Калеб Карр

Итальянский секретарь

Дальнейшие приключения Шерлока Холмса

Посвящается Хилари Хейл,

лучшему другу, прекраснейшему редактору,

без которой я бы никогда не увидел

Холируд-Хаус, и Суки,

«т.к.д.п.»

Для удобства современного читателя анахроническое правописание некоторых слов д-ра Джона Г. Ватсона было модернизировано.

Глава I

О железном ящичке в банке Кокса

Средь изобилия опубликованных рассказов о приключениях, что довелось мне пережить в обществе Шерлока Холмса, лишь немногие посвящены описанию разнообразных дел, какие за честь почел бы совершить любой верноподданный гражданин этой державы. Я говорю о тех случаях, когда к действию нас побуждало какое-либо правительственное учреждение или же государственное лицо, но истинным клиентом выступала некая Высокопоставленная Особа, чье имя стало обозначением всей эпохи; сама она, или ее сын, именем которого тоже назвали исторический период, непохожий, но столь же интересный. Проще сказать, речь идет о Британской Короне; и теперь читатель, разумеется, поймет, почему большая часть моих записей о подобных делах покоится в железном ящичке, давным-давно вверенном банку Кокса на Чаринг-Кросс, – и, возможно, никогда больше не увидит света.

Среди этой обширной, однако же скрытой от посторонних глаз части моей коллекции одно приключение, несомненно, коснулось наиболее деликатных тайн; его я много лет называл попросту «делом итальянского секретаря». Всякий раз, когда мы с Холмсом объединяли силы, дабы разрешить его очередную «небезынтересную задачу», можно было биться об заклад, что от исхода дела будут зависеть чьи-то жизни, и несколько раз нашими усилиями решалось, останется ли у власти та или иная правящая партия; а порою на карту была поставлена и безопасность всей страны. Но никогда честь британской монархии (не говоря уж о душевном спокойствии самой королевы) не была в такой опасности, не зависела так от успеха нашего расследования, как в том случае. У меня есть веские доводы в обоснование столь громкой фразы; я смею лишь надеяться, что читателю они покажутся достоверными. Даже я счел бы их лишь плодом воспаленного воображения, чередой снов, подмешанных в явь, если бы Шерлок Холмс не нашел объяснения почти всем неожиданным поворотам и развязкам этого дела. Почти всем…

И вот, из-за нескольких необъясненных подробностей, дело итальянского секретаря навсегда осталось для меня источником скорее неутихающих сомнений, нежели (что чаще бывало результатом моих совместных с Холмсом изысканий) ободряющей уверенности. Как бы ни были сильны эти сомнения, они остались невысказанными. Ибо у души есть свои темные закоулки, куда вход заказан даже самым близким людям; если, конечно, владелец души не желает против воли очутиться в Бедламе…

Глава II

Странное послание и еще более странная история

Кризис разразился в сентябрьские дни, необычно холодные и прозрачные, в тот год, когда, глядя на состояние дел в империи и цветущее здоровье нашей королевы, невозможно было представить, что одно или другое может ухудшиться; однако теперь я знаю, как близко было расстройство и того, и другого! Быть может, сама природа преступления, расследовать которое вызвали нас в эти дни бабьего лета, предвещала затмение обоих солнц? И, быть может, интерес королевы к этому расследованию проистекал из предчувствия, что вскоре ей придется отойти в вечность, а также из желания знать, что ожидает ее, когда с плеч наконец спадет бремя долгого и по большей части одинокого царствования, и она будет допущена туда, где давно уже ожидает ее любимый консорт? Не могу сказать; и не могу открыть больше, нежели знал в момент начала расследования, поскольку всем сердцем желаю, чтобы на частную историю королевской семьи не пало ни тени сплетни или раздора. (В конце концов, банк Кокса – не более чем банк, хоть его служащие и пользуются надежной репутацией; и если хранимое в нем когда-либо попадет в руки предателей или просто воров, кто знает, для какой цели могут быть обращены эти секретные сведения?)

Что же касается самого дела, началось оно так же, как обычно начинались для меня новые дела тогда, в последний период моего сотрудничества с Холмсом: я открыл парадную дверь нашего жилища на Бейкер-стрит, и уши мои сразу сообщили мне – что-то «идет» (Холмс часто употреблял это выражение, но в переносном смысле): весь дом сотрясали возбужденные шаги, доносившиеся из гостиной верхнего этажа. Отрывистый, нарочитый топот время от времени прерывали другие звуки, издаваемые скрипкой, но не заслуживающие названия музыки; натянутый смычок неритмично терзал струны, производя шум, больше всего похожий на хриплые вопли голодной кошки. Войдя в дом, я решился немедленно воззвать к миссис Хадсон и узнать, какое сообщение – письмо, записка или что иное, – вызвало у моего друга такие недвусмысленные признаки умственной активности и сосредоточения.

Нашу квартирную хозяйку я вскоре обнаружил, едва не врезавшись в нее на ходу. Миссис Хадсон стояла у двери собственной гостиной и сверлила взглядом дверь третьего этажа, откуда слышалась какофония; на лице хозяйки читалась не столько тревога, сколько раздражение, и, может быть, отчасти обида; хоть меня совершенно не удивило, что источником ее раздражения был Холмс (даже наоборот), я немало растерялся, когда добрая женщина объявила, что не собирается сегодня подавать чай, – а я с нетерпением предвкушал эту возможность подкрепить свои силы, пока шел домой после съезда медиков, на котором провел целый день.

– Простите, доктор, но я его предупреждала! – сдержанно, но от этого не менее решительно заявила миссис Хадсон. – Ясно предупреждала, что если он будет продолжать в том же духе, то я ни словом с ним не перемолвлюсь до вечера, а может быть, и еще несколько дней, – и тем более не буду ему готовить!

– Разумеется, дорогая моя миссис Хадсон, – ответил я, взывая к тайной симпатии, соединяющей нас, двух страдальцев, кому больше всего в целом свете доставалось от переменчивого нрава Холмса, порою жестокого и неизменно язвительного. – Если Холмс действительно в плохом настроении, я не буду просить вас провести в его обществе ни минутой долее; но прошу вас, расскажите мне, что же он совершил, чтобы вас так расстроить?

Ей хотелось поведать мне все, но гордость возобладала, и миссис Хадсон ответила кратко:

– Что смешно одним, доктор Ватсон, совершенно не забавляет других. Довольно; несомненно, все остальное он вам изложит сам.

Скрестив руки на груди, миссис Хадсон возвела возмущенный взор горе?, показывая, что я должен подняться на верхний этаж. Я знал, что лучше послушаться, ибо миссис Хадсон по временам проявляла подлинную несгибаемость – мы с Холмсом иногда сожалели об этом, но гораздо чаще у нас бывали причины этому радоваться.

Быстро поднимаясь в гостиную, я мысленно рисовал картину хаоса, царящего внутри, – ибо чаще всего источником возмущения для нашей хозяйки служил неправильный образ жизни Холмса и приступы того, что честнее всего было бы назвать неряшливостью, нападавшие на него временами. Однако, войдя в комнату, я был немало удивлен порядком и спокойствием, а также видом моего друга, чья фигура, худая, но бодрая и вполне пристойно одетая, вышагивала туда-сюда перед окнами, смотрящими на Бейкер-стрит. Подбородком Холмс прижимал скрипку, но, похоже, сам не сознавал, что с нею делает.

– Миссис Хадсон, я, честное слово, не знаю, что мне делать, но приношу вам свои глубокие извинения! – крикнул Холмс в дверь, когда я открыл ее. Быстро кивнув мне с краткой улыбкой, которая означала, что Холмс действительно сыграл с хозяйкой какую-то мучительную шутку, он продолжал в том же духе: – Если вы укажете мне, каким еще образом я могу загладить свою вину, я буду счастлив повиноваться – в разумных пределах!

– Доктор Ватсон, будьте добры, передайте мистеру Холмсу, что он может поступать как ему заблагорассудится! – слабо, но решительно донеслось снизу. – И что, тем не менее, сегодня я не собираюсь его обслуживать – а я знаю, что он извиняется только для того, чтобы получить чай!

Холмс взглянул на меня, пожал плечами и кивнул острым подбородком на дверь, показывая, чтобы я ее закрыл.

– Боюсь, Ватсон, нам придется полагаться на собственные силы в отношении чая, – сказал он, как только дверь закрылась. Отложив скрипку и смычок, Холмс на секунду исчез в соседней комнате и вернулся, неся большую колбу на подставке, а также спиртовку. – То же и в отношении табака – у вас есть табак? Я выкурил все, что у меня было, пока обдумывал вот эту экстраординарную депешу… – Он поставил колбу и спиртовку на стол, взял с того же стола телеграфный бланк и помахал им, другой рукой зажигая спичку. -…которая пришла меньше двух часов назад. А наша хозяйка, как вы уже слышали, наотрез отказывает даже в такой малости, как сбегать в лавочку…

Я забрал у Холмса бумагу и спросил:

– Но скажите, Холмс, в самом деле, чем же вы так расстроили бедную женщину? Мне редко приходилось видеть ее в таком гневе.

– Минуту, – ответил Холмс, наполняя колбу водой из стоящего рядом кувшина. – Пока что обратите все ваше внимание на телеграмму.

Фитилек спиртовки наконец запылал под донышком колбы, и Холмс огляделся.

– Я некогда припрятал пачку галет, – бормотал он, неся чайницу красного дерева и две довольно сомнительного вида чашки с блюдцами, – как раз на подобный случай. Но боюсь гадать, где могут быть эти галеты, и в каком они состоянии…

В этот миг, слушая возбужденные восклицания Холмса и видя, как он бегает по комнатам, разыскивая явно экзотические для него приборы, именуемые ложками, нельзя было не задуматься: быть может, приготовить чай ему труднее, нежели разгадывать научные загадки и расследовать преступления; но я не глядел на Холмса, настолько интригующим было послание, которое я держал в руке. Когда Холмс рявкнул:

– Табаку, Ватсон! – я вытащил из кармана кисет, но тут же опустился в ближайшее кресло, уже совершенно не внемля беспрестанным замечаниям моего друга.

Телеграмма была отправлена из почтового отделения на Абердинском вокзале, и составлена была таким образом, что и телеграфист-шотландец, который отправлял ее, и его коллега в Лондоне, который ее принимал, по всей вероятности, решили, что в ней говорится о повседневных мелочах или просто содержится набор ничего не значащих фактов.

ХЬЮ СТОНЕТ, ДОКТОР ПРОПИСАЛ ОСОБЫЙ, 800 ГРАН ОПИЯ ВЕЧ. «СОЛНЦЕ СЛИШКОМ ПАЛИТ, В НЕБЕ ПАРЯТ ТЕ ЖЕ ОРЛЫ» – СМ. МАККЕЙ И СИНКЛЕР, СОВМЕСТНЫЙ ТРУД. М-РУ УЭБЛИ БЫТЬ ПОД РУКОЙ; НА ЛАДОНИ ЗАСЧИТАНА СУДЬБА. КАЛЕДОНИЮ ЗАКАЗАНО ДВА СПАЛЬНЫХ. МАЙ У КРОФТЕРОВ ПЛОХОЙ, БЫТЬ ИМ КАРАНТИНЕ.

Я не мог похвалиться, что полностью разгадал послание, тем более что Холмс бегал по комнате в поисках пресловутых галет и все сильнее отвлекал меня; но одна догадка показалась мне правдоподобной, и я рискнул ее высказать.

– Ваш брат? – был мой первый вопрос.

– Браво, Ватсон! – весело отозвался Холмс. – Майкрофт, конечно, довольно неуклюже замаскировал свое имя, но его можно извинить – только в Шотландии на слово «крофтер» [1] никто не обратит внимания, и только в телеграмме, отправленной из Шотландии, это упоминание не привлечет любопытного взгляда… или навостренных ушей.

– Ушей? – в замешательстве переспросил я.

– Да, Ватсон – вы, конечно, помните, что британские телеграфные линии уязвимы для электрического подслушивания. По крайней мере, должны помнить, с той неприятной истории с нашим другом Милвертоном; он пользовался этой технологией, в числе прочих, для сбора информации о тех, кого собирался шантажировать; правда, мы выяснили это лишь после публикации вашего отчета о том деле. – Холмс вынул трубку изо рта и скосил на нее глаза. – Меня не удивит, если такой важный момент вылетел у вас из головы: ваш табак – для неженок, в нем почти что нет никотина. Однако, – он опять сунул черенок трубки меж зубами, – придется обойтись тем, что есть, раз миссис Хадсон сегодня дуется. Ага! У нас вода закипела!

И действительно – вода кипела и бурлила в округлой нижней части колбы и в длинном горлышке, откуда валил пар, отдающий легким зловонием химических реактивов.

– Не беспокойтесь, – сказал Холмс, открывая один из отсеков чайницы, – в моей смеси присутствует цейлонский чай, он успешно изгонит следы моих недавних опытов.

Чай был заварен в старом, видавшем виды чайнике, а тот обмотан вязаным шарфом, чтобы сохранить тепло, Холмс же, в ожидании, пока чай настоится, продолжал допрашивать меня о телеграмме:

– Ну? Что-нибудь еще вам удалось разгадать?

Пытаясь сосредоточиться, я ответил:

– Если телеграмма и впрямь от вашего брата, это довольно странно. Насколько я помню, последний раз, когда мы втроем участвовали в расследовании, вы сказали мне, что ваш брат движется по треугольнику: из своей квартиры на Пэлл-Мэлле – в контору в Уайтхолле, а затем в клуб «Диоген»; встретить же его где-то вне этого маршрута – примерно то же, что увидеть трамвай на проселочной дороге…

– Все верно.

– И все же он пишет из Абердина? Что за происшествие заставило человека с такими размеренными привычками отправиться в неблизкий путь?

– Вот именно! – Я опять услышал в голосе Холмса те же уклончивые нотки, что звучали всякий раз, когда мы начинали обсуждать незаурядную личность его брата Майкрофта, высокопоставленного, однако анонимного чиновника британского правительства, человека, которому были известны глубочайшие государственные тайны. Холмс признавал превосходство брата как по возрасту (Майкрофт был семью годами старше), так и по силе ума, но Майкрофт был эксцентричен по натуре, и в своих передвижениях, как я уже упомянул, редко выходил за пределы маленького уголка Лондона, проводя в клубе не меньше времени, чем на службе. Клуб «Диоген» как нельзя лучше подходил для встреч подобных людей – точнее сказать, для времяпрепровождения, ибо члены клуба ходили туда не затем, чтобы встречаться друг с другом, но затем, чтобы не быть замеченными. Это было подлинное убежище для лондонских мизантропов, укрытие от насильственной фамильярности лондонской толкотни, и человека могли исключить из клуба всего лишь за троекратное нарушение главного правила – безмолвия.

Холмс уже давно рассказал мне, что у него есть брат, но правду о занятиях и связях брата открыл мне лишь много лет спустя, и то постепенно. И вот, сентябрьским вечером Холмс протягивал мне чашку мутного чаю, улыбаясь любезно и в то же время не без гордости, и я понял, что меня ждет очередной сюрприз.

– Вы помните, Ватсон, последний раз, когда Майкрофт попросил у нас помощи – в истории с чертежами субмарины Брюса-Партингтона? После завершения дела я в один прекрасный день съездил в Виндзор, а по возвращении на Бейкер-стрит довольно нескромно щеголял новой булавкой для галстука, с изумрудом. Вы спросили, откуда у меня эта вещь, а я что-то сказал насчет любезной дамы, которой оказал небольшую услугу.

– Да, и мне достаточно легко было угадать истину, – отозвался я и нахмурился, глядя в свою чашку. – Боже правый, Холмс, этот чай поистине ужасен, а принимая во внимание способ его приготовления – вполне возможно, что и ядовит…

– Не отвлекайтесь, Ватсон, – ответил Холмс. – Может, этот чай и резковат на вкус, но вам он будет полезен. Вернемся к делу: вы совершенно правильно решили, что булавку я получил от самой высокопоставленной обитательницы Виндзора, и притом в стенах самой древней резиденции этого города, – верно?

– Верно.

– Но вы не могли знать, что, явившись в замок, я обнаружил там Майкрофта, который беседовал с вышеупомянутой дамой… без церемоний.

Я резко поднял голову:

– Боже милостивый. Неужели вы хотите сказать, что…

– Да, Ватсон. Он сидел в августейшем присутствии. Более того, он сказал мне, что этой привилегией пользуется уже несколько лет.

Я не мог сразу осознать эту невероятную новость. Наша королева на всем протяжении своего царствования требовала, чтобы все слуги народа, вплоть до премьер-министров, – и особенно премьер-министры, коих за годы ее правления сменилось немало, – скрупулезно соблюдали все правила церемониальных протоколов. Главное правило вменяло в обязанность стоять в присутствии королевы всем, независимо от возраста, подагры или иных хворей. Лишь в последнее время, на склоне лет, королева стала сочувствовать чужим болям в ногах до такой степени, что могла предложить главе правительства сесть; да и то лишь когда без этого совсем нельзя было обойтись; а Холмс только что поведал мне, что его брату Майкрофту, отнюдь не министру, человеку, исполняющему обязанности смертной, хоть и безошибочно работающей мыслящей машины для любых надобностей правительства, не имеющему титула и получающему жалкие четыреста пятьдесят фунтов в год, – этому человеку разрешено было нарушать незыблемое правило королевской аудиенции и, более того, разрешено, по всей видимости, уже много лет.

– Это совершенно немыслимо! – воскликнул я, на мгновение забыв даже про горько-едкий вкус Холмсова чая. – И вы ему верите?

Холмс, похоже, воспринял мой вопрос как оскорбление:

– Вы хотите сказать, что вы ему не верите?

Я быстро замотал головой:

– Нет, конечно же, верю. Просто сама крайность такого…

Туча, набежавшая на чело Холмса, рассеялась, и он сказал:

– Вне всяких сомнений, и я бы почувствовал то же самое, Ватсон, – но не забывайте, я своими глазами видел эту сцену: мой брат сидит и болтает с королевой, словно оба они – члены какого-нибудь карточного клуба!

Я быстро глянул на телеграмму еще раз:

– Значит… значит, он в Шотландии, потому что…

– Ну вот, теперь вы начинаете работать мозгами, Ватсон. Да, судя по времени года и той информации, которую я вам только что сообщил, можно сделать только один вывод – Майкрофт побывал в Балморале…

Мне пришлось опять сделать паузу и обдумать эту мысль. Замок Балморал, расположенный среди абердинширских нагорий, был выбран королевой и ее покойным принцем-консортом как выражение их общей сердечной любви к Шотландии: Балморал был самым любимым местом пребывания королевы после Виндзора, служил ей неформальной летней резиденцией, и навещали королеву в этом замке по преимуществу те, кто входил в малый придворный круг. Однако, по всей видимости, Майкрофта не только пригласили, но и поручили ему важную роль в каком-то деле, скорее всего – расследовании. Если, конечно, в шифрованной депеше говорилось именно об этом.

– Если вы еще сомневаетесь, – продолжал Холмс, бесспорно, видя мое сомнение, – в телеграмме содержатся довольно ясные намеки, это подтверждающие.

Я продолжал разглядывать депешу.

– Но почему же Абердин? Наверняка вблизи королевской резиденции тоже есть телеграфные конторы.

– Да, и Майкрофта непременно заметили бы, если бы он зашел в одну из них, и после его ухода телеграфиста допросили бы, а может, и что-нибудь похуже.

– Кто?

Холмс показал костлявым пальцем на телеграмму:

– «Солнце слишком палит, в небе парят те же орлы». – Палец поднялся, указывая кверху, и Холмс улыбнулся. – Я более чем уверен, что перед отправкой этого послания Майкрофт хорошо пообедал в Абердине, вдали от глаз обитателей Балморала – строгих трезвенников. В юности Майкрофт обладал некоторыми поэтическими наклонностями, но, к счастью, ему было велено развивать свои истинные таланты, лежащие исключительно в интеллектуальной сфере. Однако под влиянием нескольких стаканов вина или портвейна, тем более бренди, злосчастная склонность к плохим стихам иногда по-прежнему дает о себе знать. Но, продравшись через нагромождение слов, мы поймем, что вокруг замка и в замке, а точнее – вокруг королевского двора на отдыхе, происходит какая-то кипучая деятельность, и она привлекла внимание наших зарубежных друзей.

Я знал, что Холмс имеет в виду презренных мужчин и женщин со всей Европы, что избрали самое низкое из всех ремесел – шпионаж.

– Но кто из ныне присутствующих в стране осмелится последовать в Шотландию за самой королевой…

– Только умнейшие и зловреднейшие представители этой породы, Ватсон. Майкрофт упоминает орлов – я полагаю, он не собирался сделать комплимент личным качествам этих людей, но намекал на гербы соответствующих стран. Если я прав, среди наших подозреваемых первое место займут агенты Германии и России, с затесавшимися кое-где французами. Хотя я не знаю, кто из французов сейчас работает на нашей территории – Лефевра на прошлой неделе австрийское правительство расстреляло, что весьма целебно подействовало на остальных французских резидентов по всему континенту. Есть два или три человека, представители других перечисленных мною наций, которые наверняка участвуют в игре. Но все это мы можем – и даже должны – обсудить в поезде.

– В поезде? – отозвался я.

– Честное слово, Ватсон, – даже после целого дня утомительных медицинских заседаний вы могли бы догадаться, что значит начало Майкрофтова послания. «Хью стонет, доктор прописал особый, 800 гран опия веч.». Вы, конечно, знаете, что 800 гран опия убьют любого человека? Без сомнения, он хотел сказать, что…

– Да! – Я почувствовал, что мое лицо просветлело, несмотря на неотвязный запах горького чая, который, как и предсказывал Холмс, во всяком случае пробудил мой мозг, утомленный целым днем умственной работы. – «Хью стонет», – повторил я. – Ю-стон – Юстонский вокзал, откуда уходят почти все поезда в Шотландию!

Холмс потянулся за колбой:

– Позвольте, дорогой друг, я налью вам еще. Если простой каламбур становится для вас преградой, без чая вам не обойтись…

Я инстинктивно поднял руку, чтобы прикрыть чашку, но не успел: дымящееся ядовитое пойло уже хлынуло, и я бы смог его остановить лишь ценой довольно серьезного ожога.

– Но что там дальше? «Доктор прописал особый»? – Это был один из тех неловких моментов, когда ответ приходит в голову, едва успеешь выговорить вопрос. – Стойте, Холмс! Я понял! «Особый» – экстренный поезд!

– Который, – кивнул Холмс – еще одна чашка его собственного чаю, по-видимому, доставляла ему истинное и непревзойденное наслаждение, – поскольку крайне маловероятно, что кому-то прописали 800 гран опия в один прием…

– Восемь-ноль-ноль! Поезд уходит с Юстонского вокзала ровно в восемь вечера, и мы должны на него успеть!

– Совершенно верно.

– Ну ладно, Холмс; вы так подробно описали несбывшиеся детские мечты вашего брата, что все остальное я наверняка разгадаю сам, пока мы будем ехать на север.

– Смело сказано, – пробормотал Холмс, опять хмурясь на свою трубку – или, точнее, на ее содержимое. – И что, вы даже рискнете поспорить на трехдневный запас табаку?

– Почему только трехдневный?

– Я не думаю, что это расследование займет больше трех дней – особенно если учесть, что нам предоставлен специальный поезд, да еще наверняка с высочайшего повеления. Но вы, разумеется, придете к тому же выводу, – добавил он, быстро искривив угол рта в ехидной улыбке; несомненно, подобной же улыбочкой он спровоцировал приступ сварливости у миссис Хадсон, – как только разгадаете все послание. Ну хорошо; судя по тому, откуда отправлена телеграмма, Майкрофт уже в пути. Я думаю, нам надо использовать время, оставшееся до поезда, чтобы как следует собраться, и ни в коем случае не забыть удочки для форели и лосося. – Я взглянул на него, удивленный этим тоном. – Ну, Ватсон, мы ведь не можем упустить шанс порыбачить в королевских ручьях по окончании наших трудов.

– Восхитительная мысль, – согласился я. – Но пока мы будем собираться как следует, я надеюсь, вы позволите мне для разгадки сообщения воспользоваться теми преимуществами, которые были у вас.

– У меня?

Я указал на какое-то количество газет, разбросанных по дивану и персидскому ковру.

– Я полагаю, эти издания находятся тут не без причины, особенно если учесть, что среди них есть несколько шотландских. Без сомнения, вы их купили и прочли уже после того, как пришло сообщение от вашего брата. Более того, я полагаю, что вы так торопились вернуться домой с этими газетами, что даже забыли проверить, достаточно ли у вас табака на вечер. Когда вы обнаружили, что табака действительно нет, вам так не терпелось углубиться в загадку, что вы решили не выходить опять на улицу, но попросили миссис Хадсон – и сделали это таким образом, что она оскорбилась.

Холмс издал резкое, пронзительное «ха!» – самое близкое к радостному смеху, на что он был способен.

– Отлично, Ватсон, в самом деле, отлично – мне обязательно надо вспомнить, что за химикалии были в этой колбе, и разрекламировать их смесь с цейлонским чаем как чудодейственное тонизирующее средство для мозгов! Итак – за сборы!

– Да, за сборы, – сказал я, вставая, пока Холмс шел к дверям; но когда я стал собирать газеты, из общей их массы выпорхнули и упали на пол две вырезки, очевидно, сделанные Холмсом: одна – из эдинбургских «Вечерних новостей» примерно двухнедельной давности, а вторая – из сегодняшнего «Вестника Глазго». Я подобрал заметки и взглянул на заголовки.

«Вечерние новости», как всегда, изъяснялись сдержанным тоном, но заметка была достаточно мрачная:

ТРАГИЧЕСКОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ В УСАДЬБЕ ХОЛИРУД

Королевский чиновник попал в сельскохозяйственную машину на дворцовых угодьях

Под этим заголовком рассказывалось об ужасной судьбе сэра Алистера Синклера, архитектора, специалиста по реконструкции старинных зданий, которому поручили реставрировать и даже слегка перестроить самые старые и обветшавшие строения дворца Холируд, официальной королевской резиденции в Эдинбурге (Балморал, как уже говорилось, служил королевской семье неофициальным летним жилищем). Холируд-Хаус в древности был аббатством, в Средние века – обиталищем шотландских королей, но более всего он прославился как любимое жилище Марии, королевы Шотландской. Впоследствии Карл II превратил Холируд в барочный дворец, отстроив его после опустошительного пожара; потом, за столетие от побега Красавчика Принца Чарли до коронации нашей доброй королевы, дворец пришел в запустение. Но королева, сердечно любящая Шотландию, решила чаще показываться своим шотландским подданным, а также облегчить себе ежегодное путешествие на север. Холируд стал использоваться как удобное место для ночевки по пути в Балморал, и части дворца, построенные в эпоху барокко, были отремонтированы. Но самое старое крыло, что осталось от первоначального строения, до сих пор оставалось нетронутым, и королева поручила эту работу сэру Алистеру Синклеру. Однако недолго архитектору оставалось работать – согласно статье, он прогуливался в высокой траве, когда некое сельскохозяйственное приспособление, используемое для ухода за дворцовым парком и влекомое паровым трактором, пронзило его тело во множестве мест.

– Я помню, в «Таймс» была небольшая заметка об этом, – сказал я, быстро просматривая статью. – Но, Холмс, раз вы это вырезали, значит, подозреваете, что официальная версия не соответствует истине. А что же вы предполагаете?

Вместо ответа Холмс указал на вторую заметку, что была у меня в руке. «Вестник Глазго» рассказывал о втором происшествии, наглядно демонстрируя как разницу в стиле журналистики, так и ревнивое отношение к восточному городу-сопернику:

ЕЩЕ ОДНА КРОВАВАЯ СМЕРТЬ В ХОЛИРУДЕ!

Деннис Маккей, честный рабочий из Глазго, найден зверски убитым под окнами королевской резиденции!

НЕУЖЕЛИ ПОЛИЦИЯ БЕЗДЕЙСТВУЕТ?

Далее повествование продолжалось в том же духе, с упоминанием немногочисленных фактов, а именно: Деннис Маккей был десятником, его сэр Алистер Синклер пригласил управлять бригадой рабочих, которую вскоре должны были нанять. Тело Маккея было найдено в развалинах аббатства на дворцовых угодьях, и на нем имелось не названное в статье количество ран. На этом факты кончались, и в остальной части заметки «Вестник» излагал свою теорию, ядовито намекая, что Маккея убили эдинбургские рабочие – предположительно в отместку за то, что десятник собирался взять для этой работы в основном людей из Глазго.

– Так вы, Холмс, стало быть, как и Майкрофт, полагаете, что эти две смерти связаны между собой?

– А что, Майкрофт так полагает? – спросил Холмс.

Я спрятал газетные вырезки и опять показал Холмсу телеграмму.

– «Маккей и Синклер, совместный труд», – был мой ответ.

Холмс опять резко хохотнул, потом воскликнул:

– Ватсон, вы продвигаетесь такими темпами, что в поезде нам нечем будет заняться – идите и собирайте вещи!

– Очень хорошо, – ответствовал я, запихивая под мышку остальные газеты – лондонские, в которых также повествовалось о двух смертях. – Да, Холмс, мне надо знать еще одно. – Он опять обернулся, всем видом своим выражая нетерпение; но я был упрям. – Я должен знать, что такое вы сказали миссис Хадсон, тогда я хотя бы попытаюсь примирить ее с вами – я полагаю, что сами вы не собираетесь этого делать.

Холмс хотел было отказаться, поскольку им уже овладела лихорадка очередного расследования. Но, видя, что я не тронусь с места, не получив ответа, он пожал плечами и вздохнул:

– Хорошо, Ватсон, так и быть.

Он встал у окна, на фоне которого я увидел его, войдя в комнату, и я присоединился к нему. Мы выглянули наружу и увидели, как Бейкер-стрит затихает по окончании дневной суеты.

– Ватсон, вы когда-нибудь обращали внимание на тот магазин, через дорогу и чуть наискосок? Я имею в виду вон ту мелочную лавочку, принадлежащую некоему пенджабцу.

– Да, он вроде бы честный торговец, – отвечал я. – Я сам иногда у него кое-что покупаю.

– А вот наша хозяйка покупать у него не желает.

– Верно. Она утверждает, что не понимает его акцента.

– А вам-то он понятен?

– Да, но я бывал в тех местах, откуда родом хозяин лавки. На что вы намекаете, Холмс?

– Лишь на то, что миссис Хадсон понимает нашего индийского друга не хуже, чем вы, Ватсон. Ее отказ приобретать товары в этой лавке имеет совершенно иную причину…

– А именно?

– Нынешний владелец снимает помещение лет тридцать пять. До того магазин десять лет пустовал – ни один британец не решался открыть в нем свое дело, хотя любой магазин на такой людной улице несомненно имел бы отличный оборот.

– Но почему же? И при чем тут миссис Хадсон?

– В то время, о котором я говорю, миссис Хадсон только что вышла замуж и только что поселилась на Бейкер-стрит. В доме тогда жил некий колбасник с семьей, лавка принадлежала ему же. Колбасник пользовался прекрасной репутацией… пока соседи не заметили, что его жена куда-то исчезла, а потом и дети стали пропадать один за другим. Далее следует захватывающая дух история – короче говоря, пошли разговоры о том, что пропавшие домочадцы колбасника имеют какое-то отношение к превосходному качеству его колбас… потом как-то ночью сосед услышал крики в доме и вызвал полицию. Колбасника нашли в подвале, который к этому времени был больше похож на кладбище.

– Боже мой! Он был сумасшедший?

Холмс кивнул:

– Обычное дело – мания; он полагал, будто мир заполонен грехом; он любил свою жену и детей и решил, что им не место в этом мире; и отправил их всех, одного за другим, в лучший мир, поручив их заботам Всевышнего…

Я покачал головой, глядя на оживленную улицу:

– Да, вы верно сказали – это ужасное помешательство, и притом довольно распространенное. Но все же я не вижу, какое отношение к этой истории имеет миссис Хадсон.

– Неужели? Представьте себе, какие слухи пошли в округе после страшной находки, и как они должны были подействовать на молодую женщину, только что поселившуюся на этой улице и вынужденную проводить в одиночестве большую часть дня. Разумеется, какая-нибудь знакомая-сплетница, что жила по соседству со злосчастным домом, не преминула рассказать, что ночной порой сквозь стены доносятся странные звуки: женские стоны, детский плач и явственный скрежет лопаты, взрезающей землю. Другая соседка, возможно, желая перещеголять первую, поклялась, что видела девушку в белой ночной рубашке, тоскливо блуждающую вечерами по дворику за домом. Слухи множились… и по сей день никто из обитателей Бейкер-стрит, живших здесь во дни, когда преступление было раскрыто, не ступит ногой в эту лавку.

Холод пробрал меня до мозга костей, хоть я изо всех сил пытался отреагировать, как разумный человек.

– Но, Холмс, почему же вы мне раньше никогда этого не рассказывали?

– К слову не приходилось, – просто ответил Холмс. – А сегодня, когда я обнаружил, что у меня кончается табак, я, как вы совершенно верно догадались, попросил миссис Хадсон сходить в табачную лавочку и пополнить запасы. Она заявила, что слишком занята и не может предпринять это путешествие; тогда я предложил ей хотя бы перейти через дорогу и поглядеть, что есть у нашего друга пенджабца. Она стала отказываться, и я, боюсь, довольно кровожадно прокомментировал ее нежелание идти, а она сочла, что я над ней издеваюсь.

Я постарался ответить как можно более сурово – учитывая, что час был уже поздний и нам следовало торопиться:

– Знаете, Холмс, вы могли бы хоть немного уважать ее убеждения, даже если они отличаются от ваших.

С этими словами я поспешил к себе в спальню и начал торопливо укладывать свои скромные пожитки в чемодан.

До меня донесся голос Холмса, в котором явственно звучало недоумение:

– А почему вы думаете, Ватсон, что мои убеждения так уж сильно отличаются?

– Я только хотел сказать, – стал объяснять я, забравшись в чулан в поисках удочек и снастей, – что если миссис Хадсон придерживается верований в духов и привидения, зачем вам обязательно нужно…

– Да, но я и сам придерживаюсь таких верований, Ватсон!

Я на мгновение замер, ожидая услышать пронзительный хохот – и вдруг испугался, когда хохота не последовало.

– О чем вы вообще? – спросил я, возвращаясь в гостиную.

– Вот о чем: я верю – не так, как наша домохозяйка, по-иному, но все же непоколебимо верю – в могущество призраков. Должен вас предупредить, Ватсон, что в ходе нашего теперешнего расследования и вам придется пересмотреть свои взгляды на этот счет. – Теперь Холмс, в свою очередь, удалился в спальню и начал собирать вещи.

– Вы шутите, конечно же, – крикнул я ему вслед; я понимал, что мне хотелось – даже странно, почему так сильно хотелось – убедиться, что говорил он не всерьез. – Мы с вами расследовали множество случаев, в которых якобы действовали потусторонние силы, и вы никогда…

– Да, Ватсон, но нам не случалось вести расследование в месте, подобном Холируд-Хаусу!

– Ну хорошо, это королевский дворец – так что с того?

Я понял, что стою, уставившись на витрину лавки на той стороне улицы с гораздо большим ужасом, нежели раньше, и нежели требует предмет нашей беседы, а Холмс говорит:

– Двое слуг королевы, которые должны были принять участие в реконструкции самой старой части дворца, комнат, в которых некогда обитала сама королева шотландская, – не успели эти двое приступить к работе, как были найдены мертвыми от бесчисленных ужасных ран. Неужели эти обстоятельства, эти ужасные совпадения вам ничего и никого не напоминают?

Я собирался заявить, что по-прежнему понятия не имею, о чем идет речь; но тут очертания старой, старой истории начали понемногу проявляться у меня в голове, и я невольно содрогнулся.

– Да, Ватсон, – тихо сказал Холмс, подходя к моему окну. – Итальянский секретарь… – Он тоже выглянул в окно, и странным, завороженным голосом произнес: – Риццио…

– Но… – услышал я собственный голос, тихий и запинающийся. – Холмс, это же было триста лет назад! Какое…

– Однако люди говорят, что он до сих пор бродит по дворцовым залам, взыскуя возмездия…

Я опять невольно содрогнулся – и это привело меня в ярость:

– Чепуха! Но даже будь это правдой, зачем, во имя всего на свете…

– Вот это мы и должны понять, друг мой, – и желательно до того, как приедем на место назначения. – Холмс взглянул на часы на каминной полке. – Пора, Ватсон, пора – в дорогу!

Глава III

На север, к шотландской границе

Какие бы иллюзии ни питал я насчет роскоши, окружающей путешествующих под эгидой королевского дома, все они развеялись, едва я увидел чудовище, ожидавшее нас на старой обветшавшей платформе в некотором отдалении от главных путей и зданий Юстонского вокзала. Мы едва успели вовремя прибыть к пункту нашего отправления (несмотря на пари и какое бы то ни было расследование, Холмс и слышать не желал о том, чтобы сесть в поезд без по меньшей мере изрядного запаса табаку нужной смеси, приготовленной самым надежным его поставщиком, поэтому на вокзал мы ехали кружным путем); и даже в сумерках, а может, именно из-за того, что смеркалось, огромный паровоз, сверкающий прожекторами и фыркающий в нетерпении, разводя пары в котле, представлял собой такой разительный контраст с маленьким, очень одиноким пассажирским вагончиком, который, если не считать угольного бункера, и составлял собою весь поезд. Я решил, что устроители путешествия пожертвовали всяческим удобством ради скорости, и моя догадка подтвердилась, когда мы подошли к вагону и обнаружили ряд унылых, ничем не приукрашенных купе. В головном и хвостовом купе расположились молодые люди в штатском, которые тут же дали нам понять, что они не из полиции. А откуда, они не сказали, и, зная, что эта загадка бросит вызов Холмсу, и, может быть, слегка развлечет его, я промолчал, хоть и заметил, что выправка у них явно военная.

К нам подошли двое, видимо – командиры. У одного было кислое лицо и острый нос, у другого лицо было более приятное и располагающее.

– Добрый вечер, джентльмены, – произнес последний. – Пожалуйста, войдите в вагон, и мы отправимся в путь. Боюсь, у нас нет времени на любезности, но я только хотел бы сказать, что для всех нас большая честь приветствовать вас в этом поезде.

– Благодарю вас, лейтенант?… – вопросительно недоговорил Холмс.

Первый молодой человек улыбнулся, а второй нервно заходил из стороны в сторону.

– Отлично, мистер Холмс. Но, к сожалению, мы пока не можем назвать вам своих имен и воинских званий – у нас приказ.

– Я полагаю, бесполезно спрашивать, чей именно?

– Верно, сэр.

– Пора отправляться, – резко сказал второй.

– Конечно, – ответил Холмс, подходя к одному из средних купе вагона. – Но помните, юноша, что скрытность – не всегда лучшая стратегия для сохранения тайны.

– Что вы хотите сказать, мистер Холмс? – с определенным негодованием спросил кислолицый молодой человек.

– Хочу сказать, что раз вы отказываетесь от разговора, мне придется полагаться на собственную наблюдательность, – ответил Холмс. – А она у меня гораздо лучше развита, нежели способность к светской беседе. Например, пока вы столь красноречиво молчали, я понял, что в вашей осанке навеки запечатлелась армейская выправка; и все же по вас не скажешь, что вам приходилось подвергаться значительным физическим нагрузкам, или что вы много бывали на открытом воздухе. Поэтому несложно сделать вывод, что вы либо штабной офицер в невысоком чине, либо сотрудник военной разведки в чине более высоком. И какое из этих предположений в нашей ситуации кажется наиболее вероятным? – Неприятного типа это задело за живое, и Холмс подошел к нему. – Дружелюбная беседа порою служит самым лучшим прикрытием, и, несомненно, ваш коллега из военно-морского флота это уже понял. – Холмс постучал костяшками пальцев по груди армейского офицера, сказал: – Извольте это запомнить, – и вошел в вагон. – А вам, сэр, – добавил он, опустив окно и обращаясь ко второму молодому человеку, – я бы посоветовал, если, конечно, вы желаете преуспеть на вашем теперешнем поприще, избавиться от походки вразвалочку!

Молодой человек невольно засмеялся и с уважением оглядел нас с Холмсом, закрывая дверь купе.

– Приятной поездки, джентльмены, – сказал он, – и дайте нам знать, если мы можем чем-то быть полезны…

Он махнул рукой людям впереди и позади нас, поезд дернулся и тронулся с места.

Невзирая на веселость этого офицера, меня стали одолевать мрачные предчувствия – та тревога, что охватывает человека, когда ему неизвестно даже, кому он может доверять и почему; я нередко испытывал подобное в Афганистане, а теперь у меня возникло похожее ощущение в связи с этой поездкой. По мере нашего продвижения на север моей тревоге суждено было перейти в глубокую философскую скорбь и даже ужас. В начале пути мы с Холмсом бодрились, занявшись разгадкой оставшейся части Майкрофтовой телеграммы в попытке разрешить наше пари. Но в телеграмме осталось довольно мало темных мест. Фраза про «мистера Уэбли» [2] никого не поставила бы в тупик (кроме разве людей, ничего не смыслящих в британском огнестрельном оружии). Майкрофт знал, что я беру свой армейский револьвер лишь на самые опасные вылазки, а значит, таким недвусмысленным намеком хотел сообщить, что наши противники опасны и жестоки. По правде сказать, предостережение было совершенно излишним, принимая во внимание судьбу, постигшую двоих людей, предположительно имеющих отношение к нашему делу. Странное упоминание ладони и «засчитанной судьбы» могло бы ненадолго сбить меня с толку, если бы я не знал, что по крайней мере один преступник из тех, с кем Холмсу приходилось сталкиваться, некий «Свинтус» Шинвелл Джонсон, имел привычку по временам носить с собой дьявольское уродливое орудие, именуемое «наладонным защитником»: полностью умещающийся в ладони однозарядный пистолет под укороченный патрон 32 калибра. Короткий ствол высовывался меж средним и безымянным пальцами, а спусковым крючком служил рычаг, на который нужно было нажимать пяткой ладони. Преступный мир Лондона перенял это оружие у чикагских бандитов, а Шинвелл Джонсон, будучи осведомлен об интересе Холмса к экзотическому оружию, даже подарил ему один такой после завершения одного особо трудного дела, над которым они работали вместе; но для чего Майкрофт советовал нам взять его с собой во дворец, мы с Холмсом так и не смогли догадаться. Однако распоряжения брата мой друг не ослушался, хоть и вверил это оружие мне по дороге на вокзал.

Мы перешли к следующему ребусу, а наш поезд к этому времени уже летел, гигантской шутихой пронзая чернейшую ночь, ибо с Северного моря налетела гроза, словно желая окончательно уверить нас в том, что расследование не сулит ничего хорошего. Фраза «Каледонию заказано два спальных», как мне показалось, имела двоякий смысл: она подтверждала (на случай, если бы мы еще не догадались), что наш путь лежит в Шотландию [3]; в то же время наш противник (или противники) решил бы, что мы отбыли за границу на борту «Каледонии». Заглянув в «Таймс», мы обнаружили, что Майкрофт все предусмотрительно проверил: в самом деле на следующий день пароход «Каледония» компании «Кьюнард» отправлялся из Саутгемптона в Нью-Йорк. Меня это слегка приободрило, ибо, как уже упомянул Холмс, мы знали, что некоторые талантливые и решительные преступники справедливо считали тайну переписки, хранимую английским телеграфом, лишь незначительной помехой для сбора информации о своих противниках. Поэтому я был бы счастлив, если бы кто-то из наших врагов поверил, что мы сейчас в Америке.

Начало последней строки телеграммы мы с Холмсом уже разгадали; я предположил, что окончание фразы служит лишь завершением аналогии, подтверждением того, что Майкрофт встретит наш поезд в «карантине» – так моряки называют место, обычно недалеко от порта назначения, где власти проводят осмотр судна, пассажиров и команды. В нашем случае эта точка должна быть достаточно далеко от Эдинбурга, чтобы Майкрофту хватило времени ознакомить нас со всеми подлинными фактами дела до прибытия на место. На этом телеграмма внезапно заканчивалась; при обычных обстоятельствах я был бы горд тем, что так ловко ее разгадал. Но нам в эту ночь предстоял долгий путь, и даже при той скорости, какую развивал паровоз, до границы с Шотландией оставалось еще немало. Похоже было, что нам не удастся скоротать это время сном или же каким-то иным способом избежать обсуждения мрачной темы, мельком затронутой Холмсом перед нашим отъездом с Бейкер-стрит, а она, между тем, вызывала у меня смертный ужас – а также, разумеется, сомнения в здравости рассудка моего друга.

– Это чудовищная история, Ватсон, – задумчиво говорил Холмс, довольный тем, что у него наконец было вволю табаку его любимого «бодрящего» сорта; табак уже тлел у него в трубке, и Холмс предвкушал погружение в детальный разбор жестокости человека к человеку, как иной мог бы предвкушать сытную и обильную трапезу. Правда, эксцесс, о коем Холмс намеревался говорить сегодня ночью, случился триста лет назад; но у Холмса своеобразное понимание добра и зла, и ему неважно, когда совершилось преступление, вчера или в прошлом году; напротив, тот факт, что правосудие так сильно запоздало, лишь заставлял его мозговые шестеренки крутиться быстрее. – Воистину чудовищная, но все же знать о ней в определенном смысле полезно, – продолжал он с оттенком презрения в голосе. – Наши современники привыкли думать, что елизаветинская эпоха – это Шекспир, Марлоу и Дрейк [4], выдающиеся литераторы и еще более выдающиеся патриоты. Мы забываем, что у этой эпохи была и оборотная сторона, довольно отвратительная, что в те годы на кострах сгорело куда больше англичан, чем играло на сцене всех театров вместе взятых; что шпионов-убийц, торговцев тайнами, было больше, чем героев, ступавших на палубы победоносных кораблей. Ведь и Марлоу встретил свою смерть не мудрым, престарелым поэтом, но юным тайным агентом, при исполнении служебных обязанностей, когда в глазницу ему вонзился кинжал другого шпиона.

– Но послушайте, Холмс, – запротестовал я, отчасти сердито; я всегда считал политические и исторические воззрения моего гениального друга несколько примитивными (до сих пор помню, как во время нашей первой встречи Холмс признался, что никогда не слыхал о Томасе Карлайле [5], и тем более не читал ничего из его трудов). Однако это никогда не служило источником раздоров между нами; хотя интерпретации Холмса страдали некоторой упрощенностью, они, как правило, не расходились с моими собственными чувствами. Но по временам он проявлял то, что я не могу назвать иначе как юношеским цинизмом, – а ведь любой человек с военным прошлым воспринимает обиды своей истории и своей нации именно сердцем, хотя умом, возможно, оценивает факты совершенно иначе. – Мы ведь говорим сейчас о Шотландии, а не об Англии.

– Мы говорим об особенно омерзительном преступлении, на которое преступники никогда не осмелились бы без поддержки влиятельных англичан, без тайного участия самой высокопоставленной интриганки, Елизаветы. Нет, Ватсон, у нас не выйдет положить эту кровавую трагедию в папочку с надписью «чего только не бывает в этой Шотландии» и забыть о ней. Хотя финал истории убедил в обратном многих так называемых патриотов Англии.

Точке зрения Холмса, конечно, недоставало тонкости, но по сути она была верна. Более того, я понял (и мне стало неловко за мой поучающий тон), что забыл подробности печально знаменитого убийства Давида Риццио, личного секретаря, учителя музыки и наперсника Марии, королевы шотландской. Но, как я уже сказал, Холмс мастерски умел рассказывать подобные истории, неважно, где и когда они произошли; и тут же оказалось, что он готов закрыть глаза на резкость старого вояки и помочь мне вновь ознакомиться со всеми подробностями этого давнего дела, пока мы несемся по средней Англии и йоркширским пустошам – трудно было бы сыскать более подходящий фон для подобного рассказа, да еще при том, что снаружи бушует гроза.

Время действия – 1566 год; место действия, конечно, Холируд-Хаус, или, как он тогда назывался, Холирудский дворец. (Название «Холируд» происходит от самой драгоценной реликвии давно несуществующего аббатства – ее хранители твердо верили, что владеют подлинной частицей Креста Господня [6].) Мария – молодая наследница шотландского трона, католичка; Марию убедили, что она – законная претендентка также и на английский престол, на место Елизаветы; ибо королевой-девственницей должна была закончиться ветвь Тюдоров, самая прямая ветвь наследования английского трона; Мария же была правнучкой основателя династии, Генриха VII, молодой и предположительно способной к деторождению. Таким образом Мария неведомо для себя стала пешкой в попытках Франции (откуда родом была мать Марии) наводнить протестантскую Англию солдатами Истинной Веры. Юные годы Марии прошли большей частью при французском дворе, а не в бедствующем королевстве ее отца, более того – ее выбрали в жены юному, хилому королю Франции. Вскоре выяснилось, что хворь новобрачного смертельна; и молодая красивая вдова обнаружила, что ее ждет не скорбное существование затворницы, но жизнь, полная новых и удивительных возможностей. Европейские принцы неустанно ухаживали за Марией, и скоро стало ясно, что возвращение в Шотландию – лишь одна из множества открытых ей дорог, и притом самая трудная и опасная, ведь пока Мария жила за границей, Шотландия стала официально протестантским государством.

Но у Марии была душа, как сейчас сказали бы, авантюристки – в наше время такие женщины встречаются все чаще. Проходили месяцы. Мария привечала то одного, то другого царственного претендента на ее руку. В это же время началось ее соперничество не на жизнь, а на смерть с «английской кузиной» – и политическое, и личное, причем, по словам многих очевидцев, более личное, нежели политическое. Мария решила рискнуть всем – вернуться на родину в одиночку и в одиночку же потребовать, чтобы ей вернули шотландский престол.

Многим шотландцам пришелся по сердцу смелый поступок королевы: своим возвращением она показала, что уважает чаяния своих подданных. Особенно тепло королеву приветствовали в столице, и даже не особенно возмущались, когда Мария, привычная к европейским порядкам, перенесла королевскую резиденцию из основательного, но мрачного эдинбургского замка в изящный дворец Холируд на западной окраине города. Мария окружила себя шотландскими фрейлинами вдобавок к тем, что прибыли с ней из Европы, и немедленно взялась учиться шотландскому диалекту (чтобы говорить со своими дворянами на приемах), а также любимым шотландцами развлечениям – охоте, стрельбе из лука, музыке, гольфу и танцам. Она была способной ученицей, но довершило ее успех то, что она не пыталась восстановить в Шотландии католическую веру.

– И все же, подумайте, Ватсон, каким потрясением это было для столь молодой еще королевы! – заметил Холмс. – Почти всю жизнь прожить в утонченной Европе – и вернуться в страну, которую все ее французские друзья и родственники считают варварской; настолько варварской, что существует особое выражение, означающее, что человека многократно пронзили насквозь, poignarder a l'eccosais – жуткое предвестие преступления, свершившегося на глазах у самой Марии… – Холмс поплотнее закутался в плащ – в купе с открытым окном становилось все холоднее. -…а также – связующая нить между давнишним преступлением и теми, что мы собираемся расследовать.

Тут я припомнил, как встретили свою смерть Синклер и Маккей, покойные несчастливцы, про которых я почти забыл, пока паровоз, словно машина времени, нес нас с Холмсом через этот бесславный эпизод нашей истории – poignarder a l'eccosais, их закололи по-шотландски. Я подивился про себя: неужели мой друг и вправду полагает, что есть какая-то связь между старинными придворными интригами и нашим сегодняшним делом?

– У вас на лице написан само собой разумеющийся вопрос, Ватсон, – заметил Холмс, и, как всегда, не ошибся. – Верьте мне, на него ответит только время, а пока позвольте мне завершить рассказ… Итак, четыре года Мария довольно успешно лавировала в бурных и зачастую кровавых водах шотландской политики – и тут перед ней опять встал вопрос о замужестве. Ее придворные и подданные желали получить наследника, и ясно дали понять, что отец этого наследника – ребенка, который со временем может занять не только шотландский, но и английский престол, – не должен быть ни иностранцем, ни католиком. Требовался местный, шотландский дворянин и протестант; и Мария совершила злосчастную ошибку, внезапно влюбившись (или решив, что влюбилась) в Генри Стюарта, лорда Дарнли. Во Франции Дарнли звали «учтивейший болванчик» (увы, я не способен произнести, как это будет по-французски), но красотой он не уступал самой Марии. Похоже, в основе их недолгой страсти лежало лишь телесное влечение. Однако глупость Дарнли, как оказалось, сильнее повлияла на дальнейшие события, нежели его красота. Новый принц стал игрушкой в руках дворян, желавших окончательно искоренить всякое католическое влияние на королеву, начиная с придворных-папистов, как иностранных, так и шотландских, которых королева по-прежнему к себе приближала… – Холмс умолк и еле заметно покачал головой. – Подумайте, Ватсон, у этих людей было столько разных способов добиться желаемого… – Презрение в голосе Холмса приобрело едва ли не погребальный оттенок. – Точнее, столько разумных способов. И ведь простейший, скорее всего, оказался бы и самым действенным. Мария была отнюдь не глупа, и если бы столь же умные люди объяснили ей расстановку сил в Шотландии, и, самое главное, – роль замужества и будущего потомства Марии в английском престолонаследии, – она, без сомнения, поняла бы их. – Печаль Холмса опять сменилась гневом. – Но подобные люди всегда считают, что чем грубее довод, тем он доходчивее. Поэтому они решились действовать насилием, чтобы запугать и склонить к сотрудничеству, продемонстрировать наглядный и пугающий пример того, как политика захватывает и поглощает жизнь отдельного человека… Союз Марии с Дарнли вскоре оказался лишь недолгой и преходящей влюбленностью, причем для обоих. Мария разочаровалась в своем супруге и охладела к нему; он же, будучи глуп, решил показать своей жене, что он не только глава семьи, но и решительный политик. То, что Мария уже несколько месяцев носила под сердцем плод их недолгой страсти, вероятно, лишь подстегивало Дарнли; заговорщики, без сомнения, еще сильнее хотели объяснить королеве, что теперь, когда она носит во чреве будущее королевства, она тем более должна прекратить якшаться с католическими придворными. И еще кое-что следовало принять во внимание: чем долее Мария ходит к мессе и допускает католических советников к себе в опочивальню, тем более растет ее ненависть к Елизавете и к холоднокровным прихвостням Елизаветы, во главе со шпионом и убийцей Вальсингамом… Итак, Дарнли и его храбрецам оставалось лишь выбрать – и кто же пал жертвой этого выбора? Давид Риццио… Учитель музыки, танцмейстер – скорее придворный шут, чем «секретарь». Поистине трудно было найти при шотландском дворе человека менее значительного и менее влиятельного. То, что преступники выбрали столь незначительную жертву, лишь обличает их злобу и бедность воображения – с тем же успехом они могли бы убить одного из спаниелей королевы. Конечно, Риццио был очарователен, он прелестно танцевал, умело играл на музыкальных инструментах и учил музыке. Он и впрямь был необычно близок к королеве, часто ужинал у нее в покоях и там же до поздней ночи развлекал королеву и придворных дам. Ходили, конечно, слухи, что он оказывает собравшимся женщинам также услуги иного рода, но уже тогда эти слухи были развеяны как беспочвенные. Правду сказать, гораздо важнее было, что Риццио – итальянец, и, таким образом, его можно было представить невеждам и глупцам как агента «римского епископа». – Холмс почти выплюнул в окно очередную струю дыма. – И вот такие глубокие мыслители вершат судьбы безобидных дурачков, а также империй… – Мой друг внезапно поднялся во весь рост, противостоя вагонной качке. – И все же, Ватсон, главный урок этой истории – не то, что Риццио убили, а то, что люди верят бессмыслице; верят, что для королевы он был чем-то большим, нежели напоминанием о беспечных днях ее европейской молодости. – Праведный гнев Холмса искал выхода в движениях, и в купе стало тесно, когда Холмс опять забегал взад-вперед, как в наших комнатах на Бейкер-стрит в самом начале этой истории. – Представим себе голые факты, физиологию: Риццио был маленького роста, ужасно некрасив собой, по некоторым сведениям – горбун. Мария же была необычайно высокая, красивая женщина, и ей, как известно, нравились мужчины определенного типа, к которому относился и Дарнли. Возможно ли, что женщина такого воспитания и наклонностей вдруг забудет и благородные обычаи, и благородные вкусы при виде ослепительной красоты итальянского карлика-музыканта? Однако и в наше время вы найдете в Англии разумных людей, которые этому верят, пересказывают какие-то средневековые легенды об особой мужской силе горбунов, хотя у нас нет ни одного доказательства, что Риццио был из таких, – вообще ни одного доказательства, что он был не просто веселым и остроумным собеседником, а чем-то еще… Нет, Ватсон!

– Дорогой мой Холмс, да я ведь и не спорю!

– Нет, говорю я вам! – Несомненно, Холмс обращался ко всему английскому народу – а поскольку английский народ при разговоре не присутствовал, я был для Холмса удовлетворительной заменой. – Убийцы часто клевещут на жертву, чтоб оправдать себя, и гораздо чаще – когда убийство совершается в среде принцев и их слуг! Только представьте себе эту сцену… Холодная мартовская ночь. Мария в тягости, на шестом месяце. Этот ребенок действительно станет не только шотландским королем, но и, что не столь определенно, законным наследником английского престола. Мария зовет придворных дам к себе в покои, расположенные в старейшем крыле Холируд-Хауса, с башней. Чтобы вы не подумали, Ватсон, будто я блуждаю умом, отклонившись от нашего расследования, я добавлю, что это те самые комнаты, которые лишь несколько недель назад был приглашен восстанавливать сэр Алистер Синклер; эти комнаты стояли почти нетронутыми с той самой ночи и по сей день. Запомните этот факт; если он не играет роли, мы можем благополучно вернуться в Лондон, оставив расследование Майкрофту и его удивительным молодым людям. – Холмс махнул рукой в сторону головного и хвостового купе, где располагались означенные молодые люди. – Нет, место действия крайне важно, ведь сколько раз мы с вами наблюдали: особые свойства крови проявляются лишь в том месте, где она пролилась… И вот, именно туда ничего не подозревающая Мария, желая музыки, развлечения, смеха, зовет столь же ничего не подозревающего Риццио; он ужинает с дамами в небольшой, уютной столовой зале королевы, исполняя все, чего от него ждали, – отпускает шуточки (скорее всего, непристойные, в адрес Дарнли), играет на музыкальных инструментах, как умеет играть только итальянец, и танцует с дамами, хотя сама королева, enceinte [7], скорее всего не принимает участия в танцах. Радующая душу сцена, и для ее завершения нужен лишь верный, заботливый муж… а отнюдь не пьяный амбициозный дурак. Но поздно – дурак уже явился… Он является, по гротескной иронии судьбы, через маленькую потайную лестницу, соединяющую покои королевы с его собственной комнатой этажом ниже. В первый миг собравшиеся растеряны: Дарнли так редко появляется в этих покоях – ведь свой супружеский долг он уже исполнил полгода назад. Но приветствуют его со всяческим подобающим его титулу уважением. Тут, однако, являются его неотесанные сообщники, незваные и нежданные, через тот же самый потайной «ход любви» – Дарнли раскрыл им секрет. Они тут же грубо объявляют королеве, что собираются очистить ее покои от человека, которого они именуют «занесшимся римским блудником». Мария, истинная королева, более разгневана, чем испугана; муж ее, однако, и не пытается протестовать. Он стоит с виноватым лицом, пьяный до того, что даже не способен сам объявить королеве о своем предательстве. Являются новые дворяне-деревенщины и пытаются схватить Риццио, а он, подобно комнатной собачке, ищет спасения за юбками хозяйки, цепляясь за них в надежде сохранить, как он теперь понимает, свою жизнь – но поздно! Мария храбро спрашивает у пришельцев, чего им надо, и они во второй раз грубо говорят, что желают очистить покои королевы от сластолюбивого интригана, который валяется у нее в ногах… Лорды наконец с силой хватают Риццио – Мария бросается на защиту – Дарнли, трусливый предатель, стоит в стороне, сильный во всем, но бессильный в главном. Подручные вытаскивают пистолеты. Сначала, чтобы заставить Риццио подчиниться, они приставляют оружие к утробе королевы, желая убедить ее, что под угрозой сама ее жизнь и жизнь ее ребенка. Затем, однако, не обращая внимания на протесты Марии и испуганный визг ее дам, заговорщики волокут Риццио через опочивальню королевы на лестницу, а он взывает жалостно: «Justizia! Justizia! Sauvez ma vie, madame!» [8] Но Мария бессильна его спасти. На главной лестнице башни эти храбрые шотландцы вынимают длинные, устрашающие кинжалы и наносят маленькому человечку невероятное количество ран – по некоторым рассказам, шестьдесят, но в любом случае не менее пятидесяти пяти. Пятьдесят пять или шестьдесят ран! Должно быть, на тельце музыканта не осталось живого места. Должно быть…

– Холмс, – отважился вставить я.

– Должно быть, в наши дни, увидев так сильно израненное тело, мы решили бы, что эти раны нанесла какая-то кошмарная машина…

Внезапно нас обоих швырнуло к задней стенке купе; бурную ночь пронзил скрежет – оглушительный, наводящий ужас; я чуть было не принял этот звук за вопль давно покойной королевы шотландской, настолько увлек меня рассказ Холмса. Похоже, с поездом случилась какая-то беда, и судя по тому, как проскрежетали и замерли на рельсах стальные колеса, как оглушительно просвистел паровоз – беда серьезная. Едва мы уселись обратно, как сноп искр из могучего локомотива осыпал наше купе и то, что было за ним, а откуда-то из окружающей темноты до нас донесся новый, еще более зловещий грохот.

Безо всякого сомнения, это был взрыв, и отнюдь не того рода, что случаются в паровозных котлах.

– Снаряд, Ватсон? – вскричал Холмс.

– Не похоже! Для артиллерии раскат слишком глухой, – отозвался я.

Холмс бросился к окну – поглядеть, что там впереди.

– Значит, бомба – да, глядите, вон там, близ путей!

– А вам не видно, целы ли пути? – спросил я, присоединяясь к нему.

– Целы, кажется… хотя…

Тут мы с Холмсом повернули головы, заметив, что какая-то тень стремительно несется к нашему вагону; но никто из нас не успел и слова сказать, как тень вскочила на подножку нашего купе и неожиданно сильными руками толкнула нас внутрь, так что мы оба потеряли равновесие. Я оказался на полу; Холмса едва не постигла та же участь, но ему удалось упасть на сиденье.

– Умоляю, не высовывайтесь! – раздался голос человека, в котором Холмс перед отъездом из Лондона опознал морского офицера. Виртуозно выругавшись несколько раз, ранее спокойный и учтивый молодой человек выхватил флотский револьвер и захлопнул наше окно. Послышались крики, захрустели по гравию тяжелые сапоги, удаляясь вдоль путей…

Мы только начали приходить в себя, как прогремели выстрелы.

Я быстро достал свой армейский револьвер и решил опять подойти к двери – меня возмутило, что мне и моему достойному другу приказывают сидеть и не высовываться, и кто – щенок в офицерской форме, который даже фронтового пороху не нюхал.

– Подумать только, – бормотал я, взводя курок. – «Военная разведка», тоже мне!

Я уже было дотронулся до задвижки, но тут Холмс вцепился в мою руку с криком:

– Ватсон, берегитесь! – и рванул меня обратно. Он заметил то, чего не видел я: другого молодого человека, еще более возбужденного, чем первый, бледного, с картинно фанатичным лицом. Образ дополняли огненно-рыжая борода и такая же длинная и рыжая всклокоченная шевелюра, но ужаснее всего был огромный жуткий шрам, который изуродовал его правую щеку и омерзительно закрыл правый глаз. Стекло двери купе не выдержало натиска мускулистой руки и острого локтя незнакомца и разлетелось в куски – мы с Холмсом отпрянули, уворачиваясь от летящих в купе осколков.

– Мы знам, чаво вам тута надо! – Юный безумец говорил с сильным шотландским акцентом, и, услышав его слова, я в то же время уловил запах горящего черного пороха. – Не кончать вам больше шотландских патриотов! Зараз спробуйте-ка то, что вы учинили Деннису Маккею!

Мы с Холмсом не успели ни двинуться, ни слова сказать, как молодой человек отпрянул от окна, бросив пред тем в купе какой-то предмет.

Взглянув на пол, мы с Холмсом увидели ужасное – небольшую самодельную бомбу.

Жестянка средних размеров была битком набита зернистым взрывчатым веществом, заткнута и утрамбована чем-то подозрительно похожим на пироксилин, или «бумажный порох», используемый в современной артиллерии для пыжей. Крышка, плотно прикрученная проволокой, была продырявлена посередине, из дырки торчал самодельный запальный шнур.

Холмс издал краткий звук, который даже для него был довольно жалким подобием смеха.

– Жестянка из-под табаку! – воскликнул он, а затем повернулся ко мне. – Бомба в жестянке из-под табаку! Вдвойне смешно, а, Ватсон?

– Совсем не смешно, Холмс! – крикнул я, борясь с желанием схватить его за плечи и хорошенько встряхнуть. – Шнур горит!

Глава IV

Из тумана

Холмс почти небрежно пожал плечами и приблизился к смертоносному устройству.

– Знаете, Ватсон, он, конечно, горит, но этим шотландским националистам есть чему поучиться у своих ирландских кузенов…

Нагнувшись – мне этот жест показался самоубийственно храбрым, – Холмс попросту выдернул шнур из жестянки, бросил на пол и растоптал. Я стоял будто громом пораженный, а Холмс поглядел на меня и разочарованно поморщился:

– Ватсон, только не говорите мне, что вы не узнали запах медленно горящего черного пороха.

Мне вдруг стало стыдно:

– Ну… да. Теперь, когда вы об этом упомянули…

– У нас было по меньшей мере десять или пятнадцать секунд, чтобы решить эту проблему.

Я вновь спрятал свой уставной револьвер, глядя на Холмса, – у меня в душе боролись восхищение и гнев.

– Простите, Холмс, я, наверное, от чрезмерной тревоги потерял голову, но…

– Пустяки, старина, – быстро ответил Холмс, протягивая мне руку. – В конце концов, неизвестно, как я бы вел себя на вашем месте, на северо-западной границе, при виде атакующих афганцев с мультуками [9].

То были благородные слова; но прежде чем я успел достойно ответить, мы услышали быстрые шаги – они снова приближались по гравию железнодорожной насыпи; видимо, это шли наши сопровождающие. Холмс сильно сжал мне руку, спрятал в карман смертоносную жестянку и пробормотал:

– Думаю, Ватсон, нам лучше не рассказывать подробно о том, что мы видели – эти люди явно что-то знают о нашей миссии и о своей собственной, но не говорят; с какой стати нам быть великодушнее?

Я кивнул, и тут в опустевшей раме окна показалось другое лицо – добродушного морского офицера.

– Ага! – воскликнул он. – Значит, он и здесь побывал!

– Кто-то был, несомненно, – торопливо солгал я. – Только мы не успели его разглядеть – он разбил стекло, но больше ничего не успел сделать, и тут же явились вы.

Молодой офицер кивнул, держа револьвер наготове.

– Повезло, – ухмыльнулся он, вновь обретя всю свою любезность. Потом, кажется, учуял что-то: – Скажите-ка, чем это пахнет? – спросил он, испытующе глядя на нас.

– Боюсь, это я виноват, – ответил Холмс, видя, что я уже истощил свои способности к импровизации. – Я так разволновался, что мне захотелось покурить, но с тех пор, как разбилось окно, у меня руки трясутся. Я исчиркал целую коробку спичек, – в доказательство он продемонстрировал незажженную трубку, – и все безрезультатно.

Офицер прищурился.

– Вы, мистер Холмс?

– Увы, приобретая возраст и опыт, теряешь способность владеть собой под огнем. – Холмс дружелюбно кивнул молодому человеку. – Надеюсь, вам повезет и вы не испытаете этого на собственной шкуре.

Молодой офицер, видимо, вполне удовлетворенный, опять улыбнулся и отступил от двери.

– Джентльмены, не желаете ли перейти в другое купе? – Он указал на пустую раму. – К сожалению, холодает, и дождь, кажется, перестанет не скоро.

– Превосходная мысль, – ответил Холмс. Он показал рукой на дверь. – Ватсон, я полагаю, вам не хочется вдобавок ко всем приятностям этого вечера заполучить еще и лихорадку…

Я сначала не понял, почему Холмс настаивает, чтобы я вышел первым, но скоро мое недоумение развеялось: едва я встал, снял с багажной полки свои саквояж и футляр с удочками и продвинулся к двери, Холмс, пользуясь тем, что я его загородил, быстро нагнулся и подобрал остатки обгорелого фитиля.

– Разумеется, нет, – отозвался я, мешкая в дверях купе, чтобы дать Холмсу побольше времени. – Я надеюсь, пути не повреждены? – спросил я у офицера.

– Нет, доктор, – боевик, бросавший бомбу, поторопился, и вышел недолет.

– Кажется, гораздо проще было бы подложить ее, а не бросать.

– Вы же знаете этих типов, доктор, – презрительно ответил молодой человек. – Ни характера, ни опыта – одни убеждения.

Я уцепился за эту оплошность:

– Вот как? Стало быть, вы знаете, кто они такие?

Он снова только улыбнулся в ответ – обаятельно, однако уклончиво, как я уже начал понимать.

– Я бы на вашем месте оставил эти вопросы до рандеву, доктор. Если не возражаете.

Я посмотрел на него дружелюбно и пытливо:

– Рандеву?

– Да. На самом деле нам повезло – мы собирались остановиться через несколько минут, и тогда мы были бы гораздо уязвимее.

Заметив, что Холмс уже сделал свое дело, я сказал:

– Ну хорошо, теперь я точно знаю, что вы не собираетесь объяснять свою загадочную фразу, так что давайте двигаться. На одно купе назад, а, Холмс? Подальше от очередного фейерверка.

– Совершенно с вами согласен, Ватсон, – ответил Холмс, наконец-то догоняя меня со своим багажом.

Молодой офицер, наблюдая, как мы перебираемся на новое место, произнес:

– Мы сейчас вновь тронемся, но, как я уже сказал, скоро опять остановимся – и на этот раз, я полагаю, по гораздо более приятному случаю.

С этими словами он убежал вперед. Вокруг нас перекрикивались; я не все разбирал, но, во всяком случае, эти крики не сообщали о поимке безумца, чье искаженное лицо запечатлелось у меня в памяти. Мы заперлись в купе, и через несколько секунд поезд опять тронулся.

– Подумать только, Холмс! – сказал я. – Он ни единого слова не сказал в объяснение этого чудовищного дела!

– Нет, – отозвался Холмс, вынимая из карманов невзорвавшуюся бомбу и остатки фитиля и раскладывая их на носовом платке, который расстелил на свободном сиденье. – Только не говорите мне, что вас это удивляет. Мы до сих пор не знаем точно, кто они такие, а теперь еще это «рандеву»!

– Нелепица, – вот все, что я мог сказать; я подошел к Холмсу и начал разглядывать устройство, созданное, по-видимому, чтобы убить нас. – Эта вещь хоть что-то говорит о том, кто на нас покушался?

Холмс, кажется, не особенно обольщался надеждой.

– Табак, популярный в юго-восточной Шотландии. Недорогой сорт с ярко выраженным вкусом и запахом.

– Холмс, я не об этом спра…

– Но все равно, это вдвойне смешно, Ватсон, – наше расследование началось с табака, а едва мы начали припоминать историю королевы шотландской и ее противников, как человек, похожий на горца-фанатика, бросает в нас эту штуку…

– «Похожий»? – изумился я. – Если это всего лишь копия, не хотел бы я встретиться с оригиналом.

– Да и я тоже… – Холмс замолк, продолжая разглядывать бомбу и осторожно разбирать ее. – Пироксилин, «бумажный порох», – сказал он, отщипывая кусочек. – Вы, конечно, заметили?

– Заметил, – отвечал я. – Я впервые столкнулся с ним в Афганистане, когда мы начали пользоваться винтовками Армстронга. Если бы тот, кто сделал эту бомбу, знал свое дело, он понял бы, что пироксилин гораздо опаснее черного пороха. С такими пропорциями, будь запальный шнур должной длины, бомба взорвалась бы в броске, и сам бомбист, скорее всего, тоже бы погиб.

Холмс втянул носом характерный запах азотной и серной кислот – ими пропитывают обычный хлопок, применяемый артиллеристами для пыжей, чтобы превратить его в пироксилин для увеличения взрывной силы.

– Да, Ватсон, – сказал он наконец, – и эта несуразица заслуживает внимания. Это вполне… – Холмс замолк и опять погрузился в свое исследование.

– Холмс, – осведомился я, – почему вы сказали, что бомба – это смешно, поскольку мы обсуждали королеву шотландскую и ее врагов?

– Гм? А, да. Ну как же, мы ведь остановились на том самом месте, Ватсон! Неужели вы не помните, какая судьба постигла Дарнли, малодушного супруга королевы? Через несколько месяцев после рождения ребенка, которого носила Мария в ночь убийства Риццио – Иакова, ставшего шестым монархом этого имени в Шотландии и первым в Англии, – Мария страстно полюбила…

– …да, графа Босуэлла, – продолжил я, вспомнив наконец эту историю. – Человека огромной физической силы и неколебимой верности – по крайней мере, так о нем рассказывали.

– Совершенно верно. А затем, не прошло и года после рождения наследника, дом, где жил Дарнли, изгнанный из королевского дворца, был сметен взрывом огромной силы. Сам Дарнли избежал смерти в последний момент, но был найден задушенным рядом с развалинами дома.

Я откинулся назад, слегка оглушенный этим океаном безбрежного насилия, который словно смыкался вокруг нас, пока мы неслись через бурную ночь в края с еще менее гостеприимным климатом.

– Зверские убийства, колотые раны… взрывы… Холмс, ради всего святого, куда мы движемся?

Холмс выглянул в окно:

– В Шотландию, я полагаю.

– Да, да, но… – Я напряг все свои измученные нервы, чтобы вернуть себе способность разумно мыслить. – Я бы хотел привлечь ваше внимание к одному важному моменту, Холмс.

– Вот как?

– Да, – начал я. Тут я ощутил, что поезд тормозит, и меня кольнул страх; но по крайней мере на сей раз торможение было постепенным. – Я только… я хочу сказать, что меня, так же как и вас, возмущает убийство Риццио – это было поистине зверское преступление… но вы, похоже, придаете слишком большое значение сходству характера и расположения ран в этом убийстве и в смерти Синклера и Маккея. Разумеется, это чистое совпадение, и больше ничего! Разве что… – Я умолк, не зная толком, как преподнести свое следующее утверждение, а тем паче – как озвучить сомнения, вызвавшие его к жизни.

Холмс же, судя по всему, неловкости моей не заметил:

– Я не верю в совпадения, Ватсон, тем более – если речь идет об убийстве.

– Мне ли не знать?

– Тогда извольте закончить свою фразу: «разве что…»

– Ну хорошо. Я собирался сказать: разве что вы действительно верите, будто между убийством Риццио и делом, которое мы расследуем, есть какая-то… какая-то потусторонняя связь.

Холмс непонимающе уставился на меня.

– Мне казалось, это довольно ясно: я действительно считаю, что власть духов лежит в самой основе этого дела, Ватсон.

– Не может быть, Холмс! Вы хотите сказать, что верите, будто тут действовали потусторонние силы? Мстительный призрак, обитающий в Холируд-Хаусе?

Лицо Холмса начало расплываться в улыбке, которая, будь она чуть шире, стала бы положительно неприятной и вызвала бы у меня сильную тревогу. Не переставая улыбаться, он приоткрыл было рот, словно желая что-то сказать, но в этот миг поезд затормозил сильнее. Подавшись к двери и выглянув в окно, я не заметил поблизости ничего, хоть сколько-нибудь напоминающего жилье, а тем более станцию. Холмс, тщательно завернув и спрятав все остатки бомбы, присоединился ко мне, но ему повезло не больше моего. После чего мы презрели наставления наших юных «опекунов» – открыли дверь купе, откинули пару ступенек под ними и начали спускаться на землю. С высоты насыпи взорам нашим предстала еще одна тревожная картина.

Разнообразные сотрудники разведки опять высыпали наружу и прочесывали местность по обе стороны путей с оружием наготове, вселяя сомнения в правдивости слов флотского офицера, что остановка наша планировалась заранее. В густом тумане, еще более непроглядном из-за огромных клубов пара, которые испускал наш паровоз словно бы изо всех отверстий и трещин своей железной шкуры, люди вели себя при поисках еще лихорадочнее, чем во время нападения (но, может, мне и померещилось). Я мог сделать единственный вывод – нам грозит опасность гораздо серьезнее, нежели националисты с бомбами; и я тут же заметил то, что, по всей видимости, вызвало их беспокойство.

– Глядите-ка, Холмс! – вскричал я.

Мы оба увидели в каких-то тридцати ярдах от паровоза пылающий красный огонь – футах в шести-семи над землей, в тумане и пару он, казалось, мигал, словно глаз какой-то сказочной твари.

– Следовало ожидать, – раздумчиво проговорил Холмс, – что драконы могут водиться в Уэльсе, но в Шотландии…

Вскоре стало очевидно: огонь приближается к нам, хоть и неспешно; а совсем немного погодя стало так же очевидно, что наш «драконий глаз» – не что иное, как фонарь сигнальщика, оснащенный ярко-красной линзой. Когда в мареве фонаря показалась человеческая фигура, разведчики обменялись окликами и окружили пришедшего – чрезвычайно высокого и массивного, облаченного в длинный плащ и фетровую шляпу; он опирался на изрядной работы прогулочную трость. Однако ясно было, что тип этот никакой угрозы не представляет, ибо молодые люди немедленно оружие свое направили вверх, а в их осанке начало сквозить почтение. Через несколько секунд человек оказался в десятке шагов от нас, и в мерцании фонаря мы отчетливо разглядели его лицо.

То был Майкрофт Холмс, и никогда я не видел его до такой степени не в своей стихии. Он стоял, выдыхая большие клубы пара, а молодые люди ему что-то рассказывали – должно быть, про атаку бомбистов. Потом он отдал какой-то приказ собравшимся офицерам – твердо, однако отчасти непривычно, и те немедля повиновались, ринувшись прочь во все стороны. Майкрофт же подошел к нашему вагону, все так же тяжело дыша, пыхтя и отдуваясь.

Холмс проворно спрыгнул на ступеньку, просунул руку в открытое окно и стал качаться туда-сюда вместе с дверью.

– Что ж, брат! – воскликнул он. – Ты, похоже, стал верховным жрецом какого-то восточного культа – у тебя и прислужники есть, и кровавые обряды. И совершать их надо непременно под покровом ночной темноты, в грозу, где-то в… впрочем, я даже не рискну гадать, где мы находимся. Я бы сказал, что мы как раз пересекли границу с Шотландией, но последний час я как-то не следил за дорогой.

– Пожалуйста, Шерлок, отойди от двери, – устало ответствовал Майкрофт. Я впервые видел на его широком лице такой румянец, а в поразительных серых глазах – такую решимость. Когда его брат повиновался, отступив вглубь вагона, Майкрофт прибавил: – Нам есть о чем поговорить, а если я сейчас не сяду, я потеряю сознание, и тогда, боюсь, от меня будет мало проку.

Мне стоило немалых трудов помочь старшему Холмсу забраться в вагон. Он же обернулся и странно поглядел на меня – то, что светилось в этом взгляде, вероятно, для любого из братьев Холмс было высшей степенью выражения доброты и благодарности.

– Я благодарен вам, доктор, что согласились поехать. – Я последовал за Майкрофтом внутрь и опустился напротив него рядом с Холмсом; разведчики тем временем возились с дверью нашего купе, готовясь ехать дальше. – Я не ошибусь, предполагая, – продолжал Майкрофт, – что никто из вас двоих не пострадал во время происшествия?

– Не ошибешься… если уж ты решил строить предположения, а это пагубно влияет на умственные способности, Майкрофт. Ибо в твоей телеграмме не было ни слова про сумасшедших бомбистов.

На лице старшего Холмса отразилось ужасное замешательство.

– Шерлок, я приношу извинения за такой непредвиденный поворот событий. И вы, доктор, надеюсь, тоже извините меня. Я просто не думал, что дело так скоро станет смертельно опасным.

– Иными словами, ты знал, что оно станет смертельно опасным рано или поздно, – откликнулся Холмс.

– Разумеется, – просто ответил Майкрофт. – По-моему, в телеграмме об этом говорилось. – Он, кажется, слегка удивился. – Надеюсь, мое сообщение было не слишком трудно расшифровать?

– Отнюдь, сэр, – сказал я, чувствуя, что ситуация заставляет меня смотреть на человека, вместе с которым я расследовал не одно опасное дело, с еще большим уважением.

– Майкрофт, не позволяй Ватсону себя одурачить, – ответил Холмс на вопрос брата. – Уж ему-то пришлось потрудиться над разгадкой твоей депеши!

Майкрофт одарил брата взглядом, в котором мешались снисходительность и раздражение:

– Шерлок, до чего же мастерски ты оскорбляешь нас обоих. – Он глянул на меня. – Шерлок всегда был врединой, доктор, даже в детстве – никогда не упускал случая возвыситься за счет унижения других людей. Он и до сих пор такой.

Тут в окне возникло лицо морского офицера.

– Все чисто, мистер Холмс, – сказал он Майкрофту. – Никого и ничего, только овцы.

– Превосходно, – ответил Майкрофт начальственным голосом, в котором, однако, звучала какая-то неловкость. – Тогда, прошу вас, соберите остальных в вагон и отправимся в путь – мне хотелось бы оказаться на территории дворца до рассвета.

– Слушаюсь, сэр. – С этими словами молодой человек исчез; и действительно, через несколько секунд мы тронулись с места.

– Они все кипят решимостью, но, к моему огромному сожалению, путают усердие с эффективностью, – сказал Майкрофт, пока поезд, громыхая, разгонялся вновь. – Например, стараются обходиться без имен – это чересчур отдает шпионажем в континентальном исполнении. Увы, Шерлок… – Он слегка преувеличивал, но жаловался, похоже, искренне. – Как я тебе завидую. Для детектива-консультанта всегда найдется местечко под солнцем – а для разведчика-одиночки? Это вымирающий вид! Подумайте только, вас двоих пригласили участвовать в расследовании, но при этом не хотят доверить вам даже имен наших сотрудников – кому тогда вообще можно доверять?

– Значит, это не твои охотничьи псы, Майкрофт? – спросил Холмс.

Его брат покачал головой:

– Ты же знаешь мои методы, Шерлок, не хуже, чем я твои. Я тружусь один, и к делу привлекаю лишь тех, кто в нем уже замешан, и тех, без кого мне почему-либо не обойтись. Только так можно добиться хоть какой-то секретности. А эти… – Он поднял огромную руку в перчатке и показал в голову, а потом в хвост поезда. – Это сотрудники армейской и военно-морской разведок. Но я уверен, Шерлок, ты и без меня об этом догадался.

Холмс чуть наклонил голову, давая понять, что брат не ошибается.

– Так значит, их прикомандировали к тебе?

– Да… и нет. Им приказали содействовать мне до окончания дела – невзирая на мои протесты, – но я совершенно уверен, что это «содействие» включает в себя надзор. При обычных обстоятельствах я никогда бы не позволил таким сомнительным типам наблюдать, как я работаю, или как работаешь ты, – но мы сейчас далеко не в обычных обстоятельствах, как ты уже понял.

Холмс еще раз кивнул и проговорил:

– Под «обычными обстоятельствами» ты, видимо, имеешь в виду две заурядные смерти, даже два заурядных убийства двух королевских подрядчиков во дворце. – Майкрофт в ответ только откашлялся в замешательстве, но Холмс не отступал: – Ну же, брат. Ясно как день, что компания в нашем поезде собралась не для того, чтобы расследовать обычные убийства. Точно так же банда шотландских националистов – или же людей, которые старались выдать себя за шотландских националистов, – столь неумело пыталась нас уничтожить не потому, что мы едем расследовать какое-то заурядное убийство.

Майкрофт ответил недоуменным взглядом, и Холмс быстро посвятил его в подробности эпизода со второй бомбой, а также объяснил, почему скрыл детали от офицеров разведки: сию инстинктивную подозрительность, как мы уже поняли, Майкрофт не только понимал, но и разделял. Потом Холмс настойчиво произнес:

– Так что, Майкрофт, может, ты наконец расскажешь, зачем мы здесь?

– Я расскажу все, что могу, – но не отвлекайся, Шерлок. И вы, доктор, тоже. – Майкрофт извлек объемистую флягу, по горло наполненную, как я вскоре выяснил, превосходным бренди. – Вам нужно многое узнать, и я едва успею рассказать вам все до прибытия в Холируд-Хаус.

Глава V

О королевских играх, а также о малых и великих мира сего

– Ты, Шерлок, конечно, уже рассказал доктору Ватсону о моих отношениях с Ее Величеством, – начал Майкрофт Холмс. – Я даже думаю, что это произошло еще до того, как вы покинули Бейкер-стрит.

– Элементарная дедукция, брат, и не стоит упоминания, – ответил Холмс. – Разумеется, я должен был все рассказать, чтобы убедить его, что дело в самом деле важное.

– Именно. – Майкрофт устремил на меня пронизывающий взгляд серых глаз под великолепным высоким лбом, который, как и все остальные благородные черты его лица, не вязался с огромным рыхловатым телом. – И что, доктор, – вы убедились?

Прежде чем ответить на вопрос, я с опаской взглянул на Холмса, чьи намеки на потустороннее объяснение убийств в Холируд-Хаусе до появления брата несколько меня тревожили.

– Видите ли, сэр, – уклончиво ответил я, – когда твой поезд пытаются взорвать, поневоле убедишься, что тебя втянули во что-то необычное. Но что до «важного дела»… Боюсь, мой ответ будет зависеть от того, какое именно дело мы обсуждаем.

Я неотрывно глядел на Майкрофта, но самым краем глаза видел и Холмса – мне показалось, что он качает головой и даже снисходительно улыбается.

– Разумеется, убийства Синклера и Маккея, – не раздумывая отвечал старший Холмс. Однако недоумение тут же исчезло, и на лице забрезжило понимание. – А! Я полагаю, Шерлок уже успел заразить вас своими причудливыми идеями, навеянными историей Холируд-Хауса.

– Милый Майкрофт, в моем анализе нет места «причудливому». Я просто посвятил Ватсона в предысторию дворца, без которой не понять до конца ни одного случившегося там убийства.

– В самом деле? И что, Шерлок, ты всегда собираешь местные легенды, готовясь к расследованию?

– Достоинства подобных легенд приходится взвешивать гораздо чаще, чем ты думаешь, братец. – Холмс уселся поудобнее с чрезвычайно самодовольным видом и опять закутался в пальто, подняв воротник. – А когда обстоятельства преступления наших дней точно соответствуют какому-то давнишнему преступлению, по моему опыту, без легенды здесь не обошлось.

Майкрофт скептически приподнял одну начальственную бровь.

– Надеюсь, я не совершил ошибки, попросив тебя о содействии, Шерлок. И я уверяю тебя – дело сие потребует всей серьезности, на которую ты можешь быть способен.

Я решил, что лучше вмешаться, пока разговор окончательно не выродился в перепалку двух братьев:

– Мне до сих пор неясно одно обстоятельство, джентльмены, и я был бы крайне благодарен, если бы меня просветили. – Оба повернулись ко мне. – Каждый из вас говорил о двух убийствах – но все газеты утверждают, что гибель сэра Алистера Синклера была несчастным случаем.

Майкрофт неловко откашлялся, как всегда в минуты замешательства, – типичная привычка флегматика.

– Боюсь, это я виноват, доктор. Я сейчас объясню вам, почему я обманул журналистов, и тем самым, – тут он еще раз пригвоздил брата взглядом, – наконец-то перейду к делу. Вы прочитали, что сэр Алистер уснул в высокой траве и попал под некую сельскохозяйственную машину, верно?

– Именно так, сэр.

– Боюсь, это была вынужденная ложь, – сказал Майкрофт.

– Ага! – воскликнул Холмс, улыбаясь, пересаживаясь на одно сиденье ближе ко мне и брату, чтобы грохот поезда не мешал ему слушать и быть услышанным. – Вот теперь-то мы и дошли до сути!

– Да, Шерлок. – Майкрофт, кажется, тоже готов был забыть об их минутной перебранке. – Ты совершенно правильно истолковал мое присутствие в этой дикой стране с непредсказуемым климатом: я здесь потому, что речь идет не о двух обыкновенных убийствах, а о гораздо более серьезных вещах. А это именно два убийства, доктор. Тело сэра Алистера – умершего недавно, но все-таки уже мертвого – намеренно подложили под эту сельскохозяйственную машину.

– Вот это мне особенно интересно, Майкрофт, – сказал Холмс. – Что это за машина, и почему ты ее выбрал?

Я совершенно растерялся и в замешательстве уставился на Майкрофта:

– Вы, сэр?!

– Разумеется, он, Ватсон, – нетерпеливо ответил Холмс. – Он здесь, и он сказал, что история о несчастном случае – фальсификация. Вы должны были бы сделать очевидный вывод: Майкрофт и эти его временные приспешники, или еще какие-то помощники, которых мы пока не видели, положили тело под машину, чтобы полностью сбить со следа местную полицию.

Из этой фразы следовало столько невероятных выводов сразу, что я растерянно выпалил:

– Но зачем? Разве вы не хотели, чтобы власти знали, что случилось, если его в самом деле убили? А ведь, обманув полицию, вы обманули и прессу, и публику – почему?

– Потому, доктор, что нам нужно было обмануть прессу и публику еще больше, чем полицию, – ответил Майкрофт. – Но пусть факты говорят сами за себя – такой способ, как правило, ведет к наименьшим затратам энергии. И, прошу вас, выпейте немного бренди – такие вещи нелегко рассказывать. И слушать тоже нелегко…

Майкрофт Холмс щедро хлебнул из большой фляги в кожаном футляре, затем передал ее мне. Я глотнул крепкого напитка, Холмс отказался, и брат его начал рассказ:

– Я полагаю, даже ты, Шерлок, не знаешь точно, сколько было покушений на жизнь королевы за время ее правления.

Холмс не отвечал, но взглянул в окно вагона куда-то вверх, словно упустив что-то из виду. Наблюдая за ним, я тоже внезапно понял, что мы оба действительно кое-что упустили из виду, а именно – ключевые слова из телеграммы Майкрофта; мы беспечно проглядели их, торопясь перейти ко второй половине фразы, которая показалась нам важнее. Холмс повернулся ко мне и произнес эти слова:

– «Солнце слишком палит…»

– «В небе парят те же орлы», – отозвался я, повторив ту часть фразы, кою мы уже расшифровали; но теперь, когда мы узнали, что речь идет о безопасности королевы, стало совершенно ясно: «солнце», которое «слишком палит», означает, что Ее Величество притягивает к себе этих «орлов».

Холмс повернулся к брату:

– Я знаю, что было несколько покушений.

– Точнее говоря – девять, – ответил Майкрофт.

– Так много? – вновь удивился я. – Не может быть!

– Нам повезло, что их было не больше, – ответил Майкрофт Холмс. – И королевская семья – того же мнения. Видите ли, это ряд довольно необычных преступлений. Все покушавшиеся – довольно молодые люди, я бы даже сказал – юнцы. Во всех случаях использовались пистолеты; и во всех случаях, кроме первого и последнего, в заряде был лишь порох да пыж из газетной бумаги.

Холмс при этих словах заметно напрягся, однако продолжал сидеть неподвижно.

– В печати об этом ничего не было, – тихо сказал он.

Майкрофт медленно качнул массивной головой:

– Да, Шерлок. Не было.

В первые годы моего знакомства с Холмсом такое странное спокойствие сбило бы меня с толку; но теперь я предвидел, что это – просто очередное зловещее затишье, которое скоро сменится интеллектуальным и словесным подобием разразившейся бури. Майкрофт, кажется, тоже ожидал чего-то в этом роде. Поэтому мы оба удивились, когда Шерлок сказал только:

– Я помню, какой был приговор в известных мне случаях. Полагаю, всех остальных ждало то же самое: «невиновен по причине безумия», а затем – заключение в психиатрической лечебнице или же ссылка в колонии.

Майкрофт Холмс кивнул:

– Опять-таки к неудовольствию королевской семьи, особенно – принца-консорта, когда он был еще жив. После первого инцидента Альберт добился изменения закона. Теперь прицелиться в королеву из любого смертоносного оружия – уголовно наказуемо, даже если оружие не заряжено и не причинило никакого вреда. Хотя все равно по закону это лишь правонарушение, а не преступление. Еще принц чуть не добился, чтобы первого из преступников признали вменяемым и обвинили в мятеже и покушении на высочайших особ. Однако тот не выстрелил из пистолета – не успел, потому что на него бросился некий юноша из Итона. Поэтому, несмотря на всю серьезность дела, принцу не удалось добиться ужесточения приговора. В конце концов к наказанию, помимо высылки в колонии, добавили публичную порку по усмотрению суда – в том числе и для преступников, признанных безумными. Но дело в том, что все эти молодые люди, казалось, были не в своем уме, и поэтому нельзя было заставить ни один достойный английский суд присяжных осудить их по всей строгости закона.

Запоздалая буря наконец разразилась.

– Это уже слишком! – вскричал Холмс и взмахнул рукой, словно отметая незримого судью или присяжного. – Неужели ни разу не приглашали знатока огнестрельного оружия?

– Отлично, Шерлок, – отозвался его брат. – Суть дела, коротко и ясно. Однако – увы, нет. Эксперта ни разу не вызывали, и это само по себе примечательно.

– Но это же чудовищная, неизмеримая ошибка, – сказал я, потому что «суть дела» не ускользнула и от меня: сколько раз мне приходилось лечить раны от огнестрельного оружия, заряженного лишь порохом и пыжом, когда стреляли, желая лишь напугать или позабавиться, а вместо этого ранили, иногда – тяжело. На самом деле, если с близкого расстояния выстрелить из пистолета полным зарядом пороха, горячие пороховые газы могут серьезно обжечь, да и ударная сила у них серьезная – ведь даже сжатый воздух бьет сильно. Добавьте к этому вместо пули какой-нибудь плотно утрамбованный, невинный с виду материал – пусть даже газетную бумагу; таким оружием можно нанести серьезную рану, возможно, даже смертельную, если жертва и без того слаба – если это ребенок, больной или старик. И если стреляли с достаточно близкого расстояния – а именно это и пытались проделать все неудачливые цареубийцы. От афганских мультуков до древних кремневых ружей, хранящихся в английских поместьях, – знание о множестве способов, которыми можно убить при помощи огнестрельного оружия, неизменно оставалось одной из редчайших наук.

– Многие из этих юнцов, похоже, даже не разбирались в огнестрельном оружии и не понимали, что подвергают опасности жизнь Ее Величества, – сказал Майкрофт. – Очевидно, они просто желали прославиться таким извращенным способом; но кое-кто из покушавшихся действовал по иным соображениям, прекрасно представлял себе возможные последствия и был уверен, что пресса и полиция сочтут его оружие «незаряженным». И, разумеется, все суды присяжных выносили одно и то же решение – «невиновен в силу безумия», никакой порки, принудительное лечение либо колонии. И вот тут начинается самое интересное.

– Знаешь, Майкрофт, – прервал Холмс, – я, кажется, предвижу, какую фразу ты сейчас произнесешь – так же ясно, как я видел бы этот поезд, если бы стоял на путях за несколько миль от него, на равнине. – Майкрофт, судя по его виду, собрался обидеться, но Холмс тут же улыбнулся и постарался его умаслить: – Как хорошо, брат, что в этом деле мы с тобой на одной стороне!

Братья Холмс вечно ссорились по мелочам, но в действительно важных делах никогда не скупились на заслуженные похвалы друг другу – подозреваю, как любые два гения, подвизающиеся на одном поле деятельности.

– Я был бы крайне благодарен за разъяснение, сэр, – сказал я Майкрофту. Но ответил мне Холмс:

– Если не ошибаюсь, Ватсон, Майкрофт собирался сказать, что по крайней мере один из покушавшихся был выслан в колонии, но так и не добрался до места назначения.

Майкрофт Холмс медленно кивнул:

– Да, Шерлок. Собирался.

– И все же ты здесь, и мы оба тоже, – продолжал Холмс, – а это значит, что тебе, может быть, не сразу, но удалось выяснить, где он сошел с корабля.

– Ты опять прав, – ответил Майкрофт. – Молодой человек, о котором идет речь, самый злонамеренный из всех, был также и последним: он совершил покушение всего полгода назад, и в силу некоторых обстоятельств нам удалось предотвратить огласку. Видишь ли, как это ни чудовищно, покушение произошло на угодьях Букингемского дворца.

Я принял у Майкрофта Холмса фляжку, заметно полегчавшую с начала рассказа.

– Но куда же смотрела собственная охрана королевы?

Майкрофт пожал плечами:

– Тут дело в самой королеве, доктор. На нее было совершено больше покушений, чем на любого другого английского монарха с незапамятных времен, может, даже со времен Елизаветы. Но по иронии судьбы Ее Величество методично уничтожила почти все организации с многовековой историей, созданные для обеспечения монаршей безопасности. В этом, как и во всем остальном, королева предпочитает полагаться на немногих доверенных слуг: по большей части – шотландских егерей; они, по сути своей, всего лишь лесничие, хотя среди них встречались исключительно достойные и храбрые люди. Как правило, их имена не на слуху – самый знаменитый, конечно, был Джон Браун [10], – и это хорошо, потому что если бы стало известно, как уязвима на самом деле королева… У меня самого и военное министерство, и адмиралтейство просили позволения назначить нескольких человек для охраны королевской семьи, на время этого кризиса; им удалось добиться своего, но я настоял на непременном условии: само присутствие этих людей, не говоря уже об их именах, должно быть тайной для королевы – и для всех остальных, как вы уже поняли, тоже… Такая предосторожность – не потому, что кому-то захотелось поиграть в конспирацию; если королева узнает о присутствии этих людей, или об импровизированных мерах для ее защиты и разведки, предпринятых за последние несколько недель, она, несомненно, прикажет все это немедленно прекратить. Ее Величество считает, что подобные вещи роняют достоинство Британии. Я с ней согласен, да и вы оба, я уверен, – тоже. Но кризис есть кризис, и в любые принципы иногда приходится вносить временные поправки. И еще – как Ее Величество не устает напоминать мне во время аудиенций, она состоит в родстве или свойстве почти со всеми королевскими династиями Европы, и находится с ними в постоянном общении. Королева утверждает, что, если бы против нее действительно существовал заговор, более серьезный, нежели попытки неуравновешенных юнцов-одиночек, она узнала бы об этом заранее. Я чрезвычайно уважаю нашу королеву, Шерлок, но то, что ты здесь вместе с доктором Ватсоном и этими офицерами из разведки, показывает, насколько на подобные заявления Ее Величества следует, по моему мнению, полагаться.

Холмс кивнул, обдумал услышанное, и наконец произнес вполголоса – взвешенным тоном, который заменял ему деликатность:

– Так и подмывает спросить, Майкрофт: если настоятельность подобных действий диктуется не Ее Величеством, и приказы отдает не…

Майкрофт кивнул, словно ожидал этого вопроса:

– Следующий могущественнейший человек в стране, самый трезвомыслящий на этом посту со времен Мельбурна [11].

– Лорд Солсбери [12]? – спросил я. – Сам премьер-министр?

– Совершенно верно, доктор. Это не совсем согласуется с уставом клуба «Диоген», но я должен сказать, что он когда-то состоял в клубе, хотя впоследствии вынужден был его покинуть из-за своей сенсационной известности. Возможно, вам известно, что для отдохновения ума лорд Солсбери в одиночестве предается научным экспериментам, за что он пользовался немалым уважением в клубе. Несколько недель назад он вызвал меня, сообщил о своих планах и потребовал, чтобы я скоординировал свои действия с многочисленными безымянными людьми, которых он собирался отрядить на это задание, и вообще возглавил эту операцию. С ним был еще принц Уэльский – очевидно, все происходит с его ведома и согласия. Когда такие люди вызвали меня и отдали приказ – что я мог сказать?

– Воистину, – отозвался я. – И мы ничего другого не скажем.

Даже Холмса, казалось, это удовлетворило – он кивнул и еще раз улыбнулся.

– Итак, брат, рассказывай. Что же произошло с последним из покушавшихся?

– Его зовут… – Майкрофт придвинулся ближе, словно даже у стен нашего купе могли быть уши, – Алек Мортон, и ему всего лишь двадцать лет. Я надеялся, что он не связан ни с какой сетью заговорщиков, и тогда было бы неважно, кто он такой. Но, к сожалению, я не могу больше исключать существование обширного заговора, хотя и продолжаю считать, что Алек был ничего не подозревающей пешкой в руках заговорщиков. Дело в том, что Алек ускользнул от конвоиров, когда его депортировали в Южную Африку, и в этом ему помогли некие иностранные агенты. Он покинул корабль – предположительно в компании упомянутых агентов – и исчез, а произошло это в бременском порту…

Воцарилось довольно долгое молчание, и наконец я едва ли не прошептал:

– Немцы? Но не будете же вы утверждать, что это они уже столько лет пытаются расправиться с Ее Величеством?

– Не то чтобы «столько лет», доктор, – ответил Майкрофт. – Но относительно последних нескольких… я бы не взялся утверждать с определенностью. На протяжении большей части правления Ее Величества меж нами и Пруссией, а также прочими немецкими землями, объединенными канцлером Бисмарком [13] в империю, было скорее дружеское соперничество, нежели вражда. Среди предков нашей королевы немцев едва ли не больше, чем англичан, – да еще все ее дети и внуки, которые, как я уже сказал, занимают не последние места в германской – да и всей европейской – аристократии. Не зря Ее Величество именуют «бабушкой Европы».

– Ведь матушка нынешнего германского императора приходится королеве дочерью? – уточнил я; оба мои спутника кивнули, но незаметно было, чтобы эта мысль принесла им облегчение.

– Да, Ее Величество имеет такую сомнительную честь, – ответил Майкрофт. – И обращает это родство на пользу нашей страны. Ведь Ее Величество не гнушалась, уже будучи стареющей вдовой, брать уроки управления государством у самого Дизраэли [14], и у Бисмарка, и готова была следовать мудрой прусской политике – поддерживать добрые отношения меж Британией и Германией, хотя лично ненавидела Бисмарка ничуть не меньше, чем любила Дизраэли. Впрочем, позже дела приняли такой оборот, что королеве пришлось пожалеть об отставке и последующей смерти «железного канцлера»: она твердо верила в свою власть над внуком, ныне – единоличным правителем Германской империи, но события показали, что этим человеком не способен управлять никто – ни любящая бабушка, ни гениальный государственный муж, ни даже специалист по душевным болезням…

При упоминании об умственной нестабильности кайзера Шерлок Холмс презрительно вздохнул:

– Ах, Майкрофт, если бы я мог сказать, что ты преувеличиваешь! Но ты говоришь, что Алек Мортон служил этому неуравновешенному правителю? Возможно, кайзеру надоело ходить привязанным к бабушкиной юбке, и он решил перерезать тесемки – пусть недостаточное, однако же единственное средство, что его хоть как-то сдерживало.

– Увы, все не так просто, – ответил Майкрофт. – В противном случае нам довольно было бы представить Ее Величеству доказательства, и через считанные дни Германия оказалась бы в одиночестве, всеми отверженная – никто не осмелился бы иметь с ней дело, разве что закадычные друзья кайзера турки. Я должен сказать, что дело гораздо запутаннее и внушает большее беспокойство: нам так и не удалось установить, кто же эти немецкие друзья Мортона. Мы не можем исключить возможность, что он действовал и до сих пор действует по наущению кайзера или кого-то связанного с Германской империей – и в то же время мы не можем доказать, что приказы ему поступали с той стороны.

Холмс обернулся – на лице его читалось необычное изумление:

– Но ведь вы знаете еще что-то? Иначе зачем нас сюда вызвали, да еще таким странным образом?

Майкрофт поднял брови и неловко поерзал на сиденье:

– Мортон родом из Глазго, из семьи потомственных опытных рабочих, в основном – штукатуров. Года полтора назад он стал наведываться в консульство Германии в этом городе. Мы беседовали с тамошними сотрудниками и о результатах этих бесед известили как Ее Величество, так и посольство Германии. Мортон желал узнать, каким образом он может совершить длительную поездку в город Бремен, чтобы навестить больную бабушку. Здесь есть только одна загвоздка, о которой нас известило наше собственное консульство в Бремене.

– У Мортона нет бабушки в Германии? – спросил я.

– Точно, доктор. Вообще никаких немецких родственников. Сами немцы должны были об этом знать, однако предпочли не ставить нас в известность о том, что Мортон их обманул.

– А он бывал в Германии до того, как совершил покушение на Ее Величество? – поинтересовался Холмс.

– Если и бывал, мы не нашли никаких доказательств этого. Но со времени покушения мы узнали много интересных, хоть и не связанных между собой на первый взгляд, фактов. Например, о семье Мортона: многие из его родственников, включая отца и брата, в разное время работали в бригаде штукатуров, которую возглавлял не кто иной, как Деннис Маккей – человек, которого нашли вчера убитым в Холируд-Хаусе. И это еще не все: полиции известно, что Маккей тайно занимал важный пост в Националистической партии Шотландии.

– «Зараз спробуйте-ка то, что вы учинили Деннису Маккею!» – произнес Холмс, похоже изобразив шотландский говор террориста.

– Что-что? – переспросил Майкрофт, но тут же понял, о чем речь. – А, это сказал один из напавших на ваш поезд? – Холмс кивнул, и Майкрофт воскликнул: – Так значит, это в самом деле были националисты.

– Или, – заметил Холмс, – даровитые имитаторы.

Майкрофт взглянул на брата:

– Ты знаешь, зачем кому-то понадобилось бы устраивать такой спектакль?

По лицу Холмса я видел, что у него есть какие-то соображения; но он лишь покачал головой и сказал:

– Нет, брат, могу только предполагать; а предположений у нас и без того хватает.

– Действительно. Ну хорошо, джентльмены. Я вижу, вы начинаете понимать весь масштаб дела, в которое вовлечены, и еще – почему я вас пригласил именно таким образом.

– Верно, сэр, – отозвался я. – Оно все меньше походит на расследование убийства, и все больше – на… уж не знаю, как и сказать!

– Зато я знаю, – тихо сказал Холмс. – Только говорить не хочется. Майкрофт, я постараюсь обозначить это как можно тактичнее: мне бы не хотелось думать, что мы с доктором Ватсоном станем пешками в какой-то запутанной интриге, что нас используют, чтобы навеки скрыть от общества истинную подоплеку этого дела.

Меня удивили эти слова: не потому, что мне подобное не приходило в голову, а потому, что Холмс считал брата способным на такое. Но Майкрофт, похоже, совсем не растерялся, даже наоборот.

– Я понимаю твои чувства, Шерлок, – просто сказал он. – И на твоем месте, скорее всего, чувствовал бы то же самое. Дело, которое вы начинаете расследовать, может оказаться очередным – и крайне запутанным – заговором с целью покушения на королеву, и разворачивается оно в стране, история которой по большей части состоит из таких заговоров. Интрига – пусть так, но я обещаю: я никогда не поставлю вас намеренно в такое положение, где вы будете вынуждены пойти на сделку с совестью. – Тут старший брат одарил младшего мимолетной улыбкой. – Даже в твоем своеобразном понимании этого слова.

Холмс пытливо посмотрел на брата, пока не торопясь являть взаимное братское расположение.

– А твое положение доверенного лица и советника королевы?…

Майкрофт заерзал на сиденье с каким-то смущенным видом.

– В Британии ныне есть люди – и кое-кто из них, помельче рангом, сейчас едет с нами в поезде, – которые уверены: чтобы защитить нашу королеву и нашу страну, мы должны позаимствовать методы наших соперников и врагов, как некогда было по всей империи. Мы должны уметь обманывать не только царьков враждебных племен в Африке и Азии, не только продажных европейских агентов и их державы, но и наших собственных людей, если они недостаточно безжалостно или рьяно отстаивают наши общие интересы. Но наша правительница, рискуя собственной жизнью, доказала, что без этого можно обойтись; показала, что Британская империя может поступать вразрез с порочными традициями шпионских сетей, тайных служб, заговоров и убийств – традициями, что были установлены и поддерживались царствующими домами от Плантагенетов до Стюартов. Возможно, это безумие со стороны королевы – но я с ней согласен. Потому я и провел всю жизнь на своем посту; и хотя иногда в силу необходимости я вынужден сотрудничать с безымянными типами, вроде тех, которых вы уже видели, было бы гораздо лучше, если бы… – Тут он опять придвинулся, боясь (неоправданно, подумал я), что нас подслушают. -…если бы мы нашли разгадку этого дела втроем, к удовлетворению Ее Величества и посрамлению всех этих агентов. Давайте же, короче говоря, рассматривать их как своего рода «страховку» – ибо если мы не сможем предотвратить эту угрозу британской монархии, все равно ее надо предотвратить. Но если мы успеем раньше, королева будет нами очень довольна – как уже неоднократно оставалась довольна вашими услугами трону.

Однако Холмс не сводил с брата скептического взгляда:

– А почему ты так стараешься не подпускать к делу полицию?

– Это дело не для местных властей и не для Скотланд-Ярда, – ответил Майкрофт. – Ты же сам знаешь, как легко утекают у них из рук поистине важные секреты. Пусть расследуют это дело как обычное местное убийство, а мы будем делать то, что действительно необходимо.

Последовало молчание, показавшееся мне бесконечным. Наконец Холмс произнес:

– Что же, брат, ты изложил свое дело. Надо сказать – и, думаю, Ватсон со мной согласится – изложил убедительно.

– Совершенно верно, сэр, – отозвался я. – Весьма достойно.

Майкрофт медленно наклонил голову, благодаря нас за такой отзыв, а Холмс продолжал:

– Боюсь, однако, я вынужден задать еще кое-какие вопросы, раз уж меня привлекли к этому делу как детектива-консультанта. Во-первых: был ли сэр Алистер Синклер тоже чем-то иным, нежели казался?

– Насколько мне удалось установить, нет, – уверенно отвечал Майкрофт. – Архитектор на службе у шотландского отделения Департамента королевских работ, специализировался на реставрации исторических зданий и сооружений, особенно времен позднего Средневековья. Человек незапятнанной репутации; единственный сомнительный момент – его дружба с Маккеем, поскольку таким образом он мог познакомиться с Алеком Мортоном. Но это лишь предположения. По правде сказать, совершенно естественно, что сэра Алистера, с его опытом, пригласили вести работы в Холируд-Хаусе. От до-барочного дворца остались только покои Марии Стюарт, почти нетронутые с того дня, как эта несчастная покинула их в последний раз, и… послушай, Шерлок, что это ты так многозначительно переглядываешься с доктором Ватсоном?

Мы с Холмсом, по правде сказать, в этот момент действительно понимающе переглянулись, но тут же разом вернули головы в первоначальные положения.

– Ага! – воскликнул Майкрофт. – Значит, я был прав, и вы действительно толковали о легендах и поверьях, пока меня не было!

– Майкрофт, право же, с возрастом и под влиянием своей должности ты стал чересчур подозрителен, – заявил Холмс с невинным и в то же время вызывающим видом, и опять сжал в зубах трубку. Потом вытащил ее изо рта и ткнул черенком в сторону Майкрофта. – Я посмотрел на Ватсона и улыбнулся лишь потому, что наконец понял, как ты занял свою уникальную должность в правительстве! Ее Величество вместо того, чтобы посылать многочисленных и часто ненадежных агентов за границу на таинственные задания, хочет получать сведения из одного надежного источника – от человека, которому она может доверять абсолютно, как и своим шотландским егерям. Ты, как никто, умеешь сделать таинственное понятным – что и продемонстрировал нам в этой поездке. Ты регулярно снабжаешь королеву необходимыми ей отчетами – оттого и общаешься с августейшей персоной запросто!

Такой прием театральные иллюзионисты называют «отводом глаз», но сработал он без промаха. Хотя лицо у Майкрофта и без того было красное, на нем пробился заметный румянец.

– Не думай, что я так уж близок к королеве. – Он тщетно пытался скрыть свою гордость. – Ты же видел только одну нашу встречу, и то лишь потому, что вошел в приемную Ее Величества в Виндзоре, не будучи объявленным. Но в целом – да, я имею честь доставлять королеве сводные данные по ее желанию и требованию; практичный ответ различным министерствам, что время от времени призывают восстановить в Британии прежнюю секретную службу.

– Но, мистер Холмс, – спросил я, – возможно ли систематизировать ваш метод, дабы вы с Ее Величеством и впрямь могли покончить с разведывательными приемами былых времен? Что если, Боже сохрани, вас постигнет какое-либо несчастье? Государственный аппарат в таком случае окажется прискорбно, а то и невосстановимо поврежден.

– Еще одна причина для Майкрофта, чтобы не покидать свой лондонский уголок, Ватсон! – засмеялся Холмс. – А для нас – охранять его здесь, в этой дикой стране, как он выразился. Видите, как он хорошо устроился – его личные привычки и предпочтения становятся опорой государственной безопасности! Не обижайся на мои шутки, брат. Просто я поражен всем этим – равно и тем, как идеально тебе это подходит! Но почему бы и нет? Ведь каждый из нас служит так, как он лучше всего приспособлен служить, – или терпит неудачу. Погляди на Ватсона – вот человек исключительно храбрый и самоотверженный. Поэтому он как нельзя лучше приспособлен для службы на дальних рубежах империи, и, хоть вынужден был вернуться домой из-за ранения, неустанно участвует в наших расследованиях, с оружием в руках оказывая нам поддержку и помощь, на какую не способны ни я, ни ты, Майкрофт!

– Благодарю вас, Холмс, – ответил я, стараясь не показать, до чего я горжусь этой похвалой, и совершенно забыв про «отвод глаз». – Очень любезно с вашей стороны.

– Никакой любезности – чистая правда, Ватсон. Мне же, с другой стороны, не хватает воинского духа, каковой требуется для защиты границ империи, поэтому я посильно тружусь на благо общества в сточной яме, именуемой столицей, воюя с болезнями, поражающими внутренние органы, а не наружную оболочку государства. А твоя привычка к оседлой жизни, Майкрофт, лелеет твои тончайшие мыслительные процессы и позволяет твоему мозгу выполнять сложнейшую умственную работу – так почему бы не признать ценность этой привычки для империи?

Майкрофт возложил одну руку себе на бедро, после чего подался неохватным корпусом вперед, а серые глаза его сузились: не перехватил ли часом Холмс с такой лестью?

– Прости меня, Шерлок, – произнес он. – И вы, доктор, простите. В юности я до такой степени привык к сарказму, который частенько заменял моему брату остроумие, что теперь, когда мы уже взрослые, я иногда не ценю его слова по достоинству. Но это весьма достойные чувства, и красноречиво изложены. – Майкрофт наклонился еще дальше вперед – поза его смотрелась уверенно, однако при таких габаритах – несколько угрожающе, – поднял кверху палец и прищурился. Очевидно, игру Холмса он разгадал, но оспаривать ее не счел нужным: дело было гораздо серьезнее. – Неважно, сказаны эти слова чистосердечно или же в попытке подольститься ко мне, – продолжал он, – но позвольте вас уверить: в этом деле нам придется мобилизовать все наши сильные стороны, все способности, которые ты перечислил, ведь, клянусь Богом, весьма вероятно, что… За Мортоном, возможно, стоят немецкие империалисты, и в сговоре с ними – шотландские националисты: все это, быть может, – тщательно спланированная попытка нарушить давнее равновесие, кое поддерживает целостность нашей империи, а также мир между крупными европейскими державами, сохранявшийся на протяжении всего правления нашей королевы. Ибо кайзер будет только рад войне, если она приведет к расцвету его владычества и Gottersdammerung’у [15] Британии.

– Конечно, быстрее и легче всего можно нарушить это равновесие, если, Боже сохрани нас от такого, ранить или даже убить Ее Величество, – объявил я; настроение мое глубоко омрачилось этаким поворотом беседы.

Холмс на это ничего не сказал (и тем немало удивил меня), а Майкрофт кивнул, последний раз хлебнул из своей фляги и сунул ее обратно в карман плаща.

– И впрямь, – согласился он. – Раз подобные личности не остановятся перед угрозами Ее Величеству – только представьте себе, как быстро окончатся наши три жизни, если преступникам покажется, будто мы им мешаем. Что приводит нас к последнему факту, который вы должны учитывать в любой из своих теорий касательно этого дела, джентльмены… Оба раза – когда умерли Синклер и Маккей, – королева должна была ночевать в Эдинбурге – собственно, в Холируд-Хаусе. И, выполнив некоторое личное дело, не имеющее отношения к нашему расследованию, Ее Величество собиралась ознакомиться с первоначальными планами Синклера по восстановлению покоев королевы шотландской, а также с кандидатурами десятника и рабочих.

Эта новость, похоже, слегка взволновала Холмса, но он хранил молчание и полностью владел собой, а Майкрофт продолжал:

– Ну что, Шерлок? Не правда ли, в этой точке сошлись все отдельные нити и разрозненные части? Казалось бы, ряд совпадений – презренных совпадений, которых, как мы с тобой считаем, не бывает, особенно если речь идет об убийстве. Что скажет на это детектив-консультант?

Вынужден признаться: я не сумел распознать, каким именно манером эта вроде бы пустяшная подробность монаршего расписания могла связываться с теми значимыми делами, которые мы обсуждали; но я взглянул на Холмса – тот кивал, словно и не ожидал ничего иного. Он размеренно курил, а потом встал и зашагал по купе – туда и обратно.

– Только одно, братец, – наконец объявил он. – Какой именно зуб удалили вчера Ее Величеству?

Глава VI

Холируд-Хаус

Я опасался, что нас высадят из поезда под проливным дождем на подступах к Эдинбургу – во имя столь необходимой секретности. К счастью, этого не произошло; но мы не попали и на удобный (хоть и чересчур людный) перрон вокзала Уэверли в центре города. Вместо этого поезд остановился на более спокойной станции Принсез-стрит, близ массивного утеса, на вершине которого возвышался древний и зловещий силуэт Эдинбургского замка. Едва мы вышли из здания вокзала, все те же наши «энергичные» и безымянные попутчики запихали нас в одноконный экипаж, и двое молодых людей из флотской и армейской разведок – теперь они представлялись нам если не друзьями, то старыми знакомыми – вскочили на запятки и примостились там. Экипаж помчался прочь, вниз, боковыми улочками притихшей в рассветном тумане столицы Шотландии.

Дождь наконец перестал, но я почти не обратил внимания на этот ободряющий факт; Эдинбург – город каменный, в большей степени, чем любой другой из тех, что я знаю, – каменные дома на каменных скалах, – и даже в ярком солнечном свете сохраняет суровый и даже мрачный вид. Впрочем, судя по превратностям, испытанным нами в пути на север, наше место назначения и не могло быть иным – впрочем, как и состояние нашего духа. Я пытался убедить себя, пока мы мчались в карете, что меланхолия моя навеяна дорожными переживаниями, а не видом здешних мест. Однако подобного рода мысленные усилия требуют спокойной обстановки, а в компании братьев Холмс про спокойствие приходится забыть.

Разговор в экипаже – как и в нашем купе на последнем отрезке пути – шел уже не о великих державах и судьбах мира, но о том, как Холмсу удалось узнать, что Ее Величество в последнее время страдала зубной болью, и ей удалили зуб за день до Майкрофтовой телеграммы, а также о том, имеют ли эти факты какое-то отношение к нашему делу. Майкрофт заявил, что его брат, несомненно, добыл сведения из каких-то собственных источников. Холмс на это ответил, что ему, конечно, не составило бы никакого труда добыть такие сведения, поскольку о поездке королевы, разумеется, знала вся обслуга Балморалской резиденции; но он даже не пытался этого проделать. Майкрофт продолжал требовать от Холмса объяснений – откуда у того верные сведения; он, само собой, не рискнул произнести слово «догадка». Холмс наконец объяснил, что королева, как известно, никогда не покидает своих угодий в Балморале, приехав туда на ежегодный отдых, если ее не вынуждают к тому государственные дела или какие-то личные неотложные нужды. Ни о каких официальных поездках королевы в последнее время не сообщали; в то же время, если бы возникла какого-либо сорта медицинская потребность, любого специалиста из любой страны мира просто привезли бы к ней (как это уже случалось). Но есть одна хворь, для лечения которой любому человеку, даже власть имущему, нужно усесться в наводящее ужас врачебное кресло: это непроходящая, острая зубная боль. То, что визитов было два, с относительно недолгим промежутком, указывало, что дантист предписал удалить больной зуб. В первый раз, когда он заявил о такой необходимости, королева, видимо, отказалась, доверившись целительным свойствам времени; но решение оказалось неудачным, и вскоре острая боль вынудила королеву совершить второй визит, во время которого возмутитель спокойствия был удален.

Нежелание Майкрофта назвать причину поездки Ее Величества в Холируд-Хаус лишь убедило Холмса в том, что эта причина была личная. Майкрофт, с его скрупулезным вниманием к деталям, мало что мог бы счесть не имеющим отношения к делу, ведь нам до сих пор была неизвестна истинная, полная природа этого дела; и, хотя некоторые личные аспекты здоровья Ее Величества могли войти в эту категорию, если они тривиальны – какая тривиальная проблема могла заставить королеву прервать любимый отдых и совершить столь утомительную поездку? Кроме того, когда такая высокопоставленная особа преклонных лет теряет зуб, она может стать мишенью для насмешек, если о ее беззубости станет известно журналистам и публике. Поэтому Майкрофт и скрыл, в чем было дело – и тем самым невольно для себя помог брату раскрыть тайну.

Но Холмс не ограничился констатацией факта об извлечении монаршего зуба; пока мы кружили, огибая медленно просыпающееся сердце Эдинбурга, и сворачивали на одну чрезвычайно узкую улочку, которая должна была привести нас на окраину обширного королевского парка, окружающего Холируд-Хаус, Холмс заявил, что этот визит к дантисту чрезвычайно важен.

– Весть о грядущей поездке, – объявил Холмс, даже не скрывая своей озабоченности, – должна была молниеносно разнестись среди всей обслуги Балморала – не только о самом факте поездки, но и о ее причине: никакая иностранная разведка в результативности своей не сравнится с челядью важного дома. Следует принять во внимание, брат, что анализ любого заговора против королевы, включающего в себя, либо объясняющего убийства Синклера и Маккея…

– Позвольте, Холмс, – перебил я, – неужто мы вправе так сразу сделать вывод, будто эти события как-то связаны между собой, а тем более – что они имеют отношение к угрозе, нависшей над королевой?

– Невозможно, или почти невозможно, чтобы такая смертоносная молния ударила дважды подряд и так быстро, совершенно одинаковым образом и в одном и том же месте, Ватсон, – отвечал Холмс. – Ваш последовательный скептицизм весьма похвален, но это единственный факт, который мы можем расценивать как данность. А коли так, Майкрофт, если мы по-прежнему считаем, что эти убийства связаны с заговором против королевы, мы не можем не рассматривать всю балморалскую прислугу, да и самого зубного врача как вполне вероятных его участников.

– Дантист – возможно, – ответил Майкрофт, слегка раздраженно, как мне показалось, – но замковые слуги? Быть этого не может. Все они – проверенные люди, преданные Ее Величеству, неоднократно доказавшие эту преданность за многие годы служения во дворце. А это – я думаю, нет нужды объяснять – не самая легкая служба, в особенности после кончины принца-консорта.

– Дорогой Майкрофт, это доводы в мою пользу, а не в твою, – быстро возразил Холмс. – Плодом многолетней службы может быть не только преданность: для определенных типов личностей это скорейший способ взлелеять затаенную обиду, и это особенно верно, если служат они королевской семье. Те, кто занимает свое положение «милостью божьей», с детства не приучены полагать свои желания неразумными либо капризными. А вознаграждение за предательство в подобных ситуациях может оказаться неизмеримо выше, нежели обычное расхищение хозяйских фондов, какое может случиться в доме, скажем, деспота-стряпчего.

Майкрофт уже готов был ответить какой-нибудь резкостью, но помедлил, мягко поднес к плотно сжатым губам затянутую в перчатку руку, поразмыслил и, наконец, медленно кивнул.

– Мне не нравятся твои инсинуации, Шерлок, – неохотно вымолвил он. – Но я не настолько глуп, чтобы назвать их беспочвенными. Полагаю, стало быть, что тебе потребен список всех, кто ныне служит в Балморале?

Холмс кивнул и, к моему вящему изумлению, извлек из внутреннего кармана сюртука авторучку и небольшой блокнот.

– А я полагаю, что ты готов мне его предоставить?

– Разумеется, – согласился его брат.

– По памяти? – не выдержал я, даже толком не осознав, насколько неразумно это прозвучало.

– Мой брат вверяет серому веществу, содержащемуся у него в черепной коробке, секреты нашей империи, – ответил за него Холмс. – Думаю, что список Балморалской прислуги не представит для него никакой сложности…

Так и вышло. Список в конце концов разросся до нескольких десятков имен, но у Холмса-старшего перечисление всего замкового штата не вызывало, похоже, ничего, кроме смертельной скуки, хотя с задачей он справился, не успели мы покинуть тесных пределов Эдинбурга. Скука эта обратилась в неприкрытое отвращение, когда в конце Майкрофт приписал имя городского зубного врача королевы; однако негодование это и сравниться не могло с пылким раздражением и даже гневом, вспыхнувшим, когда младший брат его признал – довольно быстро и, я бы сказал, небрежно – что доводы Майкрофта против вовлеченности королевской челяди в недавние кровавые события, поимевшие место в Холируд-Хаусе, скорее всего, верны.

– Шерлок! – едва не взревел Майкрофт. – Ты думаешь, у нас так много времени, что его можно транжирить на составление бессмысленных списков?

– Отнюдь не «бессмысленных», Майкрофт, – ответил Холмс, вырывая из записной книжки листки и вручая их брату. – На деле он сослужит прекрасную службу. – И он подался к брату, побудив меня сделать то же самое, после чего заговорщическим тоном начал: – Я попросил составить список и высказал свои возражения лишь для того, чтобы чем-нибудь занять наших «страховых агентов». – Он незаметно махнул рукой на запятки экипажа, где пристроились офицеры разведки. – Пока мы пойдем по другим, более правдоподобным следам. Расследование в Балморале, Майкрофт, завершить необходимо, равно как и присмотреться к дантисту – просто я убежден, что мы можем удачнее потратить время. У нас имеются более неотложные и, разумеется, более многообещающие следы, по которым можно пойти.

Майкрофт уставил на брата крайне подозрительный взгляд из-под воздетых бровей.

– Предупреждаю тебя, Шерлок, – сказал он. – Ни в коем случае не следует недооценивать серьезность ситуации, в которой ты оказываешься. Как бы ни выглядели эти молодые офицеры, и как бы ты ни был уверен, что расследуешь обычное убийство – когда речь идет о государственных делах, человеческая жизнь – даже твоя – становится значительно менее ценной.

– Уже не воображаешь ли ты, Майкрофт, – отвечал ему Холмс, начиная понемногу терять терпение, – будто опасность, которую навлекаешь на себя борьбой с великими преступными умами нашего времени, чем-то отличается от этой?

Здесь я решил вмешаться, скорее изменив течение их спора, нежели пускаясь вброд через этот поток.

– Я понимаю ваши опасения, сэр, – сказал я Майкрофту, – ибо ваш брат не всегда бывает достаточно умел в вопросах политически сложных. – Не успел Холмс возмутиться, как я продолжил: – Но я убежден, что в данном случае он прав: я много раз видел, как Холмс применял такой отвлекающий маневр в работе с местной полицией и детективами из Скотланд-Ярда. Хотя, должен признаться, меня несколько смущает, что он собирается проделать то же самое с офицерами, которые – по моему опыту службы – способны неимоверно усложнить жизнь даже военачальникам, не говоря уже о гораздо менее тайных расследователях, вроде нас, я полагаю все же, что на здравость его подхода мы можем рассчитывать.

– Сколь бы извращенным он ни представлялся? – уточнил Майкрофт, откидываясь на спинку.

– Именно так, сэр. Сколь бы извращенным он ни представлялся.

Удовлетворился нашими с Холмсом аргументами Майкрофт или нет, а если да, то полностью или только временно, я не понял – и не успел выяснить: ибо мы уже миновали собственно город и въехали под затейливую арку юго-западных ворот огромного королевского парка, окружающего Холируд-Хаус. Пока мы ехали, я любовался парковыми пейзажами через окно и видел, как первые лучи солнца ползут по огромному склону холма, именуемого Троном Артура – на самом деле это не холм, но еще один массивный доисторический каменный утес, каких много в Эдинбурге, слегка прикрытый тонким слоем дерна. Название этого места – под стать его обманчивому виду: этот склон никак не связан с легендарным королем Артуром, просто шотландцы все время стараются подчеркнуть, что они имеют отношение ко всем важным и романтическим персонам и событиям в истории Британских островов. (Если верить байкам, что рассказывают в пабах Эдинбурга и Глазго, а также в деревенских пивных, ни один момент в истории Британской империи не может считаться поворотным, если обошелся без какого-нибудь шотландского лэрда, полка или просто гения, – и, по правде сказать, заявление это не столь несообразно с истиной, как многим англичанам хотелось бы уверить остальной мир.)

Рассвет быстро переходил в утро, а наша карета неслась по изогнутой дорожке вдоль западной границы Холируд-парка. Майкрофт начал рассказывать о людях, с которыми нам предстоит встретиться во дворце, – поскольку, как недвусмысленно сказал он, мы будем жить в самом дворце: во-первых, это знак внимания со стороны Ее Величества, а во-вторых, Эдинбург – город маленький, и не стоит давать горожанам лишний повод для сплетен, когда пойдут слухи, что сам Шерлок Холмс явился расследовать уже и без того нашумевшие смерти. А слухи обязательно пойдут – тем же путем, каким в городе стало известно об удалении зуба Ее Величеству, от дворцовой челяди. Кое-кто из слуг, сказал Майкрофт, со времени первого убийства ведет себя, по его личному мнению, несколько подозрительно; нам придется расследовать подноготную этих немногих, равно как и прочих, кого мы в конце концов сочтем достойными внимания.

Сказанное Майкрофтом навело меня на мысль, что мы с Холмсом будем в Холируд-Хаусе не гостями, но почти что распорядителями – для меня это почти искупило все неудобства нашего железнодорожного путешествия. Но не для Холмса: он внимательно слушал брата, сыплющего именами и характерными особенностями дворцовых слуг, и запечатлевал их у себя в мозгу, по-видимому, используя собственный дар раскладывать по полочкам и систематизировать разрозненные знания. В этом умении Холмс уступал Майкрофту, но все же его способности были невероятны.

Но пока я слушал братьев, предающихся тяжкому умственному труду, у меня начал зарождаться вопрос, и чем более мы приближались ко дворцу, тем настойчивее я думал: почему Холмс так интересуется слугами из Холируд-Хауса, но при этом с порога отмел возможность участия в заговоре кого-либо из балморалских слуг? Ответ, казалось бы, очевиден: Холируд-Хаус был местом преступления (или, по крайней мере, там нашли тела). Но дело в том, что в среднем за год королева проводила в эдинбургском дворце лишь несколько ночей – недостаточно, чтобы тамошние слуги воспылали жаждой убийства; а вот балморалским слугам приходилось сносить королевские капризы по нескольку месяцев в году. Приехать из Абердиншира в столицу молодому и здоровому мятежнику не составляет труда. Поэтому я решил, что слуги из обоих резиденций равно заслуживают – или достойны – подозрения; однако Холмс, по-видимому, был с этим не согласен.

Я не мог разглядеть ответа на загадку, и сей факт отнюдь не успокаивал мои тревоги насчет поведения Холмса. Те же вопросы и опасения за состояние его ума, что впервые посетили меня на Бейкер-стрит, из-за его необъяснимых поступков и странных слов в поезде лишь усилились; опасения эти на время улеглись при встрече с непревзойденной рассудительностью Майкрофта. Но сейчас, в экипаже, слушая нехарактерно противоречивые и нелогичные Холмсовы доводы касательно спектакля, вероятно, разыгранного королевскими слугами, подозрение вновь зашевелилось и лишь усугубилось тем, что я не мог признаться в своих опасениях Холмсу в присутствии его брата, чтобы не лишить моего друга репутации рационально мыслящего человека.

Неужели он и впрямь верит, что в этом деле можно обойтись без обычного расследования, ибо ключевую роль в убийствах Синклера и Маккея сыграл бестелесный дух, призрак человека, зверски убитого триста лет назад? Холмс утверждал, что верит, будто между различными темными делами имеется некая «потусторонняя» связь, – неужели он действительно имел в виду, что убийства были делом рук кровожадного, мстительного призрака?

Подобные размышления и сами по себе были причудливы; однако вскоре ум мой захватили новые соображения того же порядка. Когда деревья вокруг поредели и с дорожки, по которой ехал экипаж, впервые открылся вид на дворец, Майкрофт завел разговор на другую тему – едва ли не более мрачную и зловещую, чем прежде.

– Королева, – заявил он тоном мрачным и деловым, – обладает исключительным правом отменять любые местные законы и процедуры в подобных ситуациях – при условии, что это, в конечном итоге, не препятствует отправлению правосудия. А раз такое дело, я испросил и получил разрешение хранить тело Маккея на территории дворца, чтобы вы оба имели возможность провести обследование. В одном из погребов есть старый ледник, и я велел положить труп туда. Для наших целей можно считать, что, осмотрев его, мы получим представление и о состоянии тела сэра Алистера. Раны почти идентичны, и, во всяком случае, в равной мере тяжелы и смертельны. И вообще, мне кажется, что меж этими двумя преступлениями лишь одна существенная разница: тело сэра Алистера нашла горничная, в той комнате, где он жил, – в гостевых апартаментах новой части дворца. «Новая» – это, разумеется, та, что была построена в XVII веке. Останки же Денниса Маккея были обнаружены на лужайке за дворцом, в развалинах старого аббатства. Это место видно из королевской спальни, но далеко отстоит от всех дверей и окон, так что тело не могли бросить туда из самого здания. Даже если бы убийцы выкинули тело из верхнего окна чердачного этажа, где спят слуги, оно лежало бы гораздо ближе. Поэтому вероятнее всего, что тело подложили туда ночью, возможно – с намерением напугать Ее Величество, ведь в ее возрасте подобное потрясение может оказаться фатальным: если бы она вдруг заметила тело утром, прежде чем его обнаружит дворня. – Майкрофт придвинулся ближе и доверительно продолжал: – Именно поэтому, Шерлок, я считаю, что в деле замешан кто-то из слуг, а возможно – и не один. Ведь все ворота королевского парка запираются на заходе солнца, когда Ее Величество находится у себя, а внутреннюю ограду, которой обнесен дворец – как видишь, она высотою десять футов и сделана из кованых, заостренных чугунных копий, – всю ночь тщательно стерегут.

– У кого хранятся ключи от ворот внутренней ограды? – спросил Холмс.

– Есть три набора ключей. Один у лорда Фрэнсиса Гамильтона – он из семьи, которой уже два столетия как поручено управлять резиденцией, и живет в Холируде. Старый герцог обитает в собственной загородной усадьбе, гораздо более обширной и роскошной, а сюда является лишь по вызову королевы. Второй набор ключей – у дворецкого, Хэкетта, а третий – у Роберта, паркового егеря, еще одного любимца королевы. Это он отбирает доверенных людей для… а! – Майкрофт внезапно отвлекся от разговора о телах, убийствах и ключах, когда мы въехали в парадный двор и увидели человека, шедшего нам навстречу по желтоватому гравию. – Вот и лорд Фрэнсис, вышел нас поприветствовать…

Роду Гамильтонов (лорд Фрэнсис был третьим сыном нынешнего герцога) вверил управление Холируд-Хаусом злосчастный Карл I. Сын того самого Иакова, шестого шотландского и первого английского монарха этого имени, драгоценного дитяти, некогда лежавшего под сердцем королевы Марии, пока ее верного слугу Давида Риццио отрывали от нее и волокли на смерть. Карла I постигла та же участь, что и его бабку Марию: обоих обезглавили после долгой борьбы, которую первый вел против английского парламента, вторая же – против английской королевы. Мысль об этом совпадении впервые в жизни пришла мне в голову в тот миг, когда я ступил из экипажа и бросил первый взгляд на дворец Холируд-Хаус. Кому-то, быть может, это покажется несообразным: что думать об отрубленных головах, когда глядишь на великолепную королевскую резиденцию, красота которой еще более подчеркивается сочетанием величественного стиля и уютных пропорций?

В свое оправдание скажу только, что барочная роскошь «нового» дворца (крыльев, построенных сыном Карла, вторым королем того же имени) не могла служить бальзамом для души – во всяком случае, моей. Чем более я заставлял себя наслаждаться этой роскошью, тем менее мне это удавалось и тем сильнее и, как я осознал, необъяснимее тянули меня к себе выщербленные сторожевые башенки XV века, венчающие западную башню, где несчастного Риццио искромсали придворные кинжалы. Теперь, похоже, это была единственная часть Холируд-Хауса, полностью лишенная жизни, света и движения.

– Я вижу, доктор Ватсон, вы хорошо знаете историю, – приятным, даже сочувственным тоном сказал светловолосый, чисто выбритый лорд Фрэнсис. Он заметил, что я смотрю на плотно закрытые ставнями окна башенок левой стороны. – Западная башня, – продолжал он наигранно зловещим голосом, в котором, однако, звучало добродушие. – Покои королевы Марии! А знаете, когда ее правнук достраивал дворец, он попытался уравновесить фасад, пристроив точно такую же башню в восточном крыле – однако у новых башенок совершенно невинный вид! Интересно, не правда ли?

– Это последствие кровопролития, лорд Фрэнсис, – заявил Холмс; мне почудилось, что он произнес эти слова нарочито вызывающим тоном. – Доктор Ватсон подтвердит: пролитая кровь накладывает неизгладимый отпечаток.

– Да, мистер Холмс. И многочисленные атаки вражеских армий – тоже, – не смутившись, отвечал сэр Фрэнсис, глядя Холмсу прямо в глаза, чем сразу завоевал мою симпатию. – Упомянутые вами «отпечатки» – по большей части следы от мушкетных пуль армии круглоголовых [16]; ибо нас, в числе прочих ваших соотечественников, удостоил посещением сам Кромвель [17]. – После этого заявления сэр Фрэнсис стал несколько серьезнее и посмотрел на нас примирительно – возможно, не желая настроить против себя знаменитого детектива. – И все же, мистер Холмс, ваше предположение не лишено интереса и, без сомнения, верно – поглядите, остальные части дворца совсем не так мрачны, как западная башня.

Холмс недоуменно поглядел на сэра Фрэнсиса, потом на Майкрофта:

– Но я совершенно точно слыхал, что в старую башню не пускают посторонних, милорд, разве не так? Уже триста лет.

Лорд Фрэнсис, смеясь, отмахнулся от этого вопроса:

– О, мистер Холмс, ну разумеется, вы здесь не посторонние. Ее Величество настроена совершенно недвусмысленно, и я, конечно же, ни в коем случае не желаю оспаривать ее точку зрения – и мне надо столько всего обсудить с вами!

Кажется, Майкрофта Холмса, как и меня, смутил возобновившийся интерес моего друга к зловещим событиям, прославившим западную башню. Желая вернуть разговору деловой тон, Майкрофт поспешил произнести:

– Шерлок, я уверен, лорд Фрэнсис извинит тебя за слишком живой интерес к этому злосчастному эпизоду в истории его дома. А теперь, милорд, не можем ли мы войти внутрь и распорядиться, чтобы этим джентльменам дали что-нибудь поесть, а потом – отдохнуть? Боюсь, они совершили довольно утомительное путешествие.

– Разумеется, разумеется, – ответствовал распорядитель. – Прошу меня извинить… Эндрю! Хэкетт!

Из-под арки дорического ордера, ведущей во внутренний двор здания и к центральному входу, появились двое крепких мужчин; один лет двадцати, другой – уже в возрасте, но годы, судя по всему, не убавили ему сил. Двое были похожи друг на друга, как близкие родственники, и лорд Фрэнсис тут же подтвердил: младший, лакей Эндрю, действительно приходится сыном старшему – Хэкетту. (Тот же, как упомянул Майкрофт во время нашей поездки, служил в замке дворецким.) По причине «злосчастных недавних событий», как выразился лорд Фрэнсис, большинству слуг дали временный отпуск, и вот в таком сокращенном составе персонал замка был в нашем распоряжении. Я решил, что это очень странно и совершенно неприемлемо, и ожидал, что Холмс тут же заявит решительный протест. Однако уже не в первый раз за сегодняшний день Холмс повел себя совершенно вразрез с моими ожиданиями: напротив, когда Майкрофт Холмс заявил, что, быть может, не стоило отпускать с места, где совершились ужасные преступления, столь многих возможных свидетелей (он не сказал «и пособников», но все мы подумали об одном и том же), и сэр Фрэнсис принял покаянный вид, Холмс немедленно бросился уверять его, что ничего страшного не случилось.

– Я полагаю, наиболее доверенные слуги остались при вас? – спросил Холмс, гораздо более дружелюбно, чем я мог от него ожидать; мне даже показалось, что в подобных обстоятельствах следовало бы проявить большую суровость.

– Да, мистер Холмс, – отвечал лорд Фрэнсис. – Я оставил слуг постарше, но если надо отозвать кого-то из отпуска, только скажите…

И вновь Холмс уверил его, что, по-видимому, в этом не будет необходимости – и взглянул на меня, словно бы прося подтвердить его слова. Я подыграл ему, заявив, что, разумеется, даже в урезанном составе подчиненные лорда Фрэнсиса вполне удовлетворят наши нужды, и мы с Холмсом заранее благодарны за гостеприимство лорда – и, само собой, Ее Величества – во время нашего расследования.

Однако Хэкетт и его сын взяли и понесли наш скудный багаж с таким недовольным и даже возмущенным видом, что я засомневался, действительно ли нам собираются оказать такое гостеприимство, за которое мы потом будем благодарны. Стоило мне присмотреться к лицу Хэкетта, и мое мрачное предчувствие лишь усилилось: лицо было обветренное, грубое и в целом – неприятное: волосы намного длиннее, чем подобает человеку такого положения; при этом коротко подстриженная черная борода придавала всему лицу довольно зловещий вид. Но безобразнее всего был его левый глаз – точнее, стекляшка, заменявшая ему таковой. Это было бы еще полбеды, несмотря на четыре глубоких рубца, разбегавшихся от глазницы – один вниз и три вверх. Но глаз, по-видимому, был дурно подогнан по мерке, и стоило Хэкетту слишком сильно нахмуриться, как под давлением брови стеклянный шарик выскакивал, и дворецкий неизменно ловил его в ладонь, не давая коснуться земли. В такие моменты изувеченная глазница – кости и изрубленная плоть – была видна целиком; поистине ужасное зрелище.

Впервые это случилось, когда Хэкетт-младший уронил мой футляр с удочками, и Хэкетт-старший нагнулся его поднять. Я стоял недалеко и видел, как ловко дворецкий выхватил из воздуха падающий глаз, быстро вставил его на место и выпрямился, не привлекая к себе ничьего внимания. Заметив, что я один видел это действо, Хэкетт заметно помрачнел и сказал, тихо, но с горечью, столь характерной для некоторых носителей кельтской крови:

– Прощенья просим, сударь. Надеюсь, ваше благородие на меня не в обиде.

Эта реплика могла бы показаться чудовищно несообразной, но она удивительно соответствовала тому образу Хэкетта, который у меня сложился. Наша маленькая процессия тем временем двигалась ко входу во дворец, я замыкал шествие, и мне было отчасти не по себе; я не видел никакой красоты вокруг, но заметил, какой густой туман остался после дождя, каким суровым кажется пейзаж в этом тумане и даже как сильно почернел от сажи и пыли веков большой фонтан во внутреннем дворе. Поэтому неудивительно, что, приблизившись ко входу во дворец, я уже напрягал все душевные силы, чтобы не повернуться налево, не взглянуть в последний раз на окна мрачной западной башни. В эту минуту я был твердо убежден, что если повернусь – увижу в окне призрачное лицо, беззвучно, отчаянно умоляющее о помощи, пощаде, правосудии…

Но стоило мне перешагнуть порог – и я будто ступил в иной мир, так переменилось состоянье моего духа!

Квадратный внутренний двор замка и крытая галерея, обрамлявшая его, каждым своим дюймом источали бодрое (хоть и несколько чрезмерное) жизнелюбие Карла II, а сегодня утром им помогал еще и внезапно прорвавшийся луч шотландского солнца; его контрасты светотени, его необузданное тепло. Лорд Фрэнсис Гамильтон без умолку читал нам лекцию о том, как строились барочные крылья дворца; через несколько минут до меня даже стали доходить отдельные слова, и я подумал: быть может, наше пребывание здесь все же будет не столь неприятным. Мы начали быстро подниматься по Большой лестнице; ее потолок украшала массивная лепнина, ступени обрамлялись перилами с каменными столбиками, а стены изобиловали очаровательными итальянскими фресками (последние приобрел для дворца покойный принц Альберт, возлюбленный консорт нашей королевы). Мы уже приблизились к небольшой, но элегантной столовой на втором этаже, и я, слава Богу, несколько воспрянул духом. Еще более воодушевился я, когда мы вошли в столовую и увидели, что супруга Хэкетта приготовила нам сытный шотландский завтрак. Она совсем не походила характером на мужа, хотя в ней и наблюдалась определенная нервозность – да и как не стать нервной, живя с таким человеком? Напряжение, в основном, проявлялось у нее внезапными приступами громкого смеха; она, казалось, чем-то напугана, но в остальном вид у нее был здоровый, и я с готовностью отвечал на ее попытки завязать разговор, поскольку мне и самому хотелось поговорить с кем-нибудь, не озабоченным смертью.

Но с окончанием завтрака завершились и наши скудные любезности; Майкрофт Холмс, хоть и сознавал, что мне необходим отдых (он знал, что его брату отдых не нужен), заявил, что прежде мы должны спуститься в погреба замка. Очевидно, он должен был вернуться в Балморал с личным отчетом королеве о нашем прибытии и наших первых впечатлениях. Поэтому мы поднялись из-за стола; нас уже согревали изнутри (меня, по крайней мере) горячая овсянка, свежие яйца, черный и белый пудинги, гретые помидоры, мелкорубленный хаггис [18], йоркширский чай [19], молочный чай по-шотландски [20] и дюжина других утренних радостей, мало изменившихся со времен королевы Марии. Мрачный Хэкетт навис над столом; в одной руке у него была огромная связка ключей на железном кольце, а другую, как мне показалось, он держал наготове на случай, если глаз опять решит дезертировать со своего неприятного поста на неблаговидной физиономии. Мы приготовились под водительством Хэкетта вернуться на Большую лестницу и спуститься по ней обратно в мир насильственной смерти.

– Я предоставлю Хэкетту вести вас, джентльмены, если не возражаете, – сказал лорд Фрэнсис, когда мы дошли до Большой лестницы. – Как вы понимаете, у меня много дел, со всеми этими прискорбными событиями, а мой батюшка желает, чтобы я, беспутный младший сын, достойно проявил себя в подобной ситуации. – Он добродушно рассмеялся, и я опять восхитился этим человеком – он не унывает даже в таком тяжелом положении. Правда, когда лорд Фрэнсис повернулся, чтобы покинуть нас, лицо его вдруг стало серьезно. – Только я хотел бы просить вас об одном одолжении… – Он скривился от стыда и неловкости. – Я понимаю, что мы попросили вас о помощи, и что вы имеете полное право заботиться о своей безопасности, но… все-таки мы с вами – в королевской резиденции. Доктор, я не мог не заметить, что у вас под полой сюртука – армейский револьвер. Прошу меня извинить, но держать при себе огнестрельное оружие в замке строго воспрещается.

Послышался хор взаимных уверений – я заверял сэра Фрэнсиса, что полностью вхожу в его положение, а он продолжал извиняться; наконец я передал ему свой «уэбли», и сэр Фрэнсис, пообещав, что я непременно получу револьвер обратно перед отъездом, удалился по коридору в направлении королевских покоев. И лишь когда мы все достигли Большой лестницы, следуя за дребезжанием связки древних ключей в руке у Хэкетта, Холмс пробормотал:

– Жаль вам расставаться с мистером Уэбли, а, Ватсон? Ну ничего, мы все еще можем читать судьбу по ладоням…

Я тут же вспомнил про бандитское оружие, уютно покоящееся у меня в кармане, и уже было хотел развернуться, мигом догнать лорда Фрэнсиса и сдать ему и этот пистолет тоже; но Майкрофт Холмс меня остановил:

– Ну-ну, доктор. Я совершенно уверен, что, раз лондонская полиция не признает это устройство огнестрельным оружием, королевская семья не станет возражать, если вы будете носить его при себе… – Тут он бросил на меня многозначительный взгляд и добавил еще тише: – Постоянно…

Глава VII

Poignarder a l’ecossais

Тело Денниса Маккея действительно лежало, как и сказал Майкрофт Холмс, «в старом леднике в одном из погребов». Только мне тогда не пришло в голову спросить, сколько лет «старому» леднику. По словам Хэкетта, стены этого холодного помещения были по большей части высечены прямо в скале, на протяжении веков их латали чем попало – от кирпичей до гранитных блоков, и все это скреплялось цементом, который крошился большими кусками. Воды какой-то подземной реки – трудно было сказать, как глубоко под землей мы находимся, потому что по дороге нам пришлось неоднократно подниматься и спускаться по разнокалиберным лестницам, – в нескольких местах сочились по голым камням и впитывались в земляной пол. Мне было не по себе в этих современных катакомбах – похоже, когда-то здесь была тюрьма. Возможно, я слегка озяб оттого, что вся кровь прилила к набитому едой желудку, и потому мне казалось, что в погребе холоднее, чем на самом деле. А может, на меня подействовало прибытие четверки наших попутчиков из поезда – они явились через несколько минут после нас. Но видя, что наше дыхание вырывается из ноздрей и губ клубами пара, я догадался, что этот холод – не плод моего воображения.

На большом прямоугольном куске – сначала я подумал, что камня, но это оказался лед, – лежало спеленутое тело несчастного Маккея. К счастью, вскоре после обнаружения трупа его завернули в простыню, на которой почти не было следов крови. Простыня скрывала глубокие и ужасные раны, но для того, чтобы их увидеть, нам надо было ее снять, а это потребовало немалых усилий, так плотно была она обернута вокруг тела.

– Мистер Холмс, – сказал я Майкрофту, – не соизволят ли ваши люди подержать тело, чтобы я мог размотать ткань?

– Конечно, доктор. – Стоило Майкрофту кинуть взгляд на сотрудников военной и морской разведки, стоявших в слабоосвещенных углах комнаты (парочки наших знакомцев среди них не было), как те живо кинулись выполнять приказ. Четверо молодых людей без видимых усилий приподняли тело со льда, взяв его за плечи и за ноги. Я подумал, что эти люди – не из тех, кому можно безнаказанно стать поперек дороги. Когда тело Маккея окончательно оторвалось ото льда, я начал разматывать добротное хлопковое полотно…

И тут я кое-что заметил: тело Маккея, зажатое в руках крепких молодых офицеров, как-то странно свисало надо льдом. Сначала я решил протереть глаза, думая, что на меня разом подействовали недостаток сна, Майкрофтов бренди и уже упоминавшийся отлив крови от мозга к желудку. Но и после этого мне представилось то же необычное, даже, я бы сказал, поразительное зрелище, хотя до меня дошло, что? именно я вижу, лишь когда я бросил взгляд на своего старого друга.

Холмс отошел закурить в неосвещенный угол комнатки еще до того, как тело подняли; маленький красный огонек осветил лицо, и я заметил острый взгляд глаз, настолько воодушевленных видом подвешенного в воздухе тела, что казалось, будто они уже превзошли простой человеческий блеск и начали фосфоресцировать, подобно глазам какого-нибудь глубоководного чудовища. Лицо Холмса выражало тревогу и возбуждение; последнее проявлялось улыбкой, более заметной, чем обычно, когда он только кривил угол рта. То был восторг при виде какой-то детали преступления, совсем ни на что не похожей, совсем новой. И такие его чувства меня отнюдь не удивили.

От плеч до пяток тело Маккея было совершенно податливым. Я не имею в виду обычное отмякание тела после того, как проходит трупное окоченение; нет, я хочу сказать, что в теле не осталось ничего жесткого – даже руки и ноги свисали, омерзительно мягкие, словно одежда Маккея была заполнена не плотью и костями, а крупой. Это наводило на мысль, что подробности его смерти были слишком чудовищны даже по сравнению с тем ужасом, о котором мы уже знали. И с той кошмарной гримасой агонии, что искажала некогда привлекательное, должно быть, лицо шотландца.

Я поспешил освободить тело от простыни, и четверка офицеров осторожно опустила его обратно на лед. (Мне стало ясно, что ни один из четырех не бывал на фронтах, иначе кто-нибудь обратил бы внимание на жуткую подробность, уже замеченную нами.) Когда истерзанные останки снова оказались на мерзлой поверхности, я принялся напоказ осматривать два или три десятка колотых ран – рваных, звездчатых, либо чистых и гладких, однако же без исключения отвратительных своею глубиной, насильственностью и тем ущербом, которые они нанесли внутренним органам несчастного, – все это время ожидая, чтобы Холмс заговорил.

И он заговорил – тут же:

– Брат, – сказал он деланно небрежным тоном, – пожалуй, было бы лучше, если бы твои люди отправились патрулировать окрестности дворца. Ведь большую часть слуг отпустили, и к тому же, как мы теперь знаем, – Холмс открыто посмотрел на Хэкетта, который, как я заметил, проявлял чересчур настойчивый интерес к нашим изысканиям, – возможно, что у наших противников есть ключ или ключи от дворцовых замков.

Майкрофт уловил намек незамедлительно и приказал офицерам последовать предложению Холмса; Хэкетт, однако, не проявил ни малейшего желания уходить.

– Мы вас не задерживаем, Хэкетт, – сказал Майкрофт. – Раз уж эти джентльмены начали обследовать тело, неизвестно заранее, сколько им понадобится времени, а на ваших плечах, должно быть, сейчас множество забот.

– Слушаюсь, сударь, – хриплым басом произнес Хэкетт. – Да я могу и подождать…

– Нет-нет, – быстро отозвался Майкрофт. – Я настаиваю. Мы вам скажем, когда тело можно будет перевезти обратно и сдать в полицию.

Наконец Хэкетт ушел; но я не успел еще высказать ни одной из своих гениальных догадок, как Холмс ринулся к двери, чуть приоткрыл ее и убедился, что дворецкий действительно уходит. Воспользовавшись этим перерывом, я вернулся к своему импровизированному вскрытию, быстро осмотрел даже не раны, а скорее все тело Маккея и так же быстро нашел подтверждение своей догадке.

– Невероятно, – прошептал я.

Холмс подошел ко мне:

– Значит, это правда, Ватсон?

– Что правда? – отозвался Майкрофт. – Шерлок, видишь, я принял участие в твоем маленьком спектакле, теперь изволь…

– Это насчет Маккея, сэр, – объяснил я. – Его скелет – вы видели, как свисало тело, когда его подняли?

– Да, – ответил Майкрофт. – Но я решил, что это естественное…

– Это может быть естественно только для дождевого червя, братец! – воскликнул Холмс. – Или какого-либо другого беспозвоночного. Однако человеку такое в высшей степени несвойственно…

Майкрофт начал терять терпение:

– Давай без загадок – что вы оба имеете в виду?

– Тело, – ответил я. – В нем, можно сказать, не осталось ни одной целой кости, и совершенно точно, что каждая крупная кость сломана по меньшей мере в одном месте. От некоторых остались одни осколки. Но несмотря на это – взгляните… – Я выпростал из рукава неприятно бесформенную руку трупа. – Обратите внимание на отсутствие синяков – вот здесь и здесь, в местах сложных переломов. Это показывает, что…

– …что Маккей был уже мертв, когда ему ломали кости, – закончил Холмс.

На лице Майкрофта отразились тревога и замешательство.

– Но… но колотые раны! Они ведь несомненно смертельны!

– Без сомнения, – ответствовал Холмс.

– Тогда зачем? – продолжал изумленный Майкрофт. – Не может быть, чтобы его пытали – если он был уже мертв.

– Верно. Тем не менее с телом что-то случилось примерно через день после смерти. Что-то ужасное, такое, что могло в один миг переломать десятки костей.

– Как вы можете утверждать, что это случилось «примерно через день после смерти»? – Майкрофт не мог скрыть звучавшего в голосе невольного недоверия.

– Ватсон?

– По числу переломов, мистер Холмс, и по отсутствию крови на простыне, – сказал я. – Если бы к тому времени трупное окоченение еще не наступило, тело было бы достаточно гибким, чтобы переломались одновременно все кости, но из ран выступила бы кровь и запачкала простыню.

– Возможно, тело завернули позже?

– Нет, сэр, посмотрите вот сюда: тут сложный перелом, и в этом месте порвана не только одежда, но и простыня. Тело завернули в простыню, когда кровотечение уже прекратилось, но до того, как были нанесены остальные повреждения. А если бы трупное окоченение еще не прошло, тело было бы слишком твердым, и невозможно было бы сразу переломать такое множество костей. Так что не меньше двадцати четырех часов.

Я редко видел Майкрофта Холмса в замешательстве, но это как раз был один из тех случаев.

– Но как вообще возможно, чтобы?… – медленно произнес он. – Как вообще возможно нанести такие повреждения – и так быстро? И зачем, ради всего святого? Ведь он уже умер, от… скольких, как вы скажете, доктор? Пятидесяти ран?

– Не менее, сэр, – ответил я. – Но что до того, ка?к они были нанесены… Колотые раны, конечно, довольно просто объяснить – длинное и достаточно прочное лезвие, хоть я и не могу сказать, зачем понадобилось наносить столько ударов – гораздо больше, чем нужно. Что же до прочего, боюсь, даже мифический сельскохозяйственный механизм, которым вы объяснили смерть сэра Алистера, не мог бы натворить такого.

– Кстати, Майкрофт, – прервал Холмс, – что это была за штука?

– Разрази меня гром, если я знаю, – ответствовал Майкрофт. – Какое-то приспособление для аэрации почвы, по крайней мере так мне объяснил Роберт, егерь. Земля на большей части дворцовых газонов тверже камня – это вообще типично для здешних мест. Ее приходится регулярно аэрировать, чтобы трава была здоровее.

– Удачная выдумка, сэр, – сказал я. – По крайней мере объясняет внешний вид тела. Жаль, совпадающие обстоятельства обоих преступлений возбудили столько подозрений и страхов, что этим объяснением нельзя воспользоваться еще раз.

– Сейчас нас не это волнует, доктор, – ответил Майкрофт. – Если мы хотим раскрыть преступление, то должны найти объяснение этому новому невероятному факту. У вас есть хоть какие-нибудь теории?

Вопрос поставил меня в тупик.

– Любопытно, что на коже нет следов, и невозможно догадаться, какое орудие использовалось – даже на трупе молоток оставил бы вмятины, деревянная дубинка – занозы или ссадины; а здесь – ничего. За всю свою карьеру я встречался с такими увечьями, но – лишь в результате действия ударной волны от артиллерийского разрыва. Можно было бы также объяснить падением – но вот с какой высоты… Просто невероятно. Даже если бы тело упало с высоты нескольких подобных дворцов, поставленных один на другой, скорости не хватило бы для такого эффекта…

Холмс принялся мерить шагами темный, холодный погреб, оставляя за собой одинокий дымный след от трубки. Через несколько минут он пробормотал что-то, и Майкрофт внимательно вслушался, но, похоже, Холмс лишь повторял сказанное мною:

– …артиллерия… высота… – Еще секунда – и Холмс резко повернулся к нам. – А раны, Ватсон, – что вы скажете о ранах?

Признавая, что у меня нет ответа, я вздохнул и посмотрел на обнаженную шею и грудь Маккея.

– Раны, конечно, ужасны – если злоумышленников была не дюжина сразу, то потребовалось немало времени…

Струйка дыма из Холмсовой трубки сгустилась облаками.

– И все же переломы – не может быть, чтобы не… – Он повернулся и уставил трубку на Майкрофта и меня. – Это важно, это открывает совершенно новые возможности…

Майкрофт Холмс глядел на брата с большой тревогой:

– Шерлок, у меня неспокойно на душе. Я пригласил тебя – вас обоих, – чтобы раскрыть это преступление как можно быстрее и с наименьшей оглаской; а не для того, чтобы запутать дело. Что мне докладывать об этом в Балморале? Королева и так обеспокоена.

– Ничего, – кратко ответил Холмс. – Если не хочешь затянуть расследование сверх необходимости. Ко всем вопросам этого дела добавился еще один, на который мы должны найти ответ, заодно с прочими. И все, брат, – смотри на это так, и никак иначе. Так что докладывай, и докладывай в оптимистическом духе, а самое главное – ни о чем не рассказывай своим «энергичным молодым людям». Если я правильно толкую события, нам с Ватсоном сегодня ночью понадобится свобода действий здесь, в Эдинбурге. Привлеки всеобщее внимание к Балморалу – по правде сказать, ты нам немало поможешь, если заберешь с собой сэра Фрэнсиса. Возвращайтесь вместе с ним завтра вечером – без сомнения, тогда ты нам уже понадобишься.

Майкрофт поглядел на брата скептически:

– Шерлок, ты действительно думаешь, что дело можно так быстро раскрыть? Даже с этой новой загадкой?

– Удивительно, джентльмены, – отвечал Холмс, – как часто ключи к разгадке кажутся загадками – и наоборот. Но – да, Майкрофт, если вы с доктором Ватсоном готовы принять разгадку, какой бы она ни была, то мы найдем ее быстро. В конце концов, не забывай первое правило расследования…

– Да, да, – перебил Майкрофт, нетерпеливо взмахнув рукой. – Невозможное, невероятное, истинное… такое вряд ли забудешь. – Тяжело, словно тело сильнее обычного тянуло его к земле, Майкрофт пошел к двери. – Ну хорошо, если ты говоришь, что дело можно раскрыть, я тебе верю. У меня и без того достаточно хлопот. Значит, я соберу молодых людей и мы двинемся в Балморал. Что же до сэра Фрэнсиса – я сделаю что могу, даже использую королевский приказ. Однако имей в виду, Шерлок, я обещал полиции, что они сегодня смогут вернуть тело Маккея родственникам. Мы и так слишком долго его держим.

– Да, верно, – ответил Холмс. – Не страшно, пусть забирают хоть сейчас.

Открыв дверь в темный коридор, Майкрофт кратко, начальственно рявкнул, подзывая Хэкетта: похоже, действие это еще больше истощило его силы.

– Стало быть, джентльмены, я вернусь завтра вечером – и чтобы у вас к этому времени были результаты. Хэкетт! – снова гаркнул он. – А, вы уже здесь… – В дверном проеме смутно замаячила фигура дворецкого, и я заметил, как глаза Майкрофта сузились. – Вы что-то недалеко ушли, а, Хэкетт, скажете, нет?

– Никак нет, сударь, – отвечал тот – как мне помстилось, отчасти даже с неловкостью. – Но все эти старые лестницы мне уже знакомы, как…

– Не сомневаюсь, – быстро оборвал его Майкрофт, по-прежнему явно сомневаясь в поведении дворецкого, но не желая углубляться в данную тему. – Прикажите, чтобы подали экипаж. Миссис Хэкетт постелила джентльменам?

– Да, сэр, и согрела постели, – был ответ.

– Хорошо. – И Майкрофт добавил, обращаясь к нам: – Вам обоим – отдохнуть несколько часов. Не больше, не меньше. Вы должны быть в наилучшей форме.

Майкрофт направился к выходу, а Холмс вернулся к леднику. Он какое-то время осматривал тело, наконец покачал головой и выпрямился:

– Что ж, Ватсон, давайте опять прикроем этого беднягу.

Я взял простыню и расправил ее на теле. При этом я впервые позволил себе вглядеться в синюшное измученное лицо Маккея.

– Поистине ужасная кончина, – сказал я. – Однако на злодея он не похож

– Он и не был злодеем – я готов поручиться за это своей репутацией, – ответил Холмс.

Мне почему-то не верилось:

– Но ведь он по меньшей мере вел двойную жизнь. Смерть человека говорит о нем не меньше, чем его внешний вид, Холмс.

– Верно. Только, если вы думаете, что эти раны – доказательство виновности покойного, а не тех, кто их нанес, значит, ваше воображение взяло верх над здравым смыслом. Помните – poignarder a l'eccosais, «заколоть по-шотландски». Не «казнить», но «заколоть» – как и должно быть, ответственность лежит всецело на том, кто совершил это деяние. – Холмс оглядел покрытый простыней труп. – Если, конечно, предположить, что убийца был один, что маловероятно… Но как бы то ни было – идемте спать, Ватсон. Вы, должно быть, валитесь с ног.

Мой друг, со своей стороны, выглядел так, словно преспокойно почивал всю ночь, пока мы были на ногах; с ним часто бывало такое, когда он имел дело с явными доказательствами преступления.

– И правда, – ответил я, направляясь к первой из лестниц, узенькой и темной. – Но у меня легче на душе.

– Легче?

– Да. С той самой минуты, как мы прибыли, вы ни разу не заговорили о духах и легендах.

Он хохотнул:

– Это лишь временное улучшение, Ватсон, уверяю вас! Пока что у нас вполне достаточно фактов – но будьте спокойны, до изучения потусторонних сил мы скоро доберемся. А может, это они доберутся до нас…

Глава VIII

Тайна западной башни

Я не очень удивился, когда, проснувшись в очаровательной дворцовой спальне с дубовыми панелями на стенах, обнаружил, что солнце уже садится. Майкрофт не велел нам спать слишком долго, но я знал, что брат его не обратит внимания на эти слова и не станет отдыхать вообще, а мне, напротив, позволит поспать сверх меры. Сознаюсь, это было мудрое решение – хотя, проснувшись, я не мог сразу понять, который час и где я, в остальном же мои умственные способности не пострадали. Я настолько хорошо соображал, что сразу заметил Холмса, который сидел на подоконнике одного из высоких окон в моей комнате, одетый точно как раньше, и все так же курил, глядя на живописные, мрачноватые развалины аббатства.

– Холмс, – проговорил я, спуская ноги на пол с огромной кровати под балдахином. – Сколько времени?

– Время, – бодро ответил он, все так же глядя в окно, – время не важно, важен час…

– Вы шутите или пытаетесь меня запутать?

– Ну же, Ватсон, – я пытаюсь храбриться, а вы мне не даете! Я просто хотел сказать, что скоро стемнеет. А с темнотой явятся, – он повернулся ко мне, и продолжил театральным голосом: – создания, живущие во тьме…

Я был не расположен к шутливой болтовне.

– Я-то надеялся, что с темнотой явится ужин, – сказал я, вставая. – Я довольно голоден.

– Я так и подумал, – ответил Холмс. – Я велел миссис Хэкетт принести вам тарелку сэндвичей – вон она – и чайник крепкого чаю.

– Вы очень любезны, – сказал я, спеша начать скромную трапезу.

– Думаю, вам лучше не переедать, – сказал Холмс, присоединяясь ко мне, но лишь ради чашки чаю. – Сегодня ночью мы можем увидеть или услышать нечто такое, что, возможно, расстроит ваше пищеварение. Во всяком случае, я уже услышал кое-что.

– Значит, вы не спали, как я и подозревал. И куда же вас завели ваши блуждания? Должно быть, подальше от недреманного ока Хэкетта. – Я откусил от поистине королевского сэндвича – ростбиф, кресс-салат и французская горчица – и почувствовал мгновенный укол совести. – Я не хотел так зло пошутить. Но…

– Да, этот его глаз – необычное зрелище, верно? – ответил Холмс. – Вы заметили шрамы? Очень характерные.

– В самом деле? Шрамы я заметил, но они мне ни о чем не сказали.

– Нет? Ну что ж, может, я и ошибся. Скорее, Ватсон! Вы же не хотите упустить возможность ее увидеть.

– Кого – ее? – спросил я, пытаясь одеться и одновременно дожевывая последний сэндвич с ростбифом.

– Ну как же – скорбный дух в западной башне! Неужели вы думали, что Холируд-Хаус вас разочарует? Вы ведь столько миль проехали, чтобы его увидеть!

Я завершал свой ужин, одевание и туалет и думал, что Холмс, конечно же, шутит, нет – точно шутит… и все же… У меня до сих пор не было удовлетворительного ответа на вопрос, заданный мною в поезде – несколько часов или несколько дней тому назад? – о том, что думает лично Холмс насчет мстительного духа, обитающего в Холируд-Хаусе, виновника того ужаса, о котором мы слышали и который впоследствии увидели. Само собой, вмешательство подобного существа объяснило бы противоречивые и непонятные повреждения на теле Маккея; и я не мог бы с чистой совестью сказать, что полностью исключаю подобное жуткое объяснение. Но то, что Холмс постоянно возвращался к этому – то ли потому, что сам верил, то ли намеренно, дабы воздействовать на мое настроение, – определенно стало меня раздражать. Я решил, что предоставлю ему последнюю попытку – с этим «духом в западной башне»: если окажется, что он решил надо мной причудливо подшутить, возможно, так же, как он подшутил накануне над миссис Хадсон, вызвав ее справедливый гнев, я выскажу ему все, что думаю, притом не стесняясь в выражениях.

И лишь когда мы спустились по небольшой лестнице в восточном крыле здания, повернули за угол и пошли по просторной, величественной Большой галерее на северной стороне главного этажа дворца, мимо портретов английских и шотландских королей, как реальных, так и (в последнем случае) мифических, мне пришло в голову:

«А что если он не шутит? Что мне делать тогда?»

Я не стал углубляться в эту мысль, поскольку сама идея, будто Холмс может серьезно говорить про «скорбный призрак в западной башне», теперь пугала меня и сбивала с толку еще больше, чем раньше, и я решил перестать об этом думать. Я остановился перед дворцовым портретом Марии, королевы шотландской.

– Работа бездушной кисти француза, – тихо произнес Холмс, подойдя ко мне. – Глядя на этот портрет, сложно понять, почему Мария слыла красавицей. Однако у него есть преимущество – он рисовался с натуры; на портрете в следующем зале Мария гораздо красивее, но тот портрет был написан через полных два века после ее смерти.

– Однако, Холмс, – ответил я, внимательно разглядывая портрет, – нам неведомы тогдашние представления о красоте. Мария, несомненно, изящна, у нее тонкие черты лица; а слишком белая кожа, будто у трупа, и слишком высокий лоб – ну что ж, такова была мода, и, возможно, художник несколько преувеличил эти черты. Кто знает, быть может, великие образы красоты нашего времени покажутся забавным уродством людям грядущих веков.

– Ну, тут я с вами не спорю, Ватсон, – ответил Холмс, двинувшись дальше. – Как мы уже неоднократно говорили, женская красота и женские чары – по вашей части, так что не стесняйтесь. Более того, сегодня ночью, как я подозреваю, нам даже понадобятся ваши способности разбираться в этом.

Он уже дошел до конца галереи и встал у тяжелой резной двери, ведущей, похоже, в какую-то часть дворца, куда посторонние не допускались: судя по виду, дверью этой почти не пользовались. По стилю она сильно отличалась от всего, что я видел во дворце.

– За этой дверью располагаются покои, предназначавшиеся для супруги Карла II, – шепотом объяснил Холмс. – Они относятся уже к западной башне. Жена Карла, однако, быстро съехала отсюда; по официальной версии – потому, что в других частях дворца апартаменты гораздо удобнее; однако дворецкий Хэкетт подозревает, что она бежала из этих покоев, ибо они находятся непосредственно под злосчастными комнатами королевы Марии.

– Кажется, вы с «дворецким Хэкеттом» успели стать закадычными друзьями, пока я спал.

– О, не сказал бы, – ответил Холмс, осторожно толкая тяжелую толстую дверь, так что она открылась почти бесшумно. – Но могу сказать, что он лишний раз доказал верность моего принципа: никогда не составлять мнение о людях по внешнему виду. Едва лорд Фрэнсис оказался на безопасном расстоянии, и стало ясно, что мы не агенты клана Гамильтонов, дворецкого словно подменили. Нетрудно увидеть и понять, почему. И, кстати говоря, правда ведь, что ваша согретая постель была удивительно удобна?

За долгие годы я так привык к манере речи своего друга, к тому, что в разговоре он перескакивает с одного на другое, с важных вещей – на самые обыденные темы, что даже не стал отвечать на этот вопрос; также я совершенно не удивился, когда Холмс в этот момент, не сказав больше ни слова, осторожно прошел в дверь; он оказался в помещении вроде вестибюля, из которого был вход в то, что, как он мне объяснил, некогда служило передней «молодой» королевы. Мы на цыпочках, бесшумно вошли в эту комнату, отделанную лучше первой, и я заметил, что в углу с башенкой, напротив двери, через которую мы явились, имелся выход на винтовую каменную лестницу. Если над нами действительно располагались старые покои королевы Марии – значит, это та самая недоброй памяти лестница, с которой шотландские дворяне-протестанты сбросили тело Давида Риццио; неудивительно, что последующие королевы не хотели обитать так близко от места приснопамятного убийства. Передняя и все прочие комнаты на этом этаже башни (включая большую спальню, расположенную по левую руку от нас) выглядели примерно так, как я и ожидал: потолки и стены отделаны панелями, и каждая секция потолка искусно украшена гербами, резными и рисованными. Однако, время, запустение и мать Природа оставили свой след, особенно на гобеленах, что до сих пор в изобилии висели на стенах: искусные ткачи, видно, сработали эти гобелены еще до эпохи Марии, и, без сомнения, они стоили бы немало, если бы поколения грызунов и насекомых не проделали над ними свою разрушительную работу. Окна были закрыты ставнями и занавешены тяжелыми шторами старинного шелка: еще один лакомый кусочек для разного рода паразитов. Крысы и жучки проделали в занавесях разнокалиберные дыры, и там, где эти дыры совпадали с трещинами в ставнях, последние лучи заходящего солнца изо всех сил пытались хоть как-то оживить обширные, унылые покои…

Пока я набирался впечатлений от этого безрадостного зрелища, до моего слуха начали доходить звуки: как и говорил Холмс, это, по-видимому, рыдала женщина – то скорбно, то испуганно, то безнадежно; рыдала так, что, услышав, похолодела бы и самая черствая душа.

– Холмс! – настойчиво прошептал я, не скрывая своего страха; но Холмс предвидел мою реакцию и картинно развел руками, как престидижитатор после удачного фокуса.

– Я же вам обещал, – шепотом же ответил он. – Я даже пошел за вами, как только услышал ее, – я знал, что вы захотите разделить со мной это открытие…

– Спасибо, вы очень любезны, – ответил я, вдруг ощутив смертный холод и намеренно подпуская его в голос. – Но вам не стоило беспокоиться…

– Ну же, Ватсон, не трусьте! Послушайте еще немного, а потом скажите, нет ли в этих звуках чего-нибудь странного.

Я повиновался, и действительно заметил нечто неожиданное: звук исходил не с лестницы, и не с верхнего этажа, а из старой спальни.

– Клянусь Богом, Холмс, – воскликнул я. – Это вовсе не призрак, а просто какая-то расстроенная бедняжка, и, судя по тому, как она плачет, у нее настоящее горе!

– Именно так, и именно по этой причине я отправился за вами. – Холмс подошел поближе к двери спальни. – Насколько я понимаю, там кто-то есть, и этот кто-то нуждается в нашей помощи – Хэкетт не посвятил меня в подробности, но обронил несколько намеков, которые и привели меня сюда. Я бы и сам вошел, но, как я уже сказал, и как мы давно уже установили на опыте, это вы у нас умеете обращаться со слабым полом, и, если я не ошибаюсь, вам потребуется все ваше умение, иначе женщина просто сбежит.

– Сбежит? Но мы же стоим у нее на пути.

– Может, и так, Ватсон, но по-моему – нет. Я уже провел рекогносцировку – по видимости, даме некуда сбежать, кроме как по лестнице, которая у нас за спиной. Однако, дворцовые легенды, по словам Хэкетта, гласят, что потайная лестница, по которой поднималась и спускалась королева Мария, – та самая, которую муж Марии открыл убийцам Риццио, – до сих пор существует. Все обитатели дворца считали, что после убийства лестницу заложили; но Хэкетт сообщил, что знает по меньшей мере одного старого слугу, который клялся, будто лестница до сих пор проходима, только ее скрывают панели с секретным механизмом. Если эта женщина укрывается здесь и не хочет, чтобы ее обнаружили, она, должно быть, знает про лестницу и может сбежать по ней. Так что, судя по всему, мы не сможем физически воспрепятствовать побегу. Можете ли вы предложить что-либо иное?

– Знаете, Холмс, – ответил я, быть может, резковато, – по временам вы невероятно усложняете самые простые вещи. Пожалуй, будет лучше, если вы подождете здесь – хотя бы первые несколько минут.

– Ага! – воскликнул Холмс, когда я подошел к двери спальни. – Вы, значит, решили положиться исключительно на свое личное обаяние?

– Дорогой мой, – ответил я. – Вы забыли, что я врач…

Я быстро прошел в дверь спальни, боясь не столько «призрака», сколько попасть впросак.

Как только я вошел, рыдания сразу стихли. В комнате царила почти полная тьма, лишь через дыры в занавесях падал скудный свет, и глаза мои не сразу привыкли к сумраку. Но я был уверен, что если откроется или закроется какая-нибудь потайная дверь, я это непременно увижу (а скорее всего, и услышу, ввиду почтенного возраста двери). Я оказался прав: послышались быстрые шаги, а затем – скрип, будто проворачивался древний механизм, и слабое царапанье дерева по дереву.

– Прошу, не бойтесь! – воскликнул я; могу сразу признаться, в мольбе моей звучала легкая опаска – ибо невзирая на весь кураж перед Холмсом, плач, темнота и шорохи движений воздействовали на иррациональную часть моей души. – Не бойтесь, – продолжал я, несколько укрепившись голосом. – Я… я ваш друг, меня послали ваши друзья, и я врач. Слово чести, я не служу ни королевской семье, ни… ни герцогу. Даю вам слово. Я знаю, что вы можете скрыться так, что мне вас не догнать, хотя не знаю, почему. Какая беда заставляет вас скрываться в этих мертвецких покоях? И чем я могу вам помочь?

Прошло несколько секунд, и я уже было почти отчаялся; затем послышался тот же скрежет механизма, и то же царапанье дерева о дерево, а потом – совсем несвойственный призракам звук: кто-то слегка шмыгнул носом и очень тихо кашлянул. Но признаюсь честно: я вздохнул с облегчением, лишь когда услышал принадлежащий существу голос – тоненький, дрожащий, но, несомненно, человеческий.

– Вы… вы доктор? – Судя по голосу, она была гораздо моложе, чем я подумал сначала; я бы сказал, что голос принадлежал молодой шотландке лет семнадцати или восемнадцати, не более, возможно – с запада.

– Да.

– И лекарства у вас есть при себе?

– Я могу достать нужные лекарства, если вы больны… Прошу вас, зажгите свечу, мне надо посмотреть, что с вами.

– Сейчас… но вы не увидите, что со мной не так… рано еще.

Я прищурился, когда нестерпимо ярко – по сравнению с темнотой – вспыхнула свеча. Когда глаза привыкли, я увидел лицо и фигуру, совсем не похожие на портреты в галерее, ведущей в башню. Песочного цвета прямые волосы; лицо сейчас бледно от страха, но, судя по коже шеи, предплечий и верхней части груди, цвет лица должен быть здоровый; красивые зеленые глаза, опухшие от долгих часов плача; тонкие, дрожащие губы; все это вместе принадлежало очень хорошенькой девушке, но не лицо ее сильнее приковывало взгляд, а движения: даже когда она старалась не шевелиться, в ней проявлялась своеобразная живость. Главное, она казалась хрупкой до предела, хотя не выглядела ни слабой, ни больной (у девушки было крепкое сложение горничной, хоть сейчас ее била нервная дрожь); и вскоре выяснилось, что причина ее расстройства отнюдь не потусторонняя.

– Что ж, – сказала девушка, растерянно моргая от света зажженной ею свечи, – если вас не хозяин послал, то кто?

– Я… наверное, меня никто не посылал. Мой друг услышал, как вы плачете…

– Друг? – испуганно повторила она, и дернулась – задуть свечу и спрятаться за тяжелыми грязными шторами. – Я думала, вы сказали, что…

– Ну, ну, вот только этого не нужно, – сказал я, бросаясь к ней и не давая задуть свечу. – Мы пришли не затем, чтоб вас выдать, да и убивать вас желания у нас нет никакого.

– Тогда зачем? – Она поглядела на меня с мимолетной надеждой на лице. – Это он вас послал? Мне нужно теперь идти к нему? Он мне обещал, да, он мне обещал…

– Кто и что именно вам обещал?

Но тут она опять зарыдала, и я не смог добиться ответа.

– Эти ваши лекарства, – наконец сказала она. – Ох, доктор, – у вас, может, и яд есть?

– Яд? – изумленно повторил я. – Дорогая моя юная дама, зачем же вам яд?

– А зачем, по-вашему, «дорогой юной даме» вроде меня нужен яд? Я пропала!

– Тише, я вас умоляю. – Я подвел ее к древней кровати с четырьмя толстыми, обильно украшенными резьбой столбиками; кровать занимала центральное место в этой мрачной, пыльной древней комнате. – Давайте начнем с начала. Меня зовут Джон Ватсон. Я приехал из Лондона; со мною мой друг, мистер Шерлок Холмс…

– Мистер Холмс? – вскричала она, снова вскакивая на ноги. Удержать ее на месте было решительно невозможно. – Детектив из Лондона? Вы с ним приехали? Ох, теперь меня найдут, теперь меня…

– Ничего с вами не случится, – сказал я. – Ни у меня, ни у мистера Холмса нет ни малейших причин желать вам зла или позора – но имейте в виду, я больше не хочу слышать никаких разговоров про яды.

Мне удалось опять усадить ее, и, сделав выводы из немногих сказанных ею осмысленных фраз, я продолжал:

– Значит, вы тут прячетесь, ожидая известий от кого-то. От молодого человека.

– Ну не такого уж и молодого, доктор, – всхлипнула она. – Этот черт – не младенец, это уж точно…

– Ну хорошо. Значит, есть какой-то мужчина, и вы ждете его здесь. Вы не покинули дворец вместе с остальными слугами, хотя вам, судя по вашей молодости, скорее всего тоже велели уехать. – Она кивнула, и я продолжал: – У вас есть дом, где вас примут? Семья?

Она закрыла лицо грязным фартуком, который, должно быть, служил ей для этого много часов и даже дней.

– Ни одна семья меня теперь не примет! Такую!

Я кивнул:

– Понимаю. А он… тот человек, из-за которого вы попали в беду… он обещал за вами вернуться?

– Да уж сколько дней прошло! Мне велели ждать тут, в этом ужасном месте, и он сказал, что придет! Я не такая дура – я знаю, почему башня закрыта, я знаю, кто живет в этих залах! Сегодня ночью он опять явится, доктор, и если я еще хоть раз услышу эти шаги, этот голос, я сойду с ума! Я больше не могу это слушать – оно меня зовет, оно знает, что я здесь, и оно меня утащит!

Бедняжка, вконец измученная ужасом и одиночеством, спрятала лицо у меня на плече, и я погладил ее по голове.

– Тише, успокойтесь – отныне, что бы ни случилось, вы будете не одна, я обещаю. Вы поняли, мисс… вот видите, вы даже не сказали еще, как вас зовут.

Она отстранилась, опять вытирая глаза и нос.

– Элисон, – сказала она, снова шмыгнув носом. – Элисон Маккензи.

– Какое славное шотландское имя, – ответил я с улыбкой.

– Имя-то славное, да девица негодная! – воскликнула она. – Он на мне не женится, теперь я понимаю; нет, не женится, и я останусь здесь и буду слушать этого ужасного призрака, и сойду с ума, или меня убьют, или то и другое… Ох, доктор, сжальтесь надо мной, сделайте так, чтобы я больше не мучилась!

Из темноты дверного проема послышался голос Холмса:

– Боюсь, ваши шотландские судьи не сжалятся над Ватсоном, если он вас послушается, мисс Маккензи…

Элисон Маккензи опять вскочила и устремила взгляд на моего друга, стоящего в другом углу комнаты. Я видел, что он изо всех сил пытается выразить сочувствие и доброту; но поскольку речь шла о Холмсе, успех этих попыток был в лучшем случае сомнителен, и мисс Маккензи, без того уже напуганная, вряд ли могла проникнуться доверием к нему с первого взгляда.

– Но тем не менее он прав, – продолжал Холмс, указывая на меня. – У нас нет причин желать вам зла, и в то же время есть множество причин, чтобы вам помочь.

– Что за причины? – строго спросила девушка. – С какой стати вы будете мне помогать – чужой девушке, в запретном месте?

– Возможно, потому, что мы здесь тоже чужие, – ответил Холмс, и в голосе его зазвучало что-то больше похожее на чувство. – И с запретными местами знакомы не понаслышке…

Мисс Маккензи подумала несколько секунд – все с той же неумолимостью на лице; наконец она смягчилась, как мы поняли, поскольку опять зарыдала – видно, ее способность плакать была неиссякаема.

– Но вы можете отсюда уйти, когда хотите… а я не могу, только если он за мной придет, а я уже вижу, что он никогда… никогда не придет, вообще никогда, и я тут останусь и сойду с ума от этих шагов, от голоса…

Мы потратили больше часа, чтобы помочь девушке успокоиться и прийти в себя. Холмс ушел, чтобы заказать Хэкетту еще сэндвичей и немного виски; он признался мне, что дворецкий прекрасно знает, где мы и что делаем (я сначала пришел в ужас от этого заявления, но скоро мне суждено было все понять). Как только у мисс Маккензи в желудке оказалось что-то еще, кроме ее собственных слез, и как только виски оказало должное влияние на ее нервную систему, девушка поведала нам свою историю.

Элисон действительно родилась на западе Шотландии, в краю озер, в семье мелкого фермера. В Холируд-Хаусе она служит только с прошлого года, когда ее тетя – тетей оказалась жена Хэкетта, добрая, но чрезмерно нервная женщина – рекомендовала ее на должность горничной. Как только мисс Маккензи появилась в Холируд-Хаусе, она, что вполне понятно, стала объектом внимания всех молодых людей в доме – что слуг, что жильцов, что гостей; но у нее, в отличие от многих несчастных девушек ее положения, была защита; не только сам Хэкетт, но и кузен Эндрю (виденный нами сын Хэкетта), и, наконец, третий покровитель – Роберт Сэдлер, парковый егерь, которого Майкрофт упомянул как особо доверенное лицо королевы, достойный, по-видимому, человек, который по-братски заботился о беззащитной девушке.

– Про мастера Роба я дурного слова не скажу, джентльмены, – говорила мисс Маккензи, когда стрелки часов уже приближались к восьми, а она – возможно, позволив себе на одну-две унции виски больше, чем разумно было в ее состоянии, – впала в расположение духа, которое в ее случае можно было назвать философским. – У меня бабка в Глазго, так вот она говорит – без конца повторяет: «друзей выбирают, Элли, – говорит, – а родичей – никак». – За этой колоритной фразой последовал грустный вздох. – Мастер Роб никак не виноват, что у него брат такой.

Пока я уговаривал и успокаивал девушку, пусть не полностью, но хотя бы до такого состояния, чтобы с ней можно было беседовать, Холмс изо всех сил терпел. Но сейчас он резко повернулся, стукнув трубкой о полку высокого гранитного камина с красивой резьбой, занимавшего всю стену напротив кровати.

– Какой брат, мисс Маккензи? Что за брат?

Мисс Маккензи, лежавшая на кровати поверх древнего покрывала, тяжко вздохнула и опустила тяжелую голову на руки.

– Такой, как есть, мистер Холмс… Как Вильям. Я звала его Вилли, но его все зовут «Вилл-Верняк». Я, правда, не могла взять в толк, почему. Потом поняла, да уж поздно было…

– Так… – И, выговорив единственное слово, Холмс опять забегал по комнате – такую странную, навязчивую форму приняла с началом этого дела его обычная нервозная привычка ходить взад-вперед. Именно по такой беготне я понял, вернувшись на Бейкер-стрит едва ли сутки назад, что обстоятельства дела взбаламутили его душу до самых глубин.

– Вилл-Верняк, – повторил он, улыбаясь. – Согласитесь, Ватсон, это необычный эпитет. Скорее можно было ожидать, что его назовут «Черный Вилл» или что-нибудь в этом роде…

– Что толку его так называть, мистер Холмс? – уверенно перебила мисс Маккензи. – Чернота его все одно себя покажет рано или поздно. Да, мне все об этом говорили, да и мастер Роб тоже. Но я не слушала. Думала, что лучше знаю… И вот поглядите, что со мной сталось. Эта самая чернота меня и погубила. Нет, что толку его так называть…

– В самом деле, – ответил Холмс, уже безо всякой насмешки и с очень слабым оттенком раскаяния в голосе. – Я согласен. И чем же он занимается, этот ваш Вилл-Верняк по фамилии Сэдлер, а, мисс Маккензи?

Она уронила голову на пыльную кровать.

– Вот этими своими занятиями он меня и приманил! – вскричала она, а потом, предвидя наше непонимание, снизошла до объяснений: – Его называют «оружейником» в замке, но он чинит все подряд, всякую рухлядь.

– В Эдинбургском замке? – спросил я.

– Да, – ответила она, – но он и во дворце работает – так мы и встретились. Он принес рыцарские латы, которые починил и почистил, – и клянусь, даже если б он сам был в этих латах, он бы не мог заворожить меня сильней! Он высокий, выступает этак статно, и улыбается так, что луна от зависти провалилась бы обратно за холмы… Такой он, Вилл-Верняк Сэдлер… Потом я наконец спросила у мастера Роба, почему его так кличут, и мастер Роб вроде как не хотел говорить, потому что видел, как я на него гляжу. По правде сказать, я думаю, он хотел меня предупредить. «Верняк, – сказал он тогда, – потому что если Вилли чего-то хочет, то наверняка сделает. Или заполучит». А Вилл хотел меня заполучить, ох как хотел… Он разбирается в девушках не хуже, чем в этих своих старых машинах; хоть я тут во дворце мыла да скребла, а все равно чувствовала себя принцессой. Но в конце концов – все это делалось для моего вечного позора и проклятия…

Девушка была уже не в силах плакать, и я подумал, что лучше бы она плакала, потому что от этой новой бесслезной скорби не было средств ни у меня, ни у Холмса. Разве что истасканные слова утешения – про то, что другие женщины тоже бывали в таком положении, и выжили, и научились растить ребенка, с помощью или без помощи бесчестного отца этого ребенка… Но что проку от этих слов бедной юной девушке, которой кажется, будто жизнь ее закончилась, не начавшись?

Как ни странно, единственную фразу, которая вроде бы смягчила девушку, нашел Холмс:

– Мы не будем уверять, мисс Маккензи, что вас ждет легкая жизнь в ближайшие месяцы – это значило бы оскорбить вас. Но вы пока еще не прокляты, нет. – Холмс подошел к кровати и наклонился, чтобы заглянуть девушке в глаза. – И если вы сумеете найти в себе силы, чтобы помочь нам с доктором, я обещаю – вы никогда не будете прокляты. Вы правильно догадались, что этот ваш Вилл-Верняк и не собирался за вами вернуться, увезти вас и начать, что называется, честную жизнь – как вы, наверное, уже поняли, он рассчитывал, что вас обнаружат здесь, в башне, ваши тетя и дядя, и с позором вернут домой. – По изможденному лицу бедной девочки катились безмолвные слезы, и она храбро кивнула, подтверждая предположения Холмса. – Хорошо – значит, вы знаете, что он за человек, и не будете спорить, утверждая, что он лучше, чем мы думаем. Этим вы уже выгодно отличаетесь от других представительниц вашего пола.

Выражение лица мисс Маккензи сразу изменилось; слова Холмса пробудили удивление и надежду:

– Правда, мистер Холмс?

– Да. Но сейчас вам придется услышать еще кое-что страшное – вам будет тяжелее это перенести. Мужайтесь. – Девушка, все еще воодушевленная похвалой Холмса, кивнула. – Человек, который нанес вам такой вред, повредил другим людям еще сильнее – и, без сомнения, попытается так же злодейски обойтись и с вами, если узнает, что вы до сих пор здесь.

– Холмс! – перебил я. Видя потрясение и страх на лице девушки, я отвел своего друга в сторону. – Как вы можете говорить девушке такое, когда она в таком уязвимом состоянии?

– Вы ошибаетесь, Ватсон, – твердо ответил он. – Эта девушка не просто служанка в Холируд-Хаусе, какой ее счел этот Вилл Сэдлер. Она – дочь шотландской земли, и в душе у нее больше от Баннокбурна, чем от Каллодена [21]! – Он вернулся к мисс Маккензи, поднял ее за плечи и посадил на кровати. – Она прожила несколько дней одна, в этом истлевшем, полном призраков крыле дворца, и она еще на многое способна! Верно, мисс Маккензи?

Девушка покраснела при этих словах Холмса, и только собралась открыть рот, чтобы выразить согласие…

Как тут сверху донеслись звуки: обутый в сапоги человек медленно, нерешительно шел по деревянному полу. Неторопливо (под воздействием обстановки я бы сказал – меланхолически) сделав несколько шагов, он остановился; еще несколько шагов – и опять остановка; интервалы были неравномерные, и нельзя было сказать, что передвижения составляют какую-то осмысленную картину. Вдобавок, как будто мало было этих шагов, к ним скоро присоединился голос: человеческий, точнее – мужской; он медленно, медленно и мрачно выводил мелодию – чем-то знакомую и в то же время бесконечно чуждую.

Мисс Маккензи мгновенно прикрыла рот рукой, и ее новообретенный румянец почти так же быстро уступил место бледности.

– Это он! – отчаянно прошептала девушка.

– Он? – спросил Холмс, разглядывая панели потолка. – Сэдлер?

– Нет! – прорыдала Элисон. – Он! – Она взглянула на нас, каждой чертой своего лица выражая ужас. – Тот бедняга, которого убили тут, много лет назад! Он до сих пор тут бродит, неужто не ясно? – Она опять посмотрела на потолок. – Итальянский джентльмен, это его дух, и он пришел отомстить…

Глава IX

Полночные визиты и гости-полуночники

Я быстро сунул руку в карман, где хранился «наладонный защитник» Шинвелла Джонсона и дюжина патронов, бережно завернутых в носовой платок. Движение было чисто инстинктивным – в конце концов, пистолет не поможет против привидений, – но все же успокоило меня.

– Итальянский джентльмен? – прошептал я. – Холмс, неужели она действительно хочет сказать, что…

– Именно, – ответил Холмс, вслушиваясь в шаги и голос наверху. – Давид Риццио.

– Да! – выдохнула мисс Маккензи. – Значит, он его по правде вызвал!

– Так Сэдлер рассказал вам эту легенду? – спросил Холмс.

– И показал! – ответила девушка. – Это не легенда, мистер Холмс! Я сама видела лужу крови, которая никогда не высыхает!

Я повернулся к Холмсу:

– Боже милостивый, это еще что за…

– Да, Хэкетт мне и об этом тоже рассказал, Ватсон. И показал вот это. – Холмс достал из кармана грубо напечатанную брошюру, на обложке которой было написано:

ТАЙНЫ ВСЕХ ТЕМНЫХ И МРАЧНЫХ ЗАКОУЛКОВ ЭДИНБУРГА – РАСКРЫТЫ!

На нескольких страницах описывались разные места, где лица, готовые расстаться с неназванной (но, по всей вероятности, немалой) суммой денег, а также отважиться на ночную прогулку, могли получить «ВЕСТИ ИЗ ПОТУСТОРОННЕГО МИРА!» Судя по всему, гвоздем программы был визит в королевский дворец Холируд-Хаус, где желающие могли обозреть место «самого ужасного убийства за всю историю Шотландии, столь ужасного, что убитый каждую ночь посещает место, где он испустил дух, и возобновляет лужу пролитой им крови, ища ничего не подозревающего шотландца (или шотландку!), на ком он мог бы выместить свою ярость; ведь эта нация так жестоко обошлась с ним и не отомстила за его смерть!»

Я несколько минут изучал этот документ – совершенно бессмысленный, но весьма, надо сказать, эффектный.

– Но… где можно получить такую брошюрку? Кто проводит эти экскурсии? Конечно, это должен быть человек, работающий в замке. Но если Ее Величество узнает…

– Если Ее Величество узнает, то, скорее всего, уволит всех слуг во дворце и наберет новых, – ответил Холмс. – Ведь она не сможет больше доверять ни одному. Разве они могли не знать, что происходило, что происходит – не однажды или дважды, но почти каждую ночь?

– Да, – сказала мисс Маккензи. – Верно, сэр, и как раз потому ни одна живая душа не осмеливалась заикнуться, хотя вы правильно сказали – кто здесь работает, все знали про это знают.

– И все знают, кто устраивает эти незаконные визиты? – спросил я.

Девушка быстро покачала головой:

– Каждого из нас предупреждают, чтоб не любопытствовал. И все слушаются, потому как никто не хочет лишиться места. – Она боязливо глянула на нас. – И никто не хочет, чтоб призрак за ним явился! Я слушалась этого правила, пока… если бы я только знала! Но он все превратил в игру, сэр, опять обманул меня. Он сказал, что покажет мне, и что если я буду с ним, со мной ничего не случится! Но теперь я вижу…

– Что тем он держал вас в своей власти, – продолжил Холмс. – Он обещал показать вам то самое место, где никогда не высыхает лужа крови, представил это как приключение, поняв ваш характер, а потом сказал, что если вы когда-нибудь его предадите…

Бедняжка при этих словах так задрожала от страха, что я бросился к ней и обнял за плечи, а она прошептала:

– Да! Если я выдам, что знаю, за мной явится итальянский джентльмен! И вот он явился! Но я не предавала его, мистер Холмс, клянусь своей жизнью, не предавала! Тогда почему? Почему этот несчастный неупокоенный дух является меня мучить…

Девушка была близка к истерике, но тут раздался новый звук, и она онемела от страха: с верхнего этажа донесся голос. Голос был мужской и говорил с акцентом:

– Синьорина… синьорина… час уже близок…

Мисс Маккензи, которая теперь едва могла дышать, не то что говорить, боязливо цеплялась за лацкан моего сюртука и прижималась ко мне.

– Не бойтесь, – шепнул я, плотнее обнимая ее плечи. – Дух это или человек – клянусь, он не причинит вам вреда.

Я поглядел на Холмса, ожидая, что он присоединится к моей клятве – но, к удивлению своему, увидел, что мой друг улыбается. Не в первый и не в последний раз меня ставило в тупик непостижимое веселье, которое вызывала у Холмса тема общения с потусторонним миром. Холмс догадался, что я не разделяю его чувства, быстро подошел к большому камину и указал мне на трубу; и тогда я понял, что? он хотел сказать. Призрачный голос опять принялся напевать тот же переменчивый мотив, одновременно знакомый и неизвестный, и я понял, что звук вовсе не порождается в пространстве вокруг нас, а просто доносится через трубу и усиливается, резонируя в огромной полости камина.

– Это воистину жестокая шутка, – сказал я и опять полез в карман за «наладонным защитником», – и он за нее заплатит, клянусь Богом!

Я посмотрел вверх и уже собирался было выкрикнуть самую жестокую угрозу, какую только мог придумать, но Холмс быстро прошептал:

– Нет, Ватсон! Час еще не пробил! Этот человек считает себя умнее других, но, как часто бывает, он в конце концов окажется в дураках!

Холмс прислушивался к напеву и, похоже, дожидался чего-то; он знал, что шаги возобновятся, и ждал, пока они пройдут над нами и скроются в том направлении, где на нашем этаже расположена передняя; и лишь когда они совсем затихли вдали, направляясь к новой части дворца, Холмс опять заговорил:

– Даже странно, что бестелесное создание так звучно шагает – а мелодия-то!

– А что с мелодией? – спросил я, предлагая мисс Маккензи выпить еще виски.

– Вы ее не узнали?

– Она как-то подходила к голосу – в ней было что-то итальянское, – и по временам мне казалось, что узнаю. Но так и не узнал.

– Что-то итальянское? – многозначительно ответил Холмс. – Ватсон, ваше невежество в области музыки по временам внушает мне отчаяние. Впрочем, не будем отвлекаться. Я знаю, что нам делать, но нельзя терять ни минуты!

Я убедил мисс Маккензи выпустить мой лацкан и опять сесть на кровать. Как утопающий за соломинку, девушка цеплялась за серебряную рюмочку с виски, которую я ей дал, и хоть я видел, что она почти пьяна, я налил ей еще чуть-чуть.

– Мисс Маккензи, – обратился к ней Холмс. – Быть может, этот человек, Вилл Сэдлер, бывает в пабе – какой же это паб, их ведь так много в Эдинбурге?

– «Дудка… Дудка и барабан», – наконец выдохнула она. – На Джонстон-террас, возле замка.

– Значит, это паб для солдат? – спросил Холмс.

– Да, – ответила девушка. – Для гарнизонных, он с ними почти со всеми приятель, он ведь там работает.

– Работает?

Она быстро кивнула:

– Да, чинит старое оружие, даже иногда старые пушки.

Холмс встал и повернулся ко мне, явно обеспокоенный.

– Осложнение, Ватсон. Без сомнения, эти солдаты – собутыльники Сэдлера и будут оборонять его в его норе. Нам надо действовать с осторожностью… – Холмс поглядел на потолок. – Значит, он чинит старые пушки? Талантливый человек, я бы сказал. – Холмс опять склонился над девушкой, чтобы задать ей оставшиеся вопросы: – Мисс Маккензи, вы теперь понимаете, что слышали голос не призрака, но человека? – Девушка попыталась кивнуть, но у нее вышло лишь слабо дернуть головой. – Вы верите этому?

– Я… я стараюсь, мистер Холмс. Я знаю, что вы желаете мне добра…

– Отлично, юная дама, отлично сказано. Может, у вашего ребенка и не будет отца, но зато у него будет мать, которая восполнит нехватку! – Мисс Маккензи, услышав это, даже слабо улыбнулась. – Теперь последует первое ваше испытание. Ясно, что оставаться здесь вам небезопасно. Вы должны спуститься вниз, в кухни, к тете, дяде и кузену. Они вам…

Зеленые шотландские глаза широко раскрылись:

– В ку… нет, мистер Холмс, не могу! Мне нельзя на тот этаж! Дядя с меня шкуру сде…

– Ничего подобного он не сделает, – ответил Холмс. – Мы пойдем с вами и расскажем вашим родным, как храбро вы себя вели, и как вы нам помогли в наших попытках развеять ужас, так долго царивший во дворце. Я говорил с вашим дядей, и я знаю, что он примет вас, узнав, что вы решили всеми силами противостоять Сэдлеру. И мы оба знаем, почему он так поступит, верно?

Немного подумав, мисс Маккензи неохотно кивнула:

– Верно, сэр. Это правда, у него есть причины ненавидеть Вилла. Но… почему вы думаете, что с вами не приключится того же, что постигло дядю Гэвина… мистера Хэкетта? Может, вам лучше просто пойти в полицию…

– К несчастью, это дело требует абсолютной секретности, поэтому нам некуда пойти. Но не бойтесь, нам помогут – завтра вечером мы с Ватсоном будем не одни, сюда явятся другие люди, наши знакомые, они гораздо надежнее и умнее любого полицейского – и, конечно, ваш дядя и ваш кузен нам тоже помогут. – Холмс поднялся с места. – Скажите только, что вы с нами – это тем более необходимо, что Вилл Сэдлер сюда вернется, – и я обещаю, что вы в какой-то степени загладите свою вину.

Он ждал ответа; прошло несколько долгих секунд; и наконец девушка выразила свое согласие чуть заметным кивком.

– Отлично, мисс Маккензи, отлично. А теперь идемте. – Холмс повернулся, чтобы возглавить движение к выходу; но тут же остановился, будто припомнив что-то. – Кстати, мисс Маккензи, вы, я полагаю, бывали в мастерской у Вилла-Верняка?

– А как же, сэр. Сколько раз.

– Это там он держит свою птицу?

Меня этот вопрос поверг в полное замешательство, но мисс Маккензи ответила не задумываясь:

– Верно, сэр. У него там столько всяких диковин…

– Не сомневаюсь. – Холмс вытащил из кармана карандаш и клочок бумаги и начал яростно рисовать. – А вы случайно не видели среди этих диковин примерно такое вот устройство?

Он показал бумагу девушке, и в ее глазах мелькнула искорка узнавания.

– Так вы тоже там бывали, мистер Холмс? Я не припомню, как эта штука называется, но ее нашли в замке, в одном сарае, тыщу лет назад. Вилл ее чинит уже сколько времени…

– В самом деле? – Холмс положил карандаш обратно в карман, а я помог девушке встать. – Что ж, мисс Маккензи, похоже, он ее все-таки починил…

Глава X

Марш в «Дудку и барабан»

Я часто упоминал, что Холмс никогда не раскрывал всех деталей расследуемого дела до момента развязки. (В ранние годы нашего знакомства я называл эту его манеру «недостатком», но впоследствии мне стало стыдно за свои слова.) Так что, выходя вместе с Холмсом в эдинбургский вечер, дабы вернуть мисс Маккензи под охрану родных, в комнаты слуг, я, как обычно, не понимал, что происходит, но смирился с этим. Как и предвидел Холмс, некогда омерзительный Хэкетт, увидев ее, стал совершенно другим человеком (к счастью, он закрыл отсутствующий глаз повязкой и не пользовался стекляшкой, которая ранее внушила мне такое отвращение). Он еще более переменился, когда выяснилось, что девушка цела и невредима, хотя слегка расстроена, нетрезва и нуждается в горячей ванне. Миссис Хэкетт рассыпалась в похвалах мне и Холмсу, говоря, что все они – все дворцовые слуги – гадали, придет ли время, когда кто-нибудь извне сделает то, на что никто из них не мог отважиться: раскроет позорные дела, что так давно творятся в западной башне. Подобные заявления могли бы показаться странными – но только тем, кто ничего не знает о жизни слуг в большом особняке (а трудно представить себе «особняк» грандиознее, во всех смыслах этого слова, королевского дворца). А те, кто знает это, знакомы и с типичным страхом потерять место (и еще хуже – получить плохую рекомендацию, с которой потом больше никуда не устроиться), и с тем, что эти страхи порой играют на руку ловкачам, строящим на них грандиозные аферы: злоупотребления, кражи, или, как в нашем случае, хитро задуманную, приносящую немало денег мистификацию. И, как намекала мисс Маккензи и открыто сказал Холмс, в больших особняках доверие между слугами и хозяевами – очень тонкий механизм; стоит испортиться одной детали – и, возможно, всю машину придется заменять целиком. Потому-то Хэкетт никогда никому не рассказывал, что творится во дворце вообще и в западной башне в частности.

Холмс, конечно, не ограничился догадками о масштабах разложения среди обслуги Холируд-Хауса; Хэкетт тоже каким-то образом узнал об этом, и слегка ослабил свою подозрительность, пусть совсем немного и лишь на время; так ему было легче радоваться, что племянница вернулась невредимой. Но то, что понимали дворецкий и детектив (хоть и не говоря об этом), стало известно мне значительно позже; а пока я сосредоточился на нашем продвижении к огромному каменному утесу, называемому Замковой скалой, на котором возвышались массивные стены и каменные казармы великой древней Эдинбургской крепости. Путешествие наше началось с того, что Хэкетт и его, по всей очевидности, отважный сын Эндрю проводили нас к дворцовым воротам: парочка по настоянию Холмса пообещала нам распорядиться, чтобы женщины семейства в ту ночь не только закрыли все окна и двери, но и надежно заперли их. Что же до самих Хэкетта и Эндрю, они согласились стоять в карауле у ворот внутренней ограды до нашего возвращения в готовности впустить нас обратно либо отразить любое нападение противника – смотря что случится раньше.

– Вам тут не нужно опасаться, мистер Холмс, – храбро вымолвил Хэкетт. – У нас в караулке ружей полно, и на мой один глаз приходится два у Эндрю, а он, хоть и дитё еще совсем, с полусотни шагов зайцу глаз вышибет.

– Превосходно, Эндрю! – объявил Холмс. – Стало быть, глаз негодяя сложности для вас не представит. – Светлокожий юный гигант от похвалы залился румянцем, после чего улыбнулся; Холмс же подступил к нему поближе – в глазах его горела сугубая серьезность. – Я не шучу, мальчик мой, – если Виллу Сэдлеру вздумается сегодня сюда вернуться, вы должны будете его отпугнуть; а если он не уйдет, лучше будет всадить пулю ему в голову, нежели подпускать его к вашей кузине. Настолько страшную судьбу он ей готовит – насчет этого могу вас уверить.

Кожа юного Эндрю при этих словах обрела привычную свою бледность, и парнишка еле выдавил в ответ:

– Слушаюсь, мистер Холмс. – Однако духом он все же воспрял, когда Холмс хлопнул его по плечу.

– Не страшитесь, – сказал мой друг. – Если бы я хоть единый миг сомневался в вас, я никуда бы отсюда не ушел. Но в семействе вашем я успел подметить некую ретивость и знаю, что вы более чем достойно выполните задачу. – Эндрю еще раз улыбнулся – с непоказной благодарностью и восхищением, а Холмсу никаких иных доказательств больше и не требовалось. – Итак, Ватсон! – объявил он, развернувшись и быстро зашагав к западным воротам внутренней дворцовой ограды.

Я ободряюще улыбнулся Хэкетту и его сыну и направился следом за своим другом; однако не успел я отойти, как Хэкетт ухватил меня за руку.

– Только про осторожность не забывайте, доктор, – молвил он. – Уйти отсюда – еще не все. «Дудка и барабан» – берлога Вилла Сэдлера, а он – чистый волк в собачьей стае.

Замечания Холмса в поезде обидели меня как военного человека, и я вновь ощетинился, услышав предположение, будто британские солдаты кинутся на защиту негодяя Сэдлера; однако искренность на лицах Хэкетта и Эндрю пригасила мое негодование, и я поблагодарил обоих, после чего припустил за Холмсом.

Эта краткая торопливая прогулка прервалась лишь раз, когда взор мой остановился – вновь, похоже, почти против моей воли – на западной башне дворца, этом едва ли не хранилище всего зла Холируд-Хауса, нынешнего либо минувшего; и признаюсь, я не мог отвести глаз от пагубных башенок, шаг мой вновь замедлился, а разум обратился к измышлениям.

Действительно ли мы охраняем семейство Хэкеттов от самых кошмарных дворцовых угроз, советуя этим людям забаррикадироваться в древних стенах? И не помогаем ли мы на деле этой твари, поистине нашему злейшему врагу, отдавая четыре невинные души на ее загадочную милость?

Этот неожиданный миг ужасающего сомнения оказался, хвала небесам, краток: Холмс окликнул меня из-за ворот, и я бегом кинулся на зов, а едва мы оказались в извилистых переулках столицы (Холмс не рискнул даже в десять вечера показаться на открытом пространстве Хай-стрит, которая шла прямой дорогой к замку), мой друг стал нарушать тишину, нарочито и неустанно насвистывая. Я слушал, как звук отражается от булыжной мостовой и каменных стен, и лишь через несколько минут понял, что мой друг исполняет ту самую мелодию, которую напевал мнимый призрак во время нашего визита в покои королевы Марии. Я как раз собирался напомнить Холмсу, что он толком умеет воспроизводить мелодии только на скрипке; но тут до меня дошло, что я знаю эту музыку.

– Боже мой, Холмс! – воскликнул я. – Верди!

Холмс наконец перестал терзать мой слух и удовлетворенно кивнул:

– Точно, Ватсон – Верди. Если совсем точно, то хор пленников из «Навуходоносора» [22].

– Но ведь «Навуходоносор» был написан не так давно?

– Сравнительно – впервые его поставили на сцене «Ла Скала» в 1842 году.

– И все же наш призрак знает эту мелодию.

– Не только мелодию; еще он знает, или ему сказали, что мисс Маккензи ее не знает, а следовательно, не догадается, что ее может насвистывать кто угодно, только не призрак XVI века. И это значит – что?…

– Что мистификатор близко знает дворцовых слуг; разумеется, можно с некоторой уверенностью предполагать, что горничные нечасто ходят в оперу, но действовать на основе предположений небезопасно. Тут крайне важно знание из первых рук.

– Точно, Ватсон. Конечно, узнать это можно было разными путями – Вильям Сэдлер, несомненно, мог услышать это от мисс Маккензи, но мне что-то подсказывает, что и сам Сэдлер – не знаток творчества Верди. Так что, скорее всего, в деле участвуют разные люди – на то же указывает и характер повреждений на телах сэра Алистера и Маккея.

– Да, мне тоже это приходило в голову – и похоже, что в деле замешано даже не два человека, а больше. На телах по пятидесяти с лишним ран – если исключить возможность, что мы имеем дело с маниаком, то участников дела могло быть сколь угодно много.

– И еще одно, – продолжил Холмс. – Одна из причин, почему Риццио умер именно так. Я говорю о тяжести вины, или, вернее, о ее распределении. Если все заговорщики участвуют в пролитии крови, то все виновны одинаково, и никто не должен жертвовать собою за всех. Как и в армии, когда расстрелы проводит целая команда. Невозможно сказать, чей именно выстрел или удар ножом оказался смертельным.

– Меня весьма печалят эти рассуждения, Холмс, – сказал я, увлекая друга вперед. – Особенно – применительно к мисс Маккензи. Ведь если мы ищем других участников кровопролития, не стоит забивать себе голову делами государства – на ум сразу приходит брат, не так ли? Этот Роберт, который, по словам девушки, ей так покровительствовал.

– Возможно, и покровительствовал, Ватсон. – Холмс заговорил в темпе убыстрившихся шагов. – Постольку, поскольку это не противоречило преступному сговору. Есть люди, которым доставляет особое наслаждение обманывать и губить молодых девушек – наш общий знакомый барон Грюнер, к примеру, один из худших образцов этой породы; а есть преступники, что убивают лишь в силу необходимости – только тех, кто мешает их преступным деяниям или может их выдать, но все же убивают. И в глубине души, сознаюсь, я ненавижу вторых еще более, чем первых. Конечно, мы должны стараться понять ход мыслей преступника – но давайте оставим попытки рационализировать его преступное поведение, будь оно явлено государственными мужами или уличными мошенниками, для которых женщины – не более чем пешки в игре! Довольно с нас адвокатов и защитников, которые являются перед судом и говорят: «Милорд, я признаю, что мой клиент совратил и впоследствии удушил мисс Такую-то, но прошу вас принять во внимание, что до того дня он обращался с ней любовно и нежно, и убил ее с великой неохотой, лишь потому, что иначе лишился бы средств к существованию». Потому что вся эта нежность преступника к жертве – лишь ловушка; приманка, чтобы заставить женщину доверять мужчине, дабы она думала, будто он в любом случае будет защищать и уважать ее, в то время как он точно знает, чего стоят все его обещания. Нет, Ватсон, – если окажется, что оба брата виновны, пусть правосудие равно покарает обоих. Равно как и прочих их сообщников сколь угодно благородного происхождения!

– Дорогой Холмс, – нетерпеливо сказал я (ибо подлинное значение его последних слов пока еще бежало меня), – для меня до сих пор великая тайна, почему вы так часто со мной спорите, когда прекрасно знаете, что я с вами согласен. Я лишь сказал, что мне жаль мисс Маккензи, потому что ее, без сомнения, опечалит эта новость; мало того, что человек, которому она вручила свое сердце, оказался злобным негодяем, но и его брат, кому она доверяла и кого считала своим надежным другом, как выяснилось, нисколько не лучше.

– А, это… – Холмс небрежно взмахнул рукой. – Ничего не поделаешь, – без обиняков сказал он, еще раз доказав, как мало он понимает женскую душу – кроме, разумеется, душ самых коварных преступниц. – А вот мы и пришли, – продолжал он тем же тоном, завидев паб: как будто вот сейчас у нас на глазах порядочная молодая девушка не лишилась последних остатков надежды на счастье и веры в человечество.

Паб «Дудка и барабан», маленький и древний притон, будто вырастал из откоса Замковой скалы. Он стоял на крохотной улочке в лабиринте таких же проулков, которые кое-где взбегали вверх по скале. Паб казался не постройкой, но частью этой древней, доисторической каменной горы, потому что стены его были сложены из того же камня, а немногочисленные окна в свинцовых переплетах так просели с годами и до того потускнели от сального чада и табачного дыма, что уже не заслуживали называться окнами. Дверь из толстых досок, скрепленных железными полосами, подалась под моим толчком и громко заскрипела, так что дверного колокольчика не понадобилось; возвестив таким манером о своем прибытии, мы вошли, не предполагая заранее, что будем делать, если сразу по входе нас ждет враждебный прием.

К счастью, то, что мы увидели, напоминало не худшие из гарнизонных пивных, виданных мною в жизни. Пусть изнутри паб казался таким же грязным и запущенным, как снаружи, но громкий смех простых солдат, наслаждающихся несколькими часами свободы от гарнизонной скуки и муштры, с лихвой возмещал этот недостаток и оживлял средних размеров залу с низким потолком. Я, конечно, знал, что в подобных местах творятся порою не совсем приятные вещи, ведь когда солдаты вырываются на волю после долгого сидения взаперти, им хочется дать выход чувствам, которые они, возможно, слишком долго подавляли. Но гораздо чаще возможность свободно радоваться жизни в обществе товарищей и женщин действует благотворно – в первую очередь на солдат, потом – на их гостей.

Никто не обратил на нас внимания, но я решил, что нетрудно будет сделать так, чтобы нас приняли тепло. Быстро оглядев море лиц, я понял, что лишь двое посетителей – они сидели в углу справа, у каменного очага, окруженные людьми в военной форме, – судя по одежде и отсутствию выправки, не служат в армии; они-то нам и нужны. Обоим было лет по тридцать, они были хороши собой и так похожи, что явно приходились друг другу братьями. Братья были темноволосы и обладали той романтической внешностью, какая часто встречается на севере Англии и в Шотландии и не дает покоя дамам-романисткам; пожалуй, на этот тип мужчин в романах тратится гораздо больше слов, чем следовало бы по трезвому разумению.

Первый – я решил, что это Роберт, – имел достаточно респектабельный вид; у него было добродушное лицо и честные карие глаза: я вполне мог поверить, что обладатель такого взгляда внушает доверие, особенно одиноким, испуганным молодым женщинам. Хотя он сидел, я решил, что росту в нем должно быть около шести футов. Холмс давно научил меня основам загадочной для непосвященных науки под названием антропометрия, занимающейся идентификацией людей по типам тела и размерам отдельных его частей. Среди прочего там был метод пропорций, позволяющий определить рост сидящего человека (по правде сказать, кроме этого метода я почти ничего и не запомнил). У первого из братьев к тому же был обветренный, закаленный вид опытного егеря, и это, пожалуй, яснее всего говорило, кто он такой. Второй же, очевидно, был тот преступник, с которым мы явились помериться силами.

Крепостью он, похоже, не уступал брату, но у того был дружелюбный вид, а лицо Вилла Сэдлера выглядело так, словно его, как и паб, вырубили из близлежащей скалы. Но по контрасту с этой мрачной угловатой мощью сверкали голубые глаза, которые сгодились бы и для женского лица, не только для мужского; без сомнения, эти глаза могли усыпить бдительность даже самой недоверчивой особы прекрасного пола. Сколько раз я видел такое: беспринципные мужчины определенного типа используют единственную черту своей внешности, говорящую о мягкости, – обычно, как в этом случае, глаза, – дабы разоружить женщину; я всегда презирал подобные уловки; но когда я подумал о девушке из дворца, которую соблазнили при помощи этих глаз, а затем бросили, мое презрение превратилось в… короче говоря, у меня, видимо, невольно напряглись группы мышц, обычно используемые, чтобы задать кому-нибудь хорошую трепку; Холмс придержал меня за плечо и повел прочь от опасного угла – налево, к стойке бара.

– Спокойно, Ватсон, – сказал он. – Мы здесь для того, чтобы положить приманку в капкан, а не для того, чтобы спустить пружину. Давайте сменим курс.

– У вас есть другие предложения? – гневно спросил я.

– Вы у нас человек с армейским опытом, – ответил он. – Вы знаете какой-нибудь способ быстро войти в доверие?

Я немного подумал.

– Пожалуй, да. – А совладав со своим гневом, спросил: – Как вы полагаете, кто-нибудь из присутствующих, или из парочки наших противников, знает вас в лицо?

– Не вижу, с чего бы.

– Хорошо. Вы достаточно слыхали от меня об афганской кампании и можете изобразить офицера-ветерана. Так что следуйте за мной…

К нам подошел бармен, добродушный малый с приветливой улыбкой.

– Джентльмены! – воскликнул он, перекрывая шум. – Что вы желаете заказать?

– Лучшего виски на ваш выбор, сэр, – ответил я, сменяя воинственный настрой на деланное дружелюбие. Я повернулся направо и громко прибавил: – И большую порцию того же самого – каждому, кто воевал на северо-западной границе! И по две – всем, кого, как и нас с моим боевым товарищем, ужалила пуля из мультука!

Вокруг были по большей части молодые лица; я не ждал, что на мое приглашение явится толпа, да это было и не нужно. Человек шесть унтер-офицеров лет сорока-пятидесяти с большим энтузиазмом поднялись и подошли к нам, заранее протягивая руки. Мы представились, сообщили друг другу, в каких полках и в какие годы служили; Холмс превратился в «капитана Уокера», моего однополчанина (его худобу, так сильно отличающую его от всех присутствующих, я объяснил хронической малярией, подхваченной в Судане, – зная, что об этой стране Холмс по крайней мере сможет рассказать по опыту, если понадобится). Сам я представился майором Мюрреем, воспользовавшись фамилией своего бывшего ординарца и сохранив принадлежность к тому же полку нортумбрийских фузилеров, но из осторожности не упомянул, что был хирургом – слово «хирург» порождает у солдат еще более смешанные чувства, чем у штатских. После очередного общего тоста к нашему изысканному кружку присоединилась кое-какая молодежь из необстрелянных, желая послушать рассказы ветеранов; и уж близилось время закрытия, когда кому-то пришло в голову спросить, что мы делаем в Эдинбурге вообще и в «Дудке и барабане» в частности.

– Что ж, сэр, – ответил я загорелому, словно выдубленному, штаб-сержанту, который задал вопрос, – мы явились поглядеть на этот прекрасный город, и уж, кажется, все повидали как следует – или, по крайней мере, думали, что все повидали. Но сегодня вечером мы с моим другом Уокером беседовали в баре «Роксбурга» (я нарочно назвал один из старейших и элегантнейших отелей города, расположенный на Шарлотт-сквер), точнее, я утомлял его очередной лекцией о своем увлечении – потусторонних материях, и тут бармен вдруг сует мне под нос вот это… – Я вытащил из кармана брошюрку, которую мне показал Холмс – она так и осталась у меня после нашего разговора. – И сказал, что если я хочу узнать больше, мне надо прийти сюда. И вот мы тут – хотя, признаюсь, если б мы знали, что тут собирается такая отличная компания, мы бы давно сюда пришли, даже безо всяких «тайных экскурсий»!

Я намеренно рисковал – мне приятно было пуститься на такой риск без ведома и согласия Холмса. Я рассчитал, что Роберт и Вильям Сэдлеры наверняка очень тщательно выбирают себе клиентов, и скорее всего среди богатых приезжих (если бы о прогулках узнали местные жители, это был бы верный путь к погибели). Такие приезжие обычно останавливаются в лучших отелях Эдинбурга; а среди обслуги подобных заведений никто лучше бармена не поймет, способен ли гость держать язык за зубами насчет разных незаконных делишек. Наверняка хотя бы некоторые бармены за вознаграждение снабжали Сэдлеров подходящими богатыми и неболтливыми клиентами. И я решил, что либо я очень сильно ошибаюсь, либо к этой группе игроков второго состава в нашей сложной интриге с мошенничеством принадлежал и жовиальный, щеголеватый бармен в «Роксбурге»; я познакомился с ним год назад, приехав ненадолго в Эдинбург, чтобы посетить цикл лекций в медицинском колледже. Этот бармен тогда ясно дал мне понять, что может устроить любое развлечение, какое моей душе угодно. У меня были причины ему поверить. Но предположение, что бармен этот участвовал в честолюбивых, опасных делишках Сэдлеров, было лишь предположением; я мог и ошибаться; поэтому, сыграв свой маленький спектакль, я на миг замер, ожидая катастрофы. Миг, однако, оказался кратким: похоже, мне так хорошо удалось втереться в доверие к местной публике, и мои предположения оказались настолько правильными, что посетители, окружившие нас, взревели от смеха и прокричали нам «ура». Пожилой штаб-сержант повернулся в угол позади нас и запустил игру на полный ход, крикнув:

– Эй! Роб, Вилл! Подите сюда, тут вам еще голубчики, хотят наполнить ваши кармашки!

Двое молодых людей, которых я заметил вначале, быстро поднялись с мест. Вилл-Верняк покрыл разделявшее нас расстояние несколькими шагами длинных мускулистых ног; его брат последовал за ним, но медленно и неохотно; я не ошибся, определив их рост; с виду же они были неожиданно сильны, и меня это слегка встревожило. Однако брат, шагавший впереди, двинулся к нам так охотно, что я сделал два вывода: во-первых, парочка приняла наше желание за чистую монету, и во-вторых, этот паб для них был абсолютно безопасной территорией; последнее наводило на мысль, которую прежде я гнал от себя, – что в заведении должны быть еще какие-то их сторонники, – а теперь вынужден был признать пугающе верной. Но я сказал себе, что большая часть солдат скорее всего понятия не имеет, чем занимаются их штатские собутыльники в Холируд-Хаусе, и продолжил игру. Холмс пока что хранил молчание, и этот факт тоже доставлял мне немалое удовлетворение.

Штаб-сержант представил нас друг другу, и братья, подтвердив свою репутацию, с первого слова оказались обаятельнейшими людьми. Очевидно, они принадлежали к редкому типу мужчин, которые умеют очаровывать других мужчин не хуже, чем женщин. Но при более близком знакомстве, когда стало ясно, что егерь по уши замешан в дворцовое мошенничество, уже можно было почувствовать, что его жизнерадостность – какая-то деланная. Быть может, это след недавних событий во дворце? Надеюсь, что так, потому что мисс Маккензи была права: Роберт Сэдлер действительно производил впечатление славного парня, который просчитался лишь в том, что позволил более энергичному брату втянуть себя в незаконные дела; такое случается, но для Роберта эта ошибка стала роковой, ибо решительность Вилла-Верняка Сэдлера обернулась жестокостью, а презрение к законам увенчалось убийством. Я сказал себе, что мы должны отнестись к этим двоим со всей суровостью, каковой заслуживают виденные нами ужасные преступления; и не следует допускать, чтобы эта суровость смягчалась сочувствием, мягкодушием или иными соображениями. Если это действительно те, кого мы ищем, то каждая секунда, проведенная нами в пабе, жизненно важна: во-первых, мы не должны ни на дюйм отклониться от принятых нами на себя ролей, а во-вторых, следует установить достаточно дружеские отношения с этими людьми, чтобы Холмс мог довести до конца созревший у него план, каким бы тот ни был.

Когда братья объяснили, каким образом вхожи во дворец, я заявил:

– Признаюсь честно, меня всегда завораживало то старинное убийство в Холируд-Хаусе, – верно, Уокер? – Холмс едва успел кивнуть, и я продолжал: – Да, сколько раз в дозоре я всю ночь напролет изводил моего друга рассказами о мельчайших подробностях этого дела. – Тут я бросил на своего друга многозначительный взгляд. – Но должен сознаться, что впервые узнал про этот легендарный призрак из вашей брошюры, и уж конечно, даже не мечтал, что смогу своими глазами увидеть доказательства такого явления!

– Мы простые люди, работники, сэр, и не любим огласки, – сказал Вилл-Верняк Сэдлер с напускной угодливостью – должен сказать, у него это получилось очень убедительно. – Мы не можем водить во дворец много народу, и всем рассказывать про этот секрет. Но если мы ограничимся только джентльменами вроде вас – образованными, с подлинным интересом к подобным феноменам, – мы надеемся, что сможем и далее действовать в том же духе, делясь знаниями об этом удивительном феномене. – Последняя фраза прозвучала довольно странно, будто он заучил ее наизусть по писаному. – Надеюсь, вы понимаете, что мы с братом – верные королевские слуги, особенно Роб – он всем сердцем предан королеве, и она любит его не меньше. Мы никак не желали бы доставить королеве новые неудобства. Но, по правде сказать, сэр, есть вещи, которые принадлежат всей нации, вот что я вам скажу, и это как раз одна из них.

– Да, джентльмены; но Вилл правильно говорит, мы верные слуги королевы, – сказал Роберт Сэдлер, так настойчиво, что мне показалось – это не было притворством. – Если бы то, что мы делимся секретом с джентльменами, как-то угрожало королеве, или вызвало такое же возмущение публики, как недавние два убийства, мы бы сразу перестали.

– Отлично сказано, отлично, – отозвался я. – Ставлю вам за это еще по стопке. И не будем больше об этом – потому что дело очень уж мрачное, а я уж настроился весело провести время с друзьями! – Все хором закивали, зазвенели стаканы, сдвинутые в знак согласия, и я небрежно добавил: – Вы, должно быть, не знали этих бедняг, которых убили?

И опять замер на секунду: не перестарался ли? Но пока что мы играли свою роль безукоризненно, и ни один из братьев не выказал ни малейшего замешательства, уверяя, что совершенно не осведомлены ни о каких подробностях преступлений.

– Мы их видали иногда, а как же, – ответил Вилл Сэдлер. – Роб чаще, я реже.

– Лучших сынов Шотландия не рождала, – объявил Роберт. – Сэр Алистер был истинный джентльмен, такой снисходительный, и обращался с нами по-дружески. А Денни Маккей – ну, что вам сказать, для уроженца Глазго он был просто отличный парень. Скверное дело…

Мы с Холмсом обменялись быстрыми взглядами: возможно ли, что этот молодой человек, а не Вилл-Верняк – главный обманщик в семье? Глядя на его скорбь, трудно было поверить, что он притворяется.

– И довольно об этом, – сказал Холмс, видимо, решив не отклоняться от темы. – Вечная им память, и будем надеяться, что виновных настигнет правосудие; а теперь давайте вернемся к нашему делу, как подобает живым.

Братья кивнули, сдвинули стаканы и воскликнули:

– Вечная память и правосудие! – окончательно доказав, решил я, что они бесчестные обманщики, потому что сэру Алистеру и Маккею не потребовались бы ни вечная память, ни правосудие, не столкнись они с этими двумя демонами.

Холмс перешел к делу и начал выспрашивать, когда мы сможем отправиться на нашу потустороннюю прогулку. Вилл Сэдлер спросил, удобна ли нам будущая ночь, и Холмс ответил, что мы вернемся в «Роксбург» и без труда продлим свое пребывание на сутки. Мы также сможем получить в отеле деньги для уплаты за прогулку – названную нам солидную сумму в пятьдесят гиней. Что до места встречи, сказал Холмс, то, он полагает, братья не захотят встречаться с нами в вестибюле отеля, на виду у всех. Это предположение оказалось верным, и мы договорились, что встретимся в одиннадцать часов вечера у ближайших ко дворцу парковых ворот и оттуда проследуем внутрь.

Нам пришлось еще несколько раз проставить всем выпивку, чтобы вырваться из паба; но когда мы уже выходили через окованную железом дощатую дверь, Вилл Сэдлер остановил нас последним вопросом:

– Кстати, капитан Уокер, вы упомянули бармена из «Роксбурга» – который из них? Чтоб мы знали, кто из них заработал свою долю.

Мы с Холмсом повернулись и посмотрели на спрашивающего. Я впервые заметил, какой у него холодный, жестокий взгляд – взгляд человека, способного изуродовать тела, как те, что нашли во дворце. У меня сердце подпрыгнуло и забилось где-то в горле – коварный Вилл задал вопрос не мне, а Холмсу, который понятия не имел, о каком бармене идет речь. А может, я просто чересчур подозрителен, и впервые за все расследование мы столкнулись с обычным, невинным совпадением? Как бы то ни было, я незамедлительно подал голос:

– Господи, Уокер, старина! – Я чуть ли не кричал. – На фронте вас так не развозило от виски – того парня зовут Джексон, и вы это знаете не хуже меня – по крайней мере вчера знали!

Холмс кивнул, отвечая взглядом на пронизывающий взгляд Сэдлера:

– Верно, Мюррей. Но, похоже, вчера вечером мы выпили еще больше, чем сегодня, разве не так?

Сэдлер кивнул, и тут мне стало еще больше не по себе, когда я увидел, как быстро вернулась улыбка к нему на лицо и в глазах засияла веселость; теперь я понимал, что этот человек был не менее грозным противником, чем самые жестокие убийцы, с какими нам приходилось иметь дело; он уступал им лишь по рождению. Поэтому я вздохнул с облегчением, когда мы наконец вышли из паба и спустились с Замковой скалы; на обратном пути мы были пьянее, но не веселее, чем на пути туда.

Когда мы оказались на улицах, Холмс потащил меня не на восток, а на северо-запад, объяснив, что в наших же интересах, если увидят, как мы входим в «Роксбург».

– Я совершенно уверен, – объяснил он, – что Сэдлеры либо послали соглядатая, либо один из братьев сам отправился вслед за нами, чтобы проверить сплетенную нами историю. Вестибюль «Роксбурга» таков, что мы легко затеряемся в толпе. Кроме того, Ватсон, после вашего спектакля в «Дудке и барабане» вам полезно будет прогуляться и подышать воздухом.

Я довольно мрачно кивнул.

– Я понимаю, что пьян, – сказал я. – Но мне редко бывает до такой степени не по себе.

Холмс попытался выразить сочувствие:

– Вас беспокоит, что в этой афере, может быть, замешаны британские солдаты?

– В том числе.

– А также явное двуличие этого Роберта Сэдлера, который, казалось, покровительствовал мисс Маккензи, – во всяком случае, она так полагала, но оказалось, что он втайне планировал с позором вернуть ее домой, или еще того хуже.

– Тоже верно. И это еще не все. Я готов поверить, что Роберт Сэдлер был соучастником брата в этих ужасных преступлениях, хотя бы потому, что для их совершения потребовалось бы никак не менее двух пар крепких рук. Да и мотив тоже ясен: поскольку сэра Алистера, а затем Маккея, назначили на реконструкцию западной башни, они, должно быть, узнали про спектакль, который почти еженощно разыгрывался в башне; если бы эти два честных человека рассказали королеве, что? происходит, мошенничеству и самой свободе Сэдлеров пришел бы конец. И все же, говорю я вам, есть еще кое-что…

Холмс, кажется, понял, к чему я клоню; он вытащил трубку и принялся набивать ее табаком.

– Верно, Ватсон, еще «кое-что»: у нас есть почти все кусочки головоломки, но одного пока явно не хватает.

– Я знаю, но не могу понять, какого именно, – сказал я, обрадовавшись, что мне представился случай рассеять мои сомнения. – Как я уже сказал, я не сомневаюсь, что преступники именно эти люди, но почему они выбрали такой способ, а, Холмс? Зачем так уродовать тела? Представьте себе, каково семьям этих бедняг – женам, детям, – увидеть такое глумление?

Холмс поднял бровь:

– Вы подобрали необычное слово, Ватсон.

– Я врач, Холмс; так что, наверное, не такое уж необычное. Я повторяю: глумление.

– Ну хорошо; называйте как хотите, но ничего загадочного тут нет.

– Неужели?

– Именно. Проверьте сами, если хотите. Спросите десятерых первых попавшихся шотландцев, кто убийца. Если не брать в расчет официальное мнение, выражаемое шотландскими газетами, я готов биться об заклад, что по крайней мере половина спрошенных обвинит призрака, обитателя западной башни. Кто-то припомнит имя Риццио, а кто-то, как мисс Маккензи, знает его лишь как «итальянского джентльмена» – но из тех, кто знает его историю, а таких в этом городе и стране довольно, большинство будет убеждено, что это ищет отмщения неупокоенный призрак убитого. И то, что тело Маккея нашли в таком месте, куда его никто не мог положить, и то, что оно было столько раз пронзено и изувечено – все свидетельствует об участии сверхъестественных сил. Какой естественной причиной можно было бы объяснить подобное?

Я растерялся:

– Холмс, вы серьезно? Половина шотландцев полагает, что это дело рук кровожадного призрака?

– Думаете, преувеличиваю? Я вас уверяю, что нет, хотя все шотландцы – прирожденные скептики. В любой группе людей, по всему миру – включая Англию – вы найдете примерно то же самое; и еще – желание увидеть место, где предположительно является призрак, что, несомненно, учитывали преступники. Человеческий род никак не хочет верить, что со смертью тела прекращается и существование духа – сколько раз мы с вами в процессе расследования дела сталкивались с этим неверием. Спрошенные дадут вам такой ответ, казалось бы, свидетельствующий о невежестве или суеверии, не из страха – нет, их ответы будут продиктованы надеждой. Они хотят, чтобы виновником оказался дух «итальянского джентльмена», ибо это подтвердит их сокровеннейшее желание; и в то же время боятся этого. Думаю, даже мисс Маккензи черпает некое тайное утешение во всех своих злоключениях, несмотря на ужас, который ей пришлось пережить.

Я тщательно обдумал слова Холмса; и тут меня осенило.

– Так значит… значит, эти двое… ожидали такой реакции, когда воссоздавали обстоятельства смерти Риццио?

– Отлично, Ватсон, – именно это они и сделали. А потом повторили, когда подкинули тело Маккея – очень удачное дополнение к легенде. И еще они создали себе репутацию людей с уникальными способностями – они единственные, кто может свободно ходить в башню, не опасаясь за свою жизнь.

– Да, Холмс, и я как раз хотел спросить вас про эти хождения в башню. Как получилось, что род Гамильтонов никогда…

– Не сейчас, дружище, – предупредил Холмс, поскольку мы как раз подошли к группе постояльцев, собравшейся, несмотря на поздний час, у входа в старинный элегантный отель «Роксбург»; напротив расстилалась тихая, зеленая Шарлотт-сквер. – Все эти мелочи выяснятся со временем сами, но сейчас нам надо проделать свой собственный хитрый ход…

Войдя в вестибюль «Роксбурга», мы с Холмсом договорились, что быстро разбежимся в разные стороны: он отправится к портье, сидящему за стойкой, и даст ему достаточно большую взятку, чтобы тот подтвердил (если его спросят), что люди с фамилиями, которыми мы назвались, действительно живут в отеле. Я же в это время пойду искать какую-нибудь боковую или заднюю дверь, выйду в нее и в одиночку вернусь во дворец. Разделив таким манером свои оборонительные ресурсы, мы окажемся в крайней зависимости от Хэкетта, обещавшего стоять начеку у западных ворот дворцового парка; и когда мы с Холмсом явились туда с разницей лишь в несколько минут, дворецкий действительно стоял на месте с ключами в руке, готовый проводить нас обратно в наши комнаты. (Как же, о как же я в нем ошибался по нашем прибытии сюда!)

Таким образом, развязку дела тщательно предуготовил самый острый ум, какой только мог взяться за это дело. И все же, когда я собрался лечь спать, чтобы хорошенько выспаться и назавтра идти на дело с ясной головой, одна мысль не давала мне покоя – а если Холмс чего-то недоговаривает? Когда мы шли из «Дудки и барабана» в «Роксбург», он ни с того ни с сего принялся обличать людские предрассудки; это совсем не вязалось с его предыдущим заявлением о том, что он верит в могущество призраков. И вновь, как уже столько раз бывало со мной во время наших расследований, я был вынужден признать, что не все знаю о деле и потому не могу до конца понять сложившееся положение. Поэтому, несмотря на большое количество виски, что я вынужден был поглотить за вечер, в эту ночь сон никак не шел ко мне.

Особенно потому, что мне все время чудились (непросто в этом сознаться) отдаленные шаги – медленные, осторожные, какие я уже слышал сегодня вечером: умом я понимал, что эти неугомонные блуждания – просто шаги одного из братьев-преступников; он, скорее всего, готовит западную башню к нашему завтрашнему визиту. Но суеверная часть моей души тут же стала нашептывать, что это «итальянский джентльмен», которого, разумеется, оскорбило наше вторжение на его территорию…

– Poignarder a l'ecosse, – пробормотал я, встал, вытащил «наладонный защитник» из кармана сюртука и сунул его под подушку. – Посмотрим, не поможет ли делу добрая английская пуля…

Глава XI

Тайны Холируд-Хауса

Следующий день начался с самого страшного, что может случиться, если накануне позволить себе лишнего.

– Ватсон! – Голос принадлежал Холмсу, а не кому-то из лакеев; и, судя по этому голосу, произошло что-то срочное. – Вставайте, старина! Боюсь, что игра началась раньше, чем мы предполагали, да и правила неожиданно поменялись!

– Надеюсь, что действительно произошло нечто чрезвычайное, – злобно проворчал я, натягивая одежду, а Холмс тем временем яростно отдергивал – едва ли не отдирал – занавеси с окон. – Иначе вам не поздоровится!

– Простите, Ватсон, но… ага, вот и миссис Хэкетт с вашим завтраком. Ешьте быстро, а я пока расскажу печальные новости. – Холмс помахал в воздухе телеграммой, а я тем временем начал уплетать очередной роскошный шотландский завтрак в исполнении миссис Хэкетт. – Это от Майкрофта…

– Холмс! – воскликнул я, указывая глазами на главную экономку, временно исполняющую обязанности кухарки.

– О, не опасайтесь, – ответил он. – Я абсолютно доверяю миссис Хэкетт, как и ее мужу и сыну. А помощь нам, похоже, понадобится – Майкрофт возвращается один, точнее, уж лучше бы он был один. Его контрразведчики обнаружили новые доказательства связи между немецкими империалистами и шотландскими националистами – доказательства, разумеется, по преимуществу им же и сфабрикованные; Майкрофт поставил большую часть своих молодых людей на усиление охраны королевы, а сам едет в компании того диспепсического армейского разведчика и лорда Фрэнсиса.

Я небрежно пожал плечами, ожидая, чтобы завтрак, как обычно, оживил мое истощенное тело и измученную нервную систему:

– И что же? Я согласен, что от лорда Фрэнсиса мало толку в критической ситуации – но я думаю, вряд ли Майкрофт попадет в какую-то критическую ситуацию по дороге…

– Лорд Фрэнсис – сам по себе критическая ситуация, – ответил Холмс, демонстративно выколачивая трубку в мою масленку. – Какая жалость, что я не объяснил этого…

– Холмс! – воскликнул я, внезапно лишенный доброго шотландского масла. – С какой стати… – Внезапно слова Холмса прорвали туман, окутавший мои мозги. – Сам лорд Фрэнсис? Холмс, о чем вы толкуете?

– Например, вот об этом, – ответил он, доставая что-то похожее на обычный сложенный носовой платок. Я развернул его, продолжая завтракать (точнее, пытаясь продолжать, насколько это было возможно без масла), и уставился на небольшую коллекцию волосков, очевидно – человеческих; мне сложно сказать, какого они были цвета, потому что лучи яркого утреннего солнца били прямо в окна комнаты; но на фоне белого платка волоски казались ярко-рыжими: нельзя сказать, что в Шотландии это редкость.

– Они что-то значат, я полагаю? – спросил я.

– Что-то значат сами по себе, – ответил Холмс, вытаскивая из кармана второй белый платок, – а в сочетании вот с этим – еще больше.

Во втором свертке оказались обрывки фитиля, которые Холмс так тщательно собирал с вагонного пола накануне ночью.

– Запал от бомбы? – спросил я.

– Посмотрите внимательнее, Ватсон, – я второпях подобрал не только запал…

И впрямь. Сам того, очевидно, не желая, Холмс набрал еще пыли, камушков, занесенных в вагон с путей, паровозного шлака…

…и волос. Точно такого же необычного цвета, как в первом образце, который он мне показал. Теперь я узнал этот цвет:

– Безумец из поезда! – вскричал я. – Это его волосы, я уверен!

– Конечно, Ватсон, но где же я взял второй образец?

– Не представляю… разве что этого маниака задержали?

– Нет, он пока на свободе. Хотя в последние сутки за ним пристально наблюдал… мой брат.

– Майкрофт? Но ведь Майкрофт был в Балморале. Он бы никогда не допустил, чтобы маниака с подобными убеждениями… да, надеюсь, с любыми убеждениями… допустили в высочайшее присутствие.

– А если этот «маниак» много раз бывал там по собственному праву? Если он даже лично знаком Ее Величеству?

Я обдумал услышанное; внезапно челюсти мои перестали активно работать, несмотря на полный рот яичницы и шотландского лосося.

– Боже милостивый… не хотите же вы сказать, что… нет, именно это вы и хотите сказать… Самое страшное, что теперь я и сам это вижу…

Вполне довольный Холмс бережно сложил свои платки.

– А я ведь и раньше вас предупреждал на этот счет, Ватсон. Я, конечно, узнал его при первой же встрече – он же дилетант, и, разумеется, ничего не знает о науке антропометрии. Он постарался замаскировать лицо и голову, и решил, что этих театральных уверток – парика, клея и пластыря, коими он обезобразил себе лицо, – будет вполне достаточно. Но глаза, череп, фигура – это все не так просто скрыть.

– Но… как он сюда добрался? Он же вернулся во дворец до нашего прибытия!

– Быстрые лошади, умело расставленные, пока обгоняют поезда, Ватсон, если всадник опытный и не боится скакать по пересеченной местности. А лорд Фрэнсис, конечно, охотник едва ли не с рождения.

Я поразмыслил над этим.

– Да. Это, конечно, так… Но… почему? Зачем ему это? И как… где… вы нашли второй образец волос?

Холмс пожал плечами и кивком указал на миссис Хэкетт.

– Вы же знаете, Ватсон, мне с самого начала казалось, что старший и младший Хэкетты злы не на нас; их злоба лишь отражается в нашу сторону, а тайной целью ее является кто-то другой. Теперь я могу вам сказать, что этой целью был и остается лорд Фрэнсис.

– Верно, сэр, – отозвалась миссис Хэкетт; лицо ее и манеры были много спокойнее, чем накануне. – И пока тут нет никого больше, дозвольте спросить – как вы догадались?

– По многим мелким деталям, миссис Хэкетт, – ответил Холмс. – Например, вскоре после нашего прибытия ваш муж подчеркнуто сообщил нам, что вы не только приготовили наши постели, но и согрели их; это мелочь, но очень важная. Будь мы совсем нежеланными гостями, вы бы, конечно, не стали так утруждать себя, и нам пришлось бы коротать ночь на неуютных холодных ложах.

Миссис Хэкетт покраснела и улыбнулась застенчиво и благодарно; кажется, она даже чуть-чуть развеселилась. Ясно, что женщина эта, кою я сперва полагал боязливой и слегка придурковатой женой домашнего тирана, в действительности была проницательна и так же способна к улаживанию сложных и опасных дел, как и сам Хэкетт, и какие бы трудности нам с Холмсом ни встретились, она окажется нашим надежным союзником.

– Ох, доктор, да он сущий дьявол, – объявила она не только со страхом, но и с немалой долей презрения. – Но он Гамильтон – из древнего, славного рода, которому вверено заботиться о Ее Величестве, когда она во дворце, и о самом дворце! Разве мы с мужем могли хоть слово сказать чужакам? Мы не смели! Лорд Фрэнсис ясно дал понять, что? нам за это будет. Но мистер Холмс – спасибо ему – сделал так, что лорд Фрэнсис уехал, пускай только на сутки, – и нам этого, слава Господу, хватило на то, что давно нужно было сделать. Начать с того, что я смогла добыть мистеру Холмсу эти волосы, какие он просил…

У меня уже голова шла кругом от всех этих неожиданных открытий, и чтобы остановить кружение, я с силой швырнул нож и вилку обратно на поднос. Раздался грохот, и мои гости замолчали.

– Умоляю, подождите минуту, оба. Значит, так. Вы, миссис Хэкетт, сказали, что лорд Фрэнсис вовсе не тот радушный хозяин, каким кажется, а напротив – злобный мучитель, который уже многие годы терзает дворцовых слуг?

– Да, сэр, – просто ответила женщина. – И это, и еще того хуже. Моя племянница, может, и лишилась чести, поверив лживому языку Вилла-Верняка; но будь воля лорда Фрэнсиса, она лишилась бы ее много худшим способом, как уже бывало с другими служанками. Да только ему с самого начала дали понять – дал тот, кто вправе это сделать, – что с Элли баловство не пройдет; к тому же среди обслуги полно других девушек для его развлечения. Некоторым того только и надо было, помилуй господи их душу, хоть лорд Фрэнсис покорности и не поощрял. Мерзкое чудище. Да, он любит, когда ему противятся, ведь тогда он может пустить в ход тот же хлыст, которым он лошадок до смерти загоняет, бедных животин…

– А вы, Холмс, – прервал ее я, не в силах больше выносить этот скорбный перечень злодейств, совершенных доверенным лицом королевы. – Вы говорите, что разгадали его низкую натуру сразу по прибытии во дворец?

– Я не сказал, что сразу узнал о нем все, Ватсон, но я понял, что это именно он напал на нас в поезде.

– Вы хотите сказать – чуть не убил нас бомбой!

– Разумеется, нет. Бомба должна была напугать нас, а не убить. Возможно, тот, кто ее собирал, и тот, кто ее бросил, хотели именно убить, но у кого-то другого были другие намерения. Как мы поняли еще тогда, бомбу делал человек, обладавший доступом к новейшим ингредиентам, но не имевший понятия, как с ними правильно обращаться, а это совсем не похоже на лорда Фрэнсиса. Тем более что если бы бомба взорвалась при броске, взрыв был бы гораздо сильнее, чем он рассчитывал, и его бы наверняка тоже убило; вы сами видели, какой ужасный взрыв произвела такая же бомба, которую его приспешники всего лишь подбросили к путям, желая остановить поезд. Однако с нашим «подарочком» кто-то поработал до того, как лорд Фрэнсис пустил его в дело, – шнур удлинили, чтобы дать нам возможность просто вырвать его с корнем, что мы и сделали.

– Что вы и сделали, Холмс. – Он из скромности отмахнулся. – И кто же этот ангел милосердия? – продолжал я.

– А вы подумайте, Ватсон, откуда взялась бомба, – ответил Холмс. – И не забудьте про пироксилин. Единственное место в этом городе, где его можно раздобыть, – замковый гарнизон, и даже там его мог достать лишь человек, который свободно ходит по гарнизону, не вызывая подозрений. Мы знаем, что Вилл Сэдлер работает в замке – чинит и реставрирует всяческое оружие, но он не разбирается в современной артиллерии. Значит, он мог украсть пироксилин, приняв его за безобидную набивку для пыжей.

Я обдумал эту гипотезу и понял, что накануне ночью не додумался до нее лишь потому, что не хотел видеть британских солдат соучастниками в преступном заговоре Сэдлера.

– Ну хорошо, – сказал я. – Вилл Сэдлер сконструировал бомбу. А кто ее доставил, и откуда взялся второй образец волос? Как вы с этим справились?

– Как уже сказала миссис Хэкетт, чтобы достать улики, надо было сначала убрать с дороги лорда Фрэнсиса, и я предположил, что если Майкрофт задействует королевский приказ, Гамильтон не сможет отказаться. Майкрофт сразу же выполнил мою просьбу, не спрашивая, для чего мне это, и нам с миссис Хэкетт оставалось только пройтись по апартаментам Гамильтона в удобное для нас время, что мы и проделали сегодня утром.

– У него полон чулан таких штук, доктор, – вставила миссис Хэкетт. – Можно подумать, он на театрах играет!

– Актер, бесспорно, – подхватил Холмс. – Но, боюсь, «сцена» его – весь город, где в личинах гораздо более действенных и приятных глазу, нежели та, кою надел он к нашему поезду, он без счета завоевывал молодых барышень, а то и делал с ними кое-что похуже. Как бы там ни было, я скоро нашел те аксессуары, что мы видели, после чего взял в библиотеке увеличительное стекло и с его помощью убедился – образцы идентичны.

– А я в это время позволил очаровать себя изысканными манерами и был совершенно бесполезен, – сказал я, с виноватым видом снова беря нож и вилку.

– Чепуха, Ватсон, – если бы мы оба знали о двуличности лорда Фрэнсиса, кто-нибудь из нас обязательно сделал бы ложный шаг. Вы чувствовали неподдельную симпатию к нему в его приятной ипостаси, это усыпило его бдительность, и тем легче нам было уговорить его уехать. Кроме того, не вините себя слишком сурово, друг мой, за то, что дали себя провести – хоть лорд Фрэнсис и дилетант, но он один из опаснейших преступников из тех, с кем мы когда-либо имели дело. Помните человека, называвшего себя Стэплтоном? Несколько лет назад.

– Ну конечно, – ответил я. – Дело Баскервилей.

– Совершенно верно. У них много общего, хотя лорд Фрэнсис, должно быть, физически много сильнее Стэплтона. Помните, как он разбил окно в нашем купе?

– Да уж не забуду. И все же, Холмс, как он встретил нас, когда мы прибыли во дворец! Наверняка в поезде у него была еще какая-то маскировка, кроме парика и усов, – когда мы увидели его в истинном обличье, он был значительно меньше ростом.

– Эффект осанки и голоса, Ватсон. Нарочитая сутулость, вялое рукопожатие, жеманный голос, подобострастные манеры – и мы уже уверены, что перед нами мелкая, слабая особь. И все же вспомните – мы с ним стояли глаза в глаза, когда говорили про несмываемый след пролитой во дворце крови.

– Подумать только, и впрямь! Я даже припоминаю, что заметил это. Кажется, ваши слова привели его в негодование, он выпрямился и оказался одного роста с вами, то есть довольно высоким. Вы намеренно начали разговор такой грубостью?

– Конечно. Как бы ни был умен противник, но если он настолько самоуверен, что полагается на такую рудиментарную маскировку, его легко поймать на чуть более тонкую хитрость. Как только я определил его подлинный рост и силу, остальное быстро начало проясняться. Он ведь третий сын, а Гамильтоны хоть и древний род, как сказала миссис Хэкетт, но богаты лишь родословной, а не кошельком. Работать управляющим в королевской резиденции – довольно унизительное занятие безо всяких перспектив. Но я должен признать, что лорд Фрэнсис выжал из этой должности все возможное. Когда он придумал этот план обогащения, ему не хватало лишь исполнительного подручного.

Миссис Хэкетт забрала у меня поднос, я зажег сигарету и, поднося к губам чашку с крепким чаем, поправил Холмса:

– А! Вы, наверное, хотели сказать «подручных»?

Мой друг, казалось, на миг засомневался; повернувшись к экономке, он как будто взглядом спросил ее, не хочет ли она ответить на этот вопрос; и этим навел меня на мысль.

– Погодите минуту! Миссис Хэкетт! Вы чуть раньше сказали, что будь воля лорда Фрэнсиса, ваша племянница лишилась бы чести гораздо более ужасным образом – но его отпугнул тот, к чьим словам он не мог не прислушаться. А вы, Холмс, – вы еще не сказали, у кого имелись причины намеренно оставить запал бомбы слишком длинным, чтобы мы успели обезвредить ее до взрыва. Похоже, вы оба намекаете на одно и то же – я прав?

Холмс лишь глянул на экономку:

– Миссис Хэкетт?

Женщина слегка присела в реверансе, повернулась, и, держа поднос одной рукой, другой открыла дверь спальни…

А там, в дверном проеме, стоял Роберт Сэдлер, в полной мере являя свой рост и силу.

– Холмс! – заорал я, бросившись к постели и выхватив из-под подушки «наладонный защитник»; но друг мой только шагнул в сторону и оказался на линии огня. – Черт возьми! Отойдите, а то я в него не попаду!

– Именно поэтому и не отойду, Ватсон, – ответил Холмс. – Я знаю, как вы стреляете – даже из необычного оружия.

И тут я заметил, что миссис Хэкетт, следуя в прихожую с подносом в руках, чтобы оставить его там на столике, ласково притронулась к плечу Роберта Сэдлера и подтолкнула его в мою спальню. Он сделал один-два шага, не сводя глаз с моего пистолетика, и остановился.

Я выпрямился и отвел пистолет в сторону.

– Какого черта здесь происходит? – рявкнул я. И, желая дать какой-то выход своему раздражению от того, что мне так запоздало открыли истину, я не нашел ничего лучшего как спросить: – И почему это обязательно должно происходить в моей спальне?

– Не обязательно, и даже совсем не должно, – ответил Холмс. – Ваша комната крайне опасно расположена. Поэтому прошу вас удалиться в смежную гардеробную и закончить свой туалет, а мы с мистером Сэдлером расскажем вам, что еще сегодня случилось; после чего мы перенесем всю нашу деятельность на ту сторону дворца, что выходит во внутренний двор.

Я, демонстративно надувшись, выполнил приказ, и как только мы оказались в маленькой гардеробной, воскликнул:

– Я полагаю, теперь вы станете уверять, что этот молодой человек никаким образом не замешан в преступлении!

– Нельзя сказать, что совсем не замешан, – ответил Холмс. – Он действительно участвовал в заговоре с самого начала.

– Так и есть, сэр, – тихо и покаянно произнес Роберт Сэдлер. – Я не прошу снисхождения за то, что водил гостей в западную башню – признаюсь честно, я же это и придумал с самого начала. Поверьте, тогда в этом не было никакого зла. Мистер Холмс правду сказал про Гамильтонов – они жестокие хозяева, а жалованье во дворце нищенское, только и спасения, что Ее Величество иногда щедро одарит. Однако… ну, к нам ходило столько любопытных, столько богатых людей, которые слыхали о призраке итальянского джентльмена и хотели поглядеть… а дворец почти круглый год пустует…

Я вышел из гардеробной, поправляя воротничок и галстук.

– Это вас не оправдывает, Сэдлер.

– Нет, сэр, не оправдывает, – искренне ответил он. – Я и не пытаюсь оправдаться. Просто… ну, мистер Холмс застал меня врасплох сегодня утром в башне, когда я проливал кровь…

– А! Подновляли пятно «невысыхающей крови», как я понимаю.

– Именно, Ватсон, – ответил Холмс. – К сожалению, мне пришлось провести ночь под старой кроватью королевы Марии, в спальне над той, где мы нашли мисс Маккензи. Я бегло осмотрел доски пола и обнаружил, что они сделаны из необычного сорта дерева. Не припомню, чтобы видел такое раньше. Но структура его такова, что для нужного эффекта «невысыхающее пятно крови» приходится обновлять перед каждым визитом гостей, примерно за десять-двенадцать часов. Кроме этого – я, конечно, допускал, что Роберт активно участвовал в недавнем убийстве, но его поведение прошлой ночью, а также протесты мисс Маккензи наводили на иные мысли. Он был похож на человека, который, как говорят китайцы, «оседлал дракона» и теперь не знает, как с него слезть. Но я признаюсь, что ко времени нашего визита в «Дудку и барабан» у меня сложилось предвзятое мнение – из-за одной детали, которую подтвердила при встрече мисс Маккензи.

Я живо припомнил одно замечание Холмса, тогда показавшееся мне туманным, и быстро сопоставил его первым, самым причудливым впечатлением от нашего прибытия во дворец.

– Птица, – сказал я, вспомнив один из вопросов Холмса к девушке, и повернулся к домохозяйке: – Миссис Хэкетт, я бы хотел спросить, если не возражаете, – ваш муж обычно ходит с повязкой на глазу, как вчера вечером? Он ведь не пользуется этим плохо пригнанным стеклянным глазом, который он все время ронял, пока занимался моим багажом?

– Верно, доктор. – В нашем хоре раздался новый голос – он принадлежал самому Хэкетту, и глаз его, словно иллюстрация к моему вопросу, закрывала повязка. – Простите великодушно за тогдашнее. Я хотел намекнуть вам, джентльмены, чтоб вы во дворцовых делах не приняли видимость за чистую монету.

– Так значит, вам в самом деле выклевала глаз птица Вилла Сэдлера? Что же это за птица такая? – Я подошел поближе и увидел, что повязка не скрывает шрамы целиком. – Не сокол, я уверен. Ястреб-тетеревятник?

– Отлично, Ватсон, отлично, – отозвался Холмс, а Хэкетт кивнул. – Теперь вы понимаете, почему я назвал эти шрамы характерными и счел, что этот факт хорошо укладывается в общую картину. Вилл Сэдлер, несомненно, увлечен Средневековьем, и я с самого начала заинтересовался раной Хэкетта, принимая во внимание его невысказанные чувства. Это ведь не очень старая рана, верно?

Я еще раз посмотрел на лицо Хэкетта:

– Думаю, что нет. Год, самое большее – два.

– Так и есть, сэр, – сказал Хэкетт. – Это случилось, когда я только-только вызнал, что творится в западной башне. Я и не подумал, что будет со мной да остальными слугами, а взял да и объявил, что пойду к батюшке лорда Фрэнсиса. Вот, – он показал на повязку, плохо справляясь с охватившей его яростью, – чем мне ответил молодой лорд – точней, приказ такой отдал Виллу-Верняку, хоть и сам наблюдал с удовольствием, как Вилл мучает птицу, чтобы на меня кинулась. Кровавое жестокосердие, доктор, – вот чем этот «джентльмен» закусывает. Но я бы на то не посмотрел, да он сказал, что малютке Элли еще хуже придется, как бы его подручный ее ни оберегал, и я поверил…

Я взглянул на Роберта Сэдлера и увидел у него на лице неподдельное, глубокое раскаяние.

– Как раз тогда я и стал подумывать, как бы мне выйти из дела, – сказал он. – Но мы уже по шейку увязли… С правильными клиентами можно было за ночь получить сотни фунтов, даже гиней… за такие деньги люди убить готовы, а не то что поучаствовать… – Он глядел в пол, и на лице у него был написан глубочайший стыд. – Но я мог защитить Элли… хотя бы это я мог сделать.

– И это очень много, сынок, – сказал Хэкетт. – Не думай, что это ничего не значит.

Роберт попытался улыбнуться в ответ; хоть он и не очень старался, но видно было, что от этих слов Хэкетта у него стало немножко легче на душе.

– И дальше буду ее защищать, – тихо отозвался молодой человек. – До тех пор, пока она позволяет…

Может, вот, наконец, истинная причина, почему Роберт Сэдлер оказался среди нас сегодня утром? Может, он влюблен в мисс Маккензи – давно влюблен, несмотря на все свои беззаконные дела, несмотря на то, что его собственный брат совратил и погубил девушку. Достаточно было видеть, как Роберт вновь потупил взгляд, чтобы обо всем догадаться… наверное…

– Значит ли это, что вы решили порвать с братом? – спросил я. – И будете сотрудничать с нами, чтобы их с лордом Фрэнсисом настигло правосудие?

Сэдлер охотно ответил:

– Я знаю, что мне придется за многое ответить, доктор. Но, верьте мне, я не участвовал в этих убийствах. То, что я сказал вам вчера вечером, я сказал честно: и чтоб дать знать вам и мистеру Холмсу, и чтоб предупредить Вилла: если он собирается охранять свое богатство таким способом, мне с ним не по дороге.

Я кивнул; у меня не было желания читать мораль, но я решил, что подобные заявления, какими бы искренними они ни казались, нельзя принимать на веру.

– Вы мастер уверток, мистер Сэдлер, – сказал я. – Иной решил бы, что это – очередная хитрость. Изобразить страсть к мисс Маккензи не так сложно, даже приятно, особенно если вы рассчитываете, что взамен мы заступимся за вас перед властями.

– Я знаю, сэр, – ответил он. – И не жду милосердия. Я приму то наказание, какое заслужил, – я только прошу, чтоб меня не наказывали за то, чего я не совершал, а нашли подлинных виновников, чтобы Элли больше нечего было бояться.

– Отлично сказано, Сэдлер, – воскликнул Холмс. – Даже Ватсон, который гораздо лучше моего читает в людских сердцах, наверняка удовлетворится таким заявлением.

Я еще несколько секунд пристально смотрел на Роберта Сэдлера, потом заявил:

– Да, Холмс. Я удовлетворен.

– Отлично. Итак – мы все в сборе! Или нет? Недостает двоих…

– Элли и Эндрю, – сказала миссис Хэкетт. – Они готовят комнаты хозяину и мистеру Майкрофту. Вы сказали, сэр, что к их приезду все должно выглядеть как обычно.

– Верно, миссис Хэкетт, я так сказал, – ответил Холмс. – Так и должно быть. Отлично. Но боюсь, получится так, что нам от этого не будет никакого толку; я собирался послать брату шифрованную телеграмму до того, как он пустится в обратный путь, чтобы мы могли застать преступников in flagrante [23] сегодня ночью; а он выехал раньше, и я не успел отправить депешу; признаюсь, я боюсь, что он чересчур разговорится с лордом Фрэнсисом в поезде, прежде чем поймет его истинную натуру.

– Но, Холмс, вы же сказали, что ваши подозрения подтвердились еще до того, как ваш брат уехал с лордом Фрэнсисом, – перебил я. – Почему же вы не рассказали ему еще тогда?

– Тогда мне казалось, что это рискованно, – объяснил Холмс. – В конце концов, у меня была лишь часть разгадок, практически никаких доказательств, и мне срочно требовалось избавиться от лорда Фрэнсиса. Я боялся, что, знай Майкрофт о предательстве своего спутника, он мог нечаянно проговориться во время поездки или рассказать обо всем королеве, в то время как дело еще не до конца раскрыто.

Я строго поглядел на Холмса:

– Вы поступили чрезвычайно неразумно: ведь речь шла о безопасности вашего брата, даже не о вашей.

– Это было необходимо! – возмутился Холмс. – Майкрофт может защитить себя куда лучше, чем вы думаете, Ватсон. – Последняя фраза прозвучала так, словно Холмс пытался убедить в сем факте не меня, а себя самого – особенно в свете опасностей, которые сам только что и перечислил.

– Будем надеяться, – отозвался я. – Кроме того, у меня есть еще одно соображение в вашу пользу: если бы ваш брат знал все и как-то спугнул негодяя, тот мог бы вовсе не вернуться. И сейчас он был бы уже далеко отсюда, так ведь?

– Простите, доктор, – вмешался Роберт Сэдлер, и все мы посмотрели на него. – Я думаю, что не так. Понимаете, дело в деньгах… мы заработали столько денег… буквально кучи… И ведь мы не могли пойти с ними в банк…

Холмс издал какой-то звук – судя по всему, он понял, о чем идет речь, и его это чрезвычайно развеселило, а я спросил:

– И что же вы с ними сделали?

– Они в западной башне, сэр, – ответил Сэдлер. – В старой опочивальне королевы, в тюфяке. А судя по тому, что сказали вы и мистер Холмс, Вилл, может быть, начнет переносить эти деньги в другое место, может, даже вчера вечером начал, еще до нашей встречи в «Дудке и барабане». Он мне ничего не сказал… да и не скажет, должно быть, если собирается дать с этими деньгами деру.

– «Итальянский джентльмен», Ватсон, – сказал Холмс. – Дух, который бродил там прошлой ночью и напевал мелодию из будущего – кстати говоря, этой мелодии его, видимо, лорд Фрэнсис научил.

– Мне эти деньги не нужны, – продолжал Сэдлер, – но лорд Фрэнсис не даст Виллу себя обхитрить; такой человек, по правде сказать, не потерпит, чтобы у него стояли на пути, все равно – кто. Он непременно явится сюда, требовать свое – во дворец, который, как он считает, по закону принадлежит его семье. Я часто слыхал, как он поносит королеву и ее семейство, обзывает их «племенем германских выродков» – я, как бог свят, верю, что он обезумел, мистер Холмс, а насколько кровь в нем течет голубая – неважно…

Пока Сэдлер говорил, лицо Холмса все больше мрачнело, и нетрудно понять, почему. Его брат сейчас в пути, один на один с этим чудовищем, если не считать молодого офицера, от которого мало толку, судя по тому, что мы видели. И оказался Майкрофт в этом положении потому, что Холмс опять поставил интересы расследования превыше всех остальных соображений. Казалось не только возможным, но и вполне вероятным, что лорд Фрэнсис, со свойственным ему коварством, ухитрится вытянуть из Майкрофта правду за время их, пусть недолгой, поездки; и если даже я забеспокоился при мысли об этом, насколько сильнее должен был волноваться Холмс?

Этого я никогда не узнаю; ведь в любом трудном положении, испытывая какие угодно сильные чувства, Холмс вел себя всегда одинаково – начинал активно действовать.

– Мистер Сэдлер, нам стоит беспокоиться лишь о том, что в наших силах совершить здесь, – сказал он. – И то, что вы нам сообщили, будет, я думаю, неоценимо. Хэкетт, прошу вас, приведите своего сына и племянницу, и мы возобновим наше совещание на первом этаже, подальше от этих окон! У нас впереди долгий день, и еще ночь, и крайне важно, чтобы все мы знали наши роли назубок. Идем, быстро!

Приказ был воспринят серьезно (хотя нам до сих пор было неясно, почему Холмс боится внешних дворцовых окон), и вскоре мы собрались в королевской столовой на первом этаже – до конца дня она служила нам импровизированной штаб-квартирой. Я не случайно употребил военный термин: по мере того, как тянулся день, а Майкрофта Холмса все не было, и он не подавал о себе никаких вестей, напряжение нарастало и опасения росли: что если наши противники обзаведутся новыми помощниками и явятся сюда, дабы беспрепятственно унести нажитое нечестным путем богатство Вилла-Верняка Сэдлера, которое он оставил прошлой ночью. Холмс подумал об этом и решил, что нам лучше отправиться в башню – посмотреть на оставшиеся деньги, чтобы оценить вероятное число наших новых противников; если же денег осталось относительно немного, то не исключено, что Вилл Сэдлер поступится остатком своего богатства, чтобы беспрепятственно сбежать с основной суммой. Возможно также, что Верняк выполнит свой воровской договор с лордом Фрэнсисом и оба сбегут, захватив то, что уже унесли. Роберт считал, что это возможно, хотя, если бы негодяи поменялись ролями, сказал он, этого наверняка не случилось бы. Но при сложившихся обстоятельствах у нас была надежда, хоть и небольшая.

Итак, сразу после чая мы с Холмсом и Хэкеттом собрались и отправились в старые покои королевы Марии; в самую древнюю, первозданную часть дворца, туда, где якобы обитает дух Давида Риццио, и где кроется причина жестокой и нелепой гибели Синклера и Маккея. (Разумеется, ни миссис Хэкетт, ни мисс Маккензи даже не пришло в голову пойти с нами; мы решили, что Роберту Сэдлеру и Эндрю лучше остаться с женщинами – успокаивать их, а также защищать, если события примут серьезный оборот, а мы еще не будем готовы). Хэкетт взял острый, как бритва, нож для потрошения и фонарь, а я совершил набег на оружейную комнату дворца в поисках чего-нибудь посущественнее «наладонного защитника», и обзавелся двустволкой двенадцатого калибра с широким чоком [24]. Теперь у нас троих была надежда сойти за серьезный боевой отряд. И вот мы наконец вошли в комнаты, давным-давно породившие источник наших сегодняшних бед.

– Разумеется, – сказал Холмс, когда мы начали подниматься по каменной винтовой лестнице в северо-восточном углу башни, – все наши теории строятся на предположении, что Давид Риццио не принимал участия в этом деле. Предположение, увы, еще не доказанное…

Хэкетт в ответ выдавил из себя подобие улыбки, хотя было совершенно ясно – он это делает лишь из вежливости. Я, однако, мог позволить себе высказаться откровенно:

– Знаете, Холмс, мне кажется, что в нашей ситуации, а особенно – учитывая, что вы навлекли опасность на собственного брата, легкомыслие совершенно неуместно.

– Легкомыслие? – переспросил он. – Я был абсолютно серьезен.

– Неужели? – У меня не было ни сил, ни желания опять обсуждать все более надоедавшую тему. – Ну что ж, я думаю, так или иначе мы скоро узнаем правду.

– Узнаем?

– Конечно.

Когда свет, проникавший из дворцового вестибюля на лестницу, стал меркнуть, Хэкетт зажег тусклый фонарь, который отбрасывал пугающие тени на каменные стены все время сужающейся лестницы.

– Если, – продолжил я, почему-то шепотом, – мы обнаружим, что воровская добыча лежит нетронутая, значит, несомненно, вчера вечером мы в самом деле слышали вашего друга, дух синьора Риццио; очевидно, он и после смерти не утратил интереса к новинкам итальянской музыки!

Я немедленно пожалел об этих игривых словах; а через несколько минут уже всерьез раскаивался…

Глава XII

«Невысыхающая кровь»

Как только мы вошли в анфиладу комнат, некогда служивших личными покоями последней королеве шотландской, стало ясно – за столетие, прошедшее от ее смерти до перестройки дворца при Карле II, расцвело и укоренилось мнение, что в этих комнатах живет нечто не от мира сего. Не то чтобы священное – Смерть редко освящает место, куда наносит визит; тем не менее комнаты внушали трепет – в них царила вечная память о трагедии, несправедливости, более того – жестокости. Карл II – на чью долю выпала трагическая юность, сделав его настолько чувствительным, что людям нашего века этого не понять, – постарался предотвратить физическое разрушение покоев Марии Стюарт, но не пытался изменить их суть – ни в архитектурном смысле, ни в каком ином; и все представители многочисленных династий, правивших Британией после него, следовали его примеру (из-за чего в покоях воцарилось полное запустение). Поэтому, едва мы вошли сюда, когда наш маленький отряд вторгся в верхние пределы западной башни, нам показалось, что мы шагнули из современности в прошлое – впрочем, нет, эта затасканная фраза не подходит; у нас было ощущение, что нас схватили и втащили в прошлое – в жуткое прошлое, которого не изменить ни королям, ни черни. Время, конечно, продолжало трудиться над этими покоями; точнее, возникало ощущение, что Времени позволили продолжать свою работу; наносимые им разрушения лишь усиливали ощущение чудовищной трагедии – наследие злодеяния, принесшего башне печальную славу, и памятник этому злодеянию.

Здесь царила полная темнота. Все окна всех комнат, начиная с передней, куда нас выплюнула винтовая лестница, были закрыты и заложены ставнями много поколений назад, и притом гораздо плотнее, чем в комнатах этажом ниже. Занавеси на окнах были намного толще, так что нам светил один маленький фонарь Хэкетта; по правде сказать, то, что мы чувствовали, было гораздо важнее того, что мы видели. Основные детали комнаты – деревянные панели стен и потолка, дощатый пол, истлевшие драпировки, обветшалая мебель – создавали более зловещую картину, чем обстановка в комнате этажом ниже, тем более что стиль их был не барочный, а тюдоровский. И все же, продолжая осматривать комнаты, я подумал, что в какой-то момент дома почти перестают ветшать, при условии, что стены и крыша целы (как это и было с западной башней дворца); процесс разложения словно бы останавливается, будто Время и крысы с жучками пожрали все, что могли, оставив от жилища, когда-то теплого и дышащего, словно бы выбеленные кости; и мне показалось, что комнаты королевы Марии давно уже достигли этого археологического надира.

Мы еще не дошли до опочивальни королевы Марии, а это чувство так усилилось, что я упустил интересную подробность; ее увидел наметанным глазом Холмс, и обратился ко мне:

– Лаборатория разложения, а, Ватсон? Все как полагается – прах, пыль, паутина…

– Я полагаю, вы на что-то намекаете, Холмс?

– Только на то, что мы почему-то до сих пор не покрылись этой пылью.

Тогда я остановился, оглядел свою одежду и провел рукой по макушке.

– Интересно, – сказал я. – Поглядите назад – Хэкетт, будьте добры, посветите туда. Видите, как тщательно расчищена и ухожена часть пола – словно тропинка в густых джунглях.

– Да, доктор, – ответил Хэкетт. – К ним чаще всего богатые люди приходят, после ресторанов да театров – вот хозяин и старается, чтоб гости не жаловались на паутину да пауков на одежде, хоть кругом от них деваться некуда. И пыль – поглядите на пол, увидите, там расчищена дорожка, чтоб дамы не запачкали туфелек.

– Да, потому я вчера ночью и догадался сразу, что напал на след, – добавил Холмс. – Лежа под кроватью, я собрал на себя больше грязи, чем посреди комнаты, где по видимости она должна быть в таком изобилии. Следует признать, что лорд Фрэнсис и Вилл-Верняк – талантливые фальсификаторы, что тут скажешь.

Я наконец повернулся лицом к роковой спальне.

– Ну ладно, Хэкетт, давайте посмотрим наконец то, за чем мы пришли.

В спальне меня особенно поразило, что у подоконной скамьи до сих пор стоит карточный столик, с трех сторон окруженный стульями, а на нем разложены пыльные старинные карты и древние столовые приборы. Разумеется, это была очередная фальшивка, придуманная преступной троицей, но чрезвычайно убедительная; невозможно было избавиться от ощущения, что смотришь на остатки карточной игры, внезапно прерванной появлением неотесанных придворных – кое-кто в доспехах, и все явились убить несчастного, не сделавшего им ничего плохого. Мы медленно подошли к низкой двери в маленькую трапезную королевы, расположенную в северо-западной башенке. До сих пор видно было, что когда-то это была очаровательная, уютная комнатка; здесь, быть может, королева кормила грудью дитя, впоследствии по праву соединившее короны Шотландии и Англии над одним троном. (Хотя, насколько мне известно, Иаков родился в Эдинбургском замке – возможно, королева опасалась какой-нибудь новой трагедии, а дворец Холируд уже доказал свою ненадежность.) Я только хотел войти в комнатку – первое приятное для глаза место во всей западной башне, – как мой друг схватил меня за руку.

– Осторожно, Ватсон, – сказал он, оттаскивая меня. – Кое-кто так старался подновить эту лужу крови – жаль будет, если вы разнесете ее по всей башне…

Посмотрев под ноги, я увидел, что там, куда я хотел было ступить, стояла блестящая лужа довольно вязкой крови; алый цвет ее уже сменился винно-багровым; я решил, что кровь была пролита не позже сегодняшнего утра.

– Невысыхающая кровь? – очень тихо спросил я.

– Если это не она, – улыбаясь, ответил Холмс, – тогда я не представляю, как она может выглядеть.

Я кивнул и опять поглядел на лужицу.

– Человеческая? Я полагаю, вы уже провели химический анализ.

– И не подумал, – ответил он. – Нас не заботит, человеческая это кровь или звериная; кроме того, мы это и так скоро узнаем. Однако если кровь действительно человеческая, значит, наши противники совершили еще ряд преступлений.

– Но вы же не думаете, что они станут использовать кровь двух убитых?

– А что же они делали раньше? Они ведь уже много лет подновляют эту лужу.

Тут заговорил Хэкетт:

– Простите, сэр, но мастер Роберт всегда сохранял кровь всех животных, каких убивал в парке, если она походила на человечью. Я это знаю, потому как однажды наткнулся на бутыль с кабаньей кровью, в самом холодном погребе. Роб наплел, что это его матушке для кровяных пудингов, но он врал, это точно, а с тех пор я ни разу не натыкался на его захоронки.

– Да, – сказал Холмс, начиная стягивать с королевского ложа ветхие покрывала, – но это было еще до того, как лорд Фрэнсис прибрал банду полностью к своим рукам! Я не сомневаюсь, что ради больших денег он стал бы охотиться за несчастными бедняками этого города ради удовлетворения всех своих низменных страстей, как некий современный вампир, и не ждал бы, пока тела окажутся в земле, чтобы собрать свою кровавую жатву… А теперь, ну-ка… Ага, вот оно!

Обнажился тюфяк с длинным, тщательно зашитым разрезом на боку. Когда Холмс разрезал кожаную шнуровку перочинным ножом, что-то должно было оттуда хлынуть, как из свежей раны, – соломенная труха, конский волос, гусиный пух, хоть что-нибудь. Но ничего не появилось, пока Холмс не сунул руку в дыру и не вытащил мешочек монет. Быстро заглянув в него, Холмс одобрительно крякнул:

– Ну и коллекция, Ватсон. Монеты разных стран и различных достоинств… Но большей частью, – он вытащил монету, – соверены. Очень разумно.

– Как по-вашему, сколько тут всего этих мешочков?

Холмс засунул руку в тюфяк по локоть, потом сказал:

– Знаете, Ватсон, я очень рад, что провел ночь под этой кроватью, а не на ней. Хотите сами попробовать?

Я пожал плечами, ибо не мог взять в толк, на что он намекает, повернулся и с размаху бросился на тюфяк; мне, конечно, в жизни приходилось испытывать боль и посильнее, но все же это было чрезвычайно сильное ощущение – от постели, даже такой древней и полусгнившей, обычно ждешь чего-то совсем другого.

– Боже милостивый, Холмс! – вскричал я, вскакивая на ноги словно ошпаренный. – Оно везде – под всей поверхностью этой штуки!

Холмс кивнул:

– И почти до дна, – сказал он, запуская руку поглубже.

Даже обычно невозмутимый Хэкетт поднял брови.

– Каков сатана, – слабо прошептал он. – Я и не думал, что здесь такая куча денег…

– Трудно сказать, сколько именно, – ответил Холмс, – но я бы сказал, что здесь лежит значительное состояние. Конечно, мы с доктором Ватсоном встречали людей, готовых убить за малую часть этой суммы; должно быть, лорду Фрэнсису было проще простого перейти эту грань, когда наконец его дела пошли на лад и он почти достиг состояния, какое, по его мнению, положено ему как отпрыску знатного рода.

– «Почти»? – переспросил я. – Дорогой Холмс, вы, должно быть, шутите – тут хватило бы и для принца!

– Вы забываете, что эти деньги будут делиться на троих, – ответил Холмс. Он спрятал мешочек обратно в тюфяк и продолжал: – Нет, Ватсон, если его жажду денег и можно утолить… – Он задумчиво вгляделся в лужу крови. -…то, конечно, не такой суммой. И пока его партнеры еще живы… – Холмс наклонился, окунул палец в вязкую жидкость, растер ее меж указательным и большим пальцами и всмотрелся в получившееся пятно. – Невысыхающая кровь, – сказал он и замолчал; мы с Хэкеттом тем временем опять застелили постель, и Холмс обратился ко мне: – Вы, может быть, не заметили, Ватсон.

– Чего я не заметил? Крови? – Я посмотрел на лужу, потом огляделся. – Тут нечего замечать, разве что… разве что… – Я в замешательстве наморщил лоб. – Секундочку, Холмс…

– Отлично, старина.

– Оно… оно не там, где ему следует быть.

– Совершенно верно; если учесть, что вы поневоле отвлекались на другое, вы проявили невероятную проницательность.

– Простите, сэр? – произнес Хэкетт; он был явно заинтересован, но не понимал, в чем дело.

– Кровь, Хэкетт, – ей здесь не место.

– Ну конечно, сэр…

– Нет, нет, – сказал Холмс. – Ей здесь не место, Хэкетт, – в этой комнате.

– Королева с придворными ужинала в маленькой комнатке, вон там, – сказал я, указывая на трапезную, которую я, забыв подробности истории, чуть раньше счел такой уютной. – Дарнли и дворяне прошли потайной лестницей, которая, наверное…

Хэкетт, решив облегчить мой рассказ, просто подошел к стене и возложил руку на бордюр деревянной панели; панель отъехала в сторону (я слышал этот звук, когда впервые обнаружил мисс Маккензи) и открыла потайную лестницу, ведущую вниз, где некогда были покои Дарнли.

– Благодарю вас, Хэкетт, – сказал я. – Итак, они пришли по лестнице, схватили Риццио в трапезной… и потащили его на большую лестницу, где и убили. Этой «невысыхающей крови» здесь вообще не могло быть!

Хэкетт, похоже, удивился.

– А все-таки она тут была, сэр – правда, еще когда лорда Фрэнсиса еще на свете не было. Мой собственный отец служил тут, во дворце, доктор, и рассказывал нам про это пятно. Я его видал, когда юнцом был, своими глазами!

Я поглядел на Холмса – тот все еще рассматривал кровь у себя на пальцах, но теперь он при этом кивал с глубочайшим интеллектуальным удовлетворением.

– Наконец-то, – задумчиво произнес он. – Хэкетт, вы доставили мне пресловутое недостающее звено в цепи преступлений наших противников! Ибо ни один подобный заговор не может быть основан на простой легенде. Чтобы целый город – и целая страна – поверили, будто кровь невинно убиенного Риццио еженощно проступает опять, у этой веры должны быть вещественные основания.

– Но что же это было, мистер Холмс? – боязливо спросил Хэкетт. – Что ж я видел на полу столько лет назад?

Холмс лишь пожал плечами:

– Разные вещи могут быть похожи на кровь, Хэкетт. Может статься, что половицы королевской опочивальни были сработаны из какого-нибудь редкого дерева, у которого масла и дубильные вещества не высыхают за столетия – я знаю несколько таких видов. А может, и даже более вероятно, что у башни протекла крыша, и пол из-за протечки не только постоянно подмокал, но и пачкался – вода приносила с собой грязь и экскременты грызунов. Почти в каждом старинном доме есть такие неустранимые протечки и пятна – зачастую из-за этого дом сносят. Важно, что пятно было! И то, что на протяжении многих поколений было пятном, легко могло превратиться, у достаточно умного преступника, в лужу крови – потому что, как я уже говорил доктору Ватсону, люди по природе своей хотят верить подобным историям. Да, теперь я точно знаю, как возникла наша «легенда»…

Триумфальный миг Холмса был внезапно прерван пронзительным голосом снизу, от основания каменной лестницы. То кричала миссис Хэкетт:

– Мистер Холмс, подите сюда, о, ради Бога, идите!

Холмс бросился к двери передней:

– Что такое, миссис Хэкетт? Мой брат?

– О да, сэр, – был ответ. – Он в таком состоянии! Он, кажется, сейчас испустит дух, сэр!

Как бы нас ни заворожили находки, мы чуть не кувырком, налетая друг на друга, помчались к винтовой лестнице – Холмс, конечно, быстро вырвался вперед; он бежал так, что стало ясно – он беспокоится гораздо сильнее, чем нам показалось раньше.

Глава XIII

Жребий брошен…

К счастью, спустившись в столовую, мы обнаружили, что Майкрофт Холмс вовсе не при последнем издыхании – хотя нетрудно было понять, почему миссис Хэкетт так решила. Прибыв на вокзал Уэверли, Майкрофт с удивлением узнал: лорд Фрэнсис мало того что не приказал подать к их приезду экипаж из дворца, но и вовсе не собирался ехать в Холируд-Хаус, или, по крайней мере, не сразу; хотя Майкрофтов офицер разведки сумел раздобыть наемный экипаж, кучер его не смог перебороть свои страхи и доставить пассажира, уже измученного целодневным путешествием, ко входу во дворец; Майкрофта со спутником высадили на краю парка, и оттуда им пришлось идти пешком. Идти оставалось меньше полумили, но обычно Майкрофт столько не проходил и за неделю, и это усилие настолько утомило его, что он совсем запыхался, с него градом лился пот, и бедная экономка решила, что Майкрофт пыхтит и задыхается в предсмертной агонии.

В остальном возвращение Майкрофта из Балморала прошло совершенно благополучно, несмотря на то, что, как Холмс опасался, он рассказал все, что знал, о расследовании в Холируд-Хаусе; и когда ему объяснили, какая удача, что возвратился он по меньшей мере целым и невредимым, он испытал странную смесь облегчения, изумления и гнева: облегчение – по очевидным причинам; изумление – оттого, что не заметил ничего подозрительного в поведении лорда Фрэнсиса и не догадался, каково его истинное лицо; гнев – и на себя, и на брата, за то, что они допустили такого человека в августейшее присутствие. Майкрофт немедля отрядил нашего хмуролицего знакомца из военной разведки в город – попытаться выйти на след молодого хозяина Холируд-Хауса; но и после того, как офицер убыл на задание, Майкрофт неустанно бранил себя за то, что собственноручно доставил лорда Фрэнсиса в Балморал. Холмс изо всех сил старался убедить брата, что тот не должен винить себя за это рискованное положение, – он сам должен нести ответственность за любые вызванные сим опасности: во-первых, это пришлось сделать, чтобы мы могли получить лучшее представление о делах в Холируд-Хаусе, и во-вторых, никакого риска на самом деле не было, поскольку Холмс абсолютно уверен, что Майкрофт надежно обеспечивает безопасность королевы, – лучше, чем кто бы то ни было, даже если он по дороге из Балморала не разгадал подлинной натуры лорда Фрэнсиса.

– Но как, по-твоему, я должен был догадаться о коварстве Гамильтона? – осведомился Майкрофт, когда миссис Хэкетт принесла графин сухого хереса и бокалы.

– Прости меня, Майкрофт! – сердито и громко ответил Холмс, как часто сердятся люди, смертельно испугавшись за близких родственников, а потом обнаружив, что те счастливо избежали опасности. – Я думал, он носит такую фальшивую личину, что любой мало-мальски здравомыслящий человек не может не понять этого рано или поздно, как давным-давно поняли это слуги Холируд-Хауса. А вы с Ватсоном оба говорите, что не заметили ничего подозрительного…

– Дорогой мой Холмс, – перебил я, сам уже начиная сердиться, – я находился в обществе этого человека менее одного дня, а ваш брат – не намного дольше. Как вы сами тогда сказали в поезде, у всех людей разные таланты и способности. Так что, я надеюсь, вы простите нам недостаток энциклопедических сведений о преступных типах и их разновидностях.

– Отлично сказано, доктор, – подхватил Майкрофт, осушив предварительно три бокала так легко, будто в них была вода, а не херес. – Если бы я столько времени ползал по сточным канавам и опиумным притонам, как ты, Шерлок, возможно, я бы тоже заметил, что лорд Фрэнсис нечестный человек…

– Преувеличение – не довод в споре, Майкрофт, – ответил Холмс, изо всех сил стараясь не повышать голос. – Ты мог бы еще до приезда сюда заподозрить, что этот человек не таков, каким кажется.

– Прошу, скажи мне, о товарищ по играм и друг моего детства, – сказал Майкрофт, черпая уверенность в четвертом бокале хереса, – как я мог это сделать.

– Анализируя уже имеющиеся данные! – парировал его брат. – С самого начала было ясно, что это дело не связано ни с какими международными и политическими заговорами.

– А? – Майкрофт необычно резко вздернул голову. – Честное слово, Шерлок, ты слишком далеко заходишь. Как ты можешь это утверждать?

– Брат… – Холмс взял обеденный стул, повернул его, поставил боком к брату и сел, свесив руку через прямую спинку. – Ты ведь должен был сомневаться – серьезно сомневаться – в том, что все эти попытки покушения на жизнь королевы, про которые ты рассказывал, как-то связаны между собой.

Казалось, что Холмс не спрашивает, а почти умоляет, и я вспомнил его слова, когда мы говорили о длинной цепи взаимосвязанных покушений – «это уже слишком». Теперь я понял, что он тогда имел в виду – нельзя воспринимать эту идею всерьез, однако и в буквальном смысле тоже: их было слишком много. И, очевидно, его брат в какой-то степени почувствовал то же самое. Майкрофт сделал глубокий вдох, нахмурился и сказал уже мягче:

– В эту связь верят многие из тех, кому королева доверяет каждодневную заботу о своей безопасности. А я считаю, что эти люди – ты понимаешь, я сейчас не могу назвать их имена – всегда честны в своих мнениях. Кроме того, чтобы уговорить Ее Величество отнестись с пониманием к тем планам, которые могут действительно усилить ее безопасность, планы пришлось строить на определенных принципах, исходя из этих мнений.

– В том числе абсурдных? – спросил Холмс. – Майкрофт, мы имеем девять попыток, совершенных молодыми людьми или подростками приблизительно одних и тех же лет. В этом возрасте, как ни в каком другом, мальчиков обуревает идея оставить след в окружающем мире. Таким юнцам кажется, что оставить свой след – трудно, сложно и вообще недостижимо; и все же для отдельных неуравновешенных личностей всегда есть выход – они могут добиться славы, уничтожив, или попытавшись уничтожить, того, кто уже достиг заметного положения в свете! Образ действий преступников во всех случаях был настолько одинаков, настолько своеобразен, что вывод можно сделать только один – каждый из них прочитал о других попытках и решил сделать то же самое. Другого объяснения дать нельзя, разве предположить, что в питьевую воду в английских школах попал экзотический грибок, споры которого вызывают жажду убийства! И, наконец, в каждом случае покушавшегося наказывали таким образом, словно хотели вдохновить его последователей на новые попытки. Осужденный получал свое мгновение славы, а потом, за его труды, его удаляли от самой причины его страданий – анонимной толкотни нашего маленького островка. Вы, быть может, замечали, что в наши дни популярные газеты делают знаменитостей из отвратительно банальных личностей; и желание славы во многих, если не во всех, случаях становилось достаточной причиной для покушений якобы на жизнь Ее Величества.

– Да, конечно, я думал об этом, Шерлок, разумеется! – быстро ответил Майкрофт. – И о многом другом в том же духе. Но, как я уже сказал, люди, ответственные за ежедневную безопасность королевы, не станут об этом думать и никогда со мной не согласятся. Вспомни, о ком мы говорим, – это храбрые и верные, однако невежественные во всем, кроме лесного дела, слуги. – Он отсалютовал бокалом Роберту Сэдлеру: – Надеюсь, вы не в обиде на меня за такие слова, молодой человек.

– Отнюдь, сэр, – ответил тот. – За что я не хотел бы отвечать, так это за охрану Ее Величества – меня этому не учили, и когда она живет во дворце, я часто думаю: почему она не пригласит еще джентльменов вроде вас? – Он на мгновение опустил голову. – Хотя бы для того, чтоб защититься от людей вроде моего брата и меня…

Переводя взгляд на Холмсов, я успел краем глаза уловить, как мисс Маккензи шепчет своему бывшему защитнику что-то утешительное; и подумал, не перенесла ли она, под давлением обстоятельств, свои симпатии с одного брата на другого.

– Отлично сказано, мой мальчик, – объявил Майкрофт. – Эти слова, как и все, что я слышал после моего возвращения, показывают, что вы раскаялись искренне, а это редко бывает. Так вот, Шерлок, – каковы бы ни были мои взгляды на эту проблему, люди королевы мне просто не позволят воплотить их в жизнь. Кроме того, последний случай по видимости отличался от всех прочих. Существовала вероятность, что хитроумные шпионы какой-нибудь державы – например, из тех, кто работает на германского императора, – попробуют извлечь выгоду из устремлений шотландских националистов: завербуют какого-нибудь юнца, похожего на других покушавшихся, и уговорят его на очередную попытку, но по иным, более глубоким мотивам. В случае неудачи его будут судить так же, как и его предшественников, и, скорее всего, без лишних расспросов отправят в ссылку; а в случае удачи – как вы сами сказали, будет убран один из тормозов, сдерживающих поведение и амбиции кайзера. Было бы безответственно с моей стороны игнорировать саму возможность такого оборота дела!

– В самом деле, Майкрофт, – сказал Холмс, – все так, но ты забыл одну важную деталь: Денниса Маккея, или, точнее, его убийство. Если бы впечатлительный юноша-националист из Глазго, из семьи, известной Маккею, подпал под влияние немецких агентов, неужели ты думаешь, что предводитель группы, человек постарше, живущий в том же городе и, быть может, лично знакомый с мальчиком, не узнал бы об этом заговоре и не сообщил бы в полицию, именно ради того, чтобы их организацию никто не заподозрил в связи с преступлением, вызвавшим всеобщее возмущение? И все же, как сказал нам Роберт, причины убийства Маккея никак не связаны с политикой или местью.

Холмс поглядел на Роберта Сэдлера, и тот заговорил:

– Нет, сэр. Мой брат и лорд Фрэнсис решили разделаться и с сэром Алистером, и с мистером Маккеем, потому что узнали, чем мы занимались в башне. Сэр Алистер узнал случайно, когда пошел обследовать комнату, а мистер Маккей – потому что не верил, будто сэр Алистер погиб из-за несчастного случая, и все время высматривал и выспрашивал, даже когда полиция уже была готова бросить это дело. И лорд Фрэнсис, и Вилл знали, что я никогда не соглашусь помогать им в убийстве, и даже постараюсь им помешать; потому они сделали так, чтобы во время обоих убийств меня не было во дворце.

Майкрофт Холмс проявлял все большее недовольство и нетерпение:

– Конечно, я принимал во внимание эти соображения, Шерлок, но когда речь идет о безопасности королевы, я думаю, ошибки, вызванные чрезмерной ретивостью, простительны!

– Может, и так, – ответил Холмс, с сомнением, и, как я подумал, довольно нелюбезно; и тем самым напомнил мне еще раз, что его политические взгляды иногда бывают слишком примитивны. – Но простительны они или нет, ошибки есть ошибки, и не следует, исходя из них, впадать в дальнейшее заблуждение. Давай согласимся, что политические события и преданность короне затуманили твой взгляд, и ты не смог разглядеть подлинную опасность и зло, что кроются в этом доме. Давай также согласимся выкинуть политику из головы и составим план, чтобы положить конец преступной карьере лорда Фрэнсиса Гамильтона и Вилла-Верняка Сэдлера.

Майкрофт решительно кивнул, отставляя бокал из-под хереса; и скоро мы уже обсуждали, как нам лучше всего победить наших врагов.

Главная трудность была в том, что у нас до сих пор не было вещественных доказательств, с которыми мы могли бы пойти в местную полицию, в Скотланд-Ярд или даже в гарнизон Эдинбургского замка. Мы все же попытались, не медля: Холмс отправился в участок, а мы с Майкрофтом еще раз поднялись на Замковую скалу, в могучую крепость на вершине. Исход был такой, какого и следовало ожидать: комендант крепости, похоже, разделял мои подозрения, что состав гарнизона терпит Вилла и Роберта Сэдлера и даже содействует им; и у коменданта не было никакого желания «превышать свои полномочия» и ввязываться в это дело, посылая своих солдат навести порядок в Холируд-Хаусе – во всяком случае, пока сама королева находится в Балморале. (Мы, разумеется, могли бы телеграфировать Ее Величеству и обеспечить высочайшее повеление военным содействовать нам; однако, к тому времени, как процесс сей завершился бы, исход дела вероятнее всего был бы решен – не тем, так иным образом.) Предпочитая не проявлять инициативу, комендант переадресовал нас опять в полицию; и по тому, что мы туда в самом деле отправились, можно понять, как мало у нас оказалось пространства для маневра. Мы с Майкрофтом не могли придумать ничего лучшего.

Мы отправились в главное полицейское управление, чтобы поддержать Холмса, но столкнулись с ним в дверях; он передал нам, что думают руководители местной полиции о нашем решении вести расследование помимо них. Холмсу сообщили, что когда он придет с «настоящими вещественными доказательствами» (какой природы, ему не сказали, но егерские байки и предположительные «образцы волос» явно в виду не имелись), ему окажут иной прием; а пока что у офицеров полиции вполне достаточно и собственных забот в столице Шотландии (не в последнюю очередь – расследование смертей Синклера и Маккея, которое им приходится вести своими силами), и у них нет времени гоняться за людьми, участие которых в преступлении еще не доказано, и которые, может быть, уже покинули Эдинбург.

Сколь невероятным бы это все ни выглядело, стало быть, даже оглядываясь на минувшие события, наш крохотный отряд остался защищать собственные жизни, а равно и честь Холируд-Хауса, в одиночестве. Мы с Холмсом, само собой, и раньше попадали в переплеты; только в нынешнем нашем положении переплет был настолько туг, что, похоже, превышал все мыслимые понятия о крепости оных; книга, на раскрытие коей нам предстояло положить столько сил, явилась пред нами из глубины веков – из мрака самой Истории.

Глава XIV

…и Рубикон перейден

Когда мы втроем вернулись во дворец, темнота быстро сгущалась – как в парке вокруг нас, так и у нас на душе. Майкрофту предстояла задача – переломить настроение момента, превратив наш небольшой отряд в бодрую бригаду, способную оказать хорошо спланированное сопротивление лорду Фрэнсису и Виллу-Верняку, которые, как мы были совершенно уверены, попытаются сегодня ночью отвоевать свое богатство, нажитое тяжкими (хоть и незаконными) трудами. Без сомнения, именно поэтому лорд Фрэнсис не поехал с Майкрофтом обратно во дворец по возвращении из Балморала. Хотя ему было неизвестно, что именно мы знаем об их с его приспешником делишках, но сам факт, что мы не приняли очевидное объяснение смертей Синклера и Маккея, и ведем дальнейшее расследование, предоставлял лорду Фрэнсису двоякую причину для бегства: во-первых, чтобы избежать ареста, во-вторых – чтобы снестись с Виллом-Верняком и заручиться союзником. Однако уверенность наша в планах противника укрепилась вскоре по возвращении во дворец, когда Роберт Сэдлер едва ли не мимоходом помянул, что брат его удостоверился в наших с Холмсом подлинных личностях предыдущим вечером – тем способом, коего мы больше всего опасались: посредством предательства в отеле «Роксбридж». Я столь сосредоточился на необходимости подкупа портье, что начисто забыл о своем знакомстве с барменом Джексоном, которому следовало заплатить аналогичную сумму, потребную на обеспечение его молчания; не получив оную, он выдал нас, сам того не сознавая. Сэдлер полагал, что нам это известно, настолько уверены мы были, что Вилл-Верняк и лорд Фрэнсис проникнут в дом со взломом; и хотя новые данные ничем не поколебали наших планов (отчего, собственно, и глаза на это открывать так поздно было почти что бессмысленно), нам с Робертом оказалось крайне трудно избежать сей новой меры ответственности за происходящее.

Объединив силы, парочка почти наверняка собиралась выдвинуться против нас – быстро, насколько это возможно под покровом ночи, вооруженная не шумными современными орудиями, а довольно устрашающим набором из личной коллекции Вилла Сэдлера: мы знали, что у него есть твари и приспособления, которые действуют абсолютно бесшумно и крайне эффективно, так что городская полиция не услышит ни звука. Стало быть, Хэкетту и Эндрю было велено запереть все ворота внутренней железной ограды дворца новыми цепями и замками, к которым, как мы надеялись, у наших противников не было ключей, а уничтожать их взрывами новых зарядов пироксилина и черного пороха они бы не осмелились. Остальные в это время готовили огнестрельное и холодное оружие, фонари и перевязочные материалы; пока мы этим занимались, не один из нас заметил вслух (и, наверное, каждый в той или иной степени почувствовал), что наши попытки отстоять королевскую резиденцию от вторжения такого странного врага словно переносят нас в прошлое – назад в эпоху самой королевы шотландской и Давида Риццио.

Это чувство еще усилилось оттого, что Холмс вновь и вновь напоминал: передвигаясь по замку, мы должны оставаться в тех комнатах, окна которых смотрят во внутренний двор, избегая тех, что выходят на руины аббатства и парковые угодья; Холируд-Хаус не был задуман как крепость, объяснил Холмс, и широкие, высокие окна внешних комнат откроют нашим врагам ряд заманчивых мишеней – особенно если учесть, что нас будут атаковать бесшумным оружием, и мы не сможем ориентироваться по вспышкам пламени из дула, по которым в темноте так удобно выслеживать и отстреливать противников. В ответ на все эти мудрые советы головы послушно и мрачно склонялись, но никакие словесные инструкции – даже от самого Холмса – не могли в должной степени приуготовить нас к тому первобытному натиску, что готов был обрушиться на нас.

Умнеть мы начали довольно скоро, и первый урок был как нельзя более нагляден. Мы были начеку уже три часа, и мисс Маккензи, кажется, пошатнулась под действием нервного напряжения: бедняжка принялась утверждать, что слышит шаги – тихие, далекие, отдающиеся эхом по всему дворцу. Сначала, когда мы все принялись уверять ее, что это лишь игра воображения, девушка постаралась взять себя в руки; но не прошло и получаса, как из комнатки напротив столовой донесся звон разбитого оконного стекла, и ночь пронзили безудержные вопли мисс Маккензи. Поднялся общий крик, и нам стоило немалых усилий наконец подчиниться приказу Холмса: хранить молчание, не перемещаться с места на место без необходимости, погасить горевшие на столе лампы и свечи.

– Эти меры, быть может, покажутся вам чересчур суровыми, – заявил Холмс, – но они жизненно важны – я не преувеличу, сказав, что наши жизни зависят от того, насколько мы сохраним самообладание, когда враг пытается посеять среди нас панику. – Эти мудрые слова оказали нужное воздействие на весь наш отряд; даже мисс Маккензи, несмотря на эмоциональное и нервное истощение предшествующих дней, старалась совладать с новым ужасом, насколько хватало сил ее юного сердца. – Хэкетт, – продолжал Холмс, – следуйте за мной, и если у вас есть ломик или стамеска, будьте добры, захватите их!

Хэкетт схватил какой-то инструмент, и они с Холмсом вбежали в комнату напротив; стоило противнику заметить движение в комнате, как снова дважды зазвенело бьющееся стекло. Наблюдая из дверного проема столовой, я видел раму по крайней мере одного небольшого окна напротив – решетки окон выделялись на фоне освещенного луной неба; разглядывая участок стены, я понял, что? происходит, и содрогнулся.

– Стрелы! – закричал я, заметив именно подобное орудие, торчащее в столе в комнате напротив. – Холмс, Хэкетт! Ради Бога, осторожно, вас видно лучнику в лунном свете!

– Вы почти правы, Ватсон, – раздался голос Холмса. – Только это не совсем стрелы – как я и подозревал, это гораздо более опасные штуки, и по крайней мере на одной из них – письмо!

Я некоторое время обдумывал сие заявление, слушая вместе с остальным отрядом грохот и скрежет металла о дерево, доносящийся из соседней комнатки. Потом встал на прикрытие с прекрасной охотничьей винтовкой – «Холланд и Холланд» калибра 0.375 на основе винтовки «Маузер», – пока двое наших, ушедшие на разведку в комнату напротив, не вернулись обратно.

В одной руке Холмс действительно держал стрелу, но теперь я понял, что? он имел в виду:

– Арбалетная стрела! – воскликнул я, потому что это была она: гораздо короче и толще обычной, какими стреляют из простого или двояковыгнутого лука, но, в данном случае, гораздо эффективнее, потому что большая масса такой стрелы обеспечивала большую точность боя при прохождении через преграду – например, оконное стекло. Когда-то эти стрелы пробивали рыцарские доспехи – и у нас, в этих открытых комнатах, не было никаких шансов. Вокруг стрелы была обернута, похоже, писчая бумага; Холмс уселся за стол, мы снова зажгли лампы и свечи и смотрели, как он осторожно снимает записку с древка.

– Роберт, может, ваш брат и не разбирается в современных взрывчатых веществах, но из старинного оружия он стреляет просто поразительно – отсюда до западных ворот не меньше пятидесяти ярдов, и хотя на линии огня не так много деревьев, худшему стрелку они наверняка помешали бы!

– Да, доктор, – ответил Роберт Сэдлер. – Когда мистер Холмс говорил, что мы должны оставаться во внутренних комнатах, если нам дорога жизнь, он не преувеличивал: это жестокое оружие, Вилл может им отстрелить зайцу уши с пятидесяти ярдов, я сам видел!

Холмс прочитал записку (похоже, очень короткую) и в замешательстве поднял брови.

– Что такое, Холмс? – осведомился я. – Наверняка они требуют нашей капитуляции?

– Я тоже так думал, – ответил Холмс намеренно, даже нарочито ровным голосом. – Но это гораздо более… личное. И гораздо более чудовищное… – Он кинул быстрый взгляд на мисс Маккензи, чье лицо снова заволокло ужасом. – Миссис Хэкетт, – сказал Холмс, предчувствуя новый кризис, – быть может, вам лучше вернуться в кухню вместе с племянницей…

– Не пойду! – крикнула девушка, с удивительной быстротой бросилась к Холмсу и выхватила у него из руки записку – Холмс просто не успел ее убрать. Уставившись на бумагу, девушка медленно попятилась к двери в коридор. – Да… – пробормотала она. – Да, я так и знала – я этого не вынесу – он хочет забрать меня!…

– Кто, дорогая моя? – спросил я, очень осторожно подвигаясь к ней.

– Ш-ш, Элли, мы тебе поможем, – сказала миссис Хэкетт. – Здесь никого нет…

– Есть! – вскричала Элли. – Я же говорила, что слыхала его! Он опять бродит, неужто не понимаете? – Ужасно было слышать ее, а еще ужаснее – видеть, потому что, выкрикивая это, девушка тряслась всем телом. – Я ушла оттуда, где мне велено было ждать, – я его предала, неужто не ясно? А теперь он за мной пришел…

– Нет, Элли, – сказал Роберт, пытаясь подойти и как-то утешить ее. – Вилл не может просто так сюда прийти, мы бы знали…

– Да не Вилл! – Голос девушки уже срывался на визг. – Это он – мне надо обратно в башню, он велел мне быть там, может, если я пойду, он меня оставит в живых!

– Не нравится мне это, Ватсон, – тихо, настойчиво сказал мне Холмс. – У вас есть чем ее успокоить?

Я покачал головой, чувствуя себя совершенно беспомощным; но тут я увидел на другой стороне комнаты буфет, и, подойдя к нему, сказал:

– Мисс Маккензи, может, выпьете бренди? Попробуйте…

Но когда я налил немного и попытался передать стакан девушке, она взвыла еще громче:

– Нет! Я помню, вы меня тогда уговорили спуститься! Мне надо обратно, не видите? Я должна была ждать там, а теперь он за мной придет!…

Видя, что девушка не слышит голоса разума, Роберт попытался крепко схватить ее за плечи, но она опять вырвалась.

– А от него не закрыться, Роб, ты что, не видишь? – девушка продолжала пятиться к двери в коридор. – Потому как он и не уходил никуда!

Мы застыли как вкопанные – несомненно, потому, что слова эти глубоко потрясли нас; но как бы то ни было, мисс Маккензи внезапно рванулась из комнаты, помчалась к Большой лестнице и дальше; никто из нас и шевельнуться не успел, чтобы остановить ее. Первым бросился вдогонку Холмс, все остальные быстро последовали за ним; но прежде чем мы успели догнать убегающую девушку, она влетела в северо-восточную залу для приемов – длинную, просторную комнату, из которой открывался прекрасный (а ныне – пугающий) вид на ветхие готические арки развалин старого аббатства и на отделяющую нас от них железную внутреннюю ограду дворца. Красота этого покоя поражала особенно теперь, когда все освещение комнат и залов на этой стороне дворца было по настоянию Холмса погашено. Очевидно, мисс Маккензи хотела добежать до западной башни, полная решимости вернуться в комнату, откуда мы ее увели; но как только ее юный гибкий силуэт нарисовался на фоне оконных рам и залитого лунным светом аббатства за ними, она с ужасом возвела взгляд на небо над руинами, и все мы – вместе с ней…

Почти полную тьму прорезало нечто ужасное: пылающее ядро, источающее струи огня; поначалу мы не разобрали, какой оно формы. Скоро, однако, оно достигло верхней точки дуги и начало падать в нашу сторону; огненная масса раскрылась, словно некий огромный устрашающий цветок, и стало ясно, что это – распростертое в воздухе человеческое тело. Зрелище было ужасное, и притом совершенно потустороннее – но не настолько, чтобы мы не сообразили, что сейчас этот снаряд у нас на глазах проломит окно и подожжет залу, восточное крыло, а может, и весь дворец. От одной мысли об этом миссис Хэкетт завизжала в унисон с мисс Маккензи, а почти все прочие, включая меня, громко выругались, потрясенные, с трудом веря в происходящее. Только Холмс и его брат хранили молчание; типичное проявление их незаурядной невозмутимости, способности сосредоточиться и планировать свои действия даже в самом ужасном и безнадежном положении. Мы все собрались с духом, готовясь противостоять разрушению, несомому сим чудовищным пылающим ужасом, а Роб Сэдлер героически использовал возможность – бросился вперед, наконец-то схватил визжащую в истерике мисс Маккензи и оттащил ее от окна…

А потом опасность вдруг миновала – так же быстро, как близилась к нам. Огненное ядро ударилось о стену дворца снаружи как раз над окном; это была счастливая и удивительная случайность, но удар тела о камень сопровождался серией тошнотворных звуков, в которых я узнал треск одновременно ломающихся бесчисленных человеческих костей. Мгновение – и все еще дымящийся труп отлетел и упал на землю под окнами, а Холмс криком прервал наше остолбенение и призвал нас к действию.

– Эндрю – оставайтесь тут с женщинами. Хэкетт, где ближайшая лестница и выход?

Вместо ответа Хэкетт рванулся в нужном направлении, Холмс, Роберт и я последовали за ним, Майкрофт поневоле замыкал цепочку; мы спустились потайной лестницей для слуг, узенькой и тесной, спрятанной в восточной стене, и через дверь вышли в парк, к развалинам аббатства. С этого места была хорошо видна обгорелая груда плоти, лежавшая у внешней стены дворца, и все мы, не раздумывая, бросились к ней. Если бы мы знали, что нас ждет, быть может, мы поумерили бы свой пыл; потому что обгорелый труп, лежащий на земле, все же можно было узнать, а, как ни жестоко это звучит, на такие тела гораздо приятнее смотреть, когда они принадлежат незнакомцам.

– Боже милостивый! – воскликнул запыхавшийся Майкрофт Холмс, поравнявшись с нами. – Доктор… кто… и как?…

Но ответил ему Холмс:

– «Кто» – нетрудно сказать, Майкрофт. Видишь выступающую носовую перегородку? Если не ошибаюсь, это твой юноша из военной разведки.

Я прикрыл рот носовым платком – иначе было невозможно дышать – и удостоверился в страшной истине:

– Совершенно верно, – вскоре объявил я. – И он не просто мертв – от удара у него переломались почти все кости. Должно быть, он ударился о стену со страшной силой – но что было источником этой силы, и при этом смогло добросить тело из-за восточной ограды…

– Та же штука, что так же раздробила тело Денниса Маккея о камни старого аббатства, – ответил Холмс. – Та, которая еще может причинить… – Внезапно он замолчал, увидев что-то на мертвом теле. – Ватсон, – спросил он, – что это у него на шее?

Я заметил среди обугленного мяса и обгорелой одежды небольшую, но тяжелую металлическую коробочку, висевшую на шее трупа на почерневшей цепочке.

– Похоже на небольшой патронный ящик, – ответил я, поднимая эту вещь носовым платком. – Их обычно делают огнеупорными – может, там внутри что-то есть.

– Конечно, есть, – раздраженно и нетерпеливо ответил Холмс. – Иначе зачем он?

Мне удалось поддеть крышку перочинным ножом, и внутри я обнаружил предмет, который нападающие, видимо, пытались уберечь от огня. Это была записка, обернутая для сохранности мокрыми тряпками; но на этот раз записка преследовала сугубо практические цели.

– «Вы видели, что ждет вас всех, – прочитал я вслух, разбирая написанное на мокрой до прозрачности бумаге. – Страшная смерть либо безумие. Но вы еще можете спастись: лишь принесите нам содержимое кровати королевы Марии из западной башни. И не надейтесь на ваши новенькие цепочки и замки! Поверьте, эти жалкие штучки не спасут вас от…»

Позже мы сделали вывод, что Вилл-Верняк Сэдлер в это время смотрел на нас в какой-нибудь бинокль или подзорную трубу и когда увидел, что мы читаем записку, подал знак своим союзникам – потому что именно в этот момент мой голос заглушили ужасающие звуки. Со стороны западных ворот донесся грохот взрыва; раскаты отдавались по всему дворцу, по парку, и даже, как нам показалось, по всему городу за пределами парка. Потом раздались громкие голоса – они так же отскакивали эхом от камней Холируд-Хауса. Первый человек пронзительно вопил, без сомнения – от острой боли; второй невнятно командовал, а третий просто кричал и ругался, потеряв от страха рассудок.

Мы стояли и слушали – и тут, наконец, в какофонию влилась еще одна волна звуков, гораздо более знакомая (и так радостно было ее слышать): свистки полицейских, шум и топот, которые ни с чем нельзя было перепутать – так шумят «бобби» [25] при погоне. Они были еще далеко, но быстро приближались.

– Хватайте винтовку, Ватсон! – приказал Холмс. – Должно быть, это тело – лишь отвлекающий маневр, и лорд Фрэнсис прорвался в ограду! Нельзя пускать его в башню! Майкрофт, бери Хэкетта и Роберта, идите к восточной ограде! Сэдлер, можете попробовать уговорить брата, но остановите его любой ценой! Если не ошибаюсь, наши нерешительные друзья из местной полиции посмотрели, послушали и решили, что лучше перебдеть, чем недобдеть, особенно когда речь идет об интересах короны; скорее всего, они прибудут к позиции наших противников одновременно с тобой, Майкрофт, и если так, ты должен воззвать к их разуму!

– Почему бы просто не дать полиции арестовать этих негодяев? – спросил Майкрофт.

– Потому что Вилл Сэдлер этого не допустит – Роберт подтвердит, у Вилла есть ужасное разрушительное орудие, и если он обратит его против полиции…

– Да, мистер Холмс, – ответил Сэдлер – противоречивые чувства кошмарно искажали все его черты. – Пусть он сделал то, что сделал, но он все же мой брат. Я постараюсь встать меж ним и полицией и уговорить его сдаться, мистер Майкрофт, если только вы заставите полицию взять его живым!

– Не знаю, в моих ли это силах, юноша, – ответил Майкрофт, уже перемещая свое огромное тело в северо-восточном направлении. – Но я попытаюсь!

С этим Хэкетт и Сэдлер последовали за Майкрофтом во тьму. Я же остался с Холмсом, а он проводил их взглядом и сказал:

– Хоть мы и не мешкали – я все же надеюсь, что мы успеем, Ватсон! Поторопитесь!

Я помчался за своим другом, огибающим юго-восточный угол дворца.

– Холмс! – вскричал я, на ходу убедившись, что моя винтовка «Холланд и Холланд» заряжена. – Что значит «успеем»? Успеем предотвратить что?

– Гибель мисс Маккензи! – ответил мой друг. – Он хочет захватить деньги и сделать так, чтобы девушка замолчала навеки – и для последней задачи обзавелся весьма надежным союзником!

Мы бежали довольно быстро, а от этих слов мое тело пронизала нервная дрожь, и я настолько ослабел, что едва не упал. Умудрившись сохранить равновесие и мчась дальше, я только вымолвил:

– Но, Холмс! Неужели вы до сих пор считаете, что…

Он снисходительно махнул мне рукой и побежал вдоль древней стены.

– Не сейчас, Ватсон… говорите что хотите, но если мы не успеем вовремя, Давид Риццио получит жертву для отмщения – столь же невинную, какой был он сам!

Я хотел заспорить – но в этот момент лишился способности связно мыслить, ибо когда мы обогнули юго-западный угол дворца и увидали западные ворота, нам представилось – точнее, на нас обрушилось – почти невероятное зрелище. Сами ворота пылали; но это нежданное явление бледнело в сравнении с видом еще одного горящего человеческого тела. Этот человек, однако, был еще жив, и метался как безумный по парку близ искореженных и рушащихся железных прутьев и кованых завитков, испуская ужасные, пронзительные вопли, словно его (или ее?) только что изрыгнули пылающие огнем вечным адские глубины.

Глава XV

Странные происшествия в западной башне

Приблизившись к этому злосчастному созданию, мы с Холмсом замедлили шаг; огонь, пожирающий торс, голову и руки, был явно химического происхождения, так ярко и жарко горело пламя. Я уже хотел отдать Холмсу свою винтовку и бежать на помощь несчастному, но мой друг удержал меня.

– Вы проявите большее милосердие, Ватсон, – сказал Холмс, – и гораздо большую мудрость, если прямо сейчас выстрелите ему в голову.

– Ему? – спросил я. – Так вы знаете, кто это?

– Тот, кому не хватило умения обращаться со взрывчаткой, которой он хотел взорвать ворота, – ответил Холмс. – Точно так же, как ему не хватало умения обращаться с бомбой, которую он швырнул нам под ноги в поезде.

– Лорд Фрэнсис! – воскликнул я. – Конечно, Сэдлер опять положил пироксилин!

– Да – и ни один из двоих понятия не имел, с чем играет.

Я сунул винтовку Холмсу в руки:

– Я должен ему помочь!

Холмс опять удержал меня:

– Азотная и серная кислоты, Ватсон, – он умрет раньше, чем вы успеете к нему подойти, а вы только повредите себе!

Я вырвался у него из рук:

– Я врач, Холмс! Не держите меня…

Холмс больше не пытался меня остановить, но его прогноз оказался абсолютно точным. Мне понадобилось около минуты, чтобы добраться до лорда Фрэнсиса, и все это время он, шатаясь, бродил по гравийной дорожке под разрушенными воротами, жалостно крича, размахивая пылающими руками и пытаясь погасить горящее лицо. Скоро стало ясно, что чудовищное пламя пожирает его голосовые связки – крики сначала стали хриплыми, затем почти смолкли; к тому времени, как я до него добрался, его уже невозможно было узнать – разве что по одежде и по двум жутким глазам, которые уставились на меня в чудовищном осознании происходящего. Я остановился и снял сюртук, чтобы по крайней мере попытаться сбить пламя; но, взглянув еще раз в эти блестящие глаза, я понял, что они уже ничего не видят. Странно застыв, лорд Фрэнсис Гамильтон повалился вперед, воздевши руки; кисти и пальцы скрючены, словно когти, – характерная поза человека, умершего от огня; глаза и рот широко раскрыты. Он со всего размаху ударился о гравий – так сильно, что химическое пламя почти полностью погасло при ударе; осталась лишь жуткая вонь горелой шерсти и плоти, такая же, как витала над убитым разведчиком.

Подняв взгляд на ворота, я заметил, что пожиравший их огонь тоже вдруг начал угасать – и я увидел два лица, которых раньше не было видно из-за яркого пламени. Лица были непохожи, и все же на них лежала одинаковая печать неприкрытого ужаса; однако ужас сей, видимо, был не из тех, что приковывают человека к месту. Двое мгновенно обратились в бегство, а я остался, размышляя, действительно ли я видел их накануне вечером в толпе веселящихся солдат – наших собутыльников. Я предпочел думать, что ошибся; как бы то ни было, вскоре по ту сторону ворот явились несколько полицейских; они бежали во всю прыть и свистели во всю мочь, и я отвлекся от своих мыслей.

Опознав труп лорда Фрэнсиса для полиции, я предоставил им неприятную задачу охраны тела и вернулся туда, где расстался с Холмсом. Однако на том месте никого не было, только моя винтовка валялась на земле. Я стал оглядываться и звать своего друга, но тут внезапно осознал, что на фасаде дворца вижу нечто необычное:

Кто-то двигался в окнах западной башни.

На самом верхнем этаже, в комнатах королевы шотландской, кто-то сорвал и тяжелые занавеси, и ставни, обнажив окна. И через эти окна, в неверном мерцающем свете свечи с длинным фитилем я отчетливо видел характерный силуэт мисс Маккензи. Она сцепила руки перед собой, словно стояла на молитве; но при этом она возбужденно трясла руками и головой и двигала губами, так что, видимо, с ней все же происходило нечто иное. Она пятилась, причем опасно, приближаясь к стеклам не защищенных теперь окон; я беспомощно, как завороженный, стал подходить к башне (не знаю, что? я собирался сделать, ибо если бы мисс Маккензи упала, я вряд ли смог бы остановить ее падение), ожидая увидеть того, кто так жестоко преследует девушку.

Но фигура оставалась скрытой от моего взора. Поначалу, предполагая, что это может оказаться Уилл Вилл Сэдлер, который подталкивает мисс Маккензи к окну, дабы падение ее выглядело самоубийством, я заметался по лужайке в поисках лучшей точки, с которой можно будет прицелиться в преследователя юной Элли; однако нигде не мог найти лучшего вида на башню, чем вначале. Тут меня осенило: стрелять будет крайне рискованно, ибо что если человек, старающийся схватить девушку, – вовсе не противник? Что если это Эндрю Хэкетт – или даже сам Холмс – пытается спасти бьющуюся в истерике девушку? Но ни Хэкетт, ни Холмс не стали бы приближаться к ней, когда она явно ступила на такой опасный путь отступления. Наконец лихорадочный мой разум обратился к возможности (самой пугающей из всех), что мисс Маккензи отступает не от подлинного преследователя, будь он ей другом или врагом, а от того, что стало плодом ее издерганной нервной системы и насмерть перепуганного воображения – от фантазма, который явился из глубин ее собственного рассудка, однако вполне реального для тех, кто уже заступил за порог истерии и нервного истощения. Да, в конце концов уверил я себя, именно это, должно быть, и происходит, ведь «нападавший» по-прежнему не являл себя в окне и оставался невидимым с земли…

И тут распахнулось окно комнаты прямо над главным входом во дворец, и оттуда странным облаком вылетело тяжелое одеяло; вздымаясь на ветру, оно медленно дрейфовало по воздуху к земле. Я секунду провожал его взглядом, потом поднял взгляд на окно и увидел…

Холмса.

– Ватсон! – закричал он. – Шевелитесь! Зовите офицеров – натяните одеяло, поймать девушку! Он сейчас вытолкнет ее в окно, а я туда не успею!

Я выкинул из головы вопросы и, наконец, повиновался, заботясь не объяснениями, а спасением жизни самой преследуемой девушки; сейчас она действительно, пятясь, выпадет из окна, где не было ни балкона, ни террасы, которые могли бы замедлить падение; она полетит прямо вниз, и этот смертельный полет закончится на посыпанной гравием дорожке под башней.

Полицейские, услыхав команду Холмса, бросились ко мне, и мы, схватив одеяло, растянули его под окном башни – и вовремя, потому что еще секунда, и мисс Маккензи завизжала, поняв, что отступила слишком далеко, и вывалилась через раму древнего окна, которое с грохотом разлетелось.

Девушка понеслась к земле, где я, с помощью крепкого полицейского (тем самым с лихвой загладившего то, что его командир перед тем отказал нам в помощи), умудрился поймать ее на толстое, роскошное одеяло. Мисс Маккензи ненадолго оглушило, но я быстро осмотрел ее и понял, что в остальном она невредима.

– Чтоб мне провалиться, доктор, – сказал один полицейский. – Девчонка-то миленькая. Чего это она, а?

– Боюсь, не могу сказать, – ответил я.

– Эх, – снисходительно сказал другой, – какая уж тут тайна? Это ж Элли Маккензи, она с Виллом Сэдлером гуляла!

Вслед за этим воцарилось полное согласие по данному вопросу и прозвучало несколько реплик, дававших понять, что деликатное положение девушки ни для кого не секрет: вне сомнений, это стало возможным после похвальбы Вилла-Верняка Сэдлера в пивной – еще одного проявления свинской его натуры.

Дальнейшие измышления по сему поводу прервал голос Холмса:

– Ватсон! Бегите наверх по винтовой лестнице, а я перекрою потайную! Не теряйте ни секунды – и не забудьте оружие!

И он исчез, не успел я уточнить, действительно ли кто-то был в башне с девушкой; однако возможность изловить какого-то бы то ни было угрожающего противника вселила во все мои действия новую решимость. Приказав полицейским охранять мисс Маккензи, я схватил «Холланд и Холланд» и бегом помчался к очень старой двери в основании башни – дверь была так узка, что в нее можно было протиснуться только боком. Я навалился на нее всем телом, и открылась она с неимоверным тягостным стоном, а я осознал, что от основания каменной винтовой лестницы меня отделяют лишь несколько коротких шагов. Я помчался наверх, и топот моих башмаков отдавался эхом в камне вокруг – но не настолько громко, чтобы я, поднявшись примерно до половины, не услышал других шагов, движущихся в противоположном направлении. Приписав эти шаги пока не удостоверенному нами оскорбителю мисс Маккензи, я остановился, вскинул винтовку и прижался спиной к каменной стене, поскольку отдача мощного оружия могла потревожить старую рану в плече.

Я ждал, шаги близились и ускорялись, и я услышал сопровождавшее их тихое непонятное бормотание. Сначала я подумал, что человек невнятно произносит слова, и потому я их не разбираю; потом – что я их не разбираю потому, что они отдаются эхом от изогнутой каменной лестницы; и наконец я не мог не прийти к очевидному выводу:

Человек говорил не по-английски.

Пытаясь не думать об этом – ибо уроженцем здешних мест был этот человек или же чужаком, он пребывал в сговоре с Виллом Сэдлером и потому представлялся мне противником опасным, – я ждал приближения негодяя, наведя прицел винтовки на середину лестницы. Сняв предохранитель, я ждал, пока передо мной не нарисовалась невысокая фигура – и в тот миг, когда я уже совершенно был готов спустить курок, я кое-что заметил:

Хотя в полумраке виднелся лишь силуэт, света хватило, чтобы разглядеть над левым плечом человечка явно выраженную массу плоти – нарост, в коем при обычных обстоятельствах я бы без труда распознал горб…

Не то содрогнувшись в ужасе от столь знакомого уродства, не то озаботившись, чтобы противник мой не улизнул, я быстро выстрелил. Шум, раздавшийся в замкнутом пространстве, был почти невыносим – воздушная волна больно ударила по барабанным перепонкам, однако, не настолько сильно, чтобы я не уловил, что, развернувшись и опять бросаясь наверх, человечек испуганно и невнятно выкрикнул какое-то проклятье. Я не смог разобрать точных слов, но, несомненно, то был иностранный язык, и я даже знал, какой: только один народ в южной Европе выпаливает свою речь, словно из пулемета «Максим»…

– Промахнулся, – бормотал я, вовсе не удивившись промаху – в такой-то спешке, – но все равно не желая признаваться себе в том, что я видел и слышал. Человечек по-прежнему улепетывал по лестнице, и вскоре меня сверху окликнул Холмс:

– Ватсон! Вы как там?

– Вполне! – крикнул я в ответ, хотя отдачей винтовки меня в самом деле чувствительно ударило по плечу. – Стойте где стоите, Холмс! Он бежит к вам!

– Нет! – крикнул в ответ мой друг. – Меня он уже миновал! Но я его вижу!

И тут я услышал топот множества ног; он отдавался эхом и смешивался в полную какофонию. Морщась и держась за плечо, я снова побежал вверх по лестнице. Помню, что на бегу я бормотал себе под нос:

– Гэльский. Может, он говорил по-гэльски…

И действительно, язык, на котором говорил сбежавший противник, мог быть гэльским, судя по тому, что? я знал об этом древнем языке, – правда, я припоминал, что на нем говорят лишь в самых удаленных уголках Шотландии, а не в цивилизованном Эдинбурге. Но размышления мои в каком-то смысле помогли отвлечься от иного, более вероятного лингвистического кандидата, уже пришедшего мне в голову, – равно как и не вспоминать о том неприятном зрелище, что запечатлелось в моем мозгу перед тем, как я нажал на спусковой крючок «Холланда и Холланда». Избежать сего образа, однако, никак не удавалось, и борьба с ним все более замедляла мои шаги, пока я не вынужден был остановиться совершенно. Я попятился к стене лестницы и соскользнул по ступеням, чтобы присесть на корточки и перевести дух. И только крик Холмса – мой друг командовал кому-то «Стой!» – вытащил меня из этого помрачения; я вскочил на ноги, опять побежал вверх по лестнице, выскочил на главный этаж дворца и заметался по Большой галерее, зовя Холмса. Не получив ответа, я вернулся на лестницу и опять помчался наверх; выбежав в покои королевы Марии, я опять принялся звать Холмса – признаюсь, все более отчаянно. Ответа по-прежнему не было; и в зловещей тишине этих парадоксально живых, но в то же время абсолютно мертвых комнат мои нервы начали зло шутить надо мной (или, по крайней мере, мне так показалось): мне чудилась музыка, несвязная мелодия, которую играли на каком-то древнем инструменте, – и звук, как я скоро понял, шел из старой трапезной королевы…

Я приблизился к ее двери – с большой неохотой, но все же приблизился. Вид «вечной» лужи крови у входа меня не очень ободрил; но, сжав винтовку в руке, я подходил к двери, все ближе к источнику этой странной музыки, и наконец, через низкую дверь, я увидел в комнате…

Холмса.

Он сидел близ окна, через которое вывалилась мисс Маккензи, у старинного обеденного стола. На одном колене он держал какой-то старинный музыкальный инструмент, а на другом – несколько листков с нотами. Он словно впал в странное забытье, и двойная странность – этой сцены и окружающих покоев – странным образом освободила мой мозг и от связных мыслей, и от страха; я подошел к другу, словно оглушенный сильным ударом.

– Холмс, – сказал я. – Все хорошо?

– Ватсон! – отозвался он поразительно бодрым голосом; но головы не повернул. – Да, вполне – а у вас?

– Да, – сказал я, ставя винтовку на пол. – Но…

Мне трудно было решить, о чем говорить с Холмсом: слишком многие темы просто не хотелось бы обсуждать.

– Что с мисс Маккензи? – спросил Холмс, который, видимо, не разделял моей опаски.

– Она в обмороке, но скоро полностью оправится.

– Вас и ваших помощников в этом маневре можно поздравить – вы безупречно выполнили то, что от вас требовалось.

Я хотел что-то сказать, но лишь кивнул. Потом, оглядывая деревянные стены, догадался спросить:

– А нам разве не нужно пойти к Майкрофту и остальным?

Холмс хмыкнул:

– Я подозреваю, что мой брат очень скоро окажет эту честь нам. Я гнался за человеком, которого мы преследуем, от этой самой комнаты и вниз, к остальным – полагаю, он хотел унести из спрятанной добычи сколько получится. Но я даже не надеялся его поймать – ловкостью он не уступает обезьяне. Однако я поглядел, что с Майкрофтом, из окна в северном крыле, прежде, чем вернуться сюда. С ним оказалось все в порядке, подоспело еще несколько полицейских, и сейчас они преследуют Вилла-Верняка Сэдлера. А также обыскивают дворцовые угодья в поисках его… сообщника, которого мы с вами едва не изловили.

– А, – выдохнул я с огромным облегчением; похоже, мы не будем сейчас обсуждать эту загадочную личность (да и такую ли уж загадочную?), сбежавшую от нас обоих. – Так что – расследование закончено?

– В том, что касается дворца, – можно сказать, что да. И я не удивлюсь, если мы оба окажемся вскоре обладателями элегантных булавок для галстука. Королева будет нам благодарна, Ватсон.

Он продолжал щипать струны древнего музыкального инструмента и вертеть его в руках, и я наконец не выдержал:

– Холмс, а что это за штука?

– Это? Вы не узнаёте?

– Очевидно, нет.

– Это лютня, Ватсон. Любимый инструмент средневековых певцов… и кое-кого еще…

– А что это вы пытаетесь на ней сыграть?

Холмс взял разлинованные продолговатые листы бумаги и склонил голову.

– Это… довольно интересно. Ноты, написаны от руки. Я нашел их только что, на кровати, вместе с лютней. – На лице у него мелькнула тень удивления. – Прошлой ночью я их не заметил…

С этими словами Холмс наконец убедился, что настроил лютню как следует, и опять заиграл, не сводя глаз с нотных листов. Сначала я не разобрал мелодию; но потом…

Я уже было собирался назвать ее, но тут в проеме двери в спальню появился Майкрофт Холмс.

– Шерлок! – воскликнул он. – И вы, доктор! Ради всего святого, неужели вам не пришло в голову сообщить нам, что вы живы и невредимы? А что с… что…

Майкрофт затих, оглядываясь, когда до него наконец начало доходить, где он очутился. Его тяжелые челюсти затряслись, когда он кивнул несколько раз, осознав это до конца; затем он медленно приблизился к низкой двери, ведущей в трапезную.

– Значит, – сказал он, уже полностью владея своим голосом, – значит, это ее комнаты?

– Да, Майкрофт, – отозвался Холмс. – Осторожно, ты сейчас наступишь левой ногой в лужу «невысыхающей крови».

Майкрофт попытался избежать попадания в лужу крови, изобразив подобие прыжка в сторону, насколько позволила его туша, а Холмс продолжал:

– Кровь, по всей видимости, свиная или другого домашнего животного, и пролита уже больше двенадцати часов назад, так что лучше в ней не пачкаться.

Майкрофт продолжал глядеть на пол, слегка хмурясь и цокая языком:

– Ты хочешь сказать, что ради взгляда на эту ерунду столько денег переходило из рук в руки, ради этого были убиты трое порядочных людей, и честную молодую женщину погубили и чуть не свели с ума?

– Нет-нет, – ответил Холмс, продолжая тренькать на лютне; от мелодии, которую он играл, мне становилось все больше не по себе. – Причиной была не лужа крови, а сами эти комнаты, этот дворец – это их могуществом свиная кровь превращалась в нечто волшебное. Тени – в безумные видения. Жизнь – в смерть…

Майкрофт кивнул, видимо – в знак согласия, потом будто вспомнил что-то:

– А девушка, – сказал он. – Что с ней?

Я показал на разбитое окно, и глаза Майкрофта округлились.

– Не бойтесь, – быстро сказал я. – С ней все в порядке.

– Ее спасли! – вмешался Холмс. – Ватсон и местный полицейский. Это был невероятный подвиг, Майкрофт, – я думаю, их надо представить к королевской награде. Особенно Ватсона.

– В самом деле? – сказал Майкрофт. – Что ж, но мне сначала надо будет… пропади оно пропадом, Шерлок, перестанешь ли ты бренчать?! Работа еще не закончена, Вилл Сэдлер еще бродит где-то в парке, неизвестно с каким числом пособников!

– Не волнуйся. Пособник у него только один. – И добавил, тихо, чтобы брат не услышал: – И мы его не поймаем… – Внезапно Холмс перестал играть на лютне. – Старинная машина Сэдлера, – сказал он вслух. – Вы ее захватили?

На лице Майкрофта отразилось явное разочарование.

– Не смогли, – ответил он. – Я думал, ее хорошо стерегут, но каким-то образом…

Холмс поднял голову – он словно ожидал этой новости:

– Она таинственным образом воспламенилась и горит до сих пор… – Он вздохнул, словно подчеркивая собственное бессилие.

– Откуда тебе это известно? – спросил его брат.

Холмс пожал плечами и опять занялся лютней:

– Это хорошо согласуется с остальными событиями сегодняшнего вечера, – сказал он. – Без сомнения, Сэдлер, убегая от погони, сдвоил след, вернулся и поджег машину.

Майкрофту, похоже, это натянутое объяснение понравилось не больше, чем самому Холмсу; но он огляделся с растущим сомнением и пробормотал лишь:

– Мы можем только гадать…

– Что за «старинная машина»? – спросил я. – О чем вы говорите?

– Верно – Ватсон же ее не видел! – Холмс как будто обрадовался моему невежеству, точнее – возможности просветить меня. Он быстро встал, отложил лютню и вышел из комнаты. – Скорее, Ватсон! – сказал он, пришлепнув листки с нотами на грудь своему удивленному брату. – Пока она не сгорела дотла!

Поспешая за ним, я остановился, увидев, что Майкрофт изучает ноты.

– Доктор, – сказал тот, протягивая большую руку и взяв меня за плечо. – Я достаточно хорошо знаю своего брата, и чувствую, когда какая-то вещь важна для расследования. – Он протянул мне ноты. – Что это?

Я глубоко задумался – как лучше объяснить ему? Но мне ничего не пришло в голову, кроме как спросить:

– Мистер Холмс… вы любите итальянскую оперу?

– Ну… как любой служащий Уайтхолла [26]…

Мне это не показалось безусловным утверждением.

– А Верди? – продолжал я.

Он покачал головой.

– Слишком напыщен, на мой вкус.

Я сунул ноты обратно ему в руки и сказал только:

– На вашем месте я бы своим вкусам не изменял, – и выбежал вон.

Когда я догнал Холмса, он стоял, наполовину высунувшись из окна, в другой спальне, на внешней стороне дворца. Открыв соседнее окно, я принял такую же позу и увидел в отдалении огромный костер. Мощное сооружение, похожее на подъемный кран, сделанное из могучих брусьев и водруженное на платформу на колесах, стояло сразу за северной линией внутренней ограды и пылало; вокруг него можно было разглядеть полицейских, которые, видимо, отчаявшись потушить огонь, бесцельно стояли и разгуливали вокруг, боязливо посмеиваясь при виде открывающегося им зрелища.

Картина эта напомнила мне что-то виденное в детстве, на картинке в книге; напрягая память и пытаясь соотнести картинку с контекстом, я, наконец, примерно представил себе, как могла выглядеть эта штука.

– Холмс! – окликнул я. – Это ведь средневековое осадное орудие, верно?

– Это требушет [27], Ватсон, – ответил мой друг, довольно рискованно усаживаясь на подоконнике открытого окна. – Когда я услышал о необычных увлечениях Вилла-Верняка, я сразу заподозрил… Вы, наверное, помните, что средневековые армии такими машинами швыряли чумные трупы в осажденные города. Это объяснило бы загадку тела Маккея – и место, где его нашли, и состояние тела. А мисс Маккензи, как вы помните, подтвердила, что у Сэдлера такая вещь имелась. Но все равно я был очень рад увидеть эту машину своими глазами – это одно из самых необычных объяснений в моей практике!

– И верно! – согласился я, внезапно поняв, что я, как и мой друг, смотрю на огонь с улыбкой. – Приятно смотреть, как ее пожирает огонь, верно, Холмс?

– Абсолютно.

– Может, нам надо принять участие в поисках? Сэдлера, то есть.

Холмс лишь спокойно покачал головой.

– Полиция его найдет, скорее всего. Но, хоть Сэдлер и незаурядный преступник, не его злая воля управляла этим делом. Мозгом заговора в гораздо большей степени служил лорд Фрэнсис – и все же в этом деле многое не поддается простому объяснению и не походит на обычное преступление.

– Не буду спорить, Холмс.

Мой друг поднял голову и хлопнул себя по колену.

– А теперь нам, может быть… Ватсон! – Внезапно на его лице отразился ужас. – Берегитесь!

Левым углом левого же глаза я засек быстро приближающийся объект и машинально подался назад, внутрь здания. Не успел я спрятаться, как бедные мои барабанные перепонки опять чуть не разлетелись от гневного пронзительного крика явно сбитой с толку хищной птицы; я тут же понял, что это огромный ястреб-тетеревятник, на вытянутых когтистых лапах которого болтались две длинных кожаных полосы. Когти эти были идеальными режущими орудиями, при помощи которых птица, очевидно, собиралась меня изуродовать, как когда-то изуродовала Хэкетта; Холмс вовремя предупредил меня и тем самым спас, но сердце у меня колотилось как бешеное.

– Проклятая тварь! – крикнул я, оглядываясь кругом и вспоминая, что оставил «Холланд и Холланд» в трапезной. – Если б я не забыл ружье!

Мой друг засмеялся:

– Хотите сказать, вы такой меткий стрелок, что снимете птицу, хоть и крупную, одиночным выстрелом в темноте?

Я осторожно высунул голову наружу и как раз успел увидеть крылатого охотника, величественно – спору нет – удаляющегося в залитое лунным светом небо, прочь от огня, дворца и жестокого ловчего, который так грубо лишил птицу свободы, сломив, пусть лишь на время, ее гордый дух.

– Нет, Холмс, не хочу – и, по правде сказать, я рад, что бедное создание вырвалось на свободу.

– Эта птица – символ всего этого дела, Ватсон, – задумчиво произнес Холмс, когда птица последний раз прокричала в отдалении. – Если уж у этой истории должен быть какой-то символ. Благородный, хоть и яростный, дух, загнанный в ловушку растленным негодяем, вынужденный служить его извращенным, низким целям… А теперь этот дух вернулся в свою стихию, туда, где его место, где жизнь и смерть вновь получают сверхъестественный смысл, непостижимый для нас, цивилизованных людей. – Холмс проводил глазами удаляющегося ястреба. – Хотя бы этот урок мы извлекли из происшедшего здесь, во дворце… и если нам повезет, мы сюда больше никогда не вернемся.

Глава XVI

Сумерки на Бейкер-стрит

Остаток нашей шотландской поездки стоит совершенно особняком от нескольких безумных и опасных дней в Холируд-Хаусе. Нас призвали в Балморал предстать перед Ее Величеством, но мы с Холмсом решили, что сначала должны содействовать полиции в задержании остальных сбежавших преступников. Как и предсказывал Холмс, Вилла Сэдлера вскоре задержали при попытке покинуть страну морем; на суде он постарался представить себя беспомощной пешкой в руках коварного аристократа – обычно в Шотландии этого достаточно, чтобы обеспечить себе сочувствие суда и публики; но у него ничего не вышло. Жители Эдинбурга разгневались на Сэдлера за то, что он так цинично использовал их старинную легенду и поверья, и потребовали преступнику сурового наказания. Забылось приятельство и дружба Вилла-Верняка с солдатами замкового гарнизона, с барменами в отелях и городскими лавочниками; и в конце концов Сэдлеру довелось испытать то же, что некогда королеве Марии, – ужас долгого, одинокого шествия ранним утром к месту казни.

Что же до сообщников, Сэдлер до конца отказывался назвать кого-либо, даже в обмен на возможное смягчение приговора. Возможно, он лишь хотел защитить брата; быть может, у него даже было какое-то свое, искаженное понимание чести; а может быть, как я всегда предполагал, он унес с собой в могилу истории, которым там самое место…

Как бы то ни было, Роберта Сэдлера постигла совершенно иная судьба. Мы с Холмсом и Майкрофтом постарались представить полиции факты в таком свете, чтобы храбрость и раскаяние Роберта получили признание и награду, а на его соучастие в мошеннической деятельности лорда Фрэнсиса (но отнюдь не в убийствах) посмотрели сквозь пальцы. Так что единственное «наказание», выпавшее Роберту, было – сопровождать мисс Маккензи на родину, в западное прибрежное графство, изрезанное узкими заливами, где, как мы полагали, в один прекрасный день парочка тихо поженится, как только эта замечательная девушка оправится от выпавших на ее долю испытаний. Места эти станут родиной и для выношенного ею ребенка, отцовство коего Роберт не только признал, но и провозгласил всем и каждому. Ко времени отъезда мисс Маккензи уже почти пришла в себя: в глазах у нее вновь зажглись характерные искорки, и я сознаюсь, что завидовал удаче Сэдлера, как порой зрелый мужчина завидует молодому – хотя слово «удача» здесь мало подходит, ведь Сэдлер много потрудился и рисковал жизнью, чтобы завоевать доверие и привязанность своей суженой.

Обоим братьям Холмс пришлось пустить в ход все свое личное влияние и репутацию, когда вскоре явился исполненный негодования батюшка лорда Фрэнсиса, герцог Гамильтон, и попытался взять в свои руки управление семейным делом в Холируд-Хаусе. Он хотел пересмотреть историю недавних событий и подорвать доверие к рассказам о бесславном поведении его сына; Холмс и Майкрофт успешно воспрепятствовали и этим по-человечески понятным, но оттого не менее наглым поползновениям, и равно несправедливым попыткам обвинить во всем Хэкетта и его семью – за то, что пустили управление замком на самотек, и там воцарился хаос. Майкрофт уже было собирался обратиться за помощью к Ее Величеству, но до этого не дошло: шотландские газеты и друзья Денниса Маккея по Шотландской Националистической партии охотно помогли, и под общим натиском герцог в конце концов (довольно внезапно) вспомнил об обязанностях своего положения: он любезно прекратил свои попытки, вознаградил семейство Хэкеттов за верность долгу и удовлетворился тем, что имя его сына ни разу не всплыло во время суда над Виллом Сэдлером.

И когда, наконец, дворцовые дела были улажены, мы с Холмсами отправились в абердинширские нагорья; красота этих мест у меня, простого человека, вызывала благоговейный трепет, а вот мои спутники воспринимали ее довольно хладнокровно. Я не стану описывать в деталях все, что произошло в Балморалском замке, этом шедевре викторианской готики – у меня нет достойных слов. А если бы я и нашел подходящие слова – Майкрофт, зная о моей склонности описывать наши с Холмсом приключения, посоветовал мне воздержаться от описаний обиходных деталей жизни королевской резиденции в повествовании, посвященном убийствам и мошенничествам. Я охотно повиновался. Скажу лишь, что королева изволила проявить неподдельный, глубокий интерес к нашим опасным приключениям и заботу о нас; в особенности Ее Величество пожелала узнать, не видели ли мы и не слышали ли чего-нибудь такого, что подтверждало бы старинную легенду о призраке, обитающем во дворце. Мы с Холмсом, быть может, ответили бы как на духу, но Майкрофт весьма искусно помешал нам это сделать. Далее, я должен сказать, что удивительное и необыкновенное утверждение Холмса о свободном обращении его брата с королевой оказалось правдой. Майкрофт никогда не пользовался этой вольностью в присутствии посторонних, но однажды я видел, как он и Ее Величество сидели в одном из замковых садов – и, судя по всему, общались непринужденно, словно какие-нибудь престарелые супруги на прогулке в Гайд-парке.

После аудиенции у Ее Величества мы несколько дней удили лосося и форель; клев был превосходный, поскольку ручьи и озерца, расположенные в различных королевских владениях Шотландии и прилегающие к ним, содержатся в порядке и изобилуют рыбой; а мы так истосковались по простым развлечениям на лоне природы. Все это время мы не упоминали о наших приключениях в Холируд-Хаусе, разве что случайно, и это подтверждает одно мое давнишнее наблюдение о странности человеческой натуры: чем более примечательные и невероятные события пережила пара или группа людей, тем меньше им хочется об этом говорить. Можно было бы ожидать, что из-за самой необъяснимости этих событий людям будет просто необходимо их обсудить; но именно поэтому слова не нужны. Потому что в конечном итоге о таких происшествиях и явлениях мало что можно сказать – или вовсе ничего. Каждый из нас видел то, что видел (или то, что ему показалось), а любые споры, обсуждения или предположения потребовали бы дальнейших доказательств – какие, надеюсь, нам никогда не представятся.

Мне осталось дописать к рассказу о деле итальянского секретаря лишь небольшое дополнение. Вскоре после того, как мы с Холмсом вернулись на Бейкер-стрит и возобновили нормальную жизнь (или то, что считается «нормальной жизнью», когда происходит она в занимательном мире Шерлока Холмса), как-то вечером мы сидели в гостиной, просматривали вечерние газеты и яростно курили. После важного (а тем более – наводящего ужас) дела Холмс обычно очень неохотно возвращался к бездействию; и я помогал ему, как мог, найти какое-нибудь новое преступление, к которому он мог бы приложить свои пробужденные умственные способности. Но дело двигалось медленно, а находки были редки и разочаровывали нас, и чем медленнее и безотраднее шло дело, тем сильнее возрастала наша потребность в курении, пока наконец мы не обнаружили, что выкурили наши запасы до дна. Памятуя о ссоре Холмса и миссис Хадсон, я вызвался сам сбегать к табачнику; когда я натянул сюртук и уже выходил из комнаты, Холмс шутливо предложил мне поберечь силы и не ходить так далеко, а отправиться в мелочную лавку через дорогу и купить любой пристойный табак, который у них найдется.

Я хмыкнул, услышав это предложение, и выбросил его из головы; но, выйдя в теплые осенние сумерки Бейкер-стрит, я ощутил странное желание и даже тягу пересечь улицу и пройти мимо лавочки. У меня не было намерения заглядывать туда; я решил, что в крайнем случае поздороваюсь с владельцем и пройду мимо, хотя даже сейчас не понимаю, откуда взялась эта навязчивая идея.

Пройдя полпути по Бейкер-стрит, я вошел в тень, которую отбрасывали несколько домов; мои глаза привыкли к солнечному свету, и мне понадобилось несколько секунд, чтобы приспособиться к тени, которая по контрасту казалась полутьмой. Двигаясь в этом состоянии по тротуару, я поднял взгляд на вход в магазин…

…И вдруг остановился. Я увидел (или мне это лишь показалось?) юную девушку, златокудрую (или то было просто причудой осеннего света?), с лицом воплощенной невинности – она бесцельно бродила перед входом в лавку. Во что она была облачена, сейчас я с уверенностью сказать не могу; но мне помстилось, будто на ней ничего не было, кроме развевающегося легкого одеяния, чего-то вроде тончайшей детской ночной рубашки, и та, особенно по краям, почти растворялась в тени дома. Мне показалось, что девушка тихо напевает, хотя до меня не донеслось ни звука; когда же я медленно двинулся вперед, с сердцем, бьющимся сильнее, чем при встрече с любым другим ребенком за всю мою жизнь, девушка подняла голову и посмотрела прямо на меня.

С жалобным, почти скорбным выражением лица она поманила меня в лавку, а затем, похоже, вошла туда сама.

Окончательно утратив способность рационально мыслить, я поспешил к магазину и вошел следом. Я увидал владельца, который стоял за недлинным стеклянным прилавком и читал газету на каком-то иностранном языке. Он поднял взгляд, широко улыбнулся и приветствовал меня с обычным дружелюбием на лице…

Но в лавке не было и следа молоденькой девушки.

– Ну, доктор, – спросил пенджабец, – чем могу служить в этот прекрасный вечер?

Я не мог ответить, но продолжал все более настойчиво оглядывать магазин.

– Доктор, – повторил продавец. – Вам нехорошо? Вы что-нибудь ищете?

Я поднял палец и обвел заполненное товарами помещение, отчаянно пытаясь вернуть себе дар речи.

– Доктор, быть может, вам потребна медицинская помощь? – спросил владелец уже с тревогой в голосе. Он выбежал из-за прилавка и подошел ко мне. – Вы не заболели?

Я затряс головой и наконец умудрился выдавить:

– Сюда… сюда сейчас кто-нибудь заходил?

Не успел я произнести эти слова, как лицо лавочника совершенно переменилось – поначалу не быстро, но заметно.

– Кто-нибудь? – переспросил он. – Что за «кто-нибудь»?

– Это… – Я не хотел говорить, но страх возобладал: – Молодая девушка… я ее только что видел на улице…

Этого было довольно: сочувствие лавочника мгновенно испарилось, и он замахал рукой у меня перед лицом, сердито повторяя:

– Нет. Нет-нет-нет, доктор! Прошу вас! – Он указал на дверь. – Прошу вас покинуть магазин, сэр, – это недостойно такого уважаемого человека!

– Что? – забормотал я. – Что вы хотите сказать?

Он не дрогнул.

– Эти детские забавы, доктор! Они вредят моей торговле! Как вы можете!

У меня в голове понемногу начало проясняться, и до меня дошел смысл его слов; я вдруг понял, что действительно ужасно его расстроил. Однако я не мог удержаться от последней попытки:

– Но… она была здесь! Она меня манила!

– Нет, сэр! Прошу вас! Я не потерплю этого! Выйдите, сэр, сейчас же!

Я наконец в полной мере осознал, что происходит; страх и потрясение начали понемногу проходить, сменяясь растерянностью и сочувствием.

– Я… должно быть, она вошла в дом по соседству…

Лавочник смягчился так же быстро, как до того ожесточился:

– Ах! Ну конечно, доктор. В соседнем доме и правда есть девушка.

Я тоже это знал; знал, когда произносил последнюю фразу. Единственная загвоздка – девушка из соседнего дома совершенно не походила на ту, что видел я. Однако в том странном свете…

– Простите, – продолжал я, вновь обретая самообладание. – Я не хотел вас обидеть. Я знаю, что у вас были… трудности.

– Да, – ответил он, умудрившись даже хохотнуть, – и я решил, что вы тоже решили вступить в ряды проказников!

– Простите великодушно, – сказал я, подделываясь под его шутливый тон.

– Забудьте об этом, доктор! – ответил он. – И я забуду. Всё это глупости… неспокойные духи… Доктор, я здесь живу много лет, и ничего не видел. Вы, англичане, – могущественный народ, но до того суеверный! Но я говорю это не из желания оскорбить души мертвых, отнюдь! А вы, доктор, – вы что-то хотели?

Я быстро решил что-нибудь купить и тем исправить положение.

– Табаку – самого крепкого, что у вас есть. И весь, какой у вас найдется.

– Ага! Вы с мистером Холмсом опять с головой ушли в работу, а? Надеюсь, вы не расскажете ему, что видели «юный призрак», доктор?

Он рассмеялся собственной шутке, и когда я уходил, мы вновь были добрыми друзьями. Я взял покупку, он тепло попрощался со мной, и я вышел; осматриваясь при переходе улицы, я случайно бросил взгляд на окна гостиной в нашем доме…

И готов поклясться – успел заметить, как Холмс внезапно отскочил от окна, открывающего лучший вид на мелочную лавку.

Прибыв обратно в гостиную, однако, я застал Холмса там же, где и оставил: он сидел в том же кресле и просматривал те же газеты. Да видел ли он, что случилось на той стороне улицы? Часть моей души хотела это знать, а другая часть хотела бы навсегда забыть обо всем связанном с миром духов; третья же – и, видимо, самая сильная – часть моего мозга желала избежать дальнейшего позора, хотя бы на время.

Так что я положил сверток табаку на стол с газетами, опять снял сюртук, без дальнейших слов закатал рукава рубашки и принялся набивать трубку. Тем временем Холмс воспользовался моментом и заговорил очень тихо и сочувственно:

– Ватсон, вы когда-то спросили, верю ли я в «призраков». И сама эта мысль вас так потрясла, что вы не вдумались как следует в мой ответ. – Продолжая речь, Холмс наполнил собственную трубку новым табаком и зажег ее. – Мои точные слова были «я непоколебимо верю в могущество призраков». Вы спросите меня, и не без оснований, есть ли какая-то разница между моей и вашей формулировками, или они разнятся лишь игрой слов. Но разница есть. В науке о преступлениях, Ватсон, как и в любой другой, встречаются явления, которые мы не в силах объяснить. Мы уговариваем себя, что в один прекрасный день наука найдет им объяснение; может, и так. Но пока что необъясненность этих явлений придает им невероятную силу – потому что они заставляют отдельных людей, а также поселки, города и целые страны, вести себя страстно и неразумно. Они поистине могущественны; а надо признать – что могущественно, то существует на деле. Реальны ли эти явления? Это неправильный вопрос, и даже бессмысленный. Реальны они или нет – они имеют место. – Он встал – голову его окутывал ореол дыма, казалось, почти осязаемого; Холмс опять подошел к тому же окну. – Мы верим; мы поступаем в соответствии с нашей верой; другие люди говорят нам, что наша вера ложна; но как наша вера может быть ложна, если она способна убедить нас, иногда – многих из нас, изменить свое поведение? Нет, Ватсон, – то, что служит побудительной силой для поступков людей, как мы совсем недавно видели, несомненно, обладает могуществом. Реальны ли духи? Да реальны ли боги? Нам не дано знать; но они – важные факты, определяющие взаимоотношения людей. Так что… – Он указал трубкой на лавочку через дорогу. – Вы видели девушку, игравшую перед лавкой, когда входили туда? Если вы верите, что видели, вы уже никогда не будете прежним; если предпочтете не поверить, если убедите себя, что она вошла в другой дом, вы все равно изменитесь, хотя и по-другому – даже отрицая эту встречу, вы придаете ей силу. Как бы то ни было, встреча остается фактом; притом единственным фактом, имеющим отношение к делу, который подлинно важен для вас, для ваших спутников и знакомых, на которых влияют ваши поступки. Поэтому была девушка или нет – не имеет почти никакого значения. Эти истории тоже делают Бейкер-стрит тем, что она есть. Может быть, они не реальны; но они – такие же факты, как и сама улица…

Внезапно Холмс повернулся, помахал ладонью у лица, чтобы развеять облако дыма, сознательно переменил направление мыслей и разговора, а затем опять сунул трубку в зубы и упер руку в бок.

– Итак, дружище! Не забывая об этой скромной теории, давайте постараемся отыскать преступника, который оперирует исключительно в сфере материального. Кажется, это будет очень приятная задача – для разнообразия…

И с тем мы вернулись к нашим газетам и нашей работе.

Джон Лелленберг. Послесловие

– Доктор Крайцлер, мистер Шерлок Холмс…

Вероятно, самая знаменитая сцена знакомства персонажей в литературе на английском языке (не говоря о множестве других, на которые была переведена эта книга), происходит в первой главе романа «Этюд в багровых тонах», написанного в 1887 году неизвестным тогда британским писателем:

– Доктор Ватсон, мистер Шерлок Холмс, – представил нас друг другу Стэмфорд.

– Здравствуйте, – сердечно сказал Холмс, с силой пожимая мне руку, чему я совсем не обрадовался. – Я вижу, вы побывали в Афганистане.

– Боже мой, откуда вы знаете? – изумился я.

– Неважно, – ответил он, усмехнувшись.

Это была встреча медиков, и автор намеренно поместил героев в научную обстановку – химическую лабораторию крупной лондонской больницы Св. Варфоломея. (Много лет на стене лаборатории висела мемориальная латунная табличка в честь этого события.) Джон Г. Ватсон, от лица которого ведется повествование, только что вернулся из действующей армии, со Второй афганской кампании. До войны Стэмфорд был при нем «перевязчиком», то есть ассистентом хирурга в той же больнице Св. Варфоломея. Создатель этих литературных героев, Артур Конан Дойл, – тоже врач. Третий участник сцены, как выяснилось впоследствии, медиком не был. Но, хоть Шерлок Холмс и не врач, Конан Дойл, придумывая Холмсов детективный метод, вспоминал доктора Джозефа Белла, который некогда преподавал Дойлу медицину в Эдинбургском университете, и чьи способности к наблюдению и выводам помогли ему стать изумительным диагностом.

Это было, как пробормотали бы тогда себе под нос шотландские коллеги Конан Дойла, «хитро? придумано». Как вспоминал много лет спустя доктор Конан Дойл, за исключением Огюста Дюпена, парижского сыщика, описанного пионером жанра – Эдгаром Алланом По, – большинство современных ему литературных героев-сыщиков добивались результата волей случая или удачи. Конан Дойла, как он сам рассказывал, это не устраивало, и он решил создать детектива, который станет бороться с преступлением, как доктор Белл боролся с болезнью. Короче говоря, к расследованию преступлений следовало применить научный метод. Для 1887 года это был новаторский подход, но он сработал – сначала в литературе, а потом и в жизни: она часто подражает искусству, когда, как в нашем случае, произведение создано гением.

И, хотя Шерлок Холмс не был врачом, Конан Дойл наградил его хорошим запасом врачебных познаний и всем богатством современного научного метода, которым владел сам – усвоенным в «суровой школе медицинской мысли», где он обучался. Стэмфорд везет Ватсона знакомиться с Холмсом и рассказывает ему, что Холмс:

…отлично знает анатомию, и химик он первоклассный, но, кажется, медицину никогда не изучал систематически. Он занимается наукой совершенно бессистемно и как-то странно, но накопил массу, казалось бы, ненужных для дела знаний, которые немало удивили бы профессоров… Холмс слишком одержим наукой – это у него уже граничит с бездушием. Легко могу себе представить, что он вспрыснет своему другу небольшую дозу какого-нибудь новооткрытого растительного алкалоида, не по злобе, конечно, а просто из любопытства, чтобы иметь наглядное представление о его действии. Впрочем, надо отдать ему справедливость, я уверен, что он так же охотно сделает этот укол и себе. У него страсть к точным и достоверным знаниям.

– Что ж, это неплохо.

– Да, но и тут можно впасть в крайность. Если дело доходит до того, что трупы в анатомичке он колотит палкой, согласитесь, что это выглядит довольно-таки странно.

– Он колотит трупы?

– Да, чтобы проверить, могут ли синяки появиться после смерти. Я видел это своими глазами.

– И вы говорите, что он не собирается стать медиком?

– Вроде нет. Одному Богу известно, для чего он все это изучает. Но вот мы и приехали, теперь уж вы судите о нем сами [28].

Они поселились вместе, на Бейкер-стрит, 221б, но Ватсон, как истый викторианский джентльмен и образованный человек, и не подумал спросить у нового соседа, чем тот зарабатывает себе на жизнь; поэтому, пожив немного с Холмсом и понаблюдав за ним, Ватсон оказался совершенно сбит с толку. В списке, озаглавленном «Шерлок Холмс – его возможности», Ватсон записал, что Холмс – полный невежда в области гуманитарных наук; что познания его в области ботаники – «неравномерные», а в геологии – «практические, но ограниченные»; в химии, надо признать, – «глубокие», а в анатомии – «точные, но бессистемные». Холмс обладал основательными практическими познаниями в области британского права, хорошо фехтовал на рапирах и саблях, боксировал и неплохо играл на скрипке. В результате Ватсон не знал, что и думать; и Шерлоку Холмсу пришлось объяснить – после того, как Ватсон осмеял журнальную статью о «науке дедукции и анализа», и оказалось, что ее автор – сам Холмс, и что он частный детектив-консультант, «если только вам это что-нибудь говорит».

Быть может, Шерлок Холмс и был, согласно его утверждению, первым в мире детективом такого рода, но, как он сам говорит Ватсону, в восьмидесятых годах позапрошлого века в Лондоне было «множество детективов – и полицейских, и частных». Однако Ватсон, заинтригованный и любопытствующий, не сделал из этих слов соответствующего вывода. Другой пункт списка, в сочетании с прочими талантами Холмса (например, «хорошо разбирается в свойствах опия, белладонны и ядов вообще»), мог бы открыть Ватсону глаза: «Познания в области бульварной литературы – необъятные. Знает, кажется, все детали всех ужасов, творимых в нашем столетии».

«Важность этой детали невозможно переоценить, – пишет Калеб Карр, автор «Итальянского секретаря» в предисловии к сборнику новых рассказов разных авторов о Шерлоке Холмсе [29]. – В Британии 1880-х и начала 1890-х годов именно в "бульварной литературе" можно было найти сведения о сенсационных, не вполне научных исследованиях, которые в наши дни назвали бы "судебной психологией"». Шерлок Холмс умело, хоть и не особенно затейливо с психологической точки зрения, пользовался своими обширными знаниями литературы о преступлениях. «Обычно мне удается, опираясь на свои познания в истории преступности, наставить [Скотланд-Ярд] на путь истинный, – говорит он Ватсону. – Все злодеяния имеют большое семейное сходство, и если вы знаете назубок детали тысячи преступлений, довольно странно будет, если вам не удастся разгадать тысячу первое».

Таков был Шерлок Холмс, когда он действовал в пределах своих возможностей, которые, как замечает Карр в своем эссе, относятся к материальному, физическому миру. Холмс как детектив в научном смысле этого слова всегда хочет получить и ищет вещественные доказательства; он выработал мастерскую способность замечать и анализировать то, чего полиция и другие частные детективы не замечают или вообще в упор не видят. Холмс обладает врожденными (и отлично натренированными) способностями к дедукции и умеет рассуждать в обратном порядке, начиная с найденных доказательств, чтобы воссоздать картину преступления и обрисовать внешность преступника. И это – немалое достижение. Но, как замечает Карр, Холмс уделяет довольно мало внимания психологии преступника – то же относится и к Ватсону, чья медицинская специализация и область интересов довольно далеки от психиатрии.

Давайте представим себе, что в знаменитой сцене знакомства прозвучало:

– Доктор Ватсон, доктор Ласло Крайцлер, – представил нас друг другу Стэмфорд.

Насколько иные события выпали бы на долю того, кто стал Босуэллом [30] при Шерлоке Холмсе; он оказался бы прикован к колеснице главного героя книг Калеба Карра «Алиенист» и «Ангел тьмы», человека, чьи познания в медицине были нисколько не меньше Ватсоновых, но при этом знающего намного больше о человеческой душе, особенно о ее темных сторонах – и использующего эти познания для раскрытия преступлений: не так, как Шерлок Холмс, но столь же блестяще. Холмс не всегда был Ватсону приятным спутником – видит Бог, он и не особенно старался. Но Крайцлер умел заглянуть в душу преступника, и особенно в душу серийного убийцы – убивающего не ради выгоды, не в приступе ярости, но повинуясь темным подземным течениям души, от которых в страхе отпрянет нормальный человек, вроде Джона Г. Ватсона – и, быть может, Ватсон не смог бы долго сосуществовать с таким человеком, как Крайцлер. Шерлок Холмс жил для того, чтобы сделать мир безопаснее, и Ватсон считал эту цель правильной и достойной. Он был готов поддержать Шерлока Холмса в этой борьбе – а там будь что будет. Но доктор Крайцлер жил для того, чтобы открыть человечеству глаза на бездны человеческой души, на безумие и опасность, обитающие порой в этих безднах. Короче говоря, его философия была полной противоположностью либеральных викторианских представлений о прогрессе.

Крайцлер многим обязан Шерлоку Холмсу, и это бросается в глаза. У него тоже есть Ватсон – Джон Скайлер Мур, репортер уголовной хроники газеты «Нью-Йорк Таймс». Ирландская фамилия репортера наводит на мысль, что в нью-йоркской общественной жизни начала века он – выходец из низов; в глазах высшего общества Мур мало чем отличается от полицейских, хоть его в некоторой степени и выручает родство со Скайлерами и образование, гораздо выше уровнем, чем требуется для избранного им поприща. (Мы узнаем, что Мур, Ласло Крайцлер и Теодор Рузвельт, прогрессивно настроенный особый уполномоченный нью-йоркской полиции из «Алиениста», познакомились, будучи студентами в Гарварде.) Крайцлер, как и Холмс, пользуется услугами «нерегулярных полицейских частей с Бейкер-стрит» – «уличных арапчат», мальчишек, которых он вызывает при помощи юного Стиви Таггерта, бывшего беспризорника. Мы знакомимся с Крайцлером в больнице Белльвью – и Холмса мы впервые видим в больнице Св. Варфоломея. Однако Крайцлер – ярко выраженный европеец, и тем отличается от Холмса: у Крайцлера остался легкий акцент с тех пор, как он прибыл в Америку с отцом-немцем и матерью-венгеркой, спасаясь от неудавшейся европейской либеральной революции 1848 года. (Хронология романа не очень хорошо увязана: Крайцлеру и Муру просто не может быть столько лет, сколько получается, если исходить из этой даты; но, с другой стороны, на внутренних противоречиях зиждется и «Шерлокиана» – так называемая «Высшая Критика» четырех романов и 56 рассказов о Холмсе, составляющих «Канон».) Из Белльвью мы, вслед за Крайцлером и Муром, попадаем в штаб-квартиру нью-йоркской полиции на Малберри-стрит, а потом видим их за изысканным обедом в ресторане «У Дельмонико» – вполне можно представить себе обычный день в жизни Шерлока Холмса, описанный Ватсоном, где великий сыщик совершает примерно ту же последовательность действий.

Полиция не ценит д-ра Крайцлера, но его ценит особый уполномоченный. В «Алиенисте» Крайцлер и Мур занимаются тайным расследованием серии убийств, и это первое из многих дел, сформировавших, как через много лет напишет Мур, «великолепного доктора, чьи изыскания в области человеческой психики так основательно растревожили общество за последние сорок лет» [31]. И это больше всего отличает доктора Крайцлера от Шерлока Холмса. Холмс ободрял людей, раскрывая тайны, разоблачая виновных и восстанавливая порядок. «Не нужно бояться», – говорит Шерлок Холмс перепуганной клиентке – Хелен Стоунер из рассказа «Пестрая лента». Он говорит «ласково, наклоняясь к ней и поглаживая ее руку. "Я уверен, скоро мы все уладим"». А доктор Крайцлер, даже разгадав подвернувшееся преступление, оставляет людей в смятении и беспокойстве.

С виду Крайцлер отчасти похож на Холмса. Он одевается в черное, у него черные глаза, «некоей большой птицы», и вообще он похож «на голодного беспокойного ястреба, решившего во что бы то ни стало вырвать сатисфакцию у надоедливого мира вокруг». Звучит довольно мрачно, но вполне применимо к экранному образу сызмальства любимого нами сыщика в исполнении Бэзила Рэтбоуна или Джереми Бретта [32]. Но есть и важные различия, в том числе – физический недостаток, намекающий на душевную травму: у Крайцлера из-за несчастного случая в детстве – сухая левая рука. (У Шерлока Холмса если и были детские травмы, то лишь психологические – и эпигоны Конан Дойла раскрывают эту тему достаточно часто, хотя, быть может, и недостаточно хорошо.) Крайцлер темноволос и ходит с немодной длинной стрижкой, у него аккуратные усы и бородка. Он вполне подошел бы на роль негодяя в рассказе о Шерлоке Холмсе, и, вероятно, Ватсон сразу заподозрил бы его, но было бы очень интересно узнать, какие выводы сделал бы Холмс из внешности Крайцлера, увидев его впервые.

Хотя к сотрудничеству с Крайцлером Ватсону пришлось бы приспосабливаться гораздо больше, чем к союзу с Холмсом (а ведь к Холмсу он приспосабливался непрерывно, все время, пока они сотрудничали в расследовании преступлений, почти двадцать лет, из которых большую часть Ватсон был женат и жил в другом месте), Ватсон на деле дополнял кое-какие недостатки Холмса, но Холмс редко признавал это и еще реже благодарил Ватсона. С Крайцлером отношения развивались бы иначе: творческое напряжение между двумя врачами, чьи взгляды на болезнь, а значит, и на преступление, разошлись, как дорога на развилке, еще с тех пор, когда оба были студентами-медиками. Ватсон, с его традиционными взглядами, исследовал телесные признаки болезни и делал выводы из них же. Крайцлера интересовала прежде всего душа, особенно – как ключ для понимания мотивов и поведения преступника. Но оба осознавали, что душа, так же, как и болезнь, формируется в значительной степени наследственностью и окружающей средой. Ватсон не мог не ощущать, что состояние души до некоторой степени влияет на здоровье человека, и оба не верили, что человек обладает абсолютной свободой воли. Доктор Крайцлер и Ватсон могли бы в конце концов сработаться – хоть я и подозреваю, что в конечном итоге Джон Скайлер Мур, не уступавший Холмсу познаниями в бульварной литературе, оказался Крайцлеру полезнее, чем еще один врач, каким был Джон Г. Ватсон. Сходство между Крайцлером и Ватсоном могло бы до некоторой степени смягчить разницу во взглядах, и тогда в их отношениях не было бы того напряжения, которое необходимо для успешного партнерства. Крайцлер и Ватсон могли бы основать совместную врачебную практику, но место этой практике было бы на Харли-стрит [33], а не на Бейкер-стрит, или, соответственно, на нью-йоркских эквивалентах этих улиц на рубеже веков.

Большая разница, большее напряжение – это было бы то, что доктор прописал.

– Доктор Крайцлер, мистер Шерлок Холмс, – представил нас друг другу Стэмфорд.

Хм. Нет, пожалуй, это значило бы слишком резко перекроить литературную историю. Сам Карр указывает в уже цитированном эссе, что для Холмса было характерно ярко выраженное презрение к проблемам души вообще, и к мотивации преступлений в частности – ему было достаточно увеличительного стекла и микроскопа, а также запаса сведений о былых преступлениях, из которых он делал выводы о преступлениях настоящих и будущих. Крайцлер с уважением отнесся бы к методу Холмса, но, вероятно, вскоре уже не смог бы мириться с его ограничениями – а Холмсу метод Крайцлера показался бы опасно метафизичным. «Большая ошибка – строить теории, не имея всех доказательств», – неустанно твердит Холмс. Выводы Крайцлера из психологических данных, которые не разглядеть под увеличительным стеклом или микроскопом, показались бы Холмсу чистой воды фантазиями; точно так же он презрительно отверг бы заявления своего создателя, что вера в мир духов подтверждается его научным опытом и мировоззрением, ведь Холмс в рассказе «Вампир в Суссексе» восклицает: «Наше частное детективное агентство обеими ногами стоит на земле, так будет и впредь. Реального мира нам вполне хватит. Привидениям нет нужды обращаться».

Хотя призраков нельзя считать «канонической» темой, мы с моими соредакторами по упомянутому выше собранию рассказов «Призраки Бейкер-стрит» Дэниелом Сташовером и Мартином Гринбергом пригласили участвовать в нем нескольких писателей, чтобы те организовали Шерлоку Холмсу и доктору Ватсону новые приключения, сверхъестественные по сюжету и духу. Боюсь, сэр Артур Конан Дойл не одобрил бы этого, хоть сам и верил в существование потустороннего мира. Мы понимали, что берем на себя бесспорную вольность в обращении с его самым знаменитым литературным созданием. Но я, как распорядитель литературного наследия Конан Дойла в США, позволил нам реализовать этот замысел, используя как оправдание и источник вдохновения «Собаку Баскервилей». Холмс, конечно, говорил, что «привидениям нет нужды обращаться», но ведь не случайно в самой знаменитой повести о его приключениях фигурирует древнее родовое проклятие и страшный призрак собаки, обитающей в туманах дартмурских торфяных болот.

Одним из упомянутых писателей был Калеб Карр. Мы не предлагали ему свести Шерлока Холмса с доктором Крайцлером. Во-первых, мы не хотели навязывать свои предложения никому из авторов сборника; во-вторых, понимали, что описание такого сотрудничества не поместится в рассказ. Карр, историк по образованию и опыту, обратился к историческому преступлению, свершившемуся в Эдинбурге, в резиденции Марии, королевы шотландской. По правде сказать, Карр так вдохновился этим сюжетом, что к тому времени, как закончил рассказ, тот перерос всякие границы сборника и превратился в роман – его-то мы и представляем вашему вниманию под названием «Итальянский секретарь».

И все же мы надеемся когда-нибудь увидеть Шерлока Холмса и доктора Крайцлера, сведенных воедино творцом последнего. Холмс ведь не всегда был таким наглым юнцом, физически крепким и нахватавшимся знаний, каким его изображает «Этюд в багровых тонах», и его познания в теоретической науке были основательнее, нежели первоначально предполагал Ватсон. Из «канонических» творений мы узнаем, например, что Холмс был знаком с трудами Чарлза Дарвина, и цитировал труды отца эволюционной теории, рассуждая о музыке: «Ум, желающий постигнуть явления природы, должен быть так же необуздан, как сама природа». Одним этим замечанием (а их можно насчитать немало) Шерлок Холмс выходит далеко за рамки микроскопа и лупы – в те области криминалистики, где воображение может быть важнее доскональных познаний в химии или даже истории преступлений последнего столетия.

Но доктору Ватсону не под силу было бы раскрыть эту сторону характера Холмса. Понадобился бы человек, чей взгляд на мотивы преступления не ограничивается традиционным cui bonо[34]. Нужен человек, понимающий, что иные преступления, особенно во времена самоактуализации, берущие начало в викторианской эпохе, к которой принадлежат и Холмс, и Крайцлер, совершаются преступником не ради благ или выгоды и обнажают такие бездны человеческой души, что люди типа Ватсона, который, как и многие другие викторианцы, верил в неизбежность прогресса для человечества, предпочли бы об этом не знать. Не случайно Шерлок Холмс никогда не занимался расследованием серийных преступлений, подобных делу Джека-потрошителя, относящемуся к 1888 году, – и доктор Конан Дойл, которого всегда интересовали преступления, совершающиеся в реальной жизни, никогда, похоже, не изучал и не обсуждал его. Есть вещи, о которых невозможно говорить иначе как в терминах психологии – которой Шерлок Холмс избегал бы всеми силами, так нестерпимо отвратительны были бы ему ее философские следствия.

И все же мы не можем просто так отмахнуться от желания столкнуть вместе два различных метода – Холмса и Крайцлера. Если мы хотим отдать должное обоим, то сами должны стать диалектиками. Где именно будет разворачиваться история их сотрудничества – в Лондоне или Нью-Йорке конца XIX века, – не так важно, ведь оба города могут послужить плодотворной почвой для дела, которое бросит вызов двум великим людям и заставит их вступить в союз, неприятный для обоих, но чрезвычайно интересный для читателя. Искры полетят во все стороны, и легко представить себе Ватсона и Мура, то и дело тихо удаляющихся в какой-нибудь клуб, чтобы посочувствовать друг другу. Искушение не умирает. Надеюсь, мистер Карр ему рано или поздно поддастся.

Благодарности

Я взялся за эту работу по приглашению и настоянию Джона Лелленберга, распорядителя литературного наследия сэра Артура Конан Дойла в США (среди множества прочего). В трудные времена я бы не обошелся без неизменной дружеской поддержки и советов Джона – в отношении этой книги и многих других проектов. Джон – «истинный американец» в самом лучшем смысле этого слова; Джефферсон Смит ему и в подметки не годится.

Я посвятил эту книгу Хилари Хейл, моему лондонскому редактору. Я хочу рассказать о том, как Хилари (вместе с покойным мужем, мудрым, бурно хохочущим Джеймсом Хейлом, которого нам всем так не хватает) приняла меня в свою жизнь и в свой дом, и сделала так, чтобы мне всегда было где укрыться, когда напряжение жизни в США становилось для меня невыносимым. Когда Хилари отправила меня в Шотландию в «книжный тур» и случай занес меня в королевский дворец Холируд, я не знал, что когда-нибудь из этого визита родится книга; но я знаю, что без Хилари, без ее усердной работы, бесконечного терпения и поддержки (и без помощи ее гениальных коллег из британского издательства «Литтл, Браун») эта поездка никогда не состоялась бы. Хилари – аномальное совершенство, как в жизни, так и в издательском деле.

Уилл Бэллиетт из «Кэрролл энд Граф Паблишерз» неустанно пропагандировал эту книгу, выступая попеременно, по необходимости, в роли издателя и редактора – всегда великодушный, учтивый и чуткий. Он обладает уникальным для американской издательской среды свойством – он настоящий редактор, готовый потеть над рукописью, а не только заключать контракты целыми днями. Мне очень повезло, что жизнь свела меня с ним, и я хотел бы поблагодарить его и всех его сотрудников за гостеприимство.

Еще я хочу поблагодарить своего агента Сюзанну Глак и ее незаменимую помощницу Эрин Мэлоун. Я также хотел бы заметить, что без усердной поддержки Джины Сентрелло эта книга никогда не вышла бы в свет.

Тим Халдеман опять взял на себя роль лабораторной морской свинки, и его замечания были уместны и ценны как никогда. Он в равной степени умный и душевный человек, и я хотел бы выразить ему свою искреннюю благодарность. Еще в качестве терпеливых подопытных читателей выступали Лидия, Сэм, Бен и Габриела Карры, и я хочу их еще раз поблагодарить – как и Мэрион Карр, чьи замечания, хоть и не так сильно смягченные, как замечания ее кузин и кузенов, все же были не менее ценны. Столь же ценна для меня была поддержка других моих родных и всех прочих обитателей Мизери-Маунтин.

Я глубоко благодарен Уильяму фон Харцу за еще одну честную фотографию и за годы честной дружбы.

Эллен Блэйн, Езекилю Виньяо, Орену Джакоби, Дженнифер Макуайр, Сильване Патерностро, Мелиссе и Скотту Стрикленду, Дебби Дьебль и Тому Пивински – за то, что они всегда, неустанно бдят, не давая мне забрести в лес и потеряться там навсегда.

Брюсу Яффи, Хизер Кэннинг, Дугласу Хейманну и Оукли Фросту – за то, что они отказываются спокойно смотреть, как я погружаюсь в пучину отчаяния и инерции хронической болезни. Они даже не знают, насколько я им благодарен – в очередной раз – и какой образец для подражания они собой являют (к несчастью, среди американских врачей мало кто достигает задаваемого ими уровня). Я также чрезвычайно благодарен Джиму Монахану и всем в «Торпе».

Во время работы над книгой я потерял лучшего друга и наставника, какого только можно пожелать, – Джеймса Чейса. Эта пустота еще болит; но мне и в голову не пришло бы опубликовать книгу и не упомянуть его имени, потому что без его помощи я бы вообще никогда ничего не напечатал. Джоан Бингэм, Дэвид Фромкин, Сара, Бека и Зоэ Чейс тоже скорбят по нему, как и его ученики и множество моих собственных студентов в Бард-Колледже. Хорошо, что у меня было с кем разделить мою боль и тем смягчить ее. Я хочу сказать спасибо за поддержку в Бард-Колледже Леону Ботстайну, Джонатану Бекеру, Марку Литлу, Уильяму Маллену и еще раз – моим студентам; кое-кто из последних заслуживает отдельного упоминания, но я не решаюсь на это ради их же блага. Но они знают, о ком я говорю.

И наконец, как сказал однажды Марк Твен: «Если скрестить человека с кошкой, это возвысит человека, но унизит кошку». Надеюсь, мой собственный домашний дух и спутник не унижен тем, что стал моей музой.

[1] Крофтер – мелкий фермер в Шотландии. – Здесь и далее прим. переводчика.

[2] «Уэбли» – известная оружейная марка. Револьверы «Уэбли» находились на вооружении офицеров британской армии с 1887 г.

[3] Каледония – древнее название северной части острова Великобритания, к северу от Адриановой стены, отождествляется с нынешней Шотландией.

[4] Кристофер Марлоу (1564-1593) – английский поэт и драматург; крупнейший из английских дошекспировских драматургов. Фрэнсис Дрейк (1540-1596) – английский мореплаватель, пират, инженер, государственный деятель, политик елизаветинской эпохи.

[5] Томас Карлайл (1795-1881) – английский публицист, историк, философ.

[6] От англ. Holy Rood – Святой Крест.

[7] Беременная (фр.).

[8] Справедливости! Справедливости! (ит.) Мадам, спасите мою жизнь! (фр.)

[9] Мультук – кремневое (иногда даже фитильное) ружье с очень длинным стволом крупного калибра. Во времена Холмса и Ватсона было на вооружении афганской армии. Именно из мультука Ватсона ранили в плечо в Афганистане.

[10] Джон Браун (1826-1883) – шотландец, преданный слуга королевы Виктории. Существует версия (на которой, в частности, основан сюжет фильма Джона Мэддена «Миссис Браун», 1997), что они были любовниками.

[11] Уильям Лэм, второй граф Мельбурн (1779-1848) – премьер-министр Великобритании (1834, 1835-1841), наставник королевы Виктории.

[12] Роберт Артур Толбот Солсбери (1830-1903) – маркиз, премьер-министр Великобритании в 1885-92 (с перерывом), 1895-1902 гг. Лидер консерваторов. В 1878-80 гг. – министр иностранных дел.

[13] Отто фон Бисмарк (1815-1898) – германский государственный деятель, рейхсканцлер Германской империи.

[14] Бенджамин Дизраэли, граф Биконсфилд (1804-1881) – британский государственный деятель, премьер-министр Великобритании в 1868 и 1874-80 гг.

[15] Гибель богов (нем.).

[16] «Круглоголовые» – кличка, которой в период Английской буржуазной революции XVII века приверженцы короля презрительно называли сторонников парламента. Связана с характерной стрижкой (в скобку), получившей распространение в буржуазной среде.

[17] Оливер Кромвель (1599-1658) – английский государственный деятель и военачальник, вождь английской революции XVII в.

[18] Хаггис – шотландское блюдо: бараний желудок, начиненный потрохами со специями.

[19] Смесь индийских, цейлонских и африканских чаев.

[20] Молочный чай по-шотландски – чай, заваренный на молоке и смешанный с взбитыми желтками и вересковым медом.

[21] Сражение при Баннокбурне (23 июня 1314 г.) – одно из ключевых в истории шотландского королевства. В нем воины Шотландии разгромили армию английского короля Эдуарда II, подтвердив тем самым независимость своей страны. В битве при Каллоден-Мюре (1746 г.) шотландские якобиты (сторонники династии Стюартов), стремившиеся возвести на английский престол Карла Эдуарда (внука сверженного в 1688 г. английского короля Иакова), были разбиты английскими войсками.

[22] «Навуходоносор» – опера итальянского композитора Джузеппе Верди (1813-1901). Хор пленных иудеев из 3 акта – вольное переложение 136 псалма «На реках вавилонских». Известен также под названием «Ты прекрасна, о Родина наша».

[23] На месте преступления (лат.).

[24] Чок – сужение ствола ружья, иногда достигаемое с помощью сменных насадок; чем уже чок, тем кучнее ложатся выстрелы.

[25] «Бобби» – прозвище британских полицейских. Считается, что их зовут так в честь сэра Роберта Пила (1788-1850), основавшего в Великобритании современные силы охраны правопорядка, хотя название бытовало и раньше.

[26] Уайтхолл – нарицательное название британского правительства (по имени улицы, где оно располагается).

[27] Требушет – средневековое метательное орудие, род усовершенствованной катапульты.

[28] Фрагмент из повести «Этюд в багровых тонах» А. Конан Дойла в переводе Н. Треневой.

[29] Ghosts of Baker Street, edited by Martin Greenberg, Jon Lellenberg, and Daniel Stashower (New York: Carroll amp; Graf, 2006).

[30] Джеймс Босуэлл (1740-1795) – английский писатель, биограф английского писателя и лексикографа Сэмюэла Джонсона (1709-1784).

[31] Здесь и далее фрагменты романа Калеба Карра «Алиенист» – в переводе С. Натапова.

[32] Бэзил Рэтбоун (1892-1967) и Джереми Бретт (р. 1935) – английские актеры, в разное время игравшие Шерлока Холмса в кино и на телевидении.

[33] Улица в Лондоне, где располагались кабинеты самых дорогих и модных врачей.

[34] Кому выгодно? (лат.)

Content

Калеб Карр
Итальянский секретарь

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Джон Лелленберг. Послесловие

Благодарности