Войскунский Евгений Львович

Лукодьянов Исай Борисович

Росоховатский Игорь Маркович

Поляков Борис

Фицджеральд Фрэнсис Скотт

Словин Леонид

Росс Ричард

Искатель. 1969. Выпуск №4

ИСКАТЕЛЬ № 4 1969

Евгений ВОЙСКУНСКИЙ, Исай ЛУКОДЬЯНОВ

ПЛЕСК ЗВЕЗДНЫХ МОРЕЙ[1]

Рисунки Ю. МАКАРОВА

В этом рейсе мы с Робином были практикантами. Нам следовало думать о зачетах: космонавигационная практика, организация службы, устройство корабля. Всю первую половину рейса — с того момента, как корабль стартовал с Луны, — мы готовились к зачетам. Рейс проходил нормально. Но как только наш ионолет опустился на венерианский космодром, началось нечто непредвиденное. От здания порта к кораблю ринулся человеческий поток. Люди в скафандрах шли плотной массой, ехали на грузовой трансленте, заваленной различной ручной кладью, и над всем этим плясали, отбрасывая красный отсвет, мощные сполохи полярного сияния. Я смотрел в иллюминатор на эту картину, и мне было не по себе.

Командир велел нам с Робином встать у шлюзового люка и никого не пускать в корабль, а сам вышел навстречу толпе.

— Прошу остановиться! — загремел его голос, усиленный динамиком. — Прошу немедленно остановиться!

Течение живой реки прекратилось. В моем шлемофоне возник гул встревоженных голосов, трудно было что-либо разобрать. Доносились обрывки разговора командира с диспетчером космопорта, голос у диспетчера был растерянный. «Я не могу запретить им… Мы вызвали пассажирские корабли, эти люди отказываются ждать…»

Командир распорядился очистить трансленту: прежде всего следовало разгрузить корабль. Автоматы быстро делали свой дело, из грузового люка поплыли к складу контейнеры с оборудованием, доставленным нами для нужд Венеры. А когда с выгрузкой было покончено, началась посадка. Нечего было и думать о приеме запланированного груза — венерианских пищеконцентратов: люди заполонили весь корабль. Мы сбились с ног, регулируя шлюзование и размещая пассажиров по отсекам. Мужские, женские, детские лица мелькали у меня перед глазами, и я невольно отыскивал в их нескончаемом потоке моих родителей — Филиппа и Марию Дружининых. Но потом из обрывочных разговоров я понял, что Венеру покидают люди из числа колонистов, поселившихся там недавно — в последнее десятилетие, а старожилы остаются. Родители же мои были примарами — из первого поколения родившихся на Венере, — так что, наверное, не стоило разыскивать их здесь, на нашем корабле.

Мы взяли на борт около шестисот человек. Предел был положен запасами продовольствия. Особенно — воды. Когда число пассажиров стало достигать критического уровня, командир прекратил посадку.

Диспетчер космопорта сорвал голос, убеждая оставшихся за бортом сохранять спокойствие и терпеливо ожидать пассажирские корабли, которые уже в пути и придут через две недели по земному времени.

Попробуйте разместить полтысячи пассажиров в грузовом ионолете, имеющем всего двенадцать двухместных кают! Все каюты, включая пилотские, были отданы женщинам с грудными детьми. Остальным пассажирам предстояло провести полет в небывалых условиях — в тесноте грузовых отсеков и коридоров, на голодном пайке пищи, воды и воздуха.

Что же стряслось на Венере? Чем вызвано такое странное явление? Планета неприютна, жизнь здесь трудна — это так, но ведь колонисты, покидая Землю, знали, на что идут. Вряд ли можно было заподозрить их в том, что они — все разом! — испугались трудностей освоения Венеры. У меня не было времени выяснить причины, я носился из отсека в отсек, определяя места для пассажиров и пытаясь навести какой-нибудь порядок, а из обрывков услышанных разговоров понять что-либо было невозможно. Но я все же понял, что дело не в физических трудностях — об этом я не слышал ни слова. Речь шла о психике. Может, вспышка какой-то нервной болезни?

К вечеру мы от усталости не чуяли под собой ног.

— В жизни не видел ничего подобного, — сказал командир и повалился в пилотское кресло.

Робин, уточнявший нормы расхода воды и продуктов, перестал щелкать клавишами вычислителя.

— Что же все-таки произошло? — спросил он.

— Толком ничего не поймешь, — командир слабо махнул рукой. — Выключи верхний свет, Улисс, — отнесся он ко мне, помолчав. — Глаза режет…

Я выключил плафон и спросил, когда старт.

— В четыре утра, — сказал командир.

— Разреши мне съездить в Дубов, старший, — попросил я. И пояснил: — Там живут мои родители.

— Они что — примары?

— Да.

— Надо отдохнуть перед стартом, — сказал командир. — Рейс будет трудный.

— Поселок недалеко отсюда, старший. Я бы обернулся часа за три. Хочется повидать родителей.

— Ладно, поезжай.

Я облачился в шлюзе в громоздкий венерианский скафандр и спустился на поле космодрома. Возле здания порта, на стоянке, было полно свободных вездеходов, я забрался в одну из машин и погнал ее по широкой каменистой дороге.

Как хорошо знал я эту дорогу! Плавно изгибаясь к юго-востоку, она взбегала на плато Пионеров, врезалась в нагромождения бурых скал, а сейчас, за поворотом, над отвесной скалой — обелиск в честь первооткрывателя Дубова и его товарищей. Вот он, обелиск, — белокаменная игла, проткнувшая низкое, сумрачное, клубящееся небо. Небо моего детства, слепое небо Венеры, на котором никогда не увидишь звезд, а солнце проглядывает лишь слабым и тусклым красноватым пятном.

И странный, высоко поднятый горизонт — будто ты на дне гигантской чаши, хотя это вовсе не так, — теперь он кажется мне странным, я отвык от сверхрефракции венерианского воздуха. А там дальше, слева, если присмотреться, — белые корпуса промышленной зоны, и башни теплоотводных станций, и скорее угадывается, чем виден, золотистый купол Венерополиса, столицы планеты.

Сколько же мне было тогда? Лет пять, наверное, или шесть… Мы ехали с отцом в Венерополис и заранее условились говорить не вслух, а по менто-системе — направленной мыслью. Вначале было интересно — я не сводил глаз с отца, и мы проверяли, правильно ли я понимал его менто. А потом мне наскучило. Я вертелся на сиденье и порывался хватать рычаги управления, а за окнами вездехода привычно высверкивали толстые разветвленные молнии, и вдруг меня словно бы пригвоздило к месту повелительное отцовское менто: «Смотри!» — «Куда смотреть?» — спросил я недоуменно и тут же увидел, как местность застилает серая пелена. Колыхались неясные тени, они протягивали руки, будто нащупывали нашу машину. Я сразу вспомнил злых великанов из сказок и, кажется, заплакал от страха. Отец» притянул меня к себе и сказал вслух: «Это начинается черный теплон. Не бойся, мы успеем уйти от него». Хорошо помню: я сразу перестал бояться, только смотрел во все глаза, как сгущаются и чернеют тени, а рука отца все лежала у меня на плече, и отец выжимал из машины полную скорость, мы мчались бешено, и было совсем не страшно — только жутковато немного. Потом, уже перед самыми шлюзовыми воротами Венерополиса, нас обступила плотная тьма, и что-то затрещало снаружи, за окном мелькнуло голубое пламя, и стало жарко, будто воздух в машине раскалился… Тут мы въехали в шлюз, ворота сразу захлопнулись за нами, и отец вынес меня на руках. Лицо у него было не такое, как обычно, — все в резких складках, по щекам катились крупные капли пота. А вездеход был оплавлен, он шипел под струями воды и окутывался паром.

Помню еще, когда теплон пронесся и восстановилась радиосвязь, запищал вызов, и на экране отцовского видеофона возникло лицо матери. Глаза у нее были расширены, и она, увидев нас с отцом, только и смогла произнести: «Ох-х!» — «Все в порядке, Мария, — сказал отец. — Мы успели проскочить». — «Не знаю, зачем тебе это понадобилось, Филипп, — сказала мать. — Я же предупреждала, что надвигается…» — «Все в порядке, Мария, — повторил отец. — Мы проскочили, и малыш теперь знает, что это такое…»

Никогда не забуду своей первой встречи с черным теплоном — вихрем, сжигающим все на своем пути. Черные теплоны постоянно бушуют в ундрелах — низких широтах, — но и сюда, в полярную область, нередко докатываются наиболее бешеные из них…

Я ехал по плато Пионеров, теперь по обе стороны дороги простиралось желтое море мхов. Могучие заросли кое-где выплескивались на дорогу, и тогда приходилось пускать в ход резаки.

Желтые мхи Венеры! Пейзаж, знакомый с детства. Они, эти мхи, подступали к самому куполу моего родного поселка — Дубова. И, как когда-то в детстве, я увидел комбайны, тут и там ползущие черными жуками по желтому морю. Ничто здесь не переменилось… Ничто… Вдали на юго-западе проступала в лиловой дымке невысокая горная гряда, за которой лежало дикое плато Сгоревшего спутника. Туда мы тоже однажды ездили с отцом — с отцом и другими агротехниками, — это было незадолго до моего отлета на Землю.

Ничто не переменилось. Но что же, я таком случае, заставило сотни колонистов чуть ли не штурмом брать наш корабль?

Последний поворот — и дороге устремилась прямо к главным воротам поселка Дубова. Что это? Купол не светится, как обычно, золотистым светом, он круглится землисто-темным курганом, а дальше, где прежде бушевал разлив желтых кустарников, уходила вдаль угрюмая, черная равнина. Я увидел там комбайны и фигуры в скафандрах.

И тут только дошло до меня, что это — следы теплона. Да, здесь недавно промчался черный теплон — он выжег плантации, оплавил антенны на куполе. Потому и не видно сегодня обычных молний, ну, конечно, после теплона несколько дней не бывает атмосферных разрядов.

Но почему всюду темно? Ведь куполу не страшен черный теплон… В моем воображении возник мертвый поселок, и меня охватил холод ужаса.

Спустя минуту или две я въехал в ворота. В шлюзе было полутемно. Выйдя из вездехода, я услышал маслянистое шипение, а затем чей-то голос:

— Придется подождать.

Я облегченно вздохнул: живой голос!

— Что у вас случилось? — спросил я.

— Авария на станции. Приходится шлюзовать гидравликой.

Я подождал, пока закроются ворота и дыхательная смесь вытеснит ядовитый наружный воздух. Потом, сбросив скафандр, вышел из шлюзовой камеры на главную улицу.

Тут и там тускло горели аккумуляторные лампы. Я шел мимо белых домиков с палисадниками, к которых темнели кусты молочая, мимо компрессорной станции, мимо черного зеркала плавательного бассейна на центральной площади. Было сумеречно, над куполом клубились бурые облака. Двери домов были распахнуты, дома казались нежилыми, покинутыми. Я уже не шея, а бежал, подгоняемый смутной тревогой. Вот он — родительский дом. Темные, незрячие окна в белой стене…

Я метнулся в одну комнату, другую, третью. Луч моего фонарика выхватывал из темноты стулья, кровати, громоздкое старомодное бюро, сколоченное дедом еще в давние времена. В моей — бывшей моей — комнате стол был заставлен штативами с пробирками, пахло какими-то эссенциями, на стенах висели карты Венеры. Все здесь было другое — будто я и не жил никогда в этой комнате, только книжные полки стояли на прежнем месте, мои книжные полки, единственные свидетели детства.

В кухне я зацепился за кресло-качалку, в котором, помню, так любил сиживать отец за кружкой прохладного пива. Кресло закачалось. С комком в горле я вышел из пустого дома на пустую улицу. И тут услышал отдаленные голоса. Я побежал на них, обогнул двухэтажное здание, миновал клуб агротехников, Площадка энергостанции была освещена переносными лампами, меж решетчатых башен толпились люди. Я подошел ближе и увидел, что тут в основном женщины и подростки. Они по цепочке передавали друг другу квадратные блоки, тускло поблескивающие в желтом свете переносок. А навстречу им, откуда-то из нижних дверей станции, плыли, тоже передаваемые из рук в руки, поврежденные блоки, почерневшие, оплавленные.

Да, серьезная авария, если приходится заменять все блоки энергаторов…

Я медленно шел, всматриваясь в лица людей, и вот увидел одно знакомое.

— Рэй! — позвал я.

Рэй Тудор, коренастый, широкогрудый парень, был моим школьным другом и постоянным партнером в шахматы и ручной мяч.

— О, Алексей! — он передал кому-то шланг и, улыбаясь, подошел ко мне, стиснул руку. — Прилетел на рейсовом?

Он назвал меня родительским именем, хотя прекрасно знал второе мое имя — Улисс.

— Да, — сказал я. — Рэй, ты не видел отца с матерью? Где они?

— Твой отец на плантациях, — ответил он, — а мать… Сейчас!

Рэй нырнул в толпу. Спустя минуту он вернулся с моей матерью. Мария Дружинина была в рабочем комбинезоне. Она нисколько не изменилась за четыре с половиной года моего отсутствия — все такая же стройная, белокурая, похожая на молодую девушку, а не на сорокалетнюю женщину. Она поцеловала меня в щеку, а я ее — в легкие волосы над ухом. Я ощутил, что мать послала мне менто, но не понял его.

— Ты возмужал, — сказала она медленно, без улыбки. — Почему ты ни разу не прилетел к нам, Алеша? Разве у вас не бывает каникул?

Я стал молоть что-то в свое оправдание — занятость… напряженная программа… тренировочные полеты… — но умолк, разглядев в глазах матери какое-то непонятное выражение. Будто она не слушала меня, а думала о чем-то другом.

— Надолго ты прилетел, Алеша?

— Нет. В четыре утра старт. Отец скоро вернется с плантаций?

— Сегодня не вернется. Очень много работы после теплона.

— Жаль… Думал, повидать его… Что произошло у вас? Почему какие-то колонисты покидают Венеру?

Тут мне опять показалось, что она посылает менто. Я умел различать только простейшие сигналы, самые элементарные. В сложных сочетаниях посланного матерью менто я уловил лишь неясное ощущение печали.

— Не понял, — сказал я.

Мать отвела взгляд, потеребила застежку комбинезона.

— Что поделаешь, — медленно сказала она. — Мы такие, какие есть.

Кто-то негромко произнес:

— Внимание, проба!

— Если хочешь, — продолжала мать, помолчав, — пойдем домой, покормлю тебя. У нас выведен новый сорт дыни — поразительный вкус.

Я посмотрел на часы и сказал мягко:

— Мне очень жаль, мама, но времени нет совершенно… Вот кончу скоро институт — прилечу в отпуск.

— Ну, как хочешь.

В здании станции вспыхнул яркий свет и тут же погас.

— Изоляцию проверьте в третьей группе! — крикнул кто-то.

— До свидания, мама.

— До свидания, Алеша. — Мать вдруг кинулась ко мне, обхватила руками шею, головой припала к моей груди. — Ах, Алеша, — прошептала она, — если бы ты остался с нами…

Я молча погладил ее по голове. Что я мог ответить? Я без пяти минут пилот, космолетчик, меня ожидает пилотская жизнь, о которой я мечтал с тех самых пор, как помню себя. Никогда я не вернусь на Венеру — разве что действительно прилечу в отпуск…

Мать, должно быть, уловила мои мысли. Она легонько оттолкнула меня, поправила волосы, сказала:

— Я расскажу отцу, что ты прилетал, Алексей. Иди. Всего тебе хорошего.

Рэй Тудор проводил меня до шлюза. Он не задал обычных после долгой разлуки вопросов — «как живешь?», «доволен ли профессией?» На мои же вопросы отвечал односложно, иногда невпопад.

— Значит, заканчиваешь политехническое училище, Рэй? — спрашивал я.

— Да.

— Будешь конструктором агромашин?

— Нет. Летательных аппаратов.

— Хорошее дело, — одобрил я. — А помнишь, как мы играли в ручной мяч? Вот команда была! Теперь-то играешь?

— Редко.

— Рэй, — спросил я, когда мы подошли к шлюзу, — хоть бы ты объяснил мне, что у вас произошло.

Я остановился, ожидая ответа, но Рэй молчал. Опять, как и в разговоре с матерью, я ощутил непонятный менто-сигнал. Затем Рэй сказал:

— Они его не поняли.

— Кто не понял? И кого?

— Отца.

Лицо Рэя смутно белело во тьме, я не мог разглядеть его выражения. Ничего больше он не сказал.

Через несколько минут я уже ехал на север, к космодрому. Я не чувствовал усталости после трудного дня, нет. Но было такое ощущение, будто я раздвоился. Одна моя половина осталась там, в пустом белом доме, где раскачивалось в темной кухне пустое кресло-качалка. Другая — гнала вездеход по каменистой дороге, озаряемой мощными сполохами полярного сияния.

На повороте я посмотрел в боковой иллюминатор и увидел: купол Дубова вспыхнул, налился спокойным золотистым светом.

* * *

Незадолго перед стартом командир велел мне пройти по корабельным помещениям, еще раз проверить, все ли в порядке.

— Улисс! — окликнул он, когда я подошел к двери рубки. — Как же я раньше не вспомнил: в шкиперском отсеке у нас запасные изоляционные маты. Раздай их пассажирам, пусть используют как матрацы. Хоть и тоненькие, а все лучше, чем на полу.

Кольцевой коридор был забит людьми. Они лежали и сидели на полу, почти никто не спал, В гуле голосов я улавливал лишь обрывки речи. Большинство, конечно, говорило на интерлинге, но некоторые, главным образом люди пожилые, переговаривались на разных национальных языках.

— …Медленное накопление, они сами не замечают перестройки психики, — доносилось до меня.

— …Подложи под голову надувную подушку, мне она не нужна, уверяю тебя…

— …Не может быть, чтоб он не слышал. Конечно, слышал! Но даже пальцем не шевельнул, чтобы помочь…

— …Никуда! Никуда больше не улечу с Земли! Никуда!

Я посмотрел на женщину, произнесшую эти слова. Она была красива. Резко очерченное меднокожее лицо. Волосы — черным острым крылом. Глаза ее были широко раскрыты, в них, как мне показалось, застыл ужас. Рядом с женщиной сидел, привалясь к переборке, и дремал светловолосый мужчина средних лет. С другой стороны к нему прижалась тоненькая девочка лет пятнадцати. Большая отцовская рука надежно прикрывала ее плечо.

Я знал эту семью — они жили в Дубове в доме напротив моих родителей, несколько часов назад я видел этот опустевший дом. Их фамилия была — Холидэй. Девочку звали Андра. Они поселились на Венере незадолго до моего отъезда на Землю. Помню — эта самая Андра редко играла с детьми, все больше с отцом. Том Холидэй учил ее прыгать в воду с вышки плавательного бассейна. Он часто носил ее на плече, а она смеялась. Наверно, это было неплохо — сидеть на прочном отцовском плече…

— Никуда с Земли! — исступленно повторяла мать Андры.

Я подошел к ним и поздоровался. Женщина — теперь я вспомнил, что ее зовут Ронга, — скользнула по мне взглядом и не ответила.

— Здравствуй, — Холидэй приоткрыл глаза.

Андра тоже узнала меня и кивнула.

— Ты уже пилот? — спросила она.

— Скоро стану пилотом, а пока практикант. — Я перевел взгляд на ее отца, — Старший, почему вы все кинулись на этот грузовик? Ведь по вызову колонистов сюда уже идут пассажирские корабли.

— Так получилось, — сухо ответил он и снова закрыл глаза.

— Твои родители остались? — вдруг спросила Ронга.

— Да.

Я подождал, не скажет ли женщина еще что-нибудь. В ее пронзительном взгляде я прочел непонятный оттенок недоброжелательства.

Почему она спросила о моих родителях? Мне вспомнились слова матери: «Мы такие, какие есть…» Что все это означало?..

Меня окликнул пожилой сухопарый колонист, забывшей снять скафандр. Он так и сидел, скрестив ноги, в скафандре, только шлем снял — вот же чудак. Рядом стоял старомодный большой чемодан — я давно таких не видывал.

— Ты из экипажа? — спросил он на неважном интерлинге, — Вы там подумали насчет воды?

— Да, старший, не беспокойся, вода будет, — ответил я. — Помочь снять скафандр?

— Нет. Меня интересует только вода.

Подросток лет тринадцати оторвался от шахмат, посмотрел на человека в скафандре, а потом на меня и снисходительно сказал:

— Как будто у них нет установки для оборотной воды.

У паренька были желто-зеленые глаза, неспокойный ехидный рот и манера во все вмешиваться. Я это сразу понял — насчет манеры, — потому что встречал таких юнцов.

— Хочешь мне помочь? — спросил я.

— Мне надо решить этюд, — ответил подросток. — А что будем делать?

— Пойдем со мной, покажу. Этюд потом решим вместе.

— Бен-бо! — выпалил он словцо, которым мальчишки обозначают нечто вроде «как же» или «только тебя тут не хватало». — Как-нибудь я сам решу.

Он пошел за мной.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Всеволод.

Я подошел к двери шкиперского отсека и отпер ее. Всеволод тотчас юркнул вслед за мной и принялся хозяйски озираться.

— Видишь эти маты? — сказал я. — Ты поможешь раздать их пассажирам.

— На всех не хватит. Ладно, ладно, без тебя знаю, что вначале женщинам.

Он взвалил кипу матов на спину и исчез. Вскоре он снова появился в отсеке. С ним пришли еще несколько парней примерно его возраста.

— Они тоже будут таскать, — сказал Всеволод.

Я отвел его в сторону.

— Ты, наверное, все знаешь. Ну-ка скажи, что произошло на Венере?

— А ты спроси у Баумгартена. Это который не снял скафандра.

— Спрошу. Но сперва расскажи ты.

— Я бы ни за что не улетел, если б не мои родители. Я-то за свою психику спокоен.

Опять психика, подумал я. Только и слышишь вокруг.

— Может, он его просто не услышал, — продолжал Всеволод, разглядывая мой курсантский значок, — а они из этого такое раздули…

— Кто кого не услышал? Говори по порядку.

— Так я и говорю. Он ехал с дальних плантаций, и вдруг у него испортился вездеход. Там, знаешь, привод компрессора.

— Не надо про компрессор. Что было дальше?

— Дальше начался черный теплон. — Парень оживился. — Ух, и теплон был! На нашем куполе две антенны расплавились.

— Стоп! Ты сказал, — испортился вездеход. Дальше?

— Вот я и говорю: испортился. А тут теплон начинается, чернота пошла. И тут он проезжает мимо.

— Кто мимо кого? Говори же толком!

— Тудор мимо Холидэя. Холидэй ему по УКВ — возьми меня, терплю бедствие. А тот будто и не слышит. Проехал — и все.

— Ну, а Холидэй что?

— А там один самолет удирал от теплона. Так он услышал вызов Холидэя. Повезло ему, а то сгорел бы.

Тудор! Отец Рэя. Вместе с моим отцом он занимался селекцией венерианских мхов. Мы с Рэем с детства мечтали о профессии космолетчика, но когда дело дошло до окончательного выбора, Рэй решил остаться на Венере. Я улетел на Землю, поступил в Институт космонавигации, а Рэй остался. И вот теперь его отец, Симон Тудор… Поразительно!

— Из-за этого случая все это и началось? — спросил я.

— Пойди к Баумгартену, он тебе расскажет.

Баумгартен спал. Но когда я подошел, он открыл глаза.

— Так хватит воды или нет? — спросил он.

— При жесткой норме хватит. — Я сел рядом с ним. — Старший, мне рассказали про Холидэя. Может, Тудор просто не услышал его? Неужели из-за одного этого случая…

— Одного случая? — перебил он, грозно выкатывая на меня светло-голубые глаза. — Если хочешь знать, я заметил это у примаров еще год назад. Я вел наблюдения, дружок. Этот чемодан набит записями.

— Что именно ты заметил у них, старший? — спросил я, чувствуя, как похолодели кончики пальцев.

— Много мелких признаков. Но самый основной и самый тревожный… м-м… как это на интерлинге… Равнодушие! — выкрикнул Баумгартен. — Безразличие ко всему, что выходит за рамки повседневных локальных интересов. Я утверждаю это со всей ответственностью врача!

Я потихоньку растирал кончики пальцев. Набитый чемодан. Наблюдения за примарами…

— Случай с Холидэем подтвердил самые страшные мои опасения, — продолжал Баумгартен. — Примары становятся другими! Сдвиги в психике все более очевидны…

Его слова так и хлестали меня. Нет, нет, с моими родителями все в порядке. Нет!

— А все потому, что торопимся, вечно торопимся.

— Да, — сказал я. — Наверно, нужно было разобраться как следует, а не кидаться на первый же корабль.

— Я говорю о другой торопливости. — Худое лицо Баумгартена вдруг стало мрачным. — Об этом будет разговор на Совете планирования. Еще сто лет назад утверждали, что на Венере жить нельзя.

Тут корабль наполнился прерывистыми звонками, это означало — приготовиться к старту.

Я поспешил к лифту.

Снова я прошел мимо Холидэев. Том по-прежнему сидел с закрытыми глазами. Андра читала книгу. Она мельком взглянула на меня, тонкой рукой отбросила со лба волосы. Волосы у нее были черные, как у матери, а глаза — отцовские, серые, в черных ободках ресниц.

Ронга сидела, ссутулясь, скрестив руки и стиснув длинными пальцами собственные локти. Резкие черты ее лица заострились еще более. Я услышал, как она непримиримо шептала:

— Никуда, никуда с Земли…

* * *

Мы возвращались с последнего зачета. Целый день, бесконечно длинный день, мы только тем и занимались, что убеждали экзаменаторов, что наши мышцы и нервы, наши интеллекты и кровеносные сосуды — словом, наши психо-физические комплексы вполне пригодны для космической навигации. Нас раскручивали на тренажерах, мы падали в такие бездны и с таким ускорением, что желудок оказывался у горла, а сердце — во рту. А когда тебя подхватывала силовая подушка, ты не успевал отдышаться, как прямо в глаза лез метеорит — то, что его имитирует, разумеется. И горе тебе, если ты замешкаешься, не успеешь включить ракетный пистолет и отскочить в сторону.

… Автобус на воздушной подушке мягко мчал нас к жилым корпусам Учебного центра. Мы молчали, не было сил произнести даже один слог. Робин лежал рядом со мной, и выражение лица у него было как у Риг-Россо в том кадре, где его вытаскивают из камнедробилки.

Только я подумал, что наша группа хорошо отделалась и особых неожиданностей все-таки не было, как вдруг — фырк! кр-рак! — и я очутился в воздухе. Я даже не успел вскрикнуть, сердце оборвалось, на миг я увидел свои ноги, задранные выше головы. В следующий миг, однако, я понял, что лечу вниз, и резко перевернулся. Приземлился на четыре точки… Мои руки и ноги ткнулись почти одновременно в травянистую землю.

Я лежал на животе, пытался приподняться на руках и не мог. Сладко пахнущая трава вкрадчиво лезла в рот. Я бурно дышал, Неподалеку кто-то из ребят не то стонал, не то плакал. Я увидел: из автобуса, который преспокойно стоял в нескольких метрах на шоссе, вышел инструктор, ехавший с нами. Его-то не катапультировало. Я поднялся, когда он проходил мимо. Он кивнул мне:

— Как настроение, Дружинин?

Видали? Тебе устроили такой подвох, и у тебя же еще должно быть хорошее настроение!

— Превосходное, — прохрипел я.

Повреждений никто не получил: место для катапультирования было выбрано со знанием дела. И выбросили нас на небольшую высоту. Собственно, это был скорее психический тест.

Костя Сенаторов не выдержал его. Этот атлет бил кулаками по земле, лицо его было перекошено, и он все повторял с какими-то странными завываниями:

— Уйду-у-у-э… уйду-у-э…

Я схватил его под мышки, попытался поднять, но Костя оттолкнул меня локтем и завыл еще громче. Инструктор покачал головой, нагнулся к нему, и ловко сунул в его раскрытый рот таблетку.

Никогда бы не подумал, что у Кости могут сдать нервы. Жаль. У нас в группе все его любили.

Темнело, когда мы приехали к жилым корпусам.

Мы заняли столик на террасе, что выходила на море. За моей спиной шептал кто-то с экрана визора. Я смотрел на море. На лодки у причала. На пляску разноцветных огней на гигантской мачте ССМП — Службы состояния межпланетного пространства. И на ночное небо. Прежде всего привычно отыскал на черном и ясном небе Арктур и подмигнул ему, как старому знакомому. «Паси, паси своего вола», — подумал я. Эту штуку я придумал в детстве, когда узнал, что Арктур — альфа Волопаса. Вообще я считал эту красивую звезду чем-то вроде своей покровительницы.

— Кончилась собачья жизнь, — сказал кто-то.

— Только начинается, — отозвался Робин, быстро управляясь с едой. — Года два будешь мотаться между Землей и Луной, пока тебя допустят на дальние линии.

«Дальние линии, — подумал я. — Как там у Леона Травинского?

Дальние линии, дальние линии.

Мегаметры пространства —

Громом в ушах, гулом в крови.

Но что же дальше?

Слушайте, пилоты,

Слушайте, пилоты дальних линий,

Как плещутся о берег, очерченный Плутоном,

Звездные моря».

Шепот за моей спиной прекратился. Заговорил сильный энергичный голос, Мы стали смотреть на экран визора и слушать. Конечно, мы сразу узнали зал Совета перспективного планирования. За прозрачными стенами стояли голубые ели. Члены Совета сидели кто в креслах, кто за столиками инфор-глобуса.

Сейчас говорил высокий человек средних лет, в костюме из серого биклона, с небрежно повязанным на шее синим платком. Говорил он слегка картавя, иногда рубя перед собой воздух ладонью, такой располагающий к себе человечище с веселыми и умными глазами. К его нагрудному карману была прицеплена белая коробочка видеофона.

… — И никто не вправе им это запретить, — говорил он на отличном интерлинге, — ибо человек свободен в своем выборе. Эвакуация части колонистов с Венеры встревожила меня не с демографической точки зрения. Планету покинуло, как мы знаем теперь, около четырех тысяч человек. Для Венеры с ее шестидесятитысячным населением это, конечно, заметная убыль.

Что до Земли, то размещение и трудоустройство возвратившихся не представляет никаких затруднений. Здесь нет проблемы. Но мы обязаны думать о более отдаленной перспективе…

— Кто это? — спросил я у Робина.

— Ирвинг Стэффорд, директор Института антропологии и демографии.

«А, так это и есть знаменитый Стэффорд, — подумал я. — Стэф-Меланезийский».

Лет двадцать назад, когда я только учился пищать, этот самый Стэффорд с целым отрядом таких же, как он, студентов-этнографов отправился на острова Меланезии. Они там расположились на долгие годы, состав отряда менялся, но Стэффорд сидел безвылазно. Огромную культурную работу провел он среди отсталых островитян. Члены Совета текущего планирования только головами качали, рассматривая его заявки на обучающие машины, на нестандартную технику. Стэф-Меланезийский — так его прозвали с той поры.

— Разумеется, — продолжал Стэффорд, — я не допускаю мысли, что слухи об изменении психики примаров могут побудить два с половиной миллиона колонистов, живущих за пределами Земли, главным образом на Марсе, прекратить освоение планет. Но психологический эффект так или иначе может сказаться на темпе заселения Системы. Я прошу всех, кто смотрит и слушает нынешнее заседание Совета, подумать об этом. Три с лишним десятилетия демографы отмечают ежегодный устойчивый рост числа добровольцев, покидающих Землю, без этой величины не может обойтись перспективное планирование мирового общественного производства. Еще не установлено точно, что же происходит на Венере, имеем ли мы дело с действительными или мнимыми переменами, но сама мысль о каких-то возможных переменах может отпугнуть… Хотя нет, пожалуй, не то слово… ну, скажем, остудить порыв добровольцев. В исторической перспективе сокращение потока колонистов, направляемого на Марс, на Венеру и спутники больших планет, может вызвать серьезные последствия. Не нам, так нашим потомкам придется сворачивать программу расселения из старых городов, проект зеленой мантии…

— Но будет сохранен человек! — вскричал тощий мужчина, выпучив светло-голубые глаза. Это был Баумгартен. Он казался моложе, чем тогда в скафандре.

— Надо как следует разобраться, — спокойно сказал Стэффорд. — Вполне с тобой согласен, Клаус, что отказ в помощи человеку, терпящему бедствие, — случай чрезвычайный. Но разреши задать тебе несколько вопросов. Не могло ли случиться так, что Тудор просто не услышал Холидэя?

Я поднялся. Было невмоготу сидеть. Напряженно ждал ответа Баумгартена.

— Я вынужден повторить еще раз, — сказал тот, подчеркнув последние слова. — Перед тем как покинуть Венеру, мы тщательно исследовали обстоятельства происшествия…

— Да, Клаус, ты говорил об этом. Меня интересует…

— Говорил и снова скажу. Представители Совета поселка Дубова и я, как врач, провели расследование. Рация у Тудора была включена. Он подробно перечислил все радиоразговоры, которые вел в тот злосчастный день, но утверждал, что не слышал голоса Холидэя. В это поверить невозможно.

— Надвигался очень сильный теплон, — продолжал спрашивать Стэффорд. — Не нарушил ли он радиосвязь?

— В тот момент связь была. Это установлено точно. Спустя двадцать минут после того, как Тудор проехал мимо, призыв Холидэя услышал пролетавший летчик. Он тут же приземлился и взял Холидэя на борт.

— Кстати, Клаус: кем был летчик — примаром или нет?

— Он родился на Земле и, значит, не был примаром. Правда, живет на Венере уже двадцать один земной год. Родители привезли его туда в трехлетнем возрасте.

— Существенное добавление. Итак, летчик, примар на девяносто пять процентов, услышал Холидэя и взял его на борт, а стопроцентный примар Тудор услышал, но проехал мимо. Так ты считаешь, Клаус?

— Я в этом убежден!

— А я нет. Согласиться с твоей версией означало бы признать беспримерное нравственное падение примаров. К счастью, ничего подобного на Венере не произошло.

— Дорогой мой Стэф, — закричал Баумгертен, — отринь от себя благодушие! Я прожил на Венере почти два земных года и знаю обстановку лучше, чем ты. Я не обвиняю примаров в нравственном падении, но я предостерегаю! Да, да, предостерегаю! Нравственное падение начинается с мелочей. Вначале человек не отвечает на заданный ему вопрос, потом избегает нормального общения и, наконец, не откликается на призыв о помощи. Именно это происходит с примарами! Теперь я спрашиваю: можем ли мы спокойно сидеть и благодушествовать, утешая себя тем, что проявились еще не все признаки нравственного падения?

— Спокойно сидеть мы, конечно, не станем. Уже внесено предложение о том, чтобы направить на Венеру комиссию Совета. Но я хотел бы довести свою мысль до конца. Тудор утверждает, что не слышал Холидэя. Нельзя ли допустить, что по какой-то причине до примаров стали плохо доходить обращения колонистов, прилетевших с Земли относительно недавно? Ты сам говорил, Клаус, что сложный комплекс венерианского поля…

— Да, говорил! Не только сложный, но и мощный комплекс!

— Сложный и мощный, — терпеливо повторил Стэффорд. — Можно допустить, что он действительно оказывает влияние на психику человека. Но это уже иной аспект. Не нравственный, а физиологический. И требует он не апокалипсических предостережений, а тщательного изучения.

«Правильно!» — хотелось крикнуть мне. Но не таков был, по-видимому, Баумгартен, чтобы соглашаться с доводами, противоречащими его убеждениям.

— Так или иначе, — заявил он тоном, не допускающим возражений, — у примаров развиваются черты, не свойственные человеку.

— Лучше определим их как специфические черты. В неожиданностях, с которыми мы можем столкнуться в условиях, резко отличающихся от земных, есть своя закономерность. Человек должен приспосабливать к себе другие планеты, не боясь того, что планеты в какой-то мере будут приспосабливать человека к себе.

— Ты хочешь, чтобы мы… чтобы часть человечества перестала быть людьми? — Глаза Баумгартена готовы были выскочить из орбит.

— Нет, сказал Стэффорд. — Люди приспособятся к новым условиям, что-то, возможно, в них изменится, но они не перестанут быть homo sapiens.

— Что-то! — Баумгартен саркастически усмехнулся. — За этим «что-то»… душевный мир человека! — выкрикнул он. — На Венере жить нельзя! Можно изменить климат планеты, но не ее воздействие на психику человека!

— Послушай, Клаус…

— Равнодушие ко всему, что прямо и непосредственно не касается тебя самого, — что может быть опасней! Подумайте только, что может воспоследовать! Или вы забыли трудную историю человечества? Прогрессируя и усиливаясь из поколения в поколение, это свойство станет источником величайшего зла!

Меня коробило от пафоса Баумгартена, и в то же время я слушал его с жадным, тревожным вниманием. Теперь он патетически потрясал длинными жилистыми руками.

— И кто же, кто — сам Ирвинг Стэффорд, знаток рода человеческого, готов преспокойно санкционировать — да, да, я на подберу другого слова — санкционировать превращение людей в нелюдей!

— Клаус, прошу тебя, успокойся.

— Никогда! Заявляю, со всей ответственностью врача — никогда не примирюсь и не успокоюсь. Для того ли самозабвенно трудились поколения врачей, физиологов, химиков, совершенствуя и… м-м… пестуя прекрасный организм человека, чтобы теперь хладнокровно, да, да, хладнокровно и обдуманно обречь его на чудовищный регресс! Одумайтесь, члены Совета!

Баумгартен последний раз потряс руками и неуклюже уселся в кресло. Некоторое время все молчали.

— Клаус, — сказал коренастый человек, который сидел за столом, подперев кулаком массивный подбородок. — Ты можешь быть уверен, что члены Совета отнесутся к твоему предостережению внимательно.

Я знал его — это был отец Робина, специалист по межзвездной связи Анатолий Греков.

— Да, да, — отозвался Баумгартен. — Главное — без спешки. Люди вечно торопятся. Мы не думаем о последствиях! Забываем элементарную осторожность!

— О последствиях думать надо, — сказал Стэффорд после короткого молчания. — Но так или иначе мы должны исходить из того, что возврат к жизни только на Земле невозможен. Нам придется побороть в себе страх. Освоение других миров не может быть сокращено. — Стэффорд энергично рубанул ладонью воздух.

* * *

Хорош был лес, мягко освещенный утренним солнцем. Я смотрел из окна на зеленую стену и радовался, что удачно выбрал домик на окраине поселка космонавтов. Никогда еще у меня не было такого превосходного жилья — залитого солнцем и лесной тишиной.

Нет лучшей планеты для человека, чем Земля. Я вспомнил холодные марсианские пустыни, вспомнил сумрачное, изодранное молниями небо Венеры…

Что знал я раньше? Мир, простиравшийся вокруг купола моего родного поселка Дубова, — плантации желтых мхов, бешеные вихри, тепловые бури, угрюмые горные цепи на искаженном рефракцией горизонте, — этот мир был естественным, привычным. Напротив, призрачной, нереальной казалась земная жизнь, о которой мы, школьники Венеры, знали из учебников и фильмов.

Помню одно из самых ранних впечатлений детства — изумление, вызванное фотокарточкой. Эта фотокарточка, цветная, величиной чуть ли не с окно, висела в комнате моего деда. На ней дед, молодой и совсем не похожий на того, каким я его знал, коричневый от загара и мускулистый, стоял в полный рост на носу парусной яхты. Он улыбался. И улыбалась сидевшая на корме яхты молодая красивая женщина — моя бабушка, которую я не помнил совершенно. Я зачарованно разглядывал синюю воду озера, темно-зеленый лес и домик — белую башенку под красной крышей — конусом на дальнем берегу, голубое небо с облаками вразброс. Может, именно тогда впервые шевельнулось во мне желание увидеть этот мир воочию? Не знаю.

Как одержимый, накидывался я на книги. Трудная история человечества разворачивала передо мной свои страницы, я поглощал их с жадностью, но не было во мне ощущения личной причастности к этой истории, безмерно далеко трубили ее беспокойные трубы, слишком несходным с моей жизнью казался земной водоворот событий.

Дубов — так назывался поселок, в котором я родился, памятник Дубову на плато Пионеров был такой же привычной частицей детства, как палисадник перед домом, как огненные сполохи полярного сияния. Я понял не сразу, чем была Венера для Дубова и его товарищей, первыми из землян ступивших на ее поверхность. «Злая», «бешеная планета», «планета-чудовище» — странно было читать эти слова: ведь тут был мой дом. Отец пытался приохотить меня к агротехнике, мать — к метеорологии (это были едва ли не главные области деятельности примаров), но я не испытывал ни малейшего желания возиться с селекцией мхов и запускать радиозонды. Мне было тесно и душно под толстым одеялом венерианской атмосферы, меня ждали звезды, которые я видел только в фильмах и атласах, ждали синие озера Земли, ждало распахнутое настежь пространство.

Настало время — я кончил школу и стал собираться в дальнюю дорогу. Мать плакала, отец хмуро помалкивал. Мой друг Рэй Тудор в последний момент не устоял перед доводами своего отца, решил остаться на Венере. «Здесь тоже много интересной работы, — сказал он мне. — Мы должны продвигаться в ундрелы». — «Ну и продвигайся, — отвечал я. — Жаль, что ты передумал, Рэй…» Мне и в самом деле было жаль. Вдвоем не так страшно покидать привычный мир. «Может, останешься?» — спросил Рэй по ментосистеме. Я покачал головой…

Я улетел на Землю и поступил в Институт космонавигации. Быстро промчались годы учения. «Разве у вас не бывает каникул?» — спросила тогда мать. Наверное, это было дурно — ни разу не провести отпуск дома, на Венере. Но Земля не отпускала меня. Я носился в аэропоездах с континента на континент, забирался то в горы, то в тайгу, мне хотелось вобрать в себя многообразие этого мира, а более всего — найти то лесное озеро, что было на фотографии у деда.

Я перевидал множество озер, иногда говорил себе — вот оно! Но всякий раз что-нибудь оказывалось не так, полной уверенности не было, и зеленоглазый бес странствий гнал меня все дальше и дальше.

Сказочно прекрасна была Земля.

Иногда я как бы отождествлял себя с дедом. Он был немногим старше чем я, когда с первой волной колонистов покинул Землю и обосновался на Венере. В те далекие времена прочно была обжита Луна, полным ходом шло освоение Марса — что же касается Венеры, то она пользовалась скверной репутацией планеты, непригодной для жилья, активно враждебной человеку. Мой дед и другие пионеры высадились близ северного полюса Венеры и поставили первый купол на плато Пионеров. Программа колонизации была составлена заранее со всей возможной тщательностью, и едва ли не главным ее пунктом была селекция так называемых венерианских мхов. Колонисты проделали изумительную работу: опустили на поверхность планеты облака странных микрорастений, питавшихся атмосферной влагой, и скрестили эту летучую аборигенную растительность с особо жаростойкими сортами земных кустарников. Так появились на плато Пионеров первые плантации желтых мхов.

Да, я был по рождению примаром. Примаром второго поколения. Но нити, связывавшие меня с Венерой, были теперь разорваны навсегда. Моя переписка с родителями почти заглохла — лишь по праздникам мы обменивались поздравительными радиограммами. Конечно, я мог бы попросить Самарина, начальника космофлота, перевести меня на линию Луна — Венера. Но этого-то мне и не хотелось. В печати и по радио продолжали немало говорить и спорить о примарах, об их обособлении, о каких-то сдвигах в психике. Я прислушивался к этим спорам не то чтобы со страхом, но с холодком жути. В голову приходили тревожные мысли, я невольно начинал отыскивать в себе примарские черты…

Тудор не услышал призыва о помощи — или услышал, но не помог. Но я-то тут при чем? Хватит, хватит! Не хочу больше думать об этом…

Я распахнул окно. Вместе с лесной свежестью в комнату влетела песня.

Пять дней праздников на Земле! Отосплюсь. Всласть почитаю.

Я подошел было к коробке инфора, чтобы узнать код ближайшей библиотеки и заказать себе книги, но тут загудел видеофонный вызов.

Робин подмигнул мне с круглого экранчика.

— С земным утром, Улисс. С праздником.

— С праздником, Робин. Когда ты успел наесть такие щеки?

— Просто опух со сна. Поехали на олимпийские?

— Нет, — сказал я.

Где-то здесь, в лесу, вспомнил я, должно быть озеро. Нет, не то, что на дедовской фотографии, но тоже хорошее. Пойти, что ли, поискать его — и весь день в воде, в пахучих травах, в колыхании света и тени. А ночью — костер, прохлада, далекие звезды, звезды, звезды…

Набрать книг, еды — и пять дней блаженной тишины и одиночества…

В следующий миг я схватил видеофон и набрал код Робина.

— Ты еще не ушел? — Я перевел дух. — Я еду с тобой.

— Вот и прекрасно. — Робин пристально смотрел на меня. — Что-нибудь случилось?

— Ничего не случилось. Встретимся через полчаса у станции, ладно?

Ничего не случилось. Решительно ничего. Пилот линии Земля — Луна желал провести праздник Мира как все люди. Хотел принять участие в олимпийских играх и веселиться вовсю, как все.

* * *

Мы вышли со станции трансленты вместе с пестрой стайкой девушек. Конечно, беспричинный смех и волосы по последней моде — в два цвета. Нам было по дороге, и Робин стал перекидываться с ними шуточками. Я тоже иногда вставлял два-три слова. И посматривал на одну из девушек, что-то в ее тонком смуглом лице вызывало неясно-тревожные ассоциации. Это лицо связывалось почему-то с беспокойной толпой. Вдруг она с улыбкой взглянула на меня и спросила:

— Не узнаешь?

И тут меня осенило. Но как она переменилась за эти два года! Тогда была совсем девчонкой — с надежной отцовской рукой на хрупком плече. А теперь шла, постукивая каблучками, высокая девушка, и на ней сиял-переливался золотистый лирбелон, на котором теперь помешаны женщины, и зеленые полосы на широкой юбке ходили волнами.

— Здравствуй, Андра, — сказал я.

— Здравствуй, Улисс. Будешь участвовать в играх?

— Еще не знаю. Ты теперь живешь здесь?

— У нас дом с садом в спутнике-12. Это к северо-востоку отсюда.

— Как поживают родители? — спросил я.

— Они… — Андра запнулась. — Отец снова на Венере.

Я знал, что Холидэй улетел на Венеру в составе комиссии Стэффорда. Значит, он еще не вернулся. Что-то затянулась работа комиссии, и никаких окончательных сообщений оттуда…

— Как он там? — спросил я как бы вскользь. И тут же понял, что ей не хочется отвечать. — Ну, а что ты поделываешь?

— О, я после праздников улетаю в Веду Тумана.

Веда Тумана — гигантский университет, в котором было сосредоточено изучение наук о человеке, — находился неподалеку от нашего Учебного центра космонавигации.

— Я поступила на факультет этнолингвистики. Ты одобряешь?

Я кивнул. Шла огромная работа по переводу ряда книг с национальных языков на интерлинг, и если Андра намерена посвятить себя этому делу, ну что ж, можно только одобрить.

Я понял, что ей хочется расспросить обо мне, но рассказывать ничего не стал. Да и, в сущности, не о чем было рассказывать.

Мы сели в аэропоезд и спустя десять минут очутились на олимпийском стадионе.

Запись заканчивалась, а атлетов, желающих состязаться, было сверх меры. Но для нас, космолетчиков, сделали исключение — пропустили вне очереди, и мы получили номер своей команды и личные номера.

Моим соперником оказался узколицый парень с горящими глазами. Я легко обогнал его на беговой дорожке. Затем нам пристегнули крылья. Я сделал хороший разбег, сильно оттолкнулся шестом, он гибко спружинил, выбросил меня в воздух, и я расправил крылья. Люблю полет! Крылья упруго вибрировали и позванивали на встречном ветру, я вытягивал, вытягивал высоту, а потом перешел на планирование. Приземление после такого полета — целая наука, ну я-то владел ею. Я вовремя погасил скорость, мягко коснулся земли и сбросил крылья. Мой соперник приземлился метров на тридцать позади, несколько раз перекувырнулся через голову, и это обошлось ему в десять потерянных очков.

Стрельба из лука с оптическим прицелом. Лишь две из моих десяти стрел не попали в цветную мишень. Но узколицый стрелял не хуже и набрал столько же очков, сколько и я.

Потом фехтование. Я пытался ошеломить противника бурным наступательным порывом, — но он умело отразил атаку и заставил меня обороняться. В результате я потерял шесть важных очков.

Разрыв в очках, который мне принесла победа в свободном полете и беге, сокращался, и мною овладел азарт. Кроме того, было и еще нечто, побуждавшее меня изо всех сил стремиться к победе. Это нечто, как я подумал потом, восходило к старинным рыцарским турнирам, которые и гроша бы не стоили, если б на балконах не сидели прекрасные средневековые дамы.

Над стадионом плясали буквы, складываясь в слова. Вдруг возникло: «Вперед, Леон!» Что еще за Леон? Я метнул диск, чуть не достав до этой надписи, и снова увеличил разрыв в очках. Теперь осталась интеллектуальная часть состязания.

Нам предложили сочинить стихотворение на тему «Ледяной человек Плутона», положить его на музыку и спеть, аккомпанируя себе на фоно-гитаре.

Много лет подряд телезонды передавали изображения мрачной ледяной пустыни Плутона, пока в прошлом году не разразилась сенсация: око телеобъектива поймало медленно движущийся белесый предмет. Снимки мигом облетели все газеты и экраны визоров и породили легенду о «ледяном человеке Плутона». Все это, разумеется, чепуха. Планетолог Сотников утверждает, что это было облако метана, испарившееся в результате какого-то теплового процесса в недрах Плутона.

Вот в таком духе я и написал стихотворение. При этом я остро сознавал свою бездарность и утешал себя только тем, что за отпущенные нам десять минут, пожалуй, сплоховал бы и сам Пушкин. Я схватил фоно-гитару и начал петь свое убогое творение на мотив, продиктованный отчаянием. Впоследствии, когда Робин принимался изображать этот эпизод моей биографии, я хохотал почти истерически. Но тогда мне было не до смеха.

Сознаюсь, мне очень хотелось, чтобы мой противник спел что-нибудь совсем уж несуразное. Но когда он тронул струны и приятным низким голосом произнес первую фразу, я весь напрягся в ожидании настоящей поэзии.

Вот что он спел:

Кто ты, ледяной человек?

Вопль сумеречного мира,

Доведенного до отчаянья

Одиночеством?

Призрак безмерно далеких окраин,

Зовущий на помощь?

Или ты появился из бездны

Грядущих времен,

Чтобы напомнить людям, живущим в тепле,

Что их Солнце

Не вечно?

Кто ты, ледяной человек?

Короткий вихрь рукоплесканий пронесся по трибунам. Должно быть, за нашим соревнованием следило много зрителей, настроивших свои радиофоны на наш сектор.

В решении уравнений я опередил противника. Но в рисовании он опять меня посрамил.

В общем он набрал 52 очка, а я 49.

Сверившись с нашими номерами, жюри возвестило:

— Леон Травинский победил Улисса Дружинина.

Мы вместе сошли с помоста.

— Так ты Леон Травинский, поэт? — сказал я. — А я-то думал, он дядя в летах.

Леон засмеялся.

— Мне было трудно с тобой состязаться, Улисс Дружинин. Запиши, если хочешь, мой номер видеофона.

Тут его окружили девушки, и он махнул мне рукой на прощание.

Робин еще состязался. Я выпил под навесом кафе-автомата стакан рейнского вина. Вдруг я понял, что мне нужно сделать. Я прямиком направился к кабине объявлений и набрал на клавиатуре: «Андра, жду тебя у западных ворот».

Она пришла запыхавшаяся и сердитая.

— Ты слишком самонадеян. Подруги меня уговорили, а то бы я ни за что не пришла.

— У меня не было другого способа разыскать тебя. — Я взял ее под руку и отвел в сторону, уступая дорогу шумливой процессии в карнавальных костюмах. — Когда ты успела так вырасти? Мы почти одного роста.

— Ты всенародно вызвал меня для того, чтобы спросить это?

— Я потерпел поражение и нуждаюсь в утешении.

Она с улыбкой посмотрела на меня.

— Ты слышала, как я пел?

— Нельзя было не слышать. — Теперь она смеялась. — Ты пел очень громко.

— Я старался. Мне хотелось, чтобы жюри оценило тембр моего голоса.

— Улисс, — сказала она, смеясь, — по-моему, ты совершенно не нуждаешься в утешении.

— Нет, нуждаюсь. Ты была на выставке?

— Конечно.

— А я не был. Пойдем, просвети меня, человека с Луны.

В первом павильоне шли рельефные репродукции со старых кинохроник.

Кремлевская стена, Красная площадь без голубых елей, без Мавзолея. И с деревянной трибуны произносит речь Владимир Ильич Ленин. Подпись под этой фотографией: «Имя Ленина стало символом пролетарских революций, социализма и прогресса, символом коммунистического преобразования мира».

Стройки, бескрайние поля… Снова Красная площадь, падают в кучу знамена со свастикой. Поднимаются из руин города, льется потоком зерно первого целинного урожая. Веселые лица ребят на ударных комсомольских стройках.

На соседних стендах более поздние фотографии. Я засмотрелся. Все это знакомо, пройдено в школьном курсе истории — но когда видишь ожившие образы прошлого, то, право же, охватывает такое волнение…

— Улисс, — Андра тронула меня за руку, — ты прекрасно обойдешься без меня. Я пойду.

— Никуда я тебя не отпущу. Что ты уставилась на меня?

— У тебя странный вид.

— Пойдем. — Я счел нужным кое-что ей объяснить. — Понимаешь, Андра, я подумал сейчас, что мы… мы должны сделать что-то огромное… равноценное по важности их борьбе.

— Ты разговариваешь со мной как с маленькой. Разве это огромное не сделано? Разве не построено справедливое общество равных?

— Я не об этом. Понимаешь, мы много говорим о проблемах внутри Солнечной системы. А за ее пределами? Не пора ли делать рывок в звездное пространство?

— Придет время, — спокойно сказала она, — и, может быть, кто-то, такой же, как ты, первым…

— Такой же? Я хочу быть этим человеком. Первым прокладывать тропу!

— Ну, — критически заметила она, — ты ведь еще даже не пилот дальних линий.

* * *

Наш грузовик разогнался, включилась искусственная тяжесть, и мы с Робином покойно сидели в своих креслах — я в левом, он в правом.

Робин уже спал. Никак не отоспится после праздников. Подножка кресла, подчиняясь баростабилизатору кровяного давления, плавно водила его ноги вверх-вниз.

Я уже привык, что по правую руку сидит Робин. Никого другого не хотел бы я видеть в кресле второго пилота. Но не век же сидеть Робину в этом кресле. Я знал, что недавно ему предложили перейти на линию Луна — Марс. Тут и думать было нечего, но Робин, вместо того чтобы сразу согласиться, тянул с ответом. Тоже со странностями человек. Я-то с нетерпением дожидался того дня, когда меня переведут со скучной линии Земля — Луна на другую, желательно — дальнюю.

Кто-то за дверью подергал ручку. Что еще за новости? Там ясно написано: «Вход в рубку не для пассажиров».

Сегодня пассажиров на борту совсем немного. Самые нетерпеливые, не пожелавшие дожидаться пассажирского корабля, который стартует на Луну через несколько часов. Два астрофизика, инженер по бурильным автоматам, две женщины — врач и художник. И еще — Феликс Эрдман, специалист по хроноквантовой физике, которого, как говорит Робин, понимают не более десяти человек во всей Солнечной системе.

Опять постучали. Может, что случилось? Я нажал кнопку двери.

Вошел Феликс Эрдман. Он придерживался за поручни, будто корабль качало, — не привык, видно, к искусственной тяжести.

— В чем дело? — спросил я не очень приветливо. Он выглядел на немного старше меня, и я не знал, следует ли употреблять обращение «старший».

— Нельзя ли воспользоваться вашим вычислителем? — сказал Феликс.

— Конечно, можно, — Робин выдвинул кронштейн с третьим креслом. — Вот вводная клавиатура, вот вспомогательная панель для составления алгоритмов. Садись считай.

Феликс сел и запустил пальцы в свою гриву, пальцы скрылись целиком, В старых хрестоматиях для детского чтения я видывал рисунки — украинские хаты с соломенной крышей. Вот такая крыша была у него на голове. О существовании парикмахерских-автоматов этот человек, безусловно, не подозревал. Уставился в окошко дешифратора, будто там откроется ему великая истина, — и молчит. Хотел бы я знать, о чем думает такой теоретик.

— На лунную обсерваторию, Феликс? — спросил Робин.

Тот не ответил. Теперь он щелкал клавишами, вводя задачу.

Наверное, он привык, чтобы на него работал целый вычислительный центр, и наша считалка слишком примитивна.

Я послал Робину менто: «Не мешай ему».

Робин, кажется, не понял, а Феликс сказал, не отрываясь от вычислителя:

— Нет, ничего. Вы не мешаете. — И добавил: — Я лечу на станцию транскосмической связи.

— Если ты собираешься присутствовать на сеансе связи, — сказал Робин, — то ты малость поторопился. До сеанса еще двадцать с чем-то суток.

Звезда Эпсилон Эридана издавна была под наблюдением земных астрономов. «Прослушивали» ее не напрасно. Лет восемьдесят назад были приняты сигналы с одной из планет ее системы — Сапиены, «Разумной», как ее тогда назвали. Мы с детства свыклись с мыслью, что существует транскосмическая связь, что мы не одни в Галактике, для нас это вполне естественно. Но я знаю из учебников и фильмов, какой гигантской сенсацией было установление межзвездной связи тогда, много лет назад. Одиннадцать лет прохождения сигнала туда и столько же обратно. Накопилась кое-какая научно-техническая информация, нащупывался код для более широкого обмена, но пока мы знали слишком мало о разумных обитателях Сапиены, так же как и они о нас. Мы были примерно на одинаковом уровне развития — так предполагали ученые.

Вот если бы полететь к ним… Но одиннадцать световых лет — пустяк для радиосвязи — для корабля превращаются в миллиарды мегаметров…

Вся планета знала, когда состоится очередной сеанс связи. К нему тщательно готовились, о нем писали в газетах и говорили по визору.

— Двадцать шесть суток, — подтвердил Феликс.

— Вот я и говорю: поторопился ты. Или есть еще дела на Луне?

Феликс мельком посмотрел на Робина своим странным — будто издалека — взглядом.

— Видишь ли, — сказал он, — прием с Сапиены начнется завтра.

— Как же так? — удивился Робин. — Ты сам говоришь, что через двадцать шесть суток.

Феликс не ответил. Он вытянул из пультового рулона с полметра пленки, достал карандаш и принялся не то писать, не то рисовать. Им, теоретикам, не нужно специального оборудования. Была бы вычислительная машина, карандаш и бумага. Принципы — вот что они ищут. А уж если они пожелают провести эксперимент, то подавай им всю галактику — иначе они не могут.

Робин был не из тех, от кого можно отделаться молчанием.

— Мой дед, — сказал он, — безвылазно сидит на станции связи. Уж он-то разбирается в сапиенских делах. И если ты скажешь ему, что сеанс состоится завтра…

— Я слышал твой вопрос, — перебил его Феликс. — Вот я набрасываю график, чтобы тебе было понятно. Видишь эти точки? Это предыдущие сеансы. Легко заметить нарастающую закономерность сдвига в квази-одновременности при разных системах отсчета. И если кривую, построенную на этих точках, экстраполировать по уравнению Платонова…

Он продолжал говорить, но дальше мы уже ничего не понимали. Мы узнали только, что споры среди математиков по поводу гипотетического уравнения Платонова не утихают и по сей день, а Феликс, как видно, брал это уравнение в качестве отправной точки и уходил дальше уже в такие дебри абстракции, где переворачивались все обычные представления о четырехмерном многообразии «времени — пространства».

Вдруг он умолк. Наверное, спохватился, что мы его не понимаем. Или просто забыл о нас. Он продолжал набрасывать уравнения, понятные только ему самому, а потом надолго задумался, запустив пальцы в волосы.

* * *

Узел транскосмической связи, можно оказать, — вотчина семьи Грековых. Дед Робина, Иван Александрович Греков, был здесь тогда еще студентом-практикантом, когда приняли первые сигналы с Сапиены. Много десятилетий он бессменно руководит узлом. Да и теперь старейшина межзвездных связистов частенько наведывался на Луну, даром что ему было без малого сто лет. И хотя узлом теперь ведал Анатолий Греков, отец Робина, фактически транскосмической связью продолжал руководить Дед — так его и называли селениты «Дед».

Из-за двери доносились голоса. Я постучал — никто не ответил. Табло «Не входить. Идет сеанс» не горело, и я вошел в комнату, примыкавшую к аппаратной узла связи. Мои шаги тонули в сером губчатом ковре, никто не обратил на меня внимания. Только Робин подмигнул мне.

За столом сидели отец и дед Робина и старший оператор, сверхсерьезный молодой человек. Феликс стоял по другую сторону стола, как студент перед грозным синклитом экзаменаторов, и тихо доказывал свою правоту. Говорил он по-русски, потому что Дед не признавал интерлинга.

Дед сидел насупясь, занавесив глаза седыми бровями, топорщились седые усы, в глубоких складках у рта змеилось сомнение. На голове у Деда была древняя академическая шапочка, которая, как уверяли лунные шутники, приросла к нему навечно.

Я прислушался.

Феликс, насколько я понял, говорил примерно то же, что в рубке корабля, — о сдвиге квази-одновременности, уравнении Платонова и о своей экстраполяции. Он зашарил по карманам куртки, стал вытаскивать пленки, таблицы, простые карандаши, тепловые многоцветки, недоеденный брикет. Наконец он извлек смятый листок логарифмической бумаги с каким-то графиком.

— Вот, — сказал он, — здесь шкала времени, фактические точки и та, которую я получил.

Грековы склонились над листком.

— Я основывался на вашей информкарте из последнего «Астрономического вестника», Иван Александрович, — продолжал Феликс. — Там, если помните, дан подробный график всех сеансов связи…

— Моя статья, молодой человек, — веско сказал Дед, — не может служить основанием для подобных экзерсисов.

— Что? — Феликс посмотрел на него своим странным взглядом издалека. — Ах да, экзерсисы… У вас в информкарте сказано, что вторая передача с Сапиены дошла до нас на три и две десятых метрической секунды раньше расчетного времени…

— К вашему сведению, молодой человек, для одиннадцати лет прохождения сигнала три метрические секунды выпадают из допусков на точность совпадения земного и сапиенского календарей.

— Возможно, — согласился Феликс. — Но следующая передача пришла еще быстрее. Вот ее номер и величина опережения. И дальше — по нарастающей. Последняя передача пришла на два часа раньше расчетного времени. Здесь закономерность… Вот номер передачи, отправленной вами двадцать два года назад, — восемнадцать тридцать девять. Ответ на нее придет завтра. С опережением на двадцать шесть суток.

Дед откинулся на спинку кресла, его сухонькие руки с коричневыми пятнами лежали на столе.

— Чепуха, — сказал он.

Теперь заговорил отец Робина, Анатолий Греков:

— Мы, конечно, давно заметили некоторое ускорение прохождения ответных сигналов. Но закономерности, Феликс, здесь нет, потому что экстраполяция с неизбежностью упрется в предел, именуемый скоростью света. Даже если на Сапиене мгновенно расшифровали нашу передачу и мгновенно составили и закодировали ответ, если бы даже они не затратили на это ни одной секунды, то и тогда опережение — это легко подсчитать — не может быть более двенадцати суток. Твоя экстраполяция некорректна.

Феликс сунул свой график в карман.

— И все-таки, — тихо сказал он, — ответ на «восемнадцать тридцать девять» придет завтра.

Дед поднялся, уперся кулаком в стол.

— Я знавал покойного Петра Николаевича Платонова, — объявил он. — Прекрасный был математик. Но — с заскоками. Его уравнение, на которое вы тут ссылались, — заскок. Оно не удовлетворяет элементарным требованиям логики.

— Но Платонов предложил принципиально новую систему отсчета, — сказал Феликс с какой-то затаенной тоской в голосе. — Почему вы не хотите это понять?

— Потому что, молодой человек, его система противоречит фактору зависимости «время — пространство».

— Нет. Это противоречие кажущееся.

Дед грозно засопел.

* * *

Утром Робин замолвил за меня словечко, и Дед разрешил мне войти в святая святых — аппаратную узла связи. Я должен был тишайше сидеть в уголочке, пока не окончится сеанс. Сегодня они проводили очередную передачу туда. Всезнающий Робин шепотом сказал мне, что в прошлый раз был принят сигнал с Сапиены, расшифрованный как просьба сообщить способ добывания огня механическим путем. Для чего это им — неизвестно, но раз спрашивают, затрачивая на передачу огромную энергию, значит, для них это не пустяк. Ну вот, составили ответную информацию — в нее входили конструкции старинной зажигалки и рецепт пирофорного стержня.

Эта информация и передавалась сейчас. Я смотрел на контрольный экран с клеточной мозаикой. Похоже на вышивку крестиком по канве — я видел это в музее искусств. Давным-давно, когда еще не знали электричества, любая женщина была знакома с двоичным кодом: фон-сетка, информация — есть крестик или нет крестика. Так и цветочки вышивали, и птичек, и лошадок. Теперь шло — да простится мне такая аналогия — «вышивание крестиком» на расстояние одиннадцати световых лет. Высветилась клеточка — импульс, темно — нет импульса. Информация бежала по строчкам, как вышивка по канве. А там, вверху, импульсы срывались с антенны и неслись в страшную даль, в Пространство. И через одиннадцать лет их примут на Сапиене и начнут расшифровывать, и неизвестно, поймут ли и смогут ли использовать.

Я мысленно унесся вслед за этими импульсами. Все чаще, все упорнее преследует меня видение: я ухожу в межзвездный рейс, мчусь на субсветовой сквозь черную бездну, где путь то искривляется в чудовищных полях гравитации, то трансформируется в силовых полях. И страшно и желанно…

Экран погас, передача кончалась. Дед записал что-то в журнал, потом заходил по комнате, вид у него был довольный, сухонькие руки он закинул за спину. Только теперь я заметил, что он чуть тянет правую ногу.

— Вот так, — сказал Дед. — И никак иначе. Мы первые послали информацию практической ценности.

Тут вошел Феликс. Я знал, что он весь вчерашний вечер и сегодняшнее утро провел в вычислительном центре.

— Я еще раз пересчитал и проверил, — сказал он. — Передача с Сапиены начнется в одиннадцать двадцать пять.

Дед насупился. Греков-отец поспешно сказал:

— Даже если передача действительно начнется до срока, ее запишет приемный автомат. — Он посмотрел на часы. — Без десяти одиннадцать. В конце концов можно и подождать полчасика.

Дед даже не пожелал разговаривать на эту тему, сердито махнул рукой и покинул аппаратную. Я предложил Феликсу партию в шахматы. Играл он плохо, почти не думая, отдавал мне пешку за пешкой и упорно стремился к размену фигур — пока у него не остались два коня против моих слонов. И вот тут он начал так здорово маневрировать своими конями, что мне стало трудно реализовать материальный перевес. Кони наскакивали на моего короля, я надолго задумался и не сразу заметил, что по аппаратной прошло какое-то движение. А когда поднял глаза от доски, то увидел: все кинулись к экрану.

Было одиннадцать двадцать с секундами. По верхней строчке экрана пробежала тень, перешла строчкой ниже, и еще, и еще, до последней клетки. А потом начали выстраиваться на первый взгляд беспорядочно разбросанные темные пятна — следы импульсов, ложившихся где-то за панелью на приемную ленту.

— Восемнадцать тридцать девять, — потерянным голосом сказал оператор, сверхсерьезный малый.

— Проверь по коду, — сказал Греков.

— Я хорошо помню. — Но все же оператор проверил и подтвердил, что Саниена дает номер восемнадцать тридцать девять — иначе говоря, отвечает на нашу передачу под тем же номером, отправленным двадцать два года назад.

Греков вызвал по видеофону Деда. Тот пришел, молча уселся в кресло, уставился на экран. Передача шла около часа, понять мы в ней, конечно, ничего не могли — еще немалое время займет расшифровка, но главное было понятно: сигналы с Сапиены пришли, обогнав время. Пришли быстрее света…

В конце передачи снова был повторен номер — восемнадцать тридцать девять. Экран потух, Я взглянул на Деда. Он сидел неподвижно, вжавшись в кресло, сухонькие руки вцепились в подлокотники.

А Феликс вроде уже потерял интерес к передаче. Он снова уселся за незаконченную шахматную партию, запустил пальцы в свои вихры. Потом взялся за коня, подержал над доской, со стуком поставил.

Этот слабый звук вывел нас из оцепенения.

— Да-а, — сказал негромко Анатолий Греков. — Не поверил бы, если б сам не видел.

— Что же получается? — спросил я. — Они перешагнули световой порог?

— Нет, — сказал Феликс, — Здесь другое. Я же говорил о временном сдвиге. Твой ход, — напомнил он мне.

* * *

Пришел рейсовый с Венеры и привез комиссию Стэффорда. В селеногорских коридорах гудели голоса, бегали озабоченные люди, прошествовал Баумгартен со своим старомодным набитым чемоданом. Он кивнул мне, но, кажется, не узнал. Стэффорд засел на узле связи и вел радиоразговор с кем-то из Совета перспективного планирования.

Робин был уже на корабле, проверял вместе с космодромными механиками готовность систем к полету. А я все еще медлил, крутился у входа в столовую. Наконец я увидел того, кто был мне нужен.

Том Холидэй вышел из столовой, дожевывая на ходу. Он торопился куда-то, но все же я шагнул навстречу и поздоровался.

— Здравствуй, Улисс, — сказал он так, будто мы виделись последний раз не два года назад, а вчера. — Как поживаешь? Ты повезешь нас на Землю? Слышал, диспетчер называл твою фамилию. Старт в двенадцать?

— Да. Хочу спросить, старший… Как там мои родители?

— У них все в порядке.

Не хотелось лезть с назойливыми расспросами, но все же я продолжал, запинаясь и подыскивая слова:

— Удалось выяснить, почему тогда… ну, я про тот случай с Тудором…

— Случай с Тудором? Есть несколько разных предположений. Похоже, что он действительно не слышал меня. Но это не физическая глухота.

— А что же?

Холидэй пожал плечами.

— У них очень быстро развивается менто-обмен, — сказал он и ушел, оставив меня в полном недоумении.

И вот мы летим. Наш грузовик забит багажом комиссии Стэффорда. В пассажирском салоне витийствует Баумгартен, и продолжают недоступный мне математический разговор Анатолий Греков и Феликс, и молча лежит в кресле, прикрыв глаза, Том Холидэй.

Мои мысли беспорядочны, скачкообразны. Я пытаюсь выстроить их с начала, с нуля — нет, не удается. Тревога. Она не только во мне. Она в наклоне головы Робина, сидящего справа. Она в мерцании далеких звезд. Она в покачивании указателей тяги. В каждом уголке рубки.

Никак не могу додумать до конца какую-то важную мысль.

И вдруг…

Робин поворачивается ко мне, и я вижу, как начинают шевелиться его губы.

— Но если можно сдвинуть время…

Вот оно! Вот оно! Меня осенило.

— Робин! — кричу я. — Ты гений!

— Постой, дай закончить…

— Не надо! — кричу я. — Если прошли импульсы, то и мы можем обогнать время. Мы полетим к звездам!

Я передаю Робину управление и спускаюсь из рубки в салон.

Они там беседуют втроем — Греков, Феликс и Стэффорд. Великий Стэффорд, Стэф-Меланезийский. Он осунулся и выглядит усталым. И все же по-прежнему красив и элегантен.

Понимаю, что не должен влезать в их разговор со своей корявой идеей, но ничего не могу с собой поделать. Я прошу извинения и выпаливаю: «Но если прошли импульсы, то и мы…» Ну и так далее. Стэффорд смотрит на меня удивленно: мол, это что еще за новости? Греков подпер кулаком тяжелый подбородок, молчит.

Феликс — молодец, нисколько не удивлен. Запускает пальцы в свою волосяную крышу.

— Ну что ж…

И начинает говорить о теле, движущемся в пространстве — времени. Длина этого тела — расстояние между одновременными положениями его концов. Но если одновременность сдвинуть…

Я почти ничего не понимаю в том, что он говорит дальше, — просто в голове не укладывается. Я напряженно вслушиваюсь, ожидая ответа на вопрос: можно, основываясь на этом принципе, лететь сквозь время к звездам?

И Феликс вдруг умолкает на полуслове. Я отчетливо слышу его решительное менто: «Можно».

* * *

— Ты прилетел в Учебный космоцентр по делам? — спросила Андра.

— Нет, я прилетел в Веду Тумана. Видишь ли, там учится одна очень, очень серьезная особа, надежда этнолингвистики.

— Улисс, не дразни. Не люблю, когда со мной говорят как с маленькой.

Снег славно скрипел под ее мокасинами и моими башмаками. Она потребовала, чтобы я рассказал, как это я осмелился выступить на Совете.

— А что? — сказал я. — Каждый человек имеет право выступить и быть выслушанным. А я человек. Ты ведь не сомневаешься в этом?

Она быстро взглянула на меня. Мы свернули в тихую боковую аллею. Я украдкой заглядывал Андре в лицо, обрамленное белым мехом капюшона.

— Чего же ты добился на Совете? — спросила она.

— Ничего не добился. Хроноквантовый двигатель — пока что голая теоретическая идея. Феликс называет его синхронизатором времени — пространства, но все это так сложно, что… В общем после той передачи с Сапиены началась страшная суматоха. Я пытался пробиться к Феликсу — куда там! Только по видеофону удалось поговорить.

— Какой он — Феликс Эрдман? В газетных снимках ничего не разберешь: сплошные кудри какие-то и маленькое лицо, глаз почти не видно.

— Так оно и есть. Нечесаный и самоуглубленный. Смотрит вроде бы сквозь тебя. Занятный.

— Улисс, но если все так смутно с этим… синхронизатором — да? — то зачем ты торопился выступить на Совете?

— И я еще буду выступать, — сказал я, отводя толстую от снега еловую ветку, и снег посыпался нам на головы. — И друзей подговорю, пилотов. И твоих лингвистов. И тебя вытащу на трибуну.

— Ты можешь говорить серьезно?

— Серьезнее никогда не говорил. Чем больше мы будем добиваться на Совете, тем скорее…

— И ты убежден, что этот… синхронизатор позволит преодолеть пространство и время?

— Не знаю. Говорю же — пока голая идея. Но нужно ее овеществлять.

Мы помолчали. Где-то над головой стучал дятел, я хотел разглядеть лесного работягу в белых переплетах деревьев, но не увидел.

— Ты знаешь конструктора Борга? — спросил я, взяв Андру под руку.

— Конечно, его мало кто не знает.

— Ну вот. Когда я выступал, Борг посматривал на меня и усмехался. А потом сказал, что в жизни еще не слышал такого бредового выступления. Веселый человек.

— Улисс, так ты… ты и правда хочешь лететь за пределы Системы?

— Полечу, если пошлют. Если не состарюсь к тому времени.

— На Сапиену?

— На Сапиену. Для начала.

— И можно будет вернуться не сотни лет спустя, а…

— Улечу в среду, а вернусь в субботу. Может, даже в прошлую субботу.

— Опять начинаешь дразнить? — она выдернула свою руку из моей. — Просто ты решил прославиться, потому и выступил на Совете. Чтобы все увидели по визору, что есть на свете Улисс Дружинин.

— Конечно. Мне не дает покоя слава знаменитых футболистов прошлого века.

Мы вышли на опушку рощи. Слева глыбой сине-белого льда высился один из прекрасных корпусов Веды Тумана, справа, за невысокими заснеженными холмами, за перелесками, угадывались в дальней перспективе строения Учебного космоцентра.

* * *

Аэропоезд домчал меня до Подмосковья за семнадцать минут. Город, еще в прошлом веке разросшийся вокруг Института физических проблем, уже зажег огни в ранних зимних сумерках. Мне пришлось пройти несколько пустынных кварталов старой части города, обреченных на слом, там и сейчас что-то бухало и рушилось, автоматы делали свое дело.

Феликс жил в старом доме-коробке на границе новой части города. Автоматы-бульдозеры подобрались к этому дому почти вплотную, и мне казалось, что в нем никто не живет. Окна были освещены только в последнем, пятом этаже.

Квартира, должно быть, уже не отапливалась. От тусклой лампочки под низким потолком, от неуютного застоявшегося холода — от всего этого мне стало вдруг печально.

Я заглянул в комнату. Феликс в немыслимом комбинезоне из синтетического меха, какие увидишь разве в музее полярной авиации, стоял спиной ко мне и с кем-то разговаривал по видеофону. В скудном свете мне представилась картина полного запустения и изумительного беспорядка, достигнутого, как видно, многолетними настойчивыми стараниями. На столах, на полу и подоконниках стопками и вразброс валялись рукописи, магнитные и перфорированные информкарты, пленки вперемешку с обертками от еды, пластмассовыми тарелками. На пыльной крышке визора красовалась незнакомая мне математическая формула, выведенная пальцем.

— Хорошо, хорошо, — говорил Феликс в коробку видеофона. — Завтра обязательно.

— Я слышу это уже второй раз, — отвечал мужской голос с отчетливыми нотками безнадежности. — Ты меня просто убиваешь, дорогой товарищ. Ты срываешь план, ты прогоняешь ребят, которые хотят тебе помочь…

— Хорошо, хорошо, завтра, — повторил Феликс.

— Ты мерзнешь, вместо того чтобы жить в современном доме с современными удобствами…

— Завтра непременно, — сказал Феликс и выключился.

Он кивнул мне и присел на угол стола, подышал на пальцы, потер их. Мне показалось, что я слышу чей-то негромкий храп.

— Садись, Улисс. Где-то тут было вино, — Феликс огляделся. — Поищи, пожалуйста, сам.

— Не хочу я вина. Зачем ты меня вызвал?

— Ах да! — Феликс подошел к двери во вторую комнату, приоткрыл ее и позвал: — Старший, выйди, пожалуйста, если не спишь.

Храп прекратился, раздался звучный, продолжительный зевок. Вслед за тем из темной спальни вышел плотный человек лет сорока, в котором я с изумлением узнал конструктора Борга. Того самого, который назвал мое выступление на Совете бредом.

У него был мощный череп, покрытый белокурыми завитками, и грубоватое простецкое лицо. С плеч свисало клетчатое одеяло. Зевок он закончил уже в дверях.

— Ага, прилетел, — Борг говорил хрипловатым басом. — Вот и хорошо. Погоди минутку.

Он притащил из спальни обогревательный прибор и бутылку вина. Решительным жестом скинул со стула кипу старых журналов и велел садиться. Затем вручил мне стакан и плеснул в него вина.

— Вино скверное, но высококалорийное. — Он хлебнул как следует из своего стакана. — Единственное спасение в этом холодильнике. Вытяни ноги к обогревателю, пилот, не то окоченеешь с непривычки.

— Опять вызывал Шабанов, — сказал Феликс и подышал на пальцы. — Надо будет завтра перебраться.

Борг только усмехнулся.

— Слушай, пилот, — обратился он ко мне. — В высокопарном вздоре, который ты нес на Совете, было одно место, которое, собственно, и побудило меня познакомиться с тобой поближе. Ты сказал что-то о Нансене. Будь добр, изложи в развернутом виде, а я посижу, и послушаю.

С детства моим идеалом были путешественника типа Фритьофа Нансена. Я много и жадно читал об этих людях, презревших обыденность… «Их вела жертвенная любовь к науке и человечеству», — мне запомнилась эта фраза из какой-то книжки. Времена этих людей прошли давным-давно. Плавание в Арктике и полеты на экрапланах над снегами Антарктиды не более опасны ныне, чем прогулочный рейс по озеру Балатон. Но началось освоение околоземного космического пространства. Юрий Гагарин сделал первый виток вокруг шарика, героический полет группы Дубова к Венере. Скитания экспедиции Лонга в зыбучих марсианских песках. В более близкие к нам времена — исследования Замчевского на внутренних планетах, полеты Рейнольдса, «человека без нервов», к Юпитеру, сатурнинская эпопея Сбитнева и Крона, загадочная гибель храброго Депре на Плутоне.

«Жертвенная любовь к науке и человечеству…»

Не надо громких слов. Просто они шли, потому что не могли не идти. Если бы не они — пошли бы другие. Кто-то ведь должен был пройти первым.

И вот Система обжита. Ну, не совсем еще обжита, но люди побывали всюду. Есть Управление космофлота. Горький опыт пионеров, их счастье и муки уложены в параграфы учебных программ и наставлений, на двух десятках линий в строгом соответствии с расписанием осуществляется навигация. В бортовых журналах в графу «Происшествия» пилоты вписывают спокойные и привычные слова: «Без происшествий».

Правда, изредка мир будоражат сенсации. «Ледяной человек» Плутона. Меркурианские металлоядные бактерии. «Космические призраки», которых видел Сбитнев за орбитой Нептуна, видел на инфракрасном экране, иначе их не увидишь. И я помню, как расширялись глаза у этого старого космического волка, когда он рассказывал нам, первокурсникам, о своей встрече с «призраками».

«Без происшествий». И правильно. Пилотам они не нужны. Их обучают для того, чтобы они выполняли рейсы именно без происшествий.

Мне кажется, наше поколение космонавтов немного опоздало родиться. Не знаю, хватило бы у меня духа стать на место Гагарина, если бы я жил в те времена.

Может, и не надо было мне идти в космолетчики? Ведь еще сколько работы на Земле, сколько нерешенных задач! Исследование недр планеты родило профессию подземоходников. Глобальная энергетика, использование поля планеты — разве неинтересно монтировать концентраторы на полюсах?

Но это все не для меня. Я космолетчик! Просто я люблю это дело и не хочу ничего другого.

Громких слов не надо. Такая уж у меня работа. Должен же кто-то идти дальше?

«Бьют и плещут в берега Системы звездные далекие моря».

Примерно так я и изложил Боргу свои соображения. Он выслушал меня с усмешечкой, раза два широко зевнул мне в лицо и то и дело поправлял одеяло, сползавшее с плеч.

— Все? — спросил он, когда я умолк.

— Все.

— Теперь я буду спрашивать. Кто твои родители и где живут?

— На Венере. Они примеры.

— Примары? Вон что. Не знал.

Он испытующе посмотрел на меня. Я рассердился. Сказал с вызовом:

— Да, я сын примеров. А что? Тебе не нравится, старший?

— Не ершись, — ответил Борг спокойно. — Существуют выводы комиссии Стэффорда.

Мне эти выводы теперь были хорошо знакомы. Немалое место занимал в них анализ того самого случая с Тудором, который так напугал часть колонистов. Большинство членов комиссии — в том числе и Холидэй — склонялось к тому, что Тудор сказал правду, заявив, что не слышал призыва Холидэя о помощи. Сам Тудор отказался от общения с комиссией, но примары, сотрудничавшие с нею, все, как один, категорически утверждали, что это чистая правда: раз Тудор не слышал, значит, не слышал, и никаких кривотолков здесь быть не может. А один из примаров, врач из Венерополиса, заявил, что ему известны и другие случаи «нарушения коммуникабельности». Он, врач, объясняет это тем, что многие примары, постоянно работая вместе, так привыкают к менто-обмену, что «не сразу переключают восприятие» (так дословно было написано в отчете), когда к ним обращают звуковую речь.

Вообще о необычайном и быстром развитии у примаров менто-обмена в выводах комиссии говорилось много.

Особо подчеркивалось, что подавляющая часть колонистов-непримаров, в том числе тех, кто прожил на Венере восемьдесят лет и меньше, и не думала покидать планету, продолжает работать рука об руку с примарами.

Меньшинство членов комиссии, и среди них Баумгартен, ставили под сомнение тезис «Тудор не слышал». Они утверждали, что Тудор не мог не слышать, но допускали, что сигнал от непримара, «чужого», мог не дойти до сознания. В этом Баумгартен и его сторонники усматривали некий «психический сдвиг», вызванный долголетним воздействием своеобразного венерианокого комплекса. Впрочем, никто из членов комиссии не отрицал, что этот комплекс (близость к Солнцу, мощное воздействие «бешеной» атмосферы и специфических силовых полей, изученных пока лишь приблизительно) мог вызвать у примаров чрезвычайно тонкие изменения нейросвязей… Не исключалось, что именно это явилось причиной самоуглубления примаров, некоторой обособленности части их, что наблюдалось главным образом в старых поселениях, где примеры жили более компактно и меньше смешивались с поселенцами последнего времени, которые приезжали на все «готовое» — совсем в другие условия.

— Ты не ощущаешь в себе нечто подобное? — спросил Борг прямо, в упор.

— Нет. — Я поднялся. Мне не нравился этот допрос, и я так ему и сказал.

— Сядь, — сказал Борг. — Разговор только начинается. На корабле какой серии ты летаешь?

— Серия Т-9, четырехфокусный ионолет с автомати…

— Не надо объяснять, — попросил Борг, и я невольно усмехнулся, вспомнив, что именно он сконструировал Т-9.

— Когда ты должен ставить корабль на профилактику? — продолжал он.

— Через два месяца.

— Через два месяца, — повторил Борг и взглянул на Феликса, который безучастно сидел на краешке стола и листал журнал.

— Ну что ж, это подходит, — сказал Борг. — Теперь слушай, пилот, внимательно. Я сижу третью неделю в этом чертовом холодильнике и пытаюсь понять нашего друга Феликса. Мне пришлось забыть математику и вникать в невероятные вещи, которые начинаются за уравнением Платонова. С самого детства я отличался крайне умеренными способностями, и потому не могу сказать, что вник. Но кое-что вместе с этим потрясателем основ мы сделали. Я грубый практик, мне надо покрутить в руках что-нибудь вещественное, и вот мы сделали модель…

Он вытащил из кармана прямоугольное зеркальце и протянул мне. Я взглянул без особого интереса. Взглянул и удивился. Лицо в зеркале было мое — и в то же время вроде бы не мое. Что-то неуловимо незнакомое.

— Не понимаю, — сказал я. — Зеркало искажает изображение. Оно имеет кривизну?

— Неча на зеркало пенять, — сказал Борг по-русски и засмеялся. — Нет, пилот, зеркало абсолютно прямое. Понимаешь? В обычном зеркале ты видишь свое перевернутое изображение. А это зеркало прямое, оно отражает правильно. Лицо всегда немного асимметрично. Чуть-чуть. Мы привыкаем к этому, постоянно глядясь в зеркало. Поэтому в зеркале-инверторе тебе чудится искажение. Теперь понял?

Я поднес зеркальце ближе к лампе и увидел, что оно не сплошное, а состоит из множества мельчайших кусочков.

— Мозаичный экран? С внутренним энергопитанием?

— Не будем пока входить в детали, — ответил Борг. — Тем более что я и сам не очень-то… Тут в институте есть несколько ребят, они понимают Феликса лучше, чем я, и мы вместе сделали эту штуку.

Он пошарил на столе, вытянул из кучи бумаг и пленок чертеж и развернул передо мной. Там был набросок ионолета серии Т-9, корпус корабля окружало какое-то двухъярусное кольцо. Я вопросительно взглянул на Борга.

— Да, вот такое колечко, — сказал он. — Зеркально-инверторное…

Я еще не знал, что это будет, но и так было понятно: будет то, чего еще никогда не было. Ни с кем. А любой «первый раз» в космосе — это шаг в неизвестное. И этот шаг Борг предлагает сделать мне. Страшно, и, конечно, привлекательно, как все неизвестное. Мое согласие? Борг его и не спрашивал. Он знал, что я соглашусь.

— …миллионами ячеек как бы начнет вбирать в себя пространство, — донесся до меня хрипловатый голос Борга, — а хроноквантовый совместитель прорвет временной барьер… Его голос тонул в смутном гуле, это был гул пространств, неподвластных воображению, или это гул крови в ушах, а может быть, неистребимый до сих пор инстинкт отыскивания чужой спины для защиты…

Чтобы быстрее с этим покончить, я сказал, не дослушав Борга:

— Ладно, старший, я согласен.

Мне показалось, он меня не услышал. Может, я сказал слишком тихо? Может, только хотел сказать?

— …обеспечит возвращение и вывод из режима. Одно только не сумеет сделать автомат — передать ощущения человека…

— Я пойду, пойду!

— Не кричи, — поморщился Борг. — Расчеты сделаны точно, тут я ручаюсь, но принцип, на котором они основаны…

— Я видел, как передача с Сапиены подтвердила принцип, — сказал я. Теперь я боялся одного — как бы не передумал Борг.

— Речь идет не об электромагнитных волнах, а о человеке. — Борг хмуро уставился на меня. — Торопишься, пилот, не нравится мне это. Я могу взять на себя ответственность за опыт. Но если он не удастся, воскресить тебя я не смогу. — И добавил жестко: — Оставим пока этот разговор. Ты к нему не готов.

* * *

Нигде нет таких формальностей, как в космофлоте. Особенно они неприятны, когда ставишь корабль на профилактический ремонт. Делать тебе, строго говоря, нечего, потому что ремонтники знают корабельные системы получше, чем ты. Но все время приходится подписывать дефектные ведомости, заявки, акты осмотров и приемок, как будто без моей подписи ремонтники чего-нибудь недоглядят.

Гигантский тор «Элефантины» — орбитальной монтажно-ремонтной станции — плывет со своими причалами и ангарами вокруг шарика. Плывет Земля в голубых туманах, в красном сиянии зорь, в вечерних огнях городов. И чтобы не отстать от вечного этого движения, плывешь и ты в черной пустоте, барахтаешься возле корпуса корабля — маленький беспокойный человек.

Так прошло около двух недель. И вот я узнал в диспетчерской, что на «Элефантину» прилетел Борг. И еще я узнал, что он привез что-то новое для испытания.

Мне пришлось долго слоняться по коридору возле кабинета начальника «Элефантины» в ожидании Борга. Он прочно засел у главного инженера.

Меня слегка знобило. Ну что он не выходит из кабинета? Чаи они, что ли, там распивают?

Наконец-то! Я сделал вид, что просто иду мимо. Случайная встреча.

— Здравствуй, старший. Где твое одеяло?

Борг одобрительно хмыкнул.

— Здравствуй, пилот. Стоишь на профилактике?

— Да. — Я сунул руки в карманы и придал лицу выражение, которое можно было определить как скучающее. — Загораю. Бумажки подписываю.

— Тоже дело, — сказал Борг, — Ты вроде похудел немного, а?

— Нет, вес у меня прежний.

— Ну, очень рад. Ты в какую сторону? Туда? А я сюда. Будь здоров, пилот.

Поговорили в общем.

Прошли условные сутки. Я лежал без сна в каюте. Робин сладко спал на своем диване. Кто умеет спать — так это Робин. Впрочем, если требуется, он с такой же легкостью обходится без сна. Идеальное качество для пилота.

Я лежал без сна и думал, думал. Пока я проявляю выдержку, Борг может выбрать для испытания другой корабль, другого пилота. Мало ли их тут, на «Элефантине»? Вот что беспокоило меня более всего.

Коротко и мягко пророкотал инфор. Мы с Робином вскочили одновременно, но я первым оказался у аппарата.

— Улисс? — услышал я хрипловатый голос Борга. — Ты, наверное, спал?

— Нет… ничего…

— Извини, что разбудил. У меня не оказалось другого времени, а нужно срочно поговорить. Можешь прийти?

— Да.

— Ну, быстренько. Сектор шесть, каюта восемьдесят семь.

Я бежал не останавливаясь. Перед каютой Борга постоял немного, чтобы отдышаться и совладать со своим лицом.

Борг сидел за столом и покручивал карманный вычислитель. Увидев меня, он встал, плотный, коренастый, с белокурыми завитками, будто приклеенными к мощному черепу.

Мы стояли друг против друга, и он спросил в упор:

— Ты все обдумал?

Я знал: в эту минуту решается многое. Было еще не поздно. Мгновенная ассоциация вызвала мысленную картину: освещенное окно у лесной опушки, из окна глядят на меня вопрошающие серые, в черных ободках ресниц глаза…

— Я готов.

Борг подошел совсем близко. Его глаза надвинулись, издали они голубоватые, а вблизи водянистые, и в них мое смутное отражение. Я подумал, что он посылает мне менто, но уловить не мог ничего — ни слов, ни настроенности.

— Улисс, — сказал Борг. — Сегодня, кажется, разговор у нас получится.

— Конечно, старший. Только, если можно, не надо о том, что не проверено, опасно… С середины, если можно.

— Хорошо. Завтра мои ребята начнут собирать кольцо вокруг твоего корабля. Никто не знает, что это такое, и не должен знать. Модификация двигателя, вот и все. Одновременно с обкаткой корабля тебе поручено испытать эту штуку. Вот и все.

— Обкатка по ремонтному графику через двенадцать дней.

— Знаю. Как раз столько, сколько нам нужно.

— Ну и отлично. Пойду, старший. Покойной ночи.

— Покойной ночи.

Но когда я взялся за ручку двери, он окликнул меня.

— Погоди, нельзя же так, в самом деле… «Вот и все. Пойду…» Мне было бы легче, Улисс, если бы ты отказался. И если бы отказались другие пилоты. Старый сумасброд поиграл бы с занятной игрушкой и успокоился бы.

— Ты вовсе не старый, — сказал я.

Борг усмехнулся.

— Но сумасброд, хочешь ты сказать… Ну ладно. Через двенадцать дней полетим, а теперь иди досыпай.

— Полетим?!

— Да. Я решил лететь с тобой.

— Тогда я отказываюсь. Летать — мое дело.

— Разумеется. Но согласись, это уж больно особый случай. Только мое участие в опыте может что-то оправдать.

— Не выйдет, старший. Я полечу один. Или со своим напарником, если он согласится.

* * *

Буксир отвел корабль от причала «Элефантины», и мы стартовали.

Для обкатки двигателей после профилактического ремонта было достаточно обычного прыжка к Луне. Но я вывел корабль на касательную по направлению, заданному в инструкции Борга.

Мы были обвешены датчиками биоаналистических устройств — на манер знаменитых собачек, которым поставлен памятник.

О собачках я упоминаю не случайно: об этом был у меня за сутки до старта трудный разговор с Боргом. Он вдруг заявил, что ни я, ни мой напарник, ни любой другой человек не полетит. Автоматика обеспечит ввод и вывод корабля из режима синхронизации, а собака — достаточно высокоорганизованное животное, чтобы судить, как перенесет безвременье живое существо. Мы крепко поспорили. А проще сказать — я уперся. Оставим, говорил я, собачьи ощущения для собак. Они сделали свое дело, когда человечество только начинало выходить в космос. Теперь же мы новички в Пространстве, и нет ни малейшего смысла испытывать синхронизатор без человека: ведь прежде всего надо знать, как пройдет сквозь время человек. Я понимал смятение Борга, но, повторяю, уперся как никогда.

И вот мы стартовали. Перегрузка привычно вжала нас в кресла. Мы разогнались, пошли на крейсерской скорости и, взяв пеленги по радиомаякам, точно определили свое место в пространстве.

Я ощутил на себе ожидающий взгляд Робина и послал ему менто: «Пора, приготовься». И нажал кнопку автоматического привода.

«Что будет теперь? — пронеслось у меня в голове. — Мгновенная гибель? Или безвыходность во времени, и тогда — долгое умирание от голода, жажды и удушья…»

Я покосился на Робина — не уловил ли он моих мыслей? Вряд ли. Эти мысли пронеслись мгновенно — или время уже прекратило течение в объеме пространства, занятом кораблем?

Корабельные часы стояли, вернее — не показывали времени, и это свидетельствовало о том, что опыт начался. На измерителе условного времени прошло несколько условных секунд. Экран внешнего обзора светился, но я не видел ни одной звезды — еще одно доказательство. Плазменные двигатели не были выключены — их приборы показывали все, как обычно, только указатель тяги стоял на нуле, как и указатель скорости. Они не могли ничего показать…

А потом наступило страшное. Я перестал видеть. Я не ослеп — какое-то восприятие света было, но я ничего не видел. Потом странная внутренняя дрожь прошла по всему телу сверху вниз, но не ушла, а наполнила меня и продолжала прибывать, а я не мог крикнуть, не мог шевельнуться — как в дурном сне, только нельзя было проснуться, и это тянулось, тянулось бесконечно, и этому не будет конца, потому что нет времени, и это было всегда и будет всегда… Дрожь, и боль, и свет в глазах — не знаю, открыты они или нет… Я не знал ничего: кто я, где я — ничего. Потом возникли ни на что не похожие видения: будто я продираюсь сквозь какие-то помехи, бесформенные и меняющие цвет; они меня мягко сдавливают, а дышать я не смогу, пока не выберусь, — это не облака, или облака, но очень плотные; они давят, тормозят, а если я остановлюсь — будет смерть, она совсем не страшная, она мягкая, плотная, только скорее, скорее, скорее…

Что-то будто лопнуло со звоном — и я увидел перед собой пульт, а справа — Робина. Он крутил головой и хватал воздух ртом, как рыба на берегу. Должно быть, то же самое делал и я…

По условному времени прошло восемнадцать секунд. Автомат уже вывел корабль из режима синхронизации, и мы шли на обычном ходу, на обычной крейсерской скорости.

Некогда было обмениваться эмоциями. Надо было срочно определить свое место, и я включил астрокоординатор. Предстояло пройти режим торможения, сделать разворот на обратный курс и снова включить автомат сихронизатора, чтобы он снова — если только сработает во второй раз — пронес нас сквозь время к тому месту, откуда начался опыт.

— Посмотри! — сдавленно прохрипел Робин.

Я взглянул на вычислитель астрокоординатора и…

Восемь десятых парсека! Сознание отказывалось верить. Но вычислитель бесстрастно утверждал, что мы находились далеко за пределами Системы, примерно в направлении Проциона, расстоянии около трех световых лет от Земли…

Мороз продрал меня по коже. На экране внешнего обзора обозначились рисунки созвездий, несколько сдвинутые, смещенные, в новом ракурсе. Черт, где же Солнце? Я закодировал задачу на искатель. Звезды поплыли по экрану. И вот перекрестие координатора остановилось на желтенькой звездочке, бесконечно далекой…

Мы переглянулись с Робином. Должно быть, мы подумали об одном и том же: а если координатор врет, мало ли что могло с ним произойти в режиме безвременья… Что тогда? Куда попадем мы после обратного прыжка? Топлива у нас ровно столько, сколько нужно, чтобы сделать поворот, а потом, после безвременья, добраться до Луны. Если координатор соврет и нас занесет далеко в сторону — на ионном ходу не хватит ни топлива, ни жизни… На миг мне представился мертвый корабль, обреченный на вечное скитание в космосе…

Но тем временем руки, которые всегда оказываются надежнее мозга, делали свое дело: я включил тормозные двигатели, чтобы на малом ходу начать поворот.

* * *

Поворот длился целую вечность. Истекали сутки за сутками корабельного времени, а мы с Робином немного свыклись с обстановкой.

Как бы там ни было, а свершилось! Впервые за долгую историю человечества люди Земли вышли за пределы Системы, в Большой космос, и этими людьми были мы — Робин и я.

Вот они, звездные моря, заветные звездные моря, плещутся за бортом корабля!

Я спал в своем кресле — была вахта Робина, — и вдруг меня разбудил его крик. Никогда прежде я не слышал, чтобы Робин кричал. Никогда не видел на его лице такого ужаса.

— Они! — повторил он, указывая на экран. — О н и!

Экран был на инфракрасном режиме, и я увидел, как наперерез нашему кораблю летели о н и. Никакой бред не дает о них представления… Значит, Сбитневу не померещилось тогда, значит, они существуют на самом деле…

На Земле мало кто верил в эти призраки, ведь Сбитнев их не сфотографировал. Ученые относились к ним скептически. Но старые пилоты верили. Создавались легенды, что они живут прямо в космическом пространстве, в зонах, насыщенных пылью, что питаются они излучениями центра Галактики и иногда подлетают к звездам «погреться», и к Солнцу тоже, но не ближе орбиты Нептуна — за ней им становится «жарко». Говорили, что они похожи на крылатых ящеров, на птеродактилей в полмегаметра ростом…

Нет, они не были похожи на ящеров. Вообще ни на что… Они беспрерывно меняли формы. В них просвечивали какие-то внутренности. Ни в каком сне, самом кошмарном…

Они повернули прямо на нас.

У меня тряслись руки. Я с трудом переключил экран на обычное видение — призраки исчезли. Локатор… Да, они шли на нас, расстояние быстро уменьшалось.

— Дай инфракрасный, — сказал Робин.

Я видел — он нажал кнопку кинокамеры. Он еще может думать об этом…

Включить синхронизатор, не закончив поворота? Нет, нет, нельзя уходить, поворот должен быть сделан по расчету, ведь корректировать ход в режиме синхронизации невозможно, нас занесет черт знает куда, не выбраться потом… Идти напролом? Но кто знает, что произойдет в момент совмещения с ними, может от нас и облачка газа не останется…

С ними? Но ведь их не увидишь простым глазом. Только на инфракрасном экране. Бесплотные призраки? А может, вообще… ну, скажем, неведомое излучение, причудливый пылевой поток…

Оцепенело я смотрел, как на корабль шла стая чудовищ. Я чувствовал — еще минута, и нервы не выдержат, я сорвусь, расшибу лоб о переборку, сойду с ума…

Вдруг меня осенило.

— Пушку! — заорал я, собственный голос полоснул меня по ушам.

Робин включил фотоквантовую пушку. Тонкий прямой луч возник перед носом корабля. Робин увеличил угол рассеивания, луч превратился в конус.

Ничто их не берет, подумал я с отчаянием.

Нет, нет, вот одно из них резко изменило цвет и свернуло… Как они разворачиваются, ведь их скорость не меньше сотни километров в секунду…

Расходятся, расходятся в стороны! Робин еще увеличил угол. Проскочим ли между ними?..

Улисс, мой античный тезка, ты помнишь Сциллу и Харибду?

* * *

— …Поэтому я говорю: создан чрезвычайно опасный прецедент, на который отныне сможет ссылаться любой экспериментатор, лишенный чувства ответственности. Счастливая случайность, благодаря которой эксперимент обошелся без жертв, нисколько не оправдывает его участников. И если для пилотов еще можно сделать скидку на молодость, то я не нахожу никаких оправданий для Борга. Я намеренно не касаюсь ценности полученного результата. Я говорю о методологии. Засекреченность научного поиска, пренебрежение общественным мнением принадлежат к печальному опыту человечества. Слишком часто в прошлом грандиозность научного открытия шла рука об руку со смертельной угрозой для жизни и здоровья людей. Но то, что в прошлом было обусловлено политическими и социальными условиями того времени, не может быть — даже в малейшей мере — перенесено в наше время. К напоминанию прописных истин меня побудил рецидив методологии полуторавековой давности. Предлагаю исключить конструктора Борга из Совета.

Анатолий Греков закончил свою речь и сел.

Я посмотрел на Борга. Он сидел, упершись локтями в колени и опустив мощную голову на переплетенные пальцы. Таким — сокрушенным — видели его сейчас миллиарды зрителей, наблюдавших заседание Совета по визору.

— Хочешь что-нибудь сказать, Ивар? — обратился, к нему Стэффорд. Он председательствовал сегодня.

Борг поднял голову.

— Нет. Я согласен с Грековым. Я не должен был рисковать людьми.

Я попросил слова. Стэффорд кивнул мне.

— Товарищи члены Совета, я не могу согласиться. Борг построил… воплотил теоретическое открытие Феликса…

— Не об этом речь, — заметил Греков.

— Он же не заставлял нас лететь, мы пошли по собственной воле. Борг хотел лететь со мной. Затем хотел послать собак, но я…

— Не надо меня защищать, — сказал Борг.

Я разозлился.

— По-моему, существует свобода высказываний, — сказал я запальчиво.

— Несомненно, — улыбнулся Стэффорд. — Продолжай, Дружинин.

И тут я выдал речь. Говорил я скверно, сбивчиво, но зато высказался, как хотел. Борг, заявил я, поступил правильно, что никому не сообщил об эксперименте. Если бы он это сделал, то эксперимент затянулся бы на годы, может быть, на десятилетия. Осмотрительность — хорошая штука, но чрезмерная осторожность — всегда ли полезна она для науки? Никакого рецидива прошлого здесь нет. Просто сделан решительный шаг. Не может быть стопроцентной безопасности, когда утверждается новое открытие. Великое открытие! Вот и все.

— Ты нас оглушил, Улисс, но не убедил, — сказал Греков. — Чрезмерная осторожность — пустые слова. Есть разумная осторожность — это когда ученый всесторонне взвешивает последствия предполагаемого эксперимента.

— Торопимся, вечно торопимся, — проворчал Баумгартен, недавно избранный в Совет.

Теперь говорил Стэффорд. Ну, конечно, проблема переселения — любимая его тема. Через столетие на Земле…

Робин понял, что я сейчас не выдержу, прерву оратора. Он положил мне руку на колено, я услышал его менто: «Молчи!»

— …Именно это привлекает меня в поразительном открытии Феликса и оригинальном конструктивном решении Борга…

Тут я навострил уши.

— Конечно, это дело отдаленного будущего, но на то мы и Совет перспективного планирования, — продолжал, слегка картавя, Стэффорд. — И, пока специалисты изучают материалы этого дерзкого эксперимента, мы, я думаю, вправе очертить некоторые контуры. Итак: в случае абсолютной надежности этого… м-м… способа космических сообщений можно себе представить, что Земля отправит корабли… корабли с добровольцами в Большой космос. Разумеется, поиск планет, пригодных для жизни в иных звездных системах, предполагает длительную разведку… м-м… разведку в направлениях наибольшей вероятности… — Стэффорд вдруг улыбнулся добродушно и несколько смущенно. — Я не освоился еще с мыслями такого рода, потому, наверное, и заикаюсь…

Наконец заседание подошло к концу. Уже все устали. Я виден, как Греков кинул в рот таблетку витакола. Усталость, однако, не смягчила членов Совета: единогласно проголосовали за исключение Борга. Сам Борг тоже голосовал «за».

Потом было решено обратиться в Управление космофлота с предложением обсудить на общем собрании «беспримерное нарушение дисциплины двумя молодыми пилотами…». Это о нас с Робином. Все голосовали «за». Кроме Борга — он, как видно, уже считал себя исключенным из Совета.

И еще было принято решение увеличить материальные и технические возможности исследований в области хроноквантовой физики по методу Феликса Эрдмана, а также рассмотреть на ближайшем заседании Совета вопрос о строительстве опытного корабля-синхронизатора времени — пространства. Все голосовали «за». Кроме Баумгартена. Упрямец проголосовал «против».

* * *

Мы вышли из здания Совета на Площадь мемориалов. Люблю я эту площадь, просторную и зеленую. Пересекаясь на разных уровнях, бесшумно бегут трансленты. Среди голубых елей высятся памятники людям и событиям.

Огромные экраны визоров на площади уже погасли. Зрители, смотревшие заседание Совета, расходились и разъезжались. Многие, проходя мимо, улыбались нам с Робином и приветственно махали руками.

— Привет отчаянным пилотам! — слышали мы.

— Здорово вам всыпали, ребята, но ничего — в следующий раз будете умнее.

— Им что — целехонькие. Боргу-бедняге досталось.

— Алло, мы студенты из Медицинского. Мы вас поддерживаем!

Ко мне подскочили юнец в желтой куртке, состоящей из сплошных карманов.

— Улисс, помнишь меня?

Где-то я уже видел этого парня с ехидным ртом, с насмешливыми глазами. Ах да! Это он тогда шел по кольцевому коридору, набитому пассажирами, разносил матрацы…

— Бен-бо! — сказал я. — Как поживаешь… — Я замялся, потому что не мог припомнить, как его звали.

— Всеволод.

Я хлопнул его по плечу и пошел дальше, но он снова окликнул меня:

— Улисс, я поступаю в этом году в Институт космонавигации…

— Зря, — сказал я, — ничего там нет хорошего.

— …и когда ты полетишь в звездный рейс, — продолжал он, пропустив мимо ушей мое замечание, — ты возьми меня третьим пилотом. Я ведь успею к тому времени кончить, верно?

— Ты успеешь к тому времени стать толстым румяным старичком.

— Бен-бо! — воскликнул он. — Так ты не забудь, Улисс. Старые знакомые все-таки.

Он захохотал и исчез.

Где же Андра? Обещала ждать у памятника Циолковскому, а сама… Вот она! Бежит, стучит каблучками, и опять на ней лирбелон переливается цветами, которых не сыщешь в природе, и опять новая прическа.

— Уф! — выдохнула она. — Я слышала твое выступление, Улисс. У тебя был такой вид, будто ты сейчас бросишься и растерзаешь Грекова.

Я сделал зверское лицо, растопырил пальцы и, рыча, пошел на Андру.

— Ой-ой, перестань, страшно! — засмеялась она. — Робин, что же ты не спасаешь меня?

— Я устал, — сказал Робин. — В течение всего заседания я придерживал этого максималиста — так, кажется, тебя назвали? — придерживал за брюки. Я устал и иду отдыхать.

* * *

В кабине аэропоезда было тихо и малолюдно. Высокие спинки кресел загораживали нас от посторонних глаз. Мы молчали. На душе было смутно и тревожно, я поглядывал на Андру, тонкий профиль ее лица был безмятежно спокоен, но я чувствовал, что она тоже напряжена и встревожена.

— О чем ты думаешь? — спросила она вдруг, не поворачивая ко мне головы.

— О тебе, — сказал я. — О нас с тобой.

Андра чуть качнулась вперед.

— А тогда… в полете… ты думал обо мне?

— Нет.

— Я страшно волновалась, когда услышала о вашем полете. Почему ты ничего мне не сказал?

— Скажу сейчас… Я тебя люблю.

— Ох, Улисс…

Она закрыла глаза и некоторое время так сидела.

Я тоже молчал. Ничего не скажу больше. Вроде бы и не вырвались эти слова. И ничего не надо. Только сидеть вот так, рядом, рука к руке, и мчаться вслед за догорающим днем. И пусть молчит. Все сказано — и ничего не надо.

Ну что за радость в самом деле быть женой пилота…

Над частоколом сосен виднелись ближние корпуса Веды Тумана. Золотился свет в окнах. Я подумал о своем домике в поселка космонавтов — давно не горел там свет в окошках, пустых и незрячих. Не хотелось туда возвращаться. Провожу Андру, подумал я, и махну в Учебный центр, переночую у кого-нибудь из ребят.

Мы остановились на переходной площадке. Влево бежала транслента к Веде Тумана, вправо — к Учебному центру и поселку космонавтов.

Остро пахло хвоей, дождем, близостью моря.

Андра медлила, стояла в задумчивости. Я посмотрел на нее, и тут же она вскинула тревожный взгляд и сказала:

— Не могу расстаться с тобой, Улисс…

* * *

Так вот, должно быть, и происходят крутые повороты в жизни человека.

Был некто Улисс Дружинин, пилот, сын примаров, мрачноватый тип с прекрасными задатками брюзги и бродяги, и никто во Вселенной не испытывал особой радости от факта его существования.

И не стало его.

Облако в штанах — как однажды сказал поэт. Вот что осталось от некоего Улисса Дружинина…

— Отныне ты не будешь ходить по земле. Я буду тебя носить на руках. Вот так.

— Перестань, — смеялась Андра. — Пусти…

— Ты моя драгоценность. Моя царевна. Моя ненаглядная.

— Откуда у тебя эти слова? Почему ты заговорил по-русски?

— Моя жар-птица. Моя жена. Ты моя жена?

— Да… Жар-птица — это из сказки?

— Моя жена. Моя жена!

Все, что было раньше, ушло, скрылось за поворотом. Время начало новый отсчет. Вкрадчиво просачивался в комнату лунный свет, затевая легкую игру теней, и мне был близок и понятен старинный первоначальный смысл луны и смысл мира, который поэты не зря же называли подлунным.

Не знаю, сколько прошло времени, и не хотел знать. Но вдруг я почувствовал, что Андра опять встревожилась.

— О чем ты думаешь? — спросил я, готовый защитить ее от всех тревог мира, сколько бы их ни было.

Она не ответила…

Я слышал, как она легко прошла в гостиную. Вслед за тем донесся ее голос:

— Мама?.. Ты не волнуйся, просто я выключила видео… Мама, ты выслушай…

Я не слышал, что ей говорила мать, но понимал, что разговор идет трудный.

— Я у Улисса… Да… Мама, погоди, ну нельзя же так, дай мне сказать. Мы решили пожениться. Ты слышишь? Мама, ты слышишь?.. Ну, не надо, мамочка, нельзя же так…

Она перешла на шепот, я не различал слов, хотя весь обратился в слух. Во мне поднималась злость к Ронге. Я представлял себе ее резкое, прекрасное лицо на экране видеофона, ее непримиримые глаза. Мне хотелось выхватить у Андры видеофон, крикнуть: «Перестань ее мучить!»

Вернулась Андра, я обнял ее, глаза у нее были мокрые.

— Что она сказала?

— Требует, чтобы я сейчас же приехала домой.

— И ты… ты поедешь?

— Нет.

Вот какая жена мне досталась. Буду же я тебя беречь, моя храбрая!..

— Не сердись на нее, Улисс. Мама очень хорошая, добрая. Только она устала, потому что отцу никогда не сиделось на месте. Люди ведь разные, один любит движение, другой — покой. Отец вечно таскал ее по всем материкам. А после того случая на Венере мама решила, что хватит с нее кочевой жизни.

— Теперь понятно, почему твоя мама так ко мне относится. Она хочет предотвратить повторение своей судьбы. Я ведь тоже веду не оседлый образ жизни.

— Просто она напугана, — сказала Андра, — Никак не может забыть ту венерианскую историю.

— Венерианскую историю? Но я-то при чем? — И тут у меня мелькнула догадка. — Постой, постой… Ее тревожит, что я сын примаров?

— Да.

— И она боится, что я… Андра, это не так! Клянусь, ничего такого во мне…

— Не надо, Улисс, — быстро сказала она. — Я ничего не боюсь.

* * *

Корпус, в котором разместилось конструкторское бюро Борга, стоял в излучине тихой речушки. Я вошел в просторный круглый холл. Все двери — а их тут было множество — стояли настежь, так как предполагается, что в рабочие часы не бывает праздношатающихся.

Я заглянул в одну из них — и замер. Спиной ко мне сидел человек, над креслом возвышались квадратные плечи и затылок в белокурых завитках — это был, несомненно, Борг. Его мощный череп был обтянут зеленоватым пластиком конструкторского шлема, от которого тянулся к пульту, змеясь по полу, толстый кабель. Руки Борга лежали на подлокотниках, и я подумал, что по сложности это кресло, пожалуй, не уступает пилотскому. Руки, обнаженные по локоть, были грубые, загорелые, в светлых волосках — очень крепкие, уверенные руки. Пальцы то и дело пробегали по кнопкам на консолях подлокотников.

Перед Боргом был развернут во всю стену конструкторский экран. По нему проносились разноцветные линии, они переплетались, выстраивались в группы, исчезали. Вот возникла сложная фигура, сквозь которую проходила жирным красным пунктиром какая-то магистраль. Борг задержал фигуру на экране, всмотрелся… вслед за тем из кресла раздалось глухое ворчание — и экран опустел, все исчезло. И снова побежали линии, причудливо группируясь.

Я смотрел во все глаза. Первый раз я видел главного конструктора за работой, и это зрелище захватило меня своей необыкновенной красотой и напряженностью. Датчики, вмонтированные в шлем, несли мысль конструктора к одной из сложнейших машин мира — преобразователю конструкторского пульта, который мгновенно воспроизводил импульсы на экране — в размерах, углах, направлениях. Но каким же могучим даром концентрированного, точного мышления и вольного воображения нужно обладать, чтобы вот так часами сидеть перед экраном…

— Какого дьявола! — прорычал вдруг Борг.

Я вздрогнул от неожиданности и сделал было шаг в сторону, чтобы бесшумно уйти, но тут он повернулся вместе с креслом. Брови у него были грозно нахмурены, и вообще я как-то не сразу узнал Борга.

— А, это ты, — сказал он. — Я не переношу, когда стоят за спиной.

— Извини, старший. Я не знал…

— В двенадцать, — сказал Борг и повернулся к экрану, разом забыв обо мне.

Я поспешил прочь. Лучше всего было пойти на речку, растянуться на траве среди благостной зеленой тишины, закрыть глаза и слушать, как чирикает какая-нибудь легкомысленная пичуга. В конце концов я отпускник и имею право лежать на траве сколько пожелаю.

Но я не ушел. Я потащился к следующей двери. Над ней нависало белое полукружие лестницы, ведущей на второй этаж. В этой комнате было полутемно, медленно крутилось что-то серебристо-чешуйчатое, то одна, то другая чешуйки ярко высверкивали. Передвигались расплывчатые тени. Вдруг что-то зажужжало, отчетливый и бесстрастный голос произнес:

— Ирг восемьдесят мезо один. — И после короткой паузы: — Круг минус секунда.

Я вгляделся, но никого не увидел. Только крутилось колесо — не колесо, не знаю, как назвать, и ровный голос отсчитывал на языке не знакомой мне математики — должно быть, той самой, которая начиналась за уравнением Платонова. Я подумал, что здесь работает вычислительная машина. Но в следующий момент тот же голос, нисколько не меняя интонации, сказал:

— Чертов Феликс не отвечает, нигде его не найдешь.

Это было уже не очень похоже на машину. Впрочем, кто его знает. Феликс способен даже машину вывести из терпения.

— Плюс, плюс, плюс, плюс, — бубнил голос.

Тут мне что-то упало на голову и покатилось вниз. Я посмотрел под ноги и увидел скорлупки — продолговатые желтенькие скорлупки сладкого орешка. Я терпеть не мог эти орешки, и уж тем более мне не понравилось, что скорлупу от них кидают прямо на голову. Пускай я был здесь посторонним, это еще не резон, чтобы обращаться со мной как с утилизатором.

И я пошел по лестнице наверх с твердым намерением высказать шутнику то, что я о нем думаю.

На ступеньке лестницы сидел Феликс. Джунгли на его голове еще больше разрослись вширь и ввысь. Он смотрел прямо перед собой, и грыз орешки, и кидал скорлупу куда попало. Рядом валялся карандаш-многоцветка, белую ступеньку у Феликса под ногами покрывали формулы, да и две-три ступеньки ниже тоже были испещрены.

Задумался мыслитель и ничего вокруг не видит, подумал я, остановившись. И прежде чем я спохватился, Феликс опустил на меня свой странный, будто издалека, взгляд и сказал:

— Нет, я вижу. Привет, Улисс.

— Привет. Тебе не влетит за это? — Я указал на разрисованные ступеньки.

— Что? Ах, да… Сейчас я…

Он вытащил из кармана платок, и вместе с платком вывалились обрывки пленок, карандаши, орешки. Я начал было подбирать, но тут появился домашний робот-мажордом, как их называют. Он мерно прошагал сверху по лестнице, вытянул гибкий рукав, и в этот рукав со свистом устремилось все, что было разбросано.

— Стой! — крикнул Феликс, и робот послушно замер.

Феликс порылся в уцелевших пленках и снова побросал их, видно, было уже поздно: нужную сцапал мажордом. Я протянул пленку, которую подобрал, но Феликс взглянул и покачал головой.

— Прямо беда, — сказал он. — Треклятый мажордом ходит за мной с утра до вечера.

— Он втянул что-нибудь важное? — спросил я, мне стало жаль Феликса. — Погоди, сейчас я его распотрошу, и мы выудим твою пленку, пока он ее не переварил.

— Не надо. — Феликс, махнул рукой. — Все равно этот вариант мезо-отрицателен. Я рассчитаю новый.

Тут я вспомнил про машину в полутемной комнате.

— Тебя разыскивает эта вертящаяся штука, — сказал я и добавил для ясности: — Ирг восемьдесят. Она… или оно ищет тебя и ругается.

— Да ну ее, надоела, — сказал Феликс. — Борговские штучки… Ладно, пойду посмотрю, чего ей надо.

Он стер часть формул со ступенек и побежал вниз.

Я посмотрел ему вслед. Славный он малый, только очень уж… не от мира сего.

В руке у меня был зажат обрывок пленки. Формулы, формулы, все незнакомые, какой-то график, две-три рожицы. А это что? Я удивился: дальше было жирно написано красным «Андра». «Что еще за новости?» — подумал я. Впрочем, мало ли Андр на свете.

* * *

— Как тебе удалось, старший, — спросил я однажды Борга, — пробить через Совет строительство такого роскошного корабля?

— Кораблей, — поправил Борг. — Их будет два. Два неразлучных друга. Хроноквантовые Орест и Пилат. Филемон и Бавкида. Улисс Дружинин и Робин Греков. — Он подмигнул мне, как первокурсник, желающий показать, какой он свойский парень. — Как я пробил? Да вот так и пробил — с перевесом всего в несколько голосов. Мне, видишь ли, помогло, что я теперь не член Совета: меньше ответственности, больше настырности… Спасибо тебе, пилот.

— За что? — удивился я. — За то, что тебя исключили из Совета?

— Че-пу-ха, — сказал Борг раздельно. — Тут другое. Мне сильно повезло в том, что ты оказался везучим. — Он усмехнулся, глядя, как я, ничего не понимая, хлопаю глазами. — Видишь ли, расчеты расчетами, а вероятность опасности была оценена не точно. Недаром я сам хотел лететь.

— Старший, не говори загадками! — взмолился я.

— Ладно, Слушай, пилот. Мы подвергли материалы твоего полета дотошному анализу и убедились, что вы с Робином были на волоске от того, чтобы… как бы популярнее… чтобы застрять вне времени, вернее — в безвременье… в общем. То, что вы возвратились, можешь рассматривать как новую флюктуацию вероятности.

— Флюктуация, — повторил я невольно, а самого продрало холодком до мозга костей при мысли о безвременье, которое и представить себе нельзя… о мертвом корабле… о призраках, этих вечных скитальцах, таинственных «летучих голландцах» космоса…

Да, да, я очень везучий. Я прошел на волосок от жуткой бездны, я не сгинул в безвременье, и у меня есть Андра. Ух, до чего я везучий!..

Сбылась мечта! По вечерам в моем доме бойко стучали каблучки, были освещены все окна, и за столом усаживалось со смехом и шутками человек восемь-десять, и расторопный мажордом только успевал поворачиваться. Я все посматривал на Андру — сияющую, оживленную. Она с удовольствием входила в роль хозяйки дома. Она учила конструкторов варить кофе по-перуански, и очень убедительно доказывала, что только этнолингвистика может дать удовлетворение человеку, ищущему и пытливому, и безудержно хохотала, когда Борг принимался рассказывать смешные истории.

И только Феликс, как мне казалось, ее смущал.

Он сидел, молчаливый и углубленный в свои мысли. Тщетно мы пытались расшевелить его, разговорить, засадить за шахматы. Как-то раз Андра решительно подступила к нему.

— Выпрямись, — сказала она. — Попробую тебя причесать.

Феликс послушно выпрямился на стуле, и Андра глубоко запустила руки в его заросли.

— Да он вполне ручной, — удивился Борг. — А говорили, будто никого не подпускает к своим кудрям.

Причесать Феликса не удалось: одна за другой у Андры поломались две расчески. Ну и смеялись мы тогда, а Феликс улыбался, кротко щурясь. Я подумал, что он похож на одичавшего котенка, которого невзначай погладили по голове.

Наверное, именно таких, как Феликс, в прежние времена называли «чудаками», «рассеянными до невозможности» и как-то еще. Все эти словечки решительно ничего не объясняют. Мозг Феликса автоматически ограждает себя от посторонней информации — в этом все дело. Защита, отбрасывающая все ненужное.

И вот что еще приходило мне в голову. Я был не очень силен в менто-обмене, мои земляки-примары куда шире пользовались направленной мыслью для общения. Однако с тех пор, как я покинул Венеру, я почти не встречал людей, владеющих менто-системой, а если и встречал, то убеждался, что они не идут дальше набора элементарных сигналов: «Как тебя зовут?», «Спасибо», «Партию в шахматы?» — и тому подобное. Чаще всего в ответ на свое менто я получал от таких собеседников неопределенно расплывчатый фон, не несущий информации. Робин — вот с кем я еще мог перекинуться менто: результат нашего многолетнего общения. Я хорошо его понимал, и он понимал почти все — разумеется, в известных пределах. Андре менто-система не давалась, хотя я пробовал ее тренировать.

С первой нашей встречи — с того дня, как Феликс вошел в рубку корабля, идущего на Луну, — мне постоянно казалось, что он свободно читает мои мысли. Конечно, это было не так. Человек, владеющий менто-системой, в разговоре всегда невольно пользуется приемом сосредоточения мысли. И вот эти-то мысли и улавливал Феликс, будучи от природы одаренным перципиентом. Не думаю, чтобы он воспринимал мысли собеседника, не знакомого с приемами менто.

Так или иначе, я чувствовал себя в обществе Феликса, как бы выразить… ну, неуютно, что ли. Восхищаясь его изумительным даром, я в то же время странно робел перед ним. Детски-застенчивый, молчаливый, он хранил в себе неприступные для меня, да и для многих других высоты.

* * *

Леона я не видел с тех пор, как жребий свел нас в поединке на олимпийских играх. Но стихи его часто попадались мне в журналах.

Леон, как мне показалось, раздался в плечах. Его летний светлый костюм приятно контрастировал с загорелым лицом.

— Я слышал, ты был на Венере? — спросил я.

Я знал, что, хотя комиссия Стэффорда давно закончила работу, на Венеру устремились по собственному почину исследователи-добровольцы — биологи и экологи, психологи и генетики.

— Я провел на Венере четыре месяца, — сказал Леон.

— Ну и как там?

— На Венере сложно, — сказал Леон. — Я разговаривал со многими примарами, и… я не очень силен в психологии, но мое впечатление: ничего такого нет.

Я посмотрел на Андру, наши взгляды встретились, в ее глазах я прочел беспокойство. Знает, что Венера — трудная для меня тема. Ах ты, моя родная… Я улыбнулся ей: мол, не надо тревожиться, мы с тобой сами по себе. Но Андра не улыбнулась в ответ.

— Ходит слух, — продолжал Леон, — что кто-то из примаров вышел из жилого купола без скафандра и пробыл четверть часа в атмосфере Венеры без всякого вреда для себя. Понимаете, что это значит? Правда, проверить достоверность слуха не удалось.

— Чепуха, — сказал один из наших гостей, конструктор Гинчев. — Психологическое обособление не может вызвать такие резкие сдвиги в физиологии. Примары остаются людьми, а человек без скафандра задохнется в венерианской атмосфере.

«Остаются людьми»… Что-то у меня испортилось настроение, и я уже жалел, что затеял этот разговор.

— Лучше всего, — сказал я, — оставить примаров в покое.

— Да как же так — в покое! — тут же вскинулся Гинчев. — Человечество должно заботиться о своих посланцах. Надо отсеять пустые слухи и научно…

— Сделай одолжение, не кричи, — перебил я его, морщась.

Гинчев вдруг умолк, глядя на меня и часто моргая. Вспомнил, должно быть, что я примар.

В наступившем молчании было слышно, как Гинчев завозил под столом ногами. Борг отхлебнул вина из своего стакана, тихонько крякнул. Андра сидела против меня, странно ссутулившись, скрестив руки и обхватив длинными пальцами свои обнаженные локти. Чем-то в эту минуту она была похожа на свою мать. Да, да, вот так же, в напряженной позе, сидела когда-то Ронга в забитом пассажирами коридоре корабля, с широко раскрытыми глазами, в которых застыл ужас.

Что было в глазах у Андры?

Вдруг она выпрямилась, тряхнула головой и, взглянув на меня, слабо и как-то растерянно улыбнулась. Узкие кисти ее загорелых рук теперь лежали на столе. Я с трудом поборол искушение взять эти беспомощные руки в свои…

(Окончание в следующем выпуске)

Игорь РОСОХОВАТСКИЙ

НАПИТОК ЖИЗНИ

Рисунки А. ГУСЕВА

Я не вор. Не ради богатства полез я в эти пещеры. Их обнаружили досточтимые господа, приезжие ученые, и наняли меня и еще двоих в помощники. Но помощником я буду завтра, если доживу до восхода. А сегодня я сам по себе. Пусть досточтимые простят меня — я не возьму лишнего и ничего здесь не нарушу. Не нанесу ущерба ни им, ни их делу. Упаси аллах!

Если легенда подтвердится и это действительно вход в гробницу царя царей Айрамеша, то в ней должны храниться большие богатства. Я возьму себе меньше малого. Ровно столько, чтобы можно было повезти моих ребятишек в город и показать их лекарю. И еще немного, чтобы хватило на обильную еду после лечения. А если что-нибудь останется, я отдам мулле — да простит аллах мои прегрешения!

Сырые каменистые стены давят на меня со всех сторон, тьма тихонько шелестит, шуршит. Она замыслила против меня недоброе, дала приют враждебным духам, и они затаились в ней!

Я боюсь их, боюсь камней и тьмы. Но если поверну назад, дети умрут. Болезнь сделала моих ребятишек такими жалкими и тихими, а глаза их — большими и выразительными. Эти глаза я часто вижу во сне, они говорят со мной молча, иногда просят, иногда требуют. И тогда я решаюсь на то, против чего протестует душа.

К моей спине привязаны факелы, которыми можно пробить окна во тьме, рассеять ее на время, загнать в угол. Но я зажигаю факелы лишь в том случае, когда пещеры разветвляются. Иначе факелов не хватит.

Лучше бы и вовсе не приходилось пользоваться ими. Я бы привык ко тьме, как привык ко многому в жизни.

Пещера расширяется. Становится легче дышать. Имеющий ум да насторожится! Здесь, наверное, выход на поверхность или скорее всего душник. Зачем его пробили?

В гробницах властителей много ловушек, каждая таит смерть для незваного гостя.

Зажигаю факел. Пламя колеблется — значит, не ошибся, душник есть. Передо мной возвышается несколько камней. Они похожи на зубы, готовые стиснуть и раздавить жертву. Но почему эти камни кажутся мне такими страшными? И почему мои глаза прикованы к одному месту? Не могу отвести взгляда…

Да, да, вот оно, оказывается, в чем дело… Там, под огромным камнем, раздавленный человеческий скелет. Блестит череп. Камень упал на человека, как только он наступил вон на ту плиту. Я тоже наступил на нее, но он был здесь до меня. Он уже заплатил жизнью, а в эту ловушку может попасться лишь одна жертва. Удача отметила меня своей печатью. Но сколько ловушек впереди? Достойнейший царь царей взял с собой на тот свет богатства не для нищих и не для детей бедняков. Может быть, через минуту и меня настигнет смерть. Повернуть, пока не поздно! Быстрей!

Я так спешу, что больно ударяюсь плечом о камень. Вспоминаю детей, становится стыдно. Если вернусь ни с чем, они умрут. Я вижу их, как если бы они были предо мной. Скажите, разве не удивительно, что мы можем увидеть тех, кто далеко от нас? Грамотные люди объясняют, почему это происходит. Я тоже учился немного, но моих знаний хватает только для того, чтобы удивляться. А для того чтобы любить своих детей, и вовсе никаких знаний не надо. Зато, чтобы вылечить их…

Вот и выходит, что дело тут не в любви. Чего стоит моя любовь к детям без денег, которые необходимы, чтобы их вылечить? Может быть, любовь — это очень хорошо, но сама по себе она что-то значит только, в песнях. А в жизни к ней всегда требуется много приправ, каждая из которых стоит больше, чем любовь. Это мне говорили и отец, и мулла, и мать моей жены, и еще многие…

Я гашу факел — владения тьмы обширны. Продолжаю путь к гробнице. Аллах, я вверяюсь в твои руки! А если аллах не спасает таких, как я, пусть поможет шайтан! Кто спасет, тому и буду молиться.

Мое тело уже не болит, руки не ноют. Прошло. И усталости больше не чувствую. Наверное, если бы подсчитать зарубки, которыми я отмечаю свой путь, их наберется больше сотни. Смогу ли я по ним отыскать обратный путь?

Пробираюсь на четвереньках, ползу… Что-то подсказывает мне: цель близка. Протягиваю руку к потолку и не нахожу его. Зажигаю факел.

Моя тень начинает приплясывать, и во все стороны от нее разлетаются солнечные блики. Но откуда здесь солнце? Эх ты, нищий, это не солнце, а золото. Золото здесь повсюду: в сундуках, в креслах, фигурках, украшениях. Золотыми листами украшен гроб царя царей, сделанный в виде яйца. Отсветы пламени зажигают разноцветные огни. Главный среди них — желтый, цвет солнца и золота. Никогда я не видел такого богатства. Каким счастливым должен быть обладающий им!

Глажу золотые фигурки людей и священных животных, запускаю руки в сундуки и слушаю, как между пальцами льется звенящий дождь.

Чей это смех раздается в сокровищнице?

Прячусь за сундук, — прислушиваюсь… Тихо…

Но вот опять раздается смех. Да это же я смеюсь! Вот осел! Неужели ты никогда не слышал своего собственного смеха? Нет, мой смех никогда не был таким.

«Стоп, — говорю себе, — Очнись, дурак, иначе ты и вовсе свихнешься. Возьми, сколько нужно, и отправляйся обратно. Не мешкай. Ничего не переворачивай и не рассыпай. Не уподобляйся хрюкающему нечистому животному, которое перепортит больше, чем съест. Пусть ученые найдут все как было. Они ведь надеялись обнаружить гробницу, в которой не побывали грабители. Да исполнятся их надежды!»

Я оглядываюсь вокруг. Во что бы насыпать монеты из сундука?

Мешка или сумки я, конечно, с собой не взял. Ибо ничто так не раздражает шайтана, как человеческая самоуверенность. Идти надо ни с чем. — будто ожидаешь подарка. А возьмешь мешок — и ничего не найдешь.

У самого гроба стоит небольшой сосуд, накрытый кожаной крышкой. Снимаю ее. Горло у сосуда широкое. Там отсвечивает какая-то темная жидкость. Наверное, благовония, которыми умащивали тело царя. Ну что ж, ученым придется обойтись без них. Досточтимые господа видели всякие благовония, потеря невелика.

Куда бы вылить эту жидкость? Лужу могут заметить. Ведь завтра сюда придет много людей.

Сосуд легкий, я без труда переношу его в дальний угол пещеры. Замечаю нору — похоже, крысиная. «Что делать здесь крысам?» — приходит почему-то в голову посторонняя мысль. А, вот в чем дело: царь царей взял с собой в загробную жизнь множество пшеницы, наверное, урожай целого года. Крысам ее хватило на века. Но скорей отсюда! Я выливаю благовония в нору, затем наполняю сосуд золотыми монетами, которые так радостно звенят…

* * *

— Итак, я оказался прав, — сказал, подходя, один ученый другому, когда страсти, вызванные находкой, несколько улеглись. — Легенда подтвердилась. Гробница Айрамеша и сокровища не выдумка.

Он говорил под стук лопат и заступов. Рабочие расширяли вход в пещеры.

— Вы правы лишь наполовину, — невозмутимо возразил второй, и его длинные ловкие руки продолжали сортировать находки. — Ведь главного сокровища — «напитка жизни» нет. А в легенде сказано: «Но дороже всех богатств грозного Айрамеша напиток жизни, подаренный ему людьми с вершин. Одной капли его достаточно, чтобы снять усталость после битвы, одного глотка — чтобы исцелить болезнь и залечить рану, одной чаши — чтобы продлить жизнь дряхлого старика на пять лет. Благодаря напитку прожил царь царей, величайший из великих, солнце из солнц, непогрешимый Айрамеш триста и еще тридцать лет. А если бы не надоело ему жить, правил бы благословенный Айрамеш и сегодня…»

Подошедший испытующе посмотрел на собеседника:

— Я знаю эту легенду. Она довольно оригинальна. В других цари умирали на поле битвы, а этому «надоело жить»…

— А если и в самом деле было так? — улыбнулся длиннорукий, рассматривая сверкнувший на солнце необыкновенной красоты бриллиант. — Представьте себе: триста тридцать лет, и все — битвы, походы, парады, борьба за власть и прочая бессмыслица. И опять — парады, походы, битвы… Разве это не может смертельно надоесть? Как там в Легенде: «…И сказал ангел горестно: «Что наделал я? Хотел многим благо принести, а продлил жизнь одному извергу и тирану на сотни лет. Нет мне прощения». И утешил его другой ангел: «Не горюй, брат. Не будет тирану радости от тиранства его. Но протекут столетия, и найдет напиток жизни униженный и бедный человек с сердцем, наполненным любовью. Принесет напиток исцеление и счастье ему и детям его…»

— Так вы все еще утверждаете, что напиток существовал? Вы верите в эликсир жизни?

— Это мог быть очень сильный стимулятор. Судя по жизнеописанию Айрамеша, в их семье было наследственное заболевание типа серповидной анемии. Братья и сестры царя умерли в раннем возрасте, а он, даже если отбросить число триста тридцать, жил достаточно долго. Ведь для всех перечисленных походов и завоеваний понадобилось время…

Ученый отвечал совершенно спокойно, нарочно не замечая насмешки собеседника. Но тот не отставал.

— А кто же ему преподнес такой стимулятор, которым не располагает даже современная наука? Что это за «люди с вершин»? Может быть, космонавты других планет? Это теперь модное утверждение, — ехидно поинтересовался он.

— Модное — еще не значит неверное, — ответил, оторвав, наконец, взгляд от находок, ученый. — Но это могли быть и жрецы. Разве мы знаем все о древних цивилизациях? Чем больше узнаем, тем сильнее удивляемся. Представьте себе, какой шум подымется в академии, когда я завтра сообщу о находке…

Он почувствовал прикосновение чьей-то руки и обернулся. Перед ним стоял один из проводников. Он несмело попросил:

— Господин, вы сказали, что едете завтра в город. Не смогли бы вы взять с собой меня и моих мальчиков. Я уже говорил вам…

— Да, да, помню. Тебе нужно к врачу. Ладно, я захвачу вас.

* * *

Лучше бы я не ездил в город. Ведь у меня была надежда — самое большое, что может быть у человека. Ничего, что надежда обманывает — все обманывает нас в этом обманчивом мире. Теперь и надежды нет. Правда, лекарь оставил моих мальчиков в больнице. Боюсь, что он просто не в силах был отказаться от золота. Я хорошо запомнил его слова и особенно как он их сказал: «Против серповидной анемии пока что медицина бессильна. Сделаю все, что смогу. Но я не бог».

Песок скрипит под ногами. Я нащупываю в кармане монету. Это все, что осталось от золота моих надежд.

* * *

Первыми обнаружили удивительных крыс жители деревни, вблизи которой год назад была открыта гробница Айрамеша. Грызуны отличались необычайной подвижностью и прожорливостью.

Экспедиция зоологов выяснила, что они живут по крайней мере в пять раз дольше обычных, гораздо быстрее размножаются, и это обстоятельство делает крыс настоящим бедствием.

Они уничтожали посевы, загрызали домашнюю птицу, нападали даже на коз и овец. Зоологи долго спорили, являются ли эти крысы только разновидностью или же их следует выделить в особый вид…

Борис ПОЛЯКОВ

«МОЛВА»

9 марте этого года в Москве проходило организованное ЦК ВЛКСМ и ССП СССР V Всесоюзное совещание молодых писателей. «Искатель» предоставляет свои страницы участнику этого совещания московскому писателю Борису Полякову.

Рисунки П. ПАВЛИНОВА

Середина июля 1941 года.

«У меня чудесное настроение! Капитан представил меня к награждению орденом «Румынская корона». Еще десять дней, и я впереди своих солдат войду в Одессу… Говорят это изумительный город!»

(Из дневника младшего офицера 89-го румынского пехотного полка)

«Солдаты! Враг разбит на всем фронте. Сделайте последнее усилие, чтобы закончить борьбу, не отступайте перед яростными контратаками противника. Только вперед! За два дня вы овладеете самым большим портом на Черном море. Вы покроете себя славой. Весь мир смотрит на вас, весь мир ждет вашего вступления в Одессу. Будьте на высоте. Ваша судьба в ваших руках».

(Из фашистской листовки от 21 августа 1941 года)

«Господин генерал Антонеску приказывает: Командиров соединений, а также командиров полков, батальонов и рот, части которых не наступают со всей решительностью, снимать с постов, предавать суду, а также лишать права на пенсию. Семьи солдат, не идущих в атаку с должным порывом или оставляющих оборонительную линию, лишать земли и пособий на время войны. Солдат, теряющих оружие, расстреливать на месте. Если соединение отступает без основания, начальник обязан установить сзади пулеметы и беспощадно расстреливать бегущих. Всякая слабость, колебания или пассивность в руководстве операцией будут караться беспощадно.

23 августа 1941 года».

«ВИНТОВКУ — И НА ФРОНТ»

Враг бросил на штурм Одессы восемнадцать дивизий — пехоту, кавалерию, танки. Фашистские самолеты бомбили город, порт.

«Части Красной Армии и Военно-Морского Флота, — сообщала листовка, расклеенная по городу, — вместе со всеми трудящимися Одессы героически отбивают атаки озверелого врага, нанося ему тяжелые удары. Проявим еще большую храбрость и отвагу в борьбе за родную Одессу!»

Со степи город спешно опоясывали траншеями и противотанковыми рвами. На строительстве оборонительных сооружений работали все, кто мог держать в руках кирку, лопату, лом, — старики, женщины, подростки. На Степовой, Дальницкой и других выбегавших в степь улицах баррикады — горы мешков с песком и известнякового камня — возвышались до крыш домов. Город превращался в крепость.

В один из этих дней Яшу неожиданно вызвали в райком комсомола.

— Все так же рвешься в бой? — спросил секретарь райкома комсомола, едва Яша перешагнул порог кабинета.

Прищурившись, Яша недоверчиво посмотрел на секретаря. Чего это он вдруг? Говорили вроде недавно. Недели две назад, «Придет еще твое время, повоюешь, — сказал тогда секретарь Яше и, посмотрев на него усталыми, воспаленными глазами, добавил: — А пока собирай хлопцев — айда рыть окопы». «Винтовку — и на фронт», — стоял на своем Яша. «Лопату в руки — и рыть окопы», — повторил секретарь жестко и, прикрыв ладонью Яшино заявление, дал понять, что разговор окончен. А вот сегодня его вызвали в райком.

— Да разве один я, многие ребята хотели бы сейчас быть там, — после небольшой паузы ответил Яша, кивнув головой в сторону, откуда доносился гул канонады.

— Почему же до сих пор не среди бойцов?

— Пробовали, не получилось, — он горько усмехнулся, вспомнив, как первый раз их вернули с полдороги, а второй — почти с передовой…

— А траншеи рыли?

Вместо ответа Яша молча показал ладони, покрытые желтыми бугорками мозолей.

— Вот что, — секретарь встал, заходил по кабинету, — Вашу мореходку скоро эвакуируют…

Сердце у Яши екнуло. Неужели придется уезжать с училищем? «А как же родные? — хотел спросить он. — Ведь дома больной, парализованный отец, мать, сестренка, брат Лешка».

Вдруг ухнуло так, что задрожали стекла, и в стакане, стоявшем на столе, задребезжала ложечка.

— Дальнобойными бьют, — определил секретарь. Он вынул из стакана ложечку, положил на ворох бумаг.

— Тут один человек заходил, смотрел заявления ребят, которые на фронт просятся. Твое заявление его заинтересовало.

Затем, ничего не объясняя, неожиданно спросил:

— Где санаторий Дзержинского, знаешь? Завтра вечером направляйся туда. Спросишь дядю Володю. Можешь идти.

— Гордиенко! — остановил он Яшу, когда тот уже пробегал мимо его окна. — Отнеси, пожалуйста, вот это на радио… Да, на Манежную, сорок девять, где раньше был Дом народного творчества. Здесь стихи фронтовиков!

Через открытое окно он протянул Яше пакет.

Почему такая таинственность? — размышлял Яша, шагая по улице. При чем тут санаторий? Может, в отряд добровольцев записывают там? Но зачем тогда обращаться к какому-то дяде Володе? Отряд, даже добровольческий, наверняка возглавляет командир. А у командира — звание… И почему, наконец, надо идти в санаторий завтра, а не сегодня? Да и что особенного в его заявлении? «Хочу бить фашистских гадов. Прошу направить добровольцем на фронт». Вот и все. Подпись. Число. Примерно так писали в своих заявлениях и другие ребята — Саша Чиков, Николай и Ваня Музыченко, Гриша Любарский, родной брат Алексей, которого не взяли в армию из-за плоскостопия.

День был солнечный, теплый. С моря дул свежий солоноватый ветер. На Манежной улице у возведенной баррикады мальчишки гоняли мяч. Возле дома сорок семь две чернявенькие девчушки — видимо, сестрички, так как были одеты в одинаковые синие платьица, — играли в классы. Еще одна девочка — она была в розовой вязаной кофточке — стояла в тени под акацией и наблюдала за игрой. На ступеньках дома сидела женщина с грудным ребенком.

Яша подмигнул девочкам, на одной ноге проскакал по квадратам, обозначавшим классы, и вбежал в подъезд дома сорок девять. На стенах длинного коридора висели гитары и мандолины, акварели и портреты. Здесь же, в коридоре, пожилая женщина в очках в золотой оправе сидела за небольшим столом и что-то печатала на стареньком «Ундервуде». К столу был прислонен большой пузатый контрабас. Недалеко от женщины на высоком стуле восседал молодой парень с винтовкой. Увидев Яшу, парень наклонил к себе штык винтовки: давай, мол, сюда.

— А, стихи фронтовиков! Это ей, — он кивнул в сторону женщины.

Та глянула на Яшу поверх очков, молча указала глазами на край стола.

— Внимание! Воздушная тревога! — раздался вдруг из тарелки репродуктора, висевшей над входной дверью, голос диктора.

— Тебе, мальчик, лучше переждать здесь, — посоветовала женщина, не отрываясь от своего занятия.

В следующее мгновение дом вздрогнул от страшного взрыва. С потолка и стен посыпалась штукатурка. Упали, жалобно зазвенев струнами, гитары и мандолины. Входная дверь распахнулась, оглушительно захлопнулась и снова раскрылась. За первым взрывом последовал второй, еще более сильный. Пронзительно вскрикнула, схватившись за голову, женщина. Грохнулся, слетев со стула, парень. Яшу тоже швырнуло на пол, и, упав, он поранил руку о разбитый контрабас.

Еще три взрыва подряд. Коридор заволокла плотная мгла…

Очнувшись, Яша стал пробираться к выходу. Нащупав дверной косяк, шагнул на улицу. Соседнего дома, на ступеньках которого несколько минут назад сидела женщина с ребенком, не было. Над грудами щебня стелился едкий дым. Девочка в розовой кофточке лежала навзничь, придавленная стволом акации.

Посредине улицы, у баррикады, там, где мальчишки недавно гоняли мяч, громоздилась крыша, сорванная с дома, из которого он только что выбрался.

ДЯДЯ ВОЛОДЯ

Трамвай по Пролетарскому бульвару не ходил: была повреждена и еще не восстановлена линия. До санатория Яша добрался пешком.

У железных ворот его остановил часовой.

— К кому?

— К дяде Володе.

— Ах, к капитану! Проходи, в главном корпусе он.

Косые лучи заходящего солнца приглушенной позолотой легли на гладкие стволы деревьев. К главному корпусу вела прямая платановая аллея. Вокруг стояла сторожкая тишина. Лишь где-то в цветах жужжал шмель.

У входа в здание Яша увидел мужчину в полувоенной форме и девушку. Мужчина был выше среднего роста, подтянутый, статный. Девушка с небольшими косичками, в ярком красном сарафане выглядела подростком.

Мужчина перочинным ножиком вырезал из куска дерева какую-то замысловатую фигурку и слушал девушку.

— Боюсь я, — говорила девушка. — Когда стреляю, глаза сами закрываются.

— Все, что вы говорите, Тамара, звучит как-то по-детски, честное слово, — сказал вдруг мужчина, положив ей на плечо руку. — Пока есть время, идите к Петренко и просите его взять над вами шефство.

— Зачем же мы так долго говорили? — удивилась девушка.

— Действительно, зачем? — усмехнулся мужчина и, заметив Яшу, спросил: — К дяде Володе?

— Ага, — кивнул Яша. — К нему.

Девушка, видимо, обидевшись на своего собеседника, резко повернулась и, взбежав на крыльцо корпуса, хлопнула входной дверью.

— Как, ничего? — мужчина протянул Яше вещицу, которую вырезал из корня, — изящную фигурку.

— Ничего, — одобрил Яша. — Как живая.

Вещица и впрямь была хороша: встречный ветер распушил разметал волосы женщины, а сама она, приложив ко лбу ладонь козырьком, смотрела куда-то вдаль — рыбачка, ждущая родной парус.

— Вам бы с моим отцом на пару работать, во бы артель получилась! — Яша поднял вверх большой палец.

— Он что, твой отец, тоже увлекается этим?

— Еще как! Соседи говорят, что, продавай он своих зверюшек, рыбачек, рыб диковинных, мы бы миллионерами стали.

— А он что?

— Улыбается в усы и раздаривает свои фигурки направо-налево… Совсем плох он стал, парализовало его.

— Он, кажется, на «Синопе» когда-то плавал?

— Точно… А вы откуда знаете?

Мужчина пристально поглядел на Яшу.

— Так вот ты оказывается, какой, — произнес он, — что ж, давай знакомиться: капитан Бадаев,[2] тот самый дядя Володя, которого ты ищешь.

Из внутреннего кармана пиджака капитан достал сложенный вчетверо лист бумаги в косую линейку.

— Узнаешь?

Яша кивнул. Да, это его заявление.

— Не передумал?

Яша помотал головой — нет, не передумал.

— На фронте, знаешь ли, стреляют…

Большие карие глаза капитана испытующе смотрят на Яшу.

— Знаю, что на фронте стреляют, — согласился Яша.

— И случается…

— Мне бы вот только винтовку или шпаер, — прервал молчание Яша.

— Шпаер? — удивился Бадаев. — А что это такое?

— Как что? Пистолет.

Ах, пистолет! Ну, ну…

Бадаев стал расспрашивать Яшу о друзьях, родителях, любимых книгах. Яша разговорился, и вскоре ему уже казалось, что с этим дядей Володей они знакомы давным-давно. Он рассказал капитану и про своих друзей из мореходки, и про шаланду «Диану», и про походы в катакомбы.

— Неужели спускались в катакомбы? А я и не знал об этом, — удивился Бадаев. — Одни, без взрослых? И не страшно было?

Яша улыбнулся. Прошлым летом они проникали в лабиринт через «барсучью нору» в скальной балке недалеко от села Нерубайского.

Этот лаз был известен лишь их мальчишеской компании. Как-то они заметили на камне-ракушечнике изумрудную ящерицу. Она грелась на солнышке и, казалось, не замечала опасности. Но как только ребята приблизились к ящерице, она проворно шмыгнула под куст шиповника и исчезла. Приподняв ветки, ребята увидели в лимонно-серой глыбе камня трещину. Они вбили в землю колышек, привязали к нему веревку и, замирая от страха — дыра была узкая и темная, — один за другим спустились вниз. Так они впервые пробрались в катакомбы. Случайно обнаруженную дыру назвали почему-то «барсучьей», хотя всякий раз, когда ребята приходили в балку, на камне грелась все та же темно-изумрудная ящерица…

В подземных лабиринтах, обширных, запутанных, мрачных всегда было холодно и сыро, риск заблудиться в бесчисленных штольнях и штреках был огромный, но, холодея от страха, ребята продвигались все дальше и дальше. Иногда они вспугивали летучую мышь и в ужасе шарахались от нее в сторону. Иногда, и это было страшнее всего, гасла свеча, и ребят обволакивала кромешная темень. Сбившись в кучу, вздрагивая от шорохов и своих приглушенных голосов, мальчишки испытывали себя, сочиняя полные жути небылицы.

Бадаев слушал Яшу с большим вниманием.

— Кто твой любимый герой? — спросил он, когда Яша кончил рассказывать о катакомбах.

— Павка, — ответил Яша, не задумываясь. — Вот был человечина, а?

— Корчагин-то? Да, огневой был парень.

— Завидую я ему.

— Ты хотел бы оказаться на его месте?

— А кто бы не хотел? Мы с ребятами не один раз об этом толковали. Я в школе на эту тему даже сочинение писал, — вспомнил Яша.

— И сколько же получил, пятерку?

Яша вздохнул:

— Вашу бы доброту да нашему учителю!.. «Слишком, друг мой, — сказал он, — стиль души у тебя беспокойный».

— О твоем «стиле души» я уже кое-что слышал, — улыбнулся Бадаев, — а сейчас, дружок, вот что, — в голосе капитана появились озабоченные нотки, — пройдем-ка ко мне.

Они поднялись на второй этаж и вошли в комнату с табличкой «Главврач». Бадаев подошел к столу и, как будто что-то вспомнив, начал выкладывать рядом с железной пепельницей с изображением царицы Тамары разную карманную всячину: алюминиевую со сломанным посредине зубцом расческу; черную авторучку; синий с острым, как пика, наконечником, карандаш; жестяную, видимо от шинели, пуговицу со звездочкой; пачку «Норда» с добродушным белым медведем на ней и, наконец, небольшой плоский «кольт», к которому Яша так и прикипел взглядом. Когда содержимое карманов иссякло, капитан достал из-под подушки потрепанный томик рассказов Джека Лондона и положил его около расчески.

— Вот, пожалуй, и все, — сказал он. — У тебя тридцать секунд, понял? Смотри внимательно и запоминай, где лежит…

Говоря это, Бадаев следил за бегом секундной стрелки на часах.

— Кругом! — скомандовал он, когда стрелка высекла последнее, тридцатое мгновенье.

Быстро поменяв местами некоторые вещи, капитан разрешил Яше повернуться.

— Шпаер там же, — едва взглянув на стол, начал Яша. — Царица Тамара тоже… Хотя стоп — пепельница стояла возле расчески, а сейчас около пуговицы. Еще… Карандаш и ручку вы поменяли местами, а так вроде все как было…

— Молодец, — похвалил Бадаев и повторил все заново.

И снова Яша заметил все изменения на столе.

— Хорошо, очень хорошо, — сказал Бадаев и, взглянув на часы, схватился за голову. — Как же мы увлеклись! Через час «Коминтерн» в Севастополь уходит, а я письмо, очень важное письмо не передал… Кажется, все… Да, это уж точно, не успею. К тому же еще и пропуска нет.

— Пропуск! — Яша скептически махнул рукой. — Вот еще! Можно и без него.

— Без пропуска в порт? Ну, знаешь ли!.. В порт сейчас и мышь без специальной бумажки не проскочит.

— Мышь, может, и не проскочит, а я смогу, — заявил Яша. — Не верите? Давайте ваше письмо.

— Ну?! Неужто не шутишь? — медленно, словно что-то обдумывая, произнес Бадаев. — Если тебе удастся передать на эсминец письмо, буду благодарен.

Когда Яша приблизился к трапу боевого корабля, его встретил… капитан Бадаев.

— Вы?! — воскликнул Яша.

— Так получилось, — объяснил Бадаев. — Ты убежал, а тут попутная машина в порт… Опередил я тебя, выходит.

— Потрясающе! — сказал Яша, с трудом переводя дыхание. — Я так спешил.

— Да, потрясающе! — повторил Бадаев. — Как же тебе удалось миновать часовых?

«Он меня проверял», — догадался Яша.

ЭНСК — ЭТО ОДЕССА

— Представь, что мы оба получили задание остаться в городе, который будет занят врагом, — сказал как-то Бадаев Яше.

— Красная Армия не оставит Одессу никогда!

— Не кипятись, выслушай. Допустим, что город Энск, в котором нам предстоит действовать, похож на Одессу. Времени у нас в обрез, мы прибыли накануне эвакуации. Подумай, прикинь, где бы мы могли обосноваться.

— Квартира должна быть с черным ходом? — задал вопрос Яша, начиная догадываться, что весь этот разговор дядя Володя — теперь он называл капитана только так — затеял неспроста.

— Да, черный ход должен быть обязательно. Но ходом или выходом может послужить и любое окно. Важно, чтобы оно выходило не на ту улицу, куда ведет парадное, а в соседний переулок, в проходной двор.

— Это задание?

— Задание-экзамен, — уточнил Владимир Александрович. — Времени у тебя — неделя.

Задание было не из легких. Яша ломал голову, как за него взяться. Помог случай. Враг захватил Беляевку и перекрыл подачу воды в город. В Одессе срочно начали рыть колодцы и бурить артезианские скважины. За расходом воды был установлен строжайший контроль — отпускали ее только по специальным карточкам, которые выдавало горжилуправление. Яша заходил в незнакомые квартиры и, представившись активистом горжилуправления, интересовался, обеспечена ли семья водой, проверял попутно, соблюдается ли светомаскировка, и уходил, вежливо извинившись за непрошеное вторжение. Однако, несмотря на все его старания, ему не везло. Одни квартиры не годились потому, что были коммунальными, и, стало быть, народу в них было как семечек в подсолнухе. Другие просто не подходили.

Однажды, когда Яша после очередного неудачного похода вернулся домой, мать велела ему позвать сестренку из квартиры напротив. Проживавшие в ней соседи эвакуировались, и квартира, еще недавно, как улей, шумная, опустела.

Нина играла в дальней комнате.

— Иди, я сейчас, — проводил Яша сестру и закрыл за ней дверь. То, что он искал бог знает где, оказывается, и искать-то далеко не надо было. Вот она, квартира, в которой, находясь в городе Энске, они с капитаном Бадаевым жили бы как у бога за пазухой. Дом угловой. Первый этаж. Вход не прямо с улицы, с Нежинской, а в небольшом внутреннем дворике. Под аркой, что ведет во дворик, еще один подъезд.

Яша представил себе, как, уходя от погони, он ныряет под арку, пересекает дворик и мгновенно скрывается в этой квартире. Шпик тоже влетает под арку и застывает в растерянности. Куда бежать? Где искать того, кого он только что преследовал?. Здесь, в подъезде под аркой, или там, в подъезде, что во дворике? Пока шпик размышляет, он, Яков, выигрывает несколько мгновений, запирает за собой дверь, вбегает в кухню, открывает окно и прыгает в соседний двор, отсюда прямо на перекресток двух улиц: Розы Люксембург и 10-летия Красной Армии…

Довольный находкой, Яша вышел из квартиры и немало удивился, увидев на лестнице дядю Володю.

— Чайком не угостишь, не прогонишь? — спросил Бадаев и обнял Яшу за плечи.

Яша повеселел.

— А как с заданием? — поинтересовался капитан.

— Пожалуйста!

Яша распахнул дверь соседней квартиры.

Бадаев осмотрел ее и улыбнулся.

— А еще в доме есть пустые квартиры?

— Да, — упавшим голосом ответил Яша, подумав, что квартира не очень понравилась и с заданием он не справился. — Наверху, на четвертом этаже. Там жил доктор, но он перед самой войной уехал к сыну на Дальний Восток.

— Давай и ее посмотрим, — сказал дядя Володя и ободряюще похлопал Яшу по плечу.

Квартира доктора состояла из пяти просторных комнат. Три из них были расположены по длинному коридору слева, две справа.

Из кухни был черный ход на небольшую площадку, на которую снизу, завиваясь резкой спиралью и минуя все этажи, взбегала железная, похожая на штопор винтовая лестница. Вела она и на чердак. Обследовав ее, капитан и Яша убедились, что попасть на кухню можно с внутреннего дворика, с первого этажа и из подвала. А по подвалу можно пройти под домом по улице 10-летия Красной Армии и выйти на Нежинскую улицу.

— Ну что ж, пожалуй, на этом и остановимся, — сказал капитан, когда они вернулись в квартиру доктора и расположились в столовой.

Яша уселся в кресло-качалку и с удовольствием стал раскачиваться взад-вперед.

Бадаев, попридержав качалку рукой, заговорил:

— Теперь, Яша, слушай меня внимательно: ты, наверно, уже догадался, что город Энск — это и есть Одесса…

Яша стремительно вскочил, кресло, скрипнув, отлетело к стене.

— Но Красная Армия перешла под Одессой в наступление, — закричал он, — она не оставит наш город! Дядя Володя! — Яша схватил капитана за рукав телогрейки. — Скажите, что это неправда! Красная Армия не оставит Одессу!

— Нет, Яков, это правда. Неприятная, горькая правда… Посуди сам, ведь ты человек взрослый: наш город оказался в тылу врага. Фашисты наседают, на смену одним дивизиям, поколоченным нами, бросают новые, свежие. Нам же подмога поступает только морем, из Севастополя. А враг в Крыму рвется к Севастополю, главной базе Черноморского флота. Вот почему решено эвакуировать войска, защищающие Одессу, и за их счет усилить оборону Крымского полуострова…

На глазах Яши Бадаев увидел слезы.

— Ну, ну, друг, — капитан подошел к Яше, — выше голову! Наши уходят. Уходят, но вернутся. Нам же, бойцам особого фронта, партия поручает трудное и ответственное задание…

* * *

Радиограмма В. А. Молодцова-Бадаева в Москву от 13 октября 1941 года.

«Партизанский отряд располагается в катакомбах близ села Нерубайское, в шести километрах от главного входа. Поставка оружия и продовольствия закончена. Телефонная связь с постами охраны и наблюдения установлена. Для работы в городе сформирована молодежная группа. Во главе поставлен Яков Гордиенко, смелый и энергичный парень».

ПАРТИЗАНСКИЕ ХОРОМЫ

После разговора с капитаном Бадаевым в квартире доктора Яша на несколько лет повзрослел. А после того как дядя Володя вручил ему новый вороненый браунинг, он почувствовал себя настоящим бойцом. Теперь Яша неотлучно находился при Бадаеве: спускался с ним в катакомбы, где должен был разместиться отряд, бродил по балкам вокруг села Нерубайского, запоминал скрытые и удобные подходы к потайным щелям, ведущим в подземные лабиринты. Затем недели полторы они не виделись.

В ночь на шестнадцатое октября Яша ушел в село Усатово. Там, около церквушки, он должен, был снова встретиться с Бадаевым, чтобы получить последние инструкции и наставления.

— Новоселье у нас, — сильно пожимая ему руку, сообщил Бадаев. — Может, прогуляешься по нашему подземному царству?

В обрывистой, окруженной виноградниками, садами и баштанами балке возле Нерубайского они спустились в катакомбы.

— Стой! Кого несет, ядрена-матрена? — остановил их глуховатый голос, когда они углубились в штольню.

— Это я, Бадаев, — назвал себя командир.

— Какой там еще Бадаев, забодай тебя комар? Ежели Бадаев, называй пропуск, а то пальну, — рассердился тот, кто стоял за поворотом.

Владимир Александрович назвал пропуск, услышал отзыв, и из-за поворота мигнула «летучая мышь», высветив фигуру бородатого старика с винтовкой в руках.

— Правильно действовали, товарищ Гаркуша, — похвалил командир часового. — Только вместо «Кого несет?» следует говорить «Кто идет?». А уж «ядрена-матрена» — это лишнее, можно и без присказки. И что за выражение: «а то пальну!»? По уставу как?

— Что ты мне, товарищ командир, про устав, ядрена-матрена? — опершись на винтовку, как на палку, заулыбался партизан. — Меня, старика, все равно под устав не обстругаешь…

Владимир Александрович тоже улыбнулся и, пожелав деду ни пуха ни пера, направился с Яшей по штольне дальше, в глубь лабиринта, освещая перед собой путь электрическим фонариком.

С каждой сотней метров кровля штольни понижалась, неумолимо и властно придавливая путников к земле. Дышать становилось все труднее.

Внезапно они наткнулись на баррикаду, из бойницы которой на них грозно глядел зрачок пулемета.

— Стой! Пропуск?

— Шаланда. Отзыв?

— Штык.

Из-за баррикады с «летучей мышью» навстречу командиру вышел Иван Петренко, хозяин всего оружия, находившегося в распоряжении отряда. Мастер спорта, инструктор стрелковой подготовки, Петренко учил стрелять всех партизан.

— Ну как, привыкли к новому месту? — спросил его командир.

— Какое там! — Петренко махнул рукой. — Так и кажется, что кто-то пялит на тебя глаза из темноты. Так бы ему, сукину сыну, и врезал прикладом по его противной роже… Гитлера бы сюда, в эту могилу, пусть бы лучше он привыкал. Верно я говорю, Яша? Уж мы бы его погоняли по этим дырам.

Яша мысленно представил себе, как, озираясь, Гитлер тикает от них по лабиринту, и развеселился.

— Однако нам еще шагать и шагать, — заторопился Бадаев и, попрощавшись с Петренко, направил луч фонарика в новую штольню.

На партизанской базе Яша задержался. Едва они прибыли в штаб, как дежурный, богатырского телосложения парень в красноармейской форме, передал командиру донесение наземной разведки. Наказав Яше никуда не отлучаться, ужинать и располагаться на ночлег, Бадаев тут же куда-то исчез.

Дежурный проводил Яшу в командирскую «каюту» — она размещалась в соседнем забое, — принес туда матрац, подушку и теплое ватное одеяло.

— Командировы, — объяснил он, прогудев могуче густым басом, и показал на вырубленную в стене нишу размером с вагонное купе. — Такие хоромы мы получили сегодня все. Устраивайся, будь как дома.

— Но не забывать, что в гостях? Это вы хотите сказать? — пошутил Яша, пробуя, удобно ли будет лежать в нише.

— По мне, оставайся! — пророкотал парень и спросил: — Кишки марш не играют? Есть хочешь? А то вместе бы. Завхоз, Иван Никитич, расщедрился: каждому по двести граммов выдал. Историческое новоселье, говорит, было бы грешно не отметить. Добрая душа, уважил.

Есть Яша не хотел.

— Неужто ни-ни? — удивился здоровяк, щелкнув себя по шее. — Надо бы малость…

Судя по всему, новоселье он уже отметил.

— Вот вы о чем! — догадался Яша. — Только не пью я. Даже ни-ни.

— Молодчина! — похвалил парень. — И не надо, не привыкай, ни к чему это. Но… приказ есть приказ! А приказ начальника — закон для подчиненного. Ты слышал, что сказал командир! Надо по-у-жи-нать. Понял?

— Так точно, товарищ…

— Зови меня Ерусланом, — разрешил парень.

— Если вы, товарищ Еруслан, не возражаете, то я поужинаю утром, — предложил Яша, залезая в нишу.

Но Еруслан был неумолим.

— Возражаю! — пробасил он во всю мощь своих необъятных легких. — И притом категорически. Утро — это ведь уже завтра, верно? А исторический день для завхоза — это сегодня. Смекаешь?

— Тогда давайте так: я вам сейчас — свой ужин, а вы мне утром — свой завтрак, — предложил Яша.

— Мужской разговор! — согласился Еруслан и пожелал Яше спокойной ночи.

Только сейчас, оставшись один, Яша оглядел жилище Владимира Александровича. Штрек как штрек. Не слишком широкий и не очень высокий. Нормальный, пригибаться не надо. В углу кованный железом деревянный сундук, медный чайник, бачок с водой. Напротив, у стены, на аккуратной каменной ножке квадратная каменная плита — стол. На нем телефон-вертушка, знакомый томик рассказов Джека Лондона, фарфоровая чернильница, пепельница с царицей Тамарой. Возле стола две каменные «табуретки» и какая-то большая корзина, прикрытая куском рогожи. На крюках, вколоченных в стену, — полушубок, ватные брюки, автомат.

Яша убавил в висевшей над нишей «летучей мыши» огонь, натянул одеяло до подбородка, закрыл глаза. Так, с закрытыми глазами, он пролежал долго, может, час или два, но сон не приходил. Где-то недалеко раздавались голоса. Кто-то негромко пел об отважном Ермаке и «товарищах его трудов». Да, в такую ночь уснуть было нелегко. Там, наверху, с передовых позиций в порт шли отряды красноармейцев. Последние защитники Одессы до рассвета спешили попасть на последние уходящие в Севастополь корабли. Завтра в городе уже будут фашисты. Завтра… Каким же он будет, этот завтрашний день? Яша достал карманные часы — подарок командира, — щелкнул крышкой. Светящиеся стрелки показывали без четверти три. Завтра уже наступило…

Задремал он только к самому утру, но тотчас почувствовал прикосновение чьей-то руки.

— Проспишь все на свете! — рокотал Еруслан, держа в руках два ароматно дымящихся котелка, — Через двадцать минут отправляемся на торжественную встречу гостей.

БОЕВОЕ КРЕЩЕНИЕ

Ровно в десять часов утра партизаны вышли из катакомб и устроили засаду вдоль дороги, спускавшейся в балку.

С командиром, Ерусланом и дедом Гаркушей Яков залег в придорожной воронке. Еруслан и дед лежали не шевелясь, напряженно смотрели вдаль. Бадаев наблюдал за степью через бинокль. Дорога была пустынной. Противник словно знал, что его ждет, и не торопился.

Утро стояло теплое, солнечное. После пребывания в затхлом и сыром подземелье было приятно лежать на земле под открыли небом и вдыхать полной грудью свежий степной воздух. Пахло дорожной пылью, терпкой сухой полынью, неубранной ботвой дынь. Справа, за балкой, о чем-то шушукались на ветру подсолнухи, за виноградниками в багрянце садов утопали белые хаты села Нерубайского. Высоко над степью летела журавлиная стая.

— Улетают! — грустно протрубил Еруслан, провожая взглядом растянувшийся клин журавлей. — Слышите? Курлычут.

— Прощаются, — вздохнул дед.

Владимир Александрович отозвался от бинокля, тоже глянул в сторону удалявшихся птиц.

— Придет весна, и вернутся, снова прокурлычут свою песню.

— То другая уже будет песня, — добавил Еруслан. — И кто знает, доведется ли ее услышать.

Владимир Александрович сделал вид, что не расслышал, поднес к глазам бинокль и снова начал следить за степью, за уходящей вдаль узкой лентой дороги.

«Такое утро — солнце, журавли… а сердце щемит, как будто в тиски его кто намертво зажимает», — подумал Яша.

— На, погляди, вон они, наши гости, — командир протянул Яше бинокль. — Видишь?

— Ага, — прошептал Яша, хотя до показавшейся колонны врага было несколько километров, — Офицера на коне вижу, солдат с автоматами. Орут вроде что-то.

— Пьяные, наверно, — предположил дед, прикрывая пулемет дынной ботвой. — Хлебнули для храбрости, не иначе.

— Дадим им сейчас свинца на закуску, — пробасил Еруслан, отбросив в сторону превратившуюся в крошево папиросу, и начал укладывать перед собой в рядок противотанковые гранаты.

— Внимание! — скомандовал Бадаев. — Показалась вражеская колонна. Всем укрыться и ждать моего сигнала!

Яша отдал бинокль командиру, скосил глаза туда, куда был обращен взгляд командира. В следующей воронке притаились две Тамары — Тамара-маленькая, Межигурская, и Тамара-большая, Шестакова, Дальше, в придорожной канаве, устроились другие партизаны. На баштане, где еще недавно зрели крутобокие рыжие дыни, замаскировался в окрпчике Петренко.

Все замерли. И тут Яша увидел ежика! Шурша ботвой, он направлялся прямо к их воронке.

— Смотрите, смотрите, кто спешит к нам! — Яша просиял, толкнул локтем в бок Еруслана.

— Ух ты! — удивился Еруслан. — Ежишка, босячок ты этакий! Никак на подмогу? Тикай, братец, тикай отсель живо! — Еруслан звонко щелкнул пальцами, затем приподнялся и бросил в ежика комочек земли.

Зверек остановился, замер, постоял немного, словно и впрямь решал, как быть, потом повел мордочкой, недовольно фыркнул и, свернув в сторону, покатился на своих коротких невидимых ножках к ближней куче сухой ботвы…

— Человек шестьдесят, не больше, — нацелив бинокль на приближавшуюся колонну противника, определил Бадаев и негромко крикнул: — Приготовиться!

— Приготовиться… готовиться… овиться, — тихо, от бойца к бойцу, покатилось по цепи.

Все замерли. Лишь один ежик все никак не мог успокоиться и возился в ботве, но спустя некоторое время притих и он. Наступила немая, подсекающая нервы тишина. В воздухе, как показалось Яше, словно произошла внезапно какая-то перемена — из него как будто улетучился моментально весь кислород. Иначе отчего бы так трудно стало дышать и быстро-быстро как сумасшедшее заколотилось сердце?..

Расстояние до фашистов сокращалось на глазах. «Метров пятисот, четыреста… триста пятьдесят», — прикидывал Яша, чувствуя, что голова наполняется каким-то нестерпимым звоном, а уши точно закладывает ватой…

Впереди колонны на тонконогом белом коне покачивался офицер. Солдаты следовали за ним пешком.

Враги… Все ближе и ближе… Уже почти можно различить лица… Галдят что-то, ржут, как лошади. Радуются, сволочи, что наконец-то дорвались до Одессы… Наверняка радуются… Как же, вот она, перед ними.

И вдруг, как наяву, перед глазами Яши молнией пронесся донельзя странный калейдоскоп лиц: матери; Ромашки — так звали девочку, в которую он был влюблен в первом классе и которая давным-давно уехала с родителями куда-то на Урал; одноногого чистильщика Бунька, выпивохи с Привоза, бывшего юнги со знаменитого, броненосца «Синоп», на котором много лет плавал отец; брата Алексея, с которым мастерили «Диану»; и — последнее — придавленной стволом акации девочки в розовой кофточке; женщины с грудным ребенком…

Яша крепко прижал к плечу приклад автомата, опустил палец на спусковой крючок.

— Ты что? — испуганно прошептал Бадаев и сильно, до боли, сжал Яшино плечо. — Спокойно…

Офицер посматривал по сторонам, туго натягивая поводья, сдерживая коня. Было заметно, что тишина настораживала и пугала его. Особенно подозрительно он поглядывал на виноградники и тихие огни садов Нерубайского. На балку, в которую, как в мешок, втягивался его отряд, он внимания не обратил.

— Это огородное чучело на жеребце не троньте, — заявил дед. — Оно — мое.

— Огонь! — привстав, крикнул Бадаев и прошелся по колонне из автомата.

В то же мгновение раздался дружный винтовочный залп, яростно застучали пулеметы.

— Вот вам, вот вам, — как в бреду, горячечно повторял Яша, судорожно нажимая на спусковой крючок.

Лошадь под офицером взвилась на дыбы, заржала и, скошенная пулеметной очередью, рухнула на дорогу, придавив своей мертвой тяжестью уже мертвого ездока.

— Землицы нашей захотели, сукины дети! — приговаривал дед Гаркуша, загоняя в патронник очередной патрон. — Так получайте, получайте, не стесняйтесь!

Солдаты метались, шарахались из стороны в сторону, беспорядочно отстреливались, падали, сраженные партизанскими пулями. Однако несколько человек укрылись за придорожными камнями, в бурьяне, и открыли отчаянно-беспорядочный огонь из автоматов.

Яша увидел, как в трех-четырех шагах от воронки вскипело несколько фонтанчиков земли, услышал, как над головой просвистели пули.

— Ах так! — прогудел Еруслан и, страшный и гневный, отложил автомат, выпрямился во весь свой великаний рост и одну за другой швырнул две противотанковые гранаты.

Столбы огня, оглушительный грохот, свист осколков, крики, ругань, стоны — и все стихло. Бой закончился.

— Все, — сказал командир, вытирая со лба пот, — В диске пусто.

— Амба! — пророкотал Еруслан, осматривая поле боя.

— Будут помнить Гаркушу, — добавил дед и, достав кисет, начал скручивать цигарку. Руки его тряслись, махорка сыпалась с оторванного клочка газеты на землю.

— Неужели все? — удивился Яша, еще не веря тому, что бой действительно закончился и что все произошло так скоротечно.

Но факт оставался фактом: вражеский отряд был уничтожен полностью. Бойцы Бадаева обвешивались новенькими немецкими автоматами, подбирали гранаты, набивали подсумки и карманы нерасстрелянными трофейными рожками.

— Вот ты и получил настоящее боевое крещение, — поздравил Бадаев Яшу. — А сейчас в город! О том, что участвовал в бою, никому, понял? Ни-ко-му! Первые дни — никаких действий. Пока запасайтесь самоварами, керосинками, примусами, кастрюлями, чайниками и прочей дребеденью. Но открывайте мастерскую только после того, как Федорович получит на это официальное разрешение от властей… Соблюдайте конспирацию, дисциплину. Каждый свой шаг согласовывать с Федоровичем. Это отец Вовки, твоего приятеля… Ты его знаешь. Еще что? Кажется, все, остальное ты знаешь. — И Бадаев притянул к себе Яшу, обнял.

— Ну, братишка, бывай! — Еруслан подошел к Яше и, стиснув его в своих железных объятиях, поцеловал. — Круто придется или обидит кто — зови Еруслана. Обещаешь? Ну вот и хорошо…

— Ладно, — пообещал Яша.

Еруслан потоптался еще с полминуты, не зная, что следует сказать напоследок, на прощанье, но потом, решив, вероятно, что уже все сказано, наклонился, взял в охапку четыре трофейных ручных пулемета и, взвалив их на спину, неторопливо зашагал за товарищами к входу в катакомбы.

— Не задерживайся, сейчас каждая минута дорога! — крикнул Бадаев Яше, когда тот подбежал к куче ботвы, где спрятался ежик. Но ежика в ботве уже не было.

КРОВЬ ЗА КРОВЬ

Шестнадцатое октября. Город словно вымер. Нигде ни души. На улицах — жуткая, пугающая тишина. Дверь ли где хлопнет, ворота заскрипят, сорванный кровельный лист загремит или зазвенит разбитое стекло — слышно далеко-далеко…

Колонны вражеских войск входят в Одессу. Город встречает врага зловещей пустотой.

Прижимая к животам приклады автоматов, пугливо озираясь и с тревогой поглядывая на темные немые квадраты, завоеватели шагают по улицам. В напряженной тишине лишь раздается тяжелый стук кованых сапог…

Под предлогом поисков оружия оккупанты врываются в квартиры — насилуют, убивают. И грабят. Тащат все, что только можно утащить, — одежду, обувь, посуду, мебель, музыкальные инструменты. Тех, кто кажется им подозрительным, расстреливают, не выводя из квартир…

Восемнадцатое… На Тираспольской площади и на базарах появляются виселицы…

Девятнадцатое… По Люстдорфскому шоссе к бывшим пороховым складам захватчики гонят толпы людей. Клубы пыли, грубая солдатская ругань…

Девять длинных приземистых зданий. Каждого, кого солдаты подводят к порогу, обыскивают, заставляют снять верхнюю одежду, отнимают часы, кольца.

В складах двадцать пять тысяч человек — старики, женщины, дети. Ограбление закончено. Солдаты закрывают склады, обливают их бензином и поджигают…

Девять гигантских костров… Вопли… Лай пулеметов…

Двадцатое… Стены домов пестрят строгими, строжайшими и наистрожайшими указами, приказами и распоряжениями, за не выполнение или нарушение которых «виновным» грозит расстрел. Слово «расстрел» напечатано аршинными буквами. Так, чтобы оно бросалось в глаза издалека. Так, чтобы оно преследовало на каждом шагу. Так, чтобы оно сеяло страх.

Двадцать второе октября. Поздний вечер. Маразлиевская улица, бывшее здание НКВД напротив парка имени Шевченко. В нем разместился штаб командования оккупационных войск. У подъезда и на площади перед зданием черные роскошные «мерседесы», «опель-адмиралы», «хорьхи» и «опель-капитаны».

Район Маразлиевской и прилегающих к ней улиц оцеплен плотным кордоном солдат, ищеек гестапо и сигуранцы.[3] В штабе идет совещание командования. Присутствуют только генералы и высшие офицеры немецкой и румынской фашистских армий — всего сто пятьдесят человек… Из подвальных окон здания вырывается ослепительный огонь… Страшной силы взрыв сотрясает город. Оседая, горы камней и щебня погребают под собой «мерседесы», «опель-адмиралы», «хорьхи», «опель-капитаны» и их хозяев…

Война палачам объявлена.

На поиски «диверсионной банды» власти бросают все силы. Для ускорения расследования из Бухареста и Берлина прибывают специальные группы следователей. За поимку и выдачу властям «преступников» обещано колоссальное вознаграждение. Улицы и скверы пустуют. Ищейки гестапо и сигуранцы врываются в квартиры, совершают обыски, проводят облавы, прочесывают квартал за кварталом.

Тюрьмы переполнены. Допросы и пытки ведутся непрерывно. Днем и ночью. Но напасть на след подпольщиков фашистам не удается, следствие безнадежно топчется на месте.

«Кровь за кровь, смерть за смерть!» — такими листовками в течение одной ночи подпольщики заклеивают указы и приказы фашистов.

ДОМА

Еще в сентябре семья Гордиенко переехала из двух маленьких комнаток в опустевшую квартиру напротив. Над ними, в квартире доктора, поселился некто Петр Иванович Бойко.[4] Высокий, нос горбинкой, густые вислые брови. Что за человек, в семье не знали. Говорили о нем всякое. Но Яшка, а вслед за ним его старший брат Алексей привязались к новому соседу, пропадали у него днями и ночами.

— Что У тебя за секреты с этим длинным? — с тревогой спрашивала мать. — Ты к нему совсем переселился.

— Какие там секреты! — отмахивался Яша. — Слесарить нас с братом учит.

— А ему от этого какая прибыль?

— Мастерскую открыть хочет, чинить кастрюли, сковородки, а нас в помощники возьмет, подработаем.

Но мать не успокаивалась.

— Скрытничает он, таит от нас что-то, — жаловалась она мужу. — Поговорил бы ты, отец, с ним, отругал.

— А за что же, мать, ругать-то? — хмурился отец и нервно теребил одеяло.

— Да странно как-то все. Мореходку эвакуировали, а он остался. Почему? Чует мое сердце, неспроста это.

— Верно, неспроста, — соглашался муж. — Придет время, сам скажет, что к чему. В одном я, мать, уверен: своих детей мы воспитали правильно.

С трудом поворачивая голову, Яков Яковлевич смотрел на стену, где висели старые фотографии. Его взгляд задерживался на одной из них. Вот он — матрос революционного броненосца «Синоп» Гордиенко! Лихо сдвинута бескозырка, на черной ленте — имя корабля. Веселые глаза, удаль в лице, пышные боцманские усы.

Десять лет плавал он на «Синопе». Где только не побывал, какие моря, страны не перевидал! А пришла революция — стал матрос Гордиенко красным пулеметчиком. Бил и гайдамаков, и деникинцев, и махновцев! Эх, сейчас бы ему той удали и молодой силы!

Матрена Деомидовна как бы догадывалась, о чем думает муж, говорила с опаской.

— Лишь бы со шпаной не связался. Да еще этот Бойко, что за человек, бог его знает. Нехорошо говорят о нем. Будто был в строительном батальоне, а потом утек оттуда. Будто жену с сыном бросил, любовницу завел…

— Да все это злые люди треплют, а ты и повторяешь. Яшка наш — парень с головой, твердый, плохому человеку не доверится…

Но мать все это не убеждало. Она плакала ночами, днем в тревоге металась от окна к окну, выглядывала во двор, прислушивалась к шагам за дверью.

— Чисто Иисус Христос с креста снятый! — с ужасом воскликнула она, когда Яша появился на пороге после трехдневного отсутствия. — Нас бы с отцом хоть пожалел.

— Алексей знал, где я, — ответил Яша, смущенно топчась на пороге.

— Да он сам под утро явился. Господи, с ума я с вами сойду! Ты бы им что сказал, — обратилась она к мужу.

Отец, небритый, с заострившимся носом и впалыми щеками, лежал на кровати и, о чем-то думая, смотрел в потолок на паутину трещин.

— Хватит, мать! Кажись, все уже переговорили, — сказал он сурово. — Они уже взрослые, что к чему, им виднее. Я бы на их месте тоже без дела не сидел.

Мать поднесла к глазам угол передника, ушла в другую комнату.

— Где же ты все-таки был? — шепотом спросила Нина.

Она поливала Яше из большого медного чайника — водопровод не работал — и все охала, рассматривая на теле брата ссадины, царапины, синяки.

— Где был, там уже нет, — ответил Яша. — Много будешь знать — скоро состаришься.

— Думаешь, я такая глупая, что ни о чем не догадываюсь, да?

— Интересно…

— Очень интересно, — не унималась Нина. — Почему ребята к вам с Лешкой зачастили? Какие такие у вас секреты? Зачем вы с Лешкой вроде отделились от нас и все в докторовой квартире ошиваетесь? Разве тут места мало?

— Лей же, ну! — приказал Яша громко и — тише, чтобы не слышал отец: — Можешь ты не орать на весь дом? И вообще…

— Что вообще?! — вскинулась Нина и окатила брата холодной водой так, что струйки побежали по спине за пояс и он завертелся волчком. — Разве неправду я говорю? И еще: что это на чердаке вы прячете, а?

— На чердаке?! — Яша мгновенно выпрямился. — Ты лазила на чердак?

На чердаке, забитом разной рухлядью, была спрятана запасная рация партизанского отряда, и Яша отвечал за ее сохранность. «Эту вещь, — наказывал ему Бадаев, — береги как зеницу ока». О рации на чердаке в их группе не знал никто.

— Ты что побледнел? — испугалась Нина. — Нужен мне твой чердак! Просто я видела, как однажды, еще когда в городе наши были, ты с каким-то дяденькой тащил туда что-то.

— Ну это когда было! — махнул рукой Яша, успокаиваясь. — Доктор, если помнишь, языков много знал и книг после него оставалось тьма. Куда их было девать? Не жечь же, не выбрасывать. Вот мы и снесли их на чердак, Вернется человек — спасибо скажет.

— Врать ты научился — страсть! — сердито сказала Нина и снова плеснула на него из чайника.

— Не веришь — проверь, — блаженно фыркая, проговорил Яша. — Только учти, мышей и крыс там развелось — ужас!

Нина вздохнула. Она очень любила брата, знала, что и он ее любит. Несмотря на то, что ей еще не было двенадцати, он относился к ней как к ровне, называл «своим парнем». Когда он вдруг ошалело влюбился, «свой парень» стал его личным курьером и чуть ли не каждый день бегал в Красный переулок с «сов. секретными» пакетами.

Но было это в той, «другой» жизни, до оккупации. И казалось, что очень давно. Теперь же Яша посерьезнел, стал замкнутым, где-то часто пропадал. Нина видела, что ребята, которые бывали у них, во всем повиновались Яше. Даже девятнадцатилетний Лешка и тот относился к младшему брату с особым уважением, как будто старшим был не он, а Яков.

Умывшись, Яша натянул на себя свежую рубашку, сменил порванные брюки и пригладил перед зеркалом буйные огненные волосы.

— Ребята не приходили?

— Все были, все, — шепнула Нина, — Сашка, Лешка, Гришка. Все тебя спрашивали.

— Чего вы там шепчетесь, как при покойнике? — отец отложил в сторону перочинный ножик и незаконченную фигурку скачущего всадника.

— Да нет, батя, мы так, — откликнулась Нина. — Ну, я за водой пошла, — громко сказала она, заговорщически глядя на брата. И, подхватив чайник, скрылась за дверью.

— Я все слышал, — сказал отец. — Раз уж Нина смекнула, то и от соседей это могло не укрыться. Осторожнее надо, хитрее… Время-то какое? Береженого бог бережет. Меня-то мог бы посвятить в свои тайны! Все равно ведь догадываюсь.

— Раз догадываешься, зачем говорить? — нашелся Яша и, подойдя к постели отца, поправил сползшее одеяло, — Так надо, батя, понимаешь?

— Надо, значит надо, — вздохнул Яков Яковлевич и своей исхудалой рукой сжал руку Яши. Было в этом пожатии и тихое одобрение и молчаливая гордость за сына.

Яша сглотнул слюну, излишне громко спросил:

— Бойко не заходил?

— Твой-то теперешний духовный отец? Как же, интересовался. Хвастался, что власти ему мастерскую открыть разрешили.

У Яши в глазах мелькнула радость. А отец продолжал:

— Не нравится он мне… Не нравится… Пьет много… Нехорошо… Так и совесть пропить недолго. Вечно у него глаза как мерзлая картошка… Храбрится, значительность на себя напускает, а сам как лист осиновый… Боится он чего-то, что ли?

— Зря ты на него, — возразил Яша, одеваясь. — Хороший он человек, наш.

— Разве я его оговариваю? От сердца я… Молодые вы, горячие…

Отец еще хотел сказать что-то, но замолчал, устало закрыв глаза.

ТРУДНЫЕ ДНИ ЛОКАТИНЕНТА ХАРИТОНА

Следователь сигуранцы локатинент[5] Харитон был взбешен. Снова происшествие. Снова убийство! Средь бела дня в двух шагах от муниципалитета ножом в спину убит германский офицер. И снова никаких следов. Можно подумать, что в городе действуют невидимки. Четвертого дня, накануне диверсии на Маразлиевской, в окно дома, где офицеры устроили вечеринку, кто-то швырнул противотанковую гранату. Позавчера в парке, возле развалин Хаджи-бея, застрелили эсэсовца. Очевидцы рассказывают, что к офицеру, любовавшемуся панорамой порта, подошел какой-то паренек, в упор разрядил в него пистолет и, воспользовавшись суматохой, скрылся… Вчера в деревянном мусорном ящике, недалеко от гестапо, обнаружен труп полицейского…

Размышления Харитона прервало появление в дверях сержанта Костаки Аристотеля, прозванного сослуживцами Лягушкой. Приземистый и толстый, с маленькой приплюснутой головой и глазами навыкате, он говорил резким, квакающим голосом и впрямь был похож на болотную лягушку.

— Господин следователь, вас требует к себе господин полковник. Сию минуту! — проквакал он и почтительно наклонил свою приплюснутую голову.

— Как там? — спросил Харитон, имея в виду состояние «атмосферы» в кабинете Ионеску.

— Барометр падает, — не поднимая головы, квакнул Аристотель и закрыл за собой дверь.

Полковник Георгиу Ионеску — он же Георгий Андреевич Иванов — был матерый белогвардеец, бежавший из Советской России после разгрома так называемой «добровольческой армии» Деникина. Когда началась война, он решил, что его час пробил. Вот когда, считал он, ему удастся сполна отомстить красным и за имение, отобранное у него в семнадцатом, и за пинок, полученный от них в двадцатом, и за все свои долгие скитания за границей. Хозяева тут же командировали его в оккупированную Одессу вместе с другими бывшими белогвардейцами, специалистами «по русскому вопросу», — Харитоном, Аргиром, Курерару. Особые надежды полковник возлагал на прибывшего к ним Харитона, который родился и вырос в Одессе, отлично знал город, его нравы и обычаи.

Кабинет Ионеску, просторный, как танцевальный зал, с голубыми колоннами, находился на втором этаже.

— Докладывайте, слушаю, — потребовал шеф властно, не предложив Харитону сесть.

Был Ионеску мрачен и зол. Сузившимися глазами он грозно смотрел на следователя.

Харитон кашлянул. Раз, другой… Так он делал всегда, когда хотел выиграть несколько секунд и собраться с мыслями.

— Пока докладывать нечего, — ответил Харитон, пытаясь изобразить на лице подобие улыбки.

Ионеску презрительно хмыкнул.

— Где же вы пропадали, локатинент, эти три дня? Не в кабачке ли на Дерибасовской?

Харитон побледнел. Он знал: в гневе полковник страшен. Говорят, в двадцатом он собственноручно как изменника пристрелил своего сотрудника, который не выполнил какое-то пустячное его поручение…

— Сегодня, локатинент, двадцать шестое, а мы знаем о красных бандитах столько же, сколько знали до того трагического вечера на Маразлиевской. Кто они и сколько их? Где скрываются? Кто ими руководит? Чего можно ждать от них в ближайшее время? И наконец, что прикажете докладывать начальству?

«Здорово, видно, его распекли», — подумал Харитон и начал робко оправдываться.

— Я действовал так, как мы наметили, господин полковник. Скитался по городу и, выдавая себя за скрывающегося от облав красноармейца, искал надежное убежище, заводил знакомства, прощупывал настроение своих новых знакомых и пытался напасть на след подполья. Но, к сожалению, господин полковник, Одесса, как я все больше убеждаюсь, не та, какой мы ее знали раньше. И люди не те. Большевики с ними что-то сделали. Дети и те готовы вцепиться нам в горло. Офицера СС у развалин Хаджи-бея застрелил подросток.

— Что же вы предлагаете? — перебил его Ионеску.

Харитон снова откашлялся, внимательно глянул на полковника.

— Люди не идут на откровенность, они запуганы и ведут себя сверхосторожно. Поэтому я предложил бы… — неровный, срывающийся голос Харитона звучал робко и тихо, — временно отказаться от радикальных мер…

— Вы хотите сказать: от виселиц и расстрелов? — уточнил Ионеску.

— Совершенно верно, — подтвердил Харитон несмело. — Крайне напряженная обстановка не способствует нашей работе. Мы сеем страх, пытаемся запугать население и убедить его, что сопротивление бесполезно…

— Посмотрите, — Ионеску протянул следователю первый номер только что вышедшей «Одесской газеты».

«Единение в общей работе, — прочитал Харитон название передовой и быстро пробежал глазами места, которые были подчеркнуты красным карандашом. — Вам много лгали о нас в советских газетах, рисовали всякие ужасы и страдания, запугивали разными выдумками. Мы говорим вам — не бойтесь… Всем честным людям, труженикам, всем, кто с верой в бога хочет строить мирную жизнь и заниматься полезной деятельностью, — наша помощь, содействие и защита!»

Харитон оторвался от газеты, глянул на своего шефа. Тот наблюдал за ним и нервно стучал по столу костяшками пальцев.

— Как видите, — сказал он с язвительной усмешкой, — мы не только сеем страх и запугиваем…

На столе Ионеску затрещал телефон. Полковник поднял трубку, и Харитон увидел, как лицо грозного шефа вытянулось и посерело.

— Когда это произошло, господин оберштурмфюрер? — спросил Ионеску и, достав платок, вытер выступившую на лбу испарину. — Это ужасно, ужасно, герр оберштурмфюрер… Яволь, яволь… — и мягко, словно хрупкую вещь, опустил трубку на рычаг.

— Немедленно, — прошипел он, наливаясь краской, — зовите всех сюда!

Через полминуты все сотрудники особого отдела сигуранцы были в кабинете своего шефа.

— Господа, — начал полковник, — полчаса назад красные бандиты совершили еще одну крупную диверсию: недалеко от города пустили под откос большой эшелон с живой силой и техникой. Бандиты забросали горящие вагоны гранатами, оторвались от преследования и скрылись в катакомбах…

НА ПРИВОЗЕ

Хмурый осенний день.

Привокзальная площадь, еще недавно шумная, многолюдная, сейчас тихая и пустынная. Кругом воронки, висят оборванные струны трамвайных проводов. У одинокого «опеля», замершего возле полуразрушенного здания вокзала, прохаживается немецкий автоматчик.

Зато на узкой и короткой Привозной улице, ведущей к знаменитому Привозу, городскому рынку, идет бойкая торговля мукой, крупой, рыбой, бельем, посудой, новыми и старыми вещами, квашеной капустой, маслинами, немецкими сигаретами. Кто продает, кто покупает — понять невозможно. Обстановка суматошная, ярмарочная.

Еще более оживленно на самом Привозе, похожем на гигантский муравейник. Здесь меняла на меняле, скупщик на скупщике, спекулянт на спекулянте.

«Запретное стало возможным, — ликует «Одесская газета». — Сон превратился в явь. То, против чего боролись коммунисты, — частная инициатива, — сейчас получило полный простор.

…На этом же базаре существует бойко торгующий винно-закусочный ряд, на котором на чистеньких столиках продается рюмками водка и закуска. Ничего не имея против такой торговли, считаем необходимым заставить продавцов мыть рюмки и стаканы после каждого употребления».

— Продаю осетрюгу, продаю осетрюгу, — басит небритый, с многодневной щетиной курносый мужичок в полосатом рваном бабьем свитере.

— Это осетрина или севрюга? — спрашивает у него другой мужичок, протиснувшийся к «осетрюге» сквозь толпу.

— Это рыба, — объясняет хозяин «осетрюги» и снова басит. — Продаю осетрюгу!..

— Есть подошва, отличная подошва, — кричит еще один небритый любитель-рыболов, хлопая себя по ладони вяленой рыбиной размером с подошву для башмаков пятидесятого размера.

— Покупайте семечки, морские семечки, — предлагает свой товар — связки мелких, черных как уголь бычков — его сосед.

— Продаю слово, продаю слово, — озираясь, негромко шепчет горбун, — плата по соглашению…

За небольшую мзду горбун сообщает, где откроется новый винный погребок, где и какие будут продавать товары. Спрос на «слово» огромный, торговля у горбуна идет лихо.

— Меняю прилишный дубовый гроб на обыкновенную картошку! Пошмотрите, какой великолепный гроб, — шепелявит маленький сухонький старичок в накинутом на плечи теплом платке. — Для шебя держал… Отлишный гроб!..

— Зачем тебе, деда, обыкновенная картошка? — улыбается мальчишка с ноготок в огромной смешной кепке и протягивает старику широкополую шляпу. — Возьми лучше эту необыкновенную шляпу. Ей-ей, не пожалеешь! Это же, глянь, не шляпа, а головной убор самого Рокфеллера. Наденешь и станешь похож на Форда.

— Это ты шнова? Шгинь, Метр ш кепкой, шгинь, нешиштая шила, — сердится старичок и гневно топает ногой. — А не то пожову шешаш кого надо. Вот ты уже где у меня ша шелый день! — хлопает он себя рукой по шее.

— Эх, деда, деда, — смеется Гошка, так зовут мальчишку, прозванного на Привозе Метр с кепкой. — Не понимаешь ты юмора и трагедии текущего момента. Шляпа — это вещь, а гроб, — он машет рукой, — даром давай — не возьму. Если уж предлагать кому, то вон тем, — он кивает на двух полицаев, подошедших к пареньку-чистильщику в казацкой кубанке.

— В момент чтобы были как новый гривенник, — не глядя на чистильщика, приказывает толсторожий полицай и ставит на стульчик грязный сапог.

Другой полицай прислоняется к дереву и, закурив, как коршун, что-то высматривает в рыночной суете.

— Готово, — говорит чистильщик. — Не сапоги, а зеркало… С вас две марки.

— А вот это не хочешь? — полицай ржет и показывает мальчишке кукиш.

— Дай ему по шее, — советует второй полицай, — и потопали, кажись, нам пора.

Полицаи уходят.

— Горячий пролетарский привет честным труженикам Одессы! — восклицает Гошка, остановившись перед чистильщиком.

— Ах, это ты, Метр с кепкой! — радуется чистильщик. — Жив, курилка?

— А что со мной станется? — отшучивается Гошка. — Не фартовое, мастер, место выбрал. Да и вообще не доходное это дело, ей-ей!

Он важно усаживается на табуретке, достает из-за пазухи пачку марок.

— Одна операция — и, — Гошка хлопает марками по кубанке чистильщика, — недосчитались фрицы двух ящиков галет. Правда, одного нашего пацана зашухерили, чуть отбивную из него не сделали, но… — он разводит руками, — сам понимаешь, время военное, потери неизбежны.

— Не дело это, Гошка, — говорит чистильщик, поправляя кубанку. — Поймают — печенку отобьют. Или, — он делает выразительный жест рукой, — веревку на шею и к первому фонарю подвесят.

— А блеск за леи и марки наводить — дело? — зло щурится Гошка. — Мне стыдно за вас, гражданин мастер. Очень стыдно, И вся Одесса за вас краснеет.

Заметив в толпе толстую немку с сумочкой, он вскакивает, словно его подбросило пружиной.

— Пардон, мастер! Меня, ей-ей, кажется, заждалась гранд-дама.

Гошка галантно расшаркивается перед чистильщиком, который смотрит на него с грустной улыбкой, подтягивает брюки и важно, вперевалочку направляется вслед за «гранд-дамой».

В это время к Привозной улице со стороны вокзала подъехал грузовик с солдатами.

— Полундра, землетрясение! — слышится чей-то возглас, и вмиг рынок превращается в потревоженный муравейник.

Солдаты и полицаи перекрывают выход с Привозной улицы, начинают проверять документы.

В противоположном конце переулка, у входа в Привоз, раздается несколько выстрелов.

— Вон он, вон! — кричат полицаи и кидаются сквозь толпу, расшвыривая всех и все на своем пути.

Выстрелы учащаются. Люди прижимаются к стенам домов, и все становится видно как на ладони. У входа в Привоз, прижимаясь к воротам, стоит высокий мужчина и почти в упор стреляет в бегущих к нему солдат и полицаев.

Несколько солдат и полицаев падают. Но и стреляющий как-то странно надламывается и опускается на колени. Затем он поднимает голову и подносит пистолет к виску…

САМЫЙ ОБЫЧНЫЙ ДЕНЬ

Мужчину, покончившего с собой, а также своих убитых и тяжелораненых солдаты и полицаи грузят в машину и уезжают. Рынок пустеет. Лишь старичок кряхтит у своего «великолепного дубового гроба», не зная, то ли тащить его обратно домой, то ли плюнуть на него и бросить.

— Видел? То-то… Настоящий был одессит, не то что некоторые, — говорит чистильщику появившийся с дамской сумочкой Гошка.

Чистильщик молча, наклонив голову, укладывает щетки в короб.

— Да оставь ты, деда, это сокровище! — обращается к старичку Гошка. — Сколько оно стоит — сорок лей, шестьдесят? На, держи, — он отсчитывает и вручает ему деньги, затем пинает гроб ногой.

— Жалко брошать, — шепелявит дед. — Хранил штолько лет!

— Как знаешь! — Гошка машет рукой, уходит.

Когда Гошка скрывается за углом ближайшего дома, Яша — а это он — встает и не спеша направляется домой. Погиб еще один товарищ. Геройски! Что он подпольщик — ясно! Но из какого отряда? И куда шел? Его, наверно, ждут и не знают, что его кто-то выдал. Надо сообщить дяде Володе, он, вероятно, связан с другими отрядами и передаст кому следует. Да, придется пробираться к катакомбам. Ребятам удалось узнать, где гитлеровцы устроили базовый склад горючего. Находится он рядом со спиртозаводом. Горючее подвозят в танкерах из Плоешти. Говорят, что бензин авиационный. Сведения об этом складе Бадаев просил передать в отряд как можно быстрее. Кое-что они узнали еще третьего дня — в порт прибыло пять транспортов с войсками. Недалеко от города появился новый аэродром. В бывших овощехранилищах гитлеровцы устроили склад артиллерийских снарядов. А тут еще этот случай на рынке…

Путь домой неблизкий, но Яша не торопится. Торопиться некуда. Все ребята на задании. Саша Чиков ведет наблюдение в порту. Братья Музыченко шагают «в село за продуктами»: следят за всем, что делается на Московской дороге вблизи города. Гриша Любарский в нефтегавани. Саша Хорошенко изучает подходы к новому складу артиллерийских снарядов. Дома, в примусной мастерской, только брат Алексей. Да и у него дел полно. Поделиться бы новостью с Федоровичем-Бойко, да разве его когда-нибудь застанешь на месте? Днем с огнем не найдешь! Постоянно пропадает где-то до полуночи и возвращается домой пьяный. Действия их, Яшиной группы, его, кажется, не очень-то интересуют. И вообще с ним словно что-то случилось. Стал вспыльчивым, резким. И всегда как будто чего-то боится. Войдет в квартиру, приложит ухо к двери и минут десять стоит, прислушиваясь: не идет ли кто по лестнице? А потом обязательно спросит, не заметил ли кто из ребят слежку за собой… Что это? Осторожность или?.. Нет, нет, скорее всего осторожность!..

Однако скоро комендантский час, да и моросит, на улицах ни души, пора возвращаться домой.

То, что произошло на рынке, не выходило у Яши из головы. Солдаты и полицаи, судя по всему, появились на Привозе не случайно. О подпольщике им кто-то сообщил. Определенно!..

На улице Чкалова, у столба с объявлением, Яша останавливается. Дядя Володя советовал просматривать объявления регулярно.

«Ресторан «Романия» (бывш. Робина, ул. А. Гитлера, 12)…Играют два оркестра… Выступление лучших артистов Оперного театра… Первоклассная кухня, большой выбор порционных блюд, холодных и горячих закусок, сладости (изготовленные на сливочном масле под личным наблюдением Бакова). Водка, вина, пиво, воды… Танцы, развлечения, игры, для любителей открыт бильярд. Буфет а ля фуршет. Принимаются заказы на сервировку столиков. Условия в конторе ресторана с 9 до 18 часов».

Лучше бы не читал! Яша глотает слюну. С утра во рту маковой росинки не было… Люди голодают, старик вон дубовый гроб на картошку меняет, а тут а ля фуршет… играют два оркестра!..

Яша быстро пробегает глазами объявление. Вот это, пожалуй, самое важное для него:

«В последние дни увеличились нападения цивильных особ на лиц, принадлежащих к немецкой и союзной армии. Поэтому воспрещается всем цивильным гражданам с наступлением комендантского часа оставлять свои квартиры. Окна должны быть закрыты, двери тоже, но не на ключ. Кто появится на улице или покажется в окне или у открытых ворот, будет без предупреждения расстрелян. Это распоряжение — вступает в силу сегодня, с 15 часов. Боевой комендант г. Одессы».

Рядом с распоряжением новый приказ командующего войсками города:

«…Каждый гражданин, проживающий в городе, который знает о каких-либо входах в катакомбы или подземные каменоломни, обязан в течение 24 часов с момента опубликования настоящего приказа сообщить о них в письменной форме в соответствующий полицейский участок.

Караются смертной казнью жители тех домов, в которых по истечении указанного срока будут обнаружены входы в катакомбы, о которых не было сообщено властям.

Несовершеннолетние нарушители сего приказа караются наравне со взрослыми.

Приказ ввести в силу с 8 часов утра 5 ноября 1941 года».

Яша оглядывается. Поблизости никого. Он срывает приказ и прячет в короб под щетки и баночки с гуталином. Этот приказ надо обязательно передать дяде Володе.

На улице Кирова он заглядывает в продовольственный магазин. Прилавки пустуют. Пынтя, городской голова, не спешит снабжать город продуктами.

ЛЮКС-ПОЕЗД ПРИБЫВАЕТ ПОСЛЕЗАВТРА

На следующий день, придя со своим коробом на вокзал, Яша увидел, что район вокзала оцеплен полицаями.

Случилось что? — спросил он у полицая.

— Топай, топай, — заторопил его тот.

«Полицай спокоен, — отметил про себя Яша. — Стало быть, на облаву не похоже. Во время облавы они как осы из разоренного гнезда. Тут что-то другое».

Уходить он не спешил. Окинул взглядом площадь и поразился неожиданной перемене. Воронки исчезли. На их месте чернели свежие гудроновые заплатки. Трамвайные провода натянуты. Левое крыло вокзала, разбитое бомбой, разобрано, часть правого — в лесах. На уцелевших колоннах — лозунги на немецком и румынском языках. На площади за трамвайной линией, ближе к скверу, рабочие устанавливают трибуну. На путях под парами два бронепоезда. По перрону прохаживаются немецкие часовые. «Эге, — мелькнула догадка, — приезжают, видно, какие-то важные гости. Но кто и когда?»

Яша опустил на землю короб, достал пачку немецких сигарет и, надорвав уголок, щелчком ловко выбил сигарету.

— Прикурить не найдется?

— Ого! — полицай вскинул брови, жадно потянулся к пачке. — Немецкие?

— Ага, германские. Угощайтесь.

«Угостился» полицай щедро — вытряс из пачки половину ее содержимого.

— Пожалуйста, пожалуйста, берите еще, не стесняйтесь, чего там, — предложил Яша, разминая в пальцах сигарету. — У меня этого добра сколько хочешь.

— Откуда? — заинтересовался полицай, чиркнув спичкой.

— О! Это секрет фирмы. Если хотите — могу предложить по дешевке…

— Сейчас?

— Сию минуту.

Яша порылся в коробе, вытащил три пачки.

— Рассчитаемся завтра или на днях, — сказал полицай, рассовывая пачки по карманам.

Это был явный грабеж средь бела дня!

— Э-э, нет, так не пойдет, — запротестовал Яша, довольный тем, что полицай клюнул на приманку. — Деньги, как говорится, на кон. Моя фирма в кредит не отпускает.

— Не прогорит твоя фирма из-за трех пачек, ничего с ней не станется, — проворчал полицай и с удовольствием сделал глубокую затяжку. — Ничего курево, дымить можно.

— Вы обижаете и меня и мою фирму! — воскликнул Яша, искоса поглядывая на перрон. — Сигареты аж из Берлина, высший сорт. Люкс!

— Да, да, у германцев все люкс! — согласился полицай. — Люкс-сигареты, люкс-поезд…

— Люкс-поезд? — удивился Яша, насторожившись. — Чудно… Люкс-сигареты — это я понимаю. Ну еще там — люкс-штиблеты, люкс-шляпа, а чтобы люкс-поезд! Даже и не верится. Большое, видно, начальство приезжает, раз люкс-поезд?

— Генералы из Берлина и Бухареста, графы и бароны, — похвалился полицай, напуская на себя важность и значительность.

— Ух ты! — Яша даже присвистнул. — Вот когда у меня будет работка. — И он показал на короб. — Срочно надо доставать новые щетки и люкс-гуталин. Когда же мне появиться тут, чтобы не проморгать люкс-клиентов?

— А уж об этом спроси у коменданта города, — посоветовал полицай и заржал.

— Ну да! — Яша покачал головой сокрушенно и поднял короб. — Наверное, и вправду придется идти к коменданту…

Домой он не шел, а почти бежал, хотя ему и мешал короб. Новость, которую он узнал, надо немедленно сообщить в катакомбы. Люкс-поезд… Генералы из Берлина и Бухареста… Графы и бароны.

Прибывает люкс-поезд, видно, скоро. Завтра или послезавтра. Но не сегодня. Во-первых, уже вечереет. Скоро комендантский час. Улицы пустеют. Жизнь в городе замирает. А в безлюдье, тем более ночью, тайком, такие «гости» вряд ли станут въезжать. Не солидно! Все-таки генералы, бароны, черт бы их побрал! Во-вторых, будь приезд этих кровопийц тайным, на вокзале не велись бы приготовления. Наверняка городской голова господин Пынтя распорядится согнать на привокзальную площадь «верноподданное» население и обставит все с помпой. И духовой оркестр будет и хлеб-соль на вышитых рушниках… Стало быть, вечер и ночь отпадают — слишком неподходящее для такого случая время. Исключается и послезавтрашний день. Лозунги — уж это он хорошо приметил! — написаны на бумаге. А сейчас ноябрь, день на день не приходится. Сегодня — солнце, завтра — слякоть. Двое суток лозунги не провисят, раскиснут от дождя, ветер их в клочья истреплет. Значит, завтра.

А вдруг не завтра, а послезавтра? К дяде Володе надо идти с точными данными.

«Полицай, — размышлял он, — брякнул, что данные о прибытии люкс-поезда знает комендант. Что верно, то верно…»

Яша замедлил шаги, сам еще не зная зачем, сделал порядочный крюк и очутился на улице Бебеля.

Он прошел мимо комендатуры, скользнул глазами по окнам второго этажа. Вон они, угловые — раз, два, три — окна коменданта. Четвертое окно, с балконной дверью, находится за углом со двора. Во дворе, в двух шагах от стены, почти ствол к стволу растут наперегонки два больших дерева — каштан и дикая груша. Под этим шатром они, мальчишки, не раз прятались в сильный ливень.

Несколько толстых веток, как руки, легли на перила балкона. По бугристому стволу груши, а затем по веткам-рукам ничего не стоит забраться на балкон.

Яша пересек улицу, зашел за дерево и, сняв короб, остановился. Тут же, словно из-под земли, перед ним появился Саша Чиков.

— А ты здесь зачем? — спросил он.

— Тебя пришел проведать, — ответил Яша. — Что нового?

— Недавно у коменданта проходило какое-то совещание. Надымили так, что генерал даже балконную дверь открыл. Глянь!

Действительно, балконная дверь была приоткрыта.

«Эх, шапку-невидимку бы сейчас да через эту дверь к коменданту в гости», — подумал Яша, вздохнув.

— Минут десять, как совещание закончилось, — продолжал Саша. — Машин было — тьма…

— А комендант что, у себя?

— Нет, погрузился в свой «опель» и укатил куда-то.

— Значит, там никого?

— Кажется…

Яша метнул взгляд на балкон. «Что, если?..» Он почувствовал, как бешено заколотилось сердце и в висках застучала кровь. «Поспешность и необдуманность в нашем деле…» — вспомнились ему вдруг слова Владимира Александровича. Но тут же эту мысль вытеснила другая: «Бывают ситуации, когда успех дела могут решить только быстрота и натиск…»

— Граната с тобой? — спросил Яша.

— Со мной, — ответил Чиков, еще не догадываясь, что задумал его товарищ и командир.

— Держи короб. А я — туда. — Яша скосил глаза в сторону балкона.

— Туда! Сейчас? Ты сошел с ума!

— Не тараторь! Слушай. Завтра прибывает специальный поезд. Генералы из Бухареста, графы и бароны, сволочь всякая. Усек? Поэтому, наверное, и проходило совещание у коменданта. Время прибытия поезда знают немногие. После совещания на столе у коменданта могли остаться кое-какие записи. Понял?

Чиков кивнул головой.

— Если понял, незаметно спусти мне в карман гранату. Она мне может пригодиться. Действуй по обстановке. Если что — прикрывай, а там останусь — уходи и сегодня же проберись в катакомбы к нашим.

Сказав это, Яша кинул взгляд на часового. Часовой, немолодой рослый солдат, в этот момент приблизился к углу здания комендатуры, напротив которого стояли друзья, круто, как по команде, повернулся на сто восемьдесят градусов, зашагал в обратном направлении.

— Больше, кажется, поблизости никого, — сказал Яша.

— Штиль, — прошептал Чиков, опуская другу в карман пиджака ребристую лимонку.

Действовал Яша молниеносно. Перебежал через улицу, шмыгнул в щель между створками ворот и оказался во дворе под балконом. Еще два-три мгновения — и он, вскарабкавшись по стволу груши, спрыгнул на балкон, проскользнул в открытую дверь.

«Раз, два, три, четыре, пять… — начал отсчитывать секунды Чиков, наблюдая за улицей. — Сто десять, сто одиннадцать, сто двенадцать… Что он там делает? Почему застрял? Сто тринадцать, сто четырнадцать»…

Яша не показывался. «Сто двадцать пять, сто двадцать шесть, — продолжал считать Саша. — Где же он? Или схватили? Тогда бы он услышал возню, выстрелы. Живым им Яков не дастся… Сто двадцать девять, сто тридцать, сто тридцать один…»

«Наконец-то!» — обрадовался Чиков, глядя на друга из-под руки.

Часового, видимо, что-то насторожило. Увидев Сашу, он повел стволом автомата в сторону: не задерживайся, мол, проходи.

— Мне бы чирк-чирк, — попятился Саша, достав пачку сигарет.

— Пу! Пу! — наступал часовой, делая страшное лицо.

— Не надо «пу-пу», ни к чему.

Часовой остановился и, выбросив руку вперед, топнул ногой.

— Вас понял, хорошо понял…

Тем временем Яша спустился вниз и, выскользнув из ворот, юркнул в проходной двор.

Друзья встретились на Дерибасовской.

— Ну как экскурсия? Прошла удачно? — спросил Саша.

— Графы и бароны прибывают послезавтра в двенадцать часов дня. Расписание движения поездов лежит на столе.

В ВОРОНКЕ

За город Яша выбрался легко. Выручила кромешная темень, и помогло то, что раньше изучил чуть ли не каждый проходной двор. Но основная трудность была впереди. Незаметно проскользнуть мимо засад врага, оседлавшего все тропы, которые вели в катакомбы. Каратели, боясь внезапных вылазок партизан, брали с собой в секреты овчарок-волкодавов.

Яша шел вдоль обрыва, надеясь, что этот путь самый безопасный. Осень, идут дожди, и здесь часто бывают оползни и обвалы. «Вряд ли фрицы устроили тут засаду, — решил он. — А если и устроили, то не у самого обрыва». Через каждые сто-двести метров он останавливался, прислушивался к малейшим шорохам и звукам, припадал к земле и замирал, пристально всматриваясь в темень. Больше всего он боялся овчарок. Они могли подкрасться бесшумно и наброситься сзади. Отбиться от них тогда было бы немыслимо.

Иногда Яше начинало казаться, что четвероногий враг затаился где-то совсем рядом, и он спешно отползал к самому краю обрыва. Если падать, то вместе с овчаркой. В руке он сжимал браунинг и, спружинившись, ждал, что вот-вот в воздухе мелькнет сильное тело зверя. Сердце, как маятник, гулко отсчитывало удары.

Когда до балки, где был потайной вход в катакомбы, осталось меньше полукилометра, вспыхнули прожекторы. Их лучи рассеяли темноту и старательно начали прощупывать каждый метр. Яша прыгнул в ближайшую воронку. И оцепенел: на дне воронки лежал полицай. Он спал. Возле него валялся автомат. От шума полицай открыл глаза и, не разобравшись спросонья, в чем дело, выругался:

— Ты что как домовой?

Увидев незнакомого мальчишку, который наставил на него пистолет, заморгал глазами. И приснится же чертовщина какая! Инстинктивно его рука потянулась к автомату.

— Назад! — приказал Яша. — Если пошевельнешься — получишь пулю в лоб. Отними руку!

Стало быть, это не сон! Полицай подчинился. С этим молокососом, видать, шутки плохи. Он не сводил с Яши глаз, настороженно и зло следил за каждым его движением.

В воронке было тесно. Яша попятился, присел. Полицай мог изловчиться и выбить браунинг.

По лицу полицая было видно, что страх у него проходит. Еще несколько мгновений — он окончательно возьмет себя в руки, и тогда трудно сказать, чем кончится эта встреча. Стрелять? Выстрел может услышать другой секрет.

— Что, попался в мышеловку? — осклабился полицай, приподнимаясь на локте. — Давай, парень, договоримся так: я не видел тебя, а ты меня. Поворачивай оглобли и дуй в город. Выберешься отсюда живым — твое счастье, не выберешься — значит, на роду тебе так написано. Проваливай, стрелять не буду. Вот те крест!

Яша сдвинул на переносице брови. Знал: стоит повернуться, как этот верзила набросится сзади, вырваться из его лап вряд ли удастся. А если и не набросится, то пошлет пулю в спину.

— Поворачивайся на другой бок! — скомандовал он, — Считаю до трех. Раз, два…

— Какой же ты дурной и горячий, — ухмыльнулся полицай, поджимая под себя ноги и по-прежнему не сводя с Яши глаз. — Конечно, ты можешь меня застрелить и пробраться в свою преисподнюю, но знай, что оттуда никто не выйдет. Немцы собираются штурмовать катакомбы. Скоро прибывает специальный батальон.

— Когда?

— Мне они не докладывали. Может, через неделю, а может, и раньше.

Полицай, наверное, считал, что мальчишка, как птица в силках, не вырвется, и тайна, которую он выдал, далеко не уйдет. В соседней воронке второй секрет. Кроме того, самое большее через полчаса придет смена. Только бы заговорить мальчишке зубы.

Что делать дальше, Яша не знал. Оставаться в воронке было опасно.

Щупальце прожектора проползло над воронкой. От ослепительного света на какое-то мгновение Яша зажмурился и получил сильный удар сапогом в живот. Падая, успел выстрелить.

Когда очнулся, было темным-темно.

Пошарил возле себя руками. Под пальцами зашуршала сухая земля. У правой ноги нащупал браунинг.

Снова вспыхнули прожекторы. Привстав, Яша увидел: пуля угодила полицаю в голову…

Надо выбираться из этой воронки и бежать к балке. Расстояние до нее — пятьдесят-семьдесят метров, не больше. Яша Достал из кармана финку. Теперь он знал, что делать, если еще раз встретится с врагом лицом к лицу…

ВСТРЕЧА

Пятница, седьмое ноября. С утра главные улицы города — Дерибасовская, Пушкинская, Ленина, Карла Маркса, Приморский бульвар, а также Привокзальная площадь украшены фашистскими флагами. Сегодня «знаменательный день, незабываемая дата» в жизни города: прибывают важные гости из Берлина и Бухареста, графы и бароны, правительственные чиновники.

Улицы подметены, завалы и баррикады разобраны.

Раньше, чем обычно, на Дерибасовской, 12 открывается кафе-кондитерская. Это словно сигнал. Владельцы ресторанов тут же открывают двери своих заведений, приглашают посетителей. «Милости просим, заходите! — кричат зазывалы. — По случаю праздника цены на водку, вина и пиво снижены. Закуска — бесплатно!»

К десяти часам «ликующее население» — толпы переодетых полицаев, жандармов, гестаповцев и фашистских солдат — устремляется к вокзалу. Вслед за ними тянутся представители делового мира, сотрудники муниципалитета.

В церкви богослужение. Священник произносит взволнованную проповедь. На его глазах слезы… «Прихожане» — прибывшие с войсками за легкой поживой еще в первые дни «освобождения» города проходимцы — тоже вытирают платками слезы радости и счастья. Наконец-то сбывается то, о чем они мечтали, отправляясь в эти края. Правда, и сейчас они уже состоятельные люди, имеющие солидный капитал, но с приездом высокопоставленных чиновников их пребывание здесь будет узаконено, они получат приличные должности, станут еще богаче…

Десять часов тридцать минут. На вокзале уже все готово к встрече гостей. В сквере возле трибуны в окружении многочисленной офицерской свиты командующий войсками генерал Гинерару, городской голова Одесского муниципалитета Герман Пынтя и его помощник Выдрашку, шеф гестапо полковник Шольц, особоуполномоченный рейхсфюрера Гиммлера оберштурмфюрер Ганс Шиндлер, полковник Ионеску со своими сотрудниками — майором Курерару, капитаном Аргиром, локатинентами Тылваном, Друмешем, Жоржеску, Харитоном.

Вокруг начальства и офицеров вертятся в ослепительно белых одеяниях официанты из ресторана «Романия» — угощают «чайком». На подносах фарфоровые чайники, хрустальные фужеры. «Чаёк» имеет приятный вкус коньяка.

Возле правого крыла здания вокзала, под лесами, расположился военный оркестр. Звучат бравурные мелодии.

Невдалеке под каштаном Харитон замечает мальчишку-чистильщика. Задрав голову, он наблюдает за воробьями, которые устроили на дереве драку. Харитон усмехается. Сообразительный чертенок! Знает, где можно подзаработать. Харитон направляется к чистильщику. Тот, еще издали увидев клиента, достает из короба щетки и начинает махать ими, как бы стряхивая с сапога пыль.

— Ну и как, без дела не сидишь? — спрашивает Харитон.

Чистильщик шмыгает носом.

— Что за работа? Один даст лею или марку, другой подзатыльник. Вам на сколько блеска — на одну лею, на две?

— Сначала посмотрим, каков блеск.

— О, такого блеска не найдется и в Париже.

— Тогда на десять лей.

Харитон меряет чистильщика с ног до головы оценивающим взглядом. Из такой вот голодной шпаны можно сколотить незаменимый легион тайных осведомителей.

— Скажи: тебе хочется заработать денег?

Холодные глаза Харитона испытующе сверлят паренька.

— Гы-ы-ы! Шутите, господин! — смеется чистильщик и шмыг-шмыг щетками по сапогу.

— Товарищи у тебя есть?

Настроение мальчишки моментально портится.

— До войны со мной многие водились…

— Ах вон оно что! — Харитон качает головой. — Им не нравится твое теперешнее занятие?

Мальчишка кивает утвердительно.

— Почему же ты выбрал эту профессию?

— Голод не тетка…

«Вот-вот, — радуется Харитон. — Голод может стать моим надежным союзником. За кусок хлеба такие оборвыши продадут и отца родного».

— Слышите? — замечает чистильщик, укладывая щетки в короб. — Вроде гром…

— Да, почти как весной, — улыбается Харитон. — Звать-то тебя как?

— Гришкой.

— Держи, Гриша. — Харитон протягивает мальчишке деньги. — Сдачи не надо. Ты их заработал честно. Да и праздник сегодня. Купи себе конфет, пряников и вообще чего хочется.

— Спасибо, — благодарит Гришка. — Так много мне никто не давал.

— Наверное, не всегда стараешься. Сапоги вон какие — горят.

Харитон кидает взгляд на часы, треплет старательного и приглянувшегося ему парнишку по голове и направляется к трибуне, возле которой образовалась вдруг большая толпа. С чего бы так?

Подойдя к толпе, Харитон видит бледного как мел начальника вокзала, который стоит перед таким же мертвенно-бледным, без единой кровинки на лице, командующим войсками генералом Гинерару.

— Может, ваш телефонист что-то напутал? — в голосе генерала звучит металл. — Может, крушение потерпел порожняк или бронепоезд?

— Порожняк и бронепоезда прибыли благополучно и находятся на станции, — отвечает начальник вокзала, и Харитон начинает догадываться, что речь идет о специальном поезде и что с ним произошло что-то непоправимо ужасное…

Как бы подтверждая его догадку, генерал снимает фуражку. За ним обнажают голову остальные…

По-прежнему над праздничной Привокзальной площадью звучат бравурные мелодии…

* * *

«Партизаны из отряда В. И. Молодцова-Бадаева сумели обойти кордоны жандармов и недалеко от станции Застава заминировали полотно железной дороги… Прогрохотал порожняк. За ним проследовали несколько дрезин, два бронепоезда. Но вот показался люкс-поезд. Он шел на большой скорости. Как только паровоз прошел над миной, раздался выстрел. Люкс-поезд с титулованными чиновниками полетел под откос. Более 250 трупов извлекли фашисты из-под горящих обломков».

(Из документов)

ОТВЕТСТВЕННОЕ ЗАДАНИЕ

— Мы уже волноваться начали, — сказал Гриша Любарский, когда Яша появился в мастерской.

— Думаешь, что если начальство, то все тебя ждать обязаны? — проворчал брат Алексей.

— Вечно ты, Леха, как самовар…

Яша улыбнулся, опустил короб на пол.

— Два часа ждем, — вступился за Алексея Саша Чиков.

— Вы же знаете: я не на прогулке был.

Яша присел на топчан, обвел счастливым взглядом товарищей. Вся группа была в сборе. На ведрах, перевернутых вверх дном, тихо и чинно, как первоклассники, сидели спокойные и рассудительные братья Иван и Николай Музыченко; на массивном кованом сундуке, который неизвестно откуда и зачем приволок Алексей, как турецкий паша, важно и лихо восседал веселый и удачливый Саша Чиков; под самыми «небесами», на верху деревянной садовой лестницы, устроился сочинитель страшных катакомбных сказов, отчаянный и бесстрашный Александр Хорошенко; на табуретке в неизменной позе, склонившись над дырявым чайником, сидел брат. Любарский стоял у входа.

— Позаботься, Гришуха, о декорации, — попросил Яша Любарского.

Гриша вышел на улицу, опустил железную, похожую на жалюзи решетку, повесил огромный замок и через вторую дверь под аркой вернулся в мастерскую.

— Порядок, — доложил он и занял место на сундуке рядом с Сашей Чиковым.

— Ребята! — Яша поднялся. — День-то сегодня какой, а?

— Пятница, — буркнул с «небес» Хорошенко.

— Правильно, пятница, но какая! — Яша вскинул голову, глянул на Хорошенко. — Во-первых…

— Во-первых… — повторил Саша и, подмигнув товарищам, приготовился загибать пальцы. — …двадцать четыре года Октябрьской революции!

— Верно! — Саша загнул палец.

— Когда я был там, у наших, дядя Володя и все, кого вы знаете, просили передать вам боевой привет, поздравить с праздником и пожелать новых успехов.

Ребята зашумели, заговорили все разом: такой день, а они, как кроты, сидят в темноте. Красный флаг бы сейчас — и по улицам!..

— Или коменданта шарахнуть к чертовой матери! — предложил Хорошенко. — Наши вон штаб маханули, эшелон с солдатами, а мы все ходим да бродим.

— Тсс! — Яша приложил палец к губам и сказал: — Во-вторых, сегодня у Сашки день рождения. Сколько тебе, Саша, — шестнадцать?

— Тоже верно, опять не соврал, — Чиков загнул второй палец и зарделся до кончиков ушей. — Сегодня мой день рождения, я всего лишь на восемь лет моложе Октябрьской революций!

Ребята снова зашумели, начали поздравлять товарища.

Яша тем временем лезвием финки приподнял у двери половицу и извлек из-под нее какой-то небольшой сверток.

— На, — сказал он и протянул сверток Чикову. — Это тебе подарок от дяди Володи.

Саша распеленал сверток, и все ахнули: Чиков держал шпаер! Точно такой же, как у Яши!!

— Когда же у меня-то день рождения? — спросил себя вслух Ваня Музыченко и осторожно дотронулся до браунинга. — Ишь, настоящий!

— Ну, Саня… — Николай поддел локтем именинника. — Теперь тебе сам черт не брат.

— Теперь он развернется, — заметил Гордиенко-старший. — Это я, частник, человек серьезный и деловой, должен с утра до вечера корпеть над примусами, чинить и штопать, как говорит братан, кастрюли да самовары, а Чиков… Чиков теперь — фигура!

— Но и это еще не все… — Яша словно испытывал терпение товарищей. Глаза его светились лукавством. — Есть еще и «в-третьих»!

— Графы и бароны приехали? — Саша вопросительно глянул на друга.

— В том-то и дело, что нет! — воскликнул Яша и взахлеб начал рассказывать о недавних событиях на Привокзальной площади.

— Действительно, историческая пятница! — повеселел Гордиенко-старший.

— Старика[6] бы позвать, — предложил Яша.

— Нет его, даже не ночевал, — ответил Алексей.

— Тогда вот что, — Яша посерьезнел, опустился на топчан. Подвигайтесь-ка ближе, обсудим операцию, которую нам поручил провести дядя Володя.

— Комендатура, да? — обрадовался Саша.

— Нет, не комендатура, — возразил Яша. — Стрелять не придется. Операция, как сказал дядя Володя, в сотни раз серьезнее, чем взрыв десяти комендатур. Исключительно тонкая и ответственная…

ПЛАН ХАРИТОНА

Из среднего ящика стола Харитон достал карту Одессы, прикрепил ее к стене. Так-с… Судя по всему, в городе орудует отлично законспирированная банда террористов, какими-то нитями связанная с катакомбами. Жаль, не успели схватить на рынке этого большевика, пустил себе пулю в лоб. И главное — при загадочных обстоятельствах убит осведомитель, сообщивший о его прибытии в город. За такие промахи в деникинской контрразведке можно было и пулю схлопотать…

Харитон нервно ходил по кабинету, сопоставляя факты, искал между ними невидимую на первый взгляд причинную связь. А в том, что все последние события были взаимно связаны, он не сомневался ни на минуту.

Как правило, вылазке красных из катакомб, рассуждал он, предшествует какой-либо террористический акт в городе. Видимо, эти акты — отвлекающий маневр. Полиция, сигуранца и гестапо бросают все силы на поиски преступников в городе, а в это время партизаны совершают диверсию на железной дороге. Так было уже не раз. Стало быть, это не случайное совпадение фактов. Нужно еще больше усилить охрану входов в катакомбы, а в городе, в каждом квартале, заиметь тайных осведомителей. Установить сеть круглосуточных скрытых постов наблюдения.

Харитон посмотрел на часы. Четверть восьмого. В семь тридцать у него свидание с оберштурмфюрером Шиндлером. Пора поторапливаться. Тем более что он сам попросил Шиндлера об этом свидании. Официально расследованием дел, связанных с выявлением подполья, занимается сигуранца, но и гестапо не дремлет. Гестаповцы, он это знал хорошо, были бы рады утереть нос «мамалыжникам» из сигуранцы.

Для себя он уже давно решил, что пора менять седло и при первой возможности попытаться перейти на службу в гестапо. Если удастся отличиться с выявлением подполья, то можно рассчитывать на благосклонность Шиндлера.

Оберштурмфюрер Ганс Шиндлер сидел у окна в глубоком кожаном кресле и чистил пилочкой ногти. С первых же слов следователя сигуранцы он понял: пороху тот не изобрел.

— Мой план прост, — говорил Харитон. — Замуровать и заминировать все входы и выходы в катакомбы, заживо похоронить всех, кто там скрывается.

— Предлагаете превратить катакомбы в могилу? — усмехнулся Шиндлер. — Но сколько вам известно выходов на поверхность?

— Пока триста пятьдесят.

— По подсчетам наших людей, эта цифра значительно больше. Примерно на пятьдесят.

— Но и эта цифра нуждается в уточнении. Местные жители утверждают, что лазеек в эту преисподнюю больше шестисот. Сейчас, как мне кажется, следует прощупать каждый клочок земли, взять под прицел каждую щель. Генерал Гинерару уже отдал соответствующий приказ… В район Усатовских и Нерубайских катакомб, а также Куяльника брошено несколько отрядов полевой жандармерии. Мы перекрыли все дороги и тропы, ведущие в Усатово и Нерубайское.

— И все-таки партизаны пустили под откос эшелон с солдатами и люкс-поезд, — не без иронии заметил Шиндлер.

Харитон и бровью не повел, хотя чувствовал, что жилка на виске бьется все быстрее и быстрее.

— Было бы полезно сравнить наши и ваши данные о проходах в катакомбы, — предложил Харитон. — Уточненные сведения ускорят нашу работу.

— Раззе дело только в этом? — удивился Шиндлер. — Предположим, мы действительно превратим катакомбы в могилу для тех, кто скрывается там. На подходе к городу наш специальный батальон. Солдаты прошли подготовку ведения наступательного боя в сложных пещерных условиях. Скоро батальон будет здесь и с ходу пойдет на штурм подземной крепости красных. Думаю, за один-два дня с катакомбной проблемой мы покончим. Но будут ли и после этого у нас все гарантии, что подполье кончит свое существование?

Шиндлер не мог простить сигуранце случая с раненым большевиком на Привозе. Упустили такую возможность приоткрыть тайну подполья!

— Я высоко ценю вас как опытного контрразведчика и даже хотел бы предложить вам со временем перейти к нам, — продолжал он, играя пилочкой. — Но вы, господин Харитон, долго находились в эмиграции и, простите меня за откровенность, разучились понимать своих соотечественников. В подполье, я думаю, красные оставили не наивных простаков. Облавами их не возьмешь. С ними надо вести тонкую войну. Войну умов. Или вы не согласны со мной?

Харитон неопределенно пожал плечами. Его бесил урок, который так небрежно давал ему сейчас Шиндлер. Но хозяевам перечить не следует. Эту истину в эмиграции он усвоил крепко.

— Впрочем, продолжайте, — разрешил Шиндлер, по-прежнему иронически улыбаясь.

Взяв себя в руки, Харитон стал излагать свои мысли дальше. Когда он заговорил об осведомительной группе из подростков, Шиндлер положил пилочку на стол, насторожился.

— Идея заманчивая, — заметил Шиндлер, — стоит попробовать.

Высоко над городом послышался тяжелый гул множества самолетов. Беспорядочно захлопали зенитки, раздались сильные взрывы, и все потонуло в сплошном грохоте.

— Русские? Откуда?! И почему не было воздушной тревоги?

Щиндлер вскочил, словно его подбросило пружиной, и замер, пораженный открывшейся перед ним картиной: зарево занимало полнеба.

— Они бомбят бензосклад возле спиртозавода! — вскрикнул Харитон. — Как они пронюхали о нем? Мы ведь только вчера заполнили емкости…

— Пока мы ведем бесплодные разговоры, безнадежно топчемся на одном месте и строим планы, русские времени не теряют, — зло бросил Шиндлер, закрывая окно шторой.

Последние его слова заглушила пронзительная сирена воздушной тревоги.

— Олухи! — выругался Шиндлер. — Кому нужна она сейчас, эта воздушная тревога…

Позже, в сигуранце, Харитон узнал: бомбовый удар по новому складу авиационного горючего был нанесен точно. Не уцелела ни одна емкость. Уничтожены десятки тысяч тонн горючего, предназначенного для гитлеровских самолетов, которые действовали на южном направлении. Бомбардировщики красных кто-то корректировал с земли по рации и световыми сигналами.

КАРАТЕЛИ

Яша и Саша стояли на тротуаре возле расщепленного обрубка каштана. Пышная шапка дерева, срезанная тяжелым осколком, лежала у ворот дома на противоположной стороне улицы Ленина. В дни обороны эта улица пострадала особенно. Большинство домов было разбито вражескими снарядами и фугасками. Везде громоздились горы лимонно-серого камня-ракушечника, из которого построена почти вся Одесса. Те дома, которые уцелели, имели вид сиротливый, покалеченный. Иссеченные осколками, в языках копоти, они возвышались над руинами уродливыми глыбами.

За ближней от ребят грудой развалин, уткнувшись в покореженный скелет полуторки, стоял сгоревший «НИ» — похожий на броневичок времен гражданской войны легкий танк. Такие одетые тонким броневым листом боевые машины одесситы выпускали на заводе имени Январского восстания в дни осады города. В шутку рабочие называли свои детища «На испуг».

Мимо по мостовой в направлении Оперного театра двигалась колонна немецких автоматчиков. Колонна была нескончаемой. В голове ее медленно, как на похоронной процессии, шел тупорылый немецкий грузовик, доверху набитый мотками проволоки и прожекторами.

Каждый солдат с трудом удерживал на поводке крупную овчарку. Собаки злобно рычали, свирепо рвались вперед. Редкие прохожие спешили укрыться в подъездах, переждать, пока схлынет этот злобный, рычащий и визжащий поток.

Какой-то солдат заметил сгоревший «На испуг» и, подтолкнув соседа, захохотал. Возбуждение передалось и волкодавам. Они заметались, зло натянули поводки, залаяли.

— Потешаются, — процедил Саша сквозь зубы. — Хотел бы я видеть их рожи, если бы с десяток этих «На испугов» вырвались из-за развалин и чесанули из пулеметов.

— Какие здоровенные, а? — Яша кивнул на овчарок. — Чисто волки…

— И злющие! — заметил Саша. — Такой кобель быка свалит. Интересно, куда их столько?

— Не догадываешься?

— Постой, постой…

Чиков посмотрел на Яшу.

— Неужели?!

— Точно, — подтвердил Яша его догадку, — в катакомбы.

— А почему через город? Есть же путь короче — по Московской дороге.

— Страху хотят на людей нагнать. Сначала, наверное, постараются ослепить партизан прожекторами, а потом затравить овчарками.

— Вот сволочи! — не сдержавшись, выругался Саша. — Установить бы сейчас пулемет и…

— Тише! Ты что, сдурел? — прошептал Яша, оглядываясь с опаской. — Полицейские агенты на каждом шагу, а ты!..

— Наших предупредить надо, — перейдя на шепот, сказал Чиков взволнованно. — А то, не дай бог, если такая свора ворвется в штольни и штреки…

— Не ворвется, — процедил Яша сквозь зубы. — Там уже ждут этих «экскурсантов».

— А если?

— Делом бы занимался, — перебил его Яша. — Восемьдесят семь, восемьдесят восемь… Смотри, смотри, — он показал на громадную овчарку. — Ну и псина! И еще одна… Да, трудно придется нашим. Очень. Девяносто три, девяносто четыре…

— Гранату бы шарахнуть — вот был бы шорох! — не унимался Чиков и вдруг рассердился: — Да брось ты эту бухгалтерию. Какое, не пойму, это имеет значение: сто овчарок или двести? Давай лучше прикинем, нельзя ли чем помочь нашим.

— Есть у меня одна идея, — проговорил Яша загадочно, не отрывая глаз от колонны. — Если удастся, крепко поможем. Но для этого надо проверить, не разучились ли мы стрелять из рогаток.

— Из рогаток?

Саша удивленно вскинул брови, глянул на друга с недоверием.

— Потом объясню. Потопали. Все ясно: полторы сотни овчарок, пятьсот автоматов, пять легких полевых орудий. Орудия, видимо, установят против главного входа и будут бить прямой наводкой…

СЛУХИ

Это было похоже на эпидемию. Одесса была наводнена слухами. Одессу прямо лихорадило от разных слухов. С непостижимой быстротой распространялись они по всему городу.

Одни слухи, как бабочки, жили недолго, и назавтра о них даже не вспоминали, словно их никогда и не было. Другие же, как неуловимый вирус гриппа, оказывались неистребимо живучими и на редкость упорными.

— Слышали? — таинственно, с видом заговорщика зашептал Харитону на ухо сосед, чиновник примарии, вернувшись утром с Привоза. — Говорят, в катакомбах прячутся… кто бы вы думали, а? Партизаны? Как бы не так! Дивизии большевиков, вот кто! С пушками и танками… Вот!

— Ерунда, — сердито ответил Харитон. — Кто-то сеет панику.

Но новость его насторожила.

Когда он пришел в сигуранцу, о ней знали уже все. Правда, многие считали, что это очередная байка, которая не проживет и до вечера. Но минул один день, другой, третий, а слухи о дивизиях Красной Армии, которые якобы скрываются в катакомбах и ждут условного сигнала к наступлению, не умолкали. Больше того, с каждым днем они становились все настойчивее. Молва подхватила их и, дополнив подробностями, разнесла по всему одесскому Причерноморью. Опережая официальные секретные донесения, она долетела и до Берлина и до Бухареста. Берлин и Бухарест немедленно сделали запрос. Сигуранца и гестапо точных данных о том, кто находится в катакомбах, не имели и на запрос ответили уклончиво. В Берлине и Бухаресте всполошились еще больше, потребовали сведений быстрых и определенных.

Контрразведчики шефа гестапо полковника Шольца и полковника Ионеску потеряли покой, лишились отдыха и сна. Особенно проявлял усердие локатинент Харитон. Переодевшись, он бродил по городу, таскался среди приезжего люда на Привозе, посещал кабачки и рестораны, прислушиваясь к хмельным разговорам их завсегдатаев.

И чем больше он усердствовал, тем больше склонялся к выводу, что слухи не случайны.

В эвакуации советских войск из-под Одессы, по мнению Харитона, было что-то странное. Несколько месяцев большевики дрались за каждый метр земли, с гранатами бросались под танки — и вдруг в течение одной ночи словно сквозь землю провалились. Не могли же они так молниеносно и скрытно снять с передовой свои части до единого красноармейца, погрузиться на корабли вместе с техникой и незаметно уйти из города. Непостижимо! Чушь какая-то! В истории войн не было еще подобного случая, чтобы из осажденной крепости вот так ушел — и будь здоров! — весь многотысячный гарнизон, а те, кто наступал, не смогли помешать отходу. Что, если они действительно укрылись в катакомбах? Протяженность этих знаменитых подземных «улиц и переулков», как говорят, больше полутора тысяч километров. Настоящий подземный город. Вторая Одесса! Не одну, а несколько армий можно спрятать в такой преисподней! Что, если, оставив окопы, большевики устроили ловушку: заманили противника в западню, чтобы однажды глухой ночью ворваться в город?

Немцы блокировали известные им входы в катакомбы, попытаются вызвать красных на бой, проникнуть в подземелье и затравить партизан собаками. Если там отборные, хорошо вооруженные войска, вряд ли из этого что-нибудь получится.

Надо действовать иначе, но как, как?

— Замуровать! Замуровать! Отравить газами! Пусть подохнут, как крысы! — зло и бессильно шептал Харитон, возвращаясь после многочасового шатания по улицам в сигуранцу.

Вдруг он остановился. Газами? Но ведь это выход! Мысль! Идея! Надо немедленно доложить Ионеску. Нет — Шиндлеру, только Шиндлеру, пусть шеф знает, какого бесценного сотрудника он может заполучить. А если Шиндлер одобрит его план, можно поставить в известность и Ионеску. Да, действительно, только так! Только так!

И Харитон, резко повернувшись, упругим шагом направился в гестапо.

СОРЕВНОВАНИЯ ПО СТРЕЛЬБЕ ИЗ… РОГАТКИ

В день, когда немцы пошли на штурм катакомб, Яша и его товарищи собрались в глухом дворе одного из полуразрушенных домов на Нежинской улице.

— Кто первый? — спросил Яша, отмерив пятьдесят размашистых шагов от стены дома. — Мишень — вон та форточка. У каждого — пять выстрелов.

— Ты бы сначала все-таки объяснил, зачем вся эта карусель, — проворчал Ваня Музыченко.

Спокойный и рассудительный, он любил в каждом деле ясность. На последнем собрании в мастерской Яша сказал, что взрыв комендатуры временно отменяется и что капитан Бадаев дал им другое задание, которое он, Яша, назвал «молвой». Где только не пришлось им побывать в последующие дни! Где только не сеяли они разные слухи: и на Привозе, и на Новом рынке, и в порту, и в кабачках, и прямо на улицах, и далеко-далеко за городом, в селах и рыбацких поселках! Посеяли они слухи о частях Красной Армии в катакомбах. А дальше что? Что-то не видно, чтобы оккупанты собирались удирать. Наоборот, еще больше появилось их войск. А теперь новая, непонятная затея: стрелять из рогаток. Зачем? Правда, он понимал, что дело, которому они служат, требует строжайшей тайны и что не всегда ребята должны знать все то, что знает командир, но воспринять это сердцем никак не мог. И сейчас он обиделся.

Он сидел, нахохлившись, на груде камней, в сером отцовском ватнике, в нахлобученной до бровей огромной, потерявшей свой цвет кепке.

— Совсем раскис воробей, — заметил Яша.

— Устал он, — вступился за брата Николай. — Уже который день по селам ходит. Ботинки разбил — сапожник чинить отказался…

«И как я не подумал об этом? — упрекнул себя Яша. — Ванюша тихий, безропотный, а мы его — то туда, то сюда. А дороги сейчас — грязь по щиколотки. Да и невесело в непогоду одному шагать по степи».

Он подошел к Ванюше, опустил ему на плечо руку.

— Ну чего ты, а? — спросил он, стараясь заглянуть ему в глаза. — Ты не обижайся, отстреляемся — скажу.

— Я что? Я ничего… Честное слово!

Ваня поднял на Яшу свои большие, как у брата, умные серые глаза, и Яша увидел, что прежней обиды в них уже нет, остались только грусть и усталость.

— На, попытай счастья, — Яша протянул Ване рогатку и свинцовые шарики. — Отличишься — сегодня же пойдешь к а боевое задание.

Ваня целился долго, старательно, но то ли действительно очень устал, то ли излишне волновался, но ни один шарик в форточку не влетел.

Гриша попал в форточку один раз, Николай, стрелявший после него, — дважды, Саша Чиков поразил цель три раза подряд! Четвертый и пятый шарики угодили в раму.

— А ну-ка ты! — подзадорили ребята Яшу.

Волнуясь, Яша до отказа оттянул резинку, прицелился, выстрелил. Свинцовый комочек влетел в форточку. За первым — второй, третий, четвертый! Пятый щелкнул по деревянной раме.

— Почти пять из пяти! — воскликнул Николай, — Качать чемпиона!

— Погоди, остановил его Яша. — Мы не закончили. Задача усложняется. Сейчас мы — ты, Саша и я по очереди попробуем послать в цель вот такую штуковину. Яша достал из кармана брюк несколько небольших стеклянных пузырьков, чем-то наполненных доверху.

— Пока в них земля, — сказал Яша многозначительно.

Глаза у ребят загорелись. Все почувствовали: затеяна «вся эта карусель» неспроста.

Николаю не повезло. Оба его пузырька врезались в стену.

— Еще один! — он умоляюще протянул руку к Яше.

— Дай ему, дай! — зашумели ребята..

Яша вручил Николаю пузырек.

— Последний! — предупредил он.

Не повезло Николаю и на этот раз.

— Ах ты, черт! — сокрушался он, понимая, что выбыл из числа участников будущей операции.

Выстрелы Чикова оказались удачными. Не сплоховал и Яша.

— Итак, — подытожил Яша, тряхнув своей огненно-рыжей шевелюрой, — на задание отправляемся мы с Сашей. Остальные, как обычно, занимаются тем же, чем и вчера: за Николаем Привоз, за Гришей порт, Леша Хорошенко — вокзал, а ты, — обратился он к брату, — будешь торговать чайниками и кастрюлями на Новом рынке. Там тоже бывает много приезжих из дальних сел. Пусть и они подключаются к нашей «молве».

— А я? — забеспокоился Ваня. — Или списываешь меня на берег?

— Тебя? На берег?! — удивился Яша. — Видели, чего захотел? Не выйдет. Возьмешь мой короб и побродишь по улицам. А что, где и как говорить — сам знаешь. Поверят фрицы нашим сказкам, стянут, испугавшись, в Одессу побольше своих войск — нашим на фронте легче будет. Все, можно расходиться.

— Ты же обещал все объяснить, — напомнил Ваня с упреком.

— А верно, — спохватился Яша. — Разведанный Лехой склад артиллерийских снарядов знаете? Тот, что за городом?.. Так вот, в погребах снаряды уже не умещаются. Ящики штабелями стоят под открытым небом. А эшелоны подходят и подходят. Солдаты даже не успевают их разгружать, — забиты все пути. Достаточно одной искры, чтоб…

— Да, но как ее высечь? — перебил Яшу Николай. — Вокруг складов колючая проволока, овчарки гремят цепями. Вышки там, патрули.

— Рядом со складами городская свалка, — продолжал Яша. — На ней всегда полно воронья. А время сейчас голодное. Кто обратит внимание на ребят, которые охотятся за воронами? А как только патруль зазевается, мы и пошлем два-три пузырька с горючим в открытое окно вагона, на котором нарисованы череп и кости. Удастся номер — отвлечем карателей от катакомб, поможем нашим…

Товарищи не сводили со своего командира восхищенных глаз.

НЕОЖИДАННЫЙ ВЫГОВОР

— Вы что тут делаль? — набросился на Чикова и Яшу солдат. — Ах, стреляль бедный ворона, да? — увидев болтающуюся на поясе Саши убитую ворону, спросил он.

Друзья глуповато заулыбались.

— Ага, господин солдат, ворон промышляем, ворон.

Гитлеровец подозрительно посмотрел на оттопыренные карманы «охотников».

— Имей паф-паф?

— Имей, имей, — закивал Яша и достал рогатку.

— И я тоже, — протянул солдату свою «паф-паф» Саша.

— Хотель жраль, да? — допытывался тот.

— Еще как, если бы знали! — ответил Саша.

— Ты есть ошень меткий… как это?

— Снайпер, — подсказал Яша.

— Снайпер, снайпер, — повторил солдат, все еще с недоверием косясь на карманы ребят. — Имей пистоль?

— Ни боже мой! — воскликнул Саша.

— Что?!

— Я говорю, ни боже мой! — объяснил Саша, сделав испуганное лицо. — Нет у нас никакого оружия, кроме этого. — Он потряс рогаткой перед носом солдата.

— Жителям города нельзя иметь огнестрельное оружие, — добавил Яша.

Однако солдат не верил, что из рогатки можно ухлопать такую огромную ворону. Он приблизился к Чикову и, одной рукой держа автомат, другой быстро ощупал Сашу с головы до пят. То же он проделал и с Яшей.

— О-о! — промычал он, нащупав у Яши за поясом что-то твердое. Отпрянув, он наставил на мальчишек автомат. — Поднимать руки, партизан!

Яша и Чиков покорно повиновались. В это время приблизился еще один гитлеровец. Что-то сказав своему напарнику, первый солдат подскочил к Яше и резко расстегнул на нем телогрейку.

— Шнапс, — сказал Яша, опустив глаза на торчащую под ремнем плоскую зеленоватую бутылку, — самогон по-нашему.

— Шнапс? — Схватив бутылку, солдат повел носом у горлышка и, обрадованный неожиданной находкой, громко заржал: — Шнапс, шнапс!

Второй солдат опустил автомат и, тоже убедившись, что в бутылке самогон, хлопнул Яшу по плечу.

— О! Ви есть не партизан, а кароший мальчишки. Стреляль ворон, стреляль! И приходиль еще.

Хохоча, гитлеровцы направились вдоль колючего забора, за которым лаяли охрипшие овчарки.

— Клюнули… Они до этого зелья падкие. Сию же минуту вылакают, — сказал Яша.

— Кажется, самое время, — напомнил Саша, закладывая в кожаное гнездо рогатки пузырек с горючим. — Я бью в окошко вон того пульмана, а ты — в следующий.

Друзья прицелились — и почти одновременно выстрелили. Пузырьки с горючим просвистели над проволокой и скрылись в темных квадратах вагонных окон.

— Еще по одному, — предложил Яша, торопливо вкладывая в гнездо второй пузырек. — На всякий случай.

И снова пузырьки угодили внутрь вагонов.

— Бежим! — шепнул Яша и швырнул рогатку на свалку. — Сейчас тут будет как в раю…

И действительно, не пробежали они и километра, как на территории склада прогрохотало несколько взрывов. А еще через две-три минуты взрывы стали такими, что казалось, началось извержение вулкана.

Друзья оглянулись. Там, где еще недавно их обыскивали солдаты, бушевало море огня…

В городе они расстались. Чиков зашагал в одну сторону, Яша — в другую. Если что — друг друга они не знают, вместе сегодня не были. Теперь наверняка часть сил, сосредоточенных у катакомб, каратели бросят к месту диверсии.

Яшу прямо-таки распирало от радости. Домой он летел как на крыльях. Вот так салют, вот так удача! Задали фрицам жару, ничего не скажешь. Не скоро опомнятся от такого подарочка. Шутка ли: были склады и нет складов. Уничтожено столько патронов, снарядов, мин!

Мимо с воем проносились пожарные машины, грузовики с солдатами. Прогрохотало несколько танков. «Спешите, спешите, — ликовал Яша, — может, и вам достанется». Со стороны пороховых складов по-прежнему раздавались такие взрывы, что в городе из окон со звоном вылетали стекла…

Взбежав по лестнице на четвертый этаж, Яша на мгновение остановился, перевел дыхание. Эх, и удивит он сейчас Старика!

Однако встретил его Старик хмуро. Расставив ноги и заложив руки за спину, он стоял посредине коридора и недобро смотрел на Яшу из-под кустистых бровей.

— Ваша работа? — кивнул он головой в сторону, где ухали взрывы.

Улыбка с Яшиного лица сошла.

— Наша, — ничего не понимая, ответил он.

— Я так и знал, — сказал Старик, и Яша увидел, как лицо Федоровича мертвенно побледнело.

На душе у Яши словно что-то оборвалось. Неужели сделали что-то не так?

— Вы что, совсем голову потеряли? — сжав кулаки, Федорович пошел на Яшу. — Соображаете, что натворили? Ну, говори, я кого спрашиваю? Хоть немного шевелите мозгами? Или у вас здесь, — Федорович постучал Яше по голове кулаком, — вакуум, абсолютная пустота?

Яша опешил. Чего-чего, а такой встречи, такой благодарности от Антона Брониславовича он не ожидал. Растерянно переминаясь с ноги на ногу, он виновато вертел в руках кубанку и не знал, что ответить.

— Мы… мы хотели, как лучше, Петр Иванович, — ошеломленный натиском Старика, начал оправдываться он, — нашим хотели помочь… Ведь фашистов у катакомб как саранчи. А сегодня, сами знаете, они с овчарками под землю поперли…

— А кто, кто вас просил об этой помощи? — наседал Федорович, не давая Яше опомниться. — Кому нужна такая помощь?

Все в Федоровиче кипело и клокотало от бешеной ярости. А Яша моргал глазами и решительно… решительно ничего не понимал. Не мог понять, хотя силился и хотел.

— Не доложили почему? — в голосе Старика звенел металл. — Это же безумие, мальчишество, черт знает что! Хороши помощнички!.. Разве сейчас время для такой операции? Гитлеровцы как осы… Как злые осы, а они — полюбуйтесь! — еще больше их злить удумали. Они же немедленно начнут розыск, по следу бросятся, кругом все вверх дном перевернут. Об этом вы подумали?

— Мы думали о том, что там, в катакомбах, бой, что нашим чем-то помочь надо, — повторил Яша, оправляясь от растерянности. — Мы не только склады уничтожили, но и отправили к господу богу немало фашистов.

— Наши городские подпольные группы важнее десяти таких складов! Мы оставлены здесь, в тылу врага, для чего? Для выполнения особых заданий. О-со-бых, понимаешь? Вместо того чтобы затаиться на время, конспирацию соблюдать, мы выводим ищеек на след. Ты уверен, что за вами не проследили и что, возвращаясь домой, не приволок за собой хвоста? Уверен?

— Уверен, — ответил Яша твердо, окончательно взяв себя в руки.

Вдруг Федорович как-то обмяк, сник, опустился на стул. Яшу даже напугала такая перемена в настроении Старика. Что с ним? Только что распекал, все ходило в нем ходуном и вдруг — опущенные плечи, висящие, как плети, руки, какая-то отрешенность в лице. И голос… Голос Старика внезапно стал глухим, словно простуженным.

— Подождать бы, пока все успокоится да перемелется, — проговорил он, — а то с такой конспирацией в два счета загремишь. Загремишь и опомниться не успеешь.

Федорович поднялся и устало направился в свою комнату. Через несколько минут Яша услышал, как Старик наливает себе в стакан самогонки.

«Старик опытный, — подумал Яша, — ему виднее. Может, действительно наломали мы сегодня дров и поставили под удар другие городские, подпольные отряды и всю нашу группу?»

Подавленный, он вышел из квартиры и, шаркая ботинками, стал медленно спускаться вниз…

(Окончание в следующем выпуске)

Ф. Скотт ФИЦДЖЕРАЛЬД

ЛЮДИ И ВЕТЕР

Рисунки Г. ФИЛИППОВСКОГО

I

Машина, в которой сидели двое, взбиралась в гору, навстречу кроваво-красному солнцу. Хлопок в поле у дороги был еще низким и редким. Вокруг царило полное безветрие, и вершины сосен не шевелились.

— Когда я трезв, — говорил доктор, — когда я абсолютно трезв, я вижу окружающий мир иначе, чем ты. Тогда я похож на человека, у которого один глаз нормальный, другой — близорукий, а носит он очки для близоруких; круглые предметы представляются ему в форме эллипсов, и он все время спотыкается об обочину дороги, в общем ему лучше выбросить эти очки. Я бываю под мухой большую часть дня и поэтому берусь только за ту работу, которую могу выполнить в таком состоянии.

— Угу, — неловко поддакнул его брат Джин.

Доктор уже изрядно выпил, и Джин не знал, как приступить к делу, ради которого приехал, а Форрест все говорил и говорил:

— Я или жутко счастлив, или барахтаюсь по уши в грязи. Хохочу или канючу, но чем глубже ухожу в себя, тем быстрее все движется вокруг. Я все меньше отдаюсь работе и смотрю на жизнь как на мелькающие кадры киноленты. Я потерял дружбу и уважение людей своего круга и точно знаю, к чему это приведет. Мои привязанности и симпатии не подчиняются никаким законам, они устремляются на любого, кто оказывается под рукой, поэтому я стал удивительно славным парнем — гораздо более славным, чем в те времена, когда был известным врачом.

После очередного поворота дорога вдруг выровнялась, и Джин увидел вдали свой дом, вспомнил лицо жены и свое обещание ей… Больше он не мог медлить.

— Форрест, мне надо тебя попросить…

Но в этот момент доктор неожиданно затормозил перед маленьким домиком у соснового леса. На крылечке сидела девочка лет восьми и играла с серой кошкой.

— Эта девочка — самый милый на свете ребенок, — сказал доктор Джину и обернулся к девочке. — Хелен, я слышал, твоей кошке нужно лекарство?

Девочка засмеялась.

— Не знаю, — сказала она неуверенно.

У нее с кошкой только что началась новая игра, а приезжие ее прервали.

— Видишь ли. Киска звонила мне сегодня утром, — продолжал доктор ласково и очень серьезно, — и сказала, что хозяйка плохо заботится о ней, просила найти ей хорошую няньку в Монтгомери.

— А вот и нет, — сказала девочка и прижала к себе кошку. Доктор вынул из кармана пятицентовую монетку и бросил ее на ступеньки.

— Я советую дать кошке хорошую дозу молока, — сказал он и завел мотор. — До свидания, Хелен.

— До свидания, доктор.

Когда они выехали на дорогу, Джин решился снова начать разговор.

— Послушай, останови машину, — сказал он. — Остановись здесь, вот здесь.

Доктор затормозил, и братья посмотрели в лицо друг другу. У обоих были крепкие кряжистые фигуры и суровые лица. Обоим перевалило за сорок, и этим они были похожи; но даже очки доктора не скрывали его слезящихся, с красными прожилками глаз, а у Джина глаза были ясными и ярко-голубыми. Лицо доктора было изрезано мелкими морщинками горожанина, а морщины на лице Джина напоминали линии срезов столетних лип, водоразделов полей, навесов над стогами сена. Словом, Джин Джанней был сельским жителем, в то время как в докторе Форресте Джаннее все выдавало человека с образованием.

— Ну? — спросил доктор.

— Ты знаешь, Пинки дома, — сказал Джин, опустив глаза.

— Да, я слышал, — равнодушно ответил доктор.

— Он ввязался в драку в Бирмингеме, и ему прострелили голову. — Джин помолчал. — Мы приглашали доктора Бехрера, мы думали, что ты, наверное, не захочешь, не придешь.

— Не захочу и не приду, — мягко согласился доктор.

— Но подумай, Форрест, дело ведь такое, — настаивал Джин. — Понимаешь, как все получается, ты ведь сам говорил, доктор Бехрер ни черта не смыслит. Я и сам в него не верю. Он сказал, что пуля давит на… давит на мозг, а вытащить ее он не может, боится, что получится это… кровоизлияние, что ли, даже не знает, следует ли нам везти его в Бирмингем или Монтгомери, потому что можно и не довезти… Доктор нам совсем не помог, а нам бы так хотелось.

— Нет, — сказал его брат и покачал головой. — Нет.

— Ну, просто осмотри его и скажи, что же нам делать? — умолял Джин. — Он без сознания, Форрест. Он тебя даже не узнает, да и ты узнаешь его с трудом. Понимаешь, дело в том, мать его обезумела от горя.

— Ею владеет животный инстинкт, и ничего больше. — Доктор вытащил из бокового кармана фляжку с алабамской кукурузной водкой, наполовину разбавленной водой, и выпил. — Мы-то с тобой понимаем, что парня этого следовало утопить в тот самый день, как он родился.

Джин вздрогнул.

— Парень, конечно, никудышный, — согласился он, — но… прямо не знаю — если бы ты увидел его, как он лежит…

Сопротивляясь растущему опьянению, доктор вдруг ощутил потребность действовать, проявить свою угасающую, но все еще живую волю.

— Ладно, я осмотрю его, — сказал он, — но сам и пальцем не пошевелю, потому что ему давно следовало сдохнуть. И даже смерти ему мало за то, что он проделал с Мэри Деккер.

Джин прикусил губу.

— Форрест, ты в этом уверен?

— Уверен?! — закричал доктор. — Разумеется, я уверен. Она умерла от голода; он давал ей две чашки кофе в неделю. А если бы ты видел ее туфли, то понял бы, что она прошла пешком много-много миль.

— Доктор Бехрер говорит…

— Что он может знать? Я производил вскрытие, когда ее нашли на дороге в Бирмингем. Никаких следов болезни, она умерла от голода. И это… это, — голос его задрожал от волнения, — это Пинки, она надоела ему, и он выгнал ее, и она пыталась добраться домой. Меня вполне устраивает, что его самого изувечили и привезли домой без сознания две недели спустя.

Они все набирали скорость, пока машина не въехала во двор и, резко затормозив, остановилась перед домом Джина Джаннея.

Это был квадратный дом с кирпичным фундаментом, аккуратная лужайка была отделена забором от огорода, и хотя дом этот выделялся размерами среди других зданий города Бендинга, он был построен в том же духе, что и все сооружения вокруг. Последние дома плантаторов постепенно исчезали в этой части Алабамы, и гордые их колонны разрушались от бедности, дождей и непогоды.

Роуз, жена Джина, поднялась с качалки, в которой сидела на переднем крыльце.

— Здравствуй, доктор, — приветствовала она его, не глядя ему в глаза и волнуясь. — Давненько мы тебя не видели здесь.

Доктор поймал ее взгляд и несколько секунд не отводил глаз.

— Как поживаешь, Роуз? — сказал он. — Привет, Эдит, привет, Юджин, — обращаясь к маленькому мальчику и маленькой девочке, стоящим за спиной матери, а затем: — Привет, Бутч, — к приземистому парню лет девятнадцати, который выволакивал из-за дома круглый белый камень.

— Мы собираемся соорудить здесь стенку, вроде загона для скота, — объяснил Джин.

Все они уважали доктора и осуждали его, так как больше не имели возможности хвалиться им. Но все-таки до того еще, как он стал пьяницей и циником и, что называется, потерял себя, он так долго учился и занимал такое высокое положение в большом, недоступном им мире… Он вернулся в Бендинг два года назад и купил половину пая на местную аптеку, сохранив лицензию на частную практику, однако оперировал он чрезвычайно редко, только в случаях крайней необходимости.

— Роуз, — сказал Джин, — доктор согласился осмотреть Пинки.

В затемненной комнате лежал Пинки Джанней со странно искривленными бледными губами, почти скрытыми давно небритой щетиной.

Когда доктор снял бинты с его головы, тот слабо застонал, но его пухлое тело не пошевелилось. Через несколько минут доктор снова забинтовал ему голову и вместе с Роуз и Джином вышел на крыльцо.

— Пулю следует удалить как можно быстрее. — Доктор надел шляпу. — Она давит на сонную артерию, но с таким пульсом его нельзя везти в Монтгомери.

После короткой паузы, которая потребовалась, чтобы проглотить слюну и набрать воздуха, Джин спросил:

— Что же нам делать?

— Пусть Бехрер подумает или найдет кого-нибудь в Монтгомери. Даю двадцать пять шансов из ста, что операция его спасет; если же не делать операции, никаких шансов нет.

— К кому нам обратиться в Монтгомери? — спросил Джин.

— Это может сделать любой хирург. Даже Бехрер, если бы он не был таким трусом.

И вдруг Роуз Джанней подошла к нему вплотную, глаза ее сверкали, как у самки, бросившейся на защиту детеныша. Она схватила доктора за полу пиджака:

— Доктор, сделай это! Ты же можешь! Ты был лучше их всех, вместе взятых. Пожалуйста, доктор, пойди и сделай это.

Он отступил на шаг, ее руки бессильно повисли в воздухе, а он протянул к ней свои руки.

— Видишь, как дрожат?! — сказал он подчеркнуто насмешливо. — Посмотри внимательнее и увидишь. Я не могу взяться за операцию.

— Сможешь, — хрипло произнес Джин, — Выпей, и ты придешь в норму.

Доктор покачал головой и сказал, глядя на Роуз:

— Нет. Видишь ли, мне здесь не доверяют, и если произойдет неудача, в этом обвинят меня. — Доктор слегка наигрывал и подбирал слова очень тщательно. — Я слышал, мое заключение о том, что Мэри Деккер умерла от голода, подвергли здесь сомнению на том основании, что я пью.

— Я не говорила этого, — солгала Роуз, задыхаясь.

— Разумеется, нет. Я упомянул об этом лишь для того, чтобы показать, насколько мне следует быть осторожным. — Он стал спускаться по лестнице. — Так я советую вам еще раз повидать Бехрера и в случае, если он откажется, обратиться к кому-нибудь в городе. Спокойной ночи!

Но не успел он дойти до ворот, как Роуз догнала его, ее побелевшие от ненависти глаза смотрели на него в упор.

— Да, я называла тебя пьяницей, когда ты объявил, что Мэри Деккер умерла от голода, потому что ты все представил так, будто здесь был виноват Пинки, а сам целый день только и накачиваешься кукурузной водкой! Кто же может тебе поверить, когда ты и сам не знаешь, что творишь? И почему ты так много болтаешь об этой Мэри Деккер — девчонке, которая вдвое моложе тебя? Все видели, как она приходила к тебе, в твою аптеку…

Джин подбежал и схватил ее за руки:

— А ну заткнись, Роуз! А ты, Форрест, отправляйся!..

Форрест поехал и остановился у первого же поворота, чтобы хлебнуть из фляжки.

За полями хлопка ему был виден дом, где жила Мэри Деккер, и шесть месяцев назад он, наверное, свернул бы к этому дому и спросил, почему же она не зашла сегодня к нему в аптеку, чтобы выпить бесплатно содовой, или подарил бы ей рекламную коробочку пудры, оставленную в его аптеке проезжим коммивояжером. Он никогда не говорил Мэри Деккер о своих чувствах, он никогда и не собирался говорить — ей было семнадцать, а ему сорок пять, и он не строил никаких иллюзий. Но после того как она убежала в Бирмингем с Пинки Джаннеем, он понял, как много значила в его одинокой жизни эта привязанность. Снова он мысленно вернулся к словам своего брата.

«Итак, если бы я был джентльменом, — думал он, — я бы так не поступил. И тогда еще один человек был бы принесен в жертву этой грязной скотине, потому что, умри он после операции, Роуз наверняка сказала бы, что это я убил его».

И все-таки, убирая машину в гараж, он чувствовал себя прескверно, даже не потому, что мог бы поступить иначе, просто все это выглядело уж очень неприглядно.

Не прошло и десяти минут, как он услышал шум подъезжающей машины, и в комнату вошел Бутч Джанней. Он плотно сжал губы, и глаза его сузились, как будто он боялся раньше времени расплеснуть гнев, бушевавший в нем.

— Привет, Бутч.

— Я хочу сказать вам, дядюшка Форрест, что вы не смеете говорить с моей матерью таким образом. Я убью вас, если вы будете с ней так разговаривать.

— Прекрати, Бутч, и сядь, — сказал доктор резко.

— Она и так не в себе из-за Пинки, а тут еще вы являетесь и говорите с ней так.

— Это твоя мать оскорбила меня, Бутч. Я только проглотил ее оскорбления.

— А мне наплевать! Мы попробуем заставить доктора Бехрера сделать эту операцию или поищем какого-нибудь другого парня в городе. Но если не удастся, я приду сюда за вами, и вы вытащите пулю из его головы, даже если мне придется держать пистолет у вас за спиной.

Бутч, тяжело дыша, поднялся, повернулся и вышел.

«Чует мое сердце, — сказал себе доктор, — больше мне не будет покоя в графстве Чилтон».

Он позвал слугу негра и попросил подать ужин. Затем закурил и вышел на заднее крыльцо.

Погода изменилась. Небо затянуло тучами, беспокойно зашевелилась трава, и беспорядочно забарабанил дождь. Всего минуту назад было тепло, но неожиданно доктор почувствовал, как капли пота на лбу стали холодными, и он стер их носовым платком. У него зашумело в ушах, он глубоко вздохнул и тряхнул головой. Ему показалось, что он заболевает, но гул вдруг отделился от него, превращаясь во все усиливающийся звук, становясь все ближе и громче, напоминая грохот несущегося навстречу поезда.

II

Бутч Джанней был на полпути к дому, когда увидел, как на него стремительно двинулась огромная черная туча, края которой, казалось, волочились по земле. Он видел, как она ширится, захватывая всю южную часть неба, как в ней вспыхивают бледные электрические разряды, и слышал все приближающийся гром. Поднялся сильный ветер, полетели щепки, сломанные ветки деревьев, осколки чего-то, и вот уже какие-то огромные предметы проносились над ним, но в быстро сгущающейся тьме он не мог рассмотреть их. С трудом, повинуясь инстинкту, он выбрался из машины. У Бутча не было сил сопротивляться, и ветер поволок его к берегу реки. На мгновение он оказался в самом аду, в самом черном центре его. В тот же миг автомобиль подпрыгнул, перевернулся, завертелся на месте и понесся беспомощными неровными скачками вдоль хлопкового поля.

И тут возник звук, а он был частью этого звука, потому что звук поглотил его, завладел им настолько, что вне этого звука он перестал существовать. Это не было собрание отдельных звуков, это был просто звук сам по себе, невыносимо резкий, зловещий аккорд, когда будто чья-то гигантская рука ударила по струнам мироздания.

Грохот и вой ветра слились воедино, срослись, стали неразделимыми, они пригвоздили его к берегу, и ему казалось, что его распяли. Потом основной мотив раскололся и стал прерывистым, как пальба из гигантской пушки, как разрывы падающих бомб. Временами, теряя сознание, он чувствовал, что это им палят из пушки, что его понесло в пространство, сквозь ослепляющую, терзающую мглу прутьев и веток.

Какое-то время он ничего не видел, только знал, что лежит между двух ветвей на вершине сосны, а кругом пыль, и дождь, и полная тишина; лишь гораздо позже он догадался, что дерево, на котором лежал, было вырвано с корнем, и его случайное пристанище среди сосновых игл находилось всего в пяти футах от земли.

— Эй! — закричал он изумленно. — Эй, кто-нибудь! Вот так ветер! Ну и ну!

Все его тело ныло, когда ему удалось спуститься на землю. Он направился было к дому, но остановился в растерянности: почему отсюда открылся вид на Бендингскую церковь? Ведь раньше ее заслоняла целая роща! Он еще не знал, что ураган — как позднее выяснилось, это был торнадо — прорубил в лесу просеку в четверть мили шириной, и поэтому он никак не мог понять, где же все-таки оказался. Должно быть, где-то рядом с домом Болдвина, но, перебравшись через беспорядочно громоздившиеся стволы, Бутч увидел, что дом Болдвина исчез, а потом, с ужасом оглядываясь вокруг, он понял, что нет больше и дома Некровни, который стоял на холме, и дома Палтцера, который был у подножия. Нигде ни огонька, ни звука, только дождь стучал по сваленным деревьям.

Он бросился бежать. И, увидев вдали очертания отцовского дома, радостно закричал: «Ого-го-го!» — но, подбежав ближе, почувствовал: чего-то не хватает. Не было ни одной из хозяйственных построек, пристройка, в которой находилась комната Пинки, была тоже полностью снесена.

— Мама! — заорал Бутч. — Отец! — Никто ему не ответил.

С заднего двора выполз пес и стал лизать ему руки.

Двадцать минут спустя доктор Джанней остановил машину перед своей аптекой в Бендинге. Было совсем темно. По улицам ходили люди с фонарями. Через минуту вокруг него собралась толпа. Доктор торопливо отпирал аптеку.

— Пусть кто-нибудь откроет ворота в старой больнице Виггинса. — Он указал на здание на другой стороне улицы. — У меня в машине шестеро тяжелораненых. Помогите мне вытащить их. Доктор Бехрер здесь?

— Да, он здесь, — ответили из толпы.

Доктор с чемоданчиком в руках пробирался сквозь толпу и при свете фонарей столкнулся лицом к лицу с Бехрером. Сейчас они забыли о том, что раньше не любили друг друга.

— Бог знает, сколько еще будет пострадавших, — сказал доктор Джанней. — Я сейчас возьму бинты и дезинфицирующие средства. Наверное, будет много переломов. — Он обернулся к толпе. — Пожалуйста, принесите бочонок с водой.

— Я пока что начну, — сказал Бехрер. — Человек шесть кое-как сами добрались сюда.

— Что вы предприняли? — требовательно спросил Джанней у тех, кто шел за ним по пятам. — Звонили в Бирмингем или в Монтгомери?

— Телефонные провода повреждены, но телеграф работает.

— Пусть кто-нибудь разыщет доктора Кохена из Веттлы, и скажите всем, у кого есть машины, чтобы ехали по направлению к Виллард Пайка и прочесали бы всю местность до Корсики. На перекрестке у негритянского магазина не осталось ни одного дома. Когда я проезжал там, толпы раненых проходили мимо, но моя машина была уже битком набита.

Отдавая распоряжения, он вытаскивал пакеты с бинтом, ватой, дезинфицирующие средства, разные лекарства и все это сваливал на одеяло.

— Я думал, этого добра у меня гораздо больше! Хотя, стол! Нужно посмотреть, не осталось ли каких-нибудь медикаментов там, где была аптека Уоллни. Поезжайте прямо через поля, по дорогам не проехать. Вот ты, в кепке, — тебя зовут Дженкс?

— Да, доктор.

— Видишь все это тут, на одеяле? Так вот, бери, что видишь похожего, и тащи сюда. Понятно?

Доктор вышел на улицу и увидел, что жертвы катастрофы прибывали в город сплошным потоком: брела женщина с тяжело раненным ребенком; на телеге, которую тащил осел, вповалку лежали стонавшие негры; шли мужчины, похожие на умалишенных, бормотавшие жуткие бессвязные слова.

И повсюду — истерика, и ужас, и вспыхивающие в темноте фонари.

У дверей больницы, которую три месяца назад закрыли из-за отсутствия больных, люди выстраивались в длинную очередь. Доктор прошел сквозь строй обескровленных лиц и устроил себе приемную в первой же палате, благодаря судьбу за то, что в больнице оказалось так много пустых коек. В палате через коридор уже работал доктор Бехрер.

— Принесите мне полдюжины фонарей, — распорядился Форрест.

— Доктору Бехреру нужны йод и пластырь.

— Возьмите… Пожалуйста, Шинки, встань у дверей, и пусть сначала вносят только тех, кто не может ходить. Попросите сбегать в бакалейную лавку — нет ли там свечей.

За окном на улице стало вдруг шумно: кричали женщины, кто-то громко отдавал распоряжения добровольцам, взявшимся расчистить дороги, — напряженные, прерывистые голоса людей, доведенных до крайности. Около полуночи прибыл первый отряд Красного Креста. И хотя теперь к трем работавшим докторам прибавилось еще двое, время было упущено. Уже к десяти часам стали привозить трупы, их было двадцать, двадцать пять, тридцать, потом сорок — список мертвых все увеличивался. Этим уже ничего больше не было нужно; сложенные в гараже за домами, они могут подождать. А поток раненых — сотни и сотни людей — все продолжал нарастать, наводняя старое здание больницы, рассчитанное от силы на восемьдесят человек. Ураган лишил их рук, ног, ребер, у них были повреждены шейные позвонки, растерзаны спины, уши, локти, веки, носы; раны, нанесенные летящими досками, случайными осколками в случайных местах. И всех их, живых или мертвых, доктор Джанней знал в лицо и почти всех — по именам.

— Не волнуйтесь, пожалуйста, с Билли все в порядке. Подержите его, нужно сделать ему перевязку. Люди прибывают в город каждую минуту, но кругом так темно, что им не найти дороги.

— Миссис Оаки, все будет хорошо. Сейчас Ив прижжет вам рану йодом. А я осмотрю этого мужчину.

Два часа ночи. Старый доктор из Веттлы устал и ушел спать, но теперь прибыли новые люди из Монтгомери, и его было кем заменить. В воздухе, тяжелом от дезинфекции, бормотание бесчисленных людей сливалось в невнятный шум, который, нарастая, обрывками продирался к сознанию доктора.

— И я перекувырнулся, и снова и снова. А он все толкал меня. И тут я натолкнулся на куст и ухватился за него…

— Джефф! Где же Джефф?

— Бьюсь об заклад, этот прохвост удрал отсюда…

— …Успели остановить поезд как раз вовремя. Все пассажиры выскочили из вагонов и помогли оттащить с рельсов упавшие столбы…

— Где же Джефф?

— А он говорит: давайте спустимся в погреб. А я говорю: у нас нет погреба.

— Вы говорите пять секунд? По-моему, прошло не менее пяти минут.

Кто-то сообщил Форресту, что Джина и Роуз тоже видели здесь с младшими детьми. Он был около их дома, но, увидев, что дом цел, поторопился проехать мимо. Им, Джаннеям, повезло — его собственный дом тоже оказался за пределами торнадо…

Неожиданно зажглось электричество, и доктор увидел, как люди собираются у палаток Красного Креста в ожидании горячего кофе, и тут же почувствовал, насколько устал.

— Вам бы лучше пойти отдохнуть, — сказал молодой врач. — Я заменю вас. Мне помогут две сестры.

— Да-да, да-да… Я только закончу с этим.

Раненых эвакуировали на поездах в другие города тотчас же после того, как их раны были обработаны и забинтованы, а на их место сразу же поступали новые. У него осталось всего двое, и первым из них оказался Пинки Джанней. Доктор приложил стетоскоп к его сердцу. Оно билось слабо. То, что Пинки выжил во время катастрофы, само по себе было чудом. Каким образом он попал сюда? Кто его нашел и доставил? Все это было необъяснимо. Доктор обнаружил несколько ушибов, два пальца были сломаны, грязь набилась в уши — это происходило со всеми пострадавшими, — но только и всего. Доктор задумался, но стоило ему закрыть глаза, как тотчас же перед ним возник образ Мэри Деккер, она уходила, оставляла его одного. Доктор поспешно открыл глаза. Нечто привычно-профессиональное, не имеющее ничего общего с его чувствами, его болью и обидой, уже вступило в действие, и он был не в силах это остановить. Он вытянул руки перед собой, они слегка дрожали.

— Черт бы вас побрал! — пробормотал он.

Выйдя из комнаты и пройдя по длинному коридору в укромный уголок, доктор вытащил свою фляжку с остатками кукурузной водки и выпил. Вернувшись, он продезинфицировал инструменты, подозвал сестру и со скальпелем в руке опустился на колено у головы племянника.

III

Два дня спустя доктор медленно ехал по пустынной разоренной долине.

Проследить путь Дьявола было не так уж трудно. Он гнался семимильными шагами по всей долине, вырывая с корнем целые рощи, попадавшиеся ему на пути, иногда он, подобно горожанину, шел по мощеной части дороги, если ему было по пути с этой дорогой, а затем сворачивал с нее и мчался дальше, туда, куда ему хотелось. Кое-где следы Дьявола видны были и на полях хлопка, который вдруг буйно расцвел за эти две отчаянные ночи. На самом деле этот хлопок был выворочен из сотен подушек, матрацев, одеял и возвращен к месту своего рождения.

Проезжая мимо церкви, доктор остановился и сосчитал свежие бурые холмики, появившиеся на кладбище. Он приближался к самому центру бедствия. Вот и дом Хоудена, здесь было убито трое, от дома осталась длинная печная труба, груда мусора и чудом сохранившееся, как будто в насмешку, огородное чучело. В разрушенном доме на пианино взобрался петух, шумно возвещая, что он является царем этого государства тряпья, ботинок, календарей, стульев, оконных рам, тростей, тряпок, сплющенного радиоприемника и колченогой швейной машины. Повсюду были разбросаны постельные принадлежности — одеяла, матрацы, пружины от кроватей, растерзанные подушки, — доктор почему-то подумал о том, как много времени человек проводит в постели.

В полях то там, то тут паслись коровы и лошади, и многие из них были вымазаны йодом. Наконец около одной из палаток Красного Креста доктор увидел маленькую Хелен Килрайн, она сидела у входа в палатку, держа в руках кошку.

— Здравствуй, моя девочка, — сказал доктор, и сердце у него сжалось. — Понравился твоей киске торнадо?

— Нисколько.

— Что же она делала?

— Она мяукала.

— Ах вот как.

— Она хотела убежать, но я прижала ее к себе, а она меня исцарапала — видишь?

Он тревожно и пристально взглянул на нее.

— Кто же заботится о тебе?

— Сестры из Красного Креста и миссис Уэллс, — ответила Хелен. — Моего папу ранило. Он заслонил собой меня, и меня не тронуло нисколечко. А я заслонила собой киску. Папа в госпитале в Бирмингеме. Наверное, он скоро вернется и построит для нас с киской новый дом.

Доктор молчал. Он знал, что ее отец уже не построит ей нового дома: он умер этим утром. Она осталась одна, но она этого не знала. Вокруг нее простирался мир, темный и равнодушным.

Он спросил:

— У тебя есть какие-нибудь родственники, Хелен?

Она подняла к нему доверчиво свою славную мордочку и сказала:

— Я не знаю.

— Но ведь у тебя есть киска, правда?

— Да, но это только киска, — возразила она тихо и, тут же устыдясь, прижала кошку к себе.

— Она, наверное, доставляет тебе много хлопот?

— Ну что ты, — сказала она поспешно. — Какие же это хлопоты? Она даже и не ест ничего почти.

Доктор опустил было руку в карман, но передумал.

— Миленькая, я скоро вернусь, сегодня же. А ты как следует смотри за своей киской, ладно?

— Конечно, — просто ответила девочка.

Доктор поехал дальше и остановился у дома, который чудом уцелел. Уолт Капе, хозяин этого дома, чистил ружье на переднем крыльце.

— Что вы делаете, Уолт? Хотите застрелить следующий торнадо?

— Следующего не будет.

— Как знать. Посмотрите-ка на небо. Что-то слишком быстро темнеет.

— Нет, на ближайшую сотню лет даю гарантию, — усмехнулся Уолт и щелкнул затвором ружья. — Это для бандитов. Их за эти дни развелось больше чем надо. А черномазых среди них, заметьте, не так уж много. Пожалуйста, если будете в городе, попросите прислать нам несколько полицейских.

— Обязательно покрошу. А вы, я вижу, совсем не пострадали.

— Слава богу, нет. Мы все шестеро были дома и остались целы и невредимы. Торнадо отхватил у нас одну курицу и, возможно, до сих пор гонит ее где-нибудь по дорогам.

Доктор поехал в город. Он чувствовал какое-то странное возбуждение и не мог понять, в чем дело. «Вероятно, от погоды, — решил он. — Что-то похожее творилось со мной и в прошлую субботу».

В течение последнего месяца у него время от времени возникало желание уехать. Когда-то он надеялся найти в этих краях тишину и покой. Жизненная энергия, в свое время поднявшая его над средой, стала истощаться, и он вернулся на родину, чтобы наблюдать в тишине, как вращается Земля, чтобы жить простой и ясной жизнью среди простых людей, которых он любил. Тишина! Он понимал, что недавняя ссора с семьей брата не пройдет бесследно, с того момента все здесь переменилось, и этого уже не забыть. Он видел, как эти мирные долины превратились в поля смерти и ужаса. Здесь больше нет покоя. Надо бежать!

Он увидел Бутча Джаннея, идущего по направлению к городу.

— Я шел к вам, — сказал Бутч хмуро. — Все-таки вы оперировали Пинки, не так ли?

— Садись в машину… Да, я оперировал Пинки. Откуда ты знаешь?

— Нам сказал Бехрер.

Он быстро искоса взглянул на доктора, и тот уловил этот подозрительный взгляд.

— Говорят, он и дня не протянет.

— Я очень сочувствую твоей матери.

Бутч неприятно засмеялся.

— Да, вы сочувствуете…

— Я сказал, что сочувствую твоей матери, — повторил доктор резко.

— Я слышал, что вы сказали.

Некоторое время они ехали молча.

Становилось темней, где-то вдалеке, к югу, слышались слабые раскаты грома.

— Я надеюсь, — Бутч сузил глаза, — вы по крайней мере не были пьяны, когда оперировали Пинки?

— Видишь ли, Бутч, — очень медленно начал доктор, — это я сыграл с вами грязную шутку, это я пригласил сюда своего старого друга — Торнадо.

Ответа не последовало. Доктор обернулся. Лицо Бутча смертельно побледнело, рот широко раскрылся, глаза устремились в одну точку. Он пытался сказать что-то, но только протянул руку вперед, и тогда доктор увидел.

Огромная куполообразная черная туча заслонила небо в полумиле от них и, надвигаясь, все расширялась и расширялась а вслед за ней, обгоняя ее, уже мчался со свистом и завыванием сильный ветер.

— Он возвращается, — выдохнул доктор.

Резко нажав на акселератор, он направил машину к железному мосту через реку Бинбигрик. Через поля сотни людей бежала в том же направлении. Доехав до моста, он выскочил из машины и схватил Бутча за рукав.

— Вылезай же, да вылезай же ты, болван!

Тотчас же они очутились среди людей, беспорядочно толпившихся под мостом.

— Неужели он снова придет сюда?

— Нет, нет, он уходит, заворачивает!

— Нам пришлось бросить дедушку!

— О господи Иисусе, спаси, спаси меня! Спаси меня! Помоги мне!

— Боже, спаси мою душу!

Снова порыв ветра, такой пронзительный, что у доктора побежали мурашки по коже. И вдруг неожиданно в наступившей тишине хлынул ливень. Доктор подошел к краю моста и выглянул наружу.

— Все прошло, — сказал он, — нас захватило только краем. Центр оказался где-то далеко справа.

Он огляделся вокруг, теперь можно было даже различить предметы — кустарник, низкие деревья, бревна и невспаханные поля. Он вышел из-под моста и достал часы, стараясь разглядеть, сколько же было времени, но стена дождя была настолько плотной, что ему это не удалось.

Он промок до костей и снова забрался под мост.

Бутч лежал в самом дальнем углу, дрожа всем телом. Доктор стал трясти его:

— Ураган двинулся в направлении вашего дома! — прокричал он. — Возьми себя в руки! Кто остался дома?

— Никого там нет, — пробурчал Бутч. — Они все в госпитале у Пинки.

Ливень медленно и незаметно превращался в град: сначала редкие, маленькие дробинки, затем более крупные, все крупнее и крупнее, пока удары града о железную поверхность моста не превратились в оглушающую, непрерывную, все нарастающую барабанную дробь.

Люди под мостом, чувствовавшие себя приговоренными, стали постепенно приходить в себя. То тут, то там слышались вспышки смеха, сначала тихого, но незаметно переходящего а истерику. Напряжение, доведенное до предела, прорвалось в оглушительном, все нарастающем хохоте, недостойном и бессмысленном. Даже доктор почувствовал, что готов так же дико захохотать, как они.

— Это хуже стихийного бедствия, — сказал он себе строго. — Это становится невыносимым.

IV

Больше в эту весну торнадо не суждено было посетить Алабаму. Второй торнадо (в народе считали, что это был все тот же, первый, которому вздумалось вернуться назад, ибо для жителей графства Чилтон торнадо стал одушевленной силой, определенной, как языческий бог) разрушил около дюжины домов, и среди них дом Джина Джаннея, и поранил около 30 человек. Но на этот раз, возможно, потому, что каждый уже выработал собственный план защиты, смертельных случаев не было. Напоследок торнадо драматически раскланялся — целиком снес главную улицу города Бендинга, сорвал телефонные провода и разрушил фасады трех магазинов, включая аптеку доктора Джаннея. Через неделю появились новые дома, построенные из обломков старых; и к концу длинного и буйного лета в Алабаме новая трава зазеленеет на свежих могилах. Но пройдет еще немало лет, прежде чем люди этих краев перестанут отсчитывать события как случившиеся «до прихода торнадо» или «после прихода торнадо», а во многих семьях благополучие и счастье было утеряно навсегда.

Доктор Джанней решил, что наступил момент, наиболее подходящий, чтобы уехать. Он продал все, что осталось от его аптеки, в основном вся его собственность была утеряна во время катастрофы, а дом передал брату, пока тот не выстроит себе новый. Он собирался поехать в город на поезде, потому что на его машине, которая во время бури налетела на дерево, можно было добраться лишь до вокзала.

Много раз по дороге на станцию он останавливался, чтобы попрощаться со знакомыми, среди них был и Уолт Капе.

— Все-таки торнадо добрался и до вас, — сказал доктор, глядя на унылый сарай, одиноко стоявший среди мусора и развалин.

— Да еще как, — отвечал Уолт. — Но, подумайте, нас было шестеро в доме, и никого даже не поцарапало. Я благодарю бога за это.

— Вам действительно повезло, Уолт, — согласился доктор. — Вы случайно не знаете, куда увезли Хелен Килрайн с Красным Крестом — в Монтгомери или в Бирмингем?

— В Монтгомери. Я как раз был в городе, когда она пришла туда со своей кошкой и искала кого-нибудь, кто мог бы перевязать ей лапу. Хелен прошла много миль в град и дождь, но единственное, что ее заботило, была кошка. Такая мужественная девчонка!

Доктор помолчал.

— Вы не знаете случайно, у нее остался кто-нибудь из родственников?

— Нет, не знаю, — отвечал Уолт. — Думаю, что нет.

В последний раз доктор остановился у дома своего брата. Все, даже самые маленькие, были во дворе. Они разбирали обломки. Бутч устроил навес, под который они складывали все, что сохранилось от их добра. Среди обломков доктор заметил тот самый белый камень, который должен был стать стеной загона для скота. Доктор дал Джину стодолларовый чек.

— Когда-нибудь отдашь. Не перенапрягайся ради этих денег, — сказал он. — Это деньги, который я получил за аптеку. — Он прервал Джина, начавшего было благодарить: — Пожалуйста, запакуйте аккуратно мои книги, когда я за ними пришлю.

— Ты снова станешь работать врачом в городе, Форрест?

— Попытаюсь.

Братья торопливо обнялись, два малыша пришли проститься с дядей. Роуз стояла в глубине двора, на ней было старое синее платье — у нее не было денег на траур по старшему сыну.

— Прощай, Роуз, — сказал доктор.

— Прощай, — отвечала она и так же безучастно добавила: — Желаю тебе счастья, Форрест.

Ему захотелось как-то утешить ее, но теперь он понимал, что это бессмысленно. Он понимал, что столкнется с инстинктом материнства и что это та же сила, которая заставила маленькую Хелен пройти сквозь бурю со своей раненой кошкой.

На вокзале он купил билет в один конец до Монтгомери. Деревня казалась ему теперь нестерпимо унылой, и, когда поезд тронулся, он удивился, что шесть месяцев назад эти места были такими желанными для него.

Он ехал в купе один. Нащупав в боковом кармане фляжку, достал ее. «Как-никак человек в сорок пять, когда он начинает все сначала, имеет право на некоторую дозу дополнительного мужества». Он думал о Хелен: «У нее никого нет на свете. Может, теперь она станет для меня дочкой». Он похлопал по фляжке, затем с удивлением посмотрел на нее.

— Да, нам придется на время расстаться с тобой, старый друг. Кошка, ради которой проделали такой трудный путь, нуждается в большом количестве первоклассного молока.

Он уселся поудобнее и стал смотреть в окно. Он вспоминал события последней недели, а ветер, пробравшись из коридора в купе, ворошил его волосы, свистел над головой, мчался за ним, опережая его — словом, ветер как ветер, как ветры всего мира — циклоны, ураганы, торнадо, — серые и черные, ожидаемые и внезапные, одни — налетающие с неба, другие — из пещер преисподней.

Но никакому ветру не удастся больше причинить вред Хелен, он не допустит этого. Он задремал, но навязчивый сон заставил его проснуться. «Папа заслонил меня собою, а я заслонила свою киску».

— Все в порядке, Хелен, — сказал он вслух, он часто разговаривал сам с собой, — поверь мне, старый бриг еще продержится на воде при любой погоде.

Перевела с английского Е. ВАСИЛЬЕВА

Леонид СЛОВИН

НОЧНОЙ ДОЗОР

Рисунки Б. ДОЛЯ

Развод заступающих на смену милиционеров проходил по привычной жесткой схеме: сначала дежурный знакомил с оперативной обстановкой, потом ставил задачи, зачитывал свежие ориентировки — и: «Встать! Принять посты!» Служба наряда во многом зависела от поступивших за день ориентировок о преступлениях, их следовало записать и запомнить. Но сегодня ничего такого не было: сутки на вокзале и в городе прошли тихо.

— Фогеля пока не задержали, приметы вам известны, — только объявил дежурный и снова вернулся к задачам наряда.

Фогель был вором-рецидивистом, которого уже вторые сутки разыскивали работники МУРа.

Наконец: «Встать! Принять посты!»

Громко переговариваясь, милиционеры, и в их числе Денисов, потянулись по заснеженной платформе к зданию вокзала.

Денисов нес службу у автоматических камер хранения. Стальные ящики, поставленные друг на друга, отгораживали с трех сторон площадку в самой середине зала для транзитных пассажиров.

Равномерным шагом Денисов несколько раз прошелся вдоль запертых ячеек, когда его неожиданно окликнули.

От дверей навстречу Денисову шел капитан Шагалов, на ходу протирая платком запотевшие стекла очков. Из-за его спины дружески улыбался и кивал Денисову Михаил Иосифович Горбунов.

— Добро пожаловать! — Денисов поправил портупею и попятился, пропуская гостей из МУРа. — Фогеля еще не задержали?

— Если только в последние пять минут, — Шагалов снял шапку, надел очки и пригладил свою смоляную, коротко остриженную голову, — придется еще с ним повозиться… Я немного Фогеля знаю…

Несмотря на поздний час, по всему огромному залу сновали люди, без устали хлопали узкими, словно обрезанными, крыльями автоматические справочные установки, монотонно бубнило радио. Массивные стеклянные двери размеренно-тяжело описывали свои стандартные полуокружности.

Пока Шагалов оглядывался по сторонам, к Денисову подошел старшина Ниязов. Майор Горбунов, не упускавший случая попрактиковаться в языковедении, обрадовался.

— Ассалом-алейкум, ака! Яхшимисыз?

Старшина улыбнулся и тоже что-то сказал по-узбекски.

— Интересно здесь дежурить? — отвлек внимание Денисова Шагалов… Это был его второй визит на вокзал за все время их знакомства.

— Не жалуюсь. Правда, такого, как тогда, — Денисов вспомнил, как вместе с Шагаловым и Горбуновым задержал в маленьком подмосковном селе вооруженного пистолетом грабителя, — здесь не случается. Спокойнее. Но все-таки есть боле-мене… — Милиционер неожиданно поперхнулся: он больше всего боялся отпугнуть капитана каким-нибудь неправильно произнесенным словом или не там поставленным ударением. И вот, пожалуйста, это косноязычное «боле-мене»!

Но Шагалов словно не заметил.

— Жди, Денисов. А пока тренируй глаз, набивай руку!

— В Ташкенте говорят: борвотман — «я иду», — пояснял в это время старшина Горбунову, — в Намангане: боррутиман…

Долгий рабочий день Горбунова уже закончился, можно было и передохнуть, но он предпочел заехать вместе с Шагаловым сюда, на вокзал, к «подшефному» милиционеру, обещавшему в недалеком будущем вырасти в талантливого оперативного работника.

— По нашим подсчетам, деньги у Фогеля кончились дня три-четыре назад, до прибытия в Москву, — говорил Шагалов Денисову, — как мне кажется, занять ему негде, остается только украсть. Причем украдет он в первый раз не особенно много — ты сам убедишься, — чтобы не привлечь к себе внимания. Сейчас надо быстро раскрывать все мелкие кражи! — Шагалов вдруг засмеялся и потянул Денисова за рукав. — Да что я о Фогеле да о Фогеле! Колоритные типажи встречаются на вокзалах! Так карандаш и просится в руку. Ты в детстве не рисовал, Денисов?

— Никогда, — Денисов снова невольно прислушался к разговору, который происходил у него за спиной. Там тоже неожиданно заговорили о живописи, о художественных музеях, даже не о музеях вообще, а конкретно о Музее изобразительных искусств имени А. С. Пушкина.

— Мне лично больше нравится нидерландский мастер Бейкелар, — говорил старшина, — и, конечно, Рубенс, Из французских живописцев — Пуссен, Дега, Фрагонар…

— Ну и командир у тебя! Прямо какой-то каталог по западному искусству! — сказал Горбунов Денисову, когда старшина ушел.

Под потолком, жужжа, разгоралась еще одна лампа дневного света. В камере хранения стало светлее.

— Обратите внимание, Михаил Иосифович, на пассажирку у входа! Какое умное, грустное лицо! Кто она? Куда едет? Зачем? А? Засекаем время на обдумывание. Пять… Четыре… Товарищ Денисов! Ваше слово!

Денисов посмотрел на девушку, о которой говорил Шагалов, и не заметил в ней ничего особенного, кроме того, что была она голубоглазая и полная, в выцветшем тонком пальто и коротких войлочных полусапожках. Вещей при ней не было.

— Пожалуйста… Она приезжая, с Украины или Донбасса. Волнуется, потому что кого-то ждет. Указательный палец на левой руке порезан, — Денисов поискал в кругу привычных профессий, — думаю, что она работает продавцом в гастрономическом отделе…

Шагалов засмеялся.

— Михаил Иосифович, мог бы ты что-нибудь добавить?

Майор Горбунов был из тех легких характером людей, которых в любом возрасте можно втянуть в безобидную мальчишескую игру и в тяжелую, связанную с опасностью работу. Он на минуту задумался, сжал пухлые пальцы в замок.

— Ну, во-первых, потому, что она стоит у камеры хранения без вещей, ее вещи должны лежать в одном из ящиков. Она кого-то ждет, чтобы получить вещи и уехать. Ее волнение связано с этим опаздывающим человеком. Что касается ее профессии, то я склонен думать, что она закончила недавно гуманитарный вуз. А твое мнение, Шагалов?

Прежде чем ответить, Шагалов по привычке круто пригладил ладонью виски и затылок, с секунду на мигая смотрел на девушку, потом отвел глаза.

— Что-то сегодня не получается. Впрочем, одно из преимуществ оперативника перед другими психологами, практикующими на вокзалах, состоит в том, что он легко может проверить результаты наблюдений своих более проницательных друзей! — Он приблизился к девушке. — Извините, здесь есть свободный стул, и мы с удовольствием его вам предлагаем…

Пассажирка удивленно посмотрела на Шагалова, потом перевела взгляд на Горбунова и Денисова.

— Спасибо, — она улыбнулась, — но я боюсь пропустить своих знакомых! — Горбунов незаметно ткнул Денисова кулаком в бок. — Вместе положили вещи в камеру хранения, а потом потеряли друг друга…

Денисов оставил оперативников и прошел вдоль камер хранения. В узком проходе пассажиров почти не было: первый утренний поезд уходил через пять часов.

«Сейчас полы начнут мыть!» — подумал Денисов, возвращаясь к оперативникам, и тут же, как по волшебству, в дальнем конце зала надрывно завыл горластый поломоечный комбайн.

— …Модельеры-художники решают десятки вопросов, — рассказывала девушке, обращаясь преимущественно к Шагалову. Ее красивая большая голова возвышалась над кургузым легким пальтишком. — Может, вы видели в магазинах куклу «Шагающая Маша» — белая пачка, белая блузка, пришивной парик? Это наша работа…

— А как вы палец порезали? — спросил Денисов.

Вопрос прозвучал бесцеремонно, Денисов от неловкости покраснел.

— Это я сыр резала. Тупым ножом…

— Теперь расскажите, как вы потеряли друг друга, — попросил Шагалов.

— Прибежали в кинотеатр перед самым началом последнего сеанса. Я говорила им: «Мальчики, незачем ехать, все равно не успеем!» А они: «В честь знакомства! Как это, в Москве были и никуда не попали?» Мои вещи и свою сумку — в девятую ячейку и бегом! Я даже шифра не записала. В метро, потом на трамвай. Билеты купили с рук и все в разных концах зала! После сеанса я вышла на улицу: их нет! Ну, и сюда поехала… А может, они и сейчас меня там ждут?

— В каком вы кинотеатре были? — спросил Горбунов.

— В «Алмазе»… Я, пожалуй, еще к метро подойду, может, они там? — девушка невесело улыбнулась и медленно пошла к выходу.

— Ну, что ты еще добавишь к ее психологическому портрету? — спросил Шагалов у Денисова.

Денисов пожал плечами.

— Смелее. Отвечай: у нас из камеры хранения часа три назад были украдены вещи одной симпатичной девушки, — вмешался Горбунов.

— Я так и подумал, — кивнул головой Денисов, — от вокзала до «Алмаза» идет трамвай, и никто из москвичей не поедет сначала на метро, а потом на трамвае. Ее просто хотели запутать, чтобы она не сразу потом вернулась на вокзал.

— Девушка сказала, что вещи в девятой ячейке? — В глазах у Шагалова зажегся нетерпеливый огонек.

— В девятой, — кивнул Горбунов.

Неразговорчивый молодой человек с тонкими рыжеватыми усиками — дежурный механик, — посвистывая, быстро вывернул контрольный винт. Из стальной ячейки раздался резкий, дребезжащий зуммер.

— Вот именно, — сказал Шагалов. В ячейке лежала расползшаяся по дну ящика красная авоська со свертками, сверху — пара огромных подшитых валенок. — Закрывайте. Нужно объявить по радио, чтобы пассажир, положивший вещи в эту ячейку, подошел сюда.

Механик поставил на место винт, отошел в сторону и скрестил руки на груди: он был по специальности техником-конструктором и работал на вокзале по совместительству.

— Спасибо. Можете идти, — сказал ему Шагалов, — А ты, Денисов, найди старшину. Михаил Иосифович обо всем подробно расспросит потерпевшую…

Несколько минут, пока радио разносило по залу: «Пассажир, положивший вещи в ячейку номер… Вас просят…», оперативники стояли молча. Девушка, видимо, все еще дежурила у метро. Горбунов пошел ей навстречу. Еще несколько пассажиров с чемоданами вошли в камеру хранения, прежде чем в узком проходе показалась обвязанная шерстяным платком высокая женщина, недовольная и заспанная. Шаркая комнатными туфлями по кафелю, она подошла к ячейке и дернула ручку.

— Что там насчет девятой?

— Все в порядке, — сказал Шагалов, — только ответьте на несколько вопросов: вы недавно клали вещи?

— Ну да, недавно! — у нее оказался самый низкий и редкий из женских голосов — контральто. — Часа три назад. Еще десяти не было!

— Скажите, ячейка была пустой?

— Ну да, пустой! Минут двадцать ждала, пока освободилась!

— За вещами к ячейке подходили два пассажира?

— Вот еще — два! Один был, а второй уж потом подошел!

О чем бы Шагалов ни спрашивал, его собеседница начинала с отрицания. Тогда он переменил тактику.

— Они между собой не разговаривали?

Женщина чутко среагировала, поэтому облекла свое несогласие в новую форму.

— А чего им разговаривать?! — спросила она. — Взяли и пошли!

— Вы с ними рядом не стояли? Какие они из себя?

— А где же мне стоять? Не для того ждала! Какие из себя? Мне их рассматривать некогда! Какие вопросы задают!

— В соседнюю ячейку кто-нибудь в это время не укладывал вещи?

Она на секунду задумалась.

— Мужчина был. Напротив меня сейчас сидит на диване. Бородатый, таких я называю — тунеядец! — И тут же, словно спохватившись, добавила: — А почему ему не класть?! Вот еще! — Ей словно нравилась эта игра.

— Покажите его милиционеру, — сказал Шагалов, кивая на Денисова. — Спасибо за подробную информацию.

У мужчины, которого через несколько минут привел Денисов, было тонкое лицо, тонкий с горбинкой нос и великолепные черные баки, переходившие на подбородке в курчавую мефистофельскую бородку. С Шагаловым они нашли общий язык с полуслова.

— Видел, — сказал бородач. — Двое. Взяли из девятой ячейки чемодан и сумку. Молодые симпатичные ребята.

— Вы случайно не слышали, о чем они говорили?

— Две реплики. Первая: «На такси или трамвае?» Вторая: «На трамвае, сойдем перед мостом». Они украли вещи?

— Да.

— Может, помочь запрограммировать?

— Спасибо. У нас еще нет такой машины.

— Тогда я вам сочувствую.

Большие вокзальные часы показывали пять минут второго. Шум в зале понемногу стихал. Наметанным глазом Шагалов уловил изменение в расстановке постовых. Один из них оттянулся к самому выходу и теперь стоял почти в дверях, внимательно оглядывая каждого пассажира.

Издалека прямо к Денисову и Шагалову направлялся старшина Ниязов, что-то на ходу рассказывая невысокому чернявому человеку в запорошенном снегом демисезонном пальто и меховой финской кепке.

— Меньше посторонними разговорами надо отвлекаться, — сказал человек в финской кепке, не здороваясь, вскользь стрельнув глазами в Шагалова, — теперь вот бегай и ищи неизвестно кого!

— Это в мотинскую смену случилось, — сокрушенно вздохнул старшина, — не везет Мотину…

— В мотинскую! Надо посмотреть: в мотинскую ли? Когда потерпевшая явится, направьте ее ко мне в отдел! — оперативный уполномоченный вокзала явно был раздосадован. — А его, — он кивнул на Денисова, — на всякий случай переоденьте, будет тоже искать! Сюда же давайте одного постового с платформ. Все равно поездов уже нет. Сколько предупреждаешь на разводах, чтобы внимательнее…

— Иди, Денисов, в общежитие, переоденься! — сказал старшина. — Слышал приказание капитана Блохина?

— Ну, я пошел, — смущенно попрощался Денисов с Шагаловым. — Желаю вам поскорее разыскать Фогеля! Извините, что так все получилось…

Шагалов рассеянно наблюдал за поломоечным комбайном, с ревом приближающимся к автоматической камере хранения. Им управляла энергичная женщина в комбинезоне, две другие ей помогали. Пассажиры стали поднимать вещи, освобождая проход. Женщины спешили. В жестких щетках поломоечного агрегата беззвучно прыгал и вертелся пустой бумажный стаканчик.

У входа в зал показались Горбунов и уже знакомая Шагалову девушка. Майор что-то ей объяснял, растерянно разводя руками…

Вернувшись через двадцать минут к камерам хранения, Денисов снова увидел Шагалова и Горбунова. Они и не думали уходить.

— Поедешь с работниками МУРа, — сказал Денисову старшина. — Хоть слабая зацепка, но есть. Проверите. Приметы украденных вещей товарищи уже знают. Расскажут тебе по дороге. Может, найдем!

Пока они были на вокзале, на улице потеплело, и пошел снег. Вокруг почти ничего не было видно от стремительно налетавших белых шквалов. И все-таки здесь дышалось легче, чем на вокзале. И было тише.

— Может, вам лучше отдохнуть? — спросил Денисов. — Вы ведь с самого утра! И завтра опять весь день мотаться по городу!

Шагалов ничего не ответил. Денисов был молод и еще не знал всех тонкостей профессиональной этики. Горбунов несильно смазал Денисова рукой по шапке.

В машине Шагалов включил внутренний свет, достал карту Москвы и расстелил рядом с собою на переднем сиденье. Майор Горбунов и Денисов расположились сзади.

— Место, куда стремились уехать преступники, должно находиться недалеко от какого-то моста, до него можно доехать трамваем, — Шагалов снова стянул с головы шапку. — Смотрим трамваи: третий, тридцать восьмой, тридцать девятый, «А». Мосты: Краснохолмский, Устьинский, Автозаводский.

— Краснохолмский отпадает, — сказал Денисов, — до него от вокзала рукой подать. Ясно, что они не взяли бы такси на такое расстояние! И для таксиста подозрительно.

— Дальние мосты тоже отпадают — на трамвае они туда не поедут!

Горбунов перегнулся через спинку сиденья и включил радио. По УКВ шел репортаж о первенстве Европы по фигурному катанию, предназначенный для телезрителей.

… — Наша замечательная пара Людмила Пахомова и Александр Горшков заканчивают катание! Мы с вами! — донеслось из шума атмосферных разрядов. — Мы с вами, Людмила и Александр, все, все без исключения, кто сейчас смотрит нашу передачу…

— Путь к мосту должен быть простым, — продолжал Шагалов, — простым и не очень далеким, чтобы на трамвае было даже удобнее, чем на такси, с учетом одностороннего движения…

— Еще минуточку, — ни к кому не обращаясь, попросил Горбунов, — сейчас объявят очки!

— …Английская пара, Таулер — Форд, прима-танцоры, но только танцоры, исполнители, но не создатели…

Внезапно наступила пауза, пронизанная ветрами и хрипотой.

— Надо же в такой момент. Ну ладно, — майор махнул рукой, и Шагалов, словно только дожидавшийся этой секунды, без сожаления нажал на клавиши радиоприемника. Свист и дыхание космоса сразу исчезли, в машине стало тихо.

— Я вижу только один такой мост — Автозаводский. К нему от вокзала идут два трамвая, и оба кратчайшим путем. Если же ехать к мосту на машине, то надо сначала выехать на Садовое кольцо, к метро «Добрынинская», оттуда — на Тульскую. Сейчас проверим еще одну деталь, — Шагалов поискал глазами по карте. — Ну да, и «Алмаз» в общем-то недалеко. Район им знакомый.

— Я думаю, что нужно связаться с трамвайным депо. Пассажиров вечером на этих линиях негусто. — Горбунов откинулся к спинке сиденья, азарт спортивного болельщика в нем утих, он тихо похрустывал костяшками пальцев. — Может, водители трамваев кого-нибудь вспомнят? Молодые, веселые ребята с чемоданом и сумкой — это уже немало?!

— Согласен. — Шагалов включил зажигание, и еще несколько минут, пока мотор прогревался, они сидели молча, наблюдая, как оконные дворники медленно и неловко царапают ледяные наросты на стеклах. Потом Шагалов плавно тронул машину с места. Горбунов, на заднем сиденье вполголоса перечислял Денисову похищенные у девушки на вокзале вещи.

В белой пелене пришлось ехать осторожно.

— А нет сведений, что Фогель пытался выбраться из Москвы? — Денисову хотелось быть чем-то полезным. — Если так, то самое главное сейчас — вокзалы!

— Трудно сказать, — отозвался Горбунов.

Майор объяснил Денисову, что ни он, ни Шагалов не руководят розыском Фогеля, а включены в оперативную группу как сотрудники, знающие его в лицо. Словесный портрет преступника, в котором чаще других признаков в разных сочетаниях варьировалось слово «средний», нельзя было назвать особенно запоминающимся, а фотографии Фогеля должны были поступить сегодня ночью.

— Вот и приходится пока разыскивать силами тех, кто его знал раньше, — закончил Горбунов.

У трамвайного парка Шагалов затормозил.

Майор Горбунов поднял воротник.

— Я буду у диспетчера. Звоните.

— Там у них буфет есть ночкой, — не обернувшись, сказал Шагалов, — и кофе всегда черный.

Когда они выехали на Серпуховский вал, снежный вихрь изменил направление и бил в лобовое стекло. Ветер заметно усилился, и несшиеся на большой скорости снежинки казались тонкими белыми пиками, летевшими в машину. На тротуарах прохожих не было.

— Я люблю жару, — неожиданно признался Шагалов, снимая руку с руля, чтобы еще туже перехватить на горле кашне, — и хотел бы оказаться сейчас где-нибудь на полустанке в жаркий летний день. Чтобы нагретые на солнце рельсы. Тишина. А рядом какое-то картофелехранилище, в лопухах по самую крышу… Знаешь, такое округлое, смоляное.

— И длинный грузовой состав ждет скрещения со скорым, — попытался дофантазировать Денисов, — и речка впереди с деревянным мостом.

Оставаясь один на один с Шагаловым, Денисов чувствовал себя свободнее, и ему даже казалось, что он понимает капитана: был Шагалов в чем-то похож на командира подводной лодки, с которым три года ходил Денисов на Севере. Но появлялся майор Горбунов, говорил об устройстве играющих в шахматы машин, о раскопках и древних рукописях, корнях незнакомых слов и выставках, и оказывалось, что у Шагалова есть в жизни еще что-то, чего не было ни у командира подлодки, ни у Денисова.

— Я хочу спросить вас, товарищ капитан, вы сначала тоже были постовым? До того, как попали в уголовный розыск?

Шагалов помолчал, прикуривая.

— Нет. Это длинная история. После университета я несколько лет работал адвокатом, потом следователем… Собственно, у меня была такая программа…

— А на моем месте какую бы вы избрали программу?

— Осенью ты пойдешь в юридический институт? Это хорошо. А сейчас? — он помедлил. — Что можно сказать о поезде, зная только его номер? А как делят между собою вагоны носильщики? Смог бы ты рассказать мне про путь, который проделывает выброшенный на вокзале клочок бумаги? В каком часу, когда и кто перенесет его из урны в контейнер, как он окажется на заднем дворе, а потом на городской свалке? В каком месте на вокзале проходит теплоцентраль? Ты все это знаешь?

— По правде говоря, я не думал об этом…

— Ты должен знать по возможности все и обо всем… Постой, мы, кажется, приехали…

Автозаводский мост был широк, пуст и бел. Снежный буран утих.

— «Иди туда, не знаю куда, принеси мне то, не знаю что, — сказал Шагалов, выходя из машины. — Такова задача, и все же работник розыска обязан надеяться на успех, разыскивать неизвестно кого, без фамилии и адреса, ночью, на незнакомом безлюдном мосту». Конец цитаты.

— В таких случаях я обычно нахожу большую котельную, — поделился своим скромным опытом Денисов, — там собираются кочегары из окрестных маленьких, курят, калякают…

Тем не менее в котельной, которую они разыскали, никого не было.

— Видно, здешний кочегар сам вынужден ходить в гости.

Напротив котельной, в проходной маленького заводика, Денисов заметил огонек. Денисов постучал в дверь, пригнулся к маленькому окошечку, но никого не увидел. Тогда он снова постучал в дверь и, сложив руки рупором, крикнул:

— Ми-ли-ци-я!

— Я и смотрю: никак милиция! — тотчас послышалось под самой дверью. На пороге проходной показалась маленькая сухонькая старушка с вязаньем в руках. В ногах у сторожихи кружился и косо посматривал на пришельцев грязноватый щенок.

— Вечер добрый! Вот и внучку теплые носки! — поздоровался Денисов, кивая головой на вязанье. — Такое дело, мамаша… Не видели, часов в десять-одиннадцать никто по переулку не проходил с чемоданами?

Старушка забеспокоилась и отложила вязанье.

— Не проходил, сынок. С чемоданами никто. В десять милиционер как раз приходил, Вася. Он у клуба «Коммуны» дежурит. У него тоже неприятность вышла. Только он ко мне зашел — и проверяющий шасть! А Вася чай пьет. Вот из этого стакана. Уж как просил Вася не записывать его в книжку! Да разве уговоришь?! Прямо беда!

Когда они вышли на улицу, Денисов сказал:

— Я напрямик пойду к клубу, — он как-то странно плечами подернул пальто, — а вам придется вон там разворачиваться!

Шагалов заметил, что Денисов носит пальто, застегивая его не на первую, а только на вторую пуговицу, и притягивает ее вверх, к подбородку. Поэтому поднятый воротник топорщится у него на спине, чуть повыше лопаток, и весь вид Денисова от этого какой-то очень решительный и спортивный.

Подождав, когда загорится зеленый светофор, Шагалов сделал разворот и проследовал по широкой пустой улице. Денисова и милиционера Васю он нашел недалеко от клуба, у овощного магазина. Через дорогу со стороны моста к ним подошел еще один постовой, неизвестно каким путем узнавший о постигшей Васю неприятности.

Прошелестел шинами экспресс к последнему отправляющемуся из Домодедова рейсовому самолету на Читу. Ночная жизнь двигалась по своим обычным ночным законам.

— Я видел двоих с чемоданом, — рассказал Денисову Вася, — примерно в двадцать два двадцать… В дом три входили на Холодильном переулке.

Из автомата Шагалов позвонил в трамвайный парк Горбунову.

— Пока ничего обнадеживающего, — вздохнул Горбунов, — правда, с двумя вроде подходящими водителями мне пока поговорить не удалось. А у вас что?

— Сейчас проверим один адрес.

Снова проехав к мосту, они свернули на трамвайные пути и двинулись в обратную сторону.

— Кажется, это и есть Холодильный переулок! — наконец неуверенно сказал Денисов. — Нумерация домов идет к мосту.

Шагалов затормозил машину у высокого, выложенного белым кирпичом корпуса какой-то большой фабрики. Напротив тесно, плечом к плечу, ютились маленькие домики приговоренного к сносу квартала.

— Слышите? — спросил вдруг Денисов. Он снял шапку. Где-то недалеко, несмотря на поздний час, играла радиола.

— Я оставлю машину здесь, у фабрики. Пошли.

Третьим оказался старый кирпичный дом, высившийся темным прямоугольником рядом с трамвайной остановкой. Звуки радиолы неслись с верхнего этажа.

— Зайдем, — сказал Шагалов, — поговорим с жильцами.

Парадный ход оказался грубо заколоченным толстыми досками, входить пришлось со двора. Изнутри дом выглядел еще более старым, со следами многократных конструктивных переделок. Шагалов и Денисов некоторое время плутали в узких полутемных коридорах первого этажа.

Наконец за одной из дверей они обнаружили лестницу и поднялись по ней на третий этаж. Радиола играла где-то совсем близко.

На лестничной площадке разговаривали двое парней. Увидев высокую худощавую фигуру Шагалова, его узкое бледное лицо, один из парней прервал себя на полуслове, отбросил в сторону сигарету и, внезапно обеспокоившись, пошел навстречу. На парне был строгий черный костюм, белая нейлоновая сорочка и черный галстук «бабочка».

— Поздравляем вас с большим чудесным днем, — серьезно сказал ему Шагалов, — мы хотели…

Но парень его не слышал. У него было скуластое длинное лицо и длинные руки, в которых чувствовалась тяжесть выпитого за вечер алкоголя. Его руки тосковали теперь по крепким мужским пожатиям, жаждали работы или игры и с самого начала показались Шагалову чем-то враждебным, как всякая сила, грозившая выскользнуть из подчинения разуму.

Парень крепко пожал ладонь Шагалова.

— У нас с вечера два баяна были, гитара! Что же вы?

Из-за обитой коленкором двери на его голос выглянуло несколько любопытных. Сжав локти вновь прибывших требовательными мускулистыми пальцами, парень повел Шагалова и Денисова к двери.

— Ася! Асенька!

Тоненькая девушка в белой фате смущенно вышла в коридор.

— Я говорил, что придут! Пусть поздно, но все равно придут! Начальство всегда задерживается. Штрафную!

— Штрафную! Штрафную! — подхватила вслед за женихом появившаяся из комнаты маленькая круглая женщина с металлической брошью величиной с небольшое блюдце на груди и длинными, раскачивающимися на цепочках серьгами.

— Будем знакомы, — сказала она, — Толина сестра, Анна Ивановна. Можно Аня… Спасибо, что вы Толю вспоминаете не только на производстве… Он рассказывал…

Хозяева, разгоряченные вином и музыкой, заставили Шагалова и Денисова раздеться. Невеста и Анна Ивановна скрылись в кухне. Жених снова стиснул Денисову локоть, другой рукой еще крепче обнял Шагалова.

Так, все трое, теснясь и уступая дорогу друг другу, они вступили на мягкий, пушистый ковер, расстеленный в комнате.

— Знакомьтесь! — ухнул жених с порога. — Это с Асиной работы.

Шагалов взглянул перед собой и вдруг почувствовал, что холодный еще с мороза лоб покрылся испариной.

Прямо перед ним по ту сторону стола сидел среди других гостей полный, крепкий мужчина. Осторожно, чтобы не закапать скатерть, он сосал мягкий соленый помидор. Увидев Шагалова, мужчина замер и хотел подняться. Но Шагалов, энергично подталкиваемый женихом, был уже в дальнем углу комнаты, у окна, и теперь двигался вдоль стола, поочередно протягивая руку каждому из гостей.

— Шагалов, Шагалов… — тревожное предчувствие опасности уже разлилось по всему телу, но внешне он никак не изменился, только голос зазвучал мягче и глуше, чем обычно, и все его движения тоже словно стали мягче и пластичнее. Шагалов любил риск, и единственное, о чем он жалел в эту минуту, было отсутствие Горбунова, которому ничего не надо было рассказывать и объяснять.

Гости поочередно вставали, дружелюбно заглядывая Шагалову в лицо, Шагалов первым подал руку плотному крепышу.

— Борис, — буркнул крепыш.

По паспорту он значился Вячеславом Ивановичем Романовым. Фогель — была его кличка.

Шагалова усадили во главе стола по левую руку от жениха. Справа наискосок через стол сидел Фогель, а Денисова, как младшего по возрасту, пристроили в углу стола, кое-как втиснув между стульями принесенный для него с кухни табурет. Шагалов не успел даже объясниться взглядом со своим помощником.

Жених дал команду разлить вино и самолично наполнил рюмку Шагалова бесцветной жидкостью, в которой болотной ряской плавали мелко иссеченные лимонные корки.

— За всех присутствующих! — провозгласил жених и опрокинул стопку в рот. Потом он, не закусывая, налил себе еще и, держа стопку в руке, вышел из-за стола. Невеста тревожно следила за ним. Расплескивая вино, жених потрепал свободной рукой кого-то из гостей по плечу, расцеловался с сестрой, мимоходом чокнулся с Фогелем и вернулся на место.

Большие стенные часы показывали конец третьего часа.

Положение, в котором находился Шагалов, было не из лучших. За окном, которое казалось совсем маленьким от заваливших подоконник подарков — каких-то кофточек, блузок, тарелок, даже игрушек, из горы свертков торчала голова куклы, — рассвет и не думал начинаться.

Шагалов сидел на виду, у всех, никому не известный, кроме Фогеля, отрезанный длинным рядом гостей от двери и от Денисова. Все остальные гости знали друг друга или успели уже освоиться и подружиться. За столом могли находиться и дружки Фогеля, готовые в любую минуту прийти ему на помощь. Поэтому любая попытка арестовать Фогеля здесь, в этой комнате, ночью, среди незнакомых Шагалову нетрезвых людей могла закончиться дракой, которая позволила бы Фогелю скрыться.

Несколько раз Шагалов безуспешно пытался перехватить взгляд Денисова, но молодой милиционер не смотрел в его сторону. Возле него образовался маленький веселый кружок гостей, в котором выделялась сестра жениха, Анна Ивановна, со своими длинными серьгами и огромной брошью. Денисов делал бутерброды с сайрой, щедро орошая рыбу соком лимона.

Шагалов вдруг поймал себя на том, что мучительно вспоминает, откуда Фогель получил свою странную кличку. Крепкий, жилистый Фогель сидел за столом уверенно и тяжело, а его бесцветные глазки, запрятанные в глубь крепкого шишковатого черепа, поблескивали злобно и выжидающе.

Так ничего и не вспомнив, Шагалов обвел глазами стол. Как кстати был бы сейчас вместо их «крестника», подающего надежды Денисова опытный, понимающий все с полуслова старик Горбунов!

Свадьба, прерванная их приходом, шла своим чередом. Денисов пригласил Анну Ивановну на танец, и они, держась за руки, прошли на середину комнаты, за спину Шагалова. Когда Денисов проходил рядом с ним, Шагалов сделал последнюю попытку привлечь внимание молодого милиционера: он резко подвинул стул назад, задев Денисова. Но тот не обернулся.

У Шагалова появилась смутная надежда.

Он мысленно представил себе ориентировку с приметами Фогеля, которую должен был слышать на разводе Денисов: «На вид 33–34 года, плотного телосложения, лицо круглое…»

Теперь это лицо было рядом. Мясистое, с уплотнениями на бровях и маленькими прижатыми ушами, оно напоминало виденную им в магазине игрушек резиновую маску, в которую сзади вставлялись пальцы, отчего маска приобретала множество различных выражений — от самых невинных до фантастически уродливых.

Маленьким острым язычком Фогель поминутно трогал чуть отвисшую нижнюю губу.

Оставалось ждать. Под насмешливым взглядом Фогеля Шагалов не спеша стал закусывать. Он знал, что всякой физической схватке, если только тебя не застали врасплох, предшествует короткая или длинная война нервов, победа в которой и определяет успех всего последующего.

Фогель, казалось, тоже ждал помощи со стороны. Эта помощь могла прийти с минуты на минуту, и Фогель заметно тревожился, беспокойно переступая под столом ногами в старых домашних шлепанцах жениха. Полуботинки он, как и большинство гостей, оставил в передней, чтобы поберечь ковер. Только поэтому не мог он теперь рвануться из-за стола, попытаться сбить с ног высокого, на вид не отличающегося особой физической силой капитана и броситься в коридор, на черную лестницу. На всякий случай Фогель взял со стола нож, попробовал щербатым пальцем его остроту и понятным одному Шагалову жестом положил рядом с тарелкой с правой стороны.

Как только поступило предложение снова выпить за родителей жениха и невесты, все стопки и бокалы потянулись к Шагалову: всем хотелось чокнуться с интеллигентным трезвым человеком, смотревшим вокруг добрыми внимательными глазами. Под надзором жениха и гостей Шагалов выпил небольшой лафитник разведенного спирта и запил лимонадом. Фогель не пил совсем. Денисов чокнулся большим бокалом вина, но выпил, как заметил Шагалов, из другого бокала — лимонада или кваса. Маленькой, приятной Анны Ивановны, его партнерши по танцу, рядом с ним уже не было, а сидела совсем юная девочка — младшая сестра невесты. Шагалов на всякий случай поискал глазами огромную брошь и длинные серьги — после танца с Денисовым они в комнате не появлялись.

Вспышки веселья за столом становились все короче и реже. Невеста тоже куда-то вышла. Гости явно скучали.

— Анатолий! — Фогель бесцеремонно подозвал жениха пальцем, посадил рядом и тихо заговорил. После первых же слов Фогеля жених попытался вскочить со стула, но Фогель придержал его до поры, положив руку ему на плечо.

Шагалову теперь уже вовсе было трудно хранить на лице то выражение меланхолического удовлетворения, которое свойственно людям, попавшим по обязанности на чужую свадьбу.

Наконец жених встал и, ни на кого не глядя, пошатываясь и задевая на ходу гостей, принес в комнату ботинки. Фогель сразу же под столом стал их надевать. Потом, так же пошатываясь, жених подошел к Шагалову и остановился перед ним, зажав в руке стакан с пивом.

— Значит, вы будто бы на нашем заводе работаете? Почему же я вас никогда не видел? Я думал, вы с Асиной работы, но и она вас не знает.

«Вот оно! — подумал Шагалов. — Началось!»

Фогель последними, судорожными стежками дошнуровывал полуботинки.

Внезапно в комнате появилось еще двое гостей, их ввела маленькая Анна Ивановна.

Высокий, почти под потолок, здоровяк с жидкими рыжеватыми волосами и гладко лоснящимся лицом смущенно улыбался, как будто стыдясь своего огромного роста и тяжелых жилистых кулаков, высовывавшихся из-под рукавов куцего, не по росту, пиджака. Его спутница была маленькой и худой, с каким-то дефектом на лице, она все время старалась повернуться к гостям в профиль.

Появление нового человека внесло изменение в сложившуюся за столом расстановку сил. Шагалов и Фогель обменялись против воли быстрыми тревожными взглядами. Один Денисов был спокоен.

— Извиняйте! — улыбаясь всем гостям сразу, повторял новый гость с приятным украинским акцентом. — Вот как вышло! Такси пришлось брать! Вот! — У него получалось «уот».

Здоровяк, так же как в свое время Шагалов, двинулся вдоль стола, знакомясь с гостями. Со стеснительным лицом он дольше, чем требовалось, извинялся перед каждым за опоздание и переходил к следующему. Шагалов не сводил с него глаз. Казалось, что он уже видел где-то это смущающееся лицо, маленькие пшеничные усики. Вот новый гость протянул руку Фогелю…

В ту же секунду Шагалов увидел, как острый язычок Фогеля словно прилип к губе и все лицо его внезапно изменилось, будто невидимые пальцы, вставленные в игрушечную резиновую маску, сжались: мясистый лоб и жирный подбородок внезапно подались навстречу друг другу, а переносье сузилось и ушло назад.

— Почему так горчит вино? — поднялся над столом Денисов. — Кто мне скажет?

Его соседи по столу оживились.

— Одну минутку! Человеку плохо! Уот! — сказал здоровяк и, перехватив Фогеля другой рукой под локоть, стал выводить из-за стола. Выражение лица у Фогеля и впрямь было страдальческое. Он даже не мог ничего сказать. Кисть его руки застыла в неестественном странном положении, подвернутая могучей ладонью атлета.

«Помощник дежурного с вокзала, — вспомнил, наконец, Шагалов. — Старший лейтенант».

Денисов выскользнул в дверь вслед за ними, а к Шагалову подошла Анна Ивановна. Ее длинные серьги раскачивались в ушах, как маятник. По сияющему лицу Шагалов понял, что это она по просьбе Денисова вызвала милицию. Капитан поднялся навстречу.

Анна Ивановна быстро заговорила:

— Вы только, ради бога, не подумайте о нас ничего плохого. Борис этот приехал в командировку, остановился здесь в восемнадцатой квартире… Ну и зашел с подарком! Ведь не выгонишь! А Анатолий наш сантехником работает… Хороший парень, мухи не обидит! Выпил сегодня лишнего. Ну ведь свадьба?

— Далеко пришлось бегать? — спросил Шагалов. — У вас и так хлопот со свадьбой, а тут еще мы!

— До «Коммуны». У нас в переулке всегда с автоматом что-нибудь… Ничего, будет что вспомнить!

— Спасибо вам большое. А у кого этот Борис остановился, не знаете?

— Вот кем бы еще вам надо заняться! Молодой парень, косая сажень в плечах, до двадцати лет на шее у матери сидит… Сегодня с другом весь вечер где-то лазил, сейчас пьяные лежат… И про Бориса своего забыли!

В комнате показался Денисов. Он был в пальто.

— Хорошо получилось, товарищ капитан! Я, как только эти дары увидел и на вас посмотрел, все понял! — Денисов показал головой на куклу, лежавшую среди других подарков. — Вот она, думаю, «Шагающая Маша»! А под ней не та ли розовая блузка с мережкой, которая была в чемодане потерпевшей, сорок восьмой размер, рукав вшивной, снизу приталена?! Остальное уже мне Аня подсказала, насчет восемнадцатой квартиры… Они еще ничего не успели промотать, только на «подарок» дали, чтобы не с пустыми руками идти.

Денисов радовался как мальчишка.

— Этот, видать, у них за главного был! Сам воровать не ходил!

— Это был Фогель, — сказал Шагалов, когда они, простившись с хозяевами, шли по коридору.

Денисов удивленно посмотрел на него и замолчал. Запоздалое чувство тревоги прошло холодком по сердцу.

У восемнадцатой квартиры Шагалов увидел финскую кепочку старшего оперуполномоченного Блохина. Хриплым голосом он давал указания незнакомому младшему лейтенанту.

В доме уже начинали просыпаться, за дверями слышались негромкие разговоры. Где-то совсем близко, за окном, прогрохотал в темноте первый трамвай, заскрипела под ногами старая деревянная лестница.

— Денисов! — крикнул, перегнувшись через перила, капитан Блохин. — Немного отдохнешь и зайди в отдел, напиши рапорт.

Когда Шагалов с Денисовым вернулись на вокзал, людей там было уже меньше, и сам зал без электрического освещения выглядел другим — полупустым, сумеречным, тихим. Пассажиров, прибывших на вокзал с утра, можно было легко узнать по свежему румянцу, нерастраченной энергии, с которой они устремлялись к только что открывшимся суточным кассам.

Горбунова они нашли у камеры хранения — он разговаривал со старшиной. За ночь, казалось, Ниязов еще больше пожелтел, лицо его выглядело болезненным, худым. Рядом с ним стояла девушка-модельер. Увидев Шагалова и Денисова, она пошла навстречу.

— Большое, большое вам спасибо. Я все знаю! — Девушка постояла с секунду, потом еще несколько раз кивнула, смущенно простилась. — Меня к следователю вызывают…

Она сделала несколько шагов к выходу и сразу же затерялась среди других пассажиров.

… — Темно вокруг и грозно, лица в отдельности вроде бы все обычные, мирные, — не отпуская руки Горбунова, говорил на прощанье старшина, — а посмотришь на них всех вместе, как они на картине изображены, как выходят они все из подворья в ночь, и тревожно тебе за них. Ну, сегодня все кончится благополучно! А завтра?!

— Рембрандт! Мастер мирового класса! Жаль, что подлинник в Амстердаме.

Денисов проводил оперативников к машине.

— Счастливо! Приезжайте, когда время позволит…

Шагалов устало кивнул головой и молча, не улыбнувшись, прищурил один глаз — Денисову была знакома эта его манера прощаться и здороваться.

— Хороший у тебя командир, — сказал Горбунов, — и живопись он отлично знает.

Денисов хотел сказать, что старшина прослужил лет двенадцать в подразделении по охране музеев и выставок, но раздумал.

Он взглянул на часы — смена заканчивалась через несколько минут.

Ричард РОСС

КОФЕЙНАЯ ЧАШКА[7]

Рисунки Н. ГРИШИНА

— Как будто все ясно, сэр?

— Думаю, что так, сержант.

Инспектор сыскной полиции Бертон поднес кофейную чашку к лицу.

— Надо бы послать на анализ. Впрочем, сомнений почти нет.

Он внимательно посмотрел на молодого человека, блондина лет тридцати, что лежал скорчившись на диване.

— Еще один изгнанник из страны фашизма, — сочувственно пробормотал Бертон.

— Да, и, видимо, это действовало на его рассудок, — добавил сержант. — Посмотрите на эту промокательную бумагу, сэр. По ней видно, в каком он был состоянии.

Бертон подошел к письменному столу. Помимо обычных чернильных отпечатков и пятен, на бумаге виднелись три знака свастики разных размеров, нарисованные как бы невзначай.

— Интересно, — сказал Бертон. — И две кофейные чашки. Но из второй не пили.

— Может быть, он ждал кого-нибудь, сэр?

— А устав дожидаться, выпил кофе и покончил с собой! — усмехнулся Бертон.

В это время раздался звонок. Сыщики переглянулись.

Бертон вышел в маленькую прихожую и распахнул дверь. Перед ним стояла обворожительная девушка.

Она была одета в простенькое платье. На ее белокурой головке не было шляпы. При виде сыщика она вздрогнула.

— Эрих?! — прошептала она с испугом.

— Вы желали видеть мистера Шмидта?

— Э-э… да, мистера Шмидта. Он здесь или вы его?..

Бертон ввел девушку в прихожую.

— Ваш друг заболел, — сказал он.

Она вцепилась в его рукав и пристально посмотрела в глаза.

— Он убит?

— Нет, нет! — Бертон внимательно взглянул на девушку и после некоторой паузы добавил: — Боюсь, что он сам лишил себя жизни.

Она энергично покачала головой.

— Эрих не сделал бы этого! Могу я видеть его?

— Потом. Сейчас я хочу задать вам несколько вопросов. Вы тоже немка? — спросил он, открывая записную книжку.

Она молча протянула ему паспорт.

— «Анна-Роза Маннгейм», — прочел он. — Мистер Шмидт ждал вас сегодня?

— Разумеется. — Ее тонко очерченные брови приподнялись. — Он позвонил мне часа три назад. Попросил зайти поговорить о нашем… нашем будущем.

— Значит, вы решили пожениться?

— Да. Эрих давно хотел этого.

Брови Бертона сдвинулись.

— И через три часа после того, как вы дали свое согласие, он принял яд? Странно. Были у него враги?

Она горько улыбнулась.

— У каждого немца-антифашиста есть враги.

— Так. Скажите, мисс Маннгейм, кто вел хозяйство мистера Шмидта, кто мыл его посуду?

— У него была прекрасная приходящая прислуга. В его комнате все блестело.

— Спасибо. Теперь я только запишу ваш адрес.

* * *

— Но позвольте, — сказал Бертон, не веря своим ушам. — Вы хотите сказать, что мы должны прекратить это дело?

Его шеф посмотрел на свои ногти.

— Начальство убеждено, что это самоубийство, и по каким-то соображениям не желает поднимать шума. Этот Шмидт был антифашист, да еще иностранец.

Бертон тяжело задышал.

— Если начальство так чертовски много знает об этом деле, то зачем оно заставляет бедного сыщика терять попусту время на расследование?

— Ну, вы немногое узнали. Мне дело представляется совсем простым. Это не первый случай. Отчаявшийся эмигрант…

— Вы правы, — медленно произнес молодой сыщик. — За последние полтора года покончило самоубийством трое немцев, и во всех трех случаях фигурировали свастики.

— Вполне естественно. Свастика — эмблема фашизма. Не удивительно, что она им вспоминалась.

— Но это не объясняет одного: почему чистая кофейная чашка была грязной?

— Чистая — грязная. Что вы хотите сказать, Бертон?

— А вот что. Вторая чашка на первый взгляд была чистой, но для такой женщины, как прислуга Шмидта, она была грязной. Ее выполоскали, видимо, холодной водой, но на дне остался едва заметный осадок, а на краю я нашел коричневое кофейное пятно: с этого края пил убийца.

— Вы начитались Конан-Дойла, дорогой мой! На какие еще мысли натолкнула вас запачканная чашка?

— Убийца был знаком со своей жертвой и пользовался ее доверием. Когда он явился к Шмидту, тот угостил его кофе, который приготовил для себя и для невесты. Убийца подсыпал ему порошок в чашку и подождал, пока яд оказал свое действие. Затем выполоскал чашку, из которой пил сам, и ушел.

— Здорово, Бертон! — И очень убедительно.

— Ваше решение окончательно, шеф?

Тот кивнул утвердительно.

— Вы очень изнервничались, Бертон, — добавил он, — почему бы вам не поехать в отпуск?

— Спасибо, я возьму отпуск, и очень продолжительный. — Голос Бертона прерывался от негодования. — Я напишу прошение об отставке. Но я докопаюсь до сути этого дела!

* * *

Бертон позвонил у подъезда мрачного дома, в котором жила мисс Маннгейм. Где-то высоко над ним открылось окно. Он отступил назад и задрал голову кверху.

— Ах, это вы, — послышался оттуда голос мисс Маннгейм.

Что-то просвистело мимо Бертона и звякнуло о тротуар. Он наклонился и поднял французский ключ. Отперев дверь, Бертон стал подниматься по лестнице, которая, казалось, никогда не кончится. На самой последней площадке открылась дверь, и в ней появилась мисс Маннгейм, Ее маленькая квартирка оказалась очень чисто убранной. Запыхавшийся Бертон с благодарностью опустился в предложенное ему кресло.

— Прелестные цветы, — сказал он, взглянув на большой букет, стоявший в вазе на столе.

Она улыбнулась.

— У нас много друзей в Лондоне.

— И врагов?

— Возможно!

— Вы меня испугались, когда я вам открыл дверь в тот вечер. Почему?

Мисс Маннгейм несколько смутилась.

— Я увидела, что вы полицейский. А я не очень доверяю им. Видите ли, я ничего плохого в Англии не сделала, но ваше министерство внутренних дел ведет себя порою довольно странно. А мне не хотелось бы отсюда уезжать.

— Я уже больше не полицейский, — сказал Бертон, — если это может вас успокоить.

Он рассказал ей все, что считал нужным.

Девушка серьезно посмотрела на него.

— Вы очень честный человек, мистер Бертон.

— Меня смущает только одно, — признался он. — Откуда эти свастики на промокательной бумаге? Зачем их нарисовал Эрих или кто-либо другой? Только в романах злодеи оставляют «подписи», совершая преступления. Эти знаки, — продолжал Бертон, — за последнее время фигурировали еще в двух случаях: один раз на конверте, найденном в кармане умершего, во втором случае три свастики были начертаны на столе, покрытом пылью.

Девушка быстро закивала.

— Я знала и Вассермана и Ринглера, — сказала она.

— И в обоих случаях следствие велось скоропалительно и было признано самоубийство. Верит ли этому немецкая колония в Лондоне?

— В каждой стране есть фашистские агенты, которые пытаются либо заманить эмигрантов обратно в Германию, либо устранить их в случае неудачи. Вассерман, Ринглер и Эрих были видными деятелями рабочего движения. Мы знаем, почему они умерли.

— Но зачем же убийцам выдавать себя, оставляя знак свастики?

— Я думаю… — Мисс Маннгейм выпрямилась на стуле и придвинулась к Бертону. — А если это сигнал кому-то, как вести следствие?

— Нет, нет, в Англии таких вещей не бывает, — запротестовал он.

— Нет? — вежливо переспросила она, взглянув на него из-под опущенных ресниц. — Тогда ищите разгадку сами… Возьмите, — протянула она ему коробку шоколадных конфет.

— Благодарю. Конфеты — мой тайный порок. Хотя жалко открывать такую чудесную коробку… Спасибо. Надеюсь, они твердые?

Она расхохоталась, глядя на комическое выражение, которое вдруг приняло его лицо.

— Мягкие?

Он выплюнул разжеванную массу себе на ладонь.

— Простите, мисс Маннгейм, но я поступил бы очень неосторожно, если бы проглотил эту шоколадку. Она начинена снотворным.

— Снотворным?

— Да, — подтвердил Бертон. — И если вы скажете мне, откуда у вас эта коробка, я, быть может, узнаю, кто убил вашего жениха.

Она с удивлением посмотрела на него.

— Но я, право, не знаю и сама, мистер Бертон.

— Что? — Он взъерошил свои черные волосы. — Не знаете или не доверяете мне?

— Не знаю, — повторила она. — Дело вот в чем. Множество друзей соболезнуют мне, приносят цветы, конфеты. Меня часто не бывает дома. Иногда они оставляют с подарками записки, иногда нет. Так и с этим шоколадом. Я полагала, что его принес кто-то из знакомых.

— Скажите, есть у кого-нибудь из ваших друзей ключ от этой квартиры?

Она улыбнулась.

— Щекотливый вопрос… Нет, даже у Эриха не было ключа.

— А когда приходят гости, вы всегда бросаете ключ в их невинные головы?

— Если я их знаю. Это избавляет от необходимости спускаться вниз.

— Таким образом, ничто не может помешать этим гостям сделать восковой слепок, пока они поднимаются по лестнице? Я думаю, что скоро у вас будет посетитель, — добавил Бертон. — Он позвонит. Если вы откликнетесь, он ограничится вежливым визитом. Если же нет, он сам впустит себя, рассчитывая найти вас усыпленной. Так как его ждет горькое разочарование, я предлагаю пригласить в другую комнату полицию.

Глаза девушки широко раскрылись, едва смысл этих спокойных слов достиг ее сознания.

— Полицию… Нет, нет!

— Но это явное покушение — усыпить вас и, как я подозреваю, похитить.

— Я знаю, знаю! Они хотят заполучить меня, чтобы заставить говорить. Но это им не удастся!

— Конечно, нет!

— Пожалуйста, не надо, — продолжала она взволнованно. — Вы не должны впутываться в это дело, мой друг. Мы, изгнанники, вне закона и должны сами защищать себя.

— Почему?

— Потому что во всех капиталистических государствах правительство всегда против нас. Нас только терпят. Мы все время ведем скрытую войну против убийц, похитителей, предателей. Вы не можете помочь нам. Мы должны сами спасать себя, если хотим…

Резкий звонок прервал ее.

Девушка и сыщик переглянулись.

— Не открывайте, — прошептал он.

Снова звонок.

— Свернитесь в этом кресле, — приказал Бертон. — Я спрячусь за дверью. Будем надеяться, что гостей окажется не больше двух.

Она безмолвно подчинилась. На лестнице послышались шаги. В замочную скважину вложили ключ…

Бертон весь подобрался, сдерживая дыхание. Судя по звукам, предстояло иметь дело только с одним.

В комнату быстро вошел человек высокого роста, в легком макинтоше, в шляпе, надвинутой на глаза. Он подошел к девушке, притворившейся спящей. Но, едва «гость» наклонился к Анне, Бертон подскочил и ударил его снизу вверх, в челюсть. Незнакомец упал на колени, затем сполз на бок и затих. Анна вскочила.

— Грюнеблюм?! А мы так верили ему! Теперь я начинаю понимать кое-что.

— Ну, а дальше? Через несколько минут он очнется. Очевидно, внизу его ждет сообщник. Если мы не дадим знать полиции, то что же нам делать?

— Убраться отсюда.

— Но как? Здесь нет запасной лестницы с черного хода.

— Надо что-нибудь придумать.

— А что, если воспользоваться их же машиной?

— Вы с ума сошли! — вырвалось у девушки.

— Нисколько. Смотрите. Эта шляпа, этот широкий макинтош, попутно я прихвачу его револьвер… Человек у руля ничего не заметит. Он увидит, что я втискиваю вас на заднее сиденье и подумает, что все в порядке.

— Хорошо, рискнем. Не выйдет — побежим к трамваю.

Анна держалась так спокойно, словно ей не впервые приходилось быть в таком положении. Она вынула из карманов Грюнеблюма все бумаги. Не забыла и подобранных к ее дверям ключей.

— Я готова.

Он взял ее на руки и понес вниз.

— Держите голову так, чтобы скрыть мое лицо, — прошептал он.

На улице стоял большой синий лимузин. Бертон быстро подбежал к автомобилю, открыл дверцу и положил Анну на заднее сиденье. Едва он успел сесть рядом с ней, как автомобиль рванулся вперед.

Бертон наклонился над девушкой, как бы желая проверить, не возвращается ли к ней сознание.

— Хотел бы я знать, куда вас намерены увезти, — прошептал он.

— Вероятно, в аэропорт. Срочная операция, для которой требуется берлинский специалист. Нам нужно как можно скорее вылезти.

Они воспользовались случаем, когда светофор на Теобальд-Роуд загорелся красным светом. Бертон бесшумно открыл дверцу, и оба выскользнули из машины.

— Вот наш трамвай, — сказал он, взяв ее под руку.

Они перебежали дорогу.

— Ничего не выйдет! — с огорчением воскликнула Анна, оглянувшись с площадки трамвая. — Он следует за нами.

— Все в порядке, — успокоил ее Бертон.

В следующее мгновенье вагон нырнул во мрак Кингуэйского тоннеля.

Они вышли на остановке Олдвич, и Бертон втолкнул Анну в другой трамвай.

— Но ведь это дорога назад, — сказала она.

— Ну и что же? Наш приятель в автомобиле не может всюду поспеть одновременно и следить за трамваями, идущими в противоположных направлениях.

Они доехали до Грэйс-Иина и по тихим улочкам направились к шумному, суматошному Холборну. Спускались зимние сумерки. Магазины сверкали огнями.

— Думаю, что после всех приключений не грех выпить чаю, — предложил Бертон.

Они вошли в кафе.

— Вы говорите по-немецки? — просила она.

— Нет.

— А по-французски?

— Чуть-чуть.

Анна наклонилась к нему через столик, и Бертон напряг слух.

— Мы думали, что этот Грюнеблюм один из наших. У него водились деньги, а это было весьма кстати — большинство эмигрантов очень нуждается. Мы замечали иногда утечку информации, но на Грюнеблюма наши подозрения никогда не падали.

— Плохо дело, — сказал Бертон, с трудом переходя на французский. — Но почему он стремился заполучить именно вас?

— Потому что мне известны вещи, которых никто больше не знает. И они записаны только в моей памяти.

— Так что живая вы представляете большую ценность, чем мертвая.

— Совершенно верно.

— Но если бы им удалось похитить вас… — Он с восхищением посмотрел на девушку. — Я думаю, что они не многое узнали бы. Вы не из трусливого десятка!

— О, вы не знаете! У них в тюрьмах делаются такие вещи… Ни один мужчина, ни одна женщина, как бы храбры они ни были, не всегда могут быть уверены, что все выдержат.

— Приятная перспектива!

— Через десять дней я буду в относительной безопасности, — сказала Анна. — К этому времени произойдет одно событие, и мой секрет перестанет быть секретом. А сейчас…

— Да?

— Я должна позвонить приятелю-англичанину. Он предупредит всех насчет Грюнеблюма. Как бы нам встретиться с ним?

— Где-нибудь в людном месте, где не надо опасаться ни наркотиков, ни выстрела в спину, — посоветовал Бертон.

Вскоре Анна вернулась из телефонной будки.

— Он встретится с нами через полчаса у эскалатора метро на станции «Оксфорд-сквер», — сказала она.

— Хорошо. У нас как раз остается несколько минут, чтобы успеть выпить чашку чаю и выкурить сигарету.

— С вашей стороны очень мило жертвовать для меня своим временем.

Он горько усмехнулся.

— У меня теперь масса свободного времени. Из-за моего горячего нрава мне придется искать работу. Хорошо, что у меня нет семьи.

— Что же вы будете делать?

— Я подумаю об этом через неделю-две, когда вы будете в безопасности.

— Полагаю, что нам пора идти.

Они протиснулись в переполненный автобус и доехали до станции метро.

— Каков на вид ваш друг? — спросил Бертон, стоя вместе с Анной у эскалатора.

— Он пожилой, с седыми волосами. Всегда носит мягкую черную шляпу. Журналист.

— С этим поездом он не приехал, — сказал Бертон, когда поток пассажиров схлынул с движущихся ступенек.

— Да, — согласилась она, провожая взглядом последнего пассажира. — Смотрите! — вдруг вскрикнула Анна.

Глаза Бертона последовали за ее полным ужаса взглядом. Он сам едва не вскрикнул.

К их ногам подкатилась черная шляпа. За ней показалась безжизненная рука. Наконец лестница, непреклонная, как сама судьба, представила их глазам окровавленную седую голову и распростертое человеческое тело.

— Они настигли его! — хрипло сказала Анна.

— Нет, нет! Он, вероятно, поскользнулся и…

— Эй, отойдите! Что это? — К ним бежали служащие метро.

Анна отвела Бертона в сторону.

— Я была права, — тихо сказала она. — Вы обратили внимание на брошюру, торчащую из его кармана? На ее обложке ясно видны три свастики.

Губы Анны тряслись.

— Где я буду в безопасности?

— Вы еще не хотите сообщить в полицию?

— Это бесполезно.

— Тогда нам нужно уехать из Лондона в какое-нибудь затерянное местечко, где мы будем видеть людей за милю.

— Мы?

— Если вы не возражаете. Я не хотел бы отпускать вас одну… пока не пройдут эти десять дней.

Они шли обратно по Оксфорд-стрит, и Бертон держал руку Анны в своей.

— Куда вы советовали бы поехать?

— Я знаю хорошую старую гостиницу в Дербиширских болотах. Что вы на это скажете?

— Идет! — ответила она, и через час они ехали на север в шеффилдском поезде.

Они попали на последний автобус, шедший из города. Машина ползла через темную долину, окаймленную горами, склоны которых сверкали свежевыпавшим снегом.

— Входите, входите! — приветствовала их высокая женщина с крыльца. — Я получила вашу телеграмму, сэр. Вам, кажется, нужны две комнаты?

— Да, — с сожалением сказал Бертон, и миссис Уэр, обожавшая молодоженов, разделила его сожаление.

Она повела их вверх по винтовой лестнице.

— Вот, выбирайте любую, — сказала она и ушла за горячей водой.

— Возьмите комнату ближе к проходу, — посоветовал Бертон. — Я услышу, если будут ходить по лестнице. Лишняя предосторожность не мешает.

Он осмотрел окна. Они были маленькие и узкие и выходили на широкую лужайку, тянувшуюся до самого шоссе.

— До земли по крайней мере футов двадцать, — пробормотал он. — Ни водосточных труб, ни плюща, ни каштановых деревьев. Чтобы попасть сюда, им понадобится лестница.

— Неужели вы думаете, что они могут последовать за нами?

— Люди, которые были достаточно ловки, чтобы обделать это дело на эскалаторе метро, могут напасть на наш след.

Через десять минут они сидели за покрытым белоснежной скатертью столом, на котором дымился горячий окорок. Вскоре, пожелав Анне спокойной ночи, Бертон свалился в свою постель.

Ему приснилось, что он бежит вверх по эскалатору, движущемуся в обратную сторону, а за ним гонится Гитлер и бросает в него мягкие шоколадные конфеты, которые взрываются, как ручные гранаты.

Утром за завтраком они познакомились со своими соседями — четырьмя шумными кембриджскими студентами и двумя тихими школьными учительницами.

— Здесь нет подозрительных лиц, — сказал Бертон.

Они вышли на воздух. Низменные поля были едва запорошены снегом, но над ними, в горах, снег простирался, казалось, до самого бледно-голубого неба. Бертон и Анна направились к маячившей вдали горе.

Под снежным покровом журчали невидимые потоки. Иногда Бертон, шедший впереди, проваливался по пояс. Наконец они добрались до зубчатого гребня и сели отдохнуть. Их лица раскраснелись, дыхание вырывалось струйками белого пара.

— Хорошо, а? — сказал он.

Она повернулась к нему, блестя глазами.

— Так хорошо еще не было с тех пор, как я уехала из Германии.

— Посмотрите на студентов, карабкающихся по снегу. Как черные точки. Местность здесь идеальная. Человека видишь за полчаса до того, как он подойдет к тебе.

— Только не в туман, который как раз спускается с холмов. Вернемся, пока он не настиг нас.

Он слегка обнял ее.

— Вы очень милы, Джек, — сказала Анна. — Это хорошо… Но вы знаете, что так не может продолжаться.

— Будем думать о настоящем.

Это была первая из их многочисленных прогулок по горам. А опасность подкрадывалась все ближе и ближе, ничем не давая о себе знать.

Удар настиг их внезапно. Это случилось в воскресенье, когда загородная гостиница была полна народу.

Бертон стоял в холле, слушая горячие рассуждения одного юного ланкаширца.

— Простите, — сказал он наконец, — я должен проведать мою подругу.

Он взбежал по лестнице. Комната Анны была открыта, но там было пусто. Бертон остановился на пороге. В нос ударил знакомый сладковатый запах. Хлороформ! Губная помада и пудреница Анны валялись на ковре. Все в комнате носило следы борьбы.

— Боже мой! — прошептал он. — Они похитили ее.

Он бросился вниз и едва не сшиб молодого ланкаширца, стоявшего на крыльце вместе с несколькими экскурсантами. Да, один из них видел, как двое мужчин втащили в автомобиль какую-то женщину. Он еще подумал при этом, что непристойно молодой девушке так напиваться…

— Куда они поехали? — перебил его Бертон.

Экскурсант показал на долину. Ланкаширец рассмеялся.

— Ну, если они поехали туда на автомобиле, то они, значит, все пьяны, — сказал он и пояснил: — Я только что оттуда. Там намело сугробы футов в шесть вышиной.

Бертон схватил его за руку.

— Пойдемте со мной! — сказал он хрипло. — Нужно спасти девушку. Я вам объясню по дороге.

— Идет! Я проведу вас кратчайшим путем.

Они перешли речку и побежали по следу. Юноша карабкался вверх по откосу со скоростью фонарщика, и Бертон едва поспевал за ним. Далеко вверху виднелся узкий горный проход. Слышны были пыхтенье и скрежет автомобиля, с трудом преодолевавшего крутой подъем, и характерный звук буксующих колес.

— Мы их нагоним, — спокойно сказал ланкаширец. — Грязные фашистские свиньи!

Шум вдруг прекратился. Потом снова послышался бешеный рев мотора. Затем наступила тишина.

— Вперед! — задыхаясь, прошептал Бертон.

Минуты через три они увидели автомобиль. Он провалился в снег по самые крылья. Машина была пуста.

— Смотрите! — торжествующе закричал юноша.

Перед ними вился зигзагами вверх по горе двойной след. Бертон и ланкаширец бросились по этому следу.

— Дурачье! — сказал юноша. — Тот откос много круче, они никогда не смогут спуститься с девушкой на руках.

— Вот они! — воскликнул Бертон.

На фоне голубого неба они увидели двух человек. Один нес Анну, перекинув ее через плечо, как это делают пожарные, вынося людей из огня.

— Здоровый парень, — сказал ланкаширец. — Но мы их нагоним.

Бз-з-з!

Над головами преследователей просвистела пуля.

— Они вооружены, — тяжело дыша, сказал Бертон, — так что, если вы хотите вернуться…

— Заткнитесь. Это ведь фашистские агенты…

Они с трудом продолжали карабкаться вверх по круче. Подъем был тяжел и в обычное время, снег еще больше усложнил его. Но похитителям, которым нужно было тащить Анну, приходилось еще хуже.

Расстояние между ними быстро сокращалось.

— Оставьте девушку, или я буду стрелять! — крикнул Бертон.

Грюнеблюм только засмеялся. Он знал, что Анна — надежный щит. Его спутник повернулся и снова выстрелил; пуля задела рукав Бертона. В этот момент стрелявшего постигла неудача: он провалился по пояс в сугроб.

— Оставьте этого парня мне! — крикнул ланкаширец. — Ловите того черта, который несет девушку.

Грюнеблюм тем временем достиг гребня горы, и Бертон ожидал, что он вот-вот исчезнет из виду. Но вдруг похититель остановился, бесцеремонно бросил Анну на землю и повернулся к нему.

Бах.

Бертон пригнулся к земле, продолжая карабкаться вверх. Сердце его бешено колотилось. Боясь задеть Анну, он не решался отвечать на огонь, пока не подойдет ближе.

Грюнеблюм понимал это. Он опустился на колено и прицелился, используя Анну как прикрытие.

— Джек!

Голос девушки слабо прозвучал в холодном воздухе. Снег вернул ей сознание. Она сделала усилие, подняла руку и вцепилась в кисть Грюнеблюма. Тот с проклятием вырвал пальцы. Но этим мгновением успел воспользоваться Бертон. Он кинулся вверх и дал предупредительный выстрел.

Грюнеблюм вскочил и побежал.

Бертон склонился над Анной.

— Как вы себя чувствуете, дорогая?

— Ничего, если не считать ломоты во всем теле. Но следите за Грюнеблюмом, Джек.

Бертон вовремя посмотрел вверх. Фашист перезарядил револьвер и тщательно прицелился.

Два выстрела раздались одновременно. Пуля просвистела у самого уха Бертона. Но стрелявший упал и покатился вниз с крутого откоса, с утеса на утес.

— Убит при попытке к бегству, — мрачно произнесла Анна. — На сей раз это так.

* * *

Они нашли его у подножия утеса, уже мертвого, изуродованного падением. Пуля едва задела череп. Бертон повернулся к девушке. На лице его была задумчивая улыбка.

— Я не знаю, что мне будет за это, но, если я не попаду за решетку, вы… вы позволите, Анна, увидеться с вами?

Она серьезно посмотрела на него.

— Я и сама хотела бы этого, Джек. Но через неделю я должна быть в Германии.

— В Германии? — Он стоял как оглушенный громом.

— Теперь, когда Грюнеблюма больше нет, у меня открываются новые пути. — Ее глаза заблестели. — Я могу вернуться и вести подпольную работу. Полно, — добавила она, — не смотрите на меня так грустно, Джек. Жизнь — это не рассказ, который обязательно заканчивается свадебным пиром. Она всегда продолжается.

— Но что будет со следствием по делу о смерти Грюнеблюма?

Девушка засмеялась и нарисовала что-то на конверте, вынутом из кармана убитого.

— Следствия не будет. Кто заметит одну царапину от вашей пули среди стольких ушибов и переломов! А когда увидят вот это…

Она показала Бертону конверт, прежде чем сунуть его в карман Грюнеблюма.

На конверте были нарисованы три свастики.

Перевел с английского В. ГОЛАНТ

Примечания

1

Сокращенный журнальный вариант.

2

Подпольная фамилия Героя Советского Союза Владимира Александровича Молодцова. В. А. Молодцов — чекист, москвич, был послан в Одессу для организации подполья.

3

Военно-следственная полиция в буржуазной Румынии.

4

Подпольное имя Федоровича.

5

Старший лейтенант (рум.).

6

Подпольная кличка Федоровича.

7

Впервые на русском языке рассказ был опубликован в журнале «Вокруг света» в 1938 году.

Content

Войскунский Евгений Львович и др Искатель. 1969. Выпуск №4

ИСКАТЕЛЬ № 4 1969

Евгений ВОЙСКУНСКИЙ, Исай ЛУКОДЬЯНОВ ПЛЕСК ЗВЕЗДНЫХ МОРЕЙ

Игорь РОСОХОВАТСКИЙ НАПИТОК ЖИЗНИ

Борис ПОЛЯКОВ «МОЛВА»

Ф. Скотт ФИЦДЖЕРАЛЬД ЛЮДИ И ВЕТЕР

I

II

III

IV

Леонид СЛОВИН НОЧНОЙ ДОЗОР

Ричард РОСС КОФЕЙНАЯ ЧАШКА

Примечания