Романовская Ольга

Словенка

Романовская Ольга

Словенка

Баснь о любви из древних сказаний.

Родное печище

1

Как имя много значит для человека, на всю жизнь его дают. Когда в доме Наума жена Доброгнева родила девочку; сказала Ладана, мать четырёх сыновей, что дитя славное. Вот и назвали новорожденную Славой. А после смерти материной стала Слава Гореславой. Девочка Доброгневу не помнила — мала была, когда матери не стало. Отец долго горевал, но следующим летом взял в дом Ладу. И стала она меньшицей.

Матерью для девочек Наума стала Добромира, и никто не мог сказать, что она больше любит дочь свою Любаву более других. Вместе с сёстрами подрастал Стоян — белобрысый мальчуган, сын меньшицы.

… По только им ведомой тропинке шли с кузовками три девушки. Ветки хлестали по босым ногам; кузовки оттягивали руки. Они остановились возле развилки и присели на нагретые солнышком камешки.

— Была я вчера возле буевища и место нашла славное, грибное. Пойдёшь ли со мной, Любава?

Та, которую назвали Любавой, была старшей дочкой Наума. Ей уже минуло восемнадцать зим, восемнадцать вёсен, и была она девка пригожая; многие парни по ней сохли, но более всего привечала Любава Власа. Поговаривали люди, что ещё до осенних холодов придёт он с веном.

— Не ходила бы ты, сестрица, с ней, — молвила Ярослава, средняя сестра. — Мёртвых покой только потревожите.

— Сказываю же я, что местечко то заветное возле буевища, лешего владения. А все лешие роду нашему дорогу в лес не заказывали.

— Давно ли ты, Гореслава, рубаху сняла, чтобы сёстрам старшим указывать. А про местечко своё заветное забудь.

Не посмела девушка возразить старшей сестре, молча подняла с земли кузовок и пошла к своему двору, что был чуть в стороне от других.

Славные дочери были у Наума, не было краше во всём печище. Одна лучше другой. Две старшие русые, косы до пояса, заступницы перед матерью друг за друга. А младшая, Гореслава, не пошла в сестёр, но для многих была краше их. Косе её завидовали девки, втайне мечтая, чтобы какой-нибудь парень поскорей обрезал её у затылка. Коса — загляденье, ниже пояса, тугая, цвета свежевспаханной земли. Но девки и парни иногда сторонились её, когда шла из леса с пучками трав. В кого же ей полесовничать?

…Гореслава любила липень месяц, когда ходила она вместе с братом к Медвежьему озеру и слушала лес. Первыми примечали они лодки князя Вышеслава, что поднимались вверх по реке из Нева за данью. "По одному рысьему глазу на каждого", — шутила Добромира.

… Навстречу девушкам выбежала большая серая собака, облаяла, понюхала и убежала.

— Раз Мохнатый нас встречает, значит, Любим пожаловал, — сказала Любава.

Ярослава вспыхнула и побежала к избе. Потопталась перед влазней и прошмыгнула в дверь.

— Не долго дому без сватов быть, — подумала Гореслава.

— Никак вернулись, пташки ранние, — сказала, увидев дочек, Добромира. — Знать, много ягоды набрали, раз так поздно воротились. Будет, чем в просинец полакомиться.

Свои кузовки девушки поставили возле печи — пусть домовой полакомится.

"За братом бы последила, чем без дела сидеть, — Добромира вернулась со двора с крынкой в руках. — Припрятала для кузнечихи, а то кот сыскал бы. Возьми, отнеси в кузню".

Гореслава взяла крынку и снова вышла за ворота. Мохнатый всё ещё сидел у двора — значит, Любим с Ярославой ещё долго просидят в клети вместе с Ладой.

Неподалёку она встретила Стояна, мастерившего лук из тонкого деревца. Оно гнулось легко и покорно. "Словно Увар перед князем", — подумалось Гореславе. Уваром звали белобрысого парня, что прошлым летом просился пойти вместе с Вышеславом — князем, хотя сам себя тот князем не звал. Так нарекли его в печище.

— В кузню идёшь? — спросил Стоян.

— Туда, братец.

— Возьми меня с собой.

— Пойдём, коли не устанешь.

— Уж я не устану.

Кузница стояла неподалёку от Медвежьего озера, в том самом месте, где отступали сосны-великаны, давая место маленьким ёлочкам и молодым тонким берёзкам. Кузнеца в печище побаивались, поэтому старались побогаче откупиться. Не исключением были и обитатели двора Наума.

Жена кузнеца, Мудрёна, встретила их у порога.

— Проходите гости дорогие, давненько вас не было, — она торопливо смела с порога зёрна — все знали, что она птиц привечает. — С чем пожаловали?

Стоян толкнул локтем сестру, и она протянула крынку с сыром.

— Батюшка с матушкой кланяться велели. Прими, Мудрёна Братиловна, сделай милость.

— Как не взять, коли люди добрые прислали.

Жена кузнеца отнесла крынку в избу. Вернулась она не с пустыми руками: в ладони поблёскивала уточка-оберег.

— Знала бы, что придёшь, Гореслава Наумовна, приберегла бы для тебя гривну. Не осерчай, прими уточку. Уплыть тебе из родного дома, словно птичке к Даждьбогу Сварожичу.

Девушка крепко сжала в руке подарок и низко поклонились хозяйке.

— Хороший охотник родился в вашем доме, — сказала Мудрёна, увидав недоделанный лук за спиной Стояна. — Ещё бороды нет, а он с оружием не расстаётся. Скоро, видно, к нам за стрелами пожалует.

— Когда я выросту, то пойду к Вышеславу служить. Вот тогда и приду к вам за боевым мечом.

Гореслава рассмеялась: куда ему князю служить, коли без сестриной помощи на полати забраться не мог.

Девушка кузнечихи не боялась: она всегда привечала её более других, одаривала обручами, разноцветными бусами да ожерельями, которые делал для продажи её муж. Однако, Наумовна всего этого не носила, лишь иногда надевала на редкие посиделки, куда брали её сёстры, а прятала в свой сундук с приданым.

Любава была не такая. Подарил ей отец лунницу, так она тут же вставила её в ожерелье и каждый вечер красовалась перед парнями. Ярослава же во всём на неё походила. Добромира частенько приходилось таскать обеих за косы от того, что не поделили сёстры затейливого височного кольца. После долго они дулись друг на друга, но к следующему вечеру вновь сидели вместе, позабыв о ссоре.

Остальные дочки Наума малы ещё слишком были, чтобы украшения носить, и бегали по двору в длинных рубахах. Но и среди них была своя княжна — Желана, гордившаяся бусами из ручных ракушек, что сделала для неё Лада. Но во время игры забывала она о былой важности и вместе с сёстрами звенела бубенчиками у пояса.

Лада любила детей, поэтому у младших дочурок ворот и подол рубах были вышивкой покрыты; старшие же сами украшали себе одёжу, копили приданое.

… Когда они между ёлочками и берёзками, охраняемые протянувшимися к озеру зелёными руками сосен, Стоян сказал сестре:

— Обожди возвращаться домой, я хочу тебе что-то показать.

— Что, братец? Свою лодочку, о которой ты говорил мне?

— Если пойдёшь, то всё узнаешь.

Стоян осторожно раздвинул лапы ёлочек и пошёл по звериной тропе. Гореслава с опаской пошла за ним: дозволит ли леший дойти. Лес её знал, звери не трогали, травы целебные да ягоды под корягами не укрывались, а леший… Какому хозяину понравится, коли каждый день в его дом без спросу гости хаживают, за гостеприимство худо благодарят?

2

Сказывают люди, что есть в краях, где живут карелы, земля, где не растут ёлочки-шатры, а сосны-великаны стоят на гладких камнях и смотрятся в голубые воды. Говорят, что и дома там строят по-другому и ладьи на воду спускают краше новогородских. Из печища в тех местах никто не бывал, поэтому сказы те баснями считали. А Стоян слушал те басни внимательно, запоминал всё, до словечка. По тем рассказам построил он свою лодочку и вырезал на носу конскую голову.

Они долго плутали по лесу, пока не вышли на небольшую поляну, посерёдке которой росла высокая ель. Макушкой своей она упиралась в небо, а ветками укрывала в непогоду и зверя, и человека.

Стоян осторожно раздвинул ветки-лапы и показал сестре нос небольшой лодки. Гореслава осторожно потрогала тёплую от горячего солнышка корму и подивилась затейливой резной конской голове. Брат гордился тем, что сестре по нраву пришлась его самодельная лодочка, и вытащил её на траву, чтобы та смогла получше её рассмотреть.

— Ты сам её сделал? — спросила Гореслава.

— Сам, — ответил Стоян, но вдруг замялся и сказал тише: — Мне Радий помогал. Он сказал, что ладья моя на княжескую похожа.

Девушка усмехнулась: куда этой лодочке, где двое с трудом поместятся, до княжеской, что ходит по великому Нево под белым парусом. Любит Стрибог эту ладью, лелеет её на волнах. А потом Гореслава призадумалась. К чему Радию, смелому охотнику, что неделями может бродить вместе со своим верным Лайко по лесу, помогать несмышлёному мальчишке в его забавах?

Нетерпеливый Стоян потянул сестру за рукав.

— Чего дивишься, не всё видела.

Она покорно нагнулась и шагнула за братом под мохнатые лапы. Поначалу Гореслава не могла ничего разглядеть: глаза долго не привыкали к полумраку, но после она ясно разглядела берестяной тул и налуч. На бревне, заменявшем лавку, стояла миска, а в ней — ложка. Когда Стоян сумел принести это в лес, чтобы Добромира не узнала?

— Нравится избушка? — брат ожидал новой похвалы.

— Для чего она тебе, глуздень?

— Никакой я не глуздень. А настоящему охотнику без лесного прибежища нельзя. Мне Радий место указал.

— Как бы охотнику не пришлось три дня на лавке не сидеть. Пойдём, пока мать Любима потчует.

Осмотрев ещё раз полянку, Гореслава увидела траву-целительницу, что давно искала. Подошла к ней, поклонилась в пояс и сказала: "Прости меня, трава-матушка, за то, что от земли-кормилицы отнимаю. Не для себя стараюсь, а для добрых людей". Опустилась девушка на колени и осторожно сорвала тонкие былинки.

— На что тебе? — спросил Стоян.

— Солнышко высушит, силой целебной наполнит. А в зимушку холодную лечить буду Желану, что в просинец во двор в одной рубашонке выбежит. Да и тебя, непоседу, от рук сломанных.

Возвращаться лесом решили, чтобы быстрей домой попасть.

На лесной просеке повстречался им Радий с рыжим Лайко. Охотник неспешно шёл к печищу; за спиной у него висел заяц и несколько уток. Вот кого бы Вышеслав взял себе в кмети, да парень не шёл. На что ему пояс воинский, если все девчонки рады — радёшеньки подсесть к нему на посиделках. Даже Любава иногда отходила от подружек и подходила к нему послушать о соседних печищах. Из всего селения только Радий вместе с князем плыл по реке до Нева, видел настоящие корабли и печища большие, что городами звали.

— Здравствуй, славница, — он первым заговорил. — Куда путь-дорогу держишь?

— Куда же девке идти, коли не к своему двору.

— С пустыми руками ли?

— Кабы был ещё один кузовок, не с пустыми бы пришла.

— Лукавишь, девица, за травами в лес ходила.

Гореслава вспыхнула и спрятала за спину пахучий пучок.

— В кузню ходила, а на обратном пути и собрала.

— Здорова ли Мудрёна Братиловна?

— Как не быть ей здоровой.

— А сестрицы как?

— Живы-здоровы.

— Про отца с матушкой не спрашиваю, ибо нет той силы, что извела бы Наума Добрынича и Добромиру Ждановну.

— А про меня отчего не спросишь, — Стоян вышел вперёд, сжимая в руке деревце — лук. — Или я место пустое для тебя?

— Такого молодца-сокола издалече видно, почто в пустую расспрашивать. А деревце ты не правильно режешь. Дай-ка сюда, покажу.

Мальчишка протянул ему лук. Радий повертел его в руках, достал нож и подправил немного, после протянул Стояну: владей, охотник. Мальчуган с трепетом взял игрушечное оружие и прижал к себе.

— Домой теперь идёте? — спросил охотник.

— Солнышко к земле, а мы к родному двору.

— С вами пойду. Мне батюшке вашему пару слов нужно молвить.

Лес возле двора Наума близко подходил к печищу, поэтому все соседские девчонки быстро разглядели на опушке всех троих. Видела их и Любава и губу закусила. Ни одну зиму она вечерами зимними к Радию ближе подсаживалась, разговор заводила, а добрый молодец словно и не замечал её. А как увидит Гореславу, так сразу разговор заведёт. Привечал он девку, только ей в лесу места заветные показывал. Да и Лайко только Гореславе гладить себя позволял; позови его она — прибежит. Добромира ещё с берёзозола нашёптывала дочке покойной Доброгневы, чтоб поласковей была с охотником, а девка не слушала, мало чем его от других отличала.

Но Любава, что на Радия загляделась, вспомнила про воду, что несла Ладе для славного пирога, посмотрела ещё раз с завистью на младшую сестрицу, приоткрыла плечом дверь и понесла свою ношу к растопленной печи.

Радий задержался у ворот, чтобы добычу свою лесную препоручить заботам Лайко, а Гореслава сразу к клети пошла, где травы свои хранила. Стоян за ней не увязался, снова со двора сбежал. Чего ему, мальчишке, вместе с девками неразлучными дома сидеть? Нет, что ли, птиц непуганых али друзей-товарищей?

Вышла из избы Лада, за нею — малые Наумовы дочки гурьбой, впереди всех Желана. Заприметила хозяйка гостя, отведать хлеба-соли пригласила. Не обидел отказом Радий, только спросил, дома ли Наум Добрынич.

— Давно улетел из дома наш ясный сокол, с полуденного часу у Первяка Буяновича силки мастерит для зверей лесных.

После, когда гость в избу вошёл, подошла Лада к Гореславе, вывела из клети на дневной свет.

— Долго полесовничала ты, матушка твоя уж много раз к воротам выходила, тебя поджидала. Ступай в избу, накрой стол для дорогого гостя.

Ничего девушка не ответила, не стала перечить старшим.

Славная каша, только что из печи, дымилась на столе. Ярослава сидела на лавке и месила тесто. Смотрела она на сестру и улыбалась. Вот вернётся Добромира от соседки, оттаскает девку нерадивую за длинною косу.

Но не сделала этого мудрая хозяйка: не гоже перед гостем срамиться, лишь приказала: "Принеси из клети молока, будет, чем гостя попотчевать". В обычные дни все свои припасы Наумовы домочадцы хранили в дальнем углу клети, но липень выдался жаркий; молоко быстро скисало, вот Добромира и придумала хранить его да сыр в ямке небольшой, в том же углу клети вырытой.

Гореслава быстро воротилась, поставила на стол кувшин молока — пей гость дорогой.

Отведав угощения, поднялся на ноги Радий, низко хозяйке поклонился. "Спасибо за хлеб-соль, да дома матушка ждёт, пора мне", — сказал.

Проводила Добромира гостя до ворот, долго ещё ему вслед смотрела, потом в избу вернулась.

Любава квашню у Ярославы отобрала, в сени прогнала: нерадивая девка больше в окно смотрела, чем тесто месила. Да и она недолго просидела: Лада дала грязную рубаху Стояна, велела выстирать да зашить.

Забилась Гореслава в свой кут, отыскала заброшенное вчерашнее рукоделие, принялась вышивать. Да нитка в иголку не шла. Подошла Добромира, взяла за ухо, вывела к печи.

— Разве для того избу рубили, просили у матери-Рожаницы урожая доброго, чтобы ты, девка неразумная, род свой позорила? Теперь никакой гость за порог не ступит; всем Радий расскажет, какие хозяйки Наумовы дочки. Если тебе себя, дурёха, не жаль, пожалела бы сестёр старших. Не идти Любаве за Власа, коли сестра её работать не научилась, ручки белые свои бережёт. А не хочешь жить, как все живут, ступай в лес, забудь отца и мать и живи, словно зверь дикий.

— Коли хочешь, матушка, из рода исторгнусь, чтобы не было вам беды, — горько заплакала Гореслава.

— Ступай лучше, нерадивая, в поле. Посмотри, не ушли ли коровы в лес. Соберешь птице корма озёрного да пригони скотину домой. Ввечеру же сестёр молодших накормишь.

Когда Наумовна через сени проходила, поймала её за рукав Любава. "В поле идти — мимо Уваровой избы проходить. Скажи ему, как стемнеет, у священной сосны буду его ждать", — прошептала.

Вот, подрастёт Желана, будет так же сестрицы старшей просьбы исполнять, коли до того не сосватает кто девку-полесовницу.

… Осторожно домой возвращалась Любава; голову ещё кружили слова Увара. Представляла девка, как по весне приведёт он ей своего белого коня, сам по полям его поведёт, приговаривая: "Куда ногой, там жито копной, а куда глянет, там колос зацветает"…

Коровы в хлеву замычали: человека почуяли.

Любава прибавила шагу: Дворовый может за ногу схватить или за косу дёрнуть девку припозднившуюся. Возле клети показалось ей: сидит кто-то, маленький, борода до пят. Сидит да насвистывает. Заметил её, посмотрел и исчез. Чур меня, чур!

Любава подошла поближе, осмотрелась: нет Дворового.

Из клети доносилось сладкое посапывание. Девушка осторожно заглянула туда: в одном куту спал Стоян, прижав к щеке игрушечный лук, в другом, где Гореслава травы свои хранила, — Желана с младшими сестрицами. Знать, старшие сёстры в сенях на ночлег устроились. Любава дверь притворила и обернулась на шорох.

С сеновала соскользнула тёмная фигура, потянулась, пошла к старшей Наумовне.

— Гореслава, ты ли, — удивилась Любава. — Дворового поджидаешь?

— Нет, сестрица, Серый выл протяжно. Я вышла, смотрю: у него лапа в крови. С собаками соседскими, видно, подрался.

— Зваться ему Хромым. Хороший пёс был, батюшка каждую осень с собой в лес брал. Да ты-то что в дом не идёшь?

— В сенях спать — петухов не слышать.

— Для кого рано-ранёшенько вставать решила?

— Обещала я. Не спрашиваю же, к кому вечерами ходишь, и ты не спрашивай.

— Смотри, раньше старших сестёр вокруг ракит не обойди.

— Все говорят, что род опозорить хочу, да не способна я на это. Сперва ты в другой род уйдёшь, потом Ярослава… А мне и уходить-то некуда.

— Сама сказывала, с парнем поутру идёшь.

— Про то не говорила. Самой себе обещала, что к озеру пойду, зарю на нём встречу.

Гореслава снова на сеновал пошла; Любава же постояла немного, подумала: спит ли мать, а потом решилась и проскользнула во влазню.

3

Медвежьим озеро назвали потому, что раньше на берегах его была медвежья берлога. Но вот уже двадцать зим прошло, как ушли медведи с его берегов. Впадала в озеро речка, которую прозвали Быстрой за течение.

Осторожно шла по мокрой от росы траве Гореслава.

Белые берёзки трепетали на ветру, шелестя зелёными листочками; им гулким эхом вторили сосны и старые ели.

В лесу было свежо: ночью пронеслась по небу перунова гроза, силу тёмную разогнала.

Наумовна шла не спеша, собирала цветы для венка. Пролетела бабочка; девушка остановилась, протянула к ней руку. Бабочка покружилась и села на один из перстов. "Красавица ты моя, летунья небесная, радость ты с собой из Ирия принесла", — с любовью прошептала Гореслава. Бабочка при звуке голоса встрепенулась, улетела куда-то к озеру. Проводила её глазами Наумовна и свернула на тропку, что показал ей Стоян. Отыскала она полянку с высокой елью, осторожно вытащила из-под её лап лодочку братца.

Пройтись по берегу озера летом — хорошо, но на лодке по нему проплыть ещё лучше.

Гореслава легко правила, лодочка с радостью слушалась его. Был бы рядом Стоян, похвалил бы сестру. Но с собой девушка его бы не взяла, помешал бы только тишину лесную слушать.

Лодочка по воде плыла, словно лебёдушка, стараясь не тревожить покой Водяного.

Вспомнила Наумовна, что при впадении Быстрой в озеро, в зарослях ольховых растёт цветок, краше которого нет в лесу. Направила она свою лодочку к тем зарослям, да вдруг вздрогнула, остановила ладью.

На мелководье, среди ольхи, чернели чьи-то сапоги. Видно, вода вынесла человека на берег.

Страх долго боролся с любопытством. Гореслава и хотела подплыть поближе, да боялась: вдруг чужак встанет и схватит её за косу. Но человек не двигался, и девушка решила, что если она подплывёт со стороны озера, то незнакомец её поймать не сможет.

Человек, вынесенный на берег водой, лежал лицом к земле. Рубаха на нём была разорвана, штаны все в грязи. По одёже девка смекнула, что незнакомец не из соседних печищ, да и на княжих кметей тоже не похож. Волосы у него были тёмные, вьющиеся, сам он роста большого, плечист и несколько полон. В руке сжимал он меч, длинный, с узкой рукоятью. Не словенский он.

Тут заметила Гореслава, что одёжа-то на нём в крови перепачкана: либо зверь, либо человек напал.

Стала девка править к берегу, спрятала лодочку в густых зарослях и побежала к кузне. Мудрёна Братиловна знает, что делать, не даром родители мудрой нарекли.

От быстрого бега щёки раскраснелись; коса на плечо упала. Возле двора кузнеца Гореслава отдышалась и тихо в ворота постучала.

Залаяли собаки, выбежали к ней, узнали, завиляли хвостами. Скрипнула дверь, отворились ворота, вышла к гостье ранней Мудрёна Братиловна в одной рубахе, лишь платок на плечи набросила, глянула исподлобья: зачем пожаловала.

— И часа не прошло, как солнце встало; Сила только что в кузню ушёл, а ты уж в гости пожаловала.

— Не я хотела потревожить я вашего покоя, да привела сюда чужая доля.

— О чём баешь, девка глупая?

— На берегу Медвежьего человека видела. Лежит пластом, рубаха в крови. Не из нашего печища он.

— Не меня бы звала, а Радия или Увара. Силу не хочу беспокоить: не любит он, коли кто от наковальни его отвлекает. Обожди немного.

Через некоторое время вышла Мудрёна уже в понёве и убрусе.

— Ну, славница, теперь расскажи толком, что случилось.

— Решила я на лодочке по озеру покататься, и вынесла меня вода к зарослям ольховым. Присмотрелась я: там человече лежит. Не из нашего печища.

— Вот что, Наумовна, беги к Радию (ты лучше меня тропки лесные ведаешь), скажи ему: пусть парней собирает. А я к Силе пойду, он-то знает, что делать.

Шибко бежала по лесу Гореслава, только пятки сверкали. Вывела тропинка к родному двору; мимо хотела пробежать, да Наум остановил.

— Куда спешишь, горлица, дом свой сторонкой обходишь?

— Спешу я, батюшка, Мудрёна Братиловна велела к Радию бежать.

— Давно ли кузнечиха тебе матерью стала?

— Уж, не осерчай, батюшка, беда приключилась.

— Что за беда?

— Чужака я на озёрном берегу видела, раненого.

— Об этом следовало прежде мне сказать, а не кузнечихе. Ну, ступай себе к Радию, а я вятших мужей соберу.

Радий сидел во дворе и что-то мастерил. Приметив Гореславу, робко жавшуюся у ворот, он отложил свою работу и пошёл ей навстречу.

— С чем пожаловала, славница? Батюшка прислал?

— Нет, Мудрёна Братиловна велела.

— Ну-ка сказывай в чём дело.

Девка подошла к крылечку, села. Нужно отдохнуть после быстрого бега, иначе ничего толком не скажет.

— Чужой человек на бережку лежит. Может, мёртвый, может, нет.

— Так что от меня треба?

— Велела передать Мудрёна Братиловна, чтоб парней собирал.

— Никогда я зверя не боялся, один на медведя ходил. Не бояться мне и человека. Веди туда, где его нашла.

… Робко раздвинула ольховые ветви Гореслава и отшатнулась при виде чужака. Радий отстранил её, подошёл поближе; за ним подбежал Лайко, обнюхал и отошёл.

— Мёртвый он, — сказал охотник. — Нечего пужаться.

— Кто ж его убил?

— По чём мне-то знать. Может, зверь лесной, может, человек. Из-за моря он, я таких в городище видел.

Когда отошли они на несколько шагов, вышли из леса мужики: кто с дубиной, кто с топором, а у кого и лук. Впереди всех Сила-кузнец, словно могучая сосна посреди молодого ельника.

— Прочь отойди, охотник, — сказал Сила.

— Я не боюсь мёртвых, — Радий с места не двинулся, — и про вас, Сила Жданович, то же думаю.

— Так мёртв он?

— Словно шкура звериная.

Кузнец подошёл к чужаку, повернул лицом к светлому солнышку.

— Свей или урманин, — процедил он сквозь зубы. — Ишь, как перед смертью оскалился.

Наум, неподалёку стоявший, подошёл к Гореславе, положил руку на плечо.

— Ступай домой, дочка. Добромира за тебя тревожится.

Послушалась девка, берегом озёрным к печищу пошла.

— Я девку провожу, а то голова закружится, в топь забредёт или в воду упадёт, — услышала позади себя голос Радия.

Гореслава обиделась: это у Ярославы головка при виде крови закружится, а у неё нет. Девушка часто видала, как шкуры звериные снимали, да и саму отец шутки ради учил из лука стрелять. Конечно, хорошо стрелять она не научилась, однако, с десяти шагов, может, и попала бы.

Наумовна специально медленно шла по лесной тропе, останавливалась, цветы собирала, плела венок для Желаны. Девчонке она его ещё вечор обещала, да после встречи с Радием и слов добромиреных не могла об этом и подумать. Конечно, Желана могла и сама сходить в лес, набрать дивных цветочков, но дальше поля никогда не ходила.

Радий шёл позади с луком в руках. До самого печища не проронил он ни слова. Возле Наумова двора распрощался охотник с девицей. "Не видать бы тебе больше смерти", — сказал и пошёл прочь.

Лишь только Гореслава во двор вошла, как окружили её сёстры.

— Что случилось, — Любава говорила чинно, но глаза блестели как в лихорадке. — Ты из леса прибежала, весь дом переполошила.

— Человека мёртвого нашла я у озера. Кузнец сказал, что свей он или урманин.

— От куда ж в наших лесах урмане.

— Боюсь я, — залепетала Ярослава. — Приплывут к нам на страшных ладьях по Быстрой, пожгут дворы, девок с собой заберут.

— Молчи, дурёха, беду накликаешь, — старшая Наумовна дёрнула плаксивую за рукав. — Не бывать этому, пока князю Вышеславу дань платим.

Подозвала Гореслава Желану, протянула ей венок: владей на здоровье. Девчонка сразу же его надела, побежала перед подружками красоваться.

… Долго ещё вспоминала девка мёртвого чужака, гадала, как очутился он в их краях. Помнила: мертвеца найти, потревожить — не к добру.

4

Редко в печище гости заглядывали, а если и забредали, то пешие или по воде приплывали. Вышеслав всегда поднимался вверх по Быстрой в Медвежье озеро на резной ладье; то ли боялся он лесов окрестных, то ли воду любил больше земли, а, может, другая причина какая была.

Долго ещё шептались о мёртвом свее вятшие мужи, а девки на берег озёрный ходить боялись.

Прошло дня два с тех пор, как Гореслава тело мёртвое отыскала. Жила девка как прежде: днём домостройничать помогала, а вечером за ворота ходила вместе с сёстрами погулять.

Заприметила как-то Наумовна, что Ярослава всё чаще на уваров двор посматривает, улыбнулась: не долго по Любиму сохла. А Любава змеёю на сестру поглядывала, вечером в сенях за косу оттаскает. Знала девка, что к зиме Влас её посватает; Наум с радостью дочку за него отдаст — вот и гуляла последнее лето с новым миленьким.

Остальные девки всегда ей до смерти завидовали. Хороша Любава, всем парням мила. И даже Мохнатый ей руки лизал. Помнила Гореслава, как сёстры поссорились, три дня не разговаривали. Сегодня тоже ссора будет, и снова Добромира по разным кутам сестёр растащит, а Лада царапины девичьи утирать станет. Но знала Наумовна, что обе старшие сестры завидуют и ей за то, что вечерами летними Лайко за ней бегал, хвостом вилял. Внять бы глупой девке материным словам да поласковей быть с охотником, а она и не думала под берёзками с ним стоять. "Нет того милого, с кем бы у воды в любви поклялись", — подружкам говорила.

Кого ждала, глупая, не знала, не ведала.

С Радием же лишь дружбу водила, соглашалась в лес с ним ходить, а попробуй он слово ласковое ей молвить, убежала бы.

… Ярослава шла в обнимку с Уваром, хворостиной отгоняла Мохнатого. Парень ей что-то на ухо шептал, а девка смеялась. Присела парочка на крыльцо Уварова дома, долго о чём-то щебетала. Потом парень встал, за ним и Ярослава пошла. Шли они к пою, где пасся белый жеребец Увара. На беду за коровами туда Любава пришла. Видела она, как Увар сестру на коня сажал, по полю катал. Смеялась Ярослава, похлопывала по шее лошадь.

Так вот кому по весне Ярилой быть!

Не утерпела Любава, бросила коров на попечение прихрамывающего Серого и побежала по тёплой ещё земле к сестре. Ярослава уже на травке зелёной стояла, венок из цветов полевых для Увара плела. Налетела словно ворон на цыплёнка малого старшая Наумовна, хворостиной прошлась по спине.

— Девка бесчестная, девка подлая, вот как ты с сестрой поступила, — приговаривала Любава, стараясь по лицу сестру ударить. — Говорила я тебе: не гуляй с Уваром, сохни сколько угодно по Любиму. Что ж, пеняй на себя, коли не слушала.

Ярослава тоже в долгу не осталась, вырвала хворостину, отбросила в сторону.

— Не жена ты Увару, чтоб запретить мне с ним гулять.

Парень в сторону отошёл, чтоб девичьей драке не мешать.

… Гореслава через поле шла, чтобы Любаву поторопить, когда увидела, что коровы без присмотра бродят. Серый её увидал, залаял, побежал, прихрамывая. Не к добру это. И тут увидала девка сестёр старших, по земле катавшихся.

Увар стоял возле коня, равнодушно наблюдая за девичьей дракой. Ни одна из них не была ему на столько мила, чтоб идти за ней в огонь и в воду.

Но Гореслава ждать, чем всё закончиться, не стала. Хорошо, если только ссадины да синяки останутся, а то могут друг дружке руки-ноги поломать из-за парня. Побежала к печищу; коровы за ней побрели.

Долго думала девка, кого на помощь позвать. Отца? Посмеётся только Наум, "Сами миром решат", — скажет. Власа? Нет, Любава ей потом не простит позора, самой с синяками придётся ходить. Любима? Не пойдёт он, узнав, что Ярослава его на Увара променяла. Оставался Радий; он не посмеётся над глупыми девками, поможет.

Охотник развешивал рыбачьи сети, когда к нему прибежала Гореслава.

— Что, опять кого на берегу нашла, — с улыбкой спросил.

— Нет. Радий, будь другом, миленький, подсоби.

— Чем же помочь тебе, славница?

— Сестёр разнять нужно. Они там, в поле.

— Из-за чего ссора вышла?

Наумовна молчала.

— Знать, из-за парня, раз молчишь.

Радий не спеша докончил работу и подошёл к девушке.

— А тебе, видно, не приходилось до синяков в поле бороться, — неожиданно спросил он.

Гореслава смутилась, опустила глаза.

— Ладно, веди к сёстрам.

Любава и Ярослава достаточно синяков друг дружке понаставили, в земле лица перепачкали.

Увар отошёл ещё подалее, собирался совсем уйти, когда к нему Радий подошёл.

— Из-за тебя дерутся?

Парень пожал плечами.

— И не остановишь глупых?

— А зачем?

Увар взял под уздцы коня и пошёл к печищу; Радий же принялся сестёр разнимать.

— Полно, девицы, полно, красные, зачем красоту свою напрасно губите?

Отступила Ярослава, лицо принялась утирать. Торопливо косу переплела, в сторону отвернувшись. Не видела, но знала Гореслава, что плачет сестра от стыда и обиды.

Любава держалась важнее, спокойнее, только губы чуть подёргивались. И про неё младшая сестра всё знала, догадывалась, что Увар крепко в сердечко запал. Если бы не Радий, то остаться Ярославе без косы.

— Ты позвала? — спросила Любава.

— Я. Не могли очи смотреть на то, как вы друг друга из-за парня убиваете, — Гореслава прямо в глаза сестре смотрела, за чужую спину не пряталась.

— Не понять тебе. Пройдёт время, сама готова будешь девку красную убить, что на парня твоего лукаво посмотрела.

— Но не сестру родную.

Старшая Наумовна лицо утёрла и пошла ко двору. Если бы не Серый, досталось бы ей от Добромиры. Но умный пёс давно уже загнал скотину в хлев и теперь, верно, поджидал хозяйских дочек у ворот.

После того, как старшая сестра скрылась из виду, собралась след за ней и Ярослава. Подошла к Гореславе, ядовито шепнула:

— Что, всякий раз за помощью к Радию бегать будешь?

Младшая Наумовна вспыхнула, на парня посмотрела.

— Никогда больше я к нему не пойду, — тихо ответила она. — Лишь бы сёстры мои меня не попрекали.

— Да полно вам. Лес, вода и обитатели лесные знают, что друзья мы, — Радий ей руку на плечо положил, а она сняла.

— Не то ты да родные мои думают.

Обняла Гореслава старшую сестру за плечи; Ярослава тут же раскисла, расплакалась. Так в обнимку они и пошли через поле к родному очагу, где всегда рады им будут.

5

Липень к концу подходил, кончалось и девичье раздолье. Скоро уж девки с серпами в поле пойдут рожь жать.

…Стоян быстрее ветра прилетел на отчий двор, запыхался, чуть о крыльцо не споткнулся.

— Князь, князь едет, — сказал выбежавшим сёстрам. — У Медвежьего его видел.

— Рано что-то для Вышеслава, — покачал головой Наум, но всё ж пошёл в избу велеть Ладе отпирать сундуки, доставать шкуры звериные.

Князя вышло встречать всё печище: и вятшие мужи, и парни, и девки. Но вместо Вышеслава увидели они другого вождя.

Он был высокий, плечистый; загорелое лицо хранило память о битвах: левую щёку пересекал рубец, уже порядком залеченный временем. Чёрные волосы, не стянутые повязкой, ещё не подёрнула седина, но пройдут восемь-девять зим, и серебряные паутинки, должно быть, появятся в них.

Но больше всего поразили Гореславу его глаза — такие же, как осеннее небо, тёмные, бездонные. "Нет в нашем печище такого же красивого парня, как он", — подумала она.

Незнакомец приехал в печище не один: за спиной у него было ещё с десяток вершников. Вятшие мужи переглянулись, увидав у приезжих мечи.

— Зачем к нам пожаловали, гости незваные? — спросил Наум, выступая вперёд. — С добром или с лихом?

— Без злого умысла нарушили ваш покой.

— Как называть вас нам?

— Люди прозвали меня Светозаром. Приехал я спросить вас, добрые люди, не видали ли вы беглого свея.

Печище переглянулось.

— Одна девка нашла одного, но давно это было.

— Что ж с ним стало?

— Мёртвым его мы нашли. Так как не знали, какого он роду-племени, тризну некому было по нему справить.

— Так говоришь, добрый человек, что мёртвым его нашли. Ничего он перед смертью не сказал?

— Да вы у дочери моей спросите, она его нашла.

Наум подтолкнул Гореславу, шепнул: "Учтиво ответь гостю, верно, тоже князь". Девушка с опаской подняла глаза на Светозара, но не заметила в его очах ни суровости, ни холода, которые всегда были у Вышеслава.

— Ты, славница, свея нашла?

— Я, князь.

— Не величай меня князем, не князь я.

— Как угодно вам будет.

— Мёртв он был, когда нашла?

— Уж и не знаю, близко не подходила. А когда возвратилась, сказали люди, что мёртв.

— Где нашла ты его?

— На озёрном берегу, в зарослях.

Если поначалу Гореслава отвечала робко, то потом расхрабрилась немного. "Напрасно думал батюшка, что приехал он к нам со злым умыслом, не может такой человек зла нам пожелать", — подумала.

Долго шептались потом девки о том, что Светозару приглянулась Наумова дочка, и завидовали. А пуще всех сестра родная Любава. Как она не прохаживалась перед вождём, сколько глаза стыдливо не опускала, лишь раз он ей улыбнулся.

Печище не хотело отпускать дорого гостя, братчину для него устроило. Там девки сидели промеж парней, и каждая стремилась к Светозару поближе подсесть.

До ночи пировали, заступы у вождя чужеземного замаливали. Не ссорилось печище с тем, у кого люди оружные были, однако своим князем Вышеслава признавало, ему и дань платило.

… Тихо ушла с веселья Гореслава, зашла в клеть, проверила, спят ли сёстры малые, потом снова за ворота вышла на небо звёздное посмотреть. Долго звёздочки она считала, собралась уж в сени идти, когда возле ворот человека заприметила. Пригляделась: Радий.

— Зачем пришёл?

— Предупредить хотел. Ходит тут один вокруг двора, тебя, видно, поджидает.

— Показалось тебе, после бражки мерещится. Шёл бы ты к дружкам своим.

— Как бы не пожалела, что прогнала.

Радий неохотно побрёл к своему двору. Гореслава взглядом его проводила и решила, что довольно она силы ночные тревожила, пора и за ворота.

Кто-то подошёл сзади, обнял за плечи. Девушка вздрогнула, отшатнулась. На неё из темноты смотрел парень; она его узнала. Это был тот самый кметь, что всегда был по правую руку от вождя. Сердце девичье затрепетало, вспомнились Радия слова.

— Что потерял, добрый молодец, — только усилием воли удержала Гореслава дрожь в голосе. — Забрёл, видно, не к тому двору.

— На тебя посмотреть пришёл, славница. Ты меня Будимиром зови.

— Скор ты уж больно на знакомство.

Хотела уйти — Будимир не пустил.

— Все, что ли, такие у вас несговорчивые, — усмехнулся.

— Не к той ты подошёл, молодец, с сёстрами меня перепутал.

— Чем же я тебе не мил? Или просватал кто?

Призадумалась девица: "нет" сказать, то к своим не уйдёт, "да" сказать — Радия звать.

— Чего молчишь, славница?

— Рано мне ещё замуж, куда молодшей прежде старших сестёр. А парень есть у меня есть. Его сам князь Вышеслав с собой звал.

— Не знаю я такого князя.

Будимир снова хотел её обнять, но девка за дерево ближайшее спряталась. Потихоньку звала Серого, но голос не слушался; от былой храбрости и следа не осталось. А кметь чувствовал это, не отступал. Сколько не пыталась, не могла Гореслава до ворот добежать. На глаза слёзы наворачивались, ножки подкашивались. Уж лучше бы на месте кметя Радий был. А печище бы её не поняли, там каждая девка за счастье бы сочла с воином гулять.

Последнее спасение — лес; авось, леший не обидит. Бросилась к нему через поле Гореслава так быстро, как только ноженьки могли. Не оборачивалась, но знала, что Будимир рядом, вот-вот за рукав схватит. В глазах потемнело; земля с небом слилась…

Очнулась девка на земле; нога правая побаливала. Глянула она вокруг, увидала корешок маленький, что из земли вылез. Об него-то и споткнулась.

Кметь стоял от неё в двух шагах, улыбался.

— Как звать-то тебя, непутёвую?

Молчала Гореслава, ноги под себя поджала, к земле прижалась. "Спаси, мать сыра земля; чур, охрани от беды", — прошептала.

Словно зов её услышав, вырос из-под земли человек. Девушка на него почти не глядела; по-прежнему перед глазами тёмная пелена стояла.

— Говорил я тебе, Будимир, чтобы в этом печище ты девок не трогал, — Гореслава узнала голос Светозара. — Домой вернёмся, кого хочешь к себе позовёшь.

— Приглянулась мне девка эта, — оправдывался кметь. — Как звать-величать узнать хотел.

— Наделал ты дел. Девку напугал, теперь она к отцу жаловаться побежит. Гости мы здесь непрошеные, а из-за забавы твоей с позором уехать придётся.

— Неужели ты, князь, землепашцев испугался?

— Не их, а того, кому дань платят. Слышал я, что князь Вышеслав у них заступник, что внизу Быстрой стоит.

— Девка эта тоже мне про князя этого баяла.

— Оставь её в покое и иди восвояси. Там, у двора старейшины, девок много, любая рада будет ночь с тобой прогулять.

Нехотя ушёл Будимир, несколько раз на Гореславу посмотреть обернулся.

Осторожно поднялась на ноги девушка; дрожь по телу пробежала. Что скажет, что сделает князь?

Светозар заметил, что у неё нога ушиблена (девка за правую ногу держалась), подошёл поближе.

— Как зовут тебя, славница?

— Гореслава, — прошептала она.

— Сделал он тебе чего?

— Нет, князь. Только испугалась я.

— Говорил уж тебе, чтоб князем меня не звала, — с лёгким укором сказал он.

— Забыла я.

— Где двор твой?

— Недалече. Прямо через поле идти.

— Пойдём, провожу, чтоб не обидел никто.

Гордость переполняла Гореславу, когда шла она, прихрамывая, к дому. Не кметь простой шёл рядом с ней, а сам вождь. Не таким страшным оказался он, как думала вначале. "За такого бы не думая пошла", — промелькнуло в голове. Долго думала потом девка о том, что с ней тогда творилось. Страх постепенно отступал, на его место пришло тепло, успокоившее сердце. А потом вдруг снова забилось, и снова успокоилось.

Возле самых ворот остановился Светозар, сказал ей: "Ты на Будимира лиха не держи, не со зла он".

6

Недолго Светозар пробыл в печище, не хотел гостеприимством долго пользоваться. Ещё день отдохнул вместе со своими спутниками в доме старейшины, а на утро следующее собрался в путь.

Утро было седое (над землёй стелился туман), но тёплое. Пройдут дни, совсем немного, и ночи станут холодными, какие обычно и бывают в серпень. солнышко ясное невысоко над лесом поднялось; лучи его, сонные ещё, лениво сквозь листву пробивались.

… Гореслава рано проснулась, ещё петухи не пропели во второй раз. Потянулась сладко, осторожно с плеч плащ отцовский, к двери пошла. Сёстры спали ещё: всю ночку с парнями прогуляли. Тихо дверь в сени скрипнула, показался Стоян.

— Ты что тут делаешь, — тихо девка спросила. — Поди, в клети всех разбудил.

— Нет, я тихо. Услышал, что ты встала, вот, и зашёл.

— Что сказать хотел?

— Князь сегодня уезжает. Слышал я, что сразу после рассвета. Проводить хочу.

— Что ж, иди. А я тебе-то зачем?

— Через лес идти нужно, а я короткой дороги не знаю.

— Подожди немного, я кузовок возьму. Не с пустыми же руками домой возвращаться.

… Трава мокрая была ещё от росы, когда они со двора выходили. Серый поднял голову, хотел с ними пойти, но Гореслава ему пригрозила: сиди, мол, дома, своих стереги.

Шли они по лесу без опаски: каждая тропинка ведома с раннего детства. Стоян на ходу ветку обломил, ножиком обстругивать её стал. Отдаст после Радию, он из неё стрелу для лука сделает.

Неподалёку от Медвежьего свернули на боковую тропку, что к большой дороге между полями и лесами вела. По ней Светозар поедет.

Спрятались они за кустами придорожными и стали ждать. Ждали недолго. Вскоре показался Светозар на сером в яблоках коне; за ним кмети ехали. Возле места, где спрятались брат с сестрой, вершники остановились.

— Куда теперь путь держим? — спросил Будимир.

— Тот, кого искали, мёртв, — ответил вождь. — Один он спасся с того драккара. Значит, в Градец пора возвращаться.

— Через Черен?

— Нет. Давно я в Градце не был, а в Черен зимой заедем, когда Нево-море замёрзнет.

Кмети зароптали, но Светозар остановил недовольство одним движением руки.

— Меня вождём над собой избрали, во всём слушаться обещали. Так чего ж теперь ропщите?

Не выдержал Стоян: нога затекла — зашевелился.

Светозар, опытный воин, заметил, что кусты у дороги шевелятся.

— Уж не наворопники ли, — нахмурился.

Молодшие кмети к кустам подъехали, ветки раздвинули. Увидели парня с девкой, рассмеялись.

— Что же это за птицы к нам залетели, — улыбаясь, спросил вождь. — Никак Наумов сокол с горлицей-сестрицей.

— Меня Стояном кличут, — парень смело вперёд выступил. — Возьми меня, князь, с собой.

— Не мал ли? Через шесть зим приходи.

— Возьми, князь, в отроки, — настаивал мальчишка.

Гореславе стыдно стало за брата: мужи над ним, несмышлёным, смеются, а он, знай, упрямо своё твердит.

— Пойдём, Стоян, не смеши добрых людей.

— Не пойду я, сестра.

— Тогда одна пойду. Провела я тебя лесом, просьбу твою исполнила. Обратно и сам дойдёшь.

Повернулась девушка к лесу, подняла с земли кузовок. Пойдёт домой — ягод лесных соберёт.

— Постой, славница. Проводить пришла, а теперь уходишь.

— Кабы не брат, не стояла бы перед вашими светлыми очами. Но солнышко высоко уже на небе, пора коров в поле выгонять.

— Обожди маленько, а за скотиной сёстры твои присмотрят. Ты, я вижу, все тропинки лесные ведаешь.

— Все — не все, а только лес родной.

— Не был я в этих краях, леса эти не знакомы мне. Проведи, сделай милость, до соседнего печища.

— Далече оно отсюда. Коли по дороге ехать, к полудню там будете.

— А мы верхами, ранее доберёмся.

— А что скажут отец с матушкой, коли засветло не вернусь?

— Вместе с братом по реке домой вернётесь. В то печище вечор ещё один из ваших охотников поплыл. Власом кличут.

Что понадобилось там жениху Любавину, Гореслава не знала. Может, за подарком невесте поплыл. Отказать гостю девушка не могла, согласилась.

— Ермил, подсади мальчонку к себе да смотри, чтоб на землю не упал.

Молодой кметь наклонился и подхватил Стояна. Мальчуган крепко руками ухватился за конскую гриву, прижался к лошадиной шее. До этого его лишь однажды в седло сажали: Увар сжалился, но страха своего перед вождём показать он не хотел.

— А ты, красна девица, садись на Будимирова коня.

— Не сяду я на его коня.

— Чем же он не угодил тебе?

Промолчала Гореслава, глаза потупила.

Протянул ей руку Светозар.

… Ох, и позавидовали бы девки её удаче! Сидеть на сером в яблоках коне впереди князя, дорогу ему показывать. Куда уж доле счастливее быть?

Вывела Гореслава гостей на короткую дороженьку в соседнее печище.

— Ну, далее и сами доедете, — девка с коня соскочить на землю хотела, но князь не позволил.

— Скоро что-то ты нас покидаешь, девица красная

— Да нельзя мне доле провожать вас. Матушка спохватилась, Желану за мной послала. В поле рожь колосится, а девичья работа стоит.

— Беги, коли хочешь. Если стрибожьи внуки принесут семью твою славную в Градец, достойно встретим мы гостей.

— Заходи к нам в гридницу, славница, — молвил Будимир. — У нас девок красных любят.

Грозно вождь посмотрел на молодца — замолчал гридень.

— Точно домой идти решила, — ласково спросил он у Гореславы. — Не заплутаешь ли?

— Выросла я здесь, лес этот мне родной. Кабы была зима, быстрей бы вершников на лыжах в соседнее печище дошла.

Рассмеялся Светозар, за ним и спутники его.

— Хороша, девка, да баять горазда.

Промолчать хотела девушка, но гордость девичья в ней заговорила:

— Никто меня в том упрекнуть не мог, обычно молчаливой называют.

Без чужой помощи на землю соскочила, поклонилась гостям.

— Простите, коли чем обидела. Прощайте, люди добрые.

— Постой, Гореслава Наумовна, братца своего забыла.

— Стоян — вольная птица, сестра ему не указ. Захочет, сам со мной пойдёт.

— Пойдёшь с сестрой, молодец?

— Нет, я с Ермилом до корбы доеду.

— Не пенял бы потом на меня за Добромирину трёпку, — подумалось девушке. Но что с братом поделаешь! Коли вбил что себе в голову, так не выбьешь.

Уже прочь к печищу пошла Гореслава, когда вождь снова окликнул:

— Погоди немного, хочу отблагодарить тебя за помощь. Есть у меня колечко, хотел подарить его девке какой-нибудь красной в Градце, да нарок тебе его на пальце носить.

Сам князь надел колечко скромное, серебряное девке на палец. Заискрилось оно на лесном солнышке, порадовало девичий глаз.

… Быстро шла, бежала по тропинке — дороженьке домой Гореслава; снова трава мягкая и колючие кустарники по ногам хлестали. Надолго запомнился ей загорелый князь на сером в яблоках коне; каждый раз вспоминался он, когда на колечко смотрела. И зародилась тогда девичья мечта: спуститься вниз по реке, увидеть широкое Нево-море. Как живут там люди добрые, всё ли так у них, как в родном печище. Не знала она, где Градец, но казалось ей, что городок этот тоже у Нева.

… Скотина уж давно в поле была, когда Гореслава на родной двор вернулась.

Старшие сёстры на крылечке сидели вместе с подружками, слушали рассказ Ярославы:

— … Он мне про ладьи рассказывал, про город свой. Счастливая я, а парни-то как на нас смотрели!

Любава первой заметила младшую сестру, крикнула:

— Достанется тебе, Гореслава. Добромира и Лада на реку пошли одёжу стирать, когда вернутся, порасспросят, где была.

— А я без утайки всё скажу. Стоян уговорил показать дорогу, по которой князь ехать должен был, встретила я его, попросил он дорогу показать.

— А ты что?

— Показала.

— Пешком, поди, шла, — усмехнулась Ярослава.

— Нет, в седле княжеском сидела.

Ахнули девки, руками всплеснули. Глазастая Любава разглядела на пальце у сестры колечко, сразу догадалась, что кто-то из гостей подарил. Зависть в душу закралась. Её, старшую сестру, князь не замечал, а с меньшой говорил. Не правы люди, Гореславой её назвав. Счастливой кликать следовало бы.

— Узнала я от князя светлого, — продолжала младшая Наумовна, — что Влас в соседнее печище поплыл. Знать, свадьба скоро.

Любава вспыхнула, губу закусила. Знала она, что скоро парень свататься придёт, но думала, что до осени обождёт.

… Гореслава в избу вошла, открыла сундучок свой с приданым, хотела колечко туда положить, но не смогла. То ли от того, что ладно на пальце сидело, то ли от того, что Светозаров подарок это был. Вместо этого достала из сундучка девушка свои сокровища, примерила.

Вошла Желана, увидела старшую сестрицу в нарядной рубахе, с ожерельем на шее, гривне, височных кольцах, с колечком блестящим на пальце и ахнула, на лавку присела. "Княжна ты у нас, Гореслава, — молвила. — Али княгиня". Глянула на себя Гореслава в ведро с водой — и вправду на княгиню похожа.

Вернулись с речки Добромира с Ладой, не отругали девку бестолковую за прогулку долгую. Слышала младшая Наумовна, как меньшица прошептала: "Княгинюшка наша теперь краше сестриц будет".

С тех пор девки за глаза Гореславу княгиней называть стали.

Бежит времечко, не остановится. Быстро пролетел липень месяц, уступил место серпеню, да и тот к середине подходил.

Рожь славная заколосилась, скоро время придёт в снопы её вязать: некогда девкам без дела сидеть.

7

В клети пахло травами, что наполнило силами красно солнышко. Гореслава сидела на мешке с овощами и перебирала свои запасы. О ноги тёрся кот-мурлыка, крынку молока выпрашивал.

С утра девка умаялась в поле, целый день снопы ставила, а теперь вместо того, чтобы с другими девушками идти на речку венки пускать, травы свои перебирала. Каждую травиночку знала и лелеяла. Перебрав своё богатство, Гореслава снова собрала травы в пучок и подвесила под потолком.

Серпень месяц за окном гуляет; ночки холодные стали, а ничего в жизни Наумовой семьи не изменилось, всё, как и прежде было.

Часто, глядя на луну полную, вспоминала Гореслава воды Медвежьего озера, что свея мёртвого на берег вынесли; представляла лицо князя, что в печище их случайно заглянул. И до боли хотелось ей снова его увидеть, так как веяло от него чем-то родным, тёплым, чего не было даже в домочадцах. Суровый он, но справедливый. В такие минуты представлялись девушке мать давно умершая. Не помнившая Доброгневина лица, Гореслава знала, что мать её доброй была, дочку свою любила, поэтому и после смерти своей чадо своё бережёт.

Со двора звонкие голоса девичьи донеслись. Кот-мурлыка убежал, дверь приоткрытой оставил.

Вышла девица во двор, подошла к воротам.

Ярослава с подружками смеялась, вертелась, кружилась. Да и от чего ей не веселиться, если пригожей уродилась и счастливый нарок на долю выпал.

Гореслава на крыльцо села, лицо солнышку заходящему подставила. Оно ласковое, всех чад своих любит, приголубит, согреет.

Серый залаял, к хозяйской дочке подбежал. Посмотрела девушка на ворота, увидела Власа.

— Напрасно, добрый молодец, пришёл, ушла с подруженьками Любава Наумовна, — приветливо сказала Гореслава.

Но парень не ушёл, подошёл к крыльцу.

— Дома ли Наум Добрынич?

— Дома.

— Мне с ним поговорить треба.

— В избе он.

Влас вошёл во влазню, перед входом шапку снял.

"Кончилась сестрина волюшка, на чужой двор пришла пора уходить", — подумала девушка и призадумалась. Недолго и Ярослава в девках сидеть, за Любима али Увара пойдёт, знать, и её, Гореславин, черёд скоро придёт. Знала девка, что батюшка с матушкой за Радия её прочили, да и всё печище это знало, а она не хотела. Знала, что ли, что Боги назначили не ему мужем её быть.

— Да что же я, глупая, от нарока своего бегу; давно предками заведено замуж так выходить, так не мне уклад старый менять.

Но сердечко слов разумных не слушало, другое твердило. За реками, за морем живёт ясный сокол; ему-то и отдаст сердце своё горлица-девица. Да где ж его найти?

Часто зимними вечерами собирались младшие Наумовы дочки в кружок послушать рассказы Лады. Были среди них и басни о любви счастливой; в них девица — краса много зим через леса шла, суженного своего спасала. В тех сказах звери человеческим языком говорили, деревья по ночам оживали.

Видно, крепко запомнились те басни Гореславе, голову вскружили. Но, как знать, может хоть часть правды в сказах и была — поблёскивало же на пальце серебряное колечко, княжий подарок.

Но далеко Светозар, а Радий рядом живёт.

Из сеней во двор выбежали Желана и Стоян. Малец выхватил из рук сестрёнки берестяную куклу, поднял над головой.

— Отдай, — заголосила девчонка и попыталась вернуть игрушку, но брат не отдавал.

— Зачем сказала вчера матушке, что я к кошачьему хвосту ложку привязал?

— Затем, что делать так нельзя. Отдай куклу!

— Отдай, отдай… А я её сожгу.

— Только попробуй. Я всё — всё про тебя расскажу.

Стоян оттолкнул Желану и побежал к воротам. Сестрёнка заплакала и за ним побежала. Не позволила Гореслава мальцу девчонку обижать, у самого тына остановила.

— Отдай куклу мне, оставь Желану в покое.

Стоян неохотно подчинился, да что делать, сестре старшей всегда почёт.

— Ты скажи ей, Гореславушка, чтобы не наворопничала.

— А ты не делай того, за что матушка уши надерёт.

Мальчишка недолго стоял, понурив голову; не успела старшая сестра окончить — как он уж за ворота. Что с ним поделаешь?

Желана куколку свою погладила, подошла поближе, слёзы утёрла. Глаза у девчонки снова заблестели, лешачата в них запрыгали.

— Рассказать тебе, о чём батька с Власом Твёрдовичем говорят, — тихонько спросила.

Не удержалась Гореслава, кивнула головой, хотя и знала, что парень Любаву сватает.

— Свадьбу они обговаривают Власа Твёрдовича и Любавушки.

— Скоро ли она?

— Краем уха слышала, что в серпене.

— А где же невеста наша?

— С подруженьками по грибы-ягоды ушла.

— Беги, Желана, да за братом по пятам не ходи.

Убежала девчонка.

Решила Наумовна, что лучше ей отцу да сестриному жениху глаза не мозолить. Взяла кузовок, пояском вышитым подпоясалась — и за ворота.

Солнце ясное, солнце красное шапки зелёные деревьев ласкало; скоро уж и дню конец.

С реки девушки возвращались, венки доплетали, песни пели, смеялись. Что каждой из них в липень речка нагадала?

Была среди них и Любава.

В раздумье остановилась Гореслава. Сказать ей или нет о Власе?

Старшая Наумовна сестру заметила, первой подошла.

— Неужели с нами гулять решила или же Ярославины подружки тебе милей?

— Не знала, сестрица, что теперь дружба у вас порознь.

— Сама знаешь. Верно, хорошо запомнила белого Уварого коня.

Девки в кулак захихикали; Любава грозно на них посмотрела.

— Влас к нам зашёл, о свадьбе с отцом толкует.

— Знала я, что недолго с косой гулять. Вено Влас за меня большое принесёт, не обидно отцу с матерью.

— А ты? Пойдёшь за него?

— А почему нет. Отгуляла своё, пора в новый дом входить. Жених не косой, не кривой; домина у него большая, хозяйство славное — чего ж ещё надобно. А Увар Ярославе достанется, — она помрачнела вдруг. — Пусть теперь с ним милуется, коли охота. Ей по весне и Ярилой быть, если до этого замужней не станет.

Видела Гореслава, как бросила своих подруг старшая сестра, ко двору пошла. Проводила её взглядом и пошла своей дорогой. Не дошла она до леса, присела среди некошеной ржи, подняла с земли колосок упавший, погладила.

— И меня так же сговорят, со двора уведут. Говорят, первые денёчки девичьи слёзы долго сохнут, а после исчезают. Стерпится — слюбится. А вот слюбится ли, стерпится ли?

Ветер во ржи гулял, колосья к земле пригибал.

Изо ржи вынырнул Лайко; язык на сторону. Сел перед ней и смотрит. Гореслава погладила его по голове, потрепала по рыжей шерсти. Пёс завилял хвостом, залаял. Обернулась девушка и увидела Радия. За спиной у него лука не было, зато несколько заячьих тушек свисали с плеча. Значит, проверял свои ловушки. Увидел её, подошёл.

— Слышал я, Влас Любаву сватает? — спросил он. — Правда ли?

— Уж сговорили.

— Сердится на меня за княжьих, — подумалось девке.

— Следующим летом и я к твоему отцу приду.

— Кого же сватать будешь?

— Ту, что люди Гореславой Наумовной зовут.

Ёкнуло сердечко; с языка слова сорвались:

— Своей невестой меня не зови, слова тебе не давала.

Вскочила, по ржи побежала. Радий догонять не стал.

Присела девка на бугорок, обхватила руками голову. Что же делать ей, горемычной? Не Радию мужем её быть, не ему косу девичью Науму нести. И решила она миленького в других краях поискать, Мудрёну Братиловну уговорить с собой в Черен взять. Знала, лихая, что кузнечиха в серпене к родичам своим собирается, что в княжьем городе живут, да и Силу Ждановича Вышеслав в Черен звал мечи ковать.

8

Любава сундуки с приданым разбирала, к свадьбе скорой готовилась. Подле неё на лавке сидела Желана, ожерелье цветное перебирала.

Скоро-скоро подруженьки девку оплачут, да и сама невеста вся в слезах будет.

В Наумовом доме только о свадьбе предстоящей говорили. Добромира и Лада тесто для каравая праздничного ставили, чтобы было чем гостей попотчевать.

Гореслава в те дни в поле больше работала, в лес не ходила. Никто её упрекнуть не мог, что роду не помогает. А вечерами вместе с Ярославой ворот сестриной свадебной рубахи вышивали. Слились в узоре том земля и небо, солнце и луна, день и ночь. Всего было довольно в Любавином приданом, но нет дороже рубахи, что сёстры с любовью вышили.

… Прослышала Гореслава, что кузнец с женой в Черен ещё до свадьбы Любавиной собираются, и пошла к ним будто за подарком для сестры.

Мудрёна Братиловна горшки перемывала, на тын сушится вешала.

— Низкий поклон вам. Всё ли ладно в вашем доме?

— Здравствуй, Гореславушка. Да как не быть у нас всему ладно, когда и домовой, и банник, все духи лесные и речные мужа моего почитают. Слышала я, что праздник у вас.

— Да что за праздник, что за радость — сестру в чужой род отдаём.

— Счастья Любаве Наумовне желаем. Подарочек у меня для неё приготовлен, жаль, сама отдать не смогу: до грудня в Черене жить будем.

— Мудрёна Братиловна, возьмите меня с собой.

— Зачем тебе, девке глупой, с нами? Дома сиди, отцу-матери помогай.

— Хочу княжий город увидеть.

— Ты это из головы выброси. Далее соседнего печища тебе не хаживать.

— Возьмите, я тише воды буду.

— Из рода, что ли, уйти хочешь?

— Чур меня! Просто хочется мне на мир посмотреть.

— Жениха из княжих найти хочешь, плутовка? Радий не ко двору пришёлся, так другого сокола ищешь.

— Да и в мыслях не было.

— Всё равно не могу взять тебя без согласия родичей.

Повернулась Гореслава, не попрощалась, ко двору побежала.

Перед самыми воротами столкнулась она с Наумом.

— Куда спешишь, бестолковая, словно на пожар.

— Батюшка, растили вы меня с матушкой, кормили шестнадцать зим, шестнадцать вёсен. Что-нибудь супротив вашей воли делала я?

— Нет, егоза. Да к чему ты об этом разговор завела?

— Отпустите меня с Силой Ждановичем и Мудрёной Братиловной в Черен.

— Почто тебе?

— Говорят, красив княжий город, что на берегу Нева построен. Хочу узнать, правда ли так.

— К чему людям врать, а тебе род свой покидать. Разве что за женихом славным съездить тебе. Богата княжеская гридня, не у всех воев жёнки есть. Умна ты, девка, у меня, — Наум по голове дочку потрепал. — Только одну с кузнецом и кузнечихой не опущу, Радию только могу тебя доверить.

— Так отпустите меня?

— Если Добромира согласится, то поедешь в Черен, но вместе с нами вернёшься, когда дань князю повезём. Смотри только: без женихов не останься. Когда Сила с женой едут?

— Ещё до свадьбы Любавиной.

— Плохо это. Нельзя тебе не гулять на свадьбе сестры.

— Нельзя мне задержаться. Мудрёна Братиловна только из милости великой берёт.

— Знать, не судьба тебе княжий город. Не пущу тебя.

— Батюшка, я у Любавы разрешения испрошу, она меня отпустит.

— Вечером решим, ехать тебе или нет.

Гореслава в пояс поклонилась. Слышала она, как Наум тихо сказал: "Горе, а не девка: всё у неё не так, как у других. Дома бы ей сидеть, а как ей об этом сказать, рода красе".

… Любаве Ярослава что-то на ушко шептала. Старшая сестра слушала, а сама на отражение своё в ведре смотрела. Ай да невеста: словно снег бела; щёки как яблочки румяны; свадебный наряд на ней ладно смотрелся, гривна на шее блестела.

Как дверь скрипнула, девки обернулись; Любава торопливо за печной угол спряталась: худо, коли жених до свадьбы увидит.

— Девка непутёвая, голос хоть бы подала перед тем, как войти, — недовольно сказала Ярослава младшей сестре. — А мы уж подумали, что Влас пришёл.

— Не видела я его. А ждёте?

— Почему же жениху к невесте не зайти.

Гореслава замялась немного: как сестре сказать, что на свадьбе у неё будет.

— А ну, лесная краса, говори, о чём думаешь, — Любава заметила сестрино волнение. — Не натворила ли чего?

— От Мудрёны Братиловны подарок принесла. Извинить она просила за то, что на свадьбе твоей ей не гулять.

Старшая Наумовна положила дарёную гривну в сундук с приданым.

— Любавушка, душечка, помоги.

— Неужели заступничества просишь? Раньше за тобой такого не водилось. Ну, садись, рассказывай.

Все три сестры присели на скамью; Ярослава наклонилась, вытащила корзинку с яблоками.

— Любой рассказ слаще покажется с яблочками, — сказала.

Но яблоки были не сладкие, а кислые, зелёные — не наполнились ещё солнечной силой.

— Любавушка, решила я в Черен съездить, на людей посмотреть.

— В уме ли ты, — всплеснула руками Наумовна. — Леший тебя, что ли, надоумил?!

— Не знаю я, почему так решила, но больно уж хочется мне княжий город повидать.

— И думать забудь. Как без тебя матушке обойтись?

— И то верно, — Ярослава голос подала — Двое нас, работниц, в доме осталось. А у тебя мысли глупые в голове роятся, как мухи над молоком.

— Значит, заступницами за меня перед отцом с матерью не будете?

— Нет.

Ушла Гореслава, губы покусывая. Зашла в клеть, села в уголок, голову на руки положила. Что же делать, как в Черен попасть?

Во дворе голос Стояна зазвенел; из сеней визги девичьи донеслись. Не вышла девушка, лишь дверь поленом подпёрла. Никто её здесь не побеспокоит.

Яблочко незрелое горьким привкусом во рту отозвалось.

Не пустит отец, не поймёт матушка, сёстры засмеют; не видать тебе, девка красная, Черена.

Вечером Гореслава опять к дому кузнеца пошла. Во дворе, перед кузней, телега стояла, а рядом — лошадь саврасая, ещё не запряжённая, траву жевала.

"На рассвете уезжают", — подумала девушка. Она подошла к телеге, посмотрела на погруженные мешки с товаром, к избе подошла, прислушалась: тихо в доме.

Когда со двора уходила, обернулась, на телегу с мешками ещё раз посмотрела. "Одним мешком больше, одним меньше — Сила Жданович не заметит", — подумала девка.

Ночью, когда все в доме заснули, тихо из сеней пробралась Гореслава в избу, сундучок с приданым отперла, осторожно в платок богатства свои завернула, потом к печи прошмыгнула. Знала она, что в ней остался ещё хлебушек матушкин румяный.

Заворочался на полатях Стоян в мужском куту, заговорил во сне. Хотела девушка подойти к нему, успокоить видения страшные ночные, но раздумала. Если проснётся, то весь дом разбудит. Не видать тогда девке волюшки.

Нехотя со двора Гореслава уходила, на дом оглядывалась. Помнит её здесь каждое брёвнышко; каждый сучок в беде поможет, а печка — каменка от сил ночных защитит. Как покинуть их, за частокол родимый уйти? Что за город Черен; примут ли её там?

"Не из дома же бегу, к грудню вернусь", — успокоила себя Гореслава.

Заворочался Серый у ворот, но головы не поднял, не залаял. Знал бы ты, пёс хромой, что хозяйка твоя в ночь уходит. Не вернётся, быть может.

До боли захотелось девушке обнять сторожа верного за шею, по шерсти жёсткой потрепать, но удержалась. Слишком дорога была мечта о княжьем городе.

… С трудом Гореслава лазейку отыскала между кузней и конюшней, осторожно между кольями протиснулась, к телеге подошла.

Саврасая сеном хрустела, к колышку привязанная. Не почуяла бы, хозяев не разбудила. Нет, только посмотрела на гостью глазами карими умными.

"Уж ты не выдай, лошадушка милая, я хлебушка тебе дам", — шептала Гореслава и из платка хлеб вынула, отломила горбушку, Саврасой протянула. Лошадь приняла подарок, захрустела хлебушком — значит, помощницей будет.

Отыскала девушка среди мешков тот, что полегче, осторожно вытащила оттуда безделушки мелкие и в другие переложила. После на телегу забралась, в порожнем мешке схоронилась.

… Гореслава проснулась на рассвете, когда Саврасая в телегу впрягали. Тише воды, ниже травы сидела в мешке девка, шелохнуться боялась да почти не дышала.

Вот Сила Жданович и Мудрёна Братиловна сели в телегу, кузнец прищёлкнул языком, и Саврасая нехотя побежала. Вскоре они остановились, видимо, чтобы затворить ворота, а после лошадка вновь рысью побежала по ухабистой дороге.

Гореслава задремала, и снился ей сон.

… Берег озера большого, синего порос высокими соснами. На воде ладья белая качалась с княжим знаменем. И видится ей, будто у кормила Стоян стоит и сестре, на берегу стоящей, рукой машет. А рядом с ней вся семья её: Любава в кике рядом с Власом, Ярослава в обнимку с Уваром, Наум, Добромира, Лада, сестрёнки малые. И все её к озеру, к воде подталкивают. "Иди, там судьба твоя: жених названный ждёт", — говорят. Смотрит она: к борту корабельному кто-то подходит. В вышитом корзне, с жуковиньями на перстах, а лица не видать. Хочет Гореслава к нему перебраться, лодочку лёгкую отвязывает. Вдруг стрела мимо неё пролетела, чёрная стрела…

К чему бы сон такой диковинный?

Княжий город

1

Долго ругала девку Мудрёна Братиловна, домой грозилась за косу привести, но обещание своё не выполнила.

А выдал Гореславу… голод. Захотелось ей хлебушка родного поесть, заёрзала она в мешке, а кузнечиха услышала. Обернулась и вытащила девку на солнечный свет. Ой, и натерпелась же она тогда, одно спасло: Сила не захотел к печищу поворачивать, поэтому и порешили взять Гореславу с собой в Черен.

Дом сестрии Силы Ждановича Белёны Игнатьевны стоял между выселками и посадом, а вокруг другие дворы. Девка поначалу дивилась высокому крыльцу, двору широкому; тому, что в нём над избой ещё одна горница. Да и сам хозяин, Добрыня Всеславович, странным был для жителей её печища. Плотник он был, целыми днями брёвна топором рубил, а после с сыновьями, крепкими ребятами, Егором и Хватом уходил куда-то.

Белёна Игнатьевна, полная, румяная женщина не трудилась с утра до ночи, как Добромира, а всё потому, что помогала ей домостройничать девчонка — чернавка Миланья.

Сестрия обрадовалась приезду Силы Ждановича и жены его, по дому забегала, тесто замесила, велела Миланье за мужем бежать. Про себя подметила Гореслава, что Добромира никогда бы так не суетилась: у неё всегда для нежданных гостей было припасено что-нибудь в печи — каменке.

— Славную девку вы мне привезли, я её в посад, к самому граду приведу, пусть на неё парни полюбуются, — говорила Белёна, потчуя гостей чаем липовым. — В невестах долго не засидится. Как же зовут её?

— Гореслава Наумовна. Сама за нами увязалась.

— Бедовая девка, но красивая. Эх, в её годы я тоже была такая. Недаром Белёной назвали.

— Ты о ней, сестрия, позаботься, — попросил Сила. — Кут ей в горнице отведи.

— Сама посмотрю, чтобы Миланья перину ей взбила.

Гореслава изумлённо посмотрела на хозяйку.

— Хоть и не пух лебяжий, а сенцо простое, да всё мягче. Помогать мне будешь по хозяйству часок-другой, а после с подруженьками за ворота.

— До грудня замуж выдадим.

… Жилось девке в доме плотника Добрыни привольно: никто рожь косить не заставлял, не корил за то, что бездельничала. Хоть Белёна Игнатьевна и казалась женщиной строгой, но, как оказалось, работала не больше, чем нужно было. Почти всё в доме делала Миланья, но одно хозяйка ей не доверяла: пищу всю готовила сама.

… Утром проснулась она в светлой горнице, по всходу в избу сошла. Миланья из кутов сор выметала, горшки чистила. На столе ещё дымился горшок с кашей: значит, недавно хозяева трапезничали. Гореслава подошла к оконцу; чудное было оно, больше тех, немногих, что в избах печища были. Ни кузнеца, ни кузнечихи не видать.

— Миланьюшка, а хозяева где?

Девчонка подняла русую голову, с любопытством посмотрела на неё.

— В град они ушли. Поели бы вы, Гореслава Наумовна.

— Не гоже тебе меня так называть.

— А как же ещё? Не сестрица вы мне.

Гореслава взяла ложку, зачерпнула немного каши из горшка. Славная была каша у Белёны Игнатьевны, лучше, чем у Добромиры получилась. Отыскала крынку молока и краюшку хлеба — лучше еды и не пожелать. Вспомнила она о Миланье, спросила, ела ли та.

— Да как же некормленой быть, хозяева у меня ласковые.

Девчонка горшок с кашей в печь убрала, молоко в клеть отнесла.

Долго думала Гореслава, что же ей делать. Рукоделие её в родном печище осталось, а для нового у хозяйки ниток испросить нужно было. Решила она за ворота выйти, на город посмотреть. Что за Черен такой, почему его люди так прозвали?

А название сие просто объяснялось. Давным-давно пришёл на берега Нева предок Вышеслава, понравилось место это ему между двух речушек: одна из них Быстрая, другая — Тёмная. И основал он город-град, формой черен меча напоминающий. От того-то и зовётся он Череном.

…Гореслава с высокого крыльца на Хвата смотрела, думала: заметит или нет. Приметил, топор в бревно воткнул, крикнул:

— Утро доброе вам, Гореслава Наумовна.

— Доброе, Хват Добрынич.

— Во двор или со двора?

— Со двора. На город мне посмотреть хочется.

— Чай, в печище вашем нет домов таких, беглянка.

— Нет, — честно призналась девка. — Хоромин таких у нас нет.

— Пойдём, провожу. Заплутаешь одна.

— А батюшка-то ваш не осерчает?

— От князя раньше полудня не возвращается.

— Счастливые, — подумала Гореслава. — самого князя видят не раз в лето.

Справа и слева от двора Добрыни были другие, побольше. И у всех хоромины с высокими крыльцом.

За Наумовной и Хватом увязалась Лисичка, одна из дворовых собак, забавная рыжая лайка. Девушка давно приметила, что ходила она только за младшим хозяйским сыном.

Привёл Хват девку на берег Быстрой; крепко сжалось сердчишко у неё при мысли о том, что бежит вода в Медвежье озеро, где ждут её, не дождутся родичи милые.

— Ты о грустном не думай, по сторонам лучше посмотри, — Добрынич тронул за рукав, забыть о печище заставил.

Ах, было на что посмотреть! Широк, велик Черен, глазом не окинуть. Славный торговый город, в него много заморских гостей на быстрых драккарах приплывало, у жителей пушнину покупали.

Княжий град на холме стоял прямо супротив Нева, а за ним город вырос. Две реки — матушки его обняли, воды их многих взлелеяли.

Кто-то из парней окликнул Хвата, отошёл он в сторону; Лисичка за ним побежала. Девушка прошлась немного вдоль берега к граду, дивясь всему, что видела.

Возле стен, неподалёку от ворот спешились несколько вершников. Долго они о чём-то спорили, а потом один из них вновь на коня вскочил, к реке поскакал.

Гореслава по сторонам глядела. Поэтому не заприметила вершника. Конь — огонь перед ней на дыбы взвился, чуть не зашиб.

— Что за девка глупая, прямо под копыта попасть хочет, — вершник на землю спрыгнул.

Девушка только сейчас глаза подняла и ахнула. Стоял перед ней ладный кметь, которого она подле князя часто видела. Богатая на нём одёжа, а мятль из ткани заморской с серебряной пряжкой… А глаза голубые — голубые, как небо, волосы русые на лбу повязкой собраны. Настоящий словенин, ни капли в нём крови урманской или корелской. Вот за кого бы пошла.

— Откуда ты, краса?

— Не знаю, я у плотника Добрыни в доме живу, — опустила она ресницы, боялась ещё раз на него взглянуть.

— Странная ты. Хоть зовут как?

— Гореславой кличут. Города вашего я не знаю, вот и помешала.

— Почему же помешала?

— Спешили вы куда-то, князь, а я…

— Какой князь я тебе, — он рассмеялся. — Вышеслава князем зови, хозяина городского. А я кметь всего лишь. Изяславом зови.

— Счастливая я, верно сёстры говорили. Только к добру ли это, — подумалось девке.

А тут и Хват вернулся, увидел Изяслава, остановился и шапку снял.

— Ступай, дружок ждёт тебя, — Изяслав по голове её потрепал, коня под уздцы взял и, пеший, повёл его по берегу Быстрой.

Гореслава долго смотрела ему вслед, потом к Хвату подошла.

— Знаешь ли, с кем говорила?

— Изяславом назвался.

— Сестры княжеской сын он, после княжеского, нет его слова сильней.

Лисичка лаем его слова подтвердила.

2

Сидела Гореслава во дворе, Гнедую Добрынину гладила. Она, бедная, наработалась за день, а теперь отдыхала.

Девушка наблюдала за тем, как ловко хозяева кору с деревьев снимали топором, а Миланья в лукошко собирала её для растопки.

Белёна Игнатьевна работу для Наумовны нашла: дала ей бересты, пусть плетёт себе кузовки и лапти. Только Гореслава работала мало, больше за людьми следила.

Гнедая кивала головой, неторопливо жевала траву. Была она кобылка тихая, смирная, но только до Перунова времени. Как гроза разразится, так вздыбится, понести может. "Кровь в ней ратная играет", — говорил Добрыня, вспоминая, как брал её с княжьего двора.

Плотник покончил с одной работой, за другую принялся. Со дня прошедшего лежали пеньки возле повети; теперь хозяин их на дворе рубил. Старший сын его Егор поделки для продажи делал: из дерева зверей чудных вырезал.

Гореслава окончательно отложила в сторону бересту, когда Миланья лукошко в дом понесла. Девушка знала, что Белёна Игнатьевна её на торг послала, значит, сейчас чернавка туда пойдёт. И точно: Миланья ленту яркую в косу вплела, лицо, руки умыла.

— Я с тобой пойду, — сказала Гореслава. — Хозяйка, верно, много купить велела.

Миланья пожала плечами; ей ли запрещать гостье идти туда, куда ей хочется.

Торг в Черене был бойкий: конец лета, поэтому гостей тут видимо-невидимо. Гореслава их сторонилась, обходила лихих посадских, что торговали всем, что только можно найти на свете. А Миланья была девка смышлёная, давно знала, где товар ей подешевле уступят.

Когда стояли они возле мясного торга, где чернавка торговалась за свиные копытца (Белёна Игнатьевна студень приготовить хотела для дорогих гостей), приметила Наумовна странных людей: и не местные, и не торговые; ничего не продавали, ничего не покупали. Один из них, высокой и крепкий, словно дуб Перунов, рыжий, как огонь, с пышной бородой, заплетённой в две странные косищи, всё же подошёл к гостю, что оружие продавал, взял в руки в меч с резным череном и начал внимательно осматривать.

— Кто это? — спросила Гореслава.

— Люди северные. С князем вороги они, да только сейчас мир у них. Вот и ходят по торгу, людей пугают.

Наумовна с опаской посмотрела на рыжего бородача и поспешила пройти мимо.

Только вышли они с торга на широкую улицу, а, точнее, на дорогу простую, что к граду вела — увидели пару серых в яблоках, в лёгкую телегу впряжённых, что шибко навстречу им неслись. Правил ими вихрастый парень в пёстрой рубахе. Народ в страхе разбегался; некоторые что-то кричали вслед вознице.

— Ой, бедовый парень, — прошептала Миланья, тоже посторонившись.

— Кто же это?

— Старосты сын. Раньше торговал, а теперь, — она махнула рукой.

Кони остановились в нескольких шагах от них; сын старосты усмехнулся и крикнул: "Девки красные, умницы-разумницы, приходите ввечеру к моему двору посидеть, погулять". Сырые в яблоках вновь вскачь понеслись — только пыль столбом.

— Знаю, что чернавка я, но нет у Славы Бравича стыда..

— О чём баешь?

— На девок падок да и на кулаках сойтись не прочь, от того что Бравич. Не ходите вы к нему — бедовый парень.

— Да я и не пойду, совесть девичья не позволит.

Гореслава ко двору шла да на град оглядывалась: не появится ли Изяслав на борзом коне. Но кметь, видно, подле князя был.

Когда вернулись, Хват Саврасую в телегу впрягал.

— Вовремя пришла, — сказал он, лишь только у ворот Наумовну приметил. — Бери вилы из повети и на телегу забирайся.

Гореслава огляделась: ни Добрыни, ни Егора во дворе не было.

Миланья вопросительно посмотрела на хозяйского сына.

— Нет, Миланья, сегодня ты с матерью останешься, по хозяйству ей поможешь.

— За сеном едем? — спросила Наумовна. В печище они тоже для коровушек ароматное сенцо на соседской лошадке привозили, но у Добрыни Всеславича коровы али другой скотины, окромя Гнедой, не было. Тут и поняла, что сено-то как раз для лошади и нужно.

— Ну, идёшь или нет, — Хвату ждать её надоело.

Гореслава молча взяла вилы и забралась на телегу. Неудобно было с вилами на неё влезать, но парень не помог.

Ехали они сначала по улицам, а потом свернули на луговую дорожку, вдоль Тёмной бежавшую. Речка эта действительно тёмная была, вода медленно в ней текла, неторопливо бежала в великое Нево.

— Была в печище у вас лошадёнка? — спросил Хват, пустив Саврасую рысью.

— Не было. У соседа нашего Тихона Славича была.

— Значит, и вожжей в руках никогда не держала?

— От чего же. Учили меня.

— Кто ж учил?

— Радий. Часто его Рыжуха нас терпеливо возила.

— Знаешь, к чему расспрашивал?

— Нет, не ведаю.

— Когда реку в брод переедем, тебе вожжи отдам. Повидаться мне надо с одним человеком. Посередине луга есть берёза старая, корнями землю пронзила. Там привяжи лошадь и меня жди.

Через Тёмную они переехали по старой конной переправе, что шла по месту мелкому. Здесь река текла ещё медленнее из-за песчаных островков, поросших редким кустарником. В этих зарослях любили играть дети, вот и сейчас малые ребята в лёгких рубашонках гонялись друг за дружкой с осиновыми прутиками. Некоторые из них, верно, жили в покосившихся избушках на берегу — на выселках Черена. Таких хоромин Гореслава насчитала с десяток; некоторые домишки нависли над берегами Тёмной.

Как и обещал, Хват скоро соскочил с телеги и пошёл к одной из избушек. Девка ждать его не стала, заприметила посреди луга старую берёзу и стегнула вожжами Саврасую. Лошадь шла неохотно: солнышко припекало, да Гореслава не торопилась. Она почему-то побаивалась постёгивать ленивую кобылу, поминуя о нраве Гнедой. Вдруг и Саврасая понесёт, как тогда в глаза Силе Ждановичу смотреть? Упустила девка лошадь, не уследила. Да и Хвату достанется за то, что одну её оставил. Тогда сидеть ей целыми днями в горнице.

… Саврасая вдруг остановилась; телега резко дёрнулась и закачалась. Гореслава, мысленно возвратившаяся на берега Медвежьего, очнулась и огляделась. Рядом с телегой стояла веснушчатая девчушка в венке из васильков.

— Чуть не удавила, — всплеснула руками девушка. — Спасибо, лошадушка не подвела. Чего ж ты под телегу-то бросаешься? — спросила она девчонку.

— Весёла я, мне поговорить с тобой треба.

— Треба? Что ж за дело такое?

— Я у Быстрой молодого кнезя встретила; тебя он издалече заприметил, найти и передать велел, — Весёла говорила скороговоркой, как-то странно выговаривая слова, — чтобы ввечеру выходила гуляти перед забралом, — последнее слово она произнесла чётко, без запинки.

— Что за кнез такой?

— Не знаю. Глаза голубые-голубые.

— Не Изяславом ли кличут?

— Может, и так.

— А где живёшь ты, Весёла?

— А вон, — девочка рукой на одну из изб указала.

— Род твой давно в Черене живёт?

— Нет, мы с запада приплыли. Много-много дней плыли.

— А с кем живёшь-то?

— С матерью и молодшими братьями. Раньше и дядько был, но вот уже две зимы, как ушёл он.

Гореслава с участием посмотрела на Весёлу. А та ещё немножко постояла, а потом к реке побежала.

Хвата она повстречала, не добравшись до старой берёзы. Он пожурил её за то, что ехала медленно, и взял вожжи в свои руки. Гореслава молчала, срывая тонкие колоски трав.

3

Вечером парни Добрынины оставили дневные дела за воротами и, взявши румяных девок под руки, пошли к реке. Чернавка тоже хотела было уйти со двора, но Белёна Инатьевна удержала.

Гореслава сердце беспокойное унимала, старалась, чтобы щёки правды не выдали. На улицу она вышла после Егора и Хвата, пропустила вперед несколько парней и девок и свернула на узкую дорожку между двух дворов. Наумовна смышлёная была, в родном лесу все тропинки ведала, поэтому и в Черене быстро научилась отыскивать нужную улочку.

На берегах Быстрой гуляли. Девки с парнями ходили, венки плели. Чуть в стороне кто-то из малых ребят ветки для костра собирал. Их с криками прогнали старшие; девки со смехом подхватили ветки, понесли к реке, а парни в ладоши хлопали, пугали.

Вспомнился Гореславе Радий. С ним бы сейчас гуляла, ему бы венки плела…

А Любава уж ведомой для Власа стала. Пропала девичья краса — коса, прошло девичье веселье. Всем им, девка, недолго по зелёной травке наперегонки с парнями бегать, скоро место своё другим уступят.

— А Ярослава-то помирилась ли с Уваром или за Любимом бегает, — промелькнуло у девки в голове. — Тяжко, поди, Добромире… А я, глупая, в чужом доме прясть буду. Кто мне Добрыня Всеславович да Белёна Игнатьевна? Хозяева добрые, а отец — то с матерью далече… Род свой опозорила… Не так живу, как все. Захотелось город славный повидать, волюшки хотела… А на добро ли мне волюшка?

Но недолго мысли такие в девичьей головке витают; быстро их ветер уносит.

Торопилась Гореслава к забралу, боялась, что устанет ждать кметь, с другой уйдёт гулять. А что ей тогда, пристыженной, осмеянной, делать? " Упустила горлица ясна сокола", — про неё скажут.

Нет, стоял он, напрасно торопилась. Но не один: разговаривал с ним муж в тёмном червлёном мятле; в волосах его серебрились уже паутинки. Девушка приняла его за старшого кметя, потому обождать решила, пока разговор не кончат. Но не желали они заканчивать свою беседу, показалось даже Гореславе, что заспорили. И точно, Изяслав стал руками размахивать; голос его зазвенел, а собеседник его по-прежнему спокоен был. Надо же было случиться, чтобы пошли они туда, где девка стояла. Тут-то и узнала она кметя воротшего, припомнилось ей лицо его. В родное печище несколько раз сам заехал, когда дань долго в Черен не везли. Звался он Вышеславом, и тогда, когда приезжал он к ним в последний раз, и звался к нему в отроки Увар. Было это летом прошедшим, на Перунов гнев богатым. Ноги у девушки подкосились, и сползла она на травку, словно турица подстреленная. Видела, что приметили её, подошли поближе, но подняться не смогла.

— Что с тобой, девица? — спросил князь.

Гореслава молчала.

— Да притомилась, верно, просто, — ответил за неё Изяслав и помог ей встать на ноги.

— А я думаю, оробела она.

А князь-то оказался вовсе не таким страшным, как ей казалось, подобало быть князю; и глаза у него были добрые-добрые.

— Правда ваша, испугалась я: никогда я раньше князя так близко не видала.

— Привезли её откуда-то, потому такая странная. У нас-то все девки вас знают.

— Так откуда ты, славница?

— Из печища на Медвежьем озере.

— Бывал я там…

Вышеслав вдруг заторопился, коротко распрощался и пошёл в сторону града.

— Ну, куда пойдём, Гореславушка? К тем, кто у Быстрой гуляют?

— Как хотите вы.

— Говорил ведь тебе, чтобы просто Изяславом звала. Или и в печище ты парней своих не по имени звала?

— По имени, — Гореслава рассмеялась. — И то верно. Только с непривычки-то мне трудно запросто с вами разговаривать. Кметей я раньше не встречала.

Теперь Изяслав засмеялся.

— Пойдём, что ли?

Она кивнула.

… У Быстрой уже разожгли костры, и девки с парнями со смехом прыгали через огонь. В липень месяц, конечно, костры были больше и пылали ярче, как и требовали Боги. Ах, сколько свадеб тогда сыграли!

Изяслав взял её за руку и повёл к гулявшим. Гореслава сразу заметила, сколько глаз на них посмотрело. Девки с завистью глядели, сжимали за спиной кулачки, а парни с любопытством на неё посматривали.

…Гуляли до утра, разошлись тогда лишь, когда небо посветлело, и над горизонтом заалела узкая полоска света. У девушки кружилась голова, когда она с кметем распрощалась, но, когда к двору подошла, призадумалась. Что скажет Белёна Игнатьевна, когда войдёт она в избу? То не матушка, не промолчит, да и клети нет, где бы отоспаться могла: её хозяйка на ночь запирала.

За воротами Лисичка залаяла, ей отозвался матёрый Бирюк. Скрипнули ворота (как показалось испуганной Гореславе) слишком громко. Но никто из дома не вышел. "Может быть, не вернулись ещё Егор с Хватом", — промелькнуло у неё в голове. Но громкий храп, слышный даже во дворе, убедил её в обратном.

Девушка побоялась пройти в горницу и легла в сенях в куту с мешками. Совсем рядом с ней зашевелился кто-то. Гореслава испугалась, даже закричать хотела, но в полутьме разглядела, что это была Миланья.

— Никак вы, Гореслава Наумовна, — удивилась она. — Ранёшенько вы встали.

— А я, Миланьюшка, не вставала, только что вернулась я. Ты хозяйку не буди.

— А что будить, скоро сама встанет.

Миланья сладко потянулась и легла досыпать последние часочки.

Гореслава проснулась от того, что кто-то тряс её за плечо. Она с трудом открыла глаза и увидела склонившуюся над ней Белёну Игнатьевну.

— Иди в горницу, бедовая. Шумно будет, отоспаться не дадут.

Не заметила девушка в глазах хозяйки гнева, хоть и внимательно смотрела.

— Вы не осерчали на меня? — спросила.

— А за что? Каждой девке замуж хочется, поэтому и гуляет она до утра. Только опосля говори мне о том, что поночёвнивать вздумаешь.

Гореслава кивнула головой.

В горнице, на перине девушка быстро заснула, однако и сквозь сон слышала она стук топора Добрыни Всеславича.

А во сне ей, конечно, привиделся Изяслав.

4

Кот-мурлыка тёрся о ноги, песни пел.

Гореслава сидела в горнице у окошка и с тоской смотрела на улицу. Со двора она третий день не выходила, а всё потому, что пошла в один тёплый денёк с парнями на речку. Солнышко сильно припекало; на небе — ни облачка. Вода в Тёмной прохладой манила, и, хоть и был серпень месяц, девушка решилась пройтись немного вдоль берега по мелководью. А парни, всегда на шутки и проказы падкие, возьми да столкни её в воду. Водица-то холодная была, особенно ввечеру.

Вернулась девка уже хворая, как от мороза дрожала. Мудрёна Братиловна перепугалась: как в глаза-то родичам Гореславиным посмотрит, если привезёт её в печище хворую. Хоть бежала девка без родительского позволения, да на её мужа телеге — значит, в Черене она ей за место матери. Быстро уложила Мудрёна бедовую в постель, молоком тёплым с мёдом напоила и побежала за Белёной Игнатьевной. "Ледея в руки свои Гореславушку нашу схватила, отпустит ли", — причитала кузнечиха, поторапливая хозяйку. Но плотника жена сказала, что девка быстро поправится; она-то в этом толк знала. Сварила травки лесные, напоила ими хворую. И исчез холод зимний, отступила Ледея.

… Вот и сидела Гореслава в горнице, пустым занималась.

Не было во дворе ничего приметного, всё как обычно. Добрыня срубы рубил, а сыновья ему помогали. Но вдруг прильнула девка к окну, притихла.

Во дворе заливалась Лисичка, Бирюк ей вторил. Увидала девушка, как подбежал матёрый пёс к воротам, ощетинился, зарычал.

Плотники топорами стучать перестали, обернулись на собачий лай.

У самых ворот стояли гости северные, а впереди тот самый рыжий бородач, которого Гореслава на торгу видела.

— Зачем пожаловали, люди добрые? — спросил Добрыня Всеславич. Он выпрямился во весь рост, скрестил руки на груди.

— Зря ты нас как гостей незваных встречаешь, — ответил бородач. — С миром к тебе пришли.

— Откуда же мне знать с добром ли, коли даже имени твоего не знаю.

Свей промолчал, только смело подошёл к крыльцу, рукой ворчащего Бирюка отстранил. Встал супротив хозяина, поклонился, но не до земли был тот поклон, лишь чуть голову наклонил.

— Сигурдом называют меня соплеменники, Сигурдом Рыжебородым. Слышал я, что ты, Добрыня Всеславич, плотник умелый.

— Если люди говорят, то правда.

— Прохудился у нас корабль…

— Не умелец я в корабельном деле.

— О матче тебе толкую. Поставишь добрую — щедро заплачу.

— Сделаю, — Добрыня кивнул головой.

Любопытство одолело Гореславу, потихоньку спустилась она в сени и дверь приоткрыла.

Свей неподалёку от крыльца стоял, приметил девичье лицо, на миг пред ним промелькнувшее.

— Как имя этой девы? — спросил он.

Промолчал плотник.

" Ой, беда с тобой, девка неразумная, — причитала Белёна Игнатьевна, в окошко посматривая. — Бедная мать твоя, у которой ты, непутёвая, уродилась. И хвори-то за тобой по пятам ходят, да и ума Боги не дали. Сидела бы тихо себе в горнице, приданое бы себе шила. Недобрый глаз ведь у бородача того, как бы не сглазил, красавицу".

Гореслава помалкивала; сама не рада была, что на глаза свею показалась.

Гости заморские скоро со двора ушли, вместе с ним и хозяин со старшим сыном. Хозяйка же возле печи копошилась, Миланью за снедью в клеть поминутно посылала.

Аромат щей поплыл по избе, вылетел во двор. Собаки его учуяли, заскулили, косточки сахарные поджидая.

Наумовна в куту сидела, за умелыми хозяйскими руками следила. Скучно ей было да и взгрустнулось немного. Кузнец с женой только к обеду из града возвратились, поэтому поговорить ей не с кем было. Но вот Миланья села подле неё на лавку с сочной морковиной в руке. Работы для неё пока Белёна Игнатьевна не нашла, вот и отдыхала чернавка.

— А что, Миланья, давно ли ты живёшь тут?

— Девчонкой совсем малой купил меня Добрыня Всеславич.

— У кого купил?

— У датчан. Наше печище у самого берега Варяжского моря было… Пришли они в берёзозоле, избы наши пожгли. Тын двора нашего обгоревший весь в крови был… Меня, малую, на ладью притащили. Кричала я, к матери рвалась… Матушка моя ко мне руки тянула, не выдержала, побежала… Убили её. Топором. А я… Я с датчанами три года проплавала до того, как в Черен меня привезли. Там и продали. А хотели, помнится, везти в Альденгьюборг.

— Альденгьюборг?

— В Ладогу, князя варяжского град.

— Расскажи о датчанах.

— А что рассказывать? Звери они, не люди. И имена — то у них тоже звериные.

— Что за имена?

— Не помню уж. Мудрёные они. Только прозванье одного, слепого, помню. Он вместе с ними плавал; любили они песни его слушать. Седобородым звали.

— А тот рыжий, что к нам заходил, тоже датчанин?

Призадумалась Миланья, головой покачала.

— Северные люди они, но не датчане. Свеи, наверное. Урмане у нас не часто хаживают.

— Миланья, иди сюда, — Белёна Игнатьевна к девкам обернулась. — А ты, краса, раз уж нос во двор кажешь, за водой сходи, недалече.

…Колодец был от двора в двух шагах, его для нескольких дворов делали. Гореслава повесила вёдра на коромысло и пошла обратно ко двору. Когда к воротам подходила, увидала в конце улицы свеев. Гордо они взад-вперёд прохаживались, высматривали кого-то.

"Не меня ли", — подумалось девке. Прижалась она к тыну, чуть воду не расплескала.

А свеи походили ещё немного да и ушли.

Отлегло у девушки от сердца.

… Все к щам ароматным возвратились. Мужчины сразу за стол сели, а женщины к обеду накрывали.

— Наумовна, подь сюда, — Сила девку рукой подозвал.

— Что, Сила Жданович?

— Слышала ли о посиделках девичьих?

— Нет, не слыхала.

— Ужель Миланья не наушничала?!

— Не говорила она ничего.

— Завтра ввечеру к градцу иди, там парни с девками гулять будут. А после к старосте вместе с ними иди. Сестрицы княжеской сына повстречаешь.

Заалели щёки девичьи, а Мудрёна Братиловна засмеялась. "Говорила же, что до грудня косу острижёшь, так тому и быть", — сказала она.

… Много дум в ту ночь девка передумала, и казалось ей, что домовой по горнице ходит, мимо её платка похаживает. К чему бы? К дороге домой или к свадьбе? Переходить невесте в женихов дом.

И заснула она, думая об Изяславе; и приснился ей вновь чудной сон.

… Нево-море пред ней раскинулось, глазом не окинуть. А у берега корабль стоит, качается. И машет с него ей кто-то. Гореслава спешит к нему, идёт прямо по кромке воды и всё лицо разглядеть хочет. Мерещится ей лицо Изяслава, но вдруг черты его расплываются, и вместо одного видится ей другое лицо. Но запомнить его девушка не успела: налетел с моря ветер, унёс ладью далеко за облака. И осталась Гореслава одна…

К чему сон такой приснился, о чём Боги ей сказать хотели, предупредить?

5

Пролетел серпень, на смену ему пришёл хмурень.

Как листья на берёзах желтеть начали, уехали в печище Сила с женой хозяйство своё проверить, но вскорости вернуться обещали. Привезут весточку из родного печища. Уверена Гореслава была, что скажет Мудрёна Братиловна возвратясь, что сестрица Ярослава замужняя уже. Только вот чья она жена?

Утром сереньким, облачным выехала со двора телега, Саврасой запряжённая, и осталась девка одна в плотниковой семье.

С утра до вечера помогала Гореслава помогала Белёне Игнатьевне по хозяйству, а после гулять уходила. Чаще всего к граду ходила или же к Быстрой.

… Вечер был свежий, чуть прохладный: стрибожьи внуки над Невом играли. Наумовна шла по берегу Тёмной, цветы поздние собирала, не для снадобий, для себя. С тех пор, как Изяслава встретила, травы только для венков и красы собирала.

Берёзки тоненькие тихонечко листочками шелестели, веточки по ветру клонили, а за ними ели могучие лапами качала. Где-то недалече выселки были.

Гореслава к самой реке подошла, птичьим пением на островках заслушалась, как вдруг долетел до неё голос девичий. Чисто песня лилась, словно речка лесная по весне.

…По широкому Неву — морю

Ладья белая плывёт,

К берегу бежит родному,

Словно лебедь белая.

Но бушуют ветры лихие;

Прочь от миленьких несёт.

Погибает лебедь белая;

Вода тёмная к себе зовёт.

Протяну я руки белые,

Полечу над Невом — морем.

Но далече ладья быстрая,

Не увидеть мне смелых гребцов…

Девушка подошла к зарослям кустарника и раздвинула ветви. Она увидела певунью, сидевшую на одном из островков Тёмной. Девка, очевидно, услышала шелест листьев и замолчала. Она подняла глаза и посмотрела на Гореславу. Они у неё были голубые — голубые, чище и ярче, чем у Изяслава. Сама певунья оказалась светло-русой, статной, примерно таких же лет, что и Наумовна.

— Как зовут тебя, соловьюща? — спросила Гореслава.

Девушка промолчала, низко глаза опустила. Она перешла вброд реку и остановилась перед Наумовной.

— Зовут меня, как других здесь ещё не называли. Эльгой кличут.

— Имя-то урманское.

— Отец мой урманином был. Свегальдом Отважным прозвали его на родине. Приплыл он много лет назад в края наши. Мать моя не рабыней у него была, а женой пред Богами и людьми. Только море поглотило корабль его.

— Неужели бывает такое? Я только в баснях слыхала…

— В каждой басне часть правды есть.

— О нём поёшь?

Эльга кивнула.

— Расскажи мне о том, как случилось это, если сердечко не заболит.

— Больно мне, но расскажу. Мать моя, Всезвана, первой красавицей слыла в Черене; женихов у неё много было, только ни на кого она не смотрела.

И вот в день один грудня, когда Нево Великое бушевало, а лёд уже скоро должен был покрыть его, пристал к нашему берегу корабль. Стрибожьи внуки порвали ему паруса, жестокие волны побили борта. Приплыли на нём люди северные, урмане; попросили они приюта у Вышеслава, который в те годы был на треть моложе. И дал мудрый князь согласие на то, ибо Боги не противились, сам Перун-громовержец не пожелал помешать тому. Буря на море не кончалась, и порешили все, что не уплыть кораблю урманскому до весны.

Зимой мать моя, сестрия старостина, часто на княжеских пирах прислуживала, чтобы гостей заморских попотчевать. Вот тогда и увидел её отважный Свегальд, что привёл корабль свой к нашим берегам.

По весне, когда праздник Ярилы справляли, подошёл он к ней, заговорил. Долго ли, коротко ли, но стала мать моя урманина женой. Никогда она мне не сказывала о том, как случилось это. Знаю только, была у них любовь большая, такая, что дверь в мир мёртвых отворить может. Через две весны я родилась, и назвали меня по-урмански.

Корабль отца моего каждую весну уплывал по Неву — морю, а осенью возвращался, привозя мне и матери дары заморские. Но однажды, когда вышли мы встречать ладью — лебедь, разыгралась на море буря. Долго боролся с волнами корабль, но разбили они его о скалы. Горе матери моей безмерно было.

— Значит, одни с матерью живёте вы?

— Нет, я теперь дочь Бравы Первятича, старосты нашего. Не бывать женщине незамужней более двух лет, и мать в дом Бравы вошла, но каждую осень к морю выходит, хлеб-соль приносит, костёр разжигает, чтобы знал Свегальд Отважный, что помнит о нём.

— И не боится мать твоя дверь в мир мёртвых отворять?

— А чего бояться? Батюшка мой её да меня хранит, зла нам не пожелает. Ждёт он матушку, а она долгими ночами зимними его теплом огня согревает.

Обе девки замолчали и пошли по берегу.

Солнце медленно клонилось к закату; его багряные лучи опаляли верхушки деревьев, отражались в тёмной воде…

Распрощались они подругами, хоть только что и познакомились.

Спустя несколько дней Гореслава после домашних хлопот вышла за ворота. Шла она к старостину дому, возле которого девки собирались на посиделки. Парней они к себе не пускали, с криками прогоняли прочь. "Идите стороной, на гулянье позовём", — смеялись девки.

Хоромина Бравы Первятича стоял от градца недалече; большой был у него двор, скота много в хлеву, и пару серых коней держал. Было у него три сына и две дочери, из которых одна приёмная.

Когда Гореслава подошла ко двору, возле ворот стояла та самая пара сырых в яблоках, на которой любил красоваться Слава.

— К сёстрам пришла, краса? — спросил он, улыбаясь. — А хочешь ли, чтоб прокатил? Кони добрые; птицы, а не кони.

— Спасибо тебе, Слава Бравович, но хочу я на земле постоять.

— Видно, жеребец Изяславов тебе больше люб. Да у меня ж кони не хуже.

— Не судить мне о лошадях твоих, позволь пройти.

— Иди, не держу ведь. Коли передумаешь, я у ворот стою.

Возле крыльца сидела Зарница, дочь старшая старосты. Девка она была рослая, но не красотой блистала, а умом. "Что за дочь у меня, умнее сынов", — говаривал про неё Брава. Девки Зарницу не любили, стороной на улице обходили. Была она веснушчатая, с острым носом и странными какими-то серо-каштановыми волосами.

— Эльга ждёт, сейчас выйдет. А ты присядь пока.

Наумовна села, с любопытством посмотрела на старшую Бравовну.

Эльга действительно вышла скоро; одета была просто, словно и не для посиделок.

— Девки придут — я уйду, — сказала сестре Зарница.

— От чего так?

— Засмеют они меня опять.

— Никому не позволю. Ты, Зарница, лучшая в городе рассказчица, всё о черенских девушках Гореславе расскажешь, со всеми познакомишь.

Бравовна кивнула.

— Слышала я, не из Черена ты, — шепнула Наумовне Зарница, на сестру поглядывая. — Эльга тебе не скажет: привыкла с рожденья по-урмански жить, а по-словенски и не научилась. Где уж ей о таком подумать, почти девять зим с урманином прожила.

— О чём это ты?

— О Изяславе. Парень он видный, статный, один из лучших кметей. Девки давно уж всех женихов поделили и прознали про то, что Изяславу ты по душе пришлась. А пуще всех озлобилась на тебя Всезнава; она всю зиму с ним гуляла. Так что не говори никому про то, с кем через костры прыгала.

Гореслава кивнула. У неё в печище тоже так было: девки крепко на парней дрались. Вспомнить, хотя бы, Любаву и Ярославу, сестёр родных.

С улицы послышалось: "Шёл бы ты своей дорогой, свет Слава Бравович, а не то закидаем тебя ягодой, ветками да листьями". Девушки смеялись, отмахивались от старостиного сына. Весёлой толпой вошли во двор и остановились. Впереди всех была чёрнобровая, тёмно — русая, в нарядной рубахе девица.

— Это и есть Всезнава, — прошептала старшая Бравовна и в сторону отошла.

— Кого это Эльга-урманка нам привела? — спросила у подруг Всезнава. Те молчали. — Познакомь нас с подругой своей, сделай милость.

— Гореславой её кличут, Наумовой дочкой.

— Уж не та ли, что у плотника живёт?

— Она самая.

Девки, до этого смеявшиеся, приумолкли, на Всезнаву посмотрела. Девушка нахмурилась, кулачки сжала.

— Если хочешь, чтоб коса цела была, да лицо румяно — не гуляй с Изяславом. Не твой он жених.

— Не слыхала я про его невесту.

— Знать, услышишь. Уезжай к себе в печище, не гуляй с парнями нашими.

Эльга почувствовала, что быть подруге битой, если не вмешается.

— На моём дворе не бывать драки, — сказала она.

Всезнава ушла, а за ней и другие девки.

6

Гореслава сидела под пожелтевшей берёзой и осторожно утирала лицо. Потом осмотрела рубаху и тяжело вздохнула. У Быстрой она уже была, видела, как Всезнаву с подружками разукрасила. А всё потому, что не послушала Наумовна её, снова гулять с Изяславом пошла, только не дошла ведь до градца. Подкараулили они её у реки, за косу оттаскали, кожу белую поцарапали. Только ведь и она не горлица беззащитная, пояс у Всезнавы развязала. Только потому и спаслась, за пояс сговорились.

А Изяслав это издали видел, но не подошёл. Да и зачем ему, дела-то девичьи, поэтому Гореслава и не в обиде была.

Повезло ей, всего несколько царапин на щеках были, да рубаху разорвали на плече. Зато Всезнава опозорена была; будет знать, как женихом того называть того, кто на неё и не смотрит.

Поначалу Наумовна на свой двор вернуться хотела, а потом передумала. Что Белёна Игнатьевна скажет, когда её, такую красавицу, увидит? Девка бы к Эльге пошла, да боялась, что брат её заприметит, узнает, что с местными невестами подралась, а этого ей не треба. Между тем, делать что-то надо было. Гореслава встала и всё же пошла ко двору. Ей повезло: никого в избе не было, видно, к реке пошли да возле соседнего двора задержались. Девка этому радовалась, рубаху быстро переменила и снова за ворота пошла. Дошла до Тёмной и остановилась — куда теперь? Зачем в избе не осталась? Вернётся Белёна Игнатьевна — за косу вздует, бестолковую.

А кузнец с женой из печища всё не возвращались, видно, не смогли вернуться, как обещали; до грудня ей их не видать.

… А хмурень своё везде брал: вот и берёзки в золотом уборе стояли, лишь ракиты да ели всё ещё зеленели. Нево-море часто беспокоиться стало, ночами громко о берег плескалось. В печище, наверное, все клети были зерном полны, ни одного колоска в поле не осталось окромя снопа последнего, где хлебный волк спрятался. Кому же он достался?

На одном из островков Тёмной отыскала Гореслава Эльгу. Не одна она сидела: рядом Зарница присела, а супротив них — старец слепой со свирелью. Какими ветрами его сюда занесло, может, волхв али обоянник.

— Садись, Гореславушка, — старшая старостина дочка на место подле себя указала. — Игру дивную послушай.

Посмотрела Наумовна на Эльгу и не узнала. Сидела девка, голову руками подпёрла и в воду смотрела.

— Спой ещё раз, дедушка, — попросила она. — Может быть, услышат тебя в Хели.

Старец-музыкант прижал к губам свирель, и полилась из-под его пальцев музыка волшебная, живая. Казалось, будто бы душа чья-то плачет, живых о чём-то молит, сказать им хочет то, что до сели сказать не успела или прощения просила, но с мукой своей расстаться не может.

— Почему не уберёг ты его, Ньёрд; отчего в Вальхаллу не дано было попасть сему хирдману? Фрейер, почему море к нему жестоко было?

— О чём это она бает, — тихо спросила Гореславу Зарницу. — Что за имена чудные она поминает?

— Об отце своём вновь вспомнила, как мать по нём сокрушается. Кровь в ней урманская играет, вот и Богов заморских поминает, а в словенских-то, наших верить не хочет, только домового-батюшку и жалует.

— А старец этот, что свирель оживил, от куда в Черен пришёл?

— Не сказывал. Пришёл на наш двор к Всезване Первяковне. Вышла она к нему, а старец и протянул ей пряжку от мятла. Тут и Эльга стояла, как увидела её, так и запричитала вместе с матерью. Пряжка эта Свегальдова была.

— Да неужто спасся кто с того драккара?

— Видать, что так. Только ослеп он, да и хром на правую ногу. Где ж жил старец восемь зим?

— В селении одном, что от сюда недалече, — за сестру ответила Эльга. — Болел он тяжко, — вдруг она встрепенулась. — Тебя что, Всезнава с подружками возле двора встретила?

— Угу, — пробурчала Наумовна. Не хотелось ей о том говорить.

— Видишь, всё по-моему вышло, — зашептала Зарница. — Отдай ты Изяслава Всезнаве.

— Не я его, а он меня выбрал, не мне и решать.

— У нас в городе только одна счастливица была, которую девки не трогали: Весёнкой звалась. Гуляла она с одним кметем, крепко за него дралась, а потом ребёнка от него родила. С тех пор все на неё с завистью смотрели, первой невестой в Черене стала. Было это давно, когда я ещё девчонкой несмышлёной была.

— Приплыл бы с моря драккар, а нём — ярл молодой с хирдом али сам конунг, — мечтала вслух Эльга. — Уплыла бы я с ним в Страну Урманскую, о которой скальд пел.

— Чем тебе Черен не по нраву?

— Сама ж говорила, что по-урмански живу я. Отец мой — урманин, учил жить по своим законам. Хочу я родину его увидеть.

— Не тебе, красавица, на драккаре до зимы уплыть, — вдруг сказал слепой певец. — Но есть меж вами та, что неверно о своём счастье думает. Не то норны ей предрекли. Плыть ей на ворожьем корабле, да волю не потерять, думать об одном, а быть женой другого, кто лучше первого; быть ей первой средь жён в городе, что на море смотрит. И умрёт сто раз, но всё будет жива, ибо Богами любима.

— Кто ж она? — спросила Зарница.

— Придёт время, узнаете. А теперь помогите мне встать, отведите в тёплый дом и накормите. Закон гостеприимства всегда священен.

… Долго размышляла над словами старика Гореслава по дороге домой. Предсказание его баснь напоминало или сказания о Богах, которые рассказывал им слепой урманин, на лавке сидючи. И узнали они, о ком давеча Эльга говорила, и запомнился Наумовне из тех рассказов великий Один, именем которого клялись гости заморские.

Не заметила она, как с Изяславом столкнулась.

— Куда спешишь, славница? — спросил. — Не меня ли искала?

— Нет, домой шла.

— Будешь ли у градца вечером?

— Пришла бы, да одёжу хорошую замарать боюсь.

— Обо что же?

— Будет там Всезнава, что на меня обижена. Не даёт ей покоя коса моя длинная.

— Хочешь, проучу её?

— Не гоже парню девку учить, те паче кметю. Только вот я её уж поучила, да, боюсь, учение не в прок.

— Придёшь или нет? На жеребце своём прокачу.

— Приду, но не одна, со свидетельницей, что б не говорили после люди, что я девку замучила. Так ведь всегда бывает: все беды от чужаков, люди молвят.

— Приводи, кого хочешь, только пусть подруга твоя с нами рядом не ходит, не люблю я этого.

Гореслава кивнула и пошла дальше своей дорогой.

Однако, вечером он не пришёл. Она прождала его до заката солнца, сгорая от стыда. Эльга говорила ей, что задержало его что-нибудь у князя, но девка не верила. "С Всезнавой или с другой какой гулять пошёл", — думалось ей.

… Гореслава губы себе кусала, крепко пальцами щеки сжимала, что б не закричать, когда увидала его. Шёл он не один — рядом девка какая-то была простоволосая. Не он ли косу расплёл, чтобы волосами её полюбоваться? Срам девке той так ходить!

" Вот верность-то какая бывает", — прошептала Наумовна и спиной к Изяславу повернулась.

" Это Мартынова дочка была", — опосля сказала ей Эльга.

7

Весь день Гореслава Белёне Игнатьевне по хозяйству помогала, а под вечер пошла с Миланьей побродить по лесной опушке с кузовком поискать грибов. В хмурень часто шли дожди, поэтому было их видимо-невидимо. Леший не обошёл их вниманием, наполнил кузовки, не дал заплутать в своих владениях и с миром домой отпустил.

Шли они по лесной опушке, уже там, где деревья отступали, а место их занимали кустарники; кузовки руки оттягивали, до верху заполненные. Миланья баснь новую от девок узнала и теперь Наумовне пересказывала. А была она о девице — красе, что в полон к людям злым попала. А была она лучше солнца красного, белее снега зимнего, румяна, как спелое яблочко, а сама как лебёдушка. Семь вёсен, семь зим маялась она у колдуньи злой, что на людей мор насылала, самую чёрную работу у неё делала, на хлебе и воде жила — и всё ничего. И вот в ночку зимнюю, в вьюгу страшную бежала девица прямо по снегу глубокому в том, в чём была — в рубашонке старенькой. Шла долго-долго через леса дремучие, через топи непроходимые, но ни леший, ни звери лесные её не трогали, во всём помогали, и вышла она к сине морю, увидала у берега ладью… Ну, как водится, в ладье той был добрый молодец, что полюбил красну-девицу. Конечно, злая колдунья гналась за ними, пытаясь помешать, но так ничего поделать и не смогла. И жили они долго и счастливо, как только в баснях и бывает.

Рассказывала эту небылицу Миланья по-особенному, искренне надеясь, что и сама отыщет такого доброго молодца, что увезёт её из Черена.

А Гореслава думала об Изяславе. Зачем пошёл он гулять в тот вечер с Мартыновой дочкой, чтоб её позлить или же вправду разлюбил?

По начинавшему желтеть полю, что лес от города отделяло, бродили коровы. Рядом с ними прохаживался мальчик-пастушок, наигрывавший на маленьком гудке.

Миланья остановилась, оглядела пастушка с ног до головы и пошла к нему.

Наумовна же поставила кузовок на травку и присела на бугорок. Как часто сиживала она на таких холмиках из тёплой земли, щедро согретых скупым северным солнышком. Сидела, когда на душе кошки скребли и когда радостно было, до самых первых морозов, что землю в комья сжимали. О чём думала, почему так крепко оберег Мудрёной Братиловной подаренный сжимала.

Увидела девка жеребца огненного, что по полю гулял, и молодца ясноглазого, кметя молодого, что подле него стоял. Заметил её Изяслав, рукой помахал, но не подошла к нему Наумовна. Тогда он сам к ней пошёл.

— Что же ты, красавица, меня совсем не замечаешь, — весело спросил Изяслав. — Али обиду на сердце держишь?

— Сам разве не знаешь? Сам придти меня просил, а сам с другой гулять пошёл.

— И ты за это на меня в обиде?

— А тебе этого мало. Не ходи перед моими воротами, не зови на прогулки вечерние — не приду. Такого жениха мне не треба.

— Уж не пожалела бы.

— Не пожалею, я много ночей уж передумала.

Не спеша уходил Изяслав, оглядывался на прежнюю свою подругу, только Гореслава холодно на него смотрела.

— С кем говорили вы? — спросила Миланья, возвратившись к Наумовне. — Кто кузовок предлагал понести?

— Пропащий человек, Миланьюшка, лазливый он молодец.

— Не мне, чернавке, тебе перечить, но заприметила я этого хоробра. Нет во всём Черене кметя лучше Изяслава. Сказывал мне Немирра — холоп усмарский, что троих одним ударом он в бою ошеломил. А были мужи те из Норэгра, как страну они свою называют, землю Урманскую.

— А от куда ты столько о чужих землях знаешь?

— Сказывала же я, что с датчанами плавала, от них и узнала.

Гореслава не нашлась, что ответить, подняла кузовок и быстро зашагала по тропинке мимо коровьего стада.

Прямо у ворот столкнулись они с Хватом. Он девок не заметил, налетел на них; чуть кузовки девушки не выронили.

— Да что же случилось, Хват Добрынич, раз ты перед собой ничего не замечаешь? — спросила Наумовна, шишку на лбу потирая. — Не пожар ли?

— Молчи, накаркаешь, девка. Кузнец с кузнечихой вернулись да не одни. Отец твой с ними с чадью.

Как стрела из лука пущенная, до крыльца Гореслава добежала, кузовок на лавку поставила и к воротам вернулась; Миланья ещё до крыльца дойти не успела.

— Сказывай, где они, — бросилась Наумовна к Хвату.

— В граде, у князя. Дань они привезли, чтобы жить спокойно под защитой его.

— Давно ли они в Черене?

— Как вы по грибы ушли, так Егор телегу их и заприметил. Идём, тебя туда звали.

… В первый раз зашла за ворота града Гореслава, всё ей здесь ново было: хоромины большие, гридница, палаты княжеские — ведь привыкла она к низенькими избёнкам, которые у некоторых соседей наполовину в землю ушли. Хват же, видимо, часто тут бывал, так перебрасывался парой слов с отроками, сторонкой воротших кметей обходил. Возле хоромины одной телегу Наумовна заприметила и Саврасую узнала. На соломе сидел Стоян, игрушку какую-то рассматривал. Пригляделась Гореслава — да это гудок; Добрыня Всеславич для детей вырезал такие.

— Гореславушка, ты ли, сестрёнка, — обрадовался Наумыч. — Когда ты из дому-то бежала, то батюшка сильно осерчал, а теперь прошло: Мудрёна Братиловна с ним поговорила. Скоро ли воротишься?

— В грудень. Люб мне город этот.

— Ужели больше печища нашего?

Промолчала Наумовна, да и что говорить: родной дом всегда милее любого другого места.

Первым во влазню вошёл Хват, за ним и Гореслава. Темно там было, девка чуть о всход не споткнулась. "Сюда", — сказал Добрынич и отворил какую-то дверь. Они вошли в комнату полутёмную, одним окном лишь освещаемую. Вдоль стен были лавки и скамьи, а у супротивной стены — стол из дубовых досок и несколько стольцов.

Родные Гореславы рядом со столом на скамьях сидели; кузнец же — на стольце супротив Вышеслава. Кузнечихи нигде не было.

— Зачем девку сюда привёл? — бросил Вышеслав, сурово глянув на Хвата. Парень взгляд этот выдержал, глаза не потупил.

— Не знал я, что гости ещё стоят пред княжескими очами.

— Иди. Во влазне обождёте.

Снова Гореслава во влазне тёмной, к стене нетесаной прислонилась. Слышала она, как по всходу вверх да вниз кто-то топал, смеялся.

— Кто это? — спросила девка.

— Глуздени малые, сестреницы княжеской сыновья да дочери.

Дверь во влазню отворилась; ветер осенний внутрь ворвался, закружил по кутам. Гореслава обернулась и увидела Изяслава.

Кметь сначала не заметил её, ко всходу пошёл, но, увидев, остановился.

— Что ты тут делаешь? — бросил он сурово.

Гореслава опешила, не нашлась, что ответить, так оробела вдруг пред ним.

— Со мной пришла, — ответил за неё Хват.

Что тут сделалось с Изяславом! Побледнел сразу, словно сёстры-лихорадки налетели, кулаки крепко сжал.

— Правду ль бает? — спросил Наумовну.

— Правду, — тихо она прошептала.

Кметь, покойно до сей минуты стоявший, вперёд прыгнул, чуть Хвата о стену не ринул.

— Из-за чего в драку лезешь, чем не угодил? — спросил младший Добрынич. — Подумал, что ли, что девка эта моя?

— То, что дружок ты её, знаю.

Меток был удар Изяславов, прямо по лицу парню пришёлся. Отступил на шаг Хват, за скулу ухватился.

— Не гуляю я с ним, не девка я его, — закричала Гореслава, испугавшись, что кметь Добрынича убьёт. — Друг он мне, привёл у батюшке родному, что дань князю привёз.

Изяслав ещё раз ударить хотел, но руку остановил.

— Его спасти хочешь или правду говоришь?

— Правду.

— Простишь ли?

— За что мне, девке глупой, кметя доброго прощать?

— За то, что раз с другой прошёлся. Придёшь ли сегодня ввечеру?

Помолчала Гореслава, задумалась, но под взглядом тяжёлым отказать не смогла. "Приду", — сказала. Да и как ей кметю отказать, счастье ведь это великое.

… Наума Гореслава во дворе дожидалась. От Стояна узнала, что живут Любава с Власом в новой избе, что только в начале хмуреня всем родом строить закончили. Ярослава же всё ещё незамужней ходила: с Любимом она крепко поссорилась, а Увар не хотел её к себе брать. Ходила теперь девка да губы кусала. Потом мальчишка огляделся по сторонам и вынул из-за пазухи оберег, протянул сестре. "Мать велела передать", — сказал он. Гореслава взяла его и крепко сжала. Потом к поясу прикрепит — вечная память о доме.

8

Наум Добрынич недолго в Черене прогостил: родное печище к себе манило. Но за те дни, что прожил он в доме плотника, натерпелась от него дочка укоров справедливых. Да разве отец не накажет дщерь родную за то, что из дома бежала, ей же в прок пойдёт.

От Стояна, не державшего обиды на сестру, узнала Гореслава, что Радий из печища ушёл.

— Говорят, что будто видели, как он с матерью простился, дверь в клеть поленом привалил, собрал свои пожитки и вместе с Лайко в лес ушёл. Сказывают его родные, что до снега первого вернётся.

… Проводила Наумовна родных студёным утром, обещала в грудне домой вернутся. Снова потекла у неё прежняя жизнь; вот только горюшко близёхонько ходило.

Как-то ввечеру собираясь к Изяславу, надела Гореслава на палец колечко, Светозаром подаренное, больно уж захотелось ей перед девками им похвастаться. Вышла за ворота, как вдруг повстречался ей свей рыжебородый, что к Добрыне Всеславичу когда-то заходил.

— Здравствуй, горлица, — Сигурд ухмыльнулся. — Куда идёшь?

Наумовна от страха слова вымолвить не могла. Свей почувствовал страх её и ближе подошёл. Девушке показалось, что недобро он на неё смотрел.

— Спеши я, не с руки с тобой говорить, — наконец сказала она.

Сигурд чуть посторонился, но уходить не хотел.

— Как тебя зовут? — спросил он.

Гореслава промолчала. Захотелось ей поскорей уйти; она сторонкой, вдоль тынов мимо него прошла. Чувствовала, что свей вслед ей смотрел, поэтому шагу прибавила.

Эльгу Наумовна встретила у Быстрой; она венки из полевых травинок плела.

— Зачем былинки напрасно губишь? — спросила Гореслава. — Матушка-земля не для того их растила, а солнышко согревало.

— Гадаю я о судьбе своей будущей. Коли к берегу прибьёт — здесь останусь, а уплывут — не жить мне в Черене.

— Поздно ты гадать собралась, лето-то уж миновало.

— В наших краях лето на вашу осень похоже.

— В каких краях?

— В Норэгре, земле Северной откуда отец мой родом.

— Ум у тебя мешается.

— Нет, не у меня, а у матери. Она хочет пешком по Неву идти, его искать.

— А что же тятя твой, не смотрит, что ли, за ней?

— Птице рыбу не понять. Уйдёт она, не удержишь. Но если мать уйдёт, то и меня никто не увидит.

— Уйдёшь? Никому не скажешь?

— Не скажу даже Зарнице, иначе ко двору вицей пригонят. Ох, тяжко мне!

Эльга вздохнула и пошла вдоль берега.

Подул сивер; Гореслава плечами передёрнула и к граду пошла. Очень хотелось ей на Изяслава хотя бы издали посмотреть. Налетел тарок, косу на грудь перекинул. Девушка пожалела, что платок не взяла.

Увидела она Изяслава на бережку; сидел он в обнимку с новой милой. А она, змея подколодная, к нему жалась, что-то про комоня его долгогривого шептала. Комоня! Все коня конём звали, а эта супостатка — комонем. А красивая была девка: кожа словно куржевина, а щёки огнём горят, только вот конопатая, а волос — рыжий. Гореслава пригляделась и вспомнила, как звали бесстыжую. Сирота девка была, без роду, без племени; жила на выселках через избу от Весёлы с малым братцем. Все её Найдёной кликали, чем могли, помогали. Видала её Наумовна несколько раз, когда за водой на реку ходила. Ну, сейчас узнает эта Найдёна, что не на того парня глянула, как бы ей песни проголосные петь не пришлось из-за красоты потерянной. Гореслава тихонько к другу милому и подруженьке рыжей подошла и за пояс девку дёрнула.

— Что ж ты тенёта на дролю моего плетёшь, ужели не знаешь, что люб он мне?

— И мне люб, — Найдёна не испугалась, только за пояс крепко ухватилась.

— Уходи, по доброму прошу.

— Не уйду. Мне Бог мой Изяслава послал.

— Ах ты, девка черёмная, прочь пошла, — Наумовна в волоса ей вцепилась, косу растрепала. Вывернулась девка, в ворот ей вцепилась. Только была она тонкая да хрупкая, словно былинка сухая, быстро оттолкнула её Гореслава, крикнула: "В стороне обожди, пока с ним поговорю. Твой он будет; только вот с кем в следующий вечор гулять станет? Ох, баской он кметь да лазливый".

Найдёна глаза потупила и в сторону отошла. Изяслав к Гореславе подошёл, хотел за долонь взять, да она не дала.

— Не мне с тобой канун испить. Спасибо тебе, кметь хоробрый, за то что девку осчастливить хотел. Только опостылела я тебе.

— О чём говоришь, Гореслава, люба ты мне.

— Люба? А Всезнава да Мартыновна тоже были любы тебе? Ох, казалось мне летось, что в городе милого найду. Нашла я миленького, да я ему не мила; видно на расстань нам идти.

— Что за мысли глупые в голове у тебя, девка?

— Разошлись наши пути-дороженьки, свет Изяслав; тебе в одну сторону, мне — в другую.

— С Хватом, что ль, гулять будешь?

— Может, и с ним.

— Убью я его.

— Не убьёшь, если любил когда-то.

— Со двора украду.

— Укради. Но твоей не буду.

— Эх, хотел женой я тебя сделать, а ты от счастья своего отказалась. Ужель из-за рыжей девки меня бросишь?

— И брошу. Не хочу, чтобы надо мной смеялись. Да и гордая я. Не ты первый, кметь, кто женой меня в свой дом ввести хотел, но пойду я за того, кому я люба.

— Почему ж не за меня? В Черене жить будешь в высоких палатах.

— Не люблю я тебя, только теперь поняла. Раньше любила, а сейчас нет. Ухожу я от тебя.

— И уходи, гордая, уезжай в своё печище. У меня Найдёна в жемчужной кике ходить будет.

Промолчала Гореслава. Больно ей было с другом расставаться, но что-то говорило, что по-другому нельзя. Не Изяслав во снах ей слова нежные шептал, а другой. Сердце говорило, что знает она суженного; знала девка и то, что знатен её жених, кметь он, вроде Изяслава, да не он.

Наумовна закусила губы, чтоб слёзы из глаз не потекли. Нет, никому она забеседовать на Изяслава не станет, да и за что? Придёт к дому Добрыни, взойдёт на крыльцо, велит Миланье молока принести, а сама сядет на скамью и запоёт песню какую-нибудь проголосную.

Но не позвала она чернавку, когда на двор вернулась, даже в избу не зашла, а присела на бревнышко рядом с крыльцом. Жалела девка себя, корила за то, что так с Изяславом рассталась. Ох, прав был кметь, гордая она да глупая. Мало ли у парней девок, но любить он лишь одну будет.

Бирюк через двор пробежал, остановился, посмотрел на неё умными глазами и юркнул под крыльцо.

Заскрипели ворота, Гнедая неспешным шагом ввезла на двор пустую телегу. Егор угрюмый рядом с лошадью шёл, а Хват на телеге сидел, весело насвистывал. Старший Добрынич Гнедую пошёл распрягать, а молодший, заметив приунывшую Гореславу, к ней подошёл.

— Чего пригорюнилась, горлица, — он рядом присел, в очи ясные посмотрел.

— Взгрустнулось мне что-то.

— Чего ж так? По родному батюшке?

— И по нему тоже.

— Бросил, — напрямик спросил Хват. — Да ты не хнычь, ты девка красивая, ладная, любой тебя взять будет рад. Утри слёзы.

— Горюшко-то нескоро забывается, да быстро в ворота стучит.

Добрынич её по голове погладил; Гореслава ему к его плечу головушку склонила. И надо же было случиться, чтобы зашёл во двор Изяслав и увидал косу её у Хвата на плече. Быстрее зверя лесного бросился он к хозяйскому сыну и с бревна его на землю сшиб.

— Знаешь ведь, парень, что невеста она мне, — грозно сверкнули очи у кметя.

— Ложь баешь, не невеста я тебе. Говорила я, что не люб ты мне, и ещё раз повторю.

— Его, знать, любишь? Убью я его, моей только будешь.

— Ударишь друга моего, уйду из Черена. Есть в печище моём парень один, он в обиду меня не даст.

— Кто ж со мной, кметем, справится, — гордо Изяслав говорил, в силе своей не сомневался.

— Его сам князь с собой звал. Не хочу я видеть тебя больше, Изяслав, гуляй с Найдёной.

Гореслава встала и в дом вошла. Видела она, как парни во дворе силушкой мерились, но остановить не желала. На сердце кровоточинка появилась, которую заячьей кривцей не залечишь.

9

Миланья зерно в дальнем куту перебирала и с участием смотрела на Гореславу. Та у оконца сидела и рубахи свои нарядные заново перекладывала. Блеснуло меж ними колечко дарёное; повертела его в руках Наумовна и в тряпицу чистую завернула.

— Что грустите, девица красная, — чернавка работу в сторону отложила и к окну подошла. — Али день не хорош, али беда в двери постучала?

— Одна я, Миланьюшка, осталась.

— С женихом своим разошлись? А пригожий был кметь, волос светлый да густой, сила медвежья…

— Он, как кот, каждый день о другой мурлычет.

Тяжело вздохнула Наумовна и пожитки свои в сундук убрала и во двор вышла. У ворот Хват стоял; заприметив девку, он на улицу вышел. Крепко ему от Изяслава досталось, не хотелось парню ещё раз с ним встретиться. Гореслава снова вздохнула. "Вот, друга потеряла", — подумала она и тоже за ворота пошла. Долго бродила она по Черену, пока не очутилась на берегу Тёмной. День был холодный, солнце в облаках затерялось. На то и хмурень, чтобы хмуриться. Ребятишки на берегу первые опавшие листья подбирали, совсем Наумовну не замечали, а ей это и нужно было. Просидела она долго на пригорке у реки в льняной рубахе с платком ею связанным на плечах. Сивер слегка колол лицо, напоминал о скорой зиме.

— Гореславушка, идём скорее! Эльге плохо совсем; сёстры-лихорадки в полон взяли.

Наумовна обернулась и увидела Зарницу. На ней лица не было.

— Что случилось с Эльгой?

— Захворала. На море ходила с матерью, лодку взяла у отца, отплыла от города и венки из ягод лесных в море бросала. Совсем из ума выжила. Вот батюшка ветер и застудил её. Лежит теперь на печке и что-то на языке урманском шепчет. А с час назад тебя позвала. Иди, раз подруга звала.

В доме старосты никого не было, кроме больной и матери её. Всезвана тряпицу в воде холодной мочила да на лоб дочери прикладывала. Эльга лежала на печи, губы плотно сжав, и в ближний кут смотрела.

— Огнея мою кровиночку схватила, — словно оправдывалась хозяйка. — А у меня скотина во дворе не поина, а вернётся Слава…

— Я с Эльгой посижу, — сказала Зарница.

Всезвана кивнула, вышла в сени, вернулась с какой-то крынкой и поставила её на стол перед Гореславой.

— Попотчуй гостью дорогую, краса моя, — попросила, взяла рубаху мужскую с родоплёкой и во двор вышла.

Красивая была Всезвана Первяковна, несмотря на годы. Очи её, тёмно-серые, печальные, суетливо по избе бегали и нигде не находили покоя; она постоянно поправляла выбивавшиеся из-под кики светлые пряди. Эльга на неё была очень похожа, только вот кровь урманская у ней голубизной в очах разлилась.

Гореслава вспомнила слова подруги о том, что у Всезваны ум мешается. Странная она была, сквозь людей смотрела. Слышала Наумовна, как напевала хозяйка долгую проголосную песню:

… Во грудень, во студёный

Выйду я к морю синему,

Разожгу у воды огонь,

Принесу тебе, ладо, брашнину.

А вечор злая вьяница

Замела мне пути — дороженьки,

Спрятала в море твой драккар.

Ой, подружки, мои подруженьки,

Кому на талан свой забеседовать?

Сивера тарок унёс дролю моего,

А на сердце моём — холодный ледень…

"Вот в кого Эльга песенница такая", — подумала Наумовна и к печи подошла.

— Фрейер, зачем погубил его, — шептала Эльга. — Верни его нам, Хель, не твой он.

— Всезвана Первяковна велела её липовым отваром отпаивать, — сказала Зарница. — Сейчас я его из печи выну, дай ей, авось полегчает.

— Гореславушка, краса заморская, спой мне, — больная руку с печи свесила. — Грустно мне что-то стало.

— Спою, спою. Тепло ли тебе?

— Тепло, матушка жарко печь натопила. Забирайся ко мне; ты с улицы пришла, а день студён.

Наумовна посмотрела на Бравовну, та головой кивнула. Залезла Гореслава на печь; тепло тут было, она даже платок сняла и запела песню весёлую, что вместе с другими девками по весне пела. Зарница подала певице крынку с целебным отваром; Наумовна, петь не переставая, напоила им подругу.

Бравовна посудину с липовым отваром обратно в печь убрала, прибралась на столе, мятль под бок сестре подоткнула и села за ткацкий стан полотно доканчивать.

— Ладно у меня прясть да ткать выходит, — сказала она. — Вот, тятеньке новая рубаха будет.

Зазвенела во дворе конская упряжь, послышался голос молодецкий. Соскочила Гореслава с печи, к окну бросилась. Кони ретивые землю рыли, пар из ноздрей над ними клубился. Слава возле них хлопотал в вышитой рубахе и жупане.

— Ой, сижу я тут, а Белёна Игнатьевна думает, что девка-гулёна на реку убежал, — забеспокоилась Наумовна. — Идти мне нужно.

— Брата испугалась? — спросила Зарница. — Не бойся, не тронет он тебя. Посиди хоть часок.

Покорно села Гореслава на лавку, взяла в руки горшок, хотела кашу сварить для Эльги — Бравовна удержала. "Всезвана Первяковна давно уж обед приготовила", — сказала.

Весёлый, румяный вошёл в избу Слава, улыбнулся девкам.

— Хмурень холодком повеял, а кони мои всё так же резвы. Не прокатить ли с ветерком, красавицы? — спросил.

— Поезжай, поезжай, лапонька, — донёсся из сеней голос Всезваны Первяковны. — Я сама с Эльгочкой посижу, мать ведь я ей родная.

— Как же, матушка, одну тебя оставлю? — спросила Зарница, дела свои оставив. — Работы по дому много.

— Ничего, Весёну кликнешь, поможешь, — сказал Бравич и добавил, — знаю я двор, где любоглазая живёт: у плотника Добрыни. Там ли, славная?

Гореслава кивнула.

— С громом, с шумом по Черену прокачу на горячих в яблоках конях и платы не возьму, на зло девкам и парням.

— А от чего ж не прокатиться, — подумала девка, — я больше не Изяславова невеста; больно мне, больно без него, но схорониться в избе я не хочу. Поеду с ним, не подмога я Эльге.

— Ну, поедете али нет.

— Поедем, — громко ответила Гореслава. — Только ты не гони шибко, Бравич.

— Кони ретивы, не стоят на месте.

Эх, быстро пара летела вдоль реки; весело на сердце было. Наумовне по — началу боязно как-то было; казалось ей, что телега на повороте перевернётся, но Слава умело лошадьми правил. Встретилась им Всезнава с подружками, завистливым взглядом проводила. "Что ж, знать, не она с Изяславом гуляет, а Найдёна", — подумалось Гореславе.

Вдруг на первом скаку остановились борзые кони, присмирели, на месте замерли.

— Князь едет, — прошептал Слава.

Вновь увидела Наумовна мужа с серебряной паутинкой в волосах в червлёном мятле верхом на почтенном летами буланом жеребце. Степенно ступал долгогривый, знал, кого везёт. Тут окончательно убедилась девка, что вершник этот действительно князь. Вышеслав хмурен был, недобро на Бравича весёлого посмотрел. Показалось Наумовне, что среди кметей, его сопровождавших, узнала она Изяслава. Ехал он гордо на своём огненном, на неё лишь мельком глянул. Ну и пусть, тужить она не будет.

Проехал князь, снова резво побежала пара. Гореслава, ещё до этого от тоски страдавшая, теперь совсем пригорюнилась. Зарница беспокойно по сторонам посматривала, брата за рукав тянула да шептала: "Не гони ты так, Слава, то же будет, что и в прошлый раз. Батюшка заругает". Парень её не слушал, а ещё чаще лошадей вожжами похлёстывал. С криком из-под копыт птица домашняя разлеталась, иногда матери торопливо детей своих заигравшихся на руки подхватывали, недобрым взглядом возницу провожали. "Бедовый парень", — крикнула ему вслед одна старая карелка. Наумовна вздрогнула, вспомнились ей Миланьены слова, про Славу сказанные. Ой, не нужно ей с ним гулять, добра не видать от такого парня. Кони бешенные, гулянья весёлые да парни хмельны — меж ними себя Гореслава не представляла.

Но вот пара замерла перед Добрыниными воротами; сердце успокоилось. Осторожно девка с телеги на землю слезла, поблагодарила возницу и ворота отворила.

— Не хочешь ли со мной погулять по бережку вечером? — бросил её вслед Слава.

— Не пойду. Устала я от гуляний.

— Как хочешь. Передумаешь — рад буду.

Снова кони резвые, шеи по-лебединому изогнув, поскакали по улице; доносился долго ещё молодецкий посвист.

Во дворе встретилась Гореславе Миланья. Шла она с полным кувшином молока.

— Дома ли Хват Добрынич?

— Дома. Лавку починяет.

— Один он?

— Один. Белёна Игнатьевна к корове в поле пошла, а Добрыня Всеславич с старшим сыном у князя плотничают.

Подождала Наумовна, пока чернавка молоко в клеть отнесёт, и в избу поднялась.

Парень с усердием делом своим занимался, не заметил, как девка вошла.

— Осерчал ты на меня, Хват Добрынич, разговаривать со мной не желаешь. Из-за Изяслава ли?

— Не за что мне на тебя сердиться, просто не хочу битым ходить.

— Коли Егор был бы на твоём месте, славно бы кулаки поразмял.

— Силён он да ещё князевой сестры сын.

— Испугался ты, что ли? Не гоже парню бояться. Прощения у тебя прошу за Изяславовы дела. Глуп он да и злился напрасно.

— Помирилась с ним?

— Нет. Не прощу я его.

Гореслава к печи подошла и угли в ней помешала.

— Мать велела передать тебе, чтоб с Миланьей к Светославе Третьковне сходила, а опосля отнесла б старостиной дочери отвар, что чернавка с утра приготовила.

— Светослава Третьяковна в посаде живёт?

— Там; Миланья дом знает.

Чернавка в избу вошла, бочком вдоль стены прошла.

— Идите, что ль. Да не забудьте, что два платка она просила козьих.

Миланья в сени вышла, там спутницу свою дожидалась. Наумовна вслед за ней вышла, но на пороге остановилась.

— Простил ли ты меня, Хват Добрынич?

— Простил.

— Друг ты мне снова?

— Друг.

С радостью на сердце шла Гореслава к Светославе Третьяковне, теперь у неё одна беда была — болезнь Эльги.

Светослава Третьяковна была женой одного из черенских гостей и приходилась роднёй Добрыне Всеславичу — бабка её была сестриной меньшицы плотничьего деда, поэтому только у неё Белёна Игнатьевна и брала товары разные почти за бесценок.

10

Пожелтевшие принесли с собой месяц листопад. Берёзы-красавицы в разноцветных уборах стояли вдоль Быстрой. Девки, аукаясь, грибочки в ернике собирали. Несколько дней стояла година, редкая для осени; Нево ненадолго успокоилось перед лютым груднем; последние мореходы заводили свои ладьи в Черен.

Гореслава работала без устали, помогала Белёне Игнатьевне сушить хозяйские жупаны да голицы на низком осеннем солнышке. В тот день погожий несла она к Тёмной старую доху Егора Добрынича.

Как множество гривен поблёскивали на солнце листья кустарников, нежно трепетали на ветру сухие былинки.

Хорошо было на сердце у Наумовны, словно Даждьбог щитом своим осветил. Гореслава всегда привечала Бога солнца более других и поэтому не снимала никогда с пояса оберег-уточку с конской головой. Бог её, видно, тоже осеннему солнышку радовался: всё сегодня у девки в руках спорилось.

Шла Гореслава мимо поля, шла да на лес посматривала. Уж заждался её батюшка-леший, корит непутёвую за то, что долго в гости не заходила. Да, в родном печище Добромира давно уж послала бы её с незамужней Ярославой в лес по грибы-ягоды. Набрала бы девка полный кузовок, а опосля зерно бы в муку перемолола. Ничего, дедушка Леший, приду я к тебе в гости, принесу с собой гостинец.

У реки она Эльгу повстречала. Бледная она была, одни глаза на лице и остались. Рядом с ней, подложив на камень старый мужнину вотолу, сидела Всезвана Первяковна и бельё стирала.

— В избе бы постирала, да Зарница теперь там из-за всех кутов пыль метёт, — улыбнулась старостина жена, Наумовну заметив. — Ох, и холодна нынче вода!

— В конце листопада холодней будет, — тихо заметила Эльга, — такая, как в Норэгре.

— Ты всё так же в тот край спешишь, — Наумовна отложила в сторону доху и на руки подула — больно вода в реке холодна была.

— Нет, здесь я останусь. Не отпустит меня матушка, а батюшку не воротишь. В Черене родилась, тут мне и жизнь прожить.

— Шла бы ты домой, лапонька моя, — Всезвана Первяковна на дочь беспокойно посмотрела. — Только-только со двора; как бы снова в объятья лихорадок не попала.

— Хорошо, матушка, — Эльга отошла немного от реки, поплотнее свиту запахнула. — Долго ли тебе ещё работать?

— Нет, рукав один остался.

— Подожду я тебя, вместе пойдём.

… Шелестели листья под ногами; ветер жалобно, словно дитя малое, между деревьев плакал.

— Не люблю я листопад, — Эльга развязала пояс; свита по ногам забила. — Грустно мне становится, когда ветер воет.

— А мне для печали в печище времени не хватало: в поле я работала да в избе домостройничала.

— Нет, никогда я так не работала. Чернавка у нас одна была, Таланой звали. Вот она с зари до заката солнышка трудилась.

— Где ж она теперь?

— Сбежала. Слышала я, к свеям опять попала.

— Видела я в Черене много иноземных гостей; были среди них и те, кто свеями себя называли, но не слышала доселе, чтоб к ним кто из родного дома бежал.

— Не сама ж она к ним пришла, по глупости своей ушла со двора, а от глупости добра не жди. Продали они Талану какому-нибудь словенину или же к себе, в страну свейскую увезли.

Эльга вдруг замолчала; Гореслава её расспрашивать о чернавке больше не стала.

В доме плотника засела Наумовна за прялку, шерсть чесала, нить плела и думала о родном печище. Скоро грудень придёт, принесёт с собой Саврасую и кузнеца, что по замёршей дороге отвезёт к родным.

Летел листопад; словно листья с деревьев пролетали дни.

Наумовна вместе с Миланьей в лес по грибы-ягоды ходила тропинкой, что вдоль берега Нева бежала; и не боязно было им взбираться и спускаться по камням. Всё верно баяли люди: есть земля, где камней больше, чем травы, а сосны величаво смотрят вниз на воду.

Как-то раз довелось им увидеть, домой возвращаясь, как по берегу княжья гридня прочь от Черена уезжала. Ладно бежали холёные кони, поблёскивая мокрыми от росы спинами; молодцы горделиво в сёдлах сидели, а кто-то из них на гудке играл. И было их около дюжины.

— Кто-то дань не заплатил, — прошептала Миланья. Она щекой к шершавой сосенке прислонилась и тоскливым взглядом кметей провожала. И показалось тогда Наумовне, что остановился на мгновенье рыжий конь, и русый кметь поднял голову, посмотрел на неё. Но быстро скрылись за поворотом вершники, а Нево топот конских копыт заглушило.

Девки осторожно по тропинке спускались с полными кузовками к дороге, дождями размытой.

Над водой птицы кружили белые, крикливые, мореходов приветствовали

Гореслава на минутку замерла на середине тропы, чтобы посмотреть на Нево. Она увидела вдалеке полосатый парус, быстро к берегу приближавшийся.

— Снеккар, — объяснила Миланья. — На них гости заморские приплывают.

Полосатый парус трепетал на ветру, постепенно скрываясь за зеленью ёлочек-шатров. Снеккар покачивался на волнах; гребцы бодро поднимали и опускали вёсла в холодную воду; плеск её слабым эхом долетал до берега.

Ладья быстро исчезла среди камней, видимо, вошла в бухту перед Череном.

Тропинка, петляя, привела их к Быстрой. Девки пошли быстрее; тяжёлые кузовки уже не оттягивали руки до земли.

Хват Добрынич лук свой охотничий проверял, тетиву натягивая. "Миланья, — крикнул он чернавке, — принеси из избы тул и налучье". Миланья быстро на крыльцо взбежала, позабыв про тяжёлый кузовок. Гореслава помедлила немного, присела на бревно и кузовок рядом с собой поставила.

— На охоту собираешься, Хват Добрынич?

— Пока зори тихие, да сивер не окреп ещё — самое время на зверя идти.

— На какого же?

— Ну, не на медведя же. Егор пошёл бы, а я хозяина зверей лесных уважаю.

— Бирюка с собой возьмёшь?

— С Лисичкой только белок пугать, — Хват рассмеялся. — Перуново войско из города, а я в — лес.

— Может, и медведя подстрелишь?

— Нет, мне бы волка убить. Был бы тебе славный кожух.

— Что ж, иди, охотник. Вернешься, кашей с пылу, с жару накормлю.

Добрынич кликнул угрюмого пса, взял у Миланьи кожаный тул и налучье и пошёл к воротам.

— Да, отдохнёшь с часок и за работу принимайся, — Хват остановился и на Гореславу глянул. — Ты Егора не дожидайся, запрягай Гнедую и поезжай в лес за дровами.

— Думаешь, сама донести не смогу?

— Спины потом не разогнёшь. Для лучины и печи много веток я нарубил. Знаешь ли полянку рядом со сгоревшей сосной?

— Как же не знать. Ягода возле неё сладкая.

— Возьми с собой Миланью да поезжай туда. Вернуться только б вам до Перунова гнева. Глаз у меня зоркий, заприметил я облачко чёрное посолонь.

— Уж как-нибудь не промокну. Только чего ж мне, девке, ветки собирать?

— Белоручка ты в гостях — так и ноги с печи не свесишь. Много у нас работы: зима в ворота стучит. У Егора часа свободного нет: отцу помогает деревья в лесу выбирать, валить да дома ладные ставить. Князю горница новая нужна.

— Что ж, съезжу, если треба. Так, говоришь, возле сгоревшей сосны ветки?

— Там. Мать с утра каши да щей наварила, пойди поешь.

Хват с Бирюком вышли за ворота. Тяжело вздохнула Гореслава: не так хотела остаток дня провести, но не привыкать ей к работе.

… Миланья суетилась возле Гнедой, упряжь на ней поправляла. Наумовна дивилась тому, как чернавка ловко со сбруей и упряжью управляется. Всё-то она умела, может, потому, что с малых лет трудиться привыкла.

— Готово всё, на телегу забирайтесь.

Гореслава кругом воз обошла, потрепала лошадь по чёрной гриве и села в телегу. Миланья проворно побежала к воротам, отворила их. Воз медленно, скрипя выехал на улицу. Гореслава придержала Гнедую, чтобы чернавка забралась на телегу.

… Тяжело шла лошадь, громко скрипел воз, полный дров. Правила Миланья: у Наумовны от работы плечи болели. Она постелила на ветки платок, легла на него и смотрела на небо. По нему ползли кудрявые облака, а меж ними, как волк среди овечьей отары, плыла чёрная туча, о которой предупреждал Хват.

Дорога, петлявшая вдоль берега Быстрой, на несколько минут вышла к Неву. Было это то самое место, где видели девки поутру, как княжья гридня прочь уезжала. Захотелось Гореславе лицо холодной водой омыть, попросила она чернавку вожжи натянуть. Медленно по мшистым камням шла Наумовна к плескавшемуся грозному Неву. Сегодня оно было спокойно и лелеяло редкие ладьи, что отважились в этот месяц отойти от берега.

Белые птицы кружили над водой, ловко ныряли в холодную бездну и взлетали ввысь с блестящей трепещущейся рыбой в клюве.

Очаровало Гореславу Нево, завлекло к себе. Шла она по берегу, а Миланья вслед за ней по дороге ехала. Убежала дорожка на миг за гранитные валуны, скрылась из виду Наумовна, а когда мохнатые ёлочки раздвинулись, прижались к камням, увидела чернавка снеккар с полосатым парусом.

Поздно Гореслава его приметила: рыжебородый свей спрыгнул в воду, быстро до берега добрался. Девка к телеге побежала, но немного не хватило у неё сил. Свей быстрее оказался, словно кошка по камням прыгал. Схватил он Гореславу и, не смотря на её крики, поволок к снеккару.

Видела Миланья, как уплывала ладья, кричала, на помощь звала, но помочь ничем Наумовне не смогла: быстро скрылся из виду полосатый парус.

Свеи

1

Гореслава сидела рядом с пропитавшимися морской водой канатами, прижавшись к мачте, и с молчаливым интересом наблюдала за свеями. Большинство из них сидело за вёслами, остальные прохаживались от носа к корме, бросая любопытные взгляды на пленницу.

— Эй, Ари, она всегда такая разговорчивая? — спросил светловолосого приятного лицом свея с редкими усиками над губой другой — хромой старик с хитрыми маленькими глазками. — А красивая. Покормил бы ты её.

— Уж приносил ей еду — отказывается. И слова не сказала.

— Славные у словен девки, красивые. Дорого за неё Сигурд возьмёт.

— Ты, Гюльви, напрасно своей доли ждёшь: Рыжебородый её себе оставит, больно хороша.

— Как же зовут её?

— Спрашивал — молчит. Ты же знаешь, мне её язык знаком.

Тот, кого назвали Гюльви, подошёл к Наумовне. Она отшатнулась, отползла за мачту и с опаской посматривала оттуда на свея. На корабле ей было плохо: снеккар качало из стороны в сторону на седых волнах, ветер хлопал парусом. Как хотелось ей броситься к борту, нырнуть в холодную воду, поплыть к милому берегу, но далече был Черен, и зорко следили за ней свеи.

— Как зовут тебя, красивая, — старик осторожно присел на свёрнутые канаты.

Гореслава молчала. Не нравился ей этот свей: глаза у него больно хитрые.

— Не хочешь говорить, не нужно. Есть-то хочешь?

Наумовна губу закусила: есть ей хотелось уже с утра, но просить или принимать еду у хитителей она не желала.

— Поешь. Если ты отправишься к Хель, то никому не навредишь, кроме себя. Ари, принеси ей еды.

Свей принёс миску с густой похлёбкой и кувшин с какой-то жидкостью. Гореслава осторожно приняла миску, искоса поглядывая на старика. Похлёбка, немного острая и холодная, но сытная, быстро утолила голод. Наумовна подивилась тому, с какой быстротой она уплела еду.

— Хорошо, когда так едят, — одобрительно сказал Гюльви. — Теперь бы ей поспать. Ари, позови Эрика; пусть он отведёт её в трюм.

Эрик, шустрый русый мальчишка, только-только ставший юношей и чрезвычайно гордившийся этим, в длинной дерюге и непомерно больших штанах, которые он подпоясывал под подмышками, повёл её в трюм. По пути Эрик переговаривался с другими свеями, особенно приветлив он был с кормчим — полным дородным детиной.

После Гореслава разговорилась с этим мальчишкой. Оказалось, что он сын Йонаса, " великого война", который теперь залечивал раны в Сигунвейне.

— А что это за Сигунвейн? — спросила Наумовна, рассматривая мешки, в беспорядке сваленные в углу.

— Место, где мы живём. Ты увидишь Сигунвейн через три перехода. Там мы зазимуем.

— А как вы живёте? В звериных норах?

— Нет, конечно, — Эрик звонко рассмеялся. — Смешные вы, словени.

Мальчонка соскочил с узкой деревянной лавки и поднялся на палубу.

… Гореслава проспала до утра. Когда она, заспанная, решилась подняться наверх, то обнаружила, что лаз заложен снаружи. Даже в трюме было слышно, как воет ветер, и грозные волны в ярости бьются о борта.

Свеи о чём-то громко переговаривались; иногда с палубы долетал треск дерева и крики на непонятном девке северном языке.

Наумовна забралась в тот угол, где меньше всего чувствовалась качка, и затихла. Голова у неё кружилась, не хотелось двигаться. Она не заметила, как снова заснула.

— … Спит-то как сладко, будить жалко, — у говорившего был глухой низкий голос. — Славную птичку поймал в свои сети Рыжебородый.

— Слышал бы он тебя, Бьёрн, не так бы запел.

— Не пою я, Гюльви. Это у Ари свирель поёт, словно певчая птица.

— Эй, кликните кто-нибудь Эрика, пусть он её разбудит и принесёт нам еды.

— Сам иди за ним. Море не спокойно, а я не хочу принести себя ему в жертву, — сказал Ари, с ногами забравшись на один из мешков.

— Прикуси-ка язык, Ари, и не разлей вино. Сам я не пойду — стар уж годами.

— А мечом махать не состарился, — рассмеялся Бьёрн. — Я схожу за Эриком, сменю Рыжебородого.

Гореслава приоткрыла глаза и заметила краешек зелёного хюпра.

В трюме собралось около дюжины свеев, промокших с головы до пят; они оттачивали стрелы, согревались вином и разговаривали.

Эрик в той же одёже, что и вчера, но такой мокрой, что вода струями стекала на доски, появился в узком отверстии лаза с большим горшком в руках.

— Похлёбка-то уж, верно, холодная, — рассмеялся Ари. — Дай мне, я попробую.

— Нет уж, мне первому дай по закону старшинства.

Гюльви съел несколько больших ложек, запил их вином и передал горшок соседу. Так похлёбка переходила из рук в руки, от старшему к младшему, пока вновь не оказалась в руках Эрика. Маленький свей подошёл к углу, в котором дремала Гореслава, и дотронулся до её рукава.

— Да ты бы сам поел, а потом её кормил, — посоветовал Гюльви.

— Нет, я потом.

Свеи рассмеялись.

Гореслава с удовольствием доела остатки похлёбки и отдала пустой горшок Эрику. После недолго молчания ей пришлось отвечать на вопросы свеев, мучавшихся от безделья. Обычно расспросы сопровождались грубыми шутками, однако, несколько мореходов были с ней дружелюбны. Их оказалось всего трое: старик Гюльви, плечистый чёрнобровый Гаральд с широким рубцом на шее и Эрик. Девушка отвечала неохотно: её пугали длинноволосые и угрюмые свеи, не расстававшиеся с мечами.

… Буря утихла на следующий день. Вместе с переменой погоды пришли изменения и в судьбе Гореславы. Прошлой ночью Сигурд проиграл в кости Гаральду много денег, часть он отдал, а за оставшуюся часть отдал ему пленницу.

С новым хозяином Наумовна познакомилась, когда с разрешения Гюльви поднялась на палубу. Доски ещё не просохли от недавно утихшей бури, ноги скользили по ним, как по льду.

Рыжебородый прохаживался между рядами гребцов, с удовольствием посматривая на наполненный ветром полосатый парус. Бьёрн стоял у правила и умело вёл снеккар между волн.

— Подойди сюда, — сурово бросил Сигурд пленнице. — На нового хозяина посмотришь.

— У меня нет хозяина, — гордо ответила Гореслава.

— Слушай меня и запоминай. Ты у меня на корабле, а не в своём поселении. Ты была моей пленницей, а теперь — Гаральда. Делай то, что тебе он прикажет, — свей указал на одного из гребцов. — А теперь прочь с дороги и не мешайся под ногами.

Наумовна снова присела у мачты и кусала губы. Быть пленницей Рыжебородого — беда, а Гаральда — полбеды, но кто знает, может, этот свей будет вовсе не так добр, как сейчас. Нет горше талана, чем в полон попасть. Вот и сбудется с ней то, что случилось с Миланьей.

Незаметно к ей подошёл Эрик, сел рядом. В походы его раньше не брали, а теперь, упросив старого Гюльви, которого уважал Сигурд, готовил и стирал для других.

— Ты не бойся, Гаральд добрый, — сказал он, похлопав её по руке — И Гевьюн тоже, а Эймунда со всеми ласкова.

— Но в неволе мне жить придётся.

— Поживёшь год, другой — привыкнешь, из Сигунвейна уезжать не захочешь.

— Убегу я от него.

— Со снеккара-то? До земли не убежать тебе. И про побег говори потише, а то в трюме запрут; Сигурд и то уж слишком балует тебя. Прежних пленниц и кормили хуже, и по кораблю гулять не пускали. Приглянулась ты ему, не ради денег выкрал тебя. А теперь он гневается, потому что выпустил птичку из силка.

Мальчишка вдруг вскочил, побежал по мокрым доскам, поскользнулся, и под громкий хохот, получил от одного из гребцов подзатыльник за неуклюжесть.

2

Сигунвейн Гореслава увидела на рассвете. Её разбудил Эрик, велел на палубу подняться.

Солнце бледно-золотое вставало над водой по левому борту, лениво, не торопясь; бескрайнее Нево ещё дремало; мелкой рябью гулял по нему ветер. Впереди чернел скалистый берег с высокими соснами, издали напоминавшими чудовищ.

Бьёрн умелой рукой правил к берегу; казалось, что снеккар плывёт над водой, словно птица. Гребцы дружно налегали на вёсла; плеск воды терялся где-то среди окружающего безмолвия.

Гаральд в сером опле стоял на носу, вглядываясь в знакомые очертания берега. Его тёмно — русые волосы, связанные сзади узлом, казались бронзовыми в золотом свете восходящего солнца.

Наумовна остановилась у свёрнутого паруса, с недоумением посматривая на суровую фигуру на носу.

Эрик, пригрозив ей пальцем, подбежал к Гаральду, нашептал ему что-то на ухо. Свей обернулся, отыскал глазами девку, сказал: "Подойди". Ног под собой не чуя, подошла к нему Гореслава, остановилась в двух шагах, глаза потупила.

— Видишь ли берег? Там Сигунвейн, где жить будешь.

Наумовна промолчала.

— Я тебя Герслой звать буду, твоё имя больно мудрёное. Будешь дочери моей Эймунде прислуживать.

— Помогать буду, но не служить.

— Воля твоя далеко осталась, а здесь только услужение. Коли из тебя хорошая служанка выйдет, то как родная сестра Эймунде будешь, а коли нет, то продам тебя. А теперь ступай, в стороне постой. Эрик, проследи, чтобы не убежала.

Сигунвейн оказался небольшим свейским поселением, раскинувшимся за маленьким сосновым ерником на плоских камнях по берегам узкой протоки. С моря его не заметишь, да и с берега увидать не просто.

Бьёрн провёл снеккар вдоль отвесных берегов, не задев подводных камней и мелей, и пристал к небольшой площадке из камней и брёвен. Здесь берег был не так крут, а скалы отступали к морю. Корабль ударился носом о брёвна и остановился. Ари спрыгнул в воду и крепко связал снеккар с землёй. Свеи не торопясь спустили сходни и начали разгружать трюм. Гюльви, опираясь на меч с потемневшим от крови клинком, прошёл мимо Гореславы, спрятавшейся под парусом.

— Вылезай, ясноглазая, а то Гаральд за косу вытащит, а она у тебя длинная.

Наумовна видела, как Эрик подбежал к старику и помог сойти на берег.

Снеккар опустел, лишь несколько гребцов мерили шагами палубу, разминая спины и ноги.

— Пошли, Герсла, — тяжёлая рука Гаральда легла девушке на плечо. — От меня не спрячешься, да и бесполезно.

Гореслава покорно встала и пошла за свеем; сзади неё шёл кормчий.

— Вы вернулись, отец! Как я рада, — голос с берега зазвенел колокольчиком. — Эдда сказала мне, что видела ваш снеккар, но я не поверила.

— Значит, не ждала ты меня, Эймунда?

— Боги море взбаламутили; сам Тор над ним потрясал своим молотом, потому не думала я, что корабль раньше завтрашнего дня приплывёт.

Наумовна осмелилась поднять голову и увидела девушку с пшеничного цвета волосами в синей рубашке с ожерельем, коротких такого же цвета штанах, из-под которых выглядывали тёмные чулки. На поясе поблёскивали нож и ножницы; рядом с ними была подвешена кожаная сумочка. О, чур, сколько же на ней было жуковиньев, гривен и обручей, и все медные да золотые! Ах, как чудно блестел обруч в её волнистых волосах! Но Гореслава ужаснулась необычной одёже свейки и её распущенным волосам, которые она специально выставляла на показ.

— Эймунда, быстро домой! Надень киртель и вели Эдде разжечь очаг.

Снова блеснули на солнце все её украшения и исчезли вместе с девушкой.

Сигунвейн построил на берегу Нева ещё дядя Рыжебородого, изгнанный из родного края ярлами. Он поселился среди словенских, чудских и карельских племён и вместе с преданными ему людьми начал торговать и грабить. Его быстроходный корабль поглотили воды Нева, но Сигунвейн не опустел. Жители его по-прежнему занимались грабежом, торговлей и земледелием одновременно, не отдавая предпочтения ни одному из занятий.

… Дом Гаральда окружал большой двор с конюшней, и по всему было видно, что он богатый хозяин. На становике возле дома сушились горшки; полуседая женщина развешивала неподалёку бельё.

— Эдда, дома ли Гевьюн? — спросил Гаральд, проталкивая во двор Гореславу.

— Где ж ей быть, коли не дома, — ответила женщина, вешавшая бельё, даже не повернув головы.

— Позови её, Эдда.

— Зачем? Она сама идёт.

Из дома вышла стройная женщина с необыкновенно большими глазами и маленьким пятнышком над верхней губой. Она была уже не молода, но волосы, заплетённые в несколько тугих кос, не утратили ещё своего цвета.

— Эймунда сказала, что снеккар вернулся, — сказала хозяйка. — Рано вы возвратились. Не случилось ли чего?

— Море нынче неспокойно, Гевьюн, Сигурд велел пристать к берегу. Позови дочь, хозяйка, я ей помощницу привёз.

Эймунда вышла сама в киртели из моренде, навострила уши.

— О ком говоришь, Гаральд, не о той ли голубице, что за твоей спиной прячется да на лес посматривает? — спросила Гевьюн.

— О ней. Рыжебородый в Черене её нашёл, да удержать не сумел. Что ж, дочь, веди её в дом, расскажи про порядки наши. Тебе отныне служить будет.

— Да как же звать мне её?

— Герслой.

… Гореслава сидела у очага на медвежьей шкуре и отогревала руки. Эймунда в сундуках рылась, подыскивала её что-нибудь из одёжи: у девки рубашка совсем прохудилась. Сидела Наумовна у огня в чужом доме и думала, что же поделывают сейчас отец с матерью, сёстры милые, Добрынина семья, Эльга… И до боли жалко ей себя стало, невезучую, словно зверю лесному выть захотелось. На жуковинья свейкины глядучи, вспомнила она о подарке князевом, о доброй кузнечихе и заплакала. Ой, не уберегли кони — уточки, отвернулся от неё ее Бог. Позвякивали на поясе у хозяйки ключи, совсем как у Гореславы когда-то обереги звенели. А теперь молчали. Обереги, да не уберегли

— Нашла я тебе вадмалувую рубаху, штаны мои старые и материн фельдр. Эдда подберёт тебе что-нибудь на ноги и накормит. А теперь — брысь переодеваться. Эдда, проводи её.

— … Ничего, ничего, привыкнешь, плакать перестанешь, — Эдда зашивала разорванный рукав хозяйской рубахи и одновременно подливала молоко девушке в кружку. — Выпей, согрейся, я его специально для тебя подогрела.

Эдда мало походила на свейку, скорее на корелку. Она могла говорить и делать что-то одновременно. С хозяевами Эдда говорила немного насмешливо и холодно, всегда спокойно и безразлично, однако, к Гореславе она благоволила, была с ней даже ласкова.

Кроме неё в доме прислуживала глухая Норма, которая редко появлялась на кухне и выполняла всю чёрную работу.

Наумовна с удовольствием выпила ещё молока и посмотрела на огромное медное блюдо, висевшее над очагом.

— Значит, родные тебя Гореславой кликали.

Девушка кивнула и спрятала лицо в мокрых волосах.

— А хозяин Герслой назвал. Ты его пойми, имя у тебя мудрёное, не всяк и произнесёт. Не обижайся.

— Я и не обижаюсь, только не будет мне здесь житья.

— Почему же? Хозяева добрые, а хозяйская дочь только с виду такая важная, а на самом деле она даже Вьяна пожалеет, если его хозяин ударит.

— А кто этот Вьян?

— Пёс наш. Стар он уже, под ногами вертится, а пользы от него нет. Ну, согрелась?

— Согрелась.

— Иди теперь в конюшню, дай лошадям сена и приходи к Гевьюн. Она скажет, что делать.

Когда Гореслава входила в конюшню, она чуть не столкнулась с коротко стриженным корелом в старом сером кафтане. Он посторонился, давая ей дорогу. "Какой молчаливый", — подумала девушка.

В конюшне пахло сеном и лошадьми, которых было пять, и все крепкие, длинногривые. Гореслава быстро отыскала сено и принялась кормить лошадей. Один жеребец, чёрно-пегий с широкими ноздрями, попытался укусить её за руку; девушка отшатнулась и рассыпала сено. Она бросилась собирать его и снова увидела корела.

— Что ж так с сеном-то поступила, — засмеялся он. — Гвен всегда кусается, когда дует сивер. Да как зовут тебя, красавица? Меня Даном кличут.

— А меня родные Гореславой назвали, а здесь Герслой кличут.

— В полон попала?

— Не уберегли Боги.

— А я у Гаральда холопом пятый год.

— И ни разу бежать не пытался?

— Пытался. Три раза убегал, три раза ловили; хозяин по спине плёткой прохаживался. А теперь привык. Лучше с лошадьми спать, в тепле и сытости, чем с собаками битым под поветью.

— А я с рабской жизнью не свыкнусь, убегу и не найдут.

— Куда убежишь? Тропинок лесных ты не знаешь, и зима в дверь стучит. Живи себе, поживай, может, на волю отпустят.

— И веришь, что так жить можно?

— Нельзя, да приходится. Гаральд к рабам и пленникам добр; у него жизнь сладкой покажется, коли у Сигурда горя хлебнёшь. Месяца четыре всего прошло, как велел он пленных новогородцев убить за то, что те товарами своими поделиться не захотели.

Дан сам дал сена Гвену и ушёл куда-то.

На пороге дома Гореслава встретила Эймунду. Она была уже в другом киртеле и с затейливым ожерельем на шее.

— Герсла, ты уже знаешь Дана?

— Знаю.

— Вели ему заседлать Рамтеру. А ты помоги Эдде. Когда вернусь, поговорю с тобой.

Гордо держала голову свейка, как хозяйка говорила со служанкой. И вскоре поняла Наумовна почему: красавицу Эймунду ждали два молодых свея на могучих конях. Быстро уехала со двора Гаральдова дочь, словно облачко под дуновением ветерка, растворилась в холодном осеннем небе.

… Весь день Гореслава хлопотала подле Эдды: помогала ей еду готовить да посуду мыть, а вечером, делами уморённая, у очага на шкуре заснула.

3

Дождь — зануда целый день лился с небес, делал скалы неприступными для врагов и друзей. Нево разбушевалось, ни одна ладья больше не качалась на его волнах; все они сохли в сараях. Осень взяла своё.

В доме Гаральда все были заняты работой. Эдда готовила еду, поминутно помешивая что-то в горшке, пробовала и добавляла необходимые, по её мнению, травы. Гореслава заприметила, что свеи в Сигунвейне любили пищу с какими-то былинками. В кузне были аккуратно развешены пучки трав; многие Наумовна знала, потому что сама собирала в лесу возле печища: материнку, заячью кровь, планун.

Гаральд сидел в резном кресле возле очага, облокотившись о незамысловатый по сюжету ковёр из овечьей шерсти, сотканный его женой, и дремал под стук дождя.

Гевьюн над сундуками хлопотала, старую и рваную одёжу отбирала, а новую проветривала. Эймунда, ловко орудуя иглой, сшивала два полотнища шерстяной ткани, чтобы сделать некое подобие плаща с разрезами по бокам, а Гореслава ей помогала.

Заворчал во дворе Урих — косматый огромный пёс, который только Гаральда хозяином признавал. Всё громче и громче бурчал злобный Урих и наконец залаял в полный голос.

Хозяин поднялся со своего места, подошёл к двери. С улицы пахнуло сыростью; несколько капель дождя упало на порог.

— Зачем ты пришёл, Кнуд, — пёсье ворчание при звуке голоса Гаральда приумолкло. — Дождь не кончится до утра, а я не поплыву в непогоду.

— Сигурд зовёт тебя к себе.

— Пусть Рыжебородый немного обождёт.

— Ты испугался дождя, Гаральд?

— Нет, я только надену фельдр, Белобожник.

Хозяин вернулся в комнаты и пошёл к сундукам; услужливая Гевьюн подала ему серый фельдр. Снова хлопнула дверь, послышались удаляющиеся шаги.

Хозяйка, доделав свою работу, накинула на голову полотняный платок и вышла во двор.

Эдда замурлыкала какую-то песенку и подвесила котелок с водой над очагом. Она часто пела в ненастную погоду, и песни её были бесконечны и немного печальны.

Эймунда отложила в сторону свою работу и с унынием посмотрела в окно.

— Долго мне ещё не видеть Рамтеру, — вздохнула она. — А я так хотела снова доехать до Чёрной Излучины.

— Странное вы племя свейское: имена у всех мудрёные, а места по-нашему называете, — усмехнулась Гореслава. За те немногие дни, что провела она в Сигунвейне, сдружилась девка с хозяйской дочкой, почти как с равной с ней говорила. От неё-то много про свейские обычаи и узнала.

— До того, как Чёрный Калуф основал здесь своё поселение, берега эти заселяли люди, подобные тебе. Они и прозвали то место, где темнеет вода в протоке Чёрной Излучиной.

— А что с ними стало?

— С кем, Герсла?

— С теми. Кто жили здесь до вас.

— Когда приплыл Калуф, некоторые из них разбежались, другие храбро сражались и гибли от наших мечей. Те, кто выжил, стали рабами; потом их продали.

— Продали, как скот, за несколько гривен?

— Да. Так всегда было и так всегда будет. А теперь кликни Дана. Пусть он заседлает Гвена.

— Неужели в дождь поедите?

— Нет, — улыбнулась свейка. — Если за отцом приходил Белобожник и позвал к Рыжебородому, то вернётся он за своим конём.

— А кто этот Белобожник?

— Кнуд. Он как-то сплавал вниз по рекам к грекам и от них узнал о Белом Боге. И стал он для него милее Одина и Тора. Оттуда и прозвание его: Белобожник. А теперь иди.

Эймунда осторожно сложила неоконченную работу, убрала её в один из сундуков и села на медвежью шкуру. Заблестели блики огня в её серьгах и браслетах, которых она не снимала даже дома.

Тихонько дверь заскрипела; старый Вьян морду в щель протянул, повёл носом. Эдда замахнулась на него: пёсья морда быстро исчезла. "Служить не служит, а есть просит", — пробурчала служанка.

… Наумовна же насилу Уриха обойти сумела. Пёс не любил её, потому что не причислял к сигунвейцам, но встречался с ней редко, так как спал в дальнем конце конюшни, что ближе к скотному двору; днём же он бесцельно бродил по двору, если хозяин был дома, и уходил с ним, если Гаральду случалось куда-то отлучиться.

Дан прятался от дождя в конюшне. Когда вошла Гореслава, он чинил конскую упряжь.

— Эймунда велела тебе заседлать Гвена.

— Хорошо. Только он сегодня буйный, целый день бьёт копытом о пол.

— Не мне же на нём ехать.

Наумовна уже снова вышла во двор, когда корел её окликнул:

— Я тебе подарить кое-что хочу.

Дан протянул ей резное колечко, простенькое, но сделанное с душой.

— Много дней я его резал, для кого, не знаю. А тут хозяин тебя привёз, и понял я, что тебе его подарить должен.

— Спасибо, — девка надела колечко на палец, и слёзы на глаза навернулись. Вспомнилось ей то колечко, что в Черене осталось, то, что Светозар ей на палец надел. Где ж оно теперь, колечко серебряное? Миланья ли на пальце его носит, или же отдал Добрыня его отцу с матерью. Ох, не уберегли они девку, да и сама она себя не уберегла.

И захотелось Гореславе выть, выть, как, наверное, выла Всезвана, Эльгина мать, по погибшему урманину. Боги, Боги, чем провинилась перед вами? Чур, пращур мой, почему не уберёг внучку твою от полона?

Верное имя дали ей люди: не Слава она, а Гореслава. От того-то и горюшко за ней попятам ходит.

Но удержалась девка, не разрыдалась. Закусила губы и медленно, не боясь ни дождя, ни злобной собаки, пошла к дому. Слышала она потом тяжёлую поступь Гаральда, его разговор Гевьюн, но не обернулась. А после, уже за работой, Эймундой не доделанной, сидучи, видела она сквозь капли дождя, как выводили на двор Гвена. Конь шёл неохотно, уши прижал, но свей на это внимания не обращал. Он быстро справился с жеребцом, сел в седло, закутался поплотнее в фельдр и выехал за ворота.

… Снился Гореславе сон под стук дождя. Спала она в доме, рядом с Эддой у очага, в котором из-за осенних холодов горел огонь.

… Падал снег, густой и белый. Она стояла на берегу замёрзшей реки и ждала кого-то. Тишина, ни единого звука, а мороз крепчает. Переминается Наумовна с ноги на ногу, полушубок поплотнее запахивает. И выезжает из лесу, что на другом берегу, вершник. Он едет к ней по речному льду и улыбается. Тут вдруг лёд под ним проламывается…

Лица его она опять не видала.

4

Облетели листочки с деревьев, унёс их с собой ветер. Хмурый Стрибог приказал своим внукам кружить над землёй, подымать на море волны большие. Грудень всего в одном шаге был теперь от листопада, а вместе с ним и морозы лютые.

Гореслава быстро по камушкам бежала, торопилась Эймунде сказать, что разузнала по её велению. Совсем рядышком вода холодная плескалась, а на ней лёгкие ладьи у каменной насыпи покачивались, последние деньки доживая. На этих лодочках свеи в Нево выплывали рыбу удить. У Гаральда тоже своя ладья была, но её среди других теперь не было: хозяин ещё ранним утром вместе с Гюльви уплыл в море.

Тропинка круто к ернику свернула; девка минутку помедлила: на ногах у неё обуви не было, ведь по печищу до первого снега босиком бегала, и смело вбежала в ерник. Сосновые иголки не причиняли вреда ногам, хотя и толстым ковром устилали землю.

Эймунда сидела у ворот на брёвнышке. На ней не было киртеля, только штаны да рубаха из толстой ткани с причудливым ожерельем, но на руках поблёскивали браслеты, а в ушах — серьги.

"Словно княжна", — подумала про неё Гореслава. Она, тяжело дыша, не спеша шла к хозяйке, мысленно придумывая, что ей скажет.

— Ну, видела ли Рагнара, — набросилась на девку с расспросами свейка. Глаза у неё блестели, а пальцы дрожали.

— Видела. Он у леса Идунн, только…

— Что только? Говори же, Герсла!

— Правы вы были. Дерутся они.

— А Олаф, — сердце у Эймунды упало; не договорила она.

— Трое их там. Рагнар, Олаф и Кнуд.

— А Белобожник-то что там делает?

— Суд вершит, смотрит, чтобы до смерти друг друга зашибли.

Свейка бросилась во двор; Гореслава слышала, как она что-то кричала Дану. Скоро корел вывел за ворота лошадь; вслед за ним вылетела Эймунда в не застегнутом киртеле. Она по-свейски прикрикнула на нерасторопного Дана и необычайно ловко вскочила на лошадиную спину.

— Верхом ездить умеешь? — бросила служанке свейка.

— Умею, только в печище и Черене лошади смирнее.

— Не бойся, Рамтера ещё никого не скинула. Даже Эдда её не боится. Хотя вы, словенки, такие пугливые, только на повозках ездите. Забирайся скорей на лошадь, покажешь, где дерутся.

На лошадином крупе ехать было неудобно: Эймунда пустила Рамтеру крупной рысью.

Свейские лошади резко отличались от словенских. По-видимому, когда-то несколько животных привезли с собой со своей родины первые поселенцы, но с тех пор кони мало изменились. Лошади эти, крупные, с обросшими копытами и густой шерстью, отличались, между тем, красивой головой и лебединой шеей. Таких коней высоко ценили на Западе.

Рамтера была относительно небольшой рыжей кобылой с белой отметиной на морде. Эймунда её очень любила.

Лес Идунн, названный так из-за старой дикой яблони, растущей на опушке, раскинулся вдоль соснового подлеска неподалёку от Сигунвейна. Осенью в нём почти не бывало грибов, зато летом, по рассказам Эрика, часто забегавшего на Гаральдов двор, чтобы поболтать с Гореславой, там было много сладкой ягоды.

Эймунда остановилась у опушки и вопросительно посмотрела на служанку.

— Они там, в двух шагах отсюда. Дерутся на палках. Даже с опушки видно.

Действительно, между прозрачными рядами деревьев мелькали тёмные рубахи.

Свейка соскочила с лошади и побежала к лесу. На бегу она крикнула Гореславе: "Скачи к Ари, скажи, что я велела ему приехать сюда. А если вернулся Гюльви, то передай ему то же самое. Только этот старик может их остановить".

Гореслава не ожидала от Эймунды такой прыти, с которой та скрылась за деревьями. Но не разнять ей противников, это девка точно знала.

Рамтера стояла, уныло понурив голову. Казалось, её усыпил редкий белесый туман, выползавший из болотистого овражка. Когда Наумовна дёрнула её за повод, кобыла прянула ушами и подняла голову. Гореслава с трудом забралась на её широкую спину и ударила пятками по лошадиным бокам. Она соврала свейке, сказав, что умеет ездить верхом. Ну, Увар пару раз вместе с другими девками катал на своём белом жеребце, да в Черене Изяслав, смеясь, разрешал проехать пару шагов вдоль реки на коне-огне. Но ехать нужно было. Наконец, Рамтера поняла значение пинков и понуканий и потрусила к Сигунвейну. Постепенно кобыла окончательно очнулась ото сна и перешла в лёгкий галоп. Со стороны это выглядело очень забавно: девка верхом на огромной рыжей кобыле, такая маленькая по сравнению со своей лошадью.

Сосновый ерник промелькнул за одно мгновение, и Гореслава скакала уже по Сигунвейну. Во время скачки девка подумала, что сами Боги предоставили ей возможность бежать, и она бы сбежала, но убедилась, что мысль эта безрассудна. Дело в том, что неподалёку от луда был слишком крутой поворот, где неумелая вершница свалилась на землю.

Часть свеев уже возвратилась из моря и сушила сети на киях.

Эрика она встретила возле двора его отца, Йонаса. Он чистил отцовских лошадей, весело посвистывая.

— Гюльви вернулся, — тяжело дыша, спросила Наумовна, с трудом остановив разгорячившуюся лошадь.

— Вернулся. Да как же тебе этого не знать, ведь он с Гаральдом плавал.

— Где он?

— Больно ты недогадливая. Сейчас Эдда их пивом отпаивает. А на что тебе?

— Эймунда велела позвать его и Ари в лес Идунн. Там Рагнар дерётся с Олафом.

— Из-за Гаральдовой дочки, — усмехнулся мальчишка и вздохнул. — Эх, мне бы на это посмотреть, да отец велел лошадей почистить.

— А разве у вас нет холопов? А я-то думала, что у каждого свея много челяди; вы же племя разбойничье, такое же, как датчане и урмане.

— Мой отец — великий воин и привёз из-за моря Серва. А до этого у нас был Люд.

— Что это за имена? Нет ни а одном племени таких имён.

— В Сигунвейне у каждого новое прозванье появляется. Ты же тоже теперь Герсла, а не Гореслава, — усмехнулся Эрик. — А за Ари я сам сбегаю.

В Гаральдов двор Гореслава въехала боязливо. Она боялась хозяина, несмотря на всю его доброту к ней, а присутствие хромого старика вселяло в неё ещё больший ужас.

Гаральд стоял спиной к воротам, поэтому не сразу заметил её. Но угрюмый Урих всегда хорошо выполнял свою работу и глухим лаем предупредил хозяина о гостье. Свей обернулся, увидел Наумовну и сдвинул чёрные брови.

— Зачем лошадь брала? — спросил он.

— Я вместе с дочерью вашей ездила к лесу Идунн; она меня обратно послала за помощью к премудрому Гюльви.

— А зачем ей его помощь?

Девушка промолчала, а потом соврала:

— Госпожа говорить не велела.

— Гюльви там, ступай, — хозяин кивнул на дом.

Старик грел хромые ноги у огня, с удовольствием принюхиваясь к запахам яств, что готовила Эдда. Заметив Гореславу, он расплылся в улыбке.

— Здравствуй, неразговорчивая. Принеси-ка мне ещё кружечку горячего (так он называл брагу), а то моя совсем опустела.

— Меня к вам Эймунда послала, — запинаясь, начала Наумовна. — Там, в лесу Идунн дерутся; она просила вас их разнять.

— А зачем? Пускай себе потешатся.

— Но она очень просила.

— Ладно, веди. Только мне, хромому, уступи-ка лошадь. Сама молода ещё, дойдёшь, а меня скоро к себе Хель заберёт.

… Гюльви, кряхтя, раздвинул ветки и подошёл к Эймунде, в отчаянье ломавшей руки.

— Из-за тебя? — спросил он, кивнув на молодых свеев, что сцепились как дикие звери.

Свейка кивнула.

— Поспорили они и спор решили поединком завершить, — сказал Кнуд, от скуки обстругавший ножом ветку.

— Кнуд, чего же ты ждёшь, они же убьют друг друга, — запричитала Эймунда. — Ведь у Олафа нож, я сама видела. — Она подняла руки к небу и закричала: — Боги, остановите их!

На опушке появился запыхавшийся Ари. Он отодвинул в сторону Гореславу и бросился к дерущимся. Наумовна слышала громкий визг Эймунды, слышала, как что-то затрещало, а потом сломалось. Потом мимо неё прошёл Ари, поигрывая ножом с костяной ручкой; за ним ковылял Гюльви, бурчавший что-то себе под нос. Гореслава посторонилась, когда на опушку вышли виновники переполоха, чумазые и угрюмые; за ними весело шёл Кнуд.

Эймунда вышла последней. Она в недоумении посматривала на руку.

— Герсла, ты браслет мой не видела?

— Нет, а вы уверены, что он был на вас?

— Конечно, уверена. Он где-то здесь. Если найдёшь, то он твой.

Наумовна тщательно обшарила все бугорки и впадины, заглянула под каждую пожелтевшую былинку и, отчаявшись найти свейкино украшение, присела на нижнюю ветку яблони. Тут под облетевшими листьями блеснуло что-то. Девка нагнулась и подняла серебряный браслет с незатейливым узором. "Наверное, Эймунда обронила, когда мимо проезжала. Ветви у яблони длинные, могли браслет подцепить", — подумала она.

Свейка вышла из лесу скоро, похлопала Рамтеру по шее и подошла к Гореславе.

— Вижу, нашла, — улыбнулась она. — Что ж, владей.

— Да как же я могу, он ваш, — Наумовна протянула ей найденный браслет.

— Бери, бери, дарю. Мне его Олаф подарил, а после сегодняшнего мне его подарки не нужны. А ты бери, всё какая-то память обо мне останется.

— О чём это вы?

— Никогда не знаешь, что уготовили нам Боги, а я хочу, чтобы ты, Герсла, обо мне зло не думала.

Эймунда сама на руку ей браслет надела, сказала: "Теперь мы с тобой как сёстры. Я тебе браслет дала, а ты мне колечко своё отдай".

И отдала Гореслава Даново колечко, чтобы обычай древний соблюсти.

С того дня стали они подругами. На людях Эймунда с Наумовной себя гордо держала, как хозяйке и подобает вести себя с чернавкой, а при Эдде болтали до темна. И спала теперь Наумовна в свейкиной комнате на тёплой волчьей шкуре; порой казалось ей, что не так всё плохо в Сигунвейне, как сперва кажется.

5

Гореслава, Эймунда, Эрик и Кнуд сидели за задней стеной Гаральдовой конюшни под поветью; в нескольких шагах от неё был редкий становик, а за ним — плоская поляна, уже без травы. Земля комьями сбилась от конских копыт и морозов, а по утрам куржевина серебряным кружевом покрывала деревья.

Гаральдова поветь издавна собирала у себя молодых свеев в ненастные осенние дни, вот и теперь Эймунда позвала туда нескольких друзей. Удобно устроившись на остатках прошлогодней соломы, она рассказывала о своих Богах, о которых ей самой поведал когда-то скальд Снорри:

" Гери и Фреки

Кормит единственный

Ратей отец;

Но вкушает он сам

Только вино,

Доспехами блещущий…"

— А кто такие Гери и Фреки, — тихо спросила Наумовна. Она внимательно слушала рассказ свейки, но не понимала и половины.

— Гери — Жадный, а Фреки — Прожорливый. Это волки, которым Один отдаёт еду со своего стола.

— А у Белого Бога нет волков, — вставил Кнуд. Он как обычно что-то вырезал из дерева.

— Помолчал бы, Кнуд, ты наших Богов не уважаешь.

— Я со всеми Богами в ладу, даже с теми, которым поклоняются в Ингрии.

— Не слушай его, Герсла, он вообще ни в кого не верит, потому что Белобожник.

— Ну и что из того, что я верю в другого Бога?!

— Нет твоего Бога. Скальд Снорри всех Богов знает, а про твоего не слышал. Значит, и нет его вовсе.

— Есть. На берегах Понта люди в него верят.

— Ну, а ты там был и видел его?

— Нет, но мой дядя Горм…

— Все знают, что Горма Боги лишили ума. Лучше молчи и слушай про настоящих Богов.

Свей обиделся и ушёл. Гореслава слышала, как он в полголоса ругался у становика.

Под поветью молчали: Эймунда дулась на Кнуда, а Эрик с Наумовной боялись заговорить с ней.

— Герсла, приведи Черета, — вдруг приказала свейка.

Черет был светло — буланым маленьким жеребцом с бурыми отметинами на боках. Когда-то Эймунда училась на нём ездить верхом; теперь же она хотела научить тому же Гореславу.

Черет привычным неторопливым шагом мерил пространство от повети до становика под громкий смех Эрика. Даже Кнуд перестал сердиться и с улыбкой наблюдал за неумелой ездой словенки.

— Гвен давно бы её сбросил, — сказал он. Все знали о дурном нраве Гаральдова жеребца, поэтому никто не возразил свею.

Они не заметили, как к ним подошла Эдда.

— Герсла, тебя Гаральд звал, — сказала она. — Велел, чтобы ты к Гюльви сбегала и забрала у него долю его от набега Магнуса.

— До двора Гюльви путь не близок, поезжай на Черете, — Эймунда встала и отряхнула подол от трухи. — Я тебе доверяю, Герсла, не сбеги.

Когда Наумовна украдкой проводила коня по двору к воротам, столкнулась она с Гаральдом. Он седлал Гвена у конюшни. Чёрно — пегий жеребец покосился на неё умным взглядом, а свей молча проводил взглядом чернавку.

Дороги в Сигунвейне размыло дождями, и Гореслава радовалась тому, что ей разрешили доехать до двора Гюльви верхом.

Старик сидел на ступеньках перед домом и курил. Заметив Наумовну, он даже не встал, лишь кивнул.

— Гаральд послал? — спросил Гюльви, ещё раз выпустив колечки дыма из трубки.

Девка кивнула.

— Оставил для него у меня Магнус мешок. Поди, забери его. Он там, у двери.

Наумовна с трудом подняла мешок и привязала его к спине Черета.

— Что, тяжело, красавица?

Старик встал и покрепче привязал груз.

— Учись завязывать узлы, а то половину по дороге растеряешь, — он потрепал её по волосам и вернулся на прежнее место.

— А откуда эти вещи, — осторожно спросила девушка, не ожидая ответа.

— Магнус навестил южные берега Нева, — усмехнулся Гюльви.

… По дороге Гореслава не удержалась и чуть — чуть приоткрыла мешок. Поверх других вещей лежало кольцо. Его Наумовна узнала сразу: то был подарок Святозара. Но как оно попало Магнусу в руки; неужели кто ограбил Добрынин двор? Девка огляделась, вынула, спрятала колечко и завязала мешок. Сердце в груди как птица в силке билось.

Когда Гаральд долю свою пересчитывал, как-то странно он на чернавку посмотрел.

— Ничего себе не взяла, случаем?

— Нет, — солгала Гореслава. — Всё, что ваше, здесь.

— О чём это ты, Герсла? — свей сдвинул брови. — Говори: открывала мешок или нет?

Задрожала Наумовна, но сумела дрожь унять.

— Не брала я ничего у вас.

— Что-то не верю я тебе, Герсла. Дрожишь вся, как листва на ветру. Лучше по — хорошему скажи, что сделала.

— Простите, что сразу не сказала. Когда я мешок к торокам привязывала, он развязался. Ну, я и заглянула в него.

— И что же? — чёрные брови сошлись у переносицы.

— Завязала я его снова, ничего вашего не взяв, Одином клянусь, — девушка свейских Богов не почитала, не верила в них, поэтому не боялась наказания за ложь.

Свей успокоился: для него клятва именем Одина была неоспоримым доказательством невиновности, и отпустил Гореславу.

Она присела на кухне и затряслась от страха. Что, если узнает хозяин, что солгала, забрала себе колечко, князем когда-то подаренное. Волнение её заметила Эдда. Она бросила свою стряпню и подошла к Гореславе.

— Что случилось? Говори, да не ври.

— Ничего, просто притомилась.

— Слышала я разговор твой с Гаральдом. В нём всё дело?

Наумовна покачала головой. Эдда отошла от неё, потянулась за пучком душистых трав, которые в мясо хотела добавить ("Чтобы хозяевам не болеть в морозы"), но уронила его. Гореслава бросилась поднимать, наклонилась, а кольцо Светозарово возьми да выпади, покатись по полу. Стряпуха хоть и была уже не молода, но глаза по-прежнему остры остались.

— Что это там у тебя упало?

— Колечко, — голос у девки дрожал. Что, если Эдда Гаральду о том, что утаила она от него.

— Как у тебя оно оказалось?

— Подарили. Я его потеряла, а теперь, вот, нашла.

— Поэтому голосок так перед хозяином дрожал?

— Поэтому. Эдда, милая, не выдай! Не выдашь?

Эдда покачала головой и прошептала: "Что за девка!".

6

Лёгкий студёнистый снежок падал на землю. Деревья стояли в нарядном белом уборе из дыхания вьяницы и куржевины.

Сигунвейн впал в некое подобие сна: жизнь в нём замедлилось, хозяйки реже выходили из дома, чтобы поболтать друг с другом, а служанки с каждым днём всё быстрее и быстрее бегали от дверей до хлева, чтобы подоить коров.

Гореслава встала на рассвете, выпила взвар из малины и клюквы, который сама варила каждый вечер, надела стакр на овечьем меху и вышла во двор проведать Дана.

Холодный ветер ударил в лицо, заставил поплотнее запахнуть платок. Корела в конюшне не оказалось, но она догадалась пройти по узкой тропке к заснеженному лугу. Возле соседского становика Наумовна чуть не упала: под тонким снежным ковром спрятался богач. "Эх, мне бы катанки, а не их сапоги, в которых в лютый мороз из дома не выйдешь", — вздохнула девка и чуть замедлила шаг.

На лугу, под холодным зимним солнышком бродили кони. Они разгребали снег, отыскивая летнюю траву; рядом с ними ходил Дан в коротком тулупе, или хюпре, как называли его свеи. Лошади, такие забавные из-за густой зимней шерсти, неохотно слушались человека с длинной вицей, прижимали уши и норовили отбежать подальше. Дан с поразительным спокойствием сгонял их вместе снова и снова, но в конце концов ему это надоело. Он поймал Гвена на гриву, вскочил ему на спину, тем самым подчинив себе вожака. Чёрно — пегий жеребец поднялся на дыбы, но через несколько минут борьбы вынужден был признать власть человека.

— Ты ему никогда свой страх не показывай, — крикнул Наумовне Дан, подъезжая к ней на взбешённом собственным бессилием Гвене. — Но ты к нему сейчас не подходи — укусит. Сивер всю ночь дул, вот он места себе и не находит, других переполошил. Рамтера и Черет — до чего уж добронравные, а из-за него зубы скалят.

— Ты к полудню пригонишь их?

— Конечно, иначе Гаральд скажет, что я погубить хочу его лошадей.

Корел рассмеялся и отъехал к ернику; Гореслава прошлась немного по лугу, потрепала по загривку Черета, к которому успела привязаться, и пошла вдоль леса. Хотела у болота походить немного, клюкву замёрзшую поискать, из которой Добромира славный кисель варила. То место, где росла эта ягода, знала только она, поэтому шла неторопливо, отогревая руки под стакром.

Неподалёку от заповедного места натолкнулась Наумовна на чьи-то следы. Девка испугалась, подумала, что волк забрёл поближе к человеческому жилью, чтоб погреться. Но серый хищник оказался Урихом, не слышно вышедшим из-за соседнего дерева. Пёс зарычал, оскалил острые белые зубы, легко справившиеся бы с любым зверем. Он обнюхал подол стакра и прилёг у ног Гореславы. Все её попытки сделать хоть шаг пресекались громким злобным лаем.

Девушка простояла так несколько минут, пока Урих не сорвался с места и с радостным лаем не бросился навстречу хозяину. Гаральд на лёгких лыжах быстро бежал по снегу; его тёмный опле на волчьем меху ясно вырисовывался на фоне белого безмолвия.

— Герсла, что ты тут делаешь, — свей остановился в нескольких шагах от неё; страшный пёс сидел у его ног. — Бежать, что ли, решила?

— Кто же из тепла зимой бежит? Я просто по лесу пройтись решила.

— Опять что-то мне не договариваешь. Что в лесу — то делаешь? Мест ты не знаешь, заплутаешь, а Дану потом тебя искать. А если Сигурда встретишь… Он ведь решит, что ты беглая.

— За клюквой я шла.

— За ягодой — зимой, — Гаральд рассмеялся. — Странные вы, ингерцы, всё у вас не так.

— А у нас в печище свеев странными людьми называли; говорили, будто они в норах живут.

— Ну, и правду сказывали твои соплеменники? Нет, такого народа, как вы, ингерцы, я ещё не встречал.

— Я не ингерка, я словенка, — гордо возразила Наумовна. Хозяин был сегодня в добром настроении, поэтому она не боялась спорить с ним.

— Вы все, кто живёт по берегам того моря, что называете вы Невом, для нас ингерцы. Ты ведь до прошедшей осени в Черене жила?

— Да, но родом я из печища.

— А у твоего печища название есть?

— Нет. А зачем оно?

Свей ещё раз засмеялся и свистом послал собаку вперёд.

— Возвращайся домой, Герсла. Я слышал, что Эймунда приготовила для тебя работу.

Гаральд скрылся за деревьями так же бесшумно, как и появился. Он был хорошим охотником, таким же, как Радий, а это, по словам Гореславы, считалось высшей похвалой.

Ко двору Наумовна бежала, но на пастбище пришлось ей приубавить шагу из-за кочек, что спрятал снежок.

За её спиной послышался молодецкий свист; Гореслава обернулась и увидела Эрика. Он придумал странную забаву: взнуздывал лошадь, становился на лыжи и, погоняя коня вожжами, заставлял везти себя. Вот и теперь свей изо всех сил погонял гнедого жеребца, на удилах которого уже появилась пена. Возле Наумовны он придержал лошадь и предложил довезти до Сигунвейна. Девка согласилась и, пыхтя, забралась на тёплую лошадиную спину. Эрик стегнул гнедого вожжами, и тот галопом поскакал к поселению через заснеженное поле.

Конь с шумом остановился подле Гаральдова двора, чуть не сбив с ног Гевьюн. Свейка даже в сторону отойти не захотела, так и стояла посреди дороги в рогатом наголовнике и тёмно-синем фельдре, подбитом лисим мехом; лишь большие глаза удивлённо смотрели на Эрика, от чего сделались ещё больше.

— Эрик, а Йонас уже знает, что ты без спросу взял его коня? Если Маак сломает ноги, то долго тебе не возвращаться в Сигунвейн.

— Отец знает.

— Всё равно будь осторожен. Я знаю, ты любишь кататься у фьорда, но лёд там ещё слишком тонок.

— Спасибо за заботу, но я уже вырос, чтобы мне указывали женщины.

Гевьюн промолчала; только чуть дёрнулась родинка над губой.

Между тем Гореслава осторожно соскользнула в снег и пошла к становику, но хозяйка удержала:

— Постой, Герсла, Эймунда звала тебя. Поторопись, не век тебе, словно вольной, гулять.

— А я почти вольная птица, госпожа, захочу и улечу отсюда.

— Куда же? Морозы обратно вернут, а не морозы — так голод и звери лесные.

— Меня лешие любят, в обиду не дадут.

— Больно смела стала. Иди, пока не сказала мужу, чтоб Рыжебородому тебя продал.

Наумовна последние слова мимо ушей пропустила: знала, почему Гевьюн так строга сегодня. Вечор сбиралась она тесто замесить, чтоб хлеб испечь, да Эдда ей перечить стала, говорила, что тесто из-за мороза и плохой муки не подойдёт. Свейка рассердилась, сказала, что напрасно служанка думает, будто она ничего испечь не может. Эдда тогда возьми да скажи, что "свейский хлеб пресный, как вода"; спорить она была горазда по пустякам и слово напрасное могла молвить. Гевьюн тесто не замесила, так в деже его и бросила.

Эймунда сидела под ковром перед маленьким сундучком, в котором хранила свои украшения. Когда в комнату вошла Гореслава, она закрыла его и убрала в большой сундук.

— Я позвала тебя, чтобы дать тебе работу, Герсла. Умеешь ли ты прясть?

— Умею. У нас в каждой избе прялка есть, и каждая девка шерсть чесать умеет и делать из неё пряжу.

— А на ткацком стане ты ткать сумеешь?

— Уж и не знаю. У нас в печище таких не было.

— Ничего, я научу тебя. Будешь длинными вечерами ткать вадмал. Если работать хорошо будешь, то позволю сидеть рядом с собой на наших девичьих встречах, что в шутку "тингами" зовём.

— А что за тинги это?

— У нашего народа так собрания называют. Только на наших тингах есть и молодые свеи. Будешь варить нам свои взвары да потчевать ими Эрика; он тебя как сестру любит.

… Незадолго до заката, когда учила Эймунда Наумовну ткать, в дом Гаральда зашла Трюд, жена одноглазого Скьольда. Гевьюн засуетилась возле неё, прикрикнула на Эдду за то, что вовремя не принесла гостье молока. Трюд села в резное кресло; возле неё расположилась хозяйка дома. Они пили тёплое молоко и обменивались рассказами о жизни: своей, своих домочадцев, соседей и слуг. ткацкий стан стоял у двери в соседней комнате, поэтому Гореслава хорошо слышала, что говорили свейки, а они её не видели.

Поговорив немного о старой Хельге, которая совсем выжила из ума, удочерив служанку, Трюд спросила о новой служанке Гевьюн.

— Моя дочь любит её почти как сестру, муж прощает ей почти все проступки, но, по-моему, она не считает нас своими хозяевами и ни чуть не благодарна нам за всю нашу заботу.

— А кто она, твоя Герсла? Похожа на тролля?

— Она из племени словен. Какие же они все дикари!

— У меня тоже была когда-то служанка-ингерка, но она убежала от нас после года жизни в достатке и любви. Все они не благодарны.

— А моя сказала сегодня, что она вольная и может убежать даже в морозы. Я знаю, почему она это сказала.

— Почему же?

— Чтобы досадить мне. Уверена, Герсла бы не посмела сказать мне такое, если бы не старая Эдда.

— Вам нужно было бы давно прогнать её.

— Не могу. Эдду мы привезли ещё из Ликкантара, где я повстречалась с Гаральдом; она была со мной, когда родилась Эймунда. Да, порой Эдда слишком распускает свой язык, но я ни за что не прогоню её.

— Вы с Гаральдом привечаете многих неблагодарных.

— Но эти неблагодарные приносят нам золото.

— Так что же вы сделаете с этой ингеркой?

— Не знаю, пусть решает муж.

Распахнулась дверь; с улицы повеяло холодом, и в комнату вошёл Гаральд. Урих вбежал вслед за ним и улёгся у огня, недобро поглядывая на Трюд.

— Здравствуй, смелый Гаральд. Много ли зверей испугались злобы твоей собаки и были повержены твоей храбростью?

— Да уж не мало, Трюд. Я слышал, Скьольд звал тебя.

Свейка встала, попрощалась с хозяевами и вышла во двор, ругая старого Вьяна, который разлёгся у порога.

— Сколько раз я говорил тебе, жена, чтобы не говорила ты с Трюд. Она приносит с собой в дом несчастье, — укоризненно сказал свей.

— Ты напрасно наговариваешь на неё; Трюд славная женщина и очень умна.

— Не спорь со мной. Ты не видишь ничего дальше своего носа. Не она ли оговорила перед тобой напрасно Астред?

Гевьюн промолчала: муж был прав, а она нет. Свейка редко спорила с Гаральдом, поэтому решила не начинать ссоры из-за какой-то Трюд. Она кликнула Эдду и велела накрывать на стол; Эймунда побежала посмотреть на добычу отца, а Гореслава ушла на кухню.

7

Гореслава хорошо научилась ткать, сама хозяйка похвалила её вадмал. Эймунда же своего обещания не забыла и с просинца разрешила сидеть с ней на посиделках.

… Свейка сидела на кровати и расчёсывала длинные пшеничные волосы; Наумовна примостилась рядом с ней на медвежьей шкуре с маленьким сундучком в руках. Солнышко уже лизало краем землю, поэтому Эймунда торопилась.

Тонкая лучинка горела в светце; огонёк живой трепетал, словно птичка малая, видно боялся злой вьяницы за окном.

Свейка ловко, умело заплела несколько кос, в кадку с водой посмотрелась и улыбнулась себе — любимой.

— Герсла, хочешь, я тебе волосы приберу?

— Нет, у нас так никто сроду косы не заплетал.

— Коса у тебя красивая, а волосы, наверное, ещё краше. Расплети-ка.

Наумовна положила сундучок на треножник и осторожно расплела косу. Волосы рассыпались по плечам, заблестели ярче золота для девичьего глаза.

— Таких волос нет даже у Сив, — воскликнула поражённая Эймунда. — Как же можно прятать такое сокровище от людских глаз!

— Много охотников тогда найдётся косу расплетать.

— Никто не посмеет. Ты прислуживаешь в доме моего отца, а никто не посмеет обидеть его. — Видя, что Гореслава не понимает значения её слов, она объяснила: — Тот, кто обидит слугу хозяина — обидит самого хозяина. Никто, кроме него, не может наказать слугу, запомни это. Подай мне теперь сундучок.

Свейка достала жуковинье с бечетой, испестренный древними рунами, и надела на палец.

… Сразу после заката стали сбираться гости.

Первым пришёл Эрик, красный от ядрёного мороза, за ним — Рагнар с сёстрами, Олаф, Кнуд, смешливая Каргель…

Гаральд ещё до заката ушёл куда-то, поэтому молодым свеям да свейкам было раздолье. Однако, не долго им было сидеть рядышком да смеяться — Ари привёл с собой Гюльви. Старик сел в сторонке поближе к очагу, закрыл глаза и будто бы задремал.

Эймунда краше прочих девок была, а когда звенели да блестели на ней жуковинья, серьги да ожерелья, никто глаз отвести не мог.

Гореслава сидела в самом тёмном куту рядом с Эриком и слушала, что другие говорят. Поначалу девки друг перед другом нарядами похвалялись, но после умолкли, заслушались Рагнара, который какую-то древнюю баснь им рассказывал. Говорил он про девушку, что в звёздную зимнюю ночь поругалась с родными и ушла из дома. Долго скиталась она по свету, пока не попала в руки злого великана. Прожила у него три года рабой, делала всю чёрную работу, пока не освободил её смелый мореход. Уплыла с ним девушка, полюбила, но не судьба была им вместе быть: разбился корабль о скалы возле её дома. Он погиб, она жива осталась. Долго плакала, сама похоронила его, а после к дому пошла. Выпросила девушка прощения у отца с матерью, попрощалась с ними и отправилась в царство Хель. Нашла-таки она своего любимого, вывела на землю, и зажили они счастливо.

Когда Рагнар окончил свой рассказ, все наперебой стали просить Ари сыграть им. Свей с улыбкой вынул из-за пазухи свирель и заиграл. Музыка у него словно живая лилась из-под пальцев; свирель сама пела, жалобно и протяжно, как ветер осенний. И было в той песне всё: море и земля, грусть и веселье, лето и зима.

И вспомнился тогда Наумовне урманин, песню которого слушала она берегу Тёмной; тот, что счастливый талан ей предсказал. Сбудутся ли слова слепого скальда? Хотелось верить, что сбудутся, но пока всё по- другому выходило.

Не заметила девка, как заснула.

И снился ей сон…

… Гореслава шла по тропинке между молодых ёлочек, вокруг неё птички кружили. За спиной — лес, совсем такой, как у родного печища был, да и дороженька вроде той, что к родному двору вела.

Вышла девушка на пригорок и увидела речку быструю, между лугов и лесов петлявшую. И показалось ей, что совсем рядом девушки смеются, нежному солнышку радуются. Пошла Наумовна на голоса и увидела Желану. Выросла она, похорошела, уж девка на выданье. Стоит и улыбается.

— Здравствуй, сестрица, — говорит, — давно же тебя не было. Забыла ты нас.

— Не забыла, — отвечает Гореслава, а сама смотрит и дивится: вроде бы места знакомые, а ничего узнать не может.

— А у Любавушки уж двое сыновей, — продолжает Желана и всё улыбается. — Радий тебя не дождался, в Черен искать ездил, а после к князю на службу пошёл. А ты-то как поживаешь, княгинюшка?

А Наумовне ответить-то нечего. Спустилась она вместе с сестрой к речке, заглянула в воды чистые: а косы-то у неё и нет, на голове — кика рогатая. А Желана стоит да смеётся.

Тут заблистало, загрохотало что-то, словно Перун на кого-то разгневался. Перепугалась Гореслава, а сестра ей и говорит: "Не бойся, это муж твой за тобой едет"…

Наумовна проснулась, глаза протёрла.

Девки с парнями уж порознь сидели, а многих уж и не было.

Старый Гюльви рассказывал молодым свеям о своих походах, а свейки шёпотом о дружках своих меж собой толковали.

Донёсся со двора голос чей-то: "Сигурд идёт". Мгновенно замолкли все; лишь огонь в очаге потрескивал. Гореслава уйти хотела, но Эймунда удержала:

— Сиди, где сидишь. Не в его ты доме, а в моём.

Громко скрипнула дверь, и вошёл Рыжебородый.

— Дома ли отец? — бросил он хозяйской дочке.

— Нет его, ушёл.

— Куда?

— Я не спрашивала.

— Вижу, весело вам сидеть одним-то, привольно. Даже троллеву отродью с собой сидеть разрешили.

Всё внутри у Наумовны похолодело: поняла она, что хёвдинг о ней говорил.

— Не место ей посреди гостей, — продолжал Сигурд. — Да неужели вам сидеть рядом с нею по сердцу? Прочь пошла, на конюшню спать, троллиха.

И увидела Гореслава, как глаза у Эймунды заблестели; недобрый огонёк это был. Поднялась она со своего места, смело к Рыжебородому подошла, прямо в глаза ему глядучи.

— Моя она слуга, хёвдинг, где захочу, там и усажу её. никто из гостей не противился, чтобы она тихонечко в уголку сидела.

— Мала ты ещё, Эймунда, чтобы мне перечить.

— В моём ты доме, значит, гость мой и всех живущих в здесь уважать должен.

— И её, что ли, — Сигурд засмеялся. — Да не бывать тому.

Тут Гюльви пришёл свейке на помощь.

— Да какое дело тебе, хёвдинг, до девки этой. Шёл ты мимо, так и иди себе. Есть у тебя свои слуги, им и указывай.

Ничего не ответил Рыжебородый, только брови у переносицы сошлись. Ушёл он, громко дверью хлопнув.

В комнате молчали.

"Спасибо", — прошептала Эймунда. Гюльви кивнул и посмотрел на Гореславу: та ещё дальше, чем прежде в уголок свой забилась и робко на него посматривала.

— Если бы девка у него осталась, плохо бы ей пришлось, — сказал старик. — Промучил бы до весны, а потом продал кому-нибудь. А теперь грех ей жаловаться на добрых хозяев.

— Прав ты, Гюльви, — подхватил Ари. — Гаральд слуг своих любит. Да и как не любить такую красавицу! Эх, продал бы он её мне…

— Не продаст, напрасно ждёшь.

— Снова правда твоя, такое сокровище никто по своей воле не продаёт. А пошла бы со мной, ясноокая?

Наумовна испуганно глаза опустила.

— Молчит. Скромность — одна из лучших добродетелей девушки. И пусть эта добродетельная красавица принесёт нам что-нибудь, чтобы утолить жажду.

Гореслава покорно встала, пошла на кухню. Глаза у неё слипались, поэтому Эдда сжалилась над ней и отослала спать. Так намаялась девка за день, что не дошла до Эймундовой комнаты, до тёплой волчьей шкуры, уснула прямо на полу, недалече от её порога.

— … Спишь, что ли, — услышала девушка над собой голос Гаральда. — Но на полу спать — до лета не дожить.

Наумовна, сонная, села и посмотрела на него.

— Нужно что-то? — спросила она.

— Нужно. Ты на полу не спи, шкур звериных в доме много. Зимы здесь лютые; ветер по полу гуляет.

— Что хотели вы?

— Думал порасспросить тебя о прошлом, да вижу, не время. Утром поговорю. Иди, Герсла, Эймунда уж легла.

Свей повернулся, чтоб уйти, но раздумал.

— Ты от куда родом?

— С берегов Быстрой.

— Озеро есть у вас?

— Как ни быть, Медвежьим его кличем.

Гаральд нахмурился.

— Соплеменников моих там не видела?

— Видела одного, — Наумовна запнулась на мгновенье, — только мёртвый он был. О нём потом люди княжеские приезжали спрашивать. Я его нашла.

— Калуф, — прошептал сквозь зубы свей. Он помолчал немного и отпустил девку спать.

… Значит, Калуфом того свея, у Медвежьего убитого, кликали, и был он из Сигунвейна…

8

День стоял погожий, такие часто бывают в конце просинца перед вьюжным снеженем. Солнце, низкое, похожее на круглую гривну, едва поднималось над лесом, но с каждым днём приближало весну.

Гореслава вошла в конюшню с мороза, поэтому от неё клубами валил белый пар. В конюшне пахло мороженными яблоками и сеном. Наумовна подобрала полы стакра и по узкому всходу взобралась на сеновал. Там было так приятно лежать даже зимой. Девка села на одну из толстых балок, на которых покоился потолок, и посмотрела вниз. Лошади отсюда, сверху, казались такими маленькими и смешными, даже чёрно — пегий Гвен был теперь только пёстрым жеребёнком.

Она искала Дана, чтобы поговорить, и не ошиблась: корел был на сеновале.

— Чего пришла? — бросил он. Гореслава заметила, что он починяет сбрую.

— Поговорить треба.

— Что ж, говори, — работу свою он в сторону не отложил.

— Ты сказывал, что три раза бежал.

— Было дело. А тебе-то что?

— Куда же ты бежал, в какую сторону?

— Посолонь. Мой-то дом — противосолонь, да туда по суху пути нет.

— Скоро ли тебя словили?

— В первый раз на второй день, во второй — на третий, а в третий целую седмицу ловили.

— А как они беглых ищут?

— Просто: садятся на коней с плетьми да копьями и гонят тебя, словно зверя. Иные убить готовы беглого холопа, а мне повезло: только плетьми бит был.

— А я так убегу, что не найдут. Знаю я в лесу местечко укромное, там и схоронюсь, пока искать будут.

— Ты это забудь, всё равно найдут. У Гаральда собаки золото под землёй отыщут, не то что девку, да у самого него глаза рысьи. Он волка раньше видит, чем зверь его.

— Всё равно убегу. Не найдут меня, лес спасёт. Дедушка-леший к своим милостив, а я ему всегда поклоны земные била да хлебушек на пенёчке оставляла. Много по лесу я гуляла, все тропки теперь знаю, даже кочки болотные от меня не таятся.

— Всё ли знаешь? Не хвастай понапрасну, Герсла, — послышался снизу голос Гаральда. — Ты забудь про побег, всё равно весной отпущу.

— Другому хозяину продадите?

— Нет, домой пойдёшь. Не удержишь птицу в силке, коли она в небо смотрит. С тобой больше убытку, чем прибыли. Весной Рыжебородый поплывёт в сторону Черена; на каком-нибудь берегу высажу. А теперь сходи с Эймундой: она одна по лесу идти боится. Ты же леса знаешь, — свей усмехнулся, — не заплутаешь.

Гореслава слезла с сеновала и сторонкой прошла мимо хозяина. Гаральд на неё даже не взглянул, подошёл к Гвену, копыта ему проверил.

Эймунда стояла у дверей с лыжами и двумя крепкими шестами.

— Твои — у ворот, — бросила она.

На лыжах свейка ходить умела, легко с шестом управлялась, но и Наумовна от неё не отставала. В родном печище она часто на лыжах бегала к Мудрёне Братиловне по глубокому снегу.

По Сигунвейну шли они проложенным санями путём, а потом пришлось самим путь прокладывать. Из сугроба в сугроб, от кочки до кочки. В лесу-то снега меньше было, чем в поле, поэтому и побежали быстрее. Вокруг ёлочки да сосенки росли, все в нарядных белых уборах, словно невесты. Любо дорого смотреть.

— Не хочу я к этому Велунду идти, — пробурчала Эймунда, остановившись на минутку у заснеженного пенёчка, на котором белочки — проказницы недавно пировали. — Страшно у него.

— А кто этот Велунд?

— Это я его так прозвала. Велунд — кузнец из песен скальдов, а Хемльдаль тоже кузнец. Живёт он посреди леса и угрюм, как туча.

— И мы к нему идём?

— К нему. Говорят, он стрелы делает такие, что больше, чем со ста шагов, бьют. Отец велел забрать у него наконечники, а мать хочет, чтобы он новую цепочку для ключей ей сделал.

— А что со старой сделалось?

— Ничего, просто ключей у матери прибавилось.

Кузня Хемльдаля была рядом с небольшой речушкой; по берегам её стояло несколько грубых построек из камня и сосновых брёвен. Из кузни долетал глухой, размеренный звон молота.

Эймунда замешкалась немного у входа, велела Гореславе на улице обождать и вошла.

В кузне жарко было; огромными мехами раздувал кузнец огонь в горне. На стенах висели мечи с простыми и резными рукоятями; у некоторых были поперечины, у других — нет.

Наумовна из любопытства заглянула внутрь, и первым бросилось ей в глаза длинное копьё с наконечником в два локтя и тяжёлым ясеневым древком. "С таким не любого зверя можно идти", — подумалось ей.

Висело на стенах кузни много оружия, всего и не упомнишь; под стать копьям своим был и кузнец: высокий, около сажени росту, похожий на медведя. Внимательно выслушал он свейку, отложив ненадолго в сторону молот и указал рукой на закопчённый еловый стол.

— Там пряжка для Гевьюн и наконечники. Твои те, что длиннее прочих. Чем платить будешь?

— Гривнами.

— Серебром или золотом?

— Серебром. Принесла я два.

— Давай.

Эймунда протянула кузнецу слитки, тот их зубами проверил: настоящие ли, и убрал в кованный сундук.

— Передай Гаральду, что заеду к нему на днях.

— Передам. Мать просила цепочку для ключей ей добрую сделать.

— Сделаю. Ступай.

Вновь молот зазвенел, посыпались из-под него искры.

Свейка вышла со свёртком в руках, огляделась, кликнула Гореславу.

— Держи, понесёшь. У тебя сил поболее моего.

Наумовна покорно приняла свёрток; был он порядочного веса.

— Ты, Герсла, к реке не ходила?

— Нет, я у соседней сосенки стояла.

— Я к тому спросила, что там у Хемльдаля волк ручной живёт, который людей ест.

Гореслава не поверила. Мало ли, что люди рассказывают, не всему верить нужно.

Повалил снежок, густой, белый, мягкий; он пуховой периной укрыл оголённые ветром ветки, замёл следы.

Они шли сквозь снежную пелену, не зная, туда ли идут.

— Переждать треба, — сказала Гореслава. — Заплутаем мы во вьянице.

— Да где же переждать-то? Вокруг одни деревья.

— Под ёлочкой. Она любого приютит.

Чуть не рассмеялась Наумовна, когда Эймунда под ёлочкины руки-лапы залезала: по всему видно было, что не дружит свейка с лесом. А Гореславе лес — лучший друг; могла бы она там и лето, и зиму пережить. Знала она все съедобные коренья и ягоды да и учение отцовское не пропало даром. Но то она, а тут свейка…

Снег не скоро кончился, а когда перестал валить, то увидели они, что намёл он сугробы великие.

Брели девки по колено в снегу, даже лыжи не помогали. Конечно, кое-где они надевали на ноги загнутые дощечки, но на следующей же горке проваливались в сугроб.

— Снег рыхлый, по нему на лыжах только через ночь можно будет ходить, — сказала Наумовна.

Эймунда молчала. Начинала она замерзать.

— Ноги я промочила, — сказала свейка. — Глупо так: ноги зимой промочила.

— Сапоги, видно, снега зачерпнули.

— Это всё из-за того сугроба, в который я провалилась у горелой сосны.

…Они давно плутали по лесу, а мороз всё крепчал. Солнце быстро исчезало за деревьями; в лесу уже царили сумерки, которые так любят злые духи. Гореслава, которая до сели храбрилась, теперь тоже испугалась. Да и было от чего: вокруг волки выли; зелёные огоньки их глаз зажигались то здесь, то там, заставляя девушек прибавлять шагу.

Когда они вышли на опушку, снова повалил снег, но на этот раз мелкий, крупинками. Гореслава, вся белая от снега, вышла в поле, чтобы понять, куда они вышли; Эймунда же осталась сидеть на пенёчке вместе со свёртком и лыжами.

В белом до рези в глазах поле Наумовна заметила тёмную фигуру вершника. Приглядевшись, она признала в нём Гаральда. Чёрно-пегий Гвен взрывал копытами сугробы, необыкновенно быстро приближаясь к лесу. Жеребец осел на задние ноги перед самой Гореславой, позвякивая сбруей.

— Где Эймунда?

— Сидит на пенёчке. Ноги у неё замёрзли.

Гаральд подъехал к опушке и усадил дочь впереди себя; Наумовна же подобрала брошенные свейкой лыжи и шесты и побрела к Сигунвейну.

— Пешком идти — в поле ночевать да замёрзнуть, — сказал свей, остановив перед ней Гвена. — Забирайся на конский круп.

… А чуть в стороне, в багровом свете почти зашедшего солнца бежали чьи-то сани.

Счастливая Долюшка

1

В славный месяц травень, как только сошёл лёд с Нева, стали подумывать свеи о том, чтобы снова спустить на воду свой снеккар.

Гореслава последние денёчки доживала в Сигунвейне. Радоваться бы девке, а она иной раз выйдет во двор, обнимет за шею старого Вьяна и грустит. Уж больно прикипела сердцем ко всем им, и хоть родное печище манило к себе, маленькое свейское поселение, затерявшееся среди камней и соснового ерника, крепко запало в сердечко. И люди-то здесь не все злые, не звери они, как про них сказывают. Старый Гюльви… Сколько басен да сказаний он ей поведал, у очага сидучи да покуривая свою трубку; казалось, не было ничего, чего бы не знал он! Эрик… Он был для Наумовны другом, даром, что свей. Не будь его, не узнала бы девка, где ягоду искать без опаски, а куда по зимнему бурелому не ходить лучше и вовсе. Да и Гаральдовы домочадцы её ничем не обидели. Да, Гевьюн строга, но она ни разу не подняла на неё руки, а Эймунда за сестру считала.

Вот думала об этом Гореслава и горюнилась. Как же она с ними расстанется? А если расстанется, то никогда уж больше не свидится: не найти ей Сигунвейна, а в полон больше не попадёт — птица стрелянная. Но тут же сердечко о батюшке с матушкой напомнило, о сестрицах милых. Всё ли у них ладно, всё ли хорошо? Да и кручинятся, печалятся они по Гореславушке своей.

А Гаральдово слово крепко было. Подошёл он как-то к Наумовне и сказал: "Три восхода тебе ещё в Сигунвейне встречать осталось".

И начала девка складывать свои пожитки немудрёные. Эдда молча помогала ей, в тайне травки какие-то подсовывала: пригодятся. Все к ней в эти последние три дня добры были; каждый ей слово ласковое молвил.

За день до того, как снеккар на воду спустить хотели. Проснулась Наумовна на своей шкуре и заметила рядом с собой что-то, в вадмал ею вытканный завернутое. Развязала девушка узелок и ахнула: блестели, глаз девичий радуя, одинцы серебряные, что Гореславе так нравились, и ожерелье диковинное с пластиной золотой, на которой дракон изображён был.

Спрашивала Наумовна потом Эймунду, кто это ей подарил; свейка долго молчала, плечами пожимала, а потом призналась:

— Я. Серёг много у меня, а тебе те по нраву пришлись. Носи на счастье и меня помяни добрым словом. А дракон тот, что на ожерелье, — удачу приносит; та, что носит его, от злых чар защищена.

Поблагодарила её за подарки дорогие Гореслава и припрятала их подальше: знала, что в тайне от отца с матерью Эймунда дарила.

… Травень травнем кличут, потому что трава новая, зелёная из земли-матушки прорастает, Даждьбогу радуясь. И нужно в пояс траве этой поклониться за то, что выросла, не оставила лошадушек да коровушек без пропитания.

В первый и последний раз выгоняла Наумовна пёструю Гаральдову корову в поле; и так тошно ей вдруг стало, что моченьки нет больше терпеть. Не гоже человеку, словно птице, по свету летать, нужно на одном месте жить, чтобы к земле прирасти. Куда приплывёт снеккар свейский, на каком берегу сойти ей придётся? А здесь, хоть место и не родное, но знакомое. Живут же люди на чужбине, и лучше, бывает, живут, чем в родной стороне. "Не здесь тебя милый ждёт, " — говорило меж тем сердечко ей. И поверила ему Гореслава, да и как не верить.

В поле встретила она Дана. Корел снова хозяйских лошадей сторожил, на солнышко жмурясь.

— Видел я, Гореслава, как снеккар на камушки вынесли, чтобы пообсохла, — сказал он. — На рассвете уплывут они, и ты с ними.

Наумовна промолчала. Толстой вицей она отогнала корову к остальным, жевавшим траву около бурого бугра, и подошла к Гвену. Конь покосился на неё недобрым глазом, прянул ушами, но не двинулся с места. Спокойно пощипывал он траву, временами пофыркивая от холодной росы. Дан и глазом моргнуть не успел, как увидел Гореславу на спине у чёрно-пегого жеребца. Она казалось такой маленькой и беспомощной по сравнению с огромным Гвеном. Корел бросился на помощь, но остановился на пол дороге: жеребец не пытался скинуть неопытную вершницу и ленивым шагом направлялся к нему, подчиняясь понуканиям девушки.

— Ай, да девчонка, — прошептал Дан. — Как же она сумела?

Гореслава рысью объехала поле, гордясь превосходством над конём, которого боялась с грудня. Значит, права была Эймунда, умеет она ездить верхом. Но для чего было нужно это Наумовне? Да вбила девка себе в голову, что встретит вскорости ещё одного кметя, о котором говорила ей во сне Желана, и не хотела ударить в грязь лицом перед ним, как было с Изяславом, когда катал он на коне — огне перепуганную девку.

— Герсла, подъедь-ка сюда, — услышала она голос Гаральда.

Быстрее засеменил ногами Гвен и встал как вкопанный перед хозяином.

— Слезай. Уж не пойму, как он тебя не сбросил.

— Я лишь хотела до леса доехать, но не знала, что конь вам понадобится, — Гореслава слезла на землю и стояла, потупив глаза.

— Озорная ты девчонка. Да разве Дан не говорил тебе, что Гвен злой, как тролль?

— Говорил.

— Так и держишь от него подальше. А то здесь останешься.

— А ваше обещание… Отпустите вы меня?

— Сказал, что отпущу, значит, так тому и быть. Не за серебро мне досталась, не за серебро и отпускать.

… Под аромат цветущего кокушника провожали Гореславу и Гаральда. Эймунда не скрывала слёз и махала вслед белым платочком; Гевьюн молча стояла у ворот, только ресницы подрагивали. Много раз провожала она мужа, и каждый раз он возвращался. Возвратится ли и теперь? А она будет ждать на берегу, светлыми вечерами до боли в глазах вглядываясь в бесконечную гладь моря, надеясь отыскать среди волн полосатый парус. И, кто знает, кому из них двоих тяжелее: ему в бою или ей, ждавшей его. Будет ждать отца и Эймунда. Лишь кто заметит снеккар, побежит опять к пристани без киртеля, разметав по ветру пшеничные волосы. А что будет с ней, если некого будет встречать? Но, чур меня, пусть этого не случится.

Суровая Эдда вынесла из дома мешок с вещами хозяина, покосилась на узелок Наумовны и прослезилась.

— Да хранят вас Боги, — прошептала она.

У пристани Гореславу поджидал Эрик. Он мялся у сходень и, когда девушка проходила мимо, разжал пальцы и протянул ей забавного зверька, походившего на коня.

— Это тебе. Я видел такие у тебя на поясе и решил подарить тебе коня. Я сам его вырезал.

— Спасибо, Эрик, твой конь как настоящий, — она осторожно приладила подарок к поясу. — Я тоже хочу тебе кое-что подарить.

Гореслава протянула ему плетёный разноцветный обруч; Эрик крепко сжал его в руке.

— Как тебя в Сигунвейне любят, Герсла, — усмехнулся Гаральд. — А ты бежать отсюда надумала.

Наумовна поднялась на борт, стараясь не оборачиваться. Но, когда подняли сходни, она не удержалась и взглянула на берег. Эрик стоял у самой кромки воды (его на этот раз в плаванье не взяли) и почти со слезами на глазах провожал снеккар. Эймунду девка увидела после. Свейка стояла посреди зелени молодила и махала белым платком, как тогда, у ворот. Она долго шла по берегу, следя глазами за снеккаром, пока тот не скрылся посреди синего моря.

Стрибожьи внуки благоволили к мореходам: снеккар легко бежала по волнам, послушная твёрдой руке Бьёрна. Всё ближе и ближе был родной берег, и сердце Гореславы с каждым днём билось всё сильнее и сильнее.

…На ночь причалили к берегу; корабль спрятали в небольшой заводи, с трёх сторон поросшей камышом. Развели костёр.

Оставался всего день до того, как Гаральд собирался тайком отпустить её, поэтому Наумовна была весела и с улыбкой подливала в кружку Гюльви горячее. У старика от влажного западного ветра разболелись ноги, а боль, как говорил он, можно успокоить только брагой. Чуть поодаль сидел Гаральд и до блеска начищал свой меч, который с любовью называл Лайгерадт.

Выпив ещё одну кружечку, старик блаженно потянулся.

— Славный вечер, Герсла, как раз такой, чтобы собраться всем вместе и в доброй компании поговорить о днях минувших. Эх, когда был жив ещё Калуф, всё так и было.

— Мне сказывали, что это тот свей, что у нашего печища убили.

— Может быть. Он пропал, когда на наш драккар напали люди Светозара. Корабль затонул, а вместе с ним и всё золото, что Рыжебородый забрал у жителей Хольмгарда, по-вашему, Новогорода. Сигурд в ярости был; он думал, что это новогородцы позвали Светозара, и приказал казнить всех пленных, что мы взяли.

Гюльви отхлебнул немного похлёбки, которую сварила Гореслава, и продолжал:

— Я вспомнил Калуфа, потому что не было у нас рассказчика лучше него. Да и глаза у него были рысьи, даже птицу малую на верхушке дерева видел.

Старик вздохнул и, накрывшись плащом, улёгся спать у огня.

Наумовна тоже задремала, слыша сквозь сон шаги вечно бодрствующего Бьёрна. Посреди ночи её разбудили громкие крики: "Корабль Светозара! Поднимайтесь!". Вокруг замелькали огни, заблестели в отсветах пламени костра мечи и кольчуги.

— Герсла, спрячься за кустами, — услышала девушка голос Гаральда и увидела свея на мгновение между другими движущимися фигурами. — И не высовывайся, пока я не позову.

Гореслава, сонно протирая глаза, спряталась за ольшаником. Постепенно сон проходил, уступая место страху. Она видела старого Гюльви, ковыляющего к снеккару, Рыжебородого, громовым голосом отдающего приказания на свейском.

К берегу, неподалёку от снеккара, причалила большая ладья, похожая на драккар; тут же засвистели стрелы. Долго, упорно бились свеи, но нападавшие теснили их к лесу. Ломались мечи, трещали древки копий, и сквозь них слышались приглушённые стоны. Наумовна похолодела от ужаса, когда увидела падающего Гюльви; она едва удержалась от крика, готового было сорваться с её губ. Не греть больше старику ног у костра, не рассказывать молодым о прежних временах. Видела девка, как, стиснув зубы, бился неподалёку Гаральд. "Беги" — сквозь зубы бросил её свей.

Но Гореслава вдруг поднялась во весь рост и громко крикнула по-словенски: "Стойте!". На миг перестали звенеть мечи из-за дерзкой смелости девушки. А она меж тем шепнула: "Не стойте же, Гаральд Магнусович, жизнь свою ради дочери вашей и жены сохраните. Без славы вы все здесь погибнете. А там, на опушке, я овражек заприметила." И, не дождавшись ответа, к лесу побежала. Слышала, как кричали позади неё кмети Светозаровы: "Стой, девка глупая! Куда от своих бежишь?", но не останавливалась. Нужно было от них увести Гаральда ради больших глаз Гевьюн и красавицы Эймунды.

… А ночь была тёмная, безлунная…

2

Гореслава проснулась в ворохе прошлогодних листьев, сладко потянулась и поднялась на ноги. Руки и ноги болели от веточек и сучьев, на которых девушке пришлось провести остаток ночи. Наумовна побродила немного по овражку, чтобы размять ноженьки.

Небо было серое и унылое; дождливые низкие тучи плыли над головой. В воздухе витал чуть уловимый запах гари.

Гореслава вышла на берег, припоминая события прошедшей ночи, и страшно ей стало от того, что было здесь.

На берегу выросли курганы, свежие, чёрные, но между ними иногда мелькали чьи-то руки, всё ещё сжимавшие верный меч. Холод пробежал по спине. Заметила Наумовна среди ещё не похороненных свеев Ари. Он раскинул руки; в широко раскрытых глазах застыло что-то страшное: смесь ярости и ужаса; светлые волосы потемнели. Гореслава осторожно обтёрла ему лицо и закрыла глаза. Она медленно отошла прочь и пошла вдоль берега. Девушка вышла к поросшей камышом бухте и увидела остов догорающего снеккара. И стало больно сердцу при виде погибшего корабля. Наумовна присела на камешек, уронила голову на руки. Что же будет с Эймундой?… И порадовалась девка тому, что Эрик не поплыл с ними.

Мёртвых хоронить надобно; много погребальных костров взвились бы ввысь, если б были те, кто их развести могли.

Девушка обошла заводь, где тихо плескались о берег волны, ближе подошла к сгоревшему снеккару. Как же быстр ты был, вепрь волн, сын лебяжьей дороги, да подрезали тебе огнём крылышки.

Гореслава тяжко вздохнула и прочь пошла. Отыскала в кустах узелок, что давеча припрятала, проверила: всё ли там. Не нашли, не сыскали Светозаровы люди. Отыскала на берегу девка обломок древка, привязала к нему узелок да и пошла вдоль бережка куда глаза глядят. Где-нибудь да встретит добрых людей.

— Герсла, подойди сюда, — она вздрогнула, услышав этот голос. Мёртвые же не говорят, во всяком случае, никто в их печище на её памяти не пересекал заветной черты, за которой возможно это. Ой, чур меня!

Гореслава остановилась, обереги к себе прижала; запели, зазвенели они, силу нечистую отгоняя.

— Да не бойся же, подойди, — голос, усталый, глухой, словно из дупла, доносился из камышовых зарослей.

Наумовна осторожно, по-кошачьи, подошла, раздвинула камыши. Увидала она меч окровавленный у кромки воды и край фельдра из дерюги.

— Зачем звали, Гаральд Магнусович? — а голосёнко-то у неё дрожал.

— Снеккар видела?

— Видела. Не плавать ему больше.

— Сам знаю. Ты бы лучше, чем без цели по берегу ходить, собрала бы сухих веток да развела костёр.

…Высоко взвилось пламя над камнями, посреди которых девка развела костёр. Это был живой огонь, такой, что любую хворь вылечит, отпугнёт нечисть лесную и морскую. Когда костёр хорошенько разгорелся, Гореслава сходила в овражек за листьями, чтобы потом присыпать догоревшие ветки. Вернувшись, она увидела Гаральда. Он грел у огня руки; голова его была перевязана какой-то тряпкой, уже почерневшей от крови.

— Как я рада вас видеть, — Наумовна улыбнулась. — Эймунда может вознести хвалу Богам за это чудо.

— Лучше бы я ушёл к Хель вместе с ними, — мрачно проворчал свей. — Сколько их там осталось лежать, Герсла?

— Я не считала. Много на берегу курганов.

— Всех нужно похоронить с почестями, и ты мне в этом поможешь.

— Но я знаю только наш обряд.

— Обряд… Некому его справлять. А Сигурд бежал, как паршивая собака. Надеюсь, чья-нибудь стрела настигла его.

— А спасся ли кто-нибудь, — осторожно спросила Гореслава.

— Если угодно Богам, то Бьёрн и Олаф ещё живы. Когда я в последний раз видел их, то руки их ещё не устали биться.

— А Кнуд?

— Его Бог не помог ему.

Гаральд провёл рукой по клинку Лайгерадта; тихо зазвенел он.

— Знаешь ли ты эти места?

— Нет, впервые я тут.

— Ты хвасталась, что знаешь лес…

— Я сейчас схожу за шишками сосны, сварю их и дам вам выпить отвару: он кровь останавливает.

— Не трудись, рано-то пустяковая.

— У нас в печище так говорил парень один, на которого медведь напал. Умер он.

Свей засмеялся. Но был он бледен, видимо, много крови потерял, поэтому Наумовна, убедившись, что ему ничего не грозит, пошла в лес за шишками. И почувствовала она себя на месте Добромиры, которая мёдом да былинками излечивала все недуги. Когда Гореслава вернулась, Гаральд чистил рыбу. Девушка недоумевала, от куда появилась эта рыба.

… Руки у Наумовны болели от земли и веток, а одёжа пропахла дымом. Курган, костёр, прах, развеянный ветром. В голове у неё всё перемешалось, и не помнила она, кого в землю закапывала, а над кем взмыли языки пламени.

Ночь провели в овражке, который ещё до той страшной ночи девушка отыскала. Слышала Гореслава, как тихо во сне стонал Гаральд, но к середине ночи успокоился. Нужно хвою сосны собрать и настоять. Батюшка лес поможет.

На следующее утро в путь отправились. Ох, трудна дороженька, когда пути не знаешь!

Радовалась Наумовна тому, что не одна по лесу шла; свей, хоть и хворый, защитит от зверя и недоброго люда.

Через четыре дня наткнулись они на чей-то двор. За становиком из крепких брёвен, на отвоёванном у леса пастбище, паслись две тучных коровы и лошадь, а невдалеке виднелась изба с поветью. Крепкая была изба, с крыльцом.

— Вы здесь постойте, подождите, пока я с хозяевами поговорю, — сказала Гореслава, отворяя ворота. — Попрошу я у них пристанища.

— Иди. Твоя земля, твои люди.

Гаральд прислонился спиной к дереву и проводил её усталым взглядом.

На крыльце сидела девка с рыжей косой и стирала бельё. Короткая прядка выбилась из косы на щёку; девушка смеялась и сдувала её за ухо. Кто она была: словенка или корелка — Наумовна так и не поняла.

— Как зовут тебя, — первой заговорила Гореслава.

— Зарёй кличут, — девка снова засмеялась. — А ты кто и как здесь оказалась?

— Я Гореслава. Разбился о камни наш корабль, пришлось посуху идти. Приютить бы не могла нас, Заря, не знаю, как по батюшке.

— Заря Власовна. А приютить можно, если брат согласится. Много ли вас?

— Двое. Только, — Наумовна замялась на минутку, — спутник у меня свей.

— А я ничего супротив людей чужеземных не имею, никакого зла они мне не причинили.

— Так могу ли я привести его сюда? Раненый он.

— А что ж с ним приключилось?

— Медведь напал, — соврала девка: не говорить же правду.

— Веди скорей. Я ему молока парного налью.

Долго Гореслава уговаривала Гаральда во двор зайти; не хотел идти свей, и всё тут, но уломала-таки его девка.

Заря захлопотала вокруг раненного, принесла ему крынку молока. Ай да хороша была хозяйка, и её глаза карие заставили Гаральда присесть на крылечко. Радовалась Наумовна тому, что жильё человеческое посреди леса отыскала. Люди добрые дорогу домой укажут, а спутника её вылечат.

… К вечеру вернулся брат Зари Май. Был он парень статный, вихрастый, тоже рыжий, как и сестрёнка его. Видно, солнышко семью их любит. Согласился он приютить дорогих гостей, с радость позволил выспаться на полатях. От него Гореслава узнала, что до Черена от их двора далёко, а до Градца не более дня пути на лошади. Заметила девка, что при упоминании города этого лицо свея посуровело.

И решила Гореслава ехать в Градец к славному князю Светозару, просить отвезти её в Черен.

Тепло и покойно было спать в избе после ночей, проведённых в лесу на ворохе листьев. Гореслава головой к печке легла, чтобы волосы просушить.

Самое лучшее место досталось, конечно, Гаральду: на печке его хозяева устроили. Весь вечер возле него Заря хлопотала, нашёптывала что-то над травяными отварами, которыми его отпаивала.

Засыпала Наумовна со спокойной душой: уберегла Эймундового отца, отплатила ему за добро. Но беспокойным был её сон, ворочалась девушка с боку на бок. Неужто дедушка-домовой балует от того, что не по душе пришлись ему гости? И показалось ей во сне, что кто-то тихонько по избе ходит.

Незадолго до рассвета проснулась Гореслава. В избе темно было, сонно; рядом на полатях тихонько Заря посапывала, а в углу, на лавке — Май. И только Наумовна снова глаза закрыла, услышала Гаральдов голос:

— Прощай, Герсла. Спасибо за всё добро, которым мне отплатила. Не проси скальдов сочинять ниды, а коли будешь в Сигунвейне, то не забудь о нашем дворе. А ворогов к нам не наведи. Ну, прощай.

— Да куда же вы, — сон, как птица, с глаз слетел.

— Свеев поищу в Светозаровом городе. Лучше нам в Градец идти порознь. Спи теперь, солнце ещё не встало.

И исчез свей из избы; не слыхала даже Гореслава, как дверь скрипнула, и только собачка белая во дворе тихо заворчала. Исчез Гаральд, словно его и не было. Ну, знать, нужно так. Храните его, Боги!

3

Никогда Гореслава так долго не спала; уж и петухи не в первый раз пропели, и заря зажглась на востоке и разлилась по всему небу, а девка так и не проснулась. Разбудило её пение Зари.

Наумовна глаза открыла, потянулась сладко, свесила ноги с полатей.

— Хорошо ли спали, Гореслава Наумовна, — девка улыбнулась, и солнышко через маленькое окошко заиграло золотом на её волосах.

— В тепле всегда сладко спится.

— А куда ж спутник твой ушёл?

— Не знаю, наверное, в Градец.

— Ушёл ночью, хворый… Не дело это.

— Да, свеи народ странный. Я у них полгода прожила и всё это время дивилась им. Вот и теперь ушёл Гаральд Магнусович во ворожий город…

— Знать, видела, как уходил?

— Как не видать. Попрощался он со мной.

— Ну, кто ушёл, того уж не воротишь. Сходи во двор, умойся — кувшин на крыльце стоит, и есть приходи. Май вернётся, поговорим о том, что тебе дальше делать.

Вода сделала своё дело, прогнала остатки сна. Славно было сидеть на крылечке и греться на солнышке.

— Идёшь, что ли? — бросила из избы Заря.

… Как же давно не ела Наумовна родной пищи! Конечно, в Сигунвейне тоже было молоко, но не такое сладкое, как здесь.

Заря с радостью подливала ей ещё и ещё и улыбалась; она, вообще, была девка весёлая. Пока Гореслава уплетала за обе щеки, она ей рассказывала про уя, который жил в Градце и к которому однажды в год приезжала Заря. Говорила она, говорила и вдруг замолчала, улыбнулась.

— Я с Маем поговорю, он отвезёт тебя в Градец. Поживёшь у нашего уя; он тебе расскажет, как до твоего жилья добраться.

Снова запела в груди забытая, было, надежда; примешалось к ней желание вновь повидать загорелого князя с волосами, как вороново крыло.

Когда воротился Май, Заря сразу ему про надуманное рассказала. Согласился парень, но велел и сестре ехать с гостьей.

— Поезжай, Зарюшка, нечего всю весну да лето в лесу скучать. Поживёшь с Всеславом Стояновичем, Гореславе Наумовне поможешь в Градце обжиться.

— А ты как же?

— Не впервой уже. Поезжай.

К полудню запряг Май свою Снежинку (так он кобылу свою белую кликал), загнал скотину в поветь, задал ей корму, оставил сторожить её собаку.

— Ну, все пожитки свои собрали, девицы, — весело бросил парень.

— Оба узелка наших уже в телеге, да и мы тоже тут, — улыбнулась Заря.

… Лошадка бежала весело по узкой лесной дороге, которая вела к Градцу. Над головой птички пели, а деревья по обеим сторонам пути-дороженьки листочками шелестели; ветер среди ветвей кружил да песни свои распевал.

Долго молчала Заря, а потом заиграло в карих глазах солнце ясное, запела она песню весёлую. И показалось Гореславе, что ветер замолк на мгновение, а потом подхватил песенку.

— Я пойду на быстру реченьку,

Наберу цветов на бережку,

Позову своих подруженек,

С ними танок поведу.

Ой, не ходите, парни, на реку,

На красных девушек глядеть!

Мы цветами забросаем

Да водою заплескаем.

Не ходите, парни, на реку гулять…

Так радостно стало на душе у Наумовны от развесёлой этой песни. В печище у них девушки тоже по весне песни пели, только были они про гусей лапчатых да солнышко ясное: Яриле их посвящали.

— С такой песней весёлой дорога вдвое короче стала, — рассмеялся Май. — А я сделаю так, чтобы гостья наша ещё до заката Градец увидела.

Стегнул вожжами парень лошадь, Снежинка ушами прянула и быстрее побежала. Полетели перед глазами деревья; заскрипела телега.

— А что же вы с братом в лесу живёте, когда родичи ваши в городе живут? — спросила Гореслава.

— Поссорился отец наш со своим отцом, жить в лес ушёл, хозяйство завёл. А мы после его смерти ничего менять не захотели. Только вот уй к себе жить зовёт.

— А ты что?

— Я? На лето приеду, а на зиму опять к братцу. Любим мы друг друга, и каждый денёк опричь друг дружки для нас тоска.

Много порассказала Заря о Градце, о князе его, баском и храбром, у которого до сих пор жены не было.

— Ох, сколько девок по нему сохло и сохнет, а он ни к одной сватов не прислал, — вздохнула рыженькая. — Говорила ты, что он колечко тебе подарил?

— Чистая правда.

— С тобой оно?

Гореслава достала колечко, показала Заре. Та повертела его на пальце и отдала Наумовне.

— Хороший подарок, знать, приглянулась ты ему.

— Смеёшься ты, Заря Власовна, просто отблагодарить хотел.

Ничего не возразила Заря, только с братом переглянулась.

По дороге им речка широкая, но мелкая встретилась; легко они её миновали, рыбок блестящих распугали. Звалась речка эта Соловкой; сказывали, что прозвали её так по имени любимого коня какого-то князя, который утонул в ней.

А за небольшим подлеском, что полу дугой огибала Соловка, показался Градец. Был город окружён высокими стенами, а над воротами прибил кто-то череп коня. Возле стен ютились низенькие избёнки — выселки; жили в них люди бедные да убогие.

Они въехали в город; застучали копыта по бревенчатой мостовой, ведущей к княжескому жилью. Миновав мост через Соловку, свернули на одну из боковых улочек. Май натянул поводья перед воротами с коньками, спешился, гулко постучал по доскам, крикнул:

— Отворяй, Любавушка, гости у двора ждут.

Заскрипели, отворились ворота, выглянула девка белобрысая, узнала своих, во двор впустила. Въехали они на двор, в глубине которого стояла изба с двух скатным крыльцом.

— Вот и приехали, — сказала Заря. — Здесь уй наш живёт Всеслав Стоянович со своей женой Зимой Ярославовной и детками. Старшая Весёла уже замужем, Любава, середняя дочь, нам отворяла, брат её, Олежец, тоже здесь живёт, а молодшая дочка, Голуба, от маминой юбки не отходит. Бывает, придёт к ую бабка Белёна; ворчать она горазда да ты её не слушай.

Вскоре познакомилась Гореслава воочию со всеми домочадцами Всеслава, всем им в пояс поклонилась. Долго хмурился бородатый уй, не хотел, чтобы девка пришлая в его доме жила, да Заря его уломала. "Добрый он, только суровы", — подумалось Наумовне, и права она оказалась. Вскоре глаза Всеслава Стояновича перестали перуновы стрелы метать; лоб хмурый разгладился; пригласил он гостью в дом.

Ничему в избе не удивилась Гореслава, только подметила, что сени тут просторнее были, чем у Добрыни Всеславича в Черене, да оно и понятно: народу в доме больше.

На пороге избы встретила их хозяйка, женщина полная, добрая; за понёву её девчушка малая цеплялась.

— Принимай гостей, Зима Ярославовна, угощай их, чтобы голод с дороги уняли.

4

Гореслава давно уж проснулась, но выйти из своего кута боялась: Голуба больно чутко спала. Девчушке этой ещё не минула десятая зима, была она возрастом чуть помоложе Желаны, в куклы тряпичные играла; с одной из них теперь и спала. Наумовна всё же неслышно поднялась с лавки и зашлёпала босыми пятками по деревянному полу.

Петухи за маленьким оконцем пропели уже в третий раз, а Зима Ярославовна всё ещё не слезала с тёплой печки, которую вчера натопила.

Зари с Любавой в избе не было.

Огляделась девка и подметила, что дом этот не был таким чистым, как хоромы плотника из Черена, да и не было в нём горницы. Вспомнился Наумовне и дом Гаральда Магнусовича, со множеством переходов и комнат, убранных чужеземными диковинками. Но милее всегда было ей родное словенское жилище, где топят по — чёрному, и дым иногда спускается до полиц.

Хлопнула дверь, зазвенели в сенях голоса. Заворочалась на печи хозяйка, пробурчала что-то недовольно, но всё же сползла на пол, прибрала волосы, надела полосатую понёву и пошла к полицам.

Откинулось тёмно — серое льняное полотнище, вошли в женский кут избы Заря и Любава.; в руках у каждой по крынке молока.

— Утро доброе, — улыбнулась Власовна. — А Голуба всё ещё почивает?

— Пущай поспит немножко, — Зима Ярославовна отлила немного молока в горшок. — Она у меня намаялась давеча.

Зазвенел по кутам смех, и разбудила своим весельем рыжая девка Голубу. Открыла девчонка большие светлые глаза, захлопала ресницами.

— Проснулась, голубка, — улыбнулась Любава. — А, ну-ка, ступай умываться, а то так чумазая да сопливая за стол сядешь.

Голуба сползла с полатей и неторопливо, с опаской поглядывая на Гореславу, побрела к льняной перегородке.

— Ну, поторопилась бы, — бросила ей вслед сестра, — а не то я молоко твоё Мурлыке отдам.

— Не отдашь, матушка не позволит.

— Иди, иди, Голуба, — Зима Ярославовна раздувала угольки в печи. — Поторопись, батюшка да брат скоро придут, а с ним и Май Власович.

Девчонка поджала губки, но быстрее застучала пятками по полу.

Гореслава вызвалась за водой пойти; хозяйка согласилась, дала ей вёдра, сказала: "Колодезь у нас у становика, что за двором. Заря проводит".

Они спустились по крыльцу двухскатному; мимоходом поздоровалась с братом Власовна, по шее Снежинку потрепала и вдоль грядок тёмных побежала к почёрневшему от времени становику.

— Здесь колодец, — она указала на сруб, прикрытый сверху несколькими горбылями. — Я к дому пойду, ты уж сама…

Наумовна возражать не стала, и замелькала в серо — голубом небе рыжая девичья коса. "И у всех них дело есть, все они тут родные другу, только я каликой по свету белому маюсь", — подумалось девке.

Когда она с вёдрами полными возвращалась, во дворе уже никого не было, только лошадь Мая сеном у конюшни хрустела.

На столе уж дымилась горячая каша, и все домочадцы сидели за столом с ложками наготове.

— Поставь вёдра у печки и садись, — Зима Ярославовна указала ей на свободное место.

Каша у хозяйки была славная, такую не каждый раз Лада варила, а уж она была мастерица!

После завтрака проводили они Мая. Как ни уговаривал его Всеслав Стоянович остаться, не согласился парень.

Заря осталась в доме прибирать да хозяйке помогать, а Любава взяла с собой Гореславу на город посмотреть. "Пущай поглядит, города такого она больше не увидит", — согласилась Зима Ярославовна.

Градец был больше Черена и состоял из множества улочек, разбегавшихся от главной, которая вела к княжеским хоромам; многие из них были мощёные, а потому идти по ним было легко даже в весеннюю и осеннюю распутицу.

— … Куда пойдём? — спросила Любава, когда они вышли за ворота. — На Соловку посмотреть или же на дом нашего Перуного любимца.

— Перуного любимца, — переспросила Гореслава.

— Так мы князя своего Светозара называем.

— А когда он к нам заезжал, то не велел князем кликать.

— Скромен он, не любит, когда люди ему в ноги кланяются. Так куда пойдём?

— К княжескому жилью. Реку я уже видела.

— Как хочешь. Княжеские палаты-то у нас каменные, — с гордостью сказала Всеславовна.

Пришлось проходить им мимо рынка… Торговля шла не так бойко, как обычно: не базарный был день — середа недели. Несколько баб в серых платках продавали птицу, что вырастили у себя на подворье, но люди обходили их стороной, спеша к северному концу, где торговали оружейники и торговцы " живым товаром".

— Знать, ещё один корабль по Соловке пришёл, — спокойно заметила Любава, бросив взгляд на нескольких бородатых холопов, прикованных к бревну.

— За что же их продают? — спросила Наумовна. Ей так не привычен был вид этих угрюмых пленников, которых продавали словно скот.

— Они свеи, нападали на наши торговые ладьи. А словене меж них — разбойники.

В волнении быстро пробежала глазами по лицам холопов Гореслава, но, к счастью, Гаральда среди них не нашла. Ушёл свей к своим или нет?

Да как же это так: одних Светозар привечает, а других убивать велит да продавать. И до того призадумалась девка, что двинуться с места не хотела, пришлось Всеславовне её за рукав потянуть, чтоб очнулась.

— Пошли. На что засмотрелась?

Медленно пошли они вперёд, стороной стараясь обойти торговые ряды. Наумовна отвернулась, когда проходили мимо бревна с холопами: не было сил смотреть на их угрюмые, искажённые злобой или страхом лица.

Тут среди толпы произошло некоторое замешательство; она расступилась под напором вершников, гарцевавших на борзых конях к радости красных девок.

Гореслава, повинуясь всеобщему движению, пятилась в сторону, пока не наткнулась спиной на какую-то жердь, очевидно, коновязь. "Князь, князь", — услышала она приглушённый шёпот, разлетевшийся по толпе. Неужели?… Сердце бешено забилось от сознания того, что увидит девушка вновь тёмноволосого загорелого человека, по чьему велению убит был старый Гюльви. Она стояла, неподвижная, каменная, сама не зная, почему, только глаза зорко следили за малейшим движением, происходившем на площади. Любава несколько раз окликала её, но Наумовна не отзывалась.

Вершники проехали совсем близко от неё, все удалые, хоробрые кмети на борзых конях; среди них узнала Гореслава Будимира. Совсем не изменился он, всё так же на девок посматривал, что роились вокруг него, как мошки. Все они были здесь, все, кто приезжали в печище на поиски беглого свея.

— Какая девка баская, — бросил Будимир, поравнявшись с Наумовной. Зарделись щёки девичьи. Ой, охрани, чур, как бы чего не вышло! Но уберегли Боги, проехал мимо кметь, лишь чуть-чуть придержал своего буланого жеребца.

И тут появился он. Всё те же бездонные осенние глаза, искавшие и не находившие что-то в толпе; всё тот же рубец через щёку, но одет он был богаче, чем прежде: в дорогом червлёном корзно, расшитом золотой нитью, белой рубахе, короткой кольчуге поверх неё… Ещё приметила девка ладные кожаные сапоги его, которых не было ни у кого во всём её печище.

Княжеский серый в яблоках жеребец ступал неспешно; звонко стучали по мостовой его копыта.

Кто-то из толпы вышел к Светозару, протянул ему свёрнутый кусок бересты. Князь нахмурился, но взял его. Подавший его, кланяясь, вернулся на прежнее место.

Боги ли так порешили или просто конь княжеский по собственной воле свернул с прежней дороги, но случилось так, что должен был проехать Светозар мимо Гореславы. И угодно было Ладе, чтобы вспомнил князь девку неприметную. Остановил он коня, пристально взглянул на неё, силясь припомнить получше, где видел её и как звали эту девку с тёмной длинной косой. И помогла ему память воинская да колечко, что на шнурочке висело на девичьей шее.

— Уж не ты ли убегала от нас ночкой тёмной, когда подпалили мы свейский снеккар?

— Я, князь, — Наумовна глаза потупила. Два чувства боролись в душе её: одно, горькое, как червь, точившее временами сердце тоской от воспоминаний об убитых; другое — радость от княжеского внимания.

— Постой, — лоб князя нахмурился. — Как ты здесь оказалась? Колечко, что на шее у тебя, дарил я девке одной, что далече отсюда жила.

— Правда Ваша, всё так и есть. Я — та самая девка, о которой вспомнили. Я Гореслава.

— Горькая слава, — задумчиво повторил Светозар, тронул поводья и поехал дальше.

Гореслава постояла немного, посмотрела ему вслед, а потом медленно пошла в сторону Соловки. Вскоре её догнала Любава, ничего не сказала, только удивлённо в глаза ей заглянула.

Когда Всеславовна рассказала матери о внимании княжеском к гостье их, стала Зима Ярославовна любезнее с Гореславой.

…А ввечеру Заря забралась к Наумовне на лавку и долго-долго выпытывала у неё, откуда князь знает её. И, когда головы обеих уже клонились на бок, Власовна сказала: "Счастливый выпал тебе талан, Гореславушка".

5

Прозрачен лес по весне: тонкие берёзки жмутся друг к другу, липкие маленькие зелёные листочки трепещут на ветру, а воздух так чист, что кажется, будто видны в нём даже далёкие шатры елей за рекой.

Гореслава любила лес; во все времена года он был для неё лучшим другом, безмолвным советником, к которому она приходила, когда плохо ей было.

Вот и уговорила она Зарю пройтись с ней по лесу. "Любит девка полесовничать", — пробурчала, отпуская их, Зима Ярославовна.

… Широкой лентой серебрилась перед ними Соловка; по берегам её росла густая зелёная трава, между которой мелькали первые цветы. Наумовна босыми ногами ступала по прохладному мелководью; прозрачные струи ласкали ступни. Ей было не холодно, даже зимой она могла ходить по снегу.

Заря бродила неподалёку, мурлыкая себе под нос какую-то песенку. Власовна незаметно для себя собой всё дальше и дальше уходила к высокому пригорку, который манил к себе солнечным теплом. Гореслава же увидела необыкновенную птичку, что присела на камушек у самой воды; доверчиво, по — детски, протянула к ней руку девушка. Птичка слетела и зачирикала на ближайшей сосне. А дальше поманил её к себе лес; Заря даже не заметила, как исчезла её товарка.

Гореслава не испугалась, когда поняла, что потерялась: леса она не боялась, а всякая лесная нечисть обходила пока её стороной. Она без труда по солнцу вышла к реке и присела на бережок. И показалось ей, что слышит чей — то звонкий смех. Это, верно, русалки резвились, но для неё не опасны они.

По небу поползла чёрная туча, но она стороной обходила Градец; Перунов гнев на других свою мощь обрушит. И привиделся девке чудной вершник, чей вороной конь скакал по небу. Был он уже не молод, с рыжей бородой, чёрно-сребряными волосами и большим боевым топором в руках. И был вершник грозен, как и положено быть Перуну. Исчез бог грозы за деревьями, и следа не осталось. А, может, привиделось это Гореславе, весенним солнышком голову напекло.

Умыла Наумовна лицо холодной водой и пошла вдоль реки к броду, где осталась Заря. Сделала она всего несколько шагов, когда услышала шорох в кустах. Гореслава остановилась, призвала на помощь своего Бога. Из ольховых зарослей в полусотне шагов от неё выехал вершник на коренастой длинногривой каурой лошади; весь он был сокрыт тёмным мятлем. Вершник огляделся и медленно поехал в сторону Наумовны. Та испугалась и побежала. Но разве убежать ей, пешей, от лошади? Остановилась Гореслава у маленькой сосенки, что у самой кромки воды росла; сердце из груди так и выпрыгивало. Крепко сжимала она свои обереги, смело на ворога смотрела. А он не спешил; лошадь его ещё медленнее пошла, а потом и вовсе остановилась.

— Герсла, не пугайся, — сказал вершник и откинул с лица капюшон; черты его хорошо были Наумовне ведомы. — Не признала, что ли?

— Не признала, Гаральд Магнусович, — ох, и напугал же её свей проклятый! — Я вас уже повстречать не чаяла.

— От чего же?

— В Градце свеев не жалуют.

— Верно подметила. Да не все свеи там князевы вороги, особливо те, что товары заморские ему привозят. Ты мне лучше скажи: не видала ли князевых кметей неподалёку?

— Нет, не видела.

— Если увидишь, то про меня им не сказывай.

— В Сигунвейн бежите?

— Войн не бежит даже от смерти, — гордо заметил Гаральд.

— Что ж, уезжайте, не выдам. Да передайте дочери своей, что никогда не забуду я доброты её.

— Передам, Герсла. Прощай, смелая словенка, и знай, что мой дом отныне и твой дом.

Поклонилась свею Наумовна, пожелала доброго пути. Хотелось девке подарить ему какой-нибудь оберег на память, но знала, что не примет он.

На другом берегу затрещало что-то; Гаральд встрепенулся, словно дикий зверь огляделся вокруг и уже на полном скаку крикнул: "Да хранят тебя боги, Герсла!".

Как мог он так быстро скрыться посреди прозрачного леса, Гореслава так и не поняла, но на душе у неё полегчало: не пешим проводила она его, а конным.

А на супротивном берегу Соловки появились князевы кмети на борзых конях с копьями наперевес. Рыскали они глазами по берегу, видно, искали Гаральда. Наумовна спряталась за могучей старой осиной, жалобно трепетавшей листочками на ветру, и внимательно наблюдала за вершниками. Все они проехали мимо, не приметив её, лишь один приостановился на мгновение. Девушка уж собиралась выйти из-за своего укрытия, когда опять появились вершники. Ехали они уже по этому бережку, но было их меньше. Не могли не приметить кмети притаившуюся за деревом девку, окликнули. Гореслава молчала.

— Немая ты, что ли, славница? — говорил с ней молодой кметь с озорными глазами. — Да не бойся ты нас.

— А я и не боюсь, просто говорить не охота.

Посмеялись кмети над дерзостью девки неразумной, но как обиду не приняли. На то они и войны, чтобы выше этого быть.

— И как зовут тебя, неразговорчивая?

— Гореславой кличут. А вам на что?

— Не ты ли давеча с князем нашим на площади ворковала?

— Ворковала?! — обиделась Гореслава. — Да он сам со мной первым заговорил.

— А ты отвечать была горазда.

— Хочу молчу, хочу слово молвлю.

— Славная ты говорунья, по нраву мне. Коли будет в чём нужда, спроси в хоромах княжеских Ермила.

— А мне ничья помощь не треба.

— Смела ты не по годам. Приходи-ка сегодня к нашей гриднице.

— Не могу я в град придти, в крепость вашу. Девка я простая, а не старостина дочь.

— Кликнешь Ермила через отрока, со мной и войдёшь. Так придёшь?

— Может, приду, а, может, нет, — Наумовна плечами передёрнула и пошла прочь. Чтобы кмети хоробрые с ней разговора больше не заводили, вдоль лесной опушки шла, от дерева к дереву, не спешила, каждую былинку рассматривая. Не удержалась девка, сплела венок из весенних жёлтых цветочков, и сплелись стебельки их тонкие с волосами её, совсем так, как, бывало, в печище каждую вёсенку.

Когда вышла Гореслава на место прежнее, где оставила она Зарю, то увидела, что Власовна сидит на пригорке и в воду камешки бросает.

— Долго же плутала ты, — Заря обернулась и рассмеялась. — А я уж, было, собралась звать уя на помощь. Да ты уж и сама нашлась.

— А ты, Заря Власовна, искать-то меня и не думала.

— Девица не в стоге иголка, не пропадёт. А ты, Гореслава Наумовна, с лешими в родстве.

— Да что ты говоришь-то?

— Ты к нам с братом долго ведь по лесу шла, (а в нём гиблых мест видимо-невидимо!) но цела осталась. Знать, с лешим в родстве.

Ничего не ответила Наумовна, да и что отвечать, если та говорит и смеётся. "Разлилась Зорька алая звоном речным", — попыталась говорить она языком скальдов, но сама лишь себя рассмешила. Куда уж ей до старого Гюльви, что живёт теперь у Хель; и руки ему не протянешь, как бабки опытные делать умеют. Ой, и опасное это дело — с мёртвыми говорить, помощь богов нужна, обереги могучие да заветы предков. А прабабка Гореславы, говорят, умела, поэтому-то её из печища и выгнали, чтобы беду не навела; прадед же другую жену к себе в дом привёл. После печищенцы рассказывали, будто бы она лешачихой стала. Если так, то права Заря, сказавшая, что с лешими девка в родстве.

— Пошли, — Власовна на ноги поднялась, — заждалась нас Зима Ярославовна, уши надерёт.

… А в крепость Гореслава всё же пошла. Припомнила дорожку, что Любава ей показала, да и зашагала прямёхонько по ней. Вышла она к тыну высокому, за которым стена была с крышей двухскатной; дорога мощёная прямо к воротам привела. Были открыты они, но зловеще над ними скалились черепа звериные. Только хотела девка войти, как остановили её два отрока белобрысых.

— Куда идёшь, славница,? — бросил ей один из них, а годился он ей в братья.

— С Ермилом поговорить мне треба. Да не пугай ты меня видом своим свирепым, и не таких я видала.

Отрок смутился немного, боком в крепость скользнул, в припрыжку побежал. Вернулся он скоро, кивком разрешил ей пройти.

Шла Гореслава по крепости да всему дивилась. Нет, не тот этот градец был, что в Черене она мельком видала; всё здесь по — другому было: и хоромины больше, и резных узоров на причелинах да охлупнях, а палаты княжеские полукаменные были: с внешней, наружной, стороны обложили строители их кирпичом, а с задней, "чёрной",обмазали глиной. Гридница была рядом с княжеским жилищем и сообщалось с ним через узкий крытый переход; в светлых окнах её мерцали огоньки. Наумовна не решалась ступить на высокое крыльцо и скромно ждала у нижней ступени: вдруг Ермил сам выйдет да позовёт её.

В травени вечера холодные были, к ночи иногда и лёгкий морозец мог ударить, поэтому девка поплотнее свиту запахнула. Неужто напрасно надела она одинцы серебряные да ожерелье, Эймундой дарёные? И слёзы готовы были на глаза навернуться, но удержалась Гореслава. Никогда ей по парню не плакать. Не выдержала Наумовна и пошла прочь, но столкнулась лицом к лицу с князем.

— Что ж ты у крыльца стояла, славница? Кого ждала, красавица?

— Позвал меня кметь один, да, видно, пришла напрасно, — смело ответила Гореслава.

— Как зовут-то глузденя того?

— Ермилом кличут.

— Ветер у него в голове гуляет, Гореславушка, но парень он добрый.

— Как, не забыли вы ещё моего имени! — удивилась девка.

— Да как забудешь, коли ты такой красавицей уродилась.

Глаза у Светозара смеялись, и вест он как-то повеселел со времени их встречи на площади. Знать, забот меньше стало или же развеселил его кто-то.

— А колечко-то моё, словно оберег, носишь, — рассмеялся князь, замети былой свой подарок на девичьей руке. — Ну, пойдём, что ли, отведу тебя к Ермилу твоему.

— Вовсе не мой он, — обиделась Наумовна. — Пришла я на Градец посмотреть, а не на него зенки пялить.

— Извини, если обидел, славница, — Светозар взял её под локоть и повёл к крыльцу гридницы. Перед дверью во влазню он остановился и шепнул: — Только ты будь поосторожнее с Будимиром, он кметь шустрый больно до девок.

В гриднице за длинными столами сидели кмети, спорили, ели, пили, иногда ссорились промежь собой. Князь её вперёд подтолкнул — иди, мол, не бойся. Она сделала несколько шагов и остановилась.

Ермил поднялся ей навстречу, повёл к столу (Светозар ушёл уже, хоть кмети и уговаривали его остаться); Гореслава уж было хотела сесть на указанное ей место, когда к ней, отодвинув в сторону молодшего сотоварища, подошёл Будимир.

— Никогда такой красной девки не встречал, — сказал он, — и должна такая славница возле меня сидеть.

Заспорили кмети; чуть до рукоприкладства не дошло, а Наумовна, устав от криков их, ушла тихонечко: уж больно не хотелось сидеть рядом с Будимиром, что Ермила сильней был.

6

Звёзд на небе было видимо-невидимо, и светло, как вечером. В конце травеня — начале хлебороста всегда ночки такие " белые" случаются на берегах Нева.

Гореслава стояла на мосту через Соловку и смотрела на звёзды, отражённые водой; где-то далеко белел свёрнутый парус ладьи. Девка не шевелилась, только губы кусала. Знала бы, ни за что не пошла бы в крепость.

А началось всё, когда пришла ввечеру Наумовна с Зарёй и Любавой на княжий двор с другими девками на гулянье. Девушки все веселы были, меж парней важно прохаживались; некоторые уж парами прогуливались с кметями удалыми. Те, кто помоложе, по отрокам глазами пробегали, выискивали тех, кто покраше.

У Зари с Любавой с давних пор други были среди крепостных обитателей, поэтому сразу к ним ворковать пошли. А Гореслава стоять осталась. Хотелось ей к Ермилу подойти, да боялась, что Будимир её заприметит и парня из-за неё побьёт. Но молодой кметь первым к ней подошёл, под руку взял и повёл ладу свою к высокому крыльцу: обещал он давно ей хоромину каменную показать — да вдруг вырос, словно из-под земли, Будимир.

— Что же ты, славница, с юнцом жёлторотым дружбу водишь? — спросил.

Побелел Ермил, но промолчал: знал, что кметь давно его невзлюбил. А Будимир продолжал:

— Его князь дальше середины стола не пустит, так что выгоды большой ты, девица-краса, в нём не ищи.

— А я и не ищу корысти, — отвечала Наумовна. Ох, и надоел ей этот лазливый кметь, что шагу ступить не давал. А другие девки-то ему на шею вешались, за один взгляд его драться на смерть готовы были; нравилось это ему. И вот опять стоял Будимир и ухмылялся, продолжал слова обидные про Ермила говорить:

— Лагодник он, а не кметь. Послал его князь свея искать, что в краях наших невесть откуда появился, так упустил он его.

— А ты-то, Будимир, много ли свеев переловил? — усмехнулся Ермил.

— Если бы каждого сменять на шкурку соболью, то давно ходил бы в шубе княжеской.

— Куда тебе до князя; натура медвежья житья не даст.

— Не тебе обо мне судить, дитя малое, а то возьму и на глазах красны девицы на обе лопатки положу тебя.

Молодший кметь нахмурился, глазами вкруг себя повёл. Гореслава же чуть в сторону отошла, боясь, что парни руки поразмять захотят. Но тут Будимир за рукав расшитый её ухватил, на ухо зашептал: "Ты гуляй со мной, ладонька, я тебя за то озолочу". Ох, не забыть кметю девки, которую впервые у ворот родных её подругой своей быть уговаривал; крепко запала в голову её красота.

Услыхал Ермил слова Будимира дерзкие, не выдержала головушка горячая молодецкая, дала волюшку рукам. Ох, хорош был удар; покачнулся аж Будимир, девку отпустил, но на то и кметь, чтобы вдвойне отплатить обидчику, и теперь уж Ермил кровь рукавом утирал. Все девки да парни вкруг двух кметей столпились, наблюдали за тем, как вновь сходились Будимир с Ермилом.

Наумовна дожидаться конца драки не стала, не оглядываясь, к крепостным воротам пошла. Если ссорятся из-за неё кмети, то лучше ей вообще в град не ходить.

И стояла она теперь на мосту и у воды совета выспрашивала, как ей быть. И тут увидала девка вершника на сером коне, неспешно по супротивному берегу ехавшего. Казалось, лошадь его тонула в густом тумане, что стоял низко, у самой воды. Гореслава внимательно следила за тем, как вершник подъезжал к мосту, но ни на шаг с места не сдвинулась.

В бледном лунном свете блестели одинцы в ушах Наумовны, совсем как у Эймунды, когда она на свиданья с парнями бегала, а на глазах слезинки дрожали. Почему она такая непутёвая, по свету, как птица, летает, да счастья своего так и не найдёт. Уж не права ли была Добромира, говорившая, что Гореслава род свой позорит? Ой, не может жить она как все, словно зверь дикий, по лесам мечется от одних людей к другим, и всем-то она мила, всем хороша, а толку-то.

И решила Наумовна порасспросить Всеслава Стояновича, где Черен, и уйти как-то утром из Градца в родную сторону.

Меж тем вершник подъехал ближе, уж и мост переехал; лошадь его прянула ушами и встала.

— Что, красавица, стоишь тут и кручинишься?

Признала в нём Гореслава Светозара. И зачем князь один по ночам по городу ездит, девок, припозднившихся с гулянья, пугает?

— Ночка звёздная, князь, любо на огоньки небесные смотреть.

— А слезинки почему на глазах?

— Какие слезинки? Это вода бликами играет.

— Не обманешь ты меня, Гореслава. Что случилось? Обидел, что ли, кто?

— Нет, по глупости я, — не хотелось ей о драке молодецкой говорить. Да и какое дело ему, кметю хороброму да вятшему, до её горестей?

Светозар на землю соскочил, к ней подошёл

— Знаю ведь, что обидел кто-то, а ты сказать мне не хочешь. Забыла, верно, как от Будимира тебя спас, — голос у него ласковый был, так что не могла Наумовна не рассказать ему обо всём. Нахмурился князь, долго думал, но так ничего и не сказал, потом лишь молвил:

— Утро вечера мудренее. Ступай домой, а о прошлом не думай.

Гореслава кивнула и пошла по мосту к своему берегу. Светозар её окликнул:

— Подожди. Не гоже тебе одной ночью по городу ходить, мало ли кого повстречать можешь.

Тут-то и пригодилось девкино умение верхом ездить, когда посадил князь её впереди себя на коня. И так покойно ей было рядом с ним сидеть, позабыв все страхи свои и тревоги.

Ой, Рожаницы, зачем сердечко девичье вы разбередили, зачем Ярило уж в дверях стоит?

А на следующий день Ермил виниться пришёл. Побит парень был изрядно; большой синяк под глазом красовался, но уверена девка была, что и Будимиру досталось.

— Ты в крепость к нам ходи, не бойся, — кметь на нижнюю ступеньку крыльца присел. — Тебя Будимир больше не тронет.

— А я никогда никого не боялась, — Гореслава почти внимания на него не обращала: бельё она во дворе развешивала. — Просто неохота мне на драки ваши смотреть.

— Это всё Будимир. Он ни одной косы не пропустит, парней всех задирает.

— Боишься ты его, Ермил, а сказать мне не хочешь.

— Я кметь, а не девка слезливая, никого я не боюсь.

— Послушай, я так не хочу гулять. Не спокойно мне, словно на старом снеккаре.

— О каком снеккаре баешь?

— О том, на котором по морю со свеями плавала. Да видел ты его и меня, верно, припомнишь на камышовом бережку. А снеккар-то тот, может, ты и поджигал.

Нахмурился Ермил, вспомнить что-то пытался. А Наумовна меж тем с одёжей покончила и к парню подошла.

— Ты, Гореслава, приходи сегодня к нам; я тебя от всех защитить сумею.

— Извини, Ермил, — слова сами собой вдруг нашлись, что бы всё, что хотелось, объяснить. — Не люблю я тебя, другом мне будь. Не такую любовь ищу.

— А какую — такую любовь? — взорвался кметь. — Не Будимира ли?

— Не его. Кого ищу, сама не знаю. А ты, Ермил, парень хороший, много ещё девок будут за тобой бегать. Ты уж прости меня, непутёвая я.

— Но ты всё равно ввечеру приходи, — как-то нерешительно попросил Ермил и к воротам пошёл.

Чувствовала Наумовна, что обиделся он крепко, но уж ничего не поделаешь. Не любила она его и не полюбила б никогда. И кого ждала, полесовница, чтобы листом земляничным приворожить?

7

Гореслава вскоре перестала гонять коров в поле и домостройничала в избе. Зима Ярославовна сразу приметила, что девка к ней попала сметливая, кроме того, прядёт да ткёт хорошо, поэтому достала с печи прялку и отдала Наумовне. "Когда нити наплетёшь достаточно, поставлю тебе и кросну, умелица", — сказала хозяйка в один из летних денёчков. И садилась теперь по утрам девка за прялку, с завистью посматривая на Голубу, у которой и забот-то было, что за огородом следить. Но вечерами уходила со двора Гореслава, шла в лес за травами целебными или же в крепость.

…Время было уже послеполуденное; Наумовна прясть уж закончила и по просьбе Зимы Ярославовны щи наваристые готовила. Мясные были они; славного бычка забил давеча Всеслав Стоянович, а хозяйка велела тушу в подклеть отнести.

Собака их, мохнатый Бурка, давно уж в сенях с лапы на лапу переступал, ожидая сахарной косточки.

Помешав деревянной ложкой ароматное варево, Гореслава достала из-за печки веник и подмела весь женский кут. Подумав немного, решила она подмести и мужскую половину. Было там давно не мётено: Всеслав Стоянович целых три дня не пускал туда жену, пока вместе с Олежцем сеть чинил. Пусто в мужском куту, всего несколько лавок ютилилось по углам, да грубо сколоченный стол стоял у окошка.

Чисто вымев весь сор из избы, принялась девушка за посуду. До блеска натёрла горшки и с удовольствием осмотрела свою работу. Только присела она на лавку, как послышалось в сенях чьё-то шарканье. Заворчал Бурка, но опосля смолк. Из-за льняного полотнища появилась старуха в синем платке; седые космы выбивались из-под него на плечи. Старуха окинула все куты внимательным взглядом и проворчала:

— А Зима Ярославовна куда запропастилась?

— В поле к коровам пошла, — ответила Наумовна, быстро на ноги вскочив. Очевидно, стояла перед ней бабушка Белёна, о которой Заря сказывала.

— А ты-то кто, девица? — старуха в глаза ей глянула.

— Живу я здесь с хозяйского дозволения.

— Откуда ж ты такая шустрая взялась? И на язык-то востра. Сирота?

— Отчего же, — больно слова бабкины кольнули. — Есть у меня и отец, и матушка, и сёстры с братьями — семья большая.

— А чего ж ты не с ними? Каждый должен знать своё место, а девкино место у отеческого очага.

— Уж вы не пужайтесь, не долго я у родичей ваших жить буду: в липене в родное печище уеду.

— Так не из Градца ты… То-то я смотрю, что говоришь не по-нашему.

Бабка Белёна села на лавку и спросила воды; Гореслава поднесла ей.

— Ты, что ли, щи варишь? — старуха поморщилась — На мясо поскупилась, варево овощное приготовила. Такое только собаке вылить.

— Ошибаетесь, я пол телячьей ноги в горшок положила.

— Не спорь со мной, мала ещё. Слушала бы старших.

Наумовна губу прикусила: не хотела Белёне перечить. Хотела старуха ещё в чём-то упрекнуть её, да случай помешал: хлопнула дверь в сенях, вбежала в избу запыхавшаяся Голуба, а за ней и Любава. Девчушка сразу к бабке бросилась, на коленки к ней взобралась.

— У, глуздница моя, егоза, — бабка Белёна подобрела. — Какая ты у нас красавица, краше солнышка. Ну, слезай, Голубушка, тяжела ты стала.

Девчушка присела рядышком на лавке, отыскала куклу свою, принялась с ней играть.

Любава меж тем Гореславу к себе поманила.

— Идём скорей: там, на берегу Соловки, парни дерутся; я тебе дорогою всё объясню. — Она к бабке своей подошла, попросила: — Пригляди ты за домом, бабушка Белёна, пока не вернёмся мы.

— Летите уж, птички перелётные, — пробурчала старуха ласково. — Ваше дело молодое, погулять хочется.

Всеславовна Наумовну почти за руку волокла к месту поля. Бежали они шибко; косы по спинам больно хлестали

— Понимаешь, — задыхаясь, рассказывала Любава, — шла я с пастбища (матушка по делам к старшей сестре послала), и встретила Олежца. Вижу: у братца глаза молодецким огнём горят — ну, и выпытала у него всё. Угрюм Первякович, сын одного из гостей наших, спор решил полем завершить свой с кметем княжеским Уварко. И всё из-за девки смазливой, Матрёны Игнатьевны.

… Дрались у моста через Соловку. Плотная толпа окружала бойцов; были здесь и мужики, и бабы с малыми детьми. Всеславовна протиснулась сквозь толпу к женщине в дорогой кике; возле неё стоял чёрненький паренёк, малый ещё годами.

— Здравствуй, Весёла, — защебетала Любава. — Да что ж ты тут делаешь со своим Васильком?

— Как же могла я не придти, сестрица, коли дерётся тут братан мужа моего. Говорил ему Любим: "Не сватай ты, Уварко, девку эту, беду только накличешь"; не послушал он. Жила бы эта Матрёна Игнатьевна у себя на выселках да и замуж пошла бы за сына купеческого.

Весёла Всеславовна прижала к себе ребятёнка, чтоб не видел более, чем положено ему, а сестрица её снова на ухо Гореславе шептала продолжение истории, о которой дорогой говорить начала:

— Просватана была Матрёна эта за славного кметя Уварко, да по сердцу был другой ей. Угрюм, купеческий сын, голову вскружил, сердечко девичье похитил. И ночкой тёмную решилась бежать девка с ним против воли родительской. Ожидал он её у двора с лошадьми, да люди добрые о побеге узнали, бежать помешали. Вот и дерутся теперь добры молодцы не на жизнь, а на смерть за косу девичью.

— А сама девка-то где? Тут ли?

— Тут. Вон, с краешка стоит, глаза поднять боится. Стыд-то какой, чуть не со свадьбы бежала! Сватов ведь к ней давно присылали, а родители согласие дали.

Посмотрела Наумовна на девку бедную: невысокая она была, стройная, как тростинка, лицом бела, чёрноволосая, совсем ребёнок. Младше была Игнатьевна её годами, неразумная ещё. Такая, как она, убежала бы с кем угодно, если б приглянулся он ей. И поймала себя девка на мысли, что жаль ей Матрёну. Видно, не по своей воле замуж бы пошла… Плакала девчонка, слёзы рукавом утирала и всхлипывала тихонечко при каждом ударе Уварко. Сильнее кметь был Угрюма.

Ой, не спасти молодца, вихрастого Первяковича, сосновыми шишками, горькой полынью да дубовой корой, тризну по нему отцу с матерью справлять, ведь не помилует, не сжалится над ним удалой кметь. А винить — то в том Матрёну станут; позор на голову её до конца дней.

Захотелось Гореславе уйти, не видеть слёз девичьих, ведь червь и её сердце точил. Поняла она, кого ждала. Кому сердечко девичье навек отдала, чьё лицо во снах разглядеть не могла. Не поможет земляничный лист, не ему косу её обрезать. Видно, скорей нужно в печище родное уезжать.

Слышала Наумовна, как охали бабы, плакали дети малые, которых матери забыли по дворам развести, и понять не могла, зачем пришла она и все они на смертоубийство смотреть.

… А князя в тот день в Градце не было: уехал он с частью гридни своей в леса поохотиться, грусть-тоску развеять. Поэтому-то без боязни затеял Угрюм поле.

Меж тем оба противника всё ещё на ногах стояли, утирали кровь с белого тела. Стойким оказался сын купеческий, может, любовь девичья силу ему давала. Дрались они не на мечах, а на кулаках, чтоб никому слепой случай подыграть не смог.

И вот, когда в последний, видно, раз разошлись бойцы, в последний раз на солнышко взглянули, дух перевели, пронеслось по толпе:

— Расступитесь, князь едет.

Быстро, шибко скакал к Соловке вершник на сером в яблоках коне, а за ним ещё с десяток добрых молодцов. Народ, конечно, тут же расступился перед князем и его кметями. Стрелой, из лука пущенной, метнулся между противников серый конь, бегом разгорячённый, на дыбы поднялся, пыл молодецкий остудил.

— Что затеяли вы тут, добры молодцы? — грозно молвил Светозар; молнии глаза его метали. — Почто жизнь друг дружке губите?

— На то причина есть, князь, — сквозь зубы ответил Уварко. — Поссорились мы крепко, только боги рассудят.

— Из-за чего ссора-то такая вышла?

Молчали оба; только выкрикнул кто-то из толпы: "Из-за девки смазливой". Глянул на него исподлобья князь: опустил глаза говоривший.

— Наказать велю обоих примерно. Тебе, Уварко, снова отроком быть: не место таким, как ты, за нашим столом, заслужи право это снова.

— В чём же вина моя, князь?

— Ослушался ты меня, ведь велел я тебе вниз по Соловке вслед за Славой ехать, ворогов наших погонять.

Не испугался кметь гнева княжеского, сказал:

— Моя вина, князь. Любое наказание приму.

— Ну, а тебе, Угрюм Первякович, не совестно ли? У отца с матушкой единственная ты отрада. Не видать тебе торговых ладьей, не плавать по Неву-морю.

Выбежала тут пред княжеские очи Матрёна, бросилась в ноги его коню.

— Не серчай ты на них, князь, одна я виновата, меня и наказывай. Из-за меня дрались, — говорила скороговоркой девка, а на глазах — слёзы. Ну, как тут не смилостивиться.

— Ступайте по домам, но впредь чтоб такого в Градце не было, — сказал так и к крепости поехал.

А Матрёна-то не к жениху бросилась, а к дроле своему, обвила шею его руками, зарыдала у него на плече. Недобро глянул на них Уварко, но промолчал, только кулаки сжал.

Разошёлся народ, девку неразумную осуждая, родным её сочувствуя.

8

Гореслава сидела на лесном берегу Соловки и бросала мелкие камушки, что отыскивала в песке, в воду; такие же они были, как бечета и ногат у Радости в жуковиньях. Сама не своя весь день была девка; что в руки ни брала — всё бросала. И пришла сюда, чтобы реке поплакаться. Так бы и повыдёргивала все волосья из её чёрной косы за очи тёмные, что ладо её прельстили! Но не посмела она, а потом подумала: зачем, не давал ведь он ей слова и не любит вовсе.

Уезжает он сегодня, князь светлый, людей лихих по лесам искать, а Радость — то эта Твёрдовна ждать его будет, на забрало по утрам выходить, вздыхать прилюдно. А ей, Наумовне, только здесь и выплакать своё горе можно.

Обвила девка руками коленки, прижала к ним головушку. За что, боги справедливые, так зло пошутили; мало ли ей смерти матушкиной, полона свейского? Вода, прохладная ещё, у ног плескалась; где-то недалече девки градские плескались, смеялись, и Заря с ними была, загорелая, стройная. Не понять ей, хохотушке, горя девичьего, любовного, ведь гуляет Власовна со статным чёрнобровым, и глядит он на неё так жарко да ласково…

Кто-то ехал берегом. Гореслава на ноги поднялась, слёзы утёрла.

Вершник, что её потревожил, оказался Ермилом. Остановил он коня супротив девки, спросил:

— О чём кручинишься, Гореслава?

— О доле своей девичьей; пустое всё. Скажи, Ермил, — сердечко в груди упало, — правда ли, что Светозар, князь наш, покинуть Градец сбирается?

— Правда. Сегодня ввечеру уедет. Весь Градец провожать будет.

— И она провожать придёт, — подумалось Наумовне.

Подойдёт Радость Твёрдовна к его коню серому, оберег князю свой отдаст, а Светозар её за то поцелует. Ох, не выдержит сердце девичье, не скрыть тогда думы тайной будет!

— И ты поедешь с ним, Ермил?

— Поеду, — с гордостью ответил парень. — Ждать будешь?

— Буду. Возвратиться вам всем живым.

Понял кметь, что не хочет девка дольше говорить с ним, повернул коня да и поехал своей дорогой.

…Весь день Гореслава вечера ждала, за окошко поглядывала: скоро ли солнышко зайдёт. За час где-то до заката отпросилась она пойти на улицу погулять, бросилась со всех ног к броду через Соловку. Сердечко бедное из груди выпрыгивало, но не от бега быстрого, а от предчувствия недоброго. Вернётся ли Светозар живым и невредимым — этого она не ведала. Нет, последней не Радости его повидать, а ей, Гореславе.

Притаилась Наумовна за ольховой порослей, до боли в очах в серую ленту дороги вглядывалась. И вот увидела: едет впереди прочих он, меч червлёный из-за мятля поблёскивает. А кметей — то с собой мало взял, на силу свою понадеялся: всего-то с дюжину с ним добрых молодцев. И зашептали сами собой уста девичьи поговорку-заговорку, которой бабы из их печища мужей своих на медвежью охоту провожали, только слова позабылись, да новые сложились:

— Ой, Перун, Небесная гроза, не гневися ты на ладо моего, не пускай в него стрелочки свои, а пусти в меня, неразумную. Ой ты, конь борзой, ты не спотыкнися дороженькой да вынеси ладу моего от ворогов. А ты, меч вострой, не затупися; ты, щит, не разломися. Возвратись ко мне, мой миленький, не покинь ты меня. Пусть стрелы мимо тебя пролетят, пусть ворогов твоих конь твой борзый потопчет, а меч верный порубит. А коли смерть за тобой придёт, то приманю я её к себе, лишь бы ты, мой ладо, жил да поживал, деток да славы наживал, не со мной, так с другой. Охрани тебя леший да водяной от людей и зверей; не оставь в милости его Свет — Солнышко.

Не услышал князь её шёпота, мимо проехал. А девка взглядом его долгим проводила и прошла вслед за ним несколько шагов, пока не затих в лесу стук копыт.

… Случилось так, что в конце хлебороста заболел Олежец. Поехал он к Неву-морю порыбачить; уехал здоровым, а возвратился хворым: вода холодная в море была, а тарок ветра лодку перевернул. Понадеялся на крепкое здоровье свой парень, одёжу мокрую не сменил — ну, и Огнея его и поймала… Зима Ярославовна уж и не знала, что делать, водила и к Банной матушке, да всё напрасно. Тут-то ей на помощь и пришла Гореслава. Сбегала девка в лес за берёзовыми почками, отыскала на пригорках душистую ромашку, заварила зерна овса и начала всё это парить да настаивать.

Голуба до того любопытна стала, что от печки не отходила, глазами большими следила за ловкими пальцами Наумовны.

И вылечила-таки девка парня, через неполную седмицу на ноги поставила. С тех пор стали звать её к тяжелобольным. Дивилась этому Гореслава: неужто в Градце нет старух-знахарок, которым леший открыл часть своих секретов потаённых?

— Уж не Лесная Девка ли ты? — как-то спросила Зима Ярославовна у Наумовны, когда та травы свои целебные в клети развешивала.

— Нет, — улыбнулась она, — просто с детства я полесовничаю. Люблю я лес, и он тоже меня любит. Но вы не пужайтесь: скоро уж уйду от вас.

— Куда же?

— Домой. Давно я родных не видала.

— И ты мне как родная. Знаешь, сердце моё материнское успокоилось бы, если б Олежец женился на тебе.

— Градец — город большой, невест в нём много лучше меня, но за похвалу спасибо.

— Знаю я, с кем сын мой гуляет. Славина — девка непутёвая, нитка под рукой её рвётся, узор под пальцами не вьётся. А у тебя всегда полотно браное, на вес золота. На лицо ты смазливая, нрава кроткого.

— Не могу я просьбу вашу уважить без согласия родительского, да и Олежцу я не мила.

С тех пор мысль страшная закралась в голову девичью: вдруг сосватают; отыщут избу её родную да и пришлют к родичам сватов. Что же делать тогда ей, бедной головушке, не хочется ведь ей быть женой нелюбимого. Лучше бы за кметя какого-нибудь пойти, хоть за Ермила, только не за угловатого Олежца. Угрюмый он (в отца пошёл) да умом не вышел. Охрани от беды, чур!

А сердце девичье с каждым днём всё сильнее билось; чуяло оно беду. Как-то раз проснулась даже Гореслава посреди ночи от страшного сна: привиделось ей, что убит её ясный сокол чёрной стрелой, не летать ему больше под небесами. И тряслась девка от ужаса беспричинного и боялась, что увидит кто её в тот час. Но спали все, а страх сам собой прошёл.

… Утро было серое, туманное. Гореслава вышла во двор, чтобы одёжу сохнуть развесить, когда услышала цокот копыт. Подошла к воротам, взобралась на чурку, выглянула на улицу и увидала Ермила. Повесил добрый молодец головушку, конь под ним спотыкался Окликнула его девка:

— А ну-ка, Ермил, подъезжай сюда да рассказывай, что приключилось.

— Послал меня князь за подмогой. Объявились в лесах наших урмане погорелые.

— Почему ж они погорелые?

— Корабли их сожгли мы у Коровьего брода, часть перебили, а часть разбежалась. Есть теперь между ними и свеи. Не тебе рассказывать, что за люди они.

— Но от чего голову ты повесил?

— Когда уезжал я, бой у нас с лихими людьми завязался. Не спокойно сердцу молодецкому.

— Езжай в крепость скорей! За подмогой же тебя послали, а ты…

Весь день Наумовна у ворот простояла, но не видала боле ни одного кметя. И казалось ей, что не досказал он что-то важное Ермил, утаил, чтоб не расплакалась. Знал ведь, кто её сердцу мил. Отчего ж не спешил молодец за гридней, если князь его за помощью послал; не от того ли, что спасать некого?

А уже поздним вечером, когда солнышко верхним краем своим землю лизало, услышала Гореслава гулкий стук копыт. Выбежала она улицу, побежала… А по Градцу ветер женский плач разносил… И замерло сердечко, когда увидела коня серого на поводу у одного из кметей. Бросилась в глаза ей Радость Твёрдовна, что шла сторонкой и губки алые кусала. "На тризне ведь она будет над курганом слёзы лить", — подумала Наумовна и ужаснулась. Неужели умер её ладо, покинул её? И ноги её пошатнулись; слёзы по щекам потекли. Завыла тихо Гореслава, когда увидела его, бледного, поддерживаемого двумя кметями на дрогах… Ой, доля моя, доля горемычная!

Спала девка в клети, поэтому никого не потревожила, когда вернулась на двор ночью. Бурка её ещё издали узнавал по шагам, поэтому не залаял, а лишь приподнял косматую голову и посмотрел на неё умными глазами. Забылась Гореслава не скоро неспокойным сном и проспала до зари, пока не разбудила её Зима Ярославовна.

— Просыпайся, травки свои бери. Приходил Ермил, звал к князю тебя.

— Как же мог он звать меня Светозару, если в Ирии он.

— Типун тебе на язык! Ранен князь наш тяжко, а ты людей лечить мастерица. Вставай, поторапливайся.

Бежала девка к крепости, ног своих не щадя. Отроки её безмолвно пропустили; на лицах их застыла печаль.

Ермил встретил её у резного крыльца княжеских палат. Он был хмур, как туча, и немногословен.

— Идём. Только веди себя потише.

— Что с ним?

— Стрела. Да ты сама увидишь. Если нужны какие-то травы, кликни Усладу.

— Лучше самой мне за травами пойти: боюсь, девка эта не найдёт нужной травы.

— Я с тобой пойду.

— Зачем это?

— Чтобы с тобой ничего не случилось.

Набрала Наумовна лебёдки, сосновой хвои, коры дуба, череды, ольховой коры да рябинового корня и, помедлив, ещё и сон зелья.

… Поднялась с трепетом девка по резному крыльцу, вошла в полутёмную влазню.

— Сюда, — дёрнул её за рукав кметь. — Только осторожно, не споткнись — тут порог высокий.

Они прошли какую-то комнату с двумя большими оконцами и снова окунулась в полумрак. Тихо скрипели доски под ногами, печально и тоскливо.

— Вверх, — коротко молвил Ермил.

Поднялись по широкому всходу, прошли ещё несколько комнат, пока кметь не остановился перед дубовой дверью.

— Обожди здесь, я скажу ему.

С замиранием сердца вошла через мгновение в тёмную комнату Гореслава и вздрогнула, увидав его, лежащего на ложе, покрытом волчьей шкурой; из-за мрака лицо его казалось ещё бледнее. Светозар приоткрыл глаза, бросил на неё короткий взгляд и снова прикрыл очи.

Рана у князя была тяжёлая: стрела пронзила бок, но девка этого не испугалась: у себя в печище она много раз лечила собак, которых когтями потрепал медведь, но лечить животных — не лечить людей. И забегала Услада взад-вперёд с горшочками, мисками да ширинками, в отварах трав смоченными. День деньской просиживала Гореслава возле князя, отлучаясь лишь, чтобы поесть.

Травы не подвели её: глаза у Светозара со временем вновь заблестели, с лица исчезла мертвенная бледность, но был по-прежнему он молчалив, не разговорчив. А Наумовна, наоборот, похудела, стала белее снега. "Всю себя извела она ради него, — говорила Любаве Заря. — Жизнь свою в него вдохнула. А он-то знать не ведает, что сохнет по нему такая красавица". Гореслава же радовалась выздоровлению княжескому, да радость-то эта с горем была из-за Радости.

9

Как только убедилась Гореслава, что болезнь к князю больше не воротится, ушла она из княжеских палат, ушла тихо, по утру, пока Услада не проснулась и, калачиком, свернувшись, спала на лавке. Спустилась по резному крыльцу и вздохнула с облегчением. Вот пойдёт она сейчас по полу проснувшемуся Градцу к сонной избе Всеслава Стояновича, заживёт прежней жизнью, а в липене и дома будет…

Когда подошла ко двору, удивилась тому, что Любава, зевая, несла по двору ведро с водой: час — то ранний.

— Что случилось, Любавушка?

— Май ни свет ни заря приехал. Да ты разве не видала Снежинку его?

И точно: не приметила девка белой кобылы, дремавшей у повети.

— Да как же он двор свой оставил?

— За сестрой приехал. Хочет коров в Градец пригнать и зажить с нами одной семьёй до грудня.

— Тесно в избе будет.

— В тесноте, да не в обиде. Ступай, поспи немного, пока отец с Маем не вернулись. Устала ты, Гореславушка, измучила себя заботами.

В избе все суетились, даже малая Голуба спешила поспеть в клеть до того, как туда прибежит Заря. Зима Ярославовна достала из подклети остатки телячьей туши и трудилась над густой кашей, которую собиралась сдобрить мясом.

— Вернулась? — бросила через плечо вошедшей хозяйка. — Посиди, отдохни маленько и подои корову.

— Я уж подоила, — зазвенел голос Зари из дальнего кута. — Пускай Гореслава поспит немножечко, ведь столько ночей глаз она не смыкала, устала очень.

И правда: лишь только присела Наумовна на лавку, как рука сама собой к голове потянулась, а голова — к лавке. И заснула девка, словно в омут тёмный окунулась. Проснулась она около полудня. В избе никого не было; угли в печке слабо тлели. Гореслава отыскала остатки каши в горшке, поела и, сладко потянувшись, вышла в сени. Там пахло сеном, конской сбруей и зерном (Зима Ярославовна хранила там мешки с овсом и рожью) — этот запах надолго запомнился девушке и стал для неё запахом домашнего очага; почти так же пахло в родной клети. Гореслава вдохнула аромат сена и толкнула дверь.

Заря сидела на крыльце и лущила овёс. Она вздрогнула от скрипа и чуть не уронила миску с зерном.

— Напугала ты меня, Гореслава. Хорошо ли спала?

— Да не жалуюсь.

— А к тебе приходили уж.

— Кто же?

— Кметь твой, Ермил. Говорил, что сказать ему что-то треба.

— Хорошо, потом переговорю с ним.

— Любава с Голубой в лес по ягоды пошли; взяла бы и ты лукошко да догнала их. Ушли они только что, а ягоду у Зелёной Горки собирать будут.

— А ты почему с ними не пошла?

— Брата жду. Уеду я обратно в лес на наше подворье: коров сюда нам перегнать треба.

— А что так?

— Людей лихих в лесу много стало, сама знаешь.

…Ах, погожие денёчки летние, век бы под солнышком тёплым гулять, травами дышать, на небо любоваться! Не спеша шла Гореслава лесными тропинками с лукошком к Зелёной Горке, останавливаясь через шаг, чтобы наклониться, цветок лесной понюхать, былинку с земли поднять. Шла она босиком, чтобы всё тепло да ласку земли — матушки почувствовать, силой её напитаться. И как сердечко радовалась, когда взлетала у неё из-под ног бабочка — радуга, или же заводила песенку свою птичка певчая. А ягод в лесу видимо-невидимо! Земляника, сочная, червлёная, выглядывала из-под каждого листочка, к себе манила. Уж и полное лукошко набрала Наумовна, а ягода всё не пропадала. Присела девка на бугорок, огляделась вокруг: совсем рядом была Зелёная Горка. "Если бы всю ягоду эту лесную собрать да киселя и варенья из неё наварить, то на всё печище бы хватило", — подумала Гореслава и посмотрела на своё лукошко.

Вдруг затрещали веточки мелкие, раздались голоса девичьи с соседней полянки:

— Ой, не могу я ягоду эту есть больше, Любава, уж и во рту-то сладко.

— Ты бы лучше не в рот, а в лукошко ягоду клала.

— Я клала, а она сама в рот прыгает.

Рассмеялась Любава. Тут-то и увидела Наумовна Голубу: смешная была девчонка, вся в травинках лесных, а рот красный от земляники.

— Славно батюшка Леший вас одарил. Отблагодарили ли его за угощение?

— Отблагодарили, — ответствовала старшая Всеславовна. — А ты-то что тут делаешь, Гореслава?

— Сказала мне Заря, что вы по ягоду к Зелёной Горке пошли, вот и решила тоже лукошко Зиме Ярославовне принести.

— Быстро же ты управилась. А мы вот больше ягоды съели, чем в лукошко положили.

Вдоволь набрав и наевшись ягоды лесной, девушки пошли к Соловке. Вода в ней потеплела немного, но искупаться они не решились, лишь прошлись по мелководью и отмыли Голубу.

Бодрые, весёлые, довольные, с полными лукошками возвращались девки домой. У ворот натолкнулась Гореслава на Ермила. Кметь помялся немного, а потом протянул ей камешек чудесный на кожаном шнурочке.

— Это Громовое Яйцо жалует тебе князь за заботу.

Камешек большой был — с кулачок детский, и узор по нему голубоватыми кругами да прожилками от центра разбегался.

Велела поблагодарить Светозара Наумовна, хотела уйти, но видит: парень с ноги на ногу мнётся, не уходит.

— Чего тебе ещё, Ермил?

— Радость Твёрдовна велела передать, чтоб пришла ты на закате к Перунову дубу.

— И давно ж ты у ней на побегушках?

— Да поймала она за рукав, долго упрашивала. Почему ж просьбу девичью не уважить, — обиделся кметь, в сторону смотрел, а потом важно сказал: — Пойду я, в крепости у гридня дел много поважнее, чем с девками беседовать.

… Незадолго до заката сняла Гореслава одинцы и колечко дарёное — мало ли, что случится может — прикрепила к поясу конёк-оберег, Эриков подарок, вздохнула тяжко и пошла со двора. Знала она, зачем позвала её супротивница: за внимание княжеское пенять будет.

Перунов дуб рос на самой вершине Зелёной Горки, у крутого песчаного обрыва над Соловкой. Закат окрасил листву в червлёные краски, бликами играл на морщинистой коре. Дубу этому было больше ста зим, и ствол его на высоте двух саженей от земли разветвлялся на пять толстых ветвей, казалось, подпиравших небо.

Наумовна побоялась прислониться к морщинистому стволу и присела возле выступавшего из земли корня.

Радость Твёрдовна пришла вскорости. Чёрные глаза, словно каменья заморские, блестели; коса цвета вороного крыла змеёй вилась по спине. Была она ростом чуть поменьше Гореславы, но из-за худощавости казалась выше. "И в кого она пошла, такая чёрная, большеглазая?" — подумала девушка.

Радость немного постояла, разглядывая Наумовну, а потом смело подошла к Перунову дубу.

— Ты, что ли, Гореслава, Наумова дочь? — с усмешкой спросила чёрноволосая, и глаза у неё сверкнули, словно угли печные.

— Я. А ты, кажись, Радостью Твёрдовной зовешься, — не испугалась девка, так же бойко отвечала.

— А знаешь ли ты, что князь наш Светозар мне мил?

— Весь Градец знает это.

— Тогда почто ты у меня отбить хочешь?

— Никого я у тебя не отбивала.

— Лжёшь, знаю всё: и то, как ты вкруг него вилась и как зельем ведьмачим опоила. Совсем забыл меня. Прихожу я в крепость, а он велит передать, чтоб уходила. И всё из- за тебя.

— Если он тебя бросил — не моя в том вина.

— Врёшь, травами своими его опоила, голову вскружила моему соколу.

Хотела ответить Гореслава словом едким, но ухватила её Радость за косу и к обрыву потащила.

— Гуляла бы ты, пришлая, с Ермилом, а на чужих парней бы не зарилась, — приговаривала девка и царапалась, как кошка.

Но не такова была Наумовна, чтобы такое простить, извернулась, схватила супротивницу за пояс. Завизжала Твёрдовна, зубами в руку ей вцепилась. Однако, не помогла ей кошачья повадка: сумела-таки Гореслава развязать ей пояс. Что уж тут поделать — отступила Радость, губки покусывала, а пояс с оберегами в руку у Наумовны повис сиротливо. Какой позор на девичью голову; хорошо, что люди не видали.

— Пояс я тебе отдам, но впредь не называй меня ведьмой. Никогда я зелья приворотного не варила, и перед людьми меня не стыди.

Вырвала свой пояс Твёрдовна, быстрыми шагами пошла вниз по Зелёной Горке. А Гореслава постояла маленько и тоже к Градцу пошла окружной дорогой.

Ужели не люба ему больше Радость, ужели не быть ей княгиней? И не верилось в то девке, обмануть себя надеждой ложной боялась. Но не спроста же говорила ей слова обидные чёрноглазая; знать, действительно стали приворотными травы лесные.

Когда переходила девка Соловку, то посмеялась над видом своим. Нет, краше разукрасила её Твёрдовна, чем Всезнава с подруженьками. Бедовая девка. Гореслава осторожно умыла лицо, переплела косу и в город поспешила. Солнышко уж закатилось, поэтому не боялась Наумовна, что кто-то заметит её, такую красивую. Лишь бы только кметей не повстречать!

10

Говорят, сердце девичье недолго кручинится, так и с Радостью приключилось. В первые-то дни после встречи у Перунова дуба она стороной парней с девками обходила, всё на крепость посматривала. Помнится, дивилась тогда Гореслава, откуда в чёрноволосой девке столько злости, но потом дивиться перестала, когда рассказали, что род Твёрдовны из-за моря и будто бы прабабка её гречанкой была. Но люди много бают, да не всё быль.

… А Радость Твёрдовна нового дролю себе нашла. Как-то пошла Наумовна в крепость, чтобы с Ермилом поговорить и о здоровье княжеском справиться. В Градце её теперь все знали: отроки у ворот словом ласковым перебрасывались, кмети её по имени-отчеству величали. Итак, шла она и с Соболько, забавным чернявым отроком, беседовала, когда Радость Твёрдовну увидала. Девка к ней спиной стояла, на плечо Будимиру голову положила и о чём-то с ним ворковала., а кметь стоял да улыбался. Потом Твёрдовна засмеялась и ещё крепче к парню прижалась.

Наумовна подошла поближе к бывшей супротивнице, наблюдая за тем, как Будимир медленно уводит Радость к воротам, где расторопный, бывший у него в услужении корел поджидал его с конём на поводу. "Сейчас на Соловку поедут звёздами любоваться, — подумала девка. — Быстро же ей другой полюбился. Да кто — Будимир! Светозара жаль: сорокой — пустозвонкой девка его оказалась. А я-то и поверить была готова, что любит она его".

Соболько, вертевшийся возле неё, позвал. Гореслава обернулась, подошла.

— Ермила я видел, он просил позвать тебя.

— Уже иду. А ты ступай, а то Услада на меня глазами волчьими смотрит.

Парня как ветром сдуло.

Ермил ждал её возле гридницы, как заприметил девку, так сразу же навстречу ей пошёл.

— Здравствуй, Гореслава. Вечерок сегодня славный, да и ночка будет звёздная. Прогуляемся?

— Почему ж нет. Мне Соболько сказал, что ты звал меня…

— Звал. Хотел с тобой погулять, поговорить.

… Звёзд на небе будет видимо-невидимо, а пока небо — светлое ещё от недавно зашедшего солнца.

Шли они медленно вдоль крепостных посолонь, туда, где Соловка огибала город ещё одним полукольцом. На берегу парни развели костры, возле которых прогуливались с девками; иной раз какая-нибудь пара бралась за руки, разбегалась и прыгала через дрожащее пламя.

— Никогда я здесь не была, — прошептала Наумовна, осматривая серебристую рябь воды, в которой бликами играли костры.

— А там спит море-Нево, — Ермил указал посолонь, где неясной полосой темнел лес.

— Хорошо-то как, словно в Ирий попала, — Гореслава подошла к одному из костров и прислушалась к девичьему говору. Кажется, среди прочих голосов узнала она и голос Зари.

— Везде поспеет девка-солнышко, — мысленно усмехнулась девка.

Ермил отошёл куда-то; вернулся он чуть погодя и странно как-то улыбался.

— Гореслава, дует от реки, отойдём.

Наумовна послушно пошла за ним к зарослям волховы, не смея спросить, что задумал кметь.

Из-за листьев пробивался яркий огонёк костра.

— Там, за волховой, пригорок; присядь на него, на воду посмотри. А я скоро вернусь.

Девка плечами передёрнула, к пригорку не пошла. Ермил с ней спорить не стал, махнул рукой и вернулся к реке, откуда доносилась весёлая девичья песня.

Гореслава постояла немного и пошла прочь.

— Добрый вечер тебе, Гореслава Наумовна, — голос раздался с того самого пригорка, куда звал её кметь. — Вижу, Ермил плохо просьбу мою исполнил.

Наумовна обошла волхову, прошла ещё немного до пригорка и увидала костёр, одиноко горевшему у самой воды. "И стоило Ермилу так плутать, чтобы от реки к реке придти", — усмехнулась про себя девка и присела возле огня, там, куда указал ей князь. Его она сразу узнала: ни голос, ни лицо не изменила болезнь.

— Давненько ты в крепость не заходила, — Светозар поворошил угли в костре. Гореславе показалось, что когда-то она уже видела эти прыгающие искорки огня, наверное, у свеев. Только тогда всё было иначе.

— А что мне в крепость ходить: здоровы вы, а кметя-жениха нет у меня. Да и девкам некоторым я не по сердцу пришлось.

— Завидуют они тебе.

— Чему ж завидовать?

— Красоте твоей.

Зардели щёки девичьи; потупила Гореслава взор.

— Есть и покраше меня, — прошептала она.

Светозар встал; Наумовна сначала перепугалась: вдруг рана откроется и ноги подкосятся, но князь на то и князь, чтобы на ногах устоять. Гореслава всё же шла за ним осторожно, боясь, что излишняя забота разгневает его.

— Я слышал, уезжаешь ты, — князь неожиданно остановился и обернулся к ней; Наумовна, не ожидавшая этого, чуть на него не натолкнулась. Сделалось ей вдруг так смешно, что веселья в себе удержать не смогла. Светозар тоже улыбнулся.

— Ну, об отъезде твоём мы опосля поговорим. А теперь иди к другим девкам, повеселись.

А ей и не хотелось от него уходить, только бы стоять с ним рядом да слушать его.

Князь, между тем, отошёл от неё на несколько шагов, остановился и, не оборачиваясь, спросил:

— Так где печище твоё?

— Возле Быстрой реки, что из озера Нево вытекает и в Медвежье озеро впадает. Речка эта рядом с Череном протекает.

— Ну, счастливого пути.

Он ушёл от неё к кметям; они тут же столпились вокруг него, побросав своих девок, а Гореслава завидовала каждому гридню, с которым князь говорил.

К ней тихонько подошла Заря, положила руку на плечо.

— Я с Маем переговорила. Он сказал, что лесом ехать долго да и небезопасно, лучше всего по морю плыть. Есть у него друг, который через два заката поплывёт в Черен; с ним и поплывёшь.

— Хорошо, — она слушала в пол уха, наблюдая за лихими девками, закружившимися, словно в танке, перед Светозаром. Не его ты, девка; в печище родилась, там и всю жизнь проживёт. Что ж, видать, Радия, она невеста. Стерпится-слюбится.

… Наумовна свои пожитки быстро собрала, уложила в узел да покрепче завязала. Провожать её вышел весь двор Всеслава; шли медленно, молчаливо, только малая Голуба всё дёргала мать за понёву и спрашивала, куда Гореслава уезжает.

На полпути догнал их Ермил на своём борзом коне.

— Добрый путь тебе, Гореславушка, милости стрибожьей. Теперь буду я князя просить, чтобы почаще в Черен заглядывал.

— Для чего же?

— Чтоб к тебе поближе быть и хоть изредка тебя видеть. Ну, прощай, век не забуду.

— И тебе всего доброго, Ермил. Прощай.

Здорова ладья покачивалась под белым парусом почти у самого устья реки, и белобрысый парнишка готов был в любую минуту оттолкнуть её от берега.

Май и Заря помогли Наумовне взойти на борт ладьи и дольше всех прощались с ней. Потом они сошли на берег, и девки долго-долго махали кораблю вслед.

Гореслава видела, как постепенно исчезают вдалеке очертания крепости и терялись среди утренней дымки друзья… Вот и пропал Градец, вокруг только синее море. Далеко навсегда остался её ладо.

Дорого заплатил Всеслав Стоянович за морское путешествие девки — целых две гривны, а сверх того Май обещал бочонок мёда достать через бортника знакомого, так что никто Наумовну на пустом берегу не высадит.

Здорова ладья, небольшая, но вёрткая, по волнам легко скользила; да градцам на больших кораблях плавать и ни к чему: в Нево-море много урман, свеев да датчан, чьи быстрые снеккары со страшными чудищами на носах, воды бороздят днём и ночью, а, чтоб уйти от них, ладья должна, как птица, над водой летать.

Здоров плыл в Черен за товаром: город сей давно славился своими кузнецами и лучшей во всём крае пушниной.

Плыли они два дня, и город девушка увидела ранним утром. Корабль вошёл в устье Быстрой и пристал к берегу в одном из её рукавов, который горожане специально расширили для корабельной пристани. Замелькали люди на палубе; бросили сходни. Гореславу с её узелком одной из первых на берег вытолкнули, и оказалась она снова возле черенских выселок. Память у неё была крепкая, поэтому быстро девка нашла дорогу к Добрынину двору. Постучала в ворота; звонко залилась лаем Лисичка, лениво заворчал Бирюк. Ворота тихонечко заскрипели, и заспанная Миланья высунула голову в образовавшуюся щель.

— Гореслава Наумовна! — от удивления она чуть не сползла на землю. — Да как же так… Вас же свеи…

— Вернулась я, Миланьюшка, домой еду. А теперь впусти меня: две ночки я толком не спала, на корабле маялась.

Чернавка быстро ворота отворила и вперёд гостьи побежала к избе.

— Белёна Игнатьевна, Белёна Игнатьевна, радость-то какая! Гореслава Наумовна вернулась!

На крыльцо вышла хозяйка в наскоро надетой понёве и цветастом платке на плечах. Увидев Наумовну, она всплеснула руками.

— Миланья, постели в горнице для нашей ласточки.

Белёна Игнатьевна спустилась во двор и за руку ввела в дом гостью. В сенях её встречал Хват, такой забавный, сонный, с травинками в волосах (в сенях же и спал, от жара летнего спасаясь).

— Мы ведь думали, что ты уж в земле Урманской, — он приветливо улыбнулся. — А ты здесь.

— Потом наговоритесь, — сказала хозяйка. — Пусть Гореслава отдохнёт с дороги, а я меж тем с Добрыней Всеславичем переговорю.

…После полудня, поев и отдохнув, Наумовна снова собралась в путь. Егора Добрынича, ещё давеча ушедшего с парнями на Мутную, не дождавшись, Гнедую запряг сам плотник. Но дел у хозяина видимо-невидимо, поэтому отвезти девку в родное печище вызвался Хват. Он был весел и, насвистывая что-то, легонько подхлестнул лошадь.

Погода была славная: солнышко светило ярко, но временами скрывалось за пеленой облаков. По дороге Хват рассказал, как кольцо, князем дарёное, попало к свеям: его Егор хотел отвезти девкиным родным, но по дороге повстречались ему лихие свейские люди. Насилу ушёл, поклажу всю побросав.

Но вот речка круто повернула; по обеим сторонам дороги зашелестел родной лес. Сердечко Гореславино радостно заныло, да и как же иначе, ведь всё тут с детства знакомо. Гнедая шагом пошла, жильё человеческое почуяв. Скоро и печище показалось в древесных просветах, и спустя некоторое время подъехали они к Наумову двору. Девка быстро на землю соскочило, ворота отворилась. Заворчал поначалу Серый, но потом признал. Навстречу ей выбежал Стоян, завертелся волчком, закричал во всё горло: "Гореслава вернулась!"…

11

Ох, и досталось же девке за то, что в пошлую годину из дома тайком бежала! Отец, Наум Добрынич, слово грозное молвил, да по глазам читала Гореслава, что рад он радёшенек дочурку свою видеть; Добромира Ждановна же потрепала немного за косу, пожурила да отсыпаться в клеть послала. Гостя попотчевав, зашла к Наумовне Лада с крынкой молока.

— Попей-ка молочка, давненько ведь такого не пила.

Молоко родное слаще мёда показалось.

Опосля вместе с Хватом дошла до кузни, чтоб поклониться Силе Ждановичу и жене его, Мудрёне Братиловне, за гостеприимство сестреницы их.

Обратно Гореслава одна шла; ёлочки — шатры иголочками руки покалывали; берёзки на ветру шелестели. И так хорошо было в родном лесу возле Медвежьего озера, где каждая былинка её, Наумовну, знала. А птички звонкоголосые над головой кружились да песни свои распевали. И чего, девка глупая, в чужом краю искала, думала, что где-то есть место лучше родного печища? Нет такого места. Затрещали сухие ветки; Гореслава обернулась и рассмеялась: с ближайшего пригорка скатился Стоян.

— Чего же ты, кметь, падаешь? Земля-матушка не держит?

— Хотел я тебя напугать, а трава-то скользкая, — ответил мальчишка, былинки с себя отряхивая. Подошла к нему девка, по голове потрепала.

— Больно?

— Кметю больно не бывает.

Улыбнулась Наумовна. Глуздень он ещё, братец малый.

— Ну, научил тебя Радий из лука стрелять?

— Научил. Хочешь, шишку вон — ту собью?

Стоян пошарил за пригорком, с которого скатился, достал свой лук и палочку заострённую, что стрелой ему служила, прицелился, стрелу пустил. Удивилась девка, когда шишка на землю упала, только не та, в которую братец метил. Как же подрос, изменился он за год, что его не видела. А Наумыч стоял перед ней, гордый своим умением.

— А Радий ещё к князю на службу не ушёл?

— Нет. Уезжал он в Черен на зиму, а по весне вернулся. Зайти к нему хочешь? — мальчонка странно как-то на неё посмотрел. Нет, не глуздень он.

— Зачем же, не буду жинке его мешать.

— Ошибаешься, сестрёнка, нет у него в доме хозяйки.

— А Ярослава где? — не хотелось Гореславе больше об охотнике говорить, знала ведь, что, как узнает, что вернулась, вено отцу принесёт. — Ушла ли с нашего двора?

— Нет. Она с Желаной коров в поле пасёт.

От сердца отлегло. Не сосватать Радию её вперёд середней сестры.

Стоян с ней в поле не пошёл: захотелось ему по лесу побродить, веточек для стрелок наломать.

Бежала Наумовна по полю, солнцу ласковому лицо подставив. И хотелось ей остановиться, упасть на землю-матушку, вдоволь запахом трав надышаться. И не удержалась-таки. Пьянил, голову кружил аромат цветов полевых, тепло родной земли. Поднялась она на ноги и звонко рассмеялась. Как же хорошо дома вновь оказаться! Огляделась вокруг, коров неподалёку заметила. Вот и Серый, прихрамывая, за бабочками гоняется, а рядом с ним Желана. Подросла девчонка, скоро уж рубаху снимет. Заметив сестру старшую, навстречу ей побежала; от бега даже венок с головы слетел.

— Сестрица, милая, живая! — запыхалась Желана, отдышаться никак не могла. — А нам сказывали, что не вернёшься ты.

Прижалась девчушка к Гореславе крепко-крепко, потом за руку схватила, к коровам повела. Возле их бурёнок сидела Ярослава с хворостиной, мух от себя отгоняла. По-прежнему пригожая она была, коса ещё длиннее стала, только не спешили парни её обрезать.

— Здравствуй, Гореслава. Давненько ты от нас сбежала, сестрёнка, — и рада, и не рада Ярослава была сестриному возвращению. — Давно вернулась?

— Нет. Да разве сама не видала? Серый же меня во дворе встречал, лаял. А теперь он здесь.

— Стоян его сюда привёл. А про тебя брат нам сказывал; я сама-то, когда приехала ты, уж в поле была. Ну, нагулялась ли?

— Вдоволь, Ярославушка, всё я повидала. А ты-то как?

— С Любимом я рассорилась, Стоян тебе, верно, сказывал. А Увар… Не пойду я за него, даже если жуковинья золотые принесёт. А тебе больше повезло, заботиться о тебе твой Бог.

— О чём ты?

— Радий ездил искать тебя в город, всю зиму там пропадал, а вернулся неженатым. Только не обойти тебе с ним вокруг ракит вперёд меня.

— По нраву он тебе?

— Все девки в печище по нему сохнут.

— Так и бери его себе. Не отдавала ему сердечко и никогда не отдам.

— Батюшка прикажет — пойдёшь за Радия. Счастья ты своего не замечаешь, от такого парня отказываешься по дурости. Ох, везучая ты, Гореслава, — девка вздохнула. — А на меня парни и не смотрят, сговорились, что ли.

Знала Гореслава, что лукавит сестра, но промолчала. И не хотелось ей, чтоб сестрицу поскорей сосватали: уж больно жалко Ярославу было, да знала Наумовна, что после этого сама в девках не засидится. Так решили Рожаницы да Доля её, знать, так тому и быть.

— Гореславушка, не замолвила бы ты словечко за меня перед Любимом: тебя парни всегда слушали. Уж ходила я к нему мириться, да не знаю, простил ли.

Отчего же сестре не помочь. Пошла Гореслава к Любимину двору, в ворота постучала. Запаял Мохнатый, вышел хозяин. Изменился Любим, борода у него отросла колючая. Рассказала ей Лада, что ещё в берёзозоле умер у него отец от хвори какой-то, и был теперь парень старшой в доме над матерью своей, сестрёнками да братишками малыми.

— Зачем пожаловала, Гореслава Наумовна? — не удивился он её появлению, словно и не исчезала девка из печища.

— Сестра послала. Спрашивает, почто ты её не жалуешь. Любит она тебя, Любим Найдёныч, только голову ей Увар вскружил. Прощения теперь Ярослава у тебя просит.

— А ты зачем так помирить с сестрой меня стараешься, корысть, что ли, какая есть?

— Жалко мне сестру, напрасно только красоту свою изводит.

— Ладно, скажи ей, чтоб у ворот ввечеру ждала. Всё, что ли?

— Всё, Любим Найдёныч.

— Ну, и ступай себе.

… Просияла Ярослава, когда сестра ей слова парня передала. Как коров пригнали, побежала наряжаться. Добромира же головой качала, говорила, что напрасно девка прихорашивается. Но ошиблась Ждановна: всю ночку прогуляла с Любимом Ярослава, а Мохнатый ей снова руки лизал. Расцвела девка, о свадьбе снова поговаривать стала. И, правда, пришли скоро к Науму Добрыничу сваты. Ярослава в своём куту сидела и плакала, пока они с отцом её говорили.

— Чего ж ты, милая? — спросила её Лада. — Любит он тебя.

— Жалко отца с матушкой покидать, в чужой дом уходить.

— Ничего, привыкнешь. Стерпится-слюбится.

… И ушла-таки Ярослава вскорости из рода; была — и нет её. Жених через порог перенёс — и умерла былая Ярослава Наумовна; вместе с косой девичьей былая жизнь в прошлое ушла. Надолго запомнилась Гореславе сестра в вышитой красным узором, белой понёве с головодцем на голове, которая пела — плакала: "…. Отгоните вы кику белую со пути, со дороженьки!". И был сиречь на всё печище, и мок от слёз платок — фата у невесты, когда пели подруженьки песни печальные.

… Видела на свадьбе сестриной Гореслава Любаву. Пришла она вместе с Власом, села, где муж указал, на родителей и сестёр посматривая. И хотелось ей сесть с ними рядом, да не из их рода теперь. Была она в расшитой понёве и узорном повое; заприметила младшая Наумовна, что скоро закричит в новой избе первый Власович.

… Вот и ушла Ярослава со двора, стала теперь Гореслава старшей сестрицей. Отец со дня на день Радия с веном ждал.

В один денёк погожий сидела Наумовна со Стояном под ёлочкой-шатром на брёвнышке и рубаху вышивала; братец же что-то из веточки сосновой вырезал. Утром она Радия повстречала в поле, когда коров Желане выгонять помогала. Охотник из леса шёл и не приметить девку не мог. Слово за слово да зашёл разговор о сватовстве. Гореслава молча его выслушала, а после ответила:

— Коли батюшка скажет за тебя идти — пойду.

Понял парень, что не люб он, вспылил:

— Да кого же ты ждёшь, непутёвая?

— Я всегда ждала кого-то, Радий, только не приедет он.

— Есть, что ли, кто?

— Есть, да ты не бойся, далече он отсюда, не долетит.

Ничего не ответил на это охотник. Кликнул Лайко и пошёл прочь. Поняла девка, что парня обидела, да что ж ему ответить было, коли не люб. А Радий вдруг обернулся и крикнул:

— По своей воле не пойдёшь — силой уведу. А коли и так не удержу, то к князю мне идти.

… Славный выходил узор у неё из-под пальцев, не хуже, чем у Любавы когда-то был. Вот окончит она работу, ещё одну рубаху вышитую в сундук с приданым положит. Только для кого старается?

Тут влезла под лапы зелёные Желана, а глазёнки-то у неё блестели огнём.

— Что ж ты коров бросила, Желана?

— Кончай работу, Гореславушка: князь тёмноволосый сватать тебя приехал. Он там, у ворот наших.

И забыла Гореслава про вышивку, вылезла из-под ёлки, побежала к печищу. А сердечко быстрее ног летело, из груди выскакивало. И не замечала девка иголок, что ноги босые кололи, веток, что по лесу хлестали. Выбежала на опушку и отдышаться не может. Перебежала поле, увидала — у двора кони стоят, а среди них и серый в яблоках. А вот и Ермил ей рукой машет; рядом с ним — Уварко. И стоит впереди всех свет её очей, улыбается, на неё смотрит, смеётся:

— Что, не ждала ты меня, княгинюшка?

Быстрее ветра, не разбирая дороги, побежала к нему Гореслава, обо всём на свете позабыв. Сбылись сны, здесь её ладо…

11 марта 2001 — 26 декабря 2001.

Словарь

Альденгьюборг — древнее название крепости Ладоги на реке Волхов; ныне Старая Ладога в Ленинградской области.

Банник — дух бани, которого необходимо задобрить, чтобы не упарил (не убил).

Баской — красивый.

Баснь — сказка.

Берёзозол — апрель.

Бечета — сапфирин — серовато — голубой или синевато — серый полудрагоценный камень.

Богач — глубокая лужа, яма, колдобина, залитая водой.

Браное полотно — ткань с рельефным узором того же цвета, что основной сон, или другого, чаще всего белого с красным.

Братан — двоюродный брат.

Братчина — пир в складчину.

Брашнина — пища, питьё, чаще всего ритуальные.

Буевище — кладбище.

Вадмал — менее грубая, чем Дерюга, шерстяная материя у скандинавов. Бывала двух сортов: простая, или хавнарвадмал, и моренде — с коричневого цвета полосами; самый грубый сорт назывался торговым сукном.

Вальхалла — в скандинавской мифологии: небесное жилище, где пируют души умерших героев.

Варяжское море — Балтийское море.

Ведомая — старшая жена в эпоху многожёнства.

Вено — выкуп за невесту.

Вершник — всадник.

Вица — хворостина, длинная ветка.

Влазня — прихожая.

Волхв — жрец, владеющий недоступными другим знаниями.

Волхова — ольховые заросли.

Вотола — род плаща с капюшоном.

Всход — лестница.

Вьяница — вьюга.

Вятший — старший, знатный.

Глуздень — глупый, обычно о ребёнке.

Година — год.

Голицы — кожаные рукавицы без шерстяной подкладки.

Головодец — женский головной убор, внешне напоминающий кокошник.

Горница — верхнее помещение в избе.

Гость — купец.

Град, градец — крепость.

Гривна — шейное украшение, а так же денежная единица в виде слитка.

Гридень — воин в дружине.

Гридница — помещение для пиров и собраний дружины. Не отапливалась, но имела большие, " светлые" окна.

Гридня — дружина.

Громовое Яйцо — полудрагоценный камень с голубоватыми или жёлтыми кругами с голубым узором звёздчатой формы в центре; сам камень серый или серо — белый.

Грудень — ноябрь.

Даждьбог — бог солнца, " податель всех благ".

Дворовый — дух, хозяин двора.

дежа — кадка, где месят тесто для хлеба.

Дерюга — очень плотная грубая ткань (сканд).

Долонь — ладонь.

Доля — божество индивидуальной судьбы.

Домостройничать — вести домашнее хозяйство.

Доха — шуба с мехом внутрь и наружу.

Драккар — парусно — вёсельный корабль с головой дракона на носу.

Ерник — мелкий лес.

Жуковинья — кольца, перстни.

Забеседовать — жаловаться, плакать.

Забрало — укрепление на крепостной стене.

Заячья кривца, заячья кровь — зверобой, болеутоляющее, витаминное и кровоостанавливающее средство.

Идунн — богиня вечной юности в скандинавской мифологии.

Ингрия — территория современной Ленинградской и части Псковской и Новгородской областей; скандинавское название.

Ирий — рай в славянской мифологии.

Катанки — валенки.

Кий — палка, батог.

Кика — " рогаты" головной убор замужних женщин.

Киртель — скандинавская одежда, плотно облегающая тело от шеи до бёдер, а потом постепенно расширявшаяся до ступней и ниже; шился как с длинными, так и с короткими рукавами.

Клеть — неотапливаемая пристройка в избе.

Кметь — полноправный член дружины, воин.

Кокушник — "орхидея севера", растёт на влажных лугах и сырых опушках; имеет лиловато — розовое соцветие — шпиль.

Конунг — скандинавский племенной или дружинный вождь, позже — король.

Корба — заболоченный ельник.

Корзно — парадная княжеская одежда, род плаща.

Кросна — вертикальный ткацкий станок, а так же рама от него.

Куржевина — иней.

Кут — угол.

Лагодник — бездельник.

Лада — старшая из Рожаниц, древнеславянская богиня лета, домашнего уюта и материнства, мать 12 месяцев.

Лазливый — похотливый.

Лебёдка — душица, болеутоляющее и противопростудное средство.

Ледень — ледяная глыба.

Ледея — болезнь, вызывающая озноб; одна из сестёр — лихорадок.

Лесная Девка — девушка, украденная и воспитанная Лешим, обладающая колдовской силой и мудростью, которые теряла, выходя замуж.

Летось — прошлым летом.

Липень — июль.

Листопад — октябрь.

Луда — мель, камни, выступающие из воды.

Лунница — оберег в форме полумесяца из белого серебра или серебра с оловом, изредка из бронзы.

Материнка — то же, что Лебёдка.

Меньшица — младшая жена в эпоху многожёнства.

Молодило — очиток, золотисто — зелёное водо-накапливающее растение, внешне напоминающее мох. Растёт на скалах, цветёт с ранней весны до конца лета.

Моренде — род Вадмала, шерстяная материя с коричневого цвета полосами.

Мятль — более дорогой, чем Вотола, род плаща из шерстяной плотной материи — сукна, часто привозного.

Наворопники — разведчик.

Налуч (Налучье) — футляр, в котором носили лук.

Нарок — судьба, участь.

Нево — Ладожское озеро.

Нид — хулительное стихотворение в скандинавской поэзии, способное, навлечь несчастье на его героя.

Ногат — оникс.

Норны — скандинавские богини судьбы.

Норэгр — древнее название Норвегии.

Ньёрд — скандинавский бог ветров и воды, покровитель мореходов.

Обойти вокруг ракит — заключить официально не оформленный брак, поклявшись возле воды у священных ракитовых кустов в вечной любви. Такой союз признавался настоящим.

Обоянник — красноречивый человек, или колдун, обладающий умением обворожить человека своей речью.

Обрезать косу — стать замужней (жених обрезал невесте косу и вместе с Веном отдавал отцу девушки, если увёл её против воли родителей; в некоторых областях косу обрезали "для верности", чтобы девушка точно вышла замуж за выбранного парня).

Овощи — так называли и фрукты.

Огнея — одна из сестёр — лихорадок, вызывающая внутренний жар.

Один — верховный скандинавский бог, хозяин Вальхаллы.

Одинцы — серьги.

Опле — верхняя одежда у скандинавов из Дерюги или грубого меха (волчьего или медвежьего); нередко была настолько прочной, что служила надёжной защитой даже на войне.

Отрок — младший воин в дружине, не прошедший посвящения в полноправные её члены и находящийся в услужении у кого — либо из Кметей.

Охлупень — балка в форме перевёрнутого жёлоба, скрепляющая крышу избы.

Ошеломить — оглушить сильным ударом.

Перст — палец.

Перун — бог грома и грозы, покровитель воинов.

Перунов гнев — гроза.

Печище — поселение, деревня на севере России.

Планун — Иван — чай, успокаивающее лекарственное средство.

Поветь — сарай, хлев, навес.

Повой — головной убор замужней женщины, полотенце, платок, концы которого спускаются на спину.

Подклеть — погреб.

Полати — спальный помост в избе.

Поле — судебный поединок.

Полесовничать — проводить много времени в лесу, знать его секреты.

Полицы — полки для посуды.

Понёва — женская распашная клетчатая юбка; носилась только замужними.

Понт — Чёрное море.

Посолонь — "по солнцу".

Причелина — резная доска, прикрывающая торцы кровли.

Проголосная песня — протяжная, заунывная.

Просинец — январь.

Расстань — перекрёсток, где прощаются.

Ринуть — сильно толкнуть, отшвырнуть.

Родоплёка — вышивка, вышитая декоративная вставка.

Рожаницы — древнеславянские богини, Мать и Дочь, покровительницы дома, плодородия, материнства.

Рубаху сняла — то есть девочка стала девушкой.

Рысьи глаза — то есть необыкновенно зоркие.

Свей — швед.

Свита — верхняя одежда из сукна, с рукавами.

Сени — своеобразная прихожая в избе, неотапливаемое помещение без окон.

Серпень — август.

Сестрия — двоюродная сестра

Сёстры — лихорадки — таинственные существа в образе женщин, вселявшиеся в людей и вызывавшие заболевания.

Сив — скандинавская богиня плодородия, обладательница пышных золотых волос.

Сивер — северный ветер.

Сиречь — свадебный пир.

Скальд — скандинавский поэт — сказитель.

Снежень — февраль.

Снеккар — быстроходный скандинавский корабль.

Сон зелье — сон — трава, природное снотворное средство.

Стакр — скандинавская верхняя одежда без капюшона из шерстяной материи или на меху; длина его доходила до половины ляжек.

Становик — изгородь из мелкого леса, частокол.

Столец — табуретка.

Стрибог — верховный славянский бог, бог неба.

Стрибожьи внуки — ветры.

Сыр — творог.

Танок — хоровод.

Тарок — сильный порыв ветра.

Тинг — скандинавское народное собрание.

Тор — скандинавский бог грома и молнии, супруг Сив.

Тороки — ремни позади седла для привязывания к нему груза.

Травень — май.

Треножник — табурет с тремя ножками.

Тризна — пир в честь умершего, а так же специальный ритуал похорон.

Тул — футляр для стрел.

Убрус — головной платок в виде длинного полотенца.

Уй — дядя по матери.

Уйти в другой род — стать замужней.

Урманин — норвежец.

Усмарь — сапожник или кожевник.

Фельдр — самая распространённая тёплая скандинавская верхняя одежда, накидка с пуговицами по бокам, очень просторная. Делалась либо из простого сукна, либо из более тонкой материи, часто подбивалась мехом. Служила для защиты от дождя и ветра.

Фрейер — бог плодородия, дождя и судоходства; к нему обращаются с мольбой об урожае, мире и достатке.

Хёвдинг — предводитель(сканд.).

Хель — загробный мир в скандинавской мифологии, а так же великанша, владычица этого мира.

Хирд — скандинавская дружина.

Хирдман — член хирда.

Хлебный волк — злобный дух, прячущийся в последнем стопе, который по традиции доставался самой ленивой жнице; мог принести несчастье в дом.

Хлеборост — июнь.

Хмурень — сентябрь.

Хоробр — доблестный воин.

Хюпр — скандинавская верхняя одежда, походящая на куртку.

Чадь — члены семьи или дружины.

Черен — рукоять меча.

Чернавка — служанка.

Чур — умерший, почитаемый предок.

Ярила — бог плодородия, размножения и любви.

Ярл — скандинавский вельможа.

Content

Романовская Ольга Словенка

Романовская Ольга Словенка

Родное печище

1

2

3

4

5

6

7

8

Княжий город

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Свеи

1

2

3

4

5

6

7

8

Счастливая Долюшка

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Словарь