Александр Кулешов

Заколдованный круг

Глава I

ЧЕЛОВЕЧЕК ИЗ МАКАО

Над Нью-Дели вздымалось гигантское, ослепительно синее небо. Это была особая синева, неведомая другим городам. Словно сработанную древними мастерами и расписанную хитрым лаком по тайным, утерянным ныне рецептам немыслимых размеров чашу опрокинули над городом. И стала она куполом. И сверкает такой пронзительной синевой, что глазам становится больно.

А потому, наверное, и все остальное так необычно, ярко, так по-своему красочно в этом дремлющем городе: и розовые, как розовые фламинго, дворцы, и белые, словно белые фламинго, минареты, и иссиня-зеленая листва деревьев, и желтая пыль дорог…

Но ярче небес и куполов, красочней дворцов и стенных росписей одежда швейцара «Ашука-отеля», самой роскошной гостиницы города.

Всеми цветами радуги, золотом и серебром сияют его камзол, и пояс, и шаровары, и тюрбан, чернее тропической ночи его усы и борода, подобно старинной меди застывшее в великой торжественности лицо.

Одна за другой бесшумно и важно подкатывают к подъезду, похожему на врата древнего храма, самые дорогие, самые роскошные автомобили ценой в десятки тысяч долларов. Из них выходят и медленно поднимаются по мраморным ступеням господа ценой в миллионы. Господа в тропических шортах и черных костюмах с шерстяными жилетами, в бурнусах и гранбубу, украшенных золотым шитьем, в летних рубашках и белых, похожих на кальсоны, узких штанах.

Огромный швейцар для того и поставлен у тех райских врат, чтобы с почтением и поклонами открывать автомобильные дверцы тучным и отгонять тощих, что толпятся поодаль, надеясь дождаться горсти монеток.

Ослепительное небо остается за дверями.

В прохладных холлах отеля царит полумрак.

Лифты, медлительные и тяжелые, поднимают обитателей «Ашука-отеля» к бесконечным коридорам, вдоль которых вытянулись непроницаемые массивные двери номеров. За этими дверями необъятные, словно теннисный корт, комнаты.

Но эти комнаты, за которые платят в день столько же, сколько получает в год их строитель, скромны и тусклы по сравнению с «сюитами» — апартаментами-люкс, что расположены на верхнем этаже. Те даже не имеют номера. На их полированных, из красного дерева дверях искусным резчиком вырезаны изображения быка, или слона, или коня, пли оленя…

Тот, кто занимает «сюиту», не говорит портье: «Дайте мне ключ от номера 115-го», он небрежно бросает: «Мне ключ от слона».

Когда невысокий, с пергаментным лицом человечек, которому можно было бы одинаково дать что сорок, что шестьдесят лет, тихим хриплым голосом прошептал: «Сюита бык. Заказана», портье чуть не выпал за свою широкую стойку к ногам посетителя, протягивая ему резной тяжелый ключ. Долгим, преданным взглядом провожал он нового постояльца (а вдруг обернется?), направляющегося к лифту в сопровождении двух боев. Бои сгибались под тяжестью потертых кожаных чемоданов. Шествие замыкал секретарь. Под мышкой у него был длинный чехол, в каких носят наборы «клабов» для игры в гольф. «Клабы» весят немало, но для человека такого роста и с такими плечами разве это вес?

Человечек с пергаментным лицом проник в «сюиту бык». Наградил боев столь щедрыми чаевыми, что даже они, привыкшие к постояльцам-миллионерам, вытаращили глаза и, наступая друг другу на ноги, заторопились спиной вперед к выходу. Не снимая шляпы, человечек направился к телефону, а секретарь, бросив на стол, отчего тот затрещал, свои «клабы» для гольфа, торопливо прошелся по апартаментам.

После этого он вернулся в гостиную и, вынув из «кладного» чехла засверкавшие черным металлом части, начал неторопливо, но споро собирать автомат.

Тем временем человечек с усталым, пергаментным лицом заканчивал телефонный разговор.

— К сожалению, я завтра же должен вернуться в Макао, — говорил он по-немецки. — Сами понимаете, что такое фирма без хозяина. Нужен глаз да глаз. В наше время на одного честного служащего девять воришек… А? Да? У вас тоже? Ну, вот видите. Значит, жду вас вечером. Я привез весь комплект образцов, как вы просили. И не забудьте, пожалуйста, европейские прейскуранты. На немецком языке — как условились. До вечера…

Положив трубку, он снял шляпу, сбросил пиджак и, подойдя к холодильнику, налил себе большой стакан ледяного сока.

А тот, с кем вел он телефонный разговор, находился от него на расстоянии едва ли пяти метров в «сюите олень» по ту сторону устланного толстым пушистым ковром коридора.

Это был румяный, совершенно лысый господин, напоминавший пастора без сутаны. Пасторообразный господин тоже снял пиджак. Словно между ним и его пергаментным собеседником существовала телепатическая связь, положив трубку, он торопливо направился к холодильнику и, налив большой стакан сока, залпом осушил его.

Сверкающее делийское небо постепенно темнело. Оно становилось все синей, потом снизу поползли к зениту лиловые краски. Они всё ширились, все густели, и вот ужо небесная крыша стала напоминать фиолетовый атласный шатер. Атлас превратился в бархат, черный бархат, на котором бриллиантово засветились крупные звезды. С пугающей быстротой опустилась на город ночь.

Она прикрыла густые сады, пыльные дороги, тихие улочки. И только «Ашука-отель» своим могучим освещением расталкивал ночь. Горели огромные фонари у входа, сверкали цветные огни баров и ресторанов, светились бесчисленные окна колоссального здания, молочные шары у автомобильной стоянки, вдоль аллей, на террасах заливали все лунным светом.

Большой черный «мерседес» с шофером за рулем терпеливо ждал на стоянке, когда оглушительный голос портье донесет до него из репродуктора приказ клиента подавать Но клиент не спешил. Он сидел в «сюите бык» и то и дело вытирал потную, сверкающую лысину большим клетчатым платком. Напротив, улыбаясь, пил сок человечек с пергаментным лицом. В комнате они были одни. Но в соседнем помещении, сжимая вспотевшими руками автомат, застыл у двери секретарь, а в коридоре прогуливался у дверей, напряженно прислушиваясь, не позовет ли хозяин, секретарь лысого господина. Он был маленький и хилый на вид, зато па расстоянии двадцати метров попадал в муху из любого из четырех пистолетов, которые неизменно носил на себе.

Дружественная беседа в «сюите бык» продолжалась уже полчаса и подходила к концу. Собственно, все детали взаимовыгодной торговой сделки были оговорены давно, и раз навсегда. Сама встреча была далеко не первой. Собеседники хорошо знали друг друга в лицо, хотя и не знали ничего друг о друге.

Секретари-телохранители, пистолеты, конспиративные явки и пароли были скорее данью рутине, нежели необходимостью. Существовали куда более эффективные меры защиты: огромные взятки полиции и пограничникам, высокое положение и связи тех, кто стоял за спиной мелких коммивояжеров, сидевших сейчас друг против друга со стаканами сока в руках, наконец, могущественные силы на разных концах земли, по сравнению с которыми и высокопоставленные хозяева коммивояжеров были лишь пешками в гигантской шахматной партии, отличавшейся от настоящих шахмат лишь тем, что все фигуры здесь были черные и выигрывал всегда один и тот же игрок.

— За ваше счастливое возвращение! — Лицо человечка с пергаментной кожей осклабилось, он поднял стакан с соком.

— За ваше! — поднял свой стакан лысый господин, похожий на пастора, добрые глаза ласково лучились из-под седых бровей.

Они встали, пожали друг другу руки. Пергаментный небрежно запер в стенной сейф, любезно предоставляемый дирекцией отеля постояльцам «сюит», толстенький саквояж, набитый западногерманскими марками («прейскуранты на немецком языке»), лысый приоткрыл дверь в коридор и вместе со своим хилым секретарем перетащил к себе тяжелые чемоданы. Расставание прошло без печали. Каждому предстоял долгий путь домой.

Пасторообразный господин позвонил портье, портье вызвал со стоянки «мерседес». Бои втащили в машину тяжелые чемоданы и долго кланялись, благодаря за щедрые чаевые и не ведая, что их товарищи из другой смены поднимали те же чемоданы в апартаменты совсем другому постояльцу.

А тем временем пергаментный человечек безмятежно укладывался спать, на всякий случай положив ключ от сейфа в рот, поскольку не очень доверял своему секретарю.

Секретарь же, развалившись в кресле с автоматом на коленях, бодрствовал всю ночь, во-первых, на случай маловероятного нападения, а во-вторых, потому что не очень доверял своему хозяину…

Наутро, прихватив толстенький саквояж, они поедут на аэродром и улетят в Макао, где месяц-другой будут спокойно жить на полученный за операцию гонорар, чтобы в назначенный час вновь отправиться на свидание к добродушному лысому господину. И так из года в год, пока что-нибудь не случится и не придется надолго приютиться за решеткой или вкусить вечный покой где-нибудь в глухом тупичке с пулей в затылке. Что ж, таковы уж неудобства их выгодной профессии.

Просто тогда в «сюиту бык» или «олень», а может быть, «слон» с тяжелыми чемоданами будут приезжать другие. И вполне может быть, что на встречу к ним с толстеньким саквояжем, набитым марками или долларами, франками, фунтами, будет являться не лысый пастор со своим хилым секретарем, а тоже кто-то новый.

Потому что доброта и приветливость седобрового господина и искусство в стрельбе его маленького секретаря, к сожалению, не могут гарантировать им вечную райскую жизнь на земле. Они тоже смертны. И больше, чем другие люди. Они звенья длинной цепи. Мелкие звенья. А чем мельче звено, тем легче оно ломается…

Цепь же та ох как длинна! Как сложна, как хитроумна! В ней много мелких, средних, даже крупных звеньев, и любое из них может сломаться (и будет тотчас заменено). Только на концах ее звенья, которые никогда не ломаются. Могучие, прочные, незыблемые. Золотые звенья. По цепи той движутся маленькие, неприметные зернышки. Много превращений происходит с ними на пути, пока не станут они тяжелыми золотыми слитками в банковских подвалах за тысячи километров от тех мест, где увидели свет.

Долгая, длинная, трудная дорога…

Высоко в горах плодородного треугольника, где сходятся границы Китая, Таиланда и Лаоса, в начале года расцветает «цветок радости». Так называли средневековые японские самураи опийный мак. До самого марта ласкают людской глаз пурпурно-красные и лиловато-белые поля.

Опадают алые, белые лепестки. Тогда обрывают похожие на маленькие яйца коробочки. Особыми ножами с тремя лезвиями делают на коробочках надрезы и цедят белую млечную жидкость — кровь макового сердца. Два дня она стынет густея. А потом ее собирают, кипятят и, клейкую, вязкую, скатывают в тяжелые шары.

Шары те везут продавать. На глухих горных перевалах, на пересечениях неведомых троп ждут контрабандисты свой товар. Они платят щедро — золотом, серебром, деньгами, а то и товарами. Пятьдесят долларов за килограмм! Царская цена.

Контрабандисты спускаются с гор, и опиум продолжает путь.

Немало путей у «цветка радости» к конечному пункту своего путешествия. И много с ним за это время происходит превращений. С первых же шагов алый цвет лепестков его превращается в алую кровь. По узким и неверным горным дорогам, сквозь густые, непроходимые леса, знойными пустынями идет караван: две сотни мулов, две сотни носильщиков, полтысячи охранников… Они везут двадцать тонн опиума — миллион долларов, которые заплатят хозяину каравана синдикаты контрабандистов. Но и сам хозяин должен платить скрывающимся в Бирме бандитам. Сколько раз они нападали на караваны, сколько раз лилась кровь!

Таких караванов немало пылит по дорогам. В юго-восточной Азии каждый год производится около тысячи тонн опиума. А ведь опиум — это сырье, из него делают полуфабрикат — морфий и позже концентрат — героин. Одна тысяча тонн опиума — шестьдесят тонн героина. Или миллиард разовых порций «белой смерти» для наркоманов.

И еще восемь тысяч тонн опиума производится в одной из крупнейших азиатских стран. Пятьсот тонн героина, один килограмм которого в Европе и Америке стоит более двадцати тысяч долларов. А всего десять миллиардов долларов!

Такова цена «белой смерти».

В разных местах расположены целые фабрики, превращающие опиум в морфий, героин, кокаин…

Чтобы легче было перевозить, опиум превращают в морфий — маленькая плитка восьми унций весом, четыре на три дюйма размером, с клеймом «999», словно золото высшей пробы. Плитку потом превратят в героин.

В потайных, тщательно спрятанных лабораториях Марселя, в подвалах старинных рейнских замков, в заброшенных пакгаузах морских портов идет превращение сырья в полуфабрикаты, полуфабрикатов — в концентраты. Ведь тот самый килограмм опиума, за который ошалевшие от счастья горцы мео получают на пятьдесят долларов товаров, будет продан в Сан-Франциско за две тысячи долларов. Четыре тысячи процентов! Ради этого стоит рисковать. И рискуют.

Какие только способы не изыскивают торговцы наркотиками, чтобы провезти свой товар! Чего только не делают полицейские и таможенники, чтобы этот товар перехватить!

Через все препоны «цветок радости» попадает наконец по назначению. И тогда с ним происходит последнее превращение — он становится цветком горя.

Тот, кто впервые попробует героин, может несколько недель жить на ежедневном «пайке» ценой, если считать в американской валюте, в три доллара, через год ему требуется уже сорок долларов.

Фармацевтическая фирма «Здоровье» — одна из крупных фирм, торгующих наркотиками. Она напоминает полярный айсберг. Одна седьмая ее возвышается на поверхности и сверкает незапятнанной репутацией, а шесть седьмых скрыты в мрачных глубинах бизнеса наркотиков.

Фирма «Здоровье» выпускает патентованные стимулирующие средства. Десятки миллионов таблеток раскупают студенты, чтобы не спать ночи перед экзаменами; бизнесмены, чтобы иметь свежую голову во время переговоров с конкурентами; светские бездельники, чтобы не уснуть за столом на очередном банкете; политические деятели, чтобы быть в форме во время десятого за день митинга или собрания, на котором надо выступить.

Фирма «Здоровье» выпускает и патентованные успокоительные препараты. Их раскупают истеричные дамы-миллионерши и их мужья-миллионеры, у которых лопается голова от забот, куда деть миллионы, и другие мужья, не знающие, где достать копейки, чтобы прокормить своих жен; их раскупают рабочие, возвращающиеся с завода с гудящей, как колокол, головой; молоденькие секретарши, мечтающие уснуть, а не проводить бессонные ночи в мыслях о завтрашнем дне…

С утра бело-голубые фургоны фирмы «Здоровье» с изображением румяного папы, улыбающейся мамы и их пухлощекого младенца на кузове колесят по городу, развозя новые горы пилюль.

И совсем в иных местах, вдали от сверкающего стеклом и металлом монументального здания, в скромных, затерянных в маленьких городских домишках, в задних комнатах неприметных дешевых ресторанчиков, в загородных виллах, напоминающих крепости с бетонными подвалами, пулеметами на чердаках и электронными ловушками в садах, трудятся подлинные создатели благополучия фирмы. Те, кто перегоняет морфий в героин, кто прессует плитки гашиша, кто штампует сигареты с марихуаной и конфеты с ЛСД. Те, кто доставляет с потайных частных аэродромов или контрабандных судов килограммы белого порошка. Те, кто встречается с самолетными стюардессами и пароходными стюардами, дипломатами, прикрывающими контрабанду дипломатическими паспортами, и специальными курьерами, умеющими обмануть (или купить) самых бдительных таможенников. Те, наконец, кто разносит тайную продукцию фирмы «Здоровье» по ипподромам и барам, университетам и школам, студенческим общежитиям и районам бедняков. Чтобы вернуться оттуда с мелкими бумажками.

Мелкие бумажки превращаются в крупные, а те, в свою очередь, в золото, ценные бумаги, акции вполне респектабельных предприятий, в земли, доходные дома. То, что на языке деловых людей называется «статьями законного бизнеса».

Наркомания все растет, расползается, словно злокачественная опухоль, по стране, наркоманы насчитываются уже не тысячами, а миллионами, ими полна армия, университеты, школы… Наркотический бизнес дает тысячепроцентную прибыль. Он выгоден всем — и бандитам, и сенаторам, и контрабандистам, и респектабельным бизнесменам, и продажным полицейским, и политикам… Он не выгоден только мелюзге, отчаявшимся, запутавшимся, мечущимся, юным, не видящим опасности, да и не юным, не умеющим опасность предотвратить.

Глава II

ДОМАШНИЙ ВЕЧЕР

Родители веселых молодых людей, собравшихся сегодня у Терезы Лонг, — респектабельные богатые люди. Это все солидные, уважаемые бизнесмены. И прежде всего сам господин Лонг, отец Терезы.

Посмотрев на часы и убедившись, что рабочее время кончилось, он отпускает секретаршу, надевает шляпу и, на персональном лифте, спускается в холл. В холле пусто — служащие разошлись. Господин Лонг садится в машину.

Откинувшись на мягкие подушки, полузакрыв глаза, он едет домой. Он спокоен и доволен. Сегодня день прошел отлично. Масса деловых удач! Он был в форме. Впрочем, он всегда в форме. Господин Лонг не стар — пятьдесят лет. Какая же это старость! Он первоклассный теннисист и охотник, великолепно играет в гольф и кегли. А уж в плавании он может посоревноваться с любым приятелем своей дочери.

Он сидит — стройный, широкоплечий, без капли жира на длинных эластичных мышцах. Ни сединки в коротком светлом ежике волос, ни одного вставного зуба, совсем мало морщин на загорелом, энергичном лице. Глаза полузакрыты. Господин Лонг не очень любит показывать свои глаза. Поэтому он часто прикрывает их длинными темными ресницами (предмет гордости!) или черными очками.

Машина въезжает в открытые ворота, прошуршав по гравию, подкатывает к лестнице, ведущей к парадным дверям. Торопливо выскочив и обойдя машину, шофер открывает дверцу. Господин Лонг выходит и с наслаждением вдыхает загородный, свежий, сыроватый после дождя воздух. Он поднимает взгляд к освещенным окнам дома. Там, за тюлевыми занавесками, мелькают силуэты, горят все люстры — у дочери вечеринка.

Господин Лонг улыбается. Он любит дочь. Ей весело — значит, весело и ему.

Простившись с шофером кивком головы, он быстро, — по-юношески энергично взбегает по ступеням и скрывается за парадной дверью своего красивого дома.

В доме шло веселье. Тереза — Тер, как звали ее друзья, — устраивала очередную вечеринку по случаю… По какому же случаю? Этого никто не помнил, да это и не имело значения. «Случаи» находились чуть ли не каждую неделю. Важно было собраться. Студенты частенько собирались на вечеринки. Разумеется, по-разному. Кто жил в общежитиях, набрав горы пива в банках и сандвичей в целлофановых пакетах, рассаживались, как сельди в бочке, в чьей-нибудь комнате и «проводили вечер». Например, слушали записи любимого певца. Или до хрипоты спорили. Кто самый великий автор детективных романов? (Сходились на том, что Достоевский.) Идти ли походом в столицу с протестом против никому не нужной войны? Можно ли навести порядок в стране, если стрелять в каждого плохого президента? (Но поскольку каждый находил у президентов какие-нибудь недостатки, то получалось, что президентов требовалось больше, чем куропаток…)

Иногда, собравшись, готовили газету. В университете их выходили десятки, по числу обществ и кружков. Газеты потом расклеивались на стенах.

Иногда просто напивались, гасили свет, обнимались с девчонками… Иногда танцевали, иногда пели, иногда даже играли в шахматы…

Словом, сколько было студентов, столько и способов проводить вечера. Это зависело от взглядов, привычек, толщины кошелька, интересов. Но каждый считал, что его образ жизни единственно правильный.

Тер и ее компания принадлежали к тем, кого большинство других студентов называло «бездельниками». Это было не совсем справедливо, поскольку относилось не к академической активности, а к финансовому безбедному (в основном благодаря родителям) положению. Кроме того, в компанию «бездельников» попадали порой люди отнюдь не богатые.

Во всяком случае даже в этой компании не у всех были такие просторные, такие красивые и богатые дома, как у Терезы Лонг, и чаще всего собирались у нее.

Именно этому господин Лонг, отец Терезы, обожавший ее и обожаемый ею, радовался больше всего.

У других дети болтаются по кабакам, по каким-то притонам, по собраниям, а то и митингам, уезжают в лес на машинах и черт знает чем там занимаются. И неизвестно, с кем дружат и как проводят время. Бывает, и дома не ночуют. Им девятнадцать, восемнадцать, семнадцать лет. Но они уже считают себя взрослыми, все познавшими, все испытавшими, во всем разочаровавшимися. Отец и мать для них — мамонты, ископаемые, представители давно ушедшего мира. А между прочим, случись что— и тут же с воплями и слезами мчатся в объятия к «мамонтам»: выручайте, спасайте родное дитя.

Ох, эта современная молодежь! Безвольная, беспомощная, мечущаяся, попадающая на любую удочку, в любой капкан, ни на что не способная. Не то что его поколение! Военное поколение.

В войне, правда, ни он, Лонг, ни ему подобные не участвовали. Но это не важно — воевали те, кто не был способен ни на что другое. Дураки. А вот он и его «ребята» работали, работали, как звери! Это потрудней, чем воевать. Куда там фрицам до конкурентов на черном рынке, чиновников-взяточников, враждебных гангстерских банд! Вот где была война — не то что там, на полях сражений. Выкрасть или купить у интендантов партию оружия, продовольствия, которого напрасно ждали солдаты в окопах, лекарств для раненых, переправить все это в Африку, Азию, продать повыгодней, вложить деньги в новое дело — это да, это подвиг, это победа. Не ровня какому-то взятому штурмом городишке, форсированной реке!

Для такой войны требовалось не только умение стрелять и орудовать ножом. Здесь нужны были волчьи зубы я волчий характер, железное, неистребимое, все подавляющее стремление разбогатеть и полное презрение к судьбам людей, своих и чужих, вообще любых людей, которые оказывались на дороге.

Здесь выживали самые жестокие, самые беспощадные, самые коварные. Впрочем, господин Лонг предпочитал другие эпитеты — самые умные, самые сильные, наименее… связанные предрассудками.

Теперь у него было все. И была любимая дочь. Не такая, как вся эта современная молодежь.

Она была настоящая порядочная девушка, ей нечего и некого скрывать. Она собирает своих друзей у себя, в его, Лонга, доме.

Приходят симпатичные молодые люди из уважаемых семей, воспитанные девушки. Все учатся в университетах, занимаются спортом. У всех (ну, почти у всех) богатые родители, с большинством из которых господин Лонг встречается в своем клубе, или на теннисном корте, или просто в гостях.

Тер не якшается с какими-то длинноволосыми вонючими бродягами-«хиппи», с крикунами, что устраивают демонстрации протеста по всякому поводу, протирая штаны в сидячих забастовках.

Вот Луиджи. Его отец лет тридцать назад приехал из Сицилии, а теперь владеет десятком макаронных фабрик (правда, поговаривают, что он связан был с мафией и из Сицилии бежал, но когда это было!). Симпатичный парень, воспитанный, деловой, мало пьет, увлекается яхтами и машинами. Чем не муж для Тер?

Или Рог. Страшноват, конечно, и ростом Тер до плеча. Зато у отца не десяток макаронных фабрик, а три десятка банков. И тоже симпатичный.

Правда, Тер к ним как-то не очень… Скорей всего, ей нравится Дон (она пытается скрыть, но разве отца, да еще такого, как Лонг, обманешь?). Конечно, Дон — парень что надо: красавец, атлет. Первый баскетболист университета, первый танцор, да и учится отлично. Но вот насчет деньжат плохо дело. Живет с матерью и пенсионером-отцом. Ну, кончит университет, станет инженером, пусть даже с помощью его, Лонга, определится на приличное место. И что? Разве это муж для Тер? И потом, не производит он впечатления сильного парня. Впрочем, надо подумать, присмотреться, может быть, все-таки удастся и из такого сделать человека. А пышущий здоровьем баскетболист — неплохая реклама для его предприятия.

Есть еще Рив — темная лошадка. Тоже не из богатых. Какой-то мрачный, какой-то разболтанный. Но ведет себя, во всяком случае, вполне прилично.

На подруг дочери он тоже не может пожаловаться.

Например, Зена: красавица, чемпион университета по плаванию. А как поет! (Не будь она подругой Тер, он бы и сам не прочь приударить за такой.) Матери у нее нет, зато отец — уважаемый в стране человек, сенатор, владелец адвокатской конторы, бывает у Лонга в гостях. Умный человек, все понимает. Не раз оказывал услуги и сам в накладе не оставался.

Лилиан тоже очень приличная девушка. Шумливая немного, так ей восемнадцать, в конце концов. И родители — симпатичные люди. Отец — руководитель отдела по борьбе с наркотиками городской полиции. Тоже бывает в гостях. Сидеть с ним за партией в бридж или вести светскую беседу — сплошное удовольствие.

Есть у Тер и другие друзья…

А вообще Тер вполне демократичная (как и он сам) девушка. К ней заходят порой и совсем, ну совсем какие-то бродяги. Например, та красотка, которая (неизвестно откуда взяв денег) поступила в университет, «чтоб хорошо выйти замуж». Она прямо признается в этом с очаровательной непосредственностью. Или одно время бывал здоровый парень. Он, чтоб учиться, мыл посуду в ресторане и все острил: «Вот получу диплом инженера, мне за мытье посуды больше платить будут». А сам все мечтал вернуться на завод. Да пока до третьего курса добрался, завод закрыли. Так он и исчез куда-то, перестал приходить. Даже есть один цветной, как его зовут, дай бог памяти, — Чин… Чин Ган…

Словом, отличная молодежь. Воспитанная, серьезная. Учится. И веселиться умеет.

Господин Лонг любит, возвращаясь домой, видеть в ярко освещенных комнатах, где звучит музыка и веселые голоса, всех этих симпатичных, красивых, элегантных молодых людей, которые его хорошо знают и ценят. Он вроде бы один из них, хоть и отец Тер. Лилиан — та прямо бросает на него иной раз взгляды, которые не следовало бы обращать к отцу подруги.

Господин Лонг поднимается на второй этаж, проходит в свою комнату, принимает душ, переодевается и спускается к «ребятам». Его встречают радостными возгласами. Тер (слегка раскрасневшаяся от пива) целует отца в обе щеки. Девушки следуют ее примеру, парни жмут руку.

Нет, они действительно любят господина Лонга, такого моложавого, всегда энергичного, веселого. Он не отец их подруги, он их старший товарищ. С ним можно поболтать о чем угодно, поделиться кое-какими маленькими тайнами, попросить совета.

Выпив пару коктейлей, господин Лонг покидает веселое общество и уходит в глубину дома, на кухню, обедать. Эта странная привычка, шокирующая его светских друзей, поражающая прислугу и умиляющая жену — обедать на кухне двадцатикомнатного особняка, — сохранилась у него с давних пор.

«Хочу видеть, как готовят мне блюда, не подсыплют лч отравы», — объясняет господин Лонг друзьям и весело подмигивает. Все смеются. И никому невдомек, что господин Лонг говорит правду. От тех тревожных времен, когда под мышкой носил он пистолет, в рукаве притянутый резинкой нож, а в кармане кастет, и пошла та привычка. Верить нельзя было никому — могли пристрелить из-за угла, заложить в мотор машины динамитную шашку, отравить. Скрываясь на потайных квартирах от конкурирующих банд, он сооружал под одеялом на кровати куклу, а сам спал в ванной. И всегда ел на кухне — внимательно наблюдал, как готовят.

Те времена прошли. Конкуренты давно почивают в могиле или сбежали в дальние страны. А привычка обедать на кухне осталась.

И, сидя за огромным деревянным столом, вдыхая запахи блюд, он с улыбкой прислушивался к долетавшим из гостиной голосам.

В гостиной веселье продолжалось. Наступил тот час вечеринки, когда собравшиеся, разбившись на пары или небольшие компании, располагаются кто у камина, кто за низкими столиками, кто на широких мягких диванах.

Тереза сидела в кресле, у ног ее уселся Дон. Возле них. на низком инкрустированном столике стояли пивные бокалы.

Румянец на щеках Терезы свидетельствовал, что бокалы те были не первые.

— Почему ты так уверен? — Она смотрела на Дона вызывающе, но было ясно, что сам предмет спора не имеет для нее значения. Ей нравилось поддразнивать своего поклонника, она получала удовольствие от самой беседы, как бы глядя со стороны, любовалась им и собою.

Они действительно были красивой парой. Тереза — высокая, гибкая, с рассыпавшимися по плечам блестящими светлыми волосами, с длинными стройными ногами, которые совсем не прикрывала кожаная мини-юбка. И Дон — черноволосый красавец, с загорелым лицом и ослепительной белозубой улыбкой. Он тоже был очень высок, этот лучший центровой университетской баскетбольной команды. И хотя он примостился у ног своей подруги, его голова достигала ее плеч.

С восхищением Дон смотрел на Тер, на ее волевое, как у отца, лицо с квадратным подбородком, с морщинкой над переносицей, с капризным тонкогубым ртом. Такое лицо могло бы отпугнуть своей твердостью. Но все скрашивали глаза. Где-то в самой глубине их притаилась доброта. И еще улыбка — сверкающая, веселая. А улыбалась она часто.

— Ну так почему ты так уверен? — повторила Тер свой вопрос.

— Да потому, что мы сильней, — лениво возразил Дон: ему не хотелось спорить.

— Это ты решил?

— Почему я? Это общеизвестно.

— Хвастун! — Тер щелкнула его в лоб. — «Общеизвестно»! Вот обставят вас, как детишек.

— Не обставят. — Дон взял ее руку и приложил к своей щеке.

— Обставят! — Она отняла руку. — Хочешь пари?

— Хочу, — неожиданно оживился Дон, — проигравший платит поцелуй.

— Великолепно! — расхохоталась Тер. — В любом случае ты в выигрыше.

— Почему я? Может быть, ты?

— Нахал! — Она опять щелкнула его в лоб. И вдруг нахмурилась. — Слушай, Дон, ты последнее время не приглядывался к Риву?

— Нет, а что? — Дон был озадачен.

— Тебе не кажется, что он какой-то другой. Словно скрывает что-то. Да и внешне, посмотри на него: какой-то серый, под глазами синяки. Можно подумать, что ночи напролет не спит.

— Вполне возможно. — Дон подмигнул. — Надо присмотреться к Лилиан, нет ли тех же симптомов…

— Да перестань! Я не шучу. Надо поговорить с ним. Он ведь не хотел приходить сегодня, еле уговорила. Вялый какой-то.

— Тебе в Армии спасения трудиться, — проворчал Дон. — Твоя специальность — душеспасительные беседы. Ну, может, занимался вчера поздно. Или влюбился. Кстати, ведь Лилиан ему действительно нравится. А она никак. Вот лучше б ты с ней поговорила.

— И поговорю!.. — Тер порывисто встала. — Сейчас пойду, велю приласкать его. Нечего…

— Лучше б ты сама кое-кого приласкала… — невесело пошутил Дон.

— Приласкаю, приласкаю, не плачь. У тебя завтра ответственная игра. Всякие эмоции вредны.

Она взъерошила ему волосы и решительным шагом направилась к Лилиан, беседовавшей с непрерывно краснеющим юношей в очках. Это был Рог. Дои с сожалением посмотрел вслед удаляющейся Тер, поднялся в свою очередь и направился к стойке домашнего бара. Он был спортсмен, соблюдал режим и крепкие алкогольные напитки не любил. Но любил пиво и под разными предлогами осушал за вечер пару бутылок — в пиве-де ферменты, способствующие развитию всяких полезных для баскетболиста качеств. Налив стакан, он огляделся. Взгляд его упал на Чина, «цветного». У него было какое-то длинное, трудно произносимое имя, из которого все запоминали только частицу «Чин». Так его и звали… Он сидел, как всегда, неподвижно и молча (он мог сидеть так часами, это всех устраивало). Огонь камина придавал его словно вылитому из меди лицу странный красный цвет, эдакий медный бог. Горбатый нос, тонкие губы, черные, тяжелые волосы — все в нем было экзотичным. И не по этой ли причине был вхож он в дом Терезы? А может, и нет. Это до университета пропасть разделяла тех, чьи родители зарабатывали в месяц двести монет, от тех, кто зарабатывал тысячу, а тех, кто зарабатывал тысячу, от тех, кто зарабатывал миллион. И поело университета будущий дипломированный инженер и, в силу семейных связей, президент компании прошел бы мимо бывшего однокашника, тоже дипломированного инженера, но всего лишь начальника цеха. В университете же (хотя попадают сюда по разным причинам) все они студенты, тут грани на время стираются, не совсем, конечно, но все же.

Вот этот Чин, например, — курьезный парень. Он из края, где есть нефть. Как раз на территории, где он жил со своими сородичами, эту нефть нашли. И тут же наехала куча разных хитрых, ловких джентльменов, которые насовали бумаг, набрали подписей и прикарманили себе эту самую нефть. Адвокаты, которых Чин и его сородичи нанимали, едва получив гонорар, тут же предавали и обманывали своих клиентов. И тогда на Большом совете решили собрать деньги и на общий счет послать своего соплеменника в университет учиться на юриста. Пусть вернется и поведет все дела — узд он-то не обманет. Разумеется, внешность медного бога не облегчила Чину поступление в университет. Но его все же приняли. И вот теперь он здесь, учится на юриста. И бывает у Тер на вечеринках. Сидит и молчит. «Если ты, когда станешь адвокатом, будешь такой же болтливый, — смеется Дон, — то считай, что все процессы проиграешь». — «Там я буду говорить», — произносит Чин и опять умолкает на весь вечер. Курьезный парень!

У камина, устремив пустой взгляд на пляшущие языки пламени, развалился в кресле и Рив. Его непомерно длинные ноги чуть не касались огня, руки свисали до пола. Тереза, видимо, прочно включилась в беседу Рога и Лилиан, и Дон, постояв некоторое время в нерешительности, сам направился к Риву. Рив, как и Дон, не миллионер, как и Дон, — хороший баскетболист. В университет он поступил только для того, чтобы сделать баскетбольную карьеру. А там — хоп! — в профессионалы.

Как обычно, скрестив ноги по-турецки, Дон сел на пол. Он немного стеснялся своего роста и всегда старался сесть на пол или улечься грудью на стол — словом, оказаться пониже.

Минут пять они сидели молча, загипнотизированные оранжево-лиловой пляской огненных языков. Из соседней комнаты, где танцевали, долетали приглушенные звуки мексиканской румбы, верхний свет не горел, и в комнате царила полутьма.

— Ты чего? — спросил наконец Дон и поднял глаза на Рива.

Но тот молчал.

— Ты чего, я спрашиваю? — повторил Дон. Рив пожал плечами:

— Ничего…

— Как ничего? Сидишь как на похоронах. Тер и то заметила, собирается спасать тебя. Рив забеспокоился:

— Как спасать? Нечего меня спасать, я не тону. Чего вы привязались? Просто голова болит последнее время.

— С чего бы? — Дон иронически улыбнулся, — У меня вот с моей Тер действительно должна бы голова болеть. Характер у нее…

— Что, плохой? — вяло поинтересовался Рив. — Не заметил.

— Да нет, не плохой, но, как бы сказать, неожиданный. Понимаешь?

— Нет, — вздохнул Рив.

— А что ты понимаешь? — заметил Дон без особой убежденности, просто чтоб последнее слово осталось за ним.

Наступило молчание.

Из соседней комнаты доносились отголоски спора. В тот день весь университет взволновала сенсационная весть: застрелился Стен, один из самых тихих, добрых и честных ребят. Он вообще считался феноменом. Дело в том, что отцу Стена принадлежала добрая половина городских магазинов стрелкового оружия. Там можно было купить винтовки, автоматы, пистолеты, револьверы, даже пулеметы, даже противотанковые мины, уж не говоря о таких мелочах, как рогатки фабричного производства, ножи, кастеты, штыки и т. д.

Однажды отец Стена продал какому-то чадолюбивому папаше небольшой танк, который тот подарил своему восьмилетнему сыну на день рождения.

Отец Стена был одним из руководителей всемогущей в стране Национальной стрелковой ассоциации, член попечительского совета университета, президент городского общества покровительства животным и вице-президент городского общества охотников (в чем не усматривал никакого противоречия!). Это был веселый, симпатичный, добрый человек, что не мешало ему зарабатывать миллионы.

С сыном они жили мирно, в согласии, пока Стен не задумал стать врачом и с этой целью поступил на медицинский факультет университета.

Сначала все шло гладко. Но однажды, когда Стен дежурил, как и другие студенты-практиканты, в городской больнице, туда привезли раненых. Это были молодые ребята, студенты другого университета и рабочие. Они устроили демонстрацию против войны, расклеивали листовки. Из-за угла выскочили на машинах какие-то люди в шлемах, со свастикой на рукаве и открыли стрельбу. Десять человек раненых привезли тогда в больницу.

Тех поймали, судили (отпустив потом домой под залог). Выяснилось, что у них хорошо вооруженные отряды, что это некая организация, за городом они тайно проходят поенное обучение и т. д. А главное, что оружием снабжает их отец Стена.

Тогда-то и произошло первое столкновение отца с сыном. Стен сам об этом рассказывал. Стен утверждал, что и отец виноват, поскольку стреляли из его оружия, а тот, огорченный и обиженный, пытался втолковать сыну, что он ни при чем. Он же бизнесмен, его дело торговать, а что потом будет с товаром, его не касается. Кто мешал этим демонстрантам тоже купить у него пистолеты? Ради бога, он бы и им продал. Есть спрос — есть предложение, а его дело — торговать.

Но Стен не соглашался. Ссоры углублялись. Он переехал от отца. Подружился со своими бывшими пациентами, стал участвовать в сборищах, демонстрациях. Незадолго до рокового дня студенты подрались с полицией, арестовавшей нескольких демонстрантов. Полицейские открыли огонь, и двое студентов, в том числе ближайший друг Стена, были убиты. Выяснилось, что оружие полиции поставляет все тот же отец Стена.

А через несколько дней, узнав об этом, Стен застрелился. В оставленной записке он просил пистолет, с помощью которого совершил самоубийство, передать отцу «на долгую память».

Это событие и обсуждалось в начале вечера у Тер. Причем каждый высказал свое мнение.

«Его дело», — заметил Луиджи; «Кошмар», — сказала Зена; «Дурак», — констатировал Рив; «Я б такого собственными руками задушила», — заявила скорая на решения Тер. Чин, как всегда, промолчал, только в черных глазах его промелькнул странный огонек то ли удовлетворения, то ли насмешки. А Дон пожал плечами: «А мы что могли сделать?»

Вот об этом еще кто-то продолжал лениво спорить в соседней комнате. Наконец оттуда с шумом появились танцевавшие там Луиджи и Зена. Зена явно не рассчитала своих сил в борьбе с виски. Она была единственной в компании, кто позволял себе выпить стаканчик-другой. Иногда третий. А порой четвертый. И вот тогда она становилась такой, как сейчас.

Зена была очень эффектна: густые черные волосы падали на обнаженные плечи, глаза сверкали, она громко смеялась, запрокинув голову. Ее поддерживал за талию Луиджи.

— Вы чего тут в темноте сидите, а? Ая-яй, знаю я вас! — Зена погрозила тонким пальцем. — Оставишь на минутку, вы тут такое натворите…

— Да ты, никак, пьяная? Ну-ка, пройдись к той стене. Давай, давай! — Тер укоризненно смотрела на подругу.

— Пожалуйста. — Зена танцующей походкой стала пересекать комнату. И вдруг слегка покачнулась. — Ой!

— Ну вот, напилась как свинья, — констатировала Тер. — А ты куда смотрел? — набросилась она на Луиджи. Тот пожал плечами:

— Ты же знаешь, что я никому не навязываю своей воли. Хочет пить, пусть пьет. Это ее дело. Ты не хочешь пить — не пей, это твое дело…

— Великолепно! А Дон пусть убивает — это его дело, а Рив пусть грабит — это его дело! Тебе все равно…

Дон усмехнулся и посмотрел на Рива. И испугался. Лицо Рива было бледно-серое, губы дрожали.

— Да что с тобой? — Дон поднялся и потряс друга за плечо. — На тебе лица нет. Может, приляжешь?

— Да нет, ничего, голова… Голова проклятая болит. Домой пойду. Домой…

Подбежала Тер, подошла Лилиан. Все наперебой советовали: компресс, сон, пилюли фирмы «Здоровье», свежий воздух…

Рив выбрал последнее и, торопливо попрощавшись, покинул компанию.

— Ну, — сказала Тер, — что я говорила? С ним что-то творится. В конце концов он твой друг, — повернулась она к Дону, — мог бы проявить сочувствие, поинтересоваться…

— Хорошо. — Дон сам был обеспокоен. — Завтра игра. Не до того. Посмотрим, кстати, как он будет играть. Если не придет в себя, то, чего доброго, на результатах отразится. Во всяком случае послезавтра берусь за него, выясню, в чем дело. Коли болен — к врачу, коли влюблен в Лилиан — в церковь вместе с ней…

Но шутки никто не поддержал.

Расселись вокруг камина. Появилась госпожа Лонг, маленькая, сухонькая женщина. Она была на пять лет старше мужа, и женился он на ней из-за денег. Деньги те давно сыграли свою роль, давно уже господин Лонг сам заработал капиталы. К жене он относился ласково, но пренебрежительно, она оказалась чем-то вроде экономки в его доме. У него была своя и личная, и деловая, и светская жизнь. В редких случаях, когда он устраивал приемы, хозяйку дома изображала Тереза, а ее мать даже не выходила к гостям.

Она, словно мышка, шныряла по комнатам, следя за уборкой, стиркой, ремонтом, содержанием сада, приготовлением обедов и ужинов. Остальное время сидела у себя и смотрела телевизор. С мужем они не виделись иной раз по нескольку дней.

Телевидение был тот мир, в котором жила госпожа Лонг. Это был крайне удобный и приятный мир, потому что все неприятное, страшное, тяжелое изгонялось из него простым нажатием кнопки.

Веселые праздники, открытие новых церквей и магазинов, цветочные распродажи, рождественские постановки, фияьмы с веселым концом — ^ все это госпожа Лонг могла смотреть часами. А вот налеты авиации, полыхающие напалмом поля, разгон демонстраций, боевики с убийствами и драками, всякие там выступления министров с мрачными прогнозами — это она выключала. Правда, на Целый вечер радостей не хватало. Но, зная любимое развлечение своей супруги, господин Лонг установил для нее домашний видеомагнитофон, и она могла вновь и вновь прокручивать особенно понравившиеся ей передачи (вот и сегодня она три раза с удовольствием посмотрела, как отец Стена месяц тому назад открывал новый городской аквариум, построенный на его деньги).

Когда у дочери собиралась молодежь, госпожа Лонг, оторвавшись от волшебного экрана, робко заходила в комнату с каким-нибудь пуншем, печеньем или пирогом собственного приготовления.

Ее равнодушно благодарили, одаривали комплиментами и переставали замечать. Она исчезала так же незаметно, как появлялась.

Вот и сейчас она неслышно я ловко обнесла всех чаем и какими-то бисквитными пирожными, испеченными ею, пока все танцевали.

— О, спасибо, госпожа Лонг, как вкусно, — промямлил Луиджи, самый воспитанный.

— Ты всегда нас балуешь, мама, — выполнила свой дочерний долг Тер.

— Ешьте, ешьте… — прошептала госпожа Лонг и испарилась.

Разговор перешел на предстоящий баскетбольный матч. Это был ответственный поединок. Университет, в котором все они учились, славился одной из сильнейших в городе баскетбольных команд, носившей название «Рыси». Их основным соперником в студенческом первенстве считались «Бобры».

Именно этим двум командам предстояло встретиться в финале, который разыгрывался на следующий день в спортивном зале «Зеленый сад».

Встреча приобретала особое значение, потому что на пей присутствовал олимпийский тренер, и ожидалось, что он отберет нескольких кандидатов в национальную сборную.

Что одним из этих кандидатов будет он, Дон не сомневался. Он действительно был баскетболист высшего класса. И то обстоятельство, что рост его не вполне соответствовал нынешним требованиям — всего сто девяносто сантиметров, не мешало ему. Поразительная прыгучесть, молниеносная реакция, умение забрасывать мяч с дальних дистанций, мгновенно прорываться в любую щель, обнаруженную в защите соперника, делало его самым результативным игроком команды, любимцем товарищей и тренера, кумиром болельщиков. Он был капитаном команды и центровым.

Было еще одно важное обстоятельство. Стипендия, которую он неофициально получал от университета как спортсмен, была его единственным источником существования. Дон не строил иллюзий. Прекрасно понимал, что его успехи в учении, отмечаемые всеми профессорами, никакой роли не играют. За это стипендии не дают. Да и по окончании университета хорошую работу он найдет, уж конечно, не из-за своих университетских оценок. Просто многие предприятия с удовольствием возьмут на службу игрока национальной сборной (если вообще придется идти служить — скорее всего, он будет числиться на какой-нибудь неведомой ему самому должности, как все другие крупные спортсмены, но как раз этого ему бы не хотелось).

Так или иначе, а завтрашний матч необходимо выиграть. Вот об этом и шел разговор.

— Так почему ты так уверен в победе? — в сотый раз спрашивала Тер.

— Во-первых, — терпеливо разъяснял Дон, — я должен быть в ней уверен, иначе грош мне цена как капитану. Во-вторых, мы сильней, у нас есть пара сверхсекретных тактических комбинаций. «Бобры» о них и представления не имеют, хотя на каждую тренировку засылают к нам шпионов. Мы их всех знаем — уборщик, монтер, который вечно проверяет счетчик, еще есть… И в-третьих, мы о них знаем все из первых рук.

— Это как так? — оживился Луиджи.

— А так. Только между нами. Их номер шестой, ну, вы знаете, рыжий такой, у нашего тренера на крючке.

— Да ну! Расскажи!

— Не важно. — Дон и так жалел, что сказал лишнее. — Важно, что на крючке. Словом, подыгрывать нам не станет, но что происходит у них в команде, сообщает.

— Все-таки это свинство, — неодобрительно произнесла Тер. — Самое настоящее предательство.

— Да? — взвился Дон. — Предательство? А то, что они нашего восьмого пытались шантажировать — рассказать его девушке, что он с другой целовался, не свинство? Нет?

— Пусть не целуется! — отрезала Тер.

— Хорошо. А то, что они отца нашей бывшей девятки в свой университет лифтером устроили с жалованием декана? Притом, что у них, сами знаете, все здания двухэтажные. И что же, сманили девятку, теперь против нас играет!

— А еще любительский спорт называется! — презрительно фыркнула Зена.

— При чем тут «любительский спорт», — пожал плечами Дон. — Жить-то надо. Ты знаешь, что в наше время пловцы в день полтора десятка километров на тренировках отмахивают, гимнасты по восемь часов работают, а уж про нас, баскетболистов, футболистов, хоккеистов, и говорить нечего. Чем же тогда, как не спортом, зарабатывать? Государство-то ничего даром не дает — ни залов, ни тренеров, ничего…

— Ну ладно, — вмешался далекий от стадионов и спортзалов Рог, — зарабатывайте себе на здоровье, но зачем же жульничеством заниматься, всякими там сманиваниями, шантажом?..

Дон посмотрел на него, поджав губы. Он начинал сердиться.

— Ты что, не знаешь, что такое конкуренция? Так спроси у своего отца, он небось не одного конкурента съел, пока…

— При чем здесь мой отец? — запротестовал Рог.

— А при том, что в спорте еще важнее соперника съесть. Не победишь его, вылетай. Вылетел, спускайся в нижнюю лигу. Спустился, черта с два будут за матчи с твоим участием столько, сколько сейчас, отваливать. А раз так, то университету и клубу на тебя наплевать. Иди на все четыре стороны — зарабатывай. Только кто возьмет игрока из проигравшей команды, кому такой нужен? Так что выигрывать надо любой ценой. Мало, что ли, случаев, когда убивают ребят, похищают, отравляют… Конечно, это уж слишком, но по мелочам нечего стесняться. Наш спорт стоял на том и будет стоять!

Он замолчал. Наступила неловкая тишина.

— Но лучше, конечно, побеждать честно, — попыталась спасти положение Тер.

— Да нет, я ничего не говорю. — Дон опять жалел, что наговорил лишнего (вот язык!). — Это уж так, крайности. Мы же все время честно выигрываем. И завтра так будет. Просто у каждой команды есть разные тактические секреты, и противники стараются их разнюхать.

— Ну конечно. — Луиджи тоже влил свою долю бальзама. — Это как в коммерции, как в производстве, как всюду. Каждое предприятие хранит свои тайны, а конкурент стремится их узнать. Нормально.

— Ну хорошо, — поинтересовалась Лилиан, — если вы выиграете и станете университетскими чемпионами города, это будет здорово?

— Не то слово! — махнул рукой Дон. — Замечательно будет! Особенно для меня. Стопроцентная гарантия, что попаду тогда в сборную, а значит, на первенство мира, на Олимпийские игры… Смогу перейти в…

Он замолчал.

— Куда перейти? — подозрительно спросила Тер.

— В другой клуб или там…

— Не ври! Ты хотел сказать — в профессионалы! Не стыдно? Инженер с высшим образованием играет за какую-нибудь команду «Краснозадые павианы»?

— Перестань, Тер! Ты пойми! У нас ведь каждого учат определенному делу. Чем дальше, тем мы все больше становимся великими специалистами, но в одной-единственной специальности. А когда выходим в люди, выясняется, что специалистов-то много, а мест для них мало. Мы вроде как винтики на конвейере: делают их кучу про запас, а потом оказывается, что некуда ввинчивать. Это пока мы тут в университете дурака валяем, все в порядке, а как выйдем…

— Что — когда выйдем? — перебила Тер. — Выйдем и все пойдем посуду мыть, мест для нас не найдется? Да?

— Да не все, — вяло усмехнулся Дон, — не все. Вот Рога отец в свой банк пристроит, Луиджи будет опять же у отца макаронами командовать, Зену уж как-нибудь ее отец замуж выдаст тоже не за нищего…

— На что ты намекаешь? — вспыхнула Тер.

— Ни на что…

— Нет, намекаешь!

— Да что тут намекать! — возмутился вдруг Дон. — Ты что? Ты знаешь, сколько получает инженер? А сколько безработных инженеров ходит? Знаешь? Или работающих официантами, мойщиками, кем хочешь! Да если я в баскетболе звезда первой величины, я за год заработаю столько, сколько инженер за десять не получит! Вот!

— А потом? — Тер встала, глаза ее горели, что бывало не часто, губы превратились в нитку.

— Что потом? — Дон как-то обмяк. — Кто думает о «потом»? У многих ли есть «потом», если нет «сейчас»! Поиграю, накоплю денег, стану богатым. И уж тогда выдам свою дочь только за богача. — Он усмехнулся.

— Дурак! Боже, как я тебя презираю иногда! Вот дурак! — Тер стояла раскрасневшаяся, сжимая кулаки.

— Извини, — пробормотал Дон, — я не то сказал, извини…

Остальные отошли, чтоб не мешать, кто к бару, кто к окну.

— Извини, — приблизившись к Тер, шептал Дон, — это все завтрашняя игра, нервничаю, не сердись…

— Я не сержусь, — зашептала она в ответ, — но это называется удар ниже пояса. При чем здесь папа? Думаешь, меня, как Зену, можно замуж выдать за мешок с деньгами? Ты ведь знаешь, для меня главное не деньги. Иначе…

— Что «иначе»? — Теперь Дон не шептал, а шипел. — Иначе ты бы со мной дела не имела? Да? Я ведь кто? Нищий, баскетболист, студентишка! У меня нет отца — президента банка…

— Погоди…

— Нет, ты погоди! Нет отца — макаронного фабриканта! У меня есть только эти руки и эта голова…

Тер схватила Дона за плечи, приблизила к нему лицо:

— Перестань! Ты знаешь, что ты для меня! Мне никто другой не нужен. Перестань. Может быть, я неудачно выразилась, тогда прости. Слышишь!

Роли переменились. Теперь примирения искала она, Обычное дело. Обычная ссора влюбленных.

Почувствовав, что примирение состоялось, остальные снова приблизились. Разговор опять стал общим. И тут неожиданно Лилиан спросила:

— Скажи, Дон, а Рив считается у вас хорошим игроком?

— Да, а что? — нахмурился Дон.

— Он какой-то странный, это все заметили. Он вас не подведет?

Дон помолчал.

— Честно говоря, я сам задумывался над этим. В такой игре, как завтрашняя, все имеет значение. А уж настроение особенно. Может, это так у него, к завтрашнему дню пройдет. Ты-то не обидела его?

— Брось, пожалуйста. При чем тут я? — Лилиан забарабанила руками по столу. — А вот тебе бы не мешало прямо сегодня к нему зайти, выяснить, что к чему.

— Может быть, — неуверенно проговорил Дон и посмотрел на Тер. — Действительно, может, стоит зайти. Живет он далеко…

— Я подвезу тебя. — Забыв об остальных гостях, Тер стала собираться.

Впрочем, никто не обиделся. Допивали чай, пиво, докуривали сигареты, надевали пальто. На дворе стояла ранняя осень, часто лили мелкие дожди, дул промозглый ветер.

У подъезда разбрелись по машинам.

Первым, взревев форсированным мотором, укатил на своей гоночной двухместной «феррари» Луиджи. С ним уехала Зена. Лилиан, помахав рукой, удалилась в добротном, по не очень новом «форде». Потом уехал Рог в какой-то роскошной, сверкающей машине.

Чип вышел один и быстро зашагал своей бесшумной, мягкой походкой. У него не было машины, никто не предложил его подвезти, да он и чувствовал себя лучше в одиночестве. Когда ты один, не приходится ждать опасности, никто не обманет, никто не подстережет. Разве только звери в его родных краях. Но зверей он не боялся. Он боялся людей…

Проводив всех, Тер села за руль открытого кремового «бьюлка», подождала, пока Дон сядет рядом, и медленно покатила под горку к воротам.

Из-за занавески своей комнаты на молодых людей умиленно смотрела госпожа Лонг; из окна кабинета, озабоченно хмурясь, — господин Лонг…

А кремовый «бьюик», покинув район дорогих вилл и густых садов, несся по вечерним улицам огромного города.

Воздух свистел, обтекая ветровое стекло. Мелькали огни еще небогатых на окраинных улицах реклам, мигали цветные лампочки на фасадах кинотеатров, таинственным розовым светом мерцали входы в ночные бары.

Громады домов с редкими освещенными окнами начали наступать на машину, когда она приблизилась к центру. Но в центр въезжать не пришлось. Проскочив туннелями, выехали на другую окраину и вскоре остановились у кирпичного пятиэтажного дома с изборожденным пожарными лестницами фасадом. Здесь жил Рив.

Тер остановила машину у высокого тусклого фонаря, каких не так уж много насчитывалось на этой мрачной, пустынной улице. Дону не хотелось оставлять ее одну в открытой машине, и он пообещал сразу же вернуться, прихватив Рива. Потом поедут куда-нибудь потанцевать, выпить пива, куда-нибудь, где есть свет, музыка, смех.

— Я быстро, — сказал Дон и исчез в темном грязноватом подъезде.

Его не было минут пять. Вернулся он задумчивый и растерянный. Неторопливо подошел к машине, сел, лишь со второго раза захлопнул дверцу.

— Ну? — нетерпеливо спросила Тер.

— Ничего не понимаю… — Дон пожал плечами.

— Так в чем дело? Говори же!

— Его отец сказал, что он уже третью ночь не приходит домой. Только звонит, чтоб не беспокоились…

Глава III

«БОБРЫ» И «РЫСИ»

Спортивный зал «Зеленый сад» представлял собой огромное, не очень чистое помещение, похожее на сарай. Около шести тысяч зрителей могли разместиться, потеснясь, на обшарпанных, порезанных, пятнистых от грязи трибунах. Некрашеные железные балки под крышей, цементный пол, закопченные окна не делали зал уютней. Только натертая до блеска баскетбольная площадка ярко желтела в этом сером, неприветливом окружении. Она казалась песочным пирожным, забытым на столе, накрытом несвежей клеенкой.

К потолку тянулись клубы сизого табачного дыма. Гулким эхом отдавались под сводами крики продавцов пива, мороженого, орехов, газет. Из репродукторов неслись хриплые, неразличимые рекламные призывы.

Пахло пивом, табаком, пылью, пустотой большого помещения. Трибуны были заполнены на три четверти. Болельщики «Рысей» разместились с одной стороны, болельщики «Бобров» — с другой. И те и другие пришли, вооружившись флагами, транспарантами, трещотками, барабанами, трубами. Многие были одеты в форменные одежды клуба, с цилиндрами на головах. Кое-кто надел картонные маски, изображавшие рысьи или бобровые морды.

В ожидании начала по площадке маршировал смешанный университетский оркестр: девушки в коротких штанишках, высоких белых сапогах, с киверами на головах. Девушки без конца маршировали, ритмично поднимая голые ноги, сдваивая ряды, расходясь и сходясь, перестраиваясь в колонны по три, по четыре, в развернутые шеренги. Впереди шествовала румяная красавица с жезлом, которым отбивала такт.

На трудившийся в поте лица оркестр никто не обращал внимания. Народ был занят разговорами, щелканьем орехов, опустошением пивных банок, спорами, криками, налаживанием прихваченного болелыцицкого снаряжения.

Так продолжалось около часа. Потом оркестр ушел, сопровождаемый жидкими хлопками. Вдруг на площадку выбежали человек десять ребят и девчат — босых, с длинными непричесанными волосами, разметавшимися по плечам. Они были одеты в белые (и порядком грязные) рубахи до пят и держали в руках плакаты: «Поклоняйтесь Сатане», «1 Только Сатана спасет вас», «Сатана не допустит гибели». Побегав вокруг площадки под равнодушными взглядами публики, поклонники сатаны спокойно вернулись на трибуны и приготовились болеть за свою команду.

Наконец на площадку выбежали для разминки игроки.

Казалось, в зале произошел горный обвал — взвыли трубы, заверещали трещотки, со всех сторон понеслись неистовые крики.

«Рыси» в черных трусах и майках и «Бобры» во всем желтом разошлись к своим щитам и начали лениво разминаться. Когда игроки и судьи заняли места, на какое-то мгновение в зале повисла мертвая тишина, потом раздался свисток — и игра началась.

С этого момента и до конца игры, включая минутные перерывы, на трибунах не стихал шум. Он гудел ровным гулом, взрывался неистовым грохотом, когда та или иная команда выигрывала очки, немного стихал в момент штрафных и вновь нарастал. На фоне незамиравших трещоток выли трубы, заливались свистки, били барабаны, топали каблуки. Сквозь эту какофонию прорывались отдельные и хоровые вопли, скандированные подбадривания, даже куплеты университетских гимнов. Над головами взлетали каскетки, пиджаки, надувные подушечки для сиденья, просто скомканная бумага, пустые пивные банки…

Но игроки не обращали на это внимания, они привыкли.

Сначала вперед вырвались «Рыси». Дон выиграл подряд шесть очков. Потом еще два. Счет стал 8: 0. Однако, оправившись от первого натиска противника, «Бобры» перешли в контратаку. Постепенно счет сравнялся, даже стал 12: 10 в пользу «Бобров». Получив два персональных замечания, Дон временно покинул площадку — тренер берег своего лучшего игрока.

Прошло уже двенадцать минут. Черные и желтые молнии без устали метались по площадке…

Тер, Зена, Лилиан и Луиджи сидели в середине двадцатого ряда. Девушки были перепоясаны черно-белыми шарфами — цвета «Рысей». На голове Луиджи красовался цилиндр с оскаленной мордой хищника, намалеванной золотой краской.

У всех были трещотки, которые они немилосердно крутили, пока не уставала рука.

Почти не разговаривали. Лишь изредка обменивались репликами, вопя истошными голосами в ухо соседу. Услышать что-нибудь в чудовищном грохоте, стоявшем в зале, было почти невозможно.

К перерыву «Рыси» снова вели 38: 32.

Отдых. Отдых и у трибун. Разгоряченные, охрипшие болельщики набросились на пиво, мороженое, воду. Вытирали вспотевшие шеи, обменивались впечатлениями, отчаянно спорили. Каждый видел ошибки игроков, каждый сыграл бы иначе.

Сходились в одном: судьи безбожно подсуживали соперникам. Тут мнение было единым: все судьи — жулики, наверняка подкуплены!

Перерыв кончился. Игра продолжалась. Сумев добиться незначительного преимущества, «Бобры» ушли в защиту. Это было ошибкой. «Рыси» усилили натиск, они наступали по всему фронту.

Раза три Дон бросал мяч чуть не с середины площадки и каждый раз удачно. Большой необходимости в этом не было, но он ни на минуту не забывал о худом, костлявом человеке, равнодушно посматривавшем на площадку. Он единственный из всех присутствующих в зале не кричал, не хлопал и не свистел. Лениво жуя резинку, иногда даже зевая, он следил за игрой. Но Дон знал, что ни одна мелочь, ни одно движение игроков не ускользает от взгляда этого человека. И ни одна ошибка. Это был тренер национальной сборной, и его мнение было для Дона важней, чем остальных пяти тысяч зрителей. Вот ради него он и старался показать себя. Пусть знает, что с дальней дистанции Дон тоже никогда не промахивается. Был в зале и еще один человек, который никак не выражал своих чувств. Полный, элегантный, моложавый, в очках, он молча следил за игрой, изредка записывая что-то в маленький блокнот. Он сидел на лучших местах, в окружении спортивного вида мужчин, то и дело наклонявшихся к нему и что-то шептавших на ухо.

Это был Доначио — владелец крупнейших и сильнейших профессиональных баскетбольных и бейсбольных «конюшен». Их у него было не менее дюжины, они все время колесили по стране и по свету, принося своему владельцу огромные барыши. Чтобы управлять ими, требовалось немалое искусство — надо было не только находить и сманивать или покупать игроков, надо было организовывать турне, заключать пари. точно знать, когда его ребята, кому и с каким счетом должны были проиграть, а когда выиграть, и все это организовать, кому дать взятку, с кого взять, а кого и отправить с помощью нанятых детективов в больницу… И еще не попадаться при этом.

Господин Доначио принадлежал к сливкам городского общества, дружил с Лонгом — отцом Тер — и даже собирался выставить свою кандидатуру в городские советники.

А сейчас, окруженный консультантами, он внимательно наблюдал за игрой и уже занес в свой блокнотик против фамилии Дона такую сумму для контракта, какой Дон не заработал бы не то что в должности инженера, а даже на посту директора фабрики. Но это в будущем, когда Дон кончит университет. Кончит… и убедится, что деваться все равно некуда, что длинных рук Доначио ему все равно не миновать.

…Наконец «Рыси» не только вышли вперед, но и стали удаляться семимильными шагами. В игре наступил перелом. Психологически «Бобры» уже проиграли. Но болельщики их от того не стали тише. Наоборот, они вопили с еще большим подъемом, пытаясь вдохнуть в свою команду новые силы, как пытаются надуть проколотую камеру, не зная, что есть прокол и попытки обречены на неудачу.

Разумеется, болельщики «Рысей» ответили на это новым взрывом энтузиазма, дабы поддержать победный натиск своих любимцев.

На трибунах творилось что-то невероятное, казалось, потолок не выдержит и обрушится вместе со своими железными балками.

В этом хаосе и шуме остался почти незамеченным инцидент, происшедший на площадке. Неожиданно один из защитников «Рысей» без всякой видимой причины упал и начал корчиться в судорогах. На губах его выступила пена. Судьи на мгновение остановили игру, дали штрафной в сторону «Бобров», решив, что кто-то из них ловко и незаметно ударил под ложечку злополучного защитника.

Упавшего вынесли. Подняв, над головой руку и потряхивая пятерней, на его место выбежал запасной, и игра продолжалась в том же темпе.

Только Лилиан, толкая Тер в бок, тревожно спрашивала:

— Тер, Тер! Ты видела? Что это с Ривом? Что они с ним сделали?

— Ничего, — отмахнулась Тер. — Баскетбол ведь не шахматы. Ну, толкнули — очухается. Смотри! Смотри! Ох Дон, ох молодчага! А? Как прошел, нет, как прошел!

— А ведь ты права, — Луиджи наклонился к Лилиан и кричал ей в самое ухо, — там что-то случилось! Я точно видел, никто его не толкал, он сам упал.

— Да? — Лилиан сидела бледная, расстроенная. — Мне тоже так показалось. Просто я думала, что ошиблась…

— Ты не ошиблась, — покачал головой Луиджи, — он упал сам. Надо бы выяснить.

— Я пойду! — Лилиан вскочила.

— Тебя не пустят в раздевалку, пойду я.

Луиджи уже собрался уходить, но в этот момент прозвучал финальный свисток, грохот на трибунах еще усилился (если это вообще было возможно), и игроки покинули площадку.

Победили «Рыси».

Огорченные болельщики «Бобров» понуря голову покидали зал. Болельщики «Рысей», наоборот, распевали свой университетский гимн, хором восхваляли любимых игроков и прежде всего Дона, вопили, пританцовывали, ликовали. Но особенно ликовал Дон. Когда, возбужденный, восторженный, еще пышущий жаром, он вернулся в пахнущую потом, паром и сыростью раздевалку и, сбросив мокрые — хоть выжимай — трусы и майку, уже собирался идти в душ, в комнату спокойно и уверенно, словно к себе домой, вошел худой, костлявый человек. Сразу отыскав глазами Дона, он приблизился к нему и, не переставая жевать резинку, негромко сказал:

— Очухаешься, позвони, вот телефон. Будем работать, — и так же неторопливо вышел из помещения.

А Дон, совершенно голый, с бумажкой в руке и счастливой улыбкой на губах, застыл посреди комнаты под направленными на него со всех сторон восхищенными и завистливыми взглядами товарищей.

Еще недавно это был их коллега, пусть лучший, но такой же игрок «Рысей», как они. Теперь же в раздевалке возвышался олимпиец, член сборной команды страны, перед которым открывались такие необозримые спортивные дали, что и у более крепких и опытных могла закружиться голова. Придя в себя, бросились поздравлять Дона.

Пришел тренер, он уже знал, в чем дело, и был доволен: и ему реклама — вырастил олимпийца. Шумели, смеялись, выпили на радостях пива, приняли душ, переоделись, обсудили все аспекты проблемы и только тогда вспомнили о Риве.

— А где Рив? — всполошился наконец Дон. — Что с ним? Куда он делся? Тренер помрачнел.

— Подонок ваш Рив, чуть всю команду не подвел. Допинг принимал!

Все закричали, зашумели, посыпались вопросы.

Вспомнили недавний процесс, когда игрок «Мустангов» возбудил дело против своего клуба, требуя огромную сумму компенсации за потерянное здоровье — его заставили принимать в виде допинга различные наркотики. Вспомнили двенадцатилетних пловцов, которым тренеры тоже впрыскивали допинг. Вспомнили хоккеиста Бобби Бона, сумевшего с переломом стопы доиграть матч, после того как тренер буквально напичкал его наркотиками. Вспоминали многое другое. Наконец вернулись к случаю с Ривом.

Выяснилось следующее. Когда Рива принесли в медпункт, туда явился представитель команды «Бобров» и потребовал контроля на допинг. Представитель «Рысей» начал спорить, без конца ссылаясь на правила, уставы, соглашения, на отсутствие комиссии, квалифицированных врачей и т. д. и т. п. В конце концов атаку удалось отбить, тем более что игра кончилась и было ясно, что опротестовывать ее результаты бесполезно.

Но когда Рива увезли домой, а представитель «Бобров» покинул помещение, врач сказал тренеру «Рысей», что игрок принимал допинг, что налицо все признаки наркотического отравления и что он, врач, не удивится, если выяснится, что парень давно этим делом балуется.

Игроки стояли ошарашенные. Их Рив, которого они все так хорошо знали, и вдруг принял допинг. Или — и уж в это все отказывались верить — наглотался каких-то наркотиков. Быть не может!

Некоторое время обсуждали случившееся. Но потом веселое настроение взяло верх. Ведь победа! Да еще какая! Из суеверия ничего заранее не планировали, но решено было прямо отсюда ехать на банкет. Оказывается, банкет тайно от игроков (чтоб не сглазить!) планировал руководящий комитет клуба болельщиков.

И вот переодевшиеся, сияющие, элегантные спортсмены входят в зал, где две сотни избранных членов клуба с нетерпением ждут своих героев.

Банкет происходит на тридцатом этаже, в недорогом, но популярном у спортсменов ресторане. Пригласили журналистов, радиорепортеров, фотокорреспондентов. Сверкают блицы, звучит торжественный марш, победителям преподносят подарки, цветы. Кончаются речи и торжественные тосты (пьют только соки), и баскетболистов расхватывают по столикам.

Дон, разумеется, оказывается в компании Тер, Луиджи, Зены, Лилиан. Они сидят и обсуждают события дня. Прежде всего, конечно, поднимают бокалы с соком за победу, за «Рысей», за университет, за несказанную удачу Дона (он всем демонстрирует бумажку с телефоном олимпийского тренера).

Тер с нежностью смотрит на Дона:

— Какой же ты все-таки молодец! Когда ты забрасывал мяч, я готова была каждый раз целовать тебя.

Лилиан неожиданно начинает плакать. В разгаре веселого, радостного вечера это настолько всех потрясает, что никто не находит, что сказать.

Наконец Тер, самая решительная, обнимает подругу за плечи, спрашивает:

— Да что с тобой? Что случилось?

— Рив… — всхлипывает Лилиан. Дон собирается было рассказать, о чем сообщил тренер, но на этот раз вовремя прикусывает язык.

— Который час? — осведомляется Луиджи. — Может, поедем к нему?

Тер смотрит на часы.

— Во-первых, поздно. А во-вторых, его наверняка нет дома. Он там больше не бывает.

И Тер рассказывает о вчерашней поездке к Риву, которую они с Доном предприняли.

— Так что же делать? — уныло спрашивает Лилиан.

— Вот что, — говорит Дон, — в конце концов, это не только наш товарищ, это игрок команды, где я капитан. Завтра же соберу «Рысей», и будем принимать меры. Выясним, в чем дело. Тогда решим. А пока бесполезно ныть, все равно сегодня мы ничего не можем сделать.

На том и решают. Дон и Тер вновь обретают хорошее настроение. Лилиан вытирает глаза и даже начинает улыбаться.

Банкет затягивается допоздна. Но спят все крепко, довольные прошедшим днем.

Хозяин фармацевтической фирмы «Здоровье» сидит в кабинете своего пригородного дома в мягком кресле у камина и дремлет в ожидании. Кабинет расположен на первом этаже. Стеклянная дверь ведет в сад, и по выложенной каменными плитами тропинке можно пройти в самый глухой уголок сада, где в массивной стене есть железная дверь, выходящая на боковую улицу. Ночных посетителей не должны видеть чада и домочадцы. Ни при каких обстоятельствах.

По каменной тропинке, опустив шляпы на глаза, приходят в кабинет таинственные люди.

Они вносят тяжелые кожаные чемоданы с наклейками многих гостиниц многих стран, в том числе делийского «Ашука-отеля», опускают на ковер, вытирают мокрые лбы.

Хозяин фирмы вынимает из кармана ключи, открывает чемоданы. Его глазам предстают аккуратно запечатанные плексигласовые пакетики с белым порошком. Не торопясь, тщательно хозяин фирмы пересчитывает пакетики, что-то записывает в книжечку, снова запирает чемоданы и подходит к книжному шкафу. Он проводит ладонью по книгам, и шкаф скользит в сторону. Приглашающий кивок головы, люди поднимают чемоданы и исчезают в открывшейся двери. Они спускаются по бетонным ступеням, проходят короткий коридор и останавливаются перед стальной дверью. Здесь их догоняет хозяин фирмы, он снова шарит ладонью, на этот раз по стене. Дверь открывается, в низкой, большой комнате одновременно зажигается свет. У стен полки, на полках чемоданы, баулы, ящики, мешки. Люди вскидывают чемоданы на одну из полок и покидают комнату.

Гаснет свет, затворяется стальная дверь, становится на место книжный шкаф. Хозяин фирмы достает из ящика стола два заклеенных конверта и вручает их пришельцам. Те благодарно кланяются и выходят через стеклянную дверь в сад.

Порой приходит плотный, даже толстый человек. Впрочем, чувствуется, что толщина его из мышц — не из жира. Не сняв каскетки, он плюхается в кресло. Он одет довольно элегантно, в клетчатый костюм, клетчатый плащ. С этим туалетом странно контрастирует серая каскетка, какие носят прорабы на строительствах.

— Что нового? — спрашивает хозяин фирмы.

— Мало, — отвечает толстяк, — за этот месяц все положенное мы сдали, все ожидаемое получили. С производством дела идут отлично, хуже с мелким сбытом. Происходит уплотнение клиентуры. — Толстяк выговаривает фразу с важностью, она ему самому нравится, он повторяет: — Уплотнение клиентуры. Некуда больше внедрять товар. Университеты, лицеи, колледжи охвачены.

Он замолкает, уставившись на хозяина фирмы — своего хозяина.

— Беритесь за школы, — ворчит хозяин, — другие давно уж взялись. А мы все ждем чего-то.

— Не ждем. Беремся. Но трудновато. Там свои сидят…

— А мы чем хуже?

— Вы же сами говорили, что другие давно взялись. Думаете, они нас там с поцелуями ждут? Можно, конечно, влезть и нам, но без заварухи не обойтись. Решайте.

— Ладно. Подождем. И дай команду — пусть распространителями займутся, последние звенья пусть прижмут. Поставь им крайний срок. Потверже, потверже! А то ты все пригласительные билеты рассылаешь: будьте, мол, любезны, сделайте одолжение, приведите клиентов, тогда сбавим вам цену! Сразу чтоб вели! И пока не приведут, ни копейки не уступать. Все.

— Хорошо, — толстяк встает, — будем жать. Может, чего еще нацедим.

— Ну-ну…

Совсем поздно является человек странного вида. У него не только поднят воротник и шляпа с необъятными полями надвинута по самые уши, но и нижняя часть лица закрыта шарфом, а на глазах темные очки, на руках перчатки.

Хозяин фирмы иронически смотрит на вошедшего.

Тот беспокойно оглядывается по сторонам, садится на первый попавшийся стул.

Хозяин фирмы — хозяин вошедшего — улыбается.

— Все в порядке? Я тебе жизнь не осложняю?

— Да, пока в порядке, — ворчит пришедший. — А жизнь, конечно, осложняешь. Что ни день, то скандал. Один из окна выбрасывается — решил, что он ангел, другой вообразил себя танком, видишь ли, и пошел на таран самосвала, а сегодня нашелся чудак: «Я апельсин!» — кричит, требует, чтоб из него сок выжали. А когда никто не захотел, сам себе живот вспорол… Ну? И это те, что с ЛСД балуются, про других уж не говорю. Потом вот что, курильни эти все-таки ты убери поглубже куда-нибудь. Уж очень много шума. Все туристы повадились ходить туда. Туризм туризмом, но опиум-то настоящий. Когда-нибудь возьмутся за меня. Я ведь не бог и не президент.

— Ничего. Не возьмутся. Я что-нибудь сделаю. Но и ты пойми, дела-то надо делать. Надо на хлеб зарабатывать и мне и тебе… — Хозяин встает, достает из ящика стола заклеенный конверт, потолще прежних, и протягивает гостю: — Вот, спасибо тебе.

— Тебе Спасибо, — бормочет тот и, спрятав конверт в карман, торопится уйти.

Глава IV

ГОРЬКИЙ ДЕНЬ

Рив не спит. Заложив руки под голову, Рив лежит на жесткой, скрипучей кровати в грязном номере дешевенького, завалящего отеля.

Уже несколько дней он живет здесь.

Он не может жить дома. Не может видеть родителей. Он только звонит им изредка по телефону, чтоб не беспокоились, не заявляли в полицию о пропаже сына. Так и сегодня. После припадка, который так не вовремя случился с ним на площадке, его отвезли на машине домой. Поблагодарив санитара, он неверной походкой вошел в подъезд, подождал, пока машина отъехала, и снова вышел на улицу. Сырой воздух, мелкий дождь окончательно привели его в себя, и он уже более твердо направился к своему отелю. Не дойдя нескольких кварталов, он свернул в темный переулок, в конце которого красные неоновые буквы сообщали: «Бар».

Неровный кроваво-красный свет падал на мостовую, на две-три машины, прикорнувшие у входа. В этом свете все казалось зловещим и нереальным.

В жалком баре было еще мрачнее. Звучала приглушенная музыка, но никто не танцевал на отведенной для этого между столиками площадке. В уголках, разделенных бамбуковыми перегородками, жались какие-то неясные силуэты. Изредка доносился хриплый смех, визгливый возглас, звон стаканов.

За стойкой, освещенной все тем же красным неоновым светом, возвышался бармен, могучий, совершенно лысый, с волосатыми обнаженными руками.

Рив подошел к стойке, кивком головы поздоровался с барменом и вопросительно посмотрел на него. Тот молча кивнул в сторону грязной, выцветшей занавески, прикрывавшей выход на лестницу, ведущую в подвал к туалетам.

Когда Рив скрылся за занавеской, бармен дважды нажал ногой кнопку под стойкой.

Рив спустился по скользкой лестнице со сбитыми ступенями и оказался в узком, темном проходе. Между двумя фанерными дверями, на одной из которых был изображен мужской ботинок, а па другой — женская туфля, сидела па ящике старуха. Перед ней возвышался лоток с разложенными на нем пачками сигарет, пакетиками соленых орехов, жевательной резинкой.

Услышав, что кто-то начал спускаться в подвал, старуха насторожилась, но, когда тусклая лампочка в проволочной сетке под потолком дважды мигнула, успокоилась.

Рив подошел к лотку и сказал:

— Пачку нестандартных.

Старуха вынула из ящика, на котором сидела, вполне стандартную пачку сигарет и протянула Риву. Если что и было необычным в этой покупке, так это несуразно высокая цена, которую после тщательного осмотра всех своих карманов все же сумел уплатить Рив за сигареты.

Засунув пачку в карман, он торопливо поднялся обратно в зал и, кивнув на прощание бармену, вышел на дождливую улицу.

Рив зашел в первый попавшийся подъезд, воровато огляделся и, вскрыв пачку, щелчком выбил сигарету. Вот теперь можно было определить, что пачка действительно нестандартная: вместо двадцати в ней было девятнадцать сигарет и чуть толще обычных.

Рив закурил.

Он затягивался глубоко, полузакрыв глаза, забыв обо всем на свете.

Кончив курить, Рив быстро направился в отель. В голове стоял туман, слегка тошнило, но мрачные мысли куда-то улетели. Рив ощущал покой.

Он знал, что это ненадолго, что скоро тиски страха и отчаяния сожмут его еще сильней и надо успеть заснуть раньше.

Торопливо пройдя мимо крепко спавшего ночного портье, он поднялся на четвертый этаж по плохо освещенной лестнице, открыл дверь ключом, который носил с собой, а не оставлял на доске, и, не раздеваясь, лишь скинув ботинки, бросился на кровать.

Сон навалился на него мгновенно бетонной плитой. И так же мгновенно покинул его среди ночи. Сколько Рив ни крутился, как ни старался, заснуть не удавалось. Тогда он выкурил еще одну сигарету и, подложив руки под голову, стал ждать сна. Но сон не приходил.

Вместо него пришли горькие мысли, горькие воспоминания о последних месяцах его жизни, о немногих месяцах, перевернувших всю жизнь.

В тысячный раз спрашивал он себя: как же все это произошло? Почему? Могло ли быть иначе?

Все началось с вечеринки.

На эту вечеринку пригласил Рива его сокурсник по университету Ал. Ал всегда вызывал у Рива двойственное чувство. С одной стороны, брезгливости, даже отвращения. Вечно расхлюстанный, неопрятный, с землистым лицом и лихорадочно горящими глазами, он поражал бесконечной сменой настроения: то хохотал по любому поводу, орал, острил, всех перебивая и перекрикивая, то ходил мрачный, молчаливый, пугливо озирался по сторонам, словно ждал нападения из-за угла. Бывало, он пропадал по неделям, затем снова появлялся, еще более обтрепанный и опустившийся. С другой стороны, личность Ала была полна каких-то неведомых тайн; он наверняка знал что-то, о чем представления не имели ни Рив, ни другие студенты, какая-то извечная печаль наложила на него свою метку. И это влекло к нему, будило любопытство.

Ал ни с кем особенно не дружил, занимался между делом, но умудрялся сдавать экзамены.

Однажды Риву показалось, что Ал присматривается к нему, выделяет его из толпы других студентов, старается найти предлог для беседы.

Как-то они сидели на скамейке в университетском парке, томясь над учебником философии, в которой ничего не понимали (да и не хотели понимать).

— Завидую я тем, у кого всегда хорошее настроение, — неожиданно произнес Ал, мечтательно глядя в небо.

— Неплохо, конечно, — пробормотал, еще весь в философских дебрях, Рив. — Конечно. Кто ж тебе мешает?

— Мало ли кто! — Ал усмехнулся. — Учебник вот и вообще занятия, холод в комнате, денег не хватает, на что хочу, девушка, которая нравится, на меня не смотрит. Ты вот со мной дружить не хочешь… Причин много.

— Почему не хочу? — вяло запротестовал Рив. Ему не хотелось спорить, но еще меньше хотелось читать учебник философии.

— Не знаю почему. Может, брезгуешь — мол, оборванец этот Ал, шалопай, бездельник и вообще темный тип…

— Ладно, ладно… — Рив улыбнулся своей обычной доброй улыбкой (он тогда еще улыбался так). — Что ты на себя наговариваешь! Сам вечно всех сторонишься. А я…

— Вот захочешь со мной дружить, — гнул свое Ал, — и у меня сразу будет хорошее настроение. Слушай, пойдем со мной завтра на вечеринку к ребятам. Тут неподалеку. Отличные ребята. И девчонки мировые. Нет, ты не думай, все приличный народ, не какие-нибудь. Пойдем! Клянусь, не пожалеешь. И вот тебе слово, раскрою секрет вечно хорошего настроения. Обещай, что пойдем! Обещай! Мне вот как это нужно! — неожиданно срывающимся голосом закончил Ал и умолк.

Рив был ошарашен. В конце концов, к чему столько темперамента, чтоб пригласить на вечеринку? Он и так не прочь. Рив не был особенно разборчив в знакомствах, будут веселые ребята — отлично. Он готов. Конечно, Ал не лучшая рекомендация для компании. Но он там будет не один, да и уйти всегда можно.

— Чего разволновался? Пожалуйста. Пойдем. Если весело, я всегда рад, — пытался он успокоить Ала.

Но тот воспринял его согласие как невиданный по роскоши подарок.

— Спасибо, Рив! Спасибо, друг! — Он проникновенно тряс его руку. — Я знал, что на тебя можно положиться. Спасибо! Я зайду за тобой. Или нет, давай лучше встретимся. Часов в восемь. Буду ждать… да хоть здесь же, на этой скамейке.

Рив потом недоумевал, почему ничем не примечательный поход на вечеринку вызвал у Ала такое возбуждение. Ну, вечеринка и вечеринка, стоит ли из-за этого поднимать шум? Студенты только и делали, что мотались по вечеринкам. Он сам недавно попал на одну. Совсем другую, чем те, к каким привык у Тер.

Он попал сюда случайно — его зазвал однокурсник. Вечеринка происходила у какой-то веселой, могучей, спортивного вида девушки в общежитии. Девушка была такой красивой, а юбка ее такой крохотной, что Рив весь вечер не мог оторвать глаз от ее голых загорелых ног и веселого, красивого лица.

А тем временем вечеринка шла полным ходом. Вернее, это была не вечеринка, а эдакое научное собрание. Пятеро из присутствующих (а на следующем вечере следующие пять) должны были в одной фразе изложить свое «кредо», свою философию, цель жизни. Спорить запрещалось. Просто в конце все собравшиеся писали на анонимных записках имя того, чье «кредо» пришлось им по душе, записки собирали в банку и путем простого подсчета голосов выяснялось, чья философия лучше.

Первым выступил длинный парень в очках: «Все, что имею, готов отдать другим, а они пусть отдадут мне все, что имеют», — сказал он и вытер лоб, словно произнес длинную речь. За ним слово взяла маленькая хохотушка, она улыбнулась и сказала: «Что бы ни происходило, надо всегда смеяться, если удастся, даже на собственных похоронах». И она громко рассмеялась при всеобщем молчании. За ней поднялась хозяйка дома во весь свой богатырский рост, она уперла мускулистые руки в могучие бедра, выставила вперед загорелую голую ногу и с вызовом заявила:

«Хочу любить всех ребят, каких встречу за день, и чтоб они все меня любили». Она оглядела всех сидевших в комнате ребят (большинство опустили глаза) и победно села на место, задрав свою крохотную юбочку чуть не выше пояса. Четвертым оратором оказался парень с суровым, болезненным лицом и горящим взглядом. «Надо, чтоб никогда-никогда не было войны, нигде, никогда! — выкрикнул он и, окинув взглядом сидевших перед ним, презрительно бросил: — Только с таким дерьмом, как вы, многого ве сделаешь». Присутствующие возмущенно запротестовали.

Неожиданно пятым предложили выступить Риву. Сначала он растерялся, но потом осмелел и провозгласил: «Все люди должны заниматься спортом, чтоб всегда быть здоровыми и в хорошем настроении». Реакция аудитории была кислой, ну и черт с ними!

Так что разные компании собирались в университетском городке.

Так или иначе, а на следующий день, к восьми часам, надев по этому случаю галстук, он явился к условленной скамейке. Ал уже ждал его. Он даже вскочил от волнения и тревоги — боялся, что Рив не придет! — увидев его, засиял, замахал руками, бурно выражая свой восторг.

— Пошли! — сказал он под конец и потащил Рива к остановке автобуса.

Ехали недолго и вышли у одного из тех стандартных домов, что десятками возникали на окраине города в последнее время. Здесь селились люди среднего достатка — мелкие служащие, отставные полицейские, заводские мастера, приезжие, имевшие кое-какие сбережения, но не решившие еще, куда и как их применить, учителя, сестры из соседнего госпиталя.

Вот в квартиру одной из таких сестер они и постучались.

Сначала все шло хорошо. Хозяйка оказалась приветливой девушкой лет двадцати. Она была самой старшей. Остальным сестрам было лет по восемнадцати, явилась даже какая-то шестнадцатилетняя подсобница. Симпатичные были и ребята — несколько учеников расположенного неподалеку колледжа, два студента, разносчик из мясной, бой маленького отеля. Всего набралось человек десять.

Угощение было скромным: банки с пивом, с соками, бутерброды, бананы… Пили мало, зато много курили…

Но постепенно Рив начал ощущать какое-то смутное беспокойство. Словно за всем этим внешним фасадом что-то скрывалось, что-то главное, чего пока он не мог понять. В комнате словно сгущалось странное напряжение. Все были посвящены в тайну, и только он ничего не знал. Оставался беззащитным. Может быть, поэтому он пил больше других, осушая пиво банку за банкой (чего обычно никогда не делал). За окном опустился вечер, но света не зажигали, только метались взад-вперед огненные язычки двух свечей. Стоявший в углу магнитофон источал монотонную, упорную, впивающуюся в мозг, в душу музыку. Волновало и близкое соседство одной из сестер, черноволосой, голоногой и голорукой, сидевшей, как и он, на полу, откинув голову, закрыв глаза, но как-то незаметно все тесней и тесней прижимавшейся к Риву.

Потом запах. Странный, тяжелый, раздражающий аромат наполнял комнату, становился все гуще, все весомей. От него начинала слегка кружиться голова. Рив чувствовал себя как в полусне.

И когда голоногая сестра неожиданно протянула ему сигарету, которой только что несколько раз затянулась, Рив, никогда дотоле не куривший, словно автомат взял сигарету и затянулся. Сначала он поперхнулся, начал кашлять. Сплюнул. Другие заулыбались. Заулыбался и он, и снова попытался затянуться. Что особенного — все, кто первый раз берет сигарету в рот, оказываются в таком же положении, это общеизвестно. Вообще-то Рив не собирался курить — он ведь спортсмен. Но в конце концов немало спортсменов курят. В том числе и в их же команде. Курят, тренер ворчит, но ничего — играют не хуже других. Тем более, что Рив не собирается делать из этого привычку — просто побалуется, неудобно же отказать такой красотке, и все. Назавтра забудет даже вкус сигареты…

И Рив продолжал затягиваться.

Настроение его стало улучшаться. Пришло ощущение легкости.

Он посмотрел на свою черноволосую соседку, попытался обнять ее. Но она сидела неподвижно, устремив вдаль пустой взгляд, и зрачки ее, в которых плясало неверное отражение свечей, были крохотные, словно зернышки мака.

Рив еще раз попытался притянуть к себе девушку, но она как сидела, так и повалилась на бок, не меняя положения рук и ног, не отрывая пристального взгляда от темнеющей пустоты комнаты.

Рив немного испугался, но не смутился. Ну и бог с ней! Он и сам теперь смотрел не отрываясь на оранжевые язычки. Язычки метались над тонкими черными иглами фитилей. Потом они начали расти, сверкать, бросаться во все стороны и к нему, Риву, тоже, чуть не обжигая его, так что несколько раз он даже откидывал голову, стукаясь затылком о стену.

Ему-то удалось избежать огня, а вот другим нет. Он вдруг увидел, как вспыхнула, загоревшись ярким пламенем, голова одной из девушек, запылала, стала пунцовой, алой, лиловой и, вытянувшись, начала взлетать к потолку. И вся девушка превратилась в длинный, змеящийся шлейф лилового огня, стелющийся вдоль стены. А за ней потянулись другие…

Рив хотел закричать, но не смог. Он закрыл глаза, однако ничего не исчезло. Все те же видения плясали перед его внутренним взором, разгораясь все ярче и ярче… И вдруг мгновенно, внезапно он понесся куда-то вниз, в пропасть, все закружилось, к горлу подступила тошнота. Тошнота стала нестерпимой, голову кто-то начал разрубать топором. А потом все исчезло, и наступили мрак и тишина.

Рив потерял сознание.

Очнулся он под утро с головной болью, с ощущением слабости, весь липкий от пота. В комнате было душно и в то же время холодно. Отвратительно пахло рвотой, вчерашним пивом, черствыми бутербродами…

На полу вдоль стен в нелепых позах спали девушки и ребята. У них были серые лица, лиловые веки, у некоторых у рта набежала слюна. Пальцы белели, безвольно растопыренные или, наоборот, судорожно сжатые в кулаки.

Ал и еще один парень бодрствовали. Тупо уставившись в пространство, они жевали ароматическую резинку, то и дело сплевывая прямо на пол.

Через окно пробивался какой-то грустный, грязный рассвет. Заметив, что Рив пришел в себя, Ал постарался выдавить на бескровных губах улыбку.

— Ну, поздравляю.

— С чем? — промямлил Рив.

— С боевым крещением. С приобщением к рыцарям марихуаны!

— А… — У Рива не хватило даже сил говорить. Он уже понял, что вчерашние сигареты были с наркотиком. Разве он, не курящий, мог определить — дали ему обыкновенную сигарету, или с этой дрянью? О господи! Ничего себе вечериночка! Ничего себе Ал, новый дружок с его секретом хорошего настроения! Настроение у него вчера действительно стало отличным, так минут на пять… Платить за пять минут такую цену — раскалывающейся головой, ставшими чужими руками и ногами, тошнотой, от которой хочется застрелиться… Слуга покорный! Но у него не было сил ни ругать Ала, ни упрекать да и вообще говорить. А тот не унимался:

— Ничего, первый раз всегда так. Имей в виду: когда куришь простые сигареты, то есть с табаком, такая же штука происходит. Потом ничего, все привыкают. Смотри, курильщиков на свете миллионы. Только разве это то же удовольствие? Черта с два! А насчет сигарет не беспокойся. Ал тебе всегда достанет. Можешь на Ала положиться.

«Как же, увидит меня еще этот Ал, чтоб ему пусто было!» — размягченно думал Рив, не в силах сказать ни слова. Но как ни странно, как ни невероятно может показаться, когда неделю спустя Ал, заискивающе хихикая и бегая глазами, снова пригласил Рива на вечеринку, тот согласился. Он бы и сам не мог ответить почему.

«Ведь все зависит от меня, — рассуждал он. — Попробую еще разок, только один, и на этом поставлю точку. Просто любопытно — может, какое новое впечатление. Да и вообще хочется закрепить все это в памяти. Когда-нибудь расскажу ребятам, Лилиан например, даром что ее отец — главный в полиции по борьбе с наркотиками (Рив весело смеялся про себя этому забавному положению). Никто не может заставить меня курить эти дурацкие сигареты, если не захочу. Смешно!»

А вот все остальное — головную боль, рвоту, пот, слабость, отупение — он почему-то забывал. Как забывает все это алкоголик, опохмелившись с утра после жуткой пьяной ночи.

Все повторилось. И симпатичные ребята, и голоногая сестра, и пиво, и сигареты (на этот раз две), и мимолетное ощущение блаженства, и тягостные видения, и тошнота, и рвота, и головная боль, и свинцовое забытье, и отвратительное пробуждение.

Все повторилось. Потом еще раз. И еще. И стало привычкой. Стало необходимостью.

В какие-то минуты ясности Рив внутренне застывал. потрясенный совершавшимся. Как же спорт, друзья, занятия, как вообще нормальная, обычная жизнь? Теперь нормальной жизнью стала та, другая. Так неужели нельзя все сбросить одним махом? Взять и вернуться к прошлому твердо, спокойно, раз и навсегда?

Оказалось, нельзя. Не было сил. Только прибавились новые трудности. Приходилось вести двойную жизнь.

Ведь оставались тренировки, игры. После каждой «вечеринки» Рив два дня приходил в себя. Он стал хуже играть. На него ворчали. Он притворялся больным. Его жалели, потом терпели.

Еще труднее было дома. Обманывать родителей, особенно мать, становилось невозможно.

И вдруг он почувствовал, что даже три сигареты уже не действуют на него. Он испугался. Но Ал успокоил его любой настоящий курильщик табака выкуривает одну, да же две пачки сигарет в день. Конечно, сигарет с марихуаной столько не выкуришь. Но Рив может не беспокоиться Ал всегда достанет ему столько, сколько он захочет.

Вот тогда-то и возникла проблема денег. Сигареты стоили дорого, и чем больше их требовалось, тем больше требовалось денег.

Сначала Рив пытался брать у родителей, подрабатывать, тренируя команду мальчиков соседней школы, моя посуду в профессорском кафетерии, даже изображая бэби-систер — почасовую няньку, приглядывающую за ребенком, пока родители уходят в кино.

Не хватало.

Тогда он стал одалживать у товарищей, перебивался — отдавал. Потом отдавать перестал.

Наконец начал воровать.

Когда он впервые пошел на это, ему казалось, что он сгорит со стыда, покончит с собой, плюнет на все и уедет куда-нибудь за тридевять земель. В голову лезли самые невероятные проекты, кроме одного: бросить курить «те» сигареты.

Рив задерживался в раздевалке или спешил вернуться туда первым и обшаривал карманы оставленной одежды. Брал с умом — у каждого понемногу; лучше, если серебряные или медные монетки, в крайнем случае бумажку, у кого их много.

Позже выносил из университетской библиотеки книги подороже и сбывал их за бесценок.

Все это приносило гроши, а нужда возрастала. Все больше и больше сигарет требовалось теперь Риву. Он уже не ходил на «вечеринки». Он теперь знал, где и почем можно купить нужные ему сигареты: общественные уборные, подвалы подозрительных баров, вокзалы, подворотни, уличные перекрестки, пустыри.

Его знали «пушеры» — продавцы наркотиков, он стал постоянным клиентом. Но даже постоянные клиенты должны платить. И ох как дорого!

Настал день, когда Рив, дрожа от страха, подстерег возле лифта в старом отеле женщину, зашел за ней в кабину, ударил по голове кулаком и, вырвав сумочку, бросил свою потерявшую сознание жертву, спустился на другом лифте и убежал. Ему повезло. В сумочке оказалась приличная сумма.

Ободренный первым успехом, Рив продолжал свои налеты. Иногда один, иногда с компанией таких же, как он.

Рив все чаще приходил в отчаяние. Что же дальше, как быть? Сигарет требовалось все больше и больше. И тогда-то на сцене вновь появился Ал. На этот раз не в роли дьявола-искусителя, а наоборот — ангела-спасителя. Однажды Рив встретил его и спросил:

— Скажи, как тебе удается сводить концы с концами? Ну, покупать эти… сигареты… Они же дорого, черт побери, стоят. И всё дороже.

Ал усмехнулся, на мгновение в глазах его промелькнул огонек торжества.

— Есть один способ, вполне безопасный и верный, — раздумчиво проговорил Ал, — на все время обеспечить себя. Но трудный. Здорово трудный.

— Говори.

— Понимаешь, есть человек, который будет тебе отпускать товар за полцены. Но с одним условием. И вот условие это не так-то просто выполнить. Мне, например, удавалось, и я…

— Не тяни! Ведь сам знаешь, любое выполню. Что надо делать?

Ал сосредоточенно молчал, словно колебался, достоин ли Рив великой тайны. Наконец, решившись, заговорил:

— Словом, так, я тебя сведу с одним человеком, сам будешь с ним договариваться. Скажу одно: если сделаешь то, что он скажет, будешь иметь сигареты за полцены. Это точно. По себе знаю. Он слово держит твердо.

— Да что надо делать, черт тебя возьми? — вскричал Рив.

— Завтра вечером я тебя отведу.

Свидание происходит в темном, захудалом баре. Они сидят втроем за столиком. Ал, делающий вид, что его все это не касается; Рив — весь в напряжении, беспрестанно вытирающий о штаны потные руки, и незнакомец, толстый человек в клетчатом костюме, клетчатом плаще, со странной каскеткой на голове, какую носят прорабы на строительствах. Огромный лысый бармен с обнаженными волосатыми руками приносит им напитки, на которые Рив даже не смотрит.

— Так что, паренечек, — толстяк улыбается, — хочешь дешево жить?

Рива невыносимо раздражает эта манера собеседника беспрестанно называть его «паренечком», но он сдерживается.

— Значит, решил навести экономию в финансах, паренечек?

Толстяк хихикает. Но теперь Рива не обманешь: он прекрасно видит, как внимательно, как остро наблюдают за ним глаза этого глуповатого и простоватого на вид человека.

Рив силится улыбнуться.

— Кому же не охота получше жить?

— Правильно, паренечек, правильно. Всем охота. И тебе. И мне. И ему. — Толстяк кивает в сторону Ала. — Ну что ж, если тебя мои условия устраивают, давай по рукам. — И он протягивает Риву мясистую ладонь.

Рив не выдерживает:

— Какие условия? Какие?

— Ая-яй, — толстяк сокрушенно качает головой, — значит, он тебе ничего не сказал? (Укоризненный взгляд в сторону Ала.) Ну тогда ты прав, паренечек, ты прав. (Одобрительный взгляд в сторону Рива.) Кто ж согласится кота в мешке покупать? — Человек в клетчатом хихикает. — Никто. И правильно.

Неожиданно лицо его меняется. Из глуповато-добродушного оно становится хищным и жестоким. У Рива дрожь пробегает по телу.

— Так вот: ты мне вербуешь клиентов. Понял? Таких же, как ты. Найдешь, приучишь, подождешь, пока им деться станет некуда, и приведешь. Ясно? А я тебе за это пятьдесят процентов скидки на сигареты. И аванс даю: скидку начнешь получать о завтрашнего дня, а клиентов приведешь в течение трех месяцев. Но ни дня больше. Понял? Ни дня! Не выполнишь условия — пеняй на себя, Учти, я не из шутников.

Рив и сам понимал, что с таким шутки плохи. На мгновение он представил, что будет, если через три месяца оп не сумеет выполнить условия договора, и ему стало страшно. Но потом подумал о том, как упростится его жизнь, когда сигареты, дорогие, конечно, но будут все же в половину дешевле, чем сейчас.

— Согласен, — прошептал он.

— Вот и прекрасно, паренечек, прекрасно! — Перед ним снова сидел глуповатый, смешливый толстяк в дурацкой каскетке. — Значит, через три месяца. Договорились. Конечно, как подлепишь, приводи сразу — приводи, паренечек, приводи. Договорились?

— Да, — снова прошептал Рив.

Толстяк обернулся к бармену и щелкнул пальцами. Тот не спеша приблизился.

— Вот, — сказал толстяк, протянув в сторону Рива указательный палец, похожий на сосиску, — вот этот паренечек. С завтрашнего дня. Занеси его в список. Посмотри хорошенько. Запомнил?

— Запомнил, — проворчал бармен и направился обратно к стойке.

— Вот так, паренечек, все в порядке. Видишь, я свое слово держу. Сразу же. Теперь дело за тобой. И не забудь: три месяца, ни дня больше. Пока.

Он поднялся, помахал рукой бармену и, не оборачиваясь, вышел. Некоторое время Рив и Ал еще сидели, не разговаривая, задумавшись каждый о своем. Потом одновременно поднялись и направились к двери.

Когда они вышли в темноту улицы и прошли несколько шагов, Рив неожиданно схватил Ала за лацканы пиджака и толкнул в ближайший подъезд.

— Ты что, с ума сошел! — отбивался Ал.

— Я какой у тебя? А? Отвечай! Скольких ему, продал? — Размахнувшись, Рив изо всей силы ударил Ала кулаком по щеке. Тот охнул, завертелся, пытаясь высвободиться.

После каждого вопроса Рив бил Ала в живот, в лицо… Ал извивался, стонал, пытался защититься, но ему было не справиться с могучими руками баскетболиста. Наконец, не выдержав, он простонал:

— Много…

Рив сразу остановился.

— Много? — переспросил он, нахмурившись. — Зачем тебе много?

Он отпустил Ала. Тот всхлипывал, размазывая по лицу кровь.

— Говори! — ткнул его Рив. Ал весь сжался и забормотал:

— Чем больше приведешь… тем скидка больше… А где их взять?.. Думаешь, легко?.. Вот сам увидишь… Тебя сколько пришлось обрабатывать… Я думал, совсем ускользнешь… Трудился, трудился… и ускользнешь. — Он хлюпал носом, давился слюной, слезы текли по его распухшим щекам. — И срок истекал… совсем ничего оставалось… Успел вот… привел. Да ты не сердись… Рив… не сердись… все равно бы к ним пришел… Никуда от них не денешься… Не я б, так другой привел… Не сердись, Рив… Теперь и тебе скидка… я помогу… Только не сердись… Не бей! Не бей!

Но истошный вопль Ала застрял у него в горле. Могучим ударом Рив сбил его с ног и, не оборачиваясь, быстро зашагал по темной улице.

С тех пор прошло больше двух месяцев.

Рив сумел найти «клиентов» и представить их клетчатому толстяку. Даже удостоился похвалы.

Все четверо были из школьной баскетбольной команды, которую он тренировал. Ребята лет по четырнадцати. Сначала перед играми он давал им стимулирующие пилюли фирмы «Здоровье». Потом кое-что другое. Когда созрели, устроил вечеринку, угостил конфетами с ЛСД, позже приучил к сигаретам. А дальше все пошло как по маслу. Как в свое время с ним самим.

Он отобрал самых подходящих: самых безвольных, самых уступчивых, самых глупых. Уж он-то, тренер, хорошо знал своих питомцев. И не ошибся.

Но толстяк все требовал новых. Где было их взять?

Как иногда бывает в жизни, какое-то начинание, сулящее удачу, вдруг обрывается. Так здорово и быстро сумел он завербовать тех сопляков! А дальше?

Чего только не предпринимал Рив, куда только не обращал свои взоры — и на университетских товарищей, и на приятельниц, и на случайных знакомых, — ничего не получалось.

А ведь они были, должны быть где-то рядом те, кого он искал, черт возьми!

Рив рыскал по столовым, библиотекам, по аллеям…

Однажды, придя на тренировочное футбольное поле, он увидел такую картину. По всему полю на зеленой траве стояли столики, вернее, перевернутые ящики. За столиками сидели юноши и девушки со строгими, даже суровыми лицами. Перед ними лежали огромные листы бумаги. И у каждого столика стояла очередь — здесь были и бородатые, нечесаные «хиппи» и бедно одетые девчонки в вылинявших джинсах и несвежих свитерах, и аккуратные очкарики с папками, и элегантные юноши в замшевых куртках и фланелевых брюках, и местные студенты, и приезжие, даже двух-трех известных спортсменов разглядел в толпе Рив. Один за другим, выстояв очередь, они подходили к столикам, наклонялись, ставили на бумажных листах свою подпись и медленно отходили.

Над столиками были прикреплены кое-где уже порвавшиеся плакаты: «Долой войну!», «Пусть все вернутся домой!», «Не хотим убивать и не хотим быть убитыми!») В стороне, на возвышении, стоял сделанный из фанеры огромный гроб, накрытый национальным флагом. Рив подошел ближе — может, здесь кто клюнет, — но, вглядевшись в лица, поймав взгляд, торопливо удалился: среди этих он попутчиков не найдет, они избрали другой путь…

И тогда, как бывает с отчаявшимися людьми, в голову ему пришла, казалось бы, совершенно безумная мысль: а что, если кого-нибудь из товарищей по команде? В конце концов, разве сам он — баскетболист — не попался на удочку этого ничтожества Ала? Ну и что ж, что спортсмены? Надо только постараться.

И он старался. Он прощупывал хитро, тонко. Принюхивался, ставил опыты, словно на занятиях в университетской лаборатории. Отбирал.

И все неудачно. Обостренной интуицией наркомана, ищущего родственную душу, он чувствовал — не подходят. И этот не подходит. И тот.

На Дона он вначале даже не смотрел. Потом вдруг решил: почему нет? Почему не Дон? Не такой уж он кремень. Баловень — да, привык к успеху — да, влюблен в свою Тер — тоже да. И добряк, и надежный друг, и верный товарищ, готовый прийти на помощь по первому зову. Вот на этом и надо сыграть. И быстрее. До конца рокового срока оставалось меньше месяца. А Дон хоть не кремень, но и не тряпка. Возни будет много. И вообще неизвестно, чем все кончится. Но попробовать надо.

И теперь, лежа на жесткой, скрипучей кровати в грязном номере дешевенького, захудалого отеля, Рив в сотый раз обдумывает свой план.

Завтра же он начнет его осуществлять. Времени в обрез. Рив невольно вздрагивает, вспоминая клетчатого толстяка в каскетке, его глаза убийцы.

Глава V

ДОМ МАЛЕНЬКИЙ И ДОМ БОЛЬШОЙ

Было воскресенье. Это учла даже пасмурная осень, низвергавшая в последнее время на город бесконечные потоки холодных дождей.

Сегодня вдруг откуда-то появилось всеми уже позабытое солнце. Конечно, оно было не летним. Солнце поблекло, полиняло, но все же это было солнце — настоящее, доподлинное. Его золотистые лучи пробили серые тучи, подсветили горизонт, заиграли на темных от дождя стенах домов, задымились над непросыхающими лужами.

Дон, как всегда, проснулся рано и сразу.

Скинул одеяло, вскочил и, подбежав к раскрытому окну, выглянул на улицу. На улице стоял ясный день, и Дон улыбнулся. Он проделал свою обычную гимнастику, с гантелями, эспандерами, скакалкой, долго плескался в душе, брился, напевая какие-то песни, слова которых никогда не мог запомнить. На весь дом уже вкусно пахло жареным беконом, кофе. Свежий, бодрый, он вошел в столовую, поцеловал мать в щеку и уселся за стол. Отец появился чуть позже — он копался в садике.

Теперь вся семья была в сборе. И все было прекрасно. И день, и бекон, и кофе, и настроение.

Семья Дона — обыкновенная семья. Отец когда-то работал кассиром в одном из тех самых банков, что принадлежали отцу Рога. Он был хорошим, надежным кассиром и однажды даже задержал налетчика, рискуя собствен ной жизнью. Недавно вышел на пенсию и посвятил себя саду.

Сад — это, конечно, громко сказано. Так, клочок земли вокруг домика, с носовой платок величиной. И все же он умудрялся высаживать там какие-то диковинные цветы. Впрочем, чем дальше, тем это становилось труднее. Раньше, когда покупался дом, здесь были лишь пустыри да новостройки — почти сельская местность. Но со временем город протянул сюда свои гигантские щупальца, окружил, проглотил пригород и двинулся дальше, а маленькие загородные домишки оказались просто окраинным кварталом.

Фабрики начали извергать на них золу и сажу, бесчисленные автомобили — отравлять выхлопными газами. Порой, жаркими летними вечерами, на небе застывали ржаво-черные тучи смога, и становилось трудно дышать.

Цветы умирали.

Слава богу, они со старухой еще устроены, слава богу! Конечно, жизнь изменилась. Но было в ней и немало радостей. Главная — конечно. Дон. И еще домишко, за него все было выплачено, он принадлежал им!

Ведь что значит иметь, если ты за все должен? Там двадцать взносов, здесь десять, а хоть бы и два? Не дай бог, если что не так: болезнь ударит, работу потеряешь, еще что — и все пошло прахом, всех «твоих» машин, телевизоров как не бывало! А он спокоен — пенсия. До конца жизни. Так и она, со всеми этими ценами, уж и половины, наверное, не стоит того, что раньше… Зато есть домик, его теперь никто не отнимет.

Правда, у его друга — работали вместе — тоже домик был, но на том месте какая-то компания решила строить отель. Предложили ему дом продать. Он уперся. И что же? Однажды дом сгорел. И все в округе знали — и кто поджег, и когда, и зачем, а разве докажешь? Там такие адвокаты, скажи спасибо, если в самоподжоге не обвинят. Получи страховку и убирайся. Да, и такое бывает…

Но главное — сын, Дон. Настоящий парень, парень что надо. Не так много теперь таких. И учится хорошо, и спортсмен замечательный (отец Дона тоже когда-то играл в футбол, не так здорово, конечно, но все-таки…), не пьет, не курит, не гоняет на этих дурацких мотоциклах, и друзья у него приличные.

Они с матерью ничего не пожалели, чтоб сын вышел в люди. И он выйдет, станет инженером. А это большое счастье. Мало кому удается стать тем, кем хочет, одному из тысяч. Дон — станет.

А какая у него девушка! Девушка, конечно, чудесная: умная, красивая, порядочная, не нынешние растрепы, и из богатой, солидной семьи. Отец — господин Лонг — известный в городе филантроп, член университетского попечительского совета.

Может, капризная немного, избалованная, ну да ничего, любовь все пригладит. А Дона она любит.

Так-то оно так… Но пара ли они? Отец Дона порой задумывался. Может так быть: дочь миллионера — и его сын, простой парень? Обычно такие браки не очень-то получались, что в его времена, что в нынешние. Да… не все просто на свете… не все…

Пока же они сидят втроем — он, мать и сын — и с аппетитом завтракают.

— Ну, сынок, какие планы на сегодня?

— На сегодня, отец, планов нет. Как говорит наш тренер, полный отдых. Погуляю немного, в кино схожу, могу в саду помочь.

— Нет, там все в порядке. А… Тереза?

— Сегодня они с отцом в гости укатили. Так что мне — выходной. Заниматься неохота, да и незачем… когда еще экзамены! Пойду в кино, давно не был.

— Давай, давай, сынок, отдохни. А то, правда, у тебя что ни воскресенье — рабочий день. — Отец подмигнул: — Эксплуататор твоя Тереза.

— Эх, отец, дай бог, чтоб меня так всю жизнь эксплуатировали!.. — Дон засмеялся и поднялся из-за стола. — Спасибо, мать!

— В добрый час, сынок.

Родители ушли на кухню мыть посуду. Отец Дона неизменно с первого дня женитьбы принимал участие в этом важном деле; он говорил, что доверять его женщинам нельзя (любимая шутка).

Дон, накинув легкий плащ, вышел на улицу. Он шел не торопясь, без цели, просто так, наслаждаясь солнечным днем, бездельем, свободой…

Шел и размышлял о том, как все здорово: они с Тер любят друг друга, его пригласили в национальную сборную… Кругом одни радости. Мысли его потекли по ясному руслу. Стал вспоминать свои встречи с Тер. Он любил иногда перебирать их в памяти, как перебирают дорогие фотографии в альбоме.

Первое знакомство его с Тер было весьма романтичным, как в кино.

Хотя учились они в одном университете, но встречались не часто (двадцать тысяч студентов!), к тому же разные факультеты, свое расписание.

И уж не настолько Тер была красива и эффектна, чтобы он, не очень-то обращавший внимание на девушек, взял и выделил ее сразу в огромной толпе.

Правда, однажды Тер, сама не зная почему, приняла участие в университетском конкурсе красоты. Каждый этап конкурса (а в жюри входили одни преподаватели) па странной случайности совпадал с каким-нибудь подарком, который известный филантроп господин Лонг делал университету. А Тер последовательно выигрывала этапы. Разумеется, никакой связи между этими событиями не было. Но в финале, куда, кроме Тер, вышли еще пять девушек, первое место неожиданно завоевала Зена. Она действительно была очень красива. А то, что ее отец — сенатор и адвокат — выхлопотал как раз в это время двадцать стипендий от сената для лучших спортсменов университета, было, разумеется, чистой случайностью. Таких, как Зена, в университете было немало.

Другое дело — Дон. Его знали все. Еще бы, лучший баскетболист! Звезда «Рысей»! Гордость университета!

Ведь спроси любого студента или студентку, кто из ныне знаменитых ученых, врачей, даже писателей или политических деятелей учился в их университете, они не ответят. А вот что стены его удостоил своим августейшим пребыванием, например, Ловелет — величайший баскетболист всех времен и народов — или Рут, не имеющий себе равных в истории бейсбола, об этом знает каждый. Имена светил высечены золотыми буквами на мраморной доске у ворот университетского стадиона. Правда, не всякий знает дальнейшую судьбу великих спортсменов, начинавших свой победный путь на этом стадионе. Один спился, другой умер в богадельне, третий погиб на ринге, на футбольном поле, в ночной драке, прозябает в нищете, не вылезает из больниц…

Может быть, может быть… Но было время, когда слава их гремела на всю страну, даже на весь мир. И вот об этом помнят все!

Так или иначе, но Тереза узнала Дона гораздо раньше, чем он ее. Никаких особенных чувств она к нему не испытывала даже тогда, когда вместе с тысячами других болельщиков вопила, приветствуя героя очередного матча. Восхищение спортивной поклонницы перед своим баскетбольным кумиром — ничего больше.

Но однажды после университетского вечера она вынуждена была отправиться домой пешком: что-то случилось с машиной (сама она в механике ничего не понимала, а попросить помощи мешала гордость). Не оказалось и провожатых, все уже разошлись.

Тер медленно шла но улице, оглядываясь по сторонам в надежде поймать случайное такси.

Но такси не было. Да и денег у Тер не было, она носила с собой только чековую книжку и полдюжины пластмассовых пластинок с выдавленными на них названиями банка и ее подписью, дававшими ей право бесплатно обедать, заливать бензин, заходить в парикмахерскую, набирать в магазинах туалеты, а в игорных домах — фишки, приобретать любые железнодорожные и авиационные билеты. Фишки вставляли в электронную машину, а машина в конце года посылала папе счета.

Ездить же на метро или в автобусе волшебные пластмассовые пластинки права не давали. Потому что тем, кто пользуется подобным транспортом, такие пластинки ни к чему. Они ведь не могут в конце года погасить долг, который соберут, подсчитают и предъявят электронные машины владельцам пластинок. Долг столь же огромный для тех, кто пользуется метро, сколь незначительный для тех, кто пользуется пластинками.

Ее мало беспокоили раздававшиеся за ней все ближе шаги. И вдруг она почувствовала, как чья-то рука сжимает ей горло, другая выхватывает сумочку. Тер хотела закричать, но она задыхалась, хотела вырваться, по рука держала ее крепко.

В то же мгновение рука, сжимавшая ее горло, разжалась. Она услышала топот ног, глухой удар, крик боли, звук падающего тела. Кто-то поддержал ее за талию. Все это произошло почти мгновенно, и она даже не сразу сообразила, что случилось. Наконец поняла: кто-то напал, а кто-то спас.

Тер растерянно огляделась. У ее ног лежал здоровенный детина, в руке он сжимал ее сумочку. Рядом стоял Дон — звезда университетского баскетбола.

— Очень испугались?

— Ничуть. — Тер пожала плечами.

— Вы смелая девушка. — Дон улыбнулся. — Я бы на вашем месте испугался.

— Чего мне пугаться? Я же знала, что вы подоспеете вовремя.

Теперь она улыбнулась, и лицо ее сразу стало другим: детски-счастливым, приветливым, радостным.

— Это я не сообразил, — рассмеялся Дон и взял Тер под руку, — Пойдемте, я вас провожу.

— А… этого? — Тер указала на продолжавшего валяться у их ног детину.

— Пусть себе отдохнет. Не тащить же его в полицию? Он тяжелый небось.

— Да, но…

— И потом, кому это нужно — все эти протоколы, допросы, опознание? Вам не лень полночи сидеть и писать заявление?

— В общем-то, да. Но все-таки он свинья. — Она слегка коснулась кончиком туфли поверженного грабителя. Дон расхохотался:

— Много бы я на вашем месте нашел для него слов, а вот назвать свиньей мне бы в голову не пришло.

Они быстро зашагали по пустынной улице, добрались до метро, и Дон проводил свою новую знакомую домой.

Он присвистнул, увидев роскошный дом, чугунные решетки и ворота, просторный сад. Но отказался войти «выпить стаканчик».

— В другой раз.

— В другой так в другой, — уступила Тер. — Я позвоню вам. Дайте номер телефона.

Дон сам записал номер в ее записную книжку и распрощался.

Не привыкла к отказам Тер. Как это — она приглашает к себе парня, а тот отказывается! Но на этот раз не настаивала. Она ощущала странную слабость в ногах, непонятную дрожь. Наступила реакция. Только теперь пришло волнение, и она начала понимать, что произошло.

— Папа, папа! — закричала она на весь дом, вбегая в холл.

Господин Лонг с перекошенным лицом выскочил из своей комнаты, мать Тер покинула телевизор, выбежали слуги…

— Что случилось, Тер? Что случилось, дочь моя? Тереза прильнула к отцовской груди, рыдая во весь голос.

Прижимая к вискам руки, молча стояла госпожа Лонг. Застыли слуги. Шофер и негласный телохранитель господина Лонга вопросительно смотрел на хозяина, засунув правую руку в неизменно оттопыривающийся карман. Захлебываясь слезами, Тер рассказала все, что произошло. Потом успокоилась и рассказала еще раз.

— Молодец парень! — констатировал господин Лонг. — Зря только этого мерзавца отпустил.

— О чем ты, папа? Ну его, этого воришку!

— Воришку! Это же убийца, грабитель! — возмущался господин Лонг. — Преступник! Была б моя воля, я бы всем им камень на шею — и в залив! Куда только смотрит полиция? Не город, а притон, распустились! Грабят все кому не лень! Мальчишки, мальчишки, а туда же, с пистолетами лезут! Невозможно жить! Хулиганы, насильники, наркоманы…

Он замолчал.

Обо всей этой сцене позже Дону рассказала сама Тер. Она позвонила ему на следующий день и уже твердым, не допускавшим возражений голосом потребовала, чтоб в тот же вечер он пришел к ней.

А когда пришел, прямо в холле обняла за шею и расцеловала. Затем, красного и смущающегося, представила родителям. Мать ласково погладила Дона по щеке, для чего ей пришлось встать на цыпочки. Отец усадил в кресло возле камина, предложил виски и, с удовлетворением узнав, что Дон не пьет, завел беседу.

Даже такой не очень опытный в жизни человек, как Дон, вскоре сообразил, что эта беседа больше походила на допрос. Но, естественно, отец девушки имеет право знать, кого она зовет в дом. Он отвечал охотно и откровенно.

Его жизненного опыта, однако, не хватило, чтоб почувствовать растущее разочарование господина Лонга по мере того, как выяснялись скромное положение родителей Дона, жизненные перспективы самого Дона.

Впрочем, господин Лонг был ласков, он горячо благодарил спасителя дочери, выражал свое восхищение героическим (не спорь, парень, именно героическим!) поступком Дона, даже выразил желание написать президенту университета, где, как известно, сам был членом попечительского совета.

Под конец Тер затащила Дона в свои апартаменты — три огромные комнаты с балконом, выходившим в сад.

Она усадила его рядом с собой и учинила совсем иной допрос, главной целью которого было выяснить, нет ли у Дона постоянной девушки или хотя бы временной; как вообще он относится к романам, к любви, верности, ревности, поцелуям, ночным автомобильным прогулкам.

И как к ней — Тер.

Когда выяснилось, что все в порядке — постоянной девушки нет, временных тоже, любовь Дон уважает, ревность не уважает, поцелуи любит, а автомобильные прогулки — смотря с кем, и главное, Тер ему, конечно же, нравится (а как она может не нравиться и т. д.), девушка снова, как тогда в холле, обняла его и поцеловала.

И началась их любовь…

Она была спокойной и радостной.

Потому что брюки, как выражалась Лилиан, носила Тер. Со своим решительным, энергичным, немного капризным характером она всегда умела настоять на своем. Дон был парень мягкий и большой силой воли не отличался. Порой он вставал на дыбы, порой они даже ссорились, но в результате — уступал.

Тем более, что особых причин для раздоров не было. Часто Тер заезжала за ним на своем открытом кремовом «бьюике», чтобы подвезти в университет. Домой возвращались порознь. У каждого свое расписание, да еще у Дона тренировки. По вечерам почти ежедневно встречались, если не ежедневно, так через день.

Они бывали в кино, на стадионе, частенько Тер устраивала вечеринки. Летом ездили на пляж, за город.

Однажды, в каникулы, она пригласила Дона в загородный дом отца. Там в разговоре с Доном господин Лонг произнес фразу, надолго отравившую Дону жизнь, наложившую на его отношения с Тер мрачную тень. И что самое печальное, Дон, привыкший к полной откровенности со своей подругой, об этом разговоре ничего сказать ей не мог.

…То был жаркий воскресный день. Условились заранее по телефону о дне приезда. Шел турнир, и больше чем на три дня Дон отлучиться из города не мог.

Он, разумеется, знал о богатстве Лонгов. Но истинное представление об этом богатстве получил лишь в тот день.

Тер прислала за ним огромный черный «кадиллак» (далеко не единственный в семье, как выяснил Дон в разговоре с шофером). Путь был длинный — дом находился почти в трехстах километрах от города, но мощная машина проглотила эти километры меньше чем за два часа.

Свернув с автострады и проехав еще немного по лесной дороге, они подкатили к железным воротам в глухой каменной стене. Из своего домика (вдвое больше, чем тот, в котором жила семья Дона) выскочил сторож в полувоенной форме с пистолетом у пояса, открыл ворота, приложил руку к фуражке.

За воротами тянулся бесконечный лес, переходивший в парк, в свою очередь превращавшийся в красивый сад с лужайками, фонтанами и цветниками.

Сам дом представлял собою четырехэтажный замок с башнями, террасами, с сотней комнат, зимним садом и кинозалом.

Были в имении и бассейн, и теннисный корт, и конюшни, и поле для игры в гольф, и псарня для охоты…

Боже, чего только там не было! Дон был потрясен.

Целая армия слуг с утра до вечера трудилась на благо хозяев и гостей. Причем слово «армия» было недалеко от истины, так как охрану имения осуществляли вооруженные до зубов сторожа на мотоциклах, сопровождаемые здоровенными волкодавами. Да, вот это дом! Да что там дом— целое маленькое государство, государство роскоши и изобилия, где он, Дон, мог оказаться лишь приезжим, случайным, мимолетным приезжим. Если, конечно, не осуществилась бы его мечта…

Кроме Дона, провести уик-энд съехалось еще человек двадцать гостей. Но это были гости господина Лонга. Тер позаботилась, чтоб никто не мешал ее уединению с Доном.

Ему отвели великолепную комнату с отдельной ванной. Сначала горничная попыталась принести ему завтрак в по — степь, но, увидев на лице Дона крайнее смущение, смутилась сама.

Дон был представлен гостям. Его встретили приветливо, восторгались его спортивными достижениями, задавали кучу нелепых вопросов.

Так относятся меценаты к объектам своего внимания:

«Молодец, парень, ты здорово играешь в баскетбол (поешь, рисуешь, пишешь стихи)! Смотреть на тебя — сплошное удовольствие. Только не воображай, что занимаешься серьезным делом. Единственное серьезное дело — это делать деньги, и этим занимаемся мы. Но ты продолжай, продолжай, это нас забавляет…»

Дон был не очень искушен. Он только восхищенно охал и не без зависти поглядывал на всю эту роскошь, о которой дотоле знал лишь по иллюстрированным журналам. А нюансов не заметил. Тем более, что почти все время они проводили с Тер. Гуляли по лесу, целовались, купались в бассейне, играли в теннис, целовались, смотрели кинофильмы в домашнем зале и снова целовались…

Господин Лонг был предельно внимателен и ласков. Шутил, обнимал Дона за плечи, без конца рассказывал своим друзьям о героическом спасении Тер, сам показывал Дону свое имение.

И вот, когда они отправились осматривать конюшню, что Тер совершенно не интересовало (как, впрочем, и Дона), господин Лонг, закончив осмотр и возвращаясь в дом тенистой аллеей, неожиданно заговорил на тему, которой доселе тщательно избегал. Заговорил с обескураживающей прямотой:

— Как, нравится? Хорошее имение, правда?

— Просто замечательное, господин Лонг! — Дон говорил искренне.

— У меня еще есть такое, чуть поменьше, на побережье и охотничий дом в горах. Ты бы видел мою яхту, как-нибудь я тебя приглашу. Авианосец — не яхта. Я назвал ее «Тереза»! Недавно купил еще ферму и десять тысяч гектаров к ней («Чего это он расхвастался?» — недоумевал Дон). Что ж, неудивительно, — продолжал рассуждать господин Лонг, размахивая травинкой, — мое предприятие приносит высокие дивиденды. И я хочу, чтобы, когда пробьет мой час («Ну что вы, господин Лонг! Вам еще…»), у моей дочери было достаточно денег, чтоб хватило на жизнь и дочерям ее дочерей. («Ах, вот оно что!») Я хочу, чтоб она была счастлива, вышла замуж за любимого и любящего человека («Не беспокойтесь, господин Лонг!»). Я не сомневаюсь, что ее муж сможет не только сберечь, но и умножить то, что заработал для нее я! («Не сомневайтесь, господин Лонг!»)

Вот тогда-то отец Тер произнес фразу, от которой ставшее совсем блаженным настроение Дона мгновенно улетучилось.

— Тем более, — продолжал свои коммерческо-лирические рассуждения господин Лонг, — что мужем у нее будет человек, не уступающий ей в богатстве. Уж об этом я позабочусь.

Последние слова звучали твердо, словно их забивали молотком одно за другим. Ни у кого не должно быть сомнения, что то, что захочет для своей дочери господин Лонг, осуществится.

Господин Лонг, ласково обняв Дона за плечи, еще долго философствовал на темы жизни, бизнеса, своей любви к дочери и ее будущим детям…

Но Дон не слушал.

Действительно, как он мог забыться до такой степени, чтобы не понять разницы их положения: наследницы-миллионерши и нищего студента? Он что, совсем потерял голову? Нет сомнения, он нравится Тер, возможно, она даже влюблена в него. Но отсюда до того, чтобы представлять себе их дальнейшую жизнь вместе…

Хорошо, Тер — девчонка, может увлечься, может не понимать, может мечтать, носиться в облаках…

Но отец-то ее твердо стоит ногами на земле. Уж он-то сумеет уберечь свое любимое дитя от разных не подходящих для нее женихов, вроде баскетбольных звезд и бесперспективных студентов, упрямо желавших превратиться в безработных инженеров. Он не возражает: ради бога, танцуйте, ходите в кино, флиртуйте, целуйтесь. Можете даже поиграть в мечты о будущем — порезвиться. Стоп! Только не больше, не дальше. Когда дело дойдет до серьезного, до свадьбы, тут уж, извините, найдутся другие, не так ловко, быть может, забрасывающие мяч в кольцо, но куда более ловко зарабатывающие деньги (они или их родители). Следовало бы даже поблагодарить господина Лонга за деликатность и своевременность сделанного им намека. Нижайшая вам благодарность, господин Лонг, от дурака Дона.

Так мрачно размышлял Дон, возвращаясь после осмотра конюшни, вечером за ужином, гуляя с Тер после ужина в лесу. Она сразу заметила что-то неладное, пристала с расспросами, проявила тонкую интуицию, связав перемену в настроении Дона с его прогулкой с отцом. Но Дон, склонный сболтнуть лишнее, на этот раз стоял как скала. (Но мог же он, в самом деле, признаться, что ему указали его место на кухне!)

Наконец она успокоилась. Рано утром следующего дня Дон должен был уезжать. Как недолго длилось их счастье в этом доме-раю! «Потому он и мрачен», — решила Тер.

Она нежно простилась с ним. В халате и ночных туфлях вышел проститься, несмотря на ранний час, господин Лонг. Он долго хлопал Дона по плечу, жал руку, приглашал приехать снова.

Но Дон больше не приезжал, хотя и мог бы. Ссылался па спортивные дела.

Ему неприятно было снова оказаться в этом чудесном имении, где он пережил такие счастливые часы с Тер и такие горькие минуты с ее отцом…

Постепенно все вошло в колею.

Неприятный разговор стал стираться в памяти Дона, тем более что господин Лонг был по-прежнему приветлив и гостеприимен.

Дон все так же приходил к Тер в дом на ее традиционные вечеринки, проводил с ней свободные вечера. «Что загадывать? — рассуждал он. — Как будет, так и будет, сейчас нам хорошо, так зачем портить настроение заранее?»

…И когда, как сегодняшним солнечным воскресным днем, он неторопливо шел по знакомым улицам, то вспоминал лишь хорошее и приятное в их отношениях с Тер, незаметно для себя отсеивая грустные воспоминания.

Дон зашел в кинотеатр, расположенный на соседней улице.

Купив пакетик жареного картофеля, он выбрал место с краю (с его длинными ногами баскетболиста ему не так-то ловко сидеть в этих тесных киношках) и приготовился смотреть всю программу. Она шла два часа и состояла из веселых цветных реклам (паста для зубов, молоко, щетка для собачек, пылесос, снайперская винтовка с оптическим прицелом), последних известий (бомбежка напалмом вражеских позиций, приезд граммофонной звезды, демонстрация мод, ограбление ювелирного магазина, скачки), наиболее животрепещущих отрывков из фильмов, которые должны демонстрироваться на следующей неделе («Она была в твоем гробу», «Тайны секса», «Смерть стоит за дверью»), и «главного фильма».

Это был, разумеется, детектив. Международная полиция — Интерпол — выслеживала банду.

Преисполненный жалости к жертвам и презрения к убийцам, Дон вышел на улицу, дохрустывая жареный картофель, и направился домой. Дома, как всегда по воскресеньям, ждал его традиционный яблочный пирог, ждали всегда улыбающаяся мать и хорошо поработавший в саду отец.

— Что смотрел? Какую-нибудь чепуху, наверное?

— Чепуху, отец! Про разных преступников и дураков, которые попадаются им на удочку.

— Бог с ними, — сказала мать, — ты-то у нас не попадешься. За тебя я спокойна. Ешь пирог. Еще кусочек?

Дон молча жевал пирог.

— Скажи, отец, — вдруг спросил он, — ты доволен жизнью? Ну, как ты живешь, жил, работал, как хотел?

— Не знаю, сынок… — Отец растерялся: Дон никогда не задавал ему подобных вопросов. — А чем плохо жил? Честно жил. Тебя вот честным вырастил. А что миллионов не нажил, что ж, не всем такое на роду написано.

— Почему люди должны убивать; воровать? — Он говорил словно сам с собой. — Почему нельзя, чтоб каждый делал дело, которое хочет, был бы тем, кем хочет, — инженером, врачом, слесарем, уж не знаю кем…

— Потому, сынок, что есть такие, кто хочет не слесарем стать или инженером, а миллионером. Хотят-то хотят, а вот честно-то не могут. Тогда-то и крадут и убивают. Вот. Были бы все честными — иное дело. Так нет этого…

Дон молча дожевывал пирог.

Глава VI

ОБЫКНОВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТСКИЙ ДЕНЬ

Университет занимал огромную территорию в одном из пригородов. В сущности, это был небольшой город. Разделенные аккуратными газонами, соединенные асфальтовыми дорогами, обсаженные липами, стояли десятки университетских зданий. Старинные, еще прошлого века, с украшенными скульптурами фасадами розового камня; ультрасовременные, из стекла и бетона. Здания одноэтажные, увитые плющом, здания трех- четырехэтажные и пятнадцатиэтажные, сверкающие в лучах осеннего солнца, словно зеркала.

Это были аудитории, лаборатории, административные помещения, общежития, столовые, библиотеки, клуб, спортзал, профессорский дом, разные вспомогательные и хозяйственные постройки.

Невдалеке раскинулись стадион, тренировочные поля, теннисные и баскетбольные площадки, бассейн, асфальтированные стоянки для автомобилей.

Целый город, город в городе.

С раннего утра кипела университетская жизнь. Бесконечно кружили по беговой дорожке стадиона спортсмены, уборочные машины объезжали здания, поливали асфальт, садовники на немилосердно трещавших травокосилках мерили газоны. Это в шесть утра.

К половине восьмого — восьми являлись на работу секретарши, лаборанты, мелкие служащие, приезжавшие на велосипедах, мотоциклах, рейсовых автобусах.

Студенты вылезали из общежитии и направлялись в столовые. Девушки в коротких шортах, в сандалиях на босу ногу, с распущенными или, наоборот, коротко постриженными волосами. Юноши тоже в шортах или вылинявших, в обтяжку, джинсах и тоже кто с длинными волосами, кто с прической ежиком.

В начале девятого начинали прибывать студенты, жившие дома. Один за другим городские автобусы вываливали пестрый, шумливый груз. Студенты выходили на разных остановках. Кому куда ближе, а потом растекались ручейками по дорожкам, сливались в широкие потоки, направлявшиеся к большим аудиториям.

То тут, то там порой вскипали недолгие водовороты — встречи друзей, и снова двигался многоцветный, громогласный людской поток.

Иные приезжали на своих машинах. На машинах прибывали и профессора, степенно, неторопливо шествовавшие по уже опустевшим аллеям к учебным корпусам. И потом весь день не останавливалось движение в университетском городке. Студенты и преподаватели переходили из аудитории в аудиторию, спешили в столовые, на стадион…

После занятий начинали заполняться библиотеки, клуб. Из общежитии доносилась музыка. Со стадиона неслись вопли болельщиков.

И так до позднего вечера.

Когда же опускалась ночь, под деревьями, в укромных уголках все равно продолжалось движение. Там гуляли влюбленные, мечтатели, а порой просто друзья, сокурсники, до хрипоты спорили о чем-то, на выяснение чего им не хватило целого дня.

Впрочем, спорили здесь всегда и везде — и днем и вечером, и на занятиях, и в столовых, и в клубе, и в бассейне, даже в библиотеках, где полагалась тишина, тоже спорили под шиканье соседей.

Босой, в меховом, без рукавов, полушубке и с тяжелой цепью на шее, бородатый парень, какой-то томный, скучающий длинноволосый юноша и Дон в перерыве между лекциями разлеглись на мокром газоне, лениво, без азарта, спорят. Так, чтобы провести время.

— Все это надоело, — говорил бородач, жуя травинку, — надоело…

— Что надоело? — спросил Дон, чтобы поддержать разговор.

— Все. Политика, коммерция, война, мир… Все болтают, кричат, ни черта не делают. Стиральные машины тоже надоели, — добавил он неожиданно.

— При чем тут стиральные машины? — удивился Дон.

— При том…

— Это не ответ.

— А я и не обязан отвечать, — воинственно заявил бородач и сел. — Почему я должен отвечать? И кому? Вообще, почему я что-то должен? Что хочу, то и делаю. Хочу — ношу эту шубу без рукавов, а захочу, оденусь, как Людовик Четырнадцатый…

— Одевайся хоть как Адам, — усмехнулся Дон, — не простудись только. Осень на дворе.

— Простужусь, опять же мое дело.

— Вы, «хиппи», все-таки какие-то ненормальные. — Дон неодобрительно покачал головой.

— Да брось ты, «хиппи», «хиппи», — рассердился бородач, — приклеили нам название! Я, например, вхожу в сообщество «безумцев»…

— Это уж точно, — заметил Дон.

— …в сообщество «безумцев». Живем как хотим, одеваемся как хотим. И нам легко. Кому нужна вся эта цивилизация, все ваши атомные бомбы и электронные мозги?

— Вам-то вообще мозгов не надо, — проворчал Дон, — вам бы по деревьям лазить и мамонтов ловить.

— Правильно. Тогда не было проблем, всем жилось спокойно.

— А между прочим, па лекции-то ходишь, — ехидно заметил длинноволосый, томный юноша.

— Ну и что? — пожал плечами бородач. — Хочу — хожу, не захочу — не буду ходить.

— Тогда как же мамонты? — хихикнул юноша. Бородач презрительно махнул рукой. Потом заговорил снова:

— Хорошо, вот вы смеетесь, а нас ведь тысячи. У нас тоже есть свои порядки. Мы, например, «безумцы», носим эту цепь. И у нас категорически запрещено курить марихуану. Потребляем только ЛСД.

— Да ну? — веселился Дон. — Только ЛСД? А марихуану ни за что? Молодцы! Вот это порядок — железный. А в душ вы ходите?

— Ходим, ходим, не беспокойся. И танцуем тоже. Приходи к нам как-нибудь — увидишь.

— Нет уж, спасибо…

— Занимаетесь всякой чепухой, — неодобрительно посмотрел на бородача длинноволосый юноша, — а между тем ведь так ясно, что надо делать. Надо молиться святому духу!

— Кому? — переспросил Дон.

— Святому духу! Наше движение единственно правильное. Нами руководит Иисус Христос, но все наши моральные принципы, а они у нас очень строгие, подсказал нам святой дух. Мы единственно праведные…

— Не валяй ты дурака, — обозлился бородач, — знаю я вас. Сборище идиотов. Ходите в море креститься, как стадо ослов, в холодную воду…

— И ходим, и гордимся этим…

— Гордиться-то нечем. Как стадо! Орете, поете, качаетесь, словно одурманенные. Стадо.

— А вы, — взвился длинноволосый, — вы не одурманиваете себя? Только мы святыми чувствами, а вы — ЛСД!

— Правильно! В этом чертовом мире, где все только и делают, что режут, да убивают друг друга, да обманывают, да продают, одна есть возможность спокойно жить — наглотаешься таблеток, и все прекрасно.

— И надолго? — поинтересовался Дон.

— Не очень, — неохотно ответил бородач, — но все-таки… В конце концов, это пока еще твердо не доказано, что от ЛСД бывает рак или слабоумие. Есть сомнения…

— А по мне, — заметил длинноволосый (он был ядовитым парнем), — если с тобой поговорить, то никаких сомнений не останется. Не насчет рака, конечно, а насчет…

— Вот врежу, так ты сразу слабоумным станешь! — Бородач призвал на помощь крайние аргументы. — Джимми Хендрикс уж на что светило, ни одной телевизионной программы в Штатах без него не обходилось, так прямо специальные песенки во славу ЛСД пел. Это здорово!

— Почему пел — перестал?

Бородач молчал. Зато вмешался длинноволосый:

— То-то и оно, что перестал. Умер он от этих самых наркотиков.

— Ну и что? — пожал плечами несколько смущенный бородач. — Умер, верно. А куда ваш святой дух смотрел? — нанес он неожиданный удар.

— Наш святой дух не для дураков! — парировал длинноволосый.

— Погоди, — вмешался Дон, схватив бородача за плечо, — ты скажи, много у нас в университете этой ерундой занимаются? Ну, жуют твой ЛСД.

— Господи, — засмеялся бородач, — да каждый пятый, а то и третий…

— Не может быть!

— Читай газеты, там все написано.

— Слушай, а Рив — знаешь, в команде со мной играет, — он не нюхает, не глотает эти…

— Рив? — Бородач сосредоточенно нахмурил лоб. — Нет, среди наших нет такого. — Он посмотрел на часы. — Пора, через пять минут лекция.

— Да, печально смотреть на таких, как ты, — вздохнул длинноволосый, отойдя все же на безопасное расстояние, — прискорбно видеть, как губите себя…

— Э, — махнул рукой Дон, — разве мало прискорбного! Война, к примеру, кому она нужна? Да много чего…

— Прискорбно, прискорбно, — согласился длинноволосый, — но ведь не переборешь! Главное — любить Иисуса. Остальное суета.

— Главное, болван, удрать от всего этого, — воинственно вскричал бородач, он очень хотел, чтоб последнее слово осталось за ним, — удрать! Поскольку теперь нет необитаемых островов, так надо искать их здесь вот, рядом…

— Трепачи, — констатировал Дон.

И все трое отправились на занятия…

«Спорят, спорят, — размышлял Дон, — у каждого своя правда, свой рецепт против бед. Одни опиум дуют, другие лоб в молитвах расшибают, а эти оделись, что тебе гробовщики, во все черное, на лацкан прикололи красную козлиную голову, да еще с тремя рогами — сатана! — и разгуливают. Или еще в пустыню, видите ли, „удаляются“, на разные заброшенные фермы да каменоломни, живут, как неандертальцы, ходят голые и не отказываются стянуть, что плохо лежит. Еще мотоциклы завели себе некоторые, глушители сняли и носятся везде, народ пугают… у всех свои рецепты, как от неприятностей удрать. А что толку? В конечном итоге все живут на земле, всем нужно есть да пить и, между прочим, сдавать экзамены. — Дон пожал плечами. — Не убегут, бежать-то некуда. Поболтают, поломают комедию… От Жизни не убежишь. Впрочем, были такие, кто считал, что жизнь надо переделывать, не убегать от нее, а менять ее. Но как? Попробуй-ка измени! Не так-то это просто. Тут надо не человеком быть — кремнем. И то…» Дон подумал, что «кремневых» ребят в университете не так уж много. Впрочем, если прикинуть, их становилось все больше.

Одним из таких был Артур, долговязый, белобрысый парень, игрок «Рысей» и притом отличный. Пожалуй, как защитник он не имел себе равных. У него был лишь один недостаток: он носил очки. Поэтому во время игры ему приходилось вставлять под веки контактные линзы. Это сразу изменяло выражение его лица. Из немного рассеянного и удивленного оно становилось сосредоточенным и целеустремленным.

Последнее время Артур все реже надевал очки и все чаще прибегал к линзам.

— Понимаешь, — объяснял он Дону, — мне врачи сказали, что есть такие, что даже спят с линзами. И уж, во всяком случае-, носят их весь день. Вначале неудобно, а потом привыкают. Главное — привыкнуть. Я теперь могу полдня носить, и ничего. Потом, правда, утомляет. Но постепенно привыкаю. Правда, так лучше? — И он устремил на Дона сосредоточенный взгляд.

— Конечно.

Познакомились они еще в прошлом году при обстоятельствах, которые Дон запомнил надолго. Как-то на одной из соседствующих с университетом улиц он повстречал оживленную толпу. Она окружала здоровенного полицейского с громадной шишкой на непокрытой голове (фуражку он держал в руках) и крепкого молодого нагловатого парня, сильно подвыпившего. У парня под глазом красовался фонарь. Оба просто исходили яростью, размахивали кулаками, кому-то грозя.

Выяснилось следующее. Пьяный парень привязался к проходившей по улице цветной девушке. Он проездом в городе, сам южанин, и не привык, чтоб цветные девушки на его ухаживания отвечали кулаками. Правда, ухаживание выразилось в том, что он крепко шлепнул девушку пониже спины, но ведь всем ясно, что это так, от доброго отношения. А она — р-раз! — и сумкой ему в глаз. Но он успел все-таки схватить девушку и закатить ей пощечину. Она вырвалась, побежала, а тут — полицейский. Девушка сразу ябедничать. Но полицейский оказался стоящим парнем, он схватил девушку и повел в участок — фингал-то под глазом у парня, а не у пее. Парень, в качестве потерпевшего, тоже пошел и в какой-то момент изловчился шлепнуть обидчицу еще раз. Девушка взвилась, вырвалась и побежала. Они за ней. И вот тут оказалось, что за всей этой сценой наблюдал какой-то белобрысый юноша в очках. Когда преследователи пробегали мимо него, он неожиданно и с удивительной ловкостью выхватил у полицейского дубинку, которой тот размахивал, стукнул его по голове, а пьяному парню подставил ножку. И исчез. Толпа веселилась, парень возмущался, полицейский изрыгал поток угроз…

Дон пошел своей дорогой. Уже подходя к университету, он нагнал долговязого парня в очках, который шел широким шагом, весело насвистывая и жонглируя на ходу какой-то палкой. Присмотревшись, Дон увидел, что это полицейская дубинка.

Дон с любопытством посмотрел на парня, тот ответил веселым взглядом и подмигнул. Дон расхохотался, парень тоже.

— Это ты? — спросил Дон, кивнув в сторону злополучной улицы.

— Я, — радостно сообщил парень.

— А девушка?

— Смоталась.

И они продолжили путь, оживленно обсуждая происшествие.

Дону нравился этот спокойный парень в очках, долговязый и белобрысый, и, как хорошо знал Дон, обладавший железной твердостью, неподкупный и до предела упрямый в защите своих взглядов.

Взгляды у Артура были ясные, но такие, с которыми нелегко жить.

Он, например, считал, что военным в университете делать нечего. Между тем существовал там специальный корпус подготовки офицеров резерва, который поставлял офицеров для армии. Военные инструкторы занимались со студентами, усиленно рекламировали райскую армейскую жизнь, романтику дальних экзотических гарнизонов на тропических островах, в полярных льдах, у голубых морей, в прекрасных городах чужих стран.

И вот студенты потребовали убрать из университета этот корпус. Во главе «мятежников» стал Артур. Уж сколько его ни уламывали и члены попечительского совета, и тренер, и самые уважаемые профессора — ничего не помогло. Руководимые Артуром студенты устроили сидячую забастовку, а когда не подействовало, подожгли помещение корпуса. Вышли неприятности: многих, в том числе Артура, арестовали, его чуть не выгнали из команды. Если б не очередной матч с «Кузнечиками»… Наконец тренер все уладил.

И что же? Думаете, Артур рассыпался в благодарностях? Черта с два! Просто сказал, что «Рысей» не подведет, но их двадцать, а всех студентов двадцать тысяч. Поэтому их выручать важней, так что пусть уж не взыщут, но военных он и те, кто с ним, рано или поздно из университета выкинут.

Об Артуре ходили разные слухи. Некоторые доходили до того, что считали его чуть ли не коммунистом. Подумать только!

Во всяком случае Артур создал целое движение, которое называлось «Власть студентам». Там были энергичные ребята. Они знали, чего хотели, и умели постоять за себя. Однажды они добились, чтоб начальство не увольняло заподозренного в «левых» взглядах профессора. Другой раз сумели освободить арестованных во время демонстрации своих товарищей, устроив пикетирование главного полицейского управления. Когда в город прилетел диктатор одной из соседних стран, известный своей кровавой деятельностью, они легли по всей ширине шоссе, что вело на аэродром, и высокий гость опоздал на устроенную в его честь в муниципалитете торжественную встречу.

Они помогали бастующим рабочим, собирали подписи под петициями протеста, сжигали свои призывные карточки, охотились на доносчиков — словом, время зря не теряли. Движение «Власть студентам» было не единственным в университете. Существовали еще движения: «За свободу слова», «Долой войну», «Комитет за мир» и другие.

Еще был «Комитет — не позволим обижать кошек», «Общество защиты зверей», выступавшее против мясных консервов и ношения мехов. Было «Движение помощи уругвайским нищим», «Совет по борьбе со светофорами», мешавшими, по его мнению, уличному движению. Были «Безумцы», «Возлюбленные Христа», «Ученики дьявола», «Сатанисты», были «Обожатели Пресли», «Поклонники Холидея», «Рыцари Адамо».

И все устраивали свои собрания и митинги, выпускали университетские газеты, расклеивали листовки, агитировали, требовали, осуждали и клеймили…

Не так-то просто было разобраться, кто прав, а кто нет, кто занимается чепухой, а кто серьезным делом. Страстных ораторов, умелых агитаторов, весомых аргументов хватало, но как увязать войну с войной и прославление сатаны, борьбу со светофорами и членство в автоклубе, обожание Холидея и преклонение перед Адамо?

Лучше, рассуждал Дон, держаться от всего этого подальше. Вот есть «Рыси». Он их кумир, пусть ему и поклоняются. Еще есть Тер — тут поклоняется он. А остальные пусть идут подальше со своими уругвайскими нищими (их и у него на родине хватает) и вегетарианскими меню (как ему, баскетболисту, без бифштекса?).

Но однажды произошел случай, заставивший Дона задуматься, В команде играл крепкий, ладный паренек, прекрасный нападающий, его приятель. Да он и учился неплохо. Жил не богато и не бедно, родители держали лавчонку. Словом, рядовой гражданин, как он любил сам говорить о себе.

И вдруг задул для него ветер дальних странствий. Захотелось поездить по экзотическим странам, поваляться на золотых песках, погулять по джунглям. А тут еще из-за чего-то поссорился с родителями, девушка его ушла к другому.

Словом, записался в армию. И уехал.

И стали приходить от него письма. Сначала просто унылые, а потом отчаянные. Писал, что таких, как он, надо убивать при рождении. Что только круглые идиоты, кретины могут записываться в армию, соблазнившись плакатами, где изображены прекрасные страны. Что, кроме грязи, крови, здесь ничего нет. И никому это не нужно — ни война, ни смерть, ни чужие страны. Пусть живут как хотят, и нечего совать туда нос, который так легко прищемить. И вообще он один здесь такой болван, остальных затащили силком, они не чают, как вырваться. И он тоже.

Потом перестал писать.

Дон уезжал играть в другой город. Когда вернулся, узнал, что приятель его пал смертью храбрых, а тело доставили домой в запаянном гробу и похоронили неподалеку, на местном кладбище. Все «Рыси», кто не ездил на игру, и многие болельщики были на похоронах.

Дон долго переживал смерть друга и однажды отправился к его родителям.

Это был тяжелый визит.

Отец сидел мрачный и за все время не произнес ни слова. Только под конец, прощаясь, шепнул Дону на ухо, чтоб не слышала мать: «Ведь это я его уговорил, я. Ладно, мальчишку обманули, но меня-то, старого дурака? Ох, убийцы, убийцы, придет их час!»

А мать все время плакала, причитала и каждый раз, глядя на Дона, восклицала:

— Был бы сейчас здесь, как ты, как все, здоровый, живой! Ничего ему тут не грозило. Дома всегда хорошо! Живи себе да живи, как ты, как все…

Дон несколько дней ходил под впечатлением этой встречи. Черт их знает, этих «Долой войну», или «Комитет за мир»… Может, они и правы? Кому это нужно умирать, когда двадцати еще нет? Убьют на футбольном поле или на ринге — это понятно: спорт, бывает. Но тащиться за тридевять земель на войну да еще оставлять там свою шкуру, кому это нужно?

А в общем, надо тренироваться, решал Дон. Скоро городское первенство, а у него этот бросок из угла все же не ладится. Надо дальше отставлять локоть…

…В четыре часа кончились занятия, и Дон отправился на тренировку.

Она проходила в спортзале, большом круглом здании, построенном на деньги, пожертвованные одним из виднейших филантропов города господином Лонгом. Газеты два дня курили ему фимиам, внутри зала прибили медную табличку с именем дарителя, а арену, верхние ярусы и купол опоясывали яркие, красивые и убедительные рекламы, восхваляющие продукцию его предприятия. Зал часто арендовали различные клубы для своих игр. В дневное же время здесь тренировались хозяева — «Рыси». Дон прошел в раздевалку, переоделся и вышел на площадку.

Он любил тренировки.

Он любил ощущать скорость своего тела, силу своих мышц, любил, оттолкнувшись от пружинистого пола, взлетать высоко в воздух так, чтобы можно было чуть не заглянуть в кольцо. Любил с ошеломляющей скоростью промчаться через всю площадку и закончить стремительный пробег мгновенным движением — аккуратно и точно уложить в корзину мяч, который падает потом на пол, неторопливо протиснувшись сквозь сетку.

Он мог часами, стоя на одном и том же месте, словно автомат бросать и бросать мяч, добиваясь девяноста попаданий из ста, девяноста пяти, девяноста девяти…

Дону нравился БАСКЕТБОЛ, а не только игра в баскетбол. При этом в нем не было ничего от фанатика. Бывали у него и неудачи, из-за которых он не собирался кончать самоубийством; бывали «неладные», как он выражался, дни — не шла игра; бывало порой, что он жертвовал тренировкой ради лекции какого-нибудь особенно интересного профессора.

Но это был надежный спортсмен. На такого можно было положиться. Впереди его ждала блестящая карьера.

Закончив тренировку, Дон долго плескался в душе, сделал сам себе массаж, а потом, полежав несколько минут, вышел на улицу.

Он и от этого получал удовольствие. Он вообще от всего получал удовольствие. Во всем старался найти хорошую сторону.

Дон посмотрел на часы. Через двадцать минут у Тер заканчивается последняя лекция и они поедут домой — она подвезет его.

Подойдя к учебному корпусу, где томилась на занятиях его подруга, он уселся на крылечке.

…Они ехали по забитому машинами городу в ее открытом кремовом «бьюике».

Ехали невыносимо медленно, зажатые в уличном потоке. От запаха бензина и отработанных газов впору было задохнуться; от беспрестанного скрипа и лязга тормозов, включаемых и переключаемых скоростей, нетерпеливых сигналов — оглохнуть. Машина продвигалась, как блоха, короткими, неожиданными скачками, разделяемыми долгими периодами неподвижности.

Ох уж это движение! В этом городе!

Но Тер и Дон не очень досадовали. Чем дольше путь, тем больше у них времени побыть наедине друг с другом. Потому что в этом грохочущем, многолюдном и многомашинном потоке они были одни. Были лишь вдвоем. Они никого не замечали, их никто не интересовал.

У них были дела поважней: обсуждали, как провести следующее воскресенье, прошлое им не удалось побыть вместе.

— Давай просидим весь день у меня. Никого не позовем. Запремся и перепишем, наконец, эти пленки, что дал Луиджи. Он уже требует их назад, — предлагала Тер.

— А я думаю, не сходить ли в зоопарк? Я не был там сто лет.

— Да ты что, Дон? Тебе ведь не пять лет. Чего это ты вдруг?

— Так, — мечтательно рассуждал Дон, — захотелось. Медведи, слоны, жирафы… гуляют там. Им кажется, что они на свободе, они небось уже забыли свои джунгли да саванны. А они в клетке. Как ты думаешь, Тер, мы, например, — мы на свободе или тоже в клетке, только не замечаем этого? Тебе иногда не кажется, что мы живем в большой клетке? Ходим, спим, играем в баскетбол. Но все в пределах, в рамках. Как захотим куда-нибудь повыше, подальше, так стоп, прутья перед носом! Не кажется?

— Нет. — Тер неторопливо поглаживала руль. — Что нас ограничивает? Хотим поехать в другой город, даже в другую страну — пожалуйста. В театр, в кино, мюзик-холл, зоопарк твой — пожалуйста. Кого хотим, того любим; чем хотим, тем и занимаемся. Где ж твои прутья?

— Да нет, — Дон вздохнул (как объяснить ей?), — у каждого свои прутья. Я вот не могу поехать, например, на Гавайские острова — денег нет. Это для меня прутья. Ты же, если хочешь заниматься баскетболом, ничего у тебя не выйдет. Видишь, для тебя тоже прутья есть. Даже для твоего отца, хоть и богат он и власть имеет. Ему пятьдесят, и обратно в молодость он уже вернуться не может. Тоже, значит, прутья. Словом, у каждого свои…

— Перестань ты философствовать! — Тер досадливо поморщилась. — Откуда у тебя это взялось последнее время? Так что делаем в воскресенье? Сидим у меня?

— Давай у тебя. Если ничего лучше в голову не придет.

— Подумать только… — начала было возмущаться Тер, но в этот момент в потоке машин наметился просвет, и она стремглав направила «бьюик» в открывшуюся щель.

Тер рассказала Дону, что накануне в их доме были гости: Доначио, владелец спортивных «конюшен», и хозяин оружейных магазинов, отец застрелившегося Стена. Много выпили и много спорили.

— И как ты думаешь, о чем? — возмущалась Тер. — О том, чей бизнес лучше!

— В каком смысле? — наивно спросил Дон. — Чей, так сказать, благородней?

— Как же! — фыркнула Тер. — Чей выгодней. «Ваше оружие, — Доначио говорит, — скоро никто покупать не будет. У каждого и так в доме арсенал, в стране пятьдесят миллионов одних винтовок». — «Не беспокойтесь, — тот спорит, — старое выкидывают, новое покупают. Вот мы сейчас выбросили на рынок полуавтоматические винтовки двенадцатого калибра. Это для мужчин; для женщин винчестер или ремингтон; для подростков спортивные винтовки; для детей тоже есть полуавтоматические, калибр 0,22. Есть семьи, где по пятнадцать — двадцать единиц оружия! А вы ездите, скупаете своих „звезд“ и сами же на них аферы лотерейные делаете. Подождите, скоро они вас обманывать начнут». — «Не начнут, — Доначио хорохорится, — мне-то легче. В конце концов, „звезда“ не „звезда“, какая мне разница, я их сам, как господь бог, делаю».

А отец сидит слушает, он-то трезвый; смотрю, хитро подмигивает мне и спрашивает: «Как это делаете?» — «А очень просто. Велю всем какому-нибудь одному подыгрывать — и все! Да еще соперникам, чтоб под щит его пропускали, — вот вам и „звезда“». — «Хорошо, — это отец Стена, — это же липа, на обмане наживаетесь!» — «Лучше, — тот парирует, — чем на убийствах наживаться!»

Словом, переругались. Еле отец их примирил, — закончила Тер свой рассказ.

Когда машина остановилась у домика, где жил Дон, и он уже собрался вылезать, Тер вдруг спросила:

— А как Рив? Ты что-нибудь узнал?

— Нет, — растерянно ответил Дон. Настроение его сразу испортилось. Действительно, так ничего и не выяснил, а того опять на тренировке не было, и вообще неизвестно, где он.

— Что ж ты? А еще друг!

— Сегодня же позвоню, — засуетился Дон, — зайду к родителям, поговорю с ними. Ты права. Запустил я это дело.

— Ладно, если что-нибудь узнаешь — позвони. — Она наклонилась к нему и быстро поцеловала в щеку.

Дон смущенно огляделся (соседи все-таки вокруг), помахал рукой вслед отъезжающей машине и вошел в дом.

— Ну как, сынок? — Отец в синем фартуке с посудным. полотенцем и тарелкой в руках появился на пороге. — Что нового?

— Ничего, отец. Позанимался, потренировался хорошо — и все дела. Обыкновенный университетский день. Тер подвезла. Есть охота.

— Сейчас, сынок, сейчас. Пока помоешь руки, все будет готово, — раздался из кухни голос матери.

— Никуда сегодня не пойдешь? — опросил отец.

— Наверное, придется выйти, надо к Риву сбегать, пропал он куда-то, вообще что-то с ним неладно; болеет или с родителями поссорился. Никак не поймем. Хочу к нему домой зайти.

— Погоди, сынок, он сам придет к тебе…

— А вдруг не придет? Уж сколько дней его нет ни в университете, ни в спортзале…

— Ты не понял, сынок, он придет к тебе сегодня. Час назад звонил, просил передать, чтоб не уходил, чтоб дождался. Очень просил…

Глава VII

СТОИТ ЛИ ПОМОГАТЬ ЛЮДЯМ

Дон с нетерпением ждал Рива. Рив явился, когда уже стемнело.

Он был в теплом пальто, толстый шарф обматывал шею. На голове вязаная шапочка. Глаза лихорадочно блестели, под ними залегли темные тени. Всегда-то разболтанный, словно двигавшийся на шарнирах, он теперь и вовсе напоминал марионетку из кукольного театра.

Дон никогда не видел его таким.

— Садись. — Он указал Риву на стул. — Есть хочешь?

Но тот лишь отмахнулся.

— А пить? Пиво? Сок? Может, виски?

К великому изумлению Дона, Рив выбрал последнее и мгновенно, не разбавляя водой, осушил большой стакан. Причем никакого действия это на него не оказало.

— Так что случилось? Выкладывай!

— Слушай, Дон, я в беде. В большой…

— Вижу. В чем дело-то?

— Прямо не знаю, как сказать. Не так-то все просто.

— Понимаю, что не просто.

Дон решил не форсировать событий. Раз пришел, сам расскажет. Но Рив сидел съежившись, руки, которые ему никак не удавалось спрятать, мелко дрожали. Казалось, ему холодно. Он даже не снял ни пальто, ни шарфа, ни шапочки. Наконец Рив заговорил:

— Слушай, Дон, слушай внимательно. Дела мои плохи. Влюбился…

Дон раскрыл глаза. Он ожидал всего, только не этого.

— Погоди, а как же Лилиан?

— Не перебивай! — воскликнул Рив с раздражением. — При чем тут Лилиан? Мы с ней друзья. Может, я и нравлюсь ей немного, но все это несерьезно. Есть девушка, которую я люблю больше жизни, вот с ней-то и стряслась беда.

— Так с ней или с тобой?

— О господи, — простонал Рив, — не все ли равно! Ее беда — моя беда. Лучше б уж со мной, чем с ней. Словом, если я не выручу ее, то не знаю, что с собой сделаю. Но одному мне не под силу. Поможешь?

— О чем речь! Конечно. Говори, что надо делать.

— Сначала я должен все объяснить. Только, ради бога, не перебивай меня на каждом слове.

— Ладно, не буду, — пообещал Дон и приготовился слушать.

И тогда Рив рассказал историю, вздорность которой была бы очевидна любому, чуть менее простодушному и менее расположенному к Риву человеку, чем Дон. Эта история была сплошь шита белыми нитками, полна противоречий и нелепостей (Рив не был Шекспиром, он даже не был Сименоном, чтобы придумывать трагедии или хотя бы просто мало-мальски правдоподобные детективные истории).

Но Дон, верный обещанию, терпеливо слушал, переживая, как свои, невзгоды друга.

Выяснилось, что однажды на улице Рив встретил девушку поразительной красоты, пошел за нею, проводив до самого дома. До утра ждал под окном, а утром она сама вышла к нему и призналась в любви. Началась жизнь, полная невыразимого счастья. Они были вместе с утра до вечера (вот причина его таинственного исчезновения). И вдруг, как гром среди ясного неба, — анонимное письмо (в доказательство Дону предъявляется письмо, написанное почерком, до странности похожим на почерк самого Рива, но это неважно).

Из письма следует, что Эруэль (так зовут девушку и, между прочим, героиню последнего боевика, идущего во всех кинотеатрах города) — наркоманка. Она тайно посещает курильню опиума. Дается адрес. И предупреждение: сообщать о курильне в полицию нельзя — девушку убьют. Пусть примет меры к спасению. Неизвестный благожелатель.

Рив хочет отправиться в курильню, увидеть, что там происходит, и увести (если надо, силой) Эруэль. Но один он этого сделать не может. Дон должен ему помочь. Все.

Дон выслушал всю эту историю и выразил готовность хоть сейчас ехать на выручку несчастной Эруэль.

Легковерный по натуре, сгорающий от любопытства, преисполненный сочувствием к другу и негодованием к тем, кто затащил в курильню бедную девушку, он пришел в воинственное настроение.

— Слушай, Рив, — предложил он, — давай соберем ребят, всю команду, и поедем, разнесем к чертовой матери эту курильню! А?

Рив испугался (только этого не хватало — всю команду). Нет, тут надо действовать осторожно. Все выяснить, осмотреть, мало ли какие там могут быть неведомые опасности. Главное, понять, почему Эруэль пристрастилась к опиуму. — Рив особенно напирал на это. Если понять, тогда легко ее выручить. Но надо знать, в чем дело. Иначе они будут говорить с ней на разных языках.

Составили план.

Немедленно, не теряя времени (Риву точно известно, что Эруэль сейчас находится в курильне), отправиться по указанному в письме адресу, проникнуть в курильню (как будто это так просто для случайных людей!) и на месте решить, как быть.

Сказано — сделано. Через час они уже шли по тускло освещенному переулку в одном из портовых районов города.

Переулки здесь были узкие, грязные, нога скользила па картофельных очистках, банановой кожуре, просто в лужах. Стояла невыносимая вонь. С жалобным мяуканьем то и дело перебегали дорогу облезлые кошки (Дон махнул рукой на приметы). Порой из закрытых ставнями или затянутых плотными занавесками окон доносился женский крик, пьяная брань, приглушенная музыка.

Переулки упирались прямо в залив, и странно было видеть вздымающийся в конце узкого прохода громадный борт океанского судна с освещенными кое-где иллюминаторами, отбрасывавшими желтый, причудливый свет на разбитый асфальт мостовой.

Наконец они подошли к дряхлому дому, над входом в который висел фонарь с побитым стеклом. Дом был дряхлый, но дверь крепкая и совершенно глухая, только крошечный глазок.

Рив решительно подошел к двери и постучал три раза. Наверное, в глазок посмотрели, потому что дверь открылась. Рив что-то сказал в темноту, и они вошли в душный, жаркий коридор. Легкость, с какой удалось проникнуть в таинственную курильню, удивила даже доверчивого Дона. Впрочем, необычные впечатления вытеснили удивление. По винтовой лестнице, освещенной красными фонарями, они спустились в подвал и, пройдя длинным коридором, уперлись в стену. Странным было то, что никто не указывал им дорогу. Видимо, великая любовь Рива к Эруэль заменяла ему проводника.

Лишь дойдя до конца коридора, Дон понял, что перед ними не стена, а массивная железная дверь. Они остановились. И вдруг, словно по мановению волшебного жезла, дверь медленно заскользила в сторону, и их глазам открылся узкий проход. За проходом, собственно, и помещалась курильня.

Это было довольно большое помещение с очень низким потолком. По стенам шли деревянные ниши, прикрытые бамбуковыми занавесками. Бумажные китайские фонарики излучали тусклый красный свет. В воздухе стоял густой, сладковатый аромат, от которого становилось трудно дышать. Дон сразу стал глотать воздух. Глаза заслезились.

Во мгле ниш можно было различить фигуры лежащих людей. Возле них стояли небольшие жаровни, и порой кроваво-красной точкой вспыхивал разгорающийся уголек.

Откуда-то доносились хриплый стон, короткий вскрик, тяжелое сопение.

По комнате скользили тени. Люди, одетые в кимоно, разносили жаровни, длинные трубки, пакетики. Дон обратил внимание, что люди, одетые в кимоно, не китайцы или японцы: у них были европейские лица, утомленные и осунувшиеся. Среди них он заметил и женщин.

Как ни удивлялся Дон интуиции своего друга, удивление его еще больше возросло, когда Рив прямо направился к одной из ниш и решительно отодвинул бамбуковую занавеску.

Дон пошел следом.

Глазам их предстала зловещая картина.

На обтрепанных подстилках, бывших некогда ковриками, лежало трое. В углу — худой мужчина, уже вкусивший свое, он крепко спал, изредка вскрикивая во сне, шевеля руками, словно пытаясь спастись от окружавших его кошмаров. В тот момент, когда Рив и Дон вошли в нишу, мужчина вдруг страшно вскрикнул и с жестом невыразимого ужаса заслонил лицо. У Дона мороз пробежал по коже. Но, кроме него, никто, казалось, не обратил на этот крик ни малейшего внимания. Рядом с мужчиной лежал другой, напоминавший скелет. Он был настолько худ, что Дону пришли на память кадры кинохроники, снятые в фашистских концлагерях. Мужчина лежал на спине, полуприкрыв глаза, и потягивал длинную трубку, на конце которой то тускнел, то разгорался красной точкой маленький коричневый шарик.

Третьей в нише была, судя по всему, Эруэль. Во всяком случае это была молодая женщина. Однако поразительной красоты Дон в ее чертах не рассмотрел. Возможно, когда-то она и была красивой, но только не теперь. Да, это, несомненно, молодая женщина, но с каким же старым лицом! Свинцовые веки, сухие, потрескавшиеся губы, впалые щеки, худая шея, морщины возле глаз, возле губ, на лбу…. Костлявые пальцы сжимают трубку, редкие сальные волосы свалялись…

И это Эруэль, девушка «поразительной красоты», которую любит Рив! Господи, что делает с людьми великая любовь! Бедный Рив…

Девушка лежала, закрыв глаза, и тоже потягивала трубку. Почувствовав, вероятно, их присутствие, она подвинулась, освобождая место возле себя. Неслышно появился человек в кимоно; он принес жаровню и две трубки.

Рив торопливо улегся рядом с девушкой и театральным шепотом произнес:

— Эруэль, мы пришли за тобой!

— Возьмите трубки, — хриплым, но совершенно трезвым голосом сказала женщина и открыла глаза — бесконечно усталые, тоскливые и равнодушные глаза. — Здесь нельзя без трубки. Здесь все клиенты. Если догадаются, зачем вы пришли, убьют.

Она говорила негромко, но и не особенно тихо, ровным хриплым голосом, словно повторяла заученный урок.

Рив торопливо схватил трубку и хотел уже затянуться, но Дон вырвал ее.

— Ты что, — зашептал он, — это же опиум!

— Ну и что? — Рив упрямо потянулся к трубке, потом заговорил: — Ты же слышал: если мы не будем делать вид, что пришли сюда курить, нас убьют. Что тут особенного, мы же здоровые ребята, спортсмены, что нам будет от пары затяжек? Ничего. Давай сюда!

— Не дам! — категорически отрезал Дон. — Еще этого не хватало — курить опиум! Мы сюда не за этим пришли. А насчет убить — пусть попробуют. Я им тут всем шею сверну. Ты же пока забирай свою Эруэль.

— С ума сошел, — зашипел Рив, — ты знаешь, их тут сколько! Да они из нас отбивные сделают! Не дури. Здесь надо хитростью. Сделай хотя бы вид, что куришь, одну-то затяжку можно? Ничего с нами не будет.

— Не валяй дурака! — Дон начинал сердиться. — Давай выясняй, в чем тут дело, и будем сматываться.

Прильнув к уху Эруэль, Рив что-то горячо зашептал ей. Дон, деликатно отвернувшись, смотрел на крошечный кроваво-красный уголек на конце трубки и размышлял. Так вот каков он, этот страшный яд! Опиум! Таинственный, загадочный яд. Тысячелетия он отравляет людей. И тысячелетиями люди тянутся к нему, как бабочки на огонь, сгорая, теряя крылья, погибая. За что? За мимолетный миг наслаждения? Минута восторга — годы страданий. Ведь вот Эруэль, наверное, была когда-то и вправду красива, мила, а во что превратилась? И пути назад нет. Так все говорят. Конечно, для человека с сильной волей это, может, и не страшно, но зачем человек с сильной волей будет вдруг курить опиум? Например, такой, как он, Дон? Случись с ним горе, он уж найдет средство с ним справиться, а не прибежит в эту курильню. Просто интересно, какое ощущение, если выкурить такую трубку. Уж от одного-то раза не привыкнешь, не втянешься. И вдруг ему бешено захотелось курнуть эту чертову трубку. Один раз! Единственный.

Так порой человека, стоящего на краю пропасти, странно охватывает мучительное желание броситься вниз. Желание проходит, но еще долго он ощущает в теле легкую дрожь…

Дон быстро наклонился к трубке и глубоко затянулся. Он никогда не курил, не умел затягиваться и поэтому сразу же поперхнулся, закашлялся. Смущенный, стыдясь своего дурацкого поступка, он повернулся к Риву, но, как ни странно, тот, казалось, ничего не заметил.

Дон решительно отбросил трубку и поднялся.

— Пошли! — сказал он.

— Ты иди, — прошептал Риз, — иди, я останусь. Мне надо подробней присмотреться. Я все разузнаю, а потом начнем действовать.

— Чего тут узнавать? — удивился Дон. — Все и так ясно. Надо ее вырвать отсюда. И все. Забирай сейчас, послушай меня.

— Нет, Дон, мы должны понять, что ее привязывает. Надо попробовать самим, тогда легче будет ее отговорить. Пойми.

Они говорили так, словно Эруэль не было рядом, словно они были одни. Да она и не обращала на них внимание, лежала отвернувшись, потягивая свою трубочку.

— Ты не хочешь, — убеждал Рив, — так я попробую. Чего ты боишься, неужели нам это чем-нибудь грозит? Вот затянемся сейчас и прямо упадем замертво? Брось! Давай, давай, Дон.

Дон колебался. Действительно, рисковать нечем. Интересно все же. И потом, Рив прав: чтоб знать, что испытывает Эруэль, от чего ее спасать, надо прежде всего знать это самим. Он задумчиво смотрел на брошенную им трубку, не замечая, каким нетерпеливым взглядом следит за ним Рив.

— Нет, — сказал наконец Дон, — не буду. Хочешь, пробуй. Я подожду.

— Иди, Дон, иди, я провожу Эруэль, а завтра буду у тебя. Мы окончательно все продумаем.

— Может, все же лучше подождать, — неуверенно предложил Дон, — мало ли что здесь может быть. Нападут еще…

— Не бойся, не нападут, иди, я завтра приду. — Рив говорил теперь тусклым, скучным голосом.

И вдруг Дону сразу стало как-то очень тоскливо. Весь этот красный, приглушенный свет, вскрики, хрипы, тяжкий, дурманящий аромат, эта молодая и уже такая старая Эруэль нагоняли на него страх, чувство безнадежности. Ему захотелось бежать отсюда, скорее бежать к свежему, морскому ветерку улицы, к огням, к теплу своей комнаты, к отцу и матери, обеспокоенным, наверное, его поздним отсутствием. И вообще, зачем он здесь? Что за дурацкая история с каким-то фантастическим романом Рива, вечно попадающего в самые невероятные положения?

Не говоря ни слова, он быстрым шагом направился к выходу, даже не замечая, что двери, словно движимые электронным механизмом, сами мгновенно отворяются перед ним.

Но когда он вышел на улицу, его начали мучить угрызения совести. Бросил друга, оставил в беде. Не помог вызволить Эруэль. В конце концов, какое ему дело, что она некрасивая, старая? Это не его девушка, а Рива. Рив ее любит, так что ему Дон за судья? Какое он имеет право лезть в чужие мысли и чувства? Его попросили помочь, пришли как к другу, а он сбежал, оставил Рива одного…

Он даже вернулся, посмотрел на номер дома и название переулка. Мало ли — не придет завтра Рив, Дон пойдет его разыскивать. Тут же мелькнула мысль: не лучший ли способ спасти Эруэль — просто сообщить в полицию про эту курильню? Ее прихлопнут, и Эруэль просто некуда будет ходить. Хорошая мысль. Но стоит, пожалуй, посоветоваться с Тер. Она умная, надежная да и судьбу Рива принимает близко к сердцу. А хранить тайны умеет как никто (кстати, получше его, Дона). Это идея. Надо завтра же ей все рассказать.

Дон вернулся домой очень поздно, но родители не спали, ждали сына.

Отец в старых брезентовых брюках сидел у электрического камина, который сам когда-то соорудил, и курил. Мать вязала, примостившись возле.

Дон медленно снял пальто, вымыл руки, лицо. Зашел на кухню и, достав в холодильнике большую бутылку молока, выпил ее всю, прямо из горлышка. Он почувствовал себя лучше. Холодная вода в умывальнике, холодное молоко словно очистили его от душных, тяжких запахов курильни.

Когда он спустился, родители, накрыв стол, уже сидели на кухне.

Они не задавали вопросов. Молча ждали.

Некоторое время Дон ел, не говоря ни слова, оттягивал момент. Наконец сказал:

— Тут такое дело, отец, сам черт ногу сломит.

— С Ривом?

— С Ривом…

И Дон начал рассказывать. От родителей у него не было тайн. Закончив рассказ, он вопросительно уставился на отца:

— Как быть?

— Не знаю, что и сказать тебе, — отец покачал головой, — чудная какая-то история. Уж больно все ненастоящее. Вроде театра…

— Почему ненастоящее? Я сам там был.

— Нет, сынок, я не о том. Не знаю, как объяснить: будто спектакль разыгрывают. Не верю я в это дело.

— Во что не веришь, отец? Риву, что ли, или этой Эруэль? Думаешь, не любит она его? Обманывает?

— Не знаю, сынок. Бог с ней. Тебя бы не обманули.

— Зачем же ей меня обманывать?

— Да не ей…

Дон посмотрел на отца.

— А кому?

— Не знаю…

— Что-то ты сегодня ничего не знаешь, отец, — с раздражением заметил Дон.

Но это было раздражение не против отца, а против себя. Он чувствовал долю правды в словах отца, то, что он сам нащупывал, но не мог назвать.

— Это верно, сынок. Что верно, то верно. Не знаю. Не могу совет дать.

— Бросил бы ты все это, — вступила мать.

— Как бросить? Рив все же друг, — неуверенно отозвался Дон.

Мать вздохнула.

— Вот что, отец, я хочу с Тер посоветоваться. Она умная. Лучше меня разберется.

— Что ж, посоветуйся, авось что подскажет. Да, не думал я, что с Ривом такое случится…

— О господи, — вставила мать, — сколько горя на свете, сколько горя…

— Горя много, мать, — отец положил ей руку на плечо, — так ведь и людей немало. Если б все взялись с этим горем воевать, может, и справились бы. А то, видишь, сами люди себе горя прибавляют.

— Ладно, отец, пойду-ка спать. — Дон поднялся. — Утро вечера мудренее. Завтра и Рив обещал прийти, может, чего нового расскажет. Покойной ночи…

Дон поднялся к себе, не спеша разделся, раскрыл окно, сразу ощутив холодный ночной воздух, ворвавшийся в комнату, и лег в постель.

Обычно он засыпал, едва успев коснуться подушки. Но сейчас сон не приходил. Это было непривычно, и он ощущал непонятное беспокойство. Он повернулся на бок, на другой, снова на спину. Сон не приходил. В голове теснились мысли.

Да, странная история. Но, с другой стороны, как мог он поступить иначе? Как мог отказать другу в помощи? Помощь в трудную минуту — это, наверное, самое ценное, что люди могут дать друг другу. Он вспомнил, как однажды Артур, рискуя жизнью, вытащил буквально из-под машины маленького мальчика, погнавшегося за мячом, и ушел не назвавшись, а потом спустил с лестницы разыскавшего его репортера. Сам Артур репортера не интересовал, но мальчонка оказался сыном какой-то важной шишки, собравшегося вручить спасителю чуть не десять тысяч долларов. Артур обругал шишку потому, что тот оказался «не тех» политических взглядов. «Бросьте, — говорил он, — разве он хочет отблагодарить? Просто пользуется случаем для дополнительной рекламы».

Да, конечно, одно дело пожертвовать ради другого жизнью, а иное — одолжить пару монет. Но и возможности у людей разные.

И Дон вспомнил слухи, ходившие об отце Рога, владельце банков.

Говорили, что в давние времена на востоке страны, в местах жарких и пустынных, нашли нефть. Получилось так, что крупные компании не успели наложить на те места свою лапу, и участки раскупили сравнительно мелкие старатели черного золота.

Оборудование у них было примитивное, денег едва хватало на сооружение вышки, так что было не до жилья, одеял и питания. В самые жаркие дни люди теряли сознание. С водой было плохо: немногие колодцы высыхали, снабжение нарушалось.

И вот отец Рога обратил все имевшиеся у него в то время деньги в… цистерны. В самые обыкновенные автоцистерны. И гонял их за тридевять земель от реки.

Цистерны прибывали, разъезжались по участкам, снабжая изнемогавших от зноя и жажды людей свежей водой. Не даром, конечно. За деньги, да еще за какие! Но ведь перевозка вызывала расходы. На этой нехитрой операции отец Рога заработал такие деньги, что сумел перекупить несколько самых богатых нефтеносных участков. А потом и остальные. Потому что владельцам этих участков не везло: то вспыхивал пожар, то портилось оборудование, то еще что-нибудь в этом роде. И наступил день, когда отец Рога стал единоличным хозяином всей нефтеносной земли.

Правда, запасы оказались не столь уж богаты, через несколько лет исчерпались, но деньги все же принесли огромные. С них-то и началась банковская карьера отца Рога, ныне крупнейшего миллионера.

Наверное, это был единственный случай в истории науки, когда человек сумел превратить воду в нефть…

А ведь с чего все началось? С помощи. Один человек помогал другим утолить жажду. Бывает и такая помощь.

Но бывает и другая.

Однажды в город приехал оратор. Он являл собою точную копию давно почившего главы третьего рейха: такие же усики, такая же челка, такая же форма и такая же свастика на рукаве. Оратора сопровождала многочисленная охрана в форме штурмовиков, когда он выступал, трибуну украшали знаменами со свастикой.

Оратор выступал на митингах, собраниях, обедах и провозглашал, что править должны «коренные граждане», а всех остальных не мешало бы повесить, что ради этого надо на следующих выборах голосовать за него. Вообще нес всякую чепуху.

Дон, например, увидел его как-то по телевидению, прочел пару отчетов в газете и забыл, о чем читал.

А Артур немедленно поднял по тревоге своих ребят, к ним присоединились другие студенты. Они твердо решили не допустить оратора в университет, куда он собрался прибыть для выступления.

В тот день университет напоминал осажденную крепость. Сотни полицейских в касках, в специальных защитных жилетах, с дубинками, газовыми гранатами, пистолетами заняли все стратегические пункты.

«У нас самая образованная полиция в мире, — острили студенты, — она вся в университете».

Но когда машина с оратором приблизилась к воротам, стало не до острот.

Тысяч пять юношей и девушек, возглавляемых комитетом «Власть студентам», плотной стеной встали перед воротами и отказались пропустить кортеж машин. Вопили могучие репродукторы, установленные на крышах полицейских автомобилей, ревели сирены, кричали студенты. Потом раздались выстрелы, взрывы слезоточивых гранат, загрохотал град камней по полицейским машинам и каскам. Началось побоище. Кончилось все это печально. Три студента были убиты, сотни две ранены и столько же арестовано.

Но оратор со свастикой на территорию так и не проник. Студенты торжествовали победу. А те, кто попал в тюрьму, устроили во главе с Артуром (он, разумеется, оказался среди них) голодовку. Их вскоре выпустили.

И туг вдруг выяснилось, что в тюремной больнице лежит парень, которому срочно требуется переливание крови. Немедленно. Крови же почему-то нет (может, тюремному начальству жалко для него?).

Артур предложил свою. Он сам был легко ранен, три дня участвовал в голодовке, словом, находился не в лучшей форме, выражаясь языком спортсменов. И все же предложил.

Тот парень выжил. Артур еще недели две провалялся в госпитале да и тренироваться потом не мог примерно месяца три, только приходил в спортзал и сидел возле площадки на скамеечке, выкрикивая советы.

Это тоже была помощь людям, только другая.

Один обменивал воду на нефть, другой кровь на…

На что он ее обменивал?

Да ни на что. Он отдавал ее так, потому что считал это своим долгом. Двойник вождя с усиками не смел топтать землю университета и оскорблять студентов своими гнусными речами. Чтобы не допустить этого, Артур считал естественным отдавать свою кровь. А если это сделал товарищ, вернуть ему ее.

Отец Рога думал только о своей пользе.

Артур — только о пользе других.

Кто ж из них прав? Многие называли Артура дураком, а про отца Рога, прищелкивая языком, говорили: «Молодец!»

Ну, а Дон? Что думал он обо всем этом?

Действительно, что? В конце концов важно, чтоб тебе жилось хорошо, тебе, твоим родным, твоей девушке. Это главное. Нельзя же, в самом деле, обеспечить счастливую жизнь всем (даже если очень хочешь это сделать, а Дон хотел бы). Так раз нельзя заботиться о ближайших, «возлюби ближнего своего». Кто тебе ближе, как не ты сам?

Но, с другой стороны, нельзя делать это за счет других. Одно дело — зарабатывать деньги, другое — воровать их; одно дело — завоевать сердце девушки, другое — увести ее от друга. Есть вещи, которые, как бы тебе ни хотелось, делать нельзя.

Самое сложное — это провести границу между «можно» и «нельзя». Иногда она совсем неразличима, тоньше волоса.

И потом, если уж помогать друг другу, так с толком. Вот все эти демонстрации да пикеты — сидят на земле целый день или ходят по кругу как заводные с плакатами, — что они дают? Покричат, примут резолюцию, а какой толк? Что это изменит, от чего убережет? Не пустили того оратора в университет, он поедет в другой. Да, но если и там не пустят? И в третьем, и в десятом? Ни в каком. Если ему некуда будет ткнуться? Может, он совсем исчезнет? Это уже реальная польза, потому что, не исчезни он, быть беде для всех.

Значит, все-таки имеет смысл ходить на демонстрации и швыряться камнями в полицейских. Но не все могут. Разные у людей характеры. Дон, например, не смог бы. Он мирный человек. Лучше он выиграет матч против любой команды и тем принесет славу своему университету. Да! Это он может. Это ведь тоже помощь, доброе дело…

Между прочим, сохранить хорошую команду не менее важно и является его, как капитана, прямой обязанностью. Так что, например, охранять Артура или Рива от всяких неприятностей его долг.

Артур… Тот обойдется без Дона. Он знает, чего хочег, знает свой долг и будет выполнять его, несмотря ни на что. На такого не повлияешь, он сам повлияет на любого.

А Рив? Круг мыслей замкнулся. Надо с ним что-то делать. Или выручать эту злополучную Эруэль, или (что было бы лучше) оторвать от нее Рива. Но если человек влюблен, не так-то это просто. Дон по себе знает, попробуй оторви-ка его от Тер!

В общем, надо посоветоваться с Тер.

Глава VIII

ЧЕСТНЫЕ ДЕНЬГИ

На следующий день после занятий Дон отправился к Тер, предварительно предупредив ее о своем приходе по телефону.

Когда он вошел в высокие двери особняка, она уже ждала его. На ней были ее любимые полотняные штаны с написанными на них тушью вкривь и вкось именами профессоров ее курса и толстый шерстяной свитер, который связала ей на день рождения мать Дона.

Такой наряд означал на их тайном языке высшую степень нежности по отношению к Дону.

— Что случилось? — округляя глаза, спросила Тер, раньше чем он успел снять плащ. Она говорила шепотом, это подчеркивало важность сообщения, которое Дон, наверное, ей сделает.

— Ничего особенного, — громко ответил он.

Очарование было нарушено. Заговорили нормальными голосами.

Тер утащила Дона к себе.

Он любил эту комнату, угловую, с огромными окнами, выходящими в сад, с камином, у которого так уютно сидеть с чашкой горячего чая в руках таким вот осенним сырым вечером.

Да, у Тер чудесная комната. И дом чудесный. И машина. И загородная вилла. И яхта. И чековые книжки, и многое-многое другое, чего он никогда не сможет ей дать. Правильно сказал господин Лонг: его дочери нужен богатый муж. Ведь деньги делают деньги — это знает каждый школьник в их стране. А при чем тут Дон, у которого нет ничего и вряд ли что-нибудь будет? Потому что карьера спортивной звезды ох как не верна, уж кто-кто, а Дон-то это знает. Про его возможности будущего инженера и говорить не приходится. Ну, заживут они вместе в его маленьком домике, он будет возвращаться вечером домой, ужинать, мыть с ней посуду. С ней? Да она, наверное, в жизни не вымыла за собой чашки.

И кстати, весь день, что он будет проводить на работе, чем займется Тер? Уж она-то никак не готовит себя к тому, что их профессора называют «трудовой деятельностью». Таких было немало в университете — богатые дочки и сынки, богатые иностранцы, богатые чудаки. Одни учились потому, что в наше время без высшего образования ходить неприлично (а будет оно инженерное, юридическое или экономическое, не все ли равно?), другие потому, что отцы — президенты банков или компаний — готовили наследников на свое место, третьи ходили в университет годами (это красиво — «учусь в одном из знаменитейших университетов мира!»). Разумеется, были и такие среди элиты, кто действительно хотел получить знания, но их было меньшинство, и уж Тер во всяком случае в их число не входила. Она занимается для себя, ходит на лекции, которые ей интересны, а на других и не показывается. Она готовится стать не преподавателем литературы, а богатой наследницей, «выгодной партией». Сейчас у нее поклонники (которых она ради него разогнала), Доп, которого она любит (или воображает, что любит), какие-то университетские дела, подруги и друзья без особенного разбора. Но стукнет ей двадцать два — двадцать три, получит диплом, и глупости кончатся. Начнутся серьезные дела: настоящее светское общество, бесконечные коктейли, приемы, заграничные поездки, появится настоящий жених, тоже миллионерский сынок…

Да, есть, наверное, какая-то правда в словах того бородача о цепью на шее — уйти от всего, ни о чем не думать, наглотаться, как эта Эруэль, всякой дряни и жить в несуществующем мире, где можно любить независимо от толщины твоего кошелька и где люди бывают вместе, потому что им хорошо друг с другом, а не потому, что у их родителей одинаковые пачки акций…

— Дон, Дон! Да ты что, оглох, что ли! Что случилось? — теребила его Тер.

Дон пришел в себя. Черт знает что! Какие-то идиотские мысли лезут в голову. Вот же она сидит напротив, встревоженная, смотрит на него, беспокоится, ждет. И ведь любит его. И все у них хорошо. Он же невесть что начал придумывать…

— Если ты сейчас же не скажешь, в чем дело, я запущу в тебя чашкой! Слышишь? — По выражению лица Тер (и зная ее характер) можно было не сомневаться, что она выполнит свою угрозу.

Дон улыбнулся. И тотчас в ответ улыбнулась она. Разгладилась тревожная морщинка, исчезло беспокойство из глаз. Засияла ослепительная улыбка, которая так преображала ее.

— Ну? — сказала она тихо.

— Так вот, вчера я был в курильне опиума! — изрек Дон, тайно рассчитывая на великий аффект.

Действительность превзошла все его ожидания. Тер вскочила, едва не уронив чашку, схватила его за плечи и стала трясти (свою чашку он еле удержал в руках).

— Где? Где ты был? Повтори! В курильне опиума? Ты что, с ума сошел? Что ты там делал?

— Погоди, не тряси меня. Отпусти же! Как я могу тебе ответить?

Наконец Тер оставила его в покое и, сев по-турецки у его ног, замолчала.

— Я был там с Ривом, выручал его девушку…

— Лилиан?

— Нет. Я тоже так думал. У вето совсем другая — Эруэль. Жутко влюблены друг в друга. Бешеный роман! Но она курит опиум, ее надо спасать. Вот он и пришел ко мне…

— Господи, какой кошмар! — Тер приложила ладони к щекам. — И что же, спасли?

— Не очень, — смущенно признался Дон, — совсем не здорово это кончилось. Честно говоря, я того, сбежал…

— Как сбежал?

— Да так. Оставил его там… Но он сам просил! Понимаешь, мы пошли, чтоб выяснить, что ее туда влечет, чего она ходит, как ее оттуда вызволить…

И, как накануне родителям, Дон описал Тер свой вчерашний поход. Описал все, как было, ничего не утаивая, но и без комментариев (пусть судит сама и сама делает выводы).

Когда он закончил, в комнате воцарилось молчание. Тер сидела не шевелясь, обдумывая услышанное.

— Ты учти, — на всякий случай сказал Дон, — он взял с меня слово, что я сохраню это дело в тайне. Так что ты не сболтни.

— Уж я сболтну! — Тер укоризненно покачала головой. — Это ты болтун — второго поискать. За меня не беспокойся.

— Ладно… — Дон поспешил переменить тему разговора: — Так что ты на все это скажешь?

— Прямо не знаю…

— Это я уже слышал. — Дон досадливо махнул рукой.

— Слышал? От кого?

— От отца! Он тоже ничего не знает.

— Ах, им ты тоже сказал….

— Так ведь отец…

— Ну конечно! Знаешь что, я бы посоветовалась с моим отцом.

— Ты думаешь? Ведь Рив просил никому не говорить.

— Но ты же сказал своему отцу. Чем мой хуже? И потом, прости, Дон, у тебя тайны все равно не удерживаются. Так уж лучше говорить людям, которые действительно могут что-нибудь умное подсказать, чем первым встречным.

— А я первым встречным не…

— Хорошо, хорошо. Я знаю, ты могила! В общем, дождемся отца и поговорим с ним. Ты, случайно, Лилиан еще не успел сказать?

— Тер!

— Ничего, я так. Но она-то человек заинтересованный, для нее Рив не посторонний.

— Ты считаешь, что ей тоже надо сказать?

— Я ничего не считаю, Просто пришло на ум… Вот так история! Только подумать — Рив! И все так мгновенно — увидел и тут же влюбился. Ты бы так не смог. Нет. И готов пожертвовать собой, чтоб спасти ее. Молодец все же. Ты бы не смог.

— Ну, знаешь! — Дон негодовал. — Я бы не смог, я бы не смог? Откуда ты знаешь? Отправляйся в курильню и увидишь. Я, между прочим, пошел туда даже не ради тебя, а чтоб другу помочь. А уж из-за тебя я бы в ад спустился.

— Прямо в ад… — Но голос Тер смягчился. — Правда?

— Конечно. — Дон встал и мерил комнату большими шагами (ему их хватало два-три, чтобы упереться в стену) — Да я ради тебя знаешь на что способен!..

— И я. И я, Дон. Будь я на месте Рива, а ты — Эруэль, я бы…

— Не волнуйся. Я не собираюсь попадать в курильню. Посмотрела бы ты, каково там. Ужас! Разве что ты меня до этого доведешь. Вот бросишь, и я предамся наркотикам. Вот уйдешь к другому, изменишь…

— Ладно, ладно, раз так, — успокаивала его Тер, — не уйду. А то как раз через полчаса, — она посмотрела на часы, — собиралась. Кстати, отец уже, наверное, дома. Пошли.

Они спустились на кухню, где за простым столом в сверкающем мире кафеля и металла восседал господин Лонг и обедал. Странно было видеть серебряную посуду, тонкий хрусталь, фарфор на этом кухонном столе.

— А, — обрадовался он, — Дон! Садись. Будешь обедать?

— Спасибо, господин Лонг, я уже обедал. Мы зашли так, поговорить, дело тут одно…

Беседу в свои твердые руки взяла Тер.

— Слушай, папа, у нас Рив попал в неприятную историю, вернее, его девушка. Она, видишь ли, стала курить опиум (господин Лонг поперхнулся куском пирога). Ешь осторожней, не спеши, мама всегда говори г, что ты набрасываешься на пищу, словно год не ел…

— Ну, ну, дочка… — прокашлявшись, господин Лонг вытирал салфеткой слезы.

— Так вот, она ходит в курильню. Чтоб ее выручить, Дон вчера туда пошел, его Рив просил.

— Куда? — не веря ушам, переспросил господин Лонг.

— Да в курильню эту…

— И ты там был? — Он внимательно посмотрел на Дона. — Где она, кстати, эта курильня? Ты запомнил?

— Да, господин Лонг, я записал. — Дон достал блокнот и назвал адрес.

Господин Лонг нахмурился, лицо его приняло озабоченное выражение.

— Понимаешь, папа, Рив — наш друг, мы не можем бросить его с этой девчонкой. Во всяком случае, надо ее выручать, раз уж он влюбился в такую. Потом разберемся. Постараемся его отлюбить…

— Отлюбить, — усмехнулся господин Лонг, — отлюбить. Не так-то это просто.

— Есть ведь Лилиан…

— Я не о том, — задумчиво рассуждал господин Лонг, — от девушки-то вы его, может, и уведете. А вот от опиума не так-то просто.

— Он не курит, папа, он ради девушки…

— Какой же я дурак! — Дон хлопнул себя по лбу. — Ох, извините, господин Лонг. Но правда, как сразу не догадался!

— В чем дело? — недоумевала Тер.

— Он же сам курит! И курильню эту потому знает. И его там знают. Ты помнишь, припадок с ним случился тогда на игре с «Бобрами», помнишь? Врач потом говорил, нашему тренеру, что Рив допинг принимал. А может, сказал, не допинг — вообще наркотики употребляет. Я теперь вспомнил. Он небось там со своей Эруэль и познакомился! Точно! Так дело и было, а не вся эта чепуха, которую он мне загнул… Извините, господин Лонг. Как я не сообразил! Он потому меня и спровадил, а сам остался!

Дон никак не мог успокоиться. Тер в волнении мяла платок. Только господин Лонг продолжал задумчиво смотреть перед собой.

Сверкала нержавеющая сталь ручек, конфорок, рычажков, кранов. Сверкал белый кафель стен, белые бока плит, холодильников, бесчисленных шкафов. На столе в свете ламп сверкал хрусталь бокалов, серебро ложек и ножей.

Уважая покой погруженного в размышления хозяина, застыли неподвижно горничные в белых наколках, повар в крахмальном колпаке.

Немая сцена…

Наконец господин Лонг оторвался от своих дум. Лицо его приняло привычное энергичное выражение.

— Учтите, ребята, кто раз отведал, как говорится, этой похлебки… Сложное дело. Черт с ней, с этой девкой, постарайтесь выручить вашего Рива. Прежде всего выясните, сам-то он курит или нет. Это же все пока предположение, мало ли чего врач сболтнул. Ты сам слышал? — Он повернулся к Дону.

— Нет. Тренер сказал.

— Вот видишь, врач — тренеру, тренер — тебе. Может, напутали. А ты как думаешь поступить?

Но Дон не успел ответить, его перебила Тер.

— Вот что, — заявила она решительно, — надо немедленно сообщить в полицию. Пусть закроют курильню и схватят всех этих негодяев, этих отравителей, этих…

— Тише, дочка, тише… — Лицо господина Лонга приняло не свойственное ему горестное выражение. — Зачем уж так?

— Как же, папа? — Тер вскочила, она рубила воздух рукой. — А как же? Ведь ты подумай только, что они делают! Они же отравляют людей, просто убивают! Возьми эту несчастную Эруэль да самого Рива. Дон рассказывал, как все там… Нет! Всех этих, кто продает, курильни держит, всех этих… Их надо убивать!

— Тише, дочка, тише! — На этот раз в голосе господина Лонга был металл. — Мала ты еще всех судить.

— Но, папа…

— Мала, я сказал! Не судите, да не судимы будете. Так-то! Ну, а здесь надо что-нибудь предпринять! — Он говорил уже своим обычным голосом.

— Но, папа, надо просто сообщить в полицию. О, идея! Ты можешь сказать отцу Лилиан. Он же там в полиции ведает какими-то наркотинами. Хочешь, я скажу?

— Не вмешивай ты его в это дело. Он еще скажет дочери, и та узнает, что Рив ходит по курильням. Она неравнодушна к нему. Ты сама говорила. Зачем ее зря расстраивать?

— Да, ты прав, папа. Тогда просто мы пойдем с Доном в полицию и все расскажем.

— И это, дочка, не очень умно. Дона спросят, что он там делал, не курил ли сам. Значит, не нарушал ли закона. Начнутся допросы. Не поверят. Да еще будут вызывать на очные ставки — мол, этого там не видели? А этого?..

— Опять ты прав, папа. Но что же делать?

— Хотите мой совет, ребята? Конечно, с точки зрения общепринятой морали, отцу дочери, наверное, не полагалось бы давать такие советы. Но я не проповедник, я бизнесмен, я реально смотрю на вещи. Покой дочери и ее друзей мне важней всего. Так вот, пусть Дон напишет письмо, укажет адрес, расскажет все, не называя, конечно, ни Рива, ни этой, как ее, Эруэль. Но подписи не ставит.

— Ой, правильно! Спасибо, папа!

— А сколько письмо будет идти? — с сомнением сказал Дон.

— День, парень, один день, — успокоил его господин Лонг. — За это время ничего не изменится. Результат будет тот же, а хлопот и неприятностей никаких. Идите, пишите.

— Пошли, Дон. — Тер потащила своего друга за руку. — Спасибо, папа, ты у меня умница! — Донесся из коридора ее голос.

Вскоре, как прилежные школьники, они сидели рядом в кабинете Тер и составляли черновик письма.

Закончив письмо, Дон и Тер перепечатали его на машинке. Они решили, что опустить его надо в отдаленном районе города, чтоб спутать следы.

Они сели в кремовый «бьюик» и поехали. Машина катила по забитым даже в этот поздний час улицам.

Дон и Тер долго молчали.

— Может, зайдем выпьем кофе — холоде, — без особой убежденности предложил Дон.

— Зайдем, — так же равнодушно отозвалась Тер.

Они подъехали к простому кафе-бару, каких в городе тысячи, оставили машину под присмотром оборванного и небритого старика (под присмотром! — просто старик суетился на стоянке, открывал дверцы, указывал свободные места и тем зарабатывал гроши) и вошли в помещение.

Десятка два деревянных столиков. Стены, заклеенные рекламами авиакомпании. Стойка с никелированными кофеварками и резервуарами бочкового пива. За стойкой полки с пыльными и в большинстве пустыми бутылками.

Скучающий, сонный бармен, полдюжины посетителей— такие же, как они, поздние пары.

Заказали кофе, по стакану теплого грога, — уж больно пронизывающая, сырая ночь на дворе, — и уселись в углу, возле рекламы бразильской компании «Вариг»: под крылом самолета бьются пенные волны, набегая на золотой пляж, и благословляет эту райскую картину гигантский каменный Христос на зеленой горе, что вознеслась над ослепительно белым Рио.

— Пора бы тебе поднять верх у машины, — заметил Дон, — зима скоро.

— Я на ней не езжу зимой! Для зимы у меня другая, — равнодушно сказала Тер.

Дон минуту смотрел на нее, ничего не говоря. Но она заметила его взгляд.

— Прости, Дон, — она положила руку на его широкую ладонь, — но, ей-богу, я не виновата. Это ведь все не мое, ты же знаешь. Это все отец заработал, что ж мне, отказываться? Он любит меня и радуется, когда у меня всего вдоволь.

— А я ничего не говорю…

— Нет, говоришь! — Лицо Тер сделалось сердитым. — Своим молчанием говоришь. Ты же осуждаешь меняй Я знаю! И напрасно. Имей в виду: если надо, я от всего могу отказаться. Без труда. Не думай. Только зачем? А будет ради чего отказаться, — она многозначительно посмотрела на него, — откажусь. С радостью.

— Не откажешься, — печально сказал Дон. — Тебе только кажется, Тер. Не откажешься. Поверь. Не может человек, привыкший всю жизнь ездить на машине, ходить пешком; живущий в особняках — поселиться в шалаше. Это только так говорится…

— Неправда, Дон, неправда! Важно, с кем. Конечно, если просто выбирать, тогда ясно — каждый выберет богатство, а не бедность. Но если есть любимый, так выбираешь его, а уж богат он или нет, дело второе…

— Нет, Тер. — Дон усмехнулся. — Что может дать, к примеру, такой парень, как я, такой девушке, как ты? Ничего.

Дон впервые заговорил с ней так откровенно. До сих пор все было ясно: она «его» девушка, он «ее» парень. Это знали все, даже их родители. Они любили друг друга навечно. В этом были уверены, пожалуй, лишь они сами. В будущем, в ближайшем — по окончании университета или… более далеком, они будут вместе. Об этом никогда не говорилось, это подразумевалось. Ни разу ни один из них не говорил о деталях. Как вместе? Где? Когда? Дон впервые, правда иносказательно («к примеру»), заговорил на запретную тему.

Тер заметно присмирела. Безотчетно она чувствовала себя виноватой (у нее все — у него ничего, и надо же было говорить о второй машине! Дура!).

— Смотри, — в голосе Дона слышалась непривычная грусть, — у меня есть домик, где мы живем с родителями, я буду инженером и, наверное, неплохим, может, куплю подержанную машину, потому что я хочу быть именно инженером, а не олимпийским чемпионом и не бизнесменом, ясно? — раздраженно добавил он, хотя Тер молчала. — Это все прекрасно для любой девчонки нашего квартала, — продолжал Дон, — а для некоторых просто мечта. Но не для такой, как ты. Что для тебя домик, машина, когда у твоего отца, а значит, рано или поздно у тебя, имение, где будка сторожа в два раза больше моего дома? Да как бы ты ни любила меня, не выдержишь, удерешь через неделю.

— Нет, Дон, ты не прав. — Тер взяла себя в руки, она говорила деловито, по-мужски. — Во-первых, никуда я не сбегу, пока люблю человека. Во-вторых, зачем все упрощать? Или — или. В жизни все сложней. У меня богатый отец, я его единственная дочь. Почему он не может заботиться обо мне? Почему мой муж должен зарабатывать деньги, а я — бездельничать? Раз я не работаю, мою долю вносит отец. Он что — не может подарить мне на свадьбу дом, машину, пакет акций да просто деньги, наконец?..

— Знаешь, — Дон остановил ее жестом руки, — деньги, заработанные твоим отцом, — это не деньги, заработанные твоим мужем!

— Чем же они хуже? Чем? Отец сам создал свое богатство, благодаря своим коммерческим способностям сколотил капитал. Это честные деньги! Он никого не убил и не ограбил. Он владелец доходных предприятий.

— Никто в этом не сомневается, Тер. Я знаю, что у господина Лонга честные деньги. Но пойми, это ЕГО деньги^, его и его дочери, а не будущего ее мужа, который…

— Послушай, — перебила его Тер, — почему мой отец не может устроить моего будущего мужа на хорошую, высокооплачиваемую работу? Наконец, просто взять его компаньоном? Ты умный, толковый, ты можешь занять высокий пост в его предприятиях.

— Потому что, черт подери, этот твой будущий муж должен иметь к этому хоть какие-то склонности, способности, наконец, просто желание! Ясно? А если он не коммерсант, не бизнесмен, не финансист, просто бездарен в делах? Тогда что? Он хороший, простой парень, он любит тебя и зарабатывает на хлеб не хуже любого другого простого парня. Он просто хороший, даже очень хороший инженер. И все! И ничего больше. Тогда как? Господин Лонг просто возьмет его на содержание? Да? Конечно, он может выплачивать ему в месяц больше, чем тот заработает в год. Но если твой будущий муж согласится на это, то он не простой, хороший парень, а, прости меня, подонок. И любит не тебя, а твои деньги…

Тер молчала.

— Кстати, твой отец все это прекрасно понимает и не собирается выдавать тебя замуж за простого парня, у него совсем другие виды, — закончил Дон с невеселой усмешкой.

— Откуда ты знаешь, что думает отец? Не приписывай ему мыслей, которых он не высказывал…

Дон чуть не рассказал ей о своей беседе с ее отцом там, в загородном замке, но удержался.

— Не пойму, зачем ты завел этот разговор, Дон! — сказала Тер, вставая. — Если ты действительно думаешь так, как говоришь, то очень жаль. Более легкими наши отношения это не сделает.

— Возможно, Тер, но неплохо, если б ты тоже иногда задумывалась о таких вещах.

То, что Дон не пошел на попятный, как обычно, когда Тер обижалась, а остался тверд и даже, по существу, отчитал ее в последних своих словах, глубоко поразило ее. Такого еще не бывало. Надо будет в самом деле подумать обо всем. Может быть, даже посоветоваться с отцом. Нельзя жить, как стрекоза, не заглядывая дальше завтрашнего дня. Дон прав. Она уже взрослая, скоро двадцать, надо думать о жизни, о будущем… Но прав ли он и в другом? Ведь если отбросить их чувства, они же живут в разных мирах. Их разделяют тысячи километров, невидимых километров, выложенных деньгами, имениями, акциями, предприятиями ее отца, — километров, которых Дону не пройти за целую жизнь… Не пройти и не перепрыгнуть. Перепрыгнуть их может только она — Тер. И в разговоре с Доном ей кажется это само собою разумеющимся. А в действительности?

Погруженные в свои мысли, они возвращались домой. Тер, как обычно, отвезла Дона, поцеловала его на прощание, а он махал ей с крыльца, пока машина не скрылась за углом. Но прощание прошло молчаливо, холодно.

…А тем временем письмо, написанное ими, совершало положенный путь. Однако путь этот был весьма причудлив. Почему-то пока оно легло на стол начальнику полицейского участка, куда входила курильня, содержимое ею стало известно хозяину фармацевтической фирмы «Здоровье».

В ту же ночь его посетил толстый человек в клетчатом пальто и костюме, со странной прорабовской каскеткой на голове.

Он молча уселся в кресло и стал ждать указаний. Раз его вызвали, значит, есть что-то важное, а раз важное, хозяин скажет сам, незачем торопить его, он этого не любит.

— Так вот, Роберт… — Хозяин фирмы «Здоровье» встал и заходил по комнате. — Один болван ничего лучшего не придумал, как сводить в курильню на… (он назвал адрес) своего приятеля, которого он надеется приобщить к пороку (произнеся это слово, хозяин строго посмотрел на собеседника). Тот, конечно, распустил язык, решил сообщить полиции, написал письмо. Так что полиция завтра утром узнает. Не раньше. Ясно?

— Ясно.

— Что ясно?

— Что за сегодняшнюю ночь курильня должна испариться.

— Молодец. Быстро соображаешь.

— Задали вы мне работку, хозяин, с вами не соскучишься.

— Знаю. Ты мне это уже много раз говорил. Я веселый человек, зачем же другим скучать! Действуй. Успеешь?

— Надо успеть. Перебазировать и вывезти — дело плевое. Трудно с клиентурой. Куда их выбросишь? На улицу, под дождичек… да…

— Не мне тебя учить. На улицу, домой, в залив… Это ты уж сам смотри. И не забудь все условные знаки расставить. Полиция там наверняка засаду оставит. Чтоб те, кто будут приходить, не лезли, как рыба в сеть. Чтоб видели, что к чему, и поворачивали. Ясно?

— Ясно.

— Давай действуй.

— Действую. — Роберт поднялся и направился к двери. Потом остановился и, обернувшись, сказал: — А парня этого, что навел, надо бы проучить. Ведь завтра среди клиентуры шум пойдет. Если узнают, что парню это так обошлось, — не годится. Дисциплина и так хромает, — он усмехнулся, — не так-то просто поддерживать, а тут такой случай. Надо проучить. Как его зовут?

— Рив. Что ты хочешь сделать?

— В заливчик? — предложил Роберт.

— Ни в коем случае! Бока намните— и хватит. Да и то поосторожней. Ведь твоим гориллам волю дай, они на пять лет в больницу отправят. Слышишь? Полегоньку. Сам проследи. Ясно?

— Ясно, — недовольно пробурчал Роберт и скрылся за стеклянной дверью.

А хозяин фирмы «Здоровье» еще долго мерил шагами свой просторный кабинет.

Глава IX

БЕЛЫЕ КОНИ И СЕРЫЕ КРЫСЫ

В одиннадцать часов утра следующего дня почтальон доставил корреспонденцию в главное городское полицейское управление. В одиннадцать двадцать ее разнесли по соответствующим отделам. В одиннадцать тридцать старший инспектор докладывал начальнику отдела по борьбе с наркотиками О'Кину анонимное письмо, сигнализирующее, что в портовом районе по такому-то адресу есть тайная курильня опиума.

Через десять минут, отпустив старшего инспектора, О'Кин набирал номер своего клубного приятеля, главы фармацевтической фирмы «Здоровье». Произошел такой разговор:

— Здравствуй, как жизнь?

— Ничего, О'Кин, все в порядке, как у тебя?

— Дел невпроворот, вот минутка свободная выдалась, решил позвонить, справиться, как друг поживает.

— Хорошо поживает. Но дел у тебя, наверное, не так уж много, раз хватает времени для телефонной болтовни.

— Ну-ну, у вас, конечно, бизнесменов, дел побольше. Но и у нас, чиновников, хватает. То убили кого-то, то похитили. Сейчас еще двенадцати нет, а передо мной сводка: уже полтора десятка человек погибли под автомобилями. За ночь повесилось восемь, выбросилось из окна…

— Э, О'Кин! Я ведь не мэр города, что ты мне докладываешь?

— Это так, к слову, чтоб ты знал, сколько у нас дел. Или вот только что мне доложили: получено анонимное письмо, обнаружена курильне опиума по такому адресу… Столько дел, так еще этой курильней занимайся!

— Так занимайся!

— По этому адресу ее обнаружили…

— Слышу, слышу. Раз обнаружили, надо закрывать! Ты же главный борец с наркотиками в городе. Прихлопни эту курильню. Ничего, что много дел. Такая уж у тебя работа.

— Да, работа тяжелая. Вечером не зайдешь в клуб? Нет? Тогда ладно, пока…

— Пока, пока… Спасибо за звонок. Все в порядке.

Положив трубку, О'Кин вызвал старшего инспектора и начал отдавать энергичные распоряжения.

Операция закончилась ничем.

Очередная шутка анонимщиков. Следовало предвидеть заранее, а не поднимать весь этот никому не нужный шум. Но О'Кин… Ведь второго такого деятельного борца против преступности не сыщешь во всем городе! Он готов ночей не спать (а заодно не давать спать своим подчиненным), лишь бы выслеживать всех этих несчастных наркоманов и их поставщиков.

В конце концов, какое кому дело — нюхают, глотают, вкалывают всякую гадость. Дохнут как мухи. Ну прирежут парочку прохожих, чтоб разжиться деньжатами на приобретение очередной порции (а заодно и на взятку квартальному полицейскому). Кому от этого плохо? Жить-то всем надо, в том числе и квартальному полицейскому, — на государственное жалованье особенно не разживешься.

Наркоманы и их «пушеры» платят хорошо. Они с деньгами (как, впрочем, и с жизнями) не считаются. Уж если такой тип гонится за своей очередной порцией, его ничто не остановит: он весь квартал готов вырезать, но давай ему его порцию. Заберешь такого, подержишь денек, когда оп решетку начинает кусать без очередной своей порции, а потом выпустишь с условием, что принесет пачечку хрустящих, и он, как торпеда, вылетает. Конечно, большинство не возвращается, но местные, куда им деваться, рано или поздно приходят, приносят.

Если была здесь курильня (а наверняка была!), так ребята из местного комиссариата неплохо жили. Это уж точно. Позавидуешь! Так нет, этот О'Кин свое рвение все показывает — искореним в городе наркоманию! Прямо горе, когда такого начальника на голову сажают, неподкупного рыцаря, черт бы его драл!

Полицейские, ворча, разъезжались…

Тем временем Дон, сидя дома, поджидал Рива. Тот обещал прийти. Из газетного сообщения Дон уже знал, что полицейская операция ничего не дала, и недоумевал. Впечатления от посещения курильни были слишком живы в его памяти, чтоб он усомнился в ее существовании (а заодно и в своем рассудке). Он прекрасно понимал, что кто-то предупредил преступников, и те успели бежать. Но кто? Может быть, это сделал Рив?

Надо ждать. Дон воспользовался тем, что у него сегодня не было занятий, тренировок, и безвыходно сидел дома.

Для матери это был праздник. Она хлопотала на кухне, бегала к соседям за чем-то, советовалась с отцом насчет обеденного меню. И наконец, когда настал торжественный час, додала на стол любимое Доном блюдо: почти сырую печенку в обрамлении разных гарниров, яблочный мус и вишневые пироги. Дон поцеловал мать в щеку и съел столько, сколько другой ел бы неделю. У него всегда был хороший аппетит.

После обеда отец сказал:

— Сам начальник их О'Кин выступил по радио, ругал анонимщиков. «Столько сил мобилизуем, говорит, и зря. А тем временем настоящие преступники действуют спокойно, пока мы тут за липовыми гоняемся. Войну, сказал, надо этим анонимщикам объявлять». Вот что он сказал. А анонимщик-то ты, сынок… (Дон рассказал отцу об отправленном письме.)

— Ну и что? Курильня была? Была. Я об этом сообщил? Сообщил. Я не виноват, что эти шляпы из полиции проморгали ее.

Рив все не шел, он не пришел ни назавтра, ни в последующие дни. Забеспокоились в университете, родители заявили в полицию. Лилиан металась между Доном и Тер. На ней лица не было. А они ничего не могли ей сказать, они сами не понимали. И даже все знающий, все угадывающий, многоопытный господин Лонг лишь пожимал плечами.

Рив обнаружился на шестой день.

Поздно вечером, когда Дон уже собрался спать, раздался робкий звонок. Удивляясь, кто бы это мог быть, он накинул халат и пошел открывать.

На пороге стоял Рив. Но в каком виде! Дон даже не сразу узнал его.

Голова Рива была перевязана грязной тряпкой, один глаз закрыт огромной лиловой опухолью, распухло и все лицо. Потолстевшие разбитые губы еле цедили слова, половины зубов не хватало. Правая рука висела на перевязи. Он хромал и весь как-то ссутулился.

— О господи, проходи…

Конечно, появилась мать. Перебинтовала голову, сменила повязку, смазала чем-то лицо. Принесла горячий чай.

Отец все это время молча курил, озабоченно поглядывая на Рива. Он ничего не говорил, не задавал вопросов. Когда мать кончила хлопотать, а гость поел, он так же молча ушел к себе. Рив и Дон остались одни.

— Ну? — спросил Дон. — Я надеюсь, ты не будешь рассказывать мне сказки, что поскользнулся на банановой кожуре или случайно столкнулся в темноте с бульдозером?

Рив молчал. Дон, ничего не говоря, взял его за руку и увел к себе в комнату. Закрыв дверь, он яростно зашептал:

— Тебя избили! Кто? И за что? За то, что привел меня в курильню?

— Что ты! — испуганно запротестовал Рив. — Что ты! К тебе это не имеет никакого отношения. И вообще ко всей этой истории. Тут совсем другое дело. Понимаешь, в тот вечер я провожал Эруэль домой. Вдруг на нас набросились пятеро. Что я мог сделать? Надо было в первую очередь ее защитить, я одному — р-раз! Другому…

— Слушай, — перебил Дон, — ты что, меня за ребенка принимаешь? Кому ты рассказываешь свои сказки? Р-раз, два! Совсем заврался! Думаешь, я не понимаю, что ты сам эту дрянь куришь! Не спорь! Врач прямо тогда тренеру сказал: мол, наркоман ваш Рив, и все тут! Так что перестань мне голову морочить! И Эруэль небось ты придумал!

— Неправда, неправда, — зашамкал разбитым ртом Рив. — Я ее люблю, и ее надо спасти. Если хочешь знать, я потому и попробовал марихуаны, чтоб узнать, что ее привлекло. Только поэтому…

— Какой марихуаны? Она опиум курила.

— Какая разница! — безнадежно махнул рукой Рив. — Опиум, марихуана, героин — все одно. Вот попробовал бы, знал, каково ей!

— Что ты пугаешь? — Дон возмущенно фыркнул. — Ты же мужчина, сам говорил, что нам с тобой нипочем. И мне действительно нипочем. А ты, я вижу, уже пристрастился. Наверное, заодно теперь со своей Эруэль. Уж не ее одну, а обоих вас спасать надо! Так?

— Кто раз попробует…

— Опять ты за свое. Если хочешь, я раз попробую, и два, и три. И ни разу потом не притронусь. Подумаешь, гипноз какой! Раз попробовал, уже нельзя оторваться. Эруэль — девушка, ей, может, трудно. Но уж тебе-то! Здоровый парень, а…

— Конечно, Дон, конечно… — Рив улыбался кривой улыбкой, на его изуродованном лице она казалась особенно жалкой и вымученной. — Ты сильный, я слабый. Но и я могу без этого. Просто мне надо знать, что чувствует Эруэль. Я тогда могу говорить с ней на одном языке. Да она не слушает меня! Вот тебя б она послушала. Поговори с ней. Сам попробуй или не пробуй, как хочешь, а поговори. Я уверен, она послушает тебя. Лучше, конечно, если б ты понимал, в чем дело. Я вот тут принес… если захочешь… вот…

Он неуверенно вытащил здоровой рукой завернутые в бумажку две сигареты, обычные сигареты, разве что чуть потолще, и протянул их Дону.

Не говоря ни слова, Дон выхватил сигареты и бросил их в угол, под кровать.

— Ты что? Совсем рехнулся? Еще этого мне не хватало! И так поговорю. А что при этом испытывают, я понимаю. Достаточно на тебя, дурака, посмотреть. Ну что с тобой делать? — уже смягчаясь, сказал Дон, глядя на своего несчастного приятеля.

— Помоги мне, Дон, помоги, — жалобно заговорил Рив, — ведь ты же обещал. Ну, пожалуйста!

— Да помогу, помогу. Но как?

— Слушай, Дон, давай пойдем к ней домой. Поговори. Она объяснит, в чем трудности, не хочешь — не пробуй. Хотя лучше бы самому… Ладно, ладно, не надо! Но поговорить-то ты можешь?

— Хорошо, — со вздохом согласился Дон. — Если честно, не очень мне твоя Эруэль нравится.

— Что ты, ты не знаешь ее, — без особенного энтузиазма возразил Рив.

— Бог с ней, это твое личное дело. Но одно скажу тебе твердо: если ты по-прежнему будешь мне без конца врать, я палец о палец не ударю, чтоб тебе помочь. Кто тебя избил?

— Клянусь тебе, Дон, все было, как я сказал.

— Опять врешь!

— Да нет, правда же. Просто я не знаю, кто они и за что. Может, ты и прав: подослал хозяин курильни, на нее ведь был полицейский налет…

— Знаю, знаю, — проворчал Дон.

— Откуда? — удивился на этот раз Рив.

— Читай газеты. Словом, хозяин решил, что ты привел меня, человека ненадежного, подозрительного, и я выдал курильню полиции…

— Да что ты!

— И правильно решил. Я сообщил в полицию. Рив уставился на Дона, не в силах вымолвить слова.

— Представь, мы с Тер. Умные люди нам посоветовали. Вот мы и написали анонимное письмо.

— Как ты мог!

— Так вот и смог. (Дон не очень был уверен в своей правоте и, как часто происходит в таких случаях, говорил особенно агрессивно.) Тебя же, дурака, выручал и твою Эруэль. Вот прикрыли курильню, некуда ей теперь ходить — может, курить перестанет.

— Эх, Дон, — Рив горько усмехнулся, — разве это ее остановит? Нет опиума, есть марихуана. Будет ее курить. Или героин нюхать, кокаин колоть. Мало ли что еще есть!.. Нет, ты не понимаешь! Если б ты попробовал хоть раз, то понял, что это такое.

— О господи, ну попробую, попробую! Но что толку? Я-то все равно не пойму, почему без этого нельзя обойтись. Мне-то раз плюнуть. Это она не может. Ладно, обещаю тебе одно: пойдем к ней опять — и поговорю.

— Спасибо, Дон, спасибо! Ты настоящий друг. Может, сегодня…

— Нет! Хватит мне ночных похождений. Сегодня я буду спать. Да и тебе не мешает.

— Да, да, тогда завтра, ладно? Я пойду. — Рив захромал к двери.

— Никуда ты не пойдешь. Сегодня, а если надо и завтра останешься у меня. Только позвони родителям, успокой. Они с ума сходят. Свинья ты все-таки, Рив. Они даже в полицию обращались…

— В полицию? — испуганно переспросил Рив.

— А что ж ты думаешь? Пропал, даже позвонить не удосужился.

— Сейчас позвоню, сейчас… — засуетился Рив. — Зачем же в полицию…

В тот вечер он остался ночевать у Дона, во сне стонал, вскрикивал, и Дон почти не спал.

На следующий день они отправились к Эруэль. Этот поход оказался еще более безрадостным.

Они долго ехали в дребезжащем вагоне надземной городской дороги, потом медленно тащились (Рив не мог быстро ходить) по окраинным улицам, пока не пришли в один из тех районов города, где трущобы настолько страшны, строения настолько дряхлы и непрочны, что угрожают обвалиться в любую минуту. Армии крыс полновластно хозяйничают в этих жутких городских заповедниках. Многие жильцы покинули свои ветхие жилища, и те стоят заброшенные, без света и воды, с выбитыми стеклами и распахнутыми дверьми. Только ветер гуляет по коридорам и пустым комнатам, гоняя бумагу, мусор, окурки.

Рив привел Дона в один из таких домов. По скользкой от нечистот лестнице, задыхаясь от зловония, они поднялись на пятый этаж, прошли по коридору и оказались в комнате, освещенной керосиновым фонарем. Окна были завешены армейскими одеялами, чтобы ветер не врывался через разбитые стекла.

На полу валялись матрацы, накрытые грязным бельем. Столами и стульями служили картонные ящики из-под макарон.

На одном из ящиков, съежившись, сидела Эруэль. Когда они проникли в комнату, она устремила на вошедших недовольный взгляд.

— Чего пришли? Принес?

— Принес, принес, — проворчал Рив, — а ты тоже не забывай уговора.

Она выглядела еще более жалкой, чем в курильне. На ее худые плечи был наброшен рваный, засаленный халат, ноги всунуты в мужские армейские сапоги на байке доброго сорок пятого размера. В комнате, несмотря на закрытые одеялами окна, дуло из всех щелей, газетная бумага, накрывавшая ящик-стол, слегка шевелилась.

— Давай! — обратилась она к Риву, закатывая рукав на невозможно худой руке.

— Слушай, Эруэль, он хочет поговорить с тобой. — Рив указал на Дона.

— Сначала коли. Потом хоть до утра будем говорить. Не беспокойся, не подведу.

Рив вынул из кармана шприц и сделал укол. Эруэль зажмурила глаза, глубоко вздохнула и откинулась к стене.

Дон как завороженный смотрел на это зрелище. Он не мог пошевельнуться. Эта старая девушка, этот шприц в руках Рива — нереальная картина, кадр из фильма ужасов.

Боже мой, неужели все это происходит наяву? И он, Дон, тоже сидит здесь и смотрит на все это, не говоря ни слова, вместо того чтобы встряхнуть как следует этих двоих.

И как тогда, в курильне, в нем на мгновение проснулось необъяснимое желание попробовать все это самому, узнать, ради чего идут на это люди, как могут они опускаться до уровня животных добровольно?

Когда Дон видел, что Рив делает укол и себе, он не мешал ему.

— Хочешь попробовать? Да не бойся… — сказал Рив. Дон небрежным жестом руки отмел предложение. Он повернулся к Эруэль.

— Зачем это? — задал он вопрос. — Что ты чувствуешь?

— Пока сам не попробуешь, — усмехнулась она, — все равно не поймешь. Смотри, что у меня здесь? Крысы, керосинка, тряпье, — она потрогала свое платье. — Скоро же я буду летать в небе. Стены здесь станут бриллиантовыми. И крысы — белыми конями. Понесут они меня и понесут… Мне будет весело…

— А потом?

— Потом будет плохо, ну и что? А так разве лучше? Мне всегда плохо. Хоть ненадолго сбежать туда!.. — Она неопределенно повертела в воздухе пальцем. — Пойдем со мной. Я прихвачу тебя туда… пойдем… вон какие кони… меня ждут… кони…

Взгляд ее стал пустым, зрачки сузились, на губах возникли пузырьки слюны. Эруэль медленно сползла с ящика и, скрючившись, улеглась на полу.

Дон повернулся в сторону Рива. И тот опустился теперь на пол, и хотя взгляд его еще хранил осмысленное выражение, но тоже помутнел. Он шептал:

— Вот видишь, ей там хорошо… Надо убедить ее, что плохо. Но ведь она не поверит, если знает, что тебя там не было с ней. Если же ты побываешь, то сможешь доказать — доказать ей… что там плохо, очень плохо… — Рив вздохнул и закрыл глаза.

Глядя на два распростертых перед ним жалких тела, на убогую обстановку комнаты, Дон испытывал одно чувство — тоску.

Возможно, эти двое и витали сейчас где-то в заоблачных высях на белых конях, но в действительности-то вот они перед ним, отвратительные, скрюченные, с пепельными лицами, закатившимися глазами, слюнявыми губами…

И вдруг Дон услышал слабый писк. Он обернулся. Облезлая серая крыса, сидя на задних лапах, внимательно смотрела на него злыми крохотными глазками.

Крыса осторожно, но быстро проскользнула у его ног, приблизилась к Эруэль, обнюхала ее голову и так же быстро скользнула к Риву. Пробежав по его телу, она на мгновение задержалась у головы, а потом так же смело прошмыгнула мимо Дона и, еще раз посмотрев на него, скрылась в полу.

«Крысе и той они отвратительны, — подумал Дон. — Может быть, позвонить в полицию или в какую-нибудь больницу (есть же, наверное, специальные), чтоб их забрали?» Но он быстро отказался от этой мысли. Его предыдущий опыт сотрудничества с полицией оказался не очень-то успешным.

Нет, тут нужно что-то другое. Но что?

Дон в нерешительности посидел еще некоторое время, потом встал и направился к двери. Он медленно спустился по лестнице зловещего дома, прошел улицу, не встретив на своем пути ни живой души, и вскоре снова трясся в грохочущей электричке.

На этот раз он не ощущал чувства вины. Его не беспокоило, что он оставил Рива, спящего в заброшенном доме.

Ему там ничего не грозит. Это здесь ему грозит страшный мир, из которого он старается вырваться. Это здесь его избили, здесь он привязан к этой жалкой Эруэль, здесь закрылись для него теперь все двери — университета, друзей, команды. Он парит в облаках со своей подругой «поразительной красоты».

До пробуждения…

Так что же все-таки делать?

Как всегда, мысли его обратились к Тер. Он слишком подробно посвятил ее во всю эту историю, чтобы останавливаться на полдороге. Надо рассказать ей остальное и посоветоваться (смешно, всегда он с ней советуется, а не она с ним, хотя парень-то он, казалось бы, ему подсказывать решения…). Может быть, поговорить с ребятами из команды? Или с Лилиан?

Просто нелепо теперь думать о сохранении тайны. Какая тайна? Все всё знают. Неужели Рив смеет после всего, что Дону известно, рассчитывать на его молчание? Пусть скажет спасибо, что Дон не звонит в полицию. И, собственно, почему он должен помогать? Где граница товарищеского долга?

«Нет, — тут же убеждал он себя. — нельзя бросить друга в беде. Эх, если б знать, как помочь. Может, спросить Артура?»

Дон внутренне рассмеялся. Артура! Самая подходящая фигура! Да, уж этот не стал бы размышлять и колебаться. Он твердо знает, что к чему. У него на все случаи жизни готовы решения. Почему? Не потому ли, что он раз и навсегда решил, где зло и добро, где правда и ложь? И всегда этим и руководствуется?

Дон вспомнил, как однажды парню из футбольной команды университета конкуренты предложили взятку, чтобы он «помедленнее бегал», ерунду — два десятка монет. Парень возмутился столь невысокой оценкой его роли в команде. И в разговоре с Артуром рассказал об этом случае, спросил, как отплатить несерьезным взяткодателям. Артур оживился — он предложил написать об этом в университетскую газету, рассказать на собрании, даже разоблачить негодяев в печати. В конце концов от всех этих планов пришлось отказаться: разговор-то был с глазу на глаз— как доказать, что предлагалась взятка? А потом конкуренты сообразили, что сделали промашку, да и турнирное положение так складывалось, что выиграть надо было во что бы то ни стало, и они вернулись со своим предложением, увеличив сумму в десять раз. И парень сдался — его оценили по достоинству! Но он оказался настолько наивным, что похвастался перед Артуром. Тот возмутился. И совсем вышел из себя, когда узнал, что парень взятку принял. Они долго спорили, ссорились, Артур пригрозил разоблачением, но… разговор-то был с глазу на глаз. И тогда в день матча Артур, как и многие другие болельщики, явился на трибуну с мегафоном и стал комментировать игру того парня. «Почему он так медленно бежит? — орал он в мегафон. — Посмотрите, неужели он отдаст мяч? Так играют только в поддавки…» В конце концов он привлек всеобщее внимание к парню, и тому пришлось играть в полную силу, иначе всем все стало бы ясно. — .

Ну дай ему бог — Артуру, железному человеку. Дон не железный, он из мяса и костей; он просто человек, и ничто человеческое ему не чуждо. В том числе и колебания и слабости.

Пойдет-ка он лучше к другому железному человеку, к своей Тер. Та тоже не знает колебаний, особенно когда дело касается его, Дона. Он с нежностью подумал о своей подруге.

И вдруг ему стало совестно: он обещал ей позвонить, но из-за этого злополучного Рива не успел. Тер таких вещей не прощает. Она, разумеется, может не позвонить, опоздать, забыть что-нибудь («Что ты сравниваешь, я же женщина!»), но не он.

Надо сейчас же позвонить. Он подошел к автомату. Но тут же представил себе ее холодный, нарочито равнодушный голос по телефону и поежился.

Нет! Подъехать прямо к дому. Не дать «разобидеться», подавить рассказом о виденном, попросить совета. Она сразу все забудет, увлечется. Начнет что-нибудь горячо предлагать. И все утрясется.

Сев в автобус, он минут сорок ехал, удаляясь от центра, затем, все ускоряя шаг, направился к особняку Лонгов мимо скрытых за высокими стенами, за фигурными решетками домов, вдоль усаженных каштанами аллей, где тихо дремали огромные, роскошные машины.

Навстречу ему попадались горничные или сами хозяева, прогуливавшие красиво одетых собак. Собак в ботах,'-в меховых пальто, в изящных шапочках.

Наконец он добрался. Было уже темно, но огромный молочный шар фонаря у въезда освещал открытые ажурные ворота.

В тот момент, когда Дон уже собирался войти в них, из ворот стремительно и бесшумно выехал кремовый открытый «бьюик».

За рулем сидела Тер, а рядом с ней красивый, элегантный парень с сигаретой в зубах.

Дон едва успел отступить в тень.

Машина промелькнула в ночи, подобно белой птице, и исчезла вдали, подмигивая большими оранжевыми стоп-сигналами…

Глава X

САМЫЙ ЛЕГКИЙ ПУТЬ

Дон стоял не шевелясь. Он ощущал холод в затылке, дрожь в ногах. Он знал этого парня. Его звали Робен. Сын миллионера. Он изредка бывал в доме у господина Лонга, занимая неопределенную, промежуточную позицию: был гостем и Тер и ее отца. Ему было лет двадцать пять, так что и там и здесь он вроде бы не подходил по возрасту, но в то же время умел сделаться своим в любой компании.

Никаких признаков ухаживания с его стороны или чего-нибудь в этом роде по отношению к Тер Дон не замечал. Но с интуицией влюбленного ощущал опасность. Прошло много времени, пока он сообразил: это господин Лонг хотел бы видеть Робена в числе поклонников своей дочери.

Однако никаких насильственных мер по «внедрению» своего кандидата господин Лонг не предпринимал. То ли он слишком хорошо знал характер дочери, ни за что бы не позволившей навязать себе кого бы то ни было, то ли ждал более подходящего момента. То ли вообще все это Дону померещилось, и никакой опасности не существовало. Так или иначе, но Робен изредка появлялся в доме Лонгов, проводил половину вечера у отца, половину — у дочери. Бывая в компании Тер, он держал себя непринужденно, был весел, остроумен, в меру галантен с хозяйкой, приветлив с Доном.

Он у всех вызывал симпатию, и, честно говоря, Дон не имел ни малейших оснований быть недовольным. Интуиция — больше ничего. Но интуиция часто обманчива. Правда, раза два Тер рассказывала, как они с отцом бывали в гостях в доме Робена, но существовало немало домов, в которых Тер бывала без Дона.

А теперь неожиданно он увидел их вместе. Как обычно делала это с Доном, Тер сегодня выехала из ворот в «бьюике» с этим Робеном. Куда они поехали, зачем? Что будут делать? Не остановятся ли в той тихой каштановой аллейке, где останавливались с Доном, чтоб поцеловаться, помолчать, поговорить, взявшись за руки…

Это недалеко, километра два от особняка. «Нет, не может этого быть», — твердил себе Дон, в то время как широким ровным шагом спортсмена уже мчался к заветной аллейке.

Вот и она. Поредевшие по осени каштаны, вокруг мрак, нет огней, ближайший шар уличного фонаря далек, и бледный свет его еле виден сквозь листву.

Здесь они ставят машину, под сенью густых ветвей. По никого нет. Ни машины, ни Тер. Никого. Кругом тот же мрак. И безлюдье.

Дон тяжело переводит дыхание. Какой дурак! Боже мой, какой дурак! Ревнивец! Мало ли куда они могли поехать? Может быть, у него сломалась машина, и она отвозит его домой? Или едут к нему в гости, где их ждет господин Лонг? ^Или еще что-нибудь: может, он повез ее покупать щенка по объявлению? (Тер давно мечтала о какой-то редкой породе.) Ровным, неторопливым шагом Дон идет обратно. Надо зайти и спросить, когда Тер вернется.

Сегодня суббота. Может быть, она поехала в театр? Неужели с ним? В конце концов — завтра все выяснится, потому что в десять утра, как каждое воскресенье, Тер с Доном — на закрытых кортах университета. Это традиция. Дон решает позвонить по телефону. Быть может, именно потому, что он всегда звонит, у него и не бывает сюрпризов? Тер всегда знает, когда его ждать, когда они встретятся. Что она делает в те дни, когда они не встречаются? Раньше Дон почему-то не задумывался над этим. Сидит дома? У подруги? В библиотеке? Едет куда-нибудь с отцом? А если каждый раз с Робеном? Мол? Дон — друг, однокашник, нельзя же серьезно предполагать, что он на что-то рассчитывает. (Дон горько усмехается про себя.) Вот Робен и не обращает внимания на их дружбу. Сам же Робен — узаконенный жених. Таким его считает и отец Тер и отец самого Робена. А Тер? Что Тер? До поры до времени она просто не хочет огорчать Дона.

Дон задыхается, нигде в этом проклятом районе богачей нет автоматов! Зачем они им? У них в машинах телефоны. Чтоб им всем пусто было!

Почему он не родился богачом? Неужели его отец не мог быть президентом какого-либо банка или владельцем нефтяных промыслов? Всю жизнь проработал кассиром! Сколько миллионов прошло через его руки. Но ничего в этих руках не осело. Почему? Потому что он честнее других или потому что глупее?

Вспомнив большие, с выступающими венами, рабочие руки отца, руки землекопа — не кассира, Дон испытывает жалость. Работяга отец! Настоящий человек! Его охватывают угрызения совести. На черта ему богатый отец! Они все жулики, воры, знаем мы, как создается богатство… Хотя… хотя вот отец Тер — честный же человек. Разбогател своим трудом.

Дон вздыхает. Видно, у людей разные способности. У отца Тер одни, у его отца — другие.

Наконец он выходит на шумную улицу, где есть будки телефонов-автоматов. Достает монетку, опускает, набирает номер.

Подходит горничная. Он не знает какая, их так много в доме. Да и она, наверное, не знает его (когда он звонит, почти всегда подходит Тер).

— Терезу, пожалуйста. — Голос его звучит хрипло, сердце молотком стучит в груди.

— Госпожи нет, — отвечает горничная.

— Она поздно вернется?

— Госпожа вернется в понедельник, она уехала за город.

— А… — стараясь, чтоб его слова звучала небрежно, говорит Дон. — Я позвоню ей туда.

— Госпожа уехала не в имение; она в гостях. Тут Дон не выдерживает.

— У кого? — почти выкрикивает он.

Но и горничная поняла, что наговорила лишнего.

— Не знаю, — звучит ответ. — Что прикажете передать?

Дон бросает трубку. Он вспотел. Вытирает липкие ладони о холодно-влажные стекла телефонной кабины.

Ах, вот как! Значит, она уехала к этому Робену в одну из его роскошных загородных резиденций. И будет там с ним…

Дон бледнеет. Он лихорадочно роется в карманах. Вынимает новую монетку, снова набирает номер. Опять подходит та же горничная. Изменив голос, он спрашивает, стараясь говорить грубовато и властно:

-. — Лонга попросите. Говорит Рамсей. (Почему Рамсей? Не все ли равно, какую назвать фамилию.)

— Одну минуту, господин Рамсей, — журчит горничная, — я сейчас доложу…

Но Дон тяжело вешает трубку на рычаг. Значит, к этому Робену Тер уехала одна. Он так и думал! Так и знал. Теперь все ясно! Уж теперь никаких сомнений быть не может…

А как же завтрашний день? Партия в теннис? И обычная прогулка по городу? И все другие партии в теннис, прогулки, уютные вечера в ее доме и тихие часы в его? И вечеринки, и танцы, и игры «Рысей», когда он так блестяще забрасывает мячи, видя ее на трибунах, а она так восторженно хлопает и кричит, глядя на его игру? А их поцелуи в темной аллее? А мечты? А все-все, что было, что могло бы быть…

Дон, шатаясь, выходит из будки. К горлу подкатывает комок. Как могла она так обманывать его? И зачем? Разве нельзя было просто сказать? Он бы не стал навязываться! Но обманывать — к чему? И как умело она притворялась! Как убедительно говорила! Как изображала любовь! А он… он, болван, всему верил, радовался, строил планы…

Не разбирая дороги, Дон идет домой. Пешком через полгорода. Добравшись, целует мать в щеку, ссылается на желание спать, на головную боль (в жизни у него не болела голова, и если что и могло обеспокоить его родителей, так именно это), проходит к себе, не сняв плаща, бросается на кровать… Лежит, ни о чем не думая, устремив к потолку пустой взгляд.

Как же дальше? Как жить без Тер?

Миллионы решений, одно нелепее другого, возникают в голове. Убить Робена и Тер. И себя. Одну Тер. Одного себя.'Избить Робена. Уехать за границу. Записаться в армию. Ограбить крупнейший банк и стать миллионером. Олимпийским чемпионом. Гениальным изобретателем. Знаменитостью. Гордостью страны. Космонавтом. А Робен разорится. Прогорит. Обанкротится. И Тер будет горько жалеть обо всем. Она еще прибежит к нему. Она еще будет лить слезы. Раскаиваться. Но поздно…

У Дона сдавливает грудь. На глаза наворачиваются слезы. И ни с кем не поделишься. Уж с отцом и матерью в последнюю очередь, их нельзя огорчать. С друзьями? С кем? Кто поймет? Разве что с Ривом? Да, с Ривом. Он любит свою Эруэль, уж он-то поймет! Он тоже несчастен… Он поймет. Дон садится на постели. Рив! Но где найти его? Дома он, конечно, не бывает, а эту крысиную нору, где они были последний раз, он не запомнил. Где же найти Рива?

И вдруг Дон замирает. Потом быстро наклоняется. Становится на четвереньки, начинает лихорадочно шарить рукой под кроватью. Ага, вот они! Он бережно достает смятую бумажку с двумя сигаретами, чуть потолще обычных.

Долго разглядывает их, словно на ладони у него лежат тарантулы.

Потом решительным движением направляется к двери, запирает ее, зажигает спичку, закуривает. Рука его слегка дрожит, он весь в напряжении, словно сигарета сейчас взорвется у него во рту.

Но ничего не происходит. К потолку тонкой змейкой тянется голубоватый дымок. Дон осторожно затягивается. Получается. Затягивается смелей. Ничего. Он не кашляет, не хрипит. Затягивается опять. И опять.

В горле першит. В голове странный туман, во всем теле слабость. Постепенно контуры предметов стираются. Свет настольной лампы расплывается. Глухой колокольный звон начинает раздаваться в ушах.

И вдруг словно прорывается завеса! Все становится ярким и красочным. Каждая деталь причудливого пейзажа отчетлива, имеет свой неповторимый яркий свет. Не так уж все плохо.

Дону очень весело. Господи, да какое значение, право же, имеет вообще Тер! Ее поклонники, женихи, мужья, дети, внуки, правнуки! Какое? Когда все самые прекрасные женщины мира у ног Дона. Он, правда, их не видит, просто какие-то яркие пятна, но знает, что он самый красивый, самый неотразимый…

Дон беззвучно смеется. Если б все они, и Тер первая, знали, как ему на все наплевать, как все безразлично… Как мог он огорчаться из-за какой-то Тер? Из-за какой-то любви! Вообще из-за чего-то…

Лампа на столе начинает гореть поперек. Забавно. Огонь вытягивается в стороны, потом вверх. И в нем глаза. Откуда? Ах, это не огонь, это лицо Тер! Боже, какое оно страшное, какое уродливое, как в комнате кривых зеркал. Смешно. Дон хрипло смеется. Нет, не смешно — страшно! Он закрывает глаза руками, но видение не исчезает. Он сползает с постели на пол.

Голова начинает гудеть, все сильней и сильней, внутри кто-то раскачивает тяжелый чугунный язык, потому что это не голова, а колокол. Ох, как больно! Потом он начинает лететь вниз, в мрак, в бездну. Все быстрей полет, все стремительней кружение…

…Он проснулся утром от громкого стука в дверь. Голова кружилась, тошнота была нестерпимой. Так было с ним лишь однажды, когда над ним подшутили: незаметно подливали виски в пиво на одной из вечеринок.

— Сынок, это отец! Сынок, тебя к телефону! Дон с трудом поднимается и обнаруживает, что он в костюме, в плаще. Торопливо и неловко (все валится из дрожащих рук) снимает ботинки, плащ, штаны, набрасывает халат, идет к двери.

— Ты чего заперся? — Отец удивленно смотрит на сына. — Ты не заболел ли? На тебе лица нет!

— Кто звонит, отец?

— Иди, Рив тебя спрашивает. Дон подходит к аппарату.

— Слушай, Дон! — Голос Рива звучит глухо, смысл его слов еле пробивается через чугунный обруч, сжимающий голову Дона. — Надо повидаться. Можно мне зайти?

— Когда?

— После обеда. Будешь?

— Буду, — бормочет Дон и вешает трубку. Последующий час — один из самых сложных в его жизни. Он возвращается к себе, без конца плескается под душем, включая то ледяную воду, то кипяток, трет зубы с такой яростью, словно хочет продырявить щеку, надевает свежее белье, костюм. Распахивает окно, чтобы холодный, сырой воздух выгнал из комнаты все вчерашние запахи. Наконец идет в столовую и садится за стол.

— Что с тобой, сынок, родной, ты заболел? — Мать щупает ему лоб, она в панике (еще бы, Дон не знает, что такое болеть, с тех пор как родился).

— У меня голова болит, — он морщится, — вчера выпили пива, несвежего. Отравился, наверное.

Мать несет таблетки. К ее ужасу, Дон сразу глотает три штуки. Ему становится немного легче.

— Какие жулики, — причитает мать, — продают несвежее пиво… Надо пожаловаться…

Отца обмануть труднее. Он молча внимательно смотрит на Дона. Тот отводит глаза.

Отец, так же не говоря ни слова, уходит в сад, этим он демонстрирует свое неодобрение. Но Дону не до того. Он идет к себе в комнату, ссылаясь на желание поспать.

— Посплю, мать, и все пройдет.

— Поспи, сынок, поспи. И обещай, что не будешь больше пить это пиво.

— Не буду, мать, обещаю.

Дон с облегчением ложится, долго ворочается, наконец засыпает…

Просыпается лишь к обеду. Чувствует себя лучше — разбитым, конечно, расслабленным, но тошнота прошла, головная боль утихла.

Могучий организм спортсмена берет свое. Он даже ощущает голод. Из кухни, как всегда, доносятся соблазнительные ароматы.

Дон снова лезет под душ. И совсем уже бодро идет в столовую.

Обед проходит в молчании. Только мать порой вздыхает, украдкой поглядывая на сына.

Дону тяжело. Его дом — его тыл, что бы ни случилось в университете, в команде, как бы ни ссорились они с Тер (а незначительные ссоры бывали часто), здесь, дома, он отогревался, набирался новых сил. Уж здесь всегда было надежно, его любили, нем беспокоились. Поэтому всякая натянутость дома была Дону невыносима. Он понимал, что виноват, знал, что родители ни о чем не будут спрашивать, но и он ни о чем не мог рассказать. Обо всем, но не о том, что произошло вчера! Только не об этом.

И натянутость оставалась. Словно какая-то невидимая тяжесть давила на плечи сидевших в комнате. Прозвенел звонок. Это был Рив.

Он робко поздоровался с родителями Дона, прошел в его комнату.

— Спасибо, мать, — пробормотал Дон и отправился к ожидавшему его приятелю.

Некоторое время они сидели молча. Потом Рив заговорил. Он путано бормотал что-то об Эруэль, о новых планах ее спасения, необходимости еще одного маленького усилия, и тогда все будет в порядке, о том, что уж теперь Дон никак не должен его бросать…

Но Дон не слушал. Он стоял у окна и смотрел на мокрый сад, на струйки дождя, бегущие, извиваясь, но стеклу, на свинцовое, тяжелое, мрачное, как его настроение, небо, на поднявших воротники прохожих, что торопливо бежали по своим делам, пытаясь обойти бесчисленные лужи и неизменно ступавшие в них.

Он смотрел на серые дома, ставшие еще серее в косых струях дождя, на качающиеся под ветром голые ветви деревьев, на далекие бурые городские дымы, ползущие на горизонте… на весь этот безрадостный, грустный пейзаж, и ему хотелось рыдать.

Плохо на улице, плохо дома, плохо с Тер, плохо на душе. Плохо, плохо кругом…

А за спиной похожее на нудный осенний дождь глухое, невнятное бормотание Рива.

О господи! Лишь бы все это оказалось сном! Хоть на минуту уйти от всего этого. Как вчера, когда возникли все эти яркие краски, когда стало так легко и радостно. Правда, чего это стоило! Что пришлось испытать потом! Но хоть несколько мгновений, да его…

Дон повернулся. Некоторое время он смотрел на Рива, у которого от этого взгляда слова застряли в горле, он замолчал.

Сделав нетерпеливый жест рукой, словно решительно отметая всю ту чепуху, которую плел Рив, Дон начал говорить.

Он рассказал Риву о том, что случилось накануне. Теперь все для него безразлично, на все наплевать. И если есть у Рива наркотик — любой, чтоб оказаться вдали от всей этой грязи, всех этих обманщиц, предательниц, пусть немедленно скажет, достанет. Сейчас же, сию минуту! И черт с ней, с командой, с университетом, с домом…

Теперь уже Дон, не сознавая того, молол чепуху, а Рив с упоением слушал его.

Они вышли из дома. Дон попросил Рива позвонить к Тер.

На этот раз горничная начала задавать вопросы. Но Рив прямо назвал себя, соврал, что они договорились с Тер ехать к Робену, но Рив вчера не смог, поедет сегодня и просто хотел убедиться, что Тер уже там.

Горничная подтвердила, что госпожа уехала еще вчера, и пробудет у господина Робена до понедельника, так что он может спокойно ехать.

Дон был подавлен окончательно. Жалкие остатки надежды на возможное недоразумение разлетелись в прах.

Они шагали по дождливым улицам. Дон, засунув руки в карманы, подняв воротник пальто, с непокрытой головой. Рив, закутав шею толстым шарфом, слегка прихрамывая, семенил за ним.

Они прошли километры и километры под холодным осенним дождем. Дону даже не пришла в голову мысль сесть в автобус, а Рив не решился предложить.

Пришли на вокзал.

Дон зашел в будку автомата, долго листал толстый телефонный справочник и что-то записывал на бумажке.

Потом молча направился к кассам. Рив так же молча ковылял за ним.

Часа через полтора они вышли на захудалой пустынной станции и, сев в автобус, покатили по шоссе.

Они сошли с автобуса в маленьком городишке, на площади, на которую выходила аптека с большой рекламой фирмы «Здоровье» на витрине.

Потом, справившись в кафе на углу, долго шли по шоссе, свернули на лесную дорогу, где пахло мокрой корой и мокрой землей, прелыми листьями, увядшей, примирившейся со смертью зеленью.

Наконец остановились.

Лес кончился, и справа в долине, куда вела частная дорога, о чем свидетельствовала надпись на столбе, открылось глазам имение, принадлежавшее отцу Робена.

На асфальтированном дворе стояло всего три машины, в том числе кремовый «бьюик» с поднятым на этот раз верхом.

Дон долго молча смотрел на открывшуюся перед ним картину. Потом толкнул Рива локтем и, словно кто-то мог их подслушать, шепнул:

— Эх! Три машины! Это не уик-энд, не вечеринка, не съезд гостей. Понял? Они одни там. Он и Тер, и больше никого, ни-ко-го! Понял? Вот пойду и прихлопну их! — Дон горько рассмеялся. — Выпущу им кишки, или придушу, или…

— Да ты что?! Ты что?! — Рив испугался. — Перестань говорить глупости. Пойдем. Пойдем отсюда. Не связывайся. Сейчас зайдем в одно место, и, клянусь тебе, все забудешь…

Рив повез Дона в дом, где в подвале, в клубах сизого дыма, сидели на деревянных стульях за деревянными столами юноши и девушки и курили.

Рив быстро распечатал пачку, достал сигареты. Вставив одну из них в зубы Дону, а другую себе, щелкнул зажигалкой.

Дон не сопротивлялся. Его охватило глубокое равнодушие. Ему было все все равно. Были безразличны этот подвал с фосфоресцирующими красками, эти юноши и девушки, погруженные в сновидения, суетящийся Рив и сигарета, которую Дон сжимает в зубах.

Какое все это имеет значение? Тер он потерял. А остальное… остальное пустяки…

Он затянулся. Знакомое головокружение, знакомая горечь, тяжесть в голове.

И знакомое теперь чувство отрешенности!

Как же светятся краски на стенах! Как светятся головы всех этих девушек и ребят, горят, пылают, огненными языками мечутся по подвалу, исчезают и вновь возникают…

Опять, как тогда, перед Доном разверзается пропасть, на дне ее мрак, клубятся на страшной, на чудовищной глубине черные облака… И он летит туда, парит, подхваченный ледяным ветром, кружась все быстрей и быстрей…

Наконец проваливается в забытье.

Глава XI

ЛЕГКИЙ ПУТЬ, ОБЕРНУВШИЙСЯ ТЯЖЕЛЫМ

Вряд ли Дон думал в тот вечер (если вообще в состоянии был думать), что, став на самый легкий путь борьбы с трудностями, он начинает путь бесконечно-тяжелый.

Он, разумеется, понимал, что с трудностями, препятствиями, невзгодами люди борются по-разному.

Одни смело идут им навстречу, чтобы сразиться в честной борьбе. Другие обходят стороной, хитрят, стараются обмануть, а в конечном итоге обманывают лишь себя. Третьи бегут, уходят от трудностей, наивно полагая, что от препятствий можно скрыться, что они сами исчезнут с дороги.

И наверное, человек не должен, не имеет права оставаться в стороне, видя зло, отказываться от своего счастья, не шевельнув пальцем, чтоб его удержать.

Только вот не у всех есть силы для борьбы. Силы или уменье…

Если человек силен, он останется сильным при любых обстоятельствах; если слаб, то не сегодня, так завтра неблагоприятные обстоятельства сломят его. Разве можно всю жизнь рассчитывать только на благоприятные?..

Кто был виноват, что так произошло с ним? Тер? Рив? Родители? Университет, тренер, друзья, приятели? Дон не искал ответа. И уж наверняка не возлагал вину на жизнь, что окружала его.

В ту ночь он но вернулся домой. Лишь на следующее утро позвонил отцу, объяснил, что был за городом, что неоткуда было звонить, что идет на тренировку, к вечеру вернется.

— Хорошо, сынок, тебе видней.

Больше отец ничего не сказал. Но Дон прекрасно понимал, что творилось в доме в ту ночь. Оп видел мать в отчаянии, отца, старавшегося ее успокоить, в то время как оп сам не находил себе места от беспокойства. Видел их бледные от бессонницы лица, их дрожь при каждом звонке, представлял их страшные мысли, мрачные картины, рисовавшиеся их воображению… Видел — и ничего поделать не мог. У него не было ни смелости, ни сил встретиться с ними. Он трусил…

У него действительно была тренировка, он вовремя явился в зал. После первых же минут занятий его и здесь охватил страх. Он не узнавал себя. Мгновенно вспотев, не мог попасть в кольцо, прыгал так, словно к ногам ему привесили гири.

Не узнавал его и тренер.

— Что с тобой, Дон? — решительно остановив занятия, спросил он. — Ты болен. Нет сомнения. Стоп! Кончай тренировку — и марш к врачу! Сейчас же к врачу! Учти, послезавтра игра, я хочу знать, могу ли рассчитывать на тебя. Судя по всему, тебе нужен постельный режим. Это грипп. Или лихорадка. Пусть врач посмотрит. Иди, иди. Я не намерен рисковать лучшим игроком. Да и национальный тренер звонил, — добавил он, — в понедельник он ждет тебя в спортзал. К тому времени уж во всяком случае ты должен быть здоров.

Это был удар. Если национальный тренер увидел бы его сегодня… А до следующего понедельника всего педеля.

Дон бесцельно проболтался целый день. На занятия он не пошел, в кино его не тянуло, а домой идти не решался. Тоска по Тер становилась невыносимой. Он вспоминал, как все было хорошо, представлял, как сегодня они сидели бы у нее (намечалась вечеринка), как танцевали бы, слушали пластинки, лежа на ковре у камина. А теперь… теперь все пошло прахом. Теперь она с ним, с этим Робеном. Вспоминал промчавшийся мимо него кремовый «бьюик», холеное лицо Робена с сигаретой в зубах…

К вечеру Рив нашел Дона. И повторилось вчерашнее. Опять они шлялись по городу, опять спустились в раскрашенный яркими красками подвал, опять подошла к ним тихая девушка с пустыми глазами и принесла соки.

— Где Эруэль? — неожиданно спросил Дон. Рив махнул рукой.

— Не знаю. Черт с ней! А зачем тебе?

— Как же так? — удивился Дон. — А любовь? А спасение?..

— Я разлюбил ее. — Рив цинично рассмеялся. — Ее все равно не спасешь. Да и меня тоже, — добавил он грустно. Но тут же спохватился — Просто я разочаровался в ней, ничего не получится. Тяжело ее забыть, но постараюсь, как ты — Тер. Мы теперь одной веревочкой связаны. И должны держаться друг друга. Слышишь? Мы теперь как один человек… На!

Он протянул Дону знакомые сигареты.

В тот вечер Дон выкурил их целых три. И только третья оказала на него желаемое действие.

Еще до этого он все-таки позвонил родителям, предупредив, чтобы не волновались, что ночевать не приедет, так как тренер национальной сборной увозит его в загородный лагерь, где нет телефона. Утром его доставят в университет, а оттуда он сразу позвонит.

Голос отца показался ему печальным. Он, конечно, не поверил.

Дон обманул родителей впервые в жизни.

Потом пришли короткий миг блаженства и долгие, тяжкие часы забвения…

Наутро Рив сказал:

— Слушай, Дон, у тебя не найдется монеты? Они ведь дорогие, черт возьми, эти сигареты.

Дон смутился. В самом деле, ходит в этот подвал, курит, а это стоит денег. Это же не табак. Дон порылся в карманах — пусто.

— Я сегодня к вечеру принесу тебе, — успокоил он Рива. Но задумался. Где взять деньги? У него не такая уж маленькая стипендия. И раньше, когда он большую часть нес в дом, а кое-что оставлял для нехитрых своих развлечений, забот не было. А теперь? Впрочем, стоит ли сейчас ломать над этим голову!

Дон и Рив зашли в общественный туалет, вымылись. Почистили измятые костюмы, купили в аптеке таблетки от головной боли и отправились в университет. (Рив еще иногда похаживал на занятия, но в спортзале не показывался.)

— Итак, до вечера, — сказал Рив прощаясь. — Жду тебя на углу у аптеки.

— До вечера, — буркнул Дон, и они пошли каждый к своему учебному корпусу.

Дон не спеша брел по аллейке меж потухших с приходом осени газонов. Трава прилегла, она блестела от беспрестанных дождей, кое-где на ней валялись бурые, золотые, багряные, но потускневшие листья. С наступлением осени садовники перестали следить за газонами.

Меж листьев белели бумажки. Накануне члены организации «Власть студентам» устроили митинг. Они потребовали, чтобы повышение цен в студенческом кафетерии не коснулось неимущих студентов. Пусть попечительский совет совместно со студенческим комитетом составит список таких и для них отведут особый кафетерий, где цены останутся прежние. А деньги поступят от повышения платы за стоянку автомашин — все же, если у студента есть машина, он не так уж беден, пусть поможет товарищу. Митинговали, распространяли листовки. Артур произнес большую речь. Кончилось тем, что попечительский совет обещал рассмотреть требования студентов.

Дон по чистой случайности забрел на этот митинг. Сначала он скучал, но стиснувшая его толпа не давала уйти. Потом начал прислушиваться.

Хотя собрались, чтобы обсудить, казалось бы, конкретный вопрос о ценах в кафетерии, Артур говорил о другом, вернее, он ловко перекинул мостки от частного к общему. Он всегда делал так и в споре, и в речи, и в своих статьях в студенческой газете.

— Нельзя пасовать! — восклицал Артур. — Нельзя стоять в стороне! Надо бороться, реагировать на все, как вот сейчас мы протестуем против повышения цен. В стране, где мы родились и живем, трудностей и невзгод для нас, юных, так много, что не мудрено спасовать. Тут и с помощью опытных людей не всегда легко разобраться. А как быть, если эти опытные обманывают, подсказывают кривые дороги, ложные пути? Привести примеры?

— Не надо! Знаем! — орали студенты, И, выждав тишины, Артур продолжал:

— Мы пытаемся разобраться сами. Только вот не все это умеют. Иные из вас удаляются в обманчивые сны. Вы, как страусы, прячете голову в песок, чтоб не видеть охотника, и воображаете, что, окутав голову дурманом, дабы не видеть окружающего зла, тем самым это зло уничтожаете. А оно живет, продолжает существовать, с двойной силой бьет вас по башке…

Есть такие, что призывают на помощь бога или иную силу, взваливая на них тяжесть борьбы: «Помоги, господь, будь добр, думай и действуй за нас!» А бог не дурак— он за вас работать не будет! И когда ничего не получается, вы его не вините.

Есть, конечно, и готовые действовать энергично, активно. Только вот заносит их не в ту сторону. Убивают, грабят, видят виновников в тех, у кого другой цвет кожи, другой бог, другие мнения… А чем они хуже нас? Конечно, путь борьбы не самый легкий. Там не найдешь мягких перин. Зато это честный путь. И единственно реальный. Только он может дать пусть не сегодня, пусть завтра, даже послезавтра, но настоящие результаты…

Дон ушел с митинга в задумчивости. Артур выразил его собственные мысля, только яснее. Надо поступать так, как говорит Артур, только у Дона нет для этого сил. Пусть уж это делают другие!

Дон шел и смотрел по сторонам. Будто не два дня прошло, а пролетело столетие. Иногда ему казалось, что он смотрит в перевернутый бинокль: так четко, но так далеко было все, что видели его глаза. Эти домики, эти людишки, эти нити-аллейки. Они стали далекими, чужими…

Подойдя к увитому плющом двухэтажному зданию, где проходила очередная лекция, Дон спохватился, что не позвонил родителям. Он повернул назад в поисках автомата. Их было много в холле библиотеки нового, современного здания, сплошь из стали и стекла. Отсюда видны были общежития, столовые, учебные корпуса, стадион, автомобильная стоянка, такая большая, что на ней можно было бы построить второй университет.

Сейчас, в разгар занятий, на стоянке столпились тысячи машин. Дон замер, он увидел кремовый «бьюик» с поднятым верхом. Машина Тер. Значит, она сейчас где-то здесь, на занятиях. Да, да. Дон вспомнил, у нее в понедельник история, это в новом здании на другом конце университетского городка. Тер!..

Дон печально усмехнулся. Еще три дня назад у него была Тер. А теперь только Рив да эти кошмарные вечера…

Он вздохнул и подошел к автомату. Стараясь придать голосу веселую бодрость, Дон сразу заговорил, как только услышал голос отца:

— Это я. Как дела? Я был в лагере, там все нормально. Национальный тренер в восторге от меня, отец! Скоро начну у него тренироваться, в следующий понедельник. Вернусь к обеду, я сейчас в университете, у меня лекция.

Он говорил и говорил, лишь бы не слышать, что скажет отец (нет — КАК скажет).

Когда он замолчал, молчала и трубка.

— Алло, отец, ты слышишь, алло! Так я вернусь к обеду.

— Хорошо, сынок, — долетел до него далекий, как ему показалось, голос отца, — приходи. И вот что, свяжись с Тер, она звонила, беспокоится.

Слова отца оглушили Дона, словно кричали в самое ухо.

Отец подождал немного, не скажет ли что-нибудь Дон, и повесил трубку.

«Тер беспокоится, Тер беспокоится, Тер беспокоится», — стучало в мозгу у Дона. Она звонила! И не просто звонила, а беспокоится. О чем беспокоится? Огромная волна радости подхватила его — о нем, конечно; почему не позвонил в пятницу, почему не позвонил сегодня. Волна накатила и тут же схлынула. А если она беспокоится о судьбе Рива? Ее интересовала вся эта история. Или она беспокоилась о своей любимой ракетке, которую он обещал отдать в починку? А может, о том, состоится ли игра с «Леопардами»? Да мало ли о чем может она беспокоиться!.. Почему он вообще решил, что, бросив его ради Робена (а вернее, просто прекратив морочить ему голову), она откажется поддерживать с ним просто приятельские, даже дружеские отношения? Отношения однокашников. Начнутся еще сплетни. А Тер и такие, как она, терпеть этого не могут, Вот она и будет поддерживать внешнее знакомство.

Дон опять впал в уныние.

Как поступить? Но, еще задавая себе этот вопрос, он уже мчался, забыв о лекциях, к расположенному на другом конце студенческого городка зданию…

Прибежал. Остановился, тяжело дыша.

Возле корпуса никого — все на лекции. Дон посмотрел на часы. До конца оставалось еще четверть часа.

Эти четверть часа показались Дону бесконечными. Широкими шагами он ходил вдоль фасада здания. Останавливался. Снова начинал шагать. Мысленно он беседовал и Тер. Он осыпал ее упреками, уличал, припирал к стенке, потом просил прощения, унижался, он возносился на вершину блаженства и падал в пропасть отчаяния.

В конце концов не выдержал и, поднявшись на второй этаж, приоткрыл дверь аудитории, где она занималась. Но в аудитории было темно: демонстрировался учебный фильм, и слышалось лишь жужжание аппарата и немногословные пояснения профессора. И эта на первый взгляд незначительная деталь — темно, не видно Тер — оказалась последней каплей. Все плохо, все не так! И Тер сейчас скажет ему, чтобы он оставил всякие надежды. И опять будет мрак и отчаяние…

Дон спустился по лестнице, понурив голову вышел из здания, прошел через газоны, прямо по сырой траве, минуя аллейки, пересек улицу и зашел в лавчонку, о которой ему рассказывал Рив. Небольшая лавчонка, где продавались всякие необходимые студентам вещи — чернила, тетради, ручки, бумага, жевательная резинка, вымпелы и значки с изображением «Рысей», каскетки, кое-какой спортивный инвентарь, а заодно и кастеты, наручники, газовые пистолеты, старые неприличные журналы, учебные магнитофонные пленки. Такие лавчонки десятками лепились ко всем университетам и колледжам, ютясь на близлежащих улицах. Студенты охотно заходили сюда.

Кроме учебных пленок и чернил, посвященные могли приобрести здесь и кое-что, не выставленное ни на витринах, ни на прилавках. Ответы на экзаменационные вопросы (до экзаменов, разумеется), микрошпаргалки, всякие шуточки (вроде, например, металлической имитации чернильного пятна или резинового паука), чтоб пугать и разыгрывать преподавателей, бутылочки виски, выполненные в виде бутылок с молоком или чайных термосов, и особые, но в обычной упаковке сигареты.

Все это было так же доступно, так же легко купить, как и пачку тетрадей. Просто надо было знать заветное слово (которое, знал каждый второй студент). У лавчонок по вечерам прогуливались «пушеры»-толкачи. Под разными предлогами и детям они давали закурить. Спрашивали:

«Ну как?» Денег не брали. Если их прогоняли — не обижались.

Многие ребята бросали сигареты на землю. Но другие докуривали до конца и опыта не возобновляли. А иные возобновляли, приходили снова и уже сами тянулись за необычным куревом. «Пушеры» (отличные, добрые ребята) никому не отказывали. Лишь на третий, четвертый раз начинали требовать деньги.

И все больше школьников, студентов, все больше и больше юношей и девушек, любопытных, но безвольных, становились постоянными клиентами 'удаленьких лавчонок.

Дон зашел в одну, повертел головой — он был один. В столь ранний час сюда обычно никто не заглядывал. Дон приблизился к вопросительно уставившемуся на него продавцу и тихо сказал:

— Мне пачку конфет — полярных.

(Полярных, то есть белых, означало ЛСД — не совсем наркотик, конечно, но тоже сойдет.)

Продавец даже не вышел из комнаты. Он просто наклонился, достал пакет жевательной резинки и высыпал из него маленькие, похожие на жвачку таблетки. Дон расплатился и ушел.

Он засунул одну таблетку в рот и медленно направился по улице куда глаза глядят.

Свое действие «полярные конфеты» оказали очень скоро. Дон вдруг остановился, минуту постоял, а потом торопливо зашагал обратно к университету.

Весело напевая, Дон шел к новому зданию, где занималась Тер. Он даже преодолел некоторое расстояние вприпрыжку, имитируя дриблинг.

Однако, когда он добрался до места, а потом еще час прождал окончания уже новой лекции, на которой сидела Тер, действие «конфет» ослабело. Дон снова чувствовал неуверенность.

Опять ходил взад-вперед, не зная, куда деть руки, покусывая губы, уставившись в одну точку. Кончилось тем, что он проморгал Тер.

Она вышла в толпе студентов и направилась к стоянке машин. А Дон все ходил и ходил, он сейчас замедленно реагировал на все. Услышал звонок и не сразу понял какой, увидел выходящих ребят и девушек и не сообразил, что кончилась лекция и все идут домой. И Тер тоже. А когда сообразил, бросился за ней.

Он догнал Тер у самой машины, когда она уже открыла дверцу.

— Погоди, Тер, погоди… — Он тяжело дышал, незастегнутый плащ распахнулся и, поддуваемый ветром, вился за ним подобно огромному нелепому горбу. Несмотря на холод, на лбу Дона выступили крупные пятна пота.

Услышав неожиданно близко незнакомый хриплый голос, Тер испуганно обернулась. И вдруг лицо ее мгновенно преобразилось. Глаза залучились радостью, губы раскрылись в ослепительной улыбке.

— Дон, господи, наконец-то! Если бы ты знал, как я волновалась! — Она порывисто обняла его и поцеловала.

И тогда произошло неожиданное. Дон, высокий и красивый, атлет и чемпион, сильный и мужественный, вдруг сел возле машины, прямо на асфальт, и разревелся, как маленький ребенок.

Он всхлипывал, рыдания сотрясали его, он неловко размазывал по лицу слезы, пытаясь утереть их, длинные ноги нелепо скребли асфальт…

Тер, пораженная, смотрела на него. Потом бросилась к нему, обняла, горячо зашептала:

— Дон, Дон, что с тобой? Встань! Да что с тобой? Встань же! Как тебе не стыдно! Тут же люди. Ну, пожалуйста, встань. Садись в машину! Сейчас ты мне все расскажешь! Ну, пожалуйста, дорогой… Прошу тебя!

Дон тяжело поднялся и забрался в машину. Тер рванула с места, и кремовый «бьюик» с поднятым верхом на бешеной скорости вырвался со стоянки, и помчался по дороге.

Ехали молча и остановились, лишь добравшись до любимой каштановой аллеи. Тогда Тер затормозила и, выключив зажигание, повернулась к Дону:

— Объясни, что случилось. Почему ты такой? О господи, как ты выглядишь!

Тер вынула платок, отерла Дону залитое слезами и потом лицо, поправила волосы, галстук, застегнула пуговицы плаща.

— Объясняй, я слушаю! — В тоне ее звучал приказ.

— Не могу я без тебя, — тихо сказал Дон.

— Так вот же я! — воскликнула Тер. — Это ты пропал, а не я. Почему ты не позвонил в пятницу? Мы же договорились.

— Я спасал Рива…

— Перестань, Дон. Ты последнее время только и делаешь, что его спасаешь. Может быть, опять ходил в какую-нибудь курильню? А? Говори!

— Что ты, Тер, — испуганно запротестовал Дон, — никуда я не ходил, он ночевал у меня, его избили за то, что он привел меня туда. Пожалел…

— Избили? — Тер разволновалась. — А тебя они нетронут? Тебе это ничем не угрожает? Дон, скажи, тебе…

— Мне — нет. При чем тут я? А вот ему досталось. Видела бы ты его — ни одного живого места! Не мог же я его бросить. Провозился с ним и не успел позвонить. Но…

— «Не успел»! Странно. — Тер недоверчиво усмехнулась. — Для этого требуется всего одна минута, между прочим.

— Перестань, Тер!.. — В голосе Дона была печаль. — Я не позвонил, верно. Зато приходил. Без звонка…

— Когда?

— Когда ты выезжала с ним из ворот, — еле слышно прошептал Дон, опустив голову.

И вдруг он услышал тихий смех. Тер смеялась все громче и громче. Неожиданно смех оборвался. Зажав щеки Дона ладонями, она подняла его лицо, заглянула в глаза.

— Дон, ты что, приревновал меня? Серьезно? Ты что ж, решил, что я тайно и коварно изменяю тебе? Так? Скажи, тебе не стыдно? Почему ты так плохо обо мне думаешь? Ты пойми: если ты мне станешь безразличен или, наоборот, я полюблю другого человека, ты первый об этом узнаешь. Я сразу тебе скажу, немедленно! Ни секунды не будешь в ложном положении. И я.

Губы ее превратились в ниточку, глаза полузакрылись, квадратный подбородок выдвинулся вперед, она не была сейчас красивой.

— Уж не думаешь ли, что я из жалости или еще почему-либо буду скрывать от тебя? Разве я обязана? Нет, Дон, я никому ничем не обязана. И лгать бы тебе не стала. Разлюблю — сразу скажу, не беспокойся. А ездили мы к его сестре, моей подруге, кстати, ты видел ее у нас. У нее трагедия: заболела ее знаменитая собака, было о чем поговорить. С ней я провела уик-энд. Робен, если хочешь знать, и не был. Он уехал в тот же вечер. Мы с ней вдвоем там оставались…

— Ты могла…

— Позвонить? Нет, уж будь любезен, сам звони, как договорились. Если б ты во время своей спасательной миссии нашел для этого время, я б тебе сама сказала… Наконец, ты мог позвонить в субботу.

— Я звонил.

— Так горничная дала тебе номер телефона? Я ей оставила.

— Я не назвал себя…

— Ну, знаешь! Не понимаю, чего ты хочешь! Она не могла любому незнакомому номер давать. Ведешь себя как ребенок, и мне же еще предъявляешь претензии…

Дон молчал. Он был настолько счастлив, что ему не требовалось слов.

Как все, оказывается, просто. А он-то вообразил! Свинья он все же, заподозрил свою Тер невесть в чем! Действительно, нафантазировал целую трагедию. Зачем ей это? Тер права. Уж она-то не постесняется прогнать его, если захочет. Не опустится до лжи. Прямо скажет. Но зачем думать об этом? Все хорошо, все прекрасно, она любит его. Он дурак — она права!

— Ты что молчишь? — Тер трясла его за плечо. — Глубоко переживаешь свою безмерную вину передо мной? Да? Переживай, переживай.

— Прости, Тер, — тихо сказал Дон, — я больше не буду.

— О боже, ты совсем как маленький — «больше не буду»! Ну смотри, а то поставлю тебя в угол и оставлю без десерта. — Она погрозила пальцем и рассмеялась.

Кремовый «бьюик» еще долго дремал в уединенной каштановой аллее…

Тер подвезла Дона домой. Как всегда, поцеловала в щеку, как всегда, он махал ей рукой с крыльца. Веселый, счастливый, вошел он в дом. При виде напряженных, полных тревоги взглядов родителей у него чуть слезы не навернулись на глаза. Сколько он принес им волнений! Здесь он тоже вел себя по-свински. А из-за чего? Из-за самим же им выдуманной драмы. О боже, какой дурак!

Он весело вбежал в комнату, поцеловал мать, обнял отца, закричал: «Есть хочу!», помчался в душ.

Стоя под обжигающими струями, он словно смывал с себя все, что было в эти два дня, всю грязь, тоску, горести, переживания, всю мерзость, все неприятные воспоминания.

Впереди счастливые дни с Тер, тренировки в олимпийской команде, слава, успех, веселые вечеринки и радостные дни!

Дон вылез из-под душа обновленный. Он чувствовал огромную нежность к родителям, увидев их оттаявшие лица, потеплевшие глаза; бесконечную любовь к Тер — чистой, верной, влюбленной. И испытывал зверский голод…

Он уселся за стол и под умиленными взглядами матери принялся уплетать все, что стояло перед ним.

Они ни о чем не расспрашивали. Он сам все рассказывал. Без подробностей. В общих чертах. Перескакивая с одного на другое. О том, как засомневался в Тер, как ревновал, следил, убедился, что зря. Как она подтвердила это. В его рассказе все выглядело весело и забавно. Он подсмеивался над собой, подшучивал над Тер. Так, смешная история.

Ни разу он не повторил своих выдумок о поездке в олимпийский лагерь, не вспомнил о Риве, ни словом но обмолвился о сигаретах с марихуаной. Родители чувствовали, что сын что-то недосказывает. Ну что ж, бог с ним (у кого из молодых не бывает своих маленьких тайн?). Главное, он здесь, с ними, смеется, увлеченно рассказывает о своих забавных похождениях, уплетает за обе щеки. Значит, все хорошо, все прекрасно, и нет причин для волнений.

Потом Дон ушел в свою комнату, слушал пластинки, болтал по телефону, читал, занимался. Потом ужинали, смотрели по телевизору спортивную передачу.

Это был кэтч. Звероподобные жирные мужчины метались с воплями по рингу, били друг друга ногами и кулаками, таскали за волосы. Они выли от боли, закатывали глаза, корчились в ужасных страданиях, но через минуту спокойно продолжали свою драку как ни в чем не бывало. Мать ужасалась, отец неодобрительно покачивал головой, а Дон посмеивался. Это все липа. Изображают жуткие схватки, а сами валяют дурака. Но жить-то всем надо, а за кэтч хорошо платят.

Когда разошлись спать, Дон с удовольствием погрузился в прохладные простыни, почитал немного и, потушив лампу, закрыл глаза. Но сон не шел.

Перед ним вновь мелькали картины прошедших дней, радостные п печальные, приятные и тягостные. Он повернулся на другой бок, но сон не приходил.

В голове все усиливался странный глухой звон, что-то давило грудь, он вспотел…

Дон зажег свет (ну и ну, два часа ночи!). Распахнул окно в холодную ночь. Вернулся в постель. И опять не мог уснуть.

Снова и снова вспоминались эпизоды этих дней. Но теперь веселых становилось меньше, а тягостных больше. Мысли распирали гудящую голову.

Почему он так уверен в Тер? Потому, что она сказала ему. А если она лжет? Это она говорит, что Робен уехал в тот же вечер. Но ведь нет других тому доказательств. И эта сестра его… хоть Тер и говорит, но что-то он ее не помнит…

Дон снова зажег свет и сел на кровати. Господи! Когда это кончится? Уже все было ясно, все хорошо. Так нет, опять… Он посмотрел на будильник — три часа утра! А он все никак не уснет.

И тогда автоматическим жестом он залез в карман висевшего на спинке стула пиджака, достал коробочку «полярных конфет» (которую вечером, несмотря на твердое решение, так и не удосужился выбросить) и положил маленькую белую пилюлю в рот.

Вновь погасил свет и откинулся на подушку.

Постепенно все наладилось. Все пошло хорошо.

Так он и заснул, с легкой улыбкой на губах, с покойными, светлыми мыслями.

Глава XII

ЧЕРНАЯ ВОДА

Пока Дон начинал тот тяжелый, тот страшный путь, Рив заканчивал его. Ведь этот путь недолгий, и никому еще не удалось состариться, совершая его. Это не марафон, это спринт. Его начинают стремительно, полные энергии, а заканчивают, исчерпав все силы, падая от усталости. Только там, на стадионе, силы возвращаются, и победитель всходит на пьедестал почета. Здесь же победителей не бывает, здесь только побежденные.

И упавшие уже не поднимаются…

Дела Рива шли не плохо. Он сумел привлечь Дона.

Теперь надо только привести его к тому толстяку в каскетке, и дело сделано: он сможет получать свою ежедневную порцию со скидкой.

Однако с толстяком он встретился гораздо раньше, чём предполагал.

Зайдя в знакомый захудалый бар с целью «заправиться», он увидел его за одним из столиков.

Лысый бармен с обнаженными волосатыми руками только что расставил па столике пенящийся бокал пива, несложные закуски.

Минуту Рив стоял в растерянности: подойти, не подойти?

Решил подойти.

Приблизившись, он заискивающе улыбнулся и поздоровался.

— А, паренечек! — приветливо улыбнулся толстяк. — Присаживайся, угощайся, как раз есть разговор.

— Благодарю. — Рив присел на краешек стула, но не притронулся к еде.

— Как дела? — поинтересовался толстяк; он наклонился к бокалу с пивом и, не отрывая его от стола, начал пить долгими, жадными глотками. При этом козырек его прорабовской каскетки почти упирался в стол.

— Ничего, — осторожно ответил Рив. Некоторое время человек в каскетке молча ел. Потом заговорил:

— Слушай, паренечек, ты, оказывается, злостный неплательщик. — Он весело рассмеялся (Рив счел нужным подсмеяться). — Должник…

— Как так?

— Так. Ты уже месяц платишь со скидкой. Это составляет… — Толстяк достал ручку, начал писать на салфетке. — Не так уж мало. — Он закончил подсчет и поднял глаза на Рива.

— Но ведь это аванс, — начал оправдываться Рив, — я все отдам. Завтра нового приведу. Хотите, сейчас позвоню. Это верное дело. Клянусь вам. Могу сейчас…

— Не суетись, паренечек, время позднее, твой новый спит небось. Нечего его будить. Завтра у меня другие дела есть. Так что давай на послезавтра назначим. Как обычно, здесь же, часиков в десять вечера. Устраивает? — вежливо осведомился он, будто Рив мог ответить: «Нет, не устраивает, давайте в десять утра!»

— Конечно, я буду, приведу. Вы можете не сомневаться. Буду точно.

— Советую. — Лицо толстяка неожиданно приобрело холодное выражение. — У нас сейчас кампания проводится по укреплению дисциплины. Показательное мероприятие. Сам знаешь, как в таких случаях бывает. Не придешь, станешь примером для других. Понял?

— Понял, — чуть не заикаясь, пробормотал Рив. Его начало трясти. Он хорошо знал, что значило служить «примером».

— Вот и отлично, паренечек! — Толстяк опять улыбался своей широкой улыбкой. — Тогда нечего беспокоиться. Значит, жду в десять.

Рив встал и, чуть не пятясь, удалился. Он спустился вниз, взял у сидевшей на ящике старухи очередную пачку и торопливо вышел на улицу.

Влажный воздух освежил его, немного успокоил. Да и что, собственно, волноваться? Приведет послезавтра Дона, сведет их, и пусть они сами занимаются своими делами. Он своё сделал, — будьте любезны законную скидку!

Рив шел и размышлял. Интересно все-таки, откуда берутся такие вот, как этот толстяк? Кто он, где живет, что делает в дневное время? (Рив ничего не знал о нем, даже его имени.) Какую он имеет от всего этого выгоду? «Толкачи», понятно, берут где-то «зелье», накидывают пару монет, продают, вот их барыш. А этот? Он наверняка работает на «синдикат». И по-крупному. Таких баров, с барменом, со старухой внизу; с целой армией вербовщиков (вроде его, Рива), у него, верно, десятки. Но ведь над ним стоят хозяева синдиката, у которых десятки (может, и сотни) таких толстяков. А еще выше? Еще выше стоит «главный синдикат», которым заправляют уже самые могущественные. Их знают, называют, о них пишут газеты, их даже иногда арестовывают. Но никогда не наказывают. Самые знаменитые адвокаты защищают их везде, самые известные сенаторы, миллионеры, полицейские начальники, армейские генералы, звезды кино и красавицы — их друзья. Кто ж таких осудит?

И Рив представил себе Верховного Владыку и его бесконечные щупальца, как у осьминога, протянувшиеся по всей стране, а на них присоски — такие, как Рив. Они впиваются в людей (как он в Дона), тянут из них все: сначала волю, потом здоровье.

И все это оборачивается для Верховного Владыки золотом. Бесконечными золотыми реками…

Рив не был дураком когда-то, до… Он подавал немалые надежды, он умел образно мыслить, сопоставлять, набрасывать общую картину.

Его размышления отнюдь не были фантазией. Он основывался на хорошо известных ему фактах: (хотя знал он их совсем немного).

Да, вот так, наверное, все это выглядит. И ничего нельзя сделать. Ни с «ними», ни с собой. Ведь даже если он уедет, убежит на край света, скроется от «них», от себя-то он никуда не уйдет. От своего постоянного, неутихающего, жгущего изнутри желания, от ежедневной, все растущей потребности в «зелье». Нет, никуда не скроешься, никуда. Так шел он по не просыхающим от дождя улицам мимо вечерних фонарей, в вечерней толпе. Окруженный людьми. Одинокий…

Он позвонил Дону. Дон был весел, бодро отвечал на вопросы, давал советы — не унывать, не отчаиваться, сообщил, что помирился с Тер. И под конец сказал, что завтра у нее вечеринка. Будут Луиджи, Рог, наверняка Лилиан. Если же придет Рив, все будут только рады. Надо поговорить. О чем говорить? Пусть приходит к Тер, там и поговорят.

Предчувствие беды охватило Рива. Уж больно весел был Дон. Да и это примирение с Тер совсем некстати.

Идти на вечеринку ему не хотелось, но придется. Надо выяснить, что там с Доном. Послезавтра он должен привести его к толстяку. И он приведет его, черт побери, приведет во что бы то ни стало!

Наутро он позвонил Тер. Робко сказал, что вот, мол, Дон говорил о вечеринке, можно ли прийти?

Конечно, он будет желанным гостем, ребята и так удивляются, куда он пропал! Тер была ласкова, ни о чем не спрашивала, ни на что не намекала. Рив уже начал приободряться, когда в конце разговора она нанесла ему неожиданный удар.

— Только учти, Рив, я перенесла наш вечер на завтра. Сегодня не могу. Папа просил меня принять каких-то важных шишек. Ты же знаешь, я изображаю «маленькую хозяйку большого дома». Маме трудно. Но это ничего не меняет. Завтра жду тебя к семи. Обязательно. Приходи!

Рив долго стоял у телефона с трубкой в руке.

Ведь прошел день. Завтра к десяти он должен привести Дона к толстяку. Иначе… Он даже не хотел думать о том, что произойдет с ним, если он не доставит Дона.

Но времени оставалось все меньше и меньше. Если бы он увидел Дона на вечеринке сегодня, он бы знал, на что рассчитывать. Как можно что-либо предполагать, если они встретятся завтра в семь, а в десять…

И потом, удастся ли вытащить Дона с этой вечеринки? Они никогда раньше десяти — двенадцати не расходились. Надо что-то срочно предпринять. Сейчас же. Сию минуту. Завтра может быть поздно. Мозг Рива работал с лихорадочной быстротой.

Постепенно начал вырисовываться план.

Рив помчался на поиски Эруэль. Он разыскал ее в крысиной норе спящей. Долго тряс, бил по щекам, брызгал в лицо водой, пока не привел в чувство.

Затем подробно объяснил, что и когда ей надлежит делать, тыкал в бумажку с записанным там крупными цифрами номером телефона. Клялся, что, если она сделает, как велел, он принесет ей полдюжины — нет, дюжину порций. Пусть только сделает как надо.

Наконец ушел.

На следующий день зашел снова.

Он просидел у нее почти до шести вечера, изредка давая ей выкурить сигарету. Но тщательно следил, чтобы она ничего больше не принимала.

Когда она вышла на минутку, он быстро обшарил убогую комнату, чтобы убедиться, нет ли где-нибудь скрытых запасов.

В половине седьмого, крепко взяв Эруэль за руку, привел ее в находившийся неподалеку ресторанчик, посадил за стол, заказал ужин (к которому она не притронулась) и три бутылки пива (за которые она сразу же принялась).

— Так запомни, слышишь, Эруэль, ровно в восемь часов позвонишь по этому телефону, — он еще раз ткнул ее носом в бумажку, — и скажешь то, что здесь написано. Ясно? Ничего не перепутай! Просто прочти по бумажке. С выражением, конечно, а не как попугай…

— Ладно.

— Да не ладно, а слушай внимательно. Значит, позвонишь, скажешь то, что на бумажке, и повесишь трубку. Все. Иди и жди меня. Ясно? Я приеду к десяти, самое позднее к одиннадцати и принесу дюжину порций. А сделаешь все хорошо — полторы дюжины. Ясно? Если подведешь, ничего не получишь. А голову я тебе оторву. Будь покойна. И еще, — сказал он, уже вставая, — как поговоришь по телефону, бумажку эту разорви и выброси. За ужин заплачено.

Он снова сел. В десятый раз повторил ей свои указания и, наконец, торопливо вышел из ресторанчика.

Когда Рив вошел в гостиную, где все собрались, веселье уже началось.

Зена и Луиджи самозабвенно исполняли шейк. 'Рог что-то увлекательное (по его мнению) рассказывал Лилиан (от чего ей было нестерпимо скучно).

Чин, как всегда, молча сидел в углу. На непроницаемом лице медного бога нельзя было прочесть его мыслей и чувств. А они были скорбны. Накануне Чин получил от сородичей письмо: дела плохи, энергичные джентльмены захватывают все новые участки. Скоро негде будет не то что нефть самим добывать, а просто жить. Суды тянут, плетут бесконечную паутину крючкотворства. Не может ли он, Чин, скорей учиться, — он нужен здесь. Пусть поторапливается. Да и с деньгами туго. А Чин и так спит по три часа в ночь. Он ведь и сюда-то ходит, чтоб присмотреться, может, чему-нибудь научится у этих, поймет какие-нибудь их тайны…

Дон и Тер, лежа на животе возле проигрывателя, углубились в беседу. Когда Рив вошел, Лилиан бросилась к нему. (Рог так и застыл на полуслове.)

Лилиан не стала задавать вопросов, а сразу потащила Рива танцевать.

Минут пятнадцать все отдавались танцам. Потом заглянул господин Лонг, и наступил перерыв. Он, как всегда, улыбался, целовал подруг дочери в щеки, похлопывал ребят по плечу, жал руки. Его энергичное, гладкое лицо выражало приветливость и радость.

— А, Рив! Я тебя сто лет не видел! Где ты был, уж не на Луне ли?

Рив смущенно отшучивался, с тревогой поглядывая на часы. Господин Лонг поболтал с молодежью минут пять, пожелал счастливого вечера и ушел переодеваться — сегодня он ужинал в клубе.

Господин Лонг любил иной вечер посидеть в клубе, поужинать, поболтать с деловыми друзьями.

Вот и сейчас он сидел в мягком кресле в компании макаронного короля Рога, баскетбольно-бейсбольного короля Доначио и пистолетного короля Стена. Решался серьезный вопрос: кого сделать президентом университета. Прежним президентом все были довольны, и его выдвинули в мэры города. Он прошел, хотя на его избирательную кампанию пришлось изрядно потратиться. Теперь пост главы университета оказался вакантным.

— По-моему, Пит годится, он малый ничего, соображает, — заметил Доначио (Питер Ренсом был доктором наук, членом дюжины иностранных академий, лауреатом Нобелевской премии, но не очень богатым, по их понятиям, человеком).

— Для представительства Ренсом хорош, — заметил Рог, — титулы разные, и потом, говорят, он ученый с мировым именем.

— Пит не годится, — категорически отрубил господин Лонг.

— Почему? — удивился Доначио.

— Неуправляемый, — пояснил господин Лонг. — Можешь ты вот, например, позвонить ему и сказать: этот парень — лучший баскетболист страны, его нужно зачислить профессором латинского языка, хотя он не умеет подписать своего имени? А? Он же пошлет тебя подальше.

— Да, это правда, — согласился Доначио. — Может быть, О'Кин из полиции? Твердый и… управляемый, лучше ие надо.

— Ну уж нет, — опять запротестовал господин Лонг,— это уж нет!

— А он чем тебя не устраивает? — усмехнулся Рог.

— Как раз тем, что устраивает… — Господин Лонг сделал паузу. — Только на своем месте.

— Это правильно, — поддержал отец Стена, торговец оружием.

Спорили долго и в конце концов сошлись на кандидатуре отставного генерала, достаточно твердого, чтобы ни в чем не уступать студентам, но во всем уступать попечительскому совету, достаточно умного, чтобы руководить университетом, и достаточно… умного, чтобы им руководили сидящие за этим столом.

Не откладывая в долгий ящик, генерала вызвали в клуб, поговорили с ним и отправили домой, счастливого и гордого.

А тем временем вечеринка в доме господина Лонга продолжалась. Танцевали, немного пили, болтали.

Лилиан и Рив уселись в уголке (ну чего она привязалась?).

— Ты плохо выглядишь, Рив, — озабоченно заметила она.

— Устал. Много занимаюсь (они учились на разных курсах разных факультетов, и Лилиан не могла проверить).

— Мы тут хотим совершить прыжок на побережье. У отца Тер там имение, он дает нам свой самолет. По-моему, у него на Дона стали прорезаться виды. Присматривается к нему. Надеется, что сможет его в своем предприятии использовать. Только зря…

— Почему зря? — вяло поинтересовался Рив.

— Будто сам не знаешь! — фыркнула Лилиан. — Дон же дурачок, — как думает, так и говорит, как говорит, так и делает. Разве такой может у Лонга, да вообще в бизнесе работать? Так поедем, покупаемся, покатаемся на его яхте. А?

— Меня никто не приглашал.

— Никого не приглашали специально. Это само собой разумеется. Если хочешь, я могу сказать Тер, чтобы она…

— Не надо, Лилиан, не трудись. — Ему стало неловко, его слова звучали грубо. — Спасибо тебе, но вряд ли я смогу. Отец нездоров, дела…

— Жаль, — вздохнула Лилиан. Она была явно разочарована. — У папы тоже неприятности… Рив насторожился.

— А что такое?

— У них там всегда какие-то происшествия, но сегодня прямо страшное. В газетах еще не было, папа рассказал. — И она поведала Риву следующую историю.

На одной из окраинных улиц полицейский автопатруль заметил юношу и девушку, которые, спотыкаясь, натыкаясь на стены и столбы, брели, держась за руки. Лица их были окровавлены и покрыты синяками от падений, руки изодраны.

Они шли шатаясь, ничего не видя и не слыша, потому что почти ослепли от нестерпимого света, которого никто не видел, кроме них, почти оглохли от чудовищного гула, которого, кроме них, никто не слышал…

Патруль задержал их и повез в участок.

Парень — ему было шестнадцать лет — скончался раньше, чем мчавшаяся под вой сирены машина добралась до цели. Девушку спасли, но она осталась слепой и почти глухой.

Она рассказала, что они впятером проводили обычный вечер: потанцевали в соседнем дансинге, потом отправились к одному из ребят и там, вколов себе в вены героин, стали слушать пластинки. Далее ее дружок захотел погулять, и они отправились на улицу…

С трудом выяснив у девушки, где искать остальных троих, полицейские поспешили туда.

Они опоздали. Двоих нашли на крыше. Они были мертвы. Выражение лиц, скрюченные пальцы выдавали невыносимые муки, испытанные ими перед смертью. Третьего обнаружили на соседней улице в чужой машине со шприцем в руке. Он уже не дышал. Четверо умерших сразу я одна навсегда ослепшая даже в этом, ко всему привыкшем, городе могли вызвать скандал. Не то чтоб это очень волновало отца Лилиан, нет, но происшествием могли воспользоваться враги, чтобы выжить его с выгодного служебного поста. Поэтому он очень расстроен. Она, естественно, тоже.

Но если история, рассказанная Лилиан, хоть немного взволновала ее (по причинам, правда, весьма эгоистическим), то Рива она не заинтересовала вообще, — уж он-то знал немало подобных историй. Его волновало другое: часы показывали пять минут девятого и… ничего.

Лилиан продолжала что-то говорить. Он не слушал.

Ага! Кажется, наконец…

В комнату вбежала горничная и, подойдя к Тер, что-то взволнованно зашептала ей на ухо. Лицо Тер выразило беспокойство. Она встала, минуту постояла, закусив губу. Потом громко сказала:

— Ребята, извините, папа срочно просил меня приехать к нему в клуб. Вы оставайтесь сколько хотите, но я должна ехать.

Она бросила на Дона виноватый взгляд, быстро поцеловала его в щеку и выбежала из комнаты. Остальные растерянно смотрели ей вслед.

Немного погодя начали расходиться.

Рив с облегчением вздохнул и вдруг засуетился. Он подскочил к Дону, с которым за все время не смог обменяться ни словом, и потащил его за собой.

— Идем, Дон, идем, я тебе говорю!

— Да куда ты меня тащишь? — упирался Дон.

— Иди же, не пожалеешь! — Голос Рива звучал настолько убедительно, вид был настолько озабоченным, что Дон последовал за ним.

Они кубарем скатились с лестницы.

— Да куда?.. — пытался спросить Дон.

Но Рив не отвечал. Заразившись его лихорадочным волнением, Дон теперь молча следовал за ним.

Через минуту они уже сидели в двухместном гоночном «феррари» Луиджи (ключ от машины Рив предусмотрительно вытащил из пиджака хозяина, пока тот танцевал). Раньше чем Луиджи и другие гости вышли из дома, могучая машина уже исчезла в ночи.

Наконец Дон обрел дар речи.

— Ты что, ошалел? Это же воровство! Сейчас: же поворачивай обратно, слышишь?

— Ничего с ним не случится, — небрежно процедил Рив. — Захочет, вызовет такси, у него деньги есть. Нам же такая машина необходима. Иначе мы ее не догоним.

— Кого? — не понял Дон.

— Тер, — коротко бросил Рив и замолчал. Некоторое время Дон пытался сообразить, что происходит. При чем тут Тер? Зачем им ее догонять? И куда они мчатся в этой украденной машине? Взяв себя в руки, он угрожающим тоном заявил:

— Или ты мне скажешь, в чем дело, или я остановлю машину и выкину тебя в кювет.

— Я был ближе всех к Тер, когда к ней подошла горничная, — ответил Рив (он был дальше всех, но Дон наверняка сейчас ничего не помнит), — и все слышал. Ей звонил Робен, он ждет ее у себя. Ты видел, как она помчалась? Как собачонка по знаку хозяина. Все бросила. Еще бы…

Дон заскрипел зубами. Голову словно сковал раскаленный обруч, ему казалось, что сердце выпрыгнет из груди… Рив продолжал говорить:

— Я хочу, чтоб ты наконец понял, она обманывает тебя, они просто смеются над тобой. Я тебе друг и не потерплю, чтоб это продолжалось. Но ты упрям как осел. Как все влюбленные. Если тебя не ткнуть носом, ты же все равно не поверишь. Так вот сейчас убедишься: уж глазам-то своим, я надеюсь, ты не откажешься верить?

Они ехали уже с полчаса, когда вдали замаячило что-то светлое — машина Тер. Рив сразу сбросил скорость.

Теперь они ехали то медленнее, то быстрее, приноравливаясь к мчавшемуся впереди кремовому «бьюику».

Оба молчали.

Наконец Тер свернула, проехала еще немного, выехала из леса и стала спускаться в долину. Рив остановил машину. Они вышли в том самом месте, где стояли несколько дней назад.

Дон видел, как машина Тер въехала в ворота, остановилась у подъезда, как Тер, хлопнув дверцей, торопливо взбежала по ступенькам и скрылась за дверью.

— Теперь ты мне веришь? — проникновенно спросил Рив.

Дон не ответил. Еще минуту он стоял, глядя на ярко освещенный дом, на массивную парадную дверь, за которой навсегда скрылось его счастье, потом повернулся и молча направился к машине. Рив, полный немого сочувствия, шагал рядом.

В город возвратились, когда еще не было десяти. Рив остановил машину у захудалого портового бара и увлек продолжавшего молчать Дона к угловому столику. Лысый, могучий бармен принес им пиво, что-то шепнул Риву на ухо и вернулся за свою стойку.

Они и не заметили, как к их столику подошел и по-хозяйски уселся на стул толстый человек в клетчатом костюме и серой каскетке.

— Здравствуй, паренечек, — фамильярно обратился он к Риву, — вижу, ты человек аккуратный. Это твой новый?

Рив недовольно кивнул (ему не нравилась откровенность толстяка, Дон еще не созрел для такой беседы).

— Ну что ж, он в курсе дела?..

— Нет, — торопливо перебил Рив, — мы еще не говорили, но…

— Да сними ты белые перчатки, — усмехнулся толстяк, — не успел сказать, я скажу. Так вот, паренечек, — обратился он теперь уже к Дону, — тебе надобно «зелье». Отлично! Оно всем надобно. Но стоит денег, — он поднял вверх указательный палец, — и не малых. Как быть? Очень просто. Приводишь к нам своих приятелей, а мы тебе скидочку. Вот Рив…

— Чего про меня говорить… — попытался перебить тот.

— А почему не говорить? — удивился толстяк. — Ты живой пример. Можешь подтвердить, что мы не обманываем. Вот привел ты нам пять…

— Не надо!..

— Не перебивай, говорю! У нас фирма честная. — Толстяк радостно улыбался. — Так вот, паренечек, — он опять повернулся к Дону, — устраивает?

Дон в течение всей этой речи не проронил ни слова.

И вдруг рука Дона молниеносно распрямилась. Его кулак со страшной силой ударил толстяка в подбородок. Толстяк почти взлетел над своим стулом и с грохотом покатился на пол, увлекая в своем падении стольг и кресла. Он еще не успел коснуться земли, как в другой угол полетел Рив, отброшенный могучим ударом. Лысый бармен застыл на месте, не зная, как поступить.

Дон быстрым шагом приблизился к двери и, на мгновение обернувшись, бросил:

— Я иду в полицию. И все расскажу. Надеюсь, вас упрячут надолго. А ты, Рив, молись богу, что еще жив. Задушил бы тебя этими руками, подлец, да притронуться гадко…

Он вышел, хлопнув дверью. В полутемном баре наступила тишина.

Первым тяжело поднялся толстяк. Досадливо отстранив бармена, спешившего на помощь, он вынул платок, вытер разбитую губу, поправил галстук, неторопливо отряхнул костюм. Потом со вздохом сел и потребовал:

— Пива, похолодней.

Пришел в себя и Рив. Он с трудом встал, опустился на стул. В его широко раскрытых глазах, устремленных на толстяка, был ужас.

Но толстяк улыбался.

— А, паренечек, видал, как он нас? Хоп-хоп — и мы с тобой кверху тормашками. Учись!

— Я же говорил, не надо было… Он еще не знал… — _бормотал Рив, — я его еще не…

— Так зачем приводил? — Толстяк говорил тихо, улыбка по-прежнему не покидала его лица. — Не был готов — не приводи. Но ты спешил. Ты и его обманывал и меня. Ему не сказал, зачем привел, а мне — что он не в курсе. Когда всех кругом стараешься обмануть, обычно сам попадаешь впросак. Так-то, паренечек. Ну да ладно. Ищи теперь другого.

— А полиция? — робко заметил Рив. — Он ведь в полицию пошел.

Толстяк досадливо махнул рукой.

— Что нам полиция! Впрочем, ты прав, лучше пойдем. По одному. Сначала ты, потом я. Давай быстро!

Рив не заставил повторять. Он пулей выскочил за дверь. Он не заметил, как толстяк сделал знак бармену, как бармен торопливо скинул фартук и накинул пиджак…

Рив шел ночной улицей, сам не зная куда.

Да и куда теперь идти? Дело с Доном сорвалось. Хорошо еще, если не схватит полиция. Денег нет, и кредит ему, конечно, закроют. Надо вернуть долги, а где взять деньги? С толстяком шутки плохи, он не прощает. Бежать? Куда? Как? Как вообще теперь жить? Да и стоит ли?

Рив вышел на набережную.

Справа и слева высились огромные черные туши кораблей. Под ногами плескалась черная вода, в ней плясали отражения тусклых фонарей, плавали консервные банки, щепки, всякий мусор.

Рив, словно загипнотизированный, смотрел на мерцающую воду, на изломанные, как его жизнь, огни, тонувшие в этой черной воде. Он не замечал холодного сырого ветра, начавшегося дождя, не слышал дальние пароходные сирены и близкий плеск грязных волн о замшелую, пахнущую тиной и нефтью каменную набережную.

Он не заметил грузной тени с высоко поднятой рукой, возникшей у него за спиной…

Глава XIII

КАК ТРУДНО ПРИНИМАТЬ РЕШЕНИЯ!

Покинув бар, Дон быстро зашагал по улице в поисках полицейского участка. Долго идти не пришлось: на углу он увидел массивную фигуру в форменной фуражке, неподвижно стоявшую, заложив руки за спину.

— Послушайте, — торопливо заговорил Дон, подскочив к полицейскому, — там в баре эти… продавцы наркотиков… они пытались меня тоже вовлечь в свои… Такой толстый человек в клетчатом костюме и в каскетке. Их надо задержать, пока они не скрылись… Быстрей!

Но полицейский не шевелился. Он смотрел на Дона равнодушным, скучающим взглядом.

— Проходи, — изрек он наконец басом.

— Да вы поймите, — горячился Дон, — они же там…_ преступники. Их надо арестовать… наркоманы. Полицейский усмехнулся.

— Если за всеми наркоманами в квартале бегать, тут дивизии не хватит. Пусть сами себе глотку режут. А ты-то кто? — Полицейский подозрительно оглядел Дона. — Сам-то не из этих ли?

— Да поймите! Меня хотели завербовать, чтоб я помог им продавать наркотики… Это же контрабанда…

— Ага, ты приведешь ребят — тебе скидочку? Так? Знаем мы эти номера. Значит, тоже покуриваешь? А ну, проходи! — рявкнул полицейский басом и так толкнул Дона, что тот едва не упал.

Дон поспешил удалиться, а бдительный страж порядка задумчиво смотрел ему вслед, размышляя, насколько больше, чем обычно, он сдерет сегодня с клетчатого толстяка за то, что не внял словам Дона.

Тем временем Дон, все убыстряя шаг, покидал портовый квартал. Он уже понял, что ни в какой комиссариат не пойдет. Действительно, кто он такой? Сам наркоман, продающий своих дружков-наркоманов. За решетку — так всех! Почему их, а не его? Теперь он по уши залез во всю эту грязь. Он один из них, один из них… Ну и что? Какое все это теперь имеет значение? Тер окончательно потеряна для него, уж сейчас в этом нет сомнений. А Рив? Оказывается, все время он торговал им, Доном, как гнилым товаром. Эруэль! Любовь! Спасительная миссия! Боже, каким же дураком считал его Рив. Каким дураком — Тер. Каким круглым безнадежным болваном выглядит он в глазах всех.

Дон злорадно усмехнулся, засмеялся, развел руками. Он шел, что-то бормоча себе под нос, жестикулируя. И очнулся перед хорошо знакомым подвальным баром.

Спустился, сел в углу. Тихая девушка с пустыми глазами тут же выросла перед ним со своей неизменной кока-колой на подносе.

— Слушай, — Дон схватил ее аа руку, девушка вопросительно уставилась на него, — а где взять… это? — С помощью большого, указательного и среднего пальцев Дон изобразил укол. — А? — Он вытащил из кармана деньги, бросил на стол.

Девушка так же вяло, как делала все, собрала деньги, спрятала в карман. Медленно удалилась. Она вернулась минут через десять, присела на соседний стул и, вынув из сумочки уже наполненный жидкостью шприц, ловко, привычным движением вонзила иглу.

Опустив Дону рукав пиджака, девушка встала, снова превратившись в привидение, неторопливо бродившее между столиками.

Некоторое время он ничего не чувствовал. Потом пришло желанное ощущение покоя, довольства, безмятежности.

Он вдруг убедился, что руки и ноги его живут самостоятельной жизнью, независимой от его желаний. Он захотел положить руку на стол, а она уперлась в стул, хотел подвинуть ногу к себе, а она отодвинулась от него.

Неожиданно он понял, почему так происходит: он ведь не человек, он медуза. Он растекался вокруг, его члены, его туловище теряло очертания, становилось похожим на студенистую массу. Каждую секунду ему грозила опасность — он мог, подобно выплеснутой кока-коле, растечься по полу. Дон испугался, он застонал, хотел подняться, но потоки его уже растекались между столиками. Это было невыносимо, он закричал во весь голос, но никто не услышал — то был беззвучный крик.

Потом он уже был не медузой, а крохотным страшным паучком с волосатыми лапками. Мрак продолжал давить его, выдавливать из него внутренности, душить…

Дон отчаянно глотал воздух, но железный обруч вокруг ^орла сжимался все туже. Его вырвало, он съехал со стула, пальцы скребли пол.

Он потерял сознание.

На него никто не обратил внимания. К утру, когда подвал закрыли, уборщики выволокли его, как и других, в ближайшую подворотню и бросили там, возле больших помойных ведер.

Дон пришел в себя от холода и сырости, с трудом поднялся и побрел. Он зашел в дешевую киношку, куда можно было, взяв билет, входить в любую минуту, и, усевшись в уголке почти пустого зала, задремал.

В теплом, темном зале он проспал до вечера, а выйдя на улицу, словно лошадь в стойло, не отдавая себе отчета, направился в знакомый подвал.

А на рассвете проснулся в какой-то подворотне.

У него не было ни сигарет, ни «полярных конфет», и не на что было их купить. Тогда в его затуманенном мозгу [возникла невероятная мысль — наверняка что-нибудь найдется у Эруэль. В конце концов, она виновата перед ним — она тоже была с Ривом в заговоре.

Наверное, какая-то подсознательная память (в трезвом состоянии ему никогда не удалось бы сделать это) привела его в тот заброшенный район, в тот пустой дом, в ту крысиную дыру, где ютилась Эруэль.

Увидев Дона, она не удивилась. Она еще не приняла «зелья». Перед ней стояла спиртовка, на которой она подогревала похлебку, макая в нее сухари, — завтракала.

— Чего пришел? Спасать? — Эруэль усмехнулась. — Хороши вы, что ты, что твой Рив! Обманщики!

— В чем я тебя обманул? — спросил Дон, тяжело опускаясь на свободный ящик.

Эруэль задумалась. Потом нехотя призналась:

— Ты-то нет. А вот Рив твой…

— А Рив что?

— Как же, — зло заговорила Эруэль, — я все выполнила, все точно, как он сказал! И что же — обещал: «дюжину принесу, полторы дюжины!» Где они? Ждала, ждала, хотела позвонить туда, да бумажку порвала, дура, как он велел. Всю ночь прождала, ничего не принес и сам не пришел… — Она всхлипнула.

— Ничего не понимаю, — устало пробормотал Дон, — бумажки, звонки, дюжины. Ты скажи лучше… Но Эруэль перебила его.

— Нет, ты слушай! Ты слушай, какой он подлец, твой Рив! Я все сделала: позвонила, велела горничной передать какой-то Тер, что говорят от сестры Робена, что в имении не работает телефон, сама, мол, звонить не может. Что просит немедленно приехать, что знает, у Тер — вечеринка, но все равно пусть приезжает, что очень важно, а гостям пусть ничего не говорит, придумает предлог, она потом все объяснит. Робена, мол, нет, он в другом городе, так что обратилась к Тер, ждет ее сейчас же, вопрос жизни и смерти. Вот! Все запомнила, видишь! Номер только, жаль, не запомнила, я бы этой Тер все рассказала. Все сделала. А он наврал! Обещал за это дюжину…

Но Дон уже не слушал.

Значит, и здесь Тер не обманула его. Ее самое обманули. Все тот же Рив, подонок, на все пошел, чтоб заполучить Дона. Ох и хитер, сумел найти «доказательство»! А Дон, конечно, как всегда, как во всем, попался па удочку. Он усмехнулся: любой его может одурачить.

Да… Значит, Тер не виновата. Зря он ревнует ее, подозревает, проклинает. Значит, все как раньше, все хорошо.

Но странно, он на чувствовал радости.

Он продолжал сидеть в этой темной, даже днем, крысиной норе, где окна были закрыты армейскими одеялами, где гуляли сквозняки, мотая голубой огонек спиртовки, напротив девушки, похожей на ведьму, что дрожащими, костлявыми пальцами вынимает и запихивает в рот какую-то вонючую похлебку.

— У тебя нет чего-нибудь, сигаретки?.. — спросил он.

— Если и есть, даром не отдам.

Дон скинул помятый, грязный плащ, пиджак.

— Возьми…

Эруэль критически оглядела вещи, достала откуда-то из недр ящика, на котором сидела, две смятые сигареты и протянула Дону.

— Последние, — проворчала она со вздохом. Дон бережно уложил сигареты в карман рубашки. Не оглядываясь, вышел из комнаты.

На этот раз он шел домой.

Шел быстро. Осенним промозглым днем, под пронизывающим ветром. Ему было холодно, он стучал зубами, дрожал.

Шел все быстрее.

Когда добрался до дома, нос его посинел, глаза слезились.

Торопливо поднялся по ступенькам крыльца, толкнул незапертую дверь и, войдя в теплую столовую, сразу направился к камину. Не сел — упал в кресло, протянул к огню окоченевшие ноги. Откинул голову на мягкую спинку, закрыл глаза.

И мгновенно заснул.

Родители молча смотрели на него.

Дон проснулся под вечер. Он лежал в своей чистой постели — наверное, отец, раздел его, затащил в комнату, уложил.

За окном уже навалились на город ранние осенние сумерки, ветер шлепал по стеклам пачками брызг. Но в доме было тепло, от свежих простыней исходил знакомый запах — запах уюта и детства.

Дон долго лежал с открытыми глазами, устремив взгляд в пространство.

Он ни о чем не думал, он ощущал внутреннюю пустоту, словно из него все вынули: душу, сердце, мозг.

Вспоминал о Риве, но без гнева и возмущения, вспоминал Тер, не испытывая ни тоски, ни восторга…

Он продолжал лежать и только однажды забеспокоился, привстал, подтянул к себе стул, на котором, аккуратно сложенная, лежала его одежда, и, лихорадочно порывшись, достал из кармана рубашки две никем не замеченные, помятые сигареты. Тогда успокоился.

Когда совсем стемнело, он встал, зажег лампу. Оделся и, даже не ополоснув лицо, спустился в столовую. Отца не было, но мать сидела за столом. Она робко посмотрела на сына, спросила:

— Ужинать будешь?

Дон молча подошел к ней, поцеловал.

Она заплакала, прижавшись к его груди. Худые плечи вздрагивали, слабые руки обнимали могучую спину сына. Мать вся сотрясалась, плакала беззвучно, беззащитно.

Дон гладил седые волосы. А взгляд его по-прежнему был устремлен в пустоту…

Поужинали молча. Пришел отец, сказал:

— Ты бы позвонил Тер, сынок. Пока ты спал, она здесь часа три сидела, все ждала, не проснешься ли. Беспокоится.

Дон кивнул головой.

Беспокоится! Раньше следовало. Где она была, пока Рив таскал его по своим крысиным норам? Обрабатывал, как товар на продажу. Моталась со своим Робеном? Ладно, Робен ни при чем. Все равно. Не сейчас, так потом, не с Робеном, так с другим. Разве господин Лонг позволит ей быть с Доном? Никогда. Он найдет ей подходящего. И никуда она не денется. У них нет ничего впереди…

Вообще, что впереди? Ничего. Зачем трудиться, биться, строить, как муравей, жалкую жизнь, когда можно мгновенно, одним чирканьем спички достичь всего?

Правда, тоже на мгновение…

Дон позвонил Тер, но ее не было дома.

Он подсел к камину, откинув голову на кресло, задремал.

Его разбудил звонок в дверь. Дон встревоженно обернулся.

Это была Тер…

На ней были ее любимые полотняные штаны, черный свитер, норковая накидка. Она подбежала к Дону, опустилась у его ног, положила ему голову на колени.

Молчание длилось бесконечно долго. В камине яростно, беззвучно плясали оранжевые, красные, синие языки. Откуда-то издалека (наверное, с кухни, где у матери не выключался транзистор) долетала приглушенная музыка. За окном гудел ветер и дробно, порывами стучал в стекло дождь.

— Ты должен мне все рассказать, Дон, — тихо сказала Тер, — все, до мельчайших подробностей. Иначе я не могу.

Но Дон продолжал молчать.

Что сказать? Неужели она не понимает, что ему нечего говорить? Или не хочется. Она же умная. Как она не понимает?

Оказалось, что не понимал он.

— Как получилось с Ривом? Неужели это ты?

— Что я?

— Дон… — Тер повернулась к нему, она сидела на полу на коленях, положив на них ладони, длинные волосы, подсвеченные сзади огнем камина, казались странным удлиненным ореолом вокруг ее головы, а лицо черным пятном тонуло во мраке, — Дон, поклянись, что это не ты!

— Что не я?..

— Поклянись, что не ты его убил! Слышишь, поклянись, я поверю.

Дон вскочил. Он наклонился к Тер, стараясь заглянуть в глаза, тряс за плечи.

— Что ты сказала? Рива убили? Кто? Когда? О чем ты говоришь? Этого не может быть!

Он тряс ее, а она смеялась, заливалась счастливым смехом, качала головой, длинные волосы золотым флагом мотались из стороны в сторону над склоненным лицом.

— Что ты смеешься, Тер? Да скажешь ты, наконец, что случилось?

— Как я счастлива! Как здорово! — Она вскочила, обняла Дона за шею, поджала ноги, повисла на нем. — Теперь я твердо знаю, что это не ты! Так нельзя притворяться!

Дон расцепил ее руки. Зажег верхний свет, усадил перед собой и потребовал немедленных объяснений.

Вот что рассказала Тер.

Поехав с вечеринки к сестре Робена, куда ее неожиданно вызвали, она узнала, что ни сестры, ни Робена в загородном доме нет и что никто ей не звонил. Это было странно. Но еще необъяснимей показалось исчезновение Дона. Два дня она разыскивала его в университете, в спортзале, дома. Дон как в воду канул. Родители сходили с ума, но отец категорически отказывался заявлять в полицию (она так и не поняла почему).

Тер отправилась в тюрьму выяснять, нет ли там Дона. Дело в том, что в университете произошло столкновение между студентами и полицией.

Организация «Власть студентам» не успокоилась на обещании попечительского совета рассмотреть вопрос о дешевом кафетерии для неимущих. И, не получив ответа, устроила большую демонстрацию. К ней присоединились не только сами неимущие, что естественно, но и большинство других студентов. Одни — из чувства солидарности; другие — чтоб их не обвинили в черствости; третьи — чтоб воспользоваться случаем и побить стекла, избить кого-нибудь, что-нибудь поджечь (такие тоже были).

Была вызвана полиция, студенты забросали ее камнями, палками, подожгли на шоссе несколько машин. Полицейские, в свою очередь, кидали слезоточивые гранаты, поливали демонстрантов пенной жидкостью, били палками.

В конечном итоге десятки студентов были ранены, сотню арестовали.

И хотя Тер знала, что. Дон в такие дела старается не ввязываться, но кто его знает, — ведь товарища он тоже в беде не оставит, если все это происходит у него на глазах…

Но Дона среди арестованных не оказалось.

Тер стала звонить Лилиан, Риву (которого уже давно не видели дома), даже олимпийскому тренеру. Дона нигде не было. И вот сегодня утром она узнала из газет, что Рив убит. Маленькая заметка: «В заливе выловлен труп неизвестного юноши, который при проверке оказался…»

Она помчалась к Лилиан. Та сидела дома, зареванная. Лилиан пыталась что-нибудь выяснить у отца, но тот не хотел говорить (хотя, наверное, все знал).

Однако Тер была понапористей Лилиан. Она учинила полицейскому начальнику такой допрос, что тот не выдержал. Рив был убит ударом в затылок и, вероятно, сброшен в воду. Рив не только сам наркоман, но и распространял наркотики, привлекая к их употреблению других, в основном детей. Его связывали тайные, еще полностью не установленные нити с какими-то подпольными контрабандистами, вообще с преступным миром.

Видно, он в чем-то провинился, так как недавно его зверски избили. Возможно, то было предупреждение, а затем пришло наказание — смерть.

Трудно установить, где он бывал в последнее время, но раза два его видели с Доном, в том числе в вечер убийства. Непонятной оставалась и причина кражи принадлежащей Луиджи машины, па которой он, судя по спидометру, совершил в тот вечер длинный путь, а потом бросил ее в глухом переулке возле порта (там-то и видели, как он вылезал из нее в сопровождении какого-то высокого неизвестного).

О'Кин даже намеревался вызвать на допрос Дона, но дочь и Тер уговорили его не делать этого, подробно объяснили, чем занимался это время Дон и какие у него были с Ривом отнюдь не близкие отношения. Но сама Тер, знавшая от Дона о его похождениях, связанных со «спасением» Эруэль, пришла в ужас.

Сначала она решила, что Дона тоже убили, но еще не нашли. Потом — неизвестно почему, — что Рива убил Дон. А почему, она так и не могла объяснить ни себе, ни тем более ему.

— Почему ты мог заподозрить меня в измене, а я не могла тебя в…

— Тер, убийство и измена все же не одно и то же, — убеждал ее Дон.

— Да? Ты так считаешь? Так вот, я предпочла бы, чтоб ты лучше убил меня, чем изменил!.. — Глаза ее сверкали, квадратный подбородок некрасиво выставился вперед.

Впервые за последние дни Дон улыбнулся. Вот она стоит перед ним, его Тер, длинноногая, длинноволосая, в дурацких брюках с именами преподавателей, в толстом свитере и норковом палантине, стоящем тысячи. Она готова скорее умереть, чем быть обманутой и… Словно угадав его мысли, Тер воинственно закончила:

— …Но раньше, чем ты изменишь мне, я сама тебя убью. Пх! Пх! — Она наставила на него указательный палец, имитируя выстрел из пистолета.

— Все-таки это ужасно, Тер. — Дон никак не мог прийти в себя от потрясающего известия.

Рива нет. Какая страшная смерть! Дон забыл предательство Рива, его коварство. Оп помнил несчастного, запутавшегося, гибнущего друга, пытавшегося хоть как-то выбраться из трясины, выплыть, удержаться на поверхности.

Теперь его нет. Пришел конец, которого Рив так страшился, от которого пытался спастись.

Нет сомнения, что убил его тот толстяк! За то, что Рив привел его, Дона, как верного клиента, а Дон их же и побил, да еще пригрозил полицией. Что ж, отец Лилиан прав: первый раз Рив, сам того не желая (руками Дона), выдал курильню. Его избили. Второй раз (опять же из-за Дона) выдал толстого человека, наверное одного из главарей. На этот раз его просто убили.

Игра судьбы. Рив пытался спасти свои дела с помощью Дона. Дои же принес ему гибель…

Как теперь быть? Не пойти ли в полицию, не рассказать ли все о встрече с толстяком, описать его приметы? Или по испытанному способу написать анонимное письмо?

Но идти в полицию — это, значит, выдать и себя. Как он оказался в том баре? Почему Рив привел его туда? Раз сам потреблял наркотики, то где брал их? И т. д. и т. д. Он окажется виноват.

И что самое страшное, нельзя посоветоваться с Тер. Тогда придется признаться ей во всем. В том, что он сам жевал пилюли, курил сигареты, кололся…

Это он не может сделать. Все, кроме этого! Как быть? С кем посоветоваться? С родителями нельзя… О ребятах и говорить нечего.

Мысль о том, что в жизни нужно принимать решение самому, без подсказок, даже не пришла в голову. Дон привык всегда советоваться, взваливать тяжесть решения своих дел на других.

Пойти? Не пойти? Сказать? Не сказать? Он не знает, он не уверен…

Есть люди поопытнее и мудрее (это Тер-то!), пусть посоветуют, выскажут свое мнение. Так всегда бывало в его жизни. Теперь же надо решать самому. А этого Дон не умел.

Этот вечер закончился в смятении. Внешне все было прекрасно. Вместе поужинали. Родители успокоились (опять их сын прежний). Тер была ласкова и весела. Постом ушли к нему в комнату, долго сидели в темноте. Он гладил ее волосы и молчал, она что-то говорила, строила планы на зимние каникулы, на лето.

Дон ничего не слышал. Он мучительно искал, с кем бы посоветоваться. И вдруг нашел! Он устроит референдум, опрос. Как устраивают институты общественного мнения.

Спросит Артура. Артура прежде всего. Уж тот колебаться не будет, сразу даст совет (Дон заранее боялся этого совета). И того «хиппи» с бородой, он часто видел его — занимались на одном факультете. Еще длинноволосого, который отдыхал с ними тогда на лужайке. Дон знает, где его найти. И, пожалуй, еще Чина. Почему бы нет?

Вот! Четверо разных, совершенно разных людей пусть разрешат его сомнения.

Занятый трудными мыслями, Дон не сразу сообразил, что Тер прощается. Он проводил ее до машины, она, как всегда, поцеловала его в щеку. Дон махал ей с крыльца, пока кремовый «бьюик» не скрылся за углом.

Он пожелал спокойной ночи родителям и ушел к себе. И опять оказался во власти трудных мыслей. Сон но шел. И не пришел, пока Дон не выкурил две оставшиеся у него помятые сигареты («последние!» — дал он себе слово, уносясь в небытие).

Глава XIV

ОДИН УМ ХОРОШО, А ДВА… ХУЖЕ

Дон пришел на тренировку как ни в чем не бывало (слава богу, тренировки в олимпийской команде откладывались).

Он буквально из кожи лез, чтобы никто не заметил ни его слабости, ни замедленной реакции, ни быстро налетевшей усталости.

Кого он пытался обмануть? Своих товарищей, которые знали его, как себя, которые провели с ним бок о бок сотни игр? Своего тренера с тридцатилетним стажем?

Это был не Дон, а его тень.

Тренер отвел его после тренировки в сторону и плотно уселся на трибуне. Разговор предстоял серьезный.

— Слушай, Дон, — сказал тренер, — ты меня знаешь. Ты помнишь, что заметил тебя я, вытащил тебя я, учил тебя я. Если кому ты всем и обязан, то мне. Если кто готов для тебя сделать все, то я. Но ты должен понять меня правильно. Есть еще команда, есть интересы университета, есть, кстати, моя репутация, да просто место, которое я занимаю, которое меня кормит. Я не могу понять, что с тобой. Одно скажу твердо: ты не перетренирован, не болен. В чем же дело? Не хочу лезть к тебе в душу. Вижу, не время. Может быть, неудачная любовь, дома плохо, карточный долг… — Он улыбнулся собственной шутке. — Спрашивать не буду, хотя имею сведения, что все у тебя па этих фронтах в порядке. Но играть, находясь в такой форме, ты не можешь. Пойми, Дон, не можешь! Если б речь шла не о тебе, плевать, выставил бы парня на игру, чтоб он убедился (а заодно и все), что играть не может. Убедился? Отлично — марш в запас. С тобой так нельзя. Если завтра ты будешь таким, как последнее время вижу тебя на тренировках, это скандал. Об этом говорить будут все. Обсуждать, задавать вопросы. Ты не просто игрок, ты звезда! А к звезде предъявляют особые требования. Из национальной тебя исключат раньше, чем ты начал там играть, и университетское начальство разволнуется (игры с вашим, особенно твоим, участием приносят, слава богу, доходы). К тебе начнут присматриваться, далее — придираться… Рисковать твоей карьерой я не хочу. Я заявлю, что у тебя растяжение, а тебе в национальной играть. Что я дал тебе отдых. Через месяц снова в строй. Но учти, за этот месяц ты действительно должен стать прежним Доном. Могу тренировать тебя отдельно. Словом, как хочешь. Понял? И не обижайся, другого выхода нет.

Понурив голову, Дон вышел из зала.

Он понимал, что тренер прав. В таком виде появляться на площадке нельзя. Надо восстановить силы. Теперь, когда твердо решил бросить «зелье», он быстро вернет форму. Он вспомнил про Криса. Был такой замечательный баскетболист. Просто уникальный, тоже из их университета. Играл в национальной сборной. Но не миллионер, прямо скажем. В общем, когда закончил учиться, жизнь поджала, работы нет, пошел в профессионалы. Там сразу все стало на место. Но оказалось, что у Криса скверный характер. Он никак не хотел заниматься всякими там комбинациями. Играл, как мог. А мог он здорово. И так уж его Доначио уламывал и этак — ничего не получалось. Все дело Доначио портил, а убрать его было нелегко. Как Крис играет, трибуны ломятся. Через своих спекулянтов Доначио на такие матчи продавал билеты втридорога. А не играет Крис — народ вопит, не ходит. Словом, пришлось искать другой выход. Окружил Доначио Криса красотками, они его начали в рестораны таскать, к выпивке приучать. И постепенно, не сразу, превратили Криса в гуляку и пьяницу. А когда Крис спохватился — поздно. Привык, играть хорошо уже не мог, публика его забыла… Сейчас работает «сандвичем», ходит по городу, носит на спине рекламу модного ресторана… Но Дон не Крис! Через месяц он им всем покажет…

Надо только разделаться с мучившим его вопросом.

В студенческом кафетерии, вмещавшем без малого тысячу человек, он оказался в очереди рядом с бородачом. Они быстро взяли с полок подносы, миновали длинные столы раздачи, сверкавшие никелем и стеклом, за которыми девушки в белых халатах наливали супы, накладывали жаркое и приправы, прошли мимо холодильников с мороженым, компотами, фруктами, нацедили у автоматов молоко и кока-колу и уселись за один из бесчисленных столов.

— Как дела? — начал разговор Дон.

— Мои ничего, не жалуюсь. Остальные меня не интересуют, — ответил бородач, поглощая огромные порции, лежавшие перед ним на тарелках.

— Слушай, у меня к тебе вопрос, посоветоваться хочу.

— Нашел советчика! — фыркнул бородач.

— Да ты послушай. Друг у меня есть, в беду попал, спрашивает, как быть, а я не знаю. Ты к этому делу ближе, ты потребляешь всю эту дрянь — марихуану, ЛСД…

— Это не дрянь, а единственное, что есть стоящего на свете, — заметил бородач, воинственно тыкая вилкой в сторону Дона. Цепь, висевшая у него на шее, с плеском окунулась в суп. — Черт!

— Ладно… — Дон не хотел спорить. — Вот он тоже стал героин потреблять. Денег нет. Тогда один тип предлагает: Приведи других, получишь скидку.

— Знаю, — махнул рукой «хиппи», — у нас тоже так делают ребята…

— Не перебивай. Когда мой приятель узнал, что товаром оказался, разозлился и набил «пушеру» морду.

— Дурак, — презрительно заметил бородач.

— Ты думаешь? В общем, ушел он, а тот «пушер» этого типа, что моего приятеля к нему приводил, пристукнул.

— Пристукнул?

— Да, пристукнул. Убил. Теперь приятель меня спрашивает: сообщить обо всем полиции или нет? Он хорошо того «пушера» запомнил и место, где встречались. Как ты считаешь?

Некоторое время бородач продолжал сосредоточенно жевать, глядя на Дона коровьими глазами. Наконец сказал:

— Я ж говорю, что дурак твой приятель.

— Почему?

— Потому что только дурак может задавать такие вопросы.

— Ты так считаешь?

— Еще бы. Зачем он пойдет в полицию? Его это касается? Пусть каждый делает что хочет, убивает кого хочет. Зачем мешать?

— Что же, по-твоему, законы отменить, убийства разрешить?

— Слушай, парень, — бородач даже отодвинул тарелку, — вот нам от этих законов! — Он провел ребром ладони по горлу. — Того нельзя, этого нельзя! Законы, запреты, ограничения… Кругом нас опутали. Почему, например, я не могу тебя убить, если мне хочется?

Дон на всякий случай отодвинулся.

— Если, например, та девка, — продолжал бородач, указав коротким грязным пальцем в сторону крохотной девушки в шортах, обедавшей за соседним столом, — тебя прирежет, я мизинцем не пошевельну. Значит, ей так хочется. Хорошо, прихлопнул тот «пушер» своего вербовщика, какое дело твоему приятелю? Ему-то что?

— Человека же убили, — неуверенно заметил Дон.

— Ну и слава богу, чем больше убьют, тем лучше. Ребят на войне все время на тот свет отправляют неизвестно зачем. А здесь? В нашем городе ежедневно в десять раз больше убивают. Всюду убивают. Какое мне дело? Я хочу жить как хочу!

Он махнул рукой и, громко рыгнув, зашлепал босыми ногами по натертому полу кафетерия…

«Ничего себе советчик, — размышлял Дон. — С таким далеко пойдешь. Интересно, что скажет тот, длинногривый».

Но с длинноволосым в ближайшие дни Дон не встретился. Перестав ходить на тренировки, оп больше времени проводил на занятиях. Вечера он, как и раньше, раза два-три в неделю проводил с Тер.

Зато в остальные дни Дон ходил в знакомый ему подвал. Впрочем, таких подвалов он знал теперь несколько. У него завелись знакомства, иной раз вместо подвалов отправлялись к кому-нибудь на квартиру. Иные помещались в богатых особняках (откуда родители уехали на побережье или в дальнее путешествие), другие в средних (где молодью люди жили одни, без родственников) или в мансардах одиноких студентов.

Но теперь Дон стал осторожнее. К вечеру он старался прийти в себя, выпить горячий кофе, пожевать резинку. Возвращаясь домой, бледный, с тенями под глазами, старался скрыть дрожание рук. Ссылался на утомительные занятия, напряженные тренировки (что тренироваться перестал, дома ничего не сказал).

Родители молчали, скрывая беспокойство. Их сын очень изменился за последнее время. Стал вялым, молчаливым. Он теперь подолгу, ничего не говоря, сидел у камина, пристально глядя на огонь. Перестал делать по утрам гимнастику. Возвращался иногда очень поздно, стараясь проскользнуть в свою комнату, не встречаясь с ними.

Все это было непонятно и тревожно, но все же сын жил дома, встречался с Тер, играл в баскетбол, занимался в университете. Может быть, это ненадолго? Пройдет? В нынешнее время у молодых часты депрессии. Вылечиваются…

Длинноволосого студента с томными глазами Дон встретил однажды после занятий в библиотеке. Подошел, шепотом попросил выйти. Они вышли на лестничную площадку, где стояли копировальные аппараты. Опуская в щель монетки, можно было получить любое количество фотокопий любых книжных страниц, которые предварительно закладывались в аппарат. Большой популярностью аппараты не пользовались. Фотокопии обходились не дешево. Можно было вполне заниматься в библиотеке, а не таскать фотокопии домой.

— Слушай, парень, — завел свою песню Дон, — хочу с тобой посоветоваться. Есть у меня один приятель…

Он повторил рассказ, который недавно излагал бородатому «хиппи».

— Что скажешь? — спросил в заключение Дон.

— Что тут сказать, — длинноволосый многозначительно, сосредоточенно помолчал, — надо молиться. — И он устремил на Дона ясный взор.

Дон почесал затылок.

— Молиться! Но делать-то что? Речь идет об убийстве.

— Это прискорбно, — убежденно покачал головой его собеседник, — очень прискорбно! Но не это главное. Главное, любить Иисуса. Ты обязательно скажи это своему приятелю. — Он наставительно погрозил пальцем.

— Послушай. — не отставал Дон, — ладно, я скажу ему. Оп помолится, а дальше? Ведь твой Иисус не будет же звонить в полицию?

— Не будет, — оживленно подтвердил длинноволосый, — и не надо. Какое это имеет значение? Пойми, важно не то, что человека убили — их каждый день у нас сотнями убивают, а что еще один пришел к святому духу. Не можем мы, пойми, исправить мир. Какой он есть, таким и останется. Наше дело — молиться.

— И все?

— Как все? Молиться, участвовать в таинствах. Главное, не лезть в эту мирскую грязь. С отвращением надо закрывать глаза и возносить взгляд к святому духу…

— Да, — разочарованно протянул Дон, — липовый ты советчик.

Длинноволосый усмехнулся.

— Ты что же, хочешь, чтобы святой дух за твоего приятеля решал? У него своих дел хватает. Хитрые все больно стали! Думай за них! Нет уж, кукиш! Пусть сам разбирается. Святой дух только молитвы принимает. Будет он тебе еще в земном болоте копаться! Мы, брат, столько тут натворили, что за миллион лет не разгребешь…

— Иди ты со своим святым духом! — рассердился Дон. — К тебе как к человеку, за советом, а ты святого строишь.

— Сам пошел к черту! — огрызнулся длинноволосый.

Так закончился этот душеспасительный разговор.

Чину свою историю Дон втолковывал особенно тщательно и долго. Тот молча глядел на собеседника своими непроницаемыми черными глазами, и Дону показалось, что он не понимает.

— …Ясно? — переспрашивал он в десятый раз. — Тебе ясно? Как ты считаешь — идти моему приятелю в полицию или нет? Ты бы вот как поступил?

Чин долго молчал, и Дон решил уже, что так и не дождется ответа. Неожиданно Чин решительно произнес:

— Нет.

— Что нет? — переспросил Дон.

— Не пошел бы.

— Почему?

— Они все заодно. У них правды не найдешь. Теперь молчал Дон, пораженный злостью, звучавшей в словах Чина.

— Откуда ты знаешь? — спросил он наконец. — У тебя есть доказательства?

— Доказательства не нужны, — спокойно объяснил Чин. — Там, где полиция, там всегда нечестность, обман. Не помогут они твоему приятелю.

— Погоди, почему ты так говоришь? — начал возражать Дон. — Полиция существует, чтоб преступников ловить, а честных людей оберегать.

— Ну что ж, — так же спокойно завершил беседу Чин, — если ты в этом уверен, так и дай совет своему приятелю. Но только если ты по-настоящему в этом уверен. — Он помолчал и спросил совсем тихо: — А ты уверен?

Дон не знал, что ответить. Чип еще некоторое время постоял, сверля Дона странным взглядом своих черных глаз, потом повернулся и неторопливо удалился. А Дон продолжал стоять. Он так и не мог ответить на вопрос, заданный ему Чином. Уверен ли он в честности полиции? А? Уверен?

Разумеется, самый толковый совет мог дать Артур.

Но разговор именно с ним Дон, как ни странно, оттягивал. Он инстинктивно чувствовал, что услышит много неприятных слов.

Все же, зайдя в спортзал (и с тоской понаблюдав за тренировкой товарищей), он дождался Артура и подошел к нему, когда тот выходил из раздевалки.

— А, Дон, — обрадовался Артур, глядя на него сосредоточенным взглядом. — Видишь, я теперь все время ношу линзы. Как, ничего?

— Ничего, — сказал Дон, — у тебя теперь мужественный и решительный вид. Эдакий «железный канцлер», а не мокрая курица, как обычно.

Артур засмеялся.

— «Мокрая курица»! Нехорошо, издеваешься над товарищем. Как растяжение? Проходит? На процедурах бываешь?

— Бываю, бываю, — пробормотал Дон, — скоро приступлю к тренировкам. Слушай, я к тебе за советом. Время есть?

— Конечно! Пойдем сядем в холле, до лекций еще час. Что стряслось?

— У меня ничего, у приятеля одного. Такое дело получилось…

И Дон в четвертый раз изложил теперь уже совсем обкатанную, уточненную в деталях историю своего несчастного «приятеля».

Артур слушал не перебивая, устремив на Дона сквозь линзы сосредоточенный, внимательный взгляд.

— Что скажешь? — спросил под конец Дон. — Ты у нас самый умный, вот я к тебе и пришел. Сам-то я ничего дельного посоветовать ему не могу. Не силен в таких вещах.

— В каких же силен? — усмехнулся Артур. Он был другим. За несколько минут неуловимо переменился. Перед Доном сидел не долговязый, белобрысый, добродушный парень. Сейчас Артур был таким, как в спорах, — твердым, жестким, саркастичным. До жути проницательным. Дон чувствовал себя не в своей тарелке (и зачем только придумал он этот дурацкий «референдум»?). Дон молчал.

— А приятель твой — человек решительный или, вроде тебя, размазня? — задал Артур новый вопрос, иронически глядя на Дона.

— Как тебе сказать…

— Ясно! А сам ты как думаешь, что будет, если он пойдет в полицию?

— Они арестуют того «пушера»… — нерешительно предположил Дон.

— Да? Так вот я тебе прочту маленькую лекцию. Пришел за советом, так слушай. Ты знаешь, что сказал наш уважаемый глава государства о наркомании? Что «проблема приняла размер национального бедствия». Понял? В нашем городе от наркотиков умирает более трех тысяч человек в год. Из них три четверти — школьники. На этих смертях хозяева наркотического бизнеса имеют в год больше двух миллиардов. Ведь, чтоб обеспечивать себя «зельем», наркоману нужны десятки тысяч в год. Где твой приятель — ты говоришь, он студент — и ему подобные возьмут такие деньги? Могу ответить. Грабят и убивают. Больше половины всех преступлений в нашем с тобой благословенном городе совершают наркоманы. Так что в этом деле одним убийством больше, одним меньше — никого не интересует. Тем более, полицию. Как ты думаешь, будут все эти «пушеры» и стоящие за ними синдикаты мелочиться, зарабатывая миллиарды? Будь покоен, в карман полиции не один миллиончик свалился. Ты же сам говорил, что когда твой приятель обратился к полицейскому, тот послал его подальше. Так? Ну вот, он кое-что наверняка от того «пушера» имел. А какой-нибудь О'Кин, начальник отдела полиции, который борется против наркомании (у нас, кстати, в университете его дочь учится), тот уже не от мелких толкачей, а от главных заправил и не кое-что, а десятки тысяч получает. Будь уверен…

— Ну уж…

— Да не «ну уж», а точно! Так что пойдет твой приятель в полицию, его же и упрячут. Тут ничего не сделаешь…

— Что ж, — растерянно спросил Дон, — так, значит… (Неужели и Артур ничего не может посоветовать?)

— Нет, не значит! — Артур поднялся и стал расхаживать по пустынному холлу. — Не значит! Твой приятель должен все это написать в газеты.

— А напечатают?

— Десять не напечатают, одиннадцатая поместит! Пусть на митинге выступит. Я могу организовать. Можно написать письмо всем членам парламента. Пойти в тот район и устроить пикетирование этого бара. Словом, привлечь внимание, поднять шум, чтоб люди знали. Чтоб «пушеры» попритихли, чтоб полиция вынуждена была хоть что-то делать. В конце концов, там есть и честные люди! Словом, бороться, сражаться!

— Погоди, — Дон сам не рад был теперь, что обратился к Артуру, — а приятеля моего тем временем возьмут за жабры, привлекут за клевету, потянут в полицию — ты же сам говорил — или «пушеры» его же и прихлопнут.

— Вполне может быть, — спокойно заметил Артур. Теперь вскочил Дон.

— То есть как? Благодарю покорно! Приятель у меня совета спрашивал, как других спасать, а не себя гробить!

— Вот что, Дон. В нашей стране, если хочешь бороться за правду, за справедливость, против всяких мерзавцев — рискуешь головой. Уж тут ничего не попишешь. Пока у нас такие порядки, пока у нас распоряжаются не те, у кого больше здравого смысла в голове, а те, у кого больше золота в банке, так и будет. Хочешь не хочешь, делай выбор, Дон.

— Я сказку приятелю…

— Оставь приятеля в покое, — Артур досадливо поморщился, — и не считай меня за ребенка. Подумай о том, что я тебе сказал, и сделай выбор. Ты, сдается мне, честный парень Дон; если хочешь остаться таким, ни ЛСД, ни марихуана тебе не помогут. От жизни не убежишь. Запомни! — Артур посмотрел на часы. — Одну лекцию ты прослушал. Пора идти на другие. Сейчас будет звонок, — и, помахав Дону рукой, он направился к аудиториям.

Дон, растерянный, остался стоять посреди пустынного холла.

Возвращаясь домой, Дон уже понял, что «приятель» никуда не пойдет — ни в какую полицию. Все как один говорят, что это бесполезно. Бороться? Нет уж, пускай Артур борется! Если ему нравится сидеть в тюрьме, вылетать из университета, попадать в больницу с проломленной полицейской дубинкой головой. Вот тогда из-за этих кафетериев была заваруха, Артуру будь здоров досталось. Уж Дон как-нибудь обойдется…

Он почувствовал некоторое облегчение. Значит, с этим вопросом все ясно.

Как бы еще с «зельем» расстаться? Теперь Дон уже не мог обходиться без «чего-нибудь» — пожевать, покурить, поглотать. А главное, поколоть. Но в дни встреч с Тер колоть он не мог, приходилось ограничиваться марихуаной. И это становилось все трудней. Дон ловил себя порой на мысли, что с удовольствием сократил бы очередное свидание, чтоб успеть в привычный подвальчик или на квартиру к новым знакомым.

Но так не получалось. Опи расставались поздно. Дон понимал: наступит момент, когда придется решить, видеться ли с Тер реже, или в дни свиданий не ночевать дома, чтобы успеть потом в подвал. Но как? Как объяснить родителям? Как объяснить Тер?

Погруженный в невеселые мысли, он вернулся домой. В столовой сидел отец. Лицо его почернело, глаза смотрели затравленно. Он молча уставился на Дона.

— В чем дело, отец? Что с тобой?

— Со мной? Ничего, сынок… — Голос отца звучал глухо. — Почитай, это тебе. — Он указал на голубой конверт, лежавший на столе.

Дон взял конверт, вынул листок: «Вам надлежит явиться в пятницу к 9 часам в главное полицейское управление по адресу… в отдел по борьбе с наркотиками, к старшему инспектору…»

Буквы плясали перед Доном, листок выпал из рук.

Значит, не помогло. Не выручили Тер и Лилиан. Или это делается без ведома О'Кина, обыкновенная полицейская рутина?

Надо что-то делать! Пятница — завтра. С Тер он сегодня не увидится. Посоветоваться не с кем (ох, он уже посоветовался сегодня, черт бы побрал этого Артура!). Что де дать? Что делать?

— Это насчет Рива, сынок? — услышал он голос отца.

— Не знаю, наверное… Чего им надо? Мать знает?

— Нет, у соседей она. Я ничего не сказал ей.

— Что же делать? — теперь уже вслух произнес Дон.

— Ты успокойся, сынок, — отец подошел, обнял Дона за плечи, — успокойся. Тебе нечего бояться. Бояться должен тот, кто виноват. Ты же честный парень, у тебя па совести ничего нет. Раз так — нечего беспокоиться. В нашей стране честному человеку нечего бояться. Полиция для того и есть, чтоб честных людей защищать…

— Да, да, — бормотал Дон, — да, да, отец… Ладно, утро вечера мудреней. Пойду спать. Сразу лягу. Покойной ночи.

— Покойной ночи, сынок… Все будет хорошо.

Дон ушел в свою комнату. Запер дверь (он теперь всегда запирался). Лег в постель, выкурил одну, две, три сигареты. Ничего не получилось. Покоя не было, не было привычного равнодушия к земным бедам, полета в дальние, блаженные края. Слишком велико было возбуждение, подавленность, чтобы обычная, даже двойная порция помогла.

Дон испугался. Он выкурил последнюю сигарету, засунул в рот две таблетки ЛСД. Настороженно ждал. (Эх, на-' До заиметь шприц, ему давно советовали его новые знакомые. Сейчас бы укол, и все в порядке.)

Сон долго не шел.

Дон заснул лишь под утро, в холодном поту, во власти страха, почти не ощутив действия наркотиков.

Глава XV

ДОРОГА ПОД ГОРУ

В полицию Дон не пошел. Отец стучал в дверь. Пытался разбудить. Дон только мычал в ответ. Он встал поздно, с тяжелой головой, ощущая слабость и тошноту.

Быстро молча позавтракал и поехал в университет. Вечер они договорились провести у Тер, и Дон едва дождался конца занятий.

Наконец они в машине, которая мчит их к пригородному дому Лонгов.

— Тер, у меня неприятность, — Дон старается говорить небрежно, даже весело, — какой-то неудачный период…

— Что еще стряслось? Опять кого-нибудь надо спасать? (Тер никак не хочет простить ему эту печальную историю.)

— Нет, спасать надо меня. — Дон усмехается. — Попытки, судя по твоим словам, делались, но неудачно.

— Что ты имеешь в виду?

— Меня вызывают в полицию. И именно в ведомство О'Кина.

— Не может быть! — Тер чуть не налетает на впереди идущую машину. — Мы же с Лилиан…

— Наверное, ее дочерних и твоих женских чар не хватило, чтобы убедить его. — Дону все трудней и трудней становится сохранять этот тон.

— А на когда? — спрашивает Тер.

— На сегодня утром…

— Что же они сказали?

— Я не пошел.

— Не пошел? Как ты мог! — взрывается Тер и неожиданно спокойным голосом добавляет: — Правильно сделал.

Теперь приходит очередь удивляться Дону:

— Ты считаешь, что правильно?

— Конечно. Есть время подумать, посоветоваться (о господи, и она о том же!). Сейчас приедем, и позвоню Лилиан. Хочешь, скажем папе? (Это тайная надежда Дона.)

— Не знаю, — мямлит он, — удобно ли его беспокоить такими мелочами…

— Мелочами? Для него мои дела не мелочь. А твои дела — это мои. — Теперь Тер настроена решительно, она прибавляет скорость. Губы сжаты в ниточку, над переносицей хмуринка.

Она помолчала.

— Между прочим, у отца был недавно разговор со мной. Он интересовался моим мнением — смог бы ты работать в его предприятии?

— Ну и что ты сказала? — Дон даже перестал дышать.

— Сказала, что ты был бы на месте в любом предприятии, на любом посту.

— А он?..

— Что он? Улыбнулся, похлопал меня по плечу.

— И все? — Дон был разочарован.

— И все. Он ведь никогда не скажет то, что хочешь от него услышать…

Они приезжают, когда господина Лонга нет еще дома, проходят к Тер. Не сняв плаща, она садится на угол стола и набирает номер Лилиан. Отвечают, что Лилиан будет поздно. Первая неудача. Тогда Тер зовет к телефону отца подруги. Он вернется только в понедельник. Неудача вторая.

Дон мрачнеет.

Тер куда-то исчезает. Появляется в сопровождении матери, которая несет поднос с печеньями собственного изготовления и чаем. Она тихо здоровается с Доном и неслышно исчезает.

Входит горничная. Докладывает;

— Господин Лонг прибыл.

— Спасибо, — говорит Тер и, обращаясь к Дону: — Дам ему прийти в себя и притащу сюда.

Через полчаса она уходит. Возвращается с отцом. Дон вскакивает. Господин Лонг, как всегда, улыбается, радушно жмет руку.

— Папа, мы опять к тебе за советом. Не везет нам. («Нам» означает, что Тер рассматривает дело, которое сейчас будет изложено, как свое.) Понимаешь, Дона вызывали в полицию.

— Ну? — Господин Лонг смеется. — Он побил стекла? Или не забросил мяч за взятку?

Дон вежливо улыбается. Тер хмурится.

— Я серьезно, папа. Видишь ли, тогда, помнишь, когда Дон выручал Рива, он с ним, сам понимаешь, не раз встречался. И кто-то видел их вместе в день убийства. Полиция прицепилась, хочет его допрашивать.

Господин Лонг становится серьезным:

— Куда тебя вызывали?

— В отдел борьбы с наркотиками. К старшему инспектору. Сегодня утром. Но я проспал.

— Проспал? — Господин Лонг вскидывает брови. — Молодец. Значит, у тебя крепкие нервы и спокойная совесть. Второе в данном случае важнее. Что вы делали вместе? — неожиданно спрашивает он и смотрит на Дона проницательным взглядом. (Дон ежится под этим взглядом: да, такому не очень-то соврешь.)

— Мы просто ездили вместе, он все таскал меня к этой своей Эруэль, чтоб я помог ее выручить…

— Тот высокий парень, как сообщили газеты, с которым они выходили из машины Луиджи, невдалеке от порта, — был ты?

Дон бледнеет, потом краснеет (хорошо, что в комнате полумрак).

— Да, в общем, я… но он сказал… он сказал, что Луиджи одолжил ему машину… Я думал…

— Понятно. — Энергичное лицо господина Лонга принимает скучающее выражение, он почти прикрывает глаза длинными темными ресницами. — Так что тебя беспокоит?

Вместо Дона отвечает Тер:

— Как что беспокоит? Начнут допрашивать, привяжутся, Дон не умеет врать. Докопаются до курильни, до анонимного письма. Припишут ему бог знает что. Ты же знаешь полицию, папа. К ним только попадись в руки!

— Пожалуй, ты права, дочь, надо позвонить О'Кину, объяснить, в чем дело, попросить помочь…

— Мы с ним уже говорили, я и Лилиан, он обещал. Как видишь, не сдержал…

— Ну что ж вы так! — Господин Лонг встает, ободряюще хлопает Дона по плечу, улыбается. — Ничего, не унывайте. Я с ним поговорю.

— Он будет только в понедельник, а сегодня пятница…

— Не беспокойся, Тер. Я ведь тебя никогда не подводил, нет? Все будет в порядке. Веселитесь.

Господин Лонг еще раз хлопает Дона по плечу, целует дочь и уходит.

Он идет в кабинет. Набирает номер. Он знает, где искать О'Кина.

В трехстах километрах от города, в лесистой живописной лощине, раскинулись владения господина Аника, бизнесмена на покое. Участок леса, вековой парк, пруд, просторный дом, службы, домашний ипподром.

Надежные сторожа, заборы, овчарки охраняют владение. Оно на отлете. Жители соседних селений сюда не заглядывают. Не часто здесь бывает и сам владелец, бизнесмен на покое Аник.

Мало кто знает об этом уединенном владении. Еще меньше знают, что господин Аник и господин О'Кин — одно лицо. И уж совсем немногие, что имение подарено начальнику отдела по борьбе с наркотиками городской полиции «синдикатом» за некие, видно немалые, заслуги.

Так как и за десять лет службы образцовый полицейский О'Кин не смог бы скопить суммы, необходимой на покупку этого имения, и потому объяснить его происхождение было бы затруднительно, то появился на свет бизнесмен на покое Аник. Придет время, О'Кин уйдет в отставку, тогда Аник и О'Кин сольются в одно лицо, вдвоем мирно поселятся под сенью густых лесов. Но сегодня О'Кин, то бишь Аник, захотел отдохнуть от напряженной борьбы с наркотиками и провести уик-энд в своем подпольном имении.

Он сидит у камина, где распространяется упоительный смолистый аромат, потрескивают огромные поленья, и смотрит телевизор: жуткий детективный фильм, уже дюжина преступников и полдюжины полицейских убиты (не считая честных граждан), а конца картине не видно. Неожиданный резкий звонок заставляет его вскочить.

О'Кин бросается к аппарату.

— Аник у телефона, — говорит он глухим от волнения голосом.

— Это я, Лонг.

— Что случилось?

— Ничего особенного. Слушай, позвони своим ребятам, кому следует, чтоб этого парня, ты знаешь, дружка моей дочери, не таскали к тебе. Он сегодня получил приглашение, но не пошел.

— Струсил? — усмехается О'Кин. — Почему?

— Вот, вот, — уже более настойчиво перебивает господин Лонг, — струсил. И может, струсивши, столько наплести, что ты потом не расхлебаешь. Пусть уж живет спокойно. Лучше не связываться.

— Ясно, — ворчит О'Кин, — сделано. — И добавляет с досадой: — Мог бы для своей получше партию подобрать.

— «Получше, получше»! — вздыхает господин Лонг. — Не так-то просто. Конечно, будь у него отец президентом банка — приятнее. Да только у президентов банков сынки не очень-то работяги. А этот, может, родился бизнесменом. — Господин Лонг усмехается. — Надо присмотреться.

— Шляпа он, — ворчит О'Кин, — мне дочь рассказывала.

— Ну, окажется шляпой, попросим посторониться. Привет, — заканчивает господин Лонг затянувшийся разговор.

— Привет.

Тем временем Тер и Дон в веселом настроении сидят, болтают, целуются, слушают пластинки, поедают сладости — словом, занимаются тем, чем на их месте занимались бы многие влюбленные.

Потом садятся в кремовый «бьюик» и, надолго задержавшись в каштановой аллее, едут к Дону. Традиционный прощальный ритуал — поцелуй в щеку, помахивание рукой…

Дон ужинает с родителями. Он весел.

Оставшись наедине с отцом, в ответ на его озабоченный взгляд небрежно сообщает:

— Поговорил с господином Лонгом. Сказал, чтоб не беспокоился, все уладит.

Отец удовлетворенно кивает головой, но беспокойство из его глаз не исчезает. (К кому полиция хоть раз привязалась, тому не так просто отделаться от нее, даже с помощью всемогущего господина Лонга. Нет, не так-то просто…) Ладно, важно, что парень успокоился и мирно спит себе наверху.

Но Дон не спит.

Он уже привык, что не заснет, пока не выкурит на ночь две-три сигареты.

Однако сейчас его одолевают еще и тяжелые мысли. История с вызовом в полицию на какое-то время отогнала другие, менее близкие тревоги. Но не могла прогнать совсем.

Ныне Дону требуется не одна, не две случайные сигареты, не пара «полярных конфет». Ему ежедневно нужно столько «зелья», что всей его стипендии хватит не больше чем на неделю. А остальные дни? Да и стипендию он отдает почти целиком родителям. И что самое страшное, он понимает, что еще месяц, два, пока у него «растяжение», университетское начальство будет платить. А потом, когда ясно станет, что он уже не сможет играть? (Смогу! Это все временно, все пройдет и снова все будет по-старому!)

Самое главное для него, самое срочное — достать деньги. Даже самые обеспеченные из его новых друзей не собираются платить за него. Ну раз-два, случайно, но не все же время.

Где взять деньги?

Постепенно все остальные проблемы отступают на второй план. Деньги! Деньги! Где взять деньги?

Дон ворочается, встает, открывает окно, но тут же закрывает (теперь он не может выносить холода), опять ложится, его прошибает пот. «Деньги, деньги…» — стучит в мозгу.

Он выкуривает одну сигарету, вторую, третью. Только после третьей проблема начинает облегчаться. Появляются миллионы выходов, озабоченность пропадает. Чтоб ему, лучшему… знаменитому… самому… да не достать, да не добыть, да не заиметь денег. Да…

Наконец он засыпает.

Во сне хрипит, вскрикивает.

Наутро тревоги возвращаются с прежней силой. Деньги! Где взять деньги?

Дон спускается в столовую. У него синева под глазами, серое лицо, взлохмаченные волосы.

Отец с печалью смотрит на него (что такое? Ведь еще вечером все было хорошо, уладилось с полицией…). Мать украдкой вытирает слезу.

Наскоро поев, Дон устремляется на улицу.

Он торопится, но, добравшись до университета, замедляет шаг. Заходит в лавчонку, на последние деньги покупает «полярных», сует в рот.

Дон неторопливо бредет по улочкам окружающего университет района. Ровные, подстриженные газоны, асфальтовые дорожки, аккуратные одноэтажные домики, все разные и все такие одинаковые.

Дон берет себя в руки.

Надо спокойно обдумать положение. Можно ведь где-то приработать (где?). Может быть, что-нибудь продать (что?). У него много богатых знакомых — занять? (Черта с два дадут!)

Ну и… ну и (то, о чем не хочется думать) есть предложение того парня — Суса, с которым он недавно познакомился в одном из подвальчиков. Сус предложил ограбить табачную лавочку.

И вот то, что еще недавно казалось Дону немыслимым— совершить ограбление, представлялось сейчас обыкновенным, как любой другой, выходом из положения. Подумаешь — налет! Да их сотни совершаются каждый день в городе! Старика не убудет. Почему Дон должен о ком-то думать, когда прежде всего думать надо о себе!

Дон вновь и вновь размышлял обо всем. И пришел к выводу, что другого выхода нет. Он вдруг перестал чувствовать страх перед возможными последствиями этого поступка, он испытывал лишь страх перед невозможностью приобретать «зелье».

Только это имело значение! И ничего больше! Деньги. Нужны деньги во что бы то ни стало.

Вечером, часов в девять, он сидел в подвале, с нетерпением ожидая Суса. Тот не заставил себя ждать.

То, что произошло дальше, показалось ему столь простым и легким, что в какой-то момент он даже пожалел. что не прибег к этому способу раньше.

Пустынной улицей они подошли к тускло освещенной табачной лавчонке, натянули на голову черные чулки, припасенные Сусом, и ворвались внутрь. Казалось, маленький, взъерошенный старик даже не испугался. Он спокойно поднял руки над головой и безучастно смотрел, как налетчики вынули из кассового ящика жалкие бумажки, накопившиеся там за день. Сус и Дон прихватили еще тощий бумажник старика и, заперев лавчонку снаружи, торопливо скрылись в ночи.

Они провели вечер в близлежащем подвале, приобрели там несколько ампул впрок (Дон теперь прятал дома за книгами коробку со шприцем).

Не только в тот вечер, одурманенный наркотиками. но и на следующее утро, проснувшись, Дон не чувство вал угрызений совести, страха, даже малейшего беспокойства.

Наоборот. Втайне он ощущал определенную уверенность — теперь он меньше страшился будущего. Надежный источник приобретения денег был найден.

Награбленного хватило едва на неделю.

Через неделю Сус сообщил а новом «деле», а потом еще об одном…

Быть может, столкнись они с трудностями, с сопротивлением, начни по ним кто-либо стрелять, они бы испугались, затаились. Но все проходило так гладко, так безнаказанно и безопасно. Иногда Дону казалось странным, что в этом городе кто-то еще работает — стоит у станка, сидит за конторским столом, водит автобусы или преподает в школе. Зачем? Зачем, когда так просто грабить и воровать?

Столкнувшись с этим ближе, Дон узнал, что подавляющее большинство наркоманов именно так добывают средства на «зелье». А как еще? С возможностями нищих и потребностями богачей как еще могли они доставать необходимые деньги?

Даже если б каждый налет был связан со смертельной опасностью, это Дона не остановило бы (смертельным было остаться без «зелья»), а тем более если все было так легко.

Нельзя сказать, чтобы Дону ни разу не пришла за это время мысль бросить наркотики. Он даже несколько раз пытался это сделать. Но тут же махнул рукой. Не приняв очередной дозы, он сначала не находил себе места, не мог заснуть, был мрачен, раздражителен, несколько раз нагрубил матери (чего в жизни не делал), поссорился с Тер.

Он слышал, что наркоманы, задержанные полицией, выдавали своих сообщников, готовы были наговорить все, что от них требовали, и на других и на себя, лишь бы получить «зелье». Если их держали два-три дня в камере, они испытывали без привычной дозы такие мучения, что превращались в зверей: выли, кусали решетку, раздирали себя в кровь, а некоторые сходили с ума.

Дон понимал их, и поэтому он боялся полиции. Однажды, когда у него не было денег и запасов, он испытал чудовищную боль. Его жгло внутри, судороги сводили руки, челюсти. В тот вечер он, не выдержав мучений, набросился на случайного прохожего, оглушил его ударом по голове и, схватив деньги, помчался в ближайший подвал.

Дон ко многому стал терять интерес. Ему было трудно заниматься. Голова не усваивала за несколько дней занятий то, на что раньше хватало одного вечера. Он перестал ходить на многие лекции, в лаборатории. Не сдал два экзамена (впервые), что крайне озадачило привыкших к его успехам профессоров.

О тренировках он и не думал. Он думал теперь не о том, как вернуться в спорт, а о том, как бы продлить «растяжение» или еще что-нибудь, чтоб получать стипендию, чтоб избежать вопросов, скандала…

Он перестал смотреть в будущее: инженер, техник, конструктор, чернорабочий, бродяга — кем он будет? Какое это имело значение! Будущее, которое волновало его, — это сегодняшний вечер, вечер в подвале, в притоне. Укол, сигарета…

Дон не думал и о родителях. Раньше его беспокоило, как бы скрыть от них, не расстроить, не огорчить. Отныне это тоже не имело значения. Догадаются, поймут, узнают… Ну и что? Лишь бы не приставали с расспросами, с сочувствием, со слезами, с помощью. Но они не приставали…

Единственное, что еще волновало Дона, — это Тер. Он любил ее. Конечно, без нее он бы выжил, а без «зелья» нет, но в часы просветления (а их все же пока было больше, чем часов «забвения»), она была для него всем.

Чем хуже, чем тоскливей становилось ему жить, тем больше он тянулся к ней. Его Тер, его красивая, его капризная. Причина всех его несчастий…

Порой он думал: не случись тогда всех этих недоразумений, не приревнуй ее — пристрастился бы он к «зелью»? Стал бы он таким, как сейчас? И не мог ответить.

Он познакомился со столькими товарищами по несчастью, стольких узнал! Они приходили в подвальчики, в притоны, в курильни тысячами путей — от горя и от сытости, изнемогая от работы и от безделья, из-за самоуверенности и безводья. Но прежде всего — от страха. Все чего-нибудь боялись. Прошлого, будущего, того, что случалось с ними или что могло случиться. А главное — сегодняшнего дня, окружающего мира.

Из него надо было бежать. Как? Можно было покончить с собой (таких тоже хватало) или унестись в нереальный мир снов — любой ценой, какой бы тяжелой она ни оказалась.

Сильных, таких, как Артур, вступавших в борьбу с этим миром, было немного.

Как раз в один из этих дней он случайно встретил Артура. Если б Дон мог, он избежал бы встречи, но так уж получилось.

Артур досмотрел на него холодно, даже с презрением.

— Здорово, — робко сказал Дон.

— Здорово, — ответил Артур.

И тут вдруг Дон обозлился — ходит проповедник, неподкупный, поплевывает на таких, как Дон, а если бы сам оказался в его шкуре?

— Все воюешь, за правду сражаешься? — с кривой усмешкой спросил Дон.

— Все сражаюсь. А ты все к призракам бегаешь?..

— К каким призракам, что городишь? — Дон испугался. — Просто болею вот последнее время…

Артур усмехнулся.

— Болеешь! Знаю я твою болезнь. Лечился бы, раз болен.

— Вот ты бы и помог, вы же всех поучаете, как жить, что делать…

— Поучаем, — резко перебил Артур, — не ты ли ко мне за советом прибегал? И лечим — общество лечим, а не отдельных безнадежных дураков вроде тебя. Мы не филантропы, мы революционеры — понял? — пока еще не самые умелые. Да ничего, научимся.

И он повернулся к Дону спиной.

«Они-то научатся, — размышлял Дон, — а я действительно дурак».

Слабый дурак. Его удел — бегство.

Значит, рано или поздно он бы все равно превратился в того, кем стал. Не из-за Тер или Рива, так по другой причине. Значит, не все ли равно? И зачем тогда бороться? От того, что написано на роду, все равно не уйдешь.

Однажды он даже набрал номер телефона, широко разрекламированный в газетах. Его можно было набрать в любое время суток, и ласковый голос участливо расспрашивал о бедах звонившего, уговаривал не выбрасываться из окна, не убивать жену, не стрелять в соперника, не мстить уволившему с работы хозяину. То был номер телефона «Братской помощи», филантропической молодежной организации, чьи лозунги были «Спасти обреченного!», «Вернуть покой!» и т. д.

Дон долго слушал тихий женский голос, убедительно разъяснявший, что все горести в жизни проходят, а счастье неизменно возвращается, что наркотики — это плохо, а спорт — хорошо, что главное — надо полюбить девушку и ради нее обновиться, очиститься от дурного…

Когда трубка нагрелась так, что стала жечь ухо, Дон тихо повесил ее на рычаг автомата. Нет, не то, не то…

Попытки как-то исправить положение, вырваться из дурманного омута становились все реже, все безнадежней. Потом прекратились совсем. Будь что будет…

Так легко и удобно катиться под гору.

Глава XVI

ГДЕ ЖЕ ВЫХОД?

Тер лежала на постели и рыдала. Она искусала тонкий платок, вымочила подушку. В комнате было темно. Она не зажигала огня. Отец уехал в клуб, мать… Впрочем, что дома мать, что нет — все одно, ее никто не видит. Слуги… Кто их замечает?

Так что Тер одна в доме. И может рыдать во весь голос. Но она плачет беззвучно. Только трясутся плечи, только искусана подушка.

Она не в силах кричать, — лишь вот так беззвучно рыдать.

В руках Тер зажат, скомкан клочок бумаги, порванный конверт валяется на полу. Что ж, не все ей писать анонимные письма. Пришел черед и получать…

Этот маленький конверт лежал в почтовом ящике среди десятков других. Горничная привычно разобрала корреспонденцию. Рекламные проспекты, объявления — в корзину, толстые пакеты, счета, письма на имя господина Лонга — его секретарю, а редкие конвертики для Тер — на поднос и ей в комнату.

Лениво и равнодушно Тер рвет конверты, пробегает глазами приглашения, сообщение о перенесенном экзамене, о ждущих ее в библиотеке книгах, анкету очередного опроса Института общественного мнения… А это что? Маленький листок, несколько строк на машинке.

Тер начинает читать. Она вскакивает. Приложив ладонь ко лбу, перечитывает еще раз и еще. Неизвестный доброжелатель раскрывает ей глаза на «этого подонка» Дона…

Лучше пусть она узнает сейчас, чем когда об этом заговорит весь университет. Неужели она слепа? Ничего не видит, не понимает? Если не верит, пусть засучит ему рукав, увидит следы уколов. И «растяжение» у него липовое. Вообще…

Ей трудно унять дрожь в руках. Она ложится на кровать. Главное, не поддаваться панике, не верить. Не верить клевете! Но зачем, кому понадобилось писать? Отвергнутому поклоннику, врагу Дона (разве у него есть враги?), ее, Тер, недоброжелательнице (при ее характере у нее таких немало), может, болельщикам «Бобров»?

Тер понимает, что не это главное, главное — правда ли то, что написано в письме.

Она начинает припоминать все их разговоры с Доном, его отлучки из дома, перемены настроений, перемены в лице, перемены в отношении с родителями, с товарищами, с ней. Вспоминает мельчайшие детали. Дрожанье рук, тени под глазами. Вспоминает историю с Ривом, историю с полицией.

Отдельные воспоминания складываются в общую картину. И тогда сомнений не остается.

Уткнувшись лицом в подушку, Тер рыдает.

Она лежит до сумерек, не выходя из комнаты, не отвечая на стук горничной.

Мелькают несвязные мысли. Если так, если Дон потерян, зачем он ей? Он недостоин ее да вообще недостоин жить. От таких надо отворачиваться, их надо гнать. Как все просто: порвать, уехать — новые люди, страны, впечатления. Все забудется, забудется Дон с его подлостью, предательством (разве то, что он делает, не предательство по отношению к Тер?), с его несчастьем, с его горем… Ну нет, так просто она его не отдаст. Она берет себя в руки. Идет в ванную, принимает душ. Приводит себя в порядок, переодевается.

Сжигает на огоньке зажигалки письмо, выбрасывает мокрый от слез, искусанный платок.

Спускается вниз. Предупреждает горничную?

— Я буду очень поздно. Пусть папа не беспокоится. Садится в машину и выезжает за ворота. Теперь Тер спокойна. От отца она унаследовала энергию и самообладание, они пригодятся ей сейчас. План ясен. Прежде всего разыскать Дона. Убедиться, что письмо не лжет. Поговорить с ним. Немедленно принять меры. Врачи, психиатры, лучшие специалисты, она всех поднимет на ноги. Деньги есть. Продаст драгоценности, подарки отца, займет, найдет. Если нельзя иначе, посвятит в тайну отца. Скажет, что иначе… Потом увезет Дона куда-нибудь. Лучше всего на яхте отца в море, подальше от всех, от соблазнов, от забот. Далее пусть Дон перейдет в другой университет, она тоже, в крайнем случае. Главное — действовать, действовать, не теряя ни минуты! Так просто она его не отдаст! Она еще поборется, увидим, кто окажется сильней — эти проклятые порошки, эти спекулянты-убийцы (о господи, как Тер их ненавидит!) или она, готовая отдать все ради его спасения! Увидим!

Тер не успевает опомниться, как оказывается у дома Дона. Не выключив мотора, взбегает по ступеням, забыв о звонке, стучит кулаком в дверь.

Открывает отец Дона, в глазах его страх. Но, увидев Тер, н успокаивается.

— Где Дон? — опрашивает она, не здороваясь.

— Его нет…

— Где он?

— Не знаю. — Старик опускает глаза.

Минуту Тер внимательно смотрит на него, затем хватает за отвороты поношенной куртки. Приближает лицо, шепчет:

— Почему вы мне не сказали? Почему? Ведь это ваш сын!

В глазах старика она читает внезапно такую боль, такую безысходную тоску, что ей становится стыдно.

— Тише, — губы его еле шевелятся, — мать…

— Давно? Вы давно знаете?

Старик только безнадежно машет рукой. Он и сам не ответил бы на этот вопрос. Знает? Он ничего не знает. Он чувствует. Но когда отец чувствует, это больше, чем знать…

— Где он сейчас может быть?

— Не знаю…

— Когда он вернется? Когда он возвращается в… эти дни?

— В двенадцать, может быть, в час… Он не любит теперь, чтобы мы дожидались его. В доме должно быть темно. Мы должны спать. Как будто мы можем уснуть…

Тер минуту о чем-то раздумывает, потом поворачивается.

— Погоди, Тер!.. — Отец хватает ее за рукав, — Как ты думаешь… Удастся… спасти… Как?

— Да! — твердо бросает Тер.

Она быстро сбегает по ступенькам, вскакивает в машину и на полной скорости исчезает за углом.

Отец Дона, сгорбившись, долго смотрит вслед машине.

Тер возвращается домой, не обращая внимания на краевые огни светофоров. Она влетает в гараж. Машины отца нет. Значит, он еще не приезжал. Она быстро пересаживается в свою «зимнюю» машину — тоже «бьюик», только синий, закрытый.

Через минуту опять несется по улицам вечернего города и, подъехав к дому Дона, останавливается на противоположной стороне. Выключает мотор.

Ей холодно, она плотнее закутывается в пальто. Потом не выдерживает и включает отопление. Нажимает рычажок приемника. Передают музыку, затем последние известия, снова музыку.

Она ждет час, два, три…

Дон появляется в половине первого.

Он идет медленно, слегка размахивая руками. На губах блуждает улыбка, неподвижный взгляд устремлен в пустоту. Плащ распахнут, голова не покрыта. Тер выходит из машины и быстро направляется ему навстречу.

Дон останавливается. На мгновение лицо выражает растерянность, удивление, страх. И вдруг он начинает радостно улыбаться.

— Тер, — говорит он, медленно произнося слова, — это ты. Тер? Я рад. Мне хорошо.

На глазах Тер выступают слезы. Но усилием воли она подавляет в себе жалость, волнение.

Молча берет Дона за руку и, как ребенка, подводит к машине, сажает рядом с собой. Включает скорость.

Они едут молча.

Дон, блаженно улыбаясь, полузакрыв глаза, откинулся на сиденье. Тер, сжав губы, нахмурив лоб, напряженно вглядывается в темноту.

Наконец машина останавливается в каштановой аллее. В «их» аллее. В машине тихо звучит музыка, лица освещает зеленоватый свет от щитка. Тер поворачивается к Дону и говорит:

— Я все знаю!

Он ласково улыбается, не открывая глаз. Кивает головой.

— Ты слышишь, Дон, я все знаю!

Неожиданно она включает плафон, решительным движением задирает ему рукав плаща, свитера, обнажает предплечье. На нем маленькие голубые точки — следы шприца.

Усталым движением Тер опускает рукав, выключает плафон. Сидит неподвижно. Преодолев минутную слабость, снова поворачивается к Дону.

— Дон, — говорит она спокойно, — надо что-то предпринять. Ты слышишь?

Он снова кивает головой, с трудом открывает глаза, смотрит на Тер. Взгляд его начинает приобретать осмысленное выражение.

— Я слышу, Тер, — бормочет он, — я все слышу. Мне хорошо. Это ты, Тер. И мне хорошо. Она трясет его за плечо.

— Очнись, Дон. Я все знаю, я возьмусь за тебя. Вызволю, вылечу. Не беспокойся, я все сделаю. Но ты должен мне помочь. Без твоей помощи я не справлюсь. Понял? Дон!..

Она еще долго уговаривает его, трясет, снова уговаривает, целует, втолковывает.

Постепенно Дон приходит в себя. Обычно в это время он в своей комнате, выкуривает еще одну-две сигареты. Их не хватает ему. Он испытывает беспокойство, досаду.

Наконец осознает, что это Тер, что они в ее машине, что ей все известно, что она намерена спасти его. Он усмехается про себя: спасти? Кто ее просит? Зачем? Что ж, она воображает, что он пойдет к врачам, ляжет в больницу? Черта с два, там же не дают марихуаны. Где его сигареты? Ему необходимо выкурить хоть одну — немедленно, сейчас же.

Он приподнимается на сиденье и открывает дверцу.

— Куда ты, Дон? Я не отпущу тебя. Я буду теперь все время с тобой! Тебя нельзя оставлять одного!

— Отпусти меня! — Он отталкивает ее, но Тер крепко держит его за рукав. — Отпусти, тебе говорят! Мне душно здесь, слышишь, душно! — Он вырывается и, чуть не упав, вываливается из машины. Тер, уцепившись за него, стоит рядом.

— Я не оставлю тебя! — кричит она.

— Не приставай, мне нужно закурить. Могу я закурить? Да не мешай же!

Он кричит. Так он с ней никогда еще не разговаривал.

— Дон, — Тер говорит с трудом, ее душат слезы, — Дон, опомнись, разве ты не любишь меня? Это же я, твоя Тер.

Дон отталкивает ее, вынимает сигарету, закуривает. Минуту он стоит молча, с наслаждением затягиваясь. Потом подходит к ней.

— Прости меня, Тер, — он обнимает ее за вздрагивающие плечи, — прости, но я сейчас плохо соображаю. Отвези меня домой, пожалуйста, отвези. Я высплюсь, и завтра утром мы обо всем поговорим. Ладно? Ведь все равно сейчас это бесполезно. Давай завтра утром…

Тер понимает, что он прав. Разговаривать с ним сейчас бесполезно. Ее охватывает бесконечная усталость, чувство безнадежности. К чему все это? Зачем? Все равно ничего не получится, у нее не хватит сил, да и поздно… Поздно. Надо все бросить, махнуть рукой.

Но усилием воли она снова берет себя в руки. Хорошо, сейчас бесполезно, он в дурмане, но завтра, с утра, когда все улетучится, они поговорят. Спокойно, трезво. Все решат. Составят план. Надо только дождаться утра (ох как это тру дно!).

— Садись, — говорит она.

Дон недоверчиво смотрит на нее.

— Садись же, я отвезу тебя домой.

Продолжая подозрительно коситься, Дон залезает в машину. Его настороженный взгляд следит за дорогой: туда ли везет, не обманывает ли.

Они подъезжают к его дому. Не помахав рукой, Дон скрывается в дверях.

Тер медленно едет домой. К счастью, господин Лонг возвращается еще позже.

Наутро, часов в девять, машина Тер вновь на своем посту. Она не заходит к Дону, сидит в машине и ждет. Лицо ее потемнело, глаза обведены синими кругами, она не спала ночь.

В десять утра Дон выходит из дому.

Он сутулится, идет неуверенной походкой, волосы спутаны, плащ не застегнут. Но он «в порядке», действие «зелья» улетучилось вместе с обычной тягостной ночью.

Тер опускает стекло и негромко зовет:

— Дон!

Он испуганно оборачивается, видит ее, нерешительно приближается к машине.

— Ты в университет? — спрашивает она как ни в чем не бывало. — Садись, подвезу.

Машина трогается. Первым молчание нарушает Дон:

— Прости, Тер, за вчерашнее. Но я плохо себя чувствовал. Я обидел тебя. Прости.

— Ты что-нибудь помнишь из нашего вчерашнего разговора? — спрашивает Тер.

Он смущенно смотрит на нее.

— Тогда повторяю, — говорит она спокойно, — я все знаю, Дон! Ты стал наркоманом. Но это не безнадежно. Люди вылечиваются. Я хочу, чтоб ты выздоровел. Понял? Я сделаю для этого все. Но ничего не получится, если ты сам не захочешь, не будешь мне помогать.

— Я согласен, — невнятно шепчет Дон. (Сейчас он готов на все! Вот он, выход, — Тер! Она спасет его, вылечит.)

— Обещай, Дон, что ты будешь делать все, что я скажу. Сейчас ты пойдешь на лекции. Я пойду к врачам. Заеду за тобой после занятий и скажу, что надо делать.

— Хорошо. — Голос Дона становится еще тише. Они подъезжают к университету. Дон выходит из машины и понуро бредет к учебным корпусам.

Тер уже собирается отъехать, вдруг слышит голос:

— Не подвезешь?

Это Артур. Они мало знакомы (как-то после одной из игр Дон представил ее Артуру, потом встречались не раз на стадионе), но она охотно открывает дверцу.

— Спасибо. — Артур весел, глаза сквозь линзы сосредоточенно глядят на Тер. Глядят долго. Выражение его лица меняется, становится серьезным.

И, сразу перешагивая пропасть предварительных объяснений, Артур говорит:

— Он приходил ко мне, советовался. Поздновато. Тер бросает на него встревоженный взгляд. И опять он угадывает все, что она хочет сказать.

— Слишком далеко зашло. Ты видела, какой он? Днем ничего, потому, наверное, ты и не подозревала, а вечером небось все меняется. Постепенно вечера станут все длиннее, они захватят и день и утро…

— Что же делать?

— Лечиться. Если он согласится. Но это дорого, у него нет таких денег.

— Деньги — ерунда, — вырывается у Тер, — деньги будут, любые. Но к кому идти? Я ничего не знаю… Подскажи, ты ведь его друг.

— Нет, — жестко отвечает Артур, — я ему не друг. Я с такими не дружу. Он неплохой парень, хороший, только тряпка. Флюгер — мотается, куда ветер подует.

— Он добрый, — говорит Тер.

— Не добрый он, — усмехается Артур, — а добренький. И это плохо, плохо для пего же. Такие не знают, где добро и где зло. Не борются за первое, не воюют со вторым. И вот сама видишь, чем это кончается… Жалко его.

— Так что же делать?

— Попробуй сводить его к врачам или положить в больницу. Я тоже не специалист. Просто слышал. Думаю, поможет. Но вот что я тебе скажу — последи за ним. Не удивлюсь, если он что-нибудь натворил. Они все… такие… вытворяют. Или связался с «пушерами». Те так просто из своих лап не выпустят. Если не завяз, тогда надежда есть, если завяз — дело гиблое, убьют они его. Скорее убьют, чем отпустят. Или он кого-нибудь убьет…

— Нет! — Тер в отчаянии. — Ведь можно что-то сделать. Есть же полиция, власти. Отец моей подруги — начальник отдела по борьбе с наркотиками! Я пойду к нему…

— Полиция, власти… — Артур усмехается, он с жалостью смотрит на Тер. — Вот были бы они другими, не было б у тебя с Доном забот. — Лицо его меняется, глаза жестко поблескивают за стеклами очков. — Удивительно! Неужели вы все слепы, глухи? Неужели люди не видят подлостей? Неужели ты не понимаешь, что пока будут такие начальники полиции, как твой О'Кин, и такие филантропы, как, уж прости за грубость, твой отец, ничего не изменится? И не изменится, пока будут такие дураки, как твой же Дон… Эх, чего объяснять, рано или поздно сама поймешь. Слава богу, понимающих с каждым днем прибавляется.

Тер бледнеет, слушая Артура, но с упрямством безнадежности повторяет:

— О'Кин, он же может… Артур раздраженно перебивает:

— «О'Кин, О'Кин»! Такая же продажная шкура, как и остальные, греет руки на этом бизнесе. Не хочу тебя разочаровывать, но он тебе не поможет. Они своих «пушеров» в обиду не дают.

— Как ты можешь так говорить! — Тер возмущена. — Он же…

— Ладно, не собираюсь с тобой спорить, даю совет: держись от него подальше и Дона держи. Погубят они его, Стоп! Спасибо, мне здесь сходить. А ты действуй, ты молодец, энергичная девчонка. Если б только делом занималась!

Тер машет рукой — до того ли ей сейчас — и отправляется дальше.

…С этого момента Тер не знала отдыха. Она сумела мобилизовать друзей, те свели ее с врачами, к которым она отправилась на консультацию. Ей даже удалось затащить к одному из них Дона.

У Тер пухла голова от того, что ей говорили врачи. Для них это было рутиной. Наркоманов в стране миллионы, все давно изучено, известно, но что толку — их становится все больше, а их возраст все моложе. И лечить их почти бесполезно. Нужны огромные деньги. «Лечить надо не их, — сказал ей один из врачей, — лечить надо общество, в котором они живут. Наше с вами общество».

Тер оказалась в новом для нее мире. Мире кошмаров и ужасов, безнадежности и отчаяния.

Тайно от отца она продала кое-какие драгоценности. Попросила деньги еще на одно манто (которое все никак «не покупалось»).

Сначала Дон согласился на лечение. Продержавшись два дня, сорвался.

Ценой огромных усилий Тер уговорила его лечь в больницу на курс лечения сном — десять суток. Но и это уже не помогло.

Через день после выхода из больницы Дон встретил Суса, и все началось сначала…

Однажды Дон сказал ей:

— Брось, Тер. Мне уже ничто не поможет. Ты только измучаешься со мной. Зачем я тебе такой нужен?

Они медленно шли по заиндевевшим университетским газонам. Стояла зима. Как всегда, промозглая и бесснежная. Сырые ветры делали ее особенно неприятной.

Дон еще ходил на занятия, хотя понимал, что вряд ли выдержит очередную экзаменационную сессию. Баскетбол был давно забыт. По официальной версии растяжение оказалось хроническим (тренер пожалел его).

Единственное, о чем Тер, при всей своей сообразительности, не задумывалась, так это — откуда у Дона деньги на «зелье».

Она просто не думала об этом.

А между тем Дон и Сус продолжали порой свои ночные налеты. Однажды они чуть не попались.

— Нет, Дон, я не брошу! — Выражение лица Тер было упрямым, квадратный подбородок воинственно выставлен вперед, губы сжаты в тонкую нить. — Я больше не намерена скрывать от папы…

— Не говори ему!

— Дон, поверь мне, он твой друг. Он любит меня и знает что ты для меня. Главное же — он ненавидит всех этих торговцев смертью, этих контрабандистов, будь они трижды прокляты! — Тер всхлипывала. — Ты должен понять, отец добрый, он поймет и поможет. Папа все может. А у меня уже просто нет сил…

— Делай что хочешь… — Дона, как все чаще последнее время, охватило равнодушие. — Хочешь, говори… Мне уже ничто не поможет. Да и к чему?..

Тер молчала.

Так шли они медленно по заиндевелой, мертвой траве университетских газонов, мимо нахохлившихся деревьев, мимо холодных учебных корпусов…

Глава XVII

ОТЕЦ И ДОЧЬ

С этого момента события стали нарастать быстрыми темпами.

Казалось, Дон одновременно шел по жизни в двух измерениях. Один Дон двигался медленно, лениво. Он вставал поздно, перестал делать гимнастику, никуда не торопился, по вечерам, увлекаемый Тер, сидел у нее или заходил в подвальчики, где в сизом дыму неистовствовали электрогитары, хрипели певцы. В полудурмане возвращался поздно ночью, а то и под утро домой и, выкурив последнюю сигарету, проваливался в сон.

Другой Дон мчался рядом. Тер вталкивала и выталкивала его из машины, таскала по врачам, укладывала в клиники, пыталась водить на занятия. В часы просветления од отчаянно цеплялся за надежду, активно стремился помочь своей спасительнице, садился за учебники. Или… или ночью с Сусом совершал постыдные налеты на одиноких/ девушек, запоздалых стариков, беззащитных мелких торговцев, отнимая жалкие гроши, которые накапливались в полновесные суммы, необходимые для бегства от действительности.

Эта кошмарная жизнь казалась не под силу человеку. И невозможно было себе представить, что ею живут миллионы людей в стране.

Тер впервые стала тогда серьезно задумываться о Жизни. Раньше жизнь так же не ощущалась ею, как дыхание, как здоровая рука. Но когда у человека кашель, астма, когда перелом руки, тогда вдруг начинаешь понимать…

Жизнь ставила на пути Тер так мало препятствий, так мало ее желаний оставались неудовлетворенными, так мало забот беспокоили, что Тер просто тихо скользила во времени, словно в мягких сиденьях «роллс-ройса», И когда настоящая драма постучалась в ее дверь, она была потрясена. И все же ее волевой, твердый характер позволил ей выдержать первый натиск. Но заставил задуматься.

Почему так получается? Почему даже она, со всеми своими деньгами, удачливостью, наконец любовью, не смогла предотвратить трагедии? Интересно, порой размышляла Тер, а если б на месте Дона был какой-нибудь миллионер? Или, наоборот, Тер была бы не Тер, а… ну такая же бедная, что ли (она не могла подобрать слово), как Дон? Получилось бы так? И вообще имеет ли значение разница в их положении? А если б все было хорошо с этим — она не хотела определений, — то как бы сложилась их жизнь? Как смотрит на все это ее отец, как посмотрят друзья, их «круг», общество? Тер начинала задумываться и об этом. Что, если действительно, а не на словах придется изменить свою жизнь, жить так, как живет Дон, сумеет ли она? И не разрушится ли вся их любовь через год или два? Тер гнала эти мысли, она была упряма, честолюбива, она любила Дона и не отступала в борьбе. Но мысли, разные мысли незваными лезли в голову.

Тер похудела. Хмуринка теперь не исчезала с переносицы. Улыбка все реже освещала лицо. Господин Лонг начал беспокоиться и, конечно, выяснил бы, в чем дело, если б в один недобрый день Тер сама не пришла к нему.

Это было странно. Но то, что она пришла поздно, когда отец предположительно спал, пришла в его личный кабинет без стука, казалось вообще невероятным. Такого еще не бывало.

Когда Тер в ночном халате и туфлях неожиданно открыла дверь и вошла в комнату, господин Лонг был настолько потрясен, что не сразу, испуганно спросил:

— Что случилось, Тер? Что случилось, говори!

— Ничего особенного, папа, — спокойно ответила Тер, — мне просто надо поговорить с тобой.

— Это нельзя было отложить до завтра? — недовольно, но успокаиваясь, спросил господин Лонг.

— Я уже несколько месяцев откладываю. Больше не могу! — Тер всхлипнула.

— Садись, девочка, — господин Лонг озабоченно придвинул ей кресло, — я слушаю тебя. И ради бога, не плачь. Что бы ни было, все устроится.

— Папа, я люблю Дона…

(Господин Лонг похолодел. Неужели этот негодяй посмел?.. Неужели они уже все решили?..)

Тер, словно прочтя его мысли, устало махнула рукой:

— Нет, папа. Речь о другом. Дон стал наркоманом. Долго рассказывать, как это произошло, да ты и не поймешь, ты слишком далек от этого. Но это так. Не хотела раньше времени говорить, сама старалась устроить все как могла. И по врачам мы ходили и вообще… Пока ничего не помогло. Сейчас уже нет у меня ни денег, папа, ни сил. Помоги…

Она опустила голову, шмыгала носом, вытирала глаза.

Господин Лонг сидел, потрясенный.

Проморгал! Ай, проморгал! Но как мог он предвидеть, что его разумная, сильная, его такая волевая дочь допустит, чтоб эта тряпка, этот жалкий нищий, этот… этот… превратился еще и в наркомана! Нет, это уже слишком! Самый простой выход из положения… Но Тер любит его, а он, Лонг, любит свою дочь. Он не может огорчить ее. О господи, за что?..

Однако не в характере господина Лонга сидеть без дела и предаваться печальным размышлениям.

Прежде всего надо выручить этого болвана, а потом уже думать, как избавиться от него. Слишком долго он от носился к этому несерьезно, считал детским увлечением дочки. Порой думал, что и Дон может пригодиться в хозяйстве. Проморгал, проморгал! Дочь-то выросла, скоро двадцать. И не детское это увлечение, а любовь. Нужно оторвать ее от Дона, оторвать во что бы то ни стало! Сейчас не получится, сейчас она не бросит его ни за что, она будет сражаться за него. И он должен ей помочь. Это как в дзюдо: уступить противнику, чтобы потом победить.

Лицо господина Лонга снова полно энергии. Глаза выражают сочувственную озабоченность. Он кладет руку на плечо дочери:

— Не огорчайся, Тер. Все будет в порядке. Ручаюсь. Он берет телефон. Набирает номер. Прикрыв трубку рукой, бросает Тер:

— Лучший специалист в мире. Поставит безошибочный диагноз… Да! Это я, Лонг. Привет, Гунст. Еще не спишь? Да, есть дело. У меня друг приохотился. Надо его посмотреть и сказать, что делать. Словом, вылечить. Приедем завтра к часу дня… — Ну вот, иди спать, Тер. Завтра к двенадцати доставь мне его сюда. Мы поедем к Гунсту. И ни о чем не беспокойся. Все будет хорошо.

Тер обняла отца, прижалась мокрой от слез щекой к его подбородку. Глаза ее сияли — она снова обрела надежду.

— Спасибо, папа! Ты у меня не человек, ты святой. — Она улыбнулась. — Тебе только нимба над головой не хватает.

На следующее утро в полдень Дон сидел на краешке стула в домашнем кабинете господина Лонга (специально приехавшего ради этого случая домой среди дня).

Хозяин кабинета расхаживал перед Доном (от чего рябило в глазах) и, энергично жестикулируя, держал речь.

— Видишь ли, Дон, когда Тер мне все рассказала, я, прости меня, не удивился. Нет. Ты хороший парень, работяга в ученье, спортсмен, не пьешь, не куришь, любишь родителей, ходишь в церковь… Ах, не ходишь? Ну, черт <; ней! Так вот — хороший парень. И все же даже ты попался в страшный плен. Это какое-то поветрие, эпидемия, всеобщее безумие! Вся молодежь, школьники, половина армии — все жуют, курят, колют, нюхают эту дрянь, отравляются, сходят с ума, гибнут. Зачем? Мы богатейшая страна, перед любым открыты любые перспективы, неограниченные возможности. Возьми меня. Я построил свое благополучие, свое богатство без помощи наркотиков… Никогда их не употреблял. И счастлив. А вы все ищете счастья и благополучия в дурмане. Нельзя, надо быть реалистом. Тебя-то что потянуло на… — Он посмотрел на часы. — Ладно. Поехали.

Ровно в час они входили в кабинет доктора медицины Гунста.

Кабинет помещался на двадцатом этаже роскошного нового здания. И, по существу, занимал весь этаж. Там были и подсобные помещения, и рентген, и процедурные, и аптека, и комнаты ожидания с цветными телевизорами, и, наконец, святилище — сам кабинет. Десяток сестер и ассистентов обеспечивали работу. Доктор Гунст был богат. Его пациенты, сплошь миллионеры, платили ему астрономические гонорары за постановку диагноза (несуществующих болезней) и лечение (здоровых людей.) Но гонорары те были мизерны по сравнению с другими гонорарами, которые платили Гунсту боссы наркотического бизнеса за специальные экспертизы и консультации, не заносившиеся ни в какие книги и журналы приема.

Он ждал их в кабинете, напоминавшем смесь приемной залы Лувра времен Людовика XIV и штурманской кабины космического корабля трехтысячного года.

Высокий, худой, с козлиной бородкой, доктор Гунст весело смотрел на вошедших сквозь необыкновенно толстые стекла очков. И потирал руки.

— Лонг, дорогой, привет!

Он указал Дону на кресло (напоминавшее трон Людовика XIV, при виде которого рука пациента тут же благоговейно тянулась за чековой книжкой) и скомандовал:

— Садитесь, расслабьтесь, ни о тем не думайте. Будем беседовать.

— Я подожду в приемной, — поспешно сказал господин Лонг и вышел.

Доктор Гунст работал добросовестно.

Беседа, осмотр, какие-то пробы и анализы, для которых в кабинет вызывались ассистенты и помощники, длились около полутора часов.

Потом был приглашен господин Лонг.

Гунст стоял, широко улыбаясь, глаза за толстыми стеклами успокоительно лучились.

— Вот и все. — Он похлопал ошалевшего от всех процедур Дона по плечу. — Ничего страшного. Все исправимо. Сегодня составлю график лечения, и через месяц молодой человек снова будет лучшим нападающим «Рысей». Кстати, как вы думаете, молодой человек, в этом сезоне «Львы» побьют «Комаров»? А?

Дон что-то невнятно промычал в ответ.

— Я так и думал, — радостно закивал доктор Гунст. — Они куда сильней. Да, ну вот. Можете идти, А тебя, Лонг, прошу на минутку задержаться. Есть разговор на совсем иную тему.

Дон попрощался и вышел. Господин Лонг остался за массивными двойными дверями.

Лицо Гунста переменилось. Не садясь, он заговорил:

— Дело плохо, Лонг, зашло далеко. Или надо надолго изолировать, лишить приема, и, как он это перенесет, сказать трудно, может кончиться катастрофой. Или гипноз, но у парня сейчас такая психика, что прямо скажем…

— И что ты предлагаешь? — буркнул господин Лонг.

— Я ж сказал тебе: попробуем гипноз, получится — хорошо, не получится…

— Что тогда?

— «Что тогда, что тогда»!.. — с раздражением пожал плечами Гунст.

Тер ждала внизу, в машине. Она с надеждой посмотрела на отца.

— Все в порядке, Тер. — Господин Лонг ободряюще улыбнулся. — Вызволим твоего Дона.

Он говорил так, словно Дон не сидел тут же рядом на заднем сиденье.

Наступили розовые дни.

Дон оживился, порой становился прежним — веселым п серьезным. Он снова брался за книги. Однажды украдкой один зашел в спортзал и побросал (без особенного успеха) мяч по кольцу.

Ему удавалось теперь меньше потреблять «зелья». Его лечил один из лучших психиатров. Дон регулярно ездил к нему в сопровождении Тер на сеансы.

Она ходила с постоянной улыбкой на губах. Она ничего не замечала вокруг, кроме перемен с Доном. Не замечала холодного, внимательного взгляда, который бросал порой отец на ее друга.

Господин Лонг был озабочен. Дон, кажется, выздоравливает (видит бог, сколько это стоило сил, а главное, денег). Подступала вторая задача: надо каким-то образом отдалить от него Тер. Но каким? Зима кончалась. Скоро весна, а там летние каникулы. Лучше всего было бы отправить Тер за границу. Конечно, вместе с Доном. Сначала ее. А потом какая-нибудь, но веская причина помешает ему поехать — рецидив, дополнительный экзамен, возможность устроиться на выгодную работу, не бросая университета… Мало ли что…

А потом? А потом будет видно.

Но, разумеется, сейчас рано еще говорить об этом.

В семье Дона царила радость. Мать суетилась больше, чем обычно, у плиты. Отец, мурлыча под нос песенку, что-то мастерил в сарае. Ах эта Тер, золотая девочка! И ее отец, господин Лонг, благослови его господь, этого доброго человека.

Без его связей, без его денег (такое лечение стоило тысячи) разве что-нибудь получилось бы?..

До полного выздоровления Дона было еще далеко. Но все же он не ходил больше в прокуренные подвальчики, в притоны курильщиков-бездельников, не выходил вместе с Сусом с кастетом в кармане на «большую дорогу».

Однажды, когда они сидели у Тер, задумчиво глядя в огонь камина, она сказала:

— Ты знаешь, Дон, только я пока говорю тебе это по секрету, папа хочет отправить нас на своей яхте за границу. Он намекал мне. Какой он все-таки у меня…

— Да, — Дон мечтательно зажмурил глаза, — редкий человек! Я не знаю, что у меня еще будет в жизни, но до последнего часа буду ему благодарен. А поехать с тобой куда-нибудь далеко-далеко — какое было бы счастье…

— Представляешь, Дон, дальние страны, океан, тропические пальмы и снежные горы… Города, города, города… И мы вместе.

Она положила ему голову на плечо, закрыла глаза. «Вот оно, счастье, — думал Дон, — вот они, волшебные видения, видения наяву, а не в наркотическом дурмане. Неужели все это будет?»

И опять тревога. Пара ли ему Тер? Как сохранить ее? Каждый раз, когда настроение его портилось, когда беспокойство охватывало душу, его тянуло к заветным сигаретам или пакетикам белого порошка. Он еще не мог без них обойтись, но их требовалось меньше, а колоться он совсем перестал, забросив однажды шприц в мусорный ящик.

«И почему так: у одних все, у других ничего? — размышлял Дон с тоской. — Была бы Тер простой девчонкой, хоть работницей на фабрике, и не было бы неразрешимых проблем. А вот из-за того, что она дочь миллионера, — стена. Не обойдешь, не перелезешь… Как удержать Тер? Как обрести, наконец, ясность на будущее?» Только один человек мог успокоить его — это господин Лонг. Скажи он одно лишь слово, и счастливее Дона не было бы на земле.

И в тот вечер, когда они сидели в полутемной комнате Тер у камина, ему пришла в голову мысль: почему бы прямо не поговорить с господином Лонгом? По секрету от Тер, разумеется. Что бы он ни сказал, будет ясность. Или вдруг у него вопросы — тогда Дон ответит на них. Объяснит. Пусть он знает, что Дон жизнь отдаст за Тер, что он сделает ее счастливой, что он…

Но тут поток его фантазии останавливался. Что он?.. Так иди иначе, эта мысль крепко засела в голове Дона. Он не сразу собрался с духом. А если господин Лонг рассердится, выгонит его, или, еще хуже, посмеется над ним, или скажет Тер…

Все же он решился. Выкурил две сигареты. Долго бродил по улицам. Когда же подошел к дому Лонгов, с ужасом понял, что уже поздно — без малого полночь. Не мог же он заявиться в такое время, да и Тер уже дома (он нарочно выбрал день, когда она была в университете на диспуте, но уже давно, наверное, вернулась).

Дон постоял в растерянности, бросая неуверенные взгляды на темные окна особняка. Машинально зашагал по тротуару, обходя дом вокруг. Неожиданно остановился. Из маленькой двери в глухой садовой стене, воровато оглядываясь, вышел человек и, заперев дверь, торопливо направился вниз по улице. Кто это? Вор? Тогда зачем он запирал дверь? Может быть, поздний гость, тогда почему покидает дом столь странным путем? Что-то смутно знакомое показалось ему в массивной фигуре, в одежде человека.

Дон стал нагонять незнакомца. С его баскетбольным шагом для него это не составляло труда.

Неожиданно человек остановился возле стоявшей у тротуара машины, торопливо забрался в нее. На какое-то мгновение, пока он открывал дверцу, зажегся плафон, и тусклый свет упал на мясистое лицо, на серую прорабскую каскетку…

Затем свет погас, заурчал мотор, и машина, мгновенно рванув с места, бесшумно скрылась в темноте.

Дон стоял, пораженный. Он узнал человека! Это был тот самый толстый «пушер» в клетчатом костюме, к которому приводил его Рив и которого он ударил. Убийца Рива! В этом не было ни малейшего сомнения!

Каким же образом этот человек попал к господину Лонгу в дом? Почему, как свой, с ключом от двери, выходил оттуда?

На мгновение Дон похолодел. Толстяк узнал, что господин Лонг спасает Дона от наркотиков, и пришел мстить, быть может, даже убить! Нет, это невероятно! А быть может, он связан с господином Лонгом делами. Но какие дела могут быть у этого преступника о таким человеком, как господин Лонг? Во всяком случае, его надо немедленно предупредить!

Дон бросился было к дому, но остановила обычная нерешительность. Начало первого, может, все не так, а он примчится со своими страхами… И потом, господин Лонг подумает, что он следит за его домом. Поинтересуется, что делает здесь Дон среди ночи…

Лучше всего посоветоваться. Конечно, с Тер. Надо завтра же все рассказать. Пусть она решает.

Дон долго не мог заснуть в ту ночь… пока не выкурил еще пару сигарет.

Утром следующего дня, отправляясь в университет, Тер была немало поражена, увидев Дона, прогуливающегося перед ее домом. Она резко затормозила машину, открыла дверцу, со страхом вгляделась в лицо Дона. Нет, как будто все в порядке, озабочен, устал — таков он все последнее время.

— Что случилось? Почему ты здесь?

— Надо поговорить, — коротко бросил Дон, залезая в машину.

Тер ни о чем не спрашивала, пока синий «бьюик» не остановился в каштановой аллее.

— Дело такое. — Дон говорил быстро, лицо его было нахмурено. — Вчера я гулял возле твоего дома, не спрашивай зачем — не скажу. Ну, гулял. Поздно. Часов в двенадцать ночи…

И он поведал ей о том, что произошло накануне.

— Ты уверен, что это был он?

— Еще бы! Я б узнал его и через сто лет! — Он снова подробно описал человека не столько для нее, сколько для себя. — Может, это был вор? Залез, а потом увидел, что в доме не спят, и ушел, — предположил Дон. — Я побоялся сразу зайти к господину Лонгу, — продолжал Дон, — еще подумает, что я… того… накурился… Решил поговорить сначала с тобой. — Он помолчал. — Знаешь, Тер, я решил сообщить в полицию. Пусть устроят засаду…

— А если он больше не придет?

— Придет! — твердо сказал Дон. — Уверен, что придет. Я чувствую это. Не могу объяснить, но чувствую. Он не первый раз у вас был. Поверь мне.

— Возможно, возможно. — Тер задумалась.

— Так что надо делать? — нетерпеливо повторял Дон.

— Вот что, Дон, — решительно сказала она, — ты ничего не говори папе, я сама попробую выяснить. Потом мы вместе решим, говорить ему или нет.

— Хорошо. А… что слышно о поездке за границу, — небрежно поинтересовался Дон. — Твоей поездке? — торопливо добавил он.

— Нашей, — улыбнулась Тер. — Думаю, что скоро. Папа еще вчера говорил об этом.

Тер ссадила Дона у его дома и поехала в университет. Она обещала позвонить ему утром, рассказать о разговоре с отцом.

Разговор состоялся в тот же вечер.

После ужина господин Лонг зашел к Тер. Он не поехал сегодня в клуб, Дона не было, и ему захотелось побыть с дочерью. Он готовился к важному демаршу: предложить ей уехать за границу первой. Естественно, Дон вскоре последует за ней, а пока ему нужно закончить курс лечения.

Они сидели, весело болтая, смотрели телевизор — счастливый, заботливый отец, счастливая, благодарная дочь, — когда Тер неожиданно сказала:

— Папа, вчера Дон поздно вечером подходил к нашему дому — мы договорились встретиться, а от тебя выходил человек. И Дон узнал его. Он «пушер», продавец наркотиков и убийца Рива. Это точно. Дон хочет сообщить полиции.

Тер говорила спокойно, не спуская с отца внимательных глаз.

Лицо господина Лонга выражало лишь озабоченность.

— То-то и мне он показался подозрительным, — задумчиво рассуждал он, — мне рекомендовали его как расторопного импортера добротной продукции. Я пригласил его на беседу. Но, в общем-то, решил с ним дела не иметь — какой-то скользкий он, с двойным дном человечек. Значит, не ошибся. И я сказал ему, что не смогу воспользоваться его услугами. Теперь все ясно. Что ж, пожалуй, Дон прав, надо сообщить полиции. Пусть он зайдет ко мне, я посоветую, как это сделать. Он ведь любит мои советы, — усмехнулся господин Лонг. — Поговорим о другом, Тер. Я хочу, чтоб ты на той неделе отправилась за границу. Я говорил с доктором Гунстом. Он сообщил, что Дону осталось недели две лечиться. После этого он присоединится к тебе самолетом.

— А подождать его мне нельзя?

— Понимаешь, Тер, капитан яхты говорит: лучше выходить побыстрей, потом начнется период штормов по курсу. Надо проскочить раньше. Ты не беспокойся, я здесь присмотрю за ним и вышлю тебе его наложенным платежом.

Он засмеялся. Тер тоже. Она обняла отца, закрыла глаза, положила голову на его грудь.

Она была счастлива.

В тот день Тер заснула сразу. А господин Лонг спустился в гараж, сел в машину и выехал на ночные улицы.

Он ехал долго, петляя, останавливаясь, ускоряя движение. Лишь убедившись, что за ним никто не следит, остановил машину у автомата и, зайдя в будку, торопливо набрал номер.

— Это я, — сказал он, — через десять минут буду у твоего подъезда.

И повесил трубку.

Ровно через десять минут, снова пропетляв по пустынным улицам, он остановился у ничем не примечательного дома.

В ту же секунду из подъезда выскочил толстый человек в клетчатом костюме и быстро юркнул в машину. Набирая скорость, машина помчалась дальше.

Не отрывая взгляда от дороги, господин Лонг тихо заговорил:

— Ты все же шляпа, Роберт. Хорошо, это потом. Дон видел тебя, когда ты выходил из моего дома, узнал и намерен сообщить в полицию. Завтра придет советоваться, как это сделать. Посоветую, чтоб дней через пять-шесть, предлог найду. За эти дни ты должен с этим делом покончить. Понял?

— Понял.

— И учти, никаких следов! Ни малейших! Придумай что хочешь, но все должно быть естественно. Ты меня понял?

— Понял.

— Иначе, — уже скорей для себя проворчал господин Лонг, — наведет на тебя, начнутся истории, вызволяй вас да переплавляй за границу или убирай (человек в клетчатом поежился). Слуга покорный! Сам заварил, сам расхлебывай, но не дай бог, что заподозрят. Тогда я сам займусь тобой. Понял?

— Понял.

— Вылезай. И ко мне ни до, ни после ни ногой. Сам тебя найду.

Машина затормозила. Хлопнула дверца. Толстый человек в клетчатом, сняв каскетку, медленно побрел в темноту, подставляя ночному ветерку вспотевший низкий лоб.

…А господин Лонг, владелец знаменитой фармацевтической фирмы «Здоровье», поехал домой.

Глава XVIII — последняя

А ЖИЗНЬ ПРОДОЛЖАЕТСЯ…

— Господи, как я счастлива, Дон! Два месяца путешествий, два месяца развлечений, два месяца мы вдвоем, ты и я, на папиной яхте! Какой он молодец! Скорей бы эти две недели прошли!

Они прощались не дома, а в своей любимой каштановой аллее, где уже неуловимо пахло весной — свежестью, набухавшими почками, теплой сыростью…

Они снова сидели в открытом кремовом «бьюике», она положила Дону на плечо голову. Мечтала о предстоящем путешествии.

Тер улетала завтра на побережье, через день яхта поднимала якорь. Яхта господина Лонга «Тереза» не боялась океанских переходов. Это было могучее судно. Там имелся зимний сад, два закрытых бассейна, кинозал, самолет. Пятьдесят человек обслуживали ее.

Через две недели к Тер присоединится Дон — курс лечения почти окончен.

Как хорошо все складывается!.. Как хорошо все впереди!

Они провели вместе весь этот день, прощались, хоть и ненадолго.

Наконец простились. Как всегда, Тер поцеловала его в щеку, а он махал ей с порога.

Кремовый «бьюик» скрылся в ночи…

— Ну что, сынок? — Отец сидел за столом в ожидании. Мать стояла рядом, они улыбались. — Простился? Ничего, скоро увидитесь.

— Я уже соскучился по ней, отец. — Дон смущенно улыбнулся.

Он умылся, переоделся в домашнюю куртку и уселся за стол.

В то же мгновение резко зазвонил телефон.

Одиннадцать часов вечера! Кто бы это мог быть? С удивлением они переглянулись.

Дон быстро встал, взял трубку.

— Алло!

— Кто у аппарата? — спросил грубый, низкий голос.

— С кем я говорю? — ответил Дон, растерявшись.

— Восемьдесят второй полицейский комиссариат. Патрульная машина. Это от вас отъехала открытая машина марки «бьюик» кремового цвета, номер… За рулем девушка, цвет волос светлый…

— Да, да, — холодея, перебил Дон, — что случилось?

— Авария, — как бы нехотя сказал голос. — Вы бы могли подойти? Это рядом: угол вашей улицы и… Надо опознать…

— Опознать?.. — У Дона подкосились ноги. — Иду! Невероятным усилием он справился с собой. Лицо его было белее полотна, губы дрожали.

Родители с ужасом смотрели на него.

— Я сейчас… авария… с Тер несчастье… — И он бросился на улицу.

Но они и так все поняли.

Дон мчался как безумный, не различая дороги, он задыхался, домашняя куртка развевалась за ним, словно крылья.

До угла было метров шестьсот.

Дон пробежал их за несколько секунд. Выскочив за угол, остановился, растерянно оглядываясь кругом. В то же мгновение большая черная машина, затаившаяся в неосвещенном промежутке улицы, сорвалась с места и стремительно помчалась на него…

Он даже не вскрикнул. Так и остался лежать, разбросав руки и ноги, словно по-прежнему оглядывался, ища свою Тер.

Машина остановилась. Из нее выскочил толстый человек в клетчатом костюме. Торопливо подбежав к распростертому телу, он выхватил из кармана шприц и точным, ловким движением сделал им в руку убитого три укола.

Так же бегом вернулся к машине.

Через минуту, не зажигая огней, они исчезла в ночи…

…Телеграмму «Немедленно возвращайся» Тер получила уже на борту яхты — прошли сутки, пока господину Лонгу, родителям Дона, в университете стало известно о его смерти. Полиция не сразу установила личность погибшего.

Господин Лонг встретил Тер на аэродроме и первым сообщил ей трагическую новость. Его обычно загорелое лицо побледнело, под черными очками глаза были красны — он глубоко переживал несчастье дочери. А она не удивилась — она сердцем уже почувствовала, получив телеграмму…

Она даже не плакала. Отец о тревогой смотрел на нее. Она была как во сне. Кто-то говорил, кто-то ходил. Это все миновало ее. Все последующие дни незаметно, кроме отца, рядом с ней находились врачи.

Состоялись похороны, было прощание, она не сознавала происходящего…

Реакция пришла позже. Это позже пришли бессонные ночи, жгучая боль от неисправимости происшедшего, от чудовищной, неприемлемой разумом безнадежности — уже никогда, никогда не увидит его!

Пришли кошмарные часы с его отцом и матерью, сделавшимися маленькими, черными, будто по ним, а не по Дону промчалась машина. И еще было горе, о котором она никому не могла сказать и которое не прощала ему. Оказалось, что Дон в тот вечер вколол себе три большие порции героина, потому и попал под машину. Как он мог! Уже все было хорошо! Они же вместе мечтали, строили планы… Стоило ей уехать, как он снова взялся за старое. Предал ее! Обманул! Развеял по ветру все ее усилия, нечеловеческие старания, ее жертвы… Все!

Это было невыносимо тяжело.

И еще одно. Но то пришло позднее. Когда она окончательно собралась уезжать и зашла по каким-то делам в университет, она случайно встретилась с Артуром. Он тоже покидал город. Он отправлялся в столицу с большим, многотысячным походом борцов против войны.

— К занятиям вернусь, — с горькой усмешкой сказал он, — к этим или на будущий год. Я еще не знаю, на сколько нас упрячут за решетку. — Он был снова в очках — линзы все же утомляли, глаза его смотрели сквозь стекла добродушно и немного удивленно.

— Зачем тебе это? — равнодушно спросила Тер. Ей было сейчас все безразлично. — Там и стреляют, убьют еще.

— Что ж, как Дон, — лучше умереть? Конечно, от рук убийц погибать никогда не хочется. Здесь хоть за дело.

Она отшатнулась, словно он ударил ее. С ужасом посмотрела в его глаза. Они были жестоки и злы.

— О чем ты?

— А что ж ты думаешь, его случайная машина сбила? Эх, ты! Убили его! Понимаешь, убили, нарочно сбили! Я же говорил тебе: от наркомании он, может быть, и отделается, а от «пушеров», от этих бандитов, — никогда. Живым они бы его не выпустили!

— Нет! Ты лжешь! Нет! — Она вцепилась в него, зажмурив глаза.

Он твердо отвел ее руки.

— Я говорю правду, Тер. Ты живешь с зажмуренными глазами, как сейчас. Но, может быть, откроешь их когда-нибудь. Ты не слабая. Тогда приходи к нам. Мы тоже иногда гибнем. Но никогда зря…

Артур ушел. Ей казалось, что она сойдет с ума, что жить дальше невозможно.

…Но она не сошла с ума. Она продолжала жить.

Она уехала за границу и полгода моталась по свету, меняя города и страны, пересекая моря, пустыни, горы, стараясь все забыть и ничего не забывая, стараясь во что-нибудь поверить и не веря ни во что.

Она встречалась с людьми, наблюдала и хотя была еще девчонкой, уже стала взрослой. Она вошла в жизнь. Вернее, жизнь втянула ее.

И постепенно она на многое стала смотреть другими глазами. Повязка спала. Игра в жмурки кончилась.

Она аккуратно из всех стран и городов писала папе, а он аккуратно звонил ей во все страны и города.

И вот однажды, когда маршрут путешествий привел ее в индийский город Нью-Дели, в роскошный «Ашука-отель», в апартаменты «Бык» (господин Лонг не жалел денег для любимой дочери), она, как всегда, вернувшись к себе, стала ждать традиционного телефонного звонка. Она сидела неподвижно, устремив взгляд в окно, во мрак опустившейся ночи, сжимая влажными пальцами клочки газеты…

Это была газета, выходившая в ее родном городе и в тот же день доставлявшаяся в десятки городов земного шара, в том числе и в Дели, в «Ашука-отель».

С первой страницы на нее смотрело улыбающееся лицо отца. А под фотографией огромный заголовок: «Очередной скандал в мире наркотического бизнеса. Владелец фармацевтической фирмы „Здоровье“ — глава подпольного преступного синдиката!» Потом шли подробности: соперничество банд, интриги конкурентов, выдавших фирму «Здоровье», цифры доходов, число убийств, подробности арестов, допросов, разоблачений, обысков. Десятки «пушеров», гангстеров, посредников, курьеров были схвачены полицией и заключены в тюрьму. Мистер Лонг тоже. Тоже схвачен, но не заключен. Под стотысячный залог он отпущен на свободу до суда, и вот он — улыбающийся, окруженный своими адвокатами и юрисконсультами. «Все это чепуха, — заявил господин Лонг нашему корреспонденту, — бизнес есть бизнес, и никому в нашей свободной стране не удастся уличить меня в совершении преступления». Корреспондент газеты выражал серьезные сомнения в том, что господина Лонга удастся в чем-то уличить. «Подобные истории, — писал этот циник-корреспондент, — случаются у нас в стране ежедневно. И что-то не помнится, чтоб люди такого веса, как Лонг, оказывались за решеткой. Помельче — да. А в отношении Лонга факты не подтвердятся…»

Тер не спеша прочла корреспонденцию. Потом еще раз и еще. Она читала спокойно, глаза ее были сухи, и руки не дрожали. Лишь кончив читать, она скомкала газету и устремила взгляд в окно.

Что ж, факты не подтвердятся… для читателей, для судей, для полиции, для всех. Только не для нее. Для нее их незачем подтверждать. Она их знает. Теперь. В эту минуту. Она не знала их все годы, а сейчас узнала за секунду. Это как ночью на дороге, вокруг леса, поле, река — всюду тьма кромешная. И вдруг молния. И в доли секунды с беспощадной голубой четкостью видишь все вокруг. И хотя вновь спускается мгла, но перед глазами все равно стоит освещенный мгновенной вспышкой пейзаж.

Теперь для Тер было ясно все, все события, все слова, все происшедшее за последнее время. Ей не нужно было вспоминать и расшифровывать. Прозрение ясное, исчерпывающее пришло мгновенно, не оставив места вопросам и сомнениям.

…Раздался прерывистый звонок. Тер продолжала сидеть неподвижно. Звонок не унимался. И тогда она медленно протянула руку.

— Тер, это я, — звучал в трубке уверенный, не приглушенный расстоянием голос. — Как ты там?

— Спасибо, все хорошо, папа…

— Газеты читала? — после короткого молчания спросил господин Лонг.

— Читала…

— Надеюсь, тебя не огорчили эти идиоты со своими бредовыми репортажами! — гремел в трубке голос. — Я тут быстро со всеми разделаюсь и тогда возьмусь за газетчиков. Да, моя девочка?

— Да, папа, ты со всеми разделаешься. Ты всегда разделывался со всеми, кто мешал тебе, — почти шепотом добавила Тер.

— Что? Что? Я плохо слышу! Так ты не обращай внимания. Я плюю на них! Мне главное, чтоб не огорчалась моя девочка, чтоб ей было хорошо.

— Спасибо, папа, ты всегда думаешь об этом…

— Вот и хорошо! Приедешь, я все объясню тебе, тебе все станет ясно, но это не телефонный разговор.

— Конечно, папа, мне все будет ясно, мне и сейчас все ясно…

— Я не слышу! Что ты там говоришь? И береги себя, будь осторожна на экскурсиях. Не ударься, не ушибись, не споткнись, как в Риме. Помнишь, ты писала?

— Не беспокойся, папа, я не споткнусь больше, теперь я уже не споткнусь, теперь я буду смотреть под ноги…

— Ну и прекрасно, дочка! До свидания, до завтра. И не беспокойся за меня. С такими, как я, ничего не случится! Бай-бай! Да, и подумай насчет Робена — он хороший парень. Напиши.

Разговор прервался.

Тер медленно положила трубку на рычаг. Медленно встала. Долго стояла у окна, неподвижно, бездумно уставившись в ночь.

Потом достала из секретера бумагу. Машинально набросала несколько строк — традиционное письмо: где была, что видела, добавила в конце о Робене. Он хороший, он внимательный, наконец, он просто человек ее круга. Она подумает о своем отношении к нему.

Запечатав конверт и вдохнув аромат розовых роз, стоявших на столике у изголовья постели, Тер вышла, чтобы внизу, в холле, опустить письмо в почтовый ящик.

В коридоре навстречу ей попался направляющийся я соседние апартаменты «Олень» маленький человечек с пергаментным лицом. Два боя с трудом тащили за нам тяжелые кожаные чемоданы…

Content

Александр Кулешов
Заколдованный круг

Глава I ЧЕЛОВЕЧЕК ИЗ МАКАО

Глава II ДОМАШНИЙ ВЕЧЕР

Глава III «БОБРЫ» И «РЫСИ»

Глава IV ГОРЬКИЙ ДЕНЬ

Глава V ДОМ МАЛЕНЬКИЙ И ДОМ БОЛЬШОЙ

Глава VI ОБЫКНОВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТСКИЙ ДЕНЬ

Глава VII СТОИТ ЛИ ПОМОГАТЬ ЛЮДЯМ

Глава VIII ЧЕСТНЫЕ ДЕНЬГИ

Глава IX БЕЛЫЕ КОНИ И СЕРЫЕ КРЫСЫ

Глава X САМЫЙ ЛЕГКИЙ ПУТЬ

Глава XI ЛЕГКИЙ ПУТЬ, ОБЕРНУВШИЙСЯ ТЯЖЕЛЫМ

Глава XII ЧЕРНАЯ ВОДА

Глава XIII КАК ТРУДНО ПРИНИМАТЬ РЕШЕНИЯ!

Глава XIV ОДИН УМ ХОРОШО, А ДВА… ХУЖЕ

Глава XV ДОРОГА ПОД ГОРУ

Глава XVI ГДЕ ЖЕ ВЫХОД?

Глава XVII ОТЕЦ И ДОЧЬ

Глава XVIII — последняя А ЖИЗНЬ ПРОДОЛЖАЕТСЯ…