Антон Ратников

Рассказы

ГОВОРЯЩИЕ ОБЕЗЬЯНЫ

В нашем университете проходила научная конференция. На ней должен был выступать и я.

Заведующая кафедрой госпожа Растергаева с самого утра бегала по коридорам с вылезшими из орбит глазами. Ей предлагали валидол, но она отказывалась.

– У меня мероприятие! – говорила Растергаева и бежала дальше. Угнаться за ней было попросту невозможно.

Научный люд стал собираться часам к девяти. Многих пленила возможность бесплатно покушать бутерброды с сыром и колбасой. Кто-то неуверенно, но с надеждой говорил о коньяке.

– А правда, после конференции всем нальют? – волновался профессор Григорьев.

– Может, и нальют. В прошлом году – наливали, – отвечал похожий на метлу профессор Тихов.

Григорьев, успокоенный, куда-то уходил.

К половине десятого народу в холле перед лекционным залом набралось уже достаточно. Все громко разговаривали, обсуждая футбол, Диму Билана и каких-то кошек. О журналистике никто и не думал.

Началась регистрация. Лаборантка кафедры раздавала зарегистрировавшимся программки с темами докладов. Все внимательно ее прочитывали, стараясь отыскать в гуще фамилий свою. Найдя, профессора вздыхали и растворялись в толпе.

Лаборантка всем приятно улыбалась. Я подошел к ней и спросил, как дела.

– Ужас, – сказала она полушепотом.

– В чем дело? – удивился я: пока что все шло более-менее нормально.

– Посмотри, – сказала она и протянула мне программу. Я вчитался и обомлел. Крупным шрифтом на обложке было написано: “НАЧНАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ”.

– Может быть, правильно – ночная? – спросил я.

– Тебе лишь бы шутить, – обиделась лаборантка, – а меня могут уволить.

– Брось, это не твоя вина, а редактора. Ну, или корректора. Короче, того, кто проверял.

– Никто не проверял. Я тебе и редактор, и корректор, и Иосиф Бродский.

Я так и не понял, при чем здесь Иосиф Бродский, но на всякий случай попрощался и отошел в сторонку.

Вскоре кончились бейджи. А профессора все подходили и подходили. Узнав, что заветных табличек с надписью “Участник” нет, они поджимали губы. Кто-то принимался скандалить. Самому ретивому крикуну – директору какой-то телекомпании – я отдал свой бейдж.

– А как же вы? – проявил он сочувствие.

– Ничего. Я как-нибудь так.

– Но ведь в этом весь смысл…

Я поднял одну бровь (этому фокусу меня научил младший брат) и, ничего не говоря, пожал плечами.

– Весь смысл… – продолжил телевизионщик, обращаясь уже к кому-то другому. Меня он так и не поблагодарил.

К десяти появились студенты с кислыми лицами. Радовались конференции в основном двоечники, потому что у них отменили семинар по древнегреческой литературе. Они заговорщицки улыбались и прятали от посторонних взглядов плейеры.

Отличницы, наоборот, рассредоточились по толпе и вступили в разговор с профессорами. Отказать красавицам седовласые мужчины не могли. Поглаживая клиновидные бородки, они не спеша рассказывали о свих успехах. Девушки делали вид, что слушают.

Наконец двери лекционного зала отворились, и туда стали пускать людей. Перед входом возникла давка. В этот момент участники конференции стали похожи на футбольных фанатов, опаздывающих на матч. Работа локтями и бранные словечки не очень соответствовали престижу учебного заведения.

Когда все желающие вошли и расселись по местам, я тоже осмелился составить им компанию. Выбрал кресло поближе к выходу. Так проще слинять, если что. Но я оказался не один такой умный – пришлось выдержать конкуренцию. К счастью, по трансляции объявили, чтобы студенты садились в первые ряды. Они, ворча, повиновались, и на галерке стало посвободнее.

Сидящий рядом моложавый профессор, которого я видел впервые в жизни, подмигнул мне.

– Ну как? – спросил он.

Я показал большой палец.

– Да-да, – сказал он. По его виду было понятно, что он крайне доволен собой. Я не стал спрашивать почему.

Спустя еще десять минут прибежала Растергаева.

– Мы немного задержимся, – сказала она. – Должен приехать Пырьев. Мы все ждем Пырьева.

– Кто такой Пырьев? – зашушукались в толпе. Выяснилось, что никто не знал Пырьева.

– Наверное, какой-нибудь крупный ученый, – сказал мой сосед.

– Почему же его никто не знает? – поинтересовался я.

– Чем крупнее ученый, тем меньше людей его знает, – ответил он.

Логика в его словах отсутствовала.

Все заскучали. Некоторые студенты постарались выскочить из зала, но были застуканы заместителем декана. Их ждали выговоры.

Я уже устал бороться с зевотой, когда наконец Растергаева вернулась, ведя за собой какого-то длинноволосого студента. Студент выглядел неважно: то ли с похмелья, то ли со сна. Подойдя к компьютеру, он стал совершать загадочные манипуляции. У него, видимо, все получилось. По крайней мере, экран загорелся и стал показывать рабочий стол какого-то компьютера.

Растергаева успокоилась и даже как будто стала меньше ростом.

– Давайте начнем, – сказала Растергаева в микрофон.

– Позвольте, – встал с места тот самый телевизионщик, которому я подарил бейдж. – А где же Пырьев? Как мы можем начать без Пырьева?

Растергаева удивилась.

– Вот Пырьев, – сказала она, указывая на длинноволосого студента. Он смущенно зарделся.

Когда все выяснилось, Растергаева произнесла вступительную речь. Говорила она долго, растерянно и туманно. Главное, что вынесла из ее речи публика, – кофе-брейк будет в час дня.

– А наливать-то будут? – недоумевая, расспрашивал соседей Григорьев.

Соседи, видимо, терялись в догадках.

Первый доклад читал профессор Шум, хотя в программе он стоял ближе к концу. Такая замена вскоре объяснилась. Во время своей речи Шум оговорился, что опаздывает на обед.

Речь Шума мне почти не запомнилась. Единственное, что вызвало широкий общественный резонанс, – что в какой-то момент Шум произнес слово “член”. Профессора, улыбаясь, зашушукались, студенты загоготали. Его речь была посвящена культурным проблемам современной журналистики.

Следующий докладчик, пожилой журналист из Москвы, был предельно честен с аудиторией.

– Моя доклад называется “Отражение факта в отечественной прессе”, – сказал он, выйдя на трибуну, – но об этом я не буду рассказывать.

Аудитория была заинтригована.

– Я расскажу вам о своей судьбе… – продолжил он и на полчаса ушел в рассказ о собственных трудовых буднях. Единственное, что было понятно из его речи, – журналист – настоящий герой, лишь по какой-то нелепой случайности не удостоившийся соответствующего звания. Он был “сыном полка” во время Великой Отечественной, зимовал в Антарктике, дрейфовал на льдине, охотился на львов в Конго. Одним словом, прожил полную ярких событий жизнь.

– Интересно, – отметил, обращаясь ко мне, мой сосед, – как он мог воевать, если, как написано в программке, родился в 1946 году?

Я не знал, что ответить. Возможно, что это была еще одна опечатка. А возможно, журналист нагло врал.

Забавно, что в какой-то момент он также вспомнил про мужскую половую систему и сказал слово “пенис”.

На этот раз смеялись даже профессора…

Успокоившаяся Растергаева в конце концов шепнула ему на ухо, что его время закончилось, и за руку увела с трибуны.

Следующие несколько докладов были малопримечательны. Петров рассказал что-то об Интернете, Шумаков – о телевидении, Коганова сетовала на “Дом-2”.

– Предлагаю переименовать “Дом-два” в “Содом-два”, – предложила она.

Мой сосед, поспешно убирая с глаз газету “Жизнь”, зааплодировал.

Закончилась первая часть конференции докладом на тему “Говорящие обезьяны”. Я не шучу.

Когда объявили перерыв, все выдохнули и побежали в коридор. Там уже дымился чайник.

– Чай? – расстроился профессор Григорьев. Он явно претендовал на что-то большее. – А наливать будут?

Его кто-то успокоил.

Я тоже съел бесплатный бутерброд и нашел в толпе Растергаеву. Происходящее ее явно печалило.

– Любовь Егоровна, – обратился я к ней, – пожалуй, я пойду.

– Не уходите, – вцепилась она в мою руку, – умоляю, не уходите.

– Почему? – опешил я.

– Без вас, – сказала она безапелляционно, – все пропадет.

Я уже хотел возразить, но, наполненный чувством своей значимости, уступил.

– Беда! – прибежала откуда-то лаборантка. – В два часа в этом зале начнется лекция гостя ректора из Москвы.

– Как это? – изумилась Растергаева. – Это же наше место!

– Что-то напутали в учебном отделе! Нужно срочно искать новое помещение.

Представители нашей кафедры зашевелились. Я поспешил скрыться с их глаз. Спустя десять минут пронесся слух, что конференция возобновится в два часа в одной из аудиторий на третьем этаже. Вскоре выяснилось, что в триста тридцать шестой. Я не спеша поднялся туда. Триста тридцать шестым кабинетом оказалась кафедра экономики.

– Здесь будет конференция? – неуверенно спросил я.

– Нет! – рявкнули на меня из кабинета.

Я закрыл дверь и решил ждать здесь, но проносившаяся мимо лаборантка успела крикнуть, что на самом деле мне нужен триста шестьдесят третий кабинет.

– Опять что-то перепутали, – объяснила она заминку.

В триста шестьдесят третьем кабинете остались только самые стойкие. Их я насчитал десять: восемь профессоров и две студентки. То ли им некуда было больше податься, то ли они перед кем-то провинились. Среди профессоров я заметил и Григорьева. Он по-прежнему рассчитывал на то, что ему нальют.

Конференция продолжилась. На закуску остались самые скучные доклады. Среди них был и мой. Про члены больше никто не говорил. Зато профессор Силантьев похоронил жанр репортажа.

– Репортаж умер, – тоном, не терпящим возражений, сказал он.

Я не стал перечить ему, что в своей газете пишу репортажи каждый день. Может, он ее не читает…

Доцент Голиков, спившийся журналист в рваных сапогах, не только рассказывал какую-то скучную историю, но и иллюстрировал собой, почему журналистику считают грязной профессией. А доцент Кириллов прочитал отрывок из газетной статьи “Прорыв блокады”. То же самое он делал и в прошлом году. Григорьев от своей речи отказался. Он озирался по сторонам и бешено вращал глазами. Было видно, что ему невтерпеж.

В конце концов настала и моя очередь. Я встал и вышел к доске. Передо мной сидели Растергаева, Григорьев и две студентки. Остальные, прочитав доклады, поспешили ретироваться.

Я завел речь об Интернете. Приводил забавные примеры из прошлого, искрил находками, даже сделал несколько сенсационных заявлений (я ожидал, что они вызовут бурную дискуссию).

– Газеты через десять лет окончательно отомрут, – сказал я, сам поразившись абсурдности своих слов. Подняв глаза, я заметил, что меня никто не слушает. Расстроенный, я промямлил что-то напоследок и сказал:

– Есть ли у кого-то вопросы?

– А наливать, – поднял на меня глаза Григорьев, – скоро будут?

Потребитель

Евсеев из нашей редакции – скучный парень и весьма посредственный журналист.

Больших стилистических ошибок себе никогда не позволял, но писал так скучно, что, читая его статью, можно повеситься. Короче, он – такая редакционная амеба.

Редактор к нему относился спокойно. Наверное, потому, что знал – каждой редакции необходимы такие сотрудники: услужливые, безотказные, но звезд с неба не хватающие. С ними проще.

Евсеев – молчаливый и замкнутый человек. Ему бы пошло быть очкариком, но очков он не носил. На мой взгляд, совершенно напрасно. Очки смогли бы скрыть многие его недостатки. С коллегами он держался отстраненно. На уровне “привет – пока”. О футболе не говорил, женщин сторонился, в запои не уходил. Скучный тип.

Я считал Евсеева неким предметом мебели. Чем-то вроде редакционного сейфа. Абсолютно бесполезная вещь, но без нее вроде бы никуда.

Но однажды с ним случилось то, что перевернуло мое представление об этом человеке. Да и вообще о людях.

Откуда-то я знал, что он копил на машину. Не знаю, как я стал обладателем этой ценной информации. Может быть, он сам сказал, а может, это принесла на хвосте местная сорока – секретарша Алиева. Машину Евсеев себе хотел, в его понимании, дорогую, поэтому копил на нее долго и упорно. Отказывал себе во многом. На обед кушал принесенные из дома бутерброды. С вареной колбасой. Одевался он в один и тот же свитер. Летом свитер заменяла футболка.

В общем, он копил самозабвенно, полностью этому отдавшись. Иные так онанируют.

Вполне возможно, что именно это – причина его угрюмости.

Думаю, еще несколько лет, и машина бы у Евсеева появилась. И хотя получали журналисты немного, но если не спускать зарплату на водку, женщин и снова алкоголь, то жить можно.

Но однажды Евсеев сорвался. Как рыба с крючка. Или, если угодно, как алкоголик, решивший завязать.

Это случилось в декабре. Декабрь – хороший месяц, но не в Питере. Небо всегда серое, кругом мгла, идет не то дождь, не то снег. В общем, даже самые веселые homo sapiens впадают в депрессию. И ладно, если снег выпадет. Так и снег все никак не ложился.

Но все же есть средство, какое может вывести человека из меланхолии. Это новогодние распродажи.

Я знаю, о чем говорю. Я женат.

Моя благоверная таскала меня по магазинам две недели. Слава Богу, она у меня разумная женщина, а то я был бы разорен. У нее есть особый способ совершать покупки. Она приходит в гипермаркет и начинает ходить по бутикам. Она не пропускает ни одного, в каждом внимательно высматривая то, что ей надо. Ее глаз не пускает ни одной детали. В этом деле она – настоящий профессионал.

Обойдя все бутики, она садится обедать. За обедом прикидывает, что ей понравилось и что подходит ей по цене. Думает. А потом идет и покупает две-три вещи.

Благодаря ее разумности у меня есть отличный пиджак.

Хотя, конечно, ходить по магазинам вместе с ней – та еще пытка.

К сожалению, Евсеев с моей женой не знаком. Или к счастью, не знаю. Но о ее способе он, видимо, никогда не слышал. И зря.

Евсеев тоже заглянул на такую распродажу. Ему было интересно. Евсеев поразился разнообразию ассортимента и красочности товаров. Но больше всего его поразила надпись “Скидки”. Думаю, Евсеев тогда впервые узнал, что это такое.

Зайдя в один из бутиков, он решил купить себе зимнюю куртку. Старая куртка у него действительно прохудилась. А эта стоила на пятьдесят процентов меньше, чем в ноябре (правда, в октябре она стоила столько же, сколько и сейчас, но Евсеев-то этого не знал).

Он взял из своей копилки (деньги он держал, разумеется, в носке под кроватью) часть отложенного. Но, став обладателем замечательной куртки на меху, будто сломался. Видимо, какой-то тумблер в голове переключился. Он стал бегать по магазинам и скупать все, что под руку попадется. Везде, где была надпись “Скидки”, Евсеев засветил свое смущенное, ожидающее очков лицо.

Он купил себе набор сковородок, теннисную ракетку, колонки для компьютера, упаковку из двенадцати шерстяных носков, серебряные ложки, лампу, занавески и тюль, три книжные полки по цене двух, микроволновку, соусницу, джемпер с оленем, гладильную доску, картину с медведями в сосновом бору – не очень умелое подражание Шишкину, собрание сочинений Чехова, двухколесный велосипед, шапку-ушанку, сумку на плечо, видеоплеер, оловянную фигурку Иисуса, волейбольный мяч, электрогитару, постельное белье с Микки-Маусом, универсальный отбеливатель, радиоприемник, хрустальную вазу, твидовый костюм.

В общем, в один присест он спустил все свои накопления.

Это было настоящим безумием. Но, допустим, если бы так поступил корректор Орлов, я бы не удивился. Но Евсеев! Абсурдность этого поступка равняется тому, если бы сейчас Путин вдруг прилюдно стал целоваться с Ходорковским.

О мании, охватившей Евсеева, мы узнали, кстати, не от него самого, а от сороки Алиевой. Она столкнулась с ним в магазине.

– У него было такое странное выражение лица! – рассказывала она потом и старалась изобразить, что передавало лицо Евсеева в тот момент. Получалось очень забавно.

Мы ожидали, что с Евсеевым случится что-то непоправимое. Человек мог реально сойти с ума. Орлов даже предложил отправиться к нему домой. На всякий случай, вдруг он надумает свести счеты с жизнью. Но всем было лень, и инициативу зарубили.

Но еще больше мы удивились, когда на следующий день Евсеев пришел на работу радостный, улыбающийся и в твидовом пиджаке.

– Как дела? – хлопнул он меня по плечу (раньше с ним первым всегда здоровался я: Евсеев стеснялся заговаривать с людьми).

– Как сажа, – говорю, – бела. А ты как?

– Лучше всех! – сказал ободренный Евсеев.

– Милый пиджак, – обратил я внимание на его обновку.

– Вчера купил на распродаже.

– И… все? – задал я лукавый вопрос.

– Ну, и так еще… по мелочам… – Евсеев задумался.

– А как же машина? – робко спросил я.

– Да хрен с ней. На трамвае поезжу, – тут он приблизился к моему уху и заговорил шепотом: – Знаешь, теперь я чувствую себя совершенно свободным…

– Правда?

– Да. Как будто бы у меня появились крылья. И еще у меня есть фритюрница. Представляешь?

Content

Антон Ратников
Рассказы