелательным и прежде всего для них же самих последствиям. И порою страдающий от одиночества волкодлак либо исповедается священнику, либо делится своей тайной с другом, либо сам создаёт или только пытается создать себе товарища по жизни, обращая в себе подобного обычного человека. Любое из вышеописанных действий чаще всего и оказывает весьма ощутимое вспомогательное влияние в обнаружении оборотня и в дальнейшем создаёт прекрасный плацдарм для его поимки и последующего уничтожения.

Так вот именно стремление не быть одному, иногда и вынуждает его всё же эту самую стаю, о которой сейчас идёт речь, создать или если она уже создана, и он её встречает, к ней присоединиться.

Именно такую стаю и создал несколько лет назад отец Светела. Стая нужна была ему, чтобы не оставаться больше одному. Как любой другой человек и в тоже время как любой другой волк он пытался избежать одиночества, а так как в нём присутствовала сущность и того и другого, то он пытался избежать его вдвойне. Но это была, конечно, главная причина, но далеко не единственная. Ведь стая это не только способ получить товарищей в доселе одинокой жизни и больше не испытывать нужды в общении. Стая даёт возможность приобрести территорию и возможность её охранять. Все члены волчьей стаи знают друг друга лично, а в оборотневой стае они знают друг друга так сказать и в морду и в лицо. А количество её членов составляет ограниченное какими-то определёнными критериями число, но это не значит, что периодически оно не может изменяться, увеличиваться или уменьшаться, благодаря каким-то жизненным обстоятельствам.

Так вот рождённый некогда чистокровными оборотнями, он ещё волчонком был вынужден скитаться в полном одиночестве после мученической смерти на костре обоих родителей. Он смотрел когда-то со слезами на глазах за их казнью со стороны. Не в силах выносить мучений матери и отца он всё же отбыл там свой срок до конца, чтобы точно знать, что они не остались обгоревшие, но всё ещё живые корчиться на остатках пепелища. Хотя в живых их всё равно, пожалуй, не оставили бы, даже изуродованными и ни на что не способными, побоялись бы их проклятой крови, побоялись бы их мести. Люди всегда боятся того, чего не понимают, ненавидят тех, кто не похож на них, стремятся уничтожить то, что находятся за гранью их восприятия. Так что его родителям в любом случае было не выйти из того пламени целыми и невредимыми, но он должен был убедиться во всём сам, должен был точно знать что чуда не произошло с одной стороны, и что они не остались калеками с другой. И если бы они всё же выжили, он бы незамедлительно завершил дело начатое людьми, чтобы не продолжать и дальше их мучений.

С тех пор минуло уже много лет, лет полных боли и одиночества. Но он не воспылал за это время к людям ненавистью, о нет, он не ненавидел их. Он вообще к ним никак не относился, испытывая к ним полное безразличие, а это ещё хуже ненависти, гораздо хуже. И всё таки отчасти он считал их своими врагами, но по большей части оттого, что они сами его таковым считали, тем самым не оставляя ему другого выхода.

Итак, напуганный такой участью своих родителей и своей собственной, он не желал подобного своим детям, но так уж случилось, что случайная ночь, проведённая с полюбившейся девушкой, внезапная страсть, воспылавшая между ними, страсть необузданная и непонятная обоим, привела к рождению сына. Он был рад тому обстоятельству и огорчён им одновременно. Мальчишке он определённо не желал своей нелёгкой судьбы, полной одиноких дней и не менее одиноких ночей, и всё же он был счастлив оттого, что после ухода его в небытие здесь, по эту сторону грани, останется его след, полное доказательство того, что он когда-то жил. Он старался излишне часто не показываться мальчику на глаза, не приближаться к нему и не приучать к себе, чтобы не навлечь на сына ещё большую беду, ведь тому вроде бы совсем неплохо жилось с этой человеческой старухой. Она вполне сносно заботилась о нём, растила, кормила, поила, одевала, любила, в конце концов….

Но по мере того как мальчик подрастал на его голову начали сыпаться неприятности. Но отец видел, что мальчишка родился, прежде всего, человеком, переняв от матери и её предков множество человеческих качеств и потому не стремился увести его в волчью стаю, понимая, что это заставит его замкнуться в себе и в итоге, ни к чему хорошему не приведёт. В любом случае волком он всегда успеет стать, тем более с таким отцом, а для начала пускай научится быть человеком.

Его сын был одним из последних потомков истинных оборотней, огромное количество которых было истреблено после принятия христианства и отвержения языческих верований.

Он оберегал сына, как мог и всё же не уследил, когда тот наделал глупостей и обратил человека, который использовал свою новую силу во вред и себе и окружающим. Наверное, он тогда ещё не знал, что, будучи оборотнем надо уметь подчищать за собой, оставалось только надеяться, что он этому уже научился или научится в самое ближайшее время, иначе в будущем ему будет не избежать ещё больших бед.

А потом его сын исчез, просто резко ушёл из его жизни и как Седой не пытался найти его след, у него ничего не получалось. И вожак очень боялся, что больше никогда не увидит своего мальчика. Он даже не представлял, что в его жизни есть что-то, что его настолько испугает, что-то, что он будет настолько бояться потерять.

А между тем нападения новоявленного вервольфа всё продолжались. Вожака мало волновало что жертвами вновь обращённого возомнившего не весть что о себе мальчишки были в основном люди, он не испытывал к ним и капли жалости или сострадания несмотря даже на допущенную некогда мимолётную слабость. Его волновало совсем другое. Похоже, все шишки от его зверских похождений нашли себе цель более определённую и….

И вот теперь и на Седого и на его семью с усиленным остервенением охотились те самые люди, за которыми в свою очередь охотился обращённый оборотень и его стая. Они устраивали облавы, создавали засады, устанавливали ловушки. И это ещё было б полбеды, если бы в них никто не попадался, а так вожак уже потерял значительную часть своей стаи. В основном жертвами людей становились ослабленные ранами, старостью или болезнями животные и молодняк, что ещё не успел приобрести достаточный опыт и мудрость поколений своих предков.

Но он должен был уберечь свою стаю. Он был их вожаком ещё совсем подростком, точнее и не у них даже, а у их бабок и дедов, на его веку сменилось уже не одно поколение его верноподданных. Теперь ему уже было далеко за пятьдесят, но он был всё ещё довольно крепок (разве это возраст для оборотня любого и тем более для истинного?) и чувствовал себя в той же силе, физической и моральной, как и тридцать и даже сорок лет назад.

Он давно уже решил жить с волками, тем самым определяя свою дальнейшую судьбу, и почти не общался с людьми, за исключением разве что того одного единственного случая, что как известно чуть не закончился трагедией. И даже с собственным сыном он старался по возможности не пересекаться, несмотря даже на то, что тот был не совсем человеком. Он забыл уже, когда вообще последний раз оборачивался. Как правило, Седой обзаводился новой волчицей, выбирая её из многочисленных представительниц собственной стаи, производил с ней на свет самых, что ни на есть обычных волчат, растил их, воспитал наряду со многими другими, как и подобало настоящему вожаку. Он жил бок о бок со своей серой спутницей, до тех самых пор пока она не старела и не умирала от старости или не погибала от болезни, тогда её место занимала другая и история повторялась. Всё повторялось в его жизни уже не один раз. К слову сказать, он пережил уже многие поколения своих собственных детей, хотя они, как правило, и жили несколько дольше, чем обычные волки. Но в принципе его волчата не отличались ничем выдающимся. Да, они действительно были более чем обычные волки умны, сообразительны и выносливы, но притом они все оставались всего лишь волками, не в силах дорасти до своего чёрного брата с белой шерстью на покатом лбу.

Таким образом, оказывается за это время у, казалось бы, одинокого Светела было уже полным полно родни в пределах леса, волкообразных братьев и сестёр.

В основе же своей стая Седого была самой обычной волчьей стаей. Он был их неизменным лидером на протяжении долгого времени, её бессменным вожаком. Тем, кто возглавлял стаю и в самую первую очередь получал основные жизненные блага. Но, как правило, в обычной волчьей семье именно матёрая волчица, а не волк, является тем членом стаи, который знает наиболее кормные угодья, дневки, места логовищ, знает, куда именно сейчас лучше отправиться за пищей, как проще её добыть, а также помнящей удобный путь к бегству и умеющей лучше запутывать следы.

Так вот это, несомненно, те вопросы коими занимаются непосредственно волчицы, да только вот незадача, он ещё несколько лет назад полностью взял эти обязанности на себя. Непременно и его волчица была в курсе всех этих его знаний, и вполне могла применить их на практике, будь в том нужда, к примеру, если вожака не будет поблизости в какой-то момент. Вот только кто лучше будет знать всё это, если не волк, что уже столько десятков лет живёт на этой грешной земле? Волк, что уже прошёл за свою жизнь и огонь, и воду, и даже медные трубы? Волк, что отчасти к тому же ещё является и человеком? У него был слишком большой жизненный опыт, его память хранила такое количество ситуаций и образов, что постепенно он стал существом незаменимым, по крайней мере, в пределах своей собственной стаи.

Сама стая при всём при этом была ему безгранично предана. В стае его всё было как у волков, так как и сами её члены были просто волками, необращенными, но волками. Она состояла в основном из родственных особей. Иногда, правда, бывали случаи, когда к ней прибивались подростки по тем или иным причинам вытесненные из других стай или сироты, оставшиеся без родительского попечения. Это бывало редко, но всё же случалось, и таким бедолагам, как правило, не отказывали, неизменно принимая их под свою защиту, и Седой милостиво подставлял им своё отеческое плечо. Отчасти это было из-за того, что вожак и сам рос сиротой, с другой же стороны это было свойственно всем стаям, что вырастали из семьи и состояли из родственников.

Ему нередко приходилось выступать судьёй в разного рода разногласиях и столкновениях, контролировать порядок в стае, в том числе и среди волчиц, ведь, как известно, особи женского пола весьма склоны к жестоким конфликтам. Иногда он уставал от всего этого и частенько удалялся, порою и надолго, чтобы побродить в одиночестве, подумать, отдохнуть. В такие моменты он не слишком-то заботился о стае, прекрасно зная, что в случае чего его волчица его не подведёт и любой ценой уведёт всю стаю от угрозы.

У остальных же волков приближённых к лидеру основным занятием была добыча пищи, попросту говоря, охота и самое главное поиски волчиц находящихся в данный момент в охоте совсем иного свойства. Ему же, со своей стороны, приходилось контролировать и эту сторону жизни стаи, не подпуская волков к тем волчицам, которые были ещё слишком молоды, чтобы приносить потомство. И причиной тому была отнюдь не принадлежность его к оборотневу стану, то было присуще любой волчьей стае, любому опытному вожаку.

Волки же не имеющие собственной пары, занимали свою, отведённую им нишу в стайной иерархии, зачастую являясь воспитателями молодняка, следя, чтобы волчата и подростки не создавали слишком много шума или ненароком не поранили друг друга во время игр, так как излишняя жестокость внутри волчьей стаи является делом наказуемым и за ней следует неминуемая трёпка от кого-то из более старших товарищей. Такими воспитателями, так называемыми дядьками и тётками, могли становиться также и старики и уже подросшие волчата из предыдущего помёта.

Границы территории стаи охраняли пограничники, молодые волки, имеющие отнюдь не самый высокий социальный статус. При нарушении границ территории занимаемой семьёй они поднимали шум и отступали вглубь своих земель, где их поддерживала остальная стая с вожаком во главе.

Седой волк так его прозвали. Седой был вожаком. Седым он был на веку каждого из членов своей стаи. И даже когда самый старый из волков ещё только-только явился на свет он и тогда уже был седым. Он был седым, когда явился на свет не только самый старый из ныне живущих в стае волков, но и отец его, и дед, и даже прадед. Он и тогда уже был седым на деле, а потом стал Седым и на словах. Седым он был, Седым и оставался. Дошло до того, что даже в народе, благодаря тому, что его несколько раз видели некоторые из людей, его стали называть ни как иначе как только Седым за очевидную седину в его чёрной шерсти. И с этим определением он был полностью согласен.

Между тем Седой старался, чтобы как можно меньше членов его стаи покидали её навсегда. Но в любой стае, даже его, этого было не избежать. Некоторые молодые волки в той или иной доле притесняются своими более старшими сородичами. В большей степени это случается с теми подростками, что являются детьми низкоранговых членов стаи, то есть с самого щенячьего возраста они не имели возможности обучаться демонстрациям доминирования на примере, а вожак, как не старался, не мог всем и каждому уделить одинаковое количество своего личного времени. А так как в стае Седого это было редкостью, то и стая его была весьма и весьма многочисленна.

В итоге, и ему и его стае теперь приходилось как-то выживать, жизнь-то и раньше была не сахар, а после выхода на сцену этого бывшего аутсайдера, изгоя в человеческом мире Питера она и вовсе стала невыносимой для всего волчьего народа, в общем, и для его стаи в частности. Люди столько натерпелись и были то такой степени напуганы, что уже и сами стали нетерпимы, потеряли всякий страх и перестали бояться волков и даже оборотней.

Всё вышесказанное было произнесено только для того, чтобы любой мог лучше понять и Седого самого и всю его жизнь, а также Питера и не стремился слишком уж строго и так сразу осудить поступки того или иного. Как сказал некогда один очень умный человек, теперь нам уже никогда не узнать того с твёрдой уверенностью, сыном ли он был божьим или смертным пророком, что вершил быть может ещё более могущественные дела. «Кто безгрешен пусть первый бросит в него камень!»

И это фраза относится к Седому или к Питеру ни в коей мере не меньше чем к любому другому разумному существу.

Глава 15. Душа обращённого человека

Все мы хотим такого отношения

к себе, которого на самом деле не

заслуживаем.

Так вот стая, о которой речь пойдёт дальше разительно отличалась от описываемой ранее.

Несколько месяцев назад Питер, собрав воедино уже существующих особей и обратив новых, попытался создать стаю подобную предыдущей и вот что из этого вышло.

Когда-то она была самой обычной волчьей стаей, но так было до тех пор, пока она не повстречала на своём пути оборотня, и оборотнем тем был Питер, недавно обращённый единоутробный брат истинного волкодлака Светела.

Когда после первой трансформации прошло некоторое время, Питер уже несколько освоился со своей второй ипостасью, свыкся с нею и стал вполне определённо подумывать о том, чтобы создать свою собственную стаю. Так как, несмотря на то, сколь долго он мечтал об этом, это обращение его теперь совсем не радовало, и он по-прежнему оставался одиноким даже ещё в большей степени, чем раньше, ведь теперь рядом с ним не было ни матери, ни отца, ни вообще хотя бы одного живого человека.

Человека!?

Ему нужен был человек! Да, ему, действительно нужен был соратник в его одинокой жизни. Он должен обратить человека. Обратить человека, который будет думать, что он истинный. И тогда сам он будет иметь преимущественное положение. Он, недавно обращённый оборотень Питер станет в глазах своей будущей стаи настоящим волкодлаком, он будет её вожаком.

Да, и ещё ему нужно бы разобраться с тем типом, что обратил его самого. Хотя сколько он не бродил вокруг того места, где собственно и произошла их стычка, его запах витал по всему периметру, а затем терялся, резко обрываясь. Ладно, чёрт с ним, с этим засранцем!

А вот девчонку Питер нашёл, нашёл сразу же. Правда, к ней невозможно было подобраться, чтобы рядом с ней не находился какой-то воинственного вида старик. Но разве теперь это для него такая уж большая проблема? Да, девчонкой определённо следует заняться!

С первым человеком всё прошло довольно-таки просто, как говорится, без сучка, без задоринки. Несколько дней он присматривался к парню из соседней деревни. Парень тот был здоров и силён, как бык, а вот большим умом бог его не наделил, оттого-то, наверное, он и был всеобщим посмешищем и изгоем. Но именно такой Питеру и нужен был, кто-то не особенно умный и такой же одинокий, как и некогда он сам, чтобы разом проглотил миф о его истинности и исключительности и в то же время тот, кто при случае встанет на его сторону и эта самая сторона при этом только сделается крепче. К слову сказать, именно этот здоровяк впоследствии и станет его правой рукой.

В общем на то чтобы обратить нескольких первых человек, ушла какая-то пара другая дней, на то чтобы убедить их пойти за ним и того меньше. Таким образом, начало стае было положено. Так что когда на пути им попалась обитающая в этом ареале волчья семья, они без труда справились с её вожаком, разобрались с теми волками, которые имели неосторожность не разглядеть в оборотнях опасных противников и приняли его сторону, возможно являясь его дружественными союзниками. Другими словами Питер почти беспрепятственно занял место лидера. И вот теперь он глава этой самой стаи, власти в которой добился путём силы и жестокости. Всё произошло настолько стремительно, что он и сам удивлялся той скорости, с которой он не только вошёл в свою новую роль оборотня, но и вожака стаи, первого и главного оборотня среди неё, в то время как раньше он обычно был на последних ролях.

Ещё через несколько дней он напал на обоз, с которым следовала та девчонка, не очень близкое знакомство с которой, послужило его становлению оборотнем. Правда теперь уже спустя какое-то время он пожалел о своём былом решении, о том, что совершил столь опрометчивый шаг и сделал её себе подобной. То было ошибкой, всего лишь минутной слабостью, что переросла в навязчивую идею или правильнее будет сказать в весьма долгосрочную одностороннюю страсть. Она же сама, похоже, с первых же дней невзлюбила его, и нелюбовь эта крепла день ото дня, хотя он уже довольно быстро начал мечтать об обратном, и это здорово нервировало его. И она же единственная, не считая его, разумеется, знала правду об истинном положении вещей в том, что касалось его волчьей сущности. Так что взаимностью она ему не отвечала, и теперь он прекрасно понимал, что вряд ли когда-нибудь ответит. И вся соль данной ситуации состояла в том, что он не мог причинить ей вреда, не мог изгнать её, и тому было две причины. Во-первых, он полюбил её на самом деле трепетно и нежно, хотя изначально всё задумывалось как элементарная месть. Но, как известно, пути Господне неисповедимы. А во-вторых, она была обращённым им оборотнем, то есть в жилах их теперь текла одна кровь. Он не был главным источником проклятой крови. Таковым являлся непосредственно Светел и всё же раз он обратил её, то возможно тем самым заменил собой первоисточник, а это означало, что он не может причинить ей физического вреда, потому что одновременно с этим он причинит вред самому себе, а это вполне определённо не входило в его планы. Он не мог ни к кому обратиться с таким вопросом, единственным знакомым ему истинным оборотнем был Светел, для всех же остальных таковым являлся он сам, и все его доводы строились на догадках, но в любом случае он не хотел рисковать.

Можно было конечно натравить на Лиссу кого-нибудь из стаи, но он жалел её и по-своему любил, так что это тоже был для него не выход, тем более что, по его мнению, не стоило поддерживать в стае такие агрессивные настроения по отношению друг к другу. К тому же народные волнения и любые нападки против ныне действующей власти в стае Питера жестоко пресекались на корню, и ему не следовало самому травить её членов друг против друга, как бы это потом не пошло ему самому во вред и не подогрело решение очередного потенциального лидера восстать против своего же собственного вожака. Идея весьма самоубийственная, но чем чёрт не шутит!

А вот что касается девчонки, то как раз таки она могла причинить ему вред и вред немалый, как физический в плане членовредительства, так и моральный поведав всем то, что он так тщательно скрывал, а именно что он оборотень не по рождению, а так же как и они все обращённый. Для того же чтобы Лисса вновь стала человеком ей нужно немного немало как убить её драгоценного Светела и она это знала. А перед этим ей ещё предстояло найти его, что уже само по себе было проблемой, так как, похоже, этот трус убрался подальше от неприятностей, подавшись в более благоприятные для него края, вольно или невольно оставив, таким образом, её же, Лиссу, Питеру на попечение.

В общем, все они имели лишь одну кровную линию и для того чтобы стать людьми им нужно было всего ничего, лишь стереть с лица земли Светела, но это знали только Лисса и он. Возможно, он подвергал себя излишнему риску, представляясь этим самым истинным оборотнем, чьей кровной линии они все якобы теперь принадлежали, ведь кто-то из его стаи мог попытаться вернуть себе человеческое начало посредством его смерти, для них, то была небольшая цена, а вот для него жертва довольно весомая, но только бессмысленная. Для него это была бы потеря всего! Но он решил рискнуть, чтобы завоевать тем самым всеобщее уважение и страх. И похоже в его стае на сегодняшний момент не было оборотня недовольного нынешнем положении дел и того, кто бы не был теперь проклят посредством вкушения человеческой крови и плоти. Кроме разве что Лиссы, но она ведь знала что между нею и человеческим состоянием стоит образ всё того же её ненаглядного Светела и в этом смысле собой угрозы не представляла.

Между тем Питер изо всех сил старался поддерживать в стае свой нерушимый авторитет, отчасти с помощью жестокости по отношению к членам стаи, отчасти с помощью жестокости по отношению к другим существам, особенно к тем, жажду к плоти и крови которых оборотни испытывали в наибольшей мере. Именно поэтому он и водил их на охоту на человека. Ему это и самому доставляло несказанное удовольствие, но между тем и связывало всех членов стаи между собой воедино.

На рыжую волчицу Лиссу, нарушавшую данный порядок, он уже давно безразлично махнул рукой, она была среди них белой вороной, рыжей среди серых и чёрных тел. Близкой, желанной и такой недоступной!

И вот теперь после разговора с Лиссой он вернулся к себе в охотничью избушку, что они нашли в лесу. Рождённый людьми и большую часть своей жизни проведя в облике человека, да собственно им, по сути своей, и являясь, он не мог так запросто отказаться от своего двуногого тела, даже несмотря на своё прежнее страстное желание стать оборотнем. Да и находится в течение всего дня волком, ему тоже было довольно трудно, так что он обустроил себе более или менее человеческое жилище и тех, кто так же как и он к этому стремился, он старался наделять такими же условиями. Но таких, как правило, было мало, остальные предпочитали жить как волки, полностью наслаждаясь своими новыми и старыми обликами. Лисичка принадлежала к первым, и Питера это вполне устраивало, в любом случае отказать в этом малом он ей не мог. И она обитала в небольшой пристройке клети, что одним боком была прилеплена к его собственному домику. Там она и сидела вначале на цепи, а потом и просто жила, в то время как остальные предпочитали проводить и день, и ночь на свежем воздухе, да под открытым небом.

Но сейчас он был очень не в духе, и именно Лисса была тому виной.

— Чёрт! Чёрт! Чёрт!

Он подошёл к высокому пню, заменяющему ему стол, захватил руками все, что на нём находилось, и с лютой яростью сбросил всё это на земляной пол, а потом схватился за голову в районе лба обеими ладонями и беспокойно зашагал по комнате из стороны в сторону. Промерив, таким образом, всё помещение и не один раз, он бросился на импровизированную кровать из соломы и сухих листьев, подтянул ноги к самой груди и совсем по-детски сжался на ней в тугой комок, обхватив собственные плечи руками. По его щекам обильно струились слёзы, горькие слёзы обиды, совсем как в детстве, словно бы сейчас он вернулся на добрый десяток лет назад.

В тот момент он чувствовал себя человеком глубоко несчастным и именно человеком, так что не было ничего удивительного в том, что он совсем не хотел, чтобы кто-нибудь видел его таким. Ему так хотелось когда-то стать оборотнем, он так долго мечтал об этом, что став им вначале испытал даже некоторое разочарование, что со временем совсем не спешило уходить, а только всё больше усугублялось. Так часто бывает, когда чего-то страстно желаешь, а когда оно приходит, то ты почему-то не испытываешь того душевного подъёма которого ожидаешь и кажется что все твои ожидания были напрасны. Так что теперь, даже имея возможность свободного перевоплощения как в одну, так и в другую сторону, он по-прежнему ощущал себя человеком, но человеком совершенно одиноким, обездоленным и никому не нужным, несмотря даже на то, что сейчас он имел в своём распоряжении преданную ему стаю волков и оборотней и даже одного человека, женщину, которая, сказать, что неплохо к нему относилась, значит совсем ничего не сказать. Если бы ему сказали об этом раньше, несколько лет или хотя бы даже месяцев назад, он ни за что бы в это не поверил. Но так оно всё и было на самом деле.

Иногда ему снова хотелось стать человеком, примкнуть к стану людей, вернуть всё то, что он потерял благодаря своим же собственным усилиям, отказаться от всего, что он получил теперь. Но повернуть время вспять было никому не под силу. И сам он не был тем редким исключением из общепринятого правила. Но и эти проявления отчаяния случались с ним очень редко, да и такое его состояние, как правило, длилось весьма недолго. Он отгонял его от себя всеми силами и тогда на него накатывали приступы особой злобности, и он снова вёл свою стаю на охоту, охоту на людей. Ему и самому порой бывало от этого противно, но ничего поделать, ни с самим собой, ни со всеми этими обстоятельствами он не мог. То была сама жизнь, его жизнь! Хорошая она была или плохая, но она целиком и полностью принадлежала ему.

Но иногда его обуревала и жгучая злоба на всё человечество за то, что оно некогда отвергло его. За то, что оно заставило его желать жизни волка. За то, что оно само вынуждало его, себя же самого и ненавидеть. Он злился на мать, злился на отца, злился на самого себя, злился на оборотня, что не только когда-то просто попался на его пути и лишь подстегнул его детское желание стать волком, но и сделал его позже таковым. Злился на Лиссу за то, что она волей или не волей, но стала причиной его нынешнего состояния, за то, что она отвергала его ухаживание, его преданность, его любовь. Он ведь и сам не с самого начала так к ней относился. Когда-то он хотел просто отомстить ей и её дружку, а потом, так уж случилось, он и, правда, в неё влюбился, но только, ни к чему хорошему это всё снова не привело, впрочем, как и всё что когда-нибудь случалось в его жизни.

И вот теперь он чувствовал себя растерявшимся, потерянным, жалким, вконец запутавшимся мальчишкой, таким, каким он был лет так двенадцать-тринадцать назад, когда впервые в своей жизни повстречал настоящего оборотня. Тогда он был обозлён на весь мир, в общем, и на человечество, непосредственно его окружавшее, в частности. С тех пор в его душе ничего не изменилось, совсем ничего, если только не считать того, как разительно сильно изменился он сам.

Но, как известно, зло порождает зло, жестокость порождает жестокость, грех влечёт за собой новый грех и он снова вёл свою стаю на охоту. Охоту на человека!

Глава 16. И с этим можно жить

«Иногда мне кажется, что это

не мой родной мир, что очутилась

я в нём совсем недавно и всё меня

в нём ужасает». — Настроения

Лиссы после её первой охоты.

Лисичка больше не ходила на охоту. Теперь она возилась со щенками, то есть с волчатами, выполняя тем самым роль добровольной няньки. Следила, чтобы они не проявляли по отношению друг к другу излишней жестокости, не производили лишнего шума и, в общем-то, наряду с остальными волками занималась их воспитанием, постепенно привязываясь к ним и прикипая душой к этим маленьким пушистым и пока ещё безобидным созданиям.

Детёнышей оборотней в стае на этот момент не было, только волчата, первые как-то не успели ещё здесь народиться. Но это видать было уже не за горами.

А когда стая уходила на охоту, она только провожала её грустным взглядом. Кто-то попадётся им сегодня на пути, и не уменьшится ли людское поголовье и на этот раз на пару тройку так ненавидимых ими людишек. Не дай бог! Но она ничего не могла с этим поделать и никому не могла, ни в чём помочь.

Так Лисса и жила, и подруга среди всего этого хаоса у неё была всего лишь одна. Как не странно ею являлась Зоуи, её несостоявшаяся соперница, та самая, что некогда приносила ей тушки зайцев, та самая, что предоставила в её пользование новую одежду, взамен испортившейся после первой трансформации, та самая, что прежде нещадно ревновала её к Питеру, то есть Клыку.

Сама же Зоуи особой разговорчивостью не отличалась, и своим прошлым делиться не спешила. Так что нет ничего удивительного в том, что Лисса не сразу и узнала, что её новая подруга и не оборотень вовсе, а самый что ни на есть не обращённый человек, то есть единственный человек в их стае. И только когда она это узнала, то вспомнила, что ни разу не видела Зоуи в ипостаси волка и что та ни разу не ходила на охоту, а всё больше находилась при самой Лиссе, возможно, по настоятельной просьбе Питера, так как ей самой это, видимо, не доставляло особого удовольствия, по крайней мере, пока они не познакомились поближе, а так же при нём самом. Спросить же девушку об этом раньше лисичка даже и не подумала, так как у неё и мысли такой не возникало, что посреди этой всеобщей жестокости могло найтись место состраданию и доброте. Но, как выяснилось чуть позднее, история попадания Зоуи в стаю была до удивительного проста и так же невероятна.

Обычная бродяжка она прибилась к этим полулюдям полуживотным и широким жестом хозяйской руки была и не обращена и не изгнана и не загрызена, а признана одним из членов стаи, только просто немного особенным, отличным от других. Никто этому не противился, а она, обретя первую в своей жизни семью, и более-менее устойчивую жизнь так была и вовсе рада этому обстоятельству вдвойне. А то, что вожак изредка делил с ней постель, так это, пожалуй, только улучшало её истинное положение, не позволяя никому с более низкой ступени навязывать ей свои приставания и заставляя остальных членов стаи из страха держаться от неё на расстоянии. К тому же это было тем более желанно для неё после всех тех грязных рук и воняющих потом тел, через которые ей пришлось пройти за тот промежуток времени, что назывался её прошлой жизнью. Прежде ей приходилось либо добровольно продаваться за деньги, либо её брали силой, ничего не давая взамен, теперь же жизнь её полностью изменилась и только в лучшую сторону и всё это благодаря Клыку. Так что нет ничего удивительного в том, что она смотрела на него с преданностью и искренним обожанием.

С первых же дней своего здесь пребывания, она хорошо прочувствовала эту разницу и старалась ничем не разгневать вожака, чтобы не дай бог не попасть к нему в немилость и не лишиться тех привилегий, которыми она была наделена. И пока ей это с лёгкостью удавалось. Ранее всеми отвергнутая, униженная, измученная, она очень привязалась к молодому симпатичному оборотню, отвечая ему лаской на ласку, добром на добро и почитая его как своего спасителя, во всём безгранично веря ему и полностью подчиняясь.

Но не то обстоятельство, что она делила с вожаком ложе, являлось её основной ролью в стае. В том, что она незаслуженно пользовалась здесь какими-то преимущественными правами, никто не мог её упрекнуть. Так уж получилось что Клык, в отличие от Седого практически целиком и полностью являвшегося волком, не мог до конца отказаться от каких-то своих чисто человеческих мелочей, оставаясь во многом человеком. Поэтому задача Зоуи состояла, прежде всего, в том, чтобы следить за состоянием вещей относящихся к тем самым мелочам и при нужде переносить их, если стая снималась с насиженных мест и переезжала. В этом ей помогало несколько оборотней, специально для этого обращённых. Клык мог позволить себе такую вольность. Зоуи же такое обстоятельство дел нисколько не смущало или возможно она и вовсе не знала о том, но как бы там ни было вещи присущие отчасти человеческим особям, включая одеяла и одежду, она переносила таким способом вместе со своими сподручными.

Что касается вещей Лиссы, то последняя, окончательно свыкшись со своей новой ролью, очень скоро сшила себе мешок подобный тому, что она прежде видела у Светела. Теперь, спустя какое-то время после своей первой охоты, когда она была вынуждена столько скитаться и не иметь никакой возможности привести себя в надлежащий вид, разве что только по возвращении в логово, перед трансформацией она, как правило, слаживала свои вещи туда и предпочитала всегда иметь их при себе.

Но Лисса была скорее исключением из правил, чем общепринятой нормой. Остальным оборотням иметь такие мешки было не с руки. Они бы излишне им мешали, особенно на охоте, так что с этой стороны их вполне удовлетворяло присутствие в стае Зоуи и её помощников. А сама Зоуи, таким образом, всегда оказывалась при деле, следя при всём при этом ещё и за общим состоянием самих вещей, ведь всегда надо было что-то заштопать, что-то застирать.

После нескольких стычек с Питером-Клыком Лисса часто наблюдала за вожаком своей стаи и всё никак не могла понять его. При встрече с ним ей постоянно казалось, что он испытывает к ней привязанность определённого рода, вероятно, так оно и было на самом деле, но ещё отчётливее ей казалось, что в душе его идёт непримиримая борьба. Он вроде бы как с одной стороны злой оборотень, что не гнушается вкушать человечину и потчует ею же периодически почти всех членов своей собственной стаи и в то же время он приютил бедняжку Зоуи и приказал не обижать её, тщательно за тем следя и всячески девушку оберегая. Зоуи рассказывала Лиссе, как часто он интересуется, как к ней относятся другие члены стаи, и ни дай бог, кто-то имел неосторожность бросить в её сторону недобрый взгляд. И это притом при всём что он не испытывал к ней той любви, которую мужчина может испытывать по отношению к женщине, но эта была и не братская любовь если учесть их истинные отношения и уж тем более не отеческая. Хотя вполне может быть, что Питер не обращал девушку не только потому, что жалел её, может быть, тому были и какие-то иные причины. Быть может, он просто хотел видеть рядом с собой человека? А если так, то что это? Ностальгия по прежней жизни? Сожаление о смене одной своей ипостаси сразу на две? Или всё-таки жалость и сострадание?

В нём словно бы боролись между собой два начала, тёмная и светлая сторона его сущности. Лисса ведь не знала, что он вынашивался во чреве матери в постоянном страхе снова родить оборотня, а также рос потом в неизменном чувстве вины перед загубленным ею же самою старшим сыном. А если бы знала, то возможно, пусть на мгновение, но смогла бы его понять, полностью или хотя бы отчасти.

Да, наверное, именно так оно и было в случае с обращённым оборотнем Клыком, в то время как у Светела рождённого истинным оборотнем светлая сторона уже несколько лет как переборола тёмную, если таковая когда-либо вообще имела место быть в его душе.

Так кем же он был, этот её таинственный, одновременно такой жестокий и такой жалостливый вожак?

Как-то однажды, столкнувшись с ним, она не стала прятаться, отступать и делать вид, что и вовсе его не замечает, а напрямую подошла к нему и спросила.

— Почему ты до сих пор миришься с моими выходками, Клык? — Она на самом деле удивлялась ему. Он не терпел в своей стае никаких волнений и ослушаний, но ей позволял делать все, что ей заблагорассудится. Она практически не выполняла никакой полезной общественной работы в отличие от других. Он позволял ей говорить все, что она хочет, за исключением разве что разглашения его прошлого, но тут уж у них был уговор особый. А что касается его самого, то с ним она вела себя так вообще, по меньшей мере, неучтиво, а по большому счёту так и вовсе грубо, что было совсем непозволительно, если учесть что он был вожаком стаи, но её это, похоже, мало волновало, а вот удивлять действительно удивляло.

— Неужели не знаешь? — Печально изогнул он губы в кривой усмешке.

— Нет. — Нагло соврала Лисса.

— И даже не догадываешься?

Лисичка отчаянно закачала головой.

— Что ж, раз ты и правда находишься в полном неведении, — пробормотал он после того как несколько долгих минут тщательно изучал её лицо, — тогда я отвечу и тем самым открою тебе глаза.

— Открой, сделай милость, а то я уже устала удивляться странностям твоего поведения. — С сарказмом произнесла лисичка, сама себе удивляясь, обнаруживая в себе с каждым днём всё больше и больше черт характера, что раньше ей совсем не были свойственны.

— Я терпел, терплю и буду терпеть тебя, потому что люблю. — Твёрдо произнёс Клык, смотря ей прямо в глаза.

— Меня? — Лисичка была искренне удивлена, не думая, что он выскажется так определённо и признается ей в своих чувствах вот так напрямую. К тому же ей всегда казалось, что он испытывает к ней просто элементарную страсть и ничего больше.

— А кого же ещё? — Он нетерпеливо дёрнул плечами.

— Но за что? — Вопросила девушка.

— И сам не знаю. — Питер несколько растерянно пожал плечами. — Но разве настоящая любовь требует объяснений?

— Я думала это месть. — Рассеянно высказала свои сомнения на этот счёт Лисса.

— А она ею и была, но только в самом начале, тогда, когда я напал на ваши телеги. Но, как в очередной раз выяснилось, пути Господне неисповедимы или, быть может, так уж распорядилась злодейка судьба. — Задумчиво пробормотал Клык.

— Ты же не веришь в бога. — С лёгким сарказмом в голосе напомнила девушка.

— А может быть, я просо не хочу в него верить, доказывая всем окружающим обратное. — Вкрадчиво произнёс он, чуть наклонившись к ней.

И Лисса вдруг полностью осознала, что он говорит истинную правду и что всё оно так на самом деле и есть, и сейчас в порыве каких-то непонятных для неё откровений, он признался ей в этом, открыл ей свою страшную тайну, хранителем которой она теперь обязана была стать. А он тем временем продолжал.

— Так уж получилось, что вначале я и, правда, хотел всего лишь отомстить и полностью это признаю, хотел сделать тебе больно, а в итоге вот как оно всё обернулось. — Он печально вздохнул. — Я тебя искренне полюбил.

Лисичка скептически хмыкнула, хотя в душу её уже и вправду стали закрадываться сомнения.

— Не веришь? — Обиженно спросил Клык.

— Какое это теперь имеет значение? — Она неопределённо передёрнула хрупкими плечиками.

— Для меня большое, я бы даже сказал огромное. — Он продолжал всё так же в упор смотреть на неё.

— Вот смотрю я на тебя и думаю, — вдруг решилась высказаться Лисса, — как в тебе уживаются два столь разных начала? С одной стороны ты без жалости можешь убить девчонку, что пошла в лес по ягоды, да по грибы, а с другой ты приютил всеми покинутую и брошенную бродяжку Зоуи, сделал её членом собственной стаи и даже не обратил и, как мне кажется, сделано это было из лучших побуждений. Хотя в принципе я могу и ошибаться.

Лиссе показалось, что он совсем не ожидал того, что в их нынешнем разговоре она затронет тему Зоуи. Мгновение он и вправду постоял в замешательстве, а потом ответил.

— Она не виновата, что мир отвернулся от неё, человечество отвернулось. — Резонно заявил он, и его собеседнице вдруг отчего-то почудилось, что сейчас он говорил не столько о Зоуи, сколько о себе самом. Неужели и сам он когда-то был отвергнут миром и в этом источник всех его злоключений? Но об этом она решила подумать на досуге, не отвлекаясь сейчас от темы начатого разговора.

— А люди что вошли в лес, и что ты разорвал на части. В чём они виноваты? — Укоризненно спросила девушка. — Только в том, что оказались не в то время и не в том месте. Не считаешь ли ты, что в том, что они попались на твоём пути, совсем нет их вины?

— Мир не может постоянно и ко всем находиться передом, моя дорогая, каждому хоть единожды, но приходится лицезреть и противоположную сторону его лучезарного лика. — Философски заявил Питер.

— Я не понимаю тебя, Клык, совсем не понимаю. — Печально покачала головой Лисса и это была истинная правда, хотя порою ей уже начинало казаться обратное.

Иногда ей на самом деле было жаль его, порой она даже начинала чувствовать к нему некую привязанность, не любовь, но что-то типа дружбы что ли, но тут он снова вёл свою стаю на охоту и у неё перед глазами вновь вставали смутные образы прошлого кровопролития, что услужливо преподносила память. Перед внутренним взором представала увиденная во время первой и последней её охоты картина, окровавленные куски человеческих тел, ярость оборотней и невообразимая жестокость. Они питались человеческой плотью, в то время как она противилась этому всей душой и телом.

И в такие моменты её охватывало такое жгучее отвращение, что она практически ненавидела его тогда, и чтобы не видеть сборов стаи, сулящей человеческую погибель, она оборачивалась и бежала отсюда прочь. Пытаясь убежать и от стаи и от него и от своих воспоминаний и от себя самой, но не в силах укрыться, ни от одного, ни от второго, ни от третьего, ни от четвёртого….

А ведь он так никогда и не узнает, как близка она была к тому, чтобы стать его другом, возможно единственным его настоящим другом за всю его жизнь, не считая Зоуи конечно, но ведь там речь шла скорее о чувстве более трепетном и тёплом, о любви. А что касается Лиссы, то она очень сомневалась в том, жаждал ли он от неё одной только дружбы?

— И в этом нет ничего удивительного, моя дорогая, ведь я и сам себя порой не понимаю. И очень жаль, что это «порой» бывает слишком часто. — Печально ответил он и, развернувшись, ушёл.

Лисса тем временем стояла и смотрела ему вослед поражённая столь неожиданными откровениями.

Она и правда слишком часто его не понимала. В нём ведь на самом деле уживалось два начала, две сущности, тёмное и светлое, человек и волк. Вот только ещё пока совсем не понятно, какая из них на самом деле была человечнее.

И Лисса по-прежнему с завидным упорством продолжала отказывать ему в совместном создании пары, хотя он предлагал ей это не раз и не два и даже не три, но в тоже время и территории занимаемой стаей она не покидала, оставаясь «чужой» среди «своих».

Глава 17. Страх порождает злобу

Жалость и безразличие ранят

сильнее, чем ненависть и

презрение, но ещё хуже, когда твой

страх и твоя собственная любовь

объединяются воедино и

оборачиваются против тебя же

самого. Тогда остаётся только

развернуться, бросить всё и уйти.

Когда рушатся все надежды,

появляется полное разочарование.

Как-то однажды, когда Лисса прожила в стаи уже почти год, полностью смирившись с судьбой и свыкшись со своим новым положением, в их логовище начался некоторый переполох. Проснувшись, она высунула голову из-за покосившейся двери своего сараюшки.

Кажется, вожак приказывал всем покинуть прежнее логово, сниматься с места и переходить на другое. Он уводил стаю.

Лисса вернулась внутрь, наклонила рыжую голову и подцепила ею свой старый давно потрёпанный мешок. Ремешок от него привычно опустился на шею. В её рыжеватой шерсти от частого его ношения даже обозначился уже весьма специфический ворот, слегка вытертая шерсть, и сколько она не пробовала перевоплощаться туда, потом обратно, он никак не исчезал, хотя все её остальные ранки и царапины после первой же трансформации пропадали сразу же и безвозвратно.

Она последний раз окинула печальным взглядом ветхий сарайчик, ставший на несколько долгих месяцев ей настоящим домом, теперь ей приходилось покидать и его, и она не могла проделать это без тоски в сердце.

— Уходим, я не готов ещё мериться силой со стариком. — Услышала Лисса слова Питера уже на улице. В её голове мелькнула вдруг глупая мысль, а может быть остаться, и будь что будет, но она сразу же отбросила её и, тяжко вздохнув, последовала за вожаком. Возможно, если бы она знала, кем именно этот самый старик приходится Светелу, она поступила бы иначе.

И они ушли, скрылись, перед этим значительно подпортив Седому репутацию своими частыми нападениями на людей, тем самым вынуждая этих самых людей забыть о страхе, ополчиться и выдвинуться против ненавистных людоедов, будь они трижды прокляты, волки они или оборотни. Облавы уже стали делом привычным, волков Седого били без жалости и сострадания, принуждая их держаться вместе даже в те периоды, когда они, как правило, разбивались на пары и рассредоточивались по территории стаи.

Волки Седого, конечно, тоже были не безгрешны и иногда могли пошалить, позволить себе полакомиться человечиной, но это случалось в основном в слишком холодные и голодные зимы, как например в ту, когда волчонок явился на свет. Но в любом случае они не позволяли себе обнаглеть настолько, насколько это позволила смешанная соседская стая. Напротив они стремились избегать человеческих жилищ и даже отдельных людей, теперь же жизнь и быт стаи сделались невыносимыми.

Как уже говорилось выше, в его рядах ходили только обычные волки, оборотнем он среди них был единственным, он был вожаком уже несколько десятков лет, во время его правления сменилось уже ни одно поколение волков и они боялись его и почитали как бога. Он не плодил оборотней, только единожды породил на свет сына от понравившейся ему человеческой женщины, но на его взгляд из этого ничего хорошего не вышло. Но об этом тоже уже было сказано немало. Он был одинок, как и сам волчонок и даже более того. Возможно, именно поэтому он и выбрал жизнь среди волков, изгнанный и проклятый людьми. С ними он, по крайней мере, был не один, они же в отличие от людей не спешили от него отрекаться. И всё же теперь он был вынужден отчасти встать на сторону именно человечества, так как на этот раз, как не странно это звучит, их интересы совпадали. Он был вожаком, а значит в ответе за тех, с кем шёл бок о бок по жизни. И теперь ему надо было убить вожака соседней стаи, убить, во что бы то ни стало, на благо человеческому роду и самое главное во благо своей собственной волчьей стае.

Лисса сразу почувствовала знакомый запах Светела, Ворона, всю ту гамму запахов, которые они приносили с собой прежде и ещё один очень знакомый ей чем-то запах, вот только, отчего он был ей знаком и кому именно принадлежал, она пока понять не могла. Питер тоже отчего-то насторожился, Лисса даже испугалась, как бы он не понял того, что сразу же поняла она.

Где-то в глубине дома замычала корова. Волки сразу же как-то подобрались, приободрились, облизываясь, и все как один сделали шаг по направлению к дому. Вёл их определённо вожак.

Лисса вся напряглась, не зная, что ей предпринять в следующий момент и как предотвратить возможную трагедию, которую, свершись она, ей не сможет простить не только Светел, но и она сама.

Тут дверь ветхой избушки резко распахнулась и на пороге появилась старуха. Она окинула волков спокойным взглядом, словно ничуть не удивилась их появлению, но тут в нём что-то изменилось, будто она наконец-то поняла, что видит совсем не тех, кого ожидала. Но она даже не вздрогнула, не попятилась, попытавшись укрыться в доме, понимая видимо всю тщетность самой такой попытки. Блеклыми от старости глазами она нашла в стае несомненного лидера, выделила его из числа сородичей и смотрела теперь только на него, гордо, надменно, непреклонно, без тени страха или малейших признаков трусости.

Лисса видела, что Питер уже готов сорваться с места и броситься вперёд, тело его уже напряглось, готовое к прыжку, ещё мгновение и тогда уже будет поздно. Этого девушка никак не могла позволить ни ему, ни себе. Такая ошибка тяжким бременем легла бы на её душу, а угрызения совести являлись для неё непростительной роскошью.

— Нет. — Громко выкрикнула Лисса, резко бросаясь вперёд.

Клык обернулся, остальные волки и оборотни, что до этого момента застыли каменными изваяниями, недовольно заворчали, провожая её нахмуренными взглядами.

— Пощади её. — Лисса быстро приблизилась к вожаку.

Старуха, чуть удивлённо склонив голову, наблюдала за разворачивающейся на её глазах картиной. На слух она пожаловаться не могла, так что прекрасно слышала всё, о чём говорили эти двое. И её очень удивляло то обстоятельство, что в стае, о жестокости которой была наслышана вся округа, а насколько она теперь поняла, это была именно она, нашёлся кто-то, кто пожелал сохранить ей жизнь. Она растерянно прислушивалась, стараясь не пропустить ни слова.

— Почему ты защищаешь эту старуху? — Грозный вожак кивнул на старую женщину, согнутую годами, но, несмотря на это гордо ожидавшую своей участи на прогнившем крыльце.

— Просто не трогай её, Клык, пожалуйста. — Взмолилась Лисса. — Не трогай ради меня.

— Ради тебя? — С сарказмом произнёс он. — А ты сама хоть раз сделала что-нибудь ради меня, моя дорогая?

Его стая ждала и он, отвернувшись от волчицы, уже готов был отдать приказ, и тогда она решилась на шантаж, понимая, что другого выхода у неё просто не было. И она, перейдя в наступление, зашептала так, чтобы никто кроме него не мог расслышать этих её слов.

— Не трогай её, Клык. Или, быть может, мне стоит назвать тебя Питером при всех? Ты возомнил себя сверхсуществом, а что если они узнают, что это не так? Если поймут, что ты ничем не отличаешься от всех нас? Что ты всё это время их обманывал? — Предположила девушка, находящаяся теперь в облике волчицы.

— Ты не посмеешь. — Зло прошипел он.

— Ещё как посмею, — позволила себе не согласиться Лисса, — если ты не выполнишь эту мою маленькую просьбу. Не забывай, ты такой же, как и мы все. Так что лучше не трогай её.

— Зачем тебе её жизнь? Ты знала её прежде? — Подозрительно спросил Питер.

— Это не важно. — Отмахнулась от его предположения она. — Считай это моей очередной прихотью, думаю, ты уже давно привык к странностям моего характера.

— Хорошо. — Тихо проговорил он и повернулся к стае. — Не трогайте старуху, её мясо и кости слишком стары и противны на вкус.

— И её скот. — Шёпотом подсказала Лисса.

— И её скот. — Нехотя проговорил Клык, и пока стая не успела взробтать, добавил. — Скоро я поведу вас на настоящую охоту, так что не стоит тратить время и забивать желудки ерундой.

Все заметно оживились, а Лисса и Клык одновременно расслабились, поняв, что на этот раз никто не воспротивится его воле. Ведь именно это им сейчас и было нужно.

Питер развернул свою стаю от покосившегося домишки и дряхлой старухи на его крыльце и повёл дальше. Тогда хозяйка дома поняла, что на этот раз беда прошла мимо, она спасена и не было сомнений в том, благодаря кому. Хотя она и не расслышала последних слов оборотней, но и начало разговора говорило уже само за себя.

Рыжая волчица между тем бегло обернулась на своих сородичей, словно на что-то решаясь, затем направилась прямиком к старухе.

— Не бойся, бабушка Травка, — тихо произнесла она, — я не позволю ему вернуться и навредить тебе.

Травка прямо-таки опешила. Одно дело, когда кто-то становится на твою сторону пусть даже и оборотень, но другое дело, когда он обращается к тебе при этом по имени.

Лисса понимала это её удивление, они ведь раньше никогда не встречались, и старухе было гораздо тяжелее понять кто она, чем самой девушке.

— Кто ты? — Прошептала Травка, но вдруг она опустила взгляд на мешок, какой некогда носил и Светел, она сама когда-то сшила ему подобный. Надо же, а она его сразу-то и не заметила. И вот понимание уже постепенно начало приходить к ней. Затем она снова подняла взгляд и посмотрела рыжей волчице прямо в глаза.

— Ты… Лисса!? — Шёпотом проговорила старуха. — Но что, чёрт возьми, с тобой произошло? — Всё так же тихо спросила она, но окончание её вопроса уже некому было услышать, и уж тем более некому было на него отвечать. Но тут она поняла и это.

— Так значит, он всё же добрался до тебя, девочка. — С сожалением в голосе прошамкала она.

Но Лисса уже спешила в сторону от неё, догоняя стаю, а Травка так и осталась стоять на крыльце, разинув от удивления беззубый рот.

Уже скрываясь в тени леса, лисичка ещё один последний раз обернулась, бросив на Травку несколько виноватый взгляд, и тут же полностью скрылась из виду, оставив сгорбленную старуху в растерянности смотреть ей вслед.

Лисса бежала и думала. Её после встречи с Травкой очень беспокоило одно обстоятельство. Помимо запаха Светела и Ворона она вполне отчётливо различила и ещё один очень знакомый ей запах или точнее запах, который очень напоминал ей другой похожий запах, а именно от самой старухи исходил запах имеющий сходство с запахом её деда. Он-то хоть здесь откуда? Такой родной и знакомый, но ставший различимым для её восприимчивого носа только после становления её оборотнем, до этого она такие запахи не очень-то и воспринимала. Так вот это обстоятельство очень удивило девушку, но она не стала на этом зацикливаться, прекрасно понимая, что ему должно было быть какое-то вполне разумное объяснение. Она устала и совсем запуталась. Но, в конце концов, решила, что сейчас время для подобных раздумий было не вполне подходящее, и она оставила эту тайну на потом, решив подумать об этом как-нибудь на досуге.

Лисса немного отстала от основной стаи, дождавшись Зоуи и тех, кто шёл с ней. Будучи обычным человеком, протеже Питера не могла передвигаться слишком уж быстро. И дальше они уже пошли вместе, следуя по оставленным стаей и вожаком меткам. В какой-то момент Лисса поняла, что часть стаи отделилась от основной и двинулась в сторону от намеченного маршрута, по-видимому, направляясь на обещанную охоту. Волчицу даже передёрнуло от отвращения и душевной боли, коль скоро она подумала о том, что где-то в этот самый момент от зубов ее соплеменников, возможно, погибают люди. Но она, как и всегда прежде, ровным счётом ничего не могла с этим поделать.

Когда Зоуи и Лисса добрались-таки наконец-то до того места, где решила обосноваться стая, то оказалось, что здесь всё-таки не обошлось без смертоубийства. Охотничий домик был внутри щедро орошён кровью, а её запах, слегка отдающий железом, улавливался ещё задолго до подхода к нему. Как выяснилось позднее, оборотни растерзали старика отшельника, временно обосновавшегося в нём, и её Лиссы не было рядом, чтобы вступиться за беднягу, хотя Питер вряд ли потерпел бы второе вмешательство в его дела за день, даже от неё.

— Как ты мог? — С осуждением произнесла Лисса, стоило ему только вернуться с охоты.

— Я и так оставил тебе старуху, — огрызнулся он, — хотя у меня и появилось лёгкое ощущение, словно я сделал это зря.

Лисса испуганно сглотнула, неужто он что-то понял, о чём-то догадался?

— Я не буду жить в этом доме. — Сразу же сменила она тему разговора, боясь, как бы он не изменил своего решения и не надумал явиться к дому Травки, на этот раз уже для того, чтобы сделать больно ей самой. Нет, навряд ли он так поступит, побоится разоблачения.

— Пожалуйста, ради бога, настал предел и моему терпению. — Гневно произнёс Питер, по своей привычке смотря ей прямо в глаза. — Думаю, нам пора расставить все точки над «и». Я тут главный и дом здесь только один. Я же и сам не собираюсь предоставлять его тебе в собственное пользование. Не хочешь, не живи, может в волчьей шкуре тебе даже больше понравится.

Он криво усмехнулся и, развернувшись, потрусил прочь.

Лисса повернулась к своей единственной подруге за поддержкой, но та уже давно привыкла к жестокости проявляемой оборотнями, волками и самим Питером по отношению к людям. Впрочем, к людской жестокости, в частности по отношению к себе самой она привыкла ещё раньше, так что лично её нисколько не трогал вид растерзанных человеческих тел. Она слишком часто всё это видела на улицах любого города, в который бы не заводила её судьба, в отличие от простой деревенской девчонки Лиссы. Правда та жестокость и те человеческие тела были несколько иного свойства, но от этого не становились менее жестокими. Тут, по крайней мере, жертвы быстро переставали чувствовать свою боль, в то время как страдания души и тела там, в оплотах цивилизации, продолжались зачастую на протяжении всей жизни.

Так что Зоуи только безразлично пожала плечами и, молча, двинулась вслед за Клыком. Ей нужно было ещё привести избушку старика в порядок, что она и проделала с привычным равнодушием, замывая алые пятна крови на полу, скудной мебели и даже кое-где на стенах….

Лисса тяжело вздохнула и поспешила пройтись по округе, чтобы найти себе подходящее место для отдельного логова, пока лучшие ещё не разобрали. Здесь она и так была в меньшинстве, оставшись без опеки Клыка, она тем самым становилась как бы всеми гонимым изгоем, и её отовсюду могли погнать силой, так как все остальные либо имели пару, либо лояльного союзника, детей, родителей, братьев или сестёр. А она только себя саму, подругу-человека Зоуи, тяжёлый груз небывалой ответственности за плечами и целую жизнь впереди, вероятнее всего полную боли, одиночества и нечеловеческих испытаний.

А что до Питера, так он слишком боялся старого вожака, а страх, как известно, порождает злобу и от этого нападения на людей становились всё более частыми и всё более жестокими.

Часть 3. Царская кровь

Есть то, что дороже всех

сокровищ мира.

Глава 18. Дорога в никуда

Даже та дорога, что заводит

в тупик, имеет своё начало.

А кто сказал, что тупик

это её конец?

Я во всём честно признался Травке, ничего от неё не тая. А что от неё скрывать? Во-первых, у неё и так присутствует так называемая женская интуиция, благодаря которой она всегда так много обо мне знает, да к тому же не какая-то простая, а ведьминская, во-вторых, я же просто так, молча, от неё не уйду, не исчезну внезапно из её жизни, как неблагодарная скотина.

Травка меня выслушала внимательно, но вот с моим отъездом наотрез не согласилась. Убеждать её пришлось довольно-таки долго, она уже было решила и сама со мной с места сорваться, как и прежде, но я категорически был против этого. То я ребёнком был, а теперь мне уже за двадцать, а она за это время не помолодела чай, так куда же я её старую в дорогу за собой поволоку, да и нам с Вороном вдвоём сподручнее будет, быстрее. На том и порешили!

Травка после моих долгих уговоров наконец-то убедилась, что я и правда уже не дитё малое и с немалым трудом, но согласилась на расставание со мной, что естественно не прошло без слёз, чего я от неё совсем не ожидал, и просьб поскорее возвращаться. Честно сказать, я и сам чуть не разрыдался, натворил дел, а старушке моей за это теперь страдай. Возраст-то у неё уже мало что преклонный. Встретимся ли мы с ней ещё когда-нибудь?

Я даже грешным делом подумал и зачем я его только спасал, брата-то своего единоутробного, лучше б он ещё тогда на реке утоп, что ли. Ни мне бед не принёс бы, ни Лиссе, ни Травке, да и самому, пожалуй, проще было бы. Да чего уж теперь об этом думать, да прошлое переиначивать. Не смог бы я спокойно наблюдать, как человек погибает. И если б время повернулось вспять, вряд ли бы я и тогда поступил иначе.

Так что, попрощавшись с бабушкой, я ещё какое-то время петлял по округе, стараясь как можно лучше запутать следы, затем вскочил на Ворона, благо, несмотря на его гигантский рост, мне это теперь давалось без особых проблем, и только тогда мы умчались в неизвестность быстрее ветра.

И всё-таки я уходил из дома с тяжёлым камнем на душе и такой же нелёгкой ношей на сердце, не ведая, увижу ли я теперь когда-нибудь свою ненаглядную Травушку, заменившую мне и мать и отца и всех остальных родных и близких на свете. И мне ведь совершенно некуда было идти. Ни родных тебе, ни знакомых на всём белом свете, одна лишь пустота и неопределённость впереди. А уходить надо было обязательно, пока я не причинил всем ещё большего вреда и боли. С чувством полной безысходности я и оставил свою Травку….

Иногда я ехал верхом на Вороне в человеческом обличии, а иногда и, путешествуя в своей второй ипостаси, сам бежал рядом с ним. Побродив без нужды по округе ещё какое-то время, я решил податься на юг. Туда, где отношение к тебе не зависело от цвета волос и даже цвета кожи. Туда, где раса твоя и видовая принадлежность совсем не имела значения. Ну, или почти совсем!

Это уточнение я сделал после того, как меня чуть не подстрелили из лука. Правда, стрелка я так и не увидел. Зато стрела, просвистевшая у меня перед самым носом и вонзившаяся в ствол дерева, что росло с той стороны дороги, выглядела более чем убедительно. Может, здесь именно так встречали гостей? А то, что я не увидел стрелявшего, так тому есть очень даже простое объяснение. Дело в том, что моя реакция на данное покушение была весьма предсказуемой, для оборотня, разумеется.

Вначале я нырнул под живот Ворона и, проскользнув под ним, вынырнул с другой стороны, вновь оказавшись в седле, демонстрируя тем самым чудеса вольтижировки, а уже оттуда кубарем скатился со спины скачущего жеребца. Не успел я ещё коснуться земли, а тело моё уже задействовало процесс трансформации. Одежда, не выдержав напора растущих под нею мышц, разлеталась на куски, а плоть обрастала шерстью. Не буду углубляться в последовательность изменений во время моего перевоплощения, скажу только, что спустя мгновение, на земле, тяжело дыша и грозно обводя суровым взглядом пространство вокруг себя, стоял огромный чёрный волк с белым пятном на лбу. То был я собственной персоной. Должен заметить, что вид у меня во второй ипостаси гораздо грознее и внушительней, чем в первой. Так что нет ничего удивительного в том, что некто всего несколько мгновений назад покушавшийся на мою жизнь издал писклявый вскрик и пустился наутёк.

Кто бы там за ними не прятался, но кусты хрустели, будь здоров. Вряд ли тот стрелок видел в своей жизни и до и после, что-нибудь более ужасающее чем в тот момент, так как трансформация то ещё зрелище, особенно для зрителя не посвящённого. Потому не стоит его строго судить и обвинять в трусости и поспешном бегстве.

Преследовать горе-разбойника я не стал, может встреча со мной, научит его какой-никакой осторожности. Как говорится, не зная броду, не суйся в воду. Он сунулся, но возможно сможет извлечь из этого урок.

Ворон, привыкший ко всему, так и застыл на одном месте, стоило мне только соскочить с его спины, и всё это время невозмутимо стоял рядом, даже не шелохнувшись, словно каменное изваяние. Я всё время удивляюсь этой его особенности. Порою, он может простоять так часами. И как только это у него получается, ума не приложу. Я бы так точно не смог! Но у моего жеребца есть множество талантов, остававшихся на протяжении всей нашей общей жизни для меня непостижимыми загадками, вполне возможно, что некоторые из них всё ещё остаются таковыми до сих пор.

Я снова обратился в человека, убедившись, что более никакой опасности не предвидится. Со вздохом сожаления переоделся в новую одежду, обрывки старой теперь валялись везде и всюду вокруг меня, видоизмененные и изорванные до неузнаваемости.

Одевшись, я уставил руки в бока и, вздохнув полной грудью, осмотрелся по сторонам.

— Здравствуй, юг! Здравствуй, новая жизнь!

Что ж, похоже, путешествие моё на самом деле началось. Не думаю, что в походе этом мне придётся скучать. Видимо, пришло время узнать мне мир, а миру узнать меня. Благо, мой верный друг, мой Ворон, был всегда рядом, и мне было на кого положиться в этом нелёгком и долгом пути.

Я вскочил Ворону на спину, и мы двинулись дальше. Судя по произошедшему, мы двигались в правильном направлении, мои приключения ждали меня где-то впереди.

Дни сменяли друг друга, не думая останавливать свой стремительный бег и вовсе не давая мне передыха, впрочем, как и всегда. Возможно, они поставили своей целью совершенно утомить меня и лишить остатков силы духа, но это им отнюдь не удалось, всё же я был оборотнем, и человеком и волком в одном лице и оттого сделать это со мной было совсем не просто.

Я ловил дичь и жарил её на костре, предпочитая жареное мясо сырому, иногда угощал этими жареньями и своего всеядного жеребца. Но обычно он сам добывал себе пищу и, судя по его внешнему виду после этих добываний, не всегда растительного происхождения.

Да, я был не одинок в своих скитаниях. Со мною был мой Ворон. И всё ж таки я был одинок, как никогда, так как со мною рядом не было Травки, лисички, и таких родных и привычных Кошки, Коровы и Кур. Их не было рядом и в тоже время они всегда были рядом со мной, в моих мыслях, в моей душе, в моём сердце….

И я шёл вперёд, и передо мной открывалась дорога, как мне тогда казалось дорога в никуда.

Глава 19. Тайяша

За свою жизнь мы встречаем

сотни, тысячи, миллионы людей

и безучастно проходим мимо них, а

они так же равнодушно минуют

нас. Кто-то из них, возможно,

мог бы стать нашим настоящим

другом. Но этого не происходит

по воле судьбы. Или происходит?

Спустя некоторое количество недель моих бесплодных скитаний, что были полны пустоты, печали, одиночества и осознания своей собственной никчёмности, я наконец-то обрёл смысл своего существования в лице весьма и весьма симпатичной особы. Но начну с самого начала….

За эти несколько недель мы с Вороном покрыли огромное расстояние, что было и не удивительно вовсе, если учесть скорость нашего передвижения. Природа вокруг не изменилась настолько, насколько мне думалось она должна была измениться и как мне того хотелось. И всё же климат стал заметно теплее. Мне даже пришлось спрятать на низ седельной сумки кое-какую свою одежду, довольствуясь лёгкой полотняной рубахой и штанами.

Где-то ближе к полудню очередного дня, счёт которым я давно уже потерял, откуда-то спереди раздались звуки боя, весьма недвусмысленный лязг металла, крики и ругань, то же, кстати, совсем недвусмысленная. Мгновение поразмыслив, я решил подойти поближе и определить для себя, стоит ли мне присоединяться к сражению, нуждается ли кто-нибудь в моей помощи и не будет ли она лишней. А если так, то на чью сторону мне предпочтительней было бы встать.

Сквозь редкую весеннюю листву, я увидел одинокую воительницу на белом скакуне, что в одиночку сражалась с шайкой разбойников обступающих её со всех сторон. Как видите, выбор мой был невелик, вернее у меня его совсем не оставалось.

С громким криком я выпорхнул из зарослей кустарника и неминуемо присоединился к девушке, что отметала все сомнения по поводу пола только при одном только взгляде на неё. Хотя раньше мне особ женского пола, таким образом снаряжённых и так хорошо владеющих оружием и собственным телом видеть не приходилось, решение я принял в её пользу мгновенно. Но, в конце концов, как бы странно она не выглядела, она по-прежнему оставалась всего лишь одинокой странницей, что в данный момент в одиночку отбивалась от разбойников. И мой долг перед ней, как справедливого человека и мужчины, был спасти и оберечь красавицу, коей она в моих глазах и являлась.

Девчонка скосила на меня свои зелённые глаза и, видимо приняв для себя мою помощь как нечто само собой разумеющееся, вернулась к разбушевавшимся противникам, похоже, она ничего против моего, должен заметить, весьма своевременного вмешательства не имела. Но этой мимолётной оплошности с её стороны вполне хватило для того, чтобы пропустить удар и быть сбитой с белоснежной кобылицы. Но и тут воительница не только не растерялась, но и показала себя с довольно неожиданной стороны.

Стоило ей только понять, что падение становится неизбежным, как она тут же весьма ловко перекувыркнулась в воздухе и приземлилась ровнёхонько так на шпагат, растянув свои длинные стройные ноги, в стороны прямо противоположные друг от друга, то есть в одну прямую линию. Мгновение, и один из врагов уже оказался нанизан на её же собственный меч, как свинья на вертел. Девушка потянула на себя оружие, тем самым освобождая его, совершила кувырок по земле и подскочила уже в каком-то метре от происходивших событий.

Надо заметить её тонконогая лошадка, оставшаяся без хозяйского присмотра, воинственный пыл свой отнюдь не потеряла и продолжала извиваться, кусаться и бить задними копытами не хуже моего Ворона. За исключением разве что того обстоятельства, что мой жеребец помимо всего прочего мог ещё и рвать тело противника своими странными когтями-копытами, да и клыки его были значительно действенней.

Но, сколько бы разбойников не полегло в том бою, их количество отчего-то совсем не уменьшалось. То есть оно-то как раз таки уменьшалось, вот только откуда-то совершенно непонятным образом их полку прибывало всё больше и больше. Другими словами эти недоумки лезли на нас со всех сторон на свою верную погибель, а возможно, в конце концов, и на нашу тоже. И вскоре я сделал определённо однозначный вывод, что если мы с этой девицей действительно жаждем выжить при сложившихся обстоятельствах, то мне, прежде всего, следует поменять свою ипостась и предстать перед врагом во всей своей первородной красе, что я и не преминул совершить.

Брови моей невольной союзницы на мгновение сошлись на переносице, но спустя этот короткий миг на лице её появилась прежняя невозмутимость, а неослабевающая рука, вновь приобретая потерянную было стремительность и точность, продолжила с широким размахом рубить врага направо и налево, собирая свою кровавую жатву.

Меня такое её поведение вполне устраивало. По крайней мере, она, по-видимому, совсем не собиралась обращать свой меч против меня же самого, забывая о прежних обидчиках и оборачиваясь против врага исконного и куда более существенного и могучего чем эти жалкие, но весьма многочисленные людишки.

Что касается этих самых людишек, то они довольно-таки быстро успокоились и разбежались в разные стороны, стоило мне только разорвать пару-тройку из них движением своей могучей лапы и тем самым продемонстрировать им свои способности, доказав, что я не плод их бурного воображения, а вполне живое существо вставшее отнюдь не на их сторону. Честно говоря, я не люблю убивать людей, людей даже очень не хороших, и каждый раз, когда мне приходится это делать, эта ноша тяжким бременем ложится на мою совесть. Но порой у меня не бывает другого выхода, ибо я не могу позволить себе оставлять своих жертв в живых, порождая тем самым созданий, ещё куда более страшных чем я сам, если и не по облику своему и силе, то бесспорно по сущности своей.

Незнакомка ещё какое-то время хмуро рассматривала меня, крепко сжимая рукоять меча, видимо решая для себя, способен ли я в своём нынешнем облике рассуждать здраво, и не нападу ли прямо сейчас на неё саму. Вид мой к тому времени, бесспорно, был весьма устрашающим, тем более если учесть то обстоятельство, что на тот момент в своей второй ипостаси я уже был ростом с телёнка, несмотря даже на то, что в человеческом облике был далеко не гигантом.

Я тоже смотрел на неё с некоторой настороженностью, если не напряжённостью, раздумывая, не решится ли сея дамочка напасть заодно и на меня, и в любой момент готовый если и не отразить атаку, чтобы не причинить ей вреда, совершая тем самым непоправимую ошибку, то хотя бы сорваться с места и просто отскочить в сторону, не допуская рокового удара.

Из этого состояния настороженного созерцания нас вывели наши же собственные лошади, что вдруг внезапно беззаботно заржали чуть в стороне, кажется, знакомясь. Конечно, между ними же не стояла многовековая видовая борьба и ненависть.

Девушка, по всей видимости, поймав мой весьма осмысленный взгляд, слегка опустила меч и спросила голосом, слишком хриплым для создания столь юного возраста и тем более обладательницы такого невинного личика.

— Кто ты? И почему помог мне?

Я слегка расслабился. Кажется, хрупкий мостик к взаимопониманию был проложен.

— Я волк, — ответил я и, улыбнувшись, добавил, — но только наполовину.

— Это как раз таки я уже и так поняла. — Кивнула она и, к поему полному удовлетворению, вернула меч в ножны.

— Итак, волк только наполовину, почему ты помог мне? Ты знаешь, кто я? — Резко вскинула она на меня свой нахмуренный взгляд.

— Нет, не знаю. — Качая мохнатой головой, признался я, гадая, что её так насторожило в моей помощи и почему напугало возможное знание того, кем именно она является. — А помог я тебе лишь потому, что узрел, что ты в том нуждаешься.

Воительница удовлетворённо кивнула, принимая тем самым мой ответ за верный.

— Ясно.

— И кто же ты на самом деле? — Тут же заинтригованно поинтересовался я.

— Тебе так уж важно это знать? — Она вскинула вверх бровь, глаза, скрывающиеся за длинными тёмными ресницами, улыбались.

— По-моему, я имею на это полное право, раз уж в некотором роде, спас тебе жизнь. — Осторожно предположил я.

— Спас жизнь это громко сказано, скорее ты меня просто выручил. — Скептически оглядывая меня, с сомнением протянула незнакомка.

— Хорошо, — безразлично передёрнул я плечами, что покрывала чуть жёстковатая шерсть, тем самым полностью с ней соглашаясь, — но даже это, наверное, даёт мне право знать.

— Знать что? — Поспешила уточнить эта милая с виду девушка.

— То, кем ты являешься. — Охотно пояснил я.

— Ну, раз для тебя это так уж важно. — Она повторила мой жест почти с той же беспечностью.

— Отвернись. — Вдруг совсем неожиданно выпалил я.

— Чего? — Она опешила.

— Отвернись, говорю, мне нужно перевоплотиться, а при этом я, как бы это поделикатнее выразиться, явлюсь перед тобой не в самом лицепристойном виде.

— А, так вот ты о чём? Думаешь, я ни разу мужиков голых, не видела что ли? — С сарказмом спросила она, без видимой надобности ковырнув в белоснежных зубах языком.

— Не сомневаюсь в твоей осведомлённости на этот счёт, но предпочитаю перевоплотиться без столь пристального постороннего внимания. — Нисколько не смутившись, парировал я её иронию.

— Ты действительно думаешь, что моё внимание к тебе обнажённому будет столь уж пристальным? — С ухмылкой произнесла девушка, всё же послушно отворачиваясь.

Я неопределённо оскалился.

— Как тебя зовут? — Спросил я, одеваясь.

— Тайяша, но ты можешь звать меня просто Тайя. — Незамедлительно ответила она.

— Тайя. — Я попробовал незнакомое слово на вкус. — Красивое имя.

— Ты так думаешь? Весьма польщена. — Кокетливо улыбнулась девушка.

Женщины! Как мало нужно, чтобы произвести на них хорошее впечатление!

— Кончай любезничать, Тайяша. Что это ещё с тобой за перец такой? И что, в конце концов, тебе в караване мужиков не хватает, что ли? — Раздался вдруг недовольный мужской голос позади меня.

Я резко обернулся. Передо мной на гнедом жеребце сидел темноволосый мужчина лет тридцати, с такой же тёмной бородой и залихватскими усами. В данный момент он смотрел на меня в упор. Я мельком взглянул на Ворона и по спокойствию последнего понял, что он хоть и готов к продолжению битвы, от которой ещё не успел толком остыть, но пока не видит для нас обоих никакой угрозы. Я, в принципе, чувствовал то же самое.

— Не пугайся так, друг мой, — Тайя снисходительно улыбнулась мне, — это Перис, он со мной. А это наш новый человек. Кстати как там тебя?

Я недовольно нахмурился, во-первых, я не любил когда меня уличали в несуществующем страхе, а во-вторых, я что-то не понял на счёт того, что отныне я, как оказывается, кому-то принадлежу.

— Эй-эй-эй, это ты о чём? Я, по-моему, пока ещё ни на что не соглашался. И в каком это смысле я ваш новый человек? — Подозрительно поинтересовался я.

— Пока. Значит, у нас есть шанс? — Ухмыльнулась Тайяша.

— Тайя, кто он вообще такой? Тебя что работа своих товарищей настолько не удовлетворяет, что ты тянешь к нам всякий сброд? — Вмешался в наш разговор чернобородый.

Я не успел выразить свою обиду по поводу его слов, как за меня вступилась моя новая знакомая.

— Он не всякий сброд, Перис. Он тот, кто только что спас мне жизнь, а точнее просто меня выручил, — она мельком взглянула в мою сторону, заметил ли я её словесную оплошность, — появившись как раз вовремя, чтобы не дать кое-кому спустить с меня шкуру.

Я скептически поджал губы и поднял глаза к небу, качая головой, когда услышал её нынешнее признание. Отчего-то некоторые люди категорически отказываются признавать свои слабости.

— Ты что опять вляпалась в какую-то историю, Тайя? — Хмурый взгляд Периса переметнулся на девушку.

— Не без этого, мой дорогой, не без этого. — Она виновато развела руками, скривив при этом весьма забавную гримасу.

— Ну что ты присоединяешься к нам, стеснительный ты мой? — Это уже было обращение непосредственно ко мне.

— Присоединиться к нам? Это к кому это к вам, если не секрет? Хотя, с другой стороны, какой в этом может быть секрет? — Съехидничал я.

— А ты на самом деле не такой, каким показался мне в самом начале. Ты оказывается языкатый. — Пробормотала девушка, в задумчивости покусывая нижнюю губу.

— Нет, тебе это только кажется, на самом деле я мягкий и пушистый. — Улыбнулся я. И то верно, на самом-то деле языкастость мне как раз таки и не была свойственна, так как с людьми мне приходилось общаться очень мало, разве что за редким исключением. Но тут со мной что-то произошло, какая-то сила тянула меня за язык и подтолкнула на такие слова, какие возможно я никогда бы не произнёс прежде.

— Давай возьмём этого парня с собой, Перис. — Произнесла Тайя, заискивающе заглядывая напарнику в глаза.

— Тебе он так нужен? — За этими словами последовал скептический взгляд незнакомца, именуемого Перисом, что оценивающе прошёлся по мне снизу доверху. Судя по его виду результаты сего осмотра, по-моему, отчётливо говорили не в мою пользу.

— Он мне понравился. — Бесхитростно заявила девушка.

— Ребята, а, может быть, для начала вы спросите моего мнения, согласен ли я пойти с вами и понравились ли вы мне? — Поинтересовался я. Но слова мои так и остались, не услышаны. Они по-прежнему общались только между собой, как будто решение дела зависело только от них, а моего мнения так и вовсе никто не спрашивал.

— Тайя, к чему нам лишние проблемы? — Усомнился Перис.

— Он только что лишил меня этих самых лишних проблем. — Настаивала между тем девушка, по-прежнему полностью меня игнорируя.

— Выражусь по-другому, к чему нам тогда лишние вопросы? Я так понимаю, что они будут неминуемы, если в нашу привычную компанию вольётся совершенно новый человек. — И не сдержавшись, он вдруг с упрёком произнёс. — Ты ведь его совсем не знаешь, Тайя.

— Эй-эй-эй, вы вообще о ком? Не обо мне ли часом? — Меня, честно говоря, начинала раздражать эта манера их общения между собой. Кому будет приятно, когда о нём говорят так, словно его вовсе и нет рядом или он какое-то бессловесное животное, что не может постоять за себя или не имеет возможности оценить всей точности специальной или непреднамеренной обиды. Я таким не хотел быть, да собственно говоря, и не являлся.

— Ладно тебе, Перис, довольно кочевряжиться, возьмём парня с собой и баста, если он согласится, конечно, на наши условия. — Тайяша вопросительно взглянула на меня.

Ну, наконец-то они додумались поинтересоваться и моим мнением!

— Ну, и? — Вполне резонно спросил я, намереваясь выслушать их предложение и принять соответствующее решение на этот счёт, хотя в самом начале и собирался выдать гневную тираду по поводу того, что лично я о них думаю. Но, в конце концов, за спрос же не бьют в нос. Я человек вольный, куда хочу, туда лечу, вполне могло и так случится, что их предложение меня бы заинтересовало, оказавшись выгодным для меня самого, так разве стоило от него отказываться так с лёту, даже не выслушав предложенного, тем более что сам я был сейчас на мели.

— Мы наёмники, — без обиняков заявила моя новая знакомая, — в данный момент мы едем к нашему нанимателю. Насколько я могу судить, работёнка нам предстоит не из лёгких и чем больше нас будет, тем больше шансов у нас её выполнить, соответственно. А ты, честно говоря, просто очаровал меня своей способностью отпугивать врага одним только своим грозным видом и блеском зубов.

Тайяша заговорщически мне подмигнула.

Перис же воззрился на меня с полным недоумением, не видя в моей внешности ничего особенного, и, тем более, не понимая, каким это таким грозным оружием я обладаю. Я ведь уже говорил, что отчего-то в своей человеческой ипостаси не выгляжу мало что богатырём, так даже и среднестатистическим парнишкой воякой. Но, видимо, мнение Тайи в этих делах что-то, да значило для Периса, так как после этих её слов он только кивнул и согласился на принятие меня в свои ряды.

— Ладно, пошли с нами, только быстрее, не стоит опаздывать туда, где нас ждут. Это не делает нам чести. — Без особого энтузиазма проворчал себе под нос наёмник.

Тайяша довольно кивнула ему в ответ, и они оба повернулись в сторону от меня. Я так понимаю, что за этим их действием я должен был беспрекословно следовать за ними. Но как я уже говорил, меня такой порядок дел не совсем устраивал, а если говорить начистоту, то не устраивал совсем.

Но тут Перис вдруг остановился, видимо надумал наконец-то сказать мне что-то путное.

Я довольно прислушался.

— Кстати конь твой и, правда, ничего. По крайней мере, он-то как раз таки повнушительнее тебя будет, помощничек. — Только и бросил он через плечо.

Тайя разразилась громким хохотом.

Моё же лицо обиженно вытянулось.

— Да ну вас. — Я, к тому времени уже оседлавший своего жеребца, махнул рукой, и уже было развернул оскалившегося Ворона, чтобы покинуть этот не в меру развеселившийся дуэт, когда девушка на своей белоснежной кобыле преградила нам дорогу.

— Не обижайся, друг мой, последовали с нами. — Примирительно предложила она.

— Вы обещали мне раскрыть условия сделки. — Только и сказал я, хотя и был очень обижен и на языке моём вертелись слова совсем иные.

Она кивнула.

— Ты знаешь кто такие наёмники?

— Да. — А кто же не знает? Они что меня за дурачка держат?

— Так вот, как я уже сказала, мы это они и есть, мы берёмся за любую работу, которую считаем достойной этого, — девушка бросила на меня лукавый взгляд, — и которая к тому же совсем неплохо оплачивается.

— И в данном случае вы…? — Подтолкнул я её изъясняться ближе к делу.

— В данном случае мы выполняем очередную миссию, подробности которой, думаю, тебе знать совсем не обязательно. — Загадочно произнесла она.

— Надеюсь ничего противозаконного? — На всякий случай уточнил я.

— Нет. — Вид девушки был по-прежнему более чем таинственный.

Перис же только многозначительно фыркнул, всё ещё недовольный моим внезапным появлением.

— Ничего угрожающего жизни и здравию невинных граждан? — Продолжил я свой допрос, полностью проигнорировав скептицизм моего возможного будущего соратника.

— Нет.

На этот раз Тайя и Перес уже загадочно переглянулись между собой, ухмыльнувшись в унисон.

— А что там на счёт платы? — Подошёл я к самому главному. Ведь оказаться без гроша в кармане в большом мире было ещё той судьбой.

Тайяша назвала мне сумму, с улыбкой наблюдая за моей реакцией.

Когда я услышал произнесённую ею цифру, то не смог скрыть своего недоумения, раскрыв от удивления рот полный ровных белоснежных зубов, кстати, это у меня, думаю, от отца. Никогда не имел с ними особых проблем, да и не особых тоже.

— Это на всех? И насколько человек надо делить? — Осторожно поинтересовался я.

Честно говоря, я думал, что она сейчас назовёт такое количество народа, что даже эта баснословная сумма мне покажется мелочью если разделить её на аналогичное число частей. Ведь для меня это была просто сказочная уйма денег.

— Это на каждого, мой друг. — С лёгкой усмешкой ответила мне Тайя.

— В каком смысле? — Не понял я.

— В самом что ни на есть прямом. Каждый получит такую сумму при условии, что мы выполним свою часть сделки до конца, несмотря на то победным он будет или последним, этот конец. — Раздражённо вставил своё слово в объяснения Тайяши Перис.

Последнее уточнение мне пришлось не очень-то по вкусу, с жизнью расставаться я не особо спешил.

— Сколько же человек, помимо нас будут участвовать в этом предприятии, ведь я так понимаю, что вы не единственные, судя по вашим речам и твоей привычке принимать новых людей в компанию? — Спросил я. — И какой шанс, что мы вообще выполним поставленную перед нами задачу?

— А ты не глуп, как я и предполагала. — Тайя погрозила мне хрупким с виду пальчиком.

— Так как там на счёт моего вопроса? — Не сдавался я. — Спешу заметить, что я не самоубийца. Моя жизнь меня вполне устраивает, и расставаться с нею я не тороплюсь.

— Что ж вполне резонно, — согласилась девушка, — но ведь и я не пророк, могу только заметить, что с тобой и твоим даром наши шансы на удачное выполнение миссии значительно возрастают. А что по поводу первого вопроса, то нас двадцать вместе с тобой, если только ты с нами, конечно?

Я не успел и рта раскрыть, уже всё для себя окончательно решив, так как идти мне было особо некуда, да и денег в кармане не наблюдалось, как в наш диалог встрял Перес.

— Тайя, на какой такой на хрен дар этого паренька ты постоянно намекаешь? — Раздражённо поинтересовался он.

Новая знакомая окинула меня задумчивым взглядом.

— Он волкодлак, Перес. — Весомо произнесла она.

И этим видимо всё было сказано, так как лицо Переса удивлённо вытянулось, и когда он в очередной раз взглянул на меня, я впервые за короткое время нашего знакомства увидел в его взоре, обращённом к моей скромной персоне, уважение.

Глава 20. Я в доле

Трудно отказаться от

высокооплачиваемого, но

рискованного предложения, когда

тебе самому и так уже нечего

терять.

— И что же мы всё-таки будем охранять? — Не выдержав, спросил я, когда мы проехали уже достаточное расстояние и искомый обоз замаячил где-то впереди.

— Тебе это знать совсем не обязательно. Твоя задача состоит лишь в том, чтобы в обозе пострадало как можно меньше людей и по возможности никто не погиб, а также не состоялось особо крупного хищение. — Она лукаво погрозила мне точеным пальчиком. — Усёк?

— Усёк, как не усечь. — Беспечно пожал я плечами.

— Вот и хорошо. А теперь давайте знакомиться со всей нашей честной компанией. — Предложила Тайя.

— Я только «за». — Согласно кивнул я.

— Да, кстати, — она обернулась ко мне, — ты всё ещё не сказал, как тебя самого-то зовут?

Я ухмыльнулся, предвидя её реакцию.

— Светел.

Она удивлённо вскинула бровь вверх.

— Светел?

Травка никогда не давала мне людского имени, по-прежнему зовя Волком или Волчонком, просто она слишком часто говорила мне, что я светел душой и Светелом же должен представляться чужакам. В итоге, когда Лисса спросила, как меня зовут, я незамедлительно ответил Светел. Теперь, то же самое произошло и с Тайяшей. Я вновь назвался Светелом, как бабка того и просила, как бы автоматически. Прежде меня звала так только лисичка и мне было немножко больно и тоскливо слышать это имя из чужих уст, тем более после всего произошедшего и после того как я вынужден был так спешно покинуть свою первую и думаю единственную любовь.

Тайя помолчала мгновение, убеждаясь, что я не шучу, но вид мой всё же, вероятно, показался ей вполне серьёзным, тогда она пожала плечами и задумчиво произнесла.

— Что-то как-то не вяжется с твоими волосами, ровно, как и с цветом шерсти.

— Зато хорошо показывает то, что у меня в душе, — также спокойно парировал я, — по крайней мере, так бы сказала моя бабушка.

— Что ж мудрая женщина. — Понимающе кивнула она, чуть склонив голову набок и внимательно глядя на меня.

— Да, в чём в чём, а в мудрости ей не откажешь. — Согласился я.

— Где она сейчас? — Вдруг спросила Тайя, продолжая всё так же пристально изучать моё лицо.

— Там где и положено быть добропорядочной женщине преклонного возраста, у себя дома. — Пояснил я.

— Ты оставил её одну? — Брови Тайи сошлись на переносице.

— Пришлось. — Нехотя ответил я. Этот разговор мне отнюдь не нравился. Не люблю, когда лезут ко мне в душу, да и не привык я, с кем бы то ни было откровенничать.

— Почему? — Не отставала девушка.

— Непредвиденные стечения обстоятельств.

— Вы долго будете там ещё болтать? — Раздражённо произнёс Перис. Ему, похоже, тоже не нравился этот разговор, только думаю, наверное, всё же несколько по иной причине, чем мне. — Тайя, оставь парня в покое и не пугай его своей дикой напористостью. А ты, Светел, молчи не молчи, но помяни моё слово, раз уж вызвался с нами ехать, отвертеться тебе не удастся и к концу нашей миссии ты так или этак, но выложишь Тайе всё, что ей хотелось бы о тебе знать.

Услышав эти слова, Тайя снова разразилась громким хохотом.

Перис скупо улыбнулся, а затем обиженно махнул рукой, как бы говоря, что на самом деле он не шутил, а изрекал истинную правду, но раз ей проще считать это шуткой, так пусть оно так и будет, и понукнул свою лошадь двинуться к обозу.

Я же посмотрел на них обоих с лёгким недоумением. Затем и сам направил Ворона вслед за Перисом и незамедлительно последовавшей за ним всё ещё весело улыбающейся Тайей. Истинный смысл слов наёмника я осознал только некоторое время спустя.

Мы подъехали ближе.

Передо мной предстал крошечный обоз из пяти телег. На козлах каждой следующей восседал возница. И все они были нагружены ровно настолько, чтобы запряжённые в них лошадки могли развить приличную скорость в случае чего. Под «чего» я, конечно же, подразумеваю всякого рода непредвиденные обстоятельства, а что же ещё. Интересная предусмотрительность, заставляла задуматься о многом, особенно если учесть численное количество действующей охраны. А наёмников, если это конечно были таковые, здесь и в самом деле присутствовало порядочно. По двое на каждую телегу, а то и по трое, потому как возницы казались мне слишком уж подтянутыми и восседали на своих местах с неестественно выпрямленными спинами, скорее военная выправка не присущая рядовым сельским жителям. К тому же выпирающая у каждого из-под плаща рукоять меча совсем не двусмысленно намекала, что кто с мечом на них пойдёт, от меча же и погибнет. Так что этот факт так же оставлял предостаточно места для размышлений. Что же они всё-таки такое перевозят, что требовало стольких мер предосторожности?

При появлении нашей троицы глаза всех присутствующих устремились на нас. И если при взгляде на Периса и Тайю они, вначале схватившиеся за оружие, тут же опускали его и заметно расслаблялись, то на меня продолжали пялиться до неприличия остро, даже, напротив, со всё возрастающей подозрительностью. Кстати, я с чистой совестью отвечал им тем же.

Да, на меня так смотрели, пожалуй, все, за исключением разве что молодой женщины, что восседала рядом с возницей на четвёртой по счёту телеге. На руках она держала маленький попискивающий свёрток. Откуда же бегут эти люди, если им пришлось взять с собой в дорогу, судя по мерам предосторожностей, весьма опасную, даже крошечного младенца?

Эта женщина тепло улыбнулась мне и приветственно кивнула.

Не молодой уже, но по-прежнему крепкий мужчина всё с той же военной выправкой, сидевший с нею рядом, напротив, окинул меня хмурым взглядом.

— Кого это вы там привели? — Спросил он, и голос его был под стать телу и физиономии, покрытой многочисленными шрамами (интересно чтобы я увидел, будь у меня всё его тело на виду?). Громкий такой, чуть с хрипотцой, в общем, командный голос.

— Он отправиться с нами. — Смело ответила Тайя, направляя свою белоснежную лошадку вперёд.

— Так и знал, что ты что-то обязательно выкинешь. — Недовольно поморщившись, произнёс мужчина.

Все, как мне показалось, с некоторым интересом наблюдали за их мелкой перепалкой, которая, по-видимому, была здесь делом привычным.

— А разве я сделала что-то не так? — Притворно удивилась девушка. Глаза её горели лукавством, и я запоздало сообразил, что её вся эта ситуация только забавляет.

— Лучше ответь, зачем он нам, Тайя? — Не унимался седовласый.

— Я уже устала повторять, что с ним наши шансы на успех повышаются.

Перис уже открыл, было, рот, чтобы выложить им всю мою подноготную, но Тайя подняла вверх свою изящную ручку, тем самым заставляя его остановиться на полуслове.

Её друг удивлённо приподнял вверх бровь, но промолчал.

Этот жест, по-видимому, остался для всех незамеченным, разве что только для меня он был вполне очевиден или, быть может, на него просто не обратили внимания.

— Я видела его в деле, и он совсем не плох, уж поверь мне на слово. Разве стоит нам отказываться от славных бойцов? — Тихо произнесла она.

В воздухе повисла неловкая пауза. А я запоздало сообразил, что что-то тут было не так. Это было совсем не то, что мне обещала моя новая знакомая. Мне здесь, по всей видимости, были вовсе не рады. А кто говорил, что чем больше людей, тем лучше?!

— Думаю, он нам не нужен, Тайя, к тому же он слишком хрупок для стоящего воина. — Упрямо покачал головой оппонент девушки.

— Тебе ли не знать что не в хрупкости дело? — Иронично спросила та, чьим протеже я на данный момент являлся.

— Тайя, послушай… — Устало начал, было, мужик.

— Нет, это ты послушай. Я говорю, что я видела его в деле и настаиваю, чтобы он сопровождал нашу компанию и вообще считаю весь наш разговор бессмысленным, так как я уже наняла его, а слов своих я на ветер не бросаю и принципы свои менять не собираюсь. — Сурово произнесла она.

Мужик прямо-таки побагровел от негодования.

— Да как ты посмела без общего сбора принять самоличное решение!

Я уже было вышел вперед, чтобы пойти на попятную, так как становиться камнем преткновения между сплочённым коллективом коим, на мой взгляд, он, безусловно, являлся, я не собирался, но открыть рта и выступить вперёд мне не дали.

— Яков, не надо. Думаю, сделанного Тайяшей уже не воротить, а нам не помешает ещё один человек. Пусть едет с нами. — В разговор вступила женщина, та самая, что восприняла моё появления без лишней подозрительности. — Но если хочешь, то для твоего успокоения можем решить этот вопрос общим голосованием.

Мужичок как-то сразу поостыл. И произнёс хмуро, как мне показалось больше для виду и по большей части, по-моему, для моего виду.

— Кто за то чтобы он ехал с нами?

Руки вверх подняли все, в том числе и он сам, правда, несколько поколебавшись. Такое единогласное решение после столь многочисленных колючих взглядов брошенных на меня, мне показалось более чем удивительным и ещё больше странным мне показалось то обстоятельство, что это решение, по-видимому, исходило из немногословных уст невзрачной молодой женщины, что в потёртом и повидавшем виды платье восседала на четвёртой телеге с единственным в этой компании ребёнком на руках. Что-то во всём этом было странным и удивительным, а для меня так и вовсе непонятным. Вот только что именно?

Но, чтобы там ни было, я присоединился к этой компании и с присущим мне рвением или можно даже сказать остервенением, принялся оберегать вверенный на моё попечение обоз и людей его сопровождавших. Но в этом был весь я, и этим всё было сказано.

С тем бородатым седовласым длинноволосым и воинственным возницей на четвёртой телеге отношения у меня так и не сложились, как не заладились они с самого начала нашего знакомства. Кем бы он ни был для той молодой особы с малышом, мужем, отцом или братом, но он не отходил от неё ни на шаг и неизменно с подозрением посматривал в мою сторону, видя во мне, наверное, в первую очередь врага. И это было вполне объяснимо! Насколько я понял, я вклинился в давно устоявшийся коллектив. Здесь они все были своими, я же среди них был совсем чужой, не знакомый и тем самый вызывающий недвусмысленные опасения. Но видит бог, я не хотел вносить разлад в столь близкие отношения этих людей, хотя было вполне очевидно, что этим двоим, то есть Тайяше и старику, такое было не впервой.

Между тем если выпадал случай, я дрался с ними наравне, стоял на страже, не отлынивая, и выполнял с рвением любую работу, что мне поручали и постепенно, даже бородач и тот стал поглядывать на меня более благосклонно, то что уже говорить про остальных членов нашей небольшой компании. А компания это не многим, не малым состояла из двадцати человек, если брать в расчёт и меня и женщину и младенца, как мне то и было обещано.

Но это я, кажется, несколько забегаю вперёд.

Глава 21. Двадцать сопровождающих

В жизни всегда найдётся тот, кто

тебя полюбит, кто пожалеет, кто

возненавидит, кто извинится, кто

предаст, кто….

Все мы разные, но это не мешает

нам быть друзьями и жить сообща.

А теперь я думаю, пришло время познакомить вас со всей этой честной копании.

Со мной, Тайяшей и Перисом вы уже знакомы, так что не стану заострять внимание на наших скромных персонах.

Следующим в моём списке шёл тот самый бородач. Звали его Яковом. И, несмотря на то, что он всеми силами делал вид, что в обозе не главный, у меня очень скоро создалось впечатление, что это совсем не так, по крайней мере, в данном обозе он занимал место далеко не последнее, хотя и находился возницей в телеге предпоследней.

Женщина, что восседала рядом с ним, была молода, но являлась далеко не красавицей и всё же её внешность настолько располагала к себе, что смотря на нее, я с полной ясностью осознавал, что внешняя красота совсем не имеет значения, главное, что у всех у нас внутри. А внутри у неё была настоящая гармония, в этом я нисколько не сомневался. Она читалась словно открытая книга. Она была совершенством! Не в том смысле, в каком можно было подумать о женщине желанной мужчиной, честно говоря, она вообще не воспринималась мною как женщина. Она была светом, и свет был в ней!

Рыжие кудри свободно струились по её плечам до самой талии. Сверху их покрывал бежевый платок, что был свободно накинут на голову и обёрнут вокруг шеи, при этом ничуть не скрывая её роскошных волос. Её звали Сарой, а маленькую девочку на её руках все называли Розой.

Я начал описание с четвёртой телеги, хотя правильнее, наверное, было бы начать его с первой и всё же мне не терпелось описать вначале именно этих людей. А теперь, пожалуй, вернёмся к самому началу.

Итак, телега первая.

На месте возницы не сидел, а восседал мужчина лет сорока с лёгкой сединой на висках и аккуратной чуть рыжеватой бородкой. Это был Вектор. Он цепко держал в своих крепких мускулистых руках поводья. Взгляд его хмурых свинячьих глазок с самого начала и до самого конца нашего путешествия был направлен целиком и полностью на меня и он, казалось, видел меня насквозь. От этого по моей коже иногда пробегали мурашки, но его это, по-видимому, нисколько не смущало, и он продолжал изучать меня всё также внимательно.

Рядом с ним сидел паренёк лет двадцати, веснушчатый, белобрысый, улыбчивый и, как выяснилось впоследствии, совсем незлобивый. Он весело взглянул на меня и заговорщически подмигнул, тем самым давая понять, что он-то как раз всецело находится на моей стороне. Но несмотря на несколько беззаботный, я бы даже сказал бестолковый вид, великолепный меч у него на поясе, ясно говорил о том, что его владелец хоть и был молод, но не был так уж прост, как могло бы показаться на первый взгляд, иначе ни за что на свете он не получил бы такое замечательное оружие в своё личное пользование. А в том, что это был его личный меч, а не выданный ему на время не было никаких сомнений, так как он смотрелся как бы продолжением его и разделить этих двоих, как будто бы было делом невозможным. Я не знаю, почему у меня возникло это глупое ощущение и никак не могу его объяснить, но так мне отчего-то казалось. Звали того парня Вешничем. Кличкой то было или именем я тоже точно сказать не мог и тогда, не могу сказать этого и теперь. Но мне почему-то кажется, что мало кто из них назвался мне своим настоящим именем.

Рядом с ними на вороном жеребце, немногим уступающем Ворону, ехал Прост, ровесник первого возницы, коренастый, темноволосый, широкоплечий. Он бросил на меня безразличный взгляд и, ковырнув языком щербинку, удобно расположившуюся между двумя передними зубами, вернулся к усиленному созерцанию деревьев вдалеке. Но у меня почему-то создалось такое ощущение, что он не так прост как пытался казаться. Прост был не так прост, как хотел казаться! Звучит довольно-таки комично, и вы можете считать это опять-таки только простым каламбуром, но я имел своё определённое мнение на этот счёт. Честно говоря, у меня было такое чувство сродни тому, что у него на затылке имелась ещё одна пара глаз и теперь они очень внимательно изучают меня, так сказать буравят, пытаясь протаранить насквозь и разглядеть что-то в самых недрах моей многострадальной головушки.

Вторую телегу сопровождали двое одинаковых белобрысых воинов, с одинаковыми хмурыми лицами и даже на одинаковых гнедых лошадях. И только оружие их имело принципиальное различие. Меч и булава или копьё и боевой нож, разница, по-моему, ясна даже человеку не посвящённому. То были братья близнецы Ярик и Светик. Не самые весёлые спутники, но воины, как выяснилось, отменные.

Рядом с ними, держа в руках вожжи, ехал старик на вид настолько древний, что я не переставал удивляться, как он вообще решился на столь странное и долгое путешествие. Хотя странностей здесь и без него хватало. Но не мне было, то судить. Так вот это был Стар, имя, к слову сказать, очень ему подходящее. Или то было и не имя вовсе?

Рядом с третьей телегой на исполинском богатырском коне ехал Живот. Мужик здоровый не только телом (определённое место в этом теле занимал непосредственно его… живот, что вероятно и послужило становлению его имени-клички), но и душой. Весёлый, добродушный, не способный на подлость, ложь или клевету человек.

Телегой управляли два его сына сорванца, пятнадцатилетний долговязый Прыт и семнадцатилетний здоровяк Спот. Парни настолько непохожие друг на друга, как могут различаться только люди совершенно чужие друг другу. Но как ни странно они были братьями и, что ещё страннее, братьями родными и по отцу и по матери. Как выяснилось позднее, Прыт был полной копией своей матушки, женщины долговязой и не в меру сухой, но от этого не становившейся менее добродушной, чем её супруг. К сожалению, чести знать её, я не имел и смог сложить своё мнение о супруге Живота только лишь из рассказов спутников, коими изобиловали наши ночные посиделки у дежурного костра.

О чётвёртой телеге я уже упоминал и трёх следовавших на ней лиц уже представил, но были ведь и ещё два помимо старого вояки, женщины и ребёнка. Два всадника следовали по обе стороны от повозки. Одним из них был русоволосый Сокол, высокий, среднего телосложения он прямо сидел в седле на крупной гнедой кобыле. Второй был полной его противоположностью. Невысокий, темноволосый, смуглый и сухой Ром. Он восседал на низкорослой рыжей лошадке, скорее всего местного разлива. Но отличала его не только внешность и лошадь, но и одежда его была вне всякой конкуренции. Он был одет в длинную подпоясанную веревкой яркую рубаху, притом пара её верхних пуговиц была расстегнута, демонстрируя курчавые волосы на его груди, и такие же красочные шаровары. Вместо меча на его поясе висел небольшой изогнутый нож и свитый змеёй в несколько раз кнут.

Замыкающая телега сопровождалась двумя людьми, не считая возницы. Так вот лошадью управляла молоденькая девчонка, на вид лет шестнадцати. Звали её Элада. Она была вся в веснушках, и от этого казалось, была схожа с ярким солнышком. На неё-то и посмотреть без улыбки нельзя было, настолько она сияла внутренним светом и дарила его частицу любому, кто только желал прикоснуться к этой её благодати. Но, несмотря на столь юный возраст с телегой она управлялась не хуже самого Якова, словно и родилась с поводьями в руках. А может быть, так оно и было, ведь люди говорят, в жизни всякое случается и порой совсем даже невероятные вещи. Бывает даже, как я слышал, дети богов сходят на грешную землю, чтобы встать с людьми бок о бок, помочь в беде или искупить грехи человеческие. Но речь сейчас не о том.

По разные стороны от девчонки ехали её два старших брата, тридцатипятилетний Лестер и двадцативосьмилетний Честер. Оба русоволосые, крепкого сложения, за ними Элада и впрямь могла чувствовать себя, как за каменной стеной. Так вот при появлении моей скромной персоны на сцене действий, они начали бросать на меня недоверчивые взгляды, косясь то на меня, то в сторону сестрицы. А я не имел возможности им тогда объяснить, что свою такую же веснушчатую лисичку не мог променять ни на какую другую, и любая другая женщина в моей жизни могла претендовать только на скромную, возможно не всеми приемлемую роль моей подруги. И прежде чем они это поняли, прошло ещё какое-то время.

В общем, это была удивительная и весьма разношерстная компания, так что я в ней пришёлся весьма кстати. За исключением разве что одного но….

Как я успел заметить, все они в основном представляли собой близких или не совсем близких, но родственников. Например, та же самая Тайя, в конце концов, оказалась дочерью кого бы вы думали? Якова! А Перис приходился кузеном Просту. Но это всё я узнал гораздо позднее, уже по ходу нашего совместного путешествия, а пока….

Итак, Перис устроился на своё месте впереди отряда, а Тайя, напротив, в его хвосте. Наверное, у них был установлен такой порядок ещё задолго до появления в их рядах меня скромного и ничем не выдающегося, в прямом и переносном смысле, оборотня.

Мне моё место никто указывать не стал и я, подумав, пристроился рядом с Тайей, посчитав её в этом путешествии своим первейшим союзником и другом. Такого порядка я придерживался и впредь.

Глава 22. Я не тот за кого себя выдаю

Иногда для того чтобы выжить

в этом мире фальши и лжи,

приходится скрывать своё

истинное лицо, пусть даже они и

не являются отражением твоей

сущности.

Однажды на наш обоз напали. И когда это произошло, нападающих было много, многим больше нас, и все они имели хорошее оружие и броню, да и дрались как настоящие воины. Так что я нисколько не сомневался в том, что то были наёмники. Наёмники отборные, как мы, не сочтите за похвальбу. Но что от нас нужно было наёмникам?

На мой взгляд, ничего ценного из себя наш отряд не представлял и до сих пор нам встречались только лесные разбойники, простое отребье, с кем мы справлялись без особого труда, несмотря даже на их подозрительную и пугающую многочисленность. Что-то мне с трудом верилось что по дорогам, оставленным у нас за спиной, бродила такая прорва бродяг и мало того что на том коротком промежутке пути просто чисто физически не могло попадаться сразу столько разбойничьих шаек. В противном случае они просто перебили бы друг друга, так они ещё и состояли из несметного количества народа. А тут теперь ещё и наёмники. Напрашивался, на мой взгляд, единственно правильный в моём случае вывод, они все преследовали именно нас, потому мы, наверное, и неслись всю дорогу на всех порах, едва успевая перекусить. Но повторюсь, что в нас могло быть такого интересного?

Ну, допустим, во мне интересного было много чего, только вот думаю, заинтересовать это вообще никого не заинтересовало бы, тем более наёмников. Ибо голова моя на самом деле не стоила и ломаного гроша. А раз на мне нельзя было поживиться, значит, наёмники не последовали бы за нами, чтобы взять меня. Вывод, у нас было то, чем они могли поживиться!

Да, целью этих головорезов был определённо не я. А вот что таинственного было в моих спутниках, это, пожалуй, был тот ещё вопросик. Да и таинственности здесь действительно было хоть отбавляй. Что-то они от меня скрывали и, похоже, что-то очень важное. Хотя с другой стороны они совсем и не скрывали, что что-то от меня скрывали, ведь Тайя сразу же дала мне понять, что всё знать мне вовсе не обязательно. Всё по-честному, вроде бы. Так что там на счёт напавших на нас наёмников?

Так вот они наступали на нас сплошной волной. Убегать не имело смысла, так как они уже обступили нас со всех сторон, затягивая брешь в своих несколько скомканных рядах, и мои спутники решили принять бой. Я же сам человек маленький. Как скажут, так и поступлю, тем более что в данном случае я был с ними полностью солидарен.

Телеги свели в одном месте и поставили полукругом. Действия наши проводились наспех, так что обычного круга у нас не вышло.

Элада привычно юркнула под одну из них, за очевидной сноровкой угадывалась многолетняя выучка. Сара же примеру её не последовала, но прислонилась спиной к внутренней стороне баррикады из повозок. Розу она крепко прижимала к своей груди. Все остальные вытащили каждый своё оружие и приготовились к битве, включая подростков Прыта и Спота, разве что только кроме Стара, что как был, так и остался гордо восседать на своём прежнем месте, не сдвинувшись ни на миллиметр, словно непреступная каменная стена. Никто не обращал на него внимания, не предлагая старику укрыться, и все вели себя так, словно так оно и должно было быть.

Я пожал плечами, как говорится, со своим уставом в чужой монастырь не суйся, и потрепал Ворона по шее.

— Что, мой старый верный друг, надерём им задницы? — Спросил его я.

И он полный мужской солидарности заржал мне в ответ.

— Ещё повоюем. — Согласно кивнул ему и я.

Мне некогда было смотреть, сколь искусны были мои соратники в ведении боя, но прежде я уже видел Тайю в действии, не думаю, что другие её спутники были в этом деле хуже её. И всё же мне удалось боковым зрением выделить из массы сражающихся Рома, уж очень он выделялся как от числа моих союзников, так и от нашего общего врага.

Длинный кожаный кнут рассёк плоть противника Рома до самой кости. Надо же, жизнь живу, но такое вижу впервые. Никогда не думал, что этой штуковиной можно такие вещи вытворять.

Ром же легко управлялся со своей плетью, словно она являлась его естественным продолжением, будто он и на свет-то явился с ладонью крепко сжимающей обтянутое кожей кнутовище. Его стремительную смуглую руку в красочном рукаве почти невозможно было отличить от самого кнута, они как бы являлись одним целым. Ром стегал своей плетью врага направо и налево и таким образом располосовал уже большое количество вражеских тел, нанося непоправимый урон всей их организации и внося в оборону нашего обоза свою скромную миссию.

Тут я услышал испуганный голос Сары, и это вывело меня из невольных мыслей о Роме, в то время как тело моё машинально отражало атаки врага и совершало свои собственные выпады.

— Роза, Роза. Яков, они забрали Розу.

Я мгновенно оглянулся.

Сара лежала на земле, по щеке её обильно струилась кровь, а рука была вытянута во вполне определённую сторону, туда же был устремлён и её несчастный взгляд. Я проследил за ним.

Всадник на могучем рыжем жеребце увозил единственного имевшегося в нашем отряде ребёнка, Розу.

Я обвёл внимательным взглядом место сражения вокруг себя. Все вроде бы продолжали биться, но как бы по инерции, при этом у меня сложилось такое ощущение, словно все они как один подались в сторону похищенного младенца и душами своими находились сейчас рядом с ним. Я, конечно, понимаю что дети это цветы жизни и всё такое, но что такого ценного могла представлять собой эта кроха для всех нас? Разве что только для своей матери она имела бесспорную ценность.

Тем временем, мои спутники и, правда, из-за похищения ребёнка уже готовы были наделать кучу ошибок.

Прост весь подался вперёд, отвлёкшись на мгновение, но этого короткого мига его противнику вполне хватило, и он тут же получил удар мечом по плечу. Клинок соскользнул, и удар пришёлся плашмя, оттого-то и не нанёс воину значительного ущерба и всё же вышиб его из седла.

Элада, тем временем с визгом выскочившая из-под своего укрытия, была мгновенно подхвачена и посажена на лошадь кем-то из атакующих, но Честер тут же снёс совершившему столь опрометчивый шаг противнику голову и, перехватив сестру с вражеского седла, снова, правда несколько грубовато, запихнул её под телегу. Но, в конце концов, шла битва, а во время боя как-то не до телячьих нежностей, знаете ли.

Стар на своём привычном месте весь подобрался и даже поднялся, напряжённо выпрямившись во весь рост и устремляя взгляд своих подслеповатых глаз вслед увозимой от обоза девочке.

Живот уже готов было пуститься им вослед, но тут кто-то ударил Прыта по голове и он свалился под ноги беснующимся лошадям и всадникам на них. Отеческие чувства пересилили всё остальное. И Спот, и Живот одновременно устремились к брату и сыну, надеясь вытащить его ещё до того, как лошади сделают из парнишки кровавое месиво и, как я узнал позднее, они в этом весьма преуспели, несмотря на множество телесных повреждений Прыт остался жить. А что бы было, если бы Живот и Спот поступили по-другому, неизвестно.

Яков, похоже, разрывался между желанием броситься за девочкой и подскочить к полулежащей на земле Саре.

А белобрысый Вешнич времени зря не терял, он вспрыгнул на одного из оставшихся без седока коней и, пришпорив животное, помчался в погоню за всадником, увозившим Розу.

Сокол попробовал последовать его примеру и тут же получил ниспосланную неизвестно откуда, по крайней мере, лично сам я этого не усмотрел, стрелу в спину. Он безвольно упал на шею своей боевой гнедой подруге, что никем более не управляемая развернулась и отвезла его чуть в сторону, где и осталась стоять, словно ожидая, чтобы кто-нибудь пришёл и отвёл её туда, куда следовало бы.

Вектор, прихрамывая, отбивался от врага, всё больше поддаваясь его давлению и отступая всё ближе к телегам.

На Периса насели сразу несколько противников.

Лошадь Лестера пала и теперь он с трудом выкарабкивался из-под неё, стараясь при этом ещё и не подставлять врагу спину или любую другую часть своего тела.

Ром продолжал орудовать кнутом, а несколько его метательных ножей, до нужды так незаметно спрятанных в складках одежды, уже торчало из глазниц и глоток врага. После боя он, конечно же, все их до единого соберёт, протрёт, почистит и смажет, чтобы они вновь стали как новенькие, поражая своим блеском, чистотой и остротой. Такое случалось уже не единожды, и этот раз тоже не собирался становиться исключением.

Я бегло оценил ситуацию, все эти мои наблюдения не заняли и нескольких секунд. Я понял, что кроме меня никто больше не в силах помочь малышке. Человек, увозивший её, отъехал уже на довольно-таки порядочное расстояние, и догнать его в данной ситуации кому бы то ни было из нашего обоза, представлялось делом совершенно невозможным, даже устремившемуся ему вослед Вешничу. И тогда я решился.

Ребята должны были справиться здесь и без меня, по крайней мере, они были просто обязаны, в том и заключалась их роль. Я же в данный момент должен был помочь ребёнку.

Я отыскал глазами Тайю, наши взгляды встретились и пересеклись. Она слабо кивнула, и губы её шепнули мне.

— Верни её.

Слов её не уловил даже мой обострённый слух, возможно, вслух они так и не прозвучали, но движение её губ и моё внутренне чутьё не могли меня обмануть, тем более эта просьба-приказ, ни шла, ни в какой разрез с решением моим собственным.

— Ворон, продолжишь без меня. — Выкрикнул я, не то вопрошая, не то утверждая.

Мой чёрный жеребец согласно всхрапнул.

И тогда я рванул на груди рубашку, перед тем отшвырнув в сторону собственный меч, не замедлив при этом отметить, куда именно он упал.

Тем временем, когда Ворон продолжал рвать своими длинными и острыми зубами, столь не присущими каждой уважающей себя порядочной лошади, коей мой жеребец отродясь не был, очередного нашего общего врага, я уже слетал с его спины, на ходу обращаясь в зверя.

Притом в стороны прыснули не только чужие, но и свои, это касалось и людей и животных, кроме разве что Тайяши, Переса и непременно моего Чёрного Ворона. Но если Тайяша была совершенно спокойна и даже несколько злорадно усмехалась, нисколько не завидуя моему врагу, ей, ведь уже приходилось однажды видеть меня в таком состоянии, к тому же в моём теперешнем обороте, отчасти была повинна и она сама. То во взгляде Периса застыл неподдельный ужас, хотя даже он, нужно отдать парню должное, не заставил моего нынешнего соратника рвануться в сторону. Он ведь и раньше немало слышал об оборотнях, и даже знал что я один из них, но то была всего лишь теория, а ни для кого не секрет что практика слишком часто отличается от того что мы просто слышим или даже читаем на бумаге.

В общем чтобы там не слышал раньше Перис, но такое, похоже, собственными глазами он видел впервые, и это явственно читалось на его одновременно испуганном и удивлённом лице. Судя по реакции всех остальных, большинству из них, если не всем, такое видеть ранее, тоже не приходилось. Но это было мне только на руку.

Тем временем я уже полностью оказался на земле, остатки изорванной одежды от меня не отставали, приземлившись сразу же за мной, а кое-какие из них, прочно зацепившись за шерсть, даже продолжали клочьями висеть на моём теперь уже волчьем теле. Но это не могло послужить для меня задерживающим фактором, и я уже стремглав нёсся вслед за человеком, похитившим нашу кроху….

Я догнал его быстро, перед этим мельком проскочив мимо торопившегося Вешнича. Простая лошадь, как бы ни была она хороша, не могла состязаться в скорости ни со мной, ни с Вороном, ни с кем-нибудь другим нам подобным, то есть существами чем-то разительно отличающимся от всех остальных. Всего лишь один единственный прыжок позволил мне одновременно выбить растерявшегося похитителя из седла и в тоже время поймать выпавшую из его всплеснувших рук девочку на лету.

Я резко затормозил, и, крутанувшись на месте, так же резко помчался в обратную сторону, как можно аккуратнее удерживая ребёнка за одежонку.

К тому времени как я вернулся, уже на обратном пути обогнав веснушчатого паренька, возле телег остались только одни наши. Как выяснилось чуть позднее, связываться с оборотнем без предупреждения никто не решился, так что враг развернул свои ряды прочь, стоило мне только продемонстрировать всем своё истинное лицо. Хотя кто знает, какое из них двоих является моим истинным?! Радовало же то обстоятельство, что моё положение оказывается ещё и преимущества имеет!

Так что встречали меня только свои, да и то несколько настороженно, так до конца и не опуская оружия. Несколько человек вышли ко мне навстречу и когда я приблизился, то оказалось, что я вошёл в некий людской коридор, который замкнулся позади меня, стоило мне только сделать несколько шагов.

Я скептически покачал головой. Как смешны, глупы и наивны люди! Словно что-то могло мне помешать вырваться отсюда, перегрызть им всем глотки и спокойно удалиться не получив и царапины, а если даже и получив, то заживив их тут же по пути, одним спокойным перевоплощением туда и обратно.

Меня всегда сдерживало в бою только одно единственное обстоятельство, то, что мне ещё надо было убеждаться, что я не оставляю за собой немощных, но живых. Так как если жизнь в них хоть ещё чуть-чуть теплится, то они очухаются и очухаются обязательно, а если они очухаются, то станут такими же, как я, вернее почти такими же, и что самое страшное они станут такими же и по силе. А кому станет лучше, если в мире ещё прибавится оборотней и не тех истинных коим ещё присуща честь, а обращённых, что совмещают в себе людскую злобу, коварство, склонность к предательству и в то же время мощь и силу истинных. Кому-кому, а мне уж это было совсем ни к чему.

Итак, я быстро миновал сомкнувшийся вокруг меня ряд моих же соратников, и протянул ребёнка его матери.

Та приняла у меня девочку без боязни, с улыбкой на устах и слезами радости на глазах.

— Спасибо. — Тихо прошептала она, и ласковая женская ладонь нежно прошлась по моему широкому лбу.

Я угрюмо кивнул и огляделся.

Люди взирали на меня как на незнакомца, словно это и не я вовсе делил с ними кров и пищу все эти несколько месяцев. Они смотрели на меня словно в тягостном ожидании чего-то. Спешившийся Вешнич, что пропустил в своей спешке самое интересное, то есть моё неожиданное перевоплощение, удивлённо взирал то на меня, то на Якова, то на Розу, что, молча, лежала на руках Сары и, кажется, даже спала. События, так встревожившие взрослых людей, вроде бы даже никак не коснулись её детского восприятия, не помешали её детскому сну. И вот теперь встревоженная Элада (интересно, чем именно она сейчас была встревожена, элементарным страхом перед оборотнем или заботой о моей участи, мы ведь с ней вроде бы всегда совсем неплохо ладили?) принялась что-то усиленно нашёптывать на ухо Вешничу, видимо объясняя ему, кем именно я являюсь на самом деле. И по мере того как он это осознавал его веснушчатое лицо начинало постепенно удивлённо вытягиваться.

Я не стал задерживать на нём свой взгляд и продолжал переводить его с лица на лицо своих вроде бы друзей или, по крайней мере, знакомых, не ведая, что ожидать от них в следующий момент, ведь вместе с моим изменившимся внешним видом изменилось и их отношение ко мне.

Но тут я увидел Тайю и невольно расплылся в улыбке, хотя в этой моей ипостаси она всегда удавалась не очень-то, и всё же, я старался, как мог.

Девушка уже спешила ко мне со сменой одеждой для меня же.

— На, Светел, оденься, неча демонстрировать тут свой голый зад, среди нас ведь и барышни отыщутся, — криво усмехнулась она, протягивая мне мой мешок с вещами, затем добавила, — если хорошенько поискать, конечно.

Она лукаво мне подмигнула.

Никогда не думал о том, как приятно видеть хоть кого-то, кто вот так благоприятно относится к тебе даже в сложившейся ситуации и, несмотря на то, что все остальные кажется, думает несколько отлично от него.

Я аккуратно принял у неё ремешок мешка на шею, спешу заметить, что сделал я это с небывалой благодарностью, и скрылся в кустах. Мои товарищи пропустили меня, не смея сдерживать или остановить. А уже оттуда я имел честь слышать разговор, начавшийся без моего непосредственного участия, а закончившийся уже при мне.

— Кого вы нам привели, Тайя? — Прогромыхал негодующий Яков, совсем не заботясь о том, слышу ли его я. — Перис, она-то дура дурой, но у тебя-то хоть есть голова на плечах? Вы что оба с ума сошли? Это же оборотень!

Перис смущённо пожал плечами и развёл руками, виновато покосившись на подругу.

— Тем лучше для нас. — Беспечно произнесла Тайя, с улыбкой отмахиваясь от слов отца.

— Что тут хорошего?! — Не сдавался старый вояка, покрываясь от злости красными пятнами, не в силах сдержать разрастающийся в его душе гнев.

— Вы сами видели, на что он способен. — Не желала сдавать свои позиции и моя покровительница. — С ним наши шансы на успех значительно повышаются. И ты сам должен это признать, отец.

Именно после этой фразы я впервые и узнал, кем именно приходятся друг другу Яков и Тайя, ранее для меня это было секретом и, как выяснилось значительно позже, не только это.

К этому времени я, уже поправляя на ходу одежду, вынырнул из кустов. Жизнь, полная перевоплощений, давно научила меня одеваться за считанные секунды. Если очень понадобится, научиться можно и не только этому. А вот новый комплект одежды взамен испорченному приобрести всё же придётся. Жаль, конечно, что я его испоганил, совсем ведь новая одежда была, но теперь уж ничего не поделаешь. Процесс трансформации настолько коверкает всё тело обращающегося, что к моменту приобретения им окончательной формы, вещи одетые на трансформирующегося не могут остаться целыми, даже если конечный результат получается намного меньше начального. Хотя мне и раньше-то было особо не до раздумий и переодеваний, а теперь так и вовсе не по тому поводу следовало слёзы лить.

Яков бросился на меня хмурый взгляд и вернулся к нападкам на Тайю, яростно защищающую своего протеже.

— Да, до тех пор, пока он не решит всех нас предать, перегрызть нам ночью глотки или просто перейти в стан врага. — Не унимался воин.

Это явно был спор, а к спорам между отцом и дочерью все давно уже привыкли и привыкли настолько, что даже сейчас, когда обсуждение определённой персоны перешло в семейную склоку интерес всех присутствующих ко мне сразу же несколько поугас.

И всё же я недовольно осклабился, когда услышал последние слова Якова, забыв даже, что нахожусь сейчас в своей человеческой ипостаси. Но это мне было простительно, так как предавать, кого бы то ни было и уж тем более своего нанимателя у меня и в мыслях не было, а значит, те слова, прозвучавшие в мою сторону, я воспринял как личное оскорбление.

Речи же произнесённые Тайей вновь вернули мне, уже было потерянное самообладание.

— Во-первых, для того, чтобы перегрызть нам всем глотки ему совсем не обязательно дожидаться ночи… — Похоже, Тайя тоже уступать не собиралась.

Я невольно улыбнулся, столь точно подмеченному факту.

— А во-вторых, ты, верно, забыл одно обстоятельство или просто не имел раньше с оборотнями особых дел, а я имела. Он истинный волкодлак, а истинные волкодлаки раз подписавшись на какое-то предприятие, никого и никогда не предают и всегда идут до конца. — Тихо, но твёрдо произнесла Тайя.

— О-о-о, так это, конечно же, меняет всё дело. — Наигранно смиренно произнёс Яков и тут же взревел как разъярённый бык, своим резким выпадом напугав своих же собратьев по рабочему цеху. А вот вашего покорного слугу сей рёв не очень-то и вдохновил, я имею в виду на испуг. — Разве что он будет одним из первых, кто нарушит этот свой дурацкий кодекс чести.

— Кодекс чести никогда не может быть дурацким, отец, и ты знаешь это не хуже меня. — Устало произнесла девушка. — И вообще, если бы он жалел нам зла, он бы не вернул Розу и не проливал бы кровь за нашу миссию. Разве не так? К тому же ты, верно, забыл, что он к нам в компанию не напрашивался, я его пригласила сюда сама.

Яков уже было набрал в грудь побольше воздуха, чтобы продолжить свою гневную речь, должную меня полностью обличить, но спустить его ему пришлось без единого звука.

— Не надо, Яков. — Решилась наконец-то вмешаться, в сей весьма занимательный диалог-спор Сара. Она ласково положила руку ему на плечо. — Перед богом мы все равны. Главное ведь то, что у нас в душе. Перед нею отходит в сторону любая земная оболочка. Что может быть важнее внутреннего содержания? Ты знаешь, Яков, это ведь только встречают по одёжке, а провожают-то, как известно, по уму, так что ты не смотри, что он оборотень, а лучше загляни к нему в душу. Думаю, там ты найдёшь ответы на все свои вопросы и отступишь, поняв, что опасения твои напрасны. А теперь не будем забывать об окружающей нас опасности и сгущающихся сумерках и в данном случае я имею в виду вовсе не приближающуюся ночь. Приступим к исполнению задуманного.

Мужчина, молча, кивнул, и нехотя отступил.

Все остальные, после этих слов заметно расслабившись, принялись заниматься каждый своим делом, зализывать свои собственные раны, перевязывать ранения тех, кто по тем или иным причинам не мог сделать этого самостоятельно, устранять повреждения, появившиеся после боя и готовиться к продолжению пути.

Женщина же тем временем ободряюще улыбнулась мне (и мне самому не оставалось ничего другого, как только несколько глупо ответить ей тем же) и вернулась к ребёнку. А я только лишний раз для себя отметил, что оказывается, она пользуется здесь весьма весомым авторитетом, а мне-то она раньше казалась обычной приживалой, севшей на хвост хорошо охраняемому обозу, да ещё вместе с крошечной обузой нескольких месяцев отроду на руках. А оно вона всё как обернулось! Да, что-то тут явно было не так! И в том не было никаких сомнений, по крайней мере, у меня.

Я вновь вернулся к повторению пройденного. А что они, собственного говоря, хотели? Да, я не тот за кого себя выдавал. Хотя лично я никого и никогда не обманывал. Я просто молчал о своей второй ипостаси, не спеша поделиться своей маленькой тайной с окружающими меня людьми, то есть делал то, что мне и посоветовала ранее сделать Тайя. Но раз уж не вышло, и волею судьбы тайна вырвалась наружу, то тогда что уж поделаешь, значит, так тому и быть. Лично мне себя винить было не в чем. В конечном счете, я делал тоже, что делали и они. Они ведь тоже, похоже, не очень-то спешили поделиться со мной своими секретами. И я их за это не осуждал. Стоило ли им судить меня за то, что я родился таким, каким родился и что не признался им в том при первом знакомстве?

В общем, как бы то ни было, я тоже, под хмурым взглядом Якова, отошёл в сторону, чтобы поднять свой меч, затем направился к беспокойно похрапывающему Ворону, чтобы привести его в порядок и почистить сбрую, что несколько изменила свой внешний вид во время боя, её требовалось очистить от крови и грязи.

— Светел! — Окликнула меня Тайя.

Я обернулся.

— Я рада, что ты с нами. — Искренне произнесла девушка, улыбаясь.

Я, молча, кивнул и пошёл своей дорогой, по своим якобы неотложным делам, а на самом деле только что на ходу в спешке вымышленным.

Глава 23. Исчезновение самого главного

Когда в беде тот, кого ты

любишь, то даже недруг, что

может помочь, видится другом.

— Ты не обижайся на Якова. — Произнёс подошедший ко мне Вешнич.

Я безразлично пожал плечами, поскольку отношение к моей персоне Якова меня меньше всего волновало, так уж вышло, что меня скорее удивляло отношение тех, кто относился ко мне положительно, не выказывая страха, злобы или ненависти.

— Он вообще не склонен доверять незнакомцам. — Продолжал тем временем Вешнич. — Жизнь научила, знаешь ли.

Он помолчал.

— А тут всё же оборотень, думаю, понять его в чём-то можно. — Пробормотал он чуть позже задумчиво.

— А тебя самого моя вторая сущность не пугает? — Поинтересовался я.

— А чего её пугаться-то? Тебя ж, верно, не очень-то пугает, что я рыжий? — Он и сам засмеялся своей неуклюжей шутке. — Чего ж я должен твоей черноты-то бояться? А, Светел? Светел-то, он Светел и есть? Али нет?

Он улыбался, но глаза его при том оставались очень и очень серьёзными, словно он и сам не слишком-то верил в то, что говорил или просто боялся, что лично я как раз таки думаю несколько иначе.

Только для того чтобы успокоить его, я кивнул, хотя при этом и несколько неопределённо пожал плечами.

Он улыбнулся на этот раз искренне, с облегчением.

Мы помолчали.

— А что мы вообще сопровождаем? — Вдруг неожиданно для себя самого спросил я.

Вешнич взглянул на меня чуть исподлобья, его улыбка несколько померкла.

— Тебе не сказали? — Тяжело вздохнул он и продолжил. — Оно и не мудрено. Прости, приятель, лично мне ты глубоко симпатичен, но я не вправе разглашать тебе то, что не посчитали нужным поведать более старшие из нас и умудрённые опытом. Но как я и говорил, я отношусь к тебе более чем положительно и полностью согласен в данном случае с Тайей, хотя такое случается не всегда, думаю, ты поможешь нам достигнуть нашей конечной цели.

— А тебе не кажется, что если бы я знал, что именно охраняю, то делал бы это с гораздо большим усердием? — Осторожно спросил я.

Его глаза сверкнули лукавством.

— На мой взгляд, ты и так совсем неплохо справляешься, я бы даже сказал очень хорошо. Так уж не обессудь, приятель. Прости. — Он виновато пожал плечами, дружески хлопнул меня по плечу и удалился.

Его намёк на спасение маленькой Розы был вполне очевиден. Всё здесь как будто вертелось вокруг этой крошечной девочки. Но для кого и чем именно она могла представлять хоть какой-то интерес? Вот, пожалуй, в чём был главный вопрос!

Я задумчиво почесал макушку. И куда я только попал? И что за люди меня окружают? Сплошные тайны!

Я по-прежнему старался держаться в стороне, хотя раньше думал, что, изголодавшись по человеческому обществу, буду сам тянуться к людям, но этого отчего-то не произошло. Оказалось, что я их наоборот подсознательно избегаю, продолжая по большей части держаться в одиночестве. Хотя можно ли было назвать это одиночеством, ведь со мною рядом всегда был Ворон? Но не о том сейчас речь.

К следующему нападению на нас, враг подготовился куда более тщательно, чем к предыдущему. Люди, все как один, не только нацепили на себя кресты (к тому же не серебро, а дерево. Смешно!), но и фляги, по-видимому, со святой водой прихватили (тоже мне страху напустили, я бы с большим удовольствием её из них испил), но и не забыли взять с собой топоры (научились бы вначале управляться с ними), судя по их количеству и благоговейному отношению к ним, змеиные. Один топор один человек завидное единство в соотношении. И как только умудрялись сочетать языческие верования с христианскими догмами?!

Но эти их нововведения в технику борьбы с нами, в общем, и в частности со мной лично не помешали мне и моему коню разорвать пару, тройку, другую, если смотреть по их внешнему виду, истинно христианских глоток.

Впрочем, деяния, совершаемые ими, по моему личному убеждению были слишком далеки от деяний угодных Богу, в которого я и сам верил истово и всей душой. Так можно ли было называть их истинно верующими людьми? И заслужили ли они право на самом деле зваться христианами?

Не думаю, что Богу было угодно умерщвлять путём сожжения, повешения, обезглавливания, четвертования и так далее и тому подобное, людей, пусть то оборотни, ведьмы или так называемые язычники, если на самом деле люди эти не делали никому зла, живя и творя, лишь только во благо человечества. Хватало ведь и обратных, полностью противоположных им личностей, что часто посещали храмы и на виду верили и поклонялись Богу, а на самом деле только использовали веру в него для своих собственных низменных целей, а деяния и помыслы их при этом были полны неправедного греха. Так кто из этих людей был прав, а кто виноват?! Не мне судить о том, но свой вердикт я вынес уже давно, хотя у меня-то и выбора особого никогда не было, ибо я с самого рождения и даже раньше принадлежу к той нише существ, что одним только своим единственным явлением на свет божий, уже подписывают себе самим смертный приговор, подлежал немедленному и безжалостному уничтожению. А ведь это не правильно! Как там прежде сказала Сара?

«Это ведь только встречают по одёжке, а провожают-то, как известно, по уму, так что ты не смотри, что он оборотень, а лучше загляни к нему в душу».

И моё личное мнение как раз таки и состоит в том, что в этом она целиком и полностью права. Людей нужно ценить не по внешнему виду и не по праву рождения, а по их внутреннему содержанию. Только насколько бы правильно это не было, мало кто придерживается этой истины, судя людей, прежде всего, по их положению в обществе, по присущим им материальным благам, забывая порою о самом главном, о вечной и бессмертной душе.

Но это я уже несколько ушёл от темы своего повествования, а бой-то ведь между тем шёл не на жизнь, а на смерть. Довольно тривиальная фраза, но никакой другой происходящего не объяснишь, не оставляя места для размышлений в которые я и так уже ушёл с головой.

На этот раз мы даже не заметили, когда и каким образом Сара и Роза пропали. Просто когда противник отступил, их не досчитались. Они исчезли, не оставив следов. А к тому времени я уже имел возможность убедиться, что они были не просто вынужденные попутчики, а именно те, кого все присутствующие охраняли как зеницу ока.

Яков рвал и метал. Все остальные побросали телеги и тщетно носились по округе, пытаясь найти хоть какие-то следы жертв похищения. Но все их попытки остались без результата. Здесь ведь велась битва, так что следов было предостаточно, а следы отступающих к тому же и расплывались в разные стороны. Поди, угадай теперь, какие именно принадлежали похитителю. Бегство врага больше не доставляло той радости, что прежде.

Я хоть и заметил давно, что Сара и Роза имели очень большое значение для всей группы, но всё же думал, что не настолько, чтобы забыть обо всём на свете кроме них. Но всей командой, похоже, овладело настоящее отчаяние от невозможности понять, что именно произошло и как спасти спутниц.

— Светел, сделай же что-нибудь, ведь ты волкодлак. — В отчаянии попросил Яков, чем ещё больше привёл меня в замешательство. Неужели всё настолько ужасно и потеря матери с дочерью настолько велика для всех, что даже Яков позабыл свою прежнюю неприязнь. Мне отчего-то и самому стало страшно, так что аж мурашки невольно пробежались по всему телу, (хотя должен заметить пугаюсь я очень редко) словно я стал свидетелем чего-то на самом деле ужасающего.

Я несколько мгновений, не отрываясь, смотрел прямо в глаза своего просителя, затем развернулся и, молча, скрылся за стеной из деревьев, а оттуда я уже вышел чёрным волком, с неизменным мешком на шее. Я с вызовом осмотрел всех присутствующих, коли им есть, что сказать по поводу этой моей ипостаси, пусть выскажутся сейчас. Я ведь только во второй раз показался им в этом облике на глаза.

Но все молчали, сурово, но с некоторой надеждой, смотря на меня. И лишь только Тайя сделала шаг в мою сторону, чуть приоткрыв рот, словно собираясь что-то сказать. Я сразу же догадался, что именно она хочет мне предложить и тут же отрицательно мотнул головой. Я со всем справлюсь сам.

Она замерла на месте, так и не произнеся того, что собиралась.

Я же повернулся и стал обегать место нашей вынужденной остановки по спирали, пытаясь почувствовать нужный мне запах, выделяя его среди множества других. И вот я его нашёл и с места рванул в ту сторону, куда их увезли. Позади себя я слышал тяжёлый перестук Вороновых копыт. Я знал, что мой друг не отпустит меня одного, поэтому нисколько не удивился и даже не повернулся на этот звук проверить, так ли всё обстояло на самом деле. Всё моё внимание сейчас было сосредоточено совсем на другом.

Я подобрался к развалинам затемно, не видя Ворона, но зная, что он неотступно следует где-то за мной.

Глава 24. Развалины

Кто просит о помощи, да

обретёт её.

Я тихонько пробрался в развалины замка, незамеченным миновал охрану возле обвалившегося свода и как можно осторожнее, близко настолько, насколько позволяли мои скромные возможности, приблизился к ярко пылающему костру, прислушался и осмотрелся.

Почти все развалины находились в тени, за исключением разве что того крошечного клочка, что освещался светом разожжённого костра, но разве это могло помешать истинному оборотню в его желание увидеть то, что простому человеку было разглядеть не под силу.

И тут и там валялись камни, совсем крошечные булыжники и огромные валуны. Обрушившиеся не до конца стены слепыми глазницами взирали на незваного гостя, каменными изваяниями стоя в темноте. Кое-где сквозь трещины, проломы в стенах и просто между осыпавшимися каменными глыбами проглядывала редкая растительность, как трава, так и одинокие молоденькие поросли кустарника, а кое-где даже и стволы гибких молодых деревец, что теперь едва виднелись всё в том же мраке.

Возле костра сидело человек двадцать, ещё с полдюжины скрытыми стояли по всему периметру развалин на своих постах, в их обязанности входило ни на шаг не подпустить врага к самому лагерю, что они и проделали весьма охотно, только донельзя наоборот. По крайней мере, лично меня никто не заметил и уж тем более не остановил. И я вполне безнаказанно уже был тут, в самом центре их ночной стоянки, вдыхая ароматные запахи, исходившие от аппетитного ужина, что покрывался теперь золотистой корочкой, жарясь на костре, подслушивая их разговоры, высматривая изъяны в их защите, присматриваясь к каждому из моих будущих противников в отдельности и к ним ко всем вместе взятым. Одному мне с ними со всеми справиться будет, конечно, не просто, но и не настолько сложно как бы могло показаться на первый взгляд. Главное это было не причинить вреда Саре и её ребёнку самому и не позволить это сделать похитителям, но для этого мне нужно было для начала их обнаружить. Найти их, обезопасить и только потом уже разбираться с ордой похитивших их негодяев.

Да только вот незадача, я по-прежнему нигде не видел их, как не старался. Я высматривал и высматривал Сару с дочкой, но пока всё ещё никак не мог их разглядеть, хотя запах их и витал здесь повсюду, смешиваясь с запахами остальных людей, находившихся здесь уже какое-то время.

Но тут произошло кое-что, что несколько изменило мои дальнейшие планы….

Чуть в стороне вдруг осыпались камни, что лежали тут во множестве везде и повсюду, словно кто-то весьма неудачно выбрал себе дорогу для спуска по хоть и частично развалившимся, но всё ещё дышавшим былой мощью стенам, следом за этим раздался глухой стук удара. А уже за звуком падения раздались и звуки борьбы, сменившиеся яростными проклятьями, произносимыми голосом отлично мне знакомым.

— Вот дура девка, навязалась на мою голову. — Зло прошептал я ещё до того, как на глаза мне собственно показалась и сама обладательница этого несколько хрипловатого для столь юной и симпатичной особы голоса.

Тайя!

Ни для кого не было секретом то обстоятельство, что Ворон очень подружился с кобылой Тайи, у них даже кажется, намечалась любовь, в том смысле, в каком она вообще могла существовать между двумя лошадьми, пусть даже одна из них была и не совсем лошадью. В общем, я пустил следование за мной Ворона на самотёк, а тем временем, как теперь выясняется, Тайя на своей кобыле следовала позади Ворона на недостаточном для явного обнаружения расстоянии. И он этому, как выяснилось опять-таки только теперь, отнюдь не противился. Хотя именно я как раз таки ожидал от него обратного. Предатель!

Но тут, конечно, было бы не честно его в чём-то обвинять, так как в итоге это не совсем своевременное вмешательство внесло свою скромную лепту в спасение Сары и Розы. Но всё равно было несколько обидно, так как я этого от него совсем не ожидал.

Сам же я ничего не заметил, так как, имея поддержку друга за спиной, целиком и полностью сосредоточился на поиске и поддержании запаха искомого объекта.

А тут, оказывается, стоило мне только приблизиться к развалинам, то есть стало вполне очевидно, куда именно я направляюсь, Тайя несколько отстала, уводя лошадь в сторону. Она не хотела, чтобы я видел её, оставив явно не обрадовавший бы меня сюрприз на потом. А я как последний дурак, увлечённый поисками пропавших спутниц, даже и не подумал обнаружить увязавшийся за мной хвост.

И вот теперь её грубо выволокли из темноты, протащили через весь двор и подволокли к самому костру, видимо, чтобы получше рассмотреть самим, а заодно и продемонстрировать неудавшуюся шпионку товарищам. Она особо и не сопротивлялась, знала, поганка, что я её в беде не оставлю и спокойненько так предоставила мне себя саму спасать, как будто бы мне Сары с Розой было мало. По-моему личному мнению, так совсем уж предостаточно, даже с головой.

— А ничего цыпочка, — гоготнул кто-то из присутствующих.

— Эта цыпочка только что чуть не выбила мне глаз. — Поморщившись, пожаловался тип, подошедший вслед за ведущими Тайю. Он несколько отстал и не без причины, лицо его теперь и впредь украшала резаная рана, что чуть миновала левый глаз и в будущем намеревалась превратиться в весьма специфический шрам. Но его же соратники, жалобы те оставили без внимания и он, обиженно насупившись, снял с пояса флягу, судя по запаху с весьма определённым напитком, и принялся промывать заработанное чуть ранее повреждение, а заодно и изредка прикладываться к горлышку, не забывая при этом и прислушиваться к общей беседе.

— Она была одна? — Сипло спросил широкоплечий коренастый мужик преклонного возраста, поднимаясь и отходя от костра, при этом подозрительно оглядываясь по сторонам. По-видимому, то был их главарь.

— Одна, — согласно загалдели приведшие Тайю, — мы всё осмотрели, поблизости больше никого.

— Но я всё же на всякий случай послал двоих ребят разведать обстановку и осмотреть окрестности. — Вставил тот, что, по всей видимости, занимал главенствующее положение среди выставленной на эту ночь охраны.

— Отлично, молодец. Так и откуда же ты взялась, моя прелесть? — Главарь с издевательской усмешкой повернулся к моей подруге.

Тайя молчала, гордо вскинув темноволосую голову.

— Постойте, так ведь это же одна из них. — Рыжий бородач ткнул в сторону Тайи грязным пальцем с криво обгрызенным ногтём. — Одна из тех олухов, которых мы повсюду преследуем.

— Волкодлак!? Значит, здесь может быть волкодлак. — Испуганно вскрикнул вдруг паренёк лет восемнадцати, что до сих пор молча, сидел рядом с рыжим. Он резко поднялся на ноги, несколько дёргано отскочил в сторону и выхватил из-за пояса нож, настороженно вглядываясь в темноту, что поглощала свет за пределами отблесков костра.

Остальные, поддавшись его панике, тоже насторожились и похватались за оружие.

— Да брось ты! — Раздражённо откликнулся вожак. — Волкодлаки тупые животные твари. Они совершенно безмозглые и раз поблизости никого больше нет, а он до сих пор не напал, это может значить только одно, его нет поблизости.

Тайя криво усмехнулась, изредка посматривая по сторонам из-под приспущенных ресниц, видимо высматривая меня. Во мне же проснулся и неистово заклокотал где-то в потаённых глубинах моей души праведный гнев. Не каждый же день вас называют тупой и совершенно безмозглой тварью, к тому же животной. Ну, по крайней мере, не знаю как вас, а меня не каждый, это уж точно, да и честно говоря, вообще впервые.

— А я, ребята, если честно, вообще не верю в эти детские сказочки про какого-то мифического волкодлака. Откуда ему с ними взяться, они же там все сплошь и рядом святоши, люди глубоко верующие, как я понимаю. Любовь к ближнему и всё такое. — Скептически заявил один из тех, кого слова парнишки не очень-то и смутили. — В общем брехня одна! — Уверенно закончил он.

— А вот и нет, я сам был среди наших людей тогда, когда он впервые явил нам свой ужасающий лик. — Заявил другой, из той компании, что появления оборотня как раз таки наоборот очень даже страшилась.

Все невольно поёжились при его словах и слегка придвинулись к сказителю, как бы желая услышать продолжение истории и в тоже время отдаляясь от окружавшей их темноты и собираясь в кучку в круге скупого света, щедро подаренного костром.

— Я один из выживших. — Между тем продолжал он. — Зверь же тот был ужасен и огромен, наверное, с рослого быка. Глаза его горели дьявольским огнём. Со здоровенных клыков струилась бешеная пена и кровь. Он бросался и на своих, и на чужих, и безжалостно рвал их на части. Он был настоящим исчадием ада, он….

Я был поражен столь лживым описанием, но с другой стороны и был горд собой за то, что настолько сумел напугать своего врага.

— Прекратить эти россказни, немедленно! — Приказал главарь, по-видимому, опасаясь непредвиденного подрыва боевого духа своих бойцов. — Лучше займёмся девчонкой.

Это как бы послужило людям напоминанием о том, с чего, собственно говоря, сей разговор и вовсе начался.

И один тут же послушно подтолкнул пленницу вперёд. Тайю подхватили множеством рук, подтащили к костру и довольно грубо толкнули на колени.

— Где чаша? — Без обиняков и предисловий грубо и одновременно просто спросил её главарь.

— Не понимаю о чём вы. — Хрипло прервала своё затянувшееся молчание девушка.

— Мы можем договориться. — Последовало незамедлительно предложение.

Ей явно не поверили.

— Я же вижу, что ты наёмница, а с вашим братом всегда можно договориться, на выгодных для обеих сторон условиях, разумеется. Не думаю, что эти святоши могли предложить тебе столько, сколько не смогу предложить тебе я.

— Ты очень ошибаешься, если думаешь, что в данном случае я работаю ради материальных благ. — Криво усмехнулась Тайя. — Так что можешь засунуть свои предложения себе, сам знаешь куда. — Она гордо вскинула голову, попытавшись подняться. Но лёгшая на её плечо тяжёлая ладонь не позволила ей завершить это движение, и она снова рухнула на колени.

Мужик раздражённо хмыкнул.

— Хорошо. Но и ты ошибаешься, если думаешь что и мне совсем нечего тебе предложить. Как насчёт того, чтобы я послал человека к твоим людям с предложением обмена святой чаши на вас троих. Думаю, если сопровождение тобой обоза полностью основано на слепой вере, ты не сможешь отказаться от этого. — Он взмахнул рукой, и откуда-то как будто бы из стены вышел ещё один человек и вывел испуганную Сару, прижимавшую к груди маленькую дочь, по всей видимости, спящую.

— Не понимаю о чём ты. — Вроде бы спокойно произнесла Тайя, но я вполне определенно почувствовал, как тело её неожиданно встрепенулось, а зелённые глаза загорелись. Она даже, кажется, немного подалась вперёд, в сторону своей спутницы.

Сара же, увидев ее, ответно напряглась и быстро осмотрелась, но, не заметив вокруг больше никого из своих, немного расслабилась, по-видимому, по её мнению для неё и её дочери оставалась ещё какая-то надежда.

— Подумай сама, девчонка, ваши жизни в обмен на грааль. Разве это не равносильный обмен? Что лично тебе проку от него? Разве не глупо такой молодой и красивой погибать за бессмысленную веру. — Вспылил главарь.

— Боюсь, мы не в силах отдать вам то, чего у нас нет. — Печально покачала головой Тайя настолько правдоподобно, что даже я, если бы не знал что это откровенная ложь, поверил бы ей и даже готов был бы пустить слезу. — Я вообще никогда ни о чём подобном прежде и не слышала вовсе, но мы можем дать вам золото, много золота. Золото в обмен на наши жизни. Может быть, вам стоит подумать об этом? — Невинно предложила она.

Глаза у некоторых сразу загорелись, реагируя на столь неожиданную возможность разбогатеть, они отчаянно и многоголосо загалдели.

— Ребята, но мы ведь на работе и нам за её выполнение платят совершенно другие люди. — Неуверенно произнёс один из них.

Но он как выяснилось, весь такой из себя честный и справедливый, был в меньшинстве.

— Но это ведь не повод, чтобы нам отказываться от лишнего заработка, ребята. — Вставил другой. — Поймите же, это глупо.

— Не факт что нам его отдадут. — Резонно добавил третий.

И вот тут уже они стали ругаться между собой.

Тайя удовлетворённо усмехнулась, видимо добившись желаемого результата и оттого полностью довольная собой.

— Что ж спасибо и на этом, Тайя. — Тихо пробормотал я, украдкой пробираясь ближе к тому месту, где собралась кучка этих озабоченных лишним заработком олухов.

Именно этот их раздор и дал мне толчок к действию. И с громким рыком я выскочил вперёд.

Народ, вначале даже опешивший на несколько секунду от такой откровенной наглости вашего покорного слуги, быстро пришёл в себя и в спешке хватался за оружие, но достать его и уж тем более им воспользоваться удалось далеко не всем.

Тайя словно только того и ждала. При моём появлении она ловко выскользнула из пут связывающих её мужских рук и выхватила меч у первого попавшегося на её пути воина из ножен и тут же этим же мечом рубанула его вначале по ногам, а потом, увернувшись от удара, привычно села на шпагат и вспорола его растерявшемуся от удивления и боли хозяину пах.

Я весьма саркастически покачал головой. Тайя просто никак не могла обойтись без этих своих акробатических трюков.

Сара между тем, где стояла, там и упала на колени, прижимая Розу к себе и сжимаясь в тугой комок, приникая к земле как можно ниже, чтобы не один случайный удар не посмел коснуться ни её самой, ни её ребёнка.

И как раз в этот момент на арену боевых действий выскочил мой верный Ворон, не пожелавший оставаться в стороне, в то время когда его друг рвёт врагу глотки.

Цокот его копыт раздался раньше собственно его появления. Разбойники несколько опешили, видимо ожидания появления нового врага, а тут к их всеобщей радости на середину бывшего замкового двора выскочил разъярённый чёрный жеребец. Могучий, но всего лишь конь. Они радостно загудели и, немного расслабившись, вернулись к прерванной было битве. Внезапная паника прошла. А зря! Видимо, они просто не видели раньше моего Ворона в деле!

Да, воины те были не дальновидны или ни разу не имели дела с боевыми лошадьми. Они вполне определённо приняли его за обычного жеребца. Один же из них имел столько наглости, что даже позабыл о моём существовании, чем не скрою задел моё не слишком большое самолюбие, и попытался поймать Ворона, схватив его под узду. Уж лучше бы он этого не делал, это я вам точно говорю.

Ворон вначале смиренно застыл на месте, поражённый такой неописуемой наглостью, потом быстро оглянулся на хозяина друга, то бишь меня, и я незамедлительно отдал ему команду. Ещё чего, жалеть врага на поле боя! Как говорится, в любви и на войне все средства хороши. И огромный жеребец, довольно всхрапнув, вздёрнул могучей головой и тут же оттяпал довольно немаленький кусок руки своего злополучного обидчика, ровно настолько, насколько смогли оторвать его слегка выступающие клыки, и принялся невозмутимо его жевать.

Тот с дикими воплями ужаса и боли, безумно уставившись на изуродованный обрубок, завалился вначале на колени, на бок, а затем и вовсе на спину, катаясь по земле, воя и мыча.

Те, кто видел произошедшее, тут же охладели к могучему жеребцу и постарались держаться от него подальше, а те, кто не видел, были на тот момент заняты более серьёзным делом, а именно битвой со мной и Тайей и их должен заметить было большинство. Ворон же между тем уже оглядывался по сторонам в поисках новой жертвы.

С первыми нашими противниками мы расправились без особого труда, но уже спустя несколько минут дело пошло несколько медленнее, даже, несмотря на вмешательство моего чёрного друга. Нужно отдать им должное, люди эти были те ещё воины, и справиться с ними было нелегко, первое их оцепенение от моего внезапного появления быстро прошло, и теперь они накинулись на нас с небывалым рвением, прекрасно понимая, что наша смерть, должно быть их единственный шанс выжить.

Я видел по Тайе, что девушка уже устала, несмотря на проявляемое ею мужество. Помимо нескольких царапин, что она заработала в процессе боя, она ещё и получила некоторое количество синяков и ссадин, скатившись прежде со злополучной каменной насыпи. Но мы не имели права сдаваться, от этого зависели не только наши жизни, но и кое-что гораздо большее, это, несмотря на своё неведение, понимал даже я.

— Стойте, иначе они умрут.

Сара испуганно взвизгнула и крепче прижала дочку к груди, когда её грубо приподняли за шиворот с колен. Ткань не выдержала, треснула в мозолистых руках, но на это никто не обратил внимания. А на лицах наших противников появилось победное выражение.

Эти слова относились непосредственно к нам с Тайей, и мы оба это сразу же поняли. А как тут не поймёшь?

Возможно, это бы и стало началом нашего с ней неминуемого конца, но положение спас Чёрный Ворон. Он похоже в отличие от нас двоих эти слова на свой счёт нисколечко не принял и продолжил заниматься тем же чем и занимался до этого. И то, что он проделал в следующий момент, стало верхом всеобщего удивления и одновременно общей паники. А между тем то был весьма рядовой пасс моего Ворона.

Когда, уходя от удара, он вдруг подпрыгнул и вскочил на вертикальный ствол единственного растущего посреди двора взрослого дерева и ловко покарабкался вверх, цепляясь выпущенными как у кошки когтями, раздался возглас удивления, плавно переросший в крик ужаса. И всё же нас, людей, очень страшит всё необъяснимое, пока кто-нибудь нам всё конкретно не объяснит.

Хотя зря они боялись, это ни в коем случае не было проявлением дьявольской силы, а легко объяснялось родительскими генами. Вот только могли ли они это знать, а если бы даже и знали, могли ли они в тот момент найти разумное объяснение для столь необычной для верхового скакуна выходки?

Сначала моё появление, потом появление моего Ворона, а затем и его неадекватное поведение, похоже, завело этих бедных людей в тупик. Они, наверное, никак не могли понять, что такие сатанинские создания делали в одной компании с истинными христианами, которыми, насколько я понял, на самом деле являлись мои спутники.

Так вот возмущённый Ворон между тем спрыгнул с толстой нижней ветки, что весомо прогнулась под тяжестью его лоснящегося тела, скрипуче при этом вздохнув, громко стукнулся снова сросшимися воедино копытами о булыжную мостовую и, грозно ощерив пасть, кинулся на обидчика, который его на это самое дерево до этого и загнал. Дерево, между прочим, словно бы даже вздохнуло с облегчением.

Вот тут уж опешили все, не только наши противники, но и Тайя с Сарой, не ожидая такого финта от моего жеребца. Все, кроме меня, разумеется, чем я собственно и воспользовался, спеша проредить стан нашего врага и в первую очередь лишил жизни того, кто посмел диктовать мне условия, ставя на кон тех людей, жизни которых я призван был защищать….

Далее всё пошло уже более слажено.

Так уж вышло, к моему вящему стыду, что мы не успокоились до тех пор, пока не перебили всех, всех кто мог оказать нам хоть маломальское сопротивление. В общем, бой закончился лишь в тот момент, когда из шевелящихся существ на площадке, некогда бывшей настоящей замковой площадью, остались только мы шестеро, включая Тайину кобылу, разумеется, что идеально выдрессированная мгновенно примчалась на первый же зов хозяйки, стоило той только открыть рот.

«Эх, всё ж таки не люблю я лишать людей жизни», — с досадой подумал я, тоскливо осматривая побоище, что теперь имело место быть вокруг меня.

А между тем я перевоплотился, оделся и вскочил в седло, на спину героя сегодняшнего дня, моего неутомимого Ворона. Сара передала малышку усевшейся на свою кобылу Тайе, а я тут же подхватил саму женщину за руку и одним рывком усадил прямо перед собой. То, что ростом я не вышел, совсем не означает что и сила моя тоже под стать росточку.

Ворон даже не почувствовал лишнего веса на своей спине.

И мы, более не задерживаясь, отправились обратно, туда, откуда совсем ещё недавно прибыли, не зависимо от того по своей ли воли это произошло, а то ли и по чьей-то чужой.

Глава 25. Тайна, не желающая быть раскрытой

Если ты не хочешь поделиться

со мной секретом, зачем ты меня

позвал?!

То, что знает больше десяти

человек, но всё ещё сокрыто

от тысячи, перестаёт быть тайной

и превращается в легенду.

Уже на подъезде к нашим, мы встретили неугомонного Вешнича, известного любителя лезть на рожон, а также Рома, Честера и Якова, которые вышли нам навстречу, да так и застопорились на полпути, топчась на месте. Они нас воодушевлённо приветствовали. А стоило нам прибыть к месту стоянки, как тут уже раздался ещё более громкий гомон радостных голосов, то есть в самом лагере нас чествовали не меньше.

Меня несколько раз дружески хлопнули по лохматому плечу и даже сам Яков, забыв на время о моей второй ипостаси, неловко высказал мне слова своей безмерной благодарности, но те почести, что мне оказали, были мелочью по сравнению с тем как чествовали Розу с её матерью. Каждый пытался к ним обеим прикоснуться, обнять их, сказать им хоть пару, но ободряющих слов.

Сара каждому устало улыбалась и всё чаще поглядывала на не вовремя раскричавшуюся дочь. Конец всеобщей бурной радости соратников положил Яков. Заметив состояние своей спутницы, он всех отстранил от неё и грозно прикрикнул, чтобы бездельники быстро занялись своей работой и оставили бедную женщину в покое ровно настолько, сколько времени ей понадобится для того, чтобы выспаться, как следует и вообще отдохнуть после всех тех неурядиц, что выпали на её долю в течение всего сегодняшнего дня и части ночи.

И все тут же послушно разошлись, придавленные нерушимым авторитетом бородатого, а Яков отвёл женщину к своей телеге, где она немедленно и улеглась, принявшись кормить малышку.

«Этим двоим, трудно было бы найти более заботливого и самоотверженного опекуна», — невольно подумалось мне.

А между тем все мы незамедлительно, даже не дожидаясь рассвета, загасили костры и двинулись в путь. Я же был очень благодарен своим новым друзьям за то, что они оставили нам с Тайей наши порции позднего ужина, так как, не знаю как она, а лично я к этому времени изрядно проголодался и с удовольствием уплетал пшенную кашу и кусок хорошо прожаренного мяса за обе щёки. Я сидел на трусившейся по бездорожью телеге и радовался той редкой возможности растянуться на ней в свой полный рот и хорошенько отдохнуть от напряжения минувшего дня и половины ночи.

Уже немного насытившись и оттого теперь более тщательно пережёвывая пищу, я покосился на Стара, что теперь восседал совсем близко от меня. Именно на его телеге мне выпал жребий сейчас ехать. Ворон между тем беззаботно рысил чуть справа. Тогда я и решился подлезть к старику с вопросом, который с некоторых пор всё больше и больше меня волновал. Решился и обратился, вот только его мой энтузиазм, похоже, не очень-то вдохновил, не помогла даже та самоотверженность, с которой я чуть ранее отправился спасать Сару и Розу и вернулся, кстати, с полностью выполненной миссией.

— А что им за чаша от вас нужна была? — Вроде бы беззаботно спросил я, причем, внутри весь замер, прислушиваясь к ответу, который как выяснилось, ни насколько не приблизил меня к разгадке тайны, которая казалось мне, была уже близка.

— Какая такая чаша? — Хмуро спросил Стар, подозрительно скосив на меня выцветшие от старости глаза.

— Ну, они с Тайи и Сары там чашу какую-то требовали. Грааль что ли какой-то. Что это за чаша бесценная такая? — Вроде бы безразлично уточнил я.

Он бросил на меня ещё более хмурый взгляд, хотя вряд ли это было возможно.

— Пустяки, не бери в голову, парень. — Посоветовал старик.

— И всё же? Мы что везём её, да? — Снова не удержался я.

— Нет. — Кратно бросил он, как бы ставя точку на нашем разговоре, но меня самого такой порядок дел не совсем устраивал и я решил было продолжить свой допрос, но как выяснилось не на того я напал. Зря я вообще-то посчитал деда простаком, что в силу своего преклонного возраста обязательно должен был выложить мне всю правду от начала и до конца. Давно надо было понять, что Стар, несмотря на этот самым возраст, а может быть и благодаря ему, обладал самой ясной головой и трезвой мыслью во всей нашей компании.

— Мы…. — Я, конечно, был полностью не согласен с его ответами, но моё мнение похоже никого кроме меня самого не интересовало.

— Я сказал тебе нет, на том и прекратим этот бессмысленный разговор. — Гневно выкрикнул Стар, чего я раньше за ним никогда не замечал. — Да, и на твоём месте я бы лучше меньше об этом упоминал, держа язык за зубами. Меньше знаешь, лучше спишь, знаешь ли, и больше шансов вообще проснуться. Ты уж поверь мне, послушаешь Стара, меньше неприятностей огребёшь на свою голову, сынок. — Закончил он уже более спокойно, словно устыдившись своей первоначальной вспышки гнева.

Последние его слова меня несколько поразили, я сглотнул и решил, что пора бы мне и помолчать. В конце концов, зачем мне и правда взваливать на свои и без того не очень-то широкие плечи лишние проблемы?

Доев в полной тишине, я отставил пустую тарелку к бортику телеги и полностью завалился вначале набок, а потом, с минуту поворочавшись, перелёг на спину, а руки подложил под голову. Звёзды надо мной постепенно угасали, заметно розовел небосклон. Ночь сменялась утром, мгла светом, а я и не думал перебираться с налёжанного места на спину к Ворону и браться за несение своего воинского долга, тем более что меня пока никто не торопил. Когда ещё у меня выпадет такая счастливая и одновременно редкая возможность достойно отдохнуть?

Мерное покачивание телеги навевало сон, а между тем к интересующей меня тайне, витавшей в самом воздухе, я не приблизился ни на шаг.

Весь следующий день Тайя вовсю расписывала наши несусветные подвиги, с каждым разом всё больше наполняя их устрашающими подробностями, она начала бы свои рассказы ещё ночью, но уж слишком устала, провоевав вечер и полночи, что не выдержав, так и уснула с плошкой в руках. Перис тут же заботливо забрал из её рук посуду, аккуратно приподнял её и уложил спать на последнюю телегу, предусмотрительно укрыв одеялом. И вот теперь моя новая подруга с видимым удовольствием навёрстывала упущенное и число противников, с которыми нам пришлось ночью сразиться, неизмеримо росло, началось оно примерно с двух дюжин, а к обеду уже доросло до пятидесяти.

Сара несколько загадочно улыбалась, глядя на неё, и во взгляде этом проглядывалась лёгкая снисходительность взрослого к чрезмерно расфантазировавшемуся ребёнку.

А она была не так молода, как мне показалось в самом начале. И надо же мне было это заметить только теперь, спустя несколько месяцев проведённых с ней бок обок?

Молодёжь с открытыми ртами внимала басням моей новой подруги, жалея, что вчера не последовала примеру умной воительницы и не отправилась вслед за мной. «Старики» и бывалые воины слушали её вполуха и, улыбаясь, покрякивали, когда враньё становилось слишком уж откровенным. Но настроение, нужно заметить, у всех было замечательное. Минувшая битва прошла совершенно без потерь, среди нас на этот раз не было даже раненых, а те, кто был ранен в прошлый раз или позапрошлый, уже шли на поправку. Сару и Розу мы вернули. Тайя вспоминала всё большие и большие подробности нашего ночного приключения и к тому же за последние сутки, то есть ночь, утро, день и вечер на нас впервые никто не напал. Так что вечером мы позволили себе немного расслабиться, выставили охрану непременно кого-то из знающих воинов, прекрасно понимая, что молодёжь всё равно будет отвлекаться, опять-таки, то была предосторожность незаменимого в таких случаях Якова. Одним словом, после ужина мы уселись вокруг костра и принялись «разговоры разговаривать». Повсюду слышался негромкий смех и шутки, весёлые и грустные истории, вопросы и неизменные ответы на них.

— Чего грустишь ты, друг мой, когда вокруг идёт всеобщее веселье? — Радостно спросила Тайя, углядев в глазах моих тоску.

— Да знаешь ли, как-то мне не до смеха. Вот уже несколько месяцев меня мучает одна мысль, тревога за Лиссу. — Серьёзно ответил я, так как действительно не ощущал в себе того беззаботно-радостного настроения, что овладело сейчас всем нашим коллективом, опьянённым мимолётным успехом. — Это не тот отчётливый голос, что я уже слышал однажды прежде, скорее это просто предчувствие, но оно не даёт мне покоя.

— Лисса!? А кто такая Лисса? — Нахмурила свои хорошенькие бровки Тайя, внимательно взглянув на меня своими зелёнными чуть раскосыми глазами. — Это твоя подруга? Ты мне ничего о ней не рассказывал.

— Ах да, конечно, ты же ничего не знаешь. — В своих раздумьях я и забыл совсем, что она не может знать обо мне больше, чем я сам ей о себе рассказывал.

— Чего не знаю? — Тайя нахмурилась ещё больше.

— Историю моей жизни. — Бесхитростно ответил я.

Тайя прямо-таки расцвела, поняв, что именно сейчас может услышать то, что её давно интересовало.

— Так поведай мне её, чтобы я смогла понять хоть частицу твоих опасений. — Попросила она и я, не смея её разочаровывать, исповедался подруге, рассказав историю своей жизни, в чём-то весёлую, а в чём-то и несколько грустную.

В общем, как и предрекал прежде Перис, я выложил ей всё начистоту от самого начала и до самого конца.

Я невольно улыбнулся, когда Вешнич и Элада, бегло переглянувшись, кивнули друг другу и, бросив опасливый взгляд на отвлёкшихся Честера и Лестера, по очереди удалились за установленные кругом телеги.

Вешнич, заметив этот мой взгляд и мою невольную улыбку, весело улыбнулся мне в ответ и заговорщически подмигнул. Мне ничего не оставалось, как только ответить ему тем же. Недаром мне давно уже казалось, что этих двоих связывает не просто совместная дорога. Интересно эти чувства вспыхнули между ними уже в пути или они с ними уже отправлялись?

Господи, опять это моё несусветное любопытство!

Дело в том, что я так долго оставался почти один, не имея возможности вот так запросто общаться с простыми людьми, что теперь, когда такая возможность появилась, мне было очень интересно узнавать о них что-то новое, тем более что со многими моими спутниками мы и правда постепенно становились друзьями.

Я и не сразу сообразил, что очередной вопрос был задан именно мне и вовсе не моей подругой, а все вокруг вдруг отчего-то разом стихли.

— Оборотнем? Я? Всегда? — Глупо переспросил я, ещё не до конца осознав, о чём именно меня спрашивают.

— Да, всегда ли ты был оборотнем? — Повторил свой вопрос долговязый Прыт.

Он всё ещё по-прежнему не мог самостоятельно передвигаться из-за полученных некогда ран. Оттого-то Спот и сидел сейчас на одеяле совсем рядом с ним, подставляя брату своё полное плечо, поддерживая его тем самым и опекая.

Все слушали его затаив дыхание, а я тем временем, взглянув на столь любящих друг друга братьев, задумчиво почесал макушку.

— А что ты вообще раньше знал об оборотнях? Что все вы знали? — Я обвёл внимательным взглядом лица своих спутников, теперь целиком и полностью устремлённые на меня.

— Ну, — смело протянула младший сын Живота, — что колени их задних ног повёрнуты вперёд, как у человека, а не назад, как у животного, что у них отсутствует хвост.

Я скептически хмыкнул, а люди немного расслабились, кое-кто даже хихикнул, вспомнив, по-видимому, мою вторую ипостась и поняв, что это совсем не соответствует действительности.

— Белая полоса пересекает их шею…. — Продолжал Прыт, чуть нахмурившись. Думаю, он воспринял этот смех на свой счёт и оттого несколько расстроился, совсем по-детски расстроился. Ведь, несмотря на воинскую выучку, они с братом всё же оставались простыми подростками. Мастерское владение мечом даёт право называться мужчиной, но отнюдь не избавляет от подросткового максимализма.

— Ну, это уже ближе к правде. — Я поднял свою повязку, заботливо вышитую руками Лиссы, сердце моё при этом предательски кольнуло, и продемонстрировал всем присутствующим белую прядь своих волос, что слишком контрастировала с основной иссиня-черной массой.

Люди невольно ахнули, а Прыт наоборот ещё больше осмелел, воодушевлённый хоть одним, извлечённым из своих скромных познаний, но совпадением с реальностью и гордо выпятил грудь вперёд.

— … они злы, жестоки и очень охочи до человеческой плоти. — Со смехом, словно на что-то меня провоцируя, выкрикнул кто-то из толпы.

Я не заметил, кто именно, кажется Сокол.

— То есть совсем ничего. — Заключил я, улыбаясь и тем самым говоря, что шутку я оценил.

— А твой жеребец? Он тоже оборотень? — Послышался скрипучий голос.

— Ворон? — Я обернулся на мирно похрапывающего друга. — Нет, конечно же, нет.

— А кто он тогда, коли не оборотень? Могёт, сам бес? — Спросил, обычно молчаливый Стар.

Внезапно наступила полная тишина, люди переглядывались и почти каждый из присутствующих поёжился, откуда-то словно бы даже повеяло потусторонним холодком.

— Говорят, — продолжал между тем старик и речи те и голос его столь сильно нагнетали атмосферу, что даже от этого лёгкого шёпота все вздрогнули, включая и меня самого, — что для того, чтобы украсть живого человека ли или его душу, сам Дьявол порою оборачивается подобной тварью….

— Ворон не тварь и никого отношения к Дьяволу не имеет. — Мгновенно встал я на защиту друга.

Но Стар только мельком взглянул на меня, как на пустое место и продолжил. Быстро же они перестали меня бояться, однако!

— Но, то может быть и не обязательно Сам, — он многозначительно поднял вверх указательный палец. — Порой он просто ездит на таком жеребце, чёрном и кусачем. Вот только, где он его берёт? Быть может, их у него целый табун?

Все повернулись к Ворону и посмотрели на него с испугом, но вместе с тем и невольным благоговением.

Я последовал их примеру и снова взглянул на мирно дремавшего соратника моих детских забав. Да, жеребец он особенный, но всё ж таки не дьявольский и в этом я мог за него поручиться. Вот только от какого табуна некогда отбилась его мать, я так до сих пор и не знал. Может быть и….

Я покачал головой, стряхивая наваждение, и сказал:

— Что вы? Какой тут дьявол, да ведь он сущий ангелок.

Люди вокруг меня дружно рассмеялись, тем самым показывая, что оценили шутку. Я же только сильней нахмурился, ибо говорил сейчас истинную правду, а совсем не шутил. Но эта невольная «шутка» разрядила обстановку, все уже вовсю улыбались. А Стар в этот вечер больше не проронил ни слова.

— Тогда расскажи нам о своём народе. Бог с ним с твоим ангелом. — Загомонили все и со всех сторон одновременно.

— Если честно, то я и сам о нём не очень-то много знаю. — Неуверенно произнёс я. — А точнее, не знаю почти ничего.

— И всё же.

— Расскажи, Светел.

— Не томи. — Снова попросили меня.

Ища поддержки, я обернулся к Тайе. Но она только огорчённо развела руками, да пожала хрупкими плечами, взгляд её изумрудных глаз при этом был полон лукавства, что вполне определённо наводило на мысль о том, что бессилие её было скорее напускным, чем искренним. Таким образом, по всему выходило, что помощи мне ждать было не откуда.

И мне ничего не оставалось, как только тяжело вздохнуть и начать свой рассказ. А разве был у меня другой выход? И стоило ли в такой день, когда все решили немного расслабиться и отдохнуть от невзгод, разочаровывать людей, похоже, становившихся для меня в той или иной степени друзьями?

— Начнём с того, — заговорил я, — что я не волк, но и не человек. Я оборотень, собирательный образ из двух сущностей. Я воплощаю в себе все качества и того и другого, независимо от того хорошие они или плохие. Но вообще-то это, прежде всего, зависит от самого индивидуума. Ведь, если хорошенько подумать, и люди в большинстве своём не все хорошие, добрые и справедливые, так что уже говорить об оборотне, в коем теле заключены две души, ему-то и бороться приходится за двоих со всеми своими плохими качествами, а уж если у него проявляются хорошие….

И вот ночь моих откровений наконец-то была закончена. Теперь, когда все, усталые и счастливые, разошлись по своим спальным местам, я поступил точно так же. Когда же я уже буквально засыпал, моя очередь дежурить выпала перед самым подъёмом, видимо такова была своеобразная плата за мою безмерную откровенность, то услышал весьма заинтриговавший меня разговор. Я затаил дыхание и прислушался, напрягая свой и без того обострённый слух.

— Хоть бы телеги с мощами и документами добрались в целости и сохранности. — Донеслись до меня слова Якова.

— Хорошая была идея, отправить грааль на трёх разных телегах. — Вставил Вектор.

— Да, умная мысль, ничего не скажешь. — Скупо подтвердил Стар.

Я замер, ведь это было как раз то, что я и хотел услышать.

Грааль! Сосуд ли? Сам я слышал только об одном пресловутом граале. О нём мне некогда поведала Травка. Не знаю даже об этом ли граале шла сейчас речь, но, наверное, вполне могло быть и так. Вот только что за глупости, как можно отправить одну и ту же вещь сразу тремя дорогами? Здесь присутствовала какая-то тайна, и не заметить её мог разве что откровенный дурак. В тоже время было вполне очевидно, как все относятся к Розе и Саре. Но причём здесь какой-то мифический грааль? В связи с этим напрашивался лишь один вполне определённый вывод, что они имеют к этому граалю самое непосредственное отношение. Об этом вполне явственно говорило и то, что когда кто-то на нас нападал, то в компании больше создавалась видимость охраны всего остального, а при этом всё крутилось вокруг женщины и ребёнка. Я понял это ещё тогда, когда единственный побежал отгонять разбойников от телег, в то время как все остальные непроизвольно кинулись к Саре.

Но почему всё вертится вокруг Сары и Розы? Или просто так устроена жизнь, что больше всего шишек и тумаков достаётся почти всегда самому слабому и оттого все на подсознательном уровне пытаются защитить их в самую первую очередь? Но если человек слаб телом, значит ли это то, что он так же слаб и душой? Вот в чём вопрос. И не была ли эта хрупкая женщина в чём-то сильнее и мудрее всех нас вместе взятых? Не поэтому ли люди здесь так относились к ней и к её ребёнку? И почему никто на сам сосуд, если таковой на самом деле имеет место быть, не обращает никакого внимания. А что до меня, то я его даже и в глаза не видел. Почему-то все, включая воинов, постоянно крутятся вокруг малышки и её матери, проверяют их на предмет повреждений после каждого нападения врага, а про чашу порой и вовсе забывают, хотя насколько я понял, именно она была тем сокровищем, которое мы перевозили, а значит и должна была охраняться в первую очередь. Или мне только кажется? И всё это делается так, что бы я, человек непосвящённый, не мог увидеть того, что не предназначено для моих глаз?

— Их вполне могло быть и больше трёх, чтобы запутать и обмануть врага. Отправленные в одно и то же место, но по разным путям, чтобы несколько сбить противника с толку и рассредоточить его силы, они должны были, нет, просто обязаны добраться до цели целыми и невредимыми. — Снова заговорил Вектор.

— Хоть бы слова твои были услышаны господом нашим и все три святыни…. — Начал было Стар, но так и не успел договорить.

Я затаил дыхание, но тут совсем некстати рядом со мной повернулся, сонно крякнув, Живот и разговор прервался так же неожиданно, как и начался.

— Тсс, — шикнул подозрительный Яков, и они все трое замолчали.

Я печально вздохнул. Услышано мною было не мало, но я не понял из этого ни слова, хотя и сознавал, что за этим разговором скрывается определённый и весьма глубокий смысл, который понять сейчас я был не в силах. Слова же Стара по поводу трёх святынь меня и вовсе смутили, я-то думал, что таковая была только одна. С другой стороны Вектор тоже, наверное, не случайно упоминал до этого три телеги.

Чуть позже беседа их, по-видимому, возобновилась, и до меня донёсся сбивчивый шёпот, но я, как не силился, так и не смог ничего разобрать, даже, несмотря на мой острый слух. Они ушли чуть дальше в сторону, быть может, даже таясь от меня, а храп неудачно повернувшегося Живота заглушал и эти далёкие едва различимые мною звуки.

Я снова задумался. Чаша, документы, мощи, святыни? Но что всё это могло означать? Из всего услышанного вывод я мог сделать только один, для меня это по-прежнему оставалось тайной за семью печатями!

Когда пришла моя очередь дежурить и меня разбудили, я вначале принюхался, но, ни какой опасности по близости не учуял, затем уселся возле костра, сонно потирая глаза. И тут подошла Тайя, чья очередь дежурить совпала с моей. И подошла она ко мне с весьма необычным, как мне показалось, предложением.

Девушка присела рядом со мной и начала издалека, всё ближе подводя мысль к главной теме что её сейчас по-видимому волновала, поэтому нет ничего удивительного в том, что я понял её совсем не так, как она того хотела.

— Светел, ты спасть хочешь? — Кисло спросила Тайя.

— Хочу. — Я понуро кивнул, о правдивости моих слов говорил и весь мой внешний вид.

— Нам выпала очередь дежурить вместе, но ты ведь оборотень и в любом случае, думаю, сможешь почувствовать опасность, так почему бы нам не провести эту ночь….

— Я не могу, Тайя, прости. — Поспешно выпалил я, перебивая её и тем самым вводя в некоторый ступор. — Я люблю другую девушку, Лиссу, я ведь рассказывал тебе о ней. Я не могу предать её ни помыслами, ни делами. Давай, будем просто друзьями.

Когда я довёл до конца свою короткую речь, Тайя чуть не подавилась. Сначала я подумал, что так оно на самом деле и было, спустя же несколько секунд понял, что давилась она смехом и ничем иным.

— Я всё понимаю, конечно, Светел, но и ты сам тоже пойми, что не правильно меня понял. — Принялась она объяснять, периодически прикрывая рот рукой, пытаясь скрыть тем самым невольную улыбку. — Мы будем друзьями, в том нет сомненья, но я просто хотела попросить тебя, чтобы ты подежурил сегодня без меня, но ничего об этом не говорил моему отцу.

— О, я согласен, да конечно, я подежурю. — Поспешно согласился я, несколько растерявшись. Вот глупец! Мне вдруг стало нестерпимо стыдно за одно только своё недавнее предположение, и я прямо-таки почувствовал, как краска стыда начала заливать мои щёки.

— Спасибо тебе большое, Светел. — Искренне обрадовалась девушка, потом с сомнением оглядела спящий лагерь. — А ты точно справишься?

— Да, конечно, без проблем. Я точно совсем справлюсь, Тайя, ступай по своим делам. — После того что я сдуру ляпнул, мне хотелось поскорее от неё избавиться, чтобы несколько прийти в себя.

Она бегло обернулась в темноту за нашими спинами, затем снова взглянула на меня и ещё раз поблагодарила. И только потом уже поднялась и собралась уходить, но всё же не смогла удержаться, бросила на меня последний лукавый взгляд и тихо произнесла.

— Да и, Светел, ты уж прости меня, не обессудь, но как мужик ты совсем не в моём вкусе.

— Чего? — Непонимающе протянул я.

Она только виновато пожала плечами и быстро удалилась, скрывшись в ночной темноте.

А я только ещё больше залился краской стыда. Я так никогда и не узнал, с кем именно из наших товарищей моя подруга встречалась в ту ночь. Но оно, это знание, в конце концов, разве так уж было мне нужно?

Глава 26. Конец пути

Это несправедливо когда кто-то

умирает, родной ли близкий

человек или кто-то совсем чужой

тебе и посторонний.

Несправедливо несмотря даже на

то, что в тоже время кто-то и

рождается.

Несправедливо, как и сама вся

жизнь и всё её бездумное течение.

Скорбь!!! Печаль!!! Тишина!!!

Чем ближе к цели мы подходили, тем больший набирали темп и старались не сбавлять его, спешили, словно чтобы быстрее избавиться от обязательной ноши, которую несли на своих плечах. Мы не останавливались ни в городах, ни в сёлах, а проезжали мимо или в объезд, словно боялись чего-то или кого-то и по-прежнему торопились, торопились, торопились….

Впредь нам как-то удавалось следовать без особых приключений. Возможно, они не нападали на нас, решив попытать счастье в другой раз, тогда когда быть может рядом не будет оборотня, то бишь меня. Ведь не век же я буду охранять эту загадочную чашу, даже если я буду сопровождать обоз, вёзший её всю дорогу. Всё же когда-нибудь мы должны были добраться до конечной цели, до замка или куда мы там ещё следовали, и тогда можно будет попробовать снова. Думаю, они могли думать именно так. Лично сам я именно так и думал, хотя я, быть может, и ошибался. Не знаю точно, но я не стал бы отметать этот вариант как невозможный. В любом случае нападения на наш обоз с некоторых пор прекратились, и все мы без исключения были несказанно рады этому обстоятельству.

Я не знал тогда ещё, что мы уже были настолько близки к своей конечной цели, но перемену в поведении моих товарищей отметил сразу.

И лишь одним обстоятельством было омрачена близкая концовка нашего пути. Чем ближе к замку мы приближались, тем хуже чувствовал себя и старик Стар. Он больше не сидел привычно на козлах, не держал в руках вожжи, а всё больше лежал на телеге на скрученных одеялах и, смотря на проплывающие мимо облака, что-то тихонько нашёптывал сам себе.

— Он всё время говорил, что это его последнее путешествие и стоит ему завершиться, как завершится и его миссия в этом мире, завершится и его земное существование. Прежде мне это казалось бредом увенчанного долгими годами старика, но теперь я отчего-то начинаю верить в то, что так оно на самом деле и будет. — Как-то однажды печально прошептала мне на ухо Тайя.

— А сколько ему лет? — Так же тихо поинтересовался я.

— Не знаю, но точно уже немало. — Тайя хмуро пожала плечами и, ничего более не говоря, развернула свою кобылу и пустила её из хвоста в голову отряда.

Я проследил за ней задумчивым взглядом, и он остановился на второй телеге, той самой, где теперь почти без движений лежал Стар. Ею теперь управлял один из братьев близнецов, Ярик кажется, а может быть они периодически и сменялись. Честно говоря, я так до сих пор и не научился их различать, а внешний вид и одежда у них почти всегда были одинаковыми.

Мне вдруг вспомнилось, в каком состоянии находился старик, когда я видел его в последний раз. Бледный, сморщенный, из бесцветного глаза по морщинистой щеке стекает одинокая слезинка, а у него даже не хватает сил или просто желания, чтобы смахнуть её.

Моё настроение было утеряно безвозвратно.

Вот наконец-то мы и прибыли в замок, что стоял на склоне горы и как бы прикипел к ней одной своей стороной, второй же нависал над пропастью. Подъём к нему шёл по спирали, но мы преодолели его без особого труда, по крайней мере, после всего пережитого нам это трудом не показалось.

Последние несколько дней Сара вместе с ребёнком ехала на телеге рядом со Старом, непрестанно ему что-то нашёптывая и, насколько я понял, пытаясь тем самым унять его боль.

Как выяснилось грузом на телегах, помимо наших скромных пожитков и еды, были камни, обычные остроносые булыжники и мы их сбросили с телег за день до прибытия к цели. Лошади были нам за это неимоверно благодарны.

Я так и не понял до конца, зачем мы вообще создавали эту видимость груза? И что именно на самом деле везли? Я терялся в догадках, но никто и не думал давать мне ответы на мои пытливые вопросы, а между тем любопытство моё не только не унималось, но и наоборот вспыхнуло с новой силой.

Так что, будучи теперь налегке мы без проблем преодолели этот подъём и наконец-то достигли конечной цели своего пути. Для меня это могло означать только одно, я выполнил свою миссию, а значит, скоро я получу плату за свои «неоценимые» услуги и отправлюсь домой, к своей Лиссе. Я всё хорошо обдумал и пришёл к выводу, что просто обязан вернуться домой, а там будь что будет. Нехорошее предчувствие уже давно поселилось в моей душе, и я должен был убедиться в своей правоте или опровергнуть эти опасения. Меня не было дома уже почти год, за это время многое могло измениться, как с самой Лиссой, так и с её дедом, так и с моей Травкой, так и с моим единоутробным братишкой и с ним-то как раз таки в первую очередь.

Люди на каменной стене приветственно загалдели, по-видимому, мои спутники оказались узнанными. Створки ворот медленно поползли в разные стороны, и моему взгляду открылся не очень длинный туннель, в конце которого уже поднималась вверх, натужно поскрипывая, остроконечная решётка.

Стоило нам оказаться внутри двора, как всю нашу процессию принялись рьяно приветствовать, к слову сказать, на меня поглядывали с некоторой толикой недоверия. Странно, но у меня создалось впечатление, что все здесь друг друга хорошо знают, что ещё больше отгораживало меня от этих людей, делая меня среди них изгоем. Отчего же где бы я ни появлялся, что-то обязательно напоминало мне о том, что я изгой в человеческом обществе, отшельник, одиночка?

По всей видимости, мы были не первыми, кто прибыл сегодня в замок, и во дворе уже стояло несколько телег, возможно, тех самых, разговор о которых я ненароком подслушал той памятной ночью. Они уже были на месте назначения, когда мы приехали. Вокруг было полно каких-то рыцарей, которые сновали туда-сюда и совсем не обращали на меня никакого внимания.

Все здесь радовались, обнимались, по крайней мере, многие, кто-то хмурился, но глаза последних при этом всё равно светились от радости. Было такое ощущение, словно я попал на какой-то не ведомый мне праздник и люди, окружавшие меня, были самыми счастливыми людьми на свете. Но я не мог познать их общей радости, не зная её истинной причины, и оттого ещё больше чувствовал себя здесь чужим, вором, забравшимся на чужое веселье и пытавшимся похитить маленькую частичку его. Если бы ещё не Тайя, мой новый, но преданный друг, я бы и вовсе потонул в потоке своих горестных размышлений.

Стар прожил ровно столько, сколько времени ему хватило для того, чтобы принять приветствие и слова благодарности за выполненную миссию и отошёл в мир иной с улыбкой на устах и полным осознанием того, что жизнь свою он прожил не зря. Его тело принял заранее приготовленный саркофаг, что был установлен в самом храме. Это меня несказанно удивило, впрочем, как и то обстоятельство, что он там был далеко не единственным. А позднее я узнал, что здесь же в храме находился потайной ход, ведущий в склеп, располагающийся в глубинах самой горы, туда, как я понимаю, и должно было отправиться то сокровище, что привезли мы сами и те, кто преследовали те же цели, что и мы. Но всё это было опять-таки основано главным образом на слухах или правильнее будет сказать на разговорах, что мне удалось подслушать благодаря своему волчьему слуху, ибо объяснять что-либо ни было, мне по-прежнему никто не собирался.

Я с тоской смотрел, как тело Стара улаживают на бархатное покрывало и накрывают тяжёлой крышкой. Мы никогда не были с ним особенно близки, во время всей дороги он держался ко мне как-то отчуждённо, и всё же мне было жаль этого храброго и мудрого старика, что никогда не боялся смерти и смело смотрел ей в лицо, стоя на козлах своей телеги во время боя.

— Тайя, — тихо позвал я подругу, — я давно хотел спросить тебя.

— Я слушаю. — Также тихо откликнулась она.

— Насколько я успел заметить, вы все здесь, ну или почти все, являетесь друг другу в той или иной степени родственниками, я бы даже сказал, что между вами присутствует сильная близкородственная связь. — Я помолчал, ожидая её реакции.

Девушка сдержанно улыбнулась.

— Есть такое. — Не стала она отрицать очевидное.

— Так вот Стар, я совсем ничего о нём не знаю. Кому именно приходился он роднёй? Или он был в этом смысле одинок? — Спросил я и стал ждать ответа, затаив дыхание, отчего-то у меня было такое чувство, словно я подкрался к разгадке тайны совсем близко и от этого её ответа многое зависело.

— Он прадед Сары. — Тихо ответила девушка

— Сары или Розы? — Поспешил уточнить я.

— Нет, именно Сары. — По её лицу я догадался, что ей понятны мои сомнения.

— Но сколько же тогда ему лет? — Между тем не унимался я, дивясь выносливости старика.

— По-моему я уже говорила тебе, что много. — Лукаво улыбнулась Тайя и добавила вдруг посерьёзнев. — Всю свою жизнь он был хранителем той святыни, что мы на этот раз сопровождали. Он был слишком стар и устал жить, но поклялся, что доживёт до той поры, пока мы перевезём её в более надёжное место, туда, где она будет в полной безопасности, так как старый тайник оказался раскрыт нашими врагами. Он прожил с нею всю жизнь бок о бок и умер тогда, когда сам же то и предсказывал, то есть теперь.

— Печально. — Тоскливо произнёс я.

— Не спорю, но такова была его воля, воля которую мы должны уважать. — Твёрдо произнесла Тайя, но в глазах её мне почудились слёзы.

Я, молча, кивнул.

Да, хмурый Стар проживший на этой бренной земле столько лет наконец-то умер, выполнив свою миссию и доставив то, что хранил и ценил больше своей жизни по назначению, как и обещал.

Мы вышли во двор, на свежий воздух, где уйма народу по-прежнему ещё суетилась возле телег. С некоторых сразу несколько человек снимали здоровенные сундуки, по-видимому, тяжёлые. Их было, кажется, четыре. Наверное, мне как человеку непосвящённому не следовало их видеть, так как Тайя тут же постаралась увести меня от них подальше. Как видно только одни мы путешествовали налегке. Я заметил, что пока мы отдавали последние почести Стару, телег во дворе прибавилось. Видно добрался до цели и тот самый третий обоз.

К тому же недавно во двор въехал новый отряд рыцарей, самых настоящих, в сверкающих доспехах, хоть и покрытых дорожной пылью, с гордой осанкой и дорогостоящим оружием. На всех без исключения поверх доспехов были накинуты белые плащи, по крайней мере, думаю, они были белыми в самом начале их путешествия, теперь же скорее являлись серыми, но не в этом суть. Дело в том, что на некоторых из них я разглядел крест из алой материи с раздвоенными лапчатыми концами, расположенный на плаще слева над самым сердцем. Сейчас мне это наблюдение совсем ни о чём не говорило, раньше я таких не встречал. Но возможно обещало что-то прояснить в будущем. Я видел только очевидное, то есть то, что они рыцари, а кто именно и к какому ордену принадлежат, в какого бога веруют, кому поклоняются, этого однозначно сказать я не мог. Пока не мог, ведь кто знает, как моя судьба повернёт и куда закинет меня злая доля, а проще говоря, куда ноги заведут и что мне ещё предстоит увидеть в этой жизни, с кем встретиться. Возможно, когда-нибудь мне придётся и с рыцарями познакомиться поближе, а пока я просто наблюдал за ними со стороны.

Рыцари, не без помощи оруженосцев, слезли со своих могучих лошадей, тоже облачённых в громоздкие доспехи, хмуро оглядели всех присутствующих, скупо перекинулись несколькими фразами и, скинув скакунов на замковую челядь и своих помощников, направились непосредственно в замок. Они вели себя слишком чванно и хоть и вызывали невольное восхищение, но уж никак не уважение и тем более не зависть, по крайней мере, не у меня.

Тайя ненадолго отошла от меня и, вернувшись, протянула мне обещанную сумму денег. Я посмотрел на них пустыми глазами, мысли мои сейчас были далеко отсюда, и растерянно спрятал честно заработанные монеты в свой мешок.

— Дальше уже всё будет хорошо. Наша миссия выполнена, груз в безопасности. — Удовлетворённо произнесла Тайя.

— Но что же мы на самом деле везли? — Предпринял я последнюю попытку раскрыть тайну.

— До сих пор не догадался? — Удивлённо вскинула вверх бровь Тайя. — Даже, несмотря на подслушанный разговор?

— Ты знала? — Пришла и моя очередь удивляться.

— Ну, не один ведь ты ловок, умён и умел. — Таинственно ответила мне девушка.

— И всё же. — Попытался уточнить я.

— Ну, если исходить из того что ты уже слышал о документах и святых мощах, мы можем вести только одно. — Она снова озорно взглянула на меня. — Не догадываешься что именно?

— Тайя, я не очень-то силён в разгадывании шарад. Быть может, обойдёмся без этого? — Настойчиво произнёс я.

— Что же, слушай мой ответ, мы везли непосредственно Sangraal. Слышал о таком? Больше я тебе ничего сказать не могу. Сам должен понимать, чай не маленький уже, тайна она тайна и есть, и если я с тобой ею поделюсь, мне придётся тебя убить. — Она многозначительно провела ребром ладони по горлу и говорила это голосом вполне серьёзным, но я видел, что глаза её всё же смеются.

— Sangraal? Это что же тот самый святой Грааль что ли? — Произнёс я, и в голосе моём даже мне самому почудилось благоговение. — Чаша, из которой на тайной вечере пил Иисус Христос, сын божий по одним предположениям и смертный пророк, царь иудейский по другим? Так это и есть та самая чаша, которую от тебя требовали там на развалинах?

Она неопределённо пожала плечами.

— Как же я сразу об этом не подумал? — Злясь на себя самого, задумчиво пробормотал я. — Нет, я, конечно же, подумал, но просто мне до конца так и не верилось в то, что всё обстояло именно так.

— Какие познания? — Искренне удивилась Тайя тем временем, но тут же добавила обиженно. — Что же ты мне тогда голову морочишь?

— Но я ведь на самом деле больше ничего не знаю. — Развёл я руками. — Мои скромные познания на этом и заканчиваются, так толком и не успев начаться.

— Хорошо. — Тайя слегка успокоилась, снова придя в благожелательное расположение духа. — Тогда посмотри на это с другой стороны, Светел.

— С какой такой другой стороны? — Не понял я, сосредоточенно хмурясь.

Тайя терпеливо вздохнула. Ей-то в отличие от меня ответ был давно уже известен.

— Sangraal ведь может означать и Sang Raal, Sang Real или точнее Sang Royal. — Вкрадчиво произнесла она. — А это означает….

— Царская кровь? — Удивлённо выдохнул я, всё ещё ничего не понимая.

Тайя закатила глаза к небу в знак моей невообразимой глупости и непонятливости, затем склонила голову чуть на бок и многозначительно посмотрела куда-то мимо меня.

Я проследил за её взглядом.

Во дворе работа всё ещё шла своим чередом, подтягивались к его центру груженые телеги, там, где уже стояли те, с которыми прибыли мы, а также те, что пришли до нас и после. Народу там ещё не убавилось, люди ходили вокруг, переговаривались, обнимались, обменивались новостями, не спеша разбредаться по своим углам.

Моему растерянному взгляду предстала Сара. Она держала на руках маленькую Розу, в этот момент тоже стоя во дворе, только не в самом его центре, а на периферии и она, словно почувствовала мой взгляд, вдруг обернулась, посмотрела мне прямо в глаза и улыбнулась в ответ. В улыбке той было всё, понимание, благодарность, любовь.

И тут мир вокруг меня вдруг взорвался, всё завертелось перед моими глазами, и я окунулся в омут памяти с головой. Воспоминания одно за другим проносились передо мной, и я едва поспевал за ними, с трудом успевая вспомнить и осознать то, что выплывало из глубин моего разума. Теперь всё вставало на свои места, всё то, что мне раньше казалось совершенно не объяснимым, сейчас было понятно и ясно как никогда.

И вот я снова стою в окружении снующих туда-сюда рыцарей, моё плечо касается плеча Тайи, мой взгляд по-прежнему устремлён туда же, куда смотрит и она. А Сара, словно поведала мне всё что могла, бросила на меня прощальный взгляд, слегка подёрнутый печалью и тоской, ведь оба мы прекрасно понимаем, что больше с ней никогда уже не увидимся, отвернулась и скрылась в толпе, уводимая Яковом и каким-то другим человеком, которого я совсем не знал.

Яков растерянно проследил за этим её последним взглядом, обернулся и увидел меня. Наши взгляды встретились и пересеклись, и тогда он мне прощально и, быть может, даже с некоторой благодарностью кивнул. Но о том я смог вспомнить только впоследствии, тогда же и несказанно удивился этому обстоятельству, а в тот момент, когда это собственно произошло, я был настолько потрясён тем, что обнаружил, что не мог реально оценить даже этот элементарный жест.

Я перевёл взгляд на Тайю, она уже тоже смотрела на меня и понимающе мне улыбалась.

— Не может быть! — На одном дыхании выдохнул я, понимая, однако, что догадка моя истинно верна.

Глава 27. Всеобщее расставание

Боги всегда предостерегают нас,

но зачастую мы не внемлем

их умным советам.

Потом мы всей честной компанией завалились в трактир отмечать конец нашего долгого пути. Почти все явились туда, и здоровяк Живот с сыновьями, и Вектор, Вешнич, Прост и братья близнецы, Честер и Лестер явились сами, да только со своей зачастую излишней опекой Эладу заботливые братья с собой не взяли. Не было тут ещё Сары и Якова, Сокола и Рома, да старика Стара, что теперь покоился в их, по-видимому, семейном склепе.

Я с запозданием подумал, что ведь и правда провёл в обществе этих людей вот уже несколько месяцев к ряду, а теперь выпал и нам срок расставаться и вряд ли я их ещё когда-нибудь увижу, и меня охватила непреодолимая тоска. Почему мне всегда приходится покидать людей, которых я люблю или просто, к которым успеваю привязаться?

И ещё одно обстоятельство не давало мне покоя, с этим я и обратился к своей подруге.

— Тайя, то, что я понял тогда во дворе…. — Начал, было, я, но девушка тут же протестующее вскинула руку.

— Значит, ты думаешь, что понял все, что случилось с нами по дороге? — Тихо спросила она.

— Ну, думаю, что да. — Не совсем уверенно произнёс я.

— Я за тебя очень рада, вот только теперь раз и навсегда забудь то, что тогда от меня услышал, забудь то, что благодаря нам увидел, и то, о чём успел догадаться. — Хмуро сказала Тайя.

И я вдруг понял, что тайна эта так и должна была остаться тайной и впредь на срок короткий или, быть может, на долгие века. Так тому и быть! По крайней мере, кто я такой чтобы чинить препятствия тому, что было задолго до моего рождения и возможно будет таковым и многие времена спустя после моей кончины.

Больше мы с Тайей этой темы ни разу не касались.

Только тут я узнал, что Тайя отдала мне все деньги, что были обещаны ей и Перису, сами-то они от них отказались ещё в самом начале пути, а мне всё же исправно выплатили. Как выяснилось с Перисом и со всеми остальными в той или иной степени они дружили с детства, так как их семьи были слишком тесно переплетены друг с другом и хранили ту «святыню» веками, не посвящая в её тайну посторонних. Впоследствии каждый из них занял свою нишу в земном существовании.

Тайя и Перис, например, как оказалось, были по горло сыты тайнами, интригами и своими семьями, они сбежали и оба стали наёмниками.

Вначале семьи их были глубоко возмущенны поведением своих нерадивых детищ, но потом смирились и простили в той степени, в которой смогли. Зато когда выпала нужда перевозить святыню, Яков и остальные прекрасно знали, за кем следует посылать, чтобы миссия их увенчалась успехом. В итоге сами Перис и Тайя сопровождали тот отряд, в который впоследствии попал и я, к слову сказать, Сокол и Ром так же были наёмниками. А несколько их других соратников по воинскому делу, следовали с остальными повозками. Когда я повстречал Тайю, она как раз ехала от одного из таких отрядов, отвозя тому какое-то поручение.

Так Яков, хоть и был глубоко обижен на свою непутёвую дочь, но мало кому мог доверять так, как ей. Вот он к ней и обратился, когда в том появилась надобность. Но отношения между отцом и дочерью так и не вернулись к той прежней нежности, которую они некогда излучали. Не знаю, прав ли я был, но мне казалось, что за этим скрывается не одно только напускное, что видели все. Казалось, и здесь была какая-то тайная причина побуждающая обращаться их друг с другом так, как это наблюдали я и остальные. Но этого мне так и не удалось выяснить до конца.

Итак, в том праздном состоянии мы пробыли, наверное, несколько дней, хотя могли пробыть и дольше. Как я узнал позднее, такова и была вольная жизнь наёмника, выполнение задания и праздный отдых до тех самых пор, пока не подвернётся что-то достойное, что-то, за что непременно следует взяться, за этим следовала новая работа и снова славное времяпровождения и так каждый раз….

Затем мне всё же наконец-то удалось вырваться домой к Лиссе, то о чём я мечтал вот уже долгое время.

Тайя, после моих слов о скором уходе, с грустью посмотрела на меня, положив хрупкую женскую ладонь на мою не очень большую, но, тем не менее, мужскую руку.

— Может, останешься с нами, мой друг? Вольная жизнь наемника, о чём ещё только можно мечтать? Деньги, приключения, битвы. А по окончании задания у тебя будет всё, лучшее оружие, лучшая еда, лучшие женщины.

Я невольно усмехнулся. Она не понимала меня, может потому что никогда по-настоящему не любила. Не как друга, а именно как мужчина только может любить женщину или женщина может любить мужчину, всем сердцем.

— Спасибо за предложение, Тайя, но мне и, правда, пора. — Несколько виновато произнёс я, но это была истинная правда, я и так уже задержался больше дозволенного. — Плохое предчувствие не покидает меня уже давно. Боюсь, что за время моего отсутствия с теми, кого я люблю, случилась беда и эта неизвестность давит на меня и мешает спокойно жить. Я должен помочь им, если у меня будет такая возможность и покарать их обидчика, если таковой у меня больше нет. И если бы я не нанялся к вам, то уже давно бы повернул назад, только обязательства не позволили мне этого сделать. Я просто не знал, что наша дорога настолько затянется, а если бы знал, то возможно сразу же ответил бы отказом на твой зов.

— Ты спас нашу миссию, Светел, — вступил в разговор Вешнич, — так что я рад, что ты был с нами.

— Я? — Я искренне недоумевал.

— Конечно, а кто же ещё? — Удивился тот.

— Только благодаря тебе мы все здесь сегодня собрались. — Согласилась с другом Тайя.

— Решено. — Вдруг сказала девушка после очередного глотка эля.

Мы все удивлённо уставились на неё.

— Ты помог нам, значит, мы поможем тебе. — Незамедлительно выдала она, ошарашив тем самым наши терзаемые сомнениями души.

— Но как?

— Но как? — Вырвался возглас удивления одновременно и у меня и у Периса. Мы с ним невольно переглянулись, одарив друг друга неприязненными взглядами.

— Я поговорю с ребятами, Перис, скажу им, чтобы они продолжали путь без нас, а мы с ними встретимся как-нибудь потом. Нагоним, не в первой. — Беспечно пожала плечами девушка.

— А мы…. — Начал было Перис, но Тайя беспардонно оборвала его речь, что вообще было ей свойственно.

— А мы отправимся со Светелом. — Бесхитростно закончила за него фразу воительница, засовывая в рот очередную порцию жареной картошки.

— Со мной? — Удивлённо переспросил я.

— Со Светелом? — Крякнул опешивший Перис, и по его физиономии было очевидно, что сам он от этой идеи не в восторге.

— Да. — Лицо нашей общей подруги сияло ликованием. Похоже, она была горда собой, убеждённая в правильности своего решения.

— Я с вами. — Радостно прокричал Вешнич, так и подскакивая на своём месте, но Тайя тут же положила руку ему на плечо, спуская его с небес на грешную землю.

— Прости, мой друг, но ты не можешь отправиться с нами. — Печально покачала она головой.

— Это почему ещё? — Насупился веснушчатый весельчак. Он и в самом деле относился ко мне весьма положительно и, думаю, совершенно искренне хотел помочь.

— Каждый из нас выбрал свой собственный путь и твой находится в несколько иной плоскости. Разве ты не понял что став свободными, мы в некотором смысле стали изгоями в пределах своей собственной семьи, и я не желаю тебе своей участи. Ты не такой, как мы с Пересом. К тому же, как тогда быть, — она склонилась к нему как можно ближе, и только лишь до моего чуткого слуха, да для предназначенных для того ушей парнишки, донеслось знакомое имя, — с Эладой?

Он тяжело вздохнул, видимо, смирившись с неизбежным, и хмуро глянул на Тайю. Та лишь заговорщически подмигнула ему в ответ, хмурость кого бы то ни было, уже давно не могла смутить её.

А потом он остался, как остались и все остальные, а мы с Тайей и Перисом уехали ко мне на историческую родину. Вскоре после этого они собирались и вовсе податься на поиски новых приключений, как только помогут мне уладить мои дела и убедятся что у меня всё в порядке.

Так уж случилось что Тайя, в конце концов, стала мне настоящим другом, а с Перисом мы так и не сумели сблизиться. Постепенно же мне отчего-то стало казаться, что к Тайе он испытывал несколько иные чувства, чем она по отношению к нему, и оттого-то он старался во всём потакать своей напарнице по боевому ремеслу. Похоже, он не был в особом восторге от очередной выходки девушки, не знаю даже одна ли ревность по отношению ко мне, была тому причиной, но, тяжко вздохнув, он покорился судьбе и, как и всегда, отдал себя Тайе на растерзание.

Итак, Тайя и Перис вызвались проводить меня до дома, будучи в курсе всех моих проблем, они просто хотели убедиться, что у меня всё будет хорошо, точнее убедиться в этом желала именно Тайя. Лично я против такого поворота событий совсем не возражал. А кто же откажется, чтобы его дорогу домой скрашивало присутствие друзей? Хотя с другой стороны, я-то как раз таки и понимал, что это несколько продлит моё путешествие в обратную сторону.

Услышав о том, что я уезжаю, а Тайя и Перес вырвались со мной, на прощание с нами прибежала, и веснушчатая девчонка Элада, в этом ей не смогли помешать даже чрезмерно заботливые братья. Но мне отчего-то подумалось тогда, что недолго этой молоденькой девчушке осталось ходить под своими излишне усердными опекунами, скоро будет и на её улице праздник.

В общем, так я навсегда распрощался со своими новыми друзьями. Притом Прост дружески хлопнул меня по плечу, Вешнич озорно подмигнул мне, Вектор крепко пожал руку, Ром задумчиво кивнул, милая девочка Элада чмокнула меня в щёку и искренне пожелала удачи.

Вешнич на это только снова мне подмигнул, словно говоря «Ну как хороша моя девчонка?» и мне ничего другого не оставалось, как только ответить ему тем же и я заговорщически подмигнул ему в ответ, подхватывая эту незнакомую мне прежде игру и тем самым отвечая ему «Ох, хороша!».

Честер и Лестер не были столь оптимистично настроены и в ответ на поведение сестры только одарили меня хмурыми взглядами. Хотя я-то в чём был виноват?

Остальные довольствовались тем, что просто молча, посмотрели мне вслед.

Только Сару, Розу и Якова я больше так никогда и не увидел, да, пожалуй, ещё и Стара, так как тот отошёл в мир иной, туда, откуда не было возврата. Тогда возле телег я видел их всех в последний раз.

А мы втроём отправились в обратный путь. И обратная дорога наша заняла гораздо меньше времени, чем когда мы двигались сюда с обозом, но и гораздо больше, если вспомнить о том за какой промежуток времени мы преодолели её с Вороном вдвоём. На нас никто более не нападал и мы уже буквально вскорости впали в ту сладостную негу, когда отдыхаешь и получаешь удовольствие от путешествия, не замечая никого и ничего вокруг. Все кроме меня испытывали это приятное ощущение полной свободы, так как моё тягостное предчувствие по мере приближения к дому только усугублялось и порой мне казалось, что я чувствую отчаянный всплеск о помощи, раздающийся из глубины чьей-то такой родной и близкой для меня души. И мне оставалось только одно, спешить, спешить и спешить в надежде, что я ещё не совсем опоздал и в моих силах ещё хоть что-нибудь сделать. Что-то подгоняло меня вперёд, не давало расслабиться и заставляло нестись на всех порах, подгоняя кажущихся на нашем фоне медлительными спутников.

Я должен был успеть, не знаю, куда и для чего, но одно я знал точно, я должен был успеть, обязательно должен был успеть.

Что же ждало меня впереди? Нет, правильнее будет спросить, что ждало там впереди всех нас, так как теперь мы стали настоящей командой и от судьбы одного зависела теперь судьба всех троих? И это ещё при том, что я умолчал о своём Вороне, жизнь и судьба которого были сплетены с моими собственными неразделимо. Так было с самого его рождения и так будет до гробовой доски, по крайней мере, одного из нас.

Часть 4. Давно понять бы, что к чему!

Перед любовью нет границ. Она

побеждает боль, страх и ненависть.

Перед нею все равны.

Истинная любовь на свете есть,

как есть и предательство,

ненависть и коварство. Всё это

всегда было, есть и будет.

Глава 28. Возвращение в родные пенаты

Возвращение домой это всегда

праздник, а если там тебя к тому же

и ждут добрые вести, это праздник

вдвойне. Если же известия

не добрые, то тут уж ничего

не поделаешь и приходится

принимать их такими, какие они

есть, ведь как бы там ни было

дом он и есть дом с добрыми ли

вестями или не добрыми.

Итак, я со своими новыми друзьями вернулся в мои родные края, но то, что я там увидел, меня очень насторожило и обеспокоило. Нигде не было слышно, как когда-то прежде, перекличек девичьих голосов, стройных песен, смеха ребятни собиравшей ягоды. Всё как бы вымерло.

И тут я увидел волчью голову, с которой на меня взирали потухшие глаза. Она безжалостно была насажена на кол прямо посреди поляны. Самого тела серого хищника нигде не было видно, одна только мёртвая голова на голой палке и ничего больше.

— Да, мило тут у вас. — Хмыкнула Тайя.

Я не обратил внимания на её слова.

— Оборотень, они подумали, что это оборотень. — Догадка пришла неожиданно, как и полная уверенность в своей правоте. — Другого объяснения нет. Излишняя предосторожность. — Я печально покачал головой.

— А это не так? — Нахмурился Перис.

— Конечно, нет. — Раздражённо произнёс я, спрыгнул с Ворона на землю и провёл рукой по серой безжизненной шкуре. — Прости, брат, быть может, в том есть и моя вина.

— А ты-то хоть тут причём, тебя же здесь уже столько месяцев не было? — Удивилась Тайя.

— И почему ты назвал его братом, если он не оборотень? — Тут же подозрительно вставил Перис.

Что поделаешь, ведь каждого из нас в первую очередь волнует то, что нас волнует!

— Именно потому, что я оборотень, а то, что сделали с его телом, явно показывает, что люди, убивая его, опасались мне подобных, так что вполне справедливо я думаю, в таком случае, то, что часть вины я возлагаю и на себя тоже. — Ответил я Тайе и повернулся к Перису, что за последнее время уже начал меня изрядно раздражать своим нытьём и глупыми вопросами тем более. Не хотел со мной ехать, мог и не отправляться, лично я его об этом не просил. — Потому как мне он брат, как и любой другой волк или человек, только в отличие от людей он бы никогда не отвернулся от меня, не прошёл бы мимо моей беды и уж тем более не напал бы. — Зло ответил я.

Перис недовольно нахмурился. Тайя хоть и тоже нахмурилась, но при этом раздражённо взглянула на самого Периса, но, ни в коем случае, ни на меня. Похоже, она понимала меня в тот момент как никто другой, несмотря даже на то, что сама являлась настоящим человеком, а может быть и благодаря этому.

А мне тогда к моему вящему стыду было не до Тайи, и уж тем более не до этого ревнивого барана Периса. Меня интересовал только один вопрос. Кто и за что так жестоко поступил с этим несчастным созданием? Конечно, я прекрасно понимаю, что волки не так безобидны как кому-то могло бы показаться и не все относятся к ним настолько трепетно как я сам. Порою даже они бывают излишне агрессивны и озлоблены на самих людей. И всё же когда мне попалась седьмая по счёту голова, к тому же, по-видимому, принадлежавшая молоденькому волчонку, по людским меркам, совсем ещё ребёнку, я исполнился праведного гнева.

Что-то тут было не так и для меня это было фактом очевидным. Как я раньше помнил, здесь постоянно слышался детский смех, места у нас были безопасные особенно летом и оттого зачастую людные. Конечно, изредка случалось, что отчаявшиеся голодные волки набрасывались на людей, но это бывало лишь зимой, так и люди это знали и как только наступали холода, становились более осторожными по отношению к лесу. Но теперь стоял самый разгар лета, а в нём было тихо, казалось, даже затихла птичья трель и шелест листвы утих. Зато столько новых следов было вокруг, столько запахов, и в основном запахов оборотней, витало повсюду в воздухе.

Меня пробрала внезапная дрожь, и неожиданная догадка заставила мгновенно рвануть с места и стремглав помчаться вперёд, забыв обо всём на свете.

Скорее-скорее-скорее к Травке!

Бабушка!

Но с ней, слава Богу, всё было в порядке. Моя старушка, маленькая сгорбленная фигурка, как раз показалась на крыльце, направляясь по каким-то своим старушечьим делам, когда три лошади, в том числе и мой Ворон, выехали на прогалинку перед её домом.

— Бабушка. — Радостно прокричал я, стрелой вылетая из седла и стремглав устремляясь к опешившей старушке. Я подхватил её на руки и начал кружить, не сознавая ещё в тот момент, что так и этак ошарашил её своим неожиданным появлением спустя год отсутствия.

Стоявшая с нею рядом изрядно поседевшая, но всё ещё по-прежнему живая, Чёрная Кошка, моя нежная нянька из детства, тоже получила свою порцию ласки.

Из избы приветственно замычала пёстрая корова, о чём-то беспрестанно кудахча, и видимо жалуясь мне на свою нелёгкую судьбу, встречая меня, высыпали на обветшалое крыльцо Чёрные куры.

Я невольно улыбнулся оказанному мне столь тёплому приёму, но уловил в своей Травке и что-то такое, что заставило меня насторожиться. С одной стороны я чувствовал её радость по поводу моего непредвиденного возвращения, но в тоже время вдруг внезапно для себя я осознал, что несмотря на это, душою её в этот самый момент владела печаль.

— Бабушка? — Неуверенно произнёс я, возвращая её на землю обетованную и твёрдо устанавливая на ноги.

Тайя и Перис тем временем наблюдали за нашей встречей со стороны с довольными улыбками на устах, но тут же, нахмурившись, чуть подались вперёд, почувствовав резкую перемену в моём настроении.

— Волчонок, Лисса. — Тихо прошуршала Травка в ответ.

— Лисса? — Тело моё напряглось. — Ты видела её? Что с ней?

Бабка опустила взгляд, и холодная волна нехорошего предчувствия тут же прошлась по моему телу.

— Он добрался до неё.

— Она… она жива? — Пробормотал я непослушным языком, который упрямо отказывался повиноваться. А в том, кем именно был этот таинственный «он» сомнений у меня отчего-то даже не возникло.

— Да, но теперь она, — Травка мельком взглянула на моих спутников, по-видимому, теряясь в догадках по поводу причины их здесь появления, — одна из обращённых, — меж тем безжалостно закончила она.

— О, нет! — В бессилии своём я обхватил голову обеими руками.

Я сам был оборотнем, изгоем, но я был истинным, уже давно смирившимся со своей участью, и я, ни в коем случае не желал той участи девушке, которую любил. А ведь это я был во всём виноват. Если бы тогда я не разгневался настолько…. Если бы не обезумел до такой степени, чтобы отбросить прочь доводы рассудка и принять свою вторую ипостась…. Если бы тогда я не ранил его, возможно, сейчас всё было бы иначе.

И как всегда слишком много «если бы» присутствовало в моей скромной жизни….

— Что-то случилось, Светел? — Тихо спросила позади меня Тайя.

И Травка, и я, взглянули на неё одновременно, только боюсь, бабкин взгляд был в тот момент более осмысленным, чем мой собственный.

Я снова обернулся к Травке, она тоже уже смотрела на меня в упор, стараясь выложить мне все, что произошло за время моего отсутствия сразу же и в рекордно короткие сроки.

— Он обратил многих. Они перегрызли уйму людей, а недавно добрались и досюда. Твоя лисичка тогда спасла мне жизнь. Теперь же на них охотятся сами люди, в то время как они охотятся на людей. Твой отец теперь тоже в опасности, как и Лисса, как и ты сам. Тебе надо обязательно встретиться с ним.

Я окаменел. Встретиться с отцом. Как же я сразу об этом не подумал? Встретиться с моим отцом! Встретиться лично! Вот как всё оказывается просто!

И я ушёл для того, чтобы с ним встретиться. Тайя и Перис вызвались меня сопровождать, я, как и прежде, не был против этого, хотя быть может мне и следовало бы отправиться к нему одному.

Глава 29. Пришёл терпению конец, наверное, пробил час

Тот не осознает свои ошибки,

кто их не совершит. Но тот

по-настоящему достоин, кто

совершив их, всё осознает и

попытается исправить.

Не всегда враг друга твоего

твой враг, особенно если ты

у него в долгу.

Терпение всей округи вот уже как несколько месяцев было на пределе. Последний год оборотни и волки вконец обнаглели, они косили людское население направо и налево, не зная меры своей плотоядности.

Теперь все жители деревни собрались на её площади перед маленькой деревянной церквушкой. Вперёд выступил худой долговязый священник, его блестящую лысину окаймляла тоненькая полосочка жиденьких седеющих волос. Одет он был в коричневую длинную сутану, на тощей шее его висел деревянный крест весьма внушительных размеров, а в руках он держал объёмистый бутыль с водой. Святой, разумеется.

Итак, он выступил вперёд, так как всегда и везде привык быть первым и прежде все его определённо слушались, так что должны были прислушаться к его речи и на этот раз. Священник являлся их бессменным лидером, их общепризнанным вожаком на протяжении уже многих лет. А он от этого немого обожания своей паствы прямо-таки расцветал, похоже, излишнее внимание людей ему было не чуждо. Что поделаешь, все мы в какой-то мере страдаем от тех или иных комплексов!

— Ведьма наслала на нас этих оборотней. — Кричал он, брызжа во все стороны пеной и слюной. — Старуху нашли. Она перебралась в другую избушку в лесу, в нескольких километрах к северу отсюда. Ведьма! Она проклятая ведьма! Мне приходилось сталкиваться с ней и прежде. Сжечь ведьму! — Выкрикнул он свой очередной призыв, как заключительный аккорд.

Милинда тихонько вскрикнула, и испуганно зажала рукой, приоткрывшийся было рот, чтобы ничем не выдать себя и не навлечь тем самым гнева односельчан и на свою многострадальную голову. Люди вокруг неё неистово кричали и воинственно поднимали кверху вилы, лопаты, простые дубины и зажженные факелы. В общем, у кого, что было в руках на тот момент и что можно было использовать как некое подобие оружия, то и взлетало в воздух над людскими головами.

— Сжечь ведьму! — Доносился со всех сторон этот безжалостный призыв, чьё семя бросил в благоприятную для того почву и зародил в умах тёмных людей этот божий человек.

— Михаил. — Услышала она вдруг имя своего собственного мужа, и вздрогнула от неожиданности. — Где Михаил?

— Тут я, святой отец. — Вперёд вышел здоровенный мужик, с возрастом ставший немного сутулым, словно какой-то тяжёлый груз носил он на своих широких плечах всё это время и ноша та, будто не позволяла ему выпрямиться в полный рост.

— Михаил, где твоя жена? Она лучше всех должна помнить ту старуху в лицо. — Возбуждённо проскрипел старый священник.

Её муж обернулся, прошёлся хмурым взглядом по толпе, но к счастью не смог её выделить среди множества освящённых неясным светом факелов хмурых и измученных лиц. Милинда вздохнула с облегчением.

А между тем и стоявшие рядом с нею люди тоже стали оглядываться по сторонам, Милинда же наконец-то успокоилась и на лице её проступила твёрдая решимость.

Сначала она сделала один неуверенный шажок назад, потом более уверенный второй, затем и вовсе шагнула с полной уверенностью, а вскоре уже и полностью скрылась в наступающих сумерках, пока её не успели заметить и не взялись за её поиски всерьёз.

Она скрылась под сенью деревьев, развернулась и, подобрав длинный подол, чтобы он не мешал, побежала.

Милинда бежала и бежала, а между тем решимость её с каждым новым шагом угасала. Она была одна посреди ночного леса, она не знала точно куда идти и сколько времени это у неё займёт. Она была напугана, ей было холодно, и она уже начинала хотеть есть. Слёзы обиды, страха и отчаяния текли по её щекам, а она растирала их грязным рукавом, рисуя на щеках тёмные разводы. Она спотыкалась, падала, но поднималась вновь и продолжала упрямо двигаться вперёд.

Вначале она всё больше бежала, а теперь просто шла, едва переставляя ноги от усталости, и опираясь на сменяющие друг друга деревья. Она примерно поняла, где именно должна была находиться та самая избушка, в которой, по словам святого отца, обитала ведьма, вот только насколько она помнила, идти до неё надо было несколько дней. А этого обстоятельства она как-то не учла, второпях сбегая от своих же соплеменников, что были знакомы ей с самого рождения. В связи с этим вставал вполне резонный вопрос правильно ли она поступила?

Останавливаться Милинда не желала, страшась оставаться на месте, больше даже той неопределённости, что могла поджидать её где-то впереди. Обессилевшая, исцарапанная и голодная она остановилась только утром, где, не в силах что-либо предпринять, просто сползла по стволу тоненькой молоденькой берёзки, что подставила ей своё пятнистое плечо, почувствовав отчаянное состояние женщины. Так, сидя на коленях и всё ещё прижимаясь к грубой коре всем телом, она и провалилась в глубокий сон.

А тем временем в деревне, которую она ещё только вчера покинула, народ собирался к выступлению. Со всех близлежащих деревень были отобраны добровольцы и не только, несколько самых сильных мужчин. Остальных оставили с женщинами, стариками и детьми и миссия их была ни в коем случае не менее уважительная, чем у вызвавшихся в поход на ведьму храбрецов. Кто-то ехал на лошадях, а кто-то и шёл пешком, причём первых было гораздо меньше чем вторых. То, что они ещё вчера решили выступить утром, Милинда не знала, убежав раньше, чем они окончательно определились, оттого-то она так и торопилась. Такое решение было принято единогласно и нужно отметить, что страх перед темнотой занимал при принятии этого решения не самое последнее место. Как выяснилось, Милинда оказалась решительнее, смелее, а в помыслах своих и гораздо благороднее, чем многие из здесь и сейчас собравшихся. Но они этого, к сожалению, тоже не знали.

Проснулась Милинда только после полудня, примерное время она узнала по солнечному диску, что, едва виднеющийся над горизонтом, когда она остановилась, теперь уже находился в зените. Она сонно потёрла красные глаза и испуганно осмотрелась, вспоминая о том, что с ней произошло, и как она вообще здесь очутилась. То, что ей удалось вспомнить, отнюдь не радовало, по крайней мере, хорошего в её поспешном бегстве было мало, особенно для неё самой. Но теперь ничего уже не поделаешь, не возвращаться же домой, после того как она проделала такой путь, тем более правдоподобных объяснений своему столь резкому исчезновению и ночному отсутствию она не находила. Да и то, что она задумала, всё же надо было выполнить до конца.

Она тяжело вздохнула, отряхнула платье и волосы от листвы, щепок и кусочков коры, оглядела свои исцарапанные руки, что теперь ужасно щипали, чесались и саднили, и пошла вперёд. Туда, куда, как ей казалось, ей и следовало идти, чтобы добраться до своей конечной цели.

К вечеру она уже обглодала несколько ягодных кустов, но без сомнения была всё ещё голодна. Очень хотелось и пить, вот только дождя давно уже не было, как не было и луж, где могла задержаться спасительная влага, а губы между тем уже потрескались, а рот иссох. Урчащий желудок тоже хорошего настроения отнюдь не прибавлял.

Милинда всхлипнула и снова двинулась вперёд. У неё совсем не было другого выхода. Она долго блуждала по лесу, иногда ей казалось, что она безвозвратно заблудилась и неминуемо погибнет, даже если и не от клыков и когтей хищников, то уж точно от голода и жажды, но ничего не могла с этим поделать. Острое чувство вины сжигало её изнутри, а сердце её готово было и вовсе разорваться на куски при виде той несправедливости, что творилась вокруг. И самым ужасным было осознание собственной к ней причастности. Она не знала, что и думать о событиях последних месяцев, но что-то её во всём этом очень смущало….

В тот вечер, когда Питер вернулся домой такой помятый, в потрёпанной одежде и с рваной раной на руке, она сразу же поняла, что произошло что-то непоправимое, что-то что никто изменить был не в силах. Он ничего не ответил тогда на её расспросы. Но взгляд его горел таким торжеством, и в торжестве том, казалось, не было и капли добра, одна лишь жгучая ненависть. Она не знала, к ней ли она относится, к тому ли кто поднял на него руку или ко всему человечеству в целом, но она, хоть и была его матерью, тогда невольно отшатнулась от своего родного сына. Столько в его взгляде было злобного триумфа. Он злорадно ухмыльнулся ей в лицо и завесил занавеску прямо у неё перед носом.

Она не решилась отодвинуть полотнище в сторону и зайти к нему, столь велик был её страх перед истинным злом, мелькнувшем тогда в его взгляде. Может быть, она поступила так зря? Но, как бы там ни было, теперь уже было поздно рассуждать на эту тему. Тогда Милинда постаралась перевести свои мысли и начавшее расти чувство опасности в обычное русло, рассудительно предположив, что мальчишки они и есть мальчишки, а им свойственно иногда драться, и в этом нет ничего страшного.

А спустя какое-то время Питер, ничего не говоря, исчез, а уже через несколько дней начались эти ужасные убийства и продолжались до сих пор….

Милинда неуютно поёжилась.

Были ли они как-то связаны с её сыном? Она точно не знала, но чувствовала, что в этом её предположении есть определённый смысл. Муж решил, что Питер пал жертвой этого чудовища или чудовищ, и она его в том не переубеждала, хотя считала такой итог жизни сына весьма сомнительным.

А ведь он, её мальчик, всегда был странным, несколько отличным от других детей. Чего только стоила хотя бы та история с волчьей шкурой!?

Она вздрогнула ещё раз, на этот раз уже от отвращения, вспомнив, в каком именно состоянии находился в тот момент её сын. Остановился ли он на достигнутом? Пошёл ли дальше в этих своих глупых выдумках? Предпринимал ли что-то ещё, о чём она совсем не знала? И что он вообще пытался этим сделать? Снискать уважение соседских ребятишек? Так это вызывало лишь презрение и их неистовый смех. Что же тогда?

Так она размышляла, упрямо направляясь в нужную ей сторону. И тут внезапная догадка заставила её остановиться.

Милинда прижала грязную, исцарапанную ладонь со сломанными ногтями к вновь открывшемуся в немом крике рту. Как же она была глупа! И от чего только не догадалась об этом раньше? Быть может, всё это было сделано Питером с одной единственной целью? И это бы объяснило многое, если не всё. Не хотел ли он тогда стать оборотнем? И не стал ли он всё же им, только гораздо позже?

Теперь к страху встретить мужчину, с которым единожды прежде она разделила всепоглощающую страсть, прибавился ещё и страх встретить своего младшего сына, который, возможно, превратился в чудовище. Встретить сына старшего, после поступка совершённого им более десяти лет назад, она отчего-то не опасалась.

В таких размышленьях и тягостных раздумьях прошло несколько дней. Ночью, если выпадала возможность, она забиралась на какое-нибудь дерево, а если нет, то старалась схорониться в кустах. День же её проходил в бесконечном шагание вперёд. Есть было нечего, и она очень устала, но с другой стороны ей посчастливилось уже в том, что на пути ей не повстречался ни один дикий зверь, разве что только серый заяц как-то раз шмыгнувший из кустов. Но разве его можно было брать в расчёт? Она похудела и осунулась, волосы её спутались, платье испачкалось и порвалось, руки и лицо она исцарапала, а ноги были истёрты в кровь. Так что не было ничего удивительного в том, что Травка её и не узнала сразу, не мудрено по прошествии стольких-то лет, да в таком виде объявившуюся у неё на пороге и сипло сухими губами произнёсшую.

— Беги.

Травка нахмурилась, склоняясь к невесть откуда взявшейся женщине и гадая, что это ещё за пугало огородное объявилось в пределах её дома. Кроме как умалишённой её никак иначе и назвать было нельзя.

Элементарная жалость и годы знахарской практики взяли свое, и она не решилась прогнать убогую, которая была слишком истощена, напугана и возможно больна.

Она заскочила в дом настолько быстро, насколько позволял ей её преклонный возраст, а вернулась уже с чаркой полной колодезной водицы, которую и протянула той блаженной, поднося прямо к ссохшимся потрескавшимся губам.

— Выпей, милая, и тебе сразу полегчает.

Но та упрямо оттолкнула её руку трясущейся ладонью, хотя по взгляду её было очевидно, что соблазн выпить живительную влагу был весьма велик.

— Беги. Я пришла предупредить тебя. Они идут.

Травка уже была готова проигнорировать эти слова, но что-то во всём виде женщины казалось ей смутно знакомым, с той самой минуты, когда она увидела её впервые. Где же она могла её раньше видеть? Или кого из ранее виденных она могла ей напоминать? Хотя мало ли народу пришлось ей перевидать за свою долгую жизнь?

— Ты спасла его тогда…, моего сына…, ты не убила его…. Я в вечном долгу перед тобой, старуха. — Прошептала странная гостья и тут Травка всё вспомнила и поняла, кто именно сейчас находился перед ней.

— Ты? — Она невольно отшатнулась.

Та едва заметно кивнула, прекрасно зная, кого имеет в виду знахарка.

— Беги. — Едва дыша, повторила Милинда. — Они скоро уже будут здесь.

От её былой спеси не осталось и следа.

— Кто будет здесь? — Настороженно спросила Травка, но пришелица уже почти не могла говорить.

Старуха снова попыталась напоить свою незваную гостью.

— На, выпей.

— Нет, нет времени. — Она отстранила кружку исцарапанной рукой. — Ты спасла когда-то моего сына, когда я тебя просила об обратном. Мой сын! Что с ним теперь?

Травка нахмурилась, вспоминая события давно минувших дней. Милинда не стала дожидаться ответа и продолжила.

— Я в неоплатном долгу перед тобой. Они скоро придут, чтобы сжечь тебя, твой дом, твой скот…. Спасайся!

— Знаешь что, девочка, давай-ка для начала ты выпьешь воды, потом мы пройдём в мой дом, ты отдохнёшь и перекусишь, затем вымоешься и снова отдохнёшь, и только тогда мы с тобой будем думать о побеге.

— Но…. — Неуверенно попыталась сопротивляться Милинда.

— И никаких мне «но». — Грозно произнесла Травка, но Милинда её уже не слышала, то ли потеряв сознание, а, то ли и просто провалившись в спокойный глубокий сон.

Травка тяжело вздохнула, но ничего другого ей не оставалась. И почему только Светел не остался дома, ещё хотя бы на один денёк? Того и глядишь, встретился бы сейчас с матерью, кажется полностью раскаявшейся. Что толку торопиться на встречу с отцом и что собственно ему могла дать сама эта встреча? В конце концов, убийства ведь уже продолжались несколько месяцев к ряду, не думает же он, что одна единственная встреча может положить им конец в одночасье?

Но ничего не поделаешь, внука сейчас рядом не было, так что и помощи ожидать было не от кого.

С проклятиями на голову безродных девиц, осмеливающихся в одиночку бродить по лесам в такое лихое время, она покрепче ухватила Милинду под мышки и, тужась изо всех сил, поволокла её в свою избу.

Глава 30. Рыжая волчица

Жалкая попытка вернуть

прошлое, есть ни что иное

как бесполезное действие,

так как нельзя вернуть то,

что в принципе вернуть

невозможно.

С тех пор как они поселились в домике лесника, жизнь у Лиссы как-то не заладилась. Клык начал просто откровенно её игнорировать, а в итоге вся стая вконец обнаглела, и каждый её член считал своим первостепенным долгом огрызнуться на Лиссу и указать ей её место в семейной иерархии. Одна Зоуи относилась к ней по-прежнему с теплотой, да, пожалуй, ещё и волчата дружески повизгивали при её появлении и пытались затеять с ней привычную возню. В общем Лисса окончательно потеряла свой авторитет среди новых сородичей, который и раньше-то поддерживался только благодаря протежированию вожака, а теперь так и вовсе безвозвратно рухнул. С самого начала своего становления оборотнем, лисичка была самым бесполезным членом стаи, и в то же время ей доставалось гораздо больше благ, чем всем остальным. Это было несправедливо! Лисса и сама была с этим полностью согласна, оттого-то никого и не спешила винить. Нельзя столь долгое время пользоваться общественными благами стаи, ничего не давая взамен.

Но всё равно было тоскливо сознавать то, как низко она пала, отвергаемая обоими своими народами. Но если люди сами её не принимали, то оборотни и волки были чужды ей самой. Их вольная дикая жизнь нисколько не прельщала простую деревенскую девушку, а привычка питаться человеческой плотью ещё больше разделяла ту пропасть, что некогда пролегла между ними.

Как бы она того не хотела, Лисса не могла относиться к своей стае, с той теплотой с которой она относилась к Светелу. Он, в отличие от них, был истинным оборотнем, это она знала точно, но он был другой. Он был честным, преданным и добрым. Одним словом он был Светел не только своим именем, но и душой. Если бы она только знала тогда, что именно его душевная теплота и страстное Травкино желание поддерживать этот вполне человеческий огонёк, что слабо теплился в волкодлаковой груди, и породили на свет то имя, под которым она его знала. Ведь именно в тот момент маленький чёрный волчонок превратился полностью в того, кем собственно и был рождён в могучего чёрного волка с чистой душой, в Светела.

И вот теперь она свернулась калачиком под знакомой корягой и раздумывала о том, а не покинуть ли ей Клыкову стаю. Ей на ум даже приходила такая бредовая мысль, как податься к тому оборотню-старику, которого её собственный вожак так боялся. Может быть, стоило рискнуть, тем более что то её существование, в котором она сейчас находилась, и жизнью-то назвать было нельзя. Питер расписывал волкодлака как злобного, мерзкого и жестокого старикашку. Но можно ли было ему верить?

Лисса к его словам внимательно прислушивалась, и вначале это её даже несколько испугало и оттолкнуло. Но потом когда она всё хорошо обдумала, то начала относиться к незнакомому вожаку более положительно, даже с некоторой симпатией. Если Клык характеризует его со столь отрицательной стороны, это может означать только одно, что тот не поддерживает жёсткие методы правления самого Клыка, а такая политика была на руку или на лапу, это уже с какой стороны поглядеть, самой Лиссе. Возможно, если бы она присоединилась к соперничающему вожаку, жизнь бы её изменилась донельзя наоборот.

Но что-то её по-прежнему пугало и заставляло остановиться, повременить. Наверное, жестокая, но устоявшаяся жизнь была всё же куда лучше неопределённости.

Если бы только не этот страх перед неизвестностью….

Если бы только она знала что Седой как раз таки и является, тем самым благородным отцом, о котором ей некогда рассказывал Светел….

И если бы только помимо своих собственных рассуждений на этот счёт, она, хоть на минуту задумалась бы о том, а отпустит ли её, собственно говоря, в другую стаю сам Питер-Клык….

Как много было этих «если бы», впрочем, как и всегда, впрочем, как и у всех….

Лисса поднялась, с ленцою потянулась, вытянув вперёд рыжие лапы и приникая грудью к самой земле, затем, бегло обернувшись на сородичей, потрусила в сторону от стаи.

Вот уже какое-то время ей не давал покоя ещё один вопрос. Запах возле дома бабки Травки. Почему он показался ей столь знакомым? Ошиблась ли она или от знахарки действительно пахло Невером? Но что могло быть общего между старой ведьмой и пожилым воином? На первый взгляд вроде бы ничего!

Оборотнем она стала совсем недавно и была не слишком сведуща в мире запахов, но, наверное, бывает такое, что запахи некоторых людей несколько схожи. Хотя вполне может быть и так, что Лисса просто всё же ошиблась. Волнение, испуг, растерянность….

Нет, всё-таки, скорее всего, она ошиблась. А иначе и быть не могло. Или могло?

Рыжая волчица решительно мотнула мохнатой головой и ускорила бег.

Не найдя разумных объяснений своим безумным на первый взгляд предположениям, она ушла в сторону от стаи и уже какое-то время блуждала в полном одиночестве. Лисса, бывало, и раньше так поступала, иногда даже оставалась в лесу на ночь. Теперь же она отрешённо гуляла, не приглядываясь особо по сторонам, не принюхиваясь и не прислушиваясь, что было ей весьма свойственно в последнее время. Такая беспечность, в конце концов, могла обернуться для неё трагедией, но её это, похоже, не очень-то беспокоило. Она, кажется, уже вообще начала превращаться в безразличное ко всему существо, изменившееся ровно настолько, насколько только вообще можно было измениться.

Лисса заметила его слишком поздно. Если бы он был её врагом, такая беспечность, скорее всего, стоила бы ей самого ценного, что у неё имелось, жизни. И, тем не менее, это был никакой не враг, а друг и даже более. Это был Светел.

Я смотрел на рыжую волчицу и хоть явно осознавал то, что это именно она, та которую я так жаждал увидеть последние несколько месяцев, но всё никак не мог полностью смириться с этой мыслью, не мог поверить в то, что передо мной действительно стоит моя славная рыжеволосая Лисса.

Тайя и Перис вначале схватились за своё оружие, но увидев моё спокойствие и лёгкую тоску, приостановились и лишь с осторожностью поглядывали на хищницу и всё никак не могли взять в толк, что в ней так привлекло моё внимание.

Мы с Лиссой, наверное, слишком долго смотрели друг другу в глаза, но перед этим я успел всё же заметить на её шее мешок идентичный моему собственному, и это заставило меня невольно улыбнуться.

— Светел. — Услышал я голос Тайи. Но перед тем как взглянуть на неё увидел, что и взгляд волчицы переместился в ту же сторону.

Когда я вновь взглянул на Лиссу, она уже скрывалась в кустах боярышника, и первой моей реакцией было остановить её, и я уже даже было поднял руку, и только тогда вспомнил про холщовый мешок, что висел на её шее, и понял, что именно она сейчас собралась предпринять.

Когда через несколько минут из-за деревьев показалась невысокая рыжеволосая веснушчатая девчонка, вот тогда я на самом деле обрадовался и слетел со спины Ворона с такой поспешностью, словно только что увидел её. Именно теперь передо мной была моя настоящая Лисса.

Я подбежал к ней, взял протянутые ко мне ладони в свои. В тот момент я был так сильно взволнован, что смог произнесли лишь одно только единственное слово.

— Лисичка. — Прозвище, которым я её окрестил многие годы назад.

— Светел, как ты изменился за этот год. — Тихо проговорила она и провела тонкими пальцами по моей небритой щеке. Её тон был скорее будничным, чем радостным и только светившиеся неподдельным счастьем глаза выдавали её настоящие чувства.

Я постарался заглянуть в смысл её слов и сам только теперь осознал их бесспорную правоту. А ведь и, правда, я лишь только что вместе с ней заметил, что теперь был шире в плечах и выше мою хрупкую и тонкую Лисичку на целую голову, в то время как раньше я в лучшем случае был одного с ней росточка.

Надо же и как это я только не обнаруживал столь кардинальных изменений в самом себе раньше? Ни тех, что коснулись моей внешности, ни тех, что коснулись моей души. Только теперь я и смог осознать в полной мере насколько сильно я изменился, словно раньше меня что-то сдерживало и именно сейчас с возвратом в прошлое наконец-то вырвалось на свободу.

Лисичка тоже, несомненно, изменилась. Нет, для меня она оставалась всё такой же красивой, но при этом как будто повзрослела и в глазах её застыла столь понятная мне печаль. Меня охватил стыд и вполне объяснимое чувство вины за то, что я оставил её одну в тот момент, когда она во мне больше всего нуждалась. Если бы не я, всего этого могло бы и не быть. Но почему я с самого рождения только и делаю, что приношу неприятности моим родным и близким?

А она тем временем продолжала, молча, разглядывать моё лицо, вглядываясь в позабытые черты, уже было стёртые из памяти, и при этом продолжала крепко сжимать мои ладони, словно моля о духовной близости и столь нужной ей поддержке. И это пожатие причиняло мне столько радости. Да, моя лисичка, бесспорно, изменилась, но это совсем не означало, что она стала другой, чуждой для меня. Как выяснилось, я и сам немало изменился, и сейчас оказавшись в позабытой атмосфере прошлого, я посмотрел на себя самого её глазами и только теперь заметил эти изменения. Я и сам уже не был тем наивным мальчишкой, коим являлся год или два назад.

Ещё какое-то время, мы всё также молча, разглядывали друг друга.

И мне вдруг показалось, что в глазах её промелькнул страх. Неужели она могла подумать, что моё отношение к ней изменилось после этого года вынужденной разлуки? Неуверенный взгляд, брошенный на Тайю, только подтвердил мои опасения.

Моя сердце дрогнуло, она была всё той же, несмотря на обретённую ею вторую ипостась. Сердце и душа её оставались прежними. Она была моей славной, доброй и светлой Лиссой, моим лучиком света в этом тёмном царстве жестокости и лжи.

Я крепче сжал её пальцы своими, а потом вдруг резко притянул её к себе, обнял и тихо произнёс прямо в самое ухо.

— Как же я скучал по тебе, моя милая, славная, любимая… волчица.

Она несколько вздрогнула при этом моём последнем слове, но я не позволил ей от меня отстраниться, и она вскоре затихла, а потом и сама прильнула ко мне всем телом и душой. Через какой-то миг я услышал её тихие всхлипывания и слабые подрагивания любимого тела.

Я, молча, обернулся и взглянул на своих друзей. Этого было достаточно.

Тайя, также молча, кивнула и развернула свою лошадь, Перис беспрекословно последовал за ней. Спустя мгновение мы уже остались с Лиссой одни, не считая разве что подошедшего к нам Ворона.

Он тихо всхрапнул, вдохнул такой знакомый и в то же время чужой запах, смешанный запах человека и зверя, досадливо чихнул, но всё же уткнулся своей бархатный мордой нашей лисичке под мышку. Как в старые добрые времена!

Нам троим сейчас, было просто жизненно необходимо побыть вместе, нам много о чём нужно было поговорить с Лиссой, много что обсудить, о многом поплакать и наш неизменный спутник детских забав Ворон совсем не был нам помехой, скорее даже наоборот.

Так что встретиться с моим отцом в спокойной обстановке, чтобы наконец-то познакомиться и всё обсудить, у меня в тот день так и не получилось по одной простой причине, так как до своего отца тогда я так и не дошёл.

Глава 31. Ведьма и ведьмин сын

Мы на самом деле не знаем,

насколько тонка грань между

жизнью и смертью и может ли

посредством снов передаваться

хоть какая-то информация

из одной параллели (реальности)

в другую.

Молоденькая черноволосая девчонка ещё только-только начинала осваивать дар, доставшийся ей от бабки, дар знахарства и ворожбы. Она находила целебные травы, собирала их непременно в положенный срок, сушила, а потом использовала во благо, помогая людям справляться со всякого рода недугами.

Её муж, что был многим старше её и мудрее, поглядывал на старания супруги с печальной улыбкой на устах, кому как не ему было знать, к чему может в итоге привести такое её душевное рвение. Ведь в народе как говорят «не хочешь зла не делай добра». Но он не отговаривал её, ни на чём не настаивал и уж тем более ничего не запрещал, желая, чтобы его молодая жена в полной мере получила свой кусочек счастье, а если её нынешние дела и поступки доставляли ей столько удовольствия, так пусть так оно будет и впредь.

И вот её в очередной раз позвали помочь больному и она, горя душевными порывами, собрала всё необходимое и двинулась в сторону названного дома. Их собственное жилище стояло на самом отшибе и имело несколько дурную славу, так как раньше принадлежало её бабке, пользовавшейся не самой лучшей репутацией в округе. Тогда это её не очень-то и беспокоило, казалось, данное обстоятельство не могло представлять никакой опасности. Но на этот раз всё оказалось донельзя наоборот.

Она даже не успела дойти до нужного дома, чтобы помочь больному, когда позади неё послышался дикий вопль и душераздирающие крики.

Молодая женщина испуганно вздрогнула и обернулась. За спиной её стояла лохматая седая женщина с сумасшедшей искоркой в глазах и указывала прямо на неё грязным скрюченным пальцем.

— Ведьма! Ведьма! А-а-а! Ведьма! — Во весь голос вопила она.

Люди вокруг стали прислушиваться, неуверенно выходить из собственных дворов на общую улицу, с любопытством поглядывать за разворачивающейся на их глазах картиной. Кто-то просто крестился, а кто-то уже и хватался за вилы. Некоторые стали поднимать с земли камни.

Девушка опешила. Она никак не могла взять в толк, чем было вызвано столь агрессивное к ней отношение. Но оправдаться ей не дали, да и разбираться в произошедшем, по-видимому, никто не собирался. Она была знахаркой, занималась целительностью и ворожбой, а значит, её боялись и заведомо недолюбливали, какие бы добрые дела она доселе не совершала. Достаточно было одного проступка, пусть даже сомнительного или откровенно лживого, чтобы искра народного возмущения и гнева переросла в настоящий пожар. Именно это, по-видимому, и произошло на этот раз.

— Моя дочь умерла, ведьма, умерла сегодня вместе с моим внуком. — Продолжала кричать женщина.

И тут молодая знахарка вдруг вспомнила эту полоумную, видимо горе которое та испытывала, изменило её до неузнаваемости.

— Но я же предупреждала тебя о том, что дочь твоя не сможет сама родить, что ей нужна профессиональная помощь.

— Профессиональная? Твоя что ли? — Завизжала женщина.

— Может быть и моя, но ты сама отказалась, а с такими показателями как у неё положительный исход был невозможен. — Устало попыталась хоть как-то объяснить произошедшее Лора.

— Ведьма! — Продолжала визжать та, не слушая никого вокруг, в том числе и жалких оправданий опростоволосившейся знахарки. — Ты…. Это ты убила мою дочь, ты сразила её силой своего проклятья. Её и моего внука и всё из-за того, что мы отказали тебе в твоих услугах.

— Я всего лишь хотела помочь ей. — Возмущённо произнесла Лора. Всё это было ужасно несправедливо по отношению к ней, она ведь всегда и всем оказывала по возможности своевременную помощь. Нельзя было обвинять её в том, что она не совершала и что всеми силами пыталась предотвратить, предупреждая.

— Будь ты проклята! Будь проклят весь твой паршивый род, окаянная! — По-прежнему голосила обезумевшая баба.

И тут голос пришёл совсем с другой стороны, оттуда, откуда ведунья его совсем не ожидала.

— Бей ведьму!

— На костёр её! — Поддержал его кто-то ещё.

Лора испуганно посмотрела по сторонам.

Людской круг вокруг неё начал медленно, но неминуемо сужаться. Или это было только игрой её разыгравшегося воображения? Но нет! Так всё оно на самом деле и было.

Первый камень прилетел совсем неожиданно. Он ударил её в руку, оцарапав нежную кожу и расшибив плоть в кровь. Лоре было очень больно и обидно, она прикусила губу и зажала рану раскрытой ладонью. За что они её так, она ведь никогда не делала им зла? Но она совсем ещё не знала, что, то было всего лишь только началом и самое худшее было ещё впереди.

Остальные камни посыпались на её хрупкое тело каплями дождя или вернее будет сказать самыми крупными и болезненным градинами, какие ей только приходилось видеть прежде. Вначале она ещё пыталась удержаться на ногах, уворачиваясь от ударов ребристой поверхности, но вскоре не выдержала, упала на землю и свернулась в тугой комок….

На её теле казалось не осталось ни одного нетронутого места, всё оно обратилось в сплошной синяк, в сплошную боль. Она не знала, сколько это продолжалось, наверное, долго, так как когда она в очередной раз открыла глаза уже начало темнеть, а над нею всё ещё по-прежнему издевались.

Когда она перестала показывать признаки жизни, град из камней вначале поредел, а затем и вовсе прекратился так же резко, как и начался.

Она лежала и боялась вздохнуть, не в силах пошевелиться от боли и страха что избиение продолжиться.

— Сожжём её!

— Собаке собачья смерть!

— Ведьму на костёр! — Раздавалось между тем со всех сторон.

И на Лору вдруг накатила такая волна полного безразличия. Ей вдруг стало совершенно всё равно, будут ли её бить и дальше, сожгут ли на костре или просто так и оставят лежать избитую, грязную и окровавленную прямо посреди дороги.

Она почувствовала, как кто-то швырнул поверх неё пучок соломы, кто-то бросил сухую ветку, а кто-то уже, похоже, и побежал за огнём.

«Вот и настал конец моей короткой жизни», — беспомощно подумала Лора.

Только теперь она с полной ясностью осознала, как был прав её горячо любимый и любящий супруг, говоря, насколько опасную жизнь выбрала для себя она сама и её бабка. Оставалось только надеяться, что эти глупцы не причислят к её чудовищным злодеяниям и её мужа с сыном. Не свалят на них якобы её вину. Потому что это было бы вдвойне, втройне и даже в большей степени несправедливо.

С этой последней, пусть и несколько наивной мыслью, она и собиралась уйти из жизни. Но зажечь солому и сухой хворост на ней не успели.

— Что здесь происходит? Что за самосуд? — Произнёс вдруг властный голос, и она сразу же узнала его, он принадлежал местному старосте, которого, справедливости ради стоит заметить, она не видела среди обезумевшей от ненависти толпы. Лора хорошо знала его, помнила ещё с детства. На редкость мудрый и справедливый был мужик.

Телега скрипнула под его немалым весом, когда он соскочил с неё на землю.

— Ведьма, она погубила мою дочь и внука. — Взвыла зачинщица всего этого произвола.

— С чего ты взяла? — Хмуро спросил староста.

— Она умерла сегодня, так и не произведя на свет своего первого ребёнка.

— Причём тут знахарка? — Он словно специально сделал акцент на своём последнем слове, тем самым как бы игнорируя давно устоявшееся мнение толпы.

— Она приходила к нам вчера. Это она её прокляла. Она наслала на неё своё проклятье. Это всё она. У-у-у, проклятущая, гореть тебе в аду. — Она погрозила избитой Лоре кулаком.

Староста устало вздохнул.

— Что она тебе сказала вчера?

Старуха замялась.

— Что моя дочь не сможет разрешиться сама, что ей нужна её помощь. — Нехотя произнесла она.

— А ты?

— Я? Что я? Как я могла согласиться, чтобы дитя принимала на руки эта ведьма? Чтобы она прокляла его чистую душу или что ещё хуже отдала её дьяволу? Она! Это она прокляла мою дочь за то, что я отказалась от её услуг. Она заслуживает смерти! — Закричала женщина, снова впадая в неистовство.

— Что же ты теперь хочешь от этой бедной женщины, когда сама же и погубила свою дочь собственными руками.

— Я? — Опешила старуха. Такая мысль, похоже, даже не приходила в её обезумевшую от горя голову.

— А кто же ещё? — Хмыкнул староста. — Тебе ведь ясно было сказано, что девочка сама не сможет произвести дитя на свет, что ей нужна была помощь. А ты пренебрегла этим умным советом, стала причиной гибели собственной дочери и внука, а теперь ещё и винишь в этом кого-то третьего. Как дети малые, ей богу, нельзя на день одних оставить. А ты бы, старая, вместо того что бы самой суд вершить, лучше бы готовилась к похоронам, да за священником кого послала в соседнюю деревню, что бы было кому потерю твою отпевать.

Женщина уже открывшая было рот, чтобы воспротивиться, запнулась.

— Расходитесь все по домам и прекратите немедленно этот беспредел, иначе я буду вынужден поехать в город и пожаловаться на вас. Вы этого хотите? — Грозно вопросил староста.

Люди, раздосадованные и разочарованные, тем не менее, стали расходится придавленные нелёгким грузом его авторитета. Но кто-то, по-видимому, особо разочарованный всё-таки бросил напоследок в неё камнем, остальные же, просто побросав ветки и не пригодившуюся солому, пошли по домам. Некто опустил протестующе зашипевший факел в бочку с водой, на том инцидент и был исчерпан.

Итак, народ разошёлся. Староста подошёл к избитой ведьме и, нагнувшись к ней, слабо коснулся её искалеченного плеча. Но она только тихо отстранилась от него и ещё больше свернулась в калачик.

— Возвращайся домой, девочка, и лучше бы тебе не появляться здесь ещё какое-то время. Это в твоих же интересах. Поняла? — Тихо произнёс он и, развернувшись, ушёл.

Поняла ли она? Конечно, поняла! А как же тут не поймёшь?

На улице стояла уже полная ночь, когда девчонка наконец-то поднялась, собравшись с силами и, превозмогая боль, хромая направилась в сторону своего дома, одиноко стоявшего на отшибе. Для неё было удивительно, что уже так поздно, а её любящий супруг до сих пор ещё не хватился своей молоденькой супруги, даже когда совсем уже стемнело. Как там он? И как их маленький сын?

Пока она добралась до дома, уже почти совсем рассвело, а Лора всё ещё шла, едва переставляя ноги. Она твёрдо решила покончить с этой своей лекарской деятельностью, что волей неволей стала причиной такого унижения и боли.

«Раз не хотят люди моей помощи значит и не получат», — твёрдо решила она.

Уже подходя к дому, она ощутила странное чувство пустоты, словно в её жизни произошло что-то непоправимое и оно не имело ничего общего с тем, что не далее чем вчера произошло непосредственно с ней самой. Что-то было не так, чувство невосполнимой потери стало всё больше закрадываться в её душу с каждым новым шагом.

Сквозь сбитые прорези глаз она не смогла различить даже размытого силуэта своего дома, который уже должен был бы появиться впереди. Лора постаралась как можно больше ускорить шаг, почти перейдя на бег, что причиняло ей нестерпимую боль, но она и не думала останавливаться. Что-то гнало ей вперёд, затуманивало разум и заставляло забыть о собственной боли.

Порванная, грязная, вся в крови добрела она наконец-то до своего дома и что же её там ждало? Ничего. Не образно выражаясь, а в самом прямом смысле этого страшного слова ничего. Ровным счётом ничего!

От дома, который она так любила, лелеяла и берегла, осталась только одна куча серого пепла, слегка алеющего на фоне зари. Кое-где ещё можно было рассмотреть краснеющие угли, но не более.

От кустов, что качали на утреннем ветерке пожухлыми теперь листьями, вдруг, испуганно взвизгнув, отделилась неясная горбатая фигура, прижимающая к груди нечто похожее на кусок грязной тряпицы и что-то бормоча, быстро перебирая ногами, поспешила убраться прочь.

Вздрогнувшая в самом начале от неожиданности Лора, узнала в ней местную убогую и в тот момент просто не обратила на неё внимания, подумав, что блаженная украла что-то уцелевшее с кострища. Но совсем другое сейчас занимало всё её естество. Можно ли было думать о столь мелких пропажах, когда в данный момент назревала потеря куда более важного, того самого ценного и единственного, что только может быть у любой женщины.

Окончательно позабыв о своей собственной боли, она ринулась на пепелище, туда, куда стремилась её душа. Встав на колени, ползала она по пожарищу и разгребала пепел в надежде, что всё ещё не настолько страшно, как могло бы быть, пока не нашла обгоревший скелет мужа. Обезумевшая Лора пошарила руками ещё немного, полностью утопив ладони в золу, но сына своего так и не нашла. Её мальчика, её совсем ещё крошечного сынишки, нигде не было, и тогда она всё поняла. Неужели могло так случиться, что огонь поглотил его тельце целиком? Наверное, могло. Ведь сколько ему надо было, этому человеческому крохе?

Это был конец! Конец всему! Конец её собственной жизни, её мечтам! Хрустальная чаша её личного счастья разбилась о жестокую действительность жизни…!

Только обуглившийся остов печи был свидетелем её ни с чем несравнимого горя и невосполнимой потери, и он печально и даже несколько сочувственно взирал на неё своей единственной глазницей, пустой и непроглядной как сама тьма.

И Лора не выдержала этого одиночества, что вдруг с головой накрыло её своей беспросветной пеленой, и тогда она закричала, безумно, потерянно и безнадёжно.

Именно от этого крика Травка и проснулась, вся в холодном поту, её била крупная дрожь. И почему ей это приснилось именно теперь, спустя столько лет после смерти мужа и сына?

Заново пережить всё это, прочувствовать свою невосполнимую утрату и не иметь возможности что-либо исправить было просто ужасно!

Тогда она ещё какое-то время прожила на пепелище, засыпая рядом с останками мужа и просыпаясь так же рядом с ними. Она думала, что жизнь её на этом закончилась, ан, нет. Вначале голодная, холодная и безумная, она со временем стала приходить в себя, постепенно задумываясь о том, как же ей теперь жить дальше.

Вскоре люди в деревне дошли до такой наглости, что даже попытались обратиться к ней за помощью, робко и с некоторым чувством вины, но попросили. И тогда Лора наконец-то решилась, она похоронила останки мужа, оказав им положенные почести, погоревала о том, что не может так же поступить и с телом своего малолетнего сына и ушла, ушла из тех мест навсегда. Тогда она хотела перестать быть знахаркой, но со временем поняла, что всё же, это было её призвание, к тому же, больше она ничего делать не умела, а значит, с этим ничего не следовало и менять.

Она ушла оттуда навсегда и унесла с собой последнюю долетевшую до неё весть, что деревенская убогая неожиданно понесла от неведомого дурака (и угораздило же кого-то на неё-то позариться?) и вскоре удачно разродилась без чьей бы то либо ни было помощи. Травка тогда невольно позавидовала чужому счастью, потом себя же и обругала за не угодный богу грех, коим без сомнения являлась зависть и, печально вздохнув, удалилась.

Да, бесспорно больно было вспоминать дела давно минувших дней и, тем не менее, было и удивительно. Сон был настолько живой, настолько яркий, настолько реальный, словно это было и не сновидение вовсе, а самая обыденная действительность. Будто она и правда вернулась в прошлое на много лет назад и заново пережила свою молодость и самую большую потерю в своей жизни. Замуж она больше так никогда и не вышла и ребёнка больше не родила, неимоверно боясь повторения пройденного, да собственно говоря, ей никто больше и не предлагал. А если бы кто и предложил, то вряд ли бы она согласилась, так как никто не смог бы заменить собой её ненаглядного Эрика, память о котором все эти годы она хранила в своей душе, в своём сердце.

Травка печально улыбнулась. Да, это было несколько удивительно, но и она когда-то была молода, счастлива и даже красива. Теперь уже даже она сама успела позабыть об этом и, тем не менее, это было так.

Старуха ещё какое-то время полежала в темноте, затянутая с головой в пелену воспоминаний, затем утёрла холодный пот со лба, кряхтя, устало поднялась, и пошла взглянуть на мирно спящую Милинду. Как там она себя чувствует!?

Глава 32. Смерть во имя добра и справедливости

У смерти тысячи лиц, но

иногда она не спешит

показать даже одного.

Лисса всё говорила и говорила, и я не мог её остановить, да я, если честно, и не пытался. По-видимому, для неё это было очень важно, ей хотелось выговориться после долгой разлуки. Я видел это, понимал и только молча, слушал, с каждым её словом всё больше сознавая свою собственную вину во всём, что с ней произошло, что происходит и что ещё возможно произойдёт. Как вообще я мог оставить её одну в такое смутное время и зачем я только послушался тогда Невера? Возможно, если бы я не исчез из её жизни так внезапно, всего этого с ней могло бы и не произойти. Жила бы она теперь спокойно в своей родной деревне, радовалась жизни, не плакала бы горькими слезами на моём плече, а чуть раньше не тосковала бы по мне и деду, не приспосабливалась бы к новой не свойственной ей ипостаси и вольной дикой жизни полуживотного вообще.

Недаром моя душа тянулась к ней всё это время, чувствовала, что она нуждается во мне. Я был виноват, виноват, виноват…! Виноват во всём!

— Лисса, прости! — Выкрикнул я, не в силах больше слушать её горького рассказа и резко подскакивая с травы, на которой мы сейчас вдвоём сидели. Она не обвиняла меня, нет, но мне этого, собственно говоря, и не нужно было, достаточно было уже и того, что я сам себя обвинял.

— Светел?! — Удивлённо произнесла Лисса, вставая следом за мной.

Но я уже бежал в сторону от неё, и Ворон следовал за мной беззвучной тенью.

Я всё понял. Теперь я твёрдо знал, что нужно предпринять, чтобы всё вернуть на круги своя. Всё в этой ситуации крутилось вокруг меня. Я, сам того не желая, стал тем самым камнем преткновения, что погубил уже не один десяток людей и не многим меньше сделал обращёнными оборотнями. Ещё больше людей я заочно сделал несчастными, и самое ужасное, что с этим я уже ничего поделать не мог. Но кое-что ещё по-прежнему было в моих силах, и я просто обязан был предотвратить ещё большие беды, беды, которым бы я снова стал непосредственной причиной.

Главное, что теперь я наконец-то смогу всё изменить к лучшему. Жаль, конечно, я ещё столько всего планировал в своей жизни, но видимо этим мечтам было не суждено осуществиться. Надо только не задумываться об этом, а думать о жизни и здравии тех людей, коим тем самым я мог помочь. Я человек далеко не слабохарактерный и ни за что не решился бы на такой, прямо скажем, самоубийственный шаг, если бы не ответственность за возможные десятки, а то и сотни, а если смотреть на долгие годы вперёд, то даже и за тысячи человеческих смертей, виной которым мог стать именно я. Я не мог взять на себя такую ответственность, ответственность не за жизнь, а за неминуемую смерть немалой части человечества. Тем более я видел, как и саму Лиссу угнетает это её новое состояние, а видеть это для меня было невыносимо. Таким образом, выбора у меня не оставалось.

Она догнала меня возле моей родной деревни, да и то лишь на выходе из неё.

— Светел, зачем ты пришёл сюда, они ведь чуть не убили тебя в прошлый раз? — Испуганно спросила Лисса, опасливо посматривая по сторонам.

— Его там нет. — Глухо произнёс я, проходя мимо лисички, словно и не слыша этих её слов, и направляясь в обратную сторону.

— Кого? — Удивлёно спросила она. Но осознав, что я даже не замедлил шаг и, не останавливаясь, прошёл мимо, Лисса ускорилась и нагнала меня.

— Священника с серебряным крестом. — Задумчиво пробормотал я. — Он отправился….

— Священника с серебряным крестом? — Недоумённо повторила за мной Лисса. — Но зачем он тебе по…. О, нет!

Она вскрикнула и прижала руки ко рту, и тогда я понял, что она догадалась о причинах моего недавнего поведения.

— Светел, ты специально пришёл сюда, — убеждённо произнесла она, — помня, что они предприняли, когда встретили тебя в тот первый раз? Ты специально искал священника, зная, что он прямо-таки сдвинут на своей вере, и слепо следует церковной догме? Он ведь безжалостно жжёт тех, кто является по его меркам злодеями! Ты специально искал смерти? — Возмущённо выкрикнула она.

— Лисса, я…. — Попытался вклиниться я в её речь, не замедляя при этом своего шага.

— Светел, но почему? Да подожди же ты. — Зло вскрикнула она, хватая меня за руку и разворачивая лицом к себе.

— Лисса. — Устало произнёс я.

— Не надо было делать этого. — Выкрикнула она, не желая меня слушать, но тут же жалобно спросила. — Светел, зачем?

— Но я должен был. Именно я повинен в том, что произошло с тобой, что произошло со всеми теми, кто окружал тебя весь этот год. И только я могу положить этому конец.

— Конец чему? — Раздосадовано выкрикнула Лисса, продолжая свой допрос.

— Я истинный оборотень, — нетерпеливо мотнув головой, принялся объяснять я, — и все вы в той или иной степени мои порождения. Если я умру….

— Проклятая кровь! — Вдруг резко выкрикнула Лисса, чем немало напугала меня самого.

— Что?

— У тебя проклятая кровь. — Взбудоражено ткнула она в меня пальцем.

— Так и я ж о том же. — Страдальчески произнёс я, так как признавать собственную вину, не являясь при этом полностью виноватым, было ужасно. — Я источник проклятой крови и моя смерть снимет со всех вас проклятие, независимо от того что не я сам укусил тебя и всех остальных, достаточно уже того, что укусившего вас, ранее ранил лично я, а значит в вас течёт моя кровь и все вы относитесь к моей кровной линии.

— Нет, в них не твоя проклятая кровь. — Отчаянно закачала головой Лисса.

— Что? Но ведь я обратил того самого первого? Или нет? — Неуверенно нахмурился я.

— Обратил его действительно ты, я не спорю, вот только, Светел, ты не учёл одного обстоятельства. — Меня слегка удивило победное выражение, внезапно появившееся на её лике, казалось, оно было здесь и сейчас несколько неуместным. И всё же по выражению её лица я понял, что она гордится собой, а значит то, что она собиралась сейчас сказать, было по-настоящему стоящим. Я застыл в ожидании продолжения её речи, и Лисса не заставила меня долго ждать.

— Они вкусили человеческой плоти и крови, и вкусили её добровольно. — Довольно произнесла она, многозначительно сощурившись, словно на что-то намекая и, в конце концов, я понял на что именно, тем более что она незамедлительно мне это и пояснила. — Сами! Понимаешь? Значит для них уже нет возврата. Они сделали свой выбор. Они не стоят твоей жизни, Светел, но и твоя смерть ничего в них не изменит.

— А ты? Ты ела человечину? — Затаив дыхание напряжённо спросил я, но, увидев возмущение на её веснушчатом лице, несколько расслабился.

— Нет, я нет, конечно же, нет.

— Тогда я сделаю это ради тебя. — Твёрдо заявил я.

— Ради меня не надо, Светел, пожалуйста. — Взмолилась Лисса.

— Лисса, я хочу, чтобы ты была счастлива, пойми.

— Но я буду счастлива только с тобой, Светел. Я была так несчастна весь этот год без тебя. Я не выдержу больше, Светел, пожалуйста, не бросай меня. — Она упала на колени, зарылась лицом в сложенные лодочкой ладони и расплакалась. — А я рада жить и так, лишь бы с тобою рядом. — Тихо закончила она.

Я опустился на землю рядом с ней и тоже встал на колени.

— Лисса, не плачь, пожалуйста.

Но она вдруг резко отстранилась от меня и подскочила. Я поднялся следом за ней, а лисичка, словно обезумев, совсем неожиданно стукнула меня крохотным кулачком в грудь. Один раз, потом второй, а затем и вовсе принялась молотить по ней, резко, с силой и не переставая.

— Ах, ты, чёртов сукин сын. Почему ты убежал от меня? Это не честно! Я ведь только что обрела тебя после долгой разлуки. Я так ждала, я так скучала…. А ты…, ты…. — Она всё никак не находила слов и я понял, что это мой шанс.

Я схватил её за сжатые кулаки и заставил остановиться.

— Лисса, прости, я никогда тебя больше не покину, и впредь всегда буду рядом с тобой. Всё что я делал, я делал только ради тебя, пойми.

— Мне не нужны такие жертвы. — Она вытянулась как струна и гневно топнула ножкой.

— Но, Лисса….

— Я думала, ты никогда не вернёшься. Думала это конец.

— Но ведь я обещал, я же ушёл только на время. — Возмущённо воскликнул я.

— Но я думала….

— Забудь обо всём. — Я махнул рукой. — Главное то, что мы с тобой снова вместе и больше никогда не расстанемся.

Она недоверчиво заглянула мне в глаза.

— Никогда-никогда?

— Никогда-никогда.

— Обещаешь?

— Обещаю.

И Лисса, улыбнувшись сквозь слёзы, на этот раз уже доверчиво устроилась у меня груди, прижавшись ко мне всем телом.

— Так что там на счёт священника? — Тихо промурлыкала она. — Почему его нет на месте?

Господи, а я глупец уже совсем забыл об этом!

— Насколько я понял из общих разговоров, он во главе нескольких десятков мужчин выступил в поход против ведьмы, непосредственного источника всех бед. — С горечью произнёс я.

— И эта ведьма…?

— Правильно, это ведьма и есть моя бабка. — Кивнул я.

— Травка? — Ахнула Лисса.

— Травка.

— И?

— Что и?

— Что нам теперь делать? — Уточнила Лисса, очень недовольная моим недопониманием.

— Мы отправимся за ними вслед. — Легкомысленно пожал я плечами.

— А когда они вышли?

— Несколько дней уже прошло.

— Но мы же не успеем!? — Испуганно вскрикнула Лисса.

— Лисса, мы же оборотни, — напомнил я, — и преодолеем это расстояние за считанные часы.

— Да? — Искренне удивилась она.

— Да. — Подтвердил я. — Ты разве не заметила, как быстро мы оказались здесь?

— Но я думала, что мы просто были недалеко отсюда. Я давно уже и бездумно блуждала и могла оказаться где угодно.

— Это не так. — Сказал я, качая головой.

— Значит, мы успеем? — С надеждой и всё же с некоторым сомнением спросила она.

— Конечно. — Снова пожал я плечами беспечно. — Ещё и Тайю с Перисом по дороге отыщем. К тому же мы точно знаем куда идём, а они, насколько я понимаю, отправились наобум.

— Ах, да. Тайя и Перис. Это твои новые друзья. Да? — Недовольно спросила она.

— Да. К сожалению, я даже не успел вас познакомить тогда, да и рассказать тебе о них, у меня совсем не было времени.

— Это я виновата, я совсем тебя заболтала. — Произнесла Лисса, но в тех словах я отчего-то совсем не расслышал раскаяния. Неужели это была моя милая, добрая Лисса? Хотя ревность с людьми и не такое делает, а то, что я услышал потом, совсем не оставило сомнений в том, что то была именно она.

— Нет, что ты! — Поспешил я уверить её в обратном.

— Тайя она…. — Лисичка откровенно проигнорировала мою неуклюжую попытку разуверить её в якобы её же вине.

— Просто друг. — Закончил я фразу за неё.

— Просто друг. — Несколько скованно повторила за мной Лисса.

— Лисса, Тайя просто мой очень хороший друг и ничего больше. Я потом тебе всё расскажу. Она замечательная девушка и когда ты узнаешь её поближе, вы возможно даже подружитесь.

— Посмотрим. — Поджав губы, с некоторым сомнением в голосе произнесла Лисса.

Женщины!

К слову сказать, забегая наперёд, хочу заметить, что они так никогда и не подружились, хотя и общались, по крайней мере, при мне более или менее сносно.

А сейчас я только закатил к небу глаза и с улыбкой покачал головой.

Между тем, мы уже спешили обратно, сменив человечьи облики на волчьи. Как я и предполагал прежде, от моих действий, похоже, действительно зависело очень многое, только совсем не в том смысле, что я тому ранее придавал.

Глава 33. Встреча с матерью, с отцом, со своими старыми

и новыми врагами и друзьями…

Не бойся смерти своей, бойся

разоблачения.

К Травкиному дому мы подошли все одновременно. И люди, что шли спалить ведьму и тем самым вернуть к себе божье расположение. И оборотни под предводительством Питера, что преследовал Лиссу по пятам, с тех самых пор как обнаружил, что она исчезла и вот уже как несколько дней и вовсе не появляется на территории стаи. И сама Лисса в сопровождении, что вполне естественно, меня самого, мы к этому времени уже всё выяснили между собой. И Перис и Тайя, которых мы всё же успели найти и что нас теперь сопровождали. И Травка с Милиндой, что расслышав шум и гвалт, раздававшийся со двора, вышли на порог избушки узнать что там, собственно говоря, происходит.

И я, и Питер увидели её одновременно.

— Мама?!

— Мама?!

Выкрикнули мы в унисон и тут же неприязненно покосились друг на друга.

— Проклятые твари! Ведьма! И ты, распутница! Изыди, нечистая сила. — Завёл привычную пластинку священник.

Я невольно обернулся на эти злобные выкрики и упёрся взглядом в святого отца, которого тут же узнал, стоило мне его только увидеть. Старик был тем самым, что некогда приходил к нам в прежнюю избу, жаждя тогда смерти моей и Травкиной. Именно он был причиной нашего переезда со старого места жительства.

Питер недовольно поморщился и слегка мотнул в его сторону головой.

Один из оборотней тут же отделился от стаи и, сорвавшись с места в карьер, прыгнул на святого отца, завалил его наземь и придавил тщедушного человечка всем весом своего массивного тела. Бешеная слюна стекала с его губ и беспрепятственно капала на шею и грудь известному «поборнику» добра на земле.

Люди все как один невольно вскрикнули и попятились, но убежать не попытался не один, видимо, понимая насколько это было бы бесполезно. Хоть на это ума у них хватило!

— Ещё одно слово, святой отец, и ты сдохнешь как бешеная собака. Или нет, лучше не сдохнешь, а станешь таким же как мы. Что на это скажет твой милостивый бог? — Криво усмехнувшись, произнёс Питер, а его извечный друг, некогда обращённый первым, довольно осклабился.

— Сынок? — Тихо произнесла мать, переводя взгляд с меня на Питера, потом, видимо полностью осознав, кто именно перед ней находится, решившись, сделала шаг по направлению к своему младшему сыну.

— Молчать. — Прокричал он, и крик тот был подобен рыку. От него вздрогнули все, начиная от людей и оканчивая теми же самыми волками и оборотнями.

Но мать наша не остановилась на достигнутом.

— Мальчик мой, Питер. Что с тобой теперь сталось? — Она обернулась и ко мне. — Светел, сын. Я всю жизнь испытывала чувство вины перед тобой, моя совесть мне же самой не позволяла спокойно жить.

— Так-так-так. Значит, сын Светел? — Мой брат пронзил меня ненавидящим взором и тому, по-видимому, было масса причин, то есть наша родственная близость была далеко не единственной. — Настало время разоблачений. Что ж, теперь всё становится на свои места. Вот почему ты так расспрашивала меня о нём тогда много лет назад. Вот почему тогда впервые ударила меня. Вот почему так обрадовалась, когда узнала, что он по-прежнему жив.

Люди, жавшиеся друг к другу чуть в стороне, переводили удивлённые взгляды то на меня, то на Питера, то на нашу мать. Я заметил среди них и отца моего свободного брата, у которого от неожиданной новости, а точнее даже двух, вполне определённо отвисла челюсть.

Оборотни тоже были в некотором замешательстве, но по привычке предоставили право выбора действий своему вожаку. В конце концов, мало ли кто кому приходился роднёй, ведь родиться истинным оборотнем, можно было и от человеческой матери. Разве не так? Свою видовую принадлежность вполне возможно было перенять и от отца, от деда или от бабки. А что касается имени, то какому уважающему себя волкодлаку понравится, чтобы его называли столь банально и по-человечески. Не проще ли было его просто заменить? Что Клык вполне законно и проделал.

— Сынок, прости ты меня грешную, возможно моя боль невольно передалась и тебе, Питер. — Потом она повернулась ко мне. — Не суди его строго, Светел, мальчик мой, — её взгляд попеременно переходил от меня к моему брату, — за то, что он встал на сторону зла. В том нет его вины, вина та целиком и полностью лежит только на мне, но я ничего не могу с этим поделать. Когда-то я совершила величайший из грехов, какой только может совершить мать по отношению к своему ребёнку и вот оно моё наказание. Мой дар и моё проклятие.

— Так значит ты мой брат? — Питер хмуро разглядывал меня. Сейчас мы находились с ним в разных условиях. Он был в одной своей ипостаси, я во второй. И всё же именно сейчас мы с ним были на равных, как никогда. — И давно ты это знаешь?

— С нашей первой встречи. — Глухо ответил я.

Наша мать невольно вскрикнула, прижимая руки ко рту, видимо вспомнив тот случай, произошедший несколько лет назад, когда я всё смотрел ей вслед, а она даже упала, увидев знакомую волчью метку на моём лбу.

Но сейчас я даже не повернулся в её сторону.

— С нашей первой встречи. — Тихо повторил Питер в задумчивости, потом зло взглянул на меня.

— Простите меня оба. — Снова взмолилась наша мать, но Питер грубо оборвал её речь.

— Я не хочу ничего слышать от тебя. Я ненавижу тебя и ненавидел всю жизнь. — Произнёс он, смотря ей прямо в глаза. — Думаешь, я не видел, как ты бросала на меня задумчивые взгляды? О чём ты думала тогда? Или быть может о ком? О нём, о своём ненаглядном Светеле? В мыслях о нём ты порою, да что там порой, это было слишком даже часто, забывала обо мне, своём родном сыне, который всегда был у тебя под рукой, — с горечью произнёс он, — в отличие от некоторых. Ты была рядом, ухаживала за мной, берегла меня, но тебя рядом со мной словно бы и не было. А мне так не хватало твоей ласки, твоего тепла, твоей любви, мама.

Мать во время его слов горько плакала, неимоверно похудевшая и истощённая за последнее время, она в мольбе тянула к нему руки, упав на колени.

— Питер?

Но он отстранился от неё, сделав несколько шагов назад.

— Поздно, мама, теперь уже поздно. Сейчас меня интересует совсем другое. Как же вы расстались с этим безродным ублюдком, с этим безотцовщиной? Может быть, у тебя его забрали? Или ты сама решила от него избавиться? Как? Может, сбросила в реку или приказала это сделать кому-то? — Питер увидел, как она вздрогнула, и понял, что попал в самую точку. Те звуки, что он стал издавать после этого, отдалённо напоминали человеческий смех, только очень удивительно было слышать его от огромного серебристого волка. Отсмеявшись, Питер обвёл всех задумчивым взглядом. — И как же он выжил? Ах да, кажется, я всё понял. — Он взглянул на Травку. — Старуха! Конечно же, помню-помню, как ты упоминала о какой-то старухе, которая не убила его. Это ещё тогда тебя очень порадовало. Так значит, эта та самая старуха и есть, и она не выполнила твоего приказа. Очень хорошо, мне всё понятно. Теперь я понимаю, почему ты, Лисса, не дала мне тогда её убить. — Он презрительно взглянул на лисичку. — Ты уже тогда всё знала, ведь так? Ты почувствовала знакомый запах, я тоже его почувствовал, но не смог сразу разобрать, кому именно он принадлежал. Глупец! Но теперь мне всё ясно, мне всё совершенно ясно.

— Питер? — Мать по-прежнему с надеждой заглядывала своему младшему сыну в волчьи глаза.

— Не надо, мама, не унижайся перед ним. — Я подошёл к ней и помог подняться с земли.

Она взглянула на меня невидящим взором. Затем, словно опомнившись и наконец-то осознав, кто именно перед ней находится, с рыданиями бросилась ко мне на шею.

— Светел, прости меня, сынок, я была не права.

— Ну, что ты, мама, я простил тебя ещё много лет назад. — Смущённо пробормотал я.

— Какая идиллия, был бы я в данный момент в облике человека, то похлопал бы в ладоши и, быть может, даже прослезился бы. Прямо смотреть противно. — Прорычал Питер.

В тот момент у него ещё была одна из тех немногих возможностей выбора, что выпадают порой нам на долю, и он его сделал, вот только совсем не в ту сторону, в которую следовало бы. Но сам он этого, похоже, даже не осознал.

Я гневно повернулся к нему, прекрасно понимая, что время пришло, и именно сейчас должно было произойти что-то непоправимое.

— Ты отнял у меня её любовь и её тоже. — Он кивнул в сторону матери, затем на стоявшую без движения Лису. — Нам обоим нет места в этом мире. А значит, один из нас должен умереть.

— Нет. — Крикнула мать, попытавшись вырваться из моих объятий.

Но брат мой на крик тот совсем не обратил внимания, как не обращал внимания и на то обстоятельство, что в жизни, как нашей матери, так и Лиссы, я появился ещё задолго до его возникновения на нашем общем горизонте.

— Убить их! — Громко выкрикнул Питер, подразумевая под этими словами нас, то есть всех тех, кто сейчас находился по противоположную от него сторону баррикад, тем самым давая толчок своей собранной воедино своре разбойников и бродяг.

И оборотни, и волки тут же сорвались со своих мест и бросились вперёд.

Я оттолкнул мать в сторону дома и встал между нею и нашими врагами, мгновенно сменив свою ипостась. Одежда рвалась под напором моего видоизменяющегося тела, а неистовый рык уже рвался наружу из моей звериной глотки.

Люди неуверенно поднимали своё дреколье, но теперь-то выбора у них уже не оставалось. Наверное, каждый второй, если не первый, пожалел о том, что согласился на призывы воинственного священника и пришёл сюда на верную погибель.

Лисса, Тайя и Перес то же приготовились защищаться, хотя у последних от такого количества оборотней волосы вставали дыбом, с них-то и меня одного вполне хватало, особенно Перису.

Волна животных с диким воем нахлынула на ощетинившихся людей, и как раз в это время в театре военных действий появился мой отец.

Седой сразу же оценил обстановку и, мгновенно приняв решение, напустил свою стаю на стаю своего невиданного доселе врага и соперника. И вот только когда началась по-настоящему жестокая битва.

Именно здесь и сейчас мне, по иронии судьбы, выпала реальная возможность впервые встретиться со своим отцом, так сказать столкнуться с ним лицом к лицу или правильнее будет сказать морда к морде, учитывая нынешнюю сторону нашей ипостаси.

Было довольно странно наблюдать, как волки противостоят своим же собратьям и встают на сторону своих исконных врагов, людей. Но как часто случается, иногда и, казалось бы, непримиримые противники заключают перемирие и создают союз, восставая против общего врага, что грозит сейчас куда более страшными бедами и тем и другим. Так произошло и на этот раз….

Я не знаю сколько прошло времени с момента атаки стаи Питера до того мгновения, когда сквозь этот шум, гам, вой, рык, лязг металла, вдруг отчётливо проступил громкий голос Лиссы, моей Лиссы. Вначале я испугался за неё, но затем услышал полное в нём спокойствие и страх за неё немного отступил.

— Стойте! Прекратите это беспричинную бойню. Клык, не истинный оборотень, он, как и вы, бывший человек. — Кричала она во всё горло, пытаясь перекричать тот общий шум, что создавали все мы вместе взятые, потом ткнула в меня пальцем и продолжила. — Вот он ваш истинный прародитель. В вас течёт его кровь. Его и только его. А Клык врал вам всё это время. На самом деле он всего лишь Питер, рождённый человеком и от человека.

Только теперь я разглядел, что Лисса сменила своё волчье обличье, оставалось только удивляться тому как она, за столь короткий срок, научилась так быстро трансформироваться и переодеваться. Конечно, точно так же мог и я. Но, в конце концов, в отличие от неё у меня на то была целая жизнь.

Разгневанная, хрупкая, но удивительно спокойная. Рыжие волосы свободно развеваются на ветру, а указующий перст смотрит точно в мою сторону. Такая она мне нравилась ещё больше!

Все головы сразу же повернулись ко мне. Кто смотрел с удивлением, кто с пониманием, а кто и с облегчением. Вначале я даже несколько растерялся, не привыкнув привлекать к тебе столько излишнего внимания, потом посмотрел на брата.

Питер опешил не меньше моего, онемев и застывая на месте. Такого удара ниже пояса он, кажется, не ожидал.

Стая его заколебалась. Да и вообще после этих слов пыл противников несколько поугас. К этому времени каждая из стороны потеряла больше, чем приобрела, а бой между тем шёл почти на равных. Поэтому все были только рады некоторой передышке и невольно задумывались, а не стоит ли им заключить теперь перемирие.

Волки и оборотни, до сих пор окружавшие Питера, стали неуверенно отходить в сторону и вскоре вокруг него образовалось пустое пространство, посреди которого он и стоял, а рядом с ним единственный оставшийся ему верным друг. Первый обращённый им Здоровяк. А ведь он и правда тогда сделал правильный выбор, промелькнула в голове Питера быстрая мысль.

Так они и стояли вдвоём посреди волков, оборотней и людей, скалясь на всех остальных и ловя на себе враждебные взгляды.

— Так значит? Воно оно как всё обернулось. — Несколько грустно проговорил Питер. — Но ничего, с каждым из вас мы ещё встретимся и тогда посмотрим, чья взяла.

После этих слов он прыгнул в сторону и испарился. Его друг удалился вслед за ним.

А я стоял и смотрел в темноту, в которой исчез мой брат и всё никак не мог взять в толк, зачем ему вообще понадобилось объявлять себя истинным?

Глава 34… и то, что из этого вышло

Никогда не знаешь, каким боком

повернётся к тебе судьба

в очередной момент.

То была по-настоящему жестокая битва, в пылу которой погибло много волков, оборотней и людей. Одним из них оказался отец Питера, но тот это вряд ли заметил, а если бы и заметил, то его бы это нисколько не тронуло. Они с папашей никогда не были особо близки, так что невелика потеря.

Волки под предводительством Седого, а также волки и оборотни, оставшиеся без вожака, сдержанно отступили в сторону, зализывая собственные раны и предоставляя людям возможность зализать свои. И тогда на сцену действий снова выступил воинствующий святой отец, что и из этой переделки вышел без единой царапины, несмотря даже на то, что успел принять на себя вес матёрого оборотня. Заминку в рядах обоих стай он воспринял несколько по-своему. Всё это он понял как благодать божью и особое к себе расположение всевышнего. И это только укрепило его в правильности своих поступков. А как же иначе? С его-то характером ничего другого и ждать не приходилось!

Итак, воспрянув духом, он шагнул вперёд и запричитал своим мерзким скрипучим голосом.

— Ведьма! Старая ведьма! Да падёт на твою голову кара небесная! И ты, помощница исчадия ада и мать двух нечестивых демонов. Все мы слышали слова, доказывающие твои прегрешения. — Верещал он.

Он двинулся на прижавшихся друг к другу Травку и Милинду, выставив перед ними крест.

— Мама! Бабушка! — К тому времени я уже тоже, как и лисичка, сменил свою ипостась и переоделся. Теперь же я смело преградил ему дорогу. Меня не страшит ни святое распятье, ни тем более святая вода. — Не смей, не тронь их.

— Изыди! — Прокричал он мне прямо в лицо.

— Сам изыди, старый олух. — Смело выкрикнула Травка, отпуская Милинду и отходя чуть в сторону от неё, огибая меня. — Мало крови ты мне попортил на старом месте, так ещё и сюда за нами приволокся.

— Изыди! — Не желал униматься святой отец.

Я его даже невольно зауважал, нечасто встретишь такую настойчивость и веру в собственное дело.

Седой между тем уже объединил две стаи, увеличив территорию каждой из них соответственно вдвое. Уже около года прошло с тех пор, как Питер был обращён и начались все эти ужасные безобразия. Так что встреча двух стай была неминуема, даже если учесть, что одна из них старалась избегать вторую, и особенно учитывая то обстоятельство, что вторая как раз таки наоборот ту самую первую и преследовала.

Здесь и сейчас на кон было поставлено всё, и жизнь вожака, и жизнь всей стаи. Седой сделал свою ставку и выиграл.

Ещё ранее обе стаи использовали буферные зоны, принадлежавшие им на равных правах, но Седой не только их использовал, но и заходил вглубь чужой территории, так как хотел встретить Клыка, разобраться с ним, чтобы он наконец-то перестал грызть людям глотки, а те в свою очередь перестали охотиться на Седого и его волков. Теперь же наконец-то этот вопрос был решён раз и навсегда, а буферные зоны между их смежными землями превратились в дополнительную территорию двух объединившихся стай соответственно.

Дом же Травки находился на территории принадлежавшей стае Седого, оттого-то она и ждала некогда появления его и его волков, когда к ней явился Клык со своими оборотнями. Но этот самый Клык как раз таки и обнаглел до такой степени, что гадил не только на своей территории, но и на территории более старшего коллеги. Теперь же, кажется, всё наконец-то было закончено. Так внезапно и совсем неожидаемо.

И вот две стаи объединились воедино под предводительством одного сильного, смелого и мудрого лидера. На этот раз стая Питера сделала правильный выбор, в отличие от него самого.

И сейчас Седой и его обновлённая стая, что теперь следовала за вожаком по пятам, выступили вперёд и встали на защиту Светела, его семьи и друзей, ненавязчиво отстраняя от них непрошеных гостей, то бишь людей.

Но старик священник, нужное отдать ему должное в упрямстве, всё равно с пеной у рта продолжал кричать:

— Изыди.

И тыкать всем врагам в лицо своим крестом. Правда, люди на этот раз шли за ним совсем неохотно, точнее сказать совсем не шли, так как только что бились с этой стаей бок о бок против общего врага, во-первых, и потому что снова не желали накликать на себя беду, во-вторых. Перемирие с оборотнями и волками казалось им меньшим из зол по сравнению со смертью.

Так что ему приходилось выступать пусть и в гордом, но одиночестве.

А на моём лице тем временем проскользнула брезгливая гримаса, в принципе брезгливость я в тот момент, наверное, и чувствовал. Человек, который верил в бога и проповедовал религиозные учения, но при этом не мог различить правду и ложь, добро и зло, и не имел ни капли сострадания, не вызывал у меня ничего больше. Правда и смотреть на него без некоторой доли уважения, о котором я уже упоминал выше, я тоже не мог.

— На ней метка оборотня! — Продолжал орать священник, указывая куда-то костлявой рукой.

Я обернулся и посмотрел в том направлении, куда упорно тянулась его дрожащая длань. Брови мои удивлённо взметнулись вверх.

— Мама?

— Это Питер. — Только и смогла виновато вымолвить она, прижимая окровавленную руку к груди.

Я тут же подбежал к матери и задрал рукав её платья. Рана была пустяковая, но проклятая кровь оборотня уже начала свой стремительный бег по её кровеносным сосудам, в том не было никаких сомнений. Слишком мало шансов оставалось на то, что заражения не произошло.

— Проклятье! — Пробормотал я. Было обидно сознавать что мой, кажется, на первый взгляд побеждённый братец не смог уйти без заключительного аккорда. Что ж, пока последнее слово за ним, но это ещё не конец и рано или поздно, но наши пути пересекутся.

Я повернулся к людям.

— Уходите отсюда, вам здесь больше нечего делать.

Народ согласно загомонил и изрядно прорежённый вроде бы даже начал разворачиваться.

— Куда вы, дети мои? Не слушайте этого дьявола во плоти. Ему нужны только ваши бессмертные души. — Снова завёл знакомую пластинку старик в сутане.

И люди нехотя остановились, неуверенно переступая с ноги на ногу, и с сомнением поглядывая друг на друга.

— Как вам не стыдно, святой отец? — С упрёком произнёс я. — Мы, все здесь присутствующие, только что спасли вашу никчёмную жизнь.

— Изыди. — Он ткнул мне свой крест прямо под нос.

Последняя капля моего терпения лопнула как мыльный пузырь. Я не удержался и вырвал деревянное распятие из его рук (интересно, что случилось со старым, ведь насколько мне помнится, раньше он имел при себе распятие серебряное?). Люди ахнули, но я, вопреки всеобщему ожиданию, не только заживо не сгорел в адском пламени, но и не получил ровным счётом никаких увечий.

Я подошёл к первому попавшемуся мужику и сунул ему крест в чуть дрогнувшие руки.

— Отдадите его ему потом. А теперь уведите его. — Буркнул я и, отвернувшись от людей, потерял к ним всякий интерес.

Под общим напором волков и оборотней, представителей сразу двух объединившихся стай, люди отступили несмотря даже на призывы воинствующего священника и его увещевания божьей кары.

— Уходите с миром, мы больше не тронем вас. Убирайтесь прочь из нашего леса. — Кричал Седой, выступив вперёд. За ним стояла вся объёдинённая стая, мощь, с которой никто не стал бы сейчас спорить, так как справиться с ними теперь могли разве что только единицы. — Те, кто получил какие-то ранения и по известным причинам не сможет жить среди людей, милостью просим к нам в лес. Будем только рады. — Хмуро осклабился он, и люди поспешили убраться подобру-поздорову, каждый в своей душе надеясь, что уж у него-то такой надобности не возникнет точно.

Я подошёл к своим уединившимся несколько в стороне друзьям, о которых уже совсем было, чуть не позабыл в этой кутерьме. И Тайя, почувствовав моё присутствие, тихо произнесла, всё так же протирая меч и даже не подняв на меня своих зелёных глазах.

— Светел, я тебе кажется, уже говорила, что тут у вас как-то слишком весело для обычной провинции.

— Кажется, ты говорила мило. — Рассеянно поправил её я.

— А, — отмахнулась девушка, пожимая плечами, — что мило, что весело. Разве игра слов меняет дело?

Я криво усмехнулся, а Перис только печально вздохнул. Тайя же уже закончила с протиранием и принялась прокаливать своё оружие на огне, убивая тем самым поселившуюся на нём проклятую кровь.

А я отправился к Травке, что в это время ухаживала за моей раненой матерью, и Милинда, пользуясь моментом, тут же поспешно произнесла.

— Сынок, прости меня, пожалуйста. Я отказалась от своего родного сына и даже больше, приказала убить тебя. Нет мне прощения. Если бы только не Травка, если бы не её самоотверженное вмешательство, то грех моей молодости не возможно было бы исправить.

— Мама, мы это, по-моему, уже обсудили, причём при свидетелях, так что давай не будем больше возвращаться к делам давно минувших дней. — Может быть, излишне резко произнёс я, но мне и правда сейчас было не до того. Об этом можно было поговорить и несколько попозже.

— Так молод и так зол. — Тихо произнесла Травка, с нескрываемой грустью глядя в сторону леса и качая головой, не было никаких сомнений в том, кого именно она сейчас имеет в виду.

Тут ко мне подошёл отец, так и не перевоплотившийся в человека. Мы с ним отошли чуть в сторону, чтобы никто не слышал того, что мы так хотели сказать друг другу.

Но слова отчего-то не шли ни к одному из нас. Мы помолчали.

— Наверное, сейчас не время что-нибудь говорить. — Тихо произнёс он, мотнув седеющей головой.

— Наверное, не время. — Разочарованно произнёс я. Я-то и сам прекрасно понимал, что сейчас время и место для нашего первого с ним серьёзного разговора совсем не подходящее, но ждал от него чего-то другого.

— Твоя мать. Может быть, мне стоит забрать её с собой? — Предложил он.

— Нет, — я покачал головой, — думаю, пока не стоит. Пусть сначала оправится и если придёт нужда….

— Нужда придёт, по-моему, ты в этом сам уже успел убедиться.

— Да. — Согласно кивнул я. А как тут не согласишься?

— Быть может научить её ускоренной трансформации, чтобы она скорее заживила рану?

— Рана совсем пустяковая, так что и этого делать, думаю, тоже не придётся. Оно того не стоит. Слишком большая нагрузка будет для неподготовленной психики. — Отказался я и от этого его предложения.

— Пожалуй ты прав, просто я не привык жить по человеческим меркам и мне это несколько тяжеловато понять. — Виновато сознался он.

Возникла неловкая пауза, которую нарушил опять-таки мой отец.

— Мы постережем, чтобы к вам не приблизился враг ни с одной, ни с другой стороны. Пока вы будете здесь, вы будете в безопасности. А тебя и твоих друзей моя стая не тронет и в лесу.

— Хорошо. Спасибо. — Без особого энтузиазма кивнул я.

— Может, отправишься со мной? — С надеждой спросил он.

— Нет. — Я уверенно покачал головой.

— Что ж, никакого другого ответа я от тебя и не ждал, но спросить всё же стоило. Тогда, когда вы все немного отойдёте от случившегося, я навещу тебе. Мне надо с тобой о многом поговорить…, сынок.

— Да…, папа. — Впервые произнесённое мною самим, это непривычное для меня слово, отчего-то далось мне на удивление легко. И мне вдруг показалось, что будь он сейчас в обличье человека, я бы увидел его улыбку, счастливую улыбку отца, обращённую к только что обретённому сыну, ведь, несмотря на то, что мы столько лет прожили с ним буквально бок о бок, это было первое наше с ним непосредственное общение.

— Мне пора. Скоро встретимся, сынок. — И он, развернувшись, потрусил прочь, уводя за собой новую стаю.

— До скорого, папа, — тихо произнёс я ему вслед….

Отец ушёл, а я, увлечённый беседой с ним, только сейчас заметил, что чуть в стороне вовсю уже полыхает наша поленница. Видимо люди, в конце концов, не удержались и не смогли уйти от нас без сюрприза, и кто-то возможно даже святой отец решил на прощанье совершить эдакую невинную проказу, хотя виной тому вполне и мог быть случайно обронённый, не полностью загашенный факел.

И вот моя бабка Травка, отвлёкшись от моей матери на это зарево, смотрит теперь на пожар, застыв в испуге и не в силах сдвинуться с места. Тогда, увидев панический страх в её глазах, я вспомнил то, что она рассказывала мне ещё в детстве. В пожаре когда-то погибла вся её семья и, наверное, именно этот ужас она сейчас переживала заново.

— Бабушка. — Я заслонил огонь своей спиной и крепко прижал к себе свою старушку.

— Лисса. — Голос был чужим и в тоже время смутно знакомым.

Я обернулся.

— Дедушка! — Лисса уже повисла на шее старого воина.

— А я опоздал. — Растерянно пожаловался он.

— Ничего, всё уже хорошо. — Беспечно отмахнулась его внучка. — Здесь и Светел, дед. — Произнесла она, указывая на меня, словно и не было той долгой разлуки так изменившей нас обоих, да, наверное, и не только нас.

Невер виновато взглянул на меня и пожал плечами.

— Прости, сынок, я не сдержал своего обещания. — Тихо произнёс он слова, предназначенные только для меня. — Знай только, что я сделал все, что было в моих силах.

— Я знаю. — Кивнул я.

— И всё-таки я виноват. — Понурил голову лисичкин дед.

— Нет, не правда, дедушка, в том, что случилось, нет твоей вины.

Он ласково улыбнулся внучке и провёл грубой мозолистой ладонью по её рыжим волосам.

— Ох. — Вскрикнула в этот самый момент моя бабушка.

Я не сразу и заметил, что она уже давно вглядывалась в лицо Невера и вот теперь, когда на него упал свет от огня, отчётливо освещая его черты, именно такова была её реакция.

Я испуганно воззрился на старушку, а она уже направилась к деду лисички, словно завороженная вытянув вперёд руку и что-то тихо бормоча себе под нос. Я и не сразу разобрал, что она произносит одно лишь единственное слово, мужское имя «Эрик».

А Травка тем временем уже вплотную приблизилась к старику, вот тут-то ноги ей и отказали, и она, где стояла, там и плюхнулась наземь.

Я сразу же подбежал к старушке и, в очередной раз вдохнув знакомый запах, вначале даже опешил, а потом перевёл растерянный взгляд с Травки на Невера и обратно, затем несколько неуверенно спросил.

— Ба, а ты стопроцентно уверена, что твой сын погиб?

Это потом уже мы из общего рассказа лисичкиного деда и моей бабки установили примерную картину произошедшего. Невер, к слову сказать, по словам Травки, был полной копией её покойного мужа, то есть своего родного отца. Травке пришла на память и та местная убогая, что уносила с пожарища грязную тряпицу, а вскоре после этого уже вся округа знала, что деревенская юродивая столь неожиданно обзавелась дитём. Невер же с тоскою вспомнил ту, которую столько лет считал своей настоящей матерью. Вспомнил, как она нянчилась с ним, растила его, вечно грязная сама и как младенец слюнявая. Он невольно припомнил и то, как ему порой бывало стыдно за собственную мать, несколько неряшливую и по-детски неразумную. Тогда вся окрестная ребятня смеялась над ней, а заодно и над ним тоже. Именно это тогда и послужило своеобразным толчком в его жизни, заставило сдвинуться с мёртвой точки, подтолкнуло к идее стать воином и научиться стоять и за себя и за свою мать. Сейчас же ему было ещё более стыдно за себя самого от того, что он когда-то стеснялся не той даже, что дала ему жизнь, а той, что спасла его, когда совсем не обязана была этого делать. Ведь именно ей он был столь многим обязан в своей жизни, её заботе и несколько наивной любви.

Теперь уже и не скажешь так сразу, чем она руководствовалась в тот момент, но наверняка всё это она делала только из лучших побуждений. И не нам с вами судить её за то, что она не смогла побороть свои материнские порывы и не вернула дитя его биологической матери. Она, в конце концов, заменила ему эту самую мать по мере своих слабых сил и возможностей.

Так нам никогда и не суждено было узнать, то ли просто пожалела она его тогда, то ли и правда приняла за своего собственного, но как бы то ни было, она спасла ему жизнь. Она подобрала его и приютила, когда селяне подпёрли дом знахарки снаружи и подожгли, а испуганный отец выкинул малыша через крошечное окошко, годное разве что только на это. Он, наверное, тогда прекрасно сознавал, что самому ему уже не спастись из этой огненной ловушки и надеялся спасти хотя бы дитя, полагаясь на то, что жена рано или поздно вернётся и найдёт плачущего кроху в траве. По крайней мере, так у их маленького сынишки было больше шансов остаться в живых.

Но жизнь распорядилась несколько иначе. Ребёнок и, правда, был спасён, только совсем не той, которой вроде бы как должен был.

Травка была одновременно и рада, что сын её остался жив во время самой первой трагедии в её жизни, и в тоже время очень расстраивалась, что не додумалась тогда проверить, что именно уносила в своём подоле блаженная. Ведь сделай это она тогда, и не потеряла бы моя бабуля столько счастливых моментов, которые могли бы быть в её жизни, жизни рядом с сыном. Но ведь и её нельзя за то винить, в конце концов, она в то время была молода, напугана, избита и телом и душой.

А Невера, наверное, так и назвали Невером, потому, как и людям и самой его приёмной матери так до конца и не верилось в то, что даже она оказалась в силах завести себе сына.

А ведь зря получается, люди тогда гадали, чьего именно ребёнка выносила и родила деревенская юродивая….

Так уж получилось, что сегодня встретились две пары матерей и сыновей волею судьбы или по глупости молодости когда-то разлучённые, но главное ведь не то, что было когда-то в прошлом, а то, что происходило в настоящем и то, что сулило им будущее. А ещё главнее было то обстоятельство, что ошибки молодости были признаны и прощены.

Глава 35. Освобождение отчаявшейся души Питера от земной оболочки

Смерть никогда не бывает

справедливой. Но разве жизнь

намного справедливее смерти?

— Вот вы где?!

Питер, Зоуи и Здоровяк вышли из леса прямо перед нами и как раз там и в тот самый момент, где и когда мы с Лиссой вполне беззаботно прогуливались. Как говорится на ловца и зверь бежит!

Лисса очень настаивала на том, что нам следовало найти Зоуи, в свете последних событий она очень боялась за подругу. Но после стольких месяцев разлуки и ещё нескольких дней усиленного беспокойства, мне не без труда, но всё же удалось уговорить её побыть со мной хоть немного наедине и отложить поиски на небольшой срок, в конце концов, раз Питер не причинил девушке вреда за всё то время, что они были вместе, то вряд ли он был готов причинить его ей теперь. Мы же оба сейчас просто жизненно необходимо нуждались в обществе друг друга.

Но так уж случилось, что мы повстречали девушку, несколько раньше, чем непосредственно начали её искать, правда, с некоторым нежелательным бесплатным приложением, а именно с двумя обращёнными оборотнями. Вот такой вышел казус!

Теперь мы вдвоём стояли напротив них троих. Они же всё трое были в человеческом обличье, но на лицах обоих оборотней застыла животная злоба и ненависть. Зоуи же напротив несколько виновато взглянула на подругу. А Лисса ответила ей ободряющим взглядом. Не думали, не гадали две девушки, что в скором будущем им придётся оказаться по разные стороны баррикад.

Несмотря на весьма воинственный вид самого Питера, все они, включая бывшего вожака, казались такими печальными, несчастными и всеми покинутыми, что сердобольная лисичка не смогла сдержать охватившей её жалости даже по отношению к тем, кого всегда недолюбливала, а что касается подруги так при виде той, у Лиссы вообще сердце кровью обливалось.

Питер же только окинул лисичку презрительным взором, но Лисса смело встретила этот его взгляд. А что он, собственно говоря, ожидал? Как говорится, за что боролся, на то и напоролся. Он так боялся что она, Лисса, всё расскажет его стае и в итоге сам её к тому принудил. Так что нечего теперь зыркать на неё своими злющими глазищами, этим её давно уже было не пронять.

— Ну, что, братец, может, выйдем с тобой один на один? — Скривив губы в ухмылке, презрительно спросил он.

— Почему бы и нет? — Спокойно произнёс я, безразлично пожимая плечами.

— Светел, не надо. — Лисса повисла на моём плече.

— Светел, не надо. — Передразнил её Питер, скривив лицо в весьма уморительную гримасу, при этом сам весь скукожился и растопырил во все стороны пальцы, задрав обе руки вверх.

Весьма жалкая пародия на мою Лиссу, должен заметить.

Только нам отчего-то смешно совсем не стало, да и двум его спутникам, похоже, тоже было не до смеха. А что касается нас с Лиссой, то мы так и вовсе одарили его убийственными взглядами, правда моя подруга преуспела в этом больше чем я.

Зоуи тяжко вздохнула, но по одному взмаху руки Питера тут же послушно отступила в сторону, опустила полную котомку на землю и уселась с нею рядом, подтянув костлявые коленки к подбородку.

— Я отойду, мне нужно раздеться и сменить ипостась. — Тихо произнёс я.

— Ха-ха-ха. Боишься продемонстрировать нам своё тщедушное тело? — С напускной веселостью произнёс мой брат. Но меня ему было не обмануть, я прекрасно видел по его глазам, что настроение его было отнюдь не беззаботно-радостным.

— Лично тебе нет. И всё же, как можно, тут же дамы. — Лёгким взмахом руки я повёл в сторону Лиссы и Зоуи.

— Слабак! — Услышал я презрительное фырканье себе в спину и, тем не менее, скрылся в кустах, а уже оттуда показался в обличье волка.

Лисса, сложив руки на груди, не двинулась с места, продолжая стоять и с презрением взирать на Питера. Тот, нисколько не смущаясь своего нагого тела, принялся не спеша раздеваться. Лисса хмыкнула и отвела свой взор чуть в сторону.

Когда я вернулся, Питер уже был полностью готов к нашему поединку. Что ж, я в принципе тоже.

Битва двух оборотней, двух титанов боя, столкновение двух могучих мускулистых тел, покрытых чёрной и серой шерстью, что сошлись в своём последнем поединке. Не каждый день можно было увидеть такое захватывающее дух зрелище. Они плавно передвигались, то и дело, перетекая из одного состояния в другое, то отступали в стороны и кружили напротив друг друга, то сходились вновь, соединяясь в единый мохнатый комок.

Когти и оскаленные клыки сверкали, словно отточенные клинки. Блестящие глаза, налитые злобой и ненавистью, ни в чём им не уступали. Чёрная шерсть касалась серой, и наоборот, но и та и другая уже была щедро орошена неравномерным слоем волчьей слюны, грязи и крови. Но противникам было не до того, каждый из них в этот момент прощупывал слабые места другого и старался первым добраться до вражеской глотки, чтобы разорвать её подчистую и положить тем самым конец семейной вражде, пусть и таким зверским способом.

Преимуществ не было ни у одной из сторон. Если учесть, что Светел был оборотнем с самого рождения и был более приспособлен к этой своей второй ипостаси по сравнению с оборотнем обращённым, то, как же быть с тем, что Питер за этот год пользовался своей новой шкурой гораздо чаще, чем вышеупомянутый истинный волкодлак за всю свою жизнь. Так что, как не крути, но силы их были примерно равны.

И всё же всем вскоре стало очевидно, что чаша весов начинает медленно склоняться на сторону Светела, то есть Питер постепенно стал сдавать свои позиции, всё тяжелее дыша, всё более неуклюже уходя от ударов. Вообще-то к тому времени царапинами и укусами они были изрядно испещрены уже обои. Но было обстоятельством очень даже странным, что в тоже время как Светел был, очевидно, сильнее и выносливее своего более слабого противника и всё-таки он никак не мог окончательно его победить. Что-то словно шло не так. Как будто нечто не подпускало его к Питеру, постоянно сдерживало, и в тоже время последний был уже изрядно измотан. Но сдаваться, похоже, не собирался, ни один, ни другой.

Если бы только на это обратил своё внимание Здоровяк, если бы он не поддался искушению помочь всё более отчаивающемуся другу, всё могло бы закончиться иначе.

Лисса закусила до крови нижнюю губу и в тоже время до побеления костяшек переплела пальцы на груди. Она видела безнадёжное состояние Питера и в тоже время понимала, что Светел вряд ли сможет причинить ему вред и лично сама она прекрасно знала тому причину.

— Не надо. Нет. Это не честно. — Услышала она вдруг отчаянный крик Зоуи и резко обернулась.

Та подскочила со своего места, и стояла теперь как натянутая струна, вытянув руку с растопыренными пальцами вперёд. Лисса проследила за этим её движением и невольно ахнула.

Здоровяк, что пошёл бы за своим единственным другом и в огонь и в воду, а если б надо было, то и медные трубы без труда преодолел бы, уже перевоплотившись, стремительно нёсся в сторону сошедшихся не на жизнь, а на смерть оборотней и, вклинившись между ними, вцепился Светелу прямо в горло, сбив его с ног.

Лисичка тут же принялась беспорядочно сбрасывать с себя одежду, покрывая ею зелёный ковёр вокруг, в этот тревожный момент и вовсе не задумываясь об условностях. Ещё минута и рыжая волчица уже с яростью треплет серый загривок врага, что сейчас навалился своей немалой тушей на извивающееся, в тщетных попытках вырваться, чёрное тело её друга.

Лисса и сама понимала, что не сможет при всём своём желании оказать сколько-нибудь существенное влияние на этот превратившийся в общую свалку поединок. И всё же эффект неожиданности сработал, дав свой результат. Опешивший Здоровяк явно не ожидал её вмешательства и на секунду замешкался, и именно это мгновение и стало для него роковым. Вывернувшийся из-под него Светел неожиданно крепко схватил врага за глотку и резко рванул…. Вместе с кровью и пеной из раны послышался булькающий звук, плавно перетёкший в сдавленные хрипы.

Питер издал взбешённый рык и тут же кинулся отомстить за друга. Он мёртвой хваткой вцепился в плечо, увернувшегося было брата и никак не желал его отпускать.

— Перестаньте, вы же братья! — Выкрикнула Зоуи сквозь слёзы, пытаясь положить конец этой давней вражде.

Но только Лисса повернулась на этот её крик, понимая безнадёжность подруги. На Светела же и уж тем более на Питера не могли подействовать в тот момент никакие доводы рассудка. Они оба уже едва держались на ногах, но перевоплотиться, чтобы залечить свои раны они не могли, дабы не подставлять под удар собственные шкуры.

Зоуи склонилась над телом Здоровяка, к тому времени уже вновь ставшего человеком, но она не могла ему ничем помочь, впрочем, ему никто уже не смог бы помочь.

Лисса, отошедшая чуть в сторону после поражения одного из противников и теперь уже превратившаяся и полностью одевшаяся, сидела на траве, наблюдая за этой последней в жизни братьев битве, прекрасно понимая, что она не могла быть больше никакой другой, кроме как таковой.

Светел же не только не хотел убивать Питера, но и не мог причинить ему смертельного вреда, даже если бы у него и внезапно возникло такое желание. Отчего-то это у него никак не получалась. Зато сам Питер это ещё как мог, чем и не преминул заняться.

И в тот момент, когда смерть Светела казалось, уже была неминуема, произошло кое-что, что заставило время повернуться вспять и дало оборотню не только реальный шанс на победу, но и полностью отдало её ему во власть.

Совсем неожиданно раздался какой-то тихий свистящий звук, что, тем не менее, разнёся далеко по лесу, и Питер вдруг как подкошенный упал. Самым ужасным было то, что зверь почти мгновенно начал видоизменяться, то есть автоматически был задействован процесс трансформации, а это могло означать только одно. А что именно поняли все здесь присутствующие без исключения.

— Клык! — Зоуи сорвалась с места и побежала к своему вожаку, единственному кто безвозмездно пригрел её на своей груди и приголубил, совсем ничего не прося взамен.

Лисса и я обернулись почти одновременно.

Чуть в стороне стояли Перис и Тайя. Последняя несколько виновато мне улыбнулась, пожимая плечами. По виду своей подруги я безошибочно понял, что она только что метнула в моего брата один из своих метательных ножей, по всей видимости, тот единственный выкованный из чистого серебра и припасённый специально для таких случаев. Он был изготовлен на заказ и до сих пор не знал горечи поражения. Острый до невообразимости он вошёл в тело оборотня как нож в масло, со своеобразным шмяканьем погружаясь в его плоть. На самом деле Тайя особо и не метила, главное ведь было только попасть, а там уже серебро само сделает своё дело.

Я отвернулся от неё и, в очередной раз продемонстрировав себе самому и окружающим привычную скорость в трансформации и переодевании, подбежал и опустился на колени рядом с братом.

Падая на землю серым волком, он опустился на неё уже почти полностью обнажённым человеком. Процесс трансформации завершался, уже не подчиняясь воле самого оборотня, так часто бывает, когда волкодлаку остаётся жить считанные мгновения. А серебро между тем продолжало невозмутимо заниматься начатой минутой ранее работой. Лицо и тело Питера по-прежнему видоизменялось, под его кожей словно ползало какое-то неведомое нам существо, волнами перетекая по его кровеносным сосудам и всё больше проникая в самую глубь его организма, не оставляя без внимания ни одного органа, ни одной жизненно важной системы. А за его передвижением тянулся видимый след, мгновенно загрубевшие участки посеревшей кожи.

— Питер, Питер, несмотря ни на что я совсем не хотел твоей смерти. Ты должен был жить. — Печально произнёс я.

Он обвёл всех нас несколько отсутствующим взглядом, который не минул и меня самого.

Зоуи ничего не говоря, тихо плакала, прижав руку умирающего оборотня к собственному лицу.

Лисса стояла чуть в стороне, слёзы печали и тоски текли по её веснушчатому лицу.

Но самого Питера, похоже, не очень-то расстраивала собственная близкая кончина.

— Наконец-то свободен! — Вдруг неожиданно для всех нас улыбнулся он, и эта улыбка его была настолько искренней, что мало кто видел у него на лице подобную ей на протяжении всей его жизни. После этих слов он внезапно затих, потом вдруг резко вздрогнул всем своим телом, чем немало напугал окружающих, и затих уже окончательно.

Я ещё немножко посидел рядом с его телом, затем поднялся и наконец-то решился взглянуть в глаза Зоуи. Со слов Лиссы я знал, какие чувства испытывала она по отношению к моему брату.

— Прости. — Прошептал я тихо, и сам до конца не сознавая, к кому именно сейчас обращаюсь, к Питеру или к девушке, что продолжала проливать над ними горькие слёзы, не решаясь отпустить его руку и тем самым поставить окончательную точку в его земной жизни. Но она даже не подняла на меня глаз, по-прежнему оплакивая своё горе.

Тогда я отошёл вначале к Лиссе, где она тут же ухватила меня за руку и с соболезнованиями заглянула в глаза. А уже вдвоём мы подошли к Перису и Тайе, которая кинулась мне навстречу с объяснениями.

— Светел, прости. — Виновато затараторила она. — Я слышала, что ты не можешь причинить ему физического вреда, не причиняя при этом вреда самому себе, так как сам же его и обратил. А раз он относится к твоей кровной линии, ты не мог убить его, зато он прекрасно мог убить тебя, а я могла убить его, что в принципе и сделала. Ваша схватка была заведомо неравна, я лишь уровняла твои шансы. Не вини меня в его смерти и уж тем более не вини в том себя. В конце концов, он сам подписал себе смертный приговор ещё несколько месяцев назад, когда стал на путь ненависти и зла.

Она замолчала и выжидающе заглянула мне в глаза.

— Я знаю, Тайя, и ни в чём тебя не виню. Кстати, спасибо за помощь. — Я несколько заколебался. — Но сейчас оставьте нас, пожалуйста. Тут мы уже и сами, думаю, как-нибудь управимся.

— Да, конечно. Светел, ещё раз прости. — Она слегка коснулась моего плеча. Жест, означающий глубокую дружескую расположенность. Что ж, я чувствовал к неё тоже самое.

Потом Тайя подошла к Лиссе и шепнула той на ухо то, что, по всей видимости, не было предназначено для моих ушей, но я всё же расслышал.

— Береги его, Лисса. Он так хорош, что я и сама в него чуть было, не влюбилась, если бы он только пошёл мне навстречу, — с мечтательной улыбкой на устах произнесла она, — но вопреки всему он остался верен тебе.

Я несколько опешил, уже было, подумав, что она говорит истинную правду, но когда она вдруг взглянула на меня исподтишка и заговорщически подмигнула, вот после чего я в правдивости её слов очень усомнился, а вот в том, что она вполне определённо знала, что я слышу эти её речи, напротив только лишний раз убедился.

— Я соболезную тебе в твоей потере. — Неуверенно пробормотал Перис, словно сомневаясь в том, является ли смерть единоутробного брата для меня настоящим горем.

— Встретимся у Травки. — Крикнул я им вслед и они, в унисон кивнув, запрыгнули на своих лошадей и поскакали прочь. И только тут я подумал о том, как именно встретит эту трагическую новость наша мать. Может быть, они догадаются не ошарашивать её сразу этим известием. Хотя с другой стороны произошедшего было уже не изменить. А она заслуживала того, чтобы знать правду.

Зоуи ещё довольно долго сидела рядом с телом погибшего, слёзы её уже давно высохли, но она по-прежнему не решалась отойти от него. Затем она всё же поднялась и подобрала с земли свою котомку, достала из неё аккуратно сложенный чистый кусок полотняной ткани, вернулась к Питеру и принялась рядом с ним прямо голыми руками рыть яму, ничуть не заботясь о царапинах, что доставляла ей эта процедура или о будущем состоянии своих ногтей.

— Зоуи, мы поможем тебе. — Предложила лисичка, положа руку ей на плечо.

Я тут же поднялся, готовый приступить от слов к действию.

Но она только склонила голову чуть набок и вскинула вверх руку, тем самым отказываясь от помощи. Она хотела остаться наедине со своим личным горем.

Мы с Лиссой отступили, не в силах отказать ей хоть в этой малости….

Зоуи самостоятельно подтащила тело оборотня к яме, вытащила нож и, не секунды не колеблясь, перерезала ему пяточные сухожилия. Затем прошлась руками по своим карманам, пытаясь нащупать монеты, которых у неё отродясь не было. Всю свою жизнь она питалась тем, что придётся, одевалась в то, что придётся, продавала своё тело, кому придётся за кусок хлеба, одежду и кров. Наличных денег она-то и в руках никогда не держала, по крайней мере, сейчас она о таком вспомнить не могла, но руки по-прежнему обыскивали собственное неуклюжее, будто ставшее чужим тело, пытаясь нащупать мёртвый холод металла.

Я неслышно приблизился к ней и протянул ей ровно три монеты, заведомо достав их из собственного кармана, полностью осознав, что именно она сейчас собирается предпринять. Лично я считал что Питер уже в любом случае не вернётся с того света, но если ей так было легче в это поверить, то пусть оно так и будет.

— Возьми.

Она даже не подняла на меня глаза, после ранения и смерти своего вожака тщательно стараясь избегать моего взгляда, но монеты с руки смахнула не задумываясь.

Зоуи аккуратно поместила две из них на глаза Питеру, а одну на сжатые губы, запечатывая тем самым его рот и что-то при этом беспрестанно бормоча. Молитву ли? Вряд ли! Скорее невысказанные признания, обещания, просьбы….

Завернув тело возлюбленного в холщовую тряпицу, она опять-таки самостоятельно столкнула его в вырытую ею же самой яму. За телом Питера в ту же могилу был уложен и его лучший друг. Они были неразлучны при жизни больше года, пускай же и после смерти Здоровяк станет посмертной тенью Клыка.

Я без колебаний пожертвовал на это дело ещё тройкой собственных монет.

И Зоуи принялась засыпать их обоих землёй.

Питер был рождён человеком, после укуса он стал оборотнем, незачем ему ещё и после смерти было становиться упырём. Он бы того сам не хотел. А она и того меньше желала бы любимому такой участи. А что касается Здоровяка, то он всегда шёл туда и делал то, что приказывал ему его вожак.

Когда могила уже была оформлена, и небольшой холмик свежей земли возвышался над всей остальной её поверхностью вокруг, Зоуи опустилась тут же рядом на колени, и уткнулась лбом в свежую потревоженную почву. Жизнь была окончена теперь и для неё.

Так и сидела она никому ненужная и опустошённая, покинутая в жизни тем единственным человеком, что совершенно безвозмездно дал ей приют. Хотя на тот момент его-то и человеком в прямом смысле этого слова назвать было нельзя. То, что впоследствии они изредка делили постель, уже совсем ничего не меняло, ведь она готова была сделать ради него всё что угодно, отдать ему себя всю без остатка, лишь бы он улыбнулся ей и бросился в её сторону тёплый взгляд.

А лисичка и я, молча, взирали на неё со стороны. Что можно поделать, когда видишь горе человека убивающегося по твоему врагу, к которому ты и сам уже перестаёшь испытывать прежнее чувство ненависти и обиды. А Зоуи, она человеком была, человеком и оставалась до самого последнего мгновения, несмотря даже на былую принадлежность к волчьей стае, и более того может быть даже в большей степени, чем кто-либо другой.

— С ней, с Зоуи, всё будет в порядке, Лисса. — Тихо проговорил я, прижимая к своей груди заплаканную лисичку. — Я попрошу Травку приглядеть за ней.

Она продолжала плакать, и я чувствовал то опустошение, что царило сейчас в глубине её души.

Как бы ни был ей противен этот получеловек полузверь, лисичка испытывала после его смерти чувство невосполнимой потери, в конце концов, она провела с ним бок о бок целый год своей жизни. И хорошим было это время или плохим, но это было её прошлым, которое было теперь потеряно навеки, а ни одна из потерь, как известно, не проходит бесследно. К тому же она очень жалела Зоуи, свою единственную подругу, которая была беззаветно предана Питеру, а это для Лиссы что-то да значило. Да и Здоровяка тоже не следовало списывать со счетов, ведь ещё совсем недавно он был её товарищем по совместной жизни в стае.

Зоуи, я и Лисса слышали, как где-то вдалеке разносился многоголосый и тоскливый вой, то была заунывная песнь новой стаи Седого. Таким образом, они прощались со своими сородичами, ушедшими за ту грань, из-за которой уже нет возврата.

Чуть позже мы оставили Зоуи с её скорбью наедине, зная, что её никто не тронет, ни волки, ни оборотни, да и люди, пожалуй, тоже.

Ничего друг другу не говоря, мы с Лиссой, молча, перевоплотились, я в черного волка, она в рыжую волчицу, от моих недавних ран после трансформации не осталось и следа. Привычно, одним лишь ловким движением головы, мы накинули почти одинаковые мешки на шеи и, бросив последний взгляд в сторону скорбящей Зоуи, потрусили к дому Травки. Нам ещё предстояло преподнести это печальное известие Милинде, я нисколько не сомневался, что теперь мы туда доберёмся гораздо раньше, чем там окажутся Тайя или Перис. Но всю глубину материнского горя я себе представить не мог.

Мы же вскоре вернёмся сюда, чтобы забрать с могилы Питера Зоуи и привести сюда мою мать для прощания с потерянным навсегда уже ребёнком. Полжизни она прожила с одним своим сыном, с младшим, а доживать старость ей, по-видимому, придётся с сыном со вторым, со старшим, то есть со мной.

Итак, мы уносились прочь, всё дальше от места нашего сражения. Мой верный Чёрный Ворон неотступно следовал за нами, а над лесом между тем давно уже отзвучала траурная песня стаи моего отца, но как заключительный аккорд теперь она возобновилась, вырываясь на этот раз из наших с Лиссой волчьих глоток.

Глава 36. Видение возможной жизни или мираж

Жизнь приводит к смерти, смерть

приводит к жизни. Человек

рождается, чтобы умереть

и умирает, чтобы возродиться.

И нам ничего не остается, кроме

как только смириться с этим.

Когда Питер вернулся в родную стаю после того, что произошло около дома ведьмы, его ждало полное разочарование.

К месту логова они подошли вместе со Здоровяком, но оставшиеся там волчата и взрослые волки не восприняли их появление с общим ликованием, как это случалось обычно, когда стая возвращалась с удачной охоты, а до сих пор охота всегда была удачной. Они лишь опасливо, несколько трусовато и чересчур неприветливо расступались перед ними, чувствуя запах крови и поражения. Поведение вожака и его друга, их внешний вид и, конечно же, запахи, всё это говорило им гораздо больше, чем могло сказать обычным людям. В конце концов, они поняли, что Клык проиграл свою битву в борьбе за власть над всей округой, а никто не хотел ходить под началом слабака.

Не сразу, но всё же Питер заметил, что остававшиеся до этого момента с ним волки, волчата и оборотни начали потихоньку отступать от него, словно от прокажённого.

— Что ж, уходите! Покидайте своего вожака, мерзкие падальщики! — С горечью кричал он им вслед.

А они и, правда, поджав хвосты, с комфортом расположили их между задних лап и, прижимая уши к массивным головам, чуть опустив эти самые головы, скалясь и рыча, разбежались в разные стороны.

И вот посреди опустевшего логова они остались только втроём, молча стоять рядом друг с другом. Три одиноких ранее существа, что по разным причинам оставались изгоями в своих прошлых жизнях и только тут в сплотившей их стае смогли обрести дружбу, верность, семью и любовь. Клык, Зоуи и Здоровяк….

— А вы? Вы, почему не уходите? Давайте, валяйте. Я не буду вас останавливать. Я даже презирать вас не буду. — Вдруг в злобе своей выкрикнул Питер.

Зоуи и Здоровяк понимающе переглянулись.

— Ты же знаешь, что мы никогда не покинем тебя, Клык, никогда и не при каких обстоятельствах, — устало произнесла Зоуи.

— Ну да. — Кивнул, подтверждая правильность её слов Здоровяк.

Итак, под конец его жизни, когда вся стая покинула его, с ним рядом были только самые верные его друзья. Это делало им честь, делало честь и ему, ведь раз с ним по собственной воле всё ещё до сих пор оставались двое таких замечательных «людей», это уже само по себе говорило о многом и в первую очередь о том, что значит, он не так уж плох, как кому-то могло показаться на первый взгляд, на второй или даже на несколько последующих….

Это было смешно, но Питер готов уже был даже прослезиться, настолько растрогала его искренняя преданность друзей.

— Да, конечно, простите, друзья мои, я сегодня что-то не в духе. Но в этом ведь нет ничего удивительного, ведь так? — Он и, правда, уже сожалел о том, что чуть было, не обидел самых верных и преданных ему существ. Но между тем злость его от этого меньше отнюдь не становилась.

Зоуи печально вздохнула, услышав последующие его слова, ей давно уже надоело жить в ненависти и злобе.

— Им хорошо. Они там все такие невинные, чистые и счастливые. А я значит здесь один такой злодей. — Зло выкрикивал Питер, ходя по территории их некогда густонаселенного, а теперь вконец осиротевшего и полностью опустевшего, логова.

— Клык, давай уйдём отсюда, пожалуйста. — Взмолилась вдруг Зоуи, повисая на его руке. — Давай оставим всё как есть. Мы найдём себе дом в других краях, где будем только мы втроём. Вы со Здоровяком сколотите нам новую стаю. Нам ведь больше никто не нужен, ведь так? — Она обернулась за поддержкой к Здоровяку.

И тот, не раздумывая, снова согласно кивнул.

Питер недоумённо воззрился на девушку, что сейчас считай, первый раз в их совместной жизни подала голос, что-то предлагая и высказывая всеобщее мнение. Это было несколько удивительно, но она вдруг показалась ему хорошенькой, очень даже хорошенькой. И почему только он раньше этого совсем не замечал, даже деля с нею постель. Сдалась ему эта Лисса!

Наверное, это всё же жажда мести затмила ему тогда глаза, если он предпочёл такой живой и послушной Зоуи, тоску о недотроге и мерзавке Лиссе.

Рыжая волчица!? Подумаешь, невидаль!

И снова он стоит перед выбором и вновь не знает, в какую сторону ему повернуть. А может и правда стоило бросить всё к чертям собачьим и отправиться, куда глаза глядят? Зажить счастливо втроём? Может быть, им даже удастся детей нарожать. Да и Здоровяку, пожалуй, следовало бы найти подругу. Новая стая. А это хорошая идея. Они уйдут куда-нибудь далеко отсюда, найдут хорошую сильную стаю, свергнут старого вожака и он, Клык, займёт его место, если надо будет он и новых оборотней обратит. Он будет водить их на неизменно удачную охоту, а они будут почитать его, чуть ли не как люди самого бога. А это ведь мысль! Новая семья! Новая стая! Новая жизнь!

Но нет, он не мог, не мог уйти и оставить всё как есть, он сам себе этого никогда не простил бы. Он слишком долго шёл к своей заветной мечте, чтобы вот так вот запросто отказаться от её исполнения и даже не наказать тех, кто так рьяно препятствовал её осуществлению.

Друзья Питера, словно почувствовав его неуверенность и внутреннюю борьбу, тут же накинулись на него со своими убеждениями, уверениями в лучшей, более удачной и счастливой жизни. Они так задурили ему мозги, что даже практически убедили в правильности такого решения, и он уже было, полностью согласился на переход в другие места. Они даже совместными усилиями принялись подготавливаться к этому знаменательному событию.

Зоуи была счастлива как никогда, ибо он любил её в ту последнюю их ночь, как ни разу не любил её прежде, и даже признался ей в любви, внезапно вспыхнувшей в его вновь обрётшей надежду душе.

Они строили совместные планы, он вроде бы даже признал свои прошлые ошибки и обещал исправиться и не наделать новых. Все они были вместе и были счастливы. Здоровяк, поддавшийся всеобщему веселью, Зоуи, что взглянула на окружающий мир новыми глазами, и вроде бы как немного расслабившийся Клык. Казалось, и на самом деле у них начиналась новая жизнь, жизнь полная радости и лишённая невзгод. Но как оказалось немного позднее, всё это им действительно только казалось.

В общем, они уже было начали всерьёз строить жизнь заново и тут такая напасть. Всему тому, о чём мечталось и ждалось, так и не дано было осуществиться, оно разбилось в пух и прах о жестокую действительность.

Но надо же было такому случиться, что по дороге в светлое будущее они ненароком набрели на Светела и Лиссу. Случайность, становящаяся закономерностью.

И вот тут-то Зоуи и поняла, что это судьба, а от судьбы не уйдёшь. Отчаявшаяся было девушка, вдруг успокоилась и решила смириться с неизбежным, полностью положившись на волю вездесущего случая. Хоть она и привыкла противостоять ударам судьбы, но здесь она чувствовала себя полностью бессильной.

Здоровяк же, хоть и, как правило, воспринимает окружающий мир только через своего вожака, и до некоторой степени лишён собственного мнения, но и он понимает, что его друга преследует некий злой рок, который не позволит им уйти в более счастливые места до тех пор, пока он не закончит начатого здесь.

А перед Питером снова встаёт проблема выбора и он, поддавшись ненависти, обиде и злости, вновь принимает неправильное решение, а это означает неминуемый конец для одного из братьев. Так на самом деле и случается, и Питер обретает наконец-то тот спокойный уголок, пусть и за гранью мира материального, где даже он сможет существовать в мире с самим собой и с теми, кто его окружает.

Он никогда ещё не был настолько близок к тому, чтобы создать настоящую семью, чтобы продолжить жизнь без фальши и лжи, возможно даже и без излишней жестокости. И всё же Питер так и не смог избавиться от необоснованной ненависти и обиды по отношению к собственному брату, они-то, в конце концов, и принесли ему смерть.

Он умирает, но те воспоминания о последних сладостных мгновениях проведённых им вместе с Зоуи, его подруга будет хранить в памяти всю свою жизнь, пока её смерть не воссоединит их за пределами самой жизни, чтобы уже там они остались вместе до самого конца всей бесконечности вселенной. Если то будет угодно всевышнему, конечно.

Глава 37. Конец любой истории есть не что иное, как начало другой,

а конец этой истории начало множества новых

Может статься, мы уйдём из этой

жизни, и о нас уже никто боле не

вспомнит, а может быть всё и

донельзя наоборот.

Яков и все остальные, наверное, ещё долго, а их потомки, вероятно, продолжают делать это и по сей день, несли свою миссию, передавая из поколения в поколение бесценную реликвию. Всё у них было однообразно за исключением разве что того обстоятельства, что вскоре после отъезда Светела, Тайяши и Периса, Вешнич попросил руку и сердце Элады у её старших братьев Честера и Лестера. И нет ничего удивительного в том, что они согласились только некоторое время спустя, после долгих уговоров и увещеваний веснушчатого паренька сделать их сестру счастливой. Те ещё хочу заметить типы!

Невер и Травка стали жить вместе с тех самых пор как узнали, что они мать и сын, некогда разлученные волею злодейки судьбы и вот теперь, обретя друг друга после стольких лет вынужденной разлуки, они боялись снова друг друга потерять. Им, конечно же, пришлось покинуть эти места, ведь они прекрасно понимали, что здесь им жизни теперь не будет, так как люди знали, где их искать и все будущие беды, случившиеся в этой местности, будут неизменно приписываться им и ложиться на их хрупкие плечи. Ушли все, включая оборотней и волков, нашли себе другие более приветливые и пригодные для жизни места и люди, и полулюди, и откровенные звери. Травке было к этому не привыкать, так как с ней это случалось уже не в первый раз, может статься и не в последний. А что до остальных, то все мы что-то когда-то делаем впервые.

Зоуи, после того как её привели к лесной избе, осталась жить с Невером и Травкой, заменяя первому потерянную дочь, а второй никогда невиданную внучку.

Зоуи! А ведь тогда совсем ещё никто не знал, включая и её саму, что под сердцем, в котором по-прежнему живёт любовь к Клыку, она носит его ребёнка. Со временем она родит своего малыша. Сына ли? Дочь ли? Не знаю!

Пугает другое. Грехи родителей слишком часто тяжким бременем ложатся на плечи их собственных детей. Возможно, именно это произошло и в случае с Милиндой и её сыновьями. Так что не дай-то бог ребёнку Питера и Зоуи, кем бы он ни был, мальчиком или девочкой, познать всю тяжесть такого выбора, что выпал на долю его обращённого отца. Но кто знает?!

К тому же в жизни порою так случается, что история зачастую повторяется и нам только остаётся вновь не совершить тех ошибок, что уже совершали до нас другие. Остаётся надеяться, что Зоуи, родя малыша от любимого мужчины, будет более заботливой и любящей матерью, чем некогда была Милинда. И её ребёнок не окажется под пагубным влиянием пройденной судьбы Питера.

Питер! Ну, что до Питера, то отправившись в мир иной, он, то ли избавился наконец-то от своего одиночества, то ли наоборот стал ещё более одиноким, чем был когда-нибудь прежде. Но перед смертью он, вероятно, всё же почувствовал свою свободу, свободу от всех обязательств, от злобы, ненависти и невысказанных обид, увидев её и умерев спокойно, с улыбкой на устах, что уже возможно само по себе говорило о том, что он нашёл всё-таки своё истинное счастье, не сумев обрести его при жизни, так видимо найдя его после неё.

Но будет ли его душа свободна настолько, насколько он думал? Воспарит ли она к ясным небесам? Будет ли прощена за все свои злодеяния, если тогда в последние мгновения своей жизни он покаялся и потянулся к свету, что неясно забрезжил где-то впереди, освобождаясь от ненависти, порока и лжи?

Я не знаю! Мы не знаем! Никто не знает! Но будем на то надеяться, так как надежда умирает последней и даже после смерти своей, продолжает жить в наших сердцах.

Мать Светела и Питера стала женщиной более счастливой, повстречав своего первого сына и в тоже время более несчастной потеряв сына второго. Она очень тосковала, когда ей впервые сообщили это печальное известие и отвели к могиле сына, теперь она старалась по возможности часто навещать её. Но она была отнюдь женщиной не глупой и прекрасно осознавала, что всё с самого начала к тому и шло, с его образом жизни нельзя было оставаться вечно безнаказанным. Кстати после укуса сына, она тоже стала оборотнем, и в том не было ничего удивительного. В итоге ей не оставалось ничего другого, как только присоединиться к стае Седого, тем более что между ними снова вспыхнула давно позабытая страсть, а последняя волчья самка вожака как раз погибла во время резни у Травкиного дома, так что Милинда смогла вполне законно занять её место.

Вожак очень тосковал по своей серой волчице, вместе со многими другими отдавшей свою жизнь на благое дело, но в некотором смысле это и облегчило жизнь ему самому.

Седой до сих пор водит свою волчью стаю по бескрайним просторам диких лугов и лесов.

Святой отец с пеной у рта ещё долго читал свои проповеди, поднимая народ на борьбу с разнообразной нечистью, всё больше старея и лысея, но словно бы и не замечая подкрадывающейся к нему бесшумными шагами старости, а затем и смерти.

Тайяша и Перис продолжили свой нелёгкий труд наёмников, нанимаясь то в купеческие караваны, то выступая с каким-либо войском в театр военных действий, а то и отправляясь с некоторыми таинственными поручениями по своим неотложным делам.

Светел вернул Тайе её метательный нож, а ему его отдала Зоуи, не без слёз вытащив из груди любимого друга.

Он, молча, протянул нож рукоятью вперёд, и наёмница с радостью приняла его, смущённо потупив взор. По-видимому, ей всё еще было неприятно сознавать, что именно она стала причиной гибели брата Светела. Но и она и все другие понимали, что у неё в тот момент просто не было другого выхода.

Тайяша, несмотря на странные разногласия, возникшие между ними, казалось бы, без определённой на то причины, подарила Лиссе свою лошадь, так как та по видимому очень понравилась Ворону, а Ворон приглянулся ей. К тому же лошадь Лиссе совсем бы не помешала в их со Светелом будущих скитаниях. Ведь они не остались ни с Травкой и Невером, ни с родителями волкодлака, ни решились они и на то, чтобы стать наёмниками как Тайя и Перис, а выбрали уединённую жизнь, оставшись наедине друг с другом. Наедине, да не совсем….

Ворон и его белоснежная подруга стали спутниками Светела и Лиссы на долгие и долгие года.

Сами же Светел и Лисса до сих пор, наверное, ещё бродят по лесам, гонимые людьми, но и не нуждающиеся более в их обществе. С некоторых пор им было хорошо и без человечества, они нашли друг друга и больше никогда не будут одинокими в своей вольной от людских предрассудков, и в тоже время дикой и бесконечной жизни.

Изредка герои этой истории, разве что кроме Якова, Сары и их приближённых, навещали друг друга, или их пути пересекались случайно. Они встречались, обменивались новостями и снова на некоторое время расставались. Но по большей части каждый из них теперь шёл своей собственной жизнью, не оглядываясь на остальных и не повторяя их судьбы.

Возможно, когда-нибудь нам ещё доведётся услышать новые истории о ком-нибудь из них или быть может и обо всех сразу.

Эпилог

Любая История бесконечна.

Любая История не имеет

ни начала, ни конца.

Любая История живёт задолго

до нашего рождения и

продолжает жить после

нашей смерти.

То была История о маленьком Волчонке, в одну тёмную зимнюю ночь родившемся у человеческой женщины от лютого оборотня. Волчонок тот со временем превратился в матёрого волка с человеческой душой. Его появление на свет не осталось незамеченным, как возможно случалось уже много раз в прошлом, а возможно и ещё не раз случится в будущем, и люди даже сложили некоторое подобие стиха о нём и о начале его жизни.

Так же эта Истории о том, какие последствия может за собой повлечь один единственный проступок самого обычного человека. Что здесь имеется в виду? Бесспорно мать Светела и Питера, Милинда, ведь именно с её бесчеловечного поступка и началась наша история. Она совершила большой грех и это очевидно для всех. А вот в чём именно состоял больший грех, свершённый ею, связь ли с оборотнем или отказ от общего с ним ребёнка, то есть её старшего сына, охлаждение по отношению к сыну младшему или что-то ещё нам совсем неведомое, это тот ещё вопрос.

Но как бы там ни было, История есть История и прошлого не вернуть, но зато можно изменить будущее. Но коль скоро История уже существует, то память о ней не удастся стереть из умов народных масс.

Таким образом, Волчонок вскоре ушёл, скрывшись от всеобщего внимания, но о нём остались слова, что впредь передаются из уст и в уста.

Мне хотелось бы, чтобы все мы жили вечность.

Жаль только, что это совсем от меня не зависит.

С пожеланиями самыми добрыми

Башлакова Надежда Васильевна, 1980 г. р.

22 декабря 2007 г.- 31 января 2009 г.

КОНЕЦ.

Все цитаты в романе «Волчонок» принадлежат перу автора.

Песнь о Волчонке

Пролог

Однажды ребёнок родился на свет,

Он ночью был волком, а днём человек.

От страха пред церквью роженица — мать

Решила волчонка на гибель отдать.

Бесчестья свидетелей было лишь два,

Родившая баба, да старуха одна,

Что призвана была младенца принять

Теперь эту жизнь должна и отнять.

Суровый был отдан старухе приказ

Убрать с волчьей шерстью мальчишку от глаз.

Холодною, снежной и белой зимой

Сказала мать кроху укрыть под водой.

Травка — знахарка, горбата, стара.

Свою она жизнь уже прожила,

Решенье приняв на свой страх и риск,

Надумала жизнь малышу сохранить.

Мальчонка, завёрнутый в мокрую шаль,

Так полнолунье впервые встречал.

Под уханье филина и волчий вой

Старуха несла отказного домой.

Остался нетронутым лёд на реке,

Мальчишка пищал в сухой старой руке.

И вышел навстречу благодарный отец,

И впредь будет жить зверьподобный малец.

И чёрная с проседью на волке шерсть,

Знакома, ведомо, матёрому честь.

Старуху не тронул, лишь в щёку лизнул,

Тем самым своей благодатью мазнул.

И подхватив снизу мокрый подол,

Избегнув тем самым жизни юдоль,

Старуха неслышно скрылась во тьме,

Отправившись в дряхлую избу к себе.

С тех пор уж немало было прожито лет,

Не один уж волк сгинул и явился на свет.

А Травка с Волчонком всё вместе живут,

И в ногу друг с другом по жизни идут.

Глава 1

Когда-то Волчонок, возможно, был мал,

Теперь же матёрым волчищем он стал.

Священник старушку его не взлюбил,

Как только мог, её тут же гнобил.

Костёр из их дома страшился разжечь,

Что могло значить неминуемо смерть.

И с Травкой тогда они с места ушли,

И там новый дом для себя и нашли.

Мальчишке затем спасти жизнь постарался,

А тот его братом притом оказался.

Волчонка он вскоре священнику выдал,

Тот дух из него потом чуть не выбил.

Пред носом его он распятьем махал,

Молитву читал и водой окроплял.

Как будто вода из святого бочонка,

Хоть каплю вреда причинила б Волчонку.

Но кто б в той облаве не собраны были,

И всё же те люди его упустили.

Предательство брата он смог пережить,

Ведь жизнь научила его не тужить.

И вскоре и, правда, негаданно вдруг,

У него появился новый преданный друг.

Могучий и крепкий то был жеребец,

Ещё жеребёнком его спас наш малец.

А вскоре любовь к мальчишке пришла,

Под видом лисички явилась она.

Теперь везде вместе они были втроём,

Непоседа Волчонок и лисичка с конём.

Тут дружба с любовью так тесно связались,

Что целым единым как будто казались.

Но время безумно спешило вперёд,

С тех пор уж прошёл не единственный год.

Но новая с братом предстала им встреча,

То было однажды в один тёмный вечер.

Напал на лисичку как-то братишка,

А для Волчонка то было уж слишком.

Над телом своим он контроль потерял,

И чёрным волком перед братом предстал.

За этим последовал волчий укус,

И прочь побежал человеческий трус.

И снова Волчонку пришлось уходить,

Чтоб близким и родственникам не навредить.

Коль скоро пришлось им расстаться опять,

Лисичка его обязалася ждать.

Глава 2

Лисичку пытались у тётки укрыть,

Чтобы и дальше могла она жить.

Но так уж случилось, ну, что за беда,

До дома её не добралась она.

Волки напали на крестьянский обоз,

Тут не помог наш обычный авось.

Вервольф обращённый к ней подскочил,

Девчонку без жалости он укусил.

На земли своей стаи привёл её вожак,

Она того не знала пока только, вот так.

Никак не ожидала, такой она судьбы,

Спросить её забыли о том только, увы.

И жёсткой рыжей шкурой покрылась её плоть,

А в теле запульсировала проклятая кровь.

Снаружи волчица, внутри человек,

Подругою волка, быть впредь ей навек.

Лисичка теперь рядовой волкодлак,

Да в жизни порою бывает и так.

Теперь ей придётся о деде забыть,

Чтоб и ему тоже не навредить.

Но в стае с волками ей тоже не жить,

Тех страшных животных нельзя полюбить.

Кто были людьми, превратились в зверей

И взяли за норму нападать на людей.

Лисичка от горя замкнулась в себе

И вскоре нашла подругу извне,

Что в стае одна лишь была человек

Любовь к вожаку их связала навек.

А братец Волчонка не спокоен душой,

Не в силах найти он душевный покой.

Но коль вожаком волчьей стаи он стал,

То лик свой людской целиком потерял.

И в жизни его был единственный страх,

Старик, другой стаи вожак волкодлак.

Что страх порождает злобу известно,

Хотя куда уже злей, если честно.

Глава 3

Волчонок наёмником стать вдруг надумал,

На то его путь в никуда надоумил.

Но тайну свою не всем он открыл,

Что волком он был, сказать позабыл.

А вскоре он понял секрет как его,

Есть отнюдь у него не одного.

И странное дело, как он и решил,

Его открывать никто не спешил.

И новая впредь у него есть забота,

Зовётся она одним словом, работа.

Коль смел на себя обязательства взять,

Имей теперь совесть их исполнять.

Противники были, и были друзья,

Кто «за» и кто «против» сказать так нельзя.

Направо, налево косил он врага,

Желающих много, а тайна одна.

Открылась вторая его, волчья стать,

И Волчонка хотели с охраны прогнать.

Тогда за него вступилась подруга,

И не погнали Волчонка оттуда.

В развалинах древних, в который уж раз

Ребёнка и женщину волкодлак спас.

И снова какой он ценный товарищ

Волчонок в тот раз опять доказал лишь.

И именно там, в тот день и тот час,

Глупейшие речи он услышал как раз.

Разбойник вдруг странное что-то сказал

И чашу какую-то упоминал.

Волчонка сперва тот момент удивил,

Но вначале он ни о чём не спросил.

О чём шла там речь он толком не знал,

И совсем ничего он не понимал.

— И что то за Чаша? — Стал ждать он ответ.

— То миссия наша. — Ответил лишь дед.

И тайное явным было стать не готово,

Хоть спрашивал он о том снова и снова.

На время свои он расспросы оставил,

Пока в саму крепость обоз не доставил.

Подругу спросить, что за секрет,

Решился он снова и дан был ответ.

И так он лишь только тогда и узнал,

Та странная чаша, священный Грааль.

Но только узнать он не был готов,

Что чаша святая та царская кровь.

Глава 4

И снова вернулся Волчонок домой,

И пару друзей привёл он с собой.

Но злая парнишку ждала там весть,

Вервольфов в округе теперь было не счесть.

Но самым ужасным для него было то,

Что тем же вервольфом стала Лисса его.

Теперь она где-то по лесу блуждает,

Примкнув к его брата обратившейся стае.

Тем временем где-то в далёкой деревне,

Где жёлтые листья спадали с деревьев,

На волков и оборотней собиралась облава.

Желающих выступить было немало.

— Пришёл терпению конец, наверно пробил час

Какой-то волкодлак юнец всех в страхе держит нас, —

Вопил седой святой отец, в всех брызгая слюной,

Подняв народное волненье, он рьяно рвался в бой.

И в волчьем проклятье они обвинили

Старуху ту Травку, что давно позабыли.

С неё-то они и решили начать

От нечисти лютой людей избавлять.

Но предавшая некогда мальчика мать

Никак не могла и дальше молчать.

Решила она, что пора вернуть долг,

И к ведьмину дому отправилась в срок.

Здесь встретились все, два сына и мать,

Священник, что паству не смел оставлять,

Тут волки, вервольфы, Волчонка отец,

Здесь двое друзей и сам тот малец.

И началась битва, пролилась кровь.

Вся правда и вымысел встретились вновь.

И в бое том пало немало народа,

Но выжило больше, так было угодно.

А после две стаи объединились,

Под единым правленьем отныне сплотились.

И стал вожаком их Волчонка отец.

Хоть сам и вервольф, но всё ж удалец.

Потом уже где-то в один поздний вечер,

Им предстояла новая встреча.

И тут-то Волчонка брат жизни лишился

За зло и жестокость свои поплатился.

Эпилог

С тех пор уж Волчонок не одинок,

Но главный из жизни урок он извлёк.

И чёрный волчище с рыжей волчицей

По сей день, наверное, по лесу мчится.

Дорога последний закрыла листок

Закончилась книга и миссии срок.

Конец.

Content

Башлакова Надежда
Волчонок

Пролог

Часть 1. Я

Глава 1. Нежданные гости

Глава 2. Перемена места жительства

Глава 3. Не думал, не гадал я, никак не ожидал я…

Глава 4. Чёрный Ворон

Глава 5. Людское коварство

Глава 6. Луч света в тёмном царстве

Глава 7. У оборотней имеется свой кодекс чести, оказывается

Глава 8. Волчий оборот

Глава 9. Крушение моего маленького мира, а вместе с ним и надежд о лучшем будущем

Часть 2. Лисичка

Глава 10. Дорога в новую жизнь

Глава 11. Трансформация

Глава 12. Первая охота

Глава 13. Возвращение

Глава 14. Стая

Глава 15. Душа обращённого человека

Глава 16. И с этим можно жить

Глава 17. Страх порождает злобу

Часть 3. Царская кровь

Глава 18. Дорога в никуда

Глава 19. Тайяша

Глава 20. Я в доле

Глава 21. Двадцать сопровождающих

Глава 22. Я не тот за кого себя выдаю

Глава 23. Исчезновение самого главного

Глава 24. Развалины

Глава 25. Тайна, не желающая быть раскрытой

Глава 26. Конец пути

Глава 27. Всеобщее расставание

Часть 4. Давно понять бы, что к чему!

Глава 28. Возвращение в родные пенаты

Глава 29. Пришёл терпению конец, наверное, пробил час

Глава 30. Рыжая волчица

Глава 31. Ведьма и ведьмин сын

Глава 32. Смерть во имя добра и справедливости

Глава 33. Встреча с матерью, с отцом, со своими старыми и новыми врагами и друзьями…

Глава 34… и то, что из этого вышло

Глава 35. Освобождение отчаявшейся души Питера от земной оболочки

Глава 36. Видение возможной жизни или мираж

Глава 37. Конец любой истории есть не что иное, как начало другой, а конец этой истории начало множества новых

Эпилог

Песнь о Волчонке

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Эпилог