Пшавела Важа

Поэмы

Этери

I

Какие утесы кругом!

Какие безлюдные долы!

В глухом бездорожье таком

Не строят жилья новоселы.

Однако под сенью ветвей

Здесь хижина скрыта лесная.

Чинара склонилась над ней,

Ветвями ее осеняя.

Орешник и дикий копер

Хранят ее в чаще растений,

Но дальше, в окрестностях гор,

Людских незаметно селений.

Безмолвна древесная сень,

Лишь поздней порой урожая

Ревет там огромный олень,

Собратьям своим угрожая;

Да рвется с вершины обвал,

Да серна, спеша к водопою,

По выступу прыгает скал,

Да дятел колдует весною,

Да бьет в колокольчик фазан,

Наполнив окрестности звоном,

Да с песнею ветер-смутьян

Летит по долинам зеленым.

Привольный глухой уголок!

Одни только дикие звери

Здесь бродят и, словно цветок,

Растет сиротинка Этери.

Укрывшись в лесное жилье,

Цветет она, миром забыта.

Простая лачужка ее

Листами растений покрыта.

На низенькой кровле цветы

Лиловы, желты, синеваты.

Поет соловей с высоты,

Вдыхая цветов ароматы.

Поет он о милой своей,

Крылами во мраке колышет.

Как ночью поет соловей,

Этери печальная слышит.

Ах птичка, бормочет она,

Ах, милая пташка, откуда

Тебе эта песня дана?

Она настоящее чудо!

О, если б мне только узнать,

О чем твои дивные речи!

О, если б мне птицею стать,

Заботы забыв человечьи!

О, если бы, песней звеня,

Умчаться мне к жизни свободной!

Заела старуха меня,

Что делать с змеей подколодной!

II

Чуть глянет рассвет из окна

На сонные очи Этери,

Старуха, как уголь, черна,

Кричит и бранится у двери.

Мачеха

Давно на дворе рассвело,

Скучает по овцам лужайка.

Ты долго ли будешь назло

Валяться в кровати, лентяйка?

Кой черту тебя на уме?

Прости меня, господи боже!

Подохнет корова к зиме

И овцы от голода тоже.

Стара я, старуха, стара,

Болят, не согнутся, коленки.

О чем ты сутра до утра

Мечтаешь, уставивши зенки?

Коль слушать не хочешь добром,

Возьмусь я за палку, чертовка!

Вставай, разрази тебя гром!

За чем у тебя остановка?

Этери

Эх, трудно на свете одной!

Не помню с младенчества мать я.

С утра над моей головой

Старухины эти проклятья.

Приснилась бы матушка мне,

Она приласкала б сиротку.

Хоть раз бы увидеть во сне

Улыбку ее и походку!

И день я и ночь на ногах,

Томлюсь от ненастья и стужи.

И холод, и звери, и страх,

И брань, и побои к тому же.

Каких еще надобно бед

В моем положенье убогом,

Когда с появленья на свет

Забыта я господом богом!

Этери с соломы встает,

На сердце привычное горе.

Но, господи! весь небосвод

В ее отражается взоре.

Как взглянет, с огромных ресниц

Волшебное льется сиянье,

Минута, и склонится ниц

Пред нею любое созданье.

Степного джейрана стройней,

Идет она к двери несмело.

Косынка на шее у ней,

Овчиной закутано тело.

Ни пуговиц нету, ни бус

На этой убогой овчине,

Лишь хлеба вчерашнего кус

Лежит у пастушки в корзине.

За стадом овечек и коз

Этери бредет по поляне,

Двойными жгутами волос

Свой стан опоясав заране.

Пастушке моей не досуг

В лесу красоваться с косою:

Беда, коль заденет за сук,

Или обернется змеею!

А косы как гишер они!

Такие ты встретишь едва ли!

Не лучше ль, чтоб целые дни

Ей тело они обвивали?

И дева бредет не спеша,

И вяжет чулок поневоле…

О, как ты собой хороша,

Пастушка, ушедшая в поле!

III

Спасаясь в полуденный жар

В лесу, где река протекала,

Этери под сенью чинар

В глубоком раздумье стояла.

Вдруг слышит: в густом лозняке

Залаяла гончая свора,

Рожок затрубил вдалеке,

Послышались крики, и скоро

Мелькнул на опушке олень,

Пред смертным охвачен томленьем,

И юноша светлый, как день,

Промчался верхом за оленем.

Метнулась из лука стрела,

Олень повалился убитый

Пастушка моя замерла,

Кустарником тощим укрыта.

Но быстрый охотника взор

Уже заприметил находку.

Глаза незнакомец протер

И снова взглянул на красотку.

И в самом разгаре забав

Вдруг сердце его закипело,

Как будто, поднявшись из трав,

Огонь охватил его тело.

Сгорела она от стыда,

Ресницы пред ним опуская…

И прыгнул с коня он тогда,

И к ней подошел, восклицая.

Годерзи

Пастушка моя, не дрожи!

Одна среди белого света,

Зачем ты тут бродишь, скажи,

В лохмотья и шкуру одета?

Отнялся у бедной язык,

Стоит перед ним, и ни слова.

Охотник нахмурился вмиг,

Коснувшись меча золотого.

Годерзи

Скажи, кто отец твой, кто мать,

Не скажешь попробуешь стали.

Этери

Решил ты меня напугать?

Похвалят невежу едва ли!

Не слишком великая честь

На женщин с мечом ополчиться.

И чем я, несчастная, здесь

Могла пред тобой провиниться?

Годерзи

Откройся мне, милая, ты,

Наверно, живешь недалече.

Усталому слаще воды

Твои благодатные речи.

Этери

О чем мне тебе рассказать?

Забыла родное я племя.

Отец мой и милая мать

Погибли в военное время.

Я с мачехой скрылась в лесу,

Живу сиротинкою жалкой,

Овец и корову пасу,

Блуждая с пастушеской палкой.

Годерзи

Зачем же глядишь, как зверек?

Зачем отвернулась? Ужели

Плохое я вымолвить мог,

Обидев пастушку без цели?

Знать, тем ты, красотка, горда,

Что ликом ты сходна с луною.

Однако кой в чем без труда

Могу я сравниться с тобою.

Не пыль я, не жалкий отброс,

К тому же, господь мне свидетель,

Не враг я тебе, и всерьез

Мила мне твоя добродетель.

Открой же, красотка, уста,

Скажи свое имя, девица!

Быть может, его красота

С твоей красотою сравнится.

Этери

Что имя мое для людей?

Зовусь я с рожденья Этери.

У мачехи старой моей

Я редко бываю в доверье.

Лишь ругань одну да пинки

Доселе я в жизни видала.

Желаньям твоим вопреки,

Красы в моем имени мало.

Годерзи

Какая бездушная дрянь

Заставила девушку эту,

Как будто бездомную лань,

Скитаться по белому свету?

Поверь мне: с прекрасной луной

Ты схожа, моя дорогая.

Так будь же мне милой женой,

Царевною нашего края.

Я здешний царевич, я сын

Царя-самодержца Гургена.

Тебя я из этих долин

С собою возьму непременно.

Мой конь вороной, как стрела,

Умчит нас в столицу обоих,

Чтоб счастье свое ты нашла,

Блаженствуя в царских покоях.

О, как ты собой хороша,

Этери моя дорогая!

Молиться б тебе, не дыша.

Следы твоих ног лобызая!

Этери

Уж где мне блистать красотой!

Нет времени, витязь, на это.

Босая дрожу день-деньской,

В простую овчину одета.

И каждый отмечен мой шаг

Суровый рукой провиденья…

Годерзи

О, дай же мне, милая, знак,

Что ты не отвергнешь моленья.

Ужели насмешкою ты

Ответишь на пламень сердечный?

Как жаль мне твоей красоты,

Цветок чистоты безупречный!

Этери

Не то что женой твоей быть,

Я ног твоих вымыть не смею.

Как можно о том говорить,

Я толком понять не умею.

В одежде из шкуры овец

Тебе я, царевич, не пара:

Рассердятся мать и отец,

Глядишь и обрушится кара.

К тому же иной есть запрет,

Молясь пред небесной царицей,

Дала я когда-то обет

Остаться навеки девицей,

Бродить по долинам вокруг,

Пасти это бедное стадо…

Мне ветер единственный друг,

Цветы полевые отрада.

Вдали от людского жилья

Я выросла, словно растенье;

Как скалы окрестные, я

Не знаю, что значит ученье.

Чем легким житьем соблазнять,

Величьем и домом богатым,

Позволь мне тебя называть

Судьбою ниспосланным братом.

Взгрустнулось пастушке моей,

Наполнились очи слезами,

И хлынул на землю ручей,

И поле покрылось цветами.

Здесь каждый цветочек с тех пор

Зовется Этери влюбленной.

Влажен ты, цветущий простор,

Слезами любви окропленный!

Годерзи

Не плачь, не печалься, мой друг,

Не сетуй в кручине напрасной.

Коль я для тебя не супруг,

Покину тебя я, несчастный.

Куда ж я, однако, пойду?

Все это пустая затея!

Покоя, увы, не найду

Без милой пастушки нигде я.

Величием царским одет,

Ужель ничего я не стою?

Ты дешево ценишь, мой свет,

Того, кто стоит пред тобою.

Царям сам господь повелел

Хранить драгоценностей груду,

Свершаются тысячи дел

По нашему слову повсюду.

Мы властны над жизнью людей,

Мы только пред богом в ответе,

Поистине, выше царей

Людей не бывает на свете.

Царевич я, гордость отца,

В руках моих дивная сила,

И вдруг, как простого юнца,

Пастушка меня покорила!

Ведь пламень ты мой не зальешь

Водою с упорством девичьим.

Ну, чем я тебе не хорош?

Ужели не вышел обличьем?

Этери

О нет, ты прекрасен, мой брат,

Как солнце над нашей горою!

И в целой вселенной навряд

Кто может сравниться с тобою!

Но я ведь тебе надоем,

Заменит пастушку другая.

Ты клятвы, знакомые всем,

Забудешь, меня отвергая.

Я сердцем и духом чиста,

Мне будет претить беззаконье.

Я, верь мне, царевич, не та,

Чье место с тобою на троне.

Годерзи

О, нет, никогда, никогда

Тебя я не брошу, Этери!

Зачем ты настолько тверда

В своем безграничном неверье?

Я богом, Этери, клянусь,

Гроша твои страхи не стоят,

Коль я от тебя отрекусь,

Пускай меня в землю зароют!

Земля да возьмет меня вмиг,

Когда, поддаваясь обману,

Я твой обожаемый лик

Всем сердцем любить перестану!

Пускай не допустит творец

Меня, не достойного, к трону,

Коль я, как бессовестный лжец,

Другую красавицу трону!

Поверь мне, Этери, прошу:

Любовь не пустая затея.

Я шапку недаром ношу,

Мечом с малолетства владея,

Тебе я обет мой даю

По царской, по собственной воле.

Ответь же на просьбу мою,

Подругою будь на престоле!

Этери склоняется ниц,

Не выдержать девушке спора!

И черные копья ресниц

Очей заслоняют озера.

И снова бегут жемчуга

Навстречу лесным незабудкам…

Как видно, борьба нелегка,

Коль сердце не ладит с рассудком!

IV

Доносится издали зов,

Рога затрубили в округе.

В трущобах соседних лесов

Хватились царевича слуги.

Царевич ответ подает,

И, стрелы засунув в колчаны,

Выходит из лесу народ,

Толпой заливая поляны.

Звериный на каждом башлык,

Плащи сероваты и буры,

И сам спасалар среди них

В одежде из тигровой шкуры.

Завидев Этери, они

Бормочут, полны удивленья:

Знать, ангелам божьим сродни

Небесное это виденье!

Ликуйте, царевич сказал,

Нас бог не обидел добычей:

Невесту я здесь отыскал,

Пленен красотою девичьей.

Седлайте скорее коней

И будьте заботливой стражей

Невесте любимой моей,

Царевне возлюбленной вашей!

И пали пред нею рабы,

В пыли преклонили колена,

И жарко молились, дабы

Хранил ее бог неизменно.

Один только Шере молчал,

Советник и визирь угрюмый,

И взоры на деву метал,

Любовной охваченный думой.

Едва он завидел ее,

Как дьявол искусной рукою

Вонзил в его сердце копье

И страстью зажег роковою.

Отнялся у Шере язык,

Дрожа, обессилело тело,

И зависть к царевичу вмиг

Душою его овладела.

Он мечется взад и вперед,

Стоять он не может на месте,

И в сердце своем сумасброд,

Мечтает о юной невесте…

Но вот, погрузив на коней

Косуль, куропаток, оленей,

Царевич с добычей своей

Долиною едет вечерней.

Трехдневный спеша переход

Закончить еще до восхода,

Царевич, ликуя, поет

Со всею толпою народа.

Ущелия, мрачны на вид,

Ему в стороне подпевают…

Одна лишь Этери молчит,

Одна лишь невеста рыдает.

Рыдает, припомнив ягнят,

Оставленных там, на опушке,

И страшно ей, что закогтят

Стервятники их без пастушки.

А небо мерцает огнем,

И в сумраке поле ночное,

И ночь, распростершись кругом,

Застыла в безмолвном покое.

Застегнут небесный кафтан

Застежкою из перламутра,

И долго скрывает туман

Сияние свежего утра.

V

Светает. Вершины холмов

Стоят, озаренные снова,

И ворон спуститься готов

В долину на запах съестного.

Друг друга зовет воронье,

Парит над землею кругами.

Этери, все стадо твое

Зарезано нынче волками!

Стряслась над старухой беда.

Все поле завалено мясом,

И коршун, слетая туда,

Теряет от радости разум.

Большие крыла опустив.

Стервятник шипит на соседа;

На них озирается гриф,

Кромсая остатки обеда.

А по полю взад и вперед

Старуха безумная скачет,

Старуха Этери клянет,

Считает овечек и плачет.

Платок с головы сорвала,

По горным вскарабкалась кручам,

И долго пастушку звала,

Склоняясь над лесом дремучим.

Но лес, как убитый, молчал,

И долго над снегом обвала

Лишь эхо безжизненных скал

Старушечий вопль повторяло.

VI

Стоял на морском берегу

Дворец неприступный Гургена,

И башни на зависть врагу

Его окружали надменно.

Соваться сюда супостат

Боялся. За крепкой стеною

Устроен был редкостный сад,

Пленяющий сердце весною.

Фиалка и нежный нарцисс

Там дивной четою пестрели,

И роза цвела, и лились

Над ней соловьиные трели.

Однако не весел Гурген,

И птиц он не слушает боле,

И мрачно он ходит у стен,

Веселье забыв поневоле.

Чуть свет спасалар во дворец

Сегодня явился без зова

И, принят царем, наконец,

Такое он вымолвил слово.

Спасалар

О царь, не сердись на меня

За то, что пришел я незваным.

Обязан обрадовать я

Известьем тебя долгожданным.

Твой сын себе выбрал жену,

Какой не отыщешь на свете.

Похожа она на луну,

Пошли ей господь долголетье!

Нам лица красавиц таких

В одних сновидениях снятся.

И ты не сердись, что жених

Решил без тебя обвенчаться.

Красавицы этой приход

Послужит нам счастья залогом,

Ведь судьбы людей наперед

Начертаны господом богом.

Как саван, Гурген побелел,

Услышав такое известье.

Царь

Ужели безумец посмел

Нарушить условия чести?

Но кто она родом? Княжна?

Иль царского дома девица?

Спасалар

О царь, мы не знаем. Она

Молчит и придворных дичится.

Твой сын ее встретил в глуши,

Вблизи от овечьего стада,

Ив ней он не чает души.

Влюбленный с единого взгляда.

Царь

Лев, больше ни слова! К чему

Болтать, не внимая рассудку!

Ты сыну скажи моему,

Что я оскорблен не на шутку.

Кто, царь я ему? Или он

Со мною не хочет считаться?

Как смел он, нарушив закон,

Над волей моей надругаться?

Царю он Левану в зятья

Отцом предназначен с рожденья.

Я клялся, и клятва моя

Известна ему, без сомненья.

Нарушив ее, словно лжец,

Навек я поссорюсь с соседом.

Неужто влюбленный глупец

Не мог поразмыслить об этом?

Ослушника я не стерплю,

Пусть знает об этом негодный!

Не дам опозорить семью,

Мой царственный дом благородный!

И где только этот пострел

Сумел своеволья набраться?

Скажи ему, чтобы не смел

Ко мне на глаза появляться,

Я знать ни о чем не хочу!

Коль мало острастки злодею,

Мечом я его научу,

Как с волей считаться моею.

И царь замолчал, оскорблен…

Узнав о его несогласье,

Был лев — спасалар принужден

Вернуться ни с чем восвояси.

VII

Царевич, отвергнут царем,

Но всей уважаем страною,

Построил в окрестностях дом

И в нем поселился с женою.

Утратив права на престол,

Он был равнодушен к потере,

И счастье, казалось, нашел

В супружестве с милой Этери.

И весь царедворческий мир

К нему повернулся спиною.

Вельможи, собравшись на пир,

Корили его меж собою.

Одна лишь царица пришла

В их домик простой и смиренный

И сыну она принесла

В подарок кинжал драгоценный.

И золотом шитый наряд

Невестке она подарила,

Рубины, нанизаны вряд,

Горели на нем, как светила.

Мать

Не в силах я больше ворчать,

Сынок мой, как раньше ворчала.

Недаром я, старая мать,

Тебя в колыбели качала.

Будь счастлив с супругой вполне,

Коль сделался ты семьянином,

И слово, что дал ты жене,

Держи по заветам старинным.

Не будь легкомыслен, сынок,

Чтоб сердце жены не болело.

Плевать на домашний порог

Не слишком почетное дело.

Не худо бы было спросить

Родителей старых заране,

Чтоб легче нам было избыть

Постигшее нас испытанье.

Пустого не скажет отец,

А ты своим выбором странным

Нежданно поссорил вконец

Гургена с могучим Леваном.

Ты в луже нас всех потопил,

Заставил плевком подавиться…

Откуда набраться нам сил,

Чтоб снова с тобой помириться?

Годерзи

Нет, мать, не топил я людей,

Любовною клятвою связан;

И рад и любови моей

Никто пострадать не обязан.

Я сердцу лишь долю его

Законную отдал, и этим

Заставил отца моего

Нанесть оскорбленье соседям.

Неужто такая беда

Жениться по собственной воле

И счастье увидеть, когда

Противится царь на престоле?

Ребенка вы вправе родить,

Но, ставший наследником края,

Могу я по-своему жить,

Сыновние чувства питая.

Зачем же отец осерчал?

Зачем он прогнал спасалара?

Не я ли вам первый сказал,

Что царская дочь мне не пара?

Я знаю царевну давно,

Из крепости древней Левана

Она на охоте в окно

Смотрела на нас постоянно.

Господь мне свидетель, что я

Ни в чем не виновен, царица!

И если Леван, как судья,

Посмеет на нас ополчиться,

Нас тоже мужами зовут,

И мы, окруженные войском,

С мечами предстанем на суд,

Поспорив в сраженье геройском.

Крепка наша родина-мать,

Не дрогнут ворота из стали,

И будем мы их охранять,

Как в прежние дни охраняли.

VIII

Совсем удалившись от дел

В своем самовластье державном,

Гурген одинокий скорбел

О сыне своем своенравном.

Два месяца он горевал,

Почти не вставая с постели,

И слуги, входившие в зал,

К нему приближаться не смели.

Однажды в глубокую ночь

Не мог он заснуть до рассвета,

И чтобы несчастью помочь,

Вельмож пригласил для совета.

Царь

Всем ведомо, визири, вам,

Что нынче случилось со мною.

Не в том мое горе, что нам

Леван угрожает войною.

Нет, сын, мой единственный сын,

Женившись на девке негодной,

Моих не жалея седин,

Унизил мой дом благородный.

И как только носит земля

Доселе такого бахвала!

Как небо на наши поля

С высот до сих пор не упало!

Неужто велит нам судьба

В своем расписаться бессилье,

Чтоб сын мой и эта раба

Под кровлей единою жили?

Вы, лучшие люди страны,

Со мною подумайте вместе,

Как мужа отнять от жены

И смыть роковое бесчестье.

Мы сделать обязаны так,

Чтоб все изменилось отныне,

И пламень любовный иссяк

В моем очарованном сыне.

Подумайте, мысль какова!

Она меня жжет ежечасно.

Визири

Поистине, эти слова

Сказал ты, владыка, прекрасно.

Но столь изменить существо

Живого любовного чувства

Способно одно колдовство,

Здесь мало простого искусства,

Не медли же, царь, и зови

Скорей колдунов из ущелья,

Быть может, они от любви

Найдут подходящее зелье.

Увидев, какой оборот

Событья вокруг принимают,

Средь визирей Шере встает

И смелую речь начинает.

Шере

О царь, я беру на себя

Все это опасное дело.

Мишень подходящую я

Всегда поражаю умело.

Но видишь ли, слаб я душой,

Чужой не люблю я печали,

Я против того, чтоб порой

Невинные люди страдали.

Безродной девчонки вина,

Конечно, не столь уж огромна:

Росла в захолустье она,

Как зверь одинокий, без домна,

Ей, может, самой невдомек,

Каких она бед натворила,

И кровь ее будет не впрок

Тому, кто светлее светила.

Я это к тому говорю,

Что взял бы ее на поруки.

Царь

Отлично, мой Шере! Дарю

Девчонку тебе за услуги.

Как только исполнишь приказ

И все обернется, как надо,

Бери, убирай ее с глаз,

Она небольшая награда.

Вельможи, склонясь пред царем,

Толпою направились к двери.

И с ними, пылая челом,

Ушел торжествующий Шере.

Надели щиты и мечи,

Лежавшие в зале соседней,

И скрылись в безмолвной ночи,

И Шере за ними последний.

IX

За три девять гор и морей,

А где не поймет и нечистый,

Неслыханный жил чародей,

Скрываясь в пещере скалистой.

Он с каджами [1] был заодно,

Запродал он дьяволам душу,

И было злодею дано

И море тревожить, и сушу.

В урочище дэвов вожак,

В русалочьем царстве владыка,

Творил он и бурю, и мрак,

Чтоб путника сбить с панталыка.

Лишь стоит ему засвистеть

И топнуть о землю ногою,

Застонет небесная твердь

И грянет гроза над землею.

И нет, чтобы людям помочь,

Он только им гадит, паскуда,

И с виду, проклятый, точь-в-точь,

Как христопродавец Иуда.

Торчат под усами клыки,

Огонь шевелится над рожей,

И кости его, широки,

Железной обтянуты кожей.

На ноги посмотришь мужик,

А коготь на пальце собачий,

И весь почернел он, старик,

Игривой порос жеребячьей,

И если в народе кому

Вдруг выпадет счастье какое,

Одна лишь забота ему:

Счастливцу напакостить вдвое.

Однажды сидел чародей

Один у подножья утеса,

И козни он плел на людей,

И в небо посматривал косо.

И вдруг над его головой,

Склоняясь над самой долиной,

С вершины горы верховой

Прокаркал, как ворон пустынный.

Шере

Эй, старче, куда запропал?

Увидеться время приспело.

К тебе, повелителю скал,

Имеется спешное дело.

Колдун

А, визирь Гургена — царя,

Любовью израненный Шере!

Ты каркаешь издали зря,

Спускайся скорее к пещере.

Давно тебя, братец, я жду,

Пронюхав о страсти бесплодной.

Не стой же у всех на виду,

Как волк завывая голодный.

Шере (спускаясь)

Привет тебе, мудрый старик,

Знаток колдовства и знахарства!

Коль в сердце мое ты проник,

При думай от горя лекарство.

Коль ты возвратишь мне покой,

Бери мою душу в рабыни.

Ты видишь, что сам я не свой

Стою пред тобою в унынье.

От страсти я весь изнемог,

Влюбленному ведь не до шуток!

Уходит земля из-под ног,

Слабеет от горя рассудок.

Хоть заживо в землю ложись,

Плитой покрывайся надгробной.

Ты веришь? За всю свою жизнь

Не знал я болезни подобной.

Колдун

Я знаю про горе твое.

Едва появилась Этери,

Как молния, взоры ее

Ударили в голову Шере.

Итак, за каким же, сынок,

Ко мне ты явился советом?

Скажи мне, как если б не мог

Я сам догадаться об этом.

Шере

Ах, что мне ответить, старик?

Сгубила меня чаровница!

Сказал бы, да разве язык

Промолвить всю правду решится?

Согнуло несчастье в дугу,

Впились в мою голову сверла.

На хлеб и смотреть не могу

Кусок вылезает из горла.

Застлала глаза пелена,

Рука поднимается еле,

Душа, безнадежно больна,

Не держится более в теле.

Колдун

Ну, полно тебе причитать!

Ты впал от отчаянья в детство.

Чтоб эту красотку достать,

Имеется верное средство.

Коль горе свое побороть

Влюбленному визирю нечем,

Достану я проса щепоть,

Полью молоком человечьим.

Потом на крови разведу

И чтобы лекарство окрепло,

От грешников, сгнивших в аду,

Прибавлю зловонного пепла.

Частицу своей черноты

Нам даст на приправу Иуда…

Лекарства подобного ты

Не видывал, Шере, покуда.

Возьми его, визирь, с собой

И около дома Этери

Под самым порогом зарой,

Когда она выйдет из двери.

Как действует средство мое,

Вы скоро заметите сами.

Прекрасное тело ее

Покроется мигом червями.

В глазах и в развалинах губ

Неслыханный гнус расплодится.

И скоро она в полутруп

На ваших глазах превратится.

И тщетно ее лекаря

Дежурить начнут у постели,

Потрудятся, глупые зря,

Червей же не выведут в теле.

Пускай насладится вполне

Царевич подругой красивой!

Шере

А что же останется мне,

Один только остов червивый?

Колдун

Зачем чепуху городить?

Русалочьей мазью мгновенно

Ты сможешь ее исцелить,

Избавив от гнусного тлена.

Как только царевич-глупец

Жену позабудет в напасти,

И будет она, наконец,

Твоей предназначена власти,

Помажь ее мазью моей,

Заставь на рассвете умыться,

И к вашей красотке, ей-ей,

Былая краса возвратится.

Схватив драгоценный состав,

Мой Шере, исполнен тревоги,

Коня своего исхлестав,

Как вихрь, полетел по дороге.

И били подковы скалу,

И ветер наигрывал в трубы,

И бесы, уставясь во мглу,

Свистели и скалили зубы.

Сжимая дрожащей рукой

Свое драгоценное зелье,

По горной тропе верховой

Въезжает в ночное ущелье.

Но совесть, однако, не спит,

Стремясь уличить негодяя.

И плачет бедняга навзрыд,

Коня над рекой погоняя.

А в пропасти стелется дым,

Колеблется пламя во мраке,

И дэвы сидят перед ним,

Костры разложив в буераке.

Ликует, ревет чертовня

В разгаре бесовской пирушки.

Как камни, при свете огня

Чернеют большие макушки.

Здесь глотки пещерных владык

Подобны корчагам для пива.

Огромный, как шоти, [2] язык

Ворочает снедь торопливо.

Прислужники, рой бесенят,

Проносятся с криком совиным

И полным ковшом норовят

Вина поднести исполинам.

Дымится в кувшинах вино

Награда за смерть и увечья,

Струится во мраке оно

Невинная кровь человечья.

И жрут ее духи земли,

Подобно косматым обжорам,

И, Шере завиден вдали,

Приветствуют визиря хором.

Дэвы

Эй, Шере, несчастный-мозгляк,

Куда тебя черти погнали?

За нашей пирушкою всяк

Свои забывает печали.

Давай заворачивай к нам,

Коль дьяволу продал душонку!

Наделал ты дела, а сам

Торопишься, видно, в сторонку.

Шере

Вы правы, за вами душа,

Уделом ей адские муки.

Зачем же напрасно спеша,

За трупом вы тянете руки?

Мне б только пожить на земле

Пять лет или сколько хотите,

А там кипятите в смоле

И в пламени адском варите.

Дэвы

Добро! Торопись, молодец!

Пять лет небольшая помеха.

Но помни: настанет конец

Помрем над тобой мы от смеха!

И Шере пришпорил коня

И прянул во тьму, исчезая,

И долго за ним чертовня

Визжала вослед, как шальная.

XI

В чужом бесприютном краю

Беды натерпевшись немалой,

Вернуться в отчизну свою

Торопится путник усталый.

И вот он родной небосклон!

Но что это? Строем старинным,

Вздымая полотна знамен,

Отряды идут по долинам.

Рога боевые трубят,

Колышутся длинные стяги,

И кони, волнуясь, храпят,

И воины полны отваги.

На каждом мерцает, светясь,

Доспех, облегающий тело,

И черная кровь запеклась,

И грязь на телах затвердела.

У каждого щит на плече,

У каждого палица битвы,

На каждом тяжелом мече

Иссечено слово молитвы.

В стальной рукавице рука

Колеблет копьем многогранным.

Броня на груди нелегка

С нашитым на ней талисманом.

Гурген на коне вороном

Ведет боевую дружину,

И грохот, и вопли кругом

Весь день сотрясают долину.

За ним в отдаленье ведут

Великое множество пленных,

Спешит за верблюдом верблюд

Под грузом сокровищ бес ценных.

А рядом, стальные мечи

Украсив людскими зубами,

Бегут, хохоча, палачи

И блещут на пленных глазами.

Столкнулись Гурген и Леван!

Бой грянул, и не друг Гургена,

Страдая от множества ран,

Едва был избавлен от плена.

И Шере, раздвинув кусты,

В испуге глядит на знакомых.

В сознании их правоты

Страшит его собственный промах.

И чоха намокла от слез,

И гложет тоска святотатца.

Хотел он пробраться в обоз

И с войском Гургена смешаться, —

Да поздно Душа залилась

Прощальным отчаянным свистом

И с правдой последняя связь

Нарушилась в сердце нечистом.

Как бешеный, Шере взглянул

На эти знакомые лица,

И войск торжествующий гул

Ударил в лицо нечестивца.

Отпрянул несчастный назад,

И втайне себя проклиная,

Помчался в кустах наугад,

Коня второпях погоняя.

XII

Подействовал страшный состав!

Весь край поутру взволновался.

В любовную чашу упав,

Таинственный яд примешался.

Этери поблекла лицом,

Червями изъедено тело,

Нет силы ни ночью ни днем,

Где снимут, там вдвое насело.

В испуге царевич глядит,

Склоняясь у милого ложа,

Извелся, рыдая навзрыд,

Остались лишь кости да кожа.

Как только увидит жену,

В беспамятстве валится, бедный,

И только Этери одну

Зовет он в печали предсмертной.

О горе! За крепкой стеной

Скрывает он в башне Этери

И слуги его день-деньской

Стоят сторожами у двери.

Царевич, Этери звала,

Что толку во мне, зачумленной?

Уж лучше б я ни щей была,

Чем жить мне царевной плененной!

Царевич мой, милый супруг,

Мое дорогое светило,

Прости меня, бедный мой друг,

Всю жизнь я тебе отравила!

Во всем я виновна сама,

Проклятая с детства судьбою!

Зачем я лишилась ума,

Когда повстречалась с тобою?

Не зря я твердила тебе,

Увидев тебя на опушке,

Что бросил ты вызов судьбе,

Приблизившись к бедной пастушке!

Напрасно мы, милый, сошлись!

Убить меня, глупую, мало

За то, что я нищую жизнь

На роскошь твою променяла.

Ты слишком для ни щей хорош,

Супруг мой, царевич прекрасный!

И рано иль поздно, но все ж

Я знала, что буду несчастной.

XIII

Пошла во дворце кутерьма

Уходит царевич в могилу!

Лишаясь от горя ума.

Пришла к нему мать через силу.

Звала, обнимала его.

Кружилась над ложем, как птица,

Но сына спасти своего.

Увы, не сумела царица.

Ах, матушка, сын говорил,

Ты знаешь причину недуга.

Он силы мои подкосил,

Когда заболела супруга.

Уж близок последний мой день,

Последняя ночь роковая.

Зовет меня смертная сень,

Торопит плита гробовая.

Пока я в сознанье, молю,

Послед нее дай утешенье,

Позволь мне Этери мою

Увидеть хотя на мгновенье.

Пускай разорвется душа,

Отнимутся ноги и руки,

Хочу я смотреть, не дыша,

На милые очи супруги.

А если на горе мое

Она умерла безутешной,

Хоть пепел мне дайте ее,

Хоть локон волос ее нежный,

Хоть с белой руки ноготок,

Кусок подвенечной вуали,

Чтоб я лобызать его мог

В своей беспредельной печали.

И бросилась мать во дворец,

Упала, крича, на колена,

еле жива, наконец,

Она умолила Гургена.

И Шере к престолу зовут.

И Шере, как вставший из гроба,

Является, страшен и лют,

И долго безмолвствуют оба.

И начал владыка:  Герой,

Ты воинов многих сильнее.

Я знаю, насколько тобой

В своей одолжен я затее.

Я царь. Но ведь я и отец!

Томит мою душу тревога.

Недаром ношу я венец

И верую в господа бога.

Могу ли я сына убить?

Наследник он мой с малолетства!

Сумел ты отраву добыть,

Найди и целебное средство.

Коль девка опять оживет

И силу утратит знахарство,

Лекарствам иным предпочтет

Царевич такое лекарство.

Как будто обрушился гром

На голову визиря снова.

Но слышит он в сердце своем

Заклятия знахаря злого:

Держись, не сдавайся, сынок,

Крепись, мой возлюбленный Шере.

Оставить мне душу в залог

Не ты ли поклялся в пещере?>

И Шере, белее, чем мел,

Вступить не посмел в пререканья…

Вдруг в окна дворца долетел

Томительный вопль причитанья.

И в черных одеждах народ

Бежит перед царским покоем,

И плачет, и волосы рвет,

И женщины мечутся с воем.

Царь

Мой Шере, взгляни за окно,

Кто там завывает во мраке?

Шере

О царь, за окошком темно.

Пируют, как видно, гуляки.

Царь

Мой Шере, я слышу кричат.

Пойди, разузнай, бестолковый.

Но двери на петлях скрипят

И визирь вбегает дворцовый.

Глашатай великих скорбей,

Посыпал он голову прахом

И белого снега белей,

Сказал государю со страхом.

Визирь двора

Срази супостата господь

С такою же силой смертельной,

С какой он и душу и плоть

В сосуд превращает скудельный.

Скончался твой сын, государь!

Нет больше Этери прекрасной!

На войнах не видел я встарь

Кончины настолько ужасной!

Как только внесли лекаря

Этери в покои к больному,

Поднялся он, взором горя,

Смертельную чуя истому.

Супругу он обнял рукой,

Приник к окровавленным ранам,

И вдруг перед милой женой

На ложе упал бездыханным.

Мы ах не успели сказать

Этери взмахнула кинжалом…

Доселе его рукоять

Торчит под соском ее алым!

Покрыла Царя темнота

При вести об этой кончине.

О горе! Открылись врата

В страну мою бедную ныне!

Мой сын был опорой стране,

Он был нам светила дороже…

Зачем не оставил ты мне

Дитя мое, господи боже?

XIV

И вот, улыбаясь вдали,

Опять засияло светило,

Но бедные очи земли

Смотрели туманно и хило.

Весь трауром город одет,

Унылые реют знамена.

Вельможи, встречая рассвет,

Рыдают у царского трона.

И медленный стелется дым,

Клубясь над костром поминальным.

И лев — спасалар, недвижим,

Стоит перед войском печальным.

Стоит, опираясь на меч,

Высокому пред ан престолу,

И пламя колеблется свеч,

И стяги повергнуты долу.

Не плачет над башней труба,

Не бьют на заре барабаны.

В глубоком молчанье толпа

Идет, заливая поляны.

И в рощах умолк соловей,

Затихли веселые птицы,

И смотрят из чащи ветвей,

Как толпы идут из столицы.

Свершая священный обряд,

Святитель выходит из двери

И визири шествуют вряд,

Не видно лишь визиря Шере.

Два гроба плывут над толпой

Один деревянный, дощатый.

Другой, впереди, дорогой,

Повит пеленою богатой.

И падает наземь народ,

Услышав церковное пенье,

И слезы обильные льет,

И волосы рвет в исступленье.

По воле усопшего, тут

На светлом лесном косогоре,

Где птицы лесные поют,

Остались влюбленные вскоре.

В двух темных могилах легли

Поодаль они друг от друга,

Чтоб даже в объятьях земли

Не видела мужа супруга.

Но скоро чудесную весть

Услышали жители края:

Над бедной пастушкою здесь

Фиалка возникла лесная.

И рядом, на холме другом,

Открылась огромная роза.

Цветут они ночью и днем,

И в зной, и во время мороза.

И вечно друг к другу стремясь,

Листы воедино сплетают,

И птицы, людей не боясь,

Над ними весь день распевают.

И бьет животворный ручей

Близ этих надгробий зеленых,

И сладостной влагой своей

Целит безнадежно влюбленных.

Кто этой воды изопьет,

Тот сердцем не будет изранен,

Будь он из богатых господ,

Иль просто бедняга крестьянин.

XV

А Шере, вы спросите, что ж,

Проклятый убийца Этери?

С утра и до вечера нож

Он точит сегодня у двери.

Зачем ему острый клинок?

Не смерти ли хочет несчастный?

О чем, средь людей одинок,

Хлопочет преступник опасный?

Давно уже, старый злодей,

С заплатанной ни щей сумою

Он бродит вдали от людей

И дико трясет головою.

При царском дворе позабыт,

Отверг он вельможное званье,

И только угрюмо молчит,

Когда его гонят крестьяне.

В древесное лыко одет,

Больной, сумасшедший калека,

Боится на старости лет

Смотреть он в лицо человека.

И вечно он рыщет в горах,

В лощинах, травою поросших.

То волком завоет, и страх

Хватает за сердце прохожих;

То горным козлом закричит,

То диким завоет шакалом,

То меч свой и ломаный щит

Таскает на ослике малом.

То снова, как злой нетопырь,

В дремучей трущобе ютится…

Однажды ушел в монастырь

С монахами богу молиться.

Да где там! Молитвы не впрок

Тому, кто отрекся от бога.

И снова, как перст, одинок,

Он точит клинок у порога.

Зачем же несчастному нож,

Молитвы к чему и стенанья?

Затем, что ему невтерпеж

На наше смотреть мирозданье.

Затем, что безумной рукой

Сегодня он выколет очи,

Затем, что смертельный покой

Он видит в безмолвии ночи.

1880. Перевод Н. Заболоцкого

Бахтриони

I

День оделся покрывалом.

Горы меркнут. Спят герои,

Что в могилу с поля брани

В боевом поту сошли.

Словно струи Алазани,

Над померкшею землею

Облаков бегущих слезы

Безутешно потекли.

И, омытые грозою,

Блещут горные высоты,

А в сухом вчера ущелье

Слышится потока гром.

Облака к лугам восходят

От росистого осота,

Горы полны белопенным

Водопадов молоком.

Мой привет примите, горы!

Пусть шумит и зеленеет

Остролист и можжевельник

Над могилою моей…

Только с вами это сердце

Оживает и смелеет.

Был я вскормлен вашей грудью

И пускай умру на ней!

II

Ясенями и дубами

Обросла гора крутая.

Камни черные развалин

Громоздятся ввысь над ней.

С белою овцой старуха

У ворот стоит, рыдая

Возле жертвенника, грубо

Сложенного из камней.

Это пшавская святыня,

И сегодня праздник пшавов.

Почему же нет народа

На горе? И почему

Женщина сама свежует

Жертву на камнях кровавых

И одна свеча угрюмо

Озаряет полутьму?

Здесь когда-то правил пиром

Хевисбер седоволосый,

Весь народ на пир сходился.

Почему ж сюда пришла

В этот день одна старуха?

Лужей перед нею слезы.

Стонет старая, как будто

В сердце ей змея вползла.

III

Человек вошел в ворота

Был оборван он и грязен.

Страшно у него ввалились

Воспаленные глаза…

Он ружье сжимал рукою,

К поясу был меч привязан…

Долго он глядел. И тихо

По щеке текла слеза.

Видимо, старухи горе

Разделял пришлец усталый.

Рукавом он вытер слезы,

Стал лицом еще бледней.

Как безумная старуха

Ничего не замечала,

Била в грудь себя и громко

Спрашивала у камней:

Стены древние! Скажите,

Отчего мы вечно стонем?

Или мы должны слезами

Землю пропитать насквозь?

Коль земля исторгнет слезы,

Мы в своих слезах потонем!

Почему нам умываться

Кровью нашею пришлось?

И у матерей не дети

Молоко сосут, а змеи!

Наша жизнь, святыня наша

В жертву отданы врагам…

Нам сердца сжигает пламя,

Вечного огня грознее.

Мужи Пшавского ущелья

Все убиты! Горе нам

Слушал незнакомец вопли,

Раз дававшиеся глухо,

И, пред чувствуя несчастье

И заранее скорбя,

Робким голосом спросил он

Незнакомую старуху:

Кто ты, мать, скажи? Откуда?

Что за горе у тебя?

И она в волненье страшном

Поднялась, с трудом ступая,

Грудью оперлась о посох,

Руку к небу подняла.

Мир тебе! Хоть ты единый

Сохранился в нашем крае.

На земле лицо мужское

Я увидеть не ждала,

Путник

Мир твоей семье и мужу!

Мир и счастье над тобою!

Но, во имя материнства,

Отвечай на мой вопрос.

Кто послал тебя, старуху,

Дело исполнять мужское?

Иль до светопреставленья

Нам с тобой дожить пришлось?

Иль в другую землю пшавы

Выселились всем народом?

Здесь в пирах гремели песни,

Но безмолвно все сейчас…

Было тут село Хошари!

Я ведь тоже здешний родом.

Старуха

Сын мой! Сядь, сними доспехи

И послушай мой рассказ.

Хлынули враги потопом

И село Хошари смыли.

Все мужчины вышли в битву,

Но враги побили их.

Землю трупами своими

Тут мужчины утучнили.

Только женщины остались

Плачут у могил родных.

Дети спрашивают наши:

Что рыданья эти значат?

Громко плачут малолетки,

Видя плачущую мать,

И, не получив ответа,

Горше прежнего заплачут.

Нечем их теперь утешить,

Нечем слезы унимать.

Матерям не нужны дети!

Сына вырастишь героя

Выйдет богатырь, красавец,

Радость матери родной…

Только нынче жив и здрав он,

Завтра мертвый пред тобой:

Унесет внезапно сына

Страшный ливень кровяной!

Называюсь я Саната,

Род мой из Апхушо, милый…

У меня был муж Беридзе,

Семь сынов я родила.

Каждый льву был силой равен,

Но как бурей их скосило.

Семерых сынов и мужа

В день один я погребла.

Две недели я, старуха,

Им приют последний рыла!

Снова хлынули у старой

Слезы после этих слов.)

Спят они в горе Хошари,

Ветры плачут над могилой,

Вихри крутятся у входов

Заколоченных домов…

Горе женщину заставит

Взяться за мужское дело…

Кто овцу заколет в жертву?

Кто воскурит фимиам?

Быть нам за мужчин, доколе

Не ушла душа из тела.

За беду, за скорбь святыня

Этот грех отпустит нам.

Ты скажи теперь откуда.

И куда твоя дорога?

Наш ты будто по обличью

Или, может быть, чужой?

Путник

Матушка, я пшав природный,

Горя испытал я много,

Двадцать лет я был оторван

От земли моей родной.

Из Матури был я родом,

Имя Квирия мне дали.

Мне судьба была бездомным

Счастья по свету искать.

Горе, беды, словно камень,

Эти плечи пригибали,

И своих страданий повесть

Лучше кратко рассказать.

Мне печальное сиротство

Душу плесенью покрыло,

Целых двадцать лет я пробыл

У тушинов пастухом.

Гостьей из ущелья пшавов

Лишь луна ко мне ходила

Через горы, вечерами,

В одиночестве глухом.

Журавлей, на юг летящих,

Сердце пшава вопрошало.

Не гонец журавль небесный,

Не пошлешь с ним весть домой!

Двадцать лет постель мне горы.

Тучи вместо одеяла,

Двадцать лет я, словно буркой,

В бурю укрывался тьмой.

Старуха

Что же через двадцать весен

Привело тебя с чужбины?

Путник

Матушка! И на чужбине

Нет спасенья от врагов!

Грабят города и села.

Кахетинскую долину

Ветер засевает пеплом

Обгорающих садов.

И Кахетия склонилась,

Обескровлена насильем…

Никому не дал пощады

Пришлых наглый произвол.

И героя не осталось,

Кто бы грозно отомстил им,

Кто б, собрав под знамя войско,

За собой его повел!

И в тушинские владенья

Хлынули врагов потоки,

Тысячи овец тушинских

Угоняют с наших гор.

Головы у первых встречных

Рубят прямо на дороге,

Черепа людей убитых

Надевают на забор.

И разгневались тушины

И оружье взяли в руки.

Пред водительствует войском

Удивительный Зезва.

Чинят старые кольчуги…

Все в доспехи облачились,

И со мной хевсурам, пшавам

Шлют призывные слова.

Поручили мне тушины

Обратиться к вам с мольбою:

Братья телом, кровью, верой!

К нам в дома враги пришли.

Вы, не дрогнувшие сердцем,

Приготовьтесь нынче к бою!

Помогите! Без долины

Горы жить бы не смогли.

Помогите! В наших храмах

Лишь муллы услышишь пенье;

Не у нас одних несчастье,

Муку не один несет.

Знаем, душу вам встревожит

Кахетинцев разоренье.

Вспомнил я, что здесь хошарцев

Нынче праздник соберет.

Пусть же примет бог их души

Мы идем по их же следу.

Может быть, в воротах мрака

Им придется нас встречать.

Мы должны, покуда живы,

Отражать врагов и беды.

Только шлем лицо мужчины

Нынче должен украшать,

И позорной жизни лучше

Смерть от честного булата!

Я войною пощаженный

Лучше сам себя убью,

Если дом, жена и дети

Басурманом будут взяты.

Матушка! Не плачь о детях,

Павших в праведном бою!

Старуха

Коль угодно будет богу

Дать победу вашей рати,

Я о сыновьях убитых

Перестану тосковать.

Я клянусь, в тот день великий

Пестрое надену платье,

Впереди других я выйду

Наших воинов встречать.

Я оплакивать не буду

Милых Сабу, и Джухуру,

И угрюмого Ивана.

Славно он владел клинком!

Искрилась его кольчуга

Из-под белой козьей шкуры…

И меньшого балагура,

Низкорослого, с копьем!

Не был он похож на труса,

Был героем без упрека!

Как траву, врагов косила

Быстрая его рука.

Только кто же сосчитает

Камни горного потока?

Кто же истощит убийством

Вражьи грозные войска?

Если б дождалась я мщенья,

Я бы горе позабыла.

Мне бы душу возродила

Весть о гибели врагов,

Острые шипы из сердца

Мне бы радость удалила.

Сын мой! Я пойду с тобою

Заклинать в слетах бойцов.

Всех, кого в пути ни встречу.

Трону я слезой кровавой!

Восьмерых любимых в жертву

Заодно я отдала,

Одного ль им будет жалко?

Верю я восстанут пшавы,

Чтобы кровь врагов рекою

По Кахетии текла!

На пустых полях белеют

Кости сыновей любимых,

А во впадинах глубоких

Кровь озерами стоит…

С нас довольно слез, и горя,

И потерь неисчислимых!

Пусть с святынею Хахматской

Наше войско победит!

Помоги ты нам, Лашари,

Синюю надень кольчугу!

На своем могучем теле

Меч тяжелый повяжи!

Опусти на вражье войско

Сокрушающую руку!

Грозную неутомимость

В наших воинов вложи!

Путник

Матушка! Не плачь!

Да будешь Ты святынею хранима!

Мне с тобой пора проститься

И подумать о пути.

Старуха

Как пойдешь в такое время?

Очень уж темно, родимый!

Путник

Нет! Я должен до рассвета

В Хевсуретию пройти.

Отдыхать сейчас не время

Надо весть разнесть сначала

Из селения в селенье,

Не минуя ни двора.

Старуха

Не взыщи со старой дуры,

Что тебя я задержала.

Помоги тебе всевышний!

Что ж, иди, сынок, — пора!

Хлеб возьми небось без пищи

Да без сна ты истомился.

Мне б еще раз видеть пшавов,

Чтобы войском шли с войны!..

Путник хлеба взял в дорогу,

Быстро под гору спустился.

Далеко внизу о камень

Лязгнули меча ножны.

IV

На небе погасли звезды,

Смеркся лунный серп зеленый

Погрузились в думы горы

С шлемами на головах.

Утро брезжило сквозь тучи,

Несся грохот отдаленный,

Гомон голосов роился

В полутемных пропастях.

Гулко на горе Лашари

Колокол ударил медный.

Скачут пшавы и хевсуры,

С десяти спешат сторон.

Говорили, будто нет их,

Будто вымерли бесследно…

Вот они! Еще их много

Прилетит набатный звон.

От размаха вражьих сабель

И кинжалов уцелели.

Занесенная для мести,

Их десница тяжела.

В путь благословляя, стяги

Развились, зашелестели.

Стаей склон горы покрыли

Коршуны и сокола.

Вот хевсуры здесь: из Амги

Прибыли Джинджараули

С девятью Сумел джаури

Львами, рвущимися в бой.

Впереди бойцов гуданцев [3]

Богатырь Хошареули.

Как обвал, они несутся,

Гонят ветер пред собой.

Вслед чормешцам и чиельцам

Бурно пронеслись гулойцы,

Под копытами хахматцев

Стонет крутизна дорог…

Шаг построивши по-волчьи,

Прямиком скакало войско,

Арагвийское ущелье

Наполняя, как поток.

Быстрое несут дыханье

Пшавы дети сеч кровавых.

О, чудесная минута!

О, заветная пора!

Прискакали апхушельцы,

Знающие вражий навык,

На конях красивых, легких,

Как нагорные ветра.

Их ведет седой Лухуми,

Скачет конь его ретивый,

Мысль хозяйскую он знает

Оком блещущий джейран.

Красен щит Махинцаури,

И. потряхивая гривой,

Борзый конь под ним играет

Светло-серый, как туман.

Их сердец удары слышат

И глухие скалы даже…

Стремя в стремя Цабаури

С Габидоури неслись.

Дома женщины остались,

Чтобы заниматься пряжей.

Здесь мужчины львиной масти

Отовсюду собрались.

V

Тысячи костров, как звезды,

Вспыхнули на горных склонах.

Все перед святыней встали

С непокрытой головой.

Капли влаги, как алмазы,

Засверкали на знаменах,

Ветерок подул холодный,

Войско осыпал росой.

Воины стоят безмолвно

Слышно даже их дыханье,

Стук сердец, как перекличка,

Связан думою одной.

Что святыня скажет войску?

Каково ее желанье?

Прорицатель вопрошает…

Гул проходит над толпой.

Шепот до толпы донесся

Люди шлемы опустили.

Пали молча на колени,

Осенили грудь крестом,

В непонятном страхе лица

Рукавицами закрыл.

Появился прорицатель

С бледно-пепельным лицом.

Был и он смущен беседой

Обратился к войску строго,

Громким голосом воскликнул,

Широко взмахнув рукой:

Рад Лашарский Крест, что быстро

Мы сошлись к его порогу!

Рад, что быстро собрались мы

С басурманами на бой!

Он ко мне с улыбкой вышел,

Телом солнце заслонивши,

Синяя его кольчуга

До колен свисала с плеч.

Доброта его грома дна

И снегов нагорных выше!

Знайте! Он за наше войско

Обнажает франкский меч.

Сам он будет полководцем

И дарует нам победу!

Вы, бойцы, его увидев,

Не пугайтесь ничего.

Чтобы мы его узнали,

Есть особая примета;

Вы, узнав, не удивляйтесь

И приветствуйте его…

На коне он будет синем

В битве мчаться перед нами.

Зреть его мы недостойны,

И зачем ему свой дом

Покидать, чтобы в дорогу

Тронуться с его рабами?

Словно выдохнуло войско

С пламенеющим лицом.

Он доволен тем, что вместе

Мы идем на бой с врагами! —

Прокричал в ответ глашатай

Пред громадой войсковой.

VI

В жертву пшавы и хевсуры

Принесли быка с бараном.

Окружила рать святыню,

Все присели млад и стар

Наспех сваренною пи щей

Закусить пред делом бранным,

Прославляют Крест Лашарский

Дар владычицы Тамар.

Славят ум Тамар велико

Раз делившей жребий с богом

И в заботах неустанных

Оградившей край родной.

Славят воинов отважных,

Сгинувших в бою жестоком;

Их в могилу не опустят,

Не засыплют их землей.

Очи выклевал им ворон,

Плоть пожрал стервятник ярый,

Но не смыл поток столетий

Славу их и имена!

души речью утешает

Хевисбер Лухуми старый,

И живой хвалой героям

Речь старейшины полна.

VII

Все едят и произносят

Громко доброе и злое.

Квирия не ест… На посох

Он оперся в стороне

И глядит угрюмо в землю,

Тайною объят тоскою.

Кто узнает, что скрывает

Сиротливый в глубине?

По лицу его проходят

Думы отблеском пожара.

Квирия, о брат наш милый,

Что не ешь ты ничего?

Не озяб ли? Хочешь водки?

Вот, испей, держи матару, [4]

Не поешь сегодня завтра

Будет нам не до того!

Долго не придется душу

Услаждать беседой милой…

Так его молило войско,

Чтобы в нем рассеять грусть.

Квирия с глубоким вздохом

Войску отвечал уныло:

Братья, пусть за вас погибну!

К водке я не прикоснусь.

Будь я голоден, конечно,

Я бы с вами пообедал,

Но я сыт кутьей пшеничной,

И сума еще полна;

Вы, друзья, ее берите,

Если кто запасом бед

Может, сон плохой ты видел,

И тоска твоя от сна?

Так спросил его Лухуми,

Меч его рукой схвативши.

Не томи же понапрасну,

Квирия, тебя прошу,

Расскажи свой сон вчерашний,

Ничего не утаивши

Квирия

Разберешь ли сна значенье?

Ничего не расскажу.

Лухуми

Знай, мы от несенья стяга

Отстраним тебя за это!

Сильно ты людей обидишь,

Если не расскажешь сна.

Да пройдут, тебя минуя,

Сном предсказанные беды!

Друг! Утеха предсказанья

Сердцу воина нужна.

Квирия

Расскажу, коль это нужно,

Чтобы каждый был доволен.

Снилось мне: шли тучи низко,

Поминутно гром гремел.

На коне, красуясь, черном,

Ехал я огромным полем.

Несся конь. И мне казалось.

Что на ветре я сидел.

Вдруг крестом на щит железный

Лег сквозь тучу луч небесный,

Три свечи на рукояти

Моего меча зажглись.

Расстилался без предела

Пред о мной простор безлесный.

И цветы, цветы, мелькая,

Под копытами неслись.

И увидел я по лугу

Змей скользил с пыхтеньем черный,

Он лизал цветы и землю

Языком в струях огня.

Из багровой пасти пламя

Вырывалось, как из горна.

Гневно он ко мне рванулся,

Чтобы растерзать меня.

Проглотить меня хотел он,

Распахнул свой зев огромный.

Плоский череп, словно соты,

Я ему рассек мечом.

И плеснул дракон убитый

Кровью черною в лицо мне,

Конь свалился подо мною,

Наземь я упал с конем.

Впал я в обморок. Очнувшись,

Я глядел и удивлялся:

На постели белоснежной,

Распростертый, я лежал,

На земле неподалеку

Мой издохший конь валялся,

В головах платан могучий

Ветви тихо наклонял.

Надо мной в листве платана

Старый ворковал кедани [5],

Солнце на меня взглянуло

И опять назад ушло,

Только отблеск сиротливый

На горах зажгло в тумане.

Я, склонясь к земле холодной,

Сном забылся тяжело…

Квирия рассказ закончил,

Рассмеялся, как над сказкой;

Из-под старых век Лухуми

Две слезинки пролились.

Пусть же сон твой будет к счастью

Молвил он, растроган, с лаской.

VIII

Все задумались, умолкли,

Смех и шутки унялись.

Вдруг зашевелилось войско,

Отвлеклось явленьем новым:

Торопливый конский топот

Долетел издалека…

Кто там скачет, молчаливый,

Не обмолвится ни словом?

Молодецкая посадка

Горделива и легка.

Девушка, как воин, смело

В гущу войска проскакала,

Круто лошадь осадила.

Не было меча при ней.

Лишь тайком из дома взятый

Острый дрот она держала.

Помогай вам бог, герои,

В нашей праведной войне!

Да хранит вас Крест Лашарский!

Молвила с улыбкой Лела,

Светлая, пленяя око,

Как росистый лепесток.

Вся как бы любовь без меры,

Воплотившаяся в тело;

Вся как бы водой бессмертья

Орошаемый цветок.

Лухуми

Кто ты, дочка, что ты бродишь?

К нам с добром ли и откуда?

Лела

Я дочь Шанше из Бачали.

Я хочу вам помогать,

Если только бог захочет.

Хорошо это иль худо,

Над толпою слабых женщин

Я решила, люди, встать.

Хошарец

Это оборотень, люди!

Гляньте, как глаза сверкают!

Если впрямь душа живая,

Ты зачем сюда пришла?

Лела

Одного хочу пусть копья

Вражье сердце прободают,

Пусть глаза нечистой твари

Жжет горячая зола!

Кто она? Откуда? глухо

Воины заговорили.

Лела

Слушайте, скажу вам прямо.

Драться я с врагом хочу!

Жажду отомстить неверным:

Много зла они творили,

Предающие отчизну

И пожару и мечу.

Деву, пшавы и хевсуры,

Осмеете вы, быть может.

Я меча могучим взмахом

Вам чудес не покажу,

Но, клянусь могилой братьев,

Если небо мне поможет,

Как волчица в бой я ринусь

И врага не пощажу.

Вся опора у неверных

В Бахтриони знаменитой.

Это грозная твердыня,

Неприступная извне,

Рвы наполнены водою,

Все готово для защиты,

Даль оглядывая зорко.

Ходит стража по стене.

Кровь моих несчастных братьев

Пролилась под той стеною…

Мне враги заплатят кровью!

Мать моя у них в плену.

Пусть погибну с нею рядом

Я пожертвую собой!

Лухуми

Что же твой отец проклятый

Не собрался на войну?

Иль тебя взамен послал он

В эти дни борьбы суровой?

Хошарец (про себя)

Видно, девка ошалела,

Хочет в брод загнать народ!

Средь мужчин чего ей надо,

Неразумной, бестолковой?

Лухуми

Так не обещался Шанше,

Что на помощь нам придет?

Не седлал коня лихого?

Не надел кольчуги медной?

Лела

Он бы, часу не промедлив,

Вам на помощь поскакал.

Но отец в бою изранен

И лежит в постели. Бледный

Небосвод при вести бранной

Перед ним багровым стал.

Только дух его могучий

Не осилил нездоровья.

Приказал подать доспехи,

Оседлать коня велел,

На коня с трудом взобрался

И упал, облившись кровью.

У него открылись раны,

Словно мертвый, побелел.

Даже на ноги подняться

Было Шанше не под силу.

(Слезы частые у Лелы

Покатились по лицу.)

Скоро и отец, быть может,

От меня уйдет в могилу!

Сумелджи

Ты, сестра, останься дома,

Чтобы помогать отцу.

Ты подашь ему напиться,

Перевяжешь тряпкой раны.

Нас и без тебя довольно

Мы неверных укротим!

Мы обвалом с гор сорвемся

И потопчем слуг корана.

За твоих убитых братьев,

Не тревожься, отомстим!

Войско

Хорошо сказал Сумелджи!

Нам корысти будет мало,

Если ты поедешь с нами.

Девушка, вернись к родным!

Как бы войско с разговором

В дальний путь не запоздало;

Много нынче говорили,

Завтра все договорим.

Лухуми

Передай же брату Шанше:

Пусть он отдохнет спокойно.

Хватит нас, бойцов бывалых,

Чтоб неверных разгромить.

Это от Лухуми-старца

Передай отцу достойно.

Лела

Не вернусь я… Сны дурные

Не дают мне дома жить;

Человек, как деготь черный,

Ходит, головы таскает,

Окровавленные руки

Он кладет передо мной.

Он уйдет и вот, как солнце.

Взглядом женщина сверкает.

Говорит мне: Что ж ты, Лела,

Смолкла? Это ворог твой! —

И теперь ни днем ни ночью

Яне сплю живу в тревоге.

Горько зарыдала Лела,

Побледнела, как зола.

Сильно повода рванула

И в ущелье по дороге,

Плача жгучими слезами,

Лошадь тихо повела.

Лелин плач писали горы

На груди, как книги строки,

Ручейки по горным склонам,

Словно слезы, потекли.

Пиримзе старухой стала

Стебель сгорбился высокий.

Раздается на вершинах

Стон измученной земли.

IX

С гор печально сходит роза,

Свежею росой омыта,

Многоцветным покрывалом

Горный луг над ней горит.

Чей-то крик далекий слышен,

С шумом вод падучих слитый.

Видит Лела, обернувшись,

Человек с горы бежит.

Он кричит: «Постой, сестрица,

Ты бы лошадь придержала.

Не горюй, не убивайся,

Слово выслушай мое!»

Лела спешилась и лошадь

К ветви дуба привязала,

Села на траву печально,

Рядом положив копье.

Квирия, гонец тушинский,

Показался под горою,

Словно вырванный из ножей

Меч пред девушкой предстал.

Квирия

Хочешь, дочерью мне будешь

Или будешь мне сестрою.

Не суди, родная, плохо,

Что тебя я задержал.

Квирия я. От тушинов

Прислан вестником о буре.

Хоть и пшав я, ваш, но пробыл

На чужбине много лет:

Корнем врос я в эти горы,

Сын я Гиви из Матури. [6]

Я сегодня был средь войска

И услышал твой ответ.

Я молчал и слушал старших,

Что их мудрость говорила,

И разумным показалось

За тобой поехать мне.

А тебя прогнавши, войско

Опрометчиво решило.

Не подумало, что хитрость

Лучше силы на войне.

Укрепили нечестивцы

Бахтрионских башен своды…

Много их и им ни приступ.

Ни осада не страшны.

В крепости всего важнее

Крепкие ее ворота.

Чтобы дать мечам работу,

Отпереть мы их должны.

Но дорогу в Бахтриони

Проложить войскам возможно!

Мы себя не пожалеем

И постудим так, сестра:

Мы обгоним наше войско,

Пробираясь осторожно,

В басурманскую стоянку

Мы поспеем до утра.

Поздороваюсь со стражей

И начальнику отряда

Я скажу: «В подарок шаху

Я красавицу привез.

Человек я небогатый

И прошу у вас награды!»

Ворота они откроют,

Через ров опустят мост.

Если ловко их обманем,

В крепость мы войдем с тобою,

Я устрою остальное,

Ты не делай ничего…

Мы у входа крепостного

Станем раннею зарею.

На заре примчится войско,

Впустим в крепость мы его.

Отопру ворота войску,

А потом пусть хоть замучат,

Мне не страшно! Что ты скажешь,

Верно ли я говорю?

Лела

Я, родной, на все готова,

Я приму любую участь.

Только думать не могу я,

От тоски огнем горю.

На душе лежит обида,

Я гнездом печали стала.

Все, что ты решишь и скажешь,

Я готова исполнять,

Чтоб врагов к ослиным яслям

Наше войско привязало,

Чтобы матери колени,

Умирая, мне обнять!..

И на этом сговорились

И пошли с горы на гору,

Оба умереть готовы

Лишь бы войску помогли.

X

Смыли облачную сажу

Неба чистые просторы,

Божья благо дать святая

Осенила ширь земли.

Свет с чела вершин блестящих

Озарил войска лучами:

По горе идут Лашарской,

Бубенцом знамен звеня.

Стойте! закричал Лухуми.

Иль не видите пред нами

Сам Лашари светозарный

Своего ведет коня!

Первый воин

Это правда! Сам я видел

Двигался он над горами.

В золотой венец сплетался

Свет вокруг его чела.

Второй воин

На коне сидел прекрасный,

Был он окружен лучами,

Только я его заметил

Радость в сердце снизошла.

Третий воин

Голубым он мне казался

В заревом луче высоком.

Молниями озарял он

На сто верст дорогу нам.

Четвертый воин

Вот он шествует я вижу,

Из огня и света соткан.

Скакуну подходит всадник,

Как весенний цвет полям.

Войско

Пусть твоя, владыка, сила

Землю славой наполняет.

Поведи нас в бой, готовый

Пастве помощь оказать.

С нами пусть земля и небо

Крест Лашарский прославляют!

Где тот враг, который нынче

Битву нам посмел бы дать?

Синего коня далеко

На горах следы сверкают.

И зажглась огнем восторга

Вся взволнованная рать.

XI

День вставал. Заря, бледнея,

Над землею умирала.

О, когда бы всем прекрасной

Смертью умирать такой:

Вечером уйдя, заутра

Снова б прелесть оживала,

В прежнем облике и силе

Представала предо мной.

Если б в сердце человека

Долгое горело пламя

И не гасло! А погаснув

Вспыхивало вновь огнем…

Страшен человек бездушный,

Вживе схожий с мертвецами

Жизнь его навек застыла

Голым горным ледником.

Он не пожалеет брата,

Предаваемого казни,

На горе высокой страсти

Он не встанет никогда.

Утопает он в болоте

Без участья, без приязни.

Страшен, страшен путь бездумья,

Как жестокая беда.

XII

Высоко над войском в небе

Льды в тумане показались,

Крутизной ошеломляя,

Встали горы, где ни глянь!

Проглотили мир и кровью

Всей природы насыщались.

У скалистого верховья

Миновали Алазань.

Горы были, словно дэвы

После сна, еще в дремоте,

Простоять века на месте

Как единый миг для них.

Словно плащ тяжелый, сбросят

Мглу при солнечном восходе;

Папади весь мир не снимут

Вечных шлемов ледяных.

Встали, подперев друг друга,

И не поведут бровями.

Словно мертвые в могиле,

Голоса не подадут.

Что среди творений мира,

Горы, что сравнится с вами

В час, когда туман и грозы

Вам вершины обовьют?

Мысль горы туман, и тучи

Мужества ее корона.

На груди ее люблю я

Волны трав и клочья мглы.

Одинокий, сиротливый,

Свищет ветерок по склону,

Бездну гордо озирая.

Выше гор парят орлы.

Там обглоданные кости

Видят птицы под собою,

Совещаются, клекочут

Гор свободные сыны.

Отзываются друг другу,

Как в сражении герои,

Любят увидать собрата,

Гордой радостью полны.

Перед войском восхищенным

Засияло под зарею

Дно долины Кахетинской

Из туманной глубины.

XIII

Приостановилось войско.

Из рядов вопрос раздался:

«Люди! Где гонец тушинский?

Квирии в походе нет»

Вспыхнул, словно стог, хошарец

И на стременах поднялся.

Хошарец

Стойте, пшавы и хевсуры!

Надобно держать совет.

Как бы нас гонец не пре дал,

Не погибли б мы в мученьях

Как бы, спевшись с басурманом,

Не завлек он в сети нас!

Кто он? Человек безродный.

А быть может, и изменник.

Войско

Все возможно. Нас за деньги,

Может быть, глупец про даст;

Без стыда изменят клятве

И обычай свой забудет…

Заживо нас похоронит,

Кинет землю нам на грудь!

Лухуми

Братья! Разве вы не мужи?

Что же всяк, что баба, судит?

Иль, на плечи вздев доспехи.

На ослах пустились в путь?

Нерадивые, взгляните

Народные наши горы.

Коль кому-нибудь известно,

Пусть расскажет прямо нам:

Был когда-нибудь слыхали?

Среди нас злодей, который

Вывел бы из дома братьев.

Чтобы их предать врагам?

Заклинает вас Лухуми

Эту ложь не повторяйте!

Необдуманное слово

Мне обидой сердце жжет.

Человеческую душу,

Поразмыслив, разгадайте.

Пусть напрасным подозреньям

Не поддастся наш народ.

Может ли средь нас измена

Свить гнездо? Скажите смело!

Сумелджи

То, что воинство сказало.

Пусть тебя не удивит,

Всяк с тобою согласится.

Если вникнет в это дело.

А добра не будет, право,

Тем, кого раздор смутит.

Войско

Нет, не нужно грех на совесть

Брать, виня гонца напрасно,

Поднимать на лук беднягу

И играть им, как стрелой.

Знать, глубокую за думал

Думу сирота несчастный,

Знать, как острыми шипами,

Он изранен долей злой!

Хоть тайком от нас ушел он

Не решится на измену!

Кто отверженцем захочет,

Проклятым в народе, стать?

Лухуми

Мудро, люди, говорите.

Верным знаете вы цену!

А предателя и труса

Мы сумеем распознать!

Успокоенное войско

Путь свой дальше продолжало.

От утеса Сперозии [7]

Мягкий веял ветерок.

Луговин по дол широкий

Рать копытами промяла,

Засинеющим увалом

Прямо путь открытый лег.

XIV

В черных войлоках тушины

Ждут подмоги в Накерали,

В битвах сердцем непреклонны

И счастливы на войне.

Братьев пшавов и хевсуров

С полуночи ожидали,

На рассвете услыхали

Звон и ржание коней.

Вышли радостно навстречу,

Стяги в небе колыхая.

Их завидевши, Лухуми

Стиснул шпорами коня.

Подлетел, тушинам крикнул,

Взглядом сумрачным сверкая.

Лухуми

Где у вас Зезва, тушины?

Иль боится он меня?

Где он ваш герой хваленый?

Должен он со мной сразиться!

Видят все старик не шутит,

Перед грудью держит щит.

Мне до татар покамест,

Кровь Зезвы должна пролиться!

Давняя вражда и зависть

В сердце у меня кипит>.

В изумлении тушины

Слушают, насупив брови:

Сажей сердце покрывают

Страшные его слова.

Помощи его просили

Он же хочет братской крови!

С поднятым мечом навстречу

Мчится старый тигр Зезва.

Грудью, копьями, мечами

И щитами сшиблись рьяно,

А потом поцеловались

Стародавние друзья.

Жажда повидать друг друга

Их томила, словно рана.

Лухуми

Брат Зезва! Судьбе спасибо,

Что тебя увидел я!

Я люблю, мой брат, когда ты

В бой летишь неукротимо,

Но, видать, и ты стареешь,

Коль судить по седине.

Расскажи мне, где Сагари,

Боевой твой конь любимый?

Зезва

Только вышел из пеленок

И с тех поря на войне.

Битвы старят. Как собака,

Лезу я куда попало!

Раза два в году, не больше,

В стойле мой скакун стоит.

Басурманами, которых

Бить мы будем, как бывало,

Ненавистными врагами

Мой Сагари был убит.

Лухуми

Брат мой, я припоминаю,

Где и что мы испытали…

Но дорогу испытаний

Мы с тобой не всю прошли.

Зезва

Брат, я тоже вспоминаю,

Как в Сабуи воевали:

Били мы лезгин с тобою,

Как лепешки, их пекли.

Помнишь, одному лезгину

Смаху голову срубил я?

Лухуми

У твоей руки, я помню,

Был могучий, верный взмах!

Зезва

Голова в пыли катилась

И губами шевелила.

Ты жалел врага! Я видел

Слезы на твоих глазах.

Женщины тебе за это

Плюнули б в глаза, наверно.

У меня к неверным жалость

Не рождалась ни на час!

Вероломством за пощаду

Нам заплатит враг неверный.

Почему жалеть должны мы

Тех, кто не жалеет нас?

Клятвами войска связались,

Загремел привет веселый,

Знамя поднялось над войском,

Боевой крепя обет.

Оросятся теплой кровью

Грузии холмы и долы.

Кахетинских гор вершины

Ярко озарял рассвет.

XV

День прошел, и ночь минула,

Утро четверга настало.

В Бахтриони для неверных

День расплаты наступил.

Светлая луна свободы

Поднималась над Борбало,

И поток кровавый волны

Алазани замутил.

Франкские мечи взвивались,

Словно языки пожара,

Наполнялись дымной кровью

На земле следы подков.

Подломились басурманы

От внезапного удара,

Изрубило наше войско,

Истощило рать врагов.

Бросился Зезва в погоню,

Мчится быстрый и бесстрашный.

Яростный боец-  хошарец

От досады застонал:

Пополам в руках героя

Меч сломался в рукопашной,

Выстрелить хотел Лухуми,

Но курок осечку дал.

Словно лев, большое знамя

Он несет рукою левой,

Правой тяжкий меч заносит

И с железной силой бьет.

Битвою разгоряченный,

Он отставшим крикнул в гневе:

«Эй! За мной, кто шапку носит!

Кто не женщина вперед!»

И телами басурманов

Переполнились лощины,

Громоздились кости вражьи,

Словно стены крепостей.

В это радостное время

Кланялась горе равнина,

Избранными называла

Живших в тех горах людей.

XVI

«Братья пшавы! Вы откуда

Мчитесь на конях вспененных?

Что ликуете в дороге

Шумной, радостной толпой?

Что так весело звените

Бубенцами на знаменах?»

«Мы в Кахетию ходили,

А теперь идем домой.

Мы, тушины и хевсуры,

У Панкиси [8] собирались,

Чтобы крепость Бахтриони

Разгромить и сжечь дотла,».

«Что же там вы испытали?

Люди, с кем вы там сражались? "

"Иль не знаешь? Под неверным

Вся Кахетия была.

Били мы врагов безбожно,

И у нас вспотели кони.

Пал кровавый хан неверных,

Пораженный пулей в грудь.

Мы несем дары Лашари,

Мы их взяли в Бахтриони.

По оснеженным нагорьям

В Пшавию держали путь.

Полны трупами неверных

Горы, дол и лес безлюдный.

За военную подмогу

Царь нас одарил землей.

И умножили мы славу,

Достающуюся трудно".

"А кого же вы несете

На носилках под кошмой? "

"Это Квирия и Лела!

Нам врата они открыли.

Пусть сыны и внуки наши

Память их благословят!

Только ворвались мы в крепость,

Басурманы их убили.

Мы с почетом их опустим

В землю, где отцы лежат,

Где хранит земля родная

Прадедов сердца и лица!

Хоть равнины каменисты

В нашем сумрачном краю,

Но сладка земля родная,

Мягко на сердце ложится."

"Люди! Кто из вас был первый?

Кто прославился в бою?"

"Первый Квирия бездомный,

Духом светлый неизменно?

А за ним вторая Лела,

Давшая победу нам.

Третий наш седой Лухуми,

Мать его благословенна.

А четвертый муж хошарец,

Равный силой плеч орлам.

Пятый был Сумелджи.

Тяжко Ранен он в бою кровавом."

"Кто же из бойцов тушинских

Славою себя покрыл?"

"Зезва, братцы! Первый Зезва!

Он один был войску равен!

Не был он высокий ростом,

Низкорослый даже был.

Он герой среди героев

И мечом владеть достоин,

Быстр, как молния и ветер,

Это настоящий лев.

Золотым щитом украшен

Был чудесно храбрый воин!

Но изранен нечестивым,

И у нас печаль и гнев.

Он не стонет. Званье мужа

Не позорит пред бойцами.

Редко выкормит корова

Столь упорного быка.

Унесли его тушины,

Плача горькими слезами,

В головах воздвигли знамя

На копье вместо древка."

"А скажите, кто был трусом

Своему отцу на горе?"

"Грязью нас облил Цицола,

Струсил, убежал, подлец!

Как он в Пшавию вернется?

Как он будет жить в позоре?

Никуда ему не скрыться,

Он теперь живой мертвец,

Как на праздник он приедет?

Как покажется на людях?

Несмываемым позором

Род его запечатлен.

Жалкий человек, несчастный;

Как он потерял рассудок?

Отчего не предпочел он

Смерть иль басурманский плен?

С ним никто не сядет рядом

И никто не скажет слова.

Убежавшего от битвы

Пусть небесный гром убьет,

Пусть земля сырая треснет

И пожрет его живого,

Он для жизни не годится!

Так рассудит весь народ".

"Братья, где ж седой Лухуми,

Вождь родного ополченья?"

Мы теперь должны сознаться,

"Хоть и стыдно это нам:

Мы не знаем, где Лухуми,

Нас терзает сожаленье.

В лес татары отступали,

Мы погнались по следам.

Он пропал тогда… К тушинам

В гости он уехал, видно;

Видя, что Зезва изранен,

Брата не покинул брат.

Ничего о нем не знаем,

Нам и стыдно и обидно.

Потерялся наш хозяин!.."

Хмуро пшавы говорят.

XVII

Полночь на горах уснула.

Затихает лес пустынный,

И луна светильник мира

Скрылась между скал, вдали.

Только плещется Иори

Сказывает сны долине

И сплетает в дивной речи

Силу неба и земли.

Чистый звездный свод над миром

Встал, громаден и спокоен.

На суку большого дуба

Человек во тьме висит.

Видно сердцем огорчился

И с собой покончил воин…

А у ног его Иори

Льется, плещет, говорит:

Псам отверженного бросят —

Он могилы недостоин…

Плачет горестно Иори

И умчать волну спешит.

XVIII

У Схловани мать-старуха

Плакала и говорила:

Пусть утесистые горы

Мне на голову падут!

Лучше б я не знала сына,

Лучше бы легла в могилу.

Дни, что мне еще остались,

Сердце мне стыдом прожгут.

Сын, меня ты опозорил,

Проклял грудь мою, Цицола!

Убежал ты с поля брани

И повесился потом!

Лучше пал бы ты в сраженье!

Иль вернулся бы веселый,

И прославленный пришел бы,

С ясным взглядом и лицом…

Память о себе ты проклял

И покинул жизнь в позоре.

Я одна сижу и плачу,

Горькую судьбу кляня.

Шум веселья у соседей.

Нет нигде ни слез, ни горя.

Чашу пролили на пире…

Все чуждаются меня!

Преступление Цицолы

До небесных звезд доходит.

Всех обидел. Опозорил

Матери остаток дней.

Не придут друзья оплакать,

Гроб дубовый не сколотят…

Плачет бедная старуха,

Лужей слезы перед ней.

XIX

Говорят, в горах, где глухо

Ропщет ветру лес нагорный,

Раненый лежал Лухуми,

Пораженный в грудь свинцом.

Там стоял утес высокий,

Он зиял пещерой черной,

С виду грозной и ужасной,

Крытой плесенью и мхом.

В той пещере жил громадный

Змей чешуйчато-крылатый,

С давних лет неукротимый

Повелитель этих мест,

И людей и диких тварей

Много погубил, проклятый.

Он лежал и ждал добычи,

Шаря взглядами окрест.

И ушли в другие земли

Перепуганные звери,

Ни один ловец отважный

Углубляться в лес не смел.

На большом дубу однажды

Змей разлегся мглою серой.

Он лежал, шипел сердито

И на солнце спину грел.

Стон коснулся слуха змея.

Голову с деревьев свеся,

Видит змей, борясь со смертью,

Человек внизу лежит

И глядит померкшим взглядом

В утреннее поднебесье.

По кольчуге и одежде

Кровь из ран его бежит.

Стало змею жаль Лухуми,

И к нему подполз в упор он.

Под громоздким телом змея

Прошлогодний лист шуршит.

Оглядел он человека

Пристальным змеиным взором

И задумался глубоко.

В сердце зародилась жалость,

Будто злобная природа

Вдруг перевернулась в нем.

Непонятным состраданьем

Сердце змея наполнялось,

Он прилег на грудь Лухуми,

Лижет рану языком.

Над бесчувственным героем

Слезы крупные роняет,

Стонет бесконечным стоном,

Так что древний лес гудит.

Смотрит словно за ребенком,

Бережет и охраняет,

Целый месяц не отходит,

День и ночь над ним сидит.

Сам ему еду приносит

И поит водою горной,

Ночью забавляет сказкой

О двух братьях-сиротах.

Говорят помог больному:

Выйдет из пещеры черной

И поставит вновь Лухуми

Ногу народных горах!

1892 Перевод В.Державина

Копала

(Старинное сказание)

1

Померкло сиянье луны,

Попрятались звезд караваны.

Скитаньями утомлены,

Спустились в ущелья туманы.

Проплакав всю ночь напролет

И думая горькие думы,

Одни только горы с высот

Взирали на землю, угрюмы.

И где-то внизу, в забытьи,

Стекая по склону увала,

Сквозь мутные слезы свои

Арагва во тьме бормотала.

И плакала в чаще сова.

Печальница дикой пустыни,

От горя живая едва,

Рыдает она и поныне.

И выло зверье по лесам

За темной стеной можжевелин,

И жалобы птиц к небесам

Летели из горных расселин.

Задумав напиться воды,

Олень оказался в ущелье.

Но страшные дэвов следы

Вниманьем его завладели.

И прянул обратно рогач

При виде беды неминучей,

И к зарослям бросился вскачь,

И скрылся в дубраве дремучей.

Но вот замолчали леса

И вой прекратился звериный,

И новых существ голоса

Возникли над самой долиной.

То там появляясь, то тут,

В обличий грозных колоссов

Угрюмые дэвы идут,

Спускаясь толпою с утесов.

Звериный у каждого взгляд,

Ладони в крови человечьей,

И бурки, свисая до пят,

Напялены сверху на плечи.

Идут друг за другом они,

Торопятся вниз к водопою,

И боже тебя сохрани

С такой повстречаться толпою!

Все ищут каких-то примет,

Все смотрят, спустившись с утеса,

Не смел ли какой дармоед

Напиться из речки без спроса.

Все бродят в потемках ночных.

Туманные, как привиденья…

И слушая возгласы их,

Молчит, притаившись, селенье.

Молчит, как кладбище, оно,

Смертельную чуя истому,

Никто за водою давно

Не смеет здесь выйти из дому.

И звери в урочища гор

Уходят из чащи окрестной,

И птицы в небесный простор

Летят за росою небесной.

И сходит от жажды с ума

Несчастных людей вереница.

Брат брата убьет задарма.

Лишь только бы крови напиться!

А дэвы из груды костей,

Одной человечиной сыты,

Выводят ряды крепостей,

И нет от проклятых защиты.

Кто брата оплачет, когда

В селенье отчаялся каждый?

Кто дэвов рассеет стада,

Коль тело измучено жаждой?

Лишь только запахнет грозой

И туч обнаружатся пятна,

Злодеи взмахнут булавой,

И тучи уходят обратно,

Немного недостает,

Чтоб смерть, воцарившись в отчизне,

Родной поглотила народ,

Присвоив название жизни.

Чтоб люди бродили в крови,

Чтоб стал безобразен и жалок

Венчающий образ любви

Прекрасный венок из фиалок.

Кому они будут нужны

И ясного солнца сиянье,

И сладостный пламень луны,

И трав молодых прозябанье,

И ласточек вешних полет,

И рокот ручья у селенья,

И вечный времен оборот,

И трель соловьиного пенья,

Кому, если в мире земном

Исчезнет последний калека?!

И дэвы исчезнут притом,

Когда изведут человека.

Зачем не поможет господь

Своим обездоленным чадам?

Зачем не рассыплется плоть

У дэвов, пропитанных ядом?

Ужель он покинул людей,

Творец и владыка вселенной?

Ведь если являлся злодей,

Защитой он был неизменной.

Его мы привыкли считать

Заступником бедного люда.

Неужто его благо дать

Не явит нам нового чуда?

II

В лесу все темней да темней…

Здесь дуб венценосный, осина,

И вяз, и ряды тополей

Сплелись меж собой воедино.

Луч солнца с великим трудом

Сюда проникает сквозь чащи,

Здесь стелется мутным пятном

Туман испарений пьянящий.

Сюда не ступала нога

Охотника и дровосека,

Лишь туры, раскинув рога,

Паслись в этой чаще от века.

Здесь лапами барса примят

Раскидистый дягиль к каменьям,

Здесь зверю следы говорят

О трепетном беге оленьем.

Родник из высокой травы

Здесь льется в ущелье, рыдая.

Здесь жалобным плачем совы

Пернатых распугана стая…

Но чаща, где царствует зверь,

Украшена некой молельней.

Из камня устроена дверь,

На кровельке крест само дельный.

Их с неба создатель хранит,

Трущоба скрывает стеною…

Но что там за старец стоит

С багряным щитом за спиною?

Он в правой руке булаву,

А в левой распятье сжимает.

Струясь из очей, на траву

Слеза за слезой упадает.

Зачем так печален старик?

О чем умоляет он бога?

Вдруг небо открылось и вмиг

Сверкнуло огнем у порога.

И сонмы господних сынов,

Таинственных и светлолицых,

Явились среди облаков

С мечами в простертых десницах.

И девять светил поднялось,

И множество лун засверкало,

И все мирозданье насквозь

Прозрачно и видимо стало.

И крикнули божьи сыны

Великому старцу Копале:

Низринь супостатов страны,

Взмахни булавою из стали!

Господь призывает тебя

Отмстить за людей неповинных!

И дэвы завыли, скорби,

В урочищах гор и в долинах:

Нас пламенем яростным жжет.

Обуглилась, лопнула кожа!

Смертельной отравой с высот

На нас ты обрушился, боже!

III

И вздрогнули горы, и с гор

Посыпались камни в ущелье,

И руку Копала простер,

И стрелы его зазвенели.

Давимые глыбами скал,

От стрел убегая опасных,

Заполнили дэвы провал

Скоплением тел безобразных.

Кто вырастил эти тела,

Подобные скалам Гергети?

Какая трущоба могла

Взлелеять чудовища эти?

Как мог этот старец седой

Сразить их ударом единым?

Едва он взмахнул булавой,

Конец наступил исполинам!

Их головы не отрастут,

Сердца не научатся биться,

И гибнут проклятые тут,

Еще не успев расплодиться.

И смрадом несет на поля

От этих чудовищ безглавых,

И змеи, хвостом шевеля,

Из луж выползают кровавых.

Умри, нечестивая рать!

Гремит заклинанье героя,

Настал вам черед умирать,

Восставшим на племя людское!

Куда ты бежишь от меня,

Насильник проклятый Бегела?

Ужель ты боишься огня,

Терзавший Пшаветию смело?

И души погибших убийц

Посыпались в без дну, стеная,

И там на повергнутых ниц

Бесовская кинулась стая.

Пристал, подбочась, сатана

С расспросами к новоприбывшим.

А те отвечают со дна:

Мертвы мы и больше не дышим.

Пришел нам, несчастным, конец,

Смело нас волной огневою.

Какой-то великий храбрец

Побил нас своей булавою.

И вытекли наши глаза,

И силу утратило тело,

И жить нам под солнцем нельзя,

И тьма не укроет все цело.

Так темные силы земли,

Свой дом основав в преисподней,

Укрылись от мира вдали,

Гонимые силой господней.

Им сверху какой-то песок

На голову сыплется в безднах,

И в сырости каждый про дрог.

Ин снах изнемог бесполезных.

Куда им податься, скажи!

Подземные заперты двери.

Исчезли мечи и ножи,

Доспехов не видно в пещере.

И нету надежды, увы.

Разрушить препятствия эти…

IV

Светает. И в листьях травы

Алмазы блестят на рассвете.

Смеется Арагва. Ее,

Обратно в долину сбегая.

Приветствует хором зверье

И птичек приветствует стая.

И туры, рога опустив.

Торопятся к речке напиться,

И крылья раскинувший гриф

На трупы убитых садится.

А ланям спуститься к воде

Какая сегодня отрада!

Они побывали в беде,

Но все-таки выжило стадо.

И, вытерпев столько невзгод,

С кувшинами, полными снова,

Идет по дороге народ,

Приветствуя старца честного.

И вышел на правильный путь

Заблудшийся мир, и растенья

Торопятся влаги хлебнуть,

Ислышатся крики оленьи.

И тигр с полосатым хвостом

Лакает из лужицы воду.

Как только он вынес, Ростом, [9]

Тяжелую эту невзгоду!

И тучи плывут в вышине.

И тьма благодатна ночная,

И звездочки сонмом огней

Усеяли небо, сверкая.

И сердце природы опять

Дивится величью вселенной,

И незачем миру страдать

С его красотой несравненной.

Смотри: уж фиалка вдали

Цветет, как невинная дева,

Отныне невесте земли

Не страшно стенание дэва.

V

Все горы дождем исхлестав,

На землю гроза налетела.

Куда ты несешься стремглав,

Душитель проклятый Бегела?

Бегела бежит впереди,

К священной торопится сени,

И, лапы скрестив на груди,

Встает перед ней на колени.

Принеся, Копала, оброк,

Нарушил я предков заветы.

И щит мой возьми, и клинок,

И золото, и само цветы.

Есть девять у дэвов пещер,

Наполненных доверху златом,

Доспехи на разный размер

Убором там блещут богатым.

Отныне все это твое,

Бери, запирай в погребицу!

И все же на племя мое

Напрасно ты поднял десницу.

Ужель ты не знал, что и мы,

Душой устремленные к богу,

Из мира печали и тьмы

Искали в бессмертье дорогу?

Хочу, чтобы с этого дня,

Когда я в великой печали.

Считал вседержитель меня

По святости равным Копале.

Могущества дэва лишен,

Добьюсь я божественной власти,

Не тот ли на свете смешон,

Кто сносит покорно напасти?

И что ты за воин такой.

Владеющий силой господней?

Я выше тебя головой,

А телом крупней и добротней!

Молись же скорее, старик,

Проси господина вселенной,

Чтоб в душу мою он проник

И силой облек несравненной.

Коль в сердце сойдет благо дать.

Забуду я эту утрату,

И буду тебе помогать,

Как брат благородному брату>.

Немало ты мне набрехал,

Немало наплел ты, гадюка!

Но бога опутать, бахвал,

Не слишком простая наука.

В слепом озлобленье своем,

Коль некуда стало деваться,

Ты хочешь, орудуя злом,

Добром, как щитом, прикрываться!

Ты черного мрака черней,

Вместилище яда и тлена!

Добро под рукою твоей

Во зло превратится мгновенно.

Чтоб в эта проникнуть дела,

Тебя я проверю сначала.

И крест над исчадием зла

Торжественно поднял Копала.

Целуй!.. И Бегела к кресту

Кровавою тянется пастью,

И корчится в смертном поту,

И бьется, застигнут напастью.

И грома раздался раскат,

И молния с неба слетела,

И, пламенем смертным объят,

Упал у порога Бегела.

Горит, как солома, злодей,

Ревет и хрипит у порога…

От тела убийцы людей

Осталось лишь пепла немного.

И в пепле отравленном том

Червей обозначились кучи,

Шипят они ночью и днем,

Ин лес уползают дремучий.

А там, в благодатном лесу.

Вся в темненьком платье из ситца,

Фиалка, скрывая красу,

О братце любимом томится.

Ей хочется света, тепла,

Умыться ей хочется в росах,

Но черви, наследники зла,

Ее замечают с утесов.

И корни кидаются грызть,

И волосы ей обрывают…

С тех пор и короткая жизнь

У нашей фиалки бывает.

Но сумеркам утро грозит

И день ратоборствует с тьмою,

И гор отдаленный гранит

Туманной повит пеленою…

1889 Перевод Н. Заболоцкого

Раненый барс- в переводах М Цветаевой и Н.Заболоцкого

Раненый барс

Таял снег в горах суровых,

В долы оползни ползли.

Снежным оползням навстречу

Звери-туры в горы шли.

Шел за турами вожак их

С тихим криком: берегись!

Вволю нализавшись соли,

Стадо возвращалось ввысь.

Вот и крепости достигли.

Здесь, за каменным щитом,

Круторогому не страшен

Тот с ружьем и волк с клыком.

Но стрелку и горя мало

Новою надеждой полн.

На утесе, глянь, оленье

Стадо взобралось на холм.

И сокрылось. Сном сокрылось!

Как бы не сокрыла даль

И последнего оленя

С самкою! Рази, пищаль!

Выстрелил! Но мимо пуля!

Не достала, быстрая!

Только шибче поскакали

Быстрые от выстрела!

Звери вскачь, охотник следом,

Крупный пот кропит песок.

Трижды обходил в обход их

И обскакивал в обскок.

Но как стаду вслед ни пря дал,

Сотрясая холм и дол,

Ближе чем на трижды выстрел

К мчащимся не подошел.

Эх, кабы не на просторе,

А в ущелье их застиг!

Был бы праздник в горной келье

И на вертеле шашлык!

Пир бы длился, дым бы стлался…

Созерцая горный рог,

Здорово бы посмеялся

В бороду свою стрелок!

С горы на гору, и снова

Под гору, и снова ввысь.

Целый день гонялся тщетно

Руки, ноги отнялись.

Голоден. Качает усталь.

Кости поскрипом скрипят.

Когтевидные цриапи [10]

Ногу до крови когтят.

Пуще зверя изнемогши,

Точно сам он был олень,

Элу дивится, дню дивится,

Ну и зол, дивится, день!

А уж дню-то мало сроку.

Глянь на солнце: ввысь глядит,

Вниз идет. Уж скоро в долах

С волком волк заговорит.

Холм с холмом, тьма с тьмой смесится:

С горной мглой долины мгла.

Скроет тура и оленя,

Скроет шкуру и рога.

.‘<‘Матерь мощная! Царица

Векового рубежа,

Горной живности хозяйка,

Всей охоты госпожа.

Все охотники сновидцы!

Род наш, испокон села,

Жив охотой был, охота ж

Вещим сном жива была:

Барс ли, страшен, орл ли, хищен,

Тур ли, спешен, хорь ли, мал,

Что приснилось в сонной грезе

1 о стрелок в руках держал.

Матерь вещая! Оленя,

Мне явившая в крови,

Оживи того оленя,

Въяве, вживе мне яви!

Чтобы вырос мне воочью

Исполин с ветвистым лбом!

Чтобы снившееся ночью

Стало сбывшееся днем.

Помоляся, стал Мтварели

Хлеб жевать зубам гранит!

Вдоль по берегу ущелья

Вверх глядит, вперед глядит.

Островерхие там видит

Скалы статной вышины.

Можжевельником покрыты,

Папортом опушены.

С можжевеловой вершины

Мчит ручей хриплоголос,

Пеной моет все ж не может

Дочиста отмыть утес.

Встал охотник, встал, как вкопан.

Вот оттуда-то, с высот,

Раздирающий, сердечный

Стон идет то зверь зовет.

Погляди! На самой круче,

В яркой росписи пчелы,

На площадке барс могучий

Вытянулся вдоль скалы.

Лапу вытянул по гребню,

С лапы кровь течет в ручей,

с водой слиясь, несется

В вечный сумрак пропастей.

Стонет он, как муж могучий

Под подошвою врага!

Стонет, как гора, что тучу

Сбрасывала не смогла!

Стонет так, что скалы вторят.

Жилы стынут… Гей, не жди,

Бей, охотник! Нет! (охотник)

Бить не буду не враги!

Он, как я, живет охотой,

Побратиму не злодей.

Пострадавшего собрата

Бить не буду хоть убей…

Но и зверь узнал Мтварели.

На трех лапах, кое-как,

Где вприхромку, где вприпрыжку,

Вот и снизился, земляк:

Смотрит в око человеку

Оком желтым, как смола,

И уж лапа на колено

Пострадавшая легла,

Осмотрел охотник рану,

Вытащил из-под когтей

Камень заостренным клювом

Беркута, царя ночей.

Снес обвал его сыпучий

На кремнистый перевал.

С той поры осколок злостный

Барса ждал да поджидал.

Пестрый несся, злостный въелся.

Берегися, быстротой!

Где пята земли не чует,

Там и камень положен!

Выскоблил охотник рану,

(Лекарь резал, барс держал),

Пестротканым полосатым

Лоскутом перевязал.

Выздоравливай, приятель!

Не хворай теперь вовек!

Прянул барс, как сокол летом,

Годы-долы пересек.

Проводил стрелок глазами…

Подивились бы отцы!

Скоро лани станут львами,

Коли барс смирней овцы.

Тут что было в жилах крови

Вся прихлынула к лицу:

Легкий робкий быстрый близкий

Зверя топот сквозь листву.

Глянул: широковетвистый,

Лоб подъемля, как венец…

Грянул выстрел ив ущелье

Скатывается самец.

Еще это не успело

Прозвонить олений час

Где олень скакал, спасаясь,

Мощный барс стоит, кичась.

Прорычал разок и скрылся,

Обвалив песчаный пласт.

Там, где барс стоял, красуясь.

Дикий тур бежит, лобаст.

Грянул выстрел и с утеса

В без дну грохается тур.

Там, где тур свалился, — барс встал,

Пестрохвост и пестрошкур.

Перевязанною лапой

Тычет в грудь себя:."Признал?

Я-де тура и оленя

Под ружье твое пригнал!"

Не успел охотник молвить:

"Бог тебя благослови"

Нету барса. Только глыбы

Позади да впереди.

Тьма ложится, мрак крадется,

Путь далек, а враг незрим.

Не луне вдове бороться

С черным мороком ночным.

Где-то плачется лисица,

Худо ей, недобр ей час!

Други милые, примите

Времени седого сказ.

1890 Перевод М Цветаевой

Раненый барс (Рассказ)

Растаял снег на солнцепеке,

Ручьи, звеня, скатились вниз.

Напившись в соляном потоке,

К вершинам туры поднялись.

И шла за ними всеблагая

Адгилис-дэда, Мать Земли,

Поочередно окликая

Зверей, мелькающих вдали.

В горах, доселе неизвестных

И неприступных для врага,

Есть за стеною скал отвесных

Благословенные луга.

Там горный волк не страшен турам,

Там можно тихо отдохнуть,

Туда охотникам-хевсурам

Еще неведом долгий путь.

Внизу проносятся олени,

Мелькнут и нету беглеца.

Но вот охотник в отдаленьи

Заметил самку и самца.

Эх, не сдала б теперь кремневка!

Да разве их возьмешь вдали!

При целясь, выстрелил неловко,

Запахло дымом от земли.

Как горный вихрь, умчались звери,

Заслышав выстрел. Но пришлец

Решил, что здесь по крайней мере

Он близок к цели наконец.

Он трижды, потом истекая,

Пересекал оленям путь,

Но те неслись, не подпуская,

И успевали ускользнуть.

Конечно, если б он в теснины

Загнал хотя бы одного

Шашлык отличный из дичины

Шипел на вертеле его.

В тот день гонялся он немало

По горным тропам вверх и вниз.

Бушуя, сердце в нем пылало,

Из уст проклятия рвались,

Но всё напрасно… И бандули

Уже с его спадают ног,

Цриапи набок соскользнули,

Впиваясь в тело сквозь чулок.

Увы, упущенному делу

Ругательствами не помочь!

И удивлен охотник смелый,

Что день прошел и скоро ночь.

А день и вправду вечереет,

Скользят лучи по граням скал,

И волчья стая, как стемнеет,

К нему нагрянет на привал,

И тьма, как будто в преисподней;

Расстелется во всем краю…

Неужто вправду я сегодня

Зверушки малой не убью!

Услышь меня, Адгилис-дэда,

И руку так мою направь,

Чтобы за мной была победа

И превратился сон мой в явь.

Он мне приснился прошлой ночью,

Он предвещал удачу мне,

Позволь увидеть мне воочью

Всё то, что видел я во сие.

Так Мать Земли молил Тварели,

Покуда хлеба грыз кусок,

А сам за выступом ущелья

Следил, глаза уставив вбок.

Поросший свежим остролистом

И можжевельником густым,

Борщевиком покрыт пушистым,

Утес вздымался перед ним.

И купы сосен на вершине

Шумели, и у края скал

Родник, стекая посредине,

Охрипшим голосом журчал.

Откашливаясь всей гортанью,

Шумел над горной он стеной,

На окровавленные грани

Холодной брызгая волной.

И стон с вершины вдруг пронесся,

И сердце охватила жуть:

Могучий барс ревел с утеса,

На камне выгибая грудь.

Больную лапу простирая,

И желтолик и пестротел,

Он на Тварели, не моргая,

Глазами умными глядел.

И кровь из лапы поврежденной,

Стекая, падала в родник,

И зверь, как витязь побежденный,

Стонал, беспомощен и дик.

Как муж, застигнутый бедою,

Лежал в ногах он у врага,

Припав туманною горою

К холодным водам родника.

Стреляй, охотник! Видишь зверя?

Пока не поздно, бей в него!

Видать-то вижу, но теперь я

Не трону брата моего.

Он, как и я, живет охотой

И, подогнув конец полы,

Обходит долы и высоты,

Роняя камни со скалы.

Теперь и зверь признал Тварели,

И, словно к брату своему,

Приковылял он еле-еле

И лапу протянул ему.

И осмотрел охотник коготь,

И увидал кровоподтек,

И, засучив рукав по локоть,

Занозу длинную извлек.

То был прямой, про долговатый

Осколок острого кремня.

Подмытый ливнями когда-то,

Упал с вершины он, звеня.

Когда на небе звезды меркнут

И месяц катится, сверкнув,

Заночевавший в скалах беркут

Точил об этот камень клюв.

Но барс метнулся по откосу,

Завидев туров пред собой,

И впопыхах вогнал занозу

Под коготь мужественный свой.

Теперь, чтобы очистить рану,

Тварели вынул свой кинжал

И лапу барсу-великану

Куском холста перевязал.

И зверь, махая полосатым

Хвостом, помчался и исчез,

Так исчезать дано пернатым

В высоком куполе небес.

Поправив сбитые бандули,

Дивится зверю человек:

Чтоб хищник сам бежал под пули —

Такого не было вовек.

И вдруг раздался треск растений,

И слышен стал издалека

Бег перепуганных оленей,

Спасающихся от врага.

Впиваясь в заросли глазами,

Тварели смотрит, недвижим:

Крутя огромными рогами,

Олень несется перед ним.

И грянул выстрел из ущелья,

И после долгих неудач

Скатился под ноги Тварели

Пробитый пулею рогач.

И, как победный клич звериный,

Вверху пронесся громкий вой,

И барс, мелькнув на миг единый,

Обратно кинулся стрелой.

Прошло мгновенье на хевсура

Струя посыпалась земли,

И увидал охотник тура,

Стремглав бегущего вдали.

Застигнут пулей роковою,

Свалился зверь к подножью скал.

И снова, воя над скалою,

Барс удивительный стоял!

Стоял и лапою могучей

По-человечьи бил он в грудь.

Что говорить! Не просто случай

Погнал зверей на этот путь.

И вырвалось из уст Тварели:

Благослови тебя, творец!

А небеса уж потемнели,

И барс умчался наконец.

Одна лиса во мраке брешет,

Судьбу несчастную кляня…

Мой друг! Рассказ старинный этот

Прими в подарок от меня.

1890 Перевод Н. Заболоцкого

Гость и хозяин

I

Бледна лицом и молчалива,

В ночную мглу погружена,

На троне горного массива

Видна Кистинская страна.

В ущелье, лая торопливо,

Клокочет злобная волна.

Хребта огромные отроги,

В крови от темени до пят,

Склоняясь к речке, моют ноги,

Как будто кровь отмыть хотят.

По горной крадучись дороге,

Убийцу брата ищет брат.

Дорогой все же я напрасно

Тропинку узкую назвал.

Ходить здесь трудно и опасно.

Едва оступишься пропал.

Глядит кистинское селенье

Гнездом орлиным с вышины,

И вид его нам тешит зренье,

Как грудь красавицы жены.

И над селеньем этим малым,

Довольный зрелищем высот,

Как бы прислушиваясь к скалам,

Туман задумчивый встает.

Не долгий гость, за перевалом

Он на восходе пропадет.

Промчится он над ледниками,

Расстелется меж горных пик,

И горы, видимые нами,

Незримы сделаются вмиг.

В охоте будет мало толку

Охотник потеряет путь,

Зато убийце или волку

Удобней будет прошмыгнуть.

II

Вдруг камень сверху покатился

И человек, заслышав гул,

Над пропастью остановился

И вверх испуганно взглянул.

Прислушался. Через мгновенье

Струя посыпалась песка,

И за ружье без промедленья

Схватилась путника рука.

Кого там ночью носят черти?

Глядит: над самою тропой

Какой-то кист развилку жерди

По склону тащит за собой.

Песок и камешки сбивая,

Волочит что-то по земле.

Блестит, как капля дождевая,

Кольцо ружейное во мгле.

Ты что тут бродишь, полуночник?

И слышен издали ответ.

Не видишь разве? Я охотник.

А вот к тебе доверья нет.

в чем, скажи, твои сомненья?

Зачем болтать о пустяках?

Ужель нельзя без подозренья

С прохожим встретиться в горах?

Ия охотник, но сегодня

Я без добычи, верь не верь.

На это воля, брат, господня!

Зато остался без потерь>.

Потеря в том, что еле-еле

До этих мест я дошагал.

Я днем облазил все ущелья,

Обшарил каждый буревал.

Вдруг мгла надвинулась ночная,

Рванулся вихрь, сбивая с ног,

И прянул в горы, завывая

Голодным волком из берлог.

Найти тропу вдали от дома

Мне ночью было мудрено,

Мне это место незнакомо,

Я здесь не хаживал давно.

Зверей, однако, тут немало

На горном прячется лугу.

Я слышал, как рогами в скалы

Стучали туры на бегу.

Эх, как болело, братец, сердце!

Не то что взять их на прицел,

Не в силах к месту присмотреться,

Я шагу там шагнуть не смел.

И незнакомец, что поодаль

Стоял, возник из темноты.

"Ну здравствуй! Зверя тебе вдоволь"

"Спасибо, будь здоров и ты"

"Не сетуй, братец! Вот дичина!

И незнакомец показал

На тушу тура-исполина.

Подстреленного между скал.

Чем зря скитаться по ущельям

В чужом, неведомом краю,

Давай, как братья, мы поделим

Добычу славную мою.

Я говорю тебе без шуток!

Позор мне будет, если я

Тебя в такое время суток

Без пищи брошу и жилья.

Ты не хевсур ли ненароком?

Как звать тебя, мой дорогой?"

"Зовусь я Нунуа. В далеком

Селенье Чиэ [11]домик мой."

Солгал, солгал Звиадаури,

Свое он имя не открыл!

Хевсур, отважный по натуре,

Немало кистов он убил.

Здесь в этих селах повсеместно

Давно в кровавом он долгу,

Его здесь имя всем известно,

И смерть на каждом ждет шагу.

"Скажи и ты, к чему таиться? —

Открой мне прозвище свое".

"Джохола я Алхастаидзе,

Здесь в двух шагах село мое.

Из камня прочного в, Джареге [12]

Любому мой известен дом.

Коль ты нуждаешься в ночлеге,

Туда мы двинемся вдвоем.

Придется ль он тебе по нраву

Не знаю я, но гостю рад.

Наутро, выспавшись на славу,

Ты сможешь тронуться назад".

"Тот, кто не сеял, только сдуру

Надеется на урожай.

Ты перерезал горло туру,

Ты и добычу получай.

Переночую ночь, не боле,

И тура помогу донесть,

Но, чтобы быть с тобою в доле,

На это совесть, братец, есть!"

Освежевав на камне зверя,

Спустились горцы под обрыв,

Беседой, полною доверья,

Свое знакомство укрепив.

III

Пришли. Глядят на чужестранца

Бойницы башенных громад.

Лачуги, сложенны из сланца,

Как скалы, вытянулись в ряд.

Собак свирепых лает стая,

Ребята смотрят из дверей.

"Вот наша хижина простая,

Старинный дом семьи моей.

Здесь гостю нет ни в чем отказа, —

Войди как родственник к родне.

Открой нам хижину, Агаза"

Кричит кистин своей жене.

Хозяйской гордости оттенок

Звучит в речах его простых.

Когда он входит за простенок

Сеней вместительных своих.

Стоит в сенях Звиадаури

И слышит: возле очага

Старик, играя на пандури,

Поет походы на врага.

Поет старинные сраженья,

Се дую славит старину,

Дружин хевсурских пораженья,

Отмщенье крови и войну.

Поет безжалостную сечу.

Хвалу героям воз дает…

Но вот из хижины навстречу

Вся в черном женщина идет.

Идет, накинув покрывало,

Как тополь, стройная на вид.

"Вот гостя нам судьба послала, —

Ей муж с порога говорит. —

На нашем доме без сомненья

Почила божья благо дать.

Посмотрим, сколь в тебе уменья

Знакомца нового принять".

"Мир путнику под сенью крова!" —

Сказала женщина в ответ.

"Мир и тебе, и будь здорова

С детьми и мужем много лет"

И муж порог переступает,

И путник, следуя за ним,

Оружье женщине вручает,

Как гость его и побратим.

IV

Как старый тигр в дремучих скалах,

Старик поднялся, хмур и строг,

Увидев путников усталых,

Переступивших за порог.

Обычай горцев соблюдая

И песни обрывая нить,

Обязан, на ноги вставая.

Чужого гостя он почтить.

Но, увидав Звиадаури,

Который многих здесь убил,

Какой порыв душевной бури

Он, изумленный, ощутил!

Трепещет яростное сердце,

Пылают очи старика,

Почуяв в доме иноверца,

К кинжалу тянется рука,

Но можно ль битве разгореться,

Коль враг в гостях у земляка?

И вышел старый незаметно,

И палец в злобе укусил,

И в грудь, взволнованный и бледный,

Себя ударил что есть сил.

Ушел. И вот от дома к дому

Бежит неслыханная весть:

"Кистины, кровник ваш знакомый

Ночует у Джохолы здесь!

Его, разбойника ущелий

И кровопийцу мирных скал,

Джохола, видимо, доселе

Еще ни разу не видал.

Теперь насильник в нашей власти,

Мы не простим ему обид.

Посмотрим, кто кого зубастей,

Коль нашей кровью он не сыт.

Убитый им прошедшим летом,

Отмщенья требует сосед.

Верны отеческим заветам,

Как можем мы забыть об этом,

Когда препятствий больше нет?

Дивлюсь Джохоле я! Должно быть,

Совсем он спятил, если мог

Такого зверя не ухлопать

И допустить на свой порог.

Но мы пока еще не слабы,

Мы вражью кровь заставим течь,

А коль не так, пусть носят бабы,

А не мужчины, щит и меч"

И взволновалось все селенье,

И ухватился стар и мал

В едино душном озлобленье

За неразлучный свой кинжал.

Чтоб успокоился в гробнице

Неотомщенный их мертвец,

Пусть над могилою убийца

Простится с жизнью наконец!

И чтоб не скрылся виноватый

И был прослежен, всем селом

Благонадежный соглядатай

К Джохоле послан был тайком.

"Зайди как будто бы случайно, —

Ему сказали, — но смотри,

Коль разболтаешь нашу тайну,

Потом себя благодари.

Сумей сойти за балагура,

Приметь, где ляжет гость в постель,

Чтоб ночью этого хевсура

Не упустить нам, как досель".

И вот подосланный за ужин

Садится с гостем, приглашен.

Он краснобай, он добродушен.

Он разговорчив и умен.

Джохолу с радостною миной

Не устает он величать,

А то, что в сердце яд змеиный,

Кто это может распознать?

Хозяин с гостя глаз не сводит

И угощает без конца.

Он рад, он весел, он находит,

Что нынче встретил молодца.

Доволен он невыразимо:

Сего дня дружбы их почин,

А там и вправду побратима

Найдет в охотнике кистин.

Он на ночь гостю уступает

Свою плетеную кровать,

Но гость услугу отклоняет:

Он в комнате не может спать.

Как видно, с самого рожденья

Не приспособлен он к теплу.

Он на ночь просит разрешенья

В сенях пристроиться в углу.

И вот лазутчику награда

Он все разнюхал без труда.

Ему лишь этого и надо,

Затем и послан он сюда!

И поспешил он возвратиться

Домой, смеясь исподтишка.

Довольна хитрая лисица,

Что выследила петушка!

V

"Жена, послушай, что такое?

Подай скорее мне кинжал!

Творится дело непростое,

Не враг ли на село напал?

Наш гость, как видно, отпер двери

И, замышляя нам беду,

Под видом дружбы и доверья

Навел разбойничью орду.

Тсс… Подожди… Не в этом дело —

Тут наши люди… Вот беда!

Зачем они остервенело

Кричат и ломятся сюда?

Не я ль причина этой злости?

Ты слышишь хрип? Откуда он?

Жена, они схватили гостя,

Кинжал над гостем занесен!

Как? Презирать законы крона?

Мое достоинство и честь

Топтать, как тряпку? Это ново!

Что происходит с нами здесь?"

Еще глазам своим не веря,

Кинжал Джохола вырвал вон

И, открывая настежь двери,

В толпу людей метнулся он.

"Вы что, с ума сошли, кистины?

Чей гость тут связан, чуть живой?

Зачем, презрев закон старинный,

Вы надругались надо мной?

Клянусь вам верой Магомета,

Гостеприимство наша честь!

А если вы забыли это,

Так у меня оружье есть!"

"Ой, не бреши, дурак, впустую!

Чья окаянная рука

На мать поднимется родную

Во имя кровного врага?

Приди в сознанье, пустомеля!

Кого ты принял в отчий дом?

Такого гостя мы в ущелье

Вслед за хозяином столкнем!

Род разберется в этом деле,

Получит каждый по делом.

Откуда ты набрался дури?

У нас в горах любой малыш

Узнать бы мог Звиадаури,

Тебя ж провел он. Что молчишь?

Не он ли здешним был громилой,

Не он ли, прячась по кустам,

Как зверь жестокий и постылый,

Устраивал засады нам?"

Джохола смотрит, и сомненье

Закралось в грудь его на миг,

И погруженный в размышленье,

Перед толпою он поник.

"Не он ли, бешеный, когда-то

Засел у нас в березняке

И твоего прикончил брата,

И ускакал с ружьем в руке?

"Вот я каков, Звиадаури!" —

К нам доносилось из-за гор.

Какая злость кипит в хевсуре,

Известно людям до сих пор.

Наполнив нашими стадами

Пшав-хевсуретские луга,

Он враждовал и дрался с нами,

И поднимал на нас врага.

Зачем позоришь ты, несчастный,

Себя, свой дом, свою жену,

И в слепоте своей опасной

С ним делишь трапезу одну?"

"Пусть это так… Пускай вы правы…

Но все, что вы сказали мне,

Еще не повод для расправы,

И вы преступники вдвойне!

Сегодня гость он мой, кистины!

И если б море крови был

Он должен мне, здесь нет причины,

Чтоб горец гостю изменил.

Пусти, Муса, пусти, убийца,

Его напрасно не терзай!

Когда из дома удалится,

Тогда как хочешь поступай.

Соседи, вы не на дороге

Грозите вашему врагу.

Какой вы, стоя на пороге,

Отчет дадите очагу?

О, горе вам, сыны кистинов!

На безоружного толпой

Напали нынче вы, отринув

Отцов обычай вековой!"

Муса

Ну, и тебе не будет сладко!

Связать недолго наглеца,

Коль родового он порядка

Не уважает до конца.

Пока, добравшись до хевсура,

Мы не виним тебя всерьез,

Ты из-за этого гяура [13]

Враждуешь с братьями, как пес.

Джохола

Что? Пес? В тебе ума хватило

Меня собакою назвать? —

И в грудь Мусы он что есть силы

Вонзил кинжал по рукоять.

Вались, проклятый пес, в могилу,

Чтобы не лаяться опять!

Кистины, вы смешали с прахом

Все то, что свято для меня.

Я перебью, клянусь аллахом,

Всех вас, хоть вы мне и родня!

Законы крова вы презрели,

О, будьте прокляты навек!

"Что натворил он в самом деле"

"Совсем рехнулся человек"

И вот Джохолу повалили,

И, окружив со всех сторон,

Веревкой накрепко скрутили,

Пока меча не вынул он.

Избит и брошен на солому,

Он, как мертвец, лежит в сенях…

Народный гнев подобен грому,

Его удар разносит в прах.

О чем твердит Звиадаури,

Слова невнятные шепча?

Кипит, бушует кровь в хевсуре,

Но нет в руке его меча.

Увы, попался я, собаки,

Удачный выпал вам денек!

Но уж народ его во мраке

Куда-то с ревом поволок.

Пора убийце-сумасброду

В могильную спуститься тьму,

Чтобы покойнику в угоду,

Таскать- ему за гробом воду,

Или бандули [14] плесть ему!

VI

Есть за аулом холм унылый,

Лучами выжженный дотла.

Там, погруженные в могилы,

Спят львиносердые тела.

Вода их влагою омыла,

Гора их глиной облегла.

Под сводом каменного гроба

Сердца не бьются храбрецов,

Земли жестокая утроба

Сне дает кости мертвецов.

Стирает облик человечий

Со всех, кто яростен и смел,

Не дрогнул духом перед сечей

И, вынув меч, не оробел.

Таков извечный грех природы.

Печаль великая моя.

Хоть зол, хоть добр, настанут годы,

И ты умрешь для бытия.

Ведь всех пловцов поглотят воды,

Коль опрокинется ладья.

Еще не выплыло светило,

Еще росой светился луг,

Еще поля не осенило

Дыханьем утренним, как вдруг

Толпа людей холмы покрыла

И зашумело все вокруг.

Весь в путах шел Звиадаури,

Влекомый грозною толпой.

Кто здесь заплачет по хевсуре?

Здесь рад убить его любой!

Нам смерть страшна, но коль случится

Чужой увидеть нам конец,

Любой на место казни мчится

И наслаждается, глупец.

О, сколько извергов я знаю,

Которые в великом эле,

Челом безоблачным сияя,

Спокойно ходят по земле!

VII

И вот оно кладбище кистов,

Где спит убитый их Дарла.

Встав над могилою, неистов,

Взывает к мертвому мулла.

"Дарла, забудь свои мученья,

Дарла, взгляни, перед тобой

Стоит сегодня все селенье

И вместе с ним убийца твой.

Его, как жертву, в мир загробный

Мы бросим к телу твоему"

И вдруг раздался голос злобный:

"Пес будет жертвою ему"

Хевсур стоит и злобой пышет,

Неустрашим и величав,

И ветер волосы колышет,

Как гриву львиную подняв.

Огнем душа его объята,

Он, как железо, в землю врос.

Страшится ль острого булата

Покрытый ржавчиной утес?

Но валят с ног его кистины

И шепчут, яростны и злы:

"Признай, проклятый, господина,

Будь жертвой нашего Дарлы"

"Пес будет жертвой басурману"

С мечом у горла, чуть живой,

Прижат к могильному кургану,

Хрипит истерзанный герой.

И на дыбы, пылая злобой,

Селенье с ревом поднялось:

"Проклятый! Видит двери гроба,

А не дается в жертву, пес" [15]

И понемногу, словно жало,

Ему вонзают в горло меч.

"Пес будет… " — в горле клокотало,

Пока дыхания хватало

И голова не пала с плеч.

Твердят в смущении кистины,

Забыв кровавый свой разгул:

"Смотрите, люди, в час кончины

Он даже глазом не моргнул"

Жизнь угасает, кровь струится,

Звиадаури умирал.

Но сердца храброго убийца

Не подчинил, не запугал.

И высока, и черноглаза,

От ужаса едва жива,

Следила из толпы Агаза,

Как покатилась голова.

"На помощь!" — сердце ей твердило.

О, если бы найти топор,

Она б злодеев перебила

И пленника освободила

Сородичам наперекор.

Но разве женщине — кистинке

Власть над мужчинами дана?

И удаляясь по тропинке,

Невольно думает она.

"Как сладко было той несчастной

Под кровом мужа своего,

Которая в ночи безгласной

Лежала на руке его!

Как тесно их сжимались груди

В полночный час! Не может быть,

Что и ее заставят люди

Теперь о муже позабыть!"

Нет, не достигли кисты цели,

Пронзая горло храбрецу,

Не удалось им как хотели,

Обед состряпать мертвецу!

Не повезло им, басурманам!

Кинжалы сами рвутся вон,

Чтобы на теле бездыханном

Наделать множество окон,

Но сердце есть и у жестоких,

И каждый думает:."Грешно!"

И уж сознание у многих

Неясной думой смущено.

И уж твердит народ понуро,

Спускаясь к зарослям реки.

Кто б тронул этого хевсура,

Когда б не били нас враги?

Аллах свидетель, знаем сами,

Что совесть у него чиста,

Он, словно тигр, боролся с нами,

И за родные пал места.

Но нужно с не другом бороться,

И, сколь он с виду ни хороша,

Кистинским молодцам придется

Всадить ему под сердце нож

Ушли. И брошенное тело

Осталось наверху скалы.

Пусть рвут его собаки смело,

Пускай клюют его орлы!

Коль повезло ему, собаке,

Коль жертвой стать не захотел,

Валяться в холоде и мраке

Его заслуженный уделю.

Так кисты меж собой галдели,

Пока в селенье не пришли,

И эхо каменных ущелий

Слова их множило вдали.

И вот опять завечерело,

Сошел с горы последний луч,

И тьма, подкрадываясь смело,

Заволокла вершины круч.

С неизъяснимою печалью

Глядит на кладбище утес,

Струя над немощною далью

Потоки медленные слез.

Печаль нужна могильной сени.

Останкам брата плач сестры,

Ночному лесу бег олений

И волчьи грозные пиры.

Прилична смерть на поле боя

Тому, чья держит меч рука,

Сраженью торжество героя

И поражение врага.

Но кто здесь труп Звиадаури

Оплачет, выйдя на бугор?

Лишь ветра стон, да ропот бури,

Да грохот вод и вздохи гор!

Слезится легкий рой тумана.

Кистинка в чаще лозняка,

Роняя слезы неустанно,

Склонилась к водам родника.

Полна душевного смятенья,

Она скрывать не в силах дрожь,

Но плачь ее ни на мгновенье

На вопль надгробный не похож.

Кто смеет пред лицом аллаха

Оплакать вражескую смерть?

Тот, кто пред ним не знает страха,

В мученьях должен умереть!

Односельчан она страшится,

Но сердце делает свое,

И смерть хевсура-несчастливца

Стоит пред взорами ее.

Коль не она, то кто сегодня

Оплачет витязя в глуши,

Чтоб позабыл он в преисподней

Страданья доблестной души?

Она склоняет очи долу,

Она не думает о том,

Что, может быть, ее Джохолу

Сразит сегодня тот же гром.

Безумная, о чьем ты муже

Рыдаешь тут? Ты чья жена?

Тебе ж, несчастной, будет хуже!

Но поднялась, идет она,

Спешит, как серна молодая,

Оглядываясь в темноте.

Вот речка… вот гора крутая…

Вот спуск… а там на высоте

Безглавый труп! В изнеможенье

Она бежит наверх, к нему,

И, опускаясь на колени,

Глядит в кладбищенскую тьму.

Глядит и больше нету мочи.

Она увидела его,

И плачет, плачет в мраке ночи

Над телом гостя своего,

И, содрогаясь, отрезает

Волос безжизненную прядь,

И снова бьется и рыдает,

И на ноги не может встать.

Но что за шум на дне могилы?

Откуда этот смутный зон,

Откуда этот вопль унылый

И плач, и ропот мертвецов?

Чьи это детские рыданья,

Невыносимые вдвойне?

Всеобщий крик негодованья

Встает пред нею в тишине:

"Бесчестная! Над чьим ты прахом

Рыдала тут? Над чьей душой,

О, будь ты проклята аллахом.

Обряд свершила гробовой?"

Она встает в смертельной муке,

Она бежит, а вслед за ней

Не мертвецы ли тянут руки

Из-за кладбищенских ветвей?

"Нет, ты не скроешься в селенье,

Удрав от нас по-воровски!"

Кричат ей скалы и каменья,

И остролисты, и пески.

И вот поднялся из могилы

В тени безжизненных чинар

Кистин, когда-то полный силы,

Ее умерший брат Эбар.

"О, что ты сделала со мною,

Сестра моя, сестра моя!

Ужель могилою одною

Не мог довольствоваться я?

Зачем но мрак второй гробницы

Меня теперь — столкнула ты?

Иль это подвиг для сестрицы,

Залог сердечной доброты?"

VIII

Она бежит на дно оврага,

Навстречу ей несется пес.

"Куда, проклятая собака?

Не смей взбираться на утес!

Ты чуешь мертвого, пролаза.

Но не тебе его терзать!"

И пса от кладбища Агаза

Спешит камнями отогнать.

Она несется по тропинке,

Внимая воплям с вышины,

И даже волосы кистинки

Упреков горестных полны.

И, подбежав к родному дому,

Где еле брезжил огонек,

Она, преодолев истому,

Переступила за порог.

Переступила и упала,

Как неживая, у дверей,

И то, что в сердце трепетало,

Теперь, увы, погасло в ней.

"О, горе нам! — вскричал Джохола.

Добычей стали мы врага!"

И поднял он Агазу с пола

И положил у очага.

Жена, шептал он, что с тобою?

Иль кто посмел тебя обнять?

Скажи, и я своей рукою

Глупца сумею обуз дать.

Я приведу его в сознанье.

Он, как Муса, обидчик мой,

Ответит мне за поруганье

Законов чести родовой!

Нащупав рукоять кинжала.

Он ждал ответа от жены,

Но та в беспамятстве лежала

И были очи смежены.

И только в полночь понемногу

Она очнулась и в слезах

Сказала мужу: Слава богу,

Что не погибла я в горах!

Кто здесь осмелится в округе

Со мной бесчестно поступить?

Как имя доброе супруги

Мне после этого носить?

Я целый вечер по оврагам

Искала твоего коня,

И вдруг, окутанные мраком,

Напали дэвы на меня.

Один из них был с виду черен.

Зубаст, огромен, длинноух.

Ручищи страшные простер он

И закричал, нечистый дух:

"Иди, иди ко мне, Агаза,

Живи, красавица, со мной,

И все сокровища Кавказа

Открою я перед тобой!"

Я испугалась, побежала,

Он с воем кинулся вослед,

И вся земля вокруг дрожала,

Когда он мчался, людоед.

Джохола вымолвил с сомненьем:

"Ну, что ж, возможно, был и он.

Но все ж не этим привиденьем

Твой ум, А газа, потрясен.

О чем ты плакала? Какою

Была тоской удручена?

И до сих пор передо мною

Ты вся в слезах, моя жена!

От моего не скроешь глаза

Своей души. Зачем же ложь?

Открой всю правду мне, Агаза,

Мне ждать, как видишь, невтерпеж!"

"Ты прав. И я перед супругом

Не утаю мои дела.

Я над твоим несчастным другом

Сегодня слезы пролила.

Мне стало жаль его, беднягу,

Он умирал в чужой стране,

Я видела его отвагу…

Что оставалось делать мне?

Ни друг, ни родственник случайный,

Никто его не пожалел,

Никто его печали тайной

Еще оплакать не успел.

И пред тобой, и пред аллахом,

Наверно, я свершила грех,

Но что поделаешь? Над прахом

Одна я плакала за всех…"

И с нежным трепетом печали

Она умолкла. И супруг,

Столь недоверчивый вначале,

Перед женой склонился вдруг.

"Где вижу лишь одно добро я,

Мне не пристало быть судьей.

Оплакать мертвого героя

Прилично женщине любой".

IX

При первых проблесках денницы

Овец Агаза погнала.

Над кладбищем кружились птицы,

И тень огромного орла

Витала в небе. Проливая

Потоки горестные слез,

Спешит кистинка молодая

Тропой подняться на утес.

И вот, высоко над могилой

Она стоит среди камней,

И, испуская крик унылый,

Зловещий коршун длиннокрылый

Кругами реет перед ней.

Скрывая горестное пламя

Солнцеподобного лица,

Она бросает в птиц камнями

И гонит прочь от мертвеца.

Потом сидит в густом кизиле,

Как будто вяжет там чулок,

Хитрит, чтобы ее усилий

Никто заметить здесь не мог.

Х

Дошли до Бисо [16] злые вести

Как будто гром прогрохотал:

"Звиадаури жертвой мести,

Добычей вражескою стал!

Могучий столп, сошедший с неба,

Пшаво-Хевсурский славный щит

Истерзан кистами свирепо,

Обезоружен и убит"

И мать его завыла глухо,

И люди вздрогнули в селе.

"Зачем  я здесь жива, старуха?

Предайте и меня земле!

Верните мне его десницу,

Чтоб в час кончины сын родной

Похоронил меня, вдовицу,

И холм насыпал гробовой!"

И опечалены, и хмуры,

Услышав горестную весть,

Толпились мрачные хевсуры

И говорили там и здесь.

"Да будет славное надгробье

Пока оплакано вдали" —

И жиром смазанные копья,

Готовясь к подвигам, несли.

И к утру воинство готово.

Сверкают панцирь и шелом.

Ни для кого в селе не ново

Сражаться с вражеским селом.

Кричит хевсурам Апарека:

"Берите пищи на семь дней!"

"Кто здесь не трус и не калека,

Кто честью дорожит от века,

Все до едина человека

Кончайте сборы поскорей!" —

Так говорит Бабураули,

Кистинам издали грозя,

Их крики землю всколыхнули.

Да, это не свирель, друзья!

XI

Проснись, Джохола, встань с постели,

Довольно спать у очага!

На наши горы и ущелья

Напало скопище врага.

Желают гости поединка,

Хотят с земли героев сместь,

Чтоб пожалела мать — кистинка

О том, кого качала здесь.

Давно мечтая о набеге,

Они на наш напали скот.

Теперь на подступы к Джареге

Ватага буйная идет.

Не медли, витязь! Уж кистины

Торопятся навстречу к ним.

Вставай и будь, как все мужчины,

С мечом в руке непобедим!

"Идти с кистинами? Но кто же

Меня допустит к ним, чудак?

Сражаться должен я, похоже,

Один, как перст, за свой очаг.

Пускай они увидят, боже,

Кто друг Кистетии, кто враг!

Меня изменником считают,

Меня отступником зовут.

Глупцы в селенье полагают,

Что я врагам про дался тут, —

Меня при жизни погребают,

Плиту мне на сердце кладут"

И удалец надел кольчугу,

И опоясался мечом,

Кремневку, верную подругу,

Привесил сбоку за плечом.

Кистину шлем в бою не нужен

Он с обнаженной головой,

Заветам дедовским послушен,

Идет, как лен, в смертельный бой!

XII

И вот хевсурская дружина,

Знамена выставив вперед,

Стремительная, как лавина,

Уже спускается с высот.

Спешит на кладбище глухое

Собрать останки мертвеца,

Грозит мучителям героя

Ножами вырезать сердца.

И вдруг на подступах в ущелье

Раздался выстрел. Так и есть!

Враги, незримые доселе,

Устроили засаду здесь.

В седые камни пуля бьется.

Борьба в ущелиях трудна.

Стон, вопли… Яростно дерется

И та, и эта сторона.

Эх, много выпили вы, пули,

Невинной крови над ручьем!

Оставив родичей в ауле,

Врага бы кисти отпугнули,

Но в этот миг Бабураули

На них набросился с мечом.

И вот взвилось сиянье стали,

Щит открывает путь к клинку,

Хевсуры рвутся дале, дале,

И бьют, и рубят на бегу.

Эй, щит, не изменяй железу,

Железу в битве ты родня.

Гоните басурманов к лесу!

Но что ж заме длилась резня?

Из-за скалы в разгар сраженья

Кистин с открытой головой,

Как яростное привиденье,

С мечом в руке ворвался в бой.

Дивятся юноши в засаде

Кто это рубит там сплеча?

Его не видели в отряде

И не признали сгоряча,

Ужель Джохола? Он, проклятый!

Один, в пороховом чаду,

Великой яростью объятый,

У всех он бился на виду.

Глядят кистины на героя,

Поражены, изумлены,

Но вкруг него кольцо стальное

Смыкают недруги страны.

Он падает, он умирает,

Мечом сраженный наповал,

И по груди его гуляет

Хевсура яростный кинжал.

Что ж, опечалились кистины?

Ничуть! "Убили поделом!

Он из девался над общиной,

Равнял себя со всем селом.

Он не хотел считаться с нами.

Он в битву кинулся один,

Чтоб осрамить перед врагами

Своих сородичей — кистин!"

Лежит герой, врагами брошен,

Один на выступе скалы.

Хевсуры рвут клинки из ножен,

Хватают ружья за стволы.

Удар меча пронзает груди,

Несется к небу гул щита.

Кистины дрогнули, и люди

Бегут, спасаясь, в ворота.

Но, оттесненные в жилище,

Они уже не страшны тут.

И вот хевсуры на кладбище

Толпой нестройною бегут.

Здесь, на неведомом погосте,

Средь неприятельских могил

Лежат разбросанные кости

Того, кто их героем был.

Сложив в хурджин останки тела,

Хевсуры двинулись домой.

Все то, что в сердце накипело,

Они вложили в этот бой!

Осуществились их желанья

Они угнали скот врага

И вражьей кровью в наказанье

Омыли скалы и луга.

Родные кости на чужбине

Они собрали по частям

И, как великую святыню,

Несут к отеческим местам.

Пускай мертвец к родному краю

Свой совершит последний путь,

Чтобы семья могла, рыдая,

Героя с честью помянуть:

Не дешева она, родная,

Слеза, упавшая на грудь!

XIII

"Эй, причитальщица гяура!

Ты крики слышала резни?

Твой муж убит рукой хевсура,

Оплачь его и схорони.

Уж ворон каркает над телом,

Уж треплет ветер смоль волос".

"Пусть так же враг на свете белом

Живет, как мне теперь пришлось!

За что, как будто от проказы,

Как от смертельного огня,

Все отвернулись от Агазы,

Все отшатнулись от меня?

Я на утесе схоронила

Родного мужа моего,

Община мне не разрешила

Снести на кладбище его.

Сказали: Муж твой был изменник,

Он жил, как пес, в родном краю.

Чтоб ликовал иноплеменник,

Общину предал он свою.

Ему не место на погосте,

Пускай лежит он, где подох,

Пусть о своем горюет госте,

Коль для него он был неплох"

О, горе мне! Душа, пылая,

Горит в беспламенном огне,

Непостижимых мыслей стая

И ум, и сердце давит мне

Склонясь подобно нежной лани,

И черноглаза, и стройна.

Убитого на поле брани

В тот день оплакала жена.

Слезой жемчужной на прощанье

Омыла грудь ему она.

XIV

И ночь и буря. С дикой силой

Бушует ветер у ворот.

О боже, путников помилуй

И не губи своих сирот!

Сам всеблагий и всемогущий.

О тех, кто слаб, не позабудь,

Пусть вопль их розою цвету щей

К тебе опустится на грудь.

Но, коль тебя не тронет роза,

Прими их души, о творец!

Замолкни, гром, промчись, угроза,

Развейся, туча, наконец!

Река ревет, волна играет,

Водоворот кипит ключом.

Пучина злобная рыдает,

Сама не ведая о чем.

Она глуха к людским страданьям,

Ей непонятен страх могил,

Но нет конца ее рыданьям

И смех ей, кажется, не мил.

Бушует ветер в буераке,

Несет с утесов клочья мглы,

Но женщина стоит во мраке

И смотрит в без дну со скалы.

Ей ветер волосы вздымает,

Пугает холодом ледник.

Звездой ущербною мерцает

Ее дрожащий бледный лик.

Склонясь над бурною рекою,

Она глядит, потрясена.

О, как ужасен шум прибоя,

Как воет злобная волна!

Гудит ущелие ночное,

Раз двинув челюсти до дна.

О, кто во мраке этой ночи

Ее удержит? Кто поймет?

Никто! Она закрыла очи

И бросилась в водоворот.

К чему ей длить душевный пламень?

Зачем ей жить среди людей?

В Кистетии последний камень

И тот отныне не друг ей!

Жена и муж, не оба ль сразу

Они запятнаны грехом?

Не подчинился он приказу,

Она рыдала над врагом…

И унесла река А газу,

Смешала с глиной и песком.

В глухую полночь, на вершине,

Где вечным сном Джохола спит.

Виденье чудное доныне

Случайным взорам предстоит.

Над одинокою могилой

Взывает призрак мертвеца:

"Звиадаури, брат мой милый,

Что не покажешь ты лица?"

И с отдаленного кладбища,

Во мраке ночи строг и хмур,

Покинув скорбное жилище,

Встает замученный хевсур.

Блестит оружье боевое,

Скрестились руки на груди…

Он молча чествует героя,

И на скале, где встали двое,

Встает Агаза позади.

И вот среди вершин Кавказа

Мерцает зарево костра,

И снова трапезу Агаза

Готовит братьям, как сестра.

Сквозь сумрак ночи еле зримы,

В сиянье трепетных огней

Ведут беседу побратимы

О дивном мужестве людей,

О дружбе, верности и чести,

Гостеприимстве этих гор…

И тот, кто их увидел вместе,

Не мог насытить ими взор.

Но предначертан волей рока,

Непроницаемый для глаз,

Туман, как черная морока,

Скрывает витязей от нас.

Встает он пологом заклятым

Над очарованным холмом,

И не разбить его булатом,

И не рассеять волшебством.

Шумит река в теснине черной,

Ущелье, кашляя, хрипит,

И лишь пиримзе, [17] цветик горный,

В пучине бездны непокорной.

Головку вытянув, глядит.

1893 Перевод Н. Заболоцкого

Оленья лопатка

I

Лил дождь, трепетала зарница.

По горному склону стремглав

Потоков неслась вереница,

Траву и кустарник измяв.

Ворочая с громом каменья,

В ущелиях воды ревут.

Не горы, а столпотворенья

Из черного мрака встают.

Скала на скалу наседает,

На гору влезает гора,

Река, словно зверь, зазывает

И плачет внизу до утра.

И только средь темных орешин

Утес в одеянье простом,

Как девушка юная, нежен

И грозен, как витязь Ростом.

Там бродят в трущобах медведи,

Живут там кабан и олень.

Охотник там множество снеди

Находит в удачливый день.

Но нет ни дорог там, ни хижин,

И необитаем утес,

И только струится, чуть слышен,

Источник прозрачнее слез.

И дождь, упадающий косо,

О листья растений звенит,

И речка у края утеса

Ревет, омывая гранит.

Там волки не воют в трущобе,

Не брешет во мраке лиса,

Сова, сотрясаясь в ознобе,

Не плачет на все голоса.

И туч исчезают скопленья,

И звезд появляется рой.

Покрытые влагой растенья

Недвижно стоят над землей.

И возле костра небольшого,

Красив и приятен на вид,

Оставшийся на ночь без крова

Какой-то охотник сидит.

Он съежился, вымокнув за день,

Поник у костра своего.

Игрою сверкающих пятен

Огонь освещает его.

На левом боку несчастливца

Охотничья сумка видна,

Красивая пороховница

Отделана костью слона.

Кремневка приставлена к буку,

На поясе блещет кинжал…

Внимательный к каждому звуку,

Охотник курил и дремал.

И думал сквозь тонкую дрему

Как завтра добычу найти.

Ужель суждено ему к дому

С пустыми руками идти?

Весь день по горам он скитался

И еле уж ноги волок,

Но живности, как ни старался,

Добыть до сих пор он не мог.

Два раза, подкравшись к оленям,

Стрелял он в животных, но те,

Подобно стремительным теням,

Скрывались в лесной темноте.

Кабаны паслись в буреломах

Он выстрелил несколько раз.

И снова за промахом промах,

И брызнули слезы из глаз.

Он в голову бил кулаками,

Был мерзок себе самому…

Теперь, понимаете сами,

Не очень-то сладко ему.

II

Эй, братец! послышался голос.

Охотник глядит никого.

И дыбом становится волос

От страха под шапкой его.

"О боже, спаси и помилуй,

Ломисского раб я Креста!

Как видно, нечистая сила

Пугает меня неспроста… "

А голос: "Не бойся, бедняга,

Не бес я, не демон лесной.

Клянусь, не во зло, но во благо

Пойдет эта встреча со мной.

Спускайся скорее в ущелье,

Не мешкай, не сбейся с пути.

Мне нынче на праздник велели

С собою тебя привести".

Неужто пришлец не лукавил?

Был Балия бледен еще.

Но встал он, кинжал свой поправил.

Закинул ружье за плечо.

"Ну, что ж ты шевелишься еле?

Идешь ты или не идешь?"

"Иду, хоть бы вы меня съели!

Пускай пропаду ни за грош!"

И Балия, полон отваги,

На голос ночной зашагал,

И долго блуждал он в овраге,

Цепляясь за выступы скал.

Вдруг роща пред ним зашумела.

"Эй, кто тут?" он крикнул во тьму.

"Иди под деревьями смело",

Ответили рядом ему.

III

Поднялся он вверх по тропинке,

Подъем одолел без помех,

И вдруг из соседней ложбинки

Послышался говор и смех.

Глядит он большая поляна

Огнями вокруг убрана.

Красива и благоуханна,

Вдали распростерлась она.

И как он ее не заметил,

Скитаясь по этим местам?

Струится, прозрачен и светел,

Источник серебряный там.

На ветках из чистого лала.

На стеблях из яхонта, в ряд,

Как радужные опахала,

Цветы над поляной висят.

К деревьям прилеплены свечи,

Их пламя встает до небес.

Свои благодатные речи

Ведет очарованный лес.

И толпы различного люда

Уселись вокруг на траву.

Охотник подобного чуда

Не видел еще наяву.

"Охотник, забудь про охоту,

Присядь поскорее за стол"

И взял его за руку кто-то,

И вмиг на поляну привел.

Его на ковре усадили,

Поставили кубок вина,

И разная дичь в изобилье

Собранью была по дана.

Охотник вино выпивает,

Глаза поднимая, глядит,

Девица пред ним восседает,

Стройна и прекрасна на вид.

Как молния, светятся взоры,

А волосы синяя мгла…

О дети, Великие Горы

Зовут вас к началу стола.

"Вкушайте, что подано, с миром!

И ты наш возлюбленный гость,

Будь весел за дружеским пиром,

Но помни, что каждую кость,

Которая в долю досталась,

Ты бережно должен хранить.

Живому ведь каждая малость

Нужна, коли надобно жить"

IV

Дождавшись урочного часа,

Все гости взялись за еду.

Здесь поровну делится мясо

И каждый имеет в виду:

Чтоб были в сохранности кости

И дева довольна была,

Собрать их обязаны гости

Пред ней на средину стола.

И каждый здесь полною чашей

Торжественно пьет за того,

Кто правит вселенною нашей,

За мудрость и силу его;

Здесь пьют плодородье земное

Отраду счастливых сердец,

И, радуясь мысленно вдвое,

За девушку пьют наконец.

Но не подчинился порядку

Охотник за общим столом,

Обгрыз он оленью лопатку

И бросил в источник тайком.

Столпились пред девушкой гости.

Окончив обильный обед,

Считают в сохранности кости,

Оленьей лопатки лишь нет.

Куда провалилась лопатка,

По чьей потерялась вине?

Охотника бьет лихорадка,

Мурашки бегут по спине.

Ну, думает, если узнают,

Навалятся целой толпой,

На части меня растерзают,

Могильной засыплют землей.

А гости из старой осины,

Чтоб выполнить древний обряд,

Подобье лопатки звериной

Уже перед ним мастерят.

И деве своими руками

Принять деревяшку пришлось,

И вместе с другими костями

Ее засчитали за кость.

И дева обломком кинжала,

Который, как солнце, горел,

На каждой кости начертала

Животных грядущий удел.

"Весною, когда ежевика

В соседнем лесу расцветет,

Искусный охотник Чолика

Путь этого зверя убьет.

Когда к водопою в июле

Приблизится этот самец,

Берика свинцовою пулей

Уложит его наконец.

Пусть этого свалит Беридзе

У скал, где темнеет ивняк.

На празднике повеселиться

С семьею достоин бедняк".

Так дева на каждой костяшке

Писала о судьбах зверей.

Подходит черед деревяшке.

Чье имя напишут на ней?

Под звуки оленьего клича

В осенний и пасмурный день,

Пусть Балии снова в добычу

Достанется этот олень.

Счастливая выдалась щепка!

Пошло приключение впрок!

Запомнился Балии крепко

Назначенный девушкой срок.

И вот на костяшках звериных

Написаны сотни имен,

И пусто в огромных кувшинах,

И клонит охотника в сон.

Заснул на поляне он сладко,

От долгих скитаний устав.

Природа во имя порядка

На все свой имеет устав.

Луч солнца душа человечья —

Горит на вершине горы.

Летит ветерок издалече,

Волнуя растений ковры.

Проснулся охотник, и что же?

Нигде не заметно костра,

Поляна совсем не похожа

На ту, что он видел вчера.

Ни девушки нет, ни народа,

Источник куда-то исчез,

В гирляндах цветов к небосводу

Волшебный не тянется лес.

Вздымает обычные кроны

Росою обрызганный бор.

И белокопытник зеленый

Цветет здесь, и дикий копер.

И мост из листов ежевика

Над самым обрывом мостит,

И в чаще от птичьего крика

Весь воздух поет и звенит.

И перлы росы умывают

Лесных сладкопевцев лицо,

И травы друг друга лобзают,

И к деревцу льнет деревцо.

Как мать над своими птенцами,

Храня их от бурь и тревог,

Порхает, виясь, над цветами

Прохладный лесной ветерок.

И вновь расцветают растенья,

Роняя росинки с листа,

И счастьем любви и смиренья

Их свежие дышат уста.

Ив виде большого дракона

Туман у подножья горы

На горы глядит полусонно,

Вздымая седые вихры.

Но горы, как будто для песен,

Спокойно расселись вокруг,

И круг их возвышенный тесен,

И выпуклы мускулы рук.

"Будь тверд и разумен на деле",

Твердит человеку гора,

И каждое дышит ущелье

Дыханьем любви и добра.

Кто силы на это затратил?

Кто создал природу такой?

Невидимый в зарослях дятел

Чинару долбит за рекой.

Поднялся орел в отдаленье,

Парит посредине небес.

В дремоте и благоговенье

Застыл очарованный лес.

И смолкла река понемногу,

Забыв про вчерашний разгул,

И молится Балия богу,

Он выспался и отдохнул:

Глубоко он в сердце скрывает

Все то, что увидел вчера,

И трубочку он зажигает,

И к дому шагает пора!

Пора! Но уж тайну ночную

Он будет таить ото всех:

Болтать о виденье впустую

Большой, разумеется, грех.

V

Ну, Балия, где ты шатался,

Быть может, напрасно ходил?

Каких ты чудес навидался,

Какие места посетил?>

Так Балию старый и малый

Расспрашивал жадно, но он

Едва отвечал им, усталый,

Боясь заикнуться про сон.

<Я, люди, врагу не желаю

Того, что случилось со мной!

Немало по нашему краю

Скитался я в чаще лесной;

Немало я видел оленей

И к богу нередко взывал,

Но, как ни стрелял, к сожаленью,

Ни разу я в цель не попал.

Случиться без воли господней

Такие не могут дела,

Затем и святыня сегодня

Ничем мне помочь не могла.

А сам про себя размышляет:

Настанет назначенный срок,

Увидите, как он стреляет,

Ваш Балия, старый стрелою.

Но Гигия Мартиашвили

Сказал, притулясь у стены:

Не руку ли заворожили

В деревне тебе колдуны?

А может быть, заколдовали

Кремневки прицельную часть?

Тогда, как ни целься, едва ли

Сумеешь ты в зверя попасть.

Появятся бесы, русалки,

Туманом закроют прицел…

Сходил бы ты, братец, к гадалке

Да в воду ей глянуть велел.

Такая со мной небылица

В лесу приключалась не раз:

То цель начинала двоиться,

То просто скрывалась из глаз.

Не кровь ли ты пролил собачью?

Не бил ли котов и ворон?

Иди, погадай наудачу,

Не лезь сгоряча нарожон.

Охотник, подумав исправно,

Ответил на этот вопрос.

И верно, под пулю недавно

Попался мне бешеный пес.

"Как? Эту собачку доджури?

Ее ты прикончил, чудак?

Коль так, то по собственной дури

Попался ты нынче впросак!"

И вот, наконец, наступила

Оленьего крика пора.

Самец, быстроногий верзила,

Кричит на опушке с утра.

Задумался Балия крепко,

Сносил к ворожейке ружье,

Когда появилась зацепка,

Нельзя забывать про нее.

А тут и дела подступили,

Страда в деревнях нелегка,

И осень, пора изобилья,

Еще далека, далека…

VI

Покрыта кустарником тонким,

Опушка гудит, и на ней

Олень, словно мать над ребенком.

Взывает к подруге своей.

Обрадован Балия криком.

Таит он надежду в душе.

Олень в нетерпенье ноликом

Ломает кустарник уже.

На свист не похож соловьиный

Призыв обитателя скал,

Волнение страсти звериной

Ужасно, как горный обвал.

Не слышной подкравшись стопою,

Охотник стоит недвижим.

Рога распластав над землею.

Бушует олень перед ним.

Охотник при целился ловко,

Нажал, не спеша, на крючок.

Но что приключилось с кремневкой?

Ни с места проклятый курок!

Вдруг в воздухе загрохотало

Послышался выстрел вдали.

Олень покачнулся сначала,

Коснулся рогами земли,

Потом он упал на колени,

Не в силах он на ноги встать…

В пред смертном своем исступленье

Не хочет герой умирать!

Охотник глядит, удрученный

Такой неудачей своей.

Чуть дышит олень обреченный,

Упавший под сенью ветвей,

Глазами он ищет подругу,

Ответа возлюбленной ждет.

Чтоб с нею, покинув округу,

Добраться до горных высот.

Чтоб с нею в далекой отчине

единой любовью гореть…

Зачем мы так преданы жизни?

Зачем ненавидим мы смерть?

Достоин он был сожаленья

Питомец возвышенных скал!

Без радости, без утешенья

Он с пулей в боку умирал.

И витязь какой-то из чащи

Явился, Исполненный сил,

И мигом кинжал свой блестящий

В оленье он горло всадил.

Отрезал он голову зверю

И тушу свежует его…

Кто б, видя такую потерю,

Не проклял себя самого?

VII

Врагу пожелать не могу я

Того, что, сраженный судьбой,

Об этом олене тоскуя,

Почувствовал Балия мой!

Из чащ лесной он выходит,

Угрюм, опечален, сердит,

Охотника взглядом обводит

И, руку пожав, говорит:

"Откуда ты, братец мой, взялся?

За что ты меня погубил?

Я первый к оленю подкрался,

Я первый его уследил.

Поднявшись ползком на пригорок,

Навел я на зверя ружье,

Вдруг выстрел и ты, словно ворог,

Явился на горе мое.

Напрасно твое удивленье!

Коль в зверя сумел я попасть.

Должно быть, от туши оленьей

Им не предназначена часть.

Давай же, покончив с добычей.

Разделим ее пополам.

Отцов соблюдая обычай,

Не следует ссориться нам".

Разумное выслушав слово,

Что Балия мог возразить?

В обычае у зверолова

С друзьями добычу делить.

Нахмурившись, Балия злится,

Без лишних работает слов.

Один только раз у счастливца

Спросил он: кто ты таков?

"Цицила я из Бодбис-Хеви", —

Ответил охотник. и вдруг

Вдали затрещал деревья

И выскочил кто-то на луг.

Олень, потрясая рогами,

Нарвался на них невзначай.

"Ну, братец, не хлопай глазами, —

Воскликнул Цицила, — стреляй"

Прицелился Балия в зверя

И выпустил пулю в упор.

Глазам своим бедным не веря.

Глядит он о, стыд и позор!

Промазал!.. Стремительный топот

И скрылся олень из очей,

И громкий послышался хохот

В дубраве, неведомо чей.

Эх. Балия, Балия! Мошка,

Коль срок не пришел, не умрет!

Однажды случилась оплошка,

А сколько с оплошкой хлопот!

Стоит он и смотрит уныло.

Смущенный несчастьем своим.

Но где ж бодбисхевец Цицила?

Цицилы уж нет перед ним!

Олень с полусодранной шкурой

Лежит неподвижно у ног.

Задумался Балия хмурый

Куда же девался стрелок?

Цицила, не время смеяться!

Довольно шутить! Выходи!

Следов не осталось от братца,

Лишь ветер шумит впереди.

На дерево Балия лезет,

Охотника сверху зовет,

Ни звука… Неужто он грезит?

Ужель померещился тот?

Луч солнца с вершины отрога

В ущелье скользит, как стрела.

Решил мой охотник: "От бога

Все эти исходят дела.

Что будет то будет, но все же

Ни звука об этом ни с кем!

Кто ропщет на промысел божий,

Тот будет погублен совсем.

Ты, боже, болтливого с корнем

Как сорную вырвешь траву.

Смирюсь перед промыслом горним,

Покуда на свете живу"

VIII

Наутро село загалдело,

Из хижин посыпался люд.

Какое-то важное дело

Случилось, наверное, тут.

И жены, и дети, и мужи

Торопятся к Балии в дом.

Сам Балия вертится тут же

Во всем снаряженье своем.

Огромный, могучий, безглавый,

Распластан олень у ворот.

Рога головы величавой

Дивят красотою народ.

Мужчины, вступая в беседу,

Добычу спешат разглядеть.

"Пошли тебе, боже, победу

Такую же славную впредь"

"В какое ходил ты ущелье?

Где зверя, герой, подстерег?

С таким великаном на деле

Не каждый бы справиться мог"

И тут мой герой плутоватый

Решил приукрасить рассказ.

"Замучил меня он, проклятый,

Два раза скрывался из глаз!

За ним как безумный я мчался,

Летел я, как птица, вперед.

Едва со скалы не сорвался,

Оставил бы дома сирот.

Не чуя земли под ногами,

Бегу я и вижу медведь!

Стоит и швыряет камнями,

Дубиною хочет огреть!

И выстрелил я поневоле,

И рухнул он кубарем вниз,

Итак заревел он от боли,

Что птицы с деревьев взвились.

Я дальше. Опасность почуя,

На хитрость пустился рогач:

Едва подобраться хочу я,

Он в сторону бросился вскачь.

Но тут уж мне было, конечно,

Прикончить его нипочем.

Ущелье, где пал он, сердечный,

Бедамским зовется Ключом".

"Ты, Балия, впрямь молодчина!

Хвала тебе, братец, и честь!

Из ста человек ни единый

С тобой не сравняется здесь"

Рекой полились славословья,

Но сказ мой не кончен еще.

На туше вблизи изголовья

Лежало оленье плечо.

И к общему вдруг удивленью

Из мякоти этой мясной

Скользнула лопатка оленья,

Как спелый орешек лесной.

Никто не касался дотоле,

Не трогал никто рогача,

Казалось, по собственной воле

Упала она из плеча.

И смолкли вокруг разговоры,

Толпа расступилась, глядит:

Охотник, потупивший взоры,

Над нею, как мертвый, стоит.

И вдруг побежал без оглядки,

И скрылся за дверью… Народ,

Дивясь деревянной лопатке,

В испуге стоит у ворот.

И кто-то кричит у порога:

"Куда ты девался, герой?

Скажи, если веруешь в бога,

Что там приключилось с тобой?"

"Не знаю! Мне больно, мне тяжко"

Послышался стон изнутри.

"А кто смастерил деревяшку?

Что значит она, говори!"

"Не знаю! Берите оленя,

Довольно мне душу терзать!

Обманут я, нет мне прощенья,

Зачем родила меня мать"

Но дело клонилось к разгадке,

Пока он вопил сгоряча,

Народ прочитал на лопатке.

Не он подстрелил рогача.

И люди, лукавца ругая,

Признательны были судьбе.

На свете неправда любая

Заявит сама о себе.

Ничто не останется в тайне,

Откроется все под конец,

И чем был порок неслучайней,

Тем будет несчастнее лжец.

Забросил охоту охотник,

Любимое продал ружье.

Коль я, говорит, греховоник.

То не для меня и зверье!

1895 Перевод Н. Заболоцкого

Змееед

(Старинный рассказ)

I

Хевсуры гуляли в гостях.

У Цыки варилося пиво.

С ковшами у полных корчаг

На крыше сидели шумливо.

Преданьями слаще сыты,

Гостей веселя под пап дуру,

Мостили к их слуху мосты

Рассказчики и балагуры.

Посасывая чубуки,

Внимали преданиям чтимым

Седые как лунь старики,

Как облаком, скрытые дымом.

Живя стариною былой,

Пускались о витязях спорить,

Чтоб воз данной им похвалой

Свою молодежь раззадорить:

Посмотрим, из вас, молодчин

Кто в доблести будет удалей>.

Грустил на пирушке один,

И все туда взгляды кидали.

Оставив других в стороне,

Все льнули к нему на попойке.

С мечом и щитом на ремне

Стоял он, худой и небойкий

Две преданных, близких души

Служили ему всем порывком

Хватали пустые ковши

И передавали их с пиком.

Бери, говорили, не лей,

И что ты так хмур? Приосанься.

Взгляни на народ веселей,

Скажи что-нибудь и не чванься.

Не стой, говорят, нелюдимом,

А он отвечал:  "Во хмелю

Хорошего что я скажу им?

Я глупости спьяна мелю.

Проспимся, тогда потолкуем".

И чашу поднявши к губам,

Он опорожнил ее духом.

Он рад был родимым местам,

Седым старикам и старухам.

И пьяный, как все, в пух и в прах.

Смотрел он на пьяные лица…

О Миндии этом в горах

Рассказывали небылицы.

Его лет двенадцать в плену

Держали могучие дивы.

Он муки познал глубину,

Томясь на чужбине тоскливой.

Двенадцать Христовых рождеств

И столько ж его воскресений

Прошло той порой, что простец

Из плена не видел спасенья.

В неволе истаяла грудь.

Душа запросилась из тела.

Тоске не давая уснуть.

Он рвался в родные пределы.

В ущелия гор снеговых,

На тропы с неверным изломом,

К не чающим сына в живых

Родителям, братьям, знакомым.

В ту хату, которой столбы

Теперь ему раем казались…

Святителям, множа мольбы,

Он так раз сказал, опечалясь:

"Покончу с собой. В западне

Житья все равно мне не выйдет".

Однажды котел на огне

С обедом для дивов он видит.

Он знал, что варилось в котле.

Готовились змеи с приправой.

У дивов не раз на столе

Он видел посуду с отравой.

"Вот этим-то и отравлюсь",

Как громом, сраженный догадкой,

Сказал он, и выловил кус,

И съел через силу украдкой,

И небо окинуло дол

Глазами в живом повороте.

Он новую душу обрел.

Очнулся под новою плотью.

Прозрел он и точно замок

С очей и ушей его взломан.

Все слышно ему и вдомек:

И птичий напев, и о чем он.

Крик счастья, и лепет истом.

Зверей и растений усилья,

Все, созданное творцом,

С душой ли оно, без души ли.

У всех есть особый язык,

Особые у становленья.

И пленник, попав в их тайник,

Дивится своей перемене.

Теперь ему ясно, что змей

Нарочно придумали дивы,

Чтоб тайна была их тошней

Душе человека брезгливой.

Хоть правда, что дивы всегда

И потчевали его кротко.

Уверенные, что еда

Не может пролезть ему в глотку.

Лес, небо, что ни попади

Теперь с ним в беседе совместной,

И в Миндиевой груди

Лишь зло не нашло себе места.

Все прочее их существо

Впитал он и духом воспрянул.

Не страшно ему ничего,

Хотя бы и гром даже грянул.

Не нынче, ближайшим из утр

Отделается он от дивов.

Он скор, точно пуля, он мудр

Всем ходом змеиных извивов.

В нем боготворят свой оплот

Хевсуры и пшавы, не споря,

В венце своей славы, с высот

Царица Тамара им вторит:

Коль Миндия с нами пойдет

И с ним его рода горяне,

То враг ничего не возьмет.

На все невзирая старанья>.

Он способы знает в бою

Расправиться с вражьею силой.

Он раненых за врачею

Спасает у края могилы.

Разрубленного пополам

Умеет срастить его зелье.

Он вечный предлог к похвалам

В военном ли, в мирном ли деле.

И область молвою полна

О жизни его и удаче.

II

Когда наступает весна,

Как бы пробуждается спящий.

От радости и полноты

Природы восторг беспределен.

Являются почки. Цветы,

Обнявшись, вплетаются в зелень.

Бросается Миндия с ног

На горы и с гор, как к знакомым,

Приветствует каждый цветок,

Здоровается с насекомым.

И все ему хором: ура!

Свои распуская знамена.

Раскраской во все колера

Кивают цветы изумленно.

И все сообща, как один,

Навстречу:."Здорово, дружище"

И лес шевеля до вершин,

Подпочву сосут корневища.

Вкруг, что ни росток, то: "Сорви!

От кашля настойки нет лучшей".

"А я от застоя в крови".

"А я от глистов и падучей".

Он рвет их, покуда темно,

И только роса их курчавит.

Он знает: из них ни одно

Ни в грош свою целость не ставит.

Им главное жизни бы нить,

Подаренную в посеве,

На чью-либо пользу продлить.

Но иначе плачут деревья.

Лишь Миндии внятен их стон,

Их жалобы и настоянья,

И в жизни от этого он

Не чувствует преуспеянья.

Чуть скажет, стволу не в укор:

Мне надо тебя на дровишки,

А жалость отводит топор,

И нет от нее передышки.

"Не тронь меня, слышит, —

не тронь,

Красы не темни мне окружной.

За то ль меня с солнца в огонь,

Что я пред тобой безоружно?"

Он смотрит кругом, одурев,

А сметит какое меж ними,

Так сверх пощаженных дерев

То стонет еще нестерпимей.

И вот он домой порожнем,

Не взявши с собой ни полена,

А чтобы не вымерзнул дом,

Жжет дома солому и сено.

В подмогу валежник, кизяк,

Все, что подберет он дорогой,

За что всякий раз, что ни шаг,

Всегда благодарен он богу.

И с тем же советом для всех

Твердит он соседям, как детям:

Деревья рубить это грех.

Довольствуйтесь суховетьем.

Но мнения не побороть,

Что это одно сумасбродство.

Ведь все это создал господь

Для нас и для нужд домоводства.

Лес рубят по-прежнему все.

Редеют чинары и клены.

III

Все жнут полоса к полосе,

А Миндия, как исступленный.

Здесь вырежет колос, там два,

И кинется слева направо.

Рубаха на нем чуть жива,

И кажется поле отравой.

Пока он на что-нибудь гож,

Он кубарем скачет по ниве,

А станет совсем невтерпеж

Бросается ниц в перерыве.

А спросят, какой в этом прок,

Ответит:."Когда б вам да уши,

Схватило б и вас поперек

И поизмотало б вам душу.

Как станут колосья стеной,

И тут я от просьб их чумею.

Тот с этой, а этот с иной,

Всем племенем, шея на шее.

Душ в тысячу эта толпа

Бушует о разном и многом.

Сдается, при блеске серпа

Кажусь я каким-то им богом.

Срежь нас! протеснясь к лезвию,

Кивают головками злаки.

Нет, нас! Мы стоим на краю!

Другие мне делают знаки".

"Чуть туча душа ниже пят.

Смотри, как зерном нас расперло.

А ну как посыплется град"

И хряснет холодным по горлу…

Иные орут: "Пощади!

Дай бог тебе силы и счастья".

Послушать так сердце в груди

С нескладицы рвется ни части

На всех угодить не посметь.

Ни рук ведь, ни глаз не хватает.

Намечешься день и как плеть.

К заре тебя с ног подсекает.

А чем против градины серп

Любезнее сердцу колосьев?

Боятся, что людям ущерб,

Иные печали отбросив;

Зерно для народа соблюсть,

А не для вороньего клева,

Вот вся-то забота и грусть

Пшеницы золотоголовой.

Затем-то, шумя на ходу,

Под серп и торопится жито,

Чтоб людям пойти на еду,

А будут голодные сыты,

Чтоб к небу молитвы несло

Простить прегрешенья умершим.

IV

Свой праздник престольный село

Справляло со всем полновершьем.

К Гуданской молельне креста

Спешит не один богомолец.

Толпа неиссчетно густа,

И толки у створ и околиц.

Одни говорят про свое,

Другие про что-то чужое,

Но все при житье и бытье

Покрытого славой героя.

Одни о ружье и мече,

Другие о былях друг друга,

Но все о сажени в плече,

Раскраиваю щей кольчугу.

Заспоривших уж не разнять,

Как вдруг переводят беседу

С побед на особую стать

Всезнающего змеееда.

"Давно вам дивлюсь, земляки,

Им Чалхия с видимым весом: —

Ведь если у скал языки,

Что ж нам не слыхать ни бельмеса?

Он слышит, а к нам не несет?

Не больно ль великая странность?

Обманщик ваш Миндия — вот!

И с умыслом водит вас за нос.

Таить не могу, не таков.

Вон сам он: пусть скажет, не прав ли?

Примите ж без обиняков,

Что я еще дальше прибавлю.

Допустим, жалея луга,

Деревья беря под опеку,

Как примем убийство врага?

Не жальче ли всех человека?

Зачем же, без дальних затей,

Ваш Миндия, в доблести бранной,

Сам нагромождает, злодей,

Из вражеских трупов курганы?

Видать, хоть и грех, а порой

И сами лишаем мы жизни,

Кто наш нарушает покой

Или угрожает отчизне.

Тут, видно, сам бог наш отпор

Не может считать душегубьем.

Не то же ли, если топор

Возьмем мы и дерево срубим?

"Прав Чалхия, истинный бог,

А Миндия  плут — баламутчик", —

Несмело еще, под шумок

Пошептывалися меж кучек.

"Смотри, надоумит хитрец.

Как после бы плакать не начал!

Годится ль жалеть, что творец

Для жалости не предназначил?

Весьма непохвально, что плут

Играл нашей легкою верой.

От лучших не россказней ждут,

А дельного в жизни примера.

Они нам опора, а он

Одно лишь с пути совращенье".

Таков был конечный резон

Хевсурского общего мненья.

Тем временем Миндия сам

Поблизости, полный кручины,

Сидел, предаваясь слезам,

Никто им не ведал причины.

Уставив глаза в мураву,

Он толков соседских не слышал.

И только из сна наяву

По окрику Берлин вышел.

"Зачем, повернувшись спиной.

Лицо от народа ты прячешь?

Зачем неприветлив со мной?

На нас ли в обиде, что плачешь?

Я в том никого не виню:

Приливы твои и отливы

Бывают раз по сто на дню

И стали нисколько не в диво.

Но все ж, отчего ты так хмур?

Что мучит с такой тебя силой?"

При этом ватага хевсур

Теснее его обступила.

"Заслушался этих пичуг,

Сказал он и, в сторону тыча,

Рукой показал им на двух

Синиц, говоривших по-птичьи,

О смерти птенцов, надо знать,

Щебечут, такое-то дело.

Налево сидящая мать,

На право рассказчица села.

Что с матерью вымолвить страх!

Глядите, как свесила крылья".

И тут лишь хевсуры на птах

Как следует взгляды вперили.

Но только глазами впились,

Как птичка, сидевшая с края,

Скатилась с булыжины вниз

И кончилась, дух испуская.

Которой конец был таков,

Уж люди не осведомлялись

И лишь, друг на друга без слов

Посматривая, удивлялись.

В чем ложь заподозрили, в том

Должны были вдруг убедиться

Как обухом по лбу кругом

Ушибленные очевидцы.

Но случай забылся скорей,

Чем мог одолеть его разум.

По-прежнему били зверей

И обогревалися вязом.

V

Все время хевсуры в огне.

От прежних побед не остынув,

Все снова, внутри и вовне,

Бьют турок, лезгин и кистинов

Окреп Карталинский увал.

Враг крышки со гроба не сдвинет,

Лишь только б народ побеждал.

Ни в чем ему больше нужды нет.

Пока предводителя власть

На Миндии, — дело в порядке.

Никто не посмеет напасть,

И люди в ладу и достатке.

Влажен, кто при жизни добром

Снискал благодарность народа.

VI

На камне обрывистом дом.

Он крышей приперт к небосводу.

Громадные горы вокруг,

Взметнувшие кверху все тело,

На них белоснежный клобук.

Владычество их без предела.

Увидишь в снегу их хоть раз,

Всегда их захочешь такими.

Чудесны они без прикрас

И лучше, чем в лиственном дыме.

На грудь ли им солнце всползет,

Обвал ли запрет посередке,

Ущелья пролетом в пролет

Раскашляются, как в чахотке.

Но даже и эта краса

Не обойдена благодатью:

Блуждают и их волоса

В теплыни нежданном охвате.

Весной облака в темноте

Жгут молньями ярые свечи.

Земли на такой высоте

Не пашет рука человечья.

Лишь турам для тески рогов

Те выси и кручи любезны.

Лишь горы от веков

Корнями ушедшие в без дну.

Свои ледяные тела

Полуоголив, исполины,

Как темные демоны зла,

Владычествуют над долиной.

Дом с башнею. Башни кремень

Задымлен от вечного боя.

Волнует ее, что ни день,

Ружейною Громкой стрельбою.

Возможно ли ей отдохнуть,

Пока она на карауле,

Пока в ее бедную грудь

Сажают за пулею пулю,

Пока в человеке огнем

Безумствует жажда раздора?

Дом ходит сейчас ходуном!

Не от перестрелки от ссоры.

В нем плач, перебранки в сердцах.

Бранящихся только лишь двое.

Пылающий ярко очаг

Их свел голова с головою.

На той стороне очага

Хевсурка с детьми, а по эту

Хевсур, и управа строга,

А мука его без просвета.

Муж

Будь проклято время, что ты

Мне стала женою и Гирей.

До приступа той слепоты

Мне не было равного в мире.

Ты сделала, глупая тварь,

Что стал я похож на уро да.

Могу ль я и ныне, как встарь,

Ходить, не стыдясь небосвода?

О, знать бы о средстве каком

Вернуть себе прежнюю ясность!

Быть лучше скалы черепком,

Чем жить для того, чтоб угаснуть.

Причина всему мой потвор.

Для вас я пред богом лукавил.

И дети мне в тягость с тех пор,

Что стал я идти против правил.

Какой же веревкой завью

Я скорбь о здоровье и чести?

Жена

Вали со своей на мою!

Насильно ль с тобою мы вместе?

Кто Мзие пройти не давал?

Кто жалобил рано и поздно:

"Люблю! Не полюбишь пропал"?

Кто плакал несчетно и слезно?

Кто братьев честил средь села?

Кто ночью творил им бесчинья?

Тогда я как сахар была,

Так как же я стала полынью?

Зачем на детей клевета?

Откуда на бога хуленье?

Жениться и за ворота,

А нас на судьбы изволенье?

Моя ли вина, что себе

Ты кажешься хуже, чем раньше?

Муж

Твоя! Ты, как ветер в трубе,

Гудела, мытаря и клянча:

"Детей моих губит мороз",

Как бы схоронив их, ты выла.

У Бердии дров целый воз.

Очаг раскалился от пыла>.

Ты ставила мне в образец

Любого глупца-тунеядца

И не разбирала словец,

Чтоб всласть надо мной насмеяться.

Ты в жажде достатка пекла

Пирог с ядовитой приправой,

И вот, в довершение зла,

Я сам пропитался отравой.

Обман городя на обман,

Я ради какого-то черта

Рубил за платаном платан,

Как жулик последнего сорта.

Стыдом перед ними томим

И жалости к стонущим кленам,

Я стал притворяться глухим

И их языку не ученым.

Нечуткий, не то что, как встарь,

Я жаждал бесчувствия камня,

Но ты, ненасытная тварь,

И тут отдохнуть не дала мне.

Бывало, кто тура убьет,

Ты издали слюнки глотала.

Мне жаль твоих слез и забот,

Ты ж о сыновьях причитала:

"Не выйдет мужей из бедняг,

Ращенных без мяса, на постном".

О, лучше б при этих словах

Ты сделалась прахом погостным.

Я начал ходить на зверье,

Чтоб вы от свежины жирели.

Но было мне в муку твое

С детьми за едою веселье.

О, если б в минуту одну

Разверзлась земля подо мною!

Утраченного не верну

Уже никакою ценою.

Жена

Не знаю, в какой ты беде,

Что полон тоски и заботы.

Все рубят дрова, и нигде

Грехом не считают охоты.

Муж

Где взять это все тебе в толк,

Болтушка, пустая с рожденья,

Постигшая в жизни не долг,

А средство к самоуслажденью!

Ты скажешь. и то не беда,

Что все мне на свете постыло

И нету меня ни следа

Бывалого знанья и силы?

Ты скажешь не должен мертвец

О собственной ведать кончине

И жизни презренной конец

Оплакать в последней кручине?

Найди мне другую судьбу,

Что горем с моей бы сравнилась.

Покойникам лучше в гробу:

Не чувствовать высшая  милость.

Чем миру служить я могу?

Земля предо мной, как немая.

Я вижу цветы на лугу,

Но их уже не понимаю.

Готовности их вопреки,

Уж не говорят мне поляны.

Но это еще пустяки,

Есть и поважнее изъяны.

Останусь ли с вами я тут,

Спущусь ли в ущелье какое,

Гроша за меня не дадут,

Я связки соломы не стою.

А хуже всего, что стране

Помочь не смогу я в несчастье.

Управиться по старине

Теперь не в моей уже власти.

Зачем не погаснула в срок

Звезда моя в небе? Доселе

Враги и за свой-то порог

Охоты ступать не имели.

Разве дай они невзначай,

Что сталось с грозой их  вчерашней,

И завтра же ринутся в край

И в прах превратят наши башни.

До этого не доведу,

Хоть это б нас ввергло в пучину.

Пусть сам я погибну в аду,

А родину в бездну незрину.

А то как на вас мне смотреть,

Господне как славить мне имя?

Позор мне и ныне, и впредь

Пред мертвыми и пред живыми.

Как хлеб есть, как воду мне пить,

Даренья земли благодатной,

Когда я за всех, может быть,

Должник перед ней неоплатный?

Сказал так и вышел во двор,

И, руки скрестивши, при виде

Отвсюду открывшихся гор,

Заплакал в тоске и обиде.

VII

Уж сухо. Потоки лощин

В движении неугомонном.

Все меньше в ущельях лавин,

В паденье подобных драконам.

Был дождь и закапал листы

Холодными каплями пара,

И кажутся в поле цветы

Глазами царицы Тамары.

Чрез пропасть привет пиримзе

И путникам, только что мимо

Вдоль по перевальной стезе

Спустившимся вниз невредимо.

Гора эта в крапинках стад,

Как в родинках тело красотки.

Зима не вернется назад.

Все рады весне, как находке.

Но много и горя кругом.

Иного в беде и заметим,

Зато не смекнем о другом

И знать не узнаем о третьем.

А в селах хлопот невпроед:

Тревога, смятенье, событья.

"Проведайте, где змееед!

Найдете, на сходку зовите.

Идет ополченье кистин.

Мост через Аргун разобрали.

Все драться должны, как один,

И не допустить его дале.

Как море, бушует народ,

Большая кругом подготовка.

Где ствол оружейный блеснет,

Где шашки старинная ковка.

Давно уж хевсурская рать

Противника вспять не бросала.

Давно не бросалась топтать

Отбитого штурмом завала.

Воинственная молодежь

Рассвета никак не дождется

В мечтах про одно и про то ж —

Кто вражья убьет полководца.

Он руку ему отсечет

И голову напрочь отрубит.

Все в области наперечет

Прославят его и полюбят.

Почтят его кубком вина,

К которому свечи прилепят,

А имя на все времена

Украсят почтенье и трепет.

Уж женщины в башнях с детьми

И там, разрываясь от спеха,

Готовят для членов семьи

Провизию в сумках из меха.

VIII

Смеркается. Сажей покрыт

Мрак заночевавших ущелий,

Так тих и печален их вид,

Как будто они заболели.

Грустит под обрывом овраг.

Арагва, что понизу скачет,

И та, как и камни, в слезах.

Мне ясно, о чем они плачут.

Призывы бессонных гонцов

Разносятся в воздухе горном:

"Кого не дочтем средь бойцов,

Да сгинет со всем своим корнем".

Нигде не заметно костра,

Пастушьей не слышно свирелки.

Все втащено в дом со двора

До самой последней иголки.

Все в села скорей убрались

И в башнях крутых схоронились,

Куда-нибудь в тайную близь

Коровушек спрятав, кормилиц.

Дрожащего света намек

Мерцает в Хахматской часовне

Сквозь ясеня крайний сучок.

От свеч на ограде светло в ней.

Огонь, как на смертном одре,

Все дышит слабей и раздельней.

Лишь двое хевсур на дворе,

А то ни души у молельни,

Один из них руку отвел.

Кровь на руку каплет с железа —

В ногах у них жертвенный вол.

Он только что, верно, зарезан.

Бердия — хевисбери

Подай тебе, Миндия, бог

По силе, с какою ты просишь,

По жару молитв и тревог,

С которыми в жертву приносишь.

Будь славен, доколе твой меч

Хевсур ограждает селенья.

Ты всех побеждал: не изречь

Креста к тебе благоволенья.

Что столько быков перевел?

Поди, это будет десятый,

Какие грехи, богомол,

Страшат тебя дальней расплатой?

Для жертвы довольно быка.

А ты, значит, просишь без меры.

Прости меня бог, старика,

Коль сбрякнул я что против веры.

Миндия

Две пары еще на базу,

Да три иль четыре телицы.

Я тоже их в дар принесу,

Лишь только б от язв исцелиться.

Бердня

От язв? Ниоткуда о них

Не слышал. Про те только разве,

Что ты исцелял у других,

А ты о какой еще язве?

Миндия

Нет, Бердня, речь об ином.

Сказать нелегко начистую.

Свой грех мы с трудом сознаем,

Не то, что ошибку чужую.

Богач на словах то да се,

Мошны ж пред людьми не развяжет.

А впрочем, вам скоро про все

Гонец из долины расскажет.

Бердня

Ты наша надежда. Зачем

Тебе предаваться сомненьям?

Не спорь, это ведомо всем

Беседы твои с провиденьем.

Мы знаем, и как нам не знать,

И вновь ни к чему переторги,

Какую тебе благо дать

Святой посылает Георгий.

Бог смилуется над тобой

И нас не оставит, как ране.

И кубок подняв над главой,

Он стал совершать возлиянье.

Слезами наполнился взор

Молящегося, и ладонью

Он их, отвернувшись, утер,

Чтоб не увидал посторонний.

Потом опустился у врат,

Едва сохраняя осанку,

Как луга прокошенный ряд

Иль срубленных прутьев вязанка.

Молитва невнятно жарка.

Доселе не видывал Бердья

От Миндии, от бирюка,

К молитве такого усердья.

Еще удивляет его,

Что страстность мольбы не похожа

На тихих молитв торжество

И веру в участие божье.

IX

Был о полночь ливень и град.

Вода, разбивая пороги,

Сносила остатки преград,

Встречавшихся ей по дороге.

И с гор было к сроку нельзя

В долину привезть донесенье.

Обложено небо, слезя

Густою росою растенья.

И свечи уже сожжены

В Хахматском церковном притворе,

Не видно нигде старшины

И воина в бранном уборе.

Лишь церковь стоит, где была,

И смотрит в раздумье угрюмом,

Как двигает камни русла

Арагва с назойливым шумом.

С утра седловины кряжа

Покрылись толпой покаянной;

Под платами, крылья сложа,

Потупясь, стояли туманы.

Мы рады обилью воды,

Когда она травам во благо,

Но были следами беды

Та мгла над лугами и влага.

Ущелье и роща внизу,

Не давно лишь из-под обвала,

Забыв про ночную грозу,

Блестят как ни в чем не бывало.

Но башня с крутой высоты

Невесело смотрит в ущелье.

Как гор каменистых цветы,

В ней женщины с ночи засели.

Всё судят они да рядят

О том, победят ли хевсуры,

В лощину уставивши взгляд

Сквозь башенные амбразуры.

Все шепчут молитвы святым

За войско, за сына, за друга,

И, точно на блюдечко, им

Отсюда видать всю округу,

Весь лес до листочка, всех птиц,

Все камни, всю рощу с ущельем.

На досках сидят у бойниц

И сетуют за рукодельем.

Сандуа

Ты что ж это, Мзия, всех злей,

Напрасной тоской себя гложешь?

Для мужа глаза пожалей.

Ты в смерть его верить не можешь.

Тебе ли не знать, что война

Для Миндии первое дело?

Рука еще не рождена,

Чтоб в схватке его одолела.

Что ж мне ты прикажешь тогда?

В походе ведь муж да три брата.

Вот это беда так беда.

Как мне убиваться тогда-то?

Не Миндье бояться меча.

Лишь славу свою приумножит:

Кто век убивал рогача,

И нового нынче уложит.

Мзия

Ох, смерть мне, когда что случись!

Ему что-то скверное снилось.

Весь год он грызмя себя грыз.

Какую-то чувствовал хилость.

Стращал нас, что всех перебьет.

Не сжил, слава богу, со свету.

Но, в набожность впавши, весь скот

На жертву извел по обету.

Бывало, вернется, грустя,

Сидит и не трогает хлеба.

Чуть что, в три ручья, как дитя,

И вновь под открытое небо.

"Беда мне, я клад потерял",

Шептал он, бывало, я слышу.

И точно он звезды считал.

Просиживал ночи на крыше.

От всех сторонился молчком,

Старался ни с кем не встречаться,

Все стало тогда не по нем.

И первыми мы, домочадцы.

Что дива, коль в горе таком

Его седина убелила.

Зимою в потемках, тайком,

Частенько за ним я следила.

Зачем он так уединен,

Тогда поняла я не очень,

Зато догадалась, что он

Народной судьбой озабочен.

Уж не послужить мне стране,

Говаривал он все несвязней

И к детям моим и ко мне

Все больше питал неприязни.

Сандуа

Я просто не верю ушам.

Ты знаешь, какого мы мненья.

Твой Миндия, кажется нам,

Идет только с солнцем в сравненье.

Хотя б ты прибегла к божбе,

Не удостоверишь рассказа.

Не тот он, чтоб, плачась тебе,

Другим не открылся ни разу.

И что это, скажешь, за клад?

И что это вдруг за утрата?

И как это так невпопад,

Что дети и ты виноваты?

И как я поверить могу,

Чтоб руку на близких он поднял?

Мзия

Без солнца мне жить, не солгу.

Мне памятно все, как сегодня.

Он руку простер на детей

И начал пенять нам с досадой:

Для вас и для ваших затей

Я делать пошел, что не надо.

Я стал дроворуб, зверолов,

Как будто убийство забава.

Зато я не слышу цветов

Оглохшей душою лукавой.

Я мудрость и мощь растерял,

Чтоб только живот ваш раз дулся.

На что мне мой меч, он вскричал

И им на меня замахнулся.

Три раза спасалась: едва

Меня не прикончил он пулей.

Спасибо, в нем жалость жива,

А то бы мы не протянули.

Сандуа

Тогда, значит, правда, кума,

Сгубила нас всех твоя жадность.

В военное время сама

Ты знаешь суда беспощадность.

Тебя мы живою сожжем.

Ты мужа на грех наводила,

А мы только им и живем,

Лишь Миндии держимся силой.

Мзия

Скажи ты, вина моя где,

И взыскивай после сторицей.

Вина ли, что мужу в нужде

Советовала я трудиться?

Жениться тебя понесло,

Неси по семейству расходы.

Одно у нас, баб, ремесло,

Другое у вас, воеводы.

Про это б ему самому

Без жениных знать наставлений.

А сталось учить, не пойму,

Какое и тут преступленье.

Так в чем же вины существо,

Когда ты и в малости плевой

Не вор, и в ином ничего

Не делал другому дурного?

А чтоб за чужие грехи

Платить, не слыхала нигде я.

Не из-за домашней трухи

Был спор, а о чем поважнее.

Какую-то чуя беду,

Срывал он на нас всю немилость.

Мне тоже сегодня в бреду

Недоброе что-то приснилось.

Сандуа

Рассказывай, Мзия, и брось

Га дать о дурном сновиденье.

Господь не допустит авось

Народного уничтоженья.

Мзия

Дурной это, Сандуа, сон,

Зловещий такой и особый,

Чуть сердце не вырвавший вон

И дрожью пронзивший утробу.

Мне снилось, что, падая вниз

С обрывов на долы и нивы,

Взбешенные воды неслись,

Как тяжко храпящие дивы.

Был так оглушителен гром,

Что думалось, будто от рева

Разверзлися горы кругом

И рушатся неба основы.

Ломались утесы; треща,

Обломки валились в ущелья,

И тучи сухого хряща,

Как залпы из ружей, гремели.

Твердь дегтя чернее была

И вся, как мятеж, бушевала.

И на землю с неба смола

Горящим дождем упадала.

Гул разбушевавшихся вод

Вспухал, приумноженный ливнем.

Везде попа дался народ.

Спасите! кричали. Мы гибнем!

Смотрю, а вода на волнах

Выносит доспехи и трупы.

Крошилися крепости в прах,

Трещали дома, как скорлупы.

"Нет плакальщиц. В самый бы раз.

Для важности, думаю, вящей".

Как будто еще до прикрас

В напасти такой настоящей!

И только подумала, вал

Смывает нас вместе с жилищем.

Всплывает, как плот, сеновал.

На нем мы спасения ищем.

И башня не пощажена.

Гляжу, где была она, гладко.

В Арагве, меж глыбами дна,

Вся каменная ее кладка.

Мне б крикнуть, а тут напади,

На грех, на меня онеменье.

Детей прижимаю к груди

И бога молю о спасенье.

Плыву я, детей берегу,

Их черным платком накрываю.

Я к берегу На берегу

Стена из людей неживая.

Толкают обратно к реке,

А лица у них ровно деготь.

При мертвом моем языке

Чем взять их и как их растрогать?

Я в реку, а сзади совет:

"Не свертывай прочь с подорожья.

Тянись за теченьем вослед".

Так волей положено божьей.

Вдруг вижу: волна из-за скал

Мужчину выносит на стрежень.

Узнал меня муж и сказал

А голос так тих был и нежен:

"Прости меня, Мзия. Со мной

Жила ты, попреками мучась.

Ты видишь, в беде я какой.

Знай, я заслужил эту участь.

Смотри за детьми, чтоб недуг

Иль горе их как не коснулось".

Каких натерпелась я мук,

Покамест в слезах не проснулась!

Сандуа

Тебя унесло? Не спаслась?

Мзия

Нет. Всех унесло. С малышами.

Сандуа

Минуй нас несчастье и сглаз,

И смилуйся, небо, над нами.

Общий голос женщин

Идут наши богатыри.

Будь крестною сенью им, боже!

Стань, Мзия, к стене, посмотри,

Меж ними и Миндия тоже.

Где знамени ходят края,

Он месяцем всплыл светлооким.

Первая женщина

А вон и мои сыновья,

Да будет любовь моя впрок им.

Смотрите, краса на подбор.

Ужель она не защитит их?

Господь да избавит мой взор

От поисков их средь убитых!

Другая женщина

За ними и Ундруа мой,

Будь матери сердце с ним рядом.

Смотрите, каков у них строй,

Как дышит порядком и ладом!

Девушка

Будь с Тотией сердце сестры,

Не вижу в толпе его, странно…

Да вот он, съезжает с горы,

Узнала по выгибу стана.

Первая женщина

Дышать бы мне было невмочь

При взгляде на брата родного.

Я взор отвернула бы прочь

Иль стала б глядеть на другого.

Девушка

А я-то уж, Зекуа, нет.

Я брату бы славы желала

И жизни такой, что как свет

Средь темного мрака сверкала.

Первая женщина

Кому эта честь не мила?

Да речь-то ведь не о признанье.

А только, что я б не могла

На брата глядеть в испытанье.

Вторая женщина

Вот новость! А видано ль где,

Чтоб слава была без заслуги?

Общий голос

О боже, блюди их в беде!

Храни от мечей их кольчуги.

Такими назад их верни,

Какими ведешь по дороге.

И долго молились они

В тоске и сердечной тревоге.

XI

Все выстроились на горе,

Местечко избрав поровнее.

Оружие с солнцем в игре

Соперничает, пламенея.

Вниз, под гору из-под копыт

Откатываются каменья.

Сейчас тут совет закипит,

Где дать иль принять им сраженье.

Внизу ли, в долине, иль здесь,

На горных родимых отвесах.

Отряд уже спешился весь,

И руки у всех на эфесах.

На Миндию обращены

Допрашивающие взоры,

Ему ж что горох от стены,

И все тут, как по уговору.

Воины

Мы чтим всегда твой совет

И не пожалели ни разу.

Навел бы и ныне на след,

И мы подчинимся приказу.

Миндия

Что ждать от меня вам добра?

Какой я советник, вояки?

Иная была то пора,

Когда я водил вас в атаки.

Теперь мне уж не по плечу

Подумать о нашей защите.

Как вражью прогнать саранчу,

Уж лучше вы сами решите.

Я вышел принять ваш совет

И с общим противником биться.

Ведь не до скончания лет

В начальниках мне находиться.

Воины

Пусть проклят останется всяк,

Кто без твоего приказанья

Осмелится сделать хоть шаг,

Пускай и ценой испытаний.

Пусть сдохнет и пусть наперед

Подавится глиной могилы.

Миндия

Пусть не забывает и сход,

Что я соглашаюсь чрез силу.

Скажу, ибо целую сеть

Проклятий сплести вы сумели.

Так вот мой совет: запереть

Кистин в Ядовитом ущелье.

Все стали в тупик, как один.

Мелькнули смущенные лица.

Как выбором этих теснин

Мог Миндия так ошибиться?

Однако что делать? Отряд

Поклялся в слепом подчиненье

И должен теперь, рад не рад,

Последовать без рассужденья.

XII

Два дня уж как гул за горой.

Земля содрогается в гаме.

Жесток и безжалостен бой.

Сцепилися тигры со львами.

Кровавая струйка, как нить,

Спустившись до рощи, сочится.

Двоим в равновесье не быть,

Кому-нибудь да оступиться.

Кого-то несут, башлыком

Скрутив ему руки, хевсуры.

Закопчены все вшестером

От порохового окура.

Вот за гору перенесли

И наземь его опускают,

И, став от него не в дали,

Упреками вслух осыпают.

Хевсуры

Ты что ж это прешь на копыл?

Иль жить уж тебе неохота?

Врезаешься в самый их пыл,

Где войску ни меры, ни счета.

Покудова верх брали мы,

Теперь они сами нас давят.

Но ты успокойся, средь тьмы

Попробуем дело поправить.

Прощай. Еще можно напрячь

Остаток последних усилий…

И прежде чем кончили речь,

В сраженье стопы обратили.

Их копья в наклоне, мечи

Грозят в обнаженье кому-то…

Как тягостны и горячи

Меж жизнью и смертью минуты,

Нельзя осрамиться; жесток

Разбор не мужского поступка:

Дадут вместо шапки платок

И вырядят в женскую юбку.

Позор повернувшему вспять,

Кто смелостью дел не проблещет.

Пытаясь башлык развязать,

Лежащий зубами скрежещет.

Он множит попытку раз сто.

Он не о свободе жалеет,

О смерти средь всех, где никто

Он ведает не уцелеет.

Их мало, исчерпан запас,

И ночь наступает. И тут-то,

В последний напрягшися раз,

Он сбрасывает свои путы.

Что ж видит он, впившись во мрак?!

С какого ни глянь поворота,

В селеньях пожары. Их знак

Он понял и без звездочета.

Стал бледен он, как полотно.

Слез нет для такого несчастья,

Страдание утаено,

Лишь хрустнули руки в запястье.

Нет слов, челюстей не разжать.

Меч сам запросился из ножен,

Лишь тронули за рукоять.

И кончиком к сердцу приложен.

Мгновенье и крови волна.

И с гор, из обители турьей

Пришедшая плакать луна

По самоубийце хевсуре.

Крылатый летел ветерок,

Летел беззаботный и сладкий,

Задел за клинка язычок,

Торчавший из левой лопатки.

Язык был весь выкрашен в сок

Пурпурного сердца мужского.

И в лес упорхнул ветерок,

Беспечный, живой и бедовый.

1901 Перевод Б. Пастернака

Гила и Квириса

(Рассказ пастуха)

"Молодой бык со старым волом не уживается".

Народная примета

I

Мой Гила, немощный и лысый,

На торном пастбище глухом

Столкнулся с бешеным Квирисой

Могучим Гивиным быком.

На горном пастбище высоком,

Среди собратий великан,

Квириса водит жарким оком,

Красив, как утренний туман.

Он, семилеток, в полной силе,

Он не испробовал ярма…

Куда уж с ним тягаться Гиле!

Погибнет Гила задарма!

Рога у Гилы неплохие,

Они светлее хрусталя,

Но след ярма лежит на вые,

Как вековечная петля.

Всю жизнь свою в упряжке плуга

Провел мой бедный старый вол.

Чтоб покормить за это друга,

Его на отдых я привел.

Но разве даст бугай проклятый

Волу спокойно отдохнуть?

Недаром Гиви тороватый

Любил Квирисой прихвастнуть:

Он всех быков побил в округе,

В сраженье он непобедим.

Как перед буйволом, в испуге

Волы бессильны перед ним.

Квириса ходит, бьет копытом,

Рогами грозно шевеля.

Над горным пастбищем изрытым

Взлетает комьями земля.

Песком и глиною измазан,

Трясет косматой он башкой

Ив продолженье дня не раз он

Предпринимает лютый бой.

Ив будний день, и в день воскресный,

И в непогоду, и в тепло,

Как властелин округи местной,

Глядит он сумрачно и зло.

Как грозный хан, на всякий случай

Он к землям тянется чужим

И, поднимая рев могучий,

Зовет быков сразиться с ним.

Таким неистовым громилой

Пришел он к хижине моей

И, повстречавшись с бедным Гилой,

Решил сразить его, злодей.

Вокруг него качался свежий

Тростник, и так он был высок,

Что здесь к нему любой проезжий

Коня привязывать бы мог.

II

Жуя щавель, усталый Гила

Глядел спокойно на быка.

Его нимало не смутило,

Что тот ревет издалека.

Бороться не было желанья,

Хотя когда-то, полный сил,

Мой славный вол из состязанья

Всегда героем выходил.

Теперь не то: уж он не молод,

Природа к старости сдала.

И днем и ночью, в ной и в холод

Была работа для вола.

Родной земле он отдал силу,

В ярме шагая средь полей…

Но кто о том спросил бы Гилу?

Уж не Квириса ли злодей?

Шальные выпучив глазища,

Дробя копытами тростник,

Ополоумевший бычище

Перед волом моим возник.

И верно бог затмил мой разум,

Коль я не вовремя смекнул,

Чтоб обуз дать сумел бы разум

Его воинственный разгул.

Гляжу: уж он стоит над Гилой

И роет землю, исступлен,

Привычный к дракам, тупорылый,

Рассвирепевший, как дракон.

И Гила с ласковой мольбою

Ему как будто говорил:

Оставь, прошу, меня в покое,

Во мне и так не много сил.

Измученный ярмом дубовым,

Я стар уже… > Но кто ж быка

Утихомирит здравым словом?

Ему ли жалко старика?

Со вздохом Гила приподнялся,

Рога столкнулись, грянул гром,

И воздух вдруг заколебался,

И горы вздрогнули кругом.

Вопрос победы не впервые

Решают кровные враги:

Один из них поднимет выю,

Другой согнется в три дуги.

Один уйдет, гордясь победой,

Другой признает свой позор.

Так разрешится в битве этой

Животной силы древний спор.

Теснят противники друг друга,

Не отступает ни один.

Кого ж прославит здесь округа?

Кто будет стаду господин?

Пусть у бугая больше силы,

Мой Гила опытом богат!

И все же под напором Гилы

Не отступает супостат.

Едва успеет отдышаться,

Его опять бросает в жар.

Нет, с молодежью не тягаться

Тому, кто немощен и стар!

Эх, люди, чести мы не знаем!

Уж не сума ли вы сошли?

Когда же старые с бугаем

Волы соперничать могли?

Зачем быка вы не пугнули?

Гоните прочь его тотчас!

Так говорил нам Раибули,

Старик, сидевший возле нас.

Но тут взяла меня обида,

Что уступает вол быку,

И в злобе Гилу-инвалида

Хватил я палкой по виску,

И по сей день я вспоминаю

Поступок этот со стыдом,

И как ни тяжко мне, а знаю,

Что я наказан по делом.

Я возмечтал тогда, не скрою,

Что победит мой бедный вол.

Увы, сравнится ли с горою

Покрытый сумерками дол!

III

И безграничную обиду

С тех пор мой Гила затаил.

Покинул стадо он, и с виду

Стал неприветлив и уныл.

Все смотрит в сторону куда-то,

Не щиплет горную траву,

И жизнь его, клонясь к закату,

Оскудевает наяву.

Не утолят его страданья

Теперь ни солнце, ни луна,

В печальный мир воспоминанья

Его душа погружена.

Он помнит ангельские речи,

Когда по воле высших сил

К его рогам большие свечи

Посланец божий прилепил.

И непостижен, и нечаян,

Шепнул он на ухо тогда:

Блажен, о Гила, твой хозяин,

Тебя взрастивший для труда

Эх, не узнать мне больше Гилу!

И худ, и жалок, и сердит,

Бедняга дышит через силу,

В глаза мне больше не глядит.

Уж он не лижет больше соли

И не подходит под окно…

Вола мне жалко поневоле,

Да, видно, так уж суждено!

Как утешать его я стану,

Ведь он немое существо!

Чем залечить сумею рану,

Коль сердце ранено его?

Когда он горестно вздыхает,

Понурив голову свою,

Слеза мне очи застилает,

Тоска терзает грудь мою.

Однажды я запряг бедняжку,

Чтоб испытать его в труде,

Но он не вытянул упряжку

И лег, вздохнув, на борозде.

Склонил на пахоту он выю,

Сложил ярмо свое в пыли,

И, как ни бился я, впервые

Не встал мой труженик с земли.

IV

С тех пор лишился я покоя,

И только стоит мне заснуть,

Встает мой Гила пред о мною,

Рога в мою уставив грудь.

Бодает он меня рогами

И говорит: "Хозяин мой,

Зачем своими ты руками

Навеки отнял мой покой?

Тебе я отдал все здоровье,

Перепахал твои поля,

Всю жизнь трудился я с любовью,

Чтоб расцвела твоя земля.

Зажег я твой очаг домашний,

Наполнил хлебом я гумно,

А мне ведь впроголодь над пашней

Работать было суждено.

С утра до вечера, измаян,

Я делал все, что только мог…

За что же ты меня, хозяин,

На старость горькую обрек?"

И он не лжет, не лжет, бедняга,

Он правду, люди, говорит.

ля моего он отдал блага

Все то, чем каждый дорожит.

Напрасно Гилу я ласкаю,

Напрасно я его молю

Сдавили грудь мою, сверкая,

Рога, подобны хрусталю.

Я говорю: "Не думай, милый,

Что только сильному почет.

Теперь моим достойным Гилой

В селе гордится весь народ.

Надежда бедных и богатых,

Кормилец малых и больших,

Не плачь, мой Гила, об утратах,

Забудь о глупостях моих"

Но понапрасну я стараюсь:

До сей поры во тьме ночной,

Рогами в сердце упираясь,

Стоит мой Гила предо мной!

1908 Перевод Н. Заболоцкого

Рассказ старика

I

Стар я, сынок, одряхлел я,

Ноги трясутся у старца,

Много мне времени нужно

Только на то, чтоб подняться.

Но, как и в юные годы,

Сердце без устали бьется,

Только услышу я выстрел,

Снова оно встрепенется.

Горе мне! Старость сурова,

Стройный, согнулся в дугу я!

Если враги на отчизну

Вновь нападут дорогую,

Серого не оседлаю.

Шашкою не опояшусь.

Старый я, где мне с врагами

Биться, как прежде, бесстрашно?!

Время настало иное,

Все изменилось здесь ныне:

Крик петуха изменился,

Стали и люди иными;

Юноши все о любви лишь,

Играх, забавах мечтают,

Грустно смотреть на них, доблесть

Наших времен вспоминая.

Часто хожу я по лесу

И собираю валежник,

Вижу, сидят у духана,

Веселы и безмятежны,

В песнях их только и слышно,

Что о вине да о девах…

Те же и рады, внимают

Этим никчемным напевам.

Девушка ль, парень да будет

Стыдно им, честное слово,

Чем они заняты только,

Целом каким пустяковым!

Должен мужчина быть храбрым,

Речь его твердой и правой.

Да позабыли вот, как же

Не возмущаться мне, право?!.

То ль было времечко наше!

Девы влюблялись тогда лишь,

Если отважного мужа

Перед собою видали.

Статен он был и гордился

Славой своей боевою,

Крепкоколенный и быстрый,

Билось в нем сердце героя.

Люди не те уже стали,

Прежней не стало в них силы,

Удали старой, отваги,

Сердце их переродилось…

Доброе старое время,

О, если б ты возвратилось,

Чтобы гордились вновь жены

Мужней отвагой и силой!

II

Быль расскажу я вам, дети,

Сам видел, честное слово,

Колыбельного песнью в ту пору

Грохот казался свинцовый.

Весть разлетелась однажды:

Рати неверных подходят,

Сам Мамед-хан предводитель,

Враг христианских народов…

Грузией правил в то время

Ираклий, Патара Кахи,

Хмурый, но медовосердый,

Крепкий, не знающий страха.

Царский указ получили,

Громко в Жинвани читают:

"Поторопись-ка, Арагва,

Царь твой тебя ожидает.

Бейте неверных! Прикройте

Родину вашей десницей,

Лучше ослепнуть, чем выдать

На разграбленье столицу"

Весть полетела по селам,

Встали могучие станом,

Кличет деревня деревню,

Трубы гремят, барабаны.

Бдительных стражей призывы

С гор растекаются, ширясь,

Чтоб выходили герои

И защитили бы сирот.

Царский указ я увидел,

Помню, зашлось ретивое:

Перед глазами блеск копий,

Сабель удары, гром боя.

Юношей был я в то время,

Усики лишь пробивались,

Свадебным пиршеством битва,

Кровь родником мне казалась.

Помню, задвигались плечи,

Грудь ходуном заходила;

Взял самопал на колени,

Шашку рука ухватила.

III

Ныне когда же собраться

Рать наша грозная сможет?

Вспрыгнул и я бы на лошадь,

Перекрестился бы тоже;

Край свой родной защищая,

Шел бы с героями в ногу,

Мнит себя воин в то время

Крестником господа бога.

Войско несметная сила,

С нею ничто не сравнится;

От барабанного боя,

Трубного грома не скрыться!.

Выстрелы вскоре раздались

И взбудоражили горы,

Заговорили с надеждой:

Горцы спускаются, горцы!..

Песня потом загремела,

Сила была в том напеве…

Горным орлам разве нужен

Славящий их песнопевец?..

В пестрые ткани одеты,

Стройные, медленно шествуют,

Добросердечны, степенны,

Наша опора в дни бедствий.

Тело одето железом,

Головы шлем украшает,

Сабля ж такого на делает,

Только врагу пожелают!

Враг многочислен? Ну, что же,

Тем сокрушительней ярость,

Смело ору дуют саблей

И отражают удары.

Знамя несет хевисбери,

Шествует белобородый,

Будто проносят кулухи,

С песнями люди проходят.

Рядом и наши собрались,

Я лишь опаздывал к стану,

Мать собирала в дорогу

Хлебцы мне, сыр и сметану.

Женщины хором запели,

К шумной Арагве взывая:

"Бодрствуй на страже, Арагва,

Наша сестра боевая!

Если б беглец с поля битвы

В волны твои окунулся,

Ты накорми его илом,

Чтобы домой не вернулся!.. "

Встретили мы их и громко

Кликнули: Горцы, "с победой!

Грузия пусть веселится,

Враг же да сгинет бесследно"

Вскинули горцы кинжалы,

Выстрелы загрохотали,

И, на дыбы поднимаясь,

Кони протяжно заржали.

IV

Вброд перешли через речку.

Глядь, на горе верховые.

Мчались навстречу им наши

Всадники передовые.

Тот, что на лошади белой,

Воинов наших заметил.

Были с ним рядом другие,

Сыщешь ли лучших на свете!

"Это Ираклия лошадь!.. —

Каждый узнал его воин.

Богом, клянемся, он самый,

Царь наш, Ираклий достойный!"

Вскачь понеслись наши кони,

Мой тоже стал горячиться;

Сразу его обуз дал я,

Мчавшегося, будто птица.

В жизни царя я не видел,

Если б увидел, смутился,

Замерло б слово привета,

Вот я и не торопился.

Двинулся царь вместе с свитой,

К нам напрямик направляясь.

Мы подошли к нему строем,

Гор до оружьем бряцая.

Крикнули пшавы, хевсуры,

Гудамакарцы, мохевцы.

"Ждут приказаний картвелы,

Родине преданы сердцем…

Пусть благоденствует царь наш,

Радость народа умножит,

Пусть за ним следует всюду

Благословение божье!"

Я, словно перепел в ниве,

Прячусь, куда ж мне деваться,

Чтобы осанкою царской

Издали полюбоваться.

Царь улыбался прибывшим

Доброй улыбкою брата,

Спрашивал, как поживают,

Тех, что росли с ним когда-то,

Тех, что состарились в битвах,

Юности силы истратив,

Тех, что пришли добровольно

С вражьей померяться ратью.

Богатырем восседавшим

Был из них каждый, казалось,

Смотришь, не море ль бушует?

Груди их крепкие скалы.

Царь на коне красовался,

Сверху смотрел на долины.

Лик его строгий и хмурый

Ликом казался орлиным.

А на плечах его царских

Грузии всей обаянье,

Будто на высях Эльбруса

Лунного света сиянье.

Был он в одежде достойной,

Меч был отточен, как надо,

Если разил он, то каждый

Видел я замертво падал.

V

Рядом с царем я заметил

Царского сына Левана,

Сын, как отец, был сердечен,

Взглядом проворней джейрана.

Царь сожалел нас всем сердцем,

Слезы дрожали на веждах…

Плакальщицы для чего нам,

Женщины в черных одеждах,

Если сам царь сожалеет

Воинов, в битву идущих?

Но если враг наседает,

Ярость на сердце как туча!..

Видели все, что Ираклий

Сердцем скорбел, но таился,

Как бы с упреком из близких

Кто-нибудь не обратился,

Чтоб не сочли его слезы

Признаком старости, страха,

Чтоб не сказали, что слаб он,

Плачет он, Патара Кахи.

VI

В городе нас карталинцы

И кахетинцы встречали,

Славные гостеприимством,

Знавшие много печали.

Все собрались, чтобы клятву

Братскую дать перед боем:

Да не наденет пусть шапки

Тот, кто не станет героем!

Кто променяет на рабство

Родину, честь и свободу,

Вместе с потомством пусть будет

Проклят навеки народом!

Если не выдержим, если

Смерть нас возьмет ледяная,

Ляжем, и пусть нас укроет

Теплая бурка земная!

Вышли в крцанинское поле

С вражьей померяться силой.

Двигался враг издалека,

Пыль по дорогам клубилась.

Слышны сигналы тревоги,

Трубы кругом загремели

Наши и вражьи и разом

Кровь взбудоражили в теле.

Своды небес почернели,

И загудели просторы,

Кровью бойцов оросились

Грузии долы и горы.

VII

Орды неверных, как будто

Туча пришла грозовая;

Мы перед ними, как в море

Капля воды дождевая…

Но никогда не смущаясь

Перед несметною силой,

Мы не однажды своими

Грудями скалы дробили!

Полы чохи приподнявши,

Ждем неприятеля в поле,

Змееподобные шашки

Рвутся из ножен на волю.

Только увидели вражьи

Орды, — рванулись к ним грудью,

В гуще врагов очутились,

Окружены отовсюду.

Ржанью коней, свисту сабель

Вторили крови потоки,

Гордые наши знамена

Реяли в небе высоко.

Шитый на шелковой ткани,

Крест красовался над нами,

Гор до на крест тот взирая,

Бились грузины с врагами.

Каждый по двадцать неверных

Сбил богатырской рукою…

Но, побежденные силой.

Тщетно боролись герои!

Родины верные дети

Кровью врага захлебнулись,

Стала земля им постелью,

Сном беспробудным уснули.

Свет негасимый им светит,

Плачет луна в небе синем,

Подвигов их очевидец,

Стонет окрестность и ныне.

Все арагвинцы погибли,

Я лишь остался на свете;

В поле пастух меня поднял,

Раненого, на рассвете.

Спасся. Но жизнь моя, дети,

Горем полна непомерным:

Каменный дождь наша доля,

Солнечный день для неверных.

Горе из горестей старость

Сердце и мозг мой изъела,

Сил нет в груди и в коленях,

В битву чтоб ринуться смело…

Кончил старик, и заплакал,

И, с сожаленьем во взгляде,

Праведной, ветхой ладонью

Бороду тихо погладил.

1883 Перевод Б. Серебрякова

Гиглия

I

Мать

Гиглия! Не торопись, сыночек,

Съешь немного хлеба на дорогу.

Не успеют ускакать лезгины,

Ты их до зари в горах догонишь!

Гиглия

Что ты говоришь, родная мама?

Разве я на свадьбу уезжаю?

Ты скажи: кто взял мои доспехи?

Где мое ружье и мой франгули,

Где кольчуга, щит и рукавицы?

Что за вор хозяйничает в доме?

Мать

Мой сыночек, лишь бы ты не умер,

Лишь бы мне не плакать над тобою!

Люди в нашу дверь не заходили,

Лишь Мквирали проскакал под утро.

Были у него свои доспехи,

И на лошади своей сидел он,

Не сходил он с лошади на землю.

О тебе он спрашивал Тамару,

Для тебя оставил порученье:

Пусть поскачет Гиглия к Ахаду.

Встану я со стороны лезгинской,

А Сахорнэ Гиглия закроет.

У лезгин есть только две дороги,

Не останемся в долгу пред ними.

Дочь они украли у Годерзи.

Если подойдут они к Сахорнэ,

Пусть нем для Гиглия стреляет

В лоб передовому дагестанцу.

Гиглия

Где моя любезная сестрица?

Знаю, это все ее проделки.

Мать

В горнице сидит сестра Тамара,

Чоху шьет тебе и горько плачет.

Гиглия

Мама, прикажи ей, пусть ответит,

Где мои запрятаны доспехи?

Предстоит далекая дорога,

И постыдно будет промедленье.

Мать

(выходит к Тамаре)

Дочка! Должен Гиглия уехать,

Ты не прятала его доспехов?

Тамара

Брата я не выпущу из дому;

Сон дурной я видела сегодня.

Брата моего убьют лезгины,

Небеса обрушатся на дом наш.

Мать

Будет проклят Гиглия народом,

Если он, как трус, запрется дома.

Дочь моя! ты разве чародейка?

Почему тебе дурное снится?

Тамара

Мать, я видела во сне сегодня,

Что погасло утреннее солнце,

Гиглии доспехи боевые

На земле разбитые валялись.

В нашем доме обвалилась кровля.

Дом стоял, обломками засыпан.

Каркали зловеще и кружились

Низко вороны над головою.

Я во сне рыдала неутешно,

Волосы с корнями вырывала.

Брата моего скакун ретивый

Одиноко ржал в пустой долине.

Мать

Нехороший сон, но мы с тобою

Из-за сна держать его не можем;

Не впервые он гонцом назначен,

Мой сыночек, мальчик мой  отважный.

Тем от труса отличен мужчина,

Что мечом он бранным опоясан.

Что же делать? Ведь сама ты видишь,

Как враги одолевают пшавов,

Всех мужчин в Ахаде перебили,

Пленников к себе угнали много

И траву на пастбищах и скалы

Обагрили снова нашей кровью.

(Тамара открывает сундук и вынимает оружие Гиглии. Мать и Тамара выходят к Гиглии. Тамара с плачем отдает Гиглии меч, ружье, щит, кольчугу и другие боевые доспехи. Что-то хочет сказать, но не может говорить, задыхается. В это время к Гиглии подбегает соседская девушка.)

Соседская девушка

Гиглия! Ты пшавских гор надежда,

Поскорее, милый, возвращайся.

Поезжай и покажи лезгинам,

Что за юноши растут в Чаргали!

Побросай стервятникам на завтрак

Всех врагов, которых ты увидишь.

Я молю Лашарскую святыню,

Чтобы ты с победою вернулся,

Чтобы, через плечи перекинув,

Нес врагов отрезанные руки.

Стыдно нам, что девушка Годерзи

Пленницею стала дагестанской.

Гиглия спасет ее из плена,

Пшавского орла она увидит.

Плечи развернет орел могучий

И франгули молнией заблещет.

Полюбуются седые горы

Силою и ловкостью удара!

(Соседская девушка берет коня за повод и провожает Гиглию. Мать и сестра идут вслед. Тамара плачет. Мать благословляет сын путь.)

Мать

Все святые Пшавии помогут

Мне дождаться возвращенья сына!

Не упрямься, храбростью не хвастай,

На войне всего сильней уменье.

До свиданья! Будь здоров и счастлив!

II

Над Арагвой рассыпают искры

Молодецкого коня подковы.

Скачет Гиглия, обводит горы

Пламенными львиными глазами.

Только въехал Гиглия в Хомура,

Не к добру плечо его заныло.

Что ему недобрая примета?

Как самец-олень, свирепый в гневе,

Он рычит: Скачи, мой конь любимый!

Силы прибавляй своим коленям,

Сердце озари во мне надеждой,

Принеси в Ахад меня до срока!

Слушай, конь, как пленные рыдают,

Ожидая нашего прихода,

И на перевал горы Ахадской

Смотрят все тревожнее и чаще,

Говорят: Неужто в пшавских селах

Доблестные вымерли мужчины?

Остаемся мы в руке неверных,

И никто не скачет нам на помощь!

III

То длинноволосая невестка

Тинибека плакала в Ахаде:

"Горе дому нашему родному,

Лучше бы глаза мои погасли,

Горе нашей крепости высокой,

Возведенной из камней зеленых!

Ты обрушилась и развалилась,

Ты растоптана ногою вражьей!

Свекора в воротах застрелили,

Грудь отрезали моей свекрови,

Сыновей отважных Тинибека

Саблями кривыми изрубили"

Солнце шло по краю гор далеких,

Заходить за горы собиралось.

Тени длинные холмам и рощам

Трапезу готовили густую.

К шлему шлем построились, как войско,

Пшавии синеющие горы.

Скачет Гиглия в глухой долине,

Издали он кажется огромным.

Конь его измученный дымится,

И коня не освежает ветер.

Бурный конь через холмы стремится,

Переносится над пропастями,

Скачет прямиком без поворотов.

Из-под ног коня леса и горы,

Скалы и долины убегают,

От широкой конской груди пена

Отлетает на песок горячий.

Он оленю быстрому подобен,

И ему подходит звон доспехов.

IV

Потемнело, и теней громады

Отошли от гор, пропали в небе.

Пролетает Гиглия деревней,

Скачет, не задерживаясь, в горы.

Женщина, рыдавшая в воротах,

Едущего громко окликает.

"Не горюй, сестра, довольно плакать!

Слезы смой с лица водой студеной.

Полно проливать пустые слезы,

Полно от врага терпеть обиду"

Гиглия промчался, лишь во мраке

От копыт коня взлетели искры.

Он давно с врагами ищет встречи,

Он живым ни одного не пустит

И уедет с поля невредимый.

Заслонит его собою в битве

Крест Лашарский, давний покровитель.

Всех неверных Гиглия изрубит,

Кровью их обрызгает долины.

Он в бою умеет повернуться,

И рука его неутомима.

V

Полный месяц, утешитель мира,

Выплыл из туманного ущелья.

Слышится в лощинах затененных

Говор водопадов и потоков.

По лесам и по краям ущелий

В темноте проходит волчья стая.

Спит орел на темени утеса.

Борбало ледяною вершиной

Рассекает снеговую тучу,

И ночная птица окликает

За горой оставшегося брата.

Дагестанцы, пленных подгоняя,

Поднялись на перевал Сахорнэ,

Но смутился, чувствуя опасность,

Чародей лезгинский пред водитель.

Он услышал щебня хруст далекий,

Искры под копытами увидел.

Он сказал отряду:."Стойте, братья!

Слушайте, навстречу кто-то едет.

Мы в набег не вовремя собрались,

Пропадут геройство и добыча".

Натянул Осман ременный повод

Так, что посадил коня на камни.

Меч кривой налево отодвинул,

Пистолет на поясе нащупал.

Чуял он, что наступает гибель,

Бледностью лицо его покрылось.

Будто с неба молния, примчался

Юноша, большим мечом сверкая.

Лезвеё и желоба для крови

Отливали синим лунным светом.

Налетел и крикнул, словно сокол:

"Очередь моя теперь настала"

Человека и коня он сразу

Разрубил, земли мечом коснулся,

И по желтой бороде Османа

Кровь широким хлынула потоком.

"Стойте! Не уйдете! Вы, злодеи,

На грабеж последний раз ходили,

Жен, детей и старцев беззащитных

В Пшавии громили за Арагвой,

Гиглия еще живет на свете,

Сила Гиглии не умирала"

Звон оружия наполнил горы,

Крик ужасный подняли лезгины,

Прыгают их головы далеко

Под копыта лошадей смятенных.

Гиглия неверных убивает,

Их тела бросает друг на друга.

Не увидят матери родные

Сыновей своих, бойцов кичливых.

"Помоги, господь!" — кричит, рыдая,

Пленница, и все другие молят:

"Помоги ему, святой Георгий,

Нашему чудесному герою!

Пусть в его руках благословенных

Не иссякнет боевая сила"

Цевять пало, четверо бежало,

Пятый через пропасть перепрыгнул,

В Гиглию он выстрелил оттуда

И попал ему в средину груди.

Горе вашей матери! воскликнул

Гиглия и в пропасть покатился.

Падал он, кустарники ломая,

Меч сжимал в руках окостеневших.

Осмелел лезгин, скликает братьев:

"Выстрелом свалил его я в пропасть,

Он на дне ущелья лижет скалы"

Стонет связанная дочь Годерзи,

Отрясает слезы на дорогу.

За руку ведут ее лезгины,

Говорят. "Иди, не плачь, девчонка,

И волос не вырывай напрасно!

Мы по перевалу снеговому

Босиком тебя итти заставим".

Впереди себя погнали пленных,

Бьют плашмя тяжелыми мечами.

Пленные по Гиглии горюют,

Громче всех рыдает дочь Годерзи,

Даже горы снеговые плакать

Заставляет воплями своими.

Утомясь, она едва плетется,

Взглядов от ущелья не отводит,

Видит Гиглию во мгле провала.

Юноша! Твоя разлука с миром

Горя моего мне тяжелее!

Почему не умерла я раньше?

Вечно будет о тебе убитом

Непосильно мне воспоминанье!

Гиглия, самец-олень, на глыбах

Вверх лицом простертый, умирает.

Умирает Гиглия, тоскуя,

Что в могилу мщение уносит.

А когда он умирал, садились

Горы плакать, и вверху на скалах

Старый, сумрачный орел сердился.

Голова высокая Сахорнэ

Раскололась в самой середине.

Сверху падавший поток нагорный

Высыхал от жалости к герою.

Гиглии скакун осиротелый

В головах хозяйских убивался.

На глазах коня сверкали слезы,

Гневно ржал он и ногою топал…

В это время что Мквирали делал?

VI

Выше трех лезгинских перевалов

Над туманом показался всадник.

В шкуру он одет поверх кольчуги,

Кружится он по дорогам горным,

То к утесу голову приложит,

То глядит в глубокие провалы,

У ружья сухой меняет порох.

Беспокоен всадник одинокий.

Слышит всадник женские рыданья,

Скачет он туда, где стон и вопли,

Откликаются леса густые,

Горы наверху, внизу долины.

Лунный свет рассеян над седыми

Отуманенными ледниками.

Рвется в руки из ножон франгули,

Острый, глубоко прожелобленный.

В грудь себя рукой ударил всадник,

Горькие слова себе промолвил.

"Горе мне! Быть может, дагестанцы

Побратима моего убили!

Как позор на голову надену?

Как снесу людское осужденье?

Как останусь я с живыми, если

Ты, мой Гиглия, лежишь в могиле?

Смерть, возьми меня вослед за братом,

Если я врагу спущу обиду"

VII

Тяжело перелетает горы

Сытый ворон, каркая лениво.

Пшавы, будьте вы благословенны

За обычай ваш! Пока вы живы,

В трупах мне не будет недостатка.

Печень вырывал я у героев,

Клюв окрашивал геройской кровью.

Гиглия девятерых сегодня

Уложил и сам ушел за ними.

А для ворона большая радость,

Если умирают молодые.

Я Мквирали пожелал удачи,

Пятерых за одного убил он,

Пленников назад привел в Ахаду;

Радовались пленники свободе,

Только молодая дочь Годерзи

Плакала дорогой неутешно,

И от слез ее туманы встали,

И следы я потерял в тумане.

VIII

Утром с неба облака спустились

И над головой Чаргали встали.

Возле дома Гиглии собралось

Опечаленное войско пшавов.

Девушки Пшаветии рыдают.

Плачет мать над Гиглией убитым.

Ворон руку расклевал герою,

И успел из груди вырвать сердце.

Гиглия лежит в гробу дубовом,

На груди положены доспехи,

По бокам лежат, черней гишера,

Срезанные полосы девичьи.

Отовсюду слышно: Что нам делать?

Лучшие герои умирают,

Старики и дети остаются!

Говорит народ: "В ущельях скачет

И ретиво ржет скакун: " Ай, где же

Гиглия, хороший мой хозяин?"

1886 Перевод В. Державина

Охотник

I

Крымская моя кремневка,

Что ты ржавчиной покрылась?

Разве я старик убогий,

Чтоб сидеть у очага?

Триста я убил оленей,

Трижды в землю

ты ложилась,

И четвертая могила

От тебя не далека.

Заблестит трава сырая

Из-под мглистого убора.

Над горою и над лесом

Полетит ружейный дым.

Скоро, крымка, мы с тобою

Загреметь заставим горы!

Скоро вдоволь постреляем

По оленникам глухим!

Далеко отгул веселый

Разнесется над простором.

На заре воронья стая

Выстрел мой благословит.

Я люблю, когда в тумане

Каркает голодный ворон

И безмолвный гриф над лесом

Выжидающе кружит.

Извивается, проклятый,

Всматриваясь в исступленье.

Если я самца-оленя

Молодого подстрелю —

Ворону я брошу сердце,

Грифам требуху оленью.

Мне не жалко! Их, несчастных,

Я досыта накормлю.

Много раз большую почесть

Оказать орлу хотел я.

Но убитого другими

Не клевать — его закон.

Он, свободный, одинокий,

Ходит по краям ущелья.

И моей добычи лучшей

Брезгует касаться он.

Он не трогает чужого,

Своего не уступает.

Но по-царски он бросает

Грифам все, что не доест.

Что ж меня не чтит за брата,

ар мой братский отвергает?

На верху скалы сидит он,

Черный в синеве небес.

Пищей он натешит сердце

И начнет кричать зловеще:

"Сам я сыт, и грифы вволю

Ели с моего стола"

Пусть сломаются у грифов

Когти их и их предплечья,

Хоть бы раз еще увидеть

Мне кричащего орла!

II

Мне вчера приснилось: шел я

В балках высохших, неровных.

Шел к урочищам оленьим

В остролистнике густом.

Я с горы сошел в лощину,

Где крапива и ситовник,

Мимо тополевой тени,

Лунным озарен лучом.

В чащу темную каштанов

Шел я по тропе медвежьей.

Там бежит ручей соленый,

Пробиваясь сквозь утес.

Я услышал свист и шелест,

Словно в листьях ветер свежий.

Стадо легкое оленей

Прямо на меня неслось.

Замерли красавцы-звери

Тонконоги и рогаты.

Чей-то голос, словно пенье.

Прозвучал в густых ветвях.

Шла по синей ежевике

Девушка хозяйка стада

В покрывале из фиалок

И с венком на волосах.

Шла, из камыша речного

Тоненький носок вязала,

И казалось, между пальцев

У нее река текла.

Ростом низкая, а горы

Волосами покрывала.

Знала каждого оленя

И по имени звала.

Вдруг олень золоторогий

Подошел к обрыва краю,

Дразнит девушку: нарочно

Притворяется глухим.

Но она оленю гневно

Закричала, призывая:

"Ты всегда меня не слушал,

Был мучителем моим!

Так запомни: ты, негодный,

Обречен ружью Торгвая!

Белены ты, что ль, объелся

По низинам травяным?"

* * *

Сон закончился на этом.

На рассвете я проснулся.

Вышел я из дому. Дождик

Моросил, как в забытьи.

По опушкам Чиаури

Кушаком туман свернулся.

Сонмы гор во мглу осели,

Чешут головы свои.

III

После этого нередко,

Под платанами, в прохладе,

На углях седло оленье

Поворачивал Торгвай.

На земле огонь алеет,

И шипит кровавый мцвади.

За горой кричат олени.

На охоту поспешай!..

Но не дай, господь, мне снова

Прежние принять страданья!

Лучше б смолоду я проклял

И забросил бы ружье!

Я, тому лет пять, однажды

Двинулся через Схловани.

За Верану, по Иоре

Повлекло меня чутье.

Тихо к вечеру склонялся

День безветренный весенний.

Закричал олень за синей

Вороновою горой.

Гулко отозвались горы,

Сдвинулись густые тени…

Многое я в жизни слышал,

Много видел пред собой,

Не слыхал красивей звука,

Чем призывный крик оленя!

Скачет зверь, желаний полный,

Заросли рогами рвет.

Самку ищет всей душою,

Громко стонет в исступленье.

Самый воздух пахнет страстью,

Где самец-олень пройдет.

Слышу: брякает рогами

По ветвям, нависшим низко,

Запахом своим долины

И дубравы пропитал.

Из чехла ружье я вынул

И, сопя, уселся близко

И сначала кончик рога

Над кустами увидал.

А потом весь рог поднялся,

Был он светлый, цвета леса.

И как будто для того лишь,

Чтобы я не подстрелил,

Тело зверя закрывали

Заросли густой завесой.

Трижды крикнул я, как самка,

И на хворост наступил.

Принял зверь меня за самку,

Сквозь кустарники прорвался.

Чуть не смял меня; громадный,

Грозный, вырос пред о мной.

Молодецкую сноровку

Он имел и красовался

Выгибом могучей шеи,

Стройностью и быстротой.

Но, однако, непонятный,

Странный нрав у человека

Что мы любим, то погубим,

Только в руки попадет…

Выстрелил я зверю в сердце.

Взвившись надыбы,

с разбега

Грянулся олень на землю,

Устремив рога вперед.

Но откуда мог узнать я,

Что олень любимец бога?

Зверь со стоном приподнялся,

Грозно на колени встал.

Свечи-звезды засверкали

На ветвях большого рога.

Звон раздался, словно кто-то

дверь ключами отпирал.

Стену серую и купол

Я заметил недалеко:

Там на куполе два дуба,

Ростом равные, росли,

И старик какой-то вышел,

двери распахнув широко.

Борода, белее вьюги.

Упадала до земли.

Закричал он, угрожая

Гнутой на конце клюкою:

"Ты, Торгвай, убил оленя

Жертвенного моего!

Хорошо же! Ты увидишь,

Что детей твоих с женою

Записали поименно

На лопатке у него!"

Обмер я от страха. Толстый

Кедр я охватил руками.

Ночью пролетела буря,

И проснулся я тогда.

Град ломал большие ветви,

Гром кружился над горами.

Как из жолоба, на темя

С листьев падала вода.

Молниями озарялся

Бор, спускавшийся по склону.

Под скалой огонь развел я,

Сел и плачу у огня.

Не гонюсь, хотя и слышу

Крик оленя отдаленный…

Чтоб молить хозяйку леса,

Были свечи у меня.

Утром свечи у погоста

Я зажег, и всю ограду

Обошел я на коленях,

Слезы лил и горевал.

Выкормленного на славу,

Лучшего быка из стада

Я в уплату за оленя

Заколоть пообещал.

IV

Пусть врагов твоих постигнет,

А друзей твоих минует

Горе, бывшее со мною,

Жизнь мою сгубивший день!

Я лицо омыл слезами,

И душа моя тоскует.

Я не знал, что был священным

Мной застреленный олень!

Каждый год плодятся звери,

Счета нет в лесах оленям.

Горько видеть, что наказан

Я несправедливо был!

Думал я, что бог сужденьем

И рассудком совершенен;

Что же он меня замучил,

Душу мне испепелил?

Я раскаивался горько

В преступленье перед богом,

Хоть меня никто убийцей

И злодеем не считал.

Я пять лет ружья не трогал,

И в раскаянье глубоком

Яне только крупной дичи

Червяка не убивал.

Но не вымолил пощады,

Вижу все напрасно было!

ни мои теперь и ночи

Горем до краев полны.

Сыновей моих сначала

Смерть внезапная сразила,

А потом копал могилу

Я для дочки и жены.

Все равно теперь и сам я

В список грешников записан!

Так чего же мне бояться

И каких несчастий ждать?

Я хочу с ружьем заветным

По лесам пройти тенистым,

о безумия хочу я

След олений уни дать!..

Я пойду в густые рощи,

Где от гор упали тени,

Чтобы радовались люди,

Чтобы шла молва кругом.

"Вновь вчера Торгвай — охотник

Застрелил самца оленя

Пусть поделится он с нами

И лопаткой и седлом…"

1886 Перевод В. Державина

Алуда Кетелаури

(из хевсурской жизни)

1

В Шатиль ворвался верховой,

Кричит: Беда! "Кистины-воры

Чинят на пастбище разбой

И лошадей уводят в горы!"

На сходке, чтимый всем селом,

Алуда был Кетелаури

Муж справедливый и притом

Хевсур, отважный по натуре.

Немало кистов без руки

Оставил он на поле боя.

У труса разве есть враги?

Их много только у героя.

Теперь они средь бела дня

Его похитили коня

И гонят весь табун к высотам

Через Архотский перевал,

Чтоб конь ногами потоптал

Луга, поросшие осотом.

Алуда, слыша эту речь,

Отбил кремень, проверил пули

И наточил свой верный меч

Благословенный свой франгули,

Чтобы клинок не оплошал,

Эфес попробовал ладонью…

И вот рассвет. И сокол скал

Летит за кистами в погоню.

Встречая солнечный восход,

Индейка горная поет,

Собаки дремлют возле стада.

В горах приметив след копыт,

Алуда по следам летит.

А вот и те, которых надо!

Галгайцу-вору одному

Плохая выдалась минута:

Послав заряд вослед ему,

С коня свалил его Алуда.

Скатился книзу головой

Злодей, застигнутый зарядом,

Но не сробел кистин второй

И за ружье схватился рядом.

И грянул гром средь тишины,

И сорвалась плита в ущелье,

И на Алуду с вышины

Осколки пули полетели.

"Не ранен ты, неверный пес?" —

Галгаец закричал сердито.

"Промазал ты, неверный пес, —

Гуданский- Крест моя защита".

И снова пламя пронеслось

В кистина выпалил Алуда.

"Что, получил, неверный пес?"

— "Ой, не бреши, я цел покуда"

— "Ты цел? А шапку ты забыл?"

"Эге, Муцал, не зазнавайся,

Ведь я насквозь ее пробил!

Спалило волосы, признайся!"

"Высок, бедняга, твой прицел,

Ты череп пулей не зад ел"

И грянуло ружье Муцала,

И у хевсура на боку,

На радость меткому стрелку,

Пороховницу разорвало.

"Ужель ты цел, неверный пес?"

Опять кричит Муцал сердито.

"Как видишь цел, неверный пес, —

Гуданский Крест моя защита.

Гуданский Крест заступник мой,

Он укрепил мою десницу.

Не думай, что окончен бой,

Коль ты пробил пороховницу.

Теперь, уж коль на то пошло,

Не должен я в долгу остаться!"

И пуля просвистела зло

И раздробила грудь галгайца.

"Ну, каково, неверный пес?" —

Вскричал Алуда, торжествуя.

"Пробил ты грудь, неверный пес,

Теперь недолго проживу я.

О горе! Середь бела дня

Досталась жизнь моя Алуде.

Убил он брата и меня,

И это ль божье правосудье!"

Но не желает умирать

Муцал, и струйку черной крови

Травой пытается зажать,

Держа оружье наготове.

Собрав всё мужество свое,

Стреляет он врагу навстречу,

И снова промах, и ружье

Бросает он с такою речью:

"Владей же им, неверный пес,

Ему не место у другого"

Едва он это произнес,

Как на устах застыло слово.

Но чудо! мрачен и понур,

Не смотрит на ружье хевсур

И слезы медленные точит,

И хоть добыча дорога,

Неустрашимого врага

Обезоружить он не хочет.

Ружье с насечкой дорогой

Кладет, на труп, залитый кровью,

Влагает в руку меч стальной,

Кинжал приладив к изголовью.

Заветам древним вопреки,

Не рубит правой он руки;

Грехом не хочет оскверниться.

И шепчет трупу он: "Муцал,

Ты как герой в сраженьи пал,

Была крепка твоя десница!

Пускай она истлеет в прах,

Покоясь на могучем теле,

Чтобы не радовался враг,

Прибив ее в своем ущелье.

Хорошую ты мать имел,

Коль от нее таким родился!"

Кистина буркой он одел,

Покрыл щитом и удалился.

2

Блеснуло солнце с высоты,

Исчез туман, пропали тени.

Как дэвы, горные хребты

Прижались к небу в отдаленья.

Крыла могучие открыв,

Поднялся ястреб не друг птичий,

Вслед за орлом пронесся гриф,

За даровой спеша добычей.

Десятки туров в ледниках

Рассыпались. На их рогах

Господня милость опочила.

В овраге ворон-людоед,

Почуяв пред собой обед,

Кричит пронзительно-уныло:

"Погиб Муцал, любимец гор,

Глаза я выклюю герою!"

И крылья хищник распростер

Над неподвижной головою.

Еще в Шатиль не долетал

Луч восходящего светила,

Природа выступами скал

Всё небо там загородила.

Алуда едет сам не свой,

Спешит домой над горной кручен

Лицо его покрыто мглой,

Из сердца медленно плыву щей.

К седлу прицеплена, висит

Десница младшего кистина,

Меч хорасанский, знаменит,

Покрыт чеканкою старинной.

Алуда едет возле скал,

Где башня высится Имеды.

Зимой грохочет здесь обвал,

Чиня бесчисленные беды;

Здесь летом пули в стену бьют,

Потоки гор бегут к жилищу

И гриф, безжалостен и лют,

Парит, высматривая пищу.

Но нерушима в сердце гор

Имеды башня вековая,

И вражьи руки до сих пор

Висят на ней, под солнцем тая.

Напрасно беспощадный змей

Подножье башни подгрызает,

Сего дня ливень бьет по ней,

А завтра солнце засияет.

Что ж делать? В схватках боевых

Немало юношей лихих

Здесь распростилось с головами.

Не раз ардотский злобный вал

Потоки крови принимал

И клокотал под берегами.

Кому вражда всего милей,

Кто сеет бедствия повсюду,

Тот должен в хижине своей

Людскую кровь собрать в запруду.

Пусть он ее из кубка пьет,

И в хлебе ест, и, словно в храме,

Хвалу святыне воз дает,

Крестясь кровавыми руками.

И пусть он, радостный жених,

Гостей на свадьбу приглашает,

Пускай за стол сажает их

И в луже крови ублажает.

И пусть постель постелет в ней,

И пусть возляжет в пей с женою,

И народит себе детей,

И наслаждается семьею.

И пусть он мертвым ляжет тут

В свою кровавую гробницу…

Коль ты убил тебя убьют,

Род не простит тебя, убийцу!

Гудит Шатиль. На кровли хат

Хевсурки высыпали роем.

Выходит с родичами брат,

Чтоб поздороваться с героем.

Узнать о новостях спешит

Народ, собравшись отовсюду.

"Хвала тебе, лихой джигит!",

Толпа приветствует Алуду.

Вот выступает пред толпой

Старик по имени Ушиша,

И говорит ему герой,

Расспросы первые услыша:

истинами чуть свет

Отправился через отроги

И, заприметив свежий след,

По краткой их нагнал дороге.

Их было двое. Одного

Сразил я быстро иноверца,

Муцал же, бог спаси его,

Имел железо вместо сердца.

— "Что мелешь? Место ли в раю

Неверной басурманской твари?"

— "Ушиша, доблесть я хвалю,

Ее не купишь на базаре!

Три раза бил в меня Муцал,

Три раза выстрелил в него я,

И третья пуля наповал

Сразила славного героя.

Но рану он заткнул травой

И в исступленья беспримерном,

Теряя силы, чуть живой,

Меня ругал он псом неверным.

Эх, лишь себя считаем мы

Людьми, достойными спасенья,

А басурманам, детям тьмы,

Пророчим адские мученья.

Всё, что твердим мы невпопад,

Сыны господни лучше знают.

Едваль всю правду говорят

Те, кто о боге вспоминают.

И понял я, что отрубить

Десницу храбрую негоже,

Убудет слава, может быть,

Но голос сердца мне дороже".

В ответ кислее диких слив

Мгновенно сделались хевсуры

И, злобу в сердце затаив,

Сказали, пасмурны и хмуры:

"Уж лучше мертвым в землю лечь,

Чем врать тебе про эти страсти!

Ну что ж, сними, пожалуй, меч,

Брось бабам вместо ткацкой снасти.

Отдай и щит им заодно,

Чтоб подбивать основу ткани;

И пистолет немудрено

Им превратить в веретено,

Коль ты покинул поле брани.

Ты убежал от кистов, пес!

Ты бабой стал! Убил Муцала,

А что ж десницу не привез?

Зачем тебя в погоню гнало?"

И повернулись все спиной

К Алуде, полные презренья,

И поднялись к себе домой,

И опустело всё селенье.

Стоит Алуда одинок,

Насмешкой злобною уколот.

Впервые нынче, видит бог,

Его корит и стар и молод.

За спину свой закинув щит,

В селенье Миндия въезжает.

Весь в медной сбруе, конь храпит,

Клинок насечкою сверкает.

За многолетнюю борьбу

Герой прикончил двадцать кистов,

И конь его, с луной на лбу,

Был, как олень, в бою неистов.

Встречает Миндию село,

Алуду лает словом бранным.

Нахмурил Миндия чело

И возразил односельчанам:

"Брехать из вас умеет всяк,

Чтобы напакостить герою.

Пусть так же быстро сгинет враг,

Как я вам истину открою.

Не посчитаю я за труд

Слетать на место поединка.

Недаром мне известна тут

Любая горная тропинка.

Обратно ждите вы, меня,

Едва закатятся Плеяды"

И тронул Миндия коня,

И вихрем прянул из ограды.

3

Стемнело. Плачет лоно вод,

Покрылся мраком небосвод.

Пора сиять вечерним звездам,

Пора росе упасть в траву

И мертвым душам наяву

Блуждать и плакать над погостом.

Вот дэвы из расселин скал

Выходят сумрачны и хмуры.

Поужинав чем бог послал,

Ко сну готовятся хевсуры.

"Алуда, съел бы хоть кусок",

Алуду молят мать с сестрою.

"Не голоден я, видит бог,

Не, знаю, что стряслось со мною.

Вчера приснилось мне, что я

На тризне был, и чье-то тело

Лежало тут же, и семья

Вокруг покойника сидела.

Готовые идти в поход,

Хевсуры плакали при входе.

Я с ними был и в свой черед

Рыдал, как принято в народе.

Уж было время выступать,

В друг призрак мертвого Муцала

Вложил мне в пальцы рукоять

Про долговатого кинжала.

Стальной кольчугою одет,

Стоял кистин со мною рядом,

И на груди был виден след,

Моим оставленный зарядом.

Сухою заткнутый травой,

Кровоточил он и дымился,

Но как скала стоял герой,

И ни единою слезой

Взор храбреца не увлажнился.

"Алуда, он проговорил,

Еще живу я против воли.

Ударь кинжалом что есть сил,

Чтоб не ходил я к людям боле.

Добей меня, чтоб я ушел

Из этой жизни безотрадной,

Чтоб были люди ваших сел

Враждою сыты беспощадной".

Я сел за стол едва дыша,

Мне оправ даться было нечем.

И кто-то дал мне не спеша

Похлебки с мясом человечьим.

И в ужасе я начал есть,

А в миске клокотала пена,

И из нее то там, то здесь

Торчали руки и колена.

"Ешь! — кто-то крикнул надо мной.

Что ты дрожишь при виде трупа?

Чтоб сытым гость ушел домой,

Прибавьте-ка Алуде супа"

И снова ел из миски я,

Давился чьими-то усами…

Измучил этот сон меня,

Весь день стоит перед глазами".

4

Порозовели гребни скал,

Туман сгустился на отроге.

Село проснулось. Засновал

Народ досужий по дороге.

Витая в небе голубом,

Взлетели грифы за добычей,

Но как ни бьют они крылом,

На небе след не виден птичий.

Кто через речку вброд спешит,

Поит коня у водопоя?

"Вернулся Миндия!" — кричит

Народ, приветствуя героя.

"О чем узнал на этот раз?" —

С расспросом лезут пустомели.

"Эх молоды вы! Кровь у вас

Еще кипит и бродит в теле.

Пока рассудок не в чести

И верховодит вами сердце,

Готовы голову снести

С любого вы единоверца.

Однако богатырский нрав

Не прихоть вам и не причуда.

Поистине Алуда прав,

Клянусь я богом, прав Алуда!

Не верите? Вот вам рука

В бою убитого кистина.

Не распускайте ж языка

Про тех, чья совесть неповинна".

И, приподнявшись на коне,

Он руку подает Алуде:

"Возьми, прибей ее к стене,

Чтоб на нее смотрели люди".

"Я сам бы мог ее отсечь,

Но мне ненадобна десница.

Не подойдет она на меч,

На щит она не пригодится.

Не выйдешь с нею на покос,

Не сделаешь крючок для сена…

Напрасно ты ее привез,

Итак в крови я по колено.

Коль в бога веруешь, молю,

Возьми обратно кисть героя,

С тех пор как он погиб в бою,

Навек лишился я покоя.

К чему, хевсуры, вам галдеть?

Зачем вам злиться на Алуду?

Сражаться буду я, но впредь

Бесчестить мертвых я не буду".

— "Нет, будешь! С дедовских времен

Десницы рубим мы кистинам!"

— "Увы, хевсуры, плох закон,

Грехом отмеченный старинным!"

5

Настали праздники. Село

Спешит к молельне благочинно.

Чтобы от сердца отлегло,

Усердно молится община.

Немало женщин и мужчин

Пришло с быком или с бараном,

Чтоб принял жертву властелин

Заступник их на поле бранном.

Кто с затуманенным челом

Подходит молча к хевисбери?

Клинок сверкает серебром,

Бычок стоит у самой двери.

"Скажи, Алуда, за кого

Приносишь жертву ты сегодня?

Спросил с порога своего

Служитель капища господня.

Наш властелин Гуданский Крест —

Велик и силен над селеньем,

И все рабы его окрест

Сильны его благоволеньем.

Хевсуров любит властелин,

Поверь, средь них не ты один

Угоден праведному небу.

Кому ж ты хочешь честь воздать?"

И, обнажив кинжал, читать

Он собирается дидэбу.

"Я эту жертву приношу

За некрещеного Мунала.

Благослови ее, прошу,

Чтоб честь героя не страдала.

Исполни, Бердия, обряд,

Бычка я, видишь, не жалею,

Чтоб не попал галгаец в аду

Подобно вору и злодею"

"Что? Ты неверного почтить

Желаешь как христианина?

Иль ты рехнулся, может быть,

Прикончив этого кистина?

Бывало, дед и прадед твой

Гордились каждою победой.

Побойся господа, герой,

Наветам дьявольским не следуй!

Как, не пойму я, сорвалось

Из уст твоих такое слово?

Впервые разве довелось

Убить тебе кистина злого?

Стыдись! Над башнею твоей

Десницы их висят от века.

Ты можешь мост через ручей

Сложить из них для человека.

Что толковать нам про быка!

Ты и козленка-сосунка

Не заколол за эти годы,

И вдруг, извольте, славословь

Тебе собачью эту кровь

Из трижды проклятой породы!

Пусть небо наземь упадет,

Пусть вся земля испепелится,

Когда, несчастный сумасброд,

За киста буду я молиться"

В испуге Бердия затих,

Затрясся в страхе у порога…

"Не отвергай меня, старик,

Коль ты взаправду веришь в бога!

Я — раб Гуданского Креста,

Хевсур я, преданный святыне,

И мы с тобою неспроста

Принадлежим к одной общине".

— "Напрасно треплешь языком,

В беспутной речи мало толку!"

Алуда вспыхнул и лицом

Мгновенно стал подобен волку.

И выхватил он франкский меч,

И сталь на солнце засверкала,

И голова бычачья с плеч

Перед молельнею упала.

И молит господа герой.

Не засчитай во грех, владыка,

Что жертву собственной рукой

Заклал тебе я, горемыка.

Не посчитай за лютый грех

Святую жертву за Муцала,

Он был в бою отважней всех,

Таких героев нынче мало"

И, ощетинившись в ответ,

Народу крикнул хевисбери.

"Смотрите, люди, ваш сосед

Уже не думает о вере!

Рукой он собственной заклал

Быка за подлого кистина!

Неужто думает бахвал,

Что пощадит его община?

Сомкнитесь около меня,

Сыны хевсурские! Покуда

Не пустим в дело мы огня,

Не образумится Алуда.

Пойдем размечем, разнесем

Его жилище! Пусть отныне,

Изобличенный всем селом,

Он ищет крова на чужбине.

Гоните прочь его ребят,

Жену, достойную проклятья!

Пускай в Гудани завопят

Его двоюродные братья!

Громите башню наглеца,

Сжигайте все запасы хлеба!

Пусть наши радует сердца

Огонь, поднявшийся до неба.

Его баранов и овец

Возьмите в общее владенье.

Да проклянет его творец!

Он не достоин сожаленью".

И стали сумрачны, как ночь,

Вокруг собравшиеся люди,

И даже Миндия помочь

Не в силах бедному Алуде.

Скрестил он руки, строг и хмур,

Едва удерживая слезы,

А из толпы шальных хевсур

Уже посыпались угрозы.

Ревет толпа, пьяным-пьяна,

И лязг мечей подобен буре,

И побледневший как стена,

Ударов ждет Кетелаури.

И в этот миг перед толпой

Мальчишек высыпала стая,

Сухой отрубленной рукой

Перед собою потрясая.

"Привет вам, мужи! Добрый час!

Сказал один из них учтиво.

Я кисть врага достал для вас,

В награду дайте ковшик пива.

Огромный ворон, друг могил,

Ее к утесу уносил,

Я выстрелил в него из лука,

И ранен был в крыло злодей,

И уронил он из когтей

Свою добычу возле луга.

Хевсуры, Миндия сказал,

Вот та кистинская десница,

Из-за которой стар и мал

Сегодня ропщет и грозится.

Ее Алуде я принес,

Но он не взял ее, бедняга,

И я тогда же под откос

Швырнул ее на дно оврага".

— "Нам песьи лапы не нужны! —

Воскликнул Бердия, пылая. —

Мы не питомцы сатаны,

Хевсуры мы, владельцы края!"

И вновь десницу под откос

Швырнул собаке на съеденье,

Но не берет подачки пес,

Сидит и воет в отдаленье.

"Смотрите, Бердия твердит,

Весь ощетинивiаись от злости,

Народ недаром говорит,

Что пес не жрет собачьей кости"[

И руку киста на крючке

Мальчишки целый день таскают…

б

Бушует вьюга. Вдалеке

Ущелья снегом засыпает.

Шумя и воя, с голых скал

В овраг срывается обвал,

В снегу тропинка потонула,

И синий лед и белый снег

Сковали лоно горных рек,

И не слыхать речного гула.

Кому там жизнь не дорога?

Кто там бредет навстречу бедам?

Шагает путник сквозь снега,

И пятеро плетутся следом.

Завыли волки за бугром…

Рыдает женщина: "Беда мне!

Где наш очаг? Где отчий дом?

Теперь там ворон бьет крылом

И камня больше нет на камне".

Алуду умоляет мать:

"Постой, сынок, я ослабела,

Уж не под силу мне шагать,

Жена твоя отстала Лела.

Совсем ребята извелись,

Заледенели, видно, ноги…

Куда, забравшись в эту высь,

Бредем в снегу мы, без дороги?

Неужто твой не нужен труд

Хевсурам нашего селенья?

Где мы найдем теперь приют?

Получим где успокоенье?

Куда б мы только ни пришли,

Нас обольют потоком брани,

И никогда родной земли

Мы не увидим в наказанье.

Теперь-то вижу я сама,

Как трудно с родиной расстаться!

Сошла от горя я с ума,

Пора в могилу собираться.

Тьма в сердце прянула столбом,

Дрожат, не двигаются ноги.

Где ты, могильный отчий холм,

Родные горные отроги?"

"Довольно, бабы, причитать! —

Алуда отвечал сурово. —

Иди вослед за мною, мать,

Пути не видно здесь иного.

Не накликайте гнев Креста,

О людях не судите худо"

И на родимые места

Один лишь раз взглянул Алуда:

"Прощай, прощай, родимый дом,

Прощай, моя охота турья,

Где солнце мне светило днем,

Где по ночам стонала буря!

Прощай, мой Крест, мой властелин,

Податель силы и отваги!"

И путники среди теснин

Исчезли в холоде и мраке.

Оцепенели гребни скал,

Там ветер крылья распластал,

И за уступом перевала,

Где след метелью занесен,

Как отдаленный робкий стон,

Рыданье женщины пропало.

И за уступом перевала,

Где след метелью занесен,

Как отдаленный робкий стон,

Рыданье женщины пропало.

1889 Перевод К Заболоцкого

Гоготур и Апшина

(Старинный рассказ)

I

Во всем роду Миндодаури,

Как говорят в селенье Бло,

Один Апшина, полон дури,

Худое выбрал ремесло.

Он грабит не друга и друга,

И, словно ханская казна,

Его разбойничья лачуга

Добром захваченным полна.

Но нам известно и другое:

Сильней Апшины — Гоготур,

Чуть только двинет он рукою, —

На землю падает хевсур.

Однажды, полон восхищенья,

Изволил царь о нем сказать:

"Мой Гоготур в пылу сраженья

Сильней, чем тысячная рать.

Его десница из булата,

А сердце кованая медь.

Любого может супостата

Он усмирить и одолеть.

Он сотни раз проверен мною.

Как ангел смерти величав,

Толпу врагов перед собою

В смятенье гонит этот пшав.

Так ветер гонит вдаль солому,

Так ураган несет ладью…

Должно бить, служат удалому

Святые ангелы в бою".

Не раз просил его владыка

Собой украсить царский двор,

Но своенравный горемыка

Не захотел покинуть гор.

"О царь, — твердит он, жизнь в долине

Не для меня. Подумай сам,

Какая выгода дружине,

Коль я спущусь в долину к вам?

Когда меня не овевает

Прохладный горный ветерок,

Моя душа изнемогает

И не могу я, видит бог,

Ни пить, ни есть… Томясь от скуки,

Брожу я в мире сам не свой.

Нет, мне не вынести разлуки

С моей родимой стороной!"

Одно тревожит Гоготура:

Уж в продолжение двух лет

Оружью пшава и хевсура

Работы подходящей нет.

Но он и дома не без дела,

Он землю пашет день-деньской,

Ворчит: "Война так бейся смело,

А нет размахивай косой.

Великий грех для земле дела

Ходить с оружьем на разбой".

И мало, что ему неведом

Обычай зверский грабежа,

Чтоб поругался он с соседом,

Не помнит ни одна душа.

Бывало, старую чинару

На плечи взвалит и несет,

Иль за деревней Копча пару

Оленей вдруг подстережет.

Домой лишь к вечеру вернется,

Присядет возле очага,

Покурит трубку, а взгрустнется

Пандури  снимет с косяка,

Зальется песней удалою,

Да так, что вздрогнет потолок,

А коль притопнет вдруг ногою

Земля уходит из-под ног.

II

Известно, женскую натуру

Не ставят издавна ни в грош:

Что ни приспичит бабе сдуру,

Хоть вынь ей, глупой, да положь!

Ито ей надо, и другое,

И как ты с нею ни хорош,

Болтает, на дает покоя,

А что болтает не поймешь.

О славе мужа возмечтает,

Ей все другое — трын-трава!

Пусть грабит он и убивает,

Она одна во всем права.

Пусть он и кстати и некстати

Своим ору дует мечом,

Лишь только б шелковые платья

Ей доставались нипочем.

Пристала баба к Гоготуру:

"На черта силища тебе,

Когда, бездельничая сдуру,

Всегда покорен ты судьбе?

Зачем тебе твое дреколье,

К чему тебе твой франкский меч?

Смотри, он рвется на раздолье,

Чтоб головы летели с плеч,

А ты ни с места. Поневоле

Слезами должен он истечь.

Коль ты и вправду молодчина,

Ударь кого-нибудь мечом!

Хоть оборви башку с кистина,

Но возвратись с его добром.

Болтают люди: у Апшины

Весь конь украшен серебром".

"О чем ты мне толкуешь, баба? —

Сердито отвечает муж. —

Мозги ворочаются слабо,

Иль от безделья мелешь чушь?

Мне жизнь бы вмиг осточертела,

Когда б я ел чужой кусок,

И не твое, болтунья, дело

Судить-рядить про мой клинок.

Чесала б лучше шерсть, дуреха.

Носки вязала б для ребят.

Махать мечом тогда неплохо,

Когда нагрянет супостат.

Еще не кликнул царь могучий:

"К оружью, славный мой народ!

Пускай из Пшавии дремучей

Выходят воины в поход,

Пусть Гоготур, подобно туче,

Их в бой за родину ведет!"

Нет! Видно, время не приспело

Мой меч из ножен вырвать вон:

Рубить врагов он может смело,

Но для друзей не страшен он.

Когда грозили басурмане

И шли с оружием на нас,

Я гнал их войско с поля брани,

Как стадо туров гонит барс.

Я семь мечей до рукоятки

Иссек в боях, кинжал восьмой.

Коль ты не ведьма в бабьем платье,

Скажи, к чему упрек мне твой?"

"Да я к тому клоню, несчастный,

Что не кормилец ты семье.

Что пользы дому, коль опасный

Твой враг в позоре и ярме?

Подумаешь! А что с собою

Принес с войны ты, кроме ран?

Кичиться славою одною

Не сладко, если пуст карман!"

И в огорчении великом

Поднялся витязь, полный сил,

И подпоясав чоху лыком,

Свой меч на пояс прицепил.

Огромный, тяжкий, словно древо.

С женой он спорить перестал,

На спину щит закинул слева,

Кремневый справа самопал,

Итак сказал: Довольно брани!

Поеду я на мир взглянуть.

Быть может, и твои желанья

Исполню я когда-нибудь!

И усмехнувшись на прощанье,

Пустился витязь в дальний путь.

III

Была весна. Цвели фиалки.

Надев весенний свой убор.

Цветами покрывались балки

И зеленели склоны гор.

Последний стаял снег в лощинах.

Расселись птицы по кустам.

Самец-олень, рога раскинув,

К зеленым тянется листам.

Мир под весенним покрывалом

Глядит спросонок в глубь реки,

Где мчит Арагва вал за валом,

Вздымая камни на куски.

Сочится влага вниз по скалам,

В верховьях тают ледники.

У камня древнего Копалы,

С глубокой думой на челе,

Пшав, наподобие обвала,

В своем качается седле.

Навстречу доблестному мужу,

Веселой песнею звеня,

Какой-то всадник гонит Лурджу —

Голубоватого коня.

Привыкший к крови и победам,

Нарядной чохою покрыт,

Летит гулякой он отпетым,

Лишь пыль летит из-под копыт.

Увидел витязя Апшина

И усмехнулся, удивлен,

И наскочил на исполина,

И грубо выругался он,

И меч его блеснул старинный,

Рукою дерзкой обнажен.

Разбойник рвется в бой опасный,

Как подобает удальцу:

"Сдавай оружье, пшав несчастный,

Оно бродяге не к лицу!

Ну, что глядишь, беды не чуя?

Зовут Апшиною меня!

Живей, не то скажу мечу я:

— А ну-ка, сбрось его с коня!"

И захотелось Гоготуру

Узнать поближе молодца.

"Взмолюсь-ка, думает, хевсуру,

Прикинусь, будто я — овца.

Пойдет ли он на преступленье,

Или беднягу пощадит?

Неужто в нашем он селенье

Не по заслугам знаменит?"

"Да что ты, братец? Да за что же?

Сказал он вслух. — Ведь я не пес!

Я человек, как ты, и тоже

Я не в навозной куче рос.

Коль и взаправду ты Апшина,

Побойся бога, удалец!

Ведь без меча я не мужчина,

Ведь без оружья мне конец.

Как снова сяду на коня я,

Как посмотрю на солнце я?

"Не муж ты — тряпка ты дрянная!"

Родная скажет мне семья.

Неужто я не лучше тряпки?

Молю тебя, воитель скал,

Не заставляй ходить без шапки,

Чтоб из девался стар и мал.

Ты человек великой славы,

Ия не враг тебе, герой.

Коли избавишь от расправы,

Навеки раб я буду твой!"

"Не время мне, болтать с тобою,

Снимай оружье с дюжих плеч!

Должно быть, редкостного боя

Твое ружье и дорог меч.

Уже семь дней, как никого я

Не мог в ущелье подстеречь.

Снимай ружье без промедленья,

Не то заставлю жрать песок,

И поплывешь ты по теченью,

Как пень, обрушенный в поток!"

Снял Гоготур свой меч старинный,

И щит, и верный самопал.

И поравнялся он с Апшиной,

И неожиданно сказал:

"Итак, гоняясь за добычей,

Ты предаешься грабежу?

Стой, негодяй! За твой обычай

Тебе я череп размозжу"

И злоба в сердце Гоготура

Неистовая поднялась,

И он сорвал с седла хевсура,

Избил его и бросил в грязь.

Лежит грабитель на дороге,

Позеленевший, чуть живой,

Хотел бы встать, да руки, ноги

Скрутил противник бичевой.

Скрутил и молвит: Если сдуру

Тебя терпели до сих нор.

Ты захотел и Гоготуру

На шею сесть, проклятый вор?

Ты не хотел послушать пшава,

Тебе расправа нипочем,

За это я имею право

Теперь владеть твоим мечом.

Твой конь мне также пригодится,

Не откажусь и от коня,

Ему ль служить у нечестивца?

Пусть лучше служит у меняя.

Весь почернев, лежит Апшина,

Горит от злобы и стыда.

Бормочет: "Что за чертовщина.

Откуда эта мне беда?

Ты с виду, витязь, словно туша,

И неуклюж, и неудал.

Но как я доблестного мужа

В твоем обличье не узнал?

Тебя зовут непобедимым,

И впрямь ты крепок, словно тур.

Хотел бы я, чтоб побратимом

Ты был мне, славный Гоготур!

Хоть стыдно мне, но заклинаю

Мои доспехи возврати,

А нет — так я предпочитаю

С твоим кинжалом спать в груди".

"Ага, теперь ты стал умнее,

Теперь-то ты увидел сам,

Куда ведут твои затеи

И каково сносить их нам!

Что может быть на свете хуже.

Чем потерять свой добрый меч?

Коль отдал муж свое оружье,

Ему осталось в землю лечь!

Забыл ты господа, Апшина!

Мы оба в Грузии живем.

Так как же смеешь ты, детина,

Обезоруживать грузина,

Когда враги кишат кругом?

Зачем, бессовестный бродяга,

Ты всюду рыщешь, словно вор,

Как черноухая собака.

Чужой обнюхиваешь двор?

Ты голоден? Скажи об этом,

Я дам баранины бедро!

А ты мошенником отпетым

Чужое копишь серебро!

Махать мечом тебе охота?

Ты нарожон желаешь лезть?

Найдется и тебе работа

Врагов у нас немало есть!

Когда их сотня устремится.

Чтобы стереть тебя в песок,

И утомится вдруг десница.

И переломится клинок,

Но ты другой клинок достанешь

И, налетая на отряд,

Врагов рубить не перестанешь,

Весь потный с головы до пят,

Тогда скажу я, что достоин

Носить ты меч, что ты герой.

А коль не так, какой ты воин?

Ты хуже бабы, милый мой!

У тех, кого ты мог доныне

Громить и грабить без стыда,

Отваги нету и в помине,

Им биться с витязем беда.

Ходить бы им за бабой следом,

Да пресмыкаться у крылец!

Жаль, что доселе был неведом

Тебе удалый молодец.

Нет, мне не впрок твое оружье,

Ходившее кривым путем,

У Гоготура меч не хуже,

Кинжалов, ружей полон дом.

Вставай, Апшина, бог с тобою,

Бери оружье и коня!

Но помни. хвастаясь собою,

Не забывай и про меня.

Будь мне свидетелем Копала,

Ты в честь Хахматского Креста

Все то, что здесь с тобою стало,

Откроешь людям дочиста!"

И развязав Апшине руки,

Беднягу поднял Гоготур,

И встал Апшина, полон муки,

И так сказал он, слаб и хмур:

"Считал столпом непобедимым

Себя я, глупый, но теперь

Сидеть мне дома нелюдимом

И нос не высунуть за дверь!

Давай друг друга мы обнимем,

Я полюбил тебя, поверь!"

И обнял витязя Апшина.

Поцеловался с удальцом,

И тотчас вынул из хурджина

Бурдюк, наполненный вином.

Враги под старою чинарой

Расположились на привал.

Апшина, рог наполнив старый,

Такую здравицу сказал:

"Живи, могучий пшав, доколе

С небес спускается роса,

Пока под солнцем зреет поле,

Пока качаются леса!

Покуда куль базарной соли

Не принесет нам муравей.

Пусть Крест Лашарский  в сей юдоли

Хранит тебя рукой своей"

И слово здравицы ответной

Сказал Апшине Гоготур:

"Пусть и тебя тропой заветной

Ведут святыни, мой хевсур!

Чуждайся, витязь, святотатства,

Простись навеки с грабежом

И пусть отныне наше братство

Цветет и крепнет с каждым днем"

И серебра с ножон кинжала

Апшина в водку наскоблил,

И каждый, как друзьям пристало.

Свой рог охотно осушил.

В довольстве, дружбе и веселье,

Как дети матери одной,

Они друг другу песни спели,

Обычай справив вековой,

И, напоив коней в ущелье,

К себе отправились домой.

IV

Еще далеко до рассвета,

Хоть глаз коли от темноты.

Могильным саваном одеты,

Томятся шримс хребты,

Они и посредине лета

Стоят, закованные в льды.

Одни лишь туры там гуляют

Над крутизною диких скал,

Да из ущелья завывает

Хевсурской речки мутный вал.

Вот на окраине селенья,

Подъехав, кто-то стукнул в дверь:

"Жена, вставай без промедленья,

Не время нежиться теперь.

За бабью глупость ты отныне

Крестом Хахматским проклята,

Ты не чета теперь Апшине,

Как месяц солнцу не чета.

Прими неистовую Лурджу.

Возьми мой панцирь и клинок,

Отдай их доблестному мужу,

Кто первым вступит на порог.

Пусть он, мечом моим владея,

Получит даром и коня.

Ты слышишь, что сказал тебе я?

Зачем не смотришь на меня?

Уж не ездок я в чистом поле,

Теперь я бедный домосед,

И от несчастной этой доли

Спасенья мне на свете нет"

Прошло три месяца. С постели

Больной Апшина не встает.

Забыв про удаль и веселье,

Вздыхает он и слезы льет.

Он раны сердца удалого

Не залечил, не рассказав,

Как лиходея-пустослова

Смирил в бою могучий пшав.

Во всем признался он общине,

Он ничего не утаил,

И пред святынею отныне

Смиренно голову склонил.

V

Хевсуры-воины в Хахмати

Справляют празднество. У врат

Святой молельни, словно братья,

Мамука с Миндией стоят.

Вон Чирчла к капищу подходит

Муж, закаленный на войне.

Очей с воителей не сводят

Их жены, стоя в стороне.

Хевсуры пиво льют рекою,

Вздымают кубок круговой,

Овечьи головы горою

Уже лежат перед толпой.

И выходя из низкой двери

К толпе, собравшейся вокруг,

Творит дидэбу хевисбери…

Апшина, ты ли это, друг?

Благоговея пред святыней,

Он молит небо за народ.

"Будь нам заступником отныне,

Святой Георгий, наш оплот!

Храни десницей нас нетленной

От поражений и обид.

Чтоб был во всех концах вселенной

Хевсурский воин знаменит!"

-

Но есть в народе слух упорный,

Что на краю селенья Бло,

Едва лишь полог ночи черной

Покроет сонное село,

Не раз слыхали над рекою

Хватающий за сердце стон:

"Увы мне, мертвому герою!

Не я ль при жизни погребен?"

1887 Перевод Н. Заболоцкого

Примечания

1

Кадж сказочные существо, злой дух.

2

Шоти грузинский хлеб, плоский, длинный, выпекаемый в особой печи торне.

3

Гуданцы жители селения Гудани в Хевсурети.

4

Матара — кожаная фляжка для воды, которую носят на поясе.

5

Кедани — дикий голубь.

6

Матури-селение в Пшавети.

7

Спероза — скалистая гора в верховьях Алазани

8

Панкиси (Пинкиси) — ущелье в Кахетии, у верховья реки Алазани.

9

Ростом — герой грузинского народного эпоса Ростомиани.

10

Цриапи —"кошки", металлические приспособления к обуви, чтобы ноги не скользили во время ходьбы по скалистым горным склонам.

11

Чиэ (Чио) — селов Хевсурети.

12

Джарега — село, населенное кистинами по соседству

13

Гяур неверный.

14

Бандули — охотничья кожаная обувь с подошвой, вытканной кожаной тесемкой, для того чтобы ноги не скользили в горах.

15

Кровная месть, убийство за убийство в обычае у всех горцев. Но зарезать врага на могиле и таким образе принести его в жертву это обычай горцев — мусульман. Горцы-христиане избегают этого. Если обреченный дрогнул перед смертью, он не считается принесенным в жертву покойнику. (Примеч. автора.)

16

Бисо — село в Хевсурети.

17

Пиримзе (солнцеликая) — горный цветок.

Content

Пшавела Важа Поэмы

Этери

Бахтриони

Копала

Раненый барс- в переводах М Цветаевой и Н.Заболоцкого

Раненый барс

Раненый барс (Рассказ)

Гость и хозяин

Оленья лопатка

Змееед

Гила и Квириса

Рассказ старика

Гиглия

Охотник

Алуда Кетелаури

Гоготур и Апшина

Примечания