Джулия Джеймс

Неподходящая женщина

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Алексеус Николадеус недовольно огляделся. Напрасно он сюда пришел. Не надо было потакать Мэрисс. Он приехал в Лондон всего на двадцать четыре часа и уже провел серьезную деловую встречу в Сити. Хотелось вернуться в номер отеля, и чтобы Мэрисс ждала его там. После обмена любезностями и взаимных расспросов они оказались бы в постели. В Мэрисс его интересовало именно это: быть с ней в постели. Но все сложилось иначе — он торчит в переполненной людьми художественной галерее, вокруг него галдит множество восторженных идиотов, с Мэрисс в эпицентре. В данный момент она громко, не допускающим возражений тоном излагала свои соображения о положении на художественном рынке, о стоимости работ художников, выставленных в галерее. Алексеус был абсолютно безразличен и к тому, и к другому.

Кажется, ему стала безразлична и сама Мэрисс. Проводить с ней время уже не хотелось. Ни здесь, ни даже в постели. Растущее раздражение привело к тому, что он принял решение. Хватит. Мэрисс пора уйти из его жизни. До сих пор она не создавала ему особых проблем — не больше, чем остальные женщины. Все они старались отодвигать свои личные дела в сторону. Но после трех месяцев их отношений Мэрисс, сообразительная и очень приятная в постели, видимо, решила, что она может выдвигать требования. Вот сегодня она вынудила его посетить открытие выставки. Конечно, она думала, что, соскучившись за две недели, Алексеус будет снисходителен к ее капризам.

Ошибка. Он далек от снисходительности. Богатства Николадеусов означали для него, что женщин выбирает он, очень тщательно и очень придирчиво. И только тех, которые отвечают его требованиям по всем параметрам и делают только то, что хочет он. Иначе они ему не нужны. И не важно, насколько они красивы и желанны и как высоко ценят себя.

Мэрисс Харкорт ценила себя очень высоко. Конечно, она шикарна, потрясающе шикарна, она привлекает всеобщее внимание, на нее оглядываются и потом долго смотрят вслед. У нее хорошие связи, оксфордская степень, блестящая карьера в мире искусства, прекрасно оплачиваемая работа. Видимо, она сочла, что всего этого достаточно, чтобы не только привлечь внимание такого человека, как он, но и удержать его.

Ее предшественницей была Адриана Гарсони, обладательница незабываемой экзотической внешности, дивного сопрано и таланта актрисы. Два последних качества позволили ей стать примадонной театра «Ла Скала». Адриана явно считала, что замужество с Алексеусом поставит все финансовые ресурсы Николадеусов на службу ее дальнейшему продвижению в карьере. Как только она показала свою хватку и обнаружила, что замужество стоит в ее повестке дня, Алексеус не замедлил избавиться от нее. Реакция дамы была неистовой, но ему это было безразлично. После бурного темперамента Адрианы, спокойная сдержанность Мэрисс, в сочетании с огромной сексуальной чувственностью, была ему особенно приятна.

И все же придется с ней расстаться.

В его жизни и так достаточно раздражающих моментов. Мысли Алексеуса невольно обратились к дому, к семье. Отец женится в пятый раз, и так погрузился в это занятие, что перестал отвлекаться на интриги и сложности мира большого бизнеса. Что касается брата Яниса — сына Николадеуса от второй жены, — так он слишком занят погоней за удовольствиями. Увлечения Яниса — динамичные виды спорта и скоротечные романы.

Кроме удовольствий, брат ни на что не тратит свое время.

Губы Алексеуса сжались.

Однако меньше всего он хотел бы, чтобы отец вмешивался в управление их семейной империей или чтобы Янис вдруг проявил интерес к делам компании. В последнем вопросе взгляды Алексеуса совпадали со взглядами его матери. Правда, Беренис Николадеус считала, что все, чем владеет семья Николадеус, по праву принадлежит только ее сыну, а сын женщины, разрушившей ее жизнь, не имеет никаких прав, следовательно, нечего ему вмешиваться в управление «Николадеус групп». Причины же, по которым Алексеус не хотел участия брата в работе, были не столь мстительны. Просто он считал Яниса бесполезным гедонистом, любящим бессмысленный риск, и его ни в коем случае нельзя допускать к управлению такой большой и сложной компанией.

Разногласия с матерью у Алексеуса были не только из-за Яниса и прав наследования. Его глаза сузились при мысли о второй причине их споров. Беренис была убеждена — нет, просто помешана на одной мысли: ее сын должен жениться на наследнице крупного состояния, желательно гречанке. И тогда он упрочит свое финансовое положение и подарит отцу внука, чтобы продолжить династию Николадеус. Мать постоянно предпринимала попытки найти ему подходящую невесту, и это бесило Алексеуса.

А в данный момент его бесила Мэрисс с этими своими авторитетными суждениями об искусстве. Он небрежно ответил на какой-то вопрос, продолжая размышлять, стоит ли порвать с ней прямо сейчас. Правда, тогда придется провести ближайшую ночь в одиночестве. Это и составляло проблему. И ухудшало настроение. Увидев официантку с напитками, Алексеус подозвал ее взмахом руки... И вдруг задержал на девушке взгляд.

Длинные светлые волосы, свободным узлом лежащие на стройной шее, овальное лицо с безукоризненными чертами, тонкая нежная кожа, небольшой прямой нос и подчеркнутые скулы. Широко расставленные серые глаза с длинными пушистыми ресницами дополняли картину, прелестную картину. Как случилось, что девушка с такой внешностью работает официанткой? — автоматически подумал Алексеус.

Он взял стакан, пробормотал слова благодарности и их взгляды встретились.

Как в замедленном кино, он увидел ее реакцию на него, на его взгляд.

Серые глаза распахнулись, зрачки расширились, чуть приоткрылись губы. Мгновение она выглядела... беспомощной. Пожалуй, подходящее слово, подумал Алексеус. Так, словно она не могла ничего делать, только смотреть ему в глаза.

Совершенно неожиданно его настроение улучшилось. Она действительно очень, очень хороша...

— Здесь нет минеральной воды, — голос Мэрисс звучал недовольно.

Официантка забеспокоилась и перевела взгляд с Алексеуса на его спутницу.

—  О, простите, — забормотала она.

Она говорила тихо, явно нервничая, поднос с напитками в ее руках немного вибрировал.

Мэрисс продолжала говорить скрипучим голосом, неприятно и раздраженно:

— Ну что же вы стоите как чучело. Пойдите и принесите какой-нибудь минеральной воды. Без резкого вкуса, без газа, без лимона.

— Да, да, конечно,― судорожно проговорила девушка.

Она рывком повернулась. В этот момент за ее спиной какой-то человек отступил назад и столкнулся с ней. Алексеус инстинктивно дернулся, чтобы удержать поднос, но было поздно. Стакан апельсинового сока упал на пол, на лету расплескав содержимое на вечернее платье Мэрисс.

— Идиотка! Только посмотрите, что вы натворили! — гневно кричала Мэрисс.

Ужас исказил лицо официантки.

— О... о, простите, я, я... простите, — это все, что она была в состоянии выговорить.

Вокруг образовалось свободное пространство. Прибежал невысокий лысый человек с обеспокоенным и одновременно рассерженным лицом.

— Что происходит? — спросил он.

— Разве непонятно? Ваша официантка, это чудовище, испортила мое платье! — Мэрисс срывалась на визг.

— Небольшое пятно на юбке, Мэрисс. Протри губкой, оно сойдет. На темном не очень видно, — холодно прервал ее Алексеус.

— Безмозглая идиотка! — не унималась Мэрисс.

— Иди в дамскую комнату, — тихо сказал Алексеус, сжав ее запястье.

Его тон не оставлял возможности противоречить или поступить иначе. Бросив на него испепеляющий взгляд, Мэрисс удалилась. Невысокий лысый человек тем временем привел двоих людей, которые быстро убрали осколки и вытерли пол, и что-то сказал провинившейся официантке. Алексеус видел, как она, ссутулившись, пошла в глубину галереи. Когда этот лысый подошел с извинениями, Алексеус коротко бросил, что это всего лишь случайность.

Подходящий момент уйти.

У стойки администратора он поручил передать Мэрисс, что ему необходимо покинуть выставку, и вызвал свой автомобиль. Пошлет Мэрисс чек на новое платье плюс украшение к нему — и все, проблема с ней решена. Правда, неприятное следствие — целомудренная ночь.

Мужчина поймал себя на том, что невольно думает об официантке, на которую обрушилась Мэрисс. Не было причин так оскорблять девушку: это лишь следствие неудачного совпадения движений в толпе, а вовсе не ее неловкости и неопытности. Лицо официантки стояло перед его глазами — дивно хороша. Черная коротенькая юбка и белая блузка без рукавов подчеркивали ее мягкую красоту и неброскую сексуальность. Она желанна... Вот оно — правильное слово. Его тело неожиданно напряглось. Черт побери! Сейчас это совсем ни к чему.

Ладно, займусь вечером делами.

Откинувшись на спинку сиденья автомобиля, он постарался расслабиться. Так понравившаяся ему девушка совсем не относилась к типу женщин, которых он себе выбирал. В его женщинах важна была не только внешность, но и соответствие его стилю жизни, положение в обществе и, конечно, способность забывать о своих желаниях в угоду ему. Завтра он отправится в Нью-Йорк, там много известных ему подходящих особ, среди которых найдется замена Мэрисс. Он расстался с ней довольно небрежно. Но его совесть спокойна. Он точно знал — ее в нем интересовало главным образом богатство и положение.

Вдруг его внимание привлекла фигура за окном автомобиля. Опустив голову, сунув руки в карманы плаща, по тротуару брела та самая официантка.

Алексеус не смог бы объяснить, зачем приказал водителю остановиться.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Кэрри шла и шла вперед. Если продолжать вот так идти, можно не думать. Не думать о том, что она только что потеряла работу. В очередной раз. Судьба, что ли, такая? Обречена она на это — терять работу? На сей раз, совершенно очевидно, по собственной вине. Она растерялась, увидев этого человека. Если бы она не уставилась на него так тупо, то чувствовала бы, что происходит вокруг. А она стояла и пялилась на него, как идиотка.

Правда, он невероятный. Иначе не скажешь. Впервые мужская красота так потрясла Кэрри. Можно не говорить о том, что он высокий, темноволосый, с почти классическим лицом. Она и не разглядела деталей за тот краткий миг, что смотрела на него. Но общее впечатление — ошеломляющее.

И потом он посмотрел ей в глаза...

Она сейчас заново переживала то необъяснимое ощущение, которое он вызвал в ней. И что-то в его взгляде...

А потом его спутница захотела воды, и ощущение пропало. Дальше происходил весь этот ужас...

Управляющий отругал и здесь же, на месте, уволил Кэрри. Он сказал, что ей очень повезло — не пришлось платить за испорченное платье. Правда, специальная химическая чистка потребовала бы всех заработанных ею денег.

Ладно. По крайней мере, теперь она может поискать дневную работу, до сих пор была только вечерняя.

В Лондоне она всего три месяца. Необходимо было уехать из дома, уехать от ужасных воспоминаний о страшных последних днях отца. Уехать от сочувствия, от предложений финансовой помощи, которую она никогда не согласилась бы принять. Здесь, в чужом городе, она никому не известна, она аноним.

Лондон — суровый город, жить здесь очень дорого. Свободного времени не остается, зарабатываемых ею денег хватает только на то, чтобы не умереть с голоду. Но надо продержаться до осени. А потом она вернется к себе, в Марчестер, к привычной жизни. Больно, очень больно, что уже никогда с ней не будет отца.

У работы в Лондоне есть еще одна неприятная сторона. Приставания. Из-за этого она потеряла первую работу в баре. Посетитель развязно погладил ее бедра, она стукнула его по руке. Он пожаловался, ее уволили. Женщина в агентстве по трудоустройству сказала:

— С вашей внешностью можно было привыкнуть к таким вещам.

Но Кэрри не привыкла. В ее мире так себя не вели. Там думали о другом. И не смотрели на нее таким противным сальным взглядом.

Но тот невероятный человек, человек мечты, смотрел совсем не сальным взглядом...

Одно воспоминание о незнакомце на миг лишило ее возможности дышать.

Но кем бы он ни был, он принадлежит Лондону, а она нет!

Кэрри ускорила шаг. Идти пешком хорошо, это и упражнение и экономия денег, но ей стоит поспешить. Комната, снимаемая на двоих, находится в Паддингтоне, а это совсем не близко.

Неожиданно пришлось остановиться — перед ней возник автомобиль. Она собралась обойти его, когда вдруг услышала:

— С вами все в порядке?

Кэрри повернула голову. Слова, произнесенные глубоким голосом с незнакомым акцентом, донеслись из автомобиля. Произнес их тот самый невероятный человек из галереи, спутницу которого она облила соком. Мрачное предчувствие сковало Кэрри: он собирается потребовать компенсации за испорченное платье? У нее с собой было очень мало денег.

Человек вышел из автомобиля, и она отступила. Он оказался выше, чем в ее воспоминаниях, и выглядел еще более невероятно. Не среагировать на это она не смогла, хотя ничего глупее в данный момент и представить себе невозможно:

— Вы о платье? Платье вашей приятельницы, на которое я выплеснула сок? — робко повторяла она.

Он, не обращая внимания на вопрос, задал свой:

— Почему вы не в галерее?

Кэрри сжалась.

Больше похоже на обвинение, чем на вопрос.

— Меня уволили.

Ее собеседник произнес что-то на незнакомом ей языке. Она мысленно отметила, что он похож на иностранца,  смуглое лицо, темные глаза.

― Вас уволили? — вновь слова прозвучали как обвинение.

― Я очень виновата, испортила платье. Мистер Барлет сказал, он потратит мой заработок  на чистку этого платья, я очень надеюсь, все будет в порядке.

— О платье позаботятся, — нетерпеливо отмахнулся незнакомец. — Скажите, вы хотели бы вернуться на эту работу? Я могу устроить. Происшедшее — просто случайность.

— Нет, нет, пожалуйста. Я хочу сказать — спасибо, спасибо за предложение. Мне правда очень жаль, что так вышло с платьем, — она сделала попытку уйти.

Но ее взяли за локоть.

— Позвольте мне подвезти вас туда, куда вы направляетесь, — его голос звучал мягче.

— Подвезти? — тупо повторила Кэрри. — Спасибо, я с удовольствием иду пешком.

— И все же позвольте, пожалуйста. Я хотя бы немножко компенсирую вам потерю работы.

— Но вы тут ни при чем!― Глаза Кэрри удивленно расширились.

— Среагируй я во время, я успел бы подхватить тот злосчастный поднос. Так куда вас подвезти?

― Нет, нет, пожалуйста, не беспокойтесь, — она по-женски понимала — его подруге совсем не понравится присутствие официантки, испортившей ей платье.

— Пожалуйста, прошу вас, сядьте в машину. Мой автомобиль задерживает движение, — продолжал загадочный незнакомец мягко, но настойчиво, в его голосе слышались нетерпеливые нотки.

Кэрри увидела сгрудившиеся машины и, не очень поняв, как это произошло, оказалась в автомобиле. Но хозяйки испорченного платья там не было.

— А где же ваша подруга? — спросила она.

— Подруга?

— Дама, которую я...

— Она мне не подруга, — таким тоном говорят о чужих людях.

В глубине души Кэрри возликовала, хотя и понимала,  эти странные надежды бессмысленны, но они возникли. Так, значит, шикарная брюнетка не имеет к нему отношения!

Да какая разница? Почему-то этот человек считает, что она потеряла работу частично из-за него. Поэтому он предложил подвезти ее. Вот и все!

Она перевела дыхание:

— Конец Бонд-стрит. Было бы чудесно. Спасибо большое.

Ей не ответили. Кэрри откинулась на спинку и огляделась. В таком роскошном автомобиле ей никогда не доводилось ездить. А хозяин наклонился, нажал кнопку, и между ними выдвинулся небольшой столик с бутылкой шампанского и несколькими бокалами. Он наполнил бокал и протянул ей.

— Я не... — пробормотала Кэрри и обнаружила, что бокал уже у нее в руках.

Что-то, похожее на улыбку, скользнуло по лицу ее нового знакомого.

— Это превосходное шампанское, уверяю вас, — сказал он, свободно откидываясь на спинку сиденья, слегка улыбаясь  так, словно его приятно поражала ее реакция. Сделав глоток, он добавил: — Прекрасное. Попробуйте.

Кэрри отпила пару глотков. Она почти ничего не знала о вкусе шампанского, но то, что она сейчас попробовала, было изумительно.

— И как вам шампанское?

Голос звучал мягко и ласково, казалось, обволакивал Кэрри, и она вела себя непонятно: пила шампанское с абсолютно незнакомым человеком.

Уже середина Бонд-стрит! Все это крайне странно, но ведь не опасно же или что-то в таком роде!

И уж, во всяком случае, этому невозможно сопротивляться. Понятно, вот то самое слово, вот, что с ней происходит.

— Оно чудесное, — и она отхлебнула еще.

Я пью вкуснейшее шампанское с высоким, темноволосым, красивым незнакомцем. Вряд ли такое может дважды случиться в моей жизни. Как интересно!

— Рад, что вам нравится, — говоря это, он спокойно смотрел на Кэрри.

Боже, как же он хорош! Она почувствовала себя неспокойно и беспомощно.

— Итак, где же вы хотите ужинать? — услышала она все тот же ласковый и спокойный голос.

— Ужинать? — с удивлением глядя на него, повторила Кэрри.

— Ну, да.

— Я не знаю, кто вы. Вы можете оказаться кем угодно.

Никто и никогда не говорил Алексеусу, что он «может оказаться кем угодно». Новизна интриговала. Полная новизна того, что он сделал, делает и намеревается делать. Предвкушение новизны имело особое очарование. Все всегда знали, кто он такой.

Алексеус понимал ее опасения, и это лишь показывало ее с хорошей стороны. Половина сознания шептала ему, что он может пожалеть о своих поспешных поступках. А вторая половина — кажется, больше, чем половина, — определенно и настойчиво требовала продолжать. Да чем он рискует? В девушке не было ничего сбивающего с толку, ничего вульгарного. Как раз напротив. Его первоначальное мнение о ней не изменилось. И она чудо как хороша. Обворожительно хороша.

Так почему же не удовлетворить свою неожиданную прихоть и не продолжить вечер с ней? Кроме того, было еще что-то в том, как она шла, это и побудило его остановить машину. Шла быстро, но ссутулившись, опустив голову. Она выглядела удрученной. Подавленной.

Ей необходимо переключиться. Направить мысли в другое русло. Осуществление его каприза и для нее будет неплохо. Конечно, ничего против ее желания. Только не надо ни в чем торопиться. Пусть успокоится. Она права в своих опасениях. В таком городе, как Лондон, прелестных девушек может поджидать масса опасностей.

Алексеус достал из внутреннего кармана и открыл небольшой серебряный футляр и протянул ей свою визитную карточку.

— Надеюсь, это вас успокоит.

— Алек-сеус Ни-ко-ла-де-ус, — она по слогам прочитала иностранное имя.

— Возможно, вы слышали о «Николадеус групп»? — сказал Алексеус с легким оттенком превосходства в голосе.

Девушка покачала головой.

Чувство новизны вновь захватило Алексеуса. Он не встречал еще людей, не слышавших его имени. Конечно, он вращался в кругу, где все знали, у кого деньги и происхождение этих денег.

Но откуда скромной официантке знать подобные вещи?

— Название компании с моим именем напечатано в большинстве биржевых бюллетеней. Она стоит биллионы евро. Я исполнительный директор, а мой отец — президент. Так что, вы понимаете, я вполне приличный человек, и вы в полной безопасности.

Кэрри взглянула на Алексеуса. Она должна уйти. Попросить остановить автомобиль, выйти и быстро-быстро отправиться туда, где она сейчас живет и где ее ждет, как всегда, сыр на ужин.

Мрачная перспектива. Но в голове зрела другая мысль.

Так ли уж неправильно - поужинать с ним? С этим Алексеусом Николадеусом, или как там его? Пить шампанское в роскошном автомобиле с миллионером, а потом ужинать с ним? Думаешь, такое может произойти дважды в твоей жизни? Да?

Похоже, эти мысли возникли из-за того, что он такой невероятный, автомобиль роскошный, да еще и шампанское.

Похоже на раздвоение личности. Часть сознания осторожна и разумна, а вторая... Полное безумие. Хочется внимать второй.

Почему нет? Честно, ну почему? Утомление светской жизнью? Миллион знакомых в Лондоне, с которыми ты можешь встретиться? Срочные дела на этот вечер? Почему же нет? Что ты теряешь?

― Так вы поужинаете со мной? ― ворвался в ее мысли голос Алексеуса.

— Я... ну... не знаю, — бормотала Кэрри, беспомощно глядя на него.

— Тогда решено. Только где? У вас есть какие-нибудь пожелания?

Он задавал эти вопросы, чтобы у нее не сложилось впечатления, что ее принуждают к чему-то. Но выражение неопределенности в ее глазах даже усилилось.

― Я ничего не знаю в Лондоне.

― К счастью, я знаю, — улыбнулся Алексеус.

Кэрри не ответила.

Ее спутник гипнотизировал, поражал, ее нервы были напряжены.

— У вас преимущество. Вы знаете мое имя, а я вашего не знаю, ― отпив шампанского, ободряюще сказал он.

— Кэрри, Кэрри Ричардс, — с задержкой ответила Кэрри.

Что означает эта маленькая заминка? Это заинтриговало его так же, как ее покрасневшие щеки. Женщины всегда стремились сообщить ему, кто они, привлечь его внимание.

— Кэрри, — повторил он, поднял бокал и улыбнулся: — Рад нашему знакомству.

Она чуть прикусила губу, все еще не понимая, как отнестись к этому приключению. Ее жест привлек его взгляд к ее рту.

Кэрри вновь отпила шампанского. Внутри стало тепло, возникло ощущение свободной легкости. Мысли о том, что она потеряла работу, что она очень одинока в этом огромном Лондоне, ушли куда-то, стало хорошо и спокойно.

И все благодаря этому человеку.

— Куда мы едем?

— Мой отель расположен у реки, в нем прекрасный ресторан, а шеф-повар — всем известный Мишель.

― Ох, я не могу идти в ресторан, я совсем забыла,  я же в этой дурацкой униформе, и ничего другого у меня с собой нет.

— Это не проблема, поверьте, — он махнул рукой. И, улыбнувшись, продолжил: — Вы всегда жили в Лондоне?

— Нет, я здесь всего несколько месяцев. Вероятно, это восхитительно?

Казалось, вполне естественно для девушки изумительной красоты в расцвете молодости радоваться, оказавшись в большой, сверкающей столице.

— Нет, я ненавижу этот город!

— Почему? — Он отпрянул от неожиданности.

— Здесь все грубы и неприветливы, все время спешат и толкаются.

— Почему же вы здесь?

— Здесь есть работа, — она пожала плечами.

— В вашем родном городе нет работы для официантки?

Она как будто собиралась ответить, но остановилась. Хорошо бы она не сочла его слова сарказмом. Алексеус не имел этого в виду. Его просто удивило, что такая красивая девушка настолько невзлюбила Лондон. Наверняка вокруг нее толпы мужчин, она могла бы выбрать кого-нибудь.

Хорошо, что этого не случилось.

Он тихонько рассматривал ее. В ней было нечто совершенно необычное... Уверенность в этом росла в нем с каждой минутой.

— А как называется ваш родной город? — Он решил продолжить разговор.

Видно, она по-прежнему не уверена в правильности своих поступков. Это уж что-то совсем новое — Алексеус не знал таких женщин. Все дорожили его вниманием, без малейших сомнений и колебаний. И не покусывали губы так невероятно мягко и сексуально...

Он ощутил собственную реакцию. Это рано, слишком рано! Пусть она почувствует себя свободно, забудет о своих опасениях, тогда можно будет думать о дальнейших планах на вечер.

— Ммм... Марчестер. Это маленький город в центральном графстве.

Алексеус никогда не слышал о таком городе и не слишком им интересовался, но вежливо продолжил разговор. Очень нравилось смотреть на нее, нравилось видеть, как свободно узел светлых волос лежит на шее, как прядь касается щеки, как ее профиль выделяется на фоне окна. Хотелось скорей оказаться напротив нее за столом и любоваться этой красотой при хорошем освещении. Полностью погрузиться в наслаждение.

Они подъехали к входу в роскошный престижный отель, в котором Алексеус всегда останавливался, бывая в Лондоне. Он вышел из машины и подал Кэрри руку. Она неуверенно оперлась на нее и несколько нервно огляделась.

— Не беспокойтесь, мы не пойдем в многолюдный ресторан. Пообедаем в спокойном месте наверху. — Он подвел девушку к лифту, заметив, что она опять покусывает губу. Неожиданно его охватила паника, ― правильно ли он поступает. Кэрри смотрела на него с застенчивой, неуверенной улыбкой. Эта улыбка погасила в нем сомнения. — Обещаю вам, все будет хорошо, — сказал Алексеус.

— Это просто... просто то... что...

— Просто вы совсем не знаете меня, я подобрал вас на улице. ― Он произнес это легко, но ее щеки покраснели. Однако он специально говорил о ее опасениях, страхах и неловкости. — У ирландцев есть пословица — все друзья были когда-то незнакомцами. Разве не так? Нас формально не представляли друг другу — ну и что? Не все ли равно, как мы познакомились? За обедом мы узнаем друг друга лучше. Но не произойдет ничего — абсолютно ничего — против вашей воли. Даю вам слово.

Кэрри кивнула. Она не тупая, просто ее уносит куда-то. Но почему нет? Почему нет? Какой и кому от этого вред? Конечно, не встреть она его на вечере в галерее, она не была бы такой нервной и неловкой. Но как сейчас уйти? Не хватает решимости. Да и зачем уходить? Он же не сомнительный тип, он... великолепный. Фантастический. Сногсшибательный. Неотразимый.

Никто, подобный ему, никогда больше не появится в ее жизни. Такое не повторяется дважды.

Двери лифта открылись, она вышла. Шампанское все еще играло в ее крови.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Обещанное Алексеусом спокойное место оказалось действительно очень спокойным. Это была столовая его роскошного номера с красивейшим видом на набережную Темзы. Вид из окна завораживал.

— Концертный зал, Национальный театр, Галерея Хейуарда, — указывал Алексеус одной рукой, другая в это время покоилась на плече Кэрри.

Прикосновение волновало. Он отступил и с улыбкой смотрел на нее.

«Дурацкая униформа», — сказала она о своей одежде. У него было наготове другое определение, но он ей не скажет. Будет любоваться молча.

Алексеус наслаждался ее обществом все время их совместного обеда. Он сел так, чтобы они были напротив друг друга ― пусть уйдут ее напряжение и сомнения. Сделал попытку поговорить о культурной жизни Лондона, но она немного неловко сказала, что здесь в театре не была и вообще мало знает об искусстве. В памяти сразу возникла Мэрисс, с ее манерой авторитарно и безапелляционно говорить на эти темы. Он подумал — есть какая-то прелесть в том, чтобы не вести интеллектуальных бесед. О чем бы они ни говорили, он не испытывал даже намека на скуку. Очень хотелось, чтобы и его гостье было легко и приятно. Поэтому он старался выбирать темы, которые могли заинтересовать ее.

Ей немногим меньше тридцати, решил Алексеус. Она сдержана — очень привлекательное качество. Скорее всего, в этом возрасте она уже была близка с мужчинами.

Она здесь по собственному желанию. Если она произнесет слово «нет» - я отпущу ее в ту же секунду. Ни в коем случае не причиню ни малейшего вреда! Но если она не скажет «нет» — мы с наслаждением проведем ночь вместе...

Эта мысль успокаивала совесть и разрешала все сомнения. Он получит удовольствие от вечера, возможно, и от предстоящей ночи. Хотелось и ей доставить не меньшее удовольствие.

После изысканного обеда Алексеус отпустил официантов и предложил выпить кофе на диване, в гостиной его номера.

Он хотел эту женщину. Все очень просто. Нисколько не сложно. Изумительно красивая особа, но совершенно иного типа, чем те, с которыми он встречался. Она являлась абсолютным антиподом женщинам, к которым он привык, — самоуверенным, с подчеркнутым самоуважением, изысканным. Ожидание совершенно неведомого опыта возбуждало.

Алексеус понимал — нужно быть очень осторожным, ни в коем случае не вести себя покровительственно. Она не знала стиля жизни, который был естественен для него. Он хотел, чтобы и это узнавание, новый для нее опыт, доставил ей удовольствие.

Алексеусу хотелось баловать ее. Странно. Никогда не думал так о женщинах, которых выбирал для постели, ― считал, достаточно того, что он их выбрал и проводит с ними время. А с Кэрри? Нет. Алексеус инстинктивно понимал — она другая, ей этого не достаточно.

Он смотрел, как она отщипывает кусочки шоколадного трюфеля.

— Я знаю, я не должна, но не могу устоять, — смущенно заметила она.

— Ну и не сопротивляйтесь, — улыбнулся он, положив руку на спинку дивана, стараясь не коснуться ее, чтобы не испугать.

Он удовлетворенно отметил, как затрепетали ее веки. Может, она не осознает, насколько соблазнительна, но свою реакцию на него она скрыть не в силах.

Именно этого он и хотел. Доев трюфель, Кэрри сделала несколько глотков кофе, посидела еще немного и поднялась.

— Я должна идти, — без особой уверенности в голосе сказала она.

В том, как она стояла перед ним, тоже не было категоричности. Помолчав, девушка повторила:

— Я должна идти.

— Хотите уйти? — спросил Алексеус, не меняя позы.

Она стояла перед ним, и он любовался этой чудесной картиной. Мягкие светлые волосы обрамляют прекрасное лицо, короткая черная юбка открывает стройные длинные ноги, под тесной белой блузкой скрывается крепкая грудь красивой формы.

Ему не хотелось позволить ей уйти. И не хотелось позволить ей хотеть уйти. Он поставил свою чашку — это было его единственное движение.

— Я очень хочу, чтобы вы остались. ― Она молча покусывала губу.

Тогда Алексеус встал и подошел к ней. Кэрри не двигалась.

— Обещаю, — тихо сказал он, — что по первому вашему слову вызову автомобиль, чтобы доставить вас домой. Но... прежде чем так поступить, хочу проделать одну вещь. Вот эту...

Прежде чем она могла двинуться, прежде чем даже успела понять, что происходит, он шагнул вперед, взял в ладони ее лицо, запустив пальцы в гущу волос, и, наклонившись, прижался губами к ее губам.

Она была как мед ― мягкая, теплая, сладкая. Он раздвинул губами ее губы. Она не сопротивлялась. Наоборот, немного прижалась к нему.

Он еще крепче обнял это прелестное создание, чувствуя, как желание овладевает им. Его рука двинулась по ее телу.

Боже, какое удовольствие целовать и ласкать ее.

Какое сладкое, соблазнительное тело приникло к нему, послушно ему, манящие губы ― вот они, здесь...

С трудом Алексеус оторвался от нее, собрал силы и с удивлением услышал, что его голос звучит почти обычно:

— Вы все еще хотите уйти, Кэрри?

Она смотрела на него — зрачки расширены, губы немного приоткрыты. Он видел пульсирующую жилку у основания ее шеи, слышал стук ее сердца у своей груди и чувствовал ее отвердевшие соски.

Она не отвечала.

С ощущением триумфа он вновь приник к ее губам.

Кэрри лежала рядом с Алексеусом, касаясь его сильного стройного тела. Казалось, ее мозги расплавились, а тело все еще пылало и пульсировало воспоминаниями того, что она только что испытала.

Нечто страстное, пылкое и горячее, какое и вообразить невозможно!

О боже, это было потрясающе, ошеломляюще! Неправдоподобно прекрасно!

Я никогда не думала, что такое возможно! Никогда!

Что так случится, стало понятно, когда они оказались в отеле. Кэрри не противилась ходу событий. Почему нет? Эти слова ей весь вечер повторял ее провокатор — внутренний голос. Но теперь, когда она лежала рядом с человеком, от одного взгляда на которого она задыхалась от волнения, в ее голове крутилась совсем другая мысль.

Боже мой, что я делаю... Что я такое делаю?

Но ведь она знала — прекрасно знала — что именно делает. Весь вечер знала. Знала и слушала, искушающий голос. Знала в решающий момент. Остаться? Это был единственный вопрос.

А как бы она поступила, если бы Алексеус не поцеловал ее?

Неизвестно. Потому что он поцеловал. И в тот момент, когда его длинные прохладные пальцы оказались в ее волосах, для нее уже не существовало проблемы выбора.

Она не должна сожалеть о происшедшем... она и не сожалела — сейчас, лежа рядом с этим фантастическим мужчиной, увлекшим ее в мир сказочных наслаждений, в мир неведомого чувственного счастья! В мир, где каждое прикосновение вело дальше и дальше, дарило больше и больше, так, что весь мир, вся планета умещались в ней, все внутри расцветало невероятной радостью, и казалось, эту бурю чувств можно не пережить, можно не вынести.

Только один человек способен вызвать в ней такие чувства. Человек, к которому она прильнула, к которому взывала, которого изо всех сил прижимала к себе, и тело ее тянулось к нему — чтобы быть ближе, чтобы уловить больше и еще больше этого немыслимого блаженства.

Она все еще чувствовала в себе эмоциональный подъем и внутри — в душе, и в мышцах, и в коже. И чувствовала его руку на своей талии, чувствовала ее как обод, как обруч, как нечто, что держит ее там, где он хочет, чтобы она находилась.

В его руках. В его постели.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Кэрри сидела в удобном кожаном кресле салона первого класса.

Что я делаю? Да что же я такое вытворяю?

Эти мысли не оставляли ее. Собраться и подумать было трудно. И не хотелось. Напротив, хотелось совсем не думать. Просто принимать. Принимать нечто, чего никогда не было в ее жизни и никогда не будет впредь. Она провела самую сказочную, захватывающую, потрясающую ночь в жизни с человеком, которого никогда не видела и не подозревала о его существовании за двадцать четыре часа до этого. И теперь, что еще более невероятно, она летит с ним в Нью-Йорк. Первым классом.

Похоже на фантастику. На невыполнимую мечту, которая появляется в очень черные, мрачные жизненные полосы.

Этот сказочный человек сидит рядом с ней. Сидит и внимательно смотрит на экран своего ноутбука. Боже, как он великолепен. В нем прекрасно все: совершенная линия сильной шеи, загорелая кожа, роскошные волосы, длинные ресницы... А его взгляд просто расплавляет ее...

Она готова, не отрываясь, смотреть на него, как полная идиотка, а внутри такое состояние, которое вчера возникло от шампанского.

Я с ним, это правда! Он взял меня с собой в Нью-Йорк! Я буду с ним все время!

Она хотела думать так и ощущать только пьянящий восторг. И не допустить другую мысль...

Что я творю?

Ответом на этот вопрос может быть только полнейшее недоумение, способное стать ложкой дегтя в бочке меда. Лучше так:

Я здесь, потому что так должно было случиться! Потому что не может быть иначе! Я не могла повернуться и уйти. Не могла сказать «нет».

Ее жизнь полностью перевернулась за двадцать четыре часа. Ее уносит куда-то. И она беспомощна, она абсолютно не в силах противостоять. Что же, поплывет в этом потоке.

Кэрри глубоко и счастливо вздохнула.

Алексеус, все время ощущавший рядом с собой это изящное тело, услышал вздох и взглянул на нее. Удовлетворенный и довольный, он вернулся к работе.

Он принял правильное решение. Определенно правильное. Правильное решение последовать неожиданному импульсу и остановить автомобиль. Правильное решение обнять ее мягкое, зовущее тело и сделать его своим.

Ночь была поразительна. И не из-за новизны возникали такие необычайные чувства, такой восторг. Он еще и еще хотел испытать все это, и пришло еще одно правильное решение― взять Кэрри с собой. Импульсивно? Конечно, импульсивно. Он никогда не брал с собой женщин. Ну и что? А Кэрри берет. Почему? Потому что сейчас она — именно то, чего он хочет.

Мысленно он быстро подвел итог новому приключению. Итак, она красива — иначе ничего и не случилось бы. Но ее красота какая-то особенная, притягательная, влекущая, до сих пор он не встречал подобного. В ее теле изумительно все: красивая грудь, стройная талия, изящные бедра, длинные стройные ноги, шелковая кожа.

Ласкать ее, обладать ею — награда, подарок, везенье. Этого можно было ожидать, он же понимал, как она соблазнительна. Он понял, у нее были мужчины, но она не особенно опытна. По крайней мере, в привычных для него способах получения сексуального удовольствия.

Вспомнилась ее бурная реакция на его ласки прошедшей ночью, стоны страсти, экстаз, изумленный восторг в глазах. Алексеус чуть улыбнулся.

Его удовлетворение было совершенно особым, абсолютно новым, глубоким и сильным чувством — он открывал для нее, шаг за шагом, мир неизвестных ей чувственных радостей. Ничего подобного он не испытывал прежде ни с одной женщиной...

Ну, и почему же нет? Она совершенно иная, чем привычный ему тип женщин. Потому и ощущения другие. Вот и все. Просто другие.

Алексеус снова взглянул на Кэрри. Она просматривала журнал. Изящный изгиб шеи, профиль не просто красивый, а еще и очень милый — не хотелось отрывать глаз. Да, действительно, она иная. И дело не только во внешности и стиле.

Это еще и индивидуальность.

Ее манера держаться, спокойная и выдержанная. Ей не нужно постоянно разговаривать с ним, вести утонченные беседы, задавать вопросы и чего-то требовать. Она только улыбается, встретившись с ним взглядом, даже немного застенчиво, и отводит глаза. Похоже, она безразлична к вниманию мужчин. Все его знакомые женщины знали, как они хороши, принимали внимание мужчин как должное, им оно требовалось, были необходимы обращенные на них мужские взгляды.

Кэрри — совсем другая. Когда она шла с ним рядом, все головы были повернуты в ее сторону. Она этого либо просто не замечала, либо это ее немного смущало, а временами ― и это чувствовалось — ей было неприятно.

Она провела несколько часов в магазинах Найтсбриджа с персональным стилистом его компании. Когда она входила в VIP-холл аэровокзала, он увидел результат.

Если накануне вечером она выглядела бессознательно эротично в своей черно-белой униформе, то сегодня производила просто ошеломляющее впечатление. На ней был костюм цвета морской волны ― жакет с рукавом до локтя и узкая недлинная юбка, простая прическа с низким строгим пучком. Ее профиль с этой прической напоминал картины прерафаэлитов.

Хочется смотреть и смотреть на нее.

Поднимаясь за Кэрри по трапу самолета, Алексеус знал наверняка, что он определенно―  абсолютно определенно ― принял превосходное решение.

Две недели в Нью-Йорке. Две недели с Алексеусом.

Две недели мира, жизни, о которых Кэрри никогда и не мечтала. Совершенно не похоже на то, что она знала, как жила. С каждым днем - а точнее, с каждой ночью - ее прошлая, реальная жизнь уходила бесконечно далеко. А эта, новая, делалась реальной.

Фантазия становилась былью.

Разве не чудесно жить во всемирно известном отеле «Плаза» рядом с Центральным парком, в роскошном номере, есть в дорогих ресторанах для гурманов, одеваться в такие вещи, которые она раньше видела только в витринах очень дорогих магазинов? Каждый вечер бывать на блестящих приемах, в шикарных домах в центре Манхэттена или Лонг-Айленда, пить шампанское, словно воду, при этом носить платья, которые годятся для принцесс?

Главное, Алексеус всегда рядом с ней.

Стоило только подумать о нем, как у нее слабели ноги. А часы в его отсутствие были скучными и серыми. Они часто появлялись в обществе, и, похоже, Кэрри вполне устраивала Алексеуса как спутница, хотя дамы на вечерних приемах были яркие, блестящие, уверенные в себе, явно успешные. В сравнении с ними Кэрри казалась себе скучной и нудной.

Она не позволит этим ощущениям подавить ее. В конце концов, Алексеус сам выбрал и пригласил ее, понимая, что они из разных миров. Она с ним — вот и все!

Кэрри не знала, почему так случилось. Не задавала себе подобных вопросов. Просто принимала все как есть.

Так же, как и не думала о том, сколько такая жизнь будет продолжаться. Это же сказка. Фантазия. В реальности так быть не может. Она живет в сказке. Дело не в богатстве и блеске, они лишь внешнее. Позолота. Золото — Алексеус, бесценное сокровище, он делает это время таким драгоценным.

Но когда-то все кончится...

Сказка всегда кончается. Но не сегодня, не этой ночью. Не думать...

Но вот наступил последний день пребывания Алексеуса в Нью-Йорке. Кэрри не позволяла себе думать об этом. Но на ее груди словно лежал тяжелый камень. За завтраком она, несмотря на собственные старанья, была подавлена и к еде почти не притронулась.

— Ты не голодна? — удивился Алексеус, ведь по утрам, после ночи любви, у нее был всегда отменный аппетит.

— Не голодна, — Кэрри отложила вилку, не доев свои любимые яйца-пашот на английском маффине.

— Неважно себя чувствуешь? — с искренним сочувствием произнес Алексеус.

— Да, ведь сегодня последний день нашего пребывания здесь, — быстро взглянула на него Кэрри.

— Тебя так восхитил Нью-Йорк? Ты и в магазины почти не заходила. Ну, может, магазины Чикаго тебя больше привлекут?

— Чикаго? — удивилась Кэрри.

— Мы туда отправляемся. У тебя ведь нет срочных дел в Лондоне?

Тяжелый неповоротливый камень в груди начал таять, словно лед на летнем солнце.

Как решиться поверить счастью?

Алексеус следил за сменой эмоций на ее лице. Он уже наблюдал нечто подобное в их первый вечер в Нью-Йорке, когда Кэрри, надев вечернее платье ценой в пять тысяч долларов, увидела в зеркале свое отражение. Сперва она глядела на себя с недоверием, затем — смущенно, а потом ее лицо осветилось радостью. Ее реакция всегда была честной и непосредственной, и Алексеусу это очень нравилось. Пили ли они коктейли на верандах небоскребов или на палубах многомиллионных яхт на Гудзоне, сидели в бельэтаже на мюзиклах Бродвея — он всегда с восторгом всматривался в ее выразительные, прекрасные черты.

Но больше всего он любил видеть лицо Кэрри в ночи любви. Ее наслаждение доставляло ему не меньше удовольствия, чем его собственное.

Просто находиться рядом с ней стало для него огромным удовольствием. Удивительно. Алексеус всегда рассматривал женщин как сексуальных партнеров, чувственных и опытных. И в обществе они были искушенными, изощренными и утонченными, свободно чувствовали себя в привычном для него мире. Но проводить с ними время ему никогда не хотелось.

А с Кэрри — с ней хотелось, она стала частью его дневной жизни.

Он не мог сказать, что они делали днем, когда никуда не шли, о чем говорили, что обсуждали, когда вместе завтракали, обедали. Да ничего особенного, ничего запоминающегося... Кэрри не являлась блестящим собеседником.

В обществе она была спокойна, сдержанна, молчалива, иногда казалась слегка смущенной. Но наедине с ним она не была ни скованной, ни смущенной.

Так о чем же все-таки они беседовали? Об обычных, будничных вещах.

Тривиальных? Нет. Не то слово. Какое-то принижающее. Оно не подходит. А какое? Какая она, Кэрри?

Привлекательная естественность. Пожалуй, это слово лучше всего ее характеризует.

Алексеус ловил себя на том, что думает о Кэрри и тогда, когда ее нет рядом с ним. Во время деловых совещаний, когда он занят делами, а голова его переполнена цифрами. Дело не в том, что ему хочется скорей вернуться в отель и утащить ее в постель. Он вспоминает, как она улыбается, как смотрит на него, как чуть хмурится, когда о чем-то рассказывает.

Ее замечания о людях, с которыми они встречались на приемах, были всегда очень интересны, точны и глубоки. Может, потому, что она была скорее наблюдателем, а не участником? Алексеус мысленно улыбнулся сравнению: она словно изучала людей под микроскопом. Держась в стороне.

Но это не относилось к нему. От него Кэрри не держалась в стороне - совсем наоборот! Он удовлетворенно, вздохнул: как замечательно, что он взял ее с собой!

— Ну, так... Как я понимаю, Чикаго — да?

Ответ был написан на ее лице.

ГЛАВА ПЯТАЯ

В Чикаго с Алексеусом было так же чудесно, как в Нью-Йорке. Потом были Сан-Франциско и Атланта, после Америки они через Атлантику перелетели в Милан. С ним везде изумительно, лишь бы с ним! Все равно где!

До тех пор, пока она ему нужна, пока он ее хочет.

И, кажется, он все так же хочет ее! Удивительно, фантастично! Она уже перестала удивляться и волноваться по этому поводу. Время словно остановилось, а прошлое и будущее ускользнули прочь. Существовало только настоящее, бесконечное настоящее, и имя ему — Алексеус.

Алексеус. Неотразимый Алексеус. Кэрри чувствовала себя беспомощной, она могла лишь отдавать ему себя, раз за разом, ночь за ночью. Его внимание, забота, восторг в его глазах, когда он смотрел на нее, ощущение легкости и свободы, когда она находилась с ним, когда они просто беседовали ни о чем... Наверняка она казалось скучной и серой его друзьям и знакомым. Но если это не важно Алексеусу, то ей тем более.

Иногда она задумывалась, ― хотя и старалась так не поступать, — почему Алексеус Николадеус, светский, утонченный человек, личность сильная и энергичная, хочет проводить время с ней. Почему он не выберет подругу себе под стать, свободно и уверенно чувствующую себя в его мире? Но он по-прежнему оставался с ней, и не видно было, чтобы она ему наскучила.

И не надо допускать эти мысли.

Но когда они поднимались на лифте в очередной роскошный номер лучшего отеля Милана, Кэрри невольно подумала — лучше бы он вел не такой активный образ жизни. Вначале посещение незнакомых мест и помпезные пятизвездочные отели потрясали ее, она смотрела на все с восторгом. Но после нескольких недель утомительных перелетов и жизни на чемоданах — хотя бы и с изумительной одеждой — ей хотелось просто пожить какое-то время в одном месте.

Только подумав об этом, она почувствовала себя виноватой, но не смогла удержаться:

— Ты всегда так много путешествуешь?

— Отделения «Николадеус групп» расположены на трех континентах, я стараюсь следить за всеми, — ответил Алексеус, потом сочувственно продолжил: — Ты устала мотаться по свету?

— Разве я похожа на капризного ребенка? — виновато улыбнулась Кэрри.

— В Милане я сделаю то, что должен, а потом мы сбежим и устроим себе каникулы. Нравится такой план?

Ее сердце затрепетало.

— Какое блаженство. Ох, ты так добр ко мне. Он поцеловал ее руку:

— Ты, моя сладкая Кэрри, очень добра ко мне. У меня сейчас совещание, не больше чем на час. Тебя... не очень вымотал перелет?

В ответ она счастливо покраснела.

В тот вечер они никуда не пошли, обедали вдвоем в номере. Это бывало редко, и Кэрри особенно ценила подобные моменты.

— Завтра походи по магазинам. Милан — столица моды, воспользуйся этим.

— У меня очень много всего. Зачем мне столько!

— Я никогда не встречал женщину, которая бы так сопротивлялась моим попыткам побаловать ее.

Она прикусила губу и пробормотала с неловкой улыбкой:

— Не хочу, чтобы ты тратил на меня так много денег.

— Их у меня слишком много, я могу тратить и тратить.

Но она выглядела обеспокоенной.

― Я знаю, как тяжело ты работаешь, но... — Она помолчала, затем медленно продолжила: — Это... такая странная жизнь. Постоянные путешествия, роскошь как должное, все время огромные траты. Ты... тебе так хочется... всю жизнь? — едва начав, она уже пожалела об этом. Лучше бы не говорила. Кто она такая, чтобы задавать Алексеусу вопросы о его жизни, в то время как сама она пользуется всей этой роскошью?

В его глазах появилось странное выражение, он крутил в пальцах вилку, которая — как она знала, ―  стоила больше ее недельного заработка.

— Думаешь, я должен где-то осесть?

Что-то в его голосе вызвало у нее напряжение.

— Дело не в том, что я думаю, и не мне судить, как ты устраиваешь свою жизнь, но... Ты не хочешь жить на одном месте?

— Это то, чего хочет моя мать, — его губы сжались.

— Твоя мама?

Трудно было вообразить, что у Алексеуса есть мать, семья.

Он больше похож на загадочного экстравагантного героя фантастических фильмов.

Алексеус, не ответив, допил вино, задумчиво глядя на Кэрри.

Что означает ее вопрос? Не появились ли у нее виды на него? Какая досада! Очень не хочется заменять ее кем-нибудь.

А хочется — эта мысль очень четко оформилась в его сознании — хочется взять ее куда-нибудь, где он может проводить с ней двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, и лучше не одну неделю.

Куда-нибудь, где бесконечные дела «Николадеус групп» не будут постоянно беспокоить его. Он говорил ей о каникулах — именно этого он и хотел, и мысленно планировал. Он закончит дела в Милане к концу недели, и можно будет уехать.

Он освободит себе неделю, а если повезет, то и две.

Есть и другая причина, по которой было бы хорошо исчезнуть на время. Секретарь по связям в Милане говорил, что Алексеуса разыскивала его мать и просила позвонить как можно скорее. Алексеус отговорился занятостью, ему не хотелось заезжать в Грецию, на чем настаивала его мать. Понятно, она постарается собрать общество и в очередной раз сделает попытку познакомить его с какой-нибудь потенциальной невестой.

Беренис Николадеус никак не хочет отказаться от своей навязчивой идеи - женить его. Никак не желает оставить его в покое. Оставить жить так, как нравится ему.

Алексеус представил себе Кэрри в лунном свете на палубе яхты, он обнимает ее мягкое теплое тело, и оба они любуются морем...

Он с трудом вернул себя в настоящее. Завтра он с удовольствием поведет Кэрри в «Ла Скала» и насладится тем, как она великолепна в новом вечернем платье.

— Завтра тебе нужно побывать в Квартильеро д'Ор — квартале модных магазинов. Тебе придется купить вечернее платье, мы пойдем в самый большой и самый знаменитый оперный театр Италии.

— У меня много вечерних платьев, — мгновенно отозвалась Кэрри.

— Я хочу, чтобы ты выглядела самым наилучшим образом.

Он не объяснил, почему, но подозревал — Адриана знает, что он в Милане, и захочет встретиться с ним. Увидев Кэрри, Адриана поймет, ее место занято, и она — Адриана — уже история.

Несмотря на сомнения в необходимости этих трат, Кэрри поступила, как сказал Алексеус, тем более что она просто влюбилась в белое вечернее платье со шнуровкой и драпированным лифом.

Она сделала низкий пучок и чуть-чуть подкрасилась. Алексеусу явно понравилось, как она выглядит. Кэрри было приятно его одобрение, и от этого она не так смущалась, признаваясь, что ничего не знает о великой итальянской опере.

— Интересно твое впечатление, это же благоприобретенный вкус, — не слишком понятно высказался он.

Ему действительно было интересно, как она воспримет оперу. В Милане она не интересовалась ни модой, ни искусством, говоря, что ничего не знает ни о том, ни о другом. Казалось, она мало знала и об истории Милана и об Италии, но ей было интересно, когда Алексеус просвещал ее в этих вопросах. Он не позволял себе комментировать ее невежество, огрехи в образовании — не ее вина. Его образование блестящее, ее — плохое, ну и что?

Несмотря на недостаточное образование, Кэрри прекрасно держится, вежлива и внимательна к людям, легкая милая застенчивость только усиливает ее обаяние.

Когда они вошли в многолюдный холл оперного театра, и Адриана драматично бросилась к Алексеусу, у последнего не возникло желания менять свои решения. Адриана, необычайно эффектная, в темно-красном шелке с рубиновыми украшениями, патетически произнесла по-итальянски тираду упреков и просьб. Алексеус просто сказал:

— Адриана, — и, не останавливаясь, двинулся дальше, оставив возбужденную женщину позади.

Он чувствовал — Кэрри напряглась, но промолчала, и он обрадовался этому. Сжав ее локоть, Алексеус повел ее в ложу, раскланиваясь на ходу с многочисленными знакомыми. Никто не заговорил с ним об Адриане, хотя Алексеус понимал, какую прекрасную пищу для сплетен дала устроенная экспансивной женщиной сцена. С облегчением он закрыл дверь ложи и занял место рядом с Кэрри.

Она изучала программку.

— Ты знаешь историю мадам Баттерфляй?

— Нет, но здесь прописан сюжет, — она указала на программку.

— Надеюсь, получишь удовольствие.

Кэрри неопределенно улыбнулась. Ее мысли занимала та женщина, которая только что подбегала к Алексеусу. Старая пассия? От взгляда женщины у Кэрри кровь в жилах застыла, хотя она ни слова не поняла из того, что та говорила. Кэрри хотелось расспросить Алексеуса, но он молчал — видимо, не желал об этом говорить.

Она удобно уселась и приготовилась наслаждаться. Но не удалось... Музыка захватывала, это было восхитительно... Но очень расстраивала бедная, глупенькая мадам Баттерфляй, влюбленная до безумия в человека, для которого она была не более чем новая игрушка. Трагическая развязка сюжета привела Кэрри в мрачное состояние, пробудила нежеланные мысли.

— Тебе понравилось? — с ожиданием спросил Алексеус.

— Не совсем, — виновато ответила Кэрри, прикусив губу.

— Ну, да, я говорил, опера требует подготовки.

— Извини.

— Ну что ты. Возможно, это слишком эмоционально для вкуса англичан? Перегружено деталями и мелодраматично?

Возможно, перегружено деталями и мелодраматично. Но и музыка, и сюжет оживили воспоминания о самых страшных моментах жизни: отец, не в силах скрыть слез, говорит маленькой Кэрри о гибели матери в автокатастрофе, а потом, через много лет, три ужасных года смертельной болезни отца и его уход из жизни.

Она склонила голову. Нельзя думать обо всем этом, зачем? Она должна думать иначе, думать о самом важном — отец достиг того, чего больше всего хотел достичь. Достиг, и только потом проиграл свое жизненное сраженье.

Жизнь - ее жизнь - должна продолжаться.

Она знала это. Тяжело материально, изнурительно, но выбора нет.

Она знала это до вечера в художественной галерее, до того момента, когда взглянула в глаза Алексеуса, а он в ее. Изумительный, незабываемый вечер, перевернувший всю ее жизнь. Так случилось и с мадам Баттерфляй...

Но я — не бедная, обманутая мадам Баттерфляй!

Да, встреча с Алексеусом все изменила, ну и что? Да, сказка стала былью, но возможно ли, чтобы такой красивый и изумительный Алексеус причинил ей вред? А можно ли противостоять райскому блаженству, которое он дает ей во время близости? Она и не подозревала, что такие ощущения возможны. Воспоминания и ожидания ночи всегда теперь бросают ее в дрожь...

Конечно, ее жизнь сейчас слишком роскошна, слишком радостна и беззаботна. И Алексеус всегда рядом, всегда желает ее, всегда и всюду берет с собой. Конечно, это не реальная жизнь, не ее жизнь, это как роман или фильм, а она - по странной случайности — не только зритель, но и участник. Но у каждого фильма, у каждого романа бывает конец. Он не наступил еще, она пока желанна.

Так зачем же ей уходить?

Но позже, ночью, лежа в объятьях своего божества, Кэрри слышала несмолкающую музыку «Мадам Баттерфляй». Да, она живет в фантастическом мире, но ведь эти объятья, эти руки реальны?

Волнующе реальны. И вновь сердцу стало тяжело.

К утру все прошло. Алексеус, уходя, поцеловал ее и поручил купить себе одежду для отдыха.

— Мы поедем в Геную, там нас ждет яхта. Мы будем только вдвоем, — улыбнулся он.

И снова сказка, новое приключение.

Потрясающая яхта летит по волнам, вдоль берега, на котором расположен фешенебельный итальянский курорт. Они здесь вдвоем. Не роскошь стиля жизни Алексеуса захватывает Кэрри ― он сам. Вот он влезает на палубу из воды. Как же хорош ― не человек, греческий бог! И дарит ей сказочное блаженство и ночью, и днем — в ярком солнечном свете. Это блаженство неистощимо, ее тело, она вся тает от одного только его прикосновения. А яхта летит по синему Средиземному морю. Они покачиваются на волнах, и это совсем новые ощущения, еще непознанное блаженство.

Алексеус лежит рядом, приподнявшись на локте, смотрит на нее. Он чуть улыбнулся, как будто своим мыслям, и пальцем свободной руки провел по контуру ее губ.

Как хорошо, что он вот так взял Кэрри и теперь находится вдали от всех своих обязанностей, с ней, и только с ней. Удивительно, лениво подумал он, что я до сих пор так сильно желаю ее, так наслаждаюсь ею. И сейчас не хочу ничего больше и ничего другого.

Нет нужды анализировать это. Наслаждайся.

Раздался звонок мобильного телефона. Алексеус мысленно выругался. Он же сказал — соединять его лишь в случае крайней необходимости. Меньше всего он хотел прерывать каникулы из-за работы.

Работа оказалась ни при чем. Ему передали сообщение голосовой почты. Звонила Беренис Николадеус. Совсем некстати. Мать нашла для него очередную богатую наследницу.

Ею оказалась Анастасия Саваркос. Брат Анастасии, Лео Саваркос, наследовал их деду по матери, а Анастасию объявили единственной наследницей состояния Саваркос - воистину богатая награда. И мать решила, что награду должен захватить ее сын, пока этого не успел сделать кто-то другой.

Беренис пригласила Анастасию погостить на своей вилле на острове Лефкали в Ионическом море. Завтра вечером мать устраивает на вилле обед. Собирает гостей и хочет, чтобы Алексеус приехал.

Ни за что, мрачно подумал он. Пусть Беренис поймет, наконец, что у него своя жизнь и свои планы. Он не собирается подчиняться расписанию, придуманному матерью. Тем более что это расписание состоит из списка подходящих невест.

Он взглянул на уснувшую Кэрри. Вот оно, настоящее соблазнительное очарование! Полный контраст Анастасии Саваркос. Он много раз встречал Анастасию на всевозможных приемах в Афинах. Темноволосая строгая девушка, серьезная и вдумчивая, правда, и юмор ей не чужд. Он вполне мог объективно оценить и ее внешность, и ее личность, но она не привлекала его.

Мужчина снова взглянул на Кэрри. Мать хочет, чтобы он оставил это чудо и поехал на тоскливый обед, где придется ухаживать за Анастасией Саваркос. Мать и не представляет, где он и с кем.

Возможно, было бы лучше, если б она узнала?

Эти мысль появились в голове прежде, чем он успел остановить ее. Алексеус замер.

Мысль вернулась.

Предположим, он сумеет кристально ясно показать своей матери, что его абсолютно не интересует Анастасия Саваркос и все остальные потенциальные невесты, которых она выуживает для него. Положим, он продемонстрирует неоспоримо и окончательно ― в его вкусе та женщина, что сейчас с ним и доставляет ему удовольствие. И никакая иная. Убедит ли это ее оставить бесплодные попытки? Отодвинуть в сторону свои надежды? Перестанет ли она искать богатых наследниц, чтобы женить его?

Положим, я поеду на Лефкали, но не один...

Он снова посмотрел на Кэрри.

Почему нет? Почему не сделать этого?

Подобное решение может стать решением проблемы. Он приедет домой к собственной матери, к матери, а не на ярмарку богатых наследниц. В этом есть также еще кое-что приятное: можно не расставаться с Кэрри. Алексеус улыбнулся.

Да, действительно, превосходное решение.

Он снова улегся рядом с Кэрри, тихонько погладил ее бедро и очень осторожно и нежно поцеловал ее губы. Она открыла глаза и посмотрела на него.

— Планы изменились, — улыбнулся он.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Они снова в самолете, снова Кэрри сидит в удобном кожаном кресле и с удовольствием рассматривает красивые виды далеко внизу. Покой и радость вернулись к ней, сменив ужас и отчаяние. Слова Алексеуса еще звучали в ушах:

— Планы изменились.

Сердце провалилось куда-то в желудок.

Все. Это конец. Он отсылает меня.

Но, как выяснилось, речь вовсе не о конце. Изменение планов означало, что они не поплывут по Тирренскому морю на Сардинию, как планировал Алексеус, а полетят на остров на западе Греции.

— Всего на пару дней, а потом на Сардинию, как и договаривались.

Он не объяснил причины изменений, а Кэрри, как всегда, не спрашивала. Просто радовалась, что Алексеус берет ее с собой. Ведь понятно ― и от этого понимания она сразу чувствовала стеснение в груди,― однажды он посадит ее на самолет, направляющийся в Лондон, поцелует на прощанье, и она улетит. Прочь, навсегда прочь из его жизни. И больше его не увидит. Никогда.

Такие чувства нельзя разрешать себе, нельзя! Конечно, она без ума от него, в самом буквальном смысле! А какая женщина не была бы без ума? Но Кэрри прекрасно понимала, что для Алексеуса их отношения — временные, а для нее Алексеус Николадеус — самая большая в мире коробка бельгийского шоколада. Это все, чем он и должен быть. Это все, чем она может позволить ему быть для нее...

Это же фантастика, не более того. Реальность в Англии, и всегда останется там. А не путешествия по всему свету с Алексеусом Николадеусом!

Ее мысли, как всегда, были об Алексеусе. Он сидел немного в стороне с бумагами и ноутбуком. И, как всегда, чувствовал ее взгляд.

Настроение Алексеуса было не слишком радостным. Ему не хотелось ехать на Лефкали. И не только потому, что пришлось прервать каникулы. Несмотря на радостную красоту тамошней природы, Алексеус не любил бывать на острове, слишком неприятные воспоминания он в нем будил. Именно там разошлись его родители ― это случилось, когда открылось, что молодая любовница отца беременна. Мать добилась, чтобы дорогая летняя вилла Николадеусов перешла ей после развода, хотя именно здесь и произошло предательство ее мужа.

Трудно было понять ее упорство. Она продолжала носить фамилию Николадеус, больше не выходила замуж. Может, она хотела, чтобы мир не забывал, что она была самой первой и настоящей из жен своего ветреного мужа.

Алексеус постарался отвлечься от этих мыслей.

Он любил и очень жалел мать, но пришло время остановить ее, прекратить это стремление навязывать ему свою волю.

Он вновь взглянул на Кэрри, на ее прелестный профиль, грациозную шею, изящное тело. В душе шевельнулось беспокойство. Честно ли использовать ее, чтобы повлиять на Беренис? Почему-то вспомнился вопрос Кэрри, не хочется ли ему жить оседло. Возможно, обеим женщинам будет полезно понять свое место в его жизни...

Нет, конечно, нечестно. Кэрри явно не старается извлечь для себя преимущества из их связи, не ищет ничего сверх того, что предлагает он сам. Она-то знает свое место в его жизни ― принимает и ценит. Каково ей будет на этом обеде? Вряд ли она поймет ситуацию. Но ведь до сих пор ее не беспокоило ее положение? Почему на Лефкали что-то должно измениться?

Да что он волнуется? Побывает на этом напрасно задуманном матерью обеде, поставит все на свои места и отправится с Кэрри на Сардинию.

Полет над Италией длился недолго, потом они пересели на вертолет, летевший над очень красивым островом со сверкающей мраморной виллой, от которой несколько переходящих друг в друга террас вели к широкому пляжу. Но вертолет приземлился совсем не там, а на выступающей в море песчаной косе. Рядом был небольшой летний дом с каменной террасой под навесом у самого моря.

Выйдя из вертолета, Кэрри ощутила особое тепло воздуха, насыщенного ароматами каких-то растений.

— Как здесь чудесно, — улыбнулась она. Алексеус не ответил. Он выглядел очень напряженно.

Когда Кэрри в летнем домике принялась распаковывать вещи, Алексеус подошел к ней и обнял за плечи. Взяв какие-то предметы из ее рук, он положил их, не глядя, в открытый ящик со словами:

— Оставь. Горничная сделает позже. — А потом спросил со странной ноткой в голосе: — Ты ведь никогда не жалуешься? Да?

— А на что мне жаловаться? Я живу в раю! — искренне поразилась Кэрри.

— В раю встречаются змеи, не забывай. В красивых местах могут прятаться темные чувства. — Помолчав, он добавил: — Плохие воспоминания. ― Алексеус вновь сделал паузу, вздохнул, выражение лица снова изменилось, и он произнес совсем другим тоном: — Плохие воспоминания должны быть изгнаны. Самыми эффективными способами, — пальцы его нежно играли с мочкой ее уха, а в глазах появился знакомый блеск. — Ты так хороша, — почти шептал он, — как можно сопротивляться тебе? Я не могу. Да и почему я должен?

Он отнес ее на постель. Она отвечала ему, как всегда, с горячей пылкой страстностью и, как это было каждый раз, с удивлением, что ей выпало такое невозможное счастье.

Потом, уже придя в себя, она осознала — в этот раз Алексеус был не таким, как всегда, более требовательным и нетерпеливым. Словно нуждался в освобождении, подумала она.

Кэрри оперлась на локоть, и второй рукой начала легко растирать его плечо и шею. Сначала он напрягся, но она продолжала, и его лицо стало расслабляться, он изменил позу, свободнее лег на спину и закрыл глаза. Кэрри присела на корточки и принялась за его второе плечо.

Он пробормотал что-то по-гречески и тут же повторил по-английски:

— Какое изумительное ощущение.

— Если перевернешься, я поработаю с твоей спиной, - улыбнулась она, продолжая растирать его.

Он подчинился, и Кэрри продолжала массировать, разминая великолепные мышцы.

— Ты должна была бы стать массажисткой, ― сказал он в подушку.

— А ты моделью, нет, пожалуй, лучше кинозвездой — с такой прекрасной мускулатурой.

— Я всерьез о массаже. У тебя очень хорошо получается. Ты не думала об этом? Наверняка можно найти места, где ты сумела бы начать.

— Это меня не привлекает, - чуть нахмурилась Кэрри.

— Но разве лучше быть официанткой? Если предпочитаешь, могла бы массировать только женщин. Но мужчины стояли бы к тебе в очередь, я гарантирую! — Возникло напряженное молчание, и Алексеусу стало неприятно. Он перевернулся и взял Кэрри за руку: — Извини, я не имел в виду ничего такого. Я только хотел сказать, ты очень хороша. Красива и... — он замолчал, подбирая подходящее слово, — очаровательна. Совершенно очаровательна. И... очень желанна... Очень, очень. А массаж, знаешь ли, восстановил силы...

Некоторое время ушло на то, чтобы использовать восстановившиеся силы.

— Пожалуйста, будь сегодня для меня особенно красивой. Надень платье из бирюзового шифона и бриллиантовое колье, — он улыбнулся Кэрри.

В доме на пляже, несмотря на то, что снаружи он казался маленьким, все было большим, просторным и кричаще шикарным. Кажется, слишком шикарным, даже для Алексеуса. В ванной была и джакузи, и погруженная в пол ванна, и сауна. Все выглядело богаче, чем в отелях Лондона, Нью-Йорка и Милана, вместе взятых. Те отели были более старые, более традиционные, классического стиля, без показной роскоши.

Кэрри никак не выказывала своего удивления и ничего не комментировала — не ее это дело. Она была рада, что Алексеусу, кажется, удалось освободиться от напряжения. Вероятно, массаж помог. Что бы он ни говорил про массажистку, но очаровательной он ее назвал. И как он это произнес... Сердце замерло...

Если он хочет, чтобы она надела шифоновое платье, она так и сделает. Это платье было ее любимым, она всегда носила его с шалью из того же шифона, чтобы прикрывать слишком глубокое декольте. Правда, чересчур нарядно для обеда на вилле — и платье, и бриллиантовое колье.

Но раз он так хочет...

Кэрри закончила макияж, уложила волосы в простой пучок, который могла сделать сама, без парикмахера, и вышла к Алексеусу. Его глаза блеснули восторгом.

— Прекрасно. Только вот волосы... — И прежде чем она поняла, в чем дело, он вынул заколки из ее волос: — Пусть лежат свободно.

Сам он одевался долго и тщательно, чем удивил Кэрри. Ее волновало ожидание: где они будут обедать — под крышей или на террасе, в душистой, стонущей цикадами южной тьме?

Алексеус повязал галстук. Кэрри взяла свою шифоновую шаль, но он отобрал ее и бросил на кровать:

— Это тебе не нужно. Пошли.

— Куда?

— Мы приглашены на обед.

Кэрри нерешительно переминалась с ноги на ногу. Она была разочарована — предпочла бы остаться в летнем доме и пообедать вдвоем. И еще ей хотелось накинуть шаль.

Иначе мне кажется, что я выставлена на всеобщее обозрение в этом открытом платье.

— Я все-таки захвачу шаль с собой.

— Нет-нет, мы и так опаздываем, — резко ответил Алексеус и взял ее за руку.

Может, резкость ей померещилась, потому что, когда они вышли из дома, он неожиданно остановился, взял в ладони ее лицо, утопив пальцы в волосах, и, не сводя с нее глаз, нежно и тихо сказал:

— Моя восхитительная Кэрри, дивная, прелестная...

Она беспомощно смотрела на него, чуть приоткрыв губы. Алексеус наклонился и поцеловал ее. Нежный и чувственный поцелуй, как и любые его прикосновения, вызвал в ней желание и трепет.

Когда он отпустил ее, она с трудом перевела дыхание.

Да что же он делает со мной?

Улыбнувшись, Алексеус взял ее под руку и повел вверх по дорожке.

У Кэрри опять перехватило дыхание — на этот раз по другой причине.

Они подходили к той самой мраморной вилле, которую она видела с вертолета. Перед ними были ярко освещенные открытые французские окна и широкие двери, выходившие на верхнюю каменную террасу, первую из ведущего к морю ряда.

Они оказались на дорожке, ведущей к вилле.

Изнутри доносились голоса, негромкая музыка. Через окно она увидела красиво и дорого накрытый стол. Крепко сжав ее локоть, Алексеус провел ее сквозь распахнутые настежь двери.

Какая-то женщина отделилась от остальных и направилась к ним, но, сделав несколько шагов, остановилась. И все присутствующие, казалось, окаменели.

Алексеус произнес что-то по-гречески — Кэрри не поняла ни слова, — женщина, что направлялась к ним, стояла как вкопанная. Она была средних лет, сухопарая, с лицом скорее сильным, чем красивым, чрезвычайно элегантная, с прекрасной, профессионально сделанной прической.

Неподалеку от нее стояла темноволосая девушка в шелковом оливковом платье с высоким воротом, без рукавов, с жемчужными серьгами и жемчужным ожерельем, и тоже неподвижно, словно статуя. Поразительные черты ее лица привлекли внимание Кэрри.

Алексеус пошел вперед. Казалось, он не замечал всеобщего замешательства. Он приблизился к чрезвычайно элегантной женщине средних лет — хозяйке этой роскошной виллы, как поняла Кэрри. Лицо этой женщины казалось ей смутно знакомым, но Кэрри была абсолютно уверена, что видит ее впервые. Алексеус поцеловал застывшую женщину в щеку, сказав пару фраз по-гречески, потом улыбнулся:

— Это Кэрри. Мы остановились в летнем домике. Я знаю, ты не будешь возражать.

Какое-то время картина не менялась, потом Алексеус произнес еще несколько непонятных фраз. Передвигаясь по комнате, он вел Кэрри за собой. Подойдя к девушке в оливковом, он сказал что-то по-гречески. Лицо девушки осталось неподвижным. Помолчав, она словно с усилием склонила голову и лаконично ответила. Ни ее неподвижность, ни краткость ответа, казалось, не озаботили Алексеуса.

Он подошел к буфету с напитками, взял шампанское себе и протянул бокал Кэрри. Она неуверенно приняла его.

Да что же тут происходит?

Здесь собрались люди того же круга, что и те, кого она встречала в Нью-Йорке, все в вечерних платьях, все богатые и изысканные. Общество, в котором всегда вращался Алексеус. Но где бы они ни бывали, она никогда не чувствовала себя так плохо, так ужасно неловко. Эти люди заставили ее так себя чувствовать. Некоторые присутствующие мужчины откровенно разглядывали Кэрри, и ей очень хотелось завернуться в шаль, но та осталась в доме.

Кэрри прижалась к Алексеусу.

— Боюсь, мы заставили всех ждать обеда, — сказал тот.

Так неужели из-за этой задержки создалась столь жуткая атмосфера - ножом можно резать? Их опоздание не объясняет, почему все так смотрят на нее. Что она сделала ужасного? Может, дело в платье? В огромном декольте? Зачем же Алексеус просил ее надеть это платье и не дал взять шаль? И волосы? Она одна была с распущенными волосами, ей все время приходилось откидывать их назад, и каждый такой жест привлекал всеобщее внимание — и мужчин, и женщин. Многие поглядывали на ее шею — бриллиантовое колье? Но на некоторых женщинах были жемчужные украшения, по крайней мере, одна носила изумительное рубиновое ожерелье, явно очень дорогое, на шее другой красовался кулон с большим сапфиром, а на груди — крупная бриллиантовая брошь.

Может, дело в том, что Алексеус не предупредил хозяйку о ней?

Это же не моя вина. И я не виновата, что не говорю по-гречески.

Она и по-итальянски не говорила, но в Милане, однако же, никто ее не игнорировал.

Нет, что-то здесь не так. Что — непонятно. И Кэрри оставалось только одно — игнорировать все это. Потому она ела, совершенно не чувствуя вкуса изысканных деликатесов, стараясь мало пить, ощущая себя бесконечно несчастной и убогой. Почему Алексеус не оставил ее в летнем домике? К тому же она была лишней женщиной за столом — девушка в оливковом сидела на противоположном краю стола рядом с хозяйкой и без кавалера.

Кэрри не знала, как вынесла эту пытку, это унижение длиной в вечность. Наконец все стали выходить из-за стола. Алексеус снова взял Кэрри за руку, подошел к хозяйке и сказал ей несколько слов по-гречески, на что та ответила коротко, сквозь зубы. Он вновь поцеловал даму в щеку и направился к выходу, ведя за собой Кэрри, которая шла молча, стараясь не споткнуться на своих высоченных каблуках.

Когда они вошли в дом на пляже, Алексеус с отстраненным видом извинился, сказал, что он должен проверить электронную почту, и удалился.

Кэрри поплелась в спальню с ужасным чувством. В первый раз с момента их встречи показалось, что радужный мыльный пузырь вот-вот лопнет.

Алексеус смотрел на экран ноутбука, ничего не видя. Его метод оказался эффективным, определенно. Жестоко, но эффективно. Он недвусмысленно дал понять всем — его нет в списке лотов на ярмарке женихов. Анастасия, вполне естественно, поняла намек. Неприятно, но, по крайней мере, ему удалось убедить ее, что он совсем не подходящий для нее муж. Мать кипит гневом, недовольством, осуждением. Очень неприятно. Нехорошо, что Кэрри, как обычно, привлекла внимание всех мужчин, но завтра они уедут, и она никогда не встретит никого из них.

Алексеус оглянулся вокруг — какая безвкусная роскошь!

Чем скорей мы уедем отсюда, тем лучше! Ему стало спокойней.

Он живет, как хочет, как ему нравится. Сейчас можно надеяться, что мать поймет и примет это, перестанет досаждать ему и навязывать богатых наследниц.

Алексеус закрыл ноутбук.

Завтра утром на Сардинию, с Кэрри! Больше никаких помех. И продолжится та жизнь, которую он выбрал, которую он хочет ― без осложнений, без давления.

Только с Кэрри.

Мужчина направился в спальню. Кэрри спала, лежа в позе зародыша. Впервые он решил не будить ее. Именно сейчас ему не нужен был секс. Хотелось только подержать ее в объятьях.

Чтобы ему стало хорошо.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Кэрри перевернулась на живот. Она лежала на пляжном топчане перед домом, подставляя спину утреннему, а потому еще ласковому солнцу. Она была одна и впервые радовалась этому. Накануне вечером ей пришлось принять таблетку, чтобы справиться со стучащей в висках болью после сурового испытания — обеда на вилле. Таблетка подействовала почти моментально, и она не знала, приходил ли Алексеус. На рассвете, когда солнце уже пробивалось сквозь неплотно опущенные жалюзи, он, присев на корточки у кровати, легонько потряс ее плечо и сказал:

— Я иду на виллу. Скоро вернусь, и мы сразу отправимся на Сардинию.

Сквозь дрему она уловила напряжение в его голосе, но вопросов задавать не стала. И теперь была в тревоге, хотя думать совсем не хотелось. И немного тошнило. Вероятно, вчерашнее суровое испытание повлияло не только на душевное состояние, а на организм тоже. Жаль, что все так. Совсем не хочется этих ощущений, ведь она неправдоподобно счастлива: лежит на средиземноморском пляже, а не тащит в Лондоне лямку тягостной, плохо оплачиваемой работы — разве можно сравнить?

И уж совсем неправдоподобное счастье — Алексеус со мной...

Раньше при мысли о нем Кэрри непременно ощущала тепло внутри. Сейчас — нет. Вместо этого перед мысленным взором возник его мрачный профиль, каким она его видела, когда они летели сюда из Италии.

Легкий плеск воды и скрип гальки заставили ее приподняться и взглянуть через плечо. Лифчик ее бикини немного опустился, приоткрыв верхнюю часть груди. Солнце слепило глаза, и Кэрри увидела только силуэт высокого, мускулистого, незнакомого мужчины. Он шагнул к ней.

— А, вот она где, прелестная красотка Алексеуса, вся такая голенькая, сексуальная, соблазнительная, греется на солнышке... — Незнакомец произносил слова с подчеркнутой медлительностью, по-английски, но с местным акцентом.

Кэрри молча смотрела, не понимая, что делать. Он присел на гальку возле нее. Молодой, загорелый, темные волосы, синие глаза. Пристальным взглядом он словно бы снимал с нее бикини.

Прежде чем она осознала, что происходит, он протянул руку и нахально погладил округлость ее груди.

—   Как чудесно. Когда все закончится с Алексеусом, ты не откажешься приласкать меня? — тем же голосом, с тем же акцентом, не снимая руку с ее груди, протянул он.

Кэрри с размаху ударила его по лицу. Это была инстинктивная реакция, естественный гнев. Парень отпрянул и вскочил на ноги.

Сунув руки в карманы шортов, он смотрел, как она соскользнула с другой стороны топчана, прикрываясь саронгом.

— Я тоже могу купить тебе бриллианты, хоть и стою меньше, чем Алексеус, — продолжал он в той же манере и тем же голосом, по-прежнему не отрывая от нее взгляда. — Ты стоишь бриллиантов, ангелок, уж точно стоишь. — Он направился к ней. Кэрри охватила паника.

— Вон отсюда! Уйди от меня! — закричала она, кинула в него камень, но промахнулась и сразу взяла другой.

Парень остановился. Выражение его лица изменилось.

— Ты сумасшедшая? — спросил он.

— Иди отсюда! — снова в ужасе закричала Кэрри.

Странный человек расхохотался:

— Остынь. Я тебя и пальцем не трону. Я просто хотел взглянуть на тебя после всего переполоха, который ты вызвала. Послушай, положи этот чертов камень, а? В следующий раз не промахнешься и убьешь меня!

Кэрри не шевелилась, ее как будто парализовало. Выражение лица наглого малого опять изменилось.

— Послушай, киска, ну остынь. Ты в безопасности, обещаю. Я не прыгаю на женщин, — он хохотнул. — Они на меня сами прыгают. Я уже сказал, просто взглянуть на тебя хотел. Невозможно не взглянуть — старая ведьма разве что булавки не втыкает в твое чучело после того, что ты там вчера устроила.

Кэрри очень медленно опустила камень.

— Вы кто? — спросила она.

Паника отступала, она могла смотреть на него. Черты лица показались слегка знакомыми, хотя она уверена — никогда раньше не видела этого человека. Вчера на том кошмарном обеде его не было. Откуда он? Парень поднял брови каким-то знакомым движением:

— Алексеус, как я погляжу, не потрудился ввести тебя в курс дела? Понятно, зачем? В конце концов, ты только статист. И, очевидно, твое место в его постели. Повторяю, когда он отставит тебя, сразу перебирайся в мою. Никаких проблем.

Его глаза раздевали Кэрри. Ее рука автоматически приподняла камень. Паники не было, это был гнев.

— Не смейте так говорить со мной!

Эта вспышка оставила его абсолютно безразличным, он только вновь поднял бровь:

— Ты надеешься на большее? Жаль разочаровывать тебя. Как и я, мой старший брат Алексеус никогда не решится на длительные отношения. Тем более со столь... доступной девицей. Ты определенно, совершенно определенно не его тип. Так что, вероятно, он давно запланировал эту свою выходку. Кстати, когда и где он тебя подобрал?

Кэрри услышала из всего этого только одну фразу.

— Брат? Алексеус? Он ваш брат? — медленно говорила она, внимательно разглядывая своего визави.

Он моложе Алексеуса, но всего на несколько лет. Потому и показалось знакомым его лицо, несмотря на синие глаза.

Отвратительная личность.

— Самый что ни на есть. Властолюбивый, высокомерный, всемогущий сын Николадеуса номер один. С матерью ведьмой.

— Ведьмой?

Мужчина грустно усмехнулся.

— Ты думаешь иначе? После вчерашней встречи? Конечно, она тебя не замечала. У нее дар такой — она может не видеть человека. Особенно если она хочет, чтобы этот человек не существовал.

Кэрри продолжала смотреть на него. Что он говорит?

Господи, да что же он говорит?

— Не понимаю, — пробормотала она. Мужчина улыбнулся. Не слишком хорошей улыбкой.

— А ты и не должна понимать. Ты должна ложиться на спину и обеспечивать благородному Алексеусу ночные удовольствия. Взамен ты получаешь дорогие красивые платья и разные, значительно более дорогие, сверкающие штучки. Уверен, ты очень дорого стоишь, детка.

Кэрри подняла камень. Совершенно неожиданно синие глаза стали совсем другими. Из них исчез лед. И мерзкая улыбка пропала.

— Господи, да что же я набросился на тебя. Ведь вчерашний вечер мне очень даже кстати, — он остановился и развел руками, но Кэрри было достаточно.

— Я не представляю, о чем вы. Если вы действительно брат Алексеуса, предлагаю вам пойти и найти его. Он отправился на виллу, скоро должен вернуться.

Вновь смех. И опять невеселый.

— Вряд ли скоро, если он пошел к ведьме. Она ему сейчас нашептывает на ушко. Мозги промывает. Убеждает. Внушает. Возможно, он ее дорогой, любимый сыночек, но вчера он все ее старания перечеркнул, когда извлек тебя на божий свет таким странным...

Опять Кэрри услышала только малую часть из того, что говорил этот... брат Алексеуса.

— Как вы сказали? — глухо переспросила она.

— Думаешь, она сможет обойтись без внушений? После вчерашнего? Она такие надежды возлагала на этот вечер — отыскалась женщина, достойная ее обожаемого сыночка. Наследница Саваркос, ни больше, ни меньше. Винить ведьму нельзя. Хотела, чтобы Алексеус зацапал эту награду. Деньги Саваркосов впечатлили бы нашего уважаемого папашу.

Кэрри продолжала смотреть на него непонимающим взглядом, не в силах поверить услышанному.

— Значит... вы говорите... эта женщина на вилле... на вчерашнем обеде... мать Алексеуса?

Он уставился на Кэрри своими синими глазами.

— Твой любовничек  не сказал тебе, кто она?

Кэрри медленно покачала головой. В горле ее нарастал ком, тяжелей камня в ослабевшей руке.

Брат Алексеуса что-то произнес по-гречески. Что-то, звучавшее совсем невежливо. Потом подошел к ней. На этот раз Кэрри не отшатнулась, не бросила в него камень. Она стояла молча, часто моргая и ощущая застрявший в горле ком.

Неужели такое возможно? Алексеус взял меня с собой на обед в дом матери, ничего не сказав?

Но почему?

— Ты и не подозревала? — на лице мужчины было выражение жалости, смешанной с презрением. — Ладно, садись и слушай. Это чуточку сложно, поэтому напряги свою единственную мозговую извилину. — Он взял ее за руку, подвел к топчану, потянул вниз, усаживая, и присел рядом.

Она автоматически отодвинулась к краю, глядя на него с мрачной осторожностью.

Он цинично и безрадостно улыбнулся.

— Ладно, слушай. Даже ночные красотки имеют право знать, когда дело касается их. Я — Янис, младший брат Алексеуса. Мы с ним братья только по отцу. Его мать Беренис Николадеус, также известна под кличкой ведьма. Когда Алексеус был маленьким, старик Николадеус сделал свою любовницу беременной. Поскольку Беренис не могла больше иметь детей, мой не очень уважаемый папаша решил отправить ее на свалку и жениться на своей шлюхе. Возник грандиозный скандал, Беренис взбесилась так, будто в ней атомный заряд. И тем сильнее, что старик построил для своей шлюхи любовное гнездышко и поселил ее там, — Янис кивнул на летний домик. — Ты удивлялась, почему там внутри все как в будуаре проститутки? Потому что это и есть будуар проститутки, — его губы сжались, во взгляде мелькнул гнев. — Во всяком случае, развод произошел как раз перед тем, как ваш покорный слуга появился на свет, — он преувеличенно насмешливо поклонился. — И в итоге я законнорожденный. Этого ведьма не может мне простить. Не может смириться с тем, что я официально являюсь младшим сыном Николадеуса, а шлюха стала женой Николадеуса номер один.

Кэрри с трудом сглотнула и отодвинулась еще дальше. В ее глазах светилась неприязнь.

— Как вы можете так говорить о своей матери? ― Рот Яниса скривился. В синих глазах опять что-то сверкнуло.

— Я цитирую ведьму. И моего уважаемого папашу, конечно. О, моя мать была Николадеус, но только официально. Для него она осталась просто любовницей. Вот таково положение дел. Ведьма ненавидит меня со всеми моими потрохами — и это взаимно, — она ненавидит и старика со всеми его потрохами уже лет тридцать. Главная цель ее жизни — сделать так, чтобы все состояние Николадеусов досталось ее сынку. Поэтому она подбирает ему богатых наследниц в невесты. Думает, на папашу подействует это и еще перспектива внуков. К чести Алексеуса, он не покупается, наоборот, его жутко раздражает ее затея. Переходим к тебе. Очевидно, он решил заявить мамаше, что пора перестать. Громко и ясно. А средством стала ты, киска. Зачем жениться, если такая горячая штучка согревает по ночам его постель?

Он встал, Кэрри продолжала сидеть — не могла шевельнуться.

— Слушай, не переживай. Он тебя использовал, но девочки вроде тебя знают себе цену. Бери столько, сколько сможешь. Алексеус подобрал тебя, потому что ты идеально подходишь для заключительного акта его маленькой мыльной оперы. А теперь, боюсь, ты лишняя.

— Вы не могли бы уйти? — подняла голову Кэрри. Ей было трудно говорить, потому что ком в горле все больше мешал. И ужас в сердце.

Янис пожал плечами, словно его удивляла ее реакция.

― У вас что, идиллия была, что ты так разнюнилась?

— Пожалуйста, уйдите.

Он, наконец, ушел. Сцепив руки на коленях, не шевелясь, она провожала его взглядом. Когда Янис почти скрылся за большим валуном, она услышала шаги за своей спиной. Алексеус шел вниз по дороге, ведущей от виллы. Он смотрел на море, и сердитая складка на его переносице постепенно разглаживалась.

— Извини, я бросил тебя. Ты сложила вещи или мне позвать горничную? — он говорил напряженным и отстраненным голосом.

Кэрри понимала — нужно заставить себя ответить, но вместо этого она с силой затягивала на себе саронг. Наконец хрипло и с трудом выдавила:

— Не нужно. Это займет пять минут.

Взглянуть на Алексеуса она не могла. Слишком большой камень был внутри. Она направилась в дом, слыша его шаги за собой. Все — вещи, стены — двигалось вокруг нее, ходило взад и вперед. Она постаралась удержаться на ногах, схватившись за косяк двери.

— Кэрри, что? — резко прозвучал голос Алексеуса.

Он подхватил ее, но она уже почувствовала резкий спазм. Ей удалось только выговорить:

— Ванная...

Алексеус помог ей добраться, и она, с трудом закрыв дверь, скорчилась на кафельном полу. Боль ушла, но почти сразу вернулась. Пришлось кусать губы, чтобы не закричать. И, слава богу, стало легче. Она ждала, отирая пот со лба.

— Кэрри?

— Я... все в порядке. — Она поднялась на ноги. Это просто спазм, ничего более. Но, опять почувствовав слабость, Кэрри опустила голову и увидела на внутренней стороне ноги струйку крови. Глаза застелил густой белый туман. Медленно и беззвучно она опустилась на пол.

К Кэрри медленно возвращалось сознание.

Я в постели, на подушках, в большой белой комнате, на стенах картины, окна затеняют жалюзи. Я чувствую себя слабой, как котенок. В комнате доктор и сестра, они поправляют постель. Больше никого.

Доктор кивнул сестре, и та вышла. Он подошел  к кровати с бесстрастным лицом.

Взглянув на Кэрри, он заговорил по-английски с сильным акцентом:

— Кровотечение остановлено, но оно может возобновиться. Я должен спросить вас, — его лицо стало еще более бесстрастным, — вы его вызвали намеренно?

Кэрри, ничего не понимая, смотрела на него.

— Такое бывает. И иногда, — голос доктора немного изменился, — это можно понять. Но в данном случае вам придется обратиться к другому врачу. Однако если кровотечение не было специально спровоцировано вами, я постараюсь помочь. — Последние слова врач произнес сочувственно. Помолчав, он добавил: — Иногда природа поступает по-своему. А нам остается лишь смириться с неизбежным.

Кэрри продолжала молча смотреть на него.

О чем он?

С трудом, переведя дыхание, облизав сухие губы, преодолевая сидевший в мозгу страх, она спросила:

— Что со мной?

Доктор помолчал.

— Вы не знали? — теперь он смотрел на нее с явной симпатией и печалью. — Да, понятно. Слишком рано. Вы беременны. И очень велика опасность выкидыша.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Когда Кэрри потеряла сознание, Алексеусу пришлось осторожно перенести ее в гостевую спальню на вилле матери. Ему не хотелось так делать, но выбора не было. Затем он вызвал доктора. Осмотрев Кэрри, тот вышел к Алексеусу, ожидавшему его в коридоре, и рассказал ему о причине ее недомогания.

Алексеус некоторое время приходил в себя, потом задал естественный в его ситуации вопрос:

— Сколько недель?

— Очень маленький срок. Она могла думать, что это обыкновенная задержка. Довольно часто у женщин случается выкидыш, когда они и не догадывались о беременности. В нашем случае, возможно, выкидыша удастся избежать. Я сказал — возможно. Нужен длительный постельный режим и никаких стрессов. Я полагаю, случившееся вызвал именно стресс.

Алексеус напряженно слушал, мысли, одна мрачнее другой, роились в его голове.

Да что за неразбериха! Какая дьявольская неразбериха!

Но проклятья тут не помогут. Надо пойти и как-то разобраться со всем этим.

Похоже, есть только один способ.

Он решительно вошел в спальню.

Жалюзи были закрыты, в комнате царил полумрак. Кэрри казалась очень маленькой на огромной кровати. И очень не на месте. Также, как накануне за обеденным столом. Он постарался изгнать из памяти возникшую картину. Не получалось.

Алексеус медленно подошел к кровати. Кэрри смотрела на него, но с каким-то новым выражением лица.

От напряжения у Алексеуса болели все мышцы. Ему хотелось выйти отсюда и идти и идти... Долго идти.

Но он не мог. Он должен справиться с собой. Выбора нет. Абсолютно никакого выбора.

— Как ты?

Кэрри посмотрела на Алексеуса. Он казался таким же, как и всегда, и она чуть не ответила «прекрасно», как делала всегда. Но она замешкалась лишь на долю секунды. Потом на нее всем своим жутким весом безжалостно навалилась страшная правда.

Хотелось закрыть глаза, чтобы прогнать кошмар.

Пожалуйста, пожалуйста, пусть это не окажется правдой! Пожалуйста!

Но это правда, как ни умоляй. Она беременна. Беременна от Алексеуса. От человека, для которого она не больше чем отбросы...

В голове звучали злые, мерзкие слова брата Алексеуса. Слова, которые опустошили ее.

Злые, гадкие, правдивые слова.

Правдивые ли? Может, парень просто завидует старшему удачливому брату?

Мелькнула тень сомнения. Очень слабая. Кэрри взглянула в лицо Алексеуса, испытав привычное волнение...

Да, он подобрал меня на улице, но я не должна чувствовать себя из-за этого дешевкой! Нет и нет! Я не дешевка! Если все было как в фильме, это не значит, что все пошло, вульгарно и кричаще безвкусно. Да и он так никогда ко мне не относился. А прошлая ночь... прошлая ночь...

Опасная штука — память. Жуткие, страшные картинки того омерзительного обеда, к которому Алексеус специально, намеренно наряжал и причесывал ее, словно куклу, мучили Кэрри. Она вспомнила, как все пялились на нее — включая мать Алексеуса. Как сторонились, словно она заразная.

Неудивительно, что все так смотрели на меня. Они увидели ночную бабочку, блондиночку Алексеуса в платье, открывающем все ее прелести, с бриллиантовым колье, полученным за заслуги постели…

Кэрри отвернулась.

И теперь она носит ребенка человека, который сознательно сделал ее объектом презрения для своей матери и ее гостей.

Смотреть на него неприятно, невыносимо. Комок в горле мешает дышать.

Янис назвал меня проституткой. И он прав. Это именно то, что я есть. Тупая маленькая вертихвостка, жадная до красивой жизни, пожелала пережить наяву идиотскую фантазию, не думая, что делает, как себя ведет. Я называла романтичным то, что было просто грязным — грязным, пошлым и дешевым. Все время, всегда...

Только теперь Кэрри осознала — в сказке жила она одна. Алексеус никогда ничего подобного и в мыслях не имел. Он считал и считает ее именно той, кем она и является — легкодоступной женщиной.

Но беременность — нет, это невозможно. Не может быть.

Хотя на самом деле очень даже может. В Нью-Йорке они говорили об этом. Кэрри сказала, что не принимает таблеток, и Алексеус уверил — он всегда будет соблюдать осторожность. Казалось, так и есть. Но абсолютной защиты не бывает, и теперь она в этом убедилась.

— Кэрри, — тихо произнес Алексеус.

Конечно, горько подумала Кэрри, ему сейчас очень досадно, жизнь приготовила ему ловушку — так он думает.

— Не волнуйся ни о чем. Я сделаю для тебя все, что нужно. Пожалуйста, не сомневайся. Я хочу, чтобы ты знала: если ты останешься беременной, я женюсь на тебе.

Она слышала его слова. Они падали в тишину, как камни. Она смотрела в стену. Потом закрыла глаза.

— Кэрри...

Господи, ну почему он не замолчит? Почему не уйдет?

Алексеус смотрел на нее, не понимая, почему она не отвечает.

Что она хочет, чтобы я сказал? Что еще можно сказать? Я бы желал, чтобы этого никогда, никогда не случалось...

Тяжело вздохнув, он вышел.

Может, удастся хотя бы на время скрыться от страшной проблемы в офисе? На вилле Беренис, как и во всех владениях Николадеусов, есть прекрасно оборудованные офисы.

Поработаю, глядишь, и время пройдет.

Часы, решающие его судьбу. Судьбу, занесшую дамоклов меч над его головой.

Эмоции переполняли его.

Я не хочу ее беременности. Не хочу, чтобы это было правдой.

Просто пусть все окажется дурным сном.

Господи, да как же такое возможно — нечто столь быстрое, мимолетное, скоротечное, как сексуальное удовольствие, приводит к такому результату? Женщина беременна его ребенком...

Алексеус выключил компьютер и вышел на террасу. Здесь все казалось таким нормальным, таким обычным.

Спокойная лазурь моря, вдали белый парус... Это Янис, он мельком видел его вчера, возвращаясь с виллы после пренеприятнейшего разговора с матерью. Он тогда прервал ее гневную тираду с упреками относительно его выходки на обеде, сказав, что она сама виновата.

Но сейчас не время думать об отношениях с матерью. Теперь ему не до ее интриг.

Горькая ирония судьбы...

Алексеус вновь перевел взгляд на белеющий вдалеке парус. Вероятно, Янис испытывал какое-то извращенное удовлетворение, живя в лодочном сарае, специально им перестроенном. Лодочный сарай находился слева от виллы, а летний домик, — жестокий сигнал нежеланной жене, что муж предпочитает ей другую, молоденькую и хорошенькую, — спроектированный когда-то его отцом для матери Яниса, справа.

Более тридцати лет назад зачатие Яниса изменило жизнь каждого из них навсегда.

Управляемый опытной рукой парусник бороздил море почти на линии горизонта.

Буду ли я стоять здесь через много лет, уже стариком, и смотреть, как мой сын управляет парусником, сын, зачатие которого стало всего лишь досадным недоразумением?

Эта мысль объединяла прошлое и будущее, переплетала связанные друг с другом жизни в судьбу, в фатум. Чудовищность произошедшего с Алексеусом перекликалась с событиями прошлого, и прошлое было все еще здесь, было живым и реальным.

Потому что Янис живой и реальный...

Как и дитя в утробе Кэрри.

Алексеусу вспомнилась прочитанная им когда-то фраза: «Нельзя понять время, пока не станешь родителем. Дети создают время своим существованием — они создают прошлое и будущее».

Тогда он отмахнулся от этой мысли.

Теперь он понял. Ребенок в утробе Кэрри — его будущее, он должен принять его. Будущее, на которое однажды, уже стариком, он станет смотреть и вспоминать этот момент.

Не хочу будущего, хочу прошлое. Мое радостное, без лишних сложностей, полное удовольствий прошлое.

Но оно не вернется. Всё. Если только...

Нет. Об этом нельзя даже думать! Скорей в офис, к компьютеру, к работе, искать забвения.

— Алексеус! — раздался за дверью требовательный и властный голос матери. — Мне нужно поговорить с тобой.

Он заставил себя откликнуться, не мог иначе. Лучше бы она уехала пораньше утром со всеми своими гостями, но она осталась. Алексеусу вспомнились его собственные слова, брошенные ей: «Я никогда не женюсь».

Похоже, жениться мне все же придется...

Он повернулся к матери.

— Правда, что девица, которую ты привез сюда, беременна? — спросила та, сжимая дверной косяк так сильно, что побелели костяшки пальцев.

— Да.

— Ты знал? — Беренис задавала свои вопросы бесстрастно, лицо ее казалось окаменевшим.

— Нет, пока она не потеряла сознание сегодня утром.

— Выкидыш?

— Неизвестно. Угроза остается. — Он ждал, когда она снова заговорит. Пусть скажет то, что так хочет сказать.

— Как ты намерен поступить?

Мать продолжала говорить спокойно, отчего Алексеусу стало еще хуже.

— Как должен. Женюсь.

Она медленно кивнула. Потом перевела дыхание.

— Уверен, что это твой ребенок?

— Да, — лаконично ответил Алексеус, сжав губы. Мать скептически подняла брови.

— Срок беременности очень маленький, а Кэрри провела со мной... некоторое время.

Беренис посмотрела в окно. Далеко в море виднелся белый парус яхты Яниса. Некоторое время она молча смотрела на синюю гладь, потом снова повернулась к сыну:

— Все повторяется. То, что когда-то сломало мою жизнь, теперь разрушает твою. Боже милостивый, это невыносимо! — Она на мгновенье прикрыла глаза. — Всю жизнь я охраняла твои интересы, боролась за тебя, защищала тебя, и что? Мой собственный сын угодил в сети проститутки-вымогательницы.

— Она не вымогательница! Ты же ничего о ней не знаешь! — резко запротестовал Алексеус.

— Ничего? Да я знаю о ней все, что нужно! Я видела ее своими глазами! Ты очень ясно показал все, когда вчера вечером продефилировал с ней! И сегодня утром очень, понятно объяснил, почему ты не хочешь жениться! Совершенно очевидно, какого сорта эта девица. А теперь ей удалось забеременеть! — Лицо матери исказила гримаса отвращения.

Алексеус стукнул кулаком по столу:

— Хватит! Замолчи! Не желаю слышать эти гадости! — Он вскочил на ноги. Бледное лицо казалось почти обезумевшим, губы сжаты в белую линию.

Беренис испытующим взглядом пристально смотрела ему в лицо.

— Так ты готов жениться на ней?

— У меня нет выбора, — кивнул он.

Беренис не сводила с него темных глаз. Помолчав, она сказала:

— У тебя действительно нет выбора. Ты человек чести, и ты поступишь правильно. Я и не ожидала от тебя другого, — выражение ее лица изменилось. — Ты все, что у меня есть, Алексеус. Твой отец хотел отобрать тебя у меня, наказать меня за дерзость, за то, что я не позволила обращаться с собой, как с ненужной вещью. Но я сумела победить, ты остался со мной. — Она подошла к нему, провела рукой по его щеке. — Мое счастье, божье благословение, что у меня есть ты. И я все сделаю для тебя. — Она скупо улыбнулась.

У Алексеуса перехватило дыхание, когда он увидел, как даже такая сдержанная улыбка преобразила ее лицо.

— Ты защищал эту девушку, говорил, что она не устраивала тебе ловушку. Почему? — продолжала Беренис.

— Потому что она не такая.

— Ты уверен?

— Да.

— Женщины очень искусно умеют лгать и скрывать свою истинную натуру.

— Она не такая. Она просто... — он замолчал.

— Что ты знаешь о ней, ведь ты собираешься на ней жениться?

Алексеусу было неловко. Его тяготил этот разговор. Кэрри и мать были для него словно два разных мира, а сейчас эти миры столкнулись.

Как бы не случилась катастрофа.

— Я встретил ее в Лондоне, — он тщательно подбирал слова. — Я... знаю о ней мало. Недавно приехала из провинции, семьи нет, работала официанткой.

— Официанткой? — бесстрастно переспросила Беренис.

— Она не виновата, что бедна, не виновата, что...

— Совсем не подходит на роль жены Алексеуса Николадеуса? — очень сухо договорила за него мать.

Алексеус сжал челюсти. Мать смотрела на него. Он не хотел встречаться с ней взглядом. Тридцать лет мучительной семейной истории стояли за этими простыми словами. Несчастная мать Яниса тоже была неподходящей...

Перед его мысленным взором снова ожила картина: Кэрри на вчерашнем обеде сидит с ним рядом, изображая точно то, что он хотел, чтобы она изобразила. Демонстрируя его матери и ее гостям именно то, что он хотел им показать.

А теперь ей придется играть роль его жены...

Да, она не подходит для этой роли. Совсем не подходит.

— К сожалению... — Это все, что Алексеус мог сказать. — Ей придется нелегко, но я буду помогать, заботиться, — он так и не взглянул матери в глаза.

Они замолчали. Алексеус не находил больше слов. Его отец чувствовал то же, когда узнал о беременности своей любовницы? Как будто случилось что-то, что вывернуло мир наизнанку, навсегда изменились все понятия и нормы. Последствия внесли коррективы в судьбы не только отца и его любовницы, но и его жены, сына и ребенка, чье рождение привело к расколу в семье, ребенка, одним своим существованием ставшего причиной раздоров.

И сейчас то же происходит с ним, Алексеусом. Мать снова тяжело перевела дыхание.

— Если нужно, я останусь с тобой, сделаю, что смогу, постараюсь свести трудности к минимуму, — она беспомощно пожала плечами.

Алексеус молчал.

— Понимаю. Я уеду сегодня вечером. Я заказала номер в пансионате в Кюрсаале, правда, через неделю, но, думаю, это неважно. Ты... Сообщи мне, хорошо? — Она не сказала, о чем, он не спрашивал.

Все и так было понятно.

— Конечно, — мужчина говорил спокойно, но в его глазах затаились напряжение и горечь.

Беренис молча кивнула. Затем, словно повинуясь импульсу, шагнула к нему, сжала его руку и крепко поцеловала в щеку. Уже у двери она оглянулась.

— Ты — все, о чем я думаю, о чем беспокоюсь. Все, что я делаю, — я делаю для тебя. Помни это. — И, не ожидая ответа, ушла.

Алексеус уселся перед компьютером, посмотрел на заполненный цифрами экран и вдруг почувствовал себя очень одиноко.

Ему внезапно очень захотелось, чтобы кто-то оказался рядом с ним.

Кто-то, кто позволил бы просто обнять себя, притянуть к себе податливое тело, послушать спокойное дыхание, почувствовать ровное биение сердца.

Дверь спальни открылась, и Кэрри равнодушно повернула голову.

Вероятно, медсестра возвращается на свой пост.

Но в комнату вошла другая женщина. Кэрри невольно напряглась.

Беренис Николадеус подошла к постели и постояла минуту, хмуро глядя на девушку. Макияж и прическа Беренис были так же безукоризненны, как и на обеде накануне.

— Вы выглядите совсем иначе, я могла бы не узнать вас.

Она говорила по-английски бегло, с сильным греческим акцентом, очень низким для женщины голосом. Кэрри видела теперь их сходство с Алексеусом. Дама обращала на себя внимание, была какой-то значительной, но красивой ее, пожалуй, нельзя было назвать.

И уж точно такую не назовут ночной красоткой.

Кэрри удивили две вещи. Во-первых, как это ей удается спокойно смотреть на эту женщину после кошмара вчерашнего обеда, после тех унижений и страданий. А во-вторых, что мать Алексеуса совсем не выглядела такой леденяще неприступной, как вчера.

— Я хочу поговорить с вами, — сказала Беренис, оглядывая плохо освещенную комнату. Увидев стоящий у стены единственный стул, она пододвинула его к кровати и уселась, элегантно закинув ногу на ногу. — У меня к вам предложение, — деловым тоном начала она. — Не буду оскорблять нас обеих подходами и увертками. Суть моего предложения: я плачу вам пять миллионов евро, а вы едете со мной в очень хорошую клинику в Швейцарии. Там квалифицированно... решат вопрос с вашим состоянием.

Кэрри взглянула на нее. Она слышала слова — они доносились с того места, где сидела мать Алексеуса, где был остальной мир. Но Кэрри там не было. Она находилась где-то еще, где-то, куда никому не позволено вторгаться. Где-то, где ее окружала высокая, непроницаемая стена. Барьер, который не могли преодолеть ни чувства, ни эмоции. Только слова.

— Если вы подождете несколько дней, возможно, вам удастся сэкономить большую сумму денег. Природа может бесплатно выполнить работу, которую вы требуете, — Кэрри отвечала таким же бесстрастным голосом, каким мать Алексеуса предлагала ей плату за прерывание нежеланной, случайной беременности, ставящей под угрозу будущее и репутацию ее сына, Алексеуса Николадеуса.

— Природа ненадежна. А клиника — это гарантия. И, кроме того, — голос Беренис Николадеус изменился, — я не хотела бы оставить вас с пустыми руками. Это несправедливо. Алексеус, как вы успели, я думаю, понять, удручен чувством ответственности. Надо освободить его.

— Узнав, что я взяла у вас деньги за аборт, он освободится? — Кэрри оставалась бесстрастной.

— Вы удивительно быстро все понимаете. Алексеус говорил, вы официантка, да? — Беренис немного наклонилась вперед. — Так вы принимаете мое предложение?

Кэрри посмотрела на нее безразлично. Абсолютно без выражения.

Беренис откинулась назад. Когда она заговорила вновь, интонация была обычная, почти задушевная.

— Выходить замуж за моего сына было бы ошибкой с вашей стороны. — Помолчав минуту, она продолжила: — Вы станете несчастны. Я не угрожаю. Я знаю это по опыту. Не моему. Нет. Той женщины, которая пришла мне на смену. Она была как вы. И вы, если выйдете за моего сына, будете как она. Горько, горько несчастны. Я не желаю вам такой судьбы — стать тяжелой обузой мужу. Алексеус не станет плохо обращаться с вами — он не такой, как его отец, — но этот брак не принесет счастья. — Вновь помолчав, женщина обратилась к Кэрри почти в угрожающей манере: — Если выйдете за моего сына из-за денег, будете страдать всю жизнь, каждый день вашей жизни. Не сомневайтесь! Не стоит делать меня своим врагом — я непримиримый враг. Принимайте мое предложение, иначе потом крепко пожалеете.

Слова, сердитые, горькие, страшные, звучали в голове Кэрри.

...также известная под кличкой ведьма... Ее сердце словно сковало льдом. Янис не врал.

Отодвинув стул, Беренис встала.

— Отвечайте, вы принимаете мое предложение?

И Кэрри ответила. Она словно выстреливала слова, если бы она умела убивать взглядом, Беренис уже была бы мертва.

— Нет! Нет. Нет. Я не убью моего ребенка за пять миллионов евро. Вам понятен ответ?

Беренис Николадеус стояла неподвижно. Абсолютно неподвижно. Ее лицо не выражало ничего — совсем ничего.

Потом она повернулась и вышла из комнаты.

Кэрри положила ладони на живот, словно пытаясь защитить своего неродившегося малыша. Она вся дрожала.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Алексеус оставил свои попытки поговорить с Кэрри. Всякий раз, когда он задавал ей вопрос, она отвечала односложно, с явным нежеланием. Кэрри лежала в той же комнате, все так же затененной. Так же, как лежала вчера. Ему казалось, она и не шевельнулась. Единственное, что он точно знал, — кровотечение не возобновлялось. Она все еще была беременна.

Доктор говорил, в его присутствии нет нужды — он ничего не может сделать, но Алексеус попросил его заехать осмотреть Кэрри.

Зато у меня не будет повода упрекнуть себя в том, что я не сделал все возможное.

Сейчас Алексеус снова попытался поговорить с Кэрри:

— Это очень трудно — ждать.

Она не ответила.

— Мы можем только надеяться, — очередная попытка.

Кэрри смотрела на него и молчала.

Что такое он говорит? Надеяться? Не на что надеяться. Никаких надежд. Я должна уехать. Я должна уехать.

Одна только мысль крутилась в ее голове.

Я должна уехать отсюда.

Это стало необходимостью, единственной возможностью существования. Любыми способами она должна отсюда уехать. Исчезнуть. Исчезнуть из этого дома, из этого мира. Исчезнуть из мира Алексеуса.

Скрыться от омерзительной судьбы, которую он приготовил для нее. Брак.

Ее снова охватил ужас.

Неужели он думает, что я выйду за него замуж? Неужели он действительно так думает?

Она никогда не выйдет за него. Никогда. Она отдаст своего ребенка на усыновление. Другого выхода нет. Нет! Это единственный способ уберечь его. Он будет в безопасности в любящей семье. Она убережет своего малыша от участи, уготованной ему Алексеусом, он не станет обузой людям, для которых он — помеха...

Отдать ребенка — что может быть ужаснее для матери, но другого выхода нет.

Обречь малыша на жизнь без отца, с одной только матерью, перебивающейся случайными заработками? Но даже если бы она и решилась на это, Алексеус, несомненно, нашел бы способ отнять у нее ребенка, с его-то связями.

Усыновление — единственная возможность, единственная надежда...

Этот ком в горле, он мешает дышать.

Алексеус опять говорит. Он все время разговаривает со мной. Никак не оставит в покое.

Не дать ему проникнуть за спасительный барьер...

— Здесь очень темно... Может, поднять жалюзи?

— Нет, — Кэрри смотрела на Алексеуса, но на ее лице не отражалось никаких эмоций, хотя в душе бушевал настоящий ураган. — Я очень устала. Я посплю.

— Отлично, — согласился он.

Кэрри отвернулась. Лучше не видеть его.

Алексеус вышел.

Алексеус вернулся проведать Кэрри в середине дня. Все то же самое — он задавал дежурные вопросы, она не отвечала на них. Молча смотрела на него, потом отворачивалась к стене. Алексеус понимал — им нечего сказать друг другу.

Кэрри слышала его, но не желала, чтобы он находился в комнате. Ей хотелось быть одной и смотреть в стену. Казалось, что эта стена в ее голове. Она защищает ее от мира. И сумрак в комнате тоже.

Доктор считал совсем иначе.

— Вам нужен отдых, но вы не должны лежать тут в темноте, вы должны бывать на свежем воздухе! Вот мои инструкции: морской бриз, сытная еда, фрукты, витамины для беременных.

Доктор вышел из ее комнаты, и Алексеус последовал за ним, но через несколько минут вернулся.

Кэрри посмотрела на него.

Чужое лицо. Он и есть чужой. И всегда был чужим.

— Я согласен с доктором. Тебе нужно на воздух. Завтра устрою тебя на террасе. Будешь смотреть на море.

Ей не хотелось видеть море. Стену, только стену. И не хотелось видеть Алексеуса. Никогда...

Уехать отсюда, я должна отсюда уехать.

Чтобы удобно устроить Кэрри на террасе, Алексеус отдал множество распоряжений медсестре и полудюжине слуг. Но хуже всего было то, что он сам поднял ее на руки, чтобы отнести туда и усадить в глубокое кресло. Кэрри замерла, каждый мускул затвердел, она зажмурилась.

Его прикосновения невыносимы.

Это почти так же ужасно, как разговаривать с ним.

Но говорить с ним придется, иначе не выбраться отсюда. Ведь у него ключ к ее отъезду.

Кэрри понимала — она не мастер говорить. Ей всегда было трудно подбирать нужные слова. А сейчас в особенности.

Но придется.

Алексеус сидел немного поодаль и смотрел на море. Кэрри старательно убеждала себя, что их разделяет стена — теперь стеклянная, но по-прежнему непроницаемая.

Очень важно, что стена непроницаема. Это самое важное.

Кэрри ела завтрак с трудом — совсем не было аппетита, вернулась тошнота и еда казалась еще более неприятной. Алексеус, как всегда, пил крепкий черный кофе.

Крепкий черный кофе по утрам, кофе без кофеина вечером. Не больше трех стаканов вина за вечер. Свежие фрукты на десерт, иногда сыр. Ежедневно сорок пять минут в гимнастическом зале отеля, вдвое больше в выходные. В Портофино он проплывал километр перед завтраком, ныряя с лодки. Бреется дважды в день, любит сильно мятную зубную пасту, которая жжет мой рот, если я пользуюсь ею. Во время еды не отвечает на телефонные звонки. Предпочитает рыбу мясу...

Список сам собой складывался в голове Кэрри, ей не удавалось остановиться. Факт за фактом. Вот как много она знает об Алексеусе. И не знает ничего. Вообще ничего.

Я должна уехать отсюда. Я должна уехать отсюда, отсюда...

— Алексеус... — Кэрри не хотелось, неприятно было произносить его имя. Она заставила себя сделать это. Ей удалось привлечь его внимание. Правда, он остался за стеклянной стеной. Где-то очень далеко... Нет, так было всегда. Просто она только сейчас это поняла. — Я хочу в Лондон. Не желаю больше здесь оставаться, — она заставила себя говорить уверенно и твердо.

— Доктор считает, тебе нужно продолжить отдых, — помолчав, мягко ответил Алексеус. — Но, если хочешь, мы можем поехать в Лондон. Только, прошу тебя, выполняй все предписания. Извини, пожалуйста, я поработаю.

Он ушел, а Кэрри смотрела ему вслед. Она не может больше находиться здесь! Это невыносимо! Каждая клеточка ее тела стонет — бежать! Прочь! Как можно дальше.

Ловушка. Эта вилла — ловушка. Роскошь издевается над ней, наказывает ее за глупость и наивность...

Я наслаждалась роскошью — в той жизни, которую он мне дал. Все это время...

Стыд, чувство вины и горькое отвращение к себе захлестывали Кэрри.

Какой прекрасный вид — море, небо, солнце... Но нет. Не нужно яркости, не нужно красоты...

Внезапно перед глазами Кэрри возникла картина. Реальная и очень яркая.

Алексеус на пляже. Смеется, держит на руках ребенка. Ребенок восторженно смеется. Рядом женщина с длинными светлыми волосами, с лицом, светящимся любовью и счастьем... Да это же я! Я протягиваю руки к ребенку, к Алексеусу...

И Алексеус прижимает меня к себе, меня и ребенка...

Кэрри вскрикнула и широко открыла глаза. Перед нею расстилался пустынный пляж.

Ничего. Ничего и никого.

Обман зрения. Мираж. Мечта.

Не стоит даже надеяться, что фантазия станет реальностью.

Кэрри положила руки на живот в отчаянной попытке защитить младенца, закрыть, спрятать.

Она мысленно восстановила стену, закрылась от мира, который теперь существовал где-то снаружи. Погасила в душе все огоньки, все надежды. Напрасные надежды.

Есть только реальность. Нужно найти в себе силы встретиться с ней лицом к лицу.

Все, что я могу, — ждать. Ждать момента, когда потеряю своего ребенка, — тем или иным способом.

Мука ожидания невыносима.

Но она должна вынести эту муку.

Алексеус смотрел на экран компьютера. Он сказал Кэрри, что должен поработать, но это был лишь повод уйти. Ее явно тяготило его присутствие. Яснее показать невозможно: Кэрри не разговаривала с ним, не поворачивала головы, она просто окаменела, когда он поднял ее на руки.

Все рухнуло. Черт возьми, он, как мог, старался поддержать ее, защитить в ситуации, которую ни один из них не планировал! Он готов жениться — сделать то, чего требовала порядочность, готов принять на себя ответственность за происшедшее.

Что же ей нужно?

Посидев еще перед компьютером, Алексеус понял, что не сможет работать, и вышел на террасу. Жара летнего греческого дня окутала его душным покрывалом.

Здесь все было ему знакомо. Ребенком он проводил на этом острове каждое лето, пока не расстались родители. Его детство не было счастливым. А детство его сводного брата вообще стало кошмаром — отец видел в нем лишь собственность семьи Николадеус. Когда распался и этот брак, не принесший матери Яниса ничего, кроме страданий, у нее отняли сына, ведь она, в отличие от Беренис Николадеус, не могла позволить себе дорогих адвокатов.

Нельзя, чтобы дети появлялись на свет случайно, нельзя, чтобы они страдали...

Кэрри случайно забеременела от него. Нельзя, чтобы ее ребенок стал несчастным, повторил судьбу Яниса.

Алексеусу вспомнились слова матери. Она назвала его человеком чести, потому что он решил жениться на женщине, которую едва знал, чтобы узаконить появление ребенка на свет.

А что еще можно сделать?

Осознание пришло к Алексеусу неожиданно, вдруг, словно вспышка молнии.

Хватит оплакивать свое чудесное холостяцкое вольное прошлое, сказал ему внутренний голос.

Хватит быть лихим плейбоем. Хватит жалеть себя, ведь на самом деле ты ничего не теряешь...

Потому что тебе нечего терять.

Да, он не хотел, чтобы все так вышло, но он не предаст своего ребенка. Он станет хорошим отцом, какого не было у него самого. Его ребенок узнает заботу и любовь!

Не хочу, не хочу потерять своего малыша!

Хочу, чтобы он жил!

Алексеус вышел на балкон и посмотрел вниз, на пляж.

Там он играл ребенком.

И моему сыну понравится играть здесь.

И Кэрри будет здесь же, рядом со мной. Она станет чудесной матерью, доброй, мягкой, любящей. Она не подходит на роль жены Николадеуса? Ну и что? Я буду оберегать ее, никто никогда не посмеет презирать ее или насмехаться над ней. Она не виновата в том, что мало знает.

Интересно, а если бы вдруг случилось так, что на месте Кэрри оказалась Мэрисс или Адриана? Нет, нет и нет. Все его нутро яростно противилось этому.

Да, Кэрри станет прекрасной матерью его ребенку. А женой?

В постели — лучшего и пожелать нельзя.

Но могу ли я представить себе долгую совместную жизнь с ней?

Алексеус не знал ответа на этот вопрос.

Как-нибудь разберемся, когда придет время.

Сейчас можно только ждать.

Ожидание было недолгим. Ночью у Кэрри открылось кровотечение. На этот раз остановить его не удалось. Дежурившая в комнате Кэрри медсестра срочно вызвала доктора. Алексеус ждал его вердикта у двери в комнату, Кэрри не хотела, чтобы он входил.

Прошло немало времени, прежде чем доктор вышел к нему и сказал, что ничего не смог сделать.

— Я зайду к ней, — хрипло проговорил Алексеус.

Доктор покачал головой:

— Я дал ей успокоительное. Какое-то время она будет спать, — он нахмурился, тяжело вздохнув. — Мне очень жаль. Бывает, природа поступает по-своему, и... может, иногда это к лучшему.

Он ушел, пообещав вернуться, когда его пациентка проснется.

Какое-то время Алексеус неподвижно стоял в холле. Потом, сделав над собой усилие, зашел в комнату. На прикроватном столике горела настольная лампа. Сестра хотела что-то сказать, но Алексеус жестом остановил ее.

Он смотрел на спящую Кэрри, на ее потный лоб, спутанные волосы и совершенно изможденное лицо.

Внутри него была пустота. Он невольно протянул руку. Ему очень хотелось коснуться ее — не обнять, просто дотронуться до лба или волос... Но едва он сделал это движение, как Кэрри вздрогнула во сне и дернулась в сторону. Алексеус убрал руку.

Сейчас он испытывал не меньший шок, чем тогда, когда доктор сообщил ему о беременности Кэрри.

Безусловно, его жизнь изменилась, и заплатил за это его не рожденный ребенок.

Алексеуса мучило чувство вины.

Наверное, я мог сделать что-то еще, но не сделал, а теперь все кончено. Все.

Прошлое вернулось к нему. Будущее обратилось в прошлое. Но как же он теперь сожалел об этом!..

Кэрри проснулась в полном сознании. Доктор ввел ей препарат, давший ей возможность ненадолго уснуть, но, к сожалению, у него не нашлось бы лекарства, способного заставить ее забыть о происшедшем.

Алексеус был здесь. Она видела его силуэт на фоне окна. Он молчал, казался напряженным и далеким. Чужим. Каким всегда и был. Чужой, от которого она забеременела случайно, по недоразумению. Этой беременности больше нет.

Она видела, что он старался взять себя в руки, прежде чем проговорил:

— Кэрри, мне жаль, безумно жаль. — Его голос был тихим и хриплым.

Она слушала и не реагировала — слова Алексеуса повисали в воздухе. Ведь он лжет.

Наверное, благодарит Небеса и всех святых за счастливое избавление.

Эти мысли мучили ее, но она не облекла их в слова. Да и зачем? Зачем ей вообще говорить с Алексеусом?

Она снова повернулась к стене.

— Кэрри... — Мужчина взял ее за руку, но она в тот же момент отдернула ее. — Кэрри, я... Пожалуйста, посмотри на меня, поговори со мной...

Но если раньше ее сердце наполняла ненависть, то теперь там поселилось нечто, что значительно хуже ненависти.

Пустота.

Некоторое время Алексеус стоял рядом с ее постелью, глядя на ее лицо, которое она прятала от него. Он был в отчаянии. Ему так хотелось сделать что-нибудь для нее, хоть как-то помочь, но как? Она не отвечала, не разговаривала, не смотрела на него.

Я должен увезти ее отсюда. Подальше от воспоминаний.

Алексеус нахмурился. Кажется, она говорила, что хочет вернуться в Лондон. Он тогда сказал «да», просто чтобы не спорить.

Но Лондон?

Ей нужен отдых. Нужно выздороветь, набраться сил, окрепнуть. Физически и эмоционально.

Жизнь изменилась. И никогда уже не станет прежней. Два противоположных по последствиям события слишком быстро последовали друг за другом. Оба меняли жизнь полностью, хотя и в противоположных направлениях.

Алексеус стоял и смотрел на Кэрри, чувствуя себя опустошенным, растерянным, дезориентированным.

А каково ей? Да в миллион раз хуже! Она прошла через беременность, кровотечение, через эту страшную неизвестность, через эту пытку ожиданием, будет жить ребенок или умрет. И теперь он умер. Все кончено. Все.

Алексеус не просто сочувствовал Кэрри, он всей душой сопереживал ей, ощущал ее боль.

Воображение нарисовало картину: они вдвоем в роскошном отеле, куда он привезет ее, запах сосен, голубизна бассейна, тихая музыка, все прекрасно устроено, спокойно и сдержанно. Благословенное прибежище только для них двоих.

Она отдохнет там, выздоровеет.

Да, так он и сделает. Они поедут на Сардинию. Подальше от этого места. Подальше от боли, страха и печали.

Ему так хотелось сделать для нее что-нибудь. Но, видимо, пока это невозможно.

Кэрри нужно время.

Ему казалось, весь его привычный мир перевернулся. Переполнявшим его эмоциям Алексеус не мог ни дать оценки, ни найти названия.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Два дня Алексеус не подходил к Кэрри — давал ей время прийти в себя. Он поручил ее медсестре и доктору, которого попросил регулярно осматривать ее, хотя тот и объяснял, что в этом уже нет необходимости.

— Я не преуменьшаю последствий перенесенной травмы, но нельзя позволить ей погрузиться в депрессию. Я могу прописать лекарства, но лучше всего на Кэрри подействует перемена обстановки. Ей следует уехать куда-нибудь, где она полностью поправится. Неудивительно, если она откажется, ей сейчас хочется только одного — лежать в темной комнате и желать того, чего не может быть.

Алексеус кивнул — доктор подтвердил то, что думал он сам.

— А когда она сможет ехать?

— Она молодая и крепкая. Если путешествие не будет слишком трудным и напряженным, я бы сказал — в любое время.

— Спасибо, — именно это Алексеус и хотел услышать.

— Но пока хотя бы вытащите ее из этой комнаты. Ей нужен свет, свежий воздух. Не обращайте внимания на ее протесты. Это не она протестует, а ее депрессия.

Доктор ушел. Алексеус отдал необходимые распоряжения. Зная, что Кэрри уже устроили на террасе, он дал ей время освоиться, только потом собрался с духом и вышел.

Идя к ней, он ощутил, что его захватывает горестное ощущение дежа-вю. В последний раз, когда он видел ее сидящей в кресле на веранде, она еще носила его ребенка.

А сейчас...

А сейчас ему надо постараться помочь ей двинуться вперед, в будущее.

Должно быть, она слышала, как он подходит, но не изменила положения. Она смотрела на море — там, вдали, белел парус. Сердце Алексеуса сжалось. Совсем недавно он смотрел на этот парус, мучимый противоречивыми мыслями.

А сейчас все разрешилось, но я совсем не рад.

Алексеус расправил плечи. Нужно не грустить о прошлом, а жить настоящим.

Он уселся в шезлонг неподалеку от Кэрри. Тонизирующее, которое доктор прописал ей, стояло на столе нетронутым. Кэрри была еще бледнее, казалась еще более хрупкой. У него защемило в груди...

— Кэрри...

Как же часто он в эти дни произносил ее имя, только чтобы она отозвалась, чтобы повернула к нему голову. Но в этот раз она ответила сразу, невозмутимым и спокойным голосом:

— Когда я поеду в Лондон? — Это прозвучало отстраненно, словно она уже находилась за тысячи миль отсюда.

— В Лондон? — беспомощно повторил за ней Алексеус. Ну не может же она думать, что он ее отсылает. Надо немедленно разуверить ее. — Кэрри, о Лондоне сейчас не может быть и речи. Я думаю, и доктор согласен со мной, мы должны ехать туда, где ты поправишься, восстановишь силы, выздоровеешь полностью после этой ужасной травмы, которую ты перенесла. Поедем на Сардинию, как собирались, там и... — Алексеус остановился. Он вдруг увидел, что Кэрри смотрит на него огромными глазами, которые сейчас особенно выделялись на ее бледном, осунувшемся, страдальческом лице.

Она вскочила на ноги так резко, что он схватил ее за плечи, чтобы поддержать.

Ее реакция была неистовой. Она отбросила его руки и прислонилась к балюстраде:

— Не прикасайся ко мне! Не выношу твоих прикосновений!

— Кэрри... что... — Алексеус пришел в ужас.

— Боже, ты сидишь и говоришь про Сардинию, словно ничего не случилось!

Алексеус взмахнул руками:

— Нет, все не так! Совсем не так! Кэрри, пожалуйста, выслушай! То, что случилось, - ужасно, страшно, но...

Она не дала ему закончить. Лицо исказилось, эмоции разрывали ее, по щекам текли слезы.

— Ужасно? Боже, да, ужасно! Ужасно, что я забеременела. Ужасно, что тебе пришлось, переборов себя, сделать мне предложение! Знаешь, ты зря волновался. Тебе и не пришлось бы жениться, я бы отдала ребенка на усыновление!

— Что?!

Ее глаза горели, она тяжело дышала.

— А разве я могла бы позволить своему ребенку оказаться в такой отвратительной семье? Думаешь, я бы хотела, чтобы малыш жил с отцом, для которого он не более чем досадная случайность, помеха, и с бабушкой, которая уговаривала меня сделать аборт?!

— Что ты говоришь? Что, черт возьми, ты говоришь, Кэрри?

Ее лицо исказила гримаса ненависти.

— Твоя мать пришла ко мне и предлагала пять миллионов евро за то, чтобы я избавилась от ребенка!

— Нет, нет, этого не может быть. Не может, — побелел Алексеус.

— Думаешь, я не в своем уме и твоя мать вовсе не вынуждала меня сделать аборт? Не предупреждала, что я очень пожалею, если выйду за тебя замуж?

— Когда... когда она тебе это говорила? — Алексеус чувствовал, что кровь стынет в его жилах. В голове звучали слова матери, такие искренние, полные самоотречения: «Я все сделаю для тебя, ради твоих интересов!››

― Когда? Тогда, когда нанесла мне небольшой визит. Заставила себя говорить с маленькой шлюшкой, которую ее бесценный сын поселил в будуаре для проституток. В том самом пляжном домике, любовном гнездышке, устроенном твоим отцом для своей любовницы! Со шлюхой, которую ее сын подобрал на улице ради единственной цели — показать матери, какой тип женщин он предпочитает. И еще объяснить ей, чтобы она прекратила свои хлопоты насчет его женитьбы.

Лицо Алексеуса было неподвижной маской. Боже правый, да откуда Кэрри взяла все это? У нее глаза горят гневом, лицо перекошено.

— А я ни о чем не догадывалась, ни сном, ни духом. Да и зачем мне? Я только маленькая, глупенькая ночная бабочка, слишком тупая, чтобы понимать, что происходит. Безмозглая проститутка, которой твой отвратительный брат должен был объяснять все в живых ярких красках, чтобы ее единственная извилина смогла все усвоить.

—  Янис? Янис сказал тебе все это? — подскочил Алексеус.

—  Да, Янис!

— Когда... когда он это говорил?

— В то утро... в то утро, когда я потеряла сознание.

Лицо Алексеуса потемнело. Значит, в то утро он любовался парусом, когда Янис уже излил свой убийственный яд...

А Кэрри продолжала:

— Он мне объяснил, зачем я тебе понадобилась! И заодно рассказал все про твою мерзкую, ужасную семью.

— Боже, да слова Яниса не стоят того воздуха, который он вдыхает. Как ты можешь воспринимать это всерьез?

— Он сказал правду! Я позволила тебе подобрать меня на улице и в ту же ночь оказалась в твоей постели! Позволила тебе дарить мне дорогие платья, останавливалась с тобой в шикарных отелях. И я носила драгоценности. Я именно то, чем назвал меня твой брат! Я тупая, безмозглая шлюха, девочка для эскорт-услуг, годная лишь на то, чтобы сопровождать тебя на приемы, и ни для чего больше. Я настолько тупа и безмозгла, что считала романтичным и захватывающим то, что было пошло и вульгарно. И секс с тобой — лишь плата за изысканную одежду, за яхты и шампанское, за полеты в первом классе и на частном вертолете, и...

Алексеус в ужасе замахал руками, отрицая все, что изливалось из нее:

— Все совсем не так! — В его голосе слышался гнев и возмущение.

— Нет, именно так! — закричала она. — Я всегда знала, что не подхожу для общения с людьми твоего круга. Ничего не знаю об искусстве, политике, театре, литературе, опере. У меня не слишком хорошая речь, я не владею иностранными языками. Но я никогда не думала, что ты видишь во мне только проститутку. И это лишь доказывает мою абсолютную тупость.

Алексеус с трудом перевел дыхание. Как будто лезвие в легких... Как-то, как-нибудь, он должен... должен...

Что? Что он должен — или может — сделать? Холод пополз по позвоночнику. Мир взорвался ему в лицо.

Он отчаянно старался найти нужные слова.

— Кэрри, я никогда не думал о тебе так. Никогда! Ты должна мне поверить. Должна! Да, признаю, я действительно полагал, что сумею убедить мать не сватать меня, если появлюсь с тобой у нее на обеде. Но я думал... — Алексеус понял, что не может смотреть ей в глаза. — Я думал, ты не заметишь... э...э... тайного смысла. Думал, ты никогда больше не увидишь этих людей, и какая разница, что они о тебе думают!

Некоторое время Кэрри молчала, затем с ледяным спокойствием спросила:

— И неважно, что ты думал обо мне, не так ли? Или неважно, что я такое. Ведь я была именно тем, чего ты хотел. Хорошенькое, впечатлительное, страстное, глупенькое существо, с готовностью откликающееся на твои ласки?

— Кэрри, только потому, что ты не являешься интеллектуалкой... — он резко оборвал фразу. — Послушай, не принижай себя... — И снова резко остановился. Что бы он ни пытался сказать, все оказывалось не то. — Я надеялся, ты не узнаешь, почему я привел тебя на тот обед. Думал, все как-то обойдется, — напряженно и горько проговорил он.

— Ты думал, глупая кукла ничего не поймет.

— Кэрри, я...

— Но ты прав. Именно.

Алексеус снова протестующе замахал руками:

— Нет! Нет и нет! Я не могу позволить тебе так говорить о себе! Я наслаждался тем, что открывал для тебя мир, которого ты не знала прежде. Я наслаждался, когда видел твое удовольствие — пьешь ли ты шампанское или летишь первым классом. Я был счастлив радовать тебя, покупать тебе красивые вещи, которые делали тебя еще красивей!

— И все только по доброте душевной? Если бы я была некрасивой старой калошей, тебе бы тоже нравилось открывать для меня мир? Возить меня первым классом и вешать на меня бриллианты? Нет, ведь ты хотел иметь секс со мной. Вот что ты получал от этого. Отсюда шампанское и мой дизайнерский гардероб. Это и делает меня шлюхой. Быть тупой и наивной не преступление, но я сама себя ослепила. Хотела видеть и видела романтику, а не реальность, — горестное выражение появилось на ее лице, — обманывала себя, что я не похожа на глупенькую мадам Баттерфляй, но как раз, так и было — я гейша. И не больше. Но, по крайней мере, я избежала ее судьбы — выносить ребенка человеку, для которого ничего не значу. — Неосознанно она положила руки на живот. Потом уронила их.

Больше нечего защищать. Нечего здесь делать.

Прочь отсюда.

Она была опустошена.

Оба молчали. Что тут можно сказать? Ничего. Абсолютно ничего.

— Ты улетишь завтра в Лондон, я все организую, — наконец бесстрастно произнес Алексеус.

До отъезда Алексеус не виделся с Кэрри, объясняя это тем, что он не хочет ее беспокоить, понимая — это лишь отговорка.

Он работал допоздна, благо дел накопилось очень много. Кофе и еду ему приносили прямо в офис, он перекусывал, не отрываясь от компьютера. Только ощутив невыносимую резь в глазах, Алексеус заставил себя выйти из офиса.

Вилла казалась очень пустой без Кэрри.

Зияющая пустота.

Алексеус прошелся по террасе. Она была огромна, вполне можно было бы устраивать обеды здесь, но мать предпочитала делать это в доме.

Как и в тот день, когда я привез сюда Кэрри.

Ему припомнился большой накрытый стол и гости, Беренис во главе стола. Справа от нее Анастасия Саваркос, изысканно-элегантная в светло-оливковом платье, с жемчужными серьгами и ожерельем, минимум макияжа. Весь ее облик — полный контраст с сидящей рядом с ним девушкой.

И Кэрри.... Кэрри в платье с очень глубоким декольте, сильно обнажающим грудь, плечи и спину, с распущенными волосами, распухшим от его поцелуев ртом. Она молча сидит рядом с ним — не только потому, что все говорят по-гречески, но и потому, что на нее никто не обращает внимания. Намеренно.

Предполагалось, что она не узнает, зачем я привез ее сюда! Не обратит внимания, не поймет!

Не поймет, что он намеренно старался, чтобы она выглядела как женщина для плотских утех. Имея такую дамочку под боком, мужчины, как правило, не женятся.

«Ты всему миру показал свою шлюху!»

Ее жестокие, злые слова звучали в голове, не смолкая.

Алексеус испытывал смешанные чувства, он не мог подобрать названия своему нынешнему состоянию.

И вдруг он понял.

Он испытывает стыд.

Ему стыдно за то, что он сделал.

Я заставил ее выглядеть именно так, как она сказала! Использовал ее в своих интересах.

Алексеус снова услышал ее горькие слова:

«Неважно, что ты думал обо мне, не так ли? Неважно, что я такое. Ведь я была именно тем, чего ты хотел. Хорошенькое, впечатлительное, страстное... существо, с готовностью откликающееся на твои ласки...»

Но он никогда не думал о ней плохо! Это и слова не его. Янис отравил ими сознание Кэрри. В какую адскую игру играл его сводный брат? Сеял беду просто так, ради собственного развлечения? И как он осмелился называть Кэрри всеми этими пакостными словами!

Алексеус никогда не думал так о женщинах. И уж тем более о Кэрри!

Нет, только не о Кэрри!

Во время последнего их разговора она с болью говорила, что он платил ей роскошью жизни, изысканной одеждой и драгоценностями за сексуальные удовольствия. Но ведь их отношения строились не на этом!

Роскошная жизнь — просто его привычный стиль. Покупать ей дорогую красивую одежду и украшения было таким удовольствием для него. Как и ее непосредственная радость в ответ.

Нет! Эти обвинения Кэрри совсем несправедливы! Хотя бы в этом он не виноват.

Алексеусу стало немного легче. Он даже огляделся. Ночь была наполнена запахом цветов, легким звоном цикад и слабым плеском волн. Роскошно и красиво.

Как мы с Кэрри? Роскошь и красота? Красота, которой она сияла, и роскошь, которую олицетворял я? И она оставалась со мной из-за роскоши? Только это и привлекло ее?

Нет! Определенно, категорически нет!

Он четко осознавал — живи они в убогой лачуге, Кэрри точно так же таяла бы в его руках, дрожала бы от страсти, льнула бы к нему, трепеща от желания, когда он целовал ее прекрасное тело.

Эмоции, переполнявшие его, были сильными, прежде ему неведомыми.

Невыносимо.

Меж тем память продолжала рисовать ему картины такого недавнего прошлого — вот они, обнявшись, приходят в себя после бури чувств, их тела переплетены, он мягко перебирает пальцами ее волосы, ощущает ее дыхание на своей коже и испытывает удовлетворение   и   совершенно необъяснимо полное чувство мира и покоя. Кэрри...

Ее имя все время звучит в нем. Все, что ему осталось от нее...

— Тоскуешь по ней? - раздался голос с дальнего конца террасы, знакомый, насмешливый и раздражающий, тот, который Алексеусу не хотелось слышать. Всегда не хотелось, но в этот момент особенно. Из темноты вышел Янис.

—  Какого черта ты здесь? — Мускулы Алексеуса сжались — совсем не нужен ему сейчас мерзавец братец.

—  Нарушаю границы частной собственности? Ну, вызови охрану. Знаешь, я захотел составить тебе компанию в первый вечер твоего одиночества. Я сочувствую тебе. Остался без своей лапочки! По-моему, впервые у тебя такая чудесная лапочка, настоящий персик! Жаль, что ты отослал ее. Я бы принял ее прямо из твоих рук. Никаких проблем! Она выглядит аппетитно, как конфетка, только, наверное, вдвое вкусней.

Совершенно неосознанно Алексеус выбросил сжатый кулак, и тот словно снаряд влетел в челюсть Яниса. Удар оказался настолько сильным, что отбросил парня к балюстраде.

Потирая ушибленную челюсть, Янис медленно проговорил, уже совсем другим голосом:

— Ну и ну. Прямо не верится. Алексеус Николадеус, всегда избавлявшийся от женщин, как от использованных салфеток, вдруг вступается за девичью честь? Что же необыкновенного есть в этой горячей киске, что ты так лупишь меня?

Рука Алексеуса сжала плечо Яниса, лицо исказилось гневом.

— Попридержи свой язык, не смей вообще говорить о ней, Янис. Ты нанес достаточно вреда! Чем ты руководствовался, выкладывая ей всю эту гадость?

— Гадость? Я говорил правду! Ты привез ее сюда, чтобы сорвать планы ведьмы и Анастасии Саваркос. Станешь отрицать?

— Ей ни к чему было об этом знать, — пророкотал Алексеус. Гнев с новой силой закипал в нем. Хотелось опять двинуть кулаком в лицо Яниса, наказать его за то, что он наговорил Кэрри.

Нельзя допустить, чтобы мерзавец произносил ее имя, а уж тем более так мерзко о ней отзывался!

Янис издал хриплый смешок:

— Лучше, чтобы она не знала, зачем она здесь? Просто сделала бы свое дело, а потом ты бы сказал ей: «Катись отсюда, моя прелесть. Спасибо за великолепный секс, но я ведь оплатил все сполна...» — На сей раз, Янис успел перехватить руку Алексеуса. Некоторое время они как будто мерялись силой, лица обоих были искажены ненавистью.

Старший первым опустил руку и отступил.

— Еще одно слово, и я убью тебя, — Алексеус тяжело перевел дыхание. — Кэрри была беременна. Я не знал. Она сама не знала. В тот день она потеряла сознание — как раз после твоих откровений. Три дня назад случился выкидыш.

Некоторое время оба молчали. Только треск цикад и плеск воды нарушали полную тишину.

— Вот дьявольщина, — озадаченно произнес Янис.

Алексеусу показалось вдруг, что это самое слово точно определяет происшедшее.

— Она уехала домой, потому что так захотела. Не желала оставаться со мной... После всего.

— Ну что я могу тебе сказать? — сказал Янис совершенно несвойственным ему тоном. — Посочувствовать? Или предложить тебе напиться? Или сказать, что могло быть хуже? Она могла остаться беременной...

— Как твоя мама?

— Да. Если у мамы тогда случился бы выкидыш... У нее был бы шанс на нормальную жизнь. А так... А так она вынуждена была выйти замуж за нашего уважаемого папашу, чтобы потом ее выкинули, словно мусор.

— Похоже, той истории не суждено повториться. Кэрри твердо сказала, что замуж за меня не собирается. Она даже хотела отдать ребенка на усыновление.

Что-то непонятное мелькнуло в глазах Яниса. Он тихонько присвистнул:

— Что привело ее к такому решению?

— Ты, — жестко сказал Алексеус. — Твоя просветительская болтовня на пляже.

— Э, стой. Не сваливай все на меня. Я только открыл ей глаза. Она должна бы поблагодарить меня за это.

— Странно, но, похоже, благодарность не относится к тем чувствам, которые она к тебе испытывает, братец. И я тоже.

Янис задумчиво потер подбородок:

— Да, я заметил. Знаешь, братец, может, тебе есть, за что чувствовать ко мне благодарность. Смотри-ка. Год назад, в Милане, за тобой бегала красивая баба, с интеллектом и темпераментом самки хорька. Потом, в Лондоне, — изящная брюнетка с сексапильными губами, которая думала, что солнце всходит для того, чтобы греть ее зад... — Он замолчал.

— Ну и что? — Алексеус понять не мог, при чем тут Мэрисс и Адриана.

— Я жду, — сказал Янис.

— Чего?

— Когда ты опять начнешь драться.

— Почему?

— Вот это и отличает тех двух от твоей штучки, которую ты сюда привез.

И тут Алексеус снова ударил его.

— Я предупреждал, не смей трогать Кэрри.

Его брат опять потер челюсть и медленно улыбнулся:

— Как я и думал. Можно спокойно обругивать тех двоих — они у тебя были тоже для секса, — ты и не заметишь. А слово о Кэрри — и ты бьешь, прежде чем я выговорю ее имя. — Он отошел в сторону, продолжая потирать подбородок. — Хватит, пока ты не полюбил вкус крови. Ты подумай обо всем этом, ладно? И сделай что-нибудь... И, знаешь... Мы, конечно, семейка из преисподней, но ведь не обязательно нам оставаться такими. Просто... Это ведь тоже интересная мысль, а?

Он повернулся и скрылся в темноте. А Алексеус остался — в полном смятении мыслей и чувств, с ноющими костяшками пальцев.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Кэрри открыла глаза и постаралась поскорее выбраться из тяжелого, вязкого сна. Оживленное уличное движение начиналось в Паддингтоне ранним утром, а она уже отвыкла от этого шума. Как отвыкла еще от многих вещей: есть, спать и проводить свободное время в одной единственной комнате с уродливыми обоями, с ободранными углами и ковром, давно нуждающимся в чистке.

Я испорчена. Испорчена роскошью.

От этой мысли ей сделалось стыдно.

Это добавило еще один пункт к длинному списку того, за что ей безумно стыдно, — например, за все горькие слова, которые она обрушила в то последнее утро на Алексеуса. Наверное, они копились в ней все время, пока она лежала в комнате на вилле, прислушиваясь к хрупкой жизни, только что зародившейся в ней, и размышляла — сохранится ли эта жизнь, или будет принесена в жертву.

И вот жертва принесена, она свободна. Но цена, заплаченная за свободу, слишком велика. И она никогда, никогда в жизни не забудет об этом. Но если бы ребенок родился, она вынуждена была бы   отдать его в другую семью. И этот кошмар тоже мучил бы ее вечно.

Помимо гложущего чувства стыда Кэрри мучили воспоминания. Изумительные глаза в пушистых ресницах, от взгляда которых она таяла, сильные руки и их прикосновения - от этого она теряла сознание, попадала в мир неведомых до сих пор ощущений.

Я хочу забыть все это. Должна хотеть...

Пусть уйдут сны и виденья.

Правда, их место нечему занять. Только пустота...

Ко всему примешивался тихий голос доктора:

— Дорогая моя, распоряжается природа... Хорошо, что так случилось на ранней стадии...

Его слова породили в ней страх. И чувство, что весь этот ужас послан ей в наказание.

Я не заслужила своего ребенка, потому что зачала его от такого человека, в таких обстоятельствах. И у меня ребенка отняли...

Несмотря на всю глубочайшую горечь недавних переживаний, Кэрри понимала — нельзя позволить страданиям сокрушить себя. Нужно принять случившееся. Взять себя в руки и вернуться к жизни.

Обычной, моей жизни.

По крайней мере, комната, в которой она жила до отъезда, как бы убога она ни была, сохранилась за ней. Кэрри заплатила вперед, когда уезжала из Лондона, потом послала плату из Америки.

Чтобы не оказаться на улице, нужно найти работу.

Чек с запиской «На первое время», который Алексеус вложил в конверт с авиабилетом, она порвала, как только обнаружила, и ни разу не пожалела об этом. Достаточно она жила на средства Алексеуса, расплачиваясь в постели.

Работу она нашла — регистратором в отеле днем и официанткой по вечерам. Обе работы скучные, утомительные, с маленькой оплатой. Но зато она была занята, на размышления о времени, проведенном с Алексеусом, сил почти не оставалось.

Правда, теперь Кэрри стала частенько вспоминать свой родной город, откуда она так поспешно уехала.

Эти воспоминания вызывали боль и порождали еще большее чувство вины.

Зачем я сбежала оттуда? Не стоит обманываться, я поступила так не в поисках новых ощущений и романтики, я пыталась укрыться от боли утраты.

Ну и что? Стало только хуже. К той потере добавилась новая. Нет, хватит бесцельно корить себя! Максимум к концу лета нужно прийти в себя и вернуться в свой город.

Конец лета настал гораздо раньше, чем она ожидала. Вернувшись однажды с работы, она обнаружила в прихожей конверт. Ее бросило в дрожь, когда она увидела, откуда отправлено письмо.

Оно должно было прийти гораздо позже, не сейчас! Значит, плохие новости.

«Дорогая Кэрри!

Я бесконечно счастлив сообщить вам, что совершенно неожиданно получил чудесную новость...»

Буквы заплясали перед ее глазами.

Дочитав письмо, Кэрри позвонила в агентство по найму, сообщила, что ей больше не нужна работа, привела в порядок комнату и отправилась на вокзал.

Домой!

Алексеус направлялся в Швейцарию, чтобы найти мать. Не хотелось, но выбора не было. Нужно выяснить, зачем она это сделала.

У него до сих пор холодок пробегал по спине, туман застилал глаза, когда он вспоминал обвинения Кэрри.

Как могла мать предлагать Кэрри плату за аборт? Но самым страшным для Алексеуса было сознание, что причина всех страданий Кэрри — он сам.

Вина и гнев как змеи мучительно жалили его. Пальцы сжимали руль. Он не видел потрясающей красоты вокруг. Ехал и ехал. Вперед. К цели.

В состоянии полнейшего смятения он подъехал к пансионату, в котором поселилась Беренис. Назвал себя у входа, и его почтительно проводили в ее номер.

Беренис читала, сидя на балконе. Увидев сына, она сразу опустила книгу и вопросительно, ищущим взглядом посмотрела на него.

— Кэрри потеряла ребенка, — без всяких вступлений сказал Алексеус.

— Мне так жаль, очень, очень жаль, — Беренис покачала головой.

Алексеусу было мучительно слышать эти слова. Мать может быть счастлива сейчас — она сэкономила пять миллионов евро! И ее драгоценный сын не должен жениться на неподходящей женщине!

— Можешь праздновать победу, — жестко сказал он.

— Праздновать? — побледнев, она смотрела на него.

— Конечно! Случилось то, за что ты готова была платить пять миллионов евро! — Не давая ей вставить и слово, Алексеус продолжал: — Как ты могла? Как? Это чудовищно! Желать смерти моего ребенка, своего внука, потому что каким-то твоим меркам не соответствует его мать? Она небогата? Ты говоришь, как безмерно ты меня любишь. И это ты называешь любовью?

— Подожди! Постой! Выслушай меня!

— Что ты можешь мне сказать? Что сделала это ради меня?

— Да, — стальным голосом сказала она. — Ради тебя.

— Чтобы защитить меня? — он смотрел ей прямо в глаза.

— Да. Послушай, — она не прятала глаз. — Я твоя мать и сделаю все — абсолютно все — для твоего счастья. Ты стоял на границе больших перемен в жизни.

— Ты решила спасти меня? ― Она тяжело перевела дыхание.

— Мне нужно было понять, кто она, эта женщина, которую ты собирался сделать своей женой. Самой узнать и понять, Алексеус. Поэтому я пошла к ней. Поэтому и сказала ей то, что сказала. Предложила убить собственного ребенка за плату, за большую плату, за целое состояние. Я должна была знать — должна! — согласится ли она. Я сделала это дьявольское предложение холодно, спокойно и расчетливо. — Беренис вновь тяжело вздохнула. Помолчала, успокаиваясь. — Если бы она приняла мое предложение, я бы свела землю с небом, чтобы убедить тебя отобрать у нее ребенка, когда он родится. Но она отвергла этот ужас... И я поняла — в ней нет того, чего я боялась. И мне стало жаль ее... всем сердцем...

—  Не понимаю, — медленно произнес Алексеус. Его гнев куда-то испарился.

Беренис помолчала, по-прежнему не сводя с сына глаз.

— Ты думаешь, я хотела, чтобы ты женился на богатой наследнице и стал еще богаче? И смог бы тягаться с отцом? Ну... отчасти — да, но основная причина другая. Я не хотела, чтобы твоя будущая жена страдала, как страдали мы. Возьми ты в жену богатую наследницу, ее собственное состояние дало бы ей силу, она была бы равной тебе во всех отношениях и в обществе. Мы — жены твоего отца — не были равными ему в его понимании. И это определяло его отношение к нам.

— Я не мой отец!

— Да, но у тебя много тех преимуществ, какие есть у него. Ты богат, красив и привлекателен, очень умен и удачлив в делах. Ты берешь от жизни все, что хочешь. Особенно, что касается женщин. Выбираешь, бросаешь. Некоторые из них, возможно, и заслуживают подобного обращения. Ведь они, несомненно, соглашались быть выбранными тобой взамен на те блага, которые ты им предоставлял. Этим женщинам плевать на твое истинное к ним отношение. Но если бы тебе встретилась другая? Когда эта девушка отказалась от огромного состояния, которое я предложила, мне стало очень жаль ее. Она собиралась отдать себя, свою красоту человеку, который женится на ней лишь из чувства долга. Ты же хотел от нее лишь секса, верно?

Какое-то время оба молчали. Потом Алексеус заговорил:

— Ты не права. Не права. Полностью, абсолютно не права.

— Да? — очень тихо, внимательно глядя на него, спросила мать.

— Да. Более не права, чем когда-либо, более не права, чем такое возможно.

— И что ты собираешься делать с этой моей неправотой?

— То, что я должен.

— Должен? Судьба освободила тебя от ответственности, от неподходящей жены, над тобой уже не довлеет долг чести.

— Ты не права. Я должен сделать это. Без сомнений и колебаний. В моей жизни нет другого смысла.

— Если так, — в глазах Беренис блеснули слезы, — поезжай за ней. И когда ты найдешь ее, передай ей мое благословение и мою безмерную благодарность.

Они посмотрели друг другу в глаза.

— Счастливого пути, — мягко сказала мать. Сын наклонился, поцеловал ее в щеку и вышел.

Вновь Алексеус не видел, не обращал внимания на прекрасную альпийскую природу, на прозрачный голубой воздух и неповторимые виды. Он думал о своей жизни, и, возможно, чистейший горный воздух позволил ему увидеть и понять все с пронзительной ясностью.

Неужели он был так слеп? Его брат, бесчувственный, безответственный молодой повеса, открыл ему глаза. Алексеус считал, что мать полностью поглощена поиском богатых невест, уверенный — это тактический шаг в войне, объявленный Беренис бросившему ее мужчине, но она заставила его увидеть правду, о которой он и не подозревал.

Со стыдом и болью Алексеус понял — он не узнал бы правды о самом себе, если бы не беременность Кэрри, если бы не эта трагедия, если бы она не разгадала его игру, если бы не оттолкнула его.

Я продолжал бы думать лишь о себе, о своем удовольствии... Продолжал бы тратить время впустую.

А ведь Судьба давала ему знаки, не будь он так самоуверен, он обратил бы на них внимание.

В день их знакомства — он же остановил машину, повинуясь неведомому импульсу. Пригласил незнакомку к себе, хотя прежде никогда так не делал. Ощущал в ее присутствии какой-то невероятный подъем. Ничего подобного он не испытывал с ее предшественницами...

Он чему-то научился у Кэрри. Чему-то важному, жизненно важному.

И я хотел не только секса, не только ее тела.

Нам было хорошо вместе. Как все просто.

Кэрри — та женщина, с которой я хотел быть. Просто быть с ней. Сидеть с ней рядом, лежать с ней рядом.

В конце концов, только это и важно. Он хотел быть с ней.

До конца своих дней. Если она согласится.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Кэрри шла по парку. Как прекрасно быть дома, говорила она себе. Чудесно вернуться в город, в котором выросла и жила. Все так знакомо. Кажется, только вчера, печальная и удрученная, она села в поезд, идущий в Лондон.

Как будто это был сон. Как будто и не уезжала.

Но на самом деле с того момента произошло множество событий, изменивших ее жизнь.

Она встретила Алексеуса Николадеуса.

Она зачала и потеряла ребенка.

Несмотря на титанические усилия, на радость от возвращения домой, на удовольствие от встреч с людьми, которых она знала всю жизнь, на то, что у нее вновь появилось будущее, Кэрри все же чувствовала — мысли, сны, мечты и призраки недавнего прошлого не отпускают ее.

Умрут ли они когда-нибудь? Так, как умерла в ней хрупкая короткая жизнь...

Но герой ее снов и наваждений никак не желал покидать ее мысли. Иногда Кэрри, словно снова ощущала на себе его взгляд и таяла, как будто это было наяву.

Лучше уж совсем ничего не чувствовать. Надо заново строить свою жизнь в родном городе.

Дом, в котором она жила раньше, давно ушел с торгов. Возможно, это и к лучшему. Иначе Кэрри еще сильней и еще больней ощущала бы утрату отца.

Она сняла квартиру, вполне доступную по цене, скромную, но комфортабельную, очень удачно расположенную.

Теперь надо собраться с силами, твердила себе Кэрри, и перестать вспоминать то, что оказалось иллюзией и миражом. Двигаться вперед, не позволяя прошлому мешать будущему.

Будущее — единственный возможный выбор.

Впереди виднелась башня с часами.

Кэрри ускорила шаг и невольно взглянула на свои простые сандалии. Туфли из тончайшей великолепной кожи остались в другой жизни, так же, как и дизайнерские платья, но сейчас ее вполне устраивал и льняной сарафан. Волосы Кэрри собрала в непритязательный пучок. Все просто, разумно и удобно.

И никаких Николадеусов. Никаких страстей, никаких желаний. Да, она не могла забыть, каким был секс с Алексеусом, но твердила себе: быть искусным в постели — далеко не главное качество мужчины.

Да, мы прекрасно проводили время — и только... Даже если бы все не закончилось так скоро и трагически, я рано или поздно наскучила бы ему.

Нет, нет и нет! Не думать о нем, не вспоминать. Только настоящее и будущее... Дверь в прошлое закрыта, заперта на замок. Навсегда. И она никогда не постучит в нее.

Алексеус снизил скорость, свернув на узкую улочку. Его нервы были предельно напряжены, и это напряжение усиливалось с каждым днем. Кажется, вечность прошла с тех пор, как он посетил пансионат в Швейцарии, с тех самых пор, как он всем существом сфокусировался на одном — найти то, что потерял. Вернуть ту, которую сам оттолкнул.

Уговорить Кэрри вернуться, заслужить ее.

Это единственная цель.

Все очень просто и понятно.

За исключением одного. Того, чего он никак не предвидел. Он не мог найти ее. Она исчезла.

Как она могла исчезнуть? Как она могла вот так взять и исчезнуть?

Из аэропорта Цюриха он позвонил в лондонский офис и поручил своему помощнику разыскать адрес комнаты, которую снимала Кэрри. Алексеус понятия не имел, где это, помнил только, что она упоминала Паддингтон.

Потом он сообразил — один из его водителей подвозил Кэрри до ее квартиры за вещами и паспортом. Но еще в Лондоне выяснилось, что именно этот водитель в данный момент где-то на отдыхе и связаться с ним невозможно.

Раздраженный, Алексеус распорядился навести справки в агентстве по найму, через которое Кэрри устроилась на работу в галерею. Но там сказали, что информации о Кэрри у них нет. Наконец после утомительных поисков Алексеусу удалось найти адрес комнаты, которую Кэрри снимала, но только для того, чтобы узнать от соседей, что она выехала в неизвестном направлении.

Он снова оказался в исходной точке. Две недели не принесли никаких результатов, только разочарование. Хуже того, пришлось прервать поиски и лететь в Грецию на заседание правления, которое его отец не потрудился посетить. Прежде работа занимала основное место в жизни Алексеуса, но теперь только раздражала и тяготила. Хотелось поскорее с ней разделаться. Алексеус словно ехал по длинному тоннелю: вокруг темнота и лишь к конце сияет яркий свет. Кэрри.

Да где же она, черт возьми?

Этот вопрос жег и терзал его.

Он нанял целую группу детективов. Но они оказались бесполезны. Они сообщили, что в мире огромное количество людей с таким именем и фамилией, и поскольку неизвестно даже примерно, в какой части света находится эта, конкретная Кэрри Ричардс, поиски могут сильно затянуться. Алексеус потерянно признал, что не знает даже даты ее рождения.

Детективы задавали   и другие вопросы, на которые у него тоже не было ответов. Откуда она родом? В какой школе училась? Ее знакомые? Друзья, родственники, наниматели? Ну, кто-нибудь, что-нибудь?

Нет, нет и нет. В Лондоне работала временно. Комнату снимала временно.

Когда нужно найти одного человека, единственного в целом свете, это оказывается непосильно трудной задачей. Да, Кэрри могла быть где угодно. Она могла — и эта мысль приводила Алексеуса в ужас — уехать за границу...

Не за что зацепиться. Ни единой ниточки... Ничего...

И вдруг — странная штука память — всплыл фрагмент какого-то разговора в тот первый вечер их знакомства. Он ведь спросил тогда, откуда она родом. Это он точно помнил.

По вот что она ответила?

Кажется, она говорила про маленький город где-то в центральном графстве. Какой город? Господи, она же, кажется, назвала его? Буква «М», да, да, так начиналось название!

Совсем уж невероятным усилием ему удалось вспомнить: Марчестер! Точно! Ни одно название из тех, что подсказывали ему детективы, не звучало так знакомо.

А вдруг она вернулась домой? Она говорила, что ненавидит Лондон, почему ей было не уехать домой?

Он попытался еще покопаться в памяти, может, там найдется что-нибудь о семье, о родных, о друзьях. Даже если ее нет дома, они могут знать что-либо. Она говорила, недавно умер ее отец.

А что-нибудь еще?

Впервые за эти недели у него поднялось настроение — даже, несмотря на то, что людей с фамилией Ричардс в городе Марчестер оказалось предостаточно. Он откомандировал туда свою команду на поиски Кэрри или людей, знающих ее, однако, не дождавшись результата, сам отправился в ее родной город.

Потребность найти ее была всепоглощающей. Непомерной. Она заполнила его всего.

Потому что без Кэрри моя жизнь не имеет смысла.

Как она захочет, так и будет. Она не любит больших сборищ, неловко чувствует себя в компаниях — не будет никаких компаний. Ей не нравится ходить на разные приемы и вечера, где ведутся нудные разговоры о литературе и искусстве, — не надо и этого! Не доставляет удовольствия опера — бог с ней, с оперой. Если она не хочет путешествий и переездов — забудем о них. Все очень просто. Он будет жить в любой точке мира, где захочет Кэрри, и так, как она захочет. И делать будет все, что она пожелает.

У него есть деньги, которые можно прожигать, и нет никаких обязательств и никакой ответственности. Есть только Кэрри. Он может отказаться от управления «Николадеус групп». Пусть отец вернется к этому занятию или пусть пригласит менеджера со стороны. Ничто не имеет значения. Только Кэрри.

И если Кэрри захочет дюжину детишек прямо сейчас — о боже! — он будет безмерно счастлив растить их вместе с ней...

И если кто-нибудь, неважно кто и где, обидит ее, проявит хотя бы в малейшей степени неуважение к ней или он увидит намек на подобное отношение — этот человек горько пожалеет!

Кэрри — для него нет никого дороже!

Он должен найти ее, должен!

Алексеус получил от своих детективов список из пяти Ричардсов, живущих в этом городе. Кэрри среди них не было, но могли оказаться ее родственники.

Сейчас Алексеус направлялся в центр Марчестера. В его планах было поискать Кэрри в кафе, ресторанах и барах. Это он поручил и своим людям. Кроме того, нужно проверить, не воспользовалась ли она его советом и не переквалифицировалась ли в массажистки.

Возможностей масса, и масса работы.

Кэрри здесь, он чувствовал это. Сидя за рулем автомобиля, Алексеус внимательно оглядывал пешеходов и рассматривал незнакомый город, который, как и многие маленькие городки центральной Англии, сохранил старинный облик. Алексеус медленно проехал мимо университетского комплекса. Университет Марчестера, как он недавно узнал, являлся одним из лучших учебных заведений Соединенного Королевства. Это стало новостью для Алексеуса, он не знал о значительной роли университетов провинциальных городков в научной жизни Англии.

Конечно, университет — не то место, где Кэрри могла бы получить сертификат массажиста.

Слева от него был университетский парк, а справа — оштукатуренный дом с красивой лепниной, рядом с ним возвышалась башня с часами. Впереди пешеходный перекресток, на котором зажегся красный сигнал светофора. Алексеус остановился в потоке других машин. Несколько мужчин на пешеходном перекрестке повернули головы, рассматривая его автомобиль — мощное длинное роскошное чудо, будто сошедшее с рекламного плаката. Алексеус барабанил пальцами по рулю, не отрывая взгляда от светофора, чтобы тронуться сразу, как только загорится зеленый.

По непонятной причине он взглянул на пешеходов на переходе...

И увидел Кэрри.

Кэрри сосредоточенно смотрела на мостовую, на полосы «зебры». Внезапно до нее донесся рокот двигателя. Темно-синий автомобиль проехал мимо нее прямо и остановился на парковке, над которой красовалась внушительная надпись «Декан геологического факультета». Кэрри замерла в удивлении. Конечно, это низкое, длинное, сверкающее чудовище не могло принадлежать неприветливому, ворчливому профессору геологии.

Моментом позже все ее мысли исчезли. Алексеус Николадеус шел к ней. Она застыла. Окаменел каждый мускул. Алексеус...

Больше она ничего не видела. И не могла увидеть. Она могла только оцепенело смотреть, как он движется к ней. Прямо к ней...

Алексеус...

В ней вскипели какие-то эмоции, непонятные, но очень бурные, почти невыносимые.

Улететь, исчезнуть, вот чего она хотела! Кэрри развернулась: бежать, скрыться! Она действовала необдуманно, инстинктивно.

Так, университетский книжный магазин, можно спрятаться там, тогда удастся ускользнуть.

Она нырнула внутрь, поморгала, привыкая к смене освещения, потом двинулась по проходу между стеллажами. Ее схватили за руку, пришлось обернуться.

— Кэрри! — Алексеус возвышался над ней, словно скала. - Наконец-то я нашел тебя! Я везде разыскивал тебя! Везде! Мне нужно поговорить с тобой, совершенно необходимо!

Кэрри чувствовала себя беспомощной, онемевшей и оцепеневшей. Не в силах сопротивляться, она позволила ему увлечь ее за собой в безлюдную часть магазина и усадить за читальный стол, отделенный от остального помещения высокими книжными полками.

Она молча смотрела на мужчину. Шок так и не прошел.

Алексеус... Это он... Во сне или наяву? Здесь, сейчас, в Марчестере. Но как? Почему? Почему он здесь? Почему он искал меня?

Похоже, ей не удастся собраться с мыслями и понять, что происходит. Вероятно, из-за переполняющих эмоций. У Кэрри кружилась голова.

— Мне нужно поговорить с тобой, - Алексеус говорил тихо, спокойно и настойчиво.

У Кэрри неожиданно пересохло горло. Она с трудом заставила себя выговорить:

— Не о чем говорить. Все уже сказано.

Он замахал руками:

— Нет. Не сказано. Я не все сказал. Поэтому я и разыскивал тебя. Не все сказано, Кэрри. Не сказано самое главное. Я был так опустошен, так разрушен тем, что ты говорила, поэтому дал тебе уйти. Позволил тебе оставить меня. Нельзя было так, нельзя! Мне следовало тогда все сказать! Но я не понимал... не понимал, что... — Он замолчал. Потом сказал просто: — Вернись ко мне.

— Похоже, ты сошел с ума.

— Нет. Я более в своем уме, чем когда-либо.

— Сошел с ума, если думаешь, что я вернусь. Чтобы быть твоей шлюшкой? Женщиной для развлечения? — она говорила тихо, резко, горько.

— Нет! — он снова отрицательно взмахнул рукой. — Ты никогда не была для меня женщиной для развлечений! Ты не веришь мне, но это так, я говорю правду, Кэрри. Клянусь! Нельзя простить мне то, что я сделал там, на Лефкали, на вилле моей матери. Я знаю и умоляю тебя, прости! Я использовал тебя — грязно, мерзко, отвратительно, мне жутко, невыразимо стыдно за это! Ты никогда — ни на мгновенье — не была такой, какой я попытался представить тебя для своих отвратительных, эгоистических целей! Но очень прошу тебя, не суди меня только по тому, как я вел себя на Лефкали. Мы же жили вместе в Америке, в Италии, и ты была со мной, ты была... ты была... — Алексеус закрыл глаза: тысячи воспоминаний роились в его мозгу. Нет, никогда он не даст ей уйти от него. — Особенная, — закончил он упавшим голосом. — Ты была для меня совершенно особенной, Кэрри. Более особенной, чем я мог осознать. Я понял все, когда ты ушла от меня. Никогда ни одна женщина не стала такой для меня — и никогда не станет.

Он остановился и перевел дух. Кэрри сидела все так же неподвижно.

— Я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж.

Кэрри довольно долго молча смотрела на него. Потом она заговорила, тихо и сдержанно:

— Однажды ты уже делал мне такое предложение. Ты сказал тогда, что готов жениться на мне. Принуждал себя, ведь я оказалась беременна твоим ребенком. У тебя не оставалось выбора. И тебе было ненавистно, жутко, что ты вынужден так поступить. А потом... Потом судьба смилостивилась, уничтожив эту мрачную необходимость. Нет ребенка — нет брака. Помилование в самый критический момент!

Лицо Алексеуса побелело.

— Нет, Кэрри, нет. Пусть ты не веришь моим словам, но этим — поверь. Я никогда, ни на одну секунду не хотел, чтобы ты потеряла ребенка. Никогда. В чем угодно вини меня, но только не в этом. Мне очень, жутко больно, что тебе пришлось пройти через все это. А когда я услышал, что ты предпочла бы отдать нашего ребенка в чужую семью, только бы он не оказался у меня, меня наполнило страшное чувство вины. И оно не ослабевает. А в тот кошмарный день, когда ты все мне высказала, — он тяжело перевел дыхание, — я ощутил внутри пустоту. Зияющую пустоту. Мне вдруг стало ясно — у меня никогда не будет тебя, никогда не будет нашего ребенка. Пустота до конца моих дней. — Он замолчал. Затем медленно, тяжело продолжил: — Именно тогда я понял, что ты значишь для меня. Ты самый важный для меня человек на всем белом свете. Я хочу, чтобы ты была со мной. Сейчас и всегда. И если тебе ненавистен стиль моей жизни, я изменю его. Перестану управлять компанией. Мой отец может заняться этим. Я мечтаю о том, чтобы просто быть с тобой, жить там, где ты хочешь жить, и так, как ты хочешь. Если мысль стать миссис Алексеус Николадеус ненавистна тебе из-за необходимости вести светский образ жизни, мы можем жить как отшельники, только ты и я.

Кэрри пристально смотрела на него:

— Спрятать свою красотку? Чтобы никто ее не видел?

— Нет! Кэрри, я же не это имею в виду! Я хочу, чтобы ты была счастлива — и только. И не хочу, чтобы ты чувствовала себя не на месте или хуже других, чтобы тебе казалось, что кто-то смотрит на тебя сверху вниз.

— Ты имеешь в виду мою тупость? — так же пристально глядя на него, бесстрастно спросила Кэрри.

— Много образованных людей принесли в этот мир только несчастья и разрушения. Интеллект совсем не обязательно синоним достоинства и добродетели. Ты — само достоинство и добродетель. Ты обладаешь всем, что действительно важно. Добротой и очарованием. Человек, которому выпадет немыслимое счастье стать твоим мужем, будет вознагражден сверх всякого воображения.

— Ты действительно так думаешь? — очень тихо спросила Кэрри.

— Да. Без сомнений и колебаний. Только это и важно.

— Да? — Она опустила глаза. — Я совсем не похожа на женщин из твоего мира. Ты говоришь, что все бросишь без сожаления. Но ты вскоре заскучаешь. О чем мы будем говорить?

—  О чем мы будем говорить? Ты когда-нибудь видела, чтобы я скучал с тобой? Кэрри, у нас было нечто совершенно необыкновенное. Вот только я вовремя не сумел понять, насколько все необыкновенно. Покой и блаженство даровала мне только ты. До тебя я и не представлял, что это такое. Моя судьба — быть с тобой. Это все, чего я хочу. — Он помолчал, словно набираясь решимости, и продолжил: — Ты не слишком хорошо образована — ну и что. Можно ли винить тебя за это?

—  Конечно, зачем ночной бабочке мозги?

Он выругался — по-гречески, но было ясно, что это ругательство.

— Если еще раз скажешь так о себе...

— Тупая. Недалекая. Не слишком сообразительная. С одной извилиной. Милая, но глупая. Ведь ты так думаешь обо мне, правда? Не важно, что ты стараешься воспринимать это... мм... терпимо, с сочувствием или еще как-нибудь. Ты не считаешь меня своей интеллектуальной ровней. Думаешь, я очаровательная, добрая, хорошенькая, очень приятная в постели. Совершенно другой тип женщины, нежели те, с которыми у тебя были отношения прежде. Ты получаешь определенное удовольствие, поэтому решил на мне жениться, несмотря на огромное различие между нами.

Алексеус молчал долго, очень долго.

Она ждала. Ее сердце бешено колотилось.

— Нет, — проговорил он совсем тихо. — Я хочу на тебе жениться только по одной очень простой и очень понятной причине. Потому что я люблю тебя. А когда любишь, Кэрри, не думаешь больше ни о чем. Когда ты кого-нибудь любишь, различия перестают существовать. Они просто исчезают. Разве ты не понимаешь?

Кэрри побледнела. Она не могла ответить — просто не могла.

Ее обиды, страхи, сомнения, все, что она узнала от Яниса, от Беренис, - все смешалось в ее голове. Кэрри была в замешательстве. Алексеус причинил ей боль, невыносимую боль. Но он признал свою вину...

И сказал, что любит.

Кэрри не сводила с него страдальческого взгляда.

— Скажи мне, Кэрри! Скажи! — тихо и настойчиво говорил Алексеус.

— Я поклялась себе — я никогда не стану такой, как глупенькая, несчастная мадам Баттерфляй. Не только потому, что не желаю вынашивать ребенка человеку, для которого являюсь не больше чем развлечением. Между мной и ею есть большая разница. Я не влюбилась в тебя. Пусть я глупа, но не настолько же! Ты разбил все мои доводы, кроме одного. Этого, последнего. ― Она испытующе смотрела ему в глаза. — Ты действительно веришь в это, Алексеус? Ты, правда, веришь, что любовь уничтожает все различия?

Ее голос звучал напряженно, как натянутая струна.

Он не колебался. Ни мгновенья. Ни секунды.

— Да. Всем сердцем. — Потянувшись, он взял ее руку. Ему необходимо было коснуться, хотя бы немножко почувствовать ее.

За книжными стеллажами послышалось движение ― одна из студенток, помогавших продавцу, направлялась в хранилище. Она внимательно посмотрела на Алексеуса, так всегда делали женщины. Потом взглянула на Кэрри и остановилась:

— О, вы здесь. Не видела, когда вы вошли. Вы возьмете книги, которые заказали, доктор Ричардс?

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Она не помнила, что ответила, не заметила, как девушка кивнула и удалилась. Отметила только, что ладонь, накрывавшая ее запястье, сжалась.

—   Как она назвала тебя?

Кэрри перевела взгляд на лицо Алексеуса и прочла на нем изумление и неверие.

— Доктор Ричардс, ― буднично сказала она. ― Это то, кто я есть. Я получила докторскую степень в год смерти моего отца. Он возглавлял научные исследования в нашем университете, и я работала в его отделе.

Алексеус смотрел на Кэрри почти бессмысленным, ничего не выражающим взглядом. Потом перевел глаза на ее сумку, которая оказалась открытой.

— «Кинезные ингибиторы и плазма человека», — прочел он вслух.

— Биохимия, — так же обыденно сказала Кэрри. — Моя область исследований связана с онкологией. Я изучаю то, как ведут себя гены, вовлеченные в развитие новообразований. Это была область исследований и моего отца, он работал до самого конца... — Кэрри отвернулась. — Очень больно вспоминать. Отец был целиком погружен в науку, изо всех стремился найти механизм, обратный тому, что запускает образование опухоли. Он говорил — чем больше мы знаем, тем больше людей мы можем вылечить. Игнорируя собственную боль, он старался понять природу болезни и победить ее.

—  И к чему тогда эта шарада с переодеванием? — хрипло спросил Алексеус.

— Никакая не шарада. Моему отцу удалось на восемнадцать месяцев пережить собственные прогнозы благодаря тому, что он принимал особые средства. Они уникальны и пока очень дороги. Пришлось заложить наш дом с условием, что после смерти отца дом пойдет в уплату долга. Я охотно пошла на это. Еще восемнадцать месяцев общения с ним стали мне бесценным подарком. И не только это. Его работа была для него всем, и болезнь стала продолжением работы. Отец оставил мне все научные данные. Его коллега, с которым он очень тесно сотрудничал, взялся вместе со мной подготовить труды отца к публикации. Этот человек работает на базе лондонского университета, поэтому я поехала в Лондон. Днем я занималась исследованиями. Но мне нужны были деньги, и я подрабатывала вечерами; Когда... когда я тебя встретила, я как раз сдала папину работу и решила остаться в Лондоне, а с нового академического года меня ждало здесь место на кафедре. — Кэрри помолчала. — Вскоре после того, как я вернулась с Лефкали, мой научный руководитель написал мне, что получено дополнительное финансирование, и я могу занять свой пост прямо сейчас. И я вернулась домой.

— Скажи, Кэрри, ты наслаждалась, дурача меня? Притворяясь не той, кто ты есть? — хрипло произнес Алексеус.

— Я не дурачила тебя. Я провела всю жизнь в научной академии. Мама была психологом, отец биохимиком. И это все, что я когда-либо по-настоящему знала. Во всем остальном я очень невежественна. Немножко, совсем немножко знаю историю, ничего об искусстве, литературе, опере, политике и экономике. Мне трудно вести светскую беседу. Я знаю биохимию. Но если я заведу беседу о биохимии, у большинства людей будет странное выражение лица. Поэтому я научилась помалкивать. И еще я поняла... — Она внезапно замолчала.

— Продолжай.

— Я поняла, что мужчины не очень жалуют хорошеньких блондинок с докторской степенью.

— И ты разыгрываешь немую?

— А что бы ты предложил? Мягко ввернуть в разговор, что у меня докторская степень по биохимии?

— Могла хотя бы мне сказать, — сжал губы Алексеус.

— Зачем? Тогда это казалось не очень важно. И, понимаешь, сперва я не считала, что ты относишься ко мне как к глупенькой красотке. Я не знала, что мне надо доказывать обратное.

— Думаешь, меня бы это отпугнуло? — Алексеус покраснел.

— Я считала ту жизнь фантастикой. Вот мой мир, — она обвела взглядом магазин, стеллажи с толстенными академическими томами. — Здесь не встретишь миллионера, который посадил бы тебя в лимузин, одевал как принцессу и катал на частном самолете. Я представляла себя персонажем из сказки. А если так, какая разница, кто я на самом деле — глупенькая красотка, официантка или хорошенькая блондинка с докторской степенью.

— Никакой. Ведь в наших отношениях никогда не было пошлости и грязи. Никогда. Скажи мне одну вещь, Кэрри. Только абсолютно честно.

Темные, светящиеся, необыкновенные его глаза внимательно и ласково смотрели на Кэрри. И она снова почувствовала власть этого взгляда и этого человека над собой. И свою беспомощность... Свою слабость...

О боже...

— Скажи мне, если бы я позвал тебя в маленький город, если бы только это и мог бы себе позволить и ожидал бы, что ты разделишь со мной расходы, ты бы поехала со мной, Кэрри? Поехала бы?

С ней происходило то, что и всегда, когда он смотрел на нее. Она таяла от этого взгляда. Ничего не изменилось.

— Да, — прошептала она.

— Если бы я был просто официантом, ты бы поехала со мной? Поехала бы?

— Да, — еле выдохнула Кэрри.

— А если я прижму тебя к себе... — Произнося эти слова, он очень нежно привлек Кэрри к себе, а она, как всегда, потеряла способность вести себя разумно, потеряла способность дышать. — Поедешь... пойдешь ли ты со мной сейчас и до конца моей жизни? Пойдешь, доктор Кэрри Ричардс, которую я так безмерно люблю?

Кэрри прикрыла глаза. Иначе выразить свое согласие она не могла, ее рот был закрыт его губами.

Эмоции захлестнули ее нескончаемым потоком.

Сзади послышалось смущенное покашливание. Кэрри виновато высвободилась из объятий Алексеуса.

На столе перед ней лежали два толстенных тома.

— Ваши книги, доктор Ричардс, — сказала все та же девушка.

— О... благодарю вас, — покраснев, ответила Кэрри.

— Я запишу их на ваш счет?

— Да, да, спасибо.

— Хотя, — студентка перевела взгляд на мужчину, — у вас может не найтись времени читать их, — сухо, с оттенком зависти закончила она и удалилась.

Алексеус взял Кэрри за руку, переплетя пальцы с ее.

— Знаешь, — задумчиво сказал он, — если этот университет сколько-нибудь похож на тот, в котором учился я, подозреваю, сейчас со скоростью света распространяется новость, что самого красивого доктора наук совращает какой-то греческий ловелас...

— Да ты рисуешься, просто пускаешь пыль в глаза.

Длинные ресницы прикрыли его темные глаза.

— Только перед тобой. И мне бы очень хотелось хвастаться и рисоваться тем, что я самый хороший, самый преданный муж, которого любая девушка может только пожелать. При этом неважно, безмозглая красотка эта девушка или ума палата. — Он сжал ее руку: — Пожалуйста, выходи за меня замуж. Я люблю тебя, думаю, и ты меня любишь, я молю Бога, чтобы и ты меня любила. И если ты еще не забыла меня, я буду бороться, чтобы заслужить твою любовь. — Он передохнул и, не отпуская ее руку, продолжил: — Я сказал тебе, что мы можем жить, где ты захочешь. Уверен, здесь чудесные места, и ты сможешь работать. — Он еще раз вздохнул, на этот раз резче, и произнес с оттенком горечи: — И однажды, когда ты будешь готова, я смиренно надеюсь, что нам будет дан еще один шанс стать родителями.

Глаза Кэрри затуманились.

— Доктор сказал, с эмбрионом что-то было не в порядке, поэтому случился выкидыш. Я знаю... — она замолчала, сдерживая слезы.

Он взял ее лицо в свои ладони:

— Родная, когда придет время, ты станешь самой лучшей матерью на свете. — Он сказал это, чтобы утешить ее, но увидел, как изменился ее взгляд.

— Твоя мать думает иначе. Она считала, я убью ребенка за деньги.

Алексеус печально отвечал:

— Она не должна была говорить тебе это, Кэрри, но она так не думала. Ни на секунду. Когда я все ей высказал, она объяснила, что хотела испытать тебя. Ее нельзя в этом винить. Она увидела тебя на вилле такой, какой я тебя сделал, и пришла в ужас. Думала, что предложение целого состояния за аборт покажет, подходишь ли ты мне в жены, — он тяжело вздохнул. — Кэрри, если ты не сможешь простить ее, я тебя пойму, но... Это в большей степени вина не ее, а моя... А она, — он говорил теперь совсем с другим выражением, — она послала меня за тобой, когда я сказал ей, что без тебя моя жизнь не имеет смысла. Она благословила нас, родная моя.

Кэрри недоуменно смотрела на него:

— Как она могла согласиться на то, чтобы я стала твоей женой? Как это возможно? Она же хотела подыскать тебе богатую наследницу?

Алексеус усмехнулся:

— Мама беспокоилась о моей будущей жене, не обо мне. Когда мама выходила замуж за отца, у нее не было денег. Только положение в обществе, которого не было у отца, о таких, как он, говорят: «Из грязи в князи». Женившись на Беренис, он приобрел статус. После моего рождения она не могла иметь больше детей и стала ненужной. Такой судьбы она не хотела для моей жены. Мы не были счастливы, — продолжал Алексеус. — В нашей семье царили страдание, горечь, гнев и ненависть. Теперь это кончится. Я не хочу переносить это в нашу будущую семью. — Он повеселел: — Я приведу туда тебя, мое солнце, ты станешь доктор Николадеус. — Он счастливо смеялся, целуя руку Кэрри. Он подождал, пока Кэрри собрала в сумку книги, и повел ее к двери, продолжая немного по-детски радостно болтать: — Доктор Николадеус! Первый доктор в нашей семье!

— Перестань! Иначе мне придется стукнуть тебя этой книгой. И не думай, что не стукну. Я ударила твоего брата...

— Яниса? Он заслужил. Я тоже его отлупил. Возможно, напрасно. Он дал мне наглядный урок: когда он обзывал моих прежних женщин, я не реагировал. Но когда он скверно отозвался о тебе, я дал ему в челюсть. Знаешь, надеюсь, Янис изменится.

ЭПИЛОГ

Стоя наверху красивой дубовой лестницы в холле большого дома в викторианском стиле, приобретенного Алексеусом в пригороде Марчестера, Кэрри счастливо вздохнула. Она любила Рождество, любила елку, всегда радовалась этим дням.

Она услышала шаги и, оглянувшись, увидела высокую и крепкую фигуру Алексеуса. Как всегда, ее сердце затрепетало.

— Моя прекрасная Кэрри, ―он поцеловал ее в лоб, — пора спать.

— Пора. И... я хочу сказать ― ты так замечательно устроил этот дом.

— Ты здесь счастлива?

— Я люблю наш дом! И мне очень понравился наш первый рождественский вечер здесь! И я рада, что ты пригласил к нам всех сотрудников моей кафедры.

— Они же твои коллеги. Хотя я не понимал почти ничего из того, что они говорили. И я, моя обожаемая Кэрри, ужасно счастлив! Я никогда не думал, что можно быть таким счастливым. Ты — моя любовь, мое сердце, смысл моей жизни. — Он обнял ее и легко прижал к себе.

Как она могла думать, что не любит его, самого дорогого в мире человека, что может обойтись без него? И считать фантастикой эту восхитительную реальность?

— Так горько, что отца нет с нами. Но я искренне рада, всем сердцем, что в моей жизни есть твоя мать и что она благословила наш брак.

— Я говорил, так и будет. А я говорил тебе, как сильно я люблю тебя, доктор Николадеус?

— Миллион раз... Но ты продолжай говорить мне это...

— Буду, все дни напролет... И, совершенно определенно, все ночи.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Джулия Джеймс
Неподходящая женщина

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ЭПИЛОГ