Цицерон Марк Туллий

Письма к Аттику, близким, брату Квинту, М. Бруту

ПИСЬМА 68—64 гг. ДО КОНСУЛЬСТВА ЦИЦЕРОНА

I. Титу Помпонию Аттику, в Афины

[Att., I, 6]

Рим, вскоре после 23 ноября 68 г.

1. Впредь я не подам тебе повода обвинять меня в небрежном отношении к переписке. Сам ты только постарайся сравняться со мной в этом, благо у тебя так много досуга. Неаполитанский дом Рабириев[1], который ты мысленно уже измерил и выстроил, купил Марк Фонций за 130 000 сестерциев[2]; об этом я и хотел уведомить тебя на тот случай, если бы это оказалось важным для твоих соображений.

2. Брат Квинт, мне кажется, относится к Помпонии так, как я хотел бы. Теперь он вместе с ней в своих арпинских владениях. С ними там Децим Турраний[3], образованнейший человек. Брат наш[4] умер за семь дней до декабрьских календ.

Вот почти все, что я хотел сообщить тебе. Если сможешь разыскать какие-либо украшения, подходящие для гимнасия[5], пригодные для известного тебе места, пожалуйста, не упускай их. Тускульская усадьба радует меня так, что я бываю удовлетворен собой только тогда, когда приезжаю туда. Извещай меня самым исправным образом обо всех своих делах и намерениях.

II. Титу Помпонию Аттику, в Афины

[Att., I, 5]

Рим, конец 68 г. или начало 67 г.

1. Какое горе постигло меня и сколь великой утратой в моей общественной и частной жизни была смерть брата Луция, ты, ввиду нашей дружбы, можешь судить лучше, чем кто-либо другой. Ведь я получал от него все приятное, что один человек может получать от высоких душевных и нравственных качеств другого. Поэтому не сомневаюсь, что это тяжело и тебе, ибо и мое горе волнует тебя, и сам ты лишился родственника и друга, щедро наделенного преданностью и любящего тебя как по собственной склонности, так и благодаря моим рассказам.

2. Ты пишешь мне о своей сестре[6]; она сама подтвердит тебе, сколько забот я приложил к тому, чтобы брат Квинт стал относиться к ней должным образом. Считая его слишком раздражительным, я написал ему письмо, в котором и успокаивал его как брата, и увещевал как младшего, и корил за ошибки. На основании его частых последующих писем я уверен, что все обстоит, как надлежало бы и как мы того хотели бы.

3. Насчет отправки писем ты обвиняешь меня без оснований. Ведь наша Помпония ни разу не сообщила мне, кому я мог бы передать письмо. Кроме того, мне не случилось иметь в своем распоряжении кого-либо уезжавшего в Эпир, и мы еще не слыхали, что ты уже в Афинах.

4. Твое поручение по Акутилиеву[7] делу я выполнил, как только возвратился в Рим после твоего отъезда. Но случилось так, что спешить совершенно не понадобилось. Кроме того, полагая, что ты сам достаточно благоразумен, я предпочел, чтобы совет дал тебе письменно Педуцей[8], а не я. И в самом деле, после того как я много дней подряд выслушивал Акутилия (род его красноречия ты, думается мне, знаешь), я не счел для себя трудным написать тебе о его жалобах, раз я уж не поленился выслушать их, что было довольно тягостно. Но так как ты меня обвиняешь, то да будет тебе известно, что я получил от тебя только одно письмо, а между тем ты располагал большим досугом для писем и большими возможностями для пересылки их, чем я.

5. Ты пишешь, что если некто против тебя раздражен, то я должен помирить его с тобой. Понимаю, что ты хочешь сказать, и не оставил этого без внимания, но он сильно обижен каким-то странным образом[9]. Все-таки я не преминул сказать о тебе все, что было нужно. Но чего мне добиваться, — в этом считаю нужным руководствоваться твоими желаниями. Если ты напишешь мне о них, то поймешь, что я не хотел ни быть более старательным, чем ты сам, ни стать более небрежным, чем ты хочешь.

6. Что касается Тадиева дела, то, как говорил мне сам Тадий[10], ты написал, что больше стараться не о чем, ибо наследство уже перешло в собственность по праву давности[11]. Нас удивило, как это ты не знаешь, что из имущества, находящегося под опекой по закону (а в таком положении, говорят, и находится девушка), ничто не может быть отчуждено по праву давности.

7. Меня радует, что ты доволен своей покупкой в Эпире. То, о чем я просил тебя и что, по-твоему, подойдет для моей тускульской усадьбы, по возможности, постарайся приобрести, как ты об этом и пишешь, не обременяя себя. Ведь только в этом месте я отдыхаю от всех трудов и тягот.

8. Каждый день ждем мы брата Квинта. Теренция страдает сильными болями в суставах. К тебе, к твоей сестре и матери она очень расположена и шлет тебе теплый привет, как и наша любимица Туллиола[12]. Береги здоровье, люби меня и будь уверен, что я люблю тебя по-братски.

III. Титу Помпонию Аттику, в Афины

[Att., I, 7]

Рим, начало февраля 67 г.

У твоей матери все благополучно, и мы заботимся о ней. Я обязался уплатить Луцию Цинцию[13] 20 400 сестерциев в февральские иды. Позаботься, пожалуйста, о том, чтобы я получил возможно скорее все купленное и приготовленное тобой для меня, как ты об этом пишешь. Подумай, пожалуйста, и о том, каким образом собрать для меня библиотеку[14], как ты мне обещал. От твоего внимания всецело зависит мой приятный досуг, на который я надеюсь по приезде на отдых.

IV. Титу Помпонию Аттику, в Афины

[Att., I, 8]

Рим, вторая половина февраля 67 г.

1. У тебя все в таком положении, как мы того желаем. Я и брат Квинт расположены к твоей матери и сестре. С Акутилием я переговорил. Он отрицает, что его управитель писал ему что-либо, и удивляется, что возник этот спор, ибо тот отказался подтвердить, что долг уплачен сполна и что с тебя больше не причитается[15]. Твое решение по делу с Тадием[16], о котором ты пишешь, как я понял, очень желательно и приятно ему. Тот наш друг[17], клянусь тебе, прекрасный и весьма расположенный ко мне человек, действительно сердит на тебя. Если я буду знать, какое значение ты придаешь этому, мне станет ясно, о чем мне стараться.

2. Я уплатил Луцию Цинцию 20 400 сестерциев за статуи из мегарского мрамора в соответствии с тем, что ты написал мне. Твои гермы[18] из пентеликонского мрамора с бронзовыми головами, о которых ты сообщил мне, уже и сейчас сильно восхищают меня. Поэтому отправляй, пожалуйста, мне в возможно большем числе и возможно скорее и гермы, и статуи, и прочее, что покажется тебе достойным и того места, и моего усердия, и твоего тонкого вкуса, особенно же то, что ты сочтешь подходящим для гимнасия и ксиста[19]. Ведь я так увлечен этим, что ты должен помогать мне, хотя, пожалуй, от других лиц я заслуживаю осуждения. Если не будет корабля Лентула, погрузи, на какой захочешь.

3. Наша маленькая любимица Туллиола требует от тебя подарочек и называет меня твоим поручителем. Я же предпочел бы клятвенно отказаться от долга, нежели заплатить за тебя.

V. Титу Помпонию Аттику, в Афины

[Att., I, 9]

Рим, март или апрель 67 г.

1. Очень уж редко доставляют мне твои письма, а между тем тебе много легче найти человека, направляющегося в Рим, чем мне — уезжающего в Афины, и ты более уверен в том, что я в Риме, нежели я в том, что ты в Афинах. Эти мои сомнения и причиной тому, что мое письмо более кратко, ибо, не зная, где ты, я не хочу, чтобы наша дружеская переписка попала в чужие руки.

2. С нетерпением жду статуй из мегарского мрамора и герм, о которых ты писал мне. Все, что бы ты ни достал в этом роде и что покажется тебе достойным Академии[20], посылай мне без колебаний и относись с доверием к моему сундуку[21]. Вещи этого рода доставляют мне наслаждение. Я ищу то, что особенно подходит для гимнасия. Лентул обещает свои корабли. Пожалуйста, усердно заботься об этом. Фиилл[22] просит у тебя старины Эвмолпидов[23]. Присоединяюсь к его просьбе.

VI. Титу Помпонию Аттику, в Афины

[Att., I, 10]

Тускульская усадьба, между апрелем и июлем 67 г.

1. Когда я был в тускульской усадьбе (это тебе в ответ на твое «Когда я был на Керамике[24]...»), итак, когда я там был, молодой раб, присланный из Рима твоей сестрой, передал мне письмо, полученное от тебя, и сообщил, что она в тот же день после полудня отправит к тебе человека. Вот почему отвечаю на твое письмо кратко. Я вынужден писать так мало за недостатком времени.

2. Прежде всего обещаю тебе умилостивить или даже вполне примирить нашего друга[25]. То, что я ранее совершал по собственному побуждению, теперь буду делать тем ревностнее и стараться тем сильнее, что ты, как видно из твоего письма, очень хочешь этого. Я хочу только, чтобы ты понял: этот человек оскорблен очень тяжко. Но, не видя важной причины для этого, я вполне убежден в том, что он будет верен своим обязанностям и покорен нам.

3. Прошу тебя как можно более удобным способом погрузить мои статуи и гермераклы[26], о которых ты пишешь, а также прочее, что тебе удастся найти и что подойдет для известного тебе места, особенно же то, что покажется тебе нужным для палестры[27] и гимнасия. Ведь я пишу тебе, сидя там, так что само место вдохновляет меня. Кроме того, поручаю тебе приобрести барельефы, которые я мог бы вставить в штукатурку стен малого атрия[28], и две каменные ограды с изображениями для колодцев[29].

4. Не вздумай обещать кому-нибудь свою библиотеку, какого бы страстного любителя ты ни встретил. Ведь я откладываю все свои мелкие сбережения, чтобы приобрести это прибежище для своей старости.

5. Что касается брата, то я уверен, что все в таком положении, какого я всегда желал и добивался. Признаков этому много; из них не последний — это беременность твоей сестры.

6. Что касается моих комиций[30], то я и помню о данном тебе позволении и уже давно открыто говорю нашим общим друзьям, которые ждут тебя, что я не только не вызываю тебя, но даже против твоего приезда, полагая, что много важнее для тебя, чтобы ты занимался тем, чем следует заниматься в это время, нежели для меня твое присутствие в комициях. Поэтому я хотел бы, чтобы ты был настроен так, точно ты послан в эти места ради меня. Что касается меня, то ты найдешь, что я держу себя и высказываюсь так, словно все, что будет достигнуто, в моих глазах будет достигнуто не только в твоем присутствии, но и благодаря тебе.

Туллиола дает тебе срок, но поручителя не вызывает[31].

VII. Титу Помпонию Аттику, в Афины

[Att., I, 11]

Рим, июль или август 67 г.

1. Я действовал по собственному побуждению и ранее, но два твоих письма, написанные очень тщательно по тому же поводу, произвели на меня сильное впечатление.

К этому присоединился Саллюстий[32], усердно убеждавший меня вести с Лукцеем[33] переговоры о восстановлении вашей старой дружбы с возможно большей настойчивостью. Но хотя я сделал все, мне не удалось не только вернуть тебе его прежнюю благосклонность, но даже выяснить причины изменения его отношения. Хотя он и выдвигает свое решение и то, что, как я понимал, обижало его уже во время твоего пребывания здесь, однако что-то глубже запало ему в душу, и этого ни твои письма, ни мое посредничество не могут уничтожить так легко, как ты своим присутствием, и притом не только уговорами, но и тем знакомым нам дружеским выражением лица, если только ты решишь, что дело стоит того. Ты, без сомнения, будешь так полагать, если выслушаешь меня и захочешь быть верным своей доброте. А чтобы ты не удивлялся, почему, написав тебе ранее, что я надеюсь видеть его покорным нам, я теперь, видимо, сомневаюсь в этом, скажу, что трудно поверить, насколько он стал упорнее в своих намерениях и укрепился в этом своем гневе. Но все это излечится с твоим приездом или станет тягостным тому, кто будет в этом виноват.

2. Ты сообщил в своем письме, что меня уже считают избранным[34]. Знай, что в Риме теперь никого так не терзают, как кандидатов, ибо они подвергаются всяческим несправедливостям. Кроме того, неизвестно, когда соберутся комиции[35]. Но об этом ты услышишь от Филадельфа.

3. Пришли, пожалуйста, возможно скорее то, что ты приготовил для моей Академии[36]. Не только пребывание в этом месте, но даже мысль о нем удивительно восхищает меня. Книг своих только не передавай никому. Сохрани их для меня, как ты пишешь об этом. Я испытываю сильнейшее желание получить их и в то же время отвращение ко всему прочему. Трудно поверить, насколько за такой короткий срок, как ты увидишь, обстоятельства ухудшились сравнительно с тем, в каком состоянии ты оставил их.

VIII. Титу Помпонию Аттику, в Афины

[Att., I, 3]

Рим, конец 67 г.

1. Сообщаю тебе, что твоя бабка умерла от тоски по тебе, а также от страха, что Латинские празднества[37] не будут справляться по правилам и на альбанскую гору не приведут жертвенных животных. Думаю, что Луций Сауфей пришлет тебе утешающее послание[38].

2. Мы ждем тебя сюда к январю на основании некоторых слухов или твоих писем к другим людям, ибо мне ты ничего не написал об этом. Статуи, которые ты приобрел для меня, выгружены у Кайеты[39]. Я не видел их, так как у меня не было возможности выехать из Рима. Я послал человека, который позаботится о доставке их. Очень благодарен тебе за твои заботы о покупке их и за дешевую цену.

3. Ты часто писал мне об умилостивлении нашего друга[40]. Я сделал и испробовал все, но он настроен удивительно отчужденно. Хотя я и думаю, что ты слыхал о его подозрениях, но все же расскажу тебе о них, когда приедешь. Вернуть Саллюстию, несмотря на его присутствие, былую благосклонность нашего друга мне не удалось. Пишу это тебе, потому что он начал обвинять меня из-за тебя. Он убедился на своем опыте в том, что тот неумолим и что я проявил о тебе немалую заботливость. Туллиолу мы обручили с Гаем Писоном, сыном Луция, Фруги.

IX. Титу Помпонию Аттику, в Афины

[Att., I, 4]

Рим, начало 66 г.

1. Ты каждый раз заставляешь нас ждать тебя. Недавно, когда мы полагали, что ты уже в пути, ты внезапно отложил свое возвращение на квинтилий. Теперь я думаю, что ты приедешь к тому времени, какое указываешь в письме, что ты сможешь сделать с удобством для себя. Ты будешь присутствовать в комициях брата Квинта[41], повидаешься со мной после долгого перерыва, уладишь спор с Акутилием. Педуцей[42] также посоветовал мне написать тебе в этом смысле: по нашему мнению, тебе следует, наконец, уладить это дело. Я готов быть посредником теперь, как и ранее.

2. Я здесь закончил дело Гая Макра при невероятном и исключительном одобрении народа. Хотя я и отнесся к нему доброжелательно, однако от одобрения народа при осуждении его я получил большую пользу, чем получил бы от его благодарности в случае его оправдания[43].

3. То, что ты пишешь мне о гермафине[44], очень радует меня. Именно это украшение подходит для моей Академии, ибо Гермес служит общим украшением всех гимнасиев, а Минерва — отличительное украшение этого гимнасия. Пожалуйста, как ты и пишешь, украшай это место и другими предметами в возможно большем числе. Статуй, которые ты прислал мне ранее, я еще не видел. Они в формийской усадьбе, куда я теперь думал съездить. Я перевезу их все в тускульскую усадьбу. Если когда-либо начну богатеть, украшу Кайету[45]. Книги свои сохрани и не теряй надежды на то, что я смогу сделать их моими. Если я достигну этого, то превзойду богатствами Красса[46] и буду с презрением относиться к чьим бы то ни было доходным домам[47] и лугам.

X. Титу Помпонию Аттику, в Афины

[Att., I, 1]

Рим, незадолго до 17 июля 65 г.

1. Положение с моим соисканием, которое, знаю, очень заботит тебя, насколько можно предвидеть на основании догадок, таково: избрания добивается один только Публий Гальба[48], но ему отказывают по обычаю предков — без прикрас и притворства. По общему мнению, слишком поспешное домогательство Гальбы оказалось небезвыгодным для меня, ибо ему обычно отказывают, говоря, что должны голосовать за меня. Таким образом, я надеюсь на некоторый успех, ибо все учащаются разговоры о том, что у меня находится весьма много друзей. Я думал начать привлечение голосов на поле[49] во время выборов трибунов, в то самое время, когда, по словам Цинция, твой раб должен будет выехать с этим письмом, то есть за пятнадцать дней до секстильских календ. Мои, по-видимому, несомненные соперники — это Гальба, Антоний[50] и Квинт Корнифиций[51]. Думаю, что в ответ на это ты либо рассмеялся, либо вздохнул. Чтобы ты хлопнул себя по лбу, прибавлю, что некоторые называют также Цезония. О Гае Аквилии[52] я не думаю: он отстранился, сказался больным и сослался на свое судебное царство. Катилина, если суд решит, что в полдень не светло, конечно, будет соперником[53]. Упоминания об Ауфидии[54] и Паликане[55] ты, я думаю, не ждешь в то время, когда я пишу это.

2. Из числа нынешних соискателей Цезарю[56], как полагают, избрание обеспечено. Ферма и Силана[57] считают соперниками. У них так мало друзей и они пользуются таким малым уважением, что, по моему мнению, нет ничего невозможного в том, чтобы выдвинуть против них Турия. Но, кроме меня, никто так не думает. Мне кажется, для меня очень выгодно, чтобы вместе с Цезарем был избран Ферм. Ведь из тех, кто добивается избрания теперь, нет, по-видимому, ни одного, кто, попади он в один год со мной, был бы более сильным кандидатом, чем Ферм, так как он смотритель Фламиниевой дороги[58], которая тогда, конечно, легко будет закончена: я охотно связал бы его теперь с другим консулом[59]. Вот какое представление об искателях сложилось у меня до сего времени. Ко всему, что относится к выполнению обязанностей кандидата, приложу особенное старание, а так как при голосовании значение Галлии, по-видимому, велико, то я, когда в Риме форум остынет от прений в суде, возможно, вырвусь в сентябре к Писону в качестве легата[60] и возвращусь в январе. Когда выясню настроение знати, напишу тебе. Прочее, надеюсь, пойдет хорошо, по крайней мере, при этих соперниках, находящихся в Риме. Постарайся привлечь на мою сторону, так как ты там ближе, отряд избирателей моего друга Помпея[61]. Скажи ему, что я не буду сердит на него, если он не явится на мои комиции. Вот в каком положении эти дела.

3. Но есть кое-что, за что я очень просил бы тебя извинить меня. Твой дядя Цецилий, будучи обманут Публием Варием на большую сумму денег, затеял тяжбу с его братом Авлом Канинием Сатиром по поводу имущества, которое тот, по словам Цецилия, злонамеренно купил у Вария в установленном порядке[62]. Заодно подали в суд и прочие заимодавцы, среди которых Луций Лукулл[63] и Публий Сципион, а также Луций Понций[64], который, как полагают, будет старшиной, если имущество поступит в продажу. Право, этот случай со старшиной забавен! Теперь о сути дела. Цецилий попросил меня выступить против Сатира. Почти не проходит дня, чтобы этот Сатир не побывал у меня в доме. Он очень ухаживает за Луцием Домицием[65], а на втором месте считает меня. Он был очень полезен мне и брату Квинту во время подготовки наших соисканий.

4. Меня сильно смущают мои дружеские отношения как с самим Сатиром, так и с Домицием, на которого я главным образом рассчитываю при избрании. Я объяснил это Цецилию и заодно указал ему, что если бы тяжба с Сатиром была у него одного, то я был бы готов удовлетворить его; теперь же, когда в суд подали многие заимодавцы, преимущественно люди с большим влиянием, которые легко могут поддержать общий иск и без того человека, которого Цецилий хочет сделать своим представителем, — справедливо, чтобы он принял в расчет и мои обязанности друга и обстоятельства. Мне показалось, что он принял это горше, чем я хотел бы и чем обычно делают порядочные люди. Затем он стал совершенно избегать дружеского общения со мной, установившегося за последние дни.

Прошу тебя простить мне это и считать, что чувство приязни не позволяет мне выступить против доброго имени друга в тяжелейшее для него время, особенно когда он отнесся ко мне со всем вниманием и преданностью. Если же ты захочешь быть ко мне более суровым, считай, что мне помешало мое честолюбие. Я же полагаю, что заслуживаю извинения, если это даже и так, ибо

не о жертве они, не о коже воловой[66]...

Итак ты видишь, какое у меня направление и как приходится не только сохранять, но также и приобретать всеобщее расположение. Надеюсь, я оправдал перед тобой свою точку зрения; во всяком случае я очень хочу этого.

5. Твоя гермафина[67] очень восхищает меня. Ее поставили так красиво, что весь гимнасий кажется посвящением богине. Я очень люблю тебя.

XI. Титу Помпонию Аттику, в Афины

[Att., I, 2]

Рим, после 17 июля 65 г.

1. Знай, что у меня прибавление: сынок; Теренция здорова. От тебя уже давно никаких писем. В предыдущем письме я подробно написал тебе о своем положении. В ближайшее время думаю защищать своего соперника Катилину[68]. Судьи у нас такие, каких мы хотели, — весьма угодные обвинителю[69]. Надеюсь, что в случае оправдания он будет относиться ко мне более дружественно в деле соискания. Если же случится иначе, перенесу это спокойно.

2. Мне нужно, чтобы ты возвратился спешно, ибо все твердо убеждены в том, что твои знатные друзья будут противниками моего избрания. Предвижу, что ты окажешься весьма полезным мне для привлечения их на мою сторону. Поэтому постарайся быть в Риме в начале января, как ты решил.

XII. Квинт Туллий Цицерон

КРАТКОЕ НАСТАВЛЕНИЕ ПО СОИСКАНИЮ

[Comm. pet.]

Начало 64 г.

Квинт шлет привет брату Марку.

I. 1. Хотя у тебя и достаточно всего того, что человек может приобрести природным умом или опытом, или стараниями, однако, ввиду нашей взаимной любви, я счел нелишним подробно написать тебе то, что мне приходило на ум, когда я размышлял дни и ночи о твоем соискании, — не для того, чтобы научить тебя чему-нибудь новому, но чтобы изложить с единой точки зрения, по плану и порядку, то, что в жизни оказывается разбросанным и неопределенным. Хотя природа и имеет наибольшее значение, но, мне кажется, в деле немногих месяцев искусство может победить природу.

2. Подумай, в каком государстве ты живешь, чего добиваешься, кто ты. Вот о чем должен ты размышлять чуть ли не каждый день, спускаясь на форум: «Я — человек новый, добиваюсь консульства, это — Рим».

Новизне своего имени ты чрезвычайно поможешь славой своего красноречия. Это всегда доставляло величайший почет. Тот, кого признают достойным быть защитником консуляров[70], не может считаться недостойным консульства. И вот, так как ты основываешься на этой славе и всего, чего ты достиг, ты достиг с ее помощью, приходи для произнесения речи, подготовившись так, словно на основании твоих отдельных выступлений предстоит вынести суждение о твоем даровании в целом.

3. Постарайся, чтобы вспомогательные средства этой способности, которые, знаю, припасены у тебя, были в исправности и наготове, и почаще вспоминай то, что Деметрий[71] написал о прилежании и упражнениях Демосфена[72]. Затем позаботься о том, чтобы было ясно, что у тебя есть многочисленные друзья из разных сословий. Ведь в твоем распоряжении то, чем располагали немногие новые люди: все откупщики, почти все сословие всадников, многие собственные муниципии[73], многие люди из любого сословия, которых ты защищал, несколько коллегий[74], а кроме того, многочисленные юноши, привлеченные к тебе изучением красноречия, и преданные и многочисленные друзья, ежедневно посещающие тебя.

4. Постарайся сохранить это путем увещеваний и просьб, всячески добиваясь того, чтобы те, кто перед тобой в долгу, поняли, что не будет другого случая отблагодарить тебя, а те, кто в тебе нуждается, — что не будет другого случая обязать тебя. Новому человеку также весьма может помочь благосклонность знатных людей, а особенно консуляров. Полезно, чтобы сами те, в круг и число которых ты хочешь вступить, считали тебя достойным этого круга и числа.

5. Всех их нужно усердно просить, перед ними ходатайствовать и убеждать их в том, что мы[75] всегда разделяли взгляды оптиматов и менее всего добивались расположения народа и если мы, как казалось, говорили в угоду народу, то мы делали это для привлечения на свою сторону Гнея Помпея для того, чтобы он, чье влияние так велико, относился к нашему соисканию дружественно или, во всяком случае, не был противником его.

6. Кроме того, старайся привлечь на свою сторону знатных молодых людей или хотя бы сохранить тех, кто к тебе расположен. Они придадут тебе много веса. Их у тебя очень много; сделай так, чтобы они знали, какое большое значение ты им придаешь. Если ты доведешь их до того, что те, кто не против тебя, будут тебя желать, то они принесут тебе очень большую пользу.

II. 7. Тебе, как новому человеку, также очень поможет то, что вместе с тобой добиваются избрания люди такой знатности, что никто не осмелится сказать, что их знатность должна принести им большую пользу, нежели тебе доблесть. Ну, кто подумает, что к консульству стремятся Публий Гальба и Луций Кассий[76], люди высокого рода? Итак, ты видишь, что люди самого высокого происхождения не равны тебе, ибо они лишены сил.

8. Но, скажешь ты, Антония[77] и Катилины следует опасаться. Вовсе нет: для человека деятельного, ревностного, честного, красноречивого, пользующегося расположением тех, кто выносит приговор, желательны такие соперники: оба с детства убийцы, оба развратники, оба в нужде. Мы видели, что имущество одного из них было внесено в списки, и, наконец, слышали его клятвенное заявление, что он не может состязаться с греком перед судом в Риме на равных началах[78]. Мы знаем, что его вышвырнули из сената на основании прекрасной и справедливой оценки, данной ему цензорами. Он был моим соперником при соискании претуры, причем друзьями его были Сабидий и Пантера[79]; у него уже не было рабов, которых он мог бы выставить для продажи; однако, занимая эту должность, он купил на подмостках для продажи рабов подругу с тем, чтобы открыто держать ее у себя дома, а добиваясь избрания в консулы, предпочел ограбить всех трактирщиков[80] во время самого позорного посольства, а не быть здесь и умолять римский народ[81].

9. А другой[82]? Всеблагие боги, чем блещет он? Во-первых, такой же знатностью. Не большей ли? Нет, но доблестью. По какой причине? Потому что Антоний боится даже своей тени, а этот не боится даже законов, рожденный среди нищеты отца, воспитанный среди разврата сестры, возмужавший среди убийств граждан. Его первым шагом на государственном поприще было умерщвление римских всадников. Ведь во главе тех галлов, которых мы помним и кто тогда снес головы Титиниям, Нанниям и Танусиям[83], Сулла поставил одного Катилину. Находясь среди них, он своими руками убил Квинта Цецилия, прекраснейшего человека, мужа его сестры, не принадлежавшего ни к одной партии, всегда спокойного от природы, а также от возраста.

III. 10. Стоит ли мне теперь говорить, что консульства домогается тот, кто на глазах у римского народа провел через весь город под ударами розог Марка Мария[84], человека самого дорогого римскому народу, привел его к надгробному памятнику[85], истязал его там всяческими пытками, живому и еще стоявшему отсек мечом голову правой рукой, схватив ее за волосы левой рукой у темени, и затем сам понес голову, а у него между пальцами ручьями текла кровь? Тот, кто впоследствии жил среди актеров и гладиаторов, причем первые были ему помощниками в разврате, а вторые в преступлениях, кто никогда не входил ни в одно священное или охраняемое религией место без того, чтобы, из-за его бесчестности, если даже у других не было никакой вины, не оставалось подозрения в совершенном кощунстве[86]? Тот, кто привлек к себе в качестве близких друзей из курии Куриев и Анниев[87], из атриев[88] Сапал и Карвилиев, из всаднического сословия Помпилиев и Веттиев[89]? Кто настолько дерзок, настолько испорчен, наконец, настолько искушен и предприимчив в разврате, что осквернял мальчиков в тоге с пурпурной каймой[90] чуть ли не в объятиях у их родителей? Что мне теперь писать тебе об Африке, о заявлениях свидетелей? Они известны, и ты перечитывай их чаще[91]. Но не считаю нужным молчать о том, что, во-первых, он вышел из суда таким же бедным, какими были некоторые судьи до вынесения того знаменитого приговора[92]; кроме того, он стал столь ненавистным, что ежедневно требуют нового суда над ним. Его положение таково, что он более боится, даже оставаясь в бездействии, чем выказывает презрение, что-либо предпринимая.

11. Насколько благоприятнее условия, при которых ты стремишься к избранию, нежели те, в которых недавно находился Гай Целий, также новый человек! Он соперничал с двумя знатнейшими людьми; однако все качества их стоили большего, чем сама знатность — необычайные дарования, высокая нравственность, бесчисленные благодеяния и весьма обдуманная и тщательная подготовка выборов. Целий все же одержал верх над одним из них, хотя и был гораздо ниже его по происхождению и не превосходил его почти ни в чем[93].

12. Итак, если ты используешь то, что тебе щедро дают природа и занятия, которым ты всегда предавался, чего требуют нынешние обстоятельства, что ты можешь, что ты должен сделать, тебе не будет трудно бороться с этими соперниками, которые в гораздо меньшей степени знамениты своим происхождением, чем знатны своими, пороками. И в самом деле, найдется ли такой бесчестный гражданин, который захотел бы одним голосованием обнажить против государства два кинжала[94]!

IV. 13. Так как я изложил тебе, какими средствами ты располагаешь и можешь располагать, дабы поддержать свое имя нового человека, теперь, мне кажется, нужно сказать о величии соискания. Ты стремишься к консульству. Нет человека, который не счел бы тебя достойным этой чести, но многие относятся к тебе недоброжелательно. Ведь ты, человек из сословия всадников, добиваешься высшей должности в государстве и притом настолько высокой, что человеку смелому, красноречивому, бескорыстному эта почетная должность принесет больше значения, нежели другим. Не думай, что те, кто был облечен этой почетной властью, не видят, какое значение приобретешь ты, добившись того же. А те, кто, происходя из семейств консуляров, не достиг положения своих предков, подозреваю я, затаили по отношению к тебе недоброе, разве что кто-нибудь особенно расположен к тебе. Новые люди из числа бывших преторов, кроме тех, кого ты обязал твоими благодеяниями, думается мне, не хотят, чтобы ты превзошел их в достижении почестей.

14. Далее я уверен, что тебе приходит на ум, как много недоброжелателей в народе, как они чуждаются новых людей в силу привычек, укоренившихся в течение последних лет[95]. Неизбежно также, что некоторые сердиты на тебя за те судебные дела, которые ты вел. Осмотрись также и подумай: раз ты с таким усердием отдался прославлению Гнея Помпея, относится ли к тебе кто-нибудь дружественно по этой причине?

15. Поэтому, стремясь к высшему положению в государстве и видя, что имеются противоборствующие тебе стремления, ты должен употребить все свое старание, заботы, труд и настойчивость.

V. 16. Соискание должностей требует действий двоякого рода: одни должны заключаться в обеспечении помощи друзей, другие — в снискании расположения народа. Старания друзей должны рождаться от услуг, одолжений, давности дружбы, доступности и приветливости. Но при соискании это слово «друзья» имеет более широкое значение, чем при прочих житейских отношениях. К числу друзей ты должен относить всякого, кто проявит хотя бы некоторое расположение и внимание к тебе, всякого, кто будет частым посетителем твоего дома. Однако чрезвычайно полезно быть дорогим и любезным именно тем, кто нам подлинно друг вследствие родства или свойства, или товарищества[96], или какой-либо связи.

17. Затем нужно приложить все усилия к тому, чтобы всякий близкий и совсем свой человек, затем и члены трибы, соседи, клиенты[97], даже вольноотпущенники и, наконец, твои рабы любили тебя и желали тебе наибольшего значения, ибо почти все разговоры, создающие общественному деятелю имя, исходят от своих.

18. Затем надо приобрести друзей всякого рода: для придания себе блеска — людей, известных должностным положением и именем, которые если и не способствуют привлечению голосов, то все же придают искателю некоторый вес; для обеспечения своего права — должностных лиц, а из них особенно консулов, затем народных трибунов; для получения голосов центурий — людей выдающегося влияния. Прежде всего склони на свою сторону и обеспечь себе поддержку тех, кто благодаря тебе получил или надеется получить голоса трибы или центурии, или же какую-нибудь выгоду. Ибо в течение последних лет честолюбивые люди прилагали всяческие усилия и труды, чтобы получить от членов своей трибы то, чего они домогались. Ты должен добиваться любым способом, чтобы эти люди были на твоей стороне всей душой и всеми стремлениями.

19. Если бы люди были достаточно благодарными, то все это должно бы быть подготовлено для тебя так, как, я уверен, оно и подготовлено, ибо за последние два года ты привлек на свою сторону четыре товарищества людей, весьма влиятельных на выборах: товарищества Гая Фундания, Квинта Галлия[98], Гая Корнелия и Гая Орхивия. Какие обязательства по отношению к тебе взяли на себя и подтвердили их сотоварищи, поручая тебе их дела, мне известно, ибо я присутствовал при разговоре. Поэтому в ближайшее время тебе надлежит от них требовать должного частыми напоминаниями, просьбами, подтверждениями, стараясь о том, чтобы они поняли, что у них никогда не будет другого случая отблагодарить тебя. Надежда на новые одолжения с твоей стороны и твои недавние услуги, конечно, побудят людей ревностно действовать в твою пользу.

VI. 20. А так как вообще твои притязания очень надежно поддерживают друзья, которых ты приобрел, защищая дела в суде, то сделай так, чтобы обязанности каждого, кто перед тобой в долгу, были точно расписаны и распределены. И раз ты никогда ни в чем не обременял никого из тех людей, постарайся о том, чтобы они поняли, что все то, что они, по твоему мнению, должны для тебя сделать, ты приурочил именно к этому времени.

21. Но так как люди становятся благосклонными и ревностными избирателями главным образом благодаря трем обстоятельствам — услугам, надежде и искренней душевной привязанности, то нужно усвоить, каким образом следует использовать каждое их них. Малейшие услуги заставляют людей считать, что есть достаточно причин для усердного голосования, не говоря уже о тех, кого ты спас, — а их очень много, — которые понимают, что если они не удовлетворят тебя при этих обстоятельствах, то они никогда не найдут одобрения ни у кого. Хотя это и так, их все же нужно просить и привести к сознанию того, что мы, в свою очередь, можем стать обязанными тем, кто до того был обязан нам.

22. Что же касается тех, кого с тобой связывает надежда (этот род людей гораздо старательнее и обязательнее), то постарайся, чтобы им казалось, что ты расположен и готов оказать им поддержку. Наконец, пусть они понимают, что ты внимательно следишь за услугами с их стороны, пусть им будет ясно, что ты хорошо видишь и отмечаешь, сколько каждый из них для тебя делает.

23. Третий род помощи при выборах — это искренние стремления, которые понадобится укрепить, выражая благодарность и приспособляя свои речи к тем условиям, в силу которых каждый, как тебе покажется, будет твоим сторонником, — проявляя по отношению к людям одинаковое благоволение, подавая им надежду, что дружеские отношения станут близкими и тесными. Для всех этих видов отношений обдумай и взвесь, сколько кто может, чтобы знать, каким образом нужно каждому услужить и чего ожидать и требовать от каждого.

24. Дело в том, что существуют некоторые люди, очень влиятельные в своей округе и муниципии, существуют усердные и состоятельные, которые, если они ранее и не старались использовать это влияние, однако вполне могут со временем потрудиться ради того, кому они обязаны или хотят угодить. Людей этого рода нужно обхаживать так, чтобы они сами поняли, что ты видишь, чего тебе ожидать от каждого из них, чувствуешь, что получаешь, помнишь, что получил. Но есть и другие, которые либо ничего не могут, либо даже ненавистны членам своей трибы и лишены присутствия духа и возможности постараться сообразно обстоятельствам. Не забудь разобраться в них, чтобы, возложив на кого-нибудь слишком большие надежды, не получить мало помощи.

VII. 25. И хотя нужно быть вполне обеспеченным, приобретя и укрепив дружеские связи, все же во время самого соискания завязываются весьма многочисленные и очень полезные дружеские отношения. Дело в том, что с соисканием, при прочих неприятностях, сопряжено следующее удобство: ты можешь без ущерба для своей чести, чего ты не смог бы сделать в обычных условиях, завязывать дружбу, с кем только захочешь; если бы ты в другое время стал вести переговоры с этими людьми, предлагая им свои услуги, то это показалось бы бессмысленным поступком; если же ты во время соискания не будешь вести переговоров об этом, и притом со многими и тщательно, то ты покажешься ничтожным искателем.

26. Я же уверяю тебя, что нет никого, если только он не связан какими-нибудь узами с кем-либо из твоих соперников, от кого ты, приложив старания, не мог бы легко добиться, чтобы он своей услугой снискал твою привязанность и обязал тебя; лишь бы только он понял, что ты придаешь ему большое значение и говоришь от души, что он делает выгодное дело и что из этого возникнет не кратковременная дружба в связи с голосованием, а прочная и постоянная.

27. Верь мне, не найдется никого, кто бы, обладая хоть каким-нибудь здравым смыслом, упустил эту представившуюся ему возможность установить дружеские отношения с тобой, особенно когда, благодаря случаю, твои соперники таковы, что их дружбу следует либо презирать, либо избегать, а сами они не могут не только выполнить, но даже начать то, что я советую тебе.

28. Как Антоний начнет привлекать на свою сторону и завязывать дружбу с людьми, которых сам он не может назвать по имени? Право, не вижу ничего более глупого, чем предположение, что тебе может быть предан тот, кого ты не знаешь. Человек должен обладать какой-то исключительной славой и достоинством, а также совершить великие подвиги, чтобы незнакомые люди избрали его на высшую должность, когда о нем никто не печется. Но случай, когда бы негодный человек, бездельник, без способностей, покрытый позором, без друзей, кому никто не обязан, опередил человека, опирающегося на поддержку большинства людей и всеобщее уважение, возможен только при непростительной небрежности.

VIII. 29. Поэтому постарайся при помощи многочисленных и разнообразных дружеских связей закрепить за собой все центурии. Прежде всего — это очевидно — ты должен привлечь на свою сторону сенаторов и римских всадников, а из прочих сословий — влиятельных и усердных людей. На форуме бывают многие деятельные горожане, многие ревностные и влиятельные вольноотпущенники. Кого сможешь, — сам, кого — через общих друзей, приложив все усилия, склони к тому, чтобы они стали твоими горячими сторонниками. Стремись к этому, посылай к ним людей, дай понять им, что они оказывают тебе величайшую услугу.

30. Затем нужно обратить внимание на город в целом, на все коллегии, округи и соседства. Если ты завяжешь дружеские отношения с главенствующими в них людьми, то при их помощи легко будешь держать в руках остальную массу. Затем думай и помни обо всей Италии, расписанной и распределенной на трибы, чтобы не допустить существования муниципии, колонии, префектуры и, наконец, места в Италии, в котором бы у тебя не было достаточной поддержки.

31. Разыскивай и находи людей в каждой области, узнай их, посети, укрепи их расположение к тебе, постарайся о том, чтобы они за тебя просили в своей округе и были как бы кандидатами за тебя. Они пожелают твоей дружбы, увидев, что ты стремишься приобрести их дружбу. Ты добьешься, что они это поймут, с помощью речи, составленной с этой целью. Жители муниципий и деревень считают себя нашими друзьями, если мы знаем их по имени. Если же они также рассчитывают на некоторую нашу защиту, то они не упускают случая заслужить эту дружбу. Прочие, а особенно твои соперники, даже не знают этих людей; ты же и знаешь и легко познакомишься с ними, без чего дружба невозможна.

32. Этого однако недостаточно, хотя это и важно. Нужно, чтобы за этим последовала надежда на выгоду и дружбу, чтобы ты казался им не только номенклатором[99], но и добрым другом. Когда ты таким образом будешь иметь в центуриях ревностных сторонников в лице тех, кто из-за честолюбия пользуется очень большим влиянием среди членов трибы, и в лице прочих, имеющих значение среди части членов трибы вследствие своего положения в муниципии или в округе, или в коллегии, то у тебя будут все основания надеяться на наилучший исход.

33. Что же касается центурий всадников[100], то обеспечить себе их поддержку, если постараться, мне кажется, гораздо легче. Прежде всего познакомься с всадниками (ведь их немного), затем привлеки их к себе (этот юношеский возраст гораздо легче склонить к дружбе); к тому же на твоей стороне любой из лучших юношей, жаждущих образования. Далее, так как ты сам принадлежишь к сословию всадников, то они будут послушны авторитету сословия, если ты приложишь старания, чтобы обеспечить себе поддержку этих центурий не только ввиду благорасположения сословия, но и на основании дружбы отдельных лиц. Ведь ревностное отношение молодежи при привлечении голосов, при обходе, при распространении новостей, при постоянном сопровождении и чрезвычайно важно и приносит удивительный почет.

IX. 34. Раз я упомянул о постоянном сопровождении, надо также заботиться о том, чтобы тебя ежедневно провожали люди всякого рода, сословия и возраста. Ибо на основании множества их можно будет сообразить, каковы будут твои силы и возможности на самом поле. При этом бывают люди трех родов: первые приветствуют, приходя на дом[101]; вторые провожают на форум; третьи сопровождают постоянно.

35. По отношению к приветствующим (это более пошлые люди и, по нынешнему обычаю, приходят они в большом числе) нужно держать себя так, чтобы это ничтожное внимание с их стороны казалось им самым лестным для тебя. Покажи тем, кто приходит к тебе в дом, что ты замечаешь; дай это понять их друзьям, чтобы те сообщили им об этом; повторяй об этом им самим. Так люди, обходя многих соперников и видя, что один из них обращает на их любезность наибольшее внимание, часто отдают свои голоса именно ему и оставляют прочих, постепенно останавливают свой выбор и при голосовании из сторонников всех превращаются в сторонников одного. Кроме того, тщательно соблюдай правило: если услышишь или почувствуешь, что тот, кто обещал тебе свою поддержку, как говорится, перекрасился, то скрой, что ты услыхал или знаешь; если же он захочет обелить себя в твоих глазах, чувствуя, что на него пало подозрение, то подтверди, что ты никогда не сомневался и не должен сомневаться в его добрых намерениях. Ибо тот, кто не считает, что он удовлетворяет тебя, никак не может быть другом. Но нужно знать настроение каждого, чтобы можно было установить, насколько кому доверять.

36. Сопровождение при следовании на форум — более важная обязанность, чем приветствия на дому; дай понять и покажи, что оно более приятно тебе, и спускайся на форум, по возможности, в определенное время. Множество людей, ежедневно сопровождающих на форум, создает весьма благоприятные мнения, придает большое достоинство.

37. Третьи этого рода — это толпа неотступно сопровождающих. Постарайся, чтобы те, кто будет делать это охотно, поняли, что они этой величайшей услугой обязывают тебя навсегда; от тех же, кто в долгу перед тобой, прямо требуй выполнения этой обязанности — кто сможет по возрасту и занятиям, пусть постоянно будет при тебе сам; кто не сможет сопровождать, пусть возложит эту обязанность на своих близких. Я очень хочу, чтобы ты всегда был в сопровождении множества людей, и полагаю, что это важно для успеха.

38. Кроме того, много способствует славе и придает достоинство, если с тобой будут те, кого ты защитил, кого ты спас и освободил от осуждения. Этого ты прямо требуй от них: так как благодаря тебе одни без всяких расходов сохранили имущество, другие доброе имя, третьи жизнь и все достояние[102], и так как им не представится никакой другой возможности отблагодарить тебя, пусть они воздадут тебе за это, взяв на себя эти обязанности.

X. 39. Во всей этой речи я касался содействия друзей. Теперь я не могу обойти молчанием предосторожностей, необходимых в этом деле. Все преисполнено обмана, козней и вероломства. Теперь не время для нескончаемого рассуждения о том, на основании чего можно отличить доброжелателя от притворщика; теперь нужно только предостеречь. Твоя высокая доблесть заставила одних и тех же людей и быть притворными друзьями тебе и ненавидеть тебя. По этой причине держись Эпихармова правила[103]: жилы и члены мудрости — не доверяться необдуманно.

40. Обеспечив себе старания друзей, узнай также замыслы недругов и противников, а также, кто они. Их три рода: одни — это те, кому ты повредил, другие — те, кто не любит тебя беспричинно, третьи — те, кто относится весьма дружественно к твоим соперникам. Перед теми, кому ты повредил, выступив против них в пользу друзей, оправдайся открыто, напомни им об обязанностях дружбы, подай им надежду на то, что ты будешь относиться к их делам так же ревностно и старательно, если они отдадут тебе свою дружбу. Тех, кто не любит тебя беспричинно, постарайся отвлечь от превратного душевного расположения, либо оказав услугу, либо подав надежду, либо проявив внимание. Тем, кто несколько чуждается тебя вследствие дружеского отношения к твоим соперникам, угождай теми же способами, что и вышеупомянутым, и, если сможешь убедить, покажи, что ты относишься благожелательно даже к своим соперникам.

XI. 41. Так как об установлении дружеских отношений сказано достаточно, следует сказать о другой стороне соискания, заключающейся в приобретении благосклонности народа. Это требует обращения по имени[104], лести, постоянного внимания, щедрости, распространения слухов, надежд на тебя, как государственного деятеля.

42. Прежде всего сделай явным то, что ты делаешь, — свое старание знать людей, и усиливай и улучшай это с каждым днем. Мне кажется, что ничто не располагает к себе народа и не приятно ему в такой степени. Затем (это несвойственно тебе от природы) внуши себе, что нужно притворяться так, чтобы казалось, что ты делаешь это по природной склонности. Ты не лишен обходительности, приличествующей хорошему и приятному человеку, но здесь чрезвычайно необходима лесть, которая, будучи порочной и постыдной при прочих условиях жизни, при соискании однако необходима. Правда, когда она портит человека постоянной готовностью соглашаться, она бесчестна, но когда она делает его более дружественным, она не заслуживает такого порицания; она необходима искателю, чей вид, выражение лица, речь должны изменяться и приспособляться к чувствам и воле тех, с кем он общается.

43. Для настойчивости не существует никакого правила: само слово показывает, в чем здесь дело. Поистине чрезвычайно полезно никуда не отдаляться, но главное преимущество настойчивости в том, что человек не только находится в Риме и на форуме, но и в том, что он настойчиво добивается, часто обращается к одним и тем же людям и не допускает, чтобы кто-нибудь мог сказать, что ты не просил его о поддержке, которую ты мог бы получить от него, и не просил настоятельно и убедительно.

44. Щедрость бывает весьма широкой: она — в использовании своего состояния; при этом, правда, она не может распространиться на толпу, но друзья восхваляют ее, и толпе она приятна; она — в званых обедах, которые ты должен давать; пусть их расхваливают и ты и твои друзья повсюду и в каждой трибе; она — в оказании содействия, которое должно быть общеизвестным и к услугам каждого; заботься также о том, чтобы доступ к тебе был свободен днем и ночью, и притом чтобы были открыты не только двери твоего дома, но и взор и лицо, являющееся дверью в душу. Если оно говорит о том, что твои мысли спрятаны и заперты, то открытый вход не имеет большого значения, ибо люди хотят не только обещаний, особенно в том, чего они просят от кандидата, но обещаний, даваемых щедро и с почетом для них.

45. Показывать, что то, что ты будешь делать, ты сделаешь старательно и охотно, конечно, легко выполнимое правило. Другое правило труднее и подходит более к обстоятельствам, нежели к твоему характеру: в том, чего ты не можешь сделать, либо отказывать мягко, либо вовсе не отказывать. Первое — качество доброго человека, второе — умелого искателя. Ибо, когда просят о том, чего мы не можем обещать без ущерба для своей чести или без убытка для себя, например, если кто-нибудь попросит взять на себя ведение какого-нибудь судебного дела против друга, то нужно отказать любезно, указав на дружеские отношения, объяснив, как это тяжело тебе, убедив в своем намерении исправить это в другом случае.

XII. 46. Кто-то, я слыхал, рассказывал о неких ораторах, которым он хотел поручить ведение своего дела, будто ему слова того, кто отказал, были приятнее, нежели слова того, кто согласился. Так выражением лица и словами людей привлекают более, чем самим одолжением и делом. Первое правило ты, конечно, одобришь; второе несколько трудно советовать тебе, последователю Платона, однако я предлагаю его применительно ко времени. Таким образом те, кому ты откажешься помочь, ссылаясь на обязательства, налагаемые дружбой, смогут уйти от тебя примиренными и спокойными. Те же, кому ты откажешь по той причине, будто ты занят либо делами друзей, либо более важными делами, либо взятыми на себя ранее, уйдут от тебя врагами; ведь все склонны предпочитать ложь отказу.

47. Гай Котта[105], мастер в обхождении с избирателями, говаривал, что когда то, о чем его просят, не противоречит его обязательствам, то он охотно обещает свое содействие всем, но оказывает его тем, у кого оно, по его мнению, сослужит ему наилучшую службу; что он не отказывает никому, ибо часто случается, что тот, кому он обещал, не пользуется обещанием, так что сам он часто оказывается более свободным, нежели предполагал; кроме того, не может быть полон дом того человека, который берется лишь за столько дел, сколько он, по его мнению, может выполнить; дело, на которое не рассчитываешь, случайно оканчивается благополучно, а то, которое кажется уже в руках, по какой-либо причине не доводится до конца; наконец, едва ли возможно, чтобы тот, кому ты скажешь неправду, рассердился.

48. Если ты пообещаешь, то это и неопределенно, и на некоторый срок, и немногим; если же ты откажешь, то, конечно, оттолкнешь от себя и притом немедленно и многих. Тех, кто просит о том, чтобы им было разрешено воспользоваться содействием другого, гораздо больше, нежели тех, кто действительно пользуется. Поэтому лучше будет, если кто-либо из этих людей когда-нибудь рассердится на тебя на форуме, нежели все сразу же у тебя дома, тем более, что на тех, кто отказывает, сердятся гораздо сильнее, чем на того, кого видят в затруднительном положении по той причине, что он хотел бы исполнить обещание, если бы только это было возможно.

49. Чтобы не казалось, что я уклонился от своего плана, рассматривая этот вопрос в этой части своей речи о привлечении расположения народа при соискании, продолжаю, что все это относится не столько к преданности друзей, сколько к народному мнению. И хотя налицо и имеется кое-что в этом роде — умение благосклонно отвечать, заботливо помогать друзьям в их делах и затруднениях, — однако в этом месте я говорю о том, посредством чего ты можешь овладеть толпой; нужно, чтобы люди заполняли твой дом с ночи[106], чтобы многих привлекала надежда на защиту с твоей стороны, чтобы уходили от тебя настроенными более дружески, чем пришли, чтобы как можно больше ушей наполнялось самыми благожелательными речами.

XIII. 50. Далее следует сказать о молве, о которой надо весьма заботиться. Сказанное во всей предшествующей речи имеет значение для прославления твоего имени: слава красноречия, расположение откупщиков и сословия всадников, благожелательное отношение знати, привлекательность для молодежи, настойчивость тех, кого ты защитил, присутствие множества жителей муниципий, очевидно, прибывших ради тебя; чтобы говорили и думали, что ты хорошо знаешь людей, приветливо обращаешься к ним, настойчиво и тщательно добиваешься избрания, благожелателен и щедр; твой дом, с ночи заполненный посетителями, привлекательность для разнообразных людей, когда твоими речами удовлетворены все, а делом и помощью многие; пусть то, что можно выполнить, делается трудолюбиво, искусно и тщательно, не для того, чтобы молва распространялась от этих людей к народу, но для того, чтобы сам народ жил среди этих стремлений.

51. Массой городских избирателей и рвением тех, кто главенствует на народных сходках, ты овладел, произнеся речь о полномочиях Помпея[107], взявшись за дело Манилия[108], защищая Корнелия[109]; нам нужно возбудить рвение, какого до сего времени не снискал никто без благосклонности выдающихся людей. Нужно также достигнуть того, чтобы все знали, что Гней Помпей относится к тебе чрезвычайно благожелательно и осуществление твоего избрания имеет огромное значение для его планов[110].

52. Наконец, заботься о том, чтобы все соискание было пышным, торжественным, блестящим, популярным, полным достоинства, а также о том, чтобы о твоих соперниках распространялись соответствующие их нравам позорные слухи, если только это возможно, — либо о преступлении, либо о разврате, либо о мотовстве.

53. При этом соискании нужно также чрезвычайно заботиться о том, чтобы государство возлагало на тебя лучшие надежды и почитало тебя. Но при соискании ты не должен вмешиваться в государственные дела ни в сенате, ни на народных сходках, но сохранять это про себя, чтобы сенат решил на основании твоей прежней жизни, что ты станешь защитником его авторитета, чтобы римские всадники и честные и богатые мужи сочли на основании твоего прошлого, что ты будешь поддерживать тишину и общественное спокойствие, а толпа на основании того, что ты был любим народом хотя бы за речи на народных сходках и в суде, считала, что ее выгода не будет чуждой тебе.

XIV. 54. Вот что приходило мне на ум по поводу тех двух утренних напоминаний, которые, как я сказал ранее, тебе надо ежедневно обдумывать, спускаясь на форум: «Я — человек новый, добиваюсь консульства». Остается третье: «Это — Рим», государство, образованное от стечения племен, в котором много козней, много обмана, множество разного рода пороков, где приходится переносить надменность многих, упрямство многих, недоброжелательство многих, гордость многих, ненависть многих и надоедливость. Мне думается, нужен большой ум и искусство, чтобы, вращаясь среди разнообразных и столь великих пороков такого множества людей, избежать неудовольствия, избежать сплетен, избежать козней, уметь одному приспособиться к столь великому разнообразию нравов, речей и желаний.

55. Поэтому неуклонно иди по тому пути, на который ты вступил: будь выдающимся оратором. Этим удерживают людей в Риме, привлекают их к себе и предотвращают создание препятствий и нанесение вреда. А так как самый большой порок наших граждан в том, что они, под влиянием раздач, обычно забывают о доблести и достоинстве, то хорошо узнай самого себя, то есть пойми, что ты таков, что можешь внушить соперникам величайший страх перед опасностью суда. Сделай так, чтобы они знали, что ты следишь и наблюдаешь за ними. Они будут сильно бояться как твоей настойчивости, авторитета и силы твоего слова, так, конечно, и преданности тебе со стороны сословия всадников[111].

56. Я не хочу однако, чтобы ты подал им повод полагать, что уже обдумываешь обвинение; я хочу, чтобы ты, используя этот страх, легче пришел к тому, к чему стремишься. И вообще всеми своими силами и способностями старайся достигнуть того, чего мы добиваемся. Хорошо знаю, что не бывает комиций, как бы они ни были запятнаны подкупом, на которых несколько центурий не стояло бы даром за близких им людей.

57. Итак, если мы будем бодрствовать в соответствии с важностью дела, если побудим наших благожелателей к величайшему рвению, если мы между каждым из влиятельных и преданных нам людей распределим их обязанности, если укажем соперникам на возможность суда, внушим страх их посредникам, сдержим каким-нибудь способом их раздатчиков[112], то может статься, что подкупа совсем не будет или же он не окажет никакого действия.

58. Вот все то, что, как я полагал, известно тебе не хуже, чем мне; но, имея в виду твою нынешнюю занятость, я легче могу собрать все это вместе и послать тебе в письменном виде. Хотя это написано так, что оно имеет значение не для всех добивающихся должности, но именно для тебя и для этого твоего соискания, однако, если что-нибудь покажется тебе требующим изменения или полного исключения или же если что-нибудь пропущено, то, пожалуйста, скажи мне об этом, ибо я хочу, чтобы это небольшое наставление по соисканию было совершенным во всех отношениях.

ПИСЬМА 62—60 гг. ОТ КОНСУЛЬСТВА ЦИЦЕРОНА ДО ПЕРВОГО КОНСУЛЬСТВА ГАЯ ЮЛИЯ ЦЕЗАРЯ

XIII. От Квинта Цецилия Метелла Целера Цицерону, в Рим

[Fam., V, 1]

Цисальпийская Галлия, январь 62 г.

Проконсул[113] Квинт Метелл, сын Квинта, Целер шлет привет Марку Туллию Цицерону.

1. Если ты здравствуешь, хорошо[114]. Ввиду нашей взаимной приязни и восстановления согласия между нами я полагал, что ты не подвергнешь меня осмеянию во время моего отсутствия, и не думал, что брат мой Метелл за свои слова испытает нападение с твоей стороны, направленное против его гражданских прав и благополучия[115]. Если ему слабой защитой было его собственное чувство дозволенного, то его должно было достаточно оградить либо достоинство нашего рода[116], либо моя преданность тебе и государству. Теперь я вижу его обойденным, а себя покинутым теми, кому это подобало менее всего.

2. Таким образом, я, который управляю провинцией, который начальствую над войском, который веду войну[117], опечален и в трауре[118]. Так как вы сделали это необдуманно и несообразно с мягкостью наших предков[119], то не придется удивляться, если вы раскаетесь в этом. Я не ожидал, что ты так непостоянен по отношению ко мне и моим близким. Меня, однако, не отвлекут от государственных дел ни домашние огорчения, ни обида с чьей бы то ни было стороны.

XIV. Квинту Цецилию Метеллу Целеру, в провинцию Цисальпийскую Галлию

[Fam., V, 2]

Рим, конец января — начало февраля 62 г.

Марк Туллий, сын Марка, Цицерон шлет привет проконсулу Квинту Метеллу, сыну Квинта, Целеру.

1. Если ты и войско здравствуете, хорошо[120]. Ты пишешь, что «ты полагал, что ввиду нашей взаимной приязни и восстановления согласия между нами я никогда не подвергну тебя осмеянию». В чем здесь дело, вполне понять не могу, но, как подозреваю, тебе сообщили, что я, выступив в сенате, сказал, что очень многие недовольны тем, что я сохранил государство[121], и что твои ближние, которым ты не мог отказать, добились от тебя умолчания о том, что ты считал нужным сказать в сенате в похвалу мне. Сказав это, я прибавил, что обязанности по охране государства мы с тобой распределили так: я взял на себя защиту Рима от внутренних раздоров и преступлений внутри его, а ты — защиту Италии от вооруженных врагов[122] и тайного заговора; и это наше содружество во имя выполнения столь великого и славного долга было поколеблено твоими ближними, опасавшимися, в то время как я облек тебя величайшими и почетнейшими полномочиями, как бы ты не уделил мне какой-нибудь доли взаимного благоволения.

2. Когда я излагал в своей речи, как я ждал твоего выступления и в каком заблуждении я был, речь моя показалась приятной, и даже немного посмеялись — не над тобой, а скорее над моим заблуждением и над тем, что я открыто и прямо признался в своем желании услыхать от тебя похвалу. Ведь высказанное мной желание, чтобы мои славные и великие деяния все же получили некоторую оценку из твоих уст, не может не делать тебе чести.

3. Ты пишешь «ввиду нашей взаимной приязни». Что ты считаешь в приязни взаимным, не знаю. Со своей стороны, полагаю, что оно в том, что получаешь и отвечаешь одинаковым расположением. Если бы я сказал, что я ради тебя отказался от провинции, то сам показался бы тебе легкомысленным; ведь к этому меня привели мои расчеты, и от этого решения я с каждым днем получаю все больше выгоды и удовольствия. Скажу одно: едва отказавшись на народной сходке от провинции, я начал думать, каким бы образом передать ее тебе. О жеребьевке между вами[123] я не говорю ничего; хочу только, чтобы ты догадывался, что в этом деле ничего не было сделано моим коллегой[124] без моего ведома. Вспомни остальное: как быстро я в тот день созвал сенат по окончании жеребьевки, как много я сказал о тебе, когда ты сказал мне, что моя речь не только была для тебя почетной, но и обидной для твоих коллег.

4. К тому же постановление, принятое сенатом в тот день, имеет такое вступление[125], что до тех пор, пока оно будет в силе, моя услуга тебе не может быть тайной. Вспомни также, что я сказал о тебе в сенате после твоего отъезда, какие речи произнес я на народных сходках, какое письмо тебе написал. Сопоставив все это, рассуди, пожалуйста, сам, достаточным ли проявлением взаимной приязни в ответ на все это может показаться твой последний приезд в Рим[126].

5. Ты пишешь о «восстановлении согласия между нами». Не понимаю, почему ты говоришь, что восстановлено то, что никогда не было нарушено.

6. Ты пишешь, что не подобало, чтобы «брат твой Метелл за свои слова испытал нападение». Прежде всего прошу тебя не сомневаться в том, что я весьма высоко ценю твои чувства и братскую любовь, полную преданности и привязанности. Затем, если я в чем-либо и выступил[127] против твоего брата ради блага государства, то прости меня, ибо я предан государству так же глубоко, как кто бы то ни было. Если же я защитился от жесточайшего натиска с его стороны, то удовлетворись тем, что я совсем не жалуюсь даже тебе на обиду от твоего брата. Узнав, что он задумал и готовится обратить всю свою власть трибуна на мою погибель, я вступил в переговоры с твоей женой Клавдией и вашей сестрой Муцией[128], приязнь которой ко мне, ввиду моих дружеских отношений с Гнеем Помпеем, я давно усмотрел во многом, — о том, чтобы они удержали его от нанесения мне этой обиды.

7. Однако он — я хорошо знаю, что ты слыхал об этом, — в канун январских календ нанес мне, консулу, сохранившему государство, такое оскорбление, какому никогда не подвергался ни один самый недостойный гражданин, даже занимая самую незначительную должность: по окончании срока моих полномочий он своей властью лишил меня возможности произнести речь перед народом. Однако его обида принесла мне величайший почет: так как он позволил мне только произнести клятву, то я громким голосом произнес самую истинную и самую прекрасную клятву, а народ также громким голосом поклялся в том, что я поклялся правдиво[129].

8. Оскорбленный так тяжко, я однако в тот же день направил к Метеллу общих друзей для переговоров с ним об отказе от такого замысла. Он ответил им, что он не свободен, и в самом деле несколько ранее он сказал на народной сходке, что тому, кто свирепствовал над другими без суда[130], самому не следует давать возможности говорить. Что за строгий человек и что за выдающийся гражданин! Он считал, что наказания, какому сенат, с согласия всех честных граждан, подверг тех, кто хотел сжечь Рим, убить должностных лиц и сенаторов и раздуть величайшую войну, так же достоин человек, избавивший курию от убийства, Рим от сожжения, Италию от войны[131]. Поэтому я оказал противодействие брату твоему Метеллу в его присутствии, ибо в январские календы я обсуждал с ним в сенате государственные дела так, чтобы он почувствовал, что ему предстоит бороться с смелым и стойким человеком. За два дня до январских нон, выступив с предложением[132], он обращался ко мне с каждым третьим словом, угрожал мне, и у него, несомненно, не было иного решения, как опрокинуть меня каким угодно способом — не путем обсуждения и прений, а силой и нажимом. Не противопоставь я его безрассудству своего мужества и присутствия духа, — кто бы не решил, что я в бытность консулом проявил смелость скорее случайно, чем обдуманно?

9. Если ты не знал о таких мыслях Метелла по отношению ко мне, то ты должен считать, что брат скрыл от тебя весьма важное. Если же он посвятил тебя в некоторые свои замыслы, то я должен казаться тебе мягким и снисходительным, так как не требую от тебя никакого объяснения по этому поводу. И если ты понимаешь, что я взволнован не «словами» Метелла, как ты пишешь, а его замыслами и крайне враждебным отношением ко мне, то признай теперь мою доброту, если только слабость духа и распущенность в ответ на жесточайшую обиду должно называть добротой. Я никогда не высказывался против твоего брата. Всякий раз, когда обсуждался какой-нибудь вопрос, я, сидя, присоединялся к тем, кто, как мне казалось, склонялся к более мягкому решению. Добавлю также то, о чем я уже не должен был заботиться, но что я однако не воспринял тягостно и чему я, со своей стороны, даже способствовал, — чтобы мой враг, так как это был твой брат, был поддержан постановлением сената[133].

10. Таким образом, я не «подверг нападению» твоего брата, но отразил нападение и не был, как ты пишешь, «непостоянен» по отношению к тебе, но проявил такое постоянство, что остался верен своему расположению, даже лишившись твоих услуг. В то самое время, когда ты в своем письме почти угрожаешь мне, пишу тебе в ответ: твою скорбь я не только прощаю, но даже высоко хвалю (ведь мои чувства говорят мне, как велика сила братской любви). Тебя же я прошу справедливо отнестись к моей скорби: если твои друзья подвергли меня резким, жестоким, беспричинным нападкам, то признай, что я не только не должен был уступить, но в таком деле имел право воспользоваться помощью твоей и твоего войска[134].

Я всегда хотел, чтобы ты был мне другом, всегда трудился над тем, чтобы ты понял, что я твой лучший друг. Остаюсь в этом расположении и до тех пор буду оставаться, пока ты захочешь этого, и скорее из любви к тебе перестану ненавидеть твоего брата, чем из ненависти к нему испорчу наши благожелательные отношения.

XV. Гнею Помпею Великому, в провинцию Азию

[Fam., V, 7]

Рим, апрель 62 г.

Марк Туллий, сын Марка, Цицерон шлет привет императору[135] Гнею Помпею, сыну Гнея, Великому[136].

1. Если ты и войско здравствуете, хорошо[137]. Твое официальное письмо доставило мне, вместе со всеми, невероятную радость. Ведь ты подал нам такую надежду на спокойствие, какую я всегда сулил всем, рассчитывая на тебя одного. Но знай: твои старые враги[138], новые друзья, страшно поражены твоим письмом и повержены, обманувшись в своих великих чаяниях.

2. Что же касается письма, посланного тобой мне, то оно, хотя в нем слабо выражено расположение ко мне, все же было приятно мне, ибо обычно меня ничто так не радует, как сознание выполненных обязанностей, и если я за свои действия иногда и не получаю взаимно, то очень легко мирюсь с тем, что перевес заслуг на моей стороне. Не сомневаюсь в том, что если моя величайшая преданность тебе еще мало расположила тебя ко мне, то дела государственные сблизят и соединят нас.

3. Чтобы ты не был в неведении того, что я хотел найти в твоем письме, напишу прямо, как этого требуют моя природа и наша дружба. Я совершил действия[139], за которые ждал некоторого поздравления в твоем письме как ради наших дружеских отношений, так и ради государства. Думаю, что ты воздержался от него из боязни обидеть кое-кого[140]. Но знай: то, что мы совершили для спасения отечества, оценено, одобрено суждением и свидетельством всего мира. По приезде ты узнаешь, сколько в моем поведении благоразумия и силы духа, так что ты, далеко превосходящий Африканского[141], легко согласишься объединиться со мной, немного уступающим Лелию, и в государственной деятельности и в дружбе.

XVI. Публию Сестию, в провинцию Македонию

[Fam., V, 6]

Рим, после 10 декабря 62 г.

Марк Цицерон шлет привет проквестору Публию Сестию, сыну Луция.

1. Ко мне явился письмоводитель Деций и попросил меня постараться о том, чтобы тебя в настоящее время не сменяли. Хотя я и считал его честным человеком и твоим другом, однако, памятуя о том, что ты писал мне, я вообще не поверил этому благоразумному человеку, что твои желания так сильно изменились. Но после того как твоя Корнелия[142] посетила Теренцию, а я поговорил с Квинтом Корнелием, я постарался присутствовать в сенате, сколько бы раз он ни собирался, и приложил особенно много усилий к тому, чтобы заставить народного трибуна Квинта Фуфия и прочих, которым ты писал ранее, верить мне более, чем твоим письмам. Все дело вообще было отложено на январь, но успех был легким.

2. В прежних письмах ты желал мне удачи в покупке дома у Красса. Ободренный твоими поздравлениями, я купил за 3 500 000 сестерциев тот самый дом через некоторое время после твоего поздравления. Должен сообщить тебе, что у меня вследствие этого столько долгов, что я жажду участвовать в заговоре[143], если бы только кто-нибудь принял меня. Но одни отвергают меня из ненависти и открыто ненавидят того, кто покарал заговорщиков, другие же не верят мне, боясь ловушки с моей стороны, и полагают, что тот, кто вызволил из затруднительного положения всех ростовщиков[144], не может нуждаться в деньгах. За половину[145] платы денег очень много, я же благодаря своей деятельности считаюсь надежным плательщиком.

3. Твой дом и все постройки я осмотрел и очень одобрил их. Хотя все и находят, что Антоний не выполнил своих обязанностей по отношению ко мне, я все-таки защищал его в сенате[146] со всей убедительностью и старанием и очень сильно повлиял на сенат своей речью и авторитетом. Пиши мне, пожалуйста, почаще.

XVII. Титу Помпонию Аттику, в Афины

[Att., I, 12]

Рим, 1 января 61 г.

1. Эта троянка[147] — поистине сама медлительность, да и Корнелий впоследствии не возвращался к Теренции. Полагаю, нужно прибегнуть к помощи Консидия, Акция и Селиция[148], ибо у Цецилия близкие не могут получить ни гроша дешевле, чем за одну сотую[149]. Возвращаясь однако к тому, с чего начал; я не видал никого, кто бы превзошел ее бесстыдством, хитростью, медлительностью. «Посылаю вольноотпущенника, Титу поручено». Отговорки и проволочки; но, может быть, случай, а не мы...[150], ибо посланцы Помпея сообщают мне, что он будет открыто настаивать на смещении Антония, и в то же время претор обратится к народу с предложением об этом. Дело это такого рода, что я, считаясь с мнением честных людей и народным, не смогу защищать этого человека без ущерба для своей чести, и у меня нет желания к этому, а это самое главное. Создалось положение, разобраться в котором всецело предоставляю тебе.

2. Есть у меня вольноотпущенник, подлинный негодяй — я имею в виду Гилара; он счетовод и твой клиент. Переводчик[151] Валерий извещает меня о нем, а Фиил[152] написал, что Гилар свой человек у Антония и что Антоний часто упоминает, что, по его сведениям, в собираемых деньгах есть доля для меня и что я послал вольноотпущенника для охраны общей добычи. Это немало взволновало меня; я, правда, не поверил, но какой-то разговор, конечно, был. Все это ты расследуй, разузнай, разбери и удали этого бездельника из тех мест, если есть возможность. Валерий сообщил, что эти разговоры исходят от Гнея Планция[153]. Поручаю все это тебе; выясни, в чем здесь дело.

3. Помпей, несомненно, очень дружественно расположен ко мне. Все чрезвычайно одобряют его развод с Муцией[154]. Ты, я думаю, слыхал, что Публия Клодия, сына Аппия, застали переодетым в женское платье в доме Гая Цезаря во время жертвоприношения за народ и что маленькая рабыня безопасно вывела его из дома; дело это чрезвычайно позорное. Я уверен, что ты очень удручен им.

4. Больше мне не о чем писать тебе. Клянусь, я писал тебе с трудом, ибо недавно умер мой милый молодой раб Сосифей, бывший у меня чтецом[155], и это взволновало меня более, чем, казалось бы, должна огорчить смерть раба. Пиши мне, пожалуйста, часто. Если не о чем будет, пиши обо всем, что придет на ум. Январские календы. (В консульство Марка Мессалы и Марка Писона).

XVIII. Гаю Антонию Гибриде, в провинцию Македонию

[Fam., V, 5]

Рим, январь 61 г.

Марк Цицерон шлет привет императору[156] Гаю Антонию, сыну Марка.

1. Хотя я давно решил не обращаться к тебе ни с какими письмами, кроме рекомендательных (не потому, чтобы я придавал им большое значение в твоих глазах, но для того, чтобы не показать тем, кто просит, что наш союз хоть сколько-нибудь ослабел), однако в связи с тем, что к тебе едет Тит Помпоний[157], человек, хорошо знающий о моей преданности тебе и об услугах, которые я тебе оказал, любящий тебя, чрезвычайно расположенный ко мне, я все же счел нужным написать тебе несколько слов, особенно потому, что у меня нет иного способа удовлетворить самого Помпония.

2. Если я попрошу тебя об очень важных услугах, то это никого не должно удивить, ибо я сделал все[158], что могло послужить тебе на пользу, принести тебе почести, возвеличить тебя. Что ты никак не отблагодарил меня[159] за все это, ты сам можешь засвидетельствовать лучше, чем кто бы то ни было. Но я слыхал от многих, что ты сделал нечто противоположное. Не смею сказать, что я «собрал сведения», чтобы случайно не употребить того самого слова, которое, как говорят, ты склонен ошибочно приписывать мне[160]. Однако предпочитаю, чтобы ты узнал то, что мне сообщили, не из моего письма, а от Помпония, которому это было не менее тягостно. Какими исключительными были мое отношение и преданность тебе, тому свидетелями сенат и римский народ; сколь благодарным по отношению ко мне был ты, можешь решить сам; насколько ты передо мной в долгу, судят прочие.

3. К тому, что я сделал для тебя в прошлом, меня побудило собственное желание, а потом — постоянство. Но то, что остается сделать, верь мне, требует от меня гораздо большего усердия, большей настойчивости и труда. Если мне будет казаться, что я не трачу и не теряю их попусту, приложу к этому все свои силы. Если же почувствую, что все это останется невознагражденным, то я не допущу того, чтобы казаться безумцем в твоих глазах. В чем здесь дело и какого рода, ты сможешь узнать от Помпония[161]. Самого Помпония я так настоятельно препоручаю тебе, что хотя я и уверен в том, что ты сделаешь все ради него самого, я все-таки прошу тебя, если в тебе еще есть хоть сколько-нибудь любви ко мне, проявить ее всю в деле Помпония[162]. Ты не можешь сделать ничего более приятного мне.

XIX. Титу Помпонию Аттику, в Эпир

[Att., I, 13]

Рим, 25 января 61 г.

1. Я уже получил от тебя три письма: одно от Марка Корнелия, которое, как я думаю, ты передал ему в Трех Харчевнях[163]; второе доставил мне твой хозяин[164] из Канусия; третье — это то, что ты послал, как ты пишешь, с корабля после подъема якоря. Все они были не только посыпаны солью остроумия, как говорят ученики ораторов, но и замечательны по проявлениям твоей дружбы. Эти письма заставляют меня ответить тебе, но я несколько медлю с ответом, именно потому, что не нахожу надежного посланца. Много ли таких, кто сможет доставить довольно увесистое письмо без того, чтобы не уменьшить его веса, прочитав его от начала до конца? К тому же мне полезен не всякий[165], кто отправится в Эпир. Я все же думаю, что ты, заклав жертвы у своей Амальтеи, тотчас же выехал для осады Сикиона[166]; но я не знаю точно, когда ты отправишься к Антонию и сколько времени потратишь на Эпир. Поэтому я не решаюсь доверить письмо, где говорю несколько свободно, ни ахеянам, ни эпиротам.

2. После того, как ты меня оставил, произошли события, достойные упоминания в моем письме, но их нельзя касаться ввиду опасности, что письмо пропадет или будет вскрыто или перехвачено. Прежде всего ты должен знать, что мне не предложили высказаться первым и предпочли мне усмирителя аллоброгов[167], причем это произошло под гул одобрения сенаторов, но не против моего желания, ибо я далек от уважения к дурному человеку и свободно оберегаю вопреки его желанию свое достоинство государственного деятеля. К тому же говорящий во вторую очередь оказывает почти такое же влияние, как и первенствующий в сенате[168], причем благосклонность консула не слишком связывает его свободу. Третий — Катул[169], четвертый, если хочешь знать и это, — Гортенсий[170]. Сам консул[171] — человек неумный и к тому же дурной; это шутник, вызывающий смех, даже не будучи колким; лицо его более смешное, чем его остроты; он совершенно не заботится о делах государства и держится в стороне от оптиматов; от него не приходится ни ждать чего-либо хорошего для государства, ибо он не хочет, ни опасаться дурного, ибо он не осмеливается. Зато его коллега весьма почитает меня и усердный защитник партии честных.

3. Разногласие между ними пока еще невелико, но я боюсь, как бы эта зараза не распространилась далее. Ты, я думаю, слышал, что в дом Цезаря, когда там происходило жертвоприношение за народ, проник мужчина, переодетый в женское платье; так как весталки должны были возобновить жертвоприношение, то Квинт Корнифиций заявил об этом в сенате (первым это сделал он; не подумай случайно, что кто-либо из нас[172]); затем, по постановлению сената[173], дело передали весталкам и понтификам, а те определили, что было кощунство; после этого, по постановлению сената, консулы обнародовали предложенный закон[174]; Цезарь же известил жену о разводе[175]. В этом деле Писон, из дружбы к Публию Клодию, прилагает старание к тому, чтобы предложение, которое он сам вносит, и вносит на основании постановления сената и притом по делу об оскорблении религии, было отвергнуто. Мессала действует до сего времени со всей строгостью. Честные граждане, уступая просьбам Клодия, отстраняются от дела; вербуются шайки сторонников. Я, настроенный вначале, как Ликург[176], с каждым днем становлюсь все мягче; Катон[177] настаивает и торопит. Что еще сказать? Боюсь, как бы все это, не будучи доведено до конца честными гражданами и найдя защиту злонамеренных, не причинило государству великих несчастий.

4. Твой известный друг (знаешь, о ком я говорю?), — о ком ты написал мне, что он, не посмев порицать, начал хвалить[178], — открыто показывает, что высоко ценит меня, обнимает, любит, явно хвалит, втайне, но так, что это очевидно, относится недоброжелательно. Никакого дружелюбия, никакой искренности, никакой ясности в государственных делах, никакой честности, никакой смелости, никакой независимости. Но об этом я подробнее напишу тебе в другой раз, ибо у меня еще недостаточно сведений об этом, и письмо о таких важных делах я не решаюсь доверить этому неизвестному мне сыну земли.

5. Преторы еще не бросали жребия о распределении провинций. Дело это в таком же положении, в каком ты оставил его. Воображаемое описание[179] Мисена и Путеол, которое ты просишь, я включу в свою речь. Число «за два дня до декабрьских нон» указано неверно, я заметил. Те места в моих речах, которые ты хвалишь, поверь мне, очень нравились и мне, но я не решался сказать об этом ранее; теперь, так как ты одобрил их, они кажутся мне еще аттичнее[180]. В речи против Метелла[181] я добавил кое-что. Я пришлю тебе книгу, ибо любовь ко мне сделала тебя реторолюбивым.

6. Какие же новости сообщить тебе? Какие? А вот: консул Мессала купил дом Автрониев за 3 000 000 сестерциев. Какое мне до этого дело, спросишь ты. Дело в том, что вследствие этого сложилось мнение, что и я удачно купил дом, и люди начали понимать, что допустимо пользоваться средствами друзей при покупке, которая делается для придания себе некоторого веса. Та троянка[182] — сама медлительность, но все-таки можно надеяться. Ты, со своей стороны, заверши то дело. Жди от меня письма, в котором я напишу более свободно. За пять дней до февральских календ. (В консульство Марка Мессалы и Марка Писона).

XX. Титу Помпонию Аттику, в Эпир

[Att., I, 14]

Рим, 13 февраля 61 г.

1. Боюсь, мне будет несносно писать о том, как я занят, но я так разрывался, что с трудом выбрал время для этого небольшого письма, и то похитив его от чрезвычайно важных занятий. Какова была первая речь Помпея перед народом, я уже писал тебе[183]: не приятная для бедняков, пустая для злонамеренных, не угодная богатым, не убедительная для честных; словом, она была принята холодно. Затем, по настоянию консула Писона, народный трибун Фуфий, очень легкомысленный человек, выводит Помпея к народной сходке. Это происходило в цирке Фламиния[184], где в тот день было торжественное рыночное сборище[185]. Фуфий спросил его, согласен ли он с тем, чтобы претор назначил судей, которые и составят совет претора. Ведь именно так постановил сенат по поводу проступка Клодия против религии.

2. Тогда Помпей произнес длинную речь в весьма аристократическом духе: авторитету сената он придает и всегда придавал величайшее значение во всех делах. Затем консул Мессала в сенате спросил Помпея о его мнении о кощунстве и об обнародованном предложении[186]. Помпей в своей речи в сенате вообще одобрил все постановления этого сословия и, усевшись на свое место, сказал мне, что он, по его мнению, достаточно ответил «по поводу этих дел».

3. Красс, увидав, что Помпей снискал одобрение, ибо присутствовавшие предположили, что он одобряет мою деятельность как консула, встал и красноречиво высказался о моем консульстве, говоря, что «тем, что он сенатор, что он свободный человек, что он вообще жив, он обязан мне; всякий раз, как он видит жену, видит свой дом, видит отечество, он видит мое благодеяние». Что еще? Все то место, что я в своих речах, Аристархом[187] которых ты являешься, обыкновенно разукрашиваю — о пламени, о железе (ты знаешь эти лекифы[188]), — он соткал с большой силой. Я сидел рядом с Помпеем. Я понял, что его волнует вопрос, не завоевывает ли Красс признательности, которую он сам упустил, или же моя деятельность настолько значительна, что сенат охотно слушает похвалы ей, особенно от человека, который тем менее обязан восхвалять меня, что все мои письма с восхвалением Помпея должны были задеть его.

4. Этот день очень сблизил меня с Крассом; однако я охотно принял и все то, что более или менее скрыто дал мне тот другой. А сам я, всеблагие боги! до чего я разошелся при новом слушателе в лице Помпея[189]. Если я когда-либо был особенно богат периодами, богат переходами, богат внезапными мыслями, богат доводами, то именно в тот день. Что еще? Крики одобрения. Моя основная мысль была следующей: значение сословия сенаторов, согласие с всадниками, единодушие в Италии, затухание заговора, понижение цен, гражданский мир. Тебе знакомы мои звоны, когда я говорю по этому поводу. Они были так сильны, что я могу быть тем более краток, что они, пожалуй, донеслись до тебя.

5. В Риме положение такое: сенат — это ареопаг[190]: сама стойкость, сама строгость, сама смелость. Когда наступил день народного голосования по поводу предложения на основании постановления сената, забегали юноши с бородками[191], все это стадо Катилины, под предводительством «дочки» Куриона[192], и просили народ отвергнуть предложение, а консул Писон выступал против предложения, сделанного им самим. Шайки Клодия заранее захватили мостки[193]. Раздавались таблички, но ни одной не было с надписью «как предлагаешь». Вот на ростры[194] взлетает Катон и подвергает консула Писона удивительной порке[195], если можно назвать поркой речь, полную важности, полную авторитета, наконец, несущую спасение. К нему присоединяется и наш Гортенсий и, кроме того, многие честные граждане; но замечательным было вмешательство Фавония[196]. При этом скоплении оптиматов комиции распускаются, и созывается сенат. Когда в сенате, собравшемся в полном составе, выносилось постановление, чтобы консулы побудили народ принять предложение, причем Писон выступал против, а Клодий бросался в ноги каждому сенатору по очереди, около пятнадцати человек склонилось на сторону Куриона[197], не хотевшего никакого постановления сената; противная сторона насчитывала до четырехсот человек. Дело сделано. Фуфий уступил в третий раз[198]. Клодий произнес подлые речи, в которых он грубо оскорблял Лукулла, Гортенсия, Гая Писона и консула Мессалу. Меня он обвинил только в том, что я «собрал сведения»[199]. Сенат принял решение не рассматривать ни вопроса о назначении преторов в провинции, ни о посольствах, ни о прочих делах, пока закон не будет предложен народу.

6. Вот каковы римские дела. Однако выслушай также то, на что я не надеялся. Мессала — выдающийся консул: мужественный, стойкий, ревностный; меня он хвалит, любит, подражает мне. Пороки того, другого, уменьшаются от присутствия одного порока: бездеятелен, сонлив, неопытен, не годен ни на что, но настолько дурного нрава, что возненавидел Помпея после той речи перед народом, в которой тот воздал хвалу сенату. Поэтому он удивительным образом оттолкнул от себя всех честных граждан. И все это он совершил не столько из дружбы к Клодию, сколько из стремления к беспорядку и развалу. Однако из должностных лиц на него не походит никто, кроме Фуфия. Честные у нас народные трибуны. Корнут[200] — истинный Лжекатон. Что еще нужно?

7. Теперь, чтобы перейти к частным делам, троянка[201] сдержала обещания. Ты же выполни то, что взял на себя. Брат Квинт, купивший за 725 000 сестерциев остальные три четверти здания Аргилета[202], старается продать тускульскую усадьбу, чтобы купить, если сможет, дом Пацилиев. Я помирился с Лукцеем[203]. Вижу, что он очень уж жаждет занять должность. Я окажу содействие. Извещай меня самым подробным образом о том, что ты делаешь, где ты, в каком положении твои дела. Февральские иды.

XXI. Титу Помпонию Аттику, в Эпир

[Att., I, 15]

Рим, 15 марта 61 г.

1. Ты слыхал, что Азия досталась по жребию моему любимейшему брату Квинту[204]. Не сомневаюсь, что слухи об этом дошли до тебя быстрее, чем письмо от кого-либо из нас. Теперь, так как мы всегда были очень жадны к славе и более, чем кто-либо другой, являемся и считаемся филэллинами и ради государства навлекли на себя ненависть и вражду многих, то

Все ты искусство ратное вспомни[205]

и постарайся о том, чтобы все хвалили и любили нас.

2. Я напишу тебе об этом более подробно в том письме, которое передам самому Квинту. Ты же извести меня, пожалуйста, о том, что ты выполнил из моих поручений, а также из твоих дел. Ведь после твоего отъезда из Брундисия мне не доставили от тебя ни одного письма. Я очень хочу знать, что ты делаешь. Мартовские иды.

XXII. Титу Помпонию Аттику, в Эпир

[Att., I, 16]

Рим, конец июня или июль 61 г.

1. Ты спрашиваешь у меня, как случилось, что судебное решение так не совпало с всеобщим ожиданием, и одновременно хочешь знать, почему я сражался слабее обычного. Отвечу тебе, начав с конца по обычаю Гомера[206]. До тех пор, пока я должен был защищать суждение сената[207], я сражался так яростно и крепко, что вызвал крики одобрения и огромное стечение народа и услыхал величайшую похвалу. Итак, если я когда-либо казался тебе обладающим гражданским мужеством, то ты, конечно, восхищался бы мной в этом деле. Когда же тот[208] обратился к народным сходкам и стал там упоминать мое имя для того, чтобы вызвать ненависть, бессмертные боги! какие битвы и побоища я дал, какой произвел натиск на Писона, Куриона и весь тот отряд, как преследовал малодушие стариков и развращенность молодежи[209]! Часто (пусть боги так помогают мне!) я желал твоего присутствия не только ради твоих советов, но и для того, чтобы ты видел достойные удивления битвы.

2. Но после того как Гортенсий[210] придумал, чтобы народный трибун Фуфий предложил закон о кощунстве, отличавшийся от предложения консулов только способом назначения судей[211] (вся суть была в этом), и сражался за то, чтобы это осуществилось, так как он убедил и себя и других в том, что обвиняемый не сможет ни при каких судьях ускользнуть, я свернул паруса, видя нищету[212] судей, и как свидетель сказал только то, что было настолько известно и засвидетельствовано, что я не мог умолчать об этом[213]. Поэтому, если ты спрашиваешь о причине оправдания (возвращаюсь к началу), то это бедность и подлость судей. А тому, что так случилось, причиной предложение Гортенсия: боясь, что Фуфий наложит запрет на закон, предложенный на основании постановления сената, он не понял, что лучше было бы оставить того человека[214] под подозрением и в траурных одеждах[215], нежели предать нестойкому суду. Движимый ненавистью, он поспешил довести дело до суда, говоря, что тот9 будет зарезан даже свинцовым мечом.

3. А если ты спросишь, каков был суд, то скажу, что с невероятным исходом, так что теперь, после окончания его (я с самого начала), другие порицают замысел Гортенсия. Ибо когда под громкие крики был произведен отвод свидетелей, когда обвинитель[216], словно добросовестный цензор, отстранил недостойнейших людей, а подсудимый, точно покладистый хозяин гладиаторов[217], стал отделять всех самых честных, как только судьи заняли свои места, честные граждане сильно встревожились. Ведь более постыдного сборища не было никогда даже при игре в кости: запятнанные сенаторы, обнищавшие всадники, трибуны казначейства, как их называют, не выплачивающие деньги, а скорее принимающие их[218]. Однако среди них были и немногие честные граждане, которых тот9 не мог обратить в бегство при отводе. Они сидели сокрушенные и печальные среди так непохожих на них людей и тяжко страдали от соприкосновения с подлостью.

4. При этом, как только каждый вопрос передавался для заслушивания на основании первых заявлений, проявлялась невероятная строгость при полном единомыслии. Подсудимый не достиг ничего, обвинитель получал больше, чем требовал. Гортенсий (что еще нужно?) торжествовал, что он предусмотрел столь многое; не было никого, кто бы считал того подсудимым, а не тысячу раз осужденным. Ты, я думаю, слыхал, что после моих свидетельских показаний судьи под выкрики сторонников Клодия сразу все встали со своих мест, обступили меня и показали Публию Клодию свои шеи, чтобы он поразил их вместо меня. Это показалось мне много более почетным, чем тот случай, когда твои сограждане не позволили Ксенократу[219] дать клятву при его свидетельских показаниях, или случай, когда наши судьи отказались взглянуть на таблицы с записями Метелла Нумидийского[220], которые по обычаю проносили перед присутствовавшими. Этот случай, говорю я, гораздо более почетен.

5. Итак, возгласами судей, в то время как они защитили меня, как спасение отечества, подсудимый был сражен, а вместе с ним пали духом и все его патроны. Ко мне же на другой день пришло такое же множество людей, какое провожало меня домой по окончании моего консульства. Достославные ареопагиты — кричать, что они не придут, если им не дадут охраны. Дело передается на обсуждение; не потребовал охраны только один голос. Вопрос переносится в сенат. С великой важностью и торжественностью выносится решение: воздается хвала судьям, даются указания должностным лицам. Никто не думал, что тот человек явится для ответа.

Ныне поведайте, музы... Как... упал... пламень..[221]

Тебе знаком тот лысый из наннеянцев[222], тот мой поклонник; я уже писал тебе о его речи, в которой он воздавал мне честь. В течение двух дней, при помощи одного раба и этого человека из школы гладиаторов, он устроил все дело: позвал, посулил, похлопотал, дал. Более того (всеблагие боги! какое падение!), даже ночи определенных женщин[223] и доступ к знатным юношам были в полной мере к услугам некоторых судей в виде прибавки к оплате. Итак, при полном отсутствии честных граждан, когда форум был заполнен рабами, двадцать пять судей все же были столь мужественны, что они, несмотря на крайнюю опасность, предпочитали даже погибнуть, нежели все погубить. Но на тридцать одного судью голод оказал большее действие, чем дурная слава. Катул[224], увидев одного из них, спросил: «Почему вы требовали от нас охраны? Не из страха ли, что у вас отнимут деньги?».

6. Вот, в самых коротких словах, каков был этот суд и какова причина оправдания. Ты спрашиваешь далее, каково теперь общее и мое личное положение. Знай, что положение государства, которое ты считал обеспеченным моими решениями, а я — промыслом богов, и которое казалось укрепленным и утвержденным благодаря объединению всех честных граждан и авторитету моего консульства, если только нам не окажет милости кто-нибудь из богов, будет утрачено нами вследствие одного этого суда, если только это суд, когда тридцать человек, самых пустых и негодных из всего римского народа, получив какие-то деньги, уничтожают всякое человеческое и божеское право, когда Тальна, Плавт и Спонгия[225] и прочие отбросы в этом роде решают, что никогда не было того, что известно как случившееся не только всем людям, но даже скотине.

7. Однако, чтобы утешить тебя насчет положения государства, скажу, что бесчестность в своей победе неистовствует не так сильно, как надеялись злонамеренные, хотя государству и нанесена столь тяжелая рана. Ведь они были вполне уверены в том, что когда религия, когда нравственность, когда честность суда, когда авторитет сената пали, то случится так, что победители — испорченность и распутство — потребуют возмездия всякому честному гражданину за боль от клейма, наложенного на любого бесчестного человека строгостью моего консульства.

8. Опять-таки я (мне не кажется, что я дерзко хвастаю, когда говорю о себе тебе, особенно в письме, не предназначенном для других), опять-таки я, повторяю, поддержал павших духом честных граждан, каждого успокаивая, ободряя; преследуя продажных судей и не давая им покоя, я пресек дерзкие речи всех его сторонников и пособников его победы. Я ни разу не допустил, чтобы консул Писон в чем-либо удержал свой успех, отнял у него уже обещанную ему Сирию[226], призвал сенат к его былой строгости и ободрил его в его унынии. Клодия в его присутствии я сокрушил и последовательной речью, преисполненной важности, и в прениях в таком роде. Из прений можно попотчевать тебя кое-чем; прочее не может иметь той же силы и прелести вне того страстного состязания, которое вы[227] называете агоном.

9. Итак, когда мы в майские иды собрались в сенате, когда мне было предложено высказаться, я долго говорил о высших делах государства; под влиянием божественного вдохновения я сказал следующее: отцы-сенаторы от одного удара не должны пасть духом, проявить слабость; рана эта такова, что ее, мне кажется, нельзя ни скрыть, ни слишком испугаться, чтобы нас не сочли великими глупцами, если мы не отдадим себе отчета в ней, и совершенно малодушными, если испугаемся ее; дважды был оправдан Лентул, дважды Катилина[228], это уже третий, кого судьи выпускают на государство. «Ты ошибаешься, Клодий, судьи сохранили тебя не для Рима, а для тюрьмы, и хотели не удержать тебя в государстве, а лишить возможности удалиться в изгнание. Поэтому воспряньте духом, отцы-сенаторы, поддержите свое достоинство; остается еще то славное согласие между честными гражданами; горе постигло честных граждан, но их доблесть не ослабела; никакого нового ущерба не нанесено, но обнаружен тот, который уже был; при суде над одним погибшим человеком найдено много подобных ему».

10. Но что я делаю? Я включил в письмо чуть ли не всю речь. Возвращусь к прениям. Встает смазливый малый[229] и бросает мне упрек в том, что я был в Байях[230]. Это ложь, да и какое ему до это дело? «Послушать тебя, — говорю, — я был в запретном месте»[231]. «Что, — говорит, — нужно арпинцу на теплых водах?». «Расскажи, — говорю, — что понадобилось твоему патрону[232], которого так сильно потянуло к водам арпинца». Ты ведь знаешь приморское имение Мария. «Доколе, — говорит, — мы будем терпеть этого царя[233]?». — «Ты зовешь меня царем, — говорю я, — когда Царь ни разу не упомянул о тебе». Ведь он мысленно уже давно пожрал наследство Царя. «Ты купил дом», — говорит он. «Можно подумать, он говорит: ты купил судей», — говорю я. «Твоей клятве, — говорит, — не поверили». «Мне, — отвечаю, — поверило двадцать пять судей, а тридцать один судья, раз они потребовали деньги вперед, тебе не поверили ни в чем». Под громкие крики он умолк и смутился.

11. Мое личное положение вот какое. Честные граждане относятся ко мне так же, как и при твоем отъезде, а городские грязь и подонки много лучше, чем при твоем отъезде. Ибо мне не вредит и то, что мои свидетельские показания, по-видимому, не возымели действия. Без боли пущена кровь у недоброжелательства, тем более, что все, кто способствовал тому позору[234], признают, что решение по тому, не вызывающему сомнений, делу было у судей куплено. К тому же эта составляющая народные сходки пьявка казначейства, жалкая и голодная чернь, полагает, что Великий[235] особенно расположен ко мне; право, многочисленные и приятные узы соединяют нас друг с другом настолько, что эти наши сотрапезники заговора, молодые люди с бородками, называют его в своих разговорах Гнеем Цицероном. Таким образом, и на играх и при боях гладиаторов я встречал поразительные знаки одобрения без свиста пастушьей свирели.

12. Теперь ждут комиций. Вопреки всеобщему желанию, наш Великий проталкивает сына Авла[236], сражаясь за это не своим влиянием и дружескими отношениями, а тем, чем, по словам Филиппа[237], можно взять все крепости, лишь бы только на них мог взобраться ослик, нагруженный золотом. Сам же знаменитый консул, подобно актеру низшего разряда[238], говорят, взял дело в свои руки и держит у себя дома раздатчиков[239], чему я не верю. Однако, по требованию Катона и Домиция[240], сенат уже принял два постановления, вызвавшие нарекания, ибо их считают направленными против консула: одно разрешает производить обыск у должностных лиц, другое гласит, что тот, в чьем доме живут раздатчики, совершает противогосударственное деяние.

13. Все-таки народный трибун Луркон, вступивший в должность одновременно с Элиевым законом, освободился и от Элиева и Фуфиева законов[241] для того, чтобы внести закон о подкупе избирателей[242], обнародованный при добром знамении тем хромым человеком[243]. Таким образом, комиции отложены на пятый день до секстильских календ. Новое в законе то, что если кто-нибудь посулит деньги членам трибы и не даст их, то он не подлежит наказанию; если же даст, то в течение всей своей жизни должен каждому из членов трибы по 3 000 сестерциев. Я сказал, что Клодий уже и ранее соблюдал этот закон: его обыкновением было обещать и не дать. Но послушай: ты понимаешь, что если тот будет избран, то мое славное консульство, которое Курион прежде[244] называл апофеозом, превратится в детскую игру[245]. Поэтому, мне думается, нужно предаваться философии, как это делаешь ты, и не придавать никакой цены этим консульствам.

14. Ты пишешь мне о своем решении не ездить в Азию. Я, правда, предпочел бы, чтобы ты поехал туда, но боюсь, как бы от этого не было неприятностей. Я, однако, не могу порицать тебя за это решение, особенно когда я сам не выехал в провинцию.

15. Твоими надписями, которые ты поместил в Амальтее, я буду доволен, особенно когда и Фиилл покинул меня и Архий[246] ничего не написал обо мне. К тому же я боюсь, что он, сочинив для Лукуллов поэму на греческом языке, теперь смотрит в сторону Цецилиевой драмы[247].

16. Я поблагодарил Антония[248] от твоего имени, а то письмо передал Маллию. Раньше я писал тебе реже, потому что у меня не было подходящего человека, кому я мог бы передать письмо, и я не знал хорошо, куда послать. Вот как высоко я ценил тебя.

17. Если Цинций[249] поручит мне какое-нибудь твое дело, я возьмусь. Но теперь он более занят своими делами, а я не оставляю его без моей помощи. Если ты будешь оставаться на одном месте, то жди от меня частых писем, но и сам изволь писать побольше.

18. Опиши мне, пожалуйста, свой Амальтей: как он украшен, каково местоположение? Пришли мне также поэмы и рассказы, какие ты собрал и о самой Амальтее. Мне хочется устроить Амальтей в арпинской усадьбе[250]. Я пришлю тебе что-нибудь из моих сочинений. Я еще не закончил ни одного.

XXIII. Титу Помпонию Аттику, в Эпир

[Att., I, 17]

Рим, 5 декабря 61 г.

1. Твое письмо, в котором ты привел выдержки из писем моего брата Квинта, показало мне большую изменчивость его настроений и непостоянство мнений и суждений. Поэтому я испытываю такое огорчение, какое должна была причинить мне моя сильная любовь к каждому из вас, и недоумеваю по поводу того, что же могло так сильно оскорбить брата Квинта и так изменить его чувства. Я уже и ранее понимал то, что, по моим наблюдениям, подозревал и ты, уезжая от нас, а именно, что он затаил какое-то предубеждение, уязвлен и что в душу ему запали какие-то злые подозрения. Желая излечить его от них, что я неоднократно делал и до получения им провинции по жребию, а особенно настоятельно после получения ее, я еще не понимал, что он обижен в такой сильной степени, о какой говорит твое письмо; при этом я не добился такого успеха, какого желал.

2. Однако я утешался тем, что он, в чем я не сомневался, увидится с тобой в Диррахии или где-нибудь в тех местах; я был уверен и убедил себя в том, что когда это случится, то между вами все уладится не только от беседы и обсуждения, но уже от самого свидания и встречи. Ведь о том, как брат Квинт добр, как он располагает к себе, как он мягок душой и для того, чтобы почувствовать, и для того, чтобы забыть обиду, мне нечего писать тебе, знающему это. Но случилась большая неприятность: ты нигде не встретил его. Взяло верх то, что ему хитро вдолбили некоторые люди, над дружбой, близостью и вашей прежней взаимной любовью, которая должна была решительно взять верх.

3. О том, где кроется причина этой неприятности, мне легче судить, нежели писать, ибо опасаюсь, что я, защищая своих родных, не пощажу твоих. Хотя домашние[251] и не нанесли никакой раны, однако они, конечно, могли излечить ту, которая уже была. Однако дурную сторону всего этого, которая ведет несколько дальше, чем кажется, мне удобнее объяснить тебе при встрече.

4. Что касается письма, которое он написал тебе из Фессалоники, и разговоров, которые он, как ты думаешь, вел в Риме у твоих друзей и в пути, то не знаю, является ли это столь важной причиной, но возлагаю всю надежду на облегчение этого тягостного недоразумения на твою доброту. Если ты согласишься с тем, что самые лучшие люди часто бывают и раздражительными и в то же время способными к примирению и что эта, так сказать, возбудимость и мягкость природы большей частью свойственна добрым людям и что мы (это самое главное) должны переносить взаимные неудовольствия, или недостатки, или обиды, то все это, как я и надеюсь, легко уладится. Молю тебя так и поступить, ибо для меня, глубоко любящего тебя, чрезвычайно важно, чтобы среди моих родных не было ни одного человека, кто бы не любил тебя или не был любим тобой.

5. Менее всего была нужна та часть твоего письма, в которой ты описываешь, какие возможности получения выгод как в провинциях, так и в Риме ты упустил и в другое время и во время моего консульства. Ведь мне хорошо известно и благородство и величие твоей души, и я всегда полагал, что между нами нет никакого иного различия, кроме выбора жизненного пути: меня известное честолюбие побудило стремиться к почестям, тебя же иной образ мыслей, отнюдь не заслуживающий порицания, привел к почетному покою. Но что касается поистине похвальной честности, заботливости, совестливости, то я не ставлю выше тебя ни себя, ни кого-либо другого, а за твою любовь ко мне (я не касаюсь любви брата и семьи) даю тебе первую награду.

6. Ведь я видел, видел и глубоко понимал и твою тревогу и твою радость при различных обстоятельствах моей жизни. Мне часто были приятны и твое поздравление при моем успехе, и отрадно утешение при страхе. Теперь, в твое отсутствие, мне так сильно не хватает не только твоих выдающихся советов, но также общения и беседы с тобой, обычно весьма приятной для меня. Что назвать мне: государственные ли дела, в которых мне не дозволено быть неосмотрительным, или деятельность на форуме[252], которой я ранее занимался из честолюбия, а теперь чтобы поддержать свое достоинство благоволением граждан, или домашние дела, в которых мне и ранее и теперь, после отъезда брата, так недостает тебя и нашей беседы? Словом, ни в трудах, ни отдыхая, ни при занятиях, ни на досуге, ни в своей государственной деятельности, ни в частной жизни я не могу дольше обходиться без твоих советов и беседы, полных обаяния и дружбы.

7. Упоминать об этом нам часто мешала наша обоюдная скромность; теперь это стало необходимым из-за той части твоего письма, в которой ты захотел и обелить и оправдать передо мной себя и свое поведение. Что же касается неприятности от того, что он настроен враждебно и обижен, то в этом все же есть и хорошая сторона: я и твои прочие друзья знали, и сам ты несколько ранее заявил о своем желании не ездить в провинцию, так что то обстоятельство, что вы не вместе, видимо, произошло не от разногласий и разрыва между вами, а по твоему желанию и решению. Таким образом и нарушенное будет искуплено, и эти наши существующие отношения, очень свято сохраненные, получат силу.

8. У нас здесь общее положение непрочное, жалкое, изменчивое. Ведь ты, я думаю, слыхал, что наши всадники едва не порвали с сенатом: сначала они были чрезвычайно недовольны когда на основании постановления сената было объявлено о следствии над теми, кто взял деньги, будучи судьями[253]. Так как при составлении этого приговора я случайно не присутствовал и понимал, что сословие всадников оскорблено им, хотя и не говорит об этом открыто, я высказал упреки сенату, как мне показалось, весьма авторитетно и говорил о нечистом деле очень веско и обстоятельно.

9. Вот другие прелести всадников, которые едва можно вынести, а я не только вынес, но даже возвеличил их. Те, кто взял у цензоров на откуп Азию, обратились в сенат с жалобой, что они, увлеченные алчностью, взяли откуп по слишком высокой цене, и потребовали отмены соглашения. Я был первым из их заступников, вернее вторым, ибо к дерзости требовать их склонил Красс. Ненавистное дело, постыдное требование и признание в необдуманности! Наибольшая опасность была в том, что если бы они ничего не добились, то совершенно отвернулись бы от сената — и тут я оказал им величайшую поддержку и добился, чтобы сенат собрался в полном составе и был настроен весьма благоприятно, а в декабрьские календы и на другой день я много говорил о достоинстве сословий и согласии между ними. Дело не закончено до сего времени, но благоприятное отношение сената очевидно. Против высказался один только избранный консулом[254] Метелл, и собирался говорить еще один, до которого не дошла очередь вследствие наступления темноты: это наш известный герой Катон[255].

10. Так я, поддерживая наш порядок и проведение его в жизнь, оберегаю, как могу, все склеенное мною согласие[256]. Но так как это весьма непрочно, то я для сохранения своего положения укрепляю один, надеюсь, верный путь. В письме разъяснить тебе его достаточно я не могу, но все покажу намеком. С Помпеем я в очень дружеских отношениях. Предвижу, что ты скажешь. Остерегусь, чего следует остеречься, а в другом письме напишу тебе о своих планах государственной деятельности подробнее.

11. Знай, что Лукцей[257] намерен немедленно добиваться консульства. Говорят, у него будет только два соперника. Цезарь думает сговориться с ним через Аррия, а Бибул полагает, что с ним можно заключить союз через Гая Писона. Ты смеешься? Верь мне, это не смешно. О чем еще писать тебе? Что? Есть многое, но — на другое время. Дай мне знать, когда ожидать тебя. Ведь я скромно прошу о том, чего сильно желаю: приезжай как можно скорее. Декабрьские ноны.

XXIV. Титу Помпонию Аттику, в Эпир

[Att., I, 18]

Рим, 20 января 60 г.

1. Знай, я теперь ни в чем так не нуждаюсь, как в человеке, которому я мог бы поведать все то, что меня заботит, который любит меня, который обладает светлым умом и в беседе с которым я ничего не выдумываю, ничего не скрываю, ничего не прячу. Ведь со мной нет брата, искреннейшего и глубоко любящего. (Метелл) — не человек, а

Берег, воздух и пустыня[258].

Где же ты, так часто облегчавший мою заботу и беспокойство своей беседой и советом, мой обычный союзник в государственной деятельности, поверенный во всех личных делах, участник всех моих бесед и замыслов? Я так покинут всеми, что отдыхаю только в обществе жены, дочки и милейшего Цицерона. Ведь эта льстивая, притворная дружба создает некоторый блеск на форуме, но дома радости не доставляет. Поэтому, когда в утреннее время мой дом переполнен, когда я схожу на форум, окруженный толпами друзей[259], то я не могу найти в этом множестве людей никого, с кем я мог бы свободно пошутить или откровенно повздыхать. Поэтому жду тебя, тоскую по тебе, даже призываю тебя. Ведь многое волнует и угнетает меня. Мне кажется, что если бы ты выслушал меня, то я мог бы исчерпать все в беседе в течение одной прогулки.

2. Обо всех терниях и шероховатостях домашней жизни я умолчу и не доверю их этому письму и неизвестному мне посланцу. К тому же они (не хочу волновать тебя) не очень тягостны, но все же они имеются и тревожат меня, и нет любящего человека, который бы успокоил меня советом или словом. Что касается государственных дел, то хотя присутствие духа и не покидает меня, но само лекарство каждый день наносит новые раны. Ибо достаточно мне вкратце перечислить все то, что произошло после твоего отъезда, и ты обязательно воскликнешь, что Римское государство не может дольше существовать. Итак, после твоего отъезда, мне думается, началась комедия Клодия; найдя, как мне казалось, место, где следует отсечь разврат и обуздать молодежь, я громко затрубил и не пожалел всех сил своей души и ума, движимый не ненавистью к кому-либо, но надеждой не на исправление, а на оздоровление государства.

3. Государство повержено вследствие того, что судебное решение было куплено и осквернено. Вот что последовало далее. Нам навязали того консула[260], которого никто, кроме нас, философов, не может видеть без вздоха. Что за рана! После того, как сенат принял постановление о подкупе избирателей[261] и о судах[262], не проведено ни одного закона, сенат подвергся нападкам, а римские всадники отвернулись от него. Так прошедший год ниспроверг две опоры государства, созданные мной одним: и сломил авторитет сената, и разорвал согласие между сословиями. Теперь наступает этот прекрасный год. Начало его ознаменовано тем, что ежегодные жертвоприношения Ювенте не были совершены, ибо Меммий посвятил жену Марка Лукулла в свои таинства[263], а Менелай, огорченный этим, развелся с ней. Тот пастух с Иды оскорбил одного только Менелая, а этот наш Парис не пощадил ни Менелая, ни Агамемнона.

4. Существует некий народный трибун Гай Геренний, которого ты, возможно, даже не знаешь. Однако ты можешь знать его, ибо он из той же трибы, что и ты, а отец его Секст обычно распределял между вами деньги. Он помогает Публию Клодию перейти в плебеи и устраивает так, что весь римский народ будет голосовать о Клодии на Марсовом поле[264]. Я принял его в сенате по своему обыкновению, но нет человека медлительнее, чем он.

5. Метелл — выдающийся консул и любит меня, но умалил свой авторитет, обнародовав ради соблюдения формы[265] то самое о Клодии. Что же касается сына Авла, о, бессмертные боги, какой это вялый малодушный воин, как он достоин ежедневно подставлять Паликану[266] лицо для оскорбления, что он и делает.

6. Флавий обнародовал земельный закон[267], без сомнения, почти такой же незначащий, каким был закон Плоция. Но в настоящее время не удается найти ни государственного мужа, ни даже его тени. Тот, кто мог бы оказаться им, — мой друг Помпей (ведь это так, я хочу, чтобы ты знал это), в молчании оберегает ту свою расшитую тогочку[268]. Красс — ни слова наперекор тем, кто пользуется благоволением. Прочих ты уже знаешь. Они[269] настолько глупы, что, видимо, надеются, что их рыбные садки уцелеют несмотря на гибель государства.

7. Есть один, кто, мне кажется, действует более своей стойкостью и неподкупностью, нежели продуманностью и врожденным умом; это — Катон. Вот уже третий месяц он мучит несчастных откупщиков, которые были к нему очень расположены, и не допускает, чтобы сенат дал им ответ[270]. Поэтому мы вынуждены не выносить никаких решений по прочим делам, пока не будет дано ответа откупщикам. Думаю, что по этой причине также будет отложен прием посольств[271].

8. Ты видишь теперь, по каким волнам я ношусь, и если ты поймешь из написанного мной, что есть многое, о чем я не написал, то повидайся, наконец, со мной, и хотя и нужно избегать мест, куда я тебя зову, докажи все же, что ты ценишь нашу дружбу так высоко, что готов приехать сюда даже несмотря на эти тяготы. Я позабочусь, чтобы твое имущество не подверглось оценке, как имущество отсутствующего; я сделаю заявления и объявлю во всех местах[272]. Производить оценку имущества к концу пятилетия свойственно подлинному дельцу[273]. Постарайся поэтому, чтобы мы увидались с тобой возможно скорее. Будь здоров. За десять дней до февральских календ.

XXV. Титу Помпонию Аттику, в Эпир

[Att., I, 19]

Рим, 15 марта 60 г.

1. Я легко превзошел бы тебя и писал бы гораздо чаще, чем ты, не только в случае, если бы у меня было столько же досуга, сколько у тебя, но также, если бы я захотел посылать тебе такие же краткие письма, какие ты обычно пишешь мне. Между тем к моей чрезвычайной и невероятной занятости присоединяется еще то, что я обычно не позволяю себе отправить тебе ни одного письма без содержания и рассуждений. И вот сначала, как и подобает, опишу тебе, гражданину, любящему отечество, положение государства. Затем, так как следующее место в твоей любви занимаю я, напишу также о себе то, что ты, по моему мнению, не прочь знать.

2. Что касается государственных дел, то теперь больше всего боятся войны с галлами. Ведь наши братья-эдуи недавно проиграли битву[274], а гельветы, без сомнения, вооружены и совершают набеги на Провинцию. Сенат постановил, чтобы консулы бросили между собой жребий о двух Галлиях[275], чтобы был произведен набор, чтобы освобождение от службы было недействительным и чтобы к племенам Галлии были отправлены полномочные послы, которые склонили бы их не соединяться с гельветами. Послы — Квинт Метелл Критский и Луций Флакк, а также — елей на чечевицу[276]! — Лентул, сын Клодиана.

3. А в этом месте не могу я умолчать о том, что когда из числа консуляров первым выпал мой жребий, то собравшийся в полном составе сенат единогласно постановил оставить меня в Риме. То же случилось после меня и с Помпеем, так что нас обоих, видимо, оставляют, как залог безопасности государства. Что мне ожидать одобрительных возгласов от чужих, когда я слышу их дома?

4. В Риме положение следующее: народный трибун Флавий усиленно ратовал за земельный закон[277], исходивший от Помпея и не содержавший ничего угодного народу, за исключением его автора. С одобрения народной сходки я старался выбросить из этого закона все, что было невыгодно частным собственникам: освободить от распределения земли, бывшие в консульство Публия Муция и Луция Кальпурния государственными[278], утвердить права собственности за сулланцами, сохранить право на владение землей жителям Волатерр и Арреция[279], земли которых Сулла конфисковал, но не разделил. Я не отверг только одного положения, а именно: чтобы земля покупалась на те неожиданно полученные деньги, которые составятся за пятилетие от новых налогоплательщиков[280]. Сенат противился принятию этого земельного закона в целом, подозревая, что Помпей ищет какой-то новой власти. Помпей прилагал все усилия к тому, чтобы создать благоприятное отношение для проведения закона. Я же, с полного одобрения жаждущих земли[281], подтвердил права собственности всех частных лиц. Ведь нашу силу, как ты хорошо знаешь, составляют богатые люди. Народу же и Помпею я вполне угодил своим предложением о покупке земель (ведь этого я и хотел); я полагал, что, проведя ее настойчиво, можно будет вычерпать городские подонки и заселить безлюдные области Италии. Но все это дело, прерванное войной, замерзло. Метелл, несомненно, хороший консул и очень любит меня. Тот другой так ничтожен, что не знает даже того, что купил[282].

5. Таковы государственные дела, если не считать имеющим государственное значение также того, что некий народный трибун Геренний, принадлежащий к той же трибе, что и ты, явный негодяй и неимущий, уже много раз обращался к народу с предложением о переводе Публия Клодия в плебеи. На это каждый раз налагают запрет[283]. Вот каковы, мне думается, государственные дела.

6. Что касается меня, то после того как я в те памятные декабрьские ноны стяжал исключительную и бессмертную славу, соединенную с ненавистью и враждой многих[284], я не перестал с тем же величием духа заниматься государственными делами и защищать созданное и приобретенное мной достоинство. Но после того как я сначала, вследствие оправдания Клодия, убедился в ничтожности и нестойкости суда, а затем увидел, что наши откупщики легко отдаляются от сената[285], хотя со мной они не порывают, и что богатые люди (я говорю об этих любителях рыбных садков, твоих друзьях[286]) относятся ко мне явно недоброжелательно, я счел нужным обеспечить себе кое-какие большие средства и более крепкую опору.

7. Поэтому я сначала так настроил Помпея, слишком долго молчавшего о моих действиях, что он и не однажды, а много раз и в длинных речах в сенате признал, что я спас государство и весь мир. Для меня это было не так важно, как для государства (ведь памятные события[287] не так неясны, чтобы требовалось засвидетельствовать их, и не так сомнительны, чтобы они нуждались в похвале), ибо некоторые нечестные полагали, что у меня будет какой-то разлад с Помпеем из-за разногласий по поводу тех событий. Но с Помпеем я завязал такую тесную дружбу, что каждый из нас благодаря этому союзу может быть более уверен в своем поведении и сильнее как государственный деятель.

8. Что касается вызванной против меня ненависти со стороны развращенной и изнеженной молодежи[288], то ее настолько успокоила свойственная мне обходительность, что все они меня только и почитают. При этом я не позволяю себе никакой резкости по отношению к кому бы то ни было, а также никакой лести или развязности, и все мое поведение так умеренно, что по отношению к государству я проявляю постоянство, а в частной жизни, вследствие нестойкости честных граждан, злобы недоброжелателей и ненависти бесчестных людей, прибегаю к некоторой осторожности и вниманию и притом так, что хотя я и связан с этими новыми друзьями, тот сицилийский плут Эпихарм[289] часто будет нашептывать мне свою известную песенку:

Будь ты трезв и недоверчив: вот премудрости залог!

Из всего этого ты, думается мне, видишь, какова в общем основа моего поведения и как я живу.

9. О своем деле ты пишешь мне часто; в настоящее время помочь не могу, ибо то постановление сената вынесено при полном одобрении педариев[290], но без поддержки со стороны кого-либо из нас. Ведь ты видишь, что я участвую в записи постановлений, а из самого постановления сената можешь понять, что тогда было доложено другое дело, а это место о свободных народах добавлено без основания[291]. Так сделано Публием Сервилием сыном[292], выступившим одним из последних; но в течение ближайшего времени этого невозможно изменить. Поэтому сходок, которые раньше весьма посещались, теперь уже давно не бывает. Если ты лаской выжал из сикионцев хоть какие-нибудь деньжонки, пожалуйста, сообщи мне.

10. Посылаю тебе[293] записки о своем консульстве, написанные по-гречески. Если в них найдется что-нибудь такое, что покажется человеку из Аттики недостаточно греческим и ученым, то я не скажу того, что, мне кажется, Лукулл[294] сказал тебе в Панорме по поводу своей истории: он, желая возможно легче доказать, что она написана римлянином, для того и рассыпал некоторые варварские выражения и солецизмы; если у меня найдется что-нибудь в этом роде, то это будет вследствие моей неосторожности и против моей воли. Если закончу их на латинском языке, пришлю тебе. В-третьих, жди поэму. Не хочу для своего прославления упускать ни одного вида литературных произведений. Здесь не говори: «Кто же похвалит отца?»[295]. Ведь если у людей есть что-либо более достойное похвалы, то я готов подвергнуться порицанию за то, что не предпочитаю прославить другой предмет. Впрочем то, что я пишу, не энкомиастическое[296], а историческое произведение.

11. Брат Квинт оправдывается передо мной в письме и утверждает, что он никому не говорил о тебе ничего дурного. Право, мы должны обсудить это при встрече весьма внимательно и тщательно. Только навести меня как-нибудь. Этот Коссиний, которому я даю письмо, показался мне весьма честным человеком, не легкомысленным, любящим тебя, и таким, каким ты описал мне его в своем письме. Мартовские иды.

XXVI. Титу Помпонию Аттику, в Эпир

Рим, середина мая 60 г.

[Att., I, 20]

1. Когда я за три дня до майских ид возвратился в Рим из помпейской усадьбы, наш Цинций[297] передал мне твое письмо, которое ты дал ему в февральские иды. Отвечу на него теперь этим письмом. Прежде всего я доволен, что ты уяснил себе мое мнение о тебе; далее, меня чрезвычайно радует, что ты оказался особенно сдержанным в том, в чем, как мне казалось, я и мои близкие вели себя несколько резко и неприятно; я объясняю это и твоей необычайной любовью, и высоким умом, и мудростью. Так как ты написал мне об этом так приятно, заботливо, любезно и с добротой, что я не только не должен далее убеждать тебя, но даже не мог ожидать от тебя или от кого-либо другого такой сговорчивости и снисходительности, нахожу самым уместным ничего более об этом не писать. Когда мы встретимся, мы обсудим это друг с другом, если потребуется.

2. То, что ты пишешь мне о государственных делах, ты рассматриваешь по-дружески и разумно, и твои взгляды не далеки от моего понимания. Ведь мне не следует поступаться своим достоинством и приходить в чужой лагерь без своего войска, а тот[298], о ком ты пишешь, не обладает ничем великим, ничем возвышенным, ничем, что не было бы приниженным и было бы популярным. Все же у меня было намерение, быть может, не бесполезное для моего спокойствия в это время, но, клянусь, для государства более полезное, чем для меня: подавить нападки на меня со стороны бесчестных граждан, призвав к твердости колеблющегося в своих взглядах человека, обладающего огромным богатством, авторитетом и влиянием, и добившись от него, который был надеждой бесчестных людей, похвал моей деятельности[299]. Если бы мне пришлось сделать это, поступившись кое-чем, то я считал бы, что такой ценой мне ничего не нужно. Но я все выполнил так, что кажется, будто не я, присоединяясь к нему, утратил часть уважения, а он, одобряя меня, заслуживает большего.

3. Прочие дела я веду и буду вести так, что не допущу, чтобы совершенное мной показалось совершенным случайно. Тех моих честных сторонников, на которых ты намекаешь, и той Спарты[300], которая, по твоим словам, выпала на мою долю, я не только никогда не покину, но останусь при своем прежнем мнении, даже если буду покинут ею. Все-таки прими, пожалуйста, во внимание, что после смерти Катула[301] я держусь пути оптиматов без какой бы то ни было защиты и охраны, ибо, как, кажется, говорит Ринтон[302],

Одни — ничто, другим же дела нет.

О том, как меня недолюбливают наши любители рыбных садков[303], я либо напишу тебе в другой раз, либо отложу рассказ до нашей встречи. От курии однако ничто меня не оторвет, ибо это и правильный путь, и он вполне соответствует моим интересам, и я отнюдь не досадую на оценку, какую я встречаю в сенате.

4. Что же касается сикионцев[304], то на сенат, как я уже писал тебе, надежда невелика; ведь уже никто не жалуется, так что если ты ждешь этого, то дело долгое. Бейся, если можешь, по-иному. Когда постановление было вынесено, не заметили, кого оно касается, и педарии[305] быстро побежали, голосуя за него. Время для отмены постановления сената еще не назрело, так как, с одной стороны, никто не жалуется, и с другой, многие восхищаются им: одни из недоброжелательства, другие — считая его справедливым.

5. Твой Метелл выдающийся человек. Я ставлю ему в вину лишь то, что он не особенно доволен известиями о спокойствии в Галлии[306]. Он, я думаю, жаждет триумфа. В этом хотелось бы больше умеренности. В остальном все замечательно. Сын Авла[307] ведет себя так, что его консульство — это не консульство, а пощечина нашему Великому[308].

6. Из моих сочинений я послал тебе составленное по-гречески о моем консульстве. Эту книгу я передал Луцию Коссинию. Тебе, я полагаю, мои сочинения на латинском языке нравятся, но этому греческому грек завидует. Если об этом напишут другие, я тебе пришлю, но, верь мне, стоит им прочесть мое сочинение, и — уж не знаю отчего — их работа останавливается.

7. Возвращусь теперь к своим делам. Луций Папирий Пет[309], честный и любящий меня человек, подарил мне те книги, которые оставил Сервий Клавдий. Так как твой друг Цинций сказал мне, что на основании Цинциева закона[310] их можно взять, то я сказал, что охотно приму их, если Пет доставит их. Итак, если ты любишь меня и уверен в моей дружбе, постарайся при помощи друзей, клиентов, хозяев и гостей[311], наконец, своих вольноотпущенников и рабов, чтобы не пропало ни листа, ибо мне чрезвычайно нужны и те греческие книги, которые, как я подозреваю, он оставил, и латинские, которые, как я знаю, у него были. Ведь я с каждым днем все больше отдыхаю за этими занятиями в течение того времени, которое остается у меня от трудов на форуме. Ты окажешь мне, говорю, очень и очень большое удовольствие, если будешь в этом деле так же заботлив, как обычно бываешь в делах, которые считаешь весьма важными для меня. Поручаю тебе дела самого Пета, за что он весьма благодарен тебе, и не только прошу, но даже советую тебе наконец навестить меня.

XXVII. Титу Помпонию Аттику, в Грецию

[Att., II, 1]

Рим, середина июня 60 г.

1. В июньские календы, когда я направился в Анций, весьма охотно расставшись с гладиаторами Марка Метелла[312], я встретил твоего раба. Он передал мне твое письмо и записки о моем консульстве, написанные по-гречески. Тут я обрадовался тому, что я уже несколько ранее вручил Луцию Коссинию для передачи тебе книгу об этом же, также написанную по-гречески, ибо если бы я прочел твою книгу раньше, то ты сказал бы, что я обокрал тебя. Хотя твое изложение (я прочел с удовольствием) показалось мне несколько взъерошенным и непричесанным, но его украшает именно пренебрежение к украшениям, подобно тому, как женщины кажутся хорошо пахнущими именно оттого, что они ничем не пахнут[313]. Моя же книга использовала весь сосуд Исократа[314] с благовонным маслом и все ящички его учеников, а также немало аристотелевых красок. Как ты указываешь мне в другом письме, ты бегло просмотрел мою книгу на Коркире, а затем, как я полагаю, ты получил ее от Коссиния. Я не осмелился бы послать ее тебе, не исправив ее медленно и кропотливо.

2. Впрочем Посидоний[315] уже написал мне в ответ из Родоса, что чтение этих моих воспоминаний, которые я послал ему для того, чтобы он написал о тех же событиях более изящно, не только не побудило его к писанию, но даже совсем устрашило. Что еще нужно? Я привел в смущение греческий народ, и те, кто обычно приставал ко мне с просьбами дать им что-нибудь, что они могли бы украсить, перестали докучать мне. Ты же, если книга тебе понравится, позаботишься о том[316], чтобы она была и в Афинах и в прочих городах Греции, ибо она, кажется, может придать моим действиям некоторый блеск.

3. Что касается моих малозначащих речей, то я пришлю тебе и те, которые ты просишь, и еще другие, раз то, что я пишу, побуждаемый восхищением молодых людей, нравится и тебе. Ибо мне было выгодно — подобно твоему славному согражданину Демосфену, так как он блистал в тех речах, которые называются филиппиками[317], и так как он отошел от несколько жесткого склада речи, подходящего для суда, чтобы внушать большее уважение к себе и более казаться государственным деятелем, — позаботиться о том, чтобы и у меня были речи, которые назывались бы консульскими. Одна из них произнесена в сенате в январские календы; другая — речь к народу — о земельном законе[318]; третья — об Отоне[319]; четвертая — в защиту Рабирия[320]; пятая — о сыновьях тех, кто подвергся проскрипции[321]; шестая — это речь на народной сходке, когда я отказался от провинции[322]; седьмая, — когда я изгнал Катилину; восьмая, — с которой я обратился к народу на другой же день после бегства Катилины; девятая — на народной сходке в тот день, когда аллоброги разгласили[323]; десятая — в сенате в декабрьские ноны; кроме того, есть еще две краткие, как бы извлечения из речей о земельном законе[324]. Я позабочусь о том, чтобы ты получил весь сборник, а так как тебя восхищают как мои произведения, так и мои действия, то ты в тех же книгах найдешь и то, что я совершил, и то, что я сказал. Иначе тебе нечего было просить меня, ведь сам я не предлагал.

4. Ты спрашиваешь, из-за чего я вызываю тебя, и в то же время указываешь, что тебя задерживают дела, но не отказываешься примчаться не только если нужно, но также если я хочу; никакой необходимости нет, но мне кажется, что ты мог бы лучше выбрать время для своей поездки. Ты слишком долго отсутствуешь, тем более, что находишься поблизости; и мы не наслаждаемся твоим обществом, и ты лишен нашего. Теперь, правда, все спокойно, но если бы безумство Смазливого и могло зайти немного дальше, то я настойчиво вызвал бы тебя оттуда. Метелл поистине прекрасно сдерживает и сдержит его. Что еще нужно? Это консул, любящий отечество, и, как я всегда полагал, честный по природе.

5. А тот[325] не прикидывается, но прямо жаждет стать народным трибуном. Когда это обсуждалось в сенате, я сокрушил его и осудил непостоянство того, кто в Риме добивается власти народного трибуна, тогда как в Сицилии он много раз говорил о том, что хочет быть эдилом. Я сказал также, что нам нечего особенно беспокоиться, ибо ему позволят погубить государство, когда он станет плебеем[326], отнюдь не больше, нежели это было позволено во время моего консульства патрициям, подобным ему. Когда же он сказал, что он на седьмой день возвратился с пролива, что никто не мог выйти ему навстречу и что он вошел в Рим ночью, причем он вызывающе говорил об этом на народной сходке, то я сказал, что для него не произошло ничего нового. «Из Сицилии на седьмой день в Рим? Но ведь за три часа из Рима в Интерамну[327]. Вошел ночью? То же и ранее. Навстречу не вышли? Но этого не сделали даже тогда, когда очень было нужно выйти»[328]. Что еще нужно? Наглого человека я делаю скромным не только непрерывной важностью своей речи, но даже такого рода замечаниями. Затем я издеваюсь уже в частном разговоре и шучу с ним. Более того, когда мы сопровождали кандидата[329], он спросил меня, имел ли я обыкновение предоставлять сицилийцам места на боях гладиаторов. Я ответил отрицательно. «А я, — говорит, — как новый патрон[330], предоставлю им места, но сестра, располагающая столь обширным консульским местом, дает только на одну ногу». «Брось, — говорю, — жаловаться, что только одна нога сестры; тебе позволяется поднимать и другую»[331]. Ты скажешь, что такие слова неприличны консуляру; согласен, но я ненавижу эту женщину, недостойную консула.

Всегда б ей восставать, воюет вечно с мужем[332]

и не только с Метеллом, но и с Фабием, ибо ей в тягость, что они ничего не стоят[333].

6. Ты спрашиваешь о земельном законе[334]. Дело, очевидно, замерзло. Что же касается твоих мягких упреков из-за моей дружбы с Помпеем, то я не хотел бы, чтобы ты считал, что я объединился с ним ради защиты с его стороны, но обстоятельства сложились так, что если бы между нами случайно появилось какое-нибудь разногласие, то в государстве неминуемо возникли бы величайшие раздоры. Я предвидел и предупредил это, причем не я отступил от того прекрасного образа действий, а он исправился и несколько отрешился от своего изменчивого отношения к народу. Знай: о моей деятельности, против которой многие старались восстановить его, он отзывается более выспренно, нежели о своей, свидетельствуя, что он честно служил государству, но что я сохранил его в неприкосновенности. Насколько полезно мне такое поведение его, не знаю; государству оно, несомненно, на пользу. Что? Если я улучшу отношения также с Цезарем, которому теперь ветры чрезвычайно благоприятствуют, разве я этим нанесу государству такой вред?

7. Более того, если бы у меня совершенно не было недоброжелателей, если бы все были настроены в мою пользу, что было бы справедливо, все же лечение, которое оздоровило бы порочные части государства, заслуживало бы не меньшего одобрения, нежели лечение, при котором они были бы иссечены. Теперь же, когда те славные всадники, которых я когда-то расставил на спуске с Капитолия[335], сделав тебя их знаменосцем и начальником, покинули сенат, а наши главари, пренебрегая прочим, полагают, что они достают пальцем до небес, если в их садках есть краснобородки, которые берут корм из рук, то неужели я, по-твоему, не приношу достаточной пользы, достигая того, что те, кто может вредить, не хотят этого?

8. Ведь я люблю нашего Катона не меньше, чем ты, а между тем он, с наилучшими намерениями и со своей высокой добросовестностью, иногда наносит государству вред[336]. Он высказывается так, словно находится в государстве Платона, а не среди подонков Ромула. Что может быть более справедливым, чем предать суду судью, взявшего деньги за вынесение приговора? Так предложил Катон, и сенат согласился. Всадники — войной на курию, а не на меня: ведь я был несогласен. Что бесстыднее откупщиков, отказывающихся от договоров? Однако нужно было согласиться на эту жертву ради сохранения добрых отношений с этим сословием. Катон воспротивился и победил. И вот теперь, когда консул заключен в тюрьму[337] и когда не раз начиналось возмущение, нас не поддержал никто из тех, при помощи которых я и консулы, бывшие после меня, обычно защищали государство. «Ну, и что же, — скажешь ты, — привлекать нам таких людей за деньги?». Что же нам делать, если иначе нельзя. Или же нам быть рабами у вольноотпущенников, или даже у рабов? Но, как ты говоришь, о делах довольно!

9. Фавоний[338] получил голоса в моей трибе с большим почетом, чем в своей; трибу Лукцея потерял. Насику он обвинил непорядочно, однако скромно; он говорил так, что, казалось, на Родосе он был занят помолом больше, чем Молоном[339]. Он слегка рассердился на меня за то, что я был защитником. Однако теперь он снова стремится к должности ради блага государства. О том, что делает Лукцей[340], напишу тебе, когда увижу Цезаря, который прибудет через два дня.

10. Ущерб, который ты терпишь от сикионцев, ты ставишь в вину Катону и его подражателю Сервилию[341]. Что же? Разве это бедствие не распространяется на многих честных людей? Но если так было угодно, то воздадим хвалу, а затем останемся одинокими среди разногласий[342].

11. Моя Амальтея[343] ожидает тебя и нуждается в тебе. Мои усадьбы тускульская и помпейская меня чрезвычайно радуют; только они меня, защитника долгов, засыпали бронзой не коринфской, а этой, взятой на форуме[344]. В Галлии, мы надеемся, спокойно. На днях получишь мои «Прогностики»[345] вместе с моими незначащими речами, а ты все-таки напиши нам, когда думаешь приехать, ибо Помпония велела передать мне, что ты будешь в Риме в квинтилии месяце. Это не соответствовало тому, что ты сообщил мне в письме по поводу оценки твоего имущества[346].

12. Как я уже писал тебе, Пет подарил мне все книги, оставшиеся после его брата[347]. Судьба этого его дара зависит от твоей заботливости. Если любишь меня, постарайся, чтобы они были сохранены и доставлены мне. Ничто не может быть более приятным мне. Сохрани, пожалуйста, со всем старанием как греческие, так и латинские книги. Я буду считать, что это подарок от тебя. Октавию[348] я послал письмо; с ним самим я не говорил ни о чем, ибо не думал, что ты именно этим занимаешься в провинциях, и не причислял тебя к ростовщикам. Но я написал ему, как и надлежало, заботливое письмо.

XXVIII. Титу Помпонию Аттику, возвращающемуся в Рим

[Att., II, 2]

Анций (?), декабрь 60 г.

1. Позаботься, пожалуйста о нашем Цицероне[349]. Мне кажется, что я болею вместе с ним.

2. «Государственное устройство Пеллены» было у меня в руках. Клянусь тебе, я нагромоздил у своих ног целую гору[350] из произведений Дикеарха[351]. Вот великий человек! У него можно научиться много большему, нежели у Процилия. «Государственное устройство Коринфа» и «Афин», мне думается, у меня есть в Риме. Говорю тебе, прочти; уверяю тебя, это удивительный муж. Будь Герод[352] человеком, он предпочел бы читать его, вместо того, чтобы написать хотя бы одну букву самому. В меня он метнул посланием, а с тобой, как вижу, схватился врукопашную. Я предпочел бы участвовать в заговоре, вместо того чтобы противодействовать ему, если бы предполагал, что мне придется его слушать.

3. Насчет куколя ты не в своем уме, за вино хвалю[353].

Но послушай: видишь ты, что календы наступают, а Антония нет[354]? Судей заставляют собираться? Ведь мне сообщают, что Нигидий[355] грозит на народных сходках привлечь к ответственности всякого судью, который не явится. Все же, если ты услышишь что-нибудь о приезде Антония, пожалуйста, напиши мне, а так как ты не приезжаешь сюда, то во всяком случае приходи ко мне обедать[356] в канун календ. Не вздумай поступить иначе. Береги здоровье.

XXIX. Титу Помпонию Аттику, возвращающемуся в Рим

[Att., II, 3]

Рим, декабрь 60 г.

1. Прежде всего, как мне кажется, благая весть: Валерий оправдан; его защищал Гортенсий. Этот суд считают уступкой сыну Авла[357]. Я подозреваю, что и Эпикрат[358], как ты пишешь, распустился: мне в самом деле не нравились его сапоги и натертые мелом повязки. В чем здесь дело, узнаю после твоего приезда.

2. Ты недоволен тем, что окна узки. Знай: ты порицаешь «Воспитание Кира»[359], ибо когда я там говорил то же, то Кир уверял меня, что через широкие отверстия вид на сады не так приятен. И в самом деле, возьмем точку зрения α, рассматриваемый предмет β, γ, лучи δ и т.д. Остальное ты ведь принимаешь. Ибо если бы мы видели вследствие попадания образов в глаз, то образы сильно страдали бы в узких проемах. А теперь это истечение лучей происходит прекрасно[360]. Если ты будешь недоволен прочим, я не стану молчать, если только это не будет в таком роде, что его удастся исправить без издержек.

3. Теперь перехожу к январю месяцу и к устоям своей политики, в которой, следуя Сократу, нужно ставить вопрос о каждом из двух, но в конце концов, по обыкновению его последователей, о предпочтительном. Дело это, без сомнения, требует большого размышления, так как либо надо мужественно противиться земельному закону, а с этим сопряжена некоторая борьба, хотя и полная славы, либо бездействовать, что равносильно удалению в Солоний или Анций[361], либо способствовать принятию этого закона, чего Цезарь, как говорят, так от меня ждет, что даже не сомневается в этом. Ведь у меня побывал Корнелий; я говорю о Бальбе[362], друге Цезаря. Он утверждал, что Цезарь намерен во всем следовать советам моим и Помпея и приложит старания к тому, чтобы Красс сблизился с Помпеем.

4. Вот суть дела: мой тесный союз с Помпеем, а если захочу, то и с Цезарем, восстановление хороших отношений с врагами, мир с толпой, спокойная старость. Но меня смущает то заключение[363], которое содержится в третьей книге[364].

Но своему ты пути, что в юности ранней ты выбрал И что доныне держал столь доблестно, смело как консул, Верен останься; умножь хвалу ты и славу у честных.

Так как сама Каллиопа предписала мне это в той книге, где много написано по-аристократически, я думаю, не следует сомневаться, что для меня всегда будет

Знаменье лучшее всех — за отечество храбро сражаться[365].

Но отложим это до наших прогулок в день Компиталий[366]. Помни о кануне Компиталий. Я велю натопить баню. Теренция приглашает Помпонию. Мы пригласим мать. Захвати для меня из книг брата Квинта сочинение Феофраста «О честолюбии»[367].

ПИСЬМА 59 г. ГОД ПЕРВОГО КОНСУЛЬСТВА ГАЯ ЮЛИЯ ЦЕЗАРЯ И НАЧАЛО ПЕРВОГО ТРИУМВИРАТА

XXX. Квинту Туллию Цицерону, в провинцию Азию

[Q. fr., I, 1]

Рим, начало 59 г.

Марк брату Квинту привет.

1. Хотя я и не сомневался в том, что многие вестники, наконец, молва самой своей стремительностью опередит это письмо, и ты уже услышишь от других, что прибавился третий год[368] к нашей тоске и твоему труду, я все же счел необходимым, чтобы ты получил извещение об этой тяготе и от меня. Ведь в предшествовавших письмах, и не в одном, а во многих, когда другие уже отчаялись в успехе, я все же подавал тебе надежду на скорый отъезд и не только, чтобы возможно дольше радовать тебя этой приятной мыслью, но и потому, что и я и преторы[369] прилагали к этому такое большое старание, что я не сомневался в возможности удачного окончания дела.

2. Теперь же, раз случилось, что ни преторы своим влиянием, ни я своей настойчивостью не смогли ничем помочь, не огорчаться этим очень трудно; однако не подобает, чтобы это бремя сломило и ослабило нас, закаленных в величайших подвигах и испытаниях. А так как люди должны особенно тяжело переносить то, что они навлекли на себя по собственной вине, то кое-что в этом деле должно огорчать меня больше, чем тебя. Это действительно была моя вина в том, против чего ты возражал и в беседе при своем отъезде и в письмах, — что тебе не назначили преемника в течение первого года. Заботясь о благе союзников[370], противодействуя беззастенчивости некоторых дельцов, стремясь возвеличить наше имя твоей доблестью, я поступил неразумно, особенно допустив, чтобы этот второй год мог повлечь за собой и третий.

3. Так как я признаю, что это была моя погрешность, то твое дело, при твоем уме и доброте, постараться и добиться, чтобы последствия моей непредусмотрительности и недостаточного благоразумия были исправлены твоими заботами. И если ты сам с большей твердостью заставишь себя внимательно выслушивать все стороны и будешь состязаться в этом не с другими, а уже с самим собой, если ты направишь весь свой ум, заботы, помыслы на исключительное стремление снискать похвалу во всем, то, верь мне, один лишний год твоих трудов доставит нам радость, какую приносят труды многих лет, а славу — даже нашим потомкам.

4. Поэтому прежде всего прошу тебя не сгибаться, не падать духом и не допускать, чтобы важность твоих обязанностей, подобно потоку, поглотила тебя. Воспрянь и противодействуй им и даже сам ищи трудов. Ведь тебе поручена не та часть государственных дел, где господствует судьба, а та, где имеют наибольшее значение расчет и заботливость. Поэтому, если бы я видел, что полномочия продлены тебе, когда ты ведешь какую-либо важную и опасную войну, то я бы содрогнулся, понимая, что над нами в то же время продлена и власть судьбы.

5. Но тебе теперь поручена та часть государственных дел, где судьба либо совсем не имеет значения, либо весьма малое; здесь, мне кажется, все зависит от твоей доблести и умеренности. Нам, я полагаю, нечего опасаться ни козней врагов, ни боевых схваток, ни отпадения союзников, ни недостатка денег или продовольствия для войска, ни восстания войска — всего, что весьма часто случалось у самых мудрых людей, так что они не могли преодолеть надвигавшейся на них судьбы, как опытные кормчие — сильной бури. Тебе дан полный мир, полное спокойствие, которое, правда, может поглотить спящего кормчего, но бодрствующему даже доставит удовольствие.

6. Ведь эта провинция состоит, во-первых, из того рода союзников, которые являются наиболее просвещенными среди человеческого рода; во-вторых, из того рода граждан, которые либо теснейшим образом связаны с нами как откупщики, либо, занимаясь делами, от которых разбогатели, считают, что сохранили в целости свое состояние благодаря моему консульству.

II. 7. Однако среди этих же людей есть жестокие разногласия, многочисленные обиды, и затем следуют великие споры. Как будто я считаю, что у тебя совсем нет дел. Понимаю, что это очень большая задача, дело величайшего благоразумия, но помни, что, по моему мнению, это в несколько большей степени дело благоразумия, нежели судьбы. И в самом деле, что за трудность сдержать тех, над которыми ты поставлен, если ты будешь сдерживаться сам? А это может быть большим и трудным делом для других, ибо это действительно чрезвычайно трудно; но это всегда и было и должно было быть очень легким для тебя, чья природа такова, что ты, по-видимому, мог быть умеренным и без образования. А между тем ты получил образование, которое могло бы возвысить даже самую порочную натуру. В то время как ты, что ты и делаешь, будешь сопротивляться деньгам, удовольствиям, каким бы то ни было страстям, то уже, конечно, будет опасность, что ты не сможешь обуздать бесчестного дельца, чересчур жадного откупщика! Ведь греки, при таком твоем образе жизни, будут смотреть на тебя, как на человека давно прошедших времен или даже божественного происхождения, спустившегося в провинцию с неба.

8. Я теперь пишу об этом не для того, чтобы ты так поступал, а для того, чтобы ты радовался тому, что так поступаешь и поступал. Ведь в самом деле величайшая слава пробыть в Азии три года, будучи облеченным высшей властью, причем ни одна статуя, ни одна картина, ни одна ваза, ни одно одеяние, никакой раб, ничья красота, никакой денежный подарок — все, чем изобилует эта провинция, не отвлекли тебя от величайшей неподкупности и воздержанности.

9. Что может оказаться столь исключительным и столь завидным, как не то, что эта доблесть, воздержанность, мягкость не скрывается во мраке и отдалении, а находится на виду у Азии, на глазах прославленной провинции, и о них слышат все племена и народы? Что твои разъезды не устрашают людей, расходы не разоряют, прибытие не пугает? Что всюду, куда бы ты ни приехал, можно видеть проявления величайшей радости — и официально и у частных лиц, когда кажется, что город принимает защитника, а не тирана, а дом — гостя, а не грабителя?

III. 10. Но опыт в этих делах, несомненно, научил тебя тому, что далеко не достаточно обладать этими доблестями самому, но необходимо внимательно следить за тем, чтобы казалось, что в этой охране провинции ты ручаешься перед союзниками, гражданами и государством не только за себя одного, но и за всех твоих подчиненных. Правда, у тебя легаты такие, что и сами будут поддерживать свое достоинство. Из них по почету, достоинству и возрасту выделяется Туберон, который, особенно ввиду того, что он пишет историю, сможет, думается мне, выбрать, в своих анналах многих, кому он захочет и сможет подражать. Аллиен также наш человек как по своим душевным качествам и доброжелательству, так особенно по стремлению подражать нам в образе жизни. Что сказать мне о Гратидии? Я твердо знаю, что он так заботится о своем добром имени, что по своей братской любви к нам заботится и о нашем.

11. Квестор у тебя не выбранный тобой, а данный тебе по жребию. Ему надлежит и самому быть умеренным и соблюдать твои правила и указания. Если бы кто-нибудь из них случайно оказался алчным, то ты терпел бы это только до тех пор, пока он лишь по отношению к себе пренебрегает законами, которыми он связан, и не пользуется для стяжания той властью, которой ты наделил его для придания ему достоинства. Мне, право, вовсе не нравится, особенно когда современные нравы уже так сильно изменились в сторону чрезмерной легкости и служения выгоде, чтобы ты перебирал всю эту грязь и вытряхивал каждого из них. Поручай каждому столько, насколько ты доверяешь ему. А за тех, кого само государство дало тебе в качестве спутников[371] и помощников в государственных делах, ручайся только в тех пределах, какие я указал ранее.

IV. 12. Что же касается тех, кого ты пожелал держать при себе либо для того, чтобы жить совместно с ними, либо для того, чтобы они оказывали тебе необходимые услуги, — кого обычно называют как бы когортой4 претора, то мы должны отвечать не только за их действия, но и за все их слова. Впрочем, при тебе находятся люди, которых тебе будет легко любить, если они будут поступать правильно, и будет весьма легко привести в повиновение, если они станут заботиться об уважении к тебе в меньшей степени, чем следует. Пока ты был неопытен, они, по-видимому, могли обманывать тебя при такой снисходительности, ибо чем лучше человек, тем труднее ему подозревать других в бесчестности; теперь, на третьем году, ты так же честен, как и в предыдущие, но более осторожен и бдителен.

13. Пусть считают, что твои уши слышат то, что они слышат, и что они не из тех, в которые можно, с целью корысти, нашептывать вымышленное и притворное. Пусть твой перстень будет не орудием, но как бы самим тобой — не слугой чужой воли, а свидетелем твоей. Пусть твой посыльный[372] занимает такое положение, какое ему назначили наши предки, поручавшие это не в знак благоволения, а как должность, требующую труда и исполнительности, не иначе как своим вольноотпущенникам, которыми они повелевали почти так же, как рабами[373]. Пусть ликтор являет не свою, а твою мягкость, и пусть связки и секиры, которые перед тобой носят, будут знаками твоего достоинства в большей степени, чем знаками власти. Пусть, наконец, всей провинции будет известно, что благополучие, дети, доброе имя и имущество тех, над которыми ты поставлен, тебе дороже всего. Пусть, наконец, сложится мнение, что ты, если узнаешь, будешь врагом не только тем, кто что-нибудь возьмет, но и тем, кто даст. Ведь никто не будет давать, когда станет очевидно, что при помощи людей, прикидывающихся весьма влиятельными у тебя, от тебя ничего нельзя получить.

14. Однако цель этой моей речи не в том, чтобы сделать твое отношение к подчиненным более суровым или подозрительным. Ибо если кто-нибудь из них на протяжении двух лет ни разу не вызвал у тебя подозрения в жадности — а это я слышу и думаю, зная их, о Цесии, Хериппе и Лабеоне, — то нет ничего такого, чего, по моему мнению, не было бы правильнее всего поручить и доверить им или какому-нибудь другому такому же человеку. Но если ты уже ошибся и кого-либо подозреваешь, то не оказывай ему никакого доверия и не поручай ему ничего, что может иметь отношение к твоему доброму имени.

V. 15. Если в самой провинции ты встретил человека, который завоевал твое доверие, но раньше не был нам знаком, то суди сам, насколько можно доверять ему, — не потому чтобы многие провинциалы не могли оказаться честными людьми, но потому что на это можно надеяться, но судить так опасно. И в самом деле, природа всякого человека покрыта многими оболочками притворства и как бы обтянута какими-то занавесями: лоб, глаза, выражение лица очень часто лгут, а речи особенно часто. Как, поэтому, тебе обнаружить среди этого рода людей, которые, под влиянием жадности к деньгам, лишены всего того, отчего мы не можем оторваться[374], таких, кто от души любит тебя, чужого человека, а не притворяется ради своей выгоды? Мне это кажется чрезвычайно трудным, особенно когда эти люди не любят почти ни одного частного человека, но всегда всех преторов. Если ты случайно познакомился с кем-нибудь, кто относится к тебе с большей приязнью, чем к твоему положению (ведь так могло статься), то с радостью впиши его в число своих. Если же ты не усмотришь этого, то знай, что дружбы этих людей следует остерегаться более, чем чьей бы то ни было, потому что они знают все пути для наживы, все делают ради денег и не заботятся о добром имени человека, с которым им не предстоит жить.

16. Что же касается самих греков, то нужно тщательно остерегаться дружеских отношений с ними, за весьма малыми исключениями, если кто-нибудь окажется достойным древней Греции. Настолько очень многие из них лживы и легкомысленны, а вследствие продолжительного рабства приучены к чрезмерной угодливости. По моему мнению, к ним всем нужно относиться ласково, а всех лучших из них привлекать гостеприимством, дружеским обхождением. Они склонны к чрезмерной дружбе, но не особенно надежны, ибо не осмеливаются противиться нашим желаниям и завидуют не только нашим, но и своим.

VI. 17. Как же я, желая быть осторожным и внимательным в делах этого рода, причем я даже опасаюсь, не слишком ли я суров, — отношусь, по-твоему, к рабам? Над ними мы должны властвовать везде, а особенно в провинциях. Об этом роде людей можно дать много наставлений, но вот самое краткое, и его легче всего придерживаться: они должны вести себя при твоих разъездах по Азии так, как если бы ты держал путь по Аппиевой дороге, и полагать, что поездка в Траллы ничем не отличается от поездки в Формии[375]. Но если кто-нибудь из твоих рабов исключительно предан тебе, то используй его в домашних и частных делах; а к тем делам, которые касаются твоих служебных обязанностей и хотя бы в малой доле — государства, пусть он не имеет никакого отношения. Ведь многого, что вполне можно поручить верным рабам, все же не следует им поручать, во избежание разговоров и порицания.

18. Но речь моя, неведомо как, превратилась в наставления, хотя первоначально у меня не было этого намерения. Что мне поучать того, кто, по моему мнению, не уступает мне в благоразумии, особенно в этих делах, а опытом даже превосходит меня? Однако, если бы к тому, что ты совершишь, присоединился мой авторитет, то твои действия, думается мне, доставили бы тебе самому большее удовлетворение. Итак, пусть основания твоего достоинства будут следующие: прежде всего бескорыстие и воздержанность с твоей стороны, затем совестливость со стороны всех, кто окружает тебя, очень осторожный и тщательный выбор друзей и из провинциалов и из греков; по отношению к своим рабам — твердые и постоянные правила.

19. Если это заслуживает уважения в нашей частной и повседневной жизни, то при столь большой власти, при столь испорченных нравах и в столь развращающей провинции оно обязательно покажется божественным. Этот порядок и эти правила могут поддерживать в принятии решений ту строгость, какую ты проявлял в делах, послуживших причиной вражды к нам, к моей величайшей радости. Или ты, быть может, полагаешь, что меня трогают жалобы какого-то Пакония, даже не грека, а скорее мисийца или фригийца[376], или же Тусценния, сумасшедшего и грязного человека, из самой нечистой глотки которого ты, по всей справедливости, вырвал бесчестнейшую алчность?

VII. 20. Эту и прочие строжайшие меры, которые ты принял в этой провинции, мы бы не могли легко провести, если бы мы не отличались исключительным бескорыстием. Итак, проявляй в своих судебных решениях наибольшую строгость, лишь бы она не изменялась вследствие твоего расположения и оставалась беспристрастной. Однако мало значит, если ты сам производишь суд беспристрастно и по совести, но этого не делают те, кому ты уступил некоторую часть своих обязанностей. Мне, по крайней мере, кажется, что обязанности по управлению Азией не особенно разнообразны, но все они в высокой степени поддерживаются судебной властью. При этом самое знание, особенно по отношению к провинции, оказывается легким; нужно проявлять постоянство и поддерживать важность, которая не поддавалась бы не только лицеприятию, но даже подозрению.

21. К этому нужно также прибавить доступность при выслушивании, мягкость при вынесении решения, внимание при определении суммы денег и во время прений. Этим недавно Гней Октавий[377] снискал общее расположение: у него первому ликтору нечего было делать, посыльный молчал, каждый говорил столько раз и так долго, как хотел. Вследствие этого он, возможно, мог бы показаться чересчур мягким, если бы за этой мягкостью не скрывалась та его строгость. Он заставлял сулланцев возвращать то, что они присвоили силой и запугиваниями[378]. Тем, кто ранее, как должностное лицо, выносил несправедливые решения, пришлось самим, как частным лицам, подчиняться на основании тех же постановлений. Эта строгость его показалась бы горькой, если бы она не смягчалась многими приправами его доброты.

22. Итак, если эта мягкость приятна в Риме, где столь велико высокомерие, где свобода так неограниченна, где так беспредельно своеволие людей, где, наконец, столько должностных лиц, столько возможностей защиты, так велик авторитет сената, то сколь же приятной может быть мягкость претора в Азии, где так много граждан, так много союзников, столько городов, столько общин ждут кивка одного человека, где нет никаких возможностей защиты, никакого обжалования, никакого сената, никаких народных сходок! Поэтому, уже дело великого человека, умеренного по своей природе и образованного благодаря воспитанию и изучению высоких искусств, — обладая столь большой властью, вести себя так, чтобы те, над которыми он поставлен, не желали никакой другой власти.

VIII. 23. Ксенофонт написал своего знаменитого «Кира»[379] не исторически верно, а с целью дать картину справедливой власти, чрезвычайная строгость которой у философа сочетается с редкостной добротой. Ведь не без причины наш славный Африканский[380] не выпускал из рук этих книг, ибо в них не пропущено ни одной обязанности заботливой и умеренной власти. И если их так соблюдал тот, кому никогда не предстояло быть частным человеком, то как же нужно соблюдать их лицам, которым власть дана с тем, чтобы они ее сложили, и дана на основании законов, которым им предстоит снова подчиняться?

24. По моему мнению, тем, кто стоит во главе других, следует направлять все к тому, чтобы те, кто будет в их власти, были возможно более счастливы. Что это издавна свойственно тебе и было свойственно с самого начала, как только ты высадился в Азии, широко известно благодаря неизменной молве и всеобщим отзывам. Заботиться о выгоде и пользе тех, над которыми ты поставлен, долг того, кто поставлен не только над союзниками и гражданами, но также над рабами и бессловесной скотиной[381].

25. Всем, я вижу, известно, что ты прилагаешь величайшее старание в этом отношении: с городов не взыскивается никаких новых долгов, а многие города освобождены тобой от старых больших и тяжких долгов; многие разоренные и почти опустошенные города, в том числе один знаменитейший в Ионии, а другой в Карии — Самос и Галикарнасс[382], вновь созданы тобой; в городах никаких восстаний, никаких раздоров; ты заботишься о том, чтобы города управлялись на основании решений оптиматов; в Мисии прекращен разбой[383]; во многих местах положен конец убийствам; во всей провинции установлен мир; не только знаменитые грабежи на дорогах и в сельских местностях, но и гораздо более частые и крупные в городах и храмах уничтожены; доброе имя, имущество и покой богатых людей уже не страдают от клеветы, этой жесточайшей пособницы алчности преторов, расходы и взносы городских общин распределены равномерно между всеми, кто живет в их пределах; доступ к тебе весьма легок, и ты охотно выслушиваешь жалобу всякого; ни одному человеку, как бы он ни был беден и беспомощен, не закрыт доступ к тебе — и не только к твоему трибуналу, куда допускается весь народ, но также в твой дом и твою спальню, наконец, во всем твоем правлении нет ничего свирепого, ничего жестокого; все преисполнено мягкости, кротости, доброты.

IX. 26. Сколь великое благодеяние ты оказал, освободив Азию от несправедливого и тяжкого налога в пользу эдилов[384], вызвав великую вражду к нам! И в самом деле, если один знатный человек открыто жалуется, что ты, установив своим эдиктом, чтобы на устройство игр не назначали сбора денег, отнял у него 200 000 сестерциев, то сколько пришлось бы платить, если бы деньги потребовались для всех, кто бы ни устроил игры в Риме, как уже было определено? Мы все же положили конец жалобам наших людей тем решением, которое — не знаю, как в Азии — в Риме принято с немалым восторгом. Когда города постановили собрать деньги для постройки храма и памятника в мою честь и когда, ввиду моих больших заслуг и твоих огромных благодеяний, они сделали это с величайшей охотой, причем в законе[385] особо оговаривалось, что на сооружение храма и памятника взимать деньги разрешается, и когда то, что давалось, не должно было пропасть, а превратиться в украшения для храма, так что должно было создаться впечатление, что все это даровано не столько мне, сколько римскому народу и бессмертным богам, — я все-таки не счел допустимым принять это, бывшее заслуженным, бывшее законным, бывшее добровольным со стороны тех, кто это делал, как по другим причинам, так и для того, чтобы успокоились те, кто не имел на это права и кому это не полагалось.

27. По этой причине люби, защищай по своему крайнему разумению и стремись сделать возможно более счастливыми тех, кого римский сенат и народ поручили и доверили твоей честности и власти. Если бы судьба поручила тебе управлять африканцами или испанцами, или галлами, народами дикими и варварскими, все же тебе, по твоей человечности, надлежало бы позаботиться об их благополучии и действовать на пользу и во благо им. Но когда мы поставлены над такого рода людьми, которые не только сами являются носителями человечности, но от которых она, как полагают, распространилась на других, то мы, без сомнения, должны проявлять ее по отношению к тем, от кого мы получили ее.

28. При этом я не постыжусь сказать, особенно при этой жизни и деятельности, когда никто не может заподозрить меня в бездеятельности или легкомыслии, что то, чего мы достигли, мы получили благодаря наукам и искусствам, которые переданы нам[386] в памятниках и учениях Греции. Поэтому, помимо доверия вообще, с которым мы должны относиться ко всем, мы, как кажется, кроме того, особенно обязаны людям этого рода: по отношению к тем, на чьих учениях мы воспитались, мы стремимся обнаружить то, чему мы у них научились.

X. 29. Ведь недаром знаменитый Платон[387], первый по уму и учености, полагал, что государства станут счастливыми только в том случае, если бы ими начали править ученые и мудрые люди, или же если бы те, кто ими правит, всецело предались занятиям науками и философией. Он, очевидно, думал, что это сочетание власти с мудростью может служить государствам во благо. То, что некогда случилось со всем нашим государством[388], теперь, несомненно, случилось с этой провинцией: верховная власть в ней принадлежит человеку, который с детства употреблял все свое усердие и время на то, чтобы воспринять доблесть и человечность.

30. Постарайся поэтому, чтобы этот дополнительный год твоих трудов казался прибавленным также ради блага Азии. Так как Азия, удерживая тебя, оказалась более счастливой, чем мы, стараясь вернуть, то поступай так, чтобы радость провинции смягчила нашу тоску. И в самом деле, если в своем стремлении заслужить такие почести, каких едва ли добился кто-либо, ты оказался деятельнее всех, то ты должен проявлять значительно большую заботливость, чтобы сохранить этот почет.

31. Я, со своей стороны, написал тебе ранее, что я думаю о роде этих почестей. Я всегда полагал, что если они обычны, то они ничтожны, а если они определяются временными соображениями, то малозначительны; если же, что и произошло в действительности, они воздавались тебе за твои заслуги, то для сохранения этих почестей ты должен, по моему мнению, много потрудиться. Итак, раз ты, будучи облечен высшей военной и гражданской властью, пребываешь в этих городах, в которых, как ты видишь, твои доблести признаются священными и причисленными к богам, ты во всех своих постановлениях, решениях и действиях будешь думать о том, к чему тебя обязывают столь важная оценка людей, столь лестные суждения о тебе, столь великие почести. А это сведется к тому, что ты будешь заботиться обо всех, врачевать бедствия людей, способствовать их благу, стремиться к тому, чтобы тебя называли и считали отцом Азии.

XI. 32. Однако тебе в этих твоих добрых намерениях и заботах большие затруднения создают откупщики. Если мы будем противодействовать им, то мы оттолкнем от себя и от государства сословие, оказавшее нам значительные услуги и связанное через нас с государством; если же мы будем уступать им во всем, то мы позволим окончательно погибнуть тем, о чьем не только благе, но даже выгоде мы должны заботиться. Вот, если мы захотим вдуматься, единственная трудность в осуществлении тобой всей полноты власти. Ведь быть умеренным, обуздывать все страсти, держать в руках своих подчиненных, творить равный суд, быть доступным при ознакомлении с делами и при выслушивании и допущении к себе людей — задача, более славная, чем трудная; она требует не каких-либо усилий, а известного душевного стремления и доброй воли.

33. Какое озлобление вызывает у союзников это дело откупщиков[389], мы поняли, выслушав граждан, которые недавно, при отмене пошлин в Италии[390], жаловались не столько на самые пошлины, сколько на некоторые несправедливости, чинимые сборщиками их. Поэтому, выслушав в Италии жалобы граждан, я хорошо знаю, что делается у союзников, живущих на краю света. Вести себя при этом так, чтобы и удовлетворять откупщиков, особенно когда государственные доходы взяты на откуп невыгодно[391], и не дать погибнуть союзникам — по-видимому, дело некой божественной доблести, то есть твоей. Начнем с греков; им чрезвычайно тяжело, что они данники; но это не должно казаться им таким тяжким, потому что они, когда не были подвластными римскому народу, и без того были в таком положении на основании своих установлений. Имя же откупщика не могут презирать те, кто сам без откупщика не мог уплатить дань, которую среди них равномерно распределил Сулла[392]. Что греки при взимании дани не отличаются большей мягкостью, чем наши откупщики, можно понять из того, что недавно все кавнийцы и все жители островов, отданных Суллой родосцам, обратились к сенату с просьбой разрешить им платить дань нам, а не родосцам. Поэтому имени откупщика не должны ужасаться те, кто всегда был данником, не должны презирать те, кто не мог уплатить дань своими силами, не должны отвергать те, кто сам попросил.

34. Пусть Азия также подумает, что она не была бы избавлена ни от одного бедствия от внешней войны и внутренних раздоров, не будь она под нашим владычеством. Но так как эта власть никаким образом не может быть сохранена без уплаты дани, то пусть Азия без сожаления ценой некоторой части своих доходов покупает вечный мир и спокойствие.

XII. 35. Итак, если они будут спокойно выносить и самое существование и имя откупщика, то, благодаря твоей мудрости и благоразумию, прочее сможет показаться им более легким. Они могут смотреть на заключение договоров не как на закон, изданный цензором[393], а скорее как на удобство для окончания дела и избавление от тяготы. И ты можешь делать то, что замечательно делал и делаешь, а именно напоминать, каким весом пользуются откупщики и скольким мы обязаны этому сословию, чтобы, не прибегая к военной и гражданской власти и к ликторским связкам, сблизить откупщиков с греками своим влиянием и авторитетом. Но и от тех, кому ты оказал большие услуги и кто обязан тебе всем, ты должен требовать, чтобы они относились терпимо к тому, что мы поддерживаем и сохраняем дружбу, соединяющую нас с откупщиками.

36. Но к чему я советую тебе то, что ты не только и сам можешь делать без наставлений с чьей бы то ни было стороны, но уже в значительной мере совершил? Ведь нам не перестают ежедневно выражать благодарность весьма уважаемые и большие общества[394]; право, это мне тем приятнее, что то же делают греки: ведь трудно привести к соглашению тех, у кого разная выгода, интересы и едва ли даже не природа. Все написанное выше я написал не для того, чтобы наставить тебя, ибо твое благоразумие не нуждается в чьих бы то ни было наставлениях; но мне, когда я писал, упоминание о твоей доблести доставило удовольствие; впрочем, мое письмо оказалось более длинным, чем я хотел или предполагал.

XIII. 37. Об одном только я не перестану наставлять тебя и не потерплю, насколько это будет от меня зависеть, чтобы тебя хвалили с оговоркой. Ведь все приезжающие оттуда говорят о твоей высокой доблести, неподкупности и доброте, но, воздавая тебе высшую похвалу, все-таки отмечают твою гневливость. Если в частной и обыденной жизни этот порок есть свойство человека легкомысленного и слабого духом, то ничто не может быть столь безобразным, как сочетание высшей власти со свирепостью. Не стану теперь излагать тебе того, что о гневе говорят ученейшие люди, ибо не хочу быть слишком многословным, да и ты можешь узнать об этом во многих сочинениях. Но не считаю возможным пропустить то, что свойственно письму, а именно, чтобы тот, кому оно пишется, узнал то, что ему неизвестно.

38. Вот что сообщают мне почти все: когда ты не разгневан, нет человека, кто мог бы, по всеобщему мнению, быть приятнее тебя; но когда тебя возмутила чья-либо бесчестность или развращенность, ты так выходишь из себя, что никто не находит и следов твоей доброты. Итак, раз в эти жизненные условия нас поставила не столько какая-нибудь жажда славы, сколько сама действительность и судьба, так что о нас вечно будет говорить людская молва, позаботимся, насколько это будет осуществимо и достижимо, чтобы не говорили, что мы обладали каким-нибудь крупным пороком. Я ведь не требую — это, пожалуй, трудно каждому человеку, да и в нашем возрасте, — чтобы ты изменил свой душевный склад, а если что-либо стало укоренившейся привычкой, то чтобы ты сразу и вырвал это. Но я советую тебе, если ты не можешь полностью избежать этого — так как гнев овладевает душой ранее, чем рассудок сможет помешать ему, — заранее подготовляй себя и ежедневно внушай себе, что тебе следует подавлять в себе гнев, а так как он весьма сильно волнует душу, то ты должен старательнейшим образом сдерживать свой язык. Эта добродетель порой представляется мне не меньшей, чем способность не поддаваться гневу вообще, ибо это признак не только умения сохранять свое достоинство, но иногда и вялости; владеть же собой и быть сдержанным в речах, когда ты вспылил, и даже молчать и обуздывать волнение своей души и превозмогать боль — все это признак если не совершенной мудрости, то все же незаурядного ума.

39. Но в этом отношении, как мне сообщают, ты уже более покладист и более мягок: мне не говорят ни о каких жестоких вспышках гнева, ни о каких ругательствах, ни о каких оскорблениях, которые чужды образованию и доброте и особенно не совместимы с властью и достоинством. Ибо если гнев неумолим, то это высшее ожесточение; если же он поддается успокоению, то это высшее непостоянство, которое все-таки, если выбирать из этих зол, следует предпочесть ожесточению.

XIV. 40. Но так как в течение первого года твоего правления было более всего разговоров и упреков по этому поводу, потому что людская несправедливость, алчность и высокомерие, думается, представлялись тебе необычайными и невыносимыми, а второй год был значительно мягче, потому что и привычка, и рассудок, и, как я полагаю, мои письма сделали тебя более терпеливым и мягким, то в течение третьего года ты должен исправиться настолько, чтобы никто не мог упрекнуть тебя даже в какой-нибудь ничтожной мелочи.

41. Тут я обращаюсь к тебе уже не с увещеванием, не с наставлениями, а с братскими просьбами — направить все свои стремления, заботы и помыслы на то, чтобы отовсюду снискать всеобщую похвалу. Если бы наши дела не особенно сильно привлекали всеобщее внимание, то от тебя не требовалось бы ничего исключительного, ничего, что не требовалось бы от других. Теперь же, ввиду блеска и величия тех дел, в которых мы участвовали, мы, не заслужив наивысших похвал за управление провинцией, по-видимому, едва ли сможем избежать величайшего порицания. Наш удел таков, что все честные граждане, если они благоволят к нам, также требуют и ждут от нас проявления всякого старания и доблести, а все бесчестные за то, что мы начали постоянную войну с ними, по-видимому, довольствуются малейшим поводом для осуждения.

42. Итак, ввиду того, что твоим доблестям предоставлена вся Азия, — театр, по количеству зрителей многолюднейший, по величине обширнейший, по суждению образованнейший, по своей природе настолько гулкий, что знаки одобрения и голоса доносятся из него до самого Рима, пожалуйста, трудись и старайся не только оказаться достойным этого, но даже превзойти все это своим искусством.

XV. 43. Так как случай дал мне среди должностных лиц заниматься делами государства в Риме[395], а тебе в провинции, причем я в своей роли не уступал никому, то и ты в своей старайся превзойти всех прочих. В то же время думай и о том, что мы уже не заботимся о предстоящей и желанной славе, а бьемся за созданную славу, которую нам, право, не так важно было приобрести, как теперь сберечь. Если бы у меня не все было общее с тобой, то я вполне довольствовался бы тем положением, какого я уже достиг. Теперь же обстоятельства таковы, что если все твои действия и слова там на месте не будут соответствовать моим, то я буду считать, что я своими столь великими трудами, подвергаясь таким опасностям, которые ты все разделил со мной, ничего не достиг. И если ты более других способствовал прославлению нашего имени, то ты, без сомнения, более, чем прочие, будешь стараться о том, чтобы мы сохранили его. Тебе следует руководствоваться оценками и суждениями не только ныне живущих, но и будущих поколений, а их суждения, свободные от зависти и недоброжелательства, будут правдивее.

44. Наконец, ты должен думать и о том, что ты ищешь славы не для одного себя; если бы это было и так, то ты все же не стал бы пренебрегать ею, особенно когда ты захотел увековечить свое имя величайшими памятниками[396]; но тебе следует разделить эту славу со мной и передать ее нашим детям; следует остерегаться, как бы в случае, если ты пренебрежешь своей славой, не казаться мало заботливым и даже недоброжелательным к своим.

XVI. 45. Говорю это не для того, чтобы мои слова разбудили спящего, но скорее, чтобы они подгоняли бегущего[397]. Ведь ты будешь постоянно делать то, что ты делал для того, чтобы все хвалили твою справедливость, самообладание, строгость и неподкупность. Но, из исключительной любви к тебе, я охвачен беспредельной жаждой славы для тебя. Впрочем, я полагаю, так как Азия уже должна быть тебе известна так, как любому человеку его дом, ибо к твоему чрезвычайному благоразумию присоединился такой большой опыт, то нет ничего, относящегося к славе, чего бы ты не понимал до конца и что бы ежедневно не приходило тебе на ум без чьего-либо напоминания. А так как мне кажется, что я, читая написанное тобой, разговариваю с тобой, а когда пишу тебе, — говорю с тобой, то всякое самое длинное твое письмо поэтому и доставляет мне величайшее наслаждение, и сам я часто пишу тебе слишком длинно.

46. Заканчивая, я и молю тебя и советую тебе следующее: подобно тому, как обычно поступают хорошие поэты и старательные актеры, так и ты, в последней части и в заключение своих полномочий, прояви особенное старание о том, чтобы этот третий год твоего пребывания у власти оказался самым совершенным и прекрасным. Ты достигнешь этого легче всего в том случае, если будешь думать, что я, которому ты всегда хотел угодить больше, чем всем, взятым вместе, всегда с тобой и участвую во всем, что ты скажешь и совершишь. Мне остается только молить тебя заботливейшим образом беречь свое здоровье, если ты хочешь, чтобы я и все твои были здоровы.

XXXI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., II, 4]

Анций, первая половина апреля 59 г.

1. Ты доставил мне очень большое удовольствие, прислав книгу Серапиона[398]; правда, я понимаю из нее, будь сказано между нами, едва тысячную часть. Я велел заплатить тебе за нее наличными деньгами, чтобы ты не нес расходов, делая подарки. А раз уже я упомянул здесь о деньгах, постарайся, будь добр, закончить дело с Титинием[399], каким только сможешь способом. Если он не настаивает на условиях, предложенных им ранее, то я был бы очень доволен, если бы то, что было куплено неудачно, было возвращено, если это можно сделать с согласия Помпонии. В противном случае лучше заплатить деньги, чем вызвать какое-нибудь неудовольствие. Я очень хотел бы, чтобы ты закончил это до своего отъезда, любовно и заботливо, по своему обыкновению.

2. Итак, Клодий, говоришь ты, к Тиграну[400]! Я хотел бы отправиться на таких же условиях, но легко мирюсь с этим. Более удобное для меня — для поездки под видом посольства[401] именно это время, ибо наш Квинт, надеюсь, будет пользоваться досугом, и мы узнаем, каков будет этот жрец Доброй богини[402]. Между тем я буду вполне спокойно, даже с охотой наслаждаться общением с музами, и мне никогда не придет на ум ни завидовать Крассу[403], ни раскаиваться в том, что я остался верен самому себе.

3. Что касается географии, то приложу усилия, чтобы удовлетворить тебя, но ничего определенного не обещаю. Это большая работа, однако я все же позабочусь о том, чтобы для тебя, раз ты велишь, за время этого моего отсутствия возникло какое-нибудь сочинение.

4. Ты же, со своей стороны, осведомляй меня обо всем, что бы ты ни узнал о государственных делах, а особенно о том, кто, по-твоему, будет консулами. Однако я чересчур любопытен: ведь я решил больше не думать о государственных делах.

5. Осмотрел я лесной участок Теренции. Что сказать тебе? Если не считать отсутствия додонского дуба[404], ничто не мешает нам думать, что мы владеем самим Эпиром.

6. Приблизительно к календам буду либо в формийской, либо в помпейской усадьбе. Если меня не будет в формийской, приезжай, если любишь меня, в помпейскую. Это и мне будет очень приятно, и, право, не очень в стороне от твоего пути.

7. Относительно стены я приказал Филотиму[405] не препятствовать тому, что ты найдешь нужным сделать. Я все же думаю, что тебе нужно обратиться к Веттию[406]. В наше время, когда так сомнительна безопасность для каждого честного человека, я высоко ценю возможность пользоваться в течение лета палатинской палестрой, но меньше всего хочу подвергать Помпонию и ее сына опасности обвала[407].

XXXII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., II, 5]

Анций, первая половина апреля 59 г.

1. Право, я жажду и уже давно жажду посетить Александрию и остальную часть Египта и заодно уехать отсюда, где я наскучил людям, с тем, чтобы возвратиться, когда мое возвращение станет желанным. Но в то время, когда посылают эти люди[408],

Стыд мне пред каждым троянцем и длинноодежной троянкой[409].

Что же будут говорить наши оптиматы, если они еще есть? Не скажут ли они, что я отказался от своих взглядов под влиянием какого-нибудь вознаграждения?

Первый Полидамас на меня укоризны положит[410]

— наш знаменитый Катон, который в моих глазах один стоит ста тысяч[411]. Что скажет обо мне история через шестьсот лет? Право, я боюсь этого много более, чем пересудов современников. Однако, думается мне, посмотрим и подождем. Ведь если поручение будет возложено на меня, то я буду в некоторой степени господином положения и тогда подумаю. Клянусь, — и отказ от поручения приносит некоторую славу. Поэтому, если Феофан[412] случайно будет говорить с тобой о чем-нибудь, не отвергай окончательно.

2. Я жду от тебя писем о тамошних делах: что рассказывает Аррий[413], как он переносит свою неудачу, кого прочат в консулы — Помпея и Красса ли, как говорят в народе, или, как мне пишут, Сервия Сульпиция[414] с Габинием[415]; есть ли какие-нибудь новые законы; что нового вообще, и так как отбывает Непот[416], то на кого переносится авгурат[417]? Право, это единственное, чем меня могут взять эти люди. Вот как легко я отношусь к этому. Но зачем я говорю о том, от чего я стремлюсь избавиться, с тем чтобы всей душой и всеми помыслами предаться философии. Таковы, говорю я, мои намерения. Я желал бы этого с самого начала; но теперь, убедившись на опыте, сколь суетно то, что я считал столь славным, я замышляю общаться со всеми музами.

3. Ты все-таки напиши мне об Аттии[418] яснее: кого теперь прочат на его место, что с братом[419] — Публием Клодием? Напиши обо всем этом на досуге, как ты обещал. Напиши, пожалуйста, и о том, когда ты намерен выехать из Рима, чтобы я мог сообщить тебе, где буду находиться. Не откладывая, пришли мне письмо обо всем, о чем я написал тебе. С нетерпением жду твоего письма.

XXXIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., II, 6]

Анций, первая половина апреля 59 г.

1. Я теперь уже совсем не подтверждаю того, что обещал тебе в предыдущем письме[420], — что за время этого путешествия возникнет сочинение, ибо я настолько предался отдыху, что не в силах отказаться от него. И вот я либо наслаждаюсь чтением книг — а у меня приятный подбор их, — либо считаю волны[421], потому что для ловли макрелей погода неблагоприятна. К писанию решительно испытываю отвращение. Сочинение по географии, которое я решил написать, действительно большое дело. Эратосфена[422], которого я предполагал взять за образец, Серапион[423] и Гиппарх[424] очень сильно порицают. Что будет, по-твоему, если дело дойдет до Тиранниона[425]? Клянусь, эти вопросы с трудом поддаются изложению; это однообразно и доступно расцвечиванию не в такой степени, как казалось. Наконец, — и это главное — любой предлог для безделья мне кажется законным, и я даже не уверен в том, что не останусь в Анции и не проведу всего этого времени здесь[426]. Право, было бы лучше быть дуумвиром здесь, а не в свое время в Риме[427].

2. Ты, как более мудрый, обзавелся домом в Бутроте. Но, поверь мне, этот город анциатов, где я нахожусь, очень походит на ту муниципию. Так близко от Рима есть место, где многие никогда не видали Ватиния[428]; где, кроме меня, нет никого, кто пожелал бы видеть живым и здоровым хотя бы одного из вигинтивиров[429]. Никто тут не беспокоит меня, но все любят! Здесь, здесь, конечно, следует заниматься общественными делами, а там — не только невозможно, но даже противно. Поэтому я буду писать анекдоты[430], которые буду читать одному тебе, в духе Феопомпа[431] или даже еще гораздо язвительнее. Мои занятия государственными делами сводятся только к тому, что я ненавижу бесчестных людей, и то без всякой горечи, но скорее с некоторым наслаждением писателя.

Но к делу. О деле брата Квинта я написал городским квесторам[432]. Узнай, что они рассказывают: есть ли надежда на денарии или же придется удовольствоваться Помпеевым кистофором[433]? Кроме того, реши, что делать со стеной[434]. Что еще? А вот: дай мне знать, когда думаешь выехать оттуда.

XXXIV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., II, 7]

Анций, первая половина апреля 59 г.

1. О географии я еще и еще подумаю. Ты требуешь от меня двух речей; у меня не было желания писать их: одну, потому что...[435], другую, чтобы не похвалить того, кого не люблю[436]. Но это мы еще увидим. В конце концов что-нибудь возникнет, чтобы тебе не казалось, что я предался полному безделью.

2. То, что ты пишешь мне о Публии[437], конечно, приятно мне. Я хотел бы, чтобы ты доискался до сути дела по всем следам и сообщил ее мне, когда приедешь, а пока напиши, если что-нибудь поймешь или заподозришь, а особенно, каковы его намерения относительно посольства. По правде говоря, прежде чем прочесть твое письмо, я хотел, чтобы он поехал, клянусь, не для того, чтобы оттянуть срок явки в суд вместе с ним (готовность к суду у меня удивительная[438]), но мне казалось, что если он приобрел некоторую популярность от того, что сделался плебеем, то он потеряет это. «Ну, и что же? Ты перешел в плебеи для того, чтобы отправиться приветствовать Тиграна? Скажи мне: разве цари Армении не отвечают на приветствия патрициев?». Что еще нужно? Я пришпорил себя, чтобы загнать это его посольство. Если он относится к посольству с презрением и если, как ты пишешь, это приводит в движение желчь и у вносящих куриатские законы, и у птицегадателей[439], то зрелище исключительное!

3. Клянусь, если сказать правду, то с нашим Публием обращаются довольно оскорбительно: во-первых, тогда как в доме Цезаря он оказался единственным мужем, теперь он не может быть даже в числе двадцати[440]; далее, говорилось об одном посольстве, а дано другое. То — выгодное с целью взыскания денег — предназначают, я думаю, для Друза, писаврского гражданина, или для устроителя поминок Ватиния[441], а это голодное посольство письмоносца поручается человеку, трибунат которого предназначается для служения их целям. Разожги, пожалуйста, этого человека, насколько можно. Есть лишь одна надежда на спасение — это разногласие их между собой. Некоторое начало этого я заметил у Куриона[442]. Аррий[443] уже дрожит при мысли, что консульство вырвано у него. Мегабокх[444] и эта кровожадная молодежь настроены крайне враждебно. Присоединилась бы только эта распря из-за авгурата! Надеюсь часто посылать тебе прекрасные письма об этом.

4. Но я жажду знать, что означает брошенный тобою темный намек, будто уже из самих квинквевиров[445] некоторые заговорили. Что это такое? Если кое-что, то хорошего больше, чем я предполагал. Но ты не считай, пожалуйста, что я спрашиваю тебя об этом с точки зрения деятельности, испытывая желание сколько-нибудь участвовать в государственных делах. Мне уже давно постыло управлять, даже когда было можно. Теперь же, когда я принужден сойти с корабля, после того как кормило было не выпущено мной, а вырвано у меня из рук, я жажду смотреть с земли, как эти люди терпят крушение[446], жажду, как говорит друг твой Софокл,

...под кровом быть И шуму частого дождя внимать сквозь сон[447].

5. Что нужно сделать со стеной, ты увидишь. Ошибку Кастриция я исправлю. Но Квинт написал мне о 15 000 сестерциев, а не о 30 000, как он писал твоей сестре. Теренция шлет тебе привет. Цицерон поручает тебе ответить о нем Аристодему[448] то же, что ты ответил о его брате, сыне твоей сестры. Того, что ты сообщаешь мне об Амальтее[449], я не оставлю без внимания. Береги здоровье.

XXXV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., II, 8]

Анций, 15 апреля вечером или 16 апреля 59 г.

1. В то время как я, по своему обыкновению, с нетерпением ждал к вечеру твоего письма, мне вдруг сообщают, что из Рима прибыли молодые рабы. Зову их, спрашиваю, нет ли писем. Отрицают. «Что ты, — говорю, — неужели ничего нет от Помпония?». Испуганные моим голосом и выражением лица, они признались, что получили, но потеряли дорогой. Что сказать тебе? Я был крайне огорчен: ведь я в течение этих дней не получал от тебя ни одного письма, которое не содержало бы чего-либо полезного или приятного. Итак, если в том письме, которое ты отправил за пятнадцать дней до майских календ, было что-нибудь достойное истории, напиши возможно скорее, чтобы я не был в неведении; если же — ничего кроме шуток, то возврати мне и это.

Знай, что молодой Курион[450] явился приветствовать меня. Его рассказы о Публии[451] вполне совпадают с тем, что пишешь ты. Сам он на удивление

...царей ненавидит надменных[452].

Подобно тебе, он рассказывал, что молодежь пылает негодованием и не может более переносить это. Дела хороши. Я же, если на этих можно положиться, буду действовать иначе. Я, со своей стороны, посвящаю себя истории; впрочем, хотя ты и считаешь меня Сауфеем[453], но нет никого более бездеятельного, чем я.

2. Однако, вот мои пути, чтобы ты мог решить, где тебе встретиться со мной. В формийскую усадьбу хочу приехать в день Парилий[454]. Затем, раз ты считаешь, что в эту пору я должен оставить в стороне тот восхитительный кратер[455], я выеду из формийской усадьбы в майские календы, чтобы быть в Анции за четыре дня до майских нон, ибо в Анции начнутся игры за три дня до майских нон и продлятся до кануна нон. Туллия хочет посмотреть их. Оттуда думаю отправиться в тускульскую усадьбу, а затем в Арпин и приехать в Рим к июньским календам. Постарайся, чтобы я встретился с тобой либо в формийской усадьбе, либо в Анции, либо в тускульской. Восстанови предыдущее письмо и пририсуй что-нибудь новое.

XXXVI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., II, 9]

Анций, 17 или 18 апреля 59 г.

1. Когда квестор Цецилий сказал мне, что он посылает в Рим раба, я наспех стал писать тебе это письмо, чтобы выманить[456] твои удивительные диалоги с Публием[457], как те, о которых ты пишешь, так и тот, который ты скрываешь, говоря, что долго пересказывать все, что ты на это ответил; что же касается того, которого еще и не было, о котором расскажет тебе та волоокая[458], возвратившись из Солония, то прошу тебя считать, что ничто не может быть более приятным для меня. Если же соглашения, заключенные по поводу меня[459], не соблюдаются, то я — прямо на небесах. Пусть знает этот наш Иерусолимарий[460], переводящий в плебеи, как хорошо отблагодарил он меня за мои тщательно отделанные речи. Жди появления их божественной палинодии[461]. И в самом деле, насколько можно предсказать на основании догадок, если тот негодник[462] будет в согласии с этими властелинами[463], то он не сможет чваниться победой не только над циником-консуляром[464], но и над этими тритонами рыбного садка[465]. Ведь никакая ненависть не сможет отнять у меня поддержку и могущество в сенате. Если же он будет в разладе с ними, то будет нелепо нападать на нас. Однако пусть нападет! Этот поворот в государственных делах произведен, поверь мне, искусно и с меньшим шумом, чем я полагал, — во всяком случае быстрее, чем можно было, — по вине Катона, а также вследствие бесчестности тех, кто пренебрег предзнаменованиями, Элиевым законом, Юниевым и Лициниевым законом, Цецилиевым и Дидиевым законом[466], кто расточил все, что могло бы излечить государство, кто роздал царства, поместья тетрархам[467], огромные деньги немногим.

2. Я уже вижу, куда переходит ненависть и где она утвердится. Считай, что я ничему не научился ни на основании опыта, ни у Феофраста[468], если не увидишь в ближайшее время, что о тех моих временах[469] вспоминают с тоской. И в самом деле, если власть сената была ненавистна, то что, по-твоему, будет теперь, когда она передана не народу, а троим людям, не знающим меры? Ведь они, пожалуй, будут делать, кого захотят, консулами и народными трибунами и облекут в дибаф жреца даже толстую шею Ватиния[470]. В ближайшее время ты увидишь в числе больших людей не только тех, кто ни в чем не споткнулся, но даже того самого, за кем есть грех, — Катона[471].

3. Что же касается меня, то, с позволения твоего приятеля Публия, я намерен быть софистом; если же у него столь большие замыслы, то я думаю защищаться должным образом и, как свойственно этому искусству, обещаю:

Мужу отпор оказать, когда кто-нибудь первый обидит[472].

Да будет отечество благосклонно ко мне: оно получило от меня если и не больше, чем должно, то, без сомнения, больше, чем требуется. Предпочитаю плыть в дурных условиях при другом кормчем, нежели хорошо управлять сам при таких неблагодарных спутниках. Но об этом удобнее при встрече.

4. Теперь отвечаю на твой вопрос. Возвратиться из формийской усадьбы в Анций я думаю за четыре дня до майских нон; из Анция хочу отправиться в тускульскую усадьбу в майские ноны. Все же, возвратившись из формийской усадьбы, где я хочу пробыть вплоть до кануна майских календ, немедленно извещу тебя. Теренция шлет тебе привет. Цицерон младший приветствует афинянина Тита.

XXXVII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., II, 12]

Три Харчевни[473], 19 апреля 59 г.

1. И они готовы отрицать, что Публий[474] сделался плебеем? Это действительно царская власть, и она совершенно невыносима. Пусть Публий присылает ко мне людей, чтобы скрепить печатью мое заявление: я поклянусь, что наш Гней, коллега Бальба, рассказал мне в Анции о своем присутствии при ауспициях[475]. Что за два приятных письма я получил от тебя одновременно! Не знаю, каким подарком за хорошую весть отблагодарить тебя; вполне признаю, что следует.

2. Но вот встреча. Едва выехал я в самый день Цереалий[476] из окрестностей Анция на Аппиеву дорогу вблизи Трех Харчевен, как со мной сталкивается мой Курион, едущий из Рима. И тут же твой раб с письмами. Курион спрашивает меня, не слыхал ли я чего-нибудь нового. Говорю — нет. «Публий, — говорит он, — домогается стать народным трибуном». «Что ты?». «А ведь он злейший враг Цезарю: он уничтожит все это». «Что же, — спрашиваю, — Цезарь?». «Заявляет, что он не вносил никакого предложения об его усыновлении». Затем он излил мне всю ненависть[477], какую испытывают он, Меммий[478] и Метелл Непот[479]. Обняв молодого человека, я отпустил его, торопясь прочесть письма. Где те, кто говорит, что устной речью...? Из твоих писем гораздо яснее, чем из его рассказов, я узнал, что происходит, об ежедневной жвачке, о замыслах Публия. Я узнал также о боевых рожках волоокой[480], о знаменосце Афинионе[481], о письмах, посланных Гнею[482], о беседе Феофана[483] с Меммием. Как ты раздразнил меня рассказом об этом распутном пире. Любопытство съедает меня, однако я легко мирюсь с тем, что ты не описываешь мне этого пира. Предпочитаю услышать твой рассказ.

3. Что касается твоего совета писать что-нибудь, то у меня, правда, растет материал, как ты говоришь, но все это еще не устоялось, как молодое вино ранней осенью. Когда оно перестанет бродить, я правильнее оценю написанное. Если ты не сможешь получить от меня немедленно, то ты все же будешь первым и в течение некоторого времени единственным обладателем этого.

4. Ты прав, любя Дикеарха[484]. Это крупный человек и как гражданин много лучше, чем эти наши несправедливые властители[485]. Я написал это письмо в десятом часу в день Цереалий тотчас же по прочтении твоих писем, но я намерен отправить его только завтра с первым же, кто мне попадется. Теренция восхищена твоими письмами. Она шлет тебе большой привет, а философ Цицерон приветствует государственного мужа Тита[486].

XXXVIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., II, 10]

Форум Аппия[487], 20 апреля 59 г.

Прошу оценить мою твердость. Присутствовать на представлениях в Анции мне не хочется. Ведь несколько неприлично, в то время как я хочу избегнуть всякого подозрения в том, что у меня есть развлечения, внезапно открыто показать, что я во время путешествия имею удовольствия и даже неподобающие. Поэтому буду ожидать тебя в формийской усадьбе вплоть до майских нон. Дай мне теперь знать, когда я увижу тебя. Форум Аппия, в четвертом часу[488]. Несколько ранее я отправил другое письмо из Трех Харчевен[489].

XXXIX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., II, 11]

Формийская усадьба, 21 или 22 апреля 59 г.

1. Уверяю тебя: с тех пор как я нахожусь в своей формийской усадьбе, мне кажется, что я действительно в ссылке. Ведь в бытность мою в Анции не было дня, когда бы я не знал о событиях в Риме лучше, чем те, кто там находился. И в самом деле, твои письма рассказывали мне не только о том, что делается в Риме, но и во всем государстве, и не только о том, что делается, но и о том, что предстоит. Теперь же, за исключением того, что можно выспросить у путешественника, едущего мимо, я ничего не могу знать. Поэтому я и жду тебя самого; все же дай этому рабу, которому я велел немедленно прибежать назад, увесистое письмо[490], богатое не только сообщениями о событиях, но и твоими мнениями; позаботься также, чтобы я знал, в какой день ты выедешь из Рима.

2. Хочу пробыть в формийской усадьбе до кануна майских нон. Если ты не приедешь сюда до этого срока, то я, быть может, увижусь с тобой в Риме. Ибо что мне приглашать тебя в Арпин?

Лоно ее каменисто, но юношей бодрых питает; Я же не ведаю края прекраснее милой Ифаки[491].

Вот и все; и береги здоровье.

XL. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., II, 13]

Формийская усадьба, приблизительно 23 апреля 59 г.

1. Позорное преступление! Письма, которым я тотчас же ответил тебе из Трех Харчевен[492], получив твои приятнейшие письма, — никто не передал тебе! Между тем, представь себе, ту связку, в которую я вложил его, доставили домой в тот же самый день, когда я отослал это письмо, и отнесли назад ко мне в формийскую усадьбу. Поэтому я велел снова доставить тебе это письмо, чтобы ты понял, как меня тогда обрадовали те письма.

2. Ты пишешь, что в Риме молчат, — так я и полагал; но в деревне, клянусь, не молчат, и сами поля уже не могут вынести вашей царской власти[493]. Если же ты приедешь в этот Телепил Лестригонов[494] (я говорю о Формиях), какой ропот людей, какое возмущение, как ненавидят нашего друга Великого[495], прозвание которого становится устаревшим, как и прозвание Красса «Богатый»! Верь мне, прошу тебя, я до настоящего времени не встретил никого, кто переносил бы это так же спокойно, как я. Итак, верь мне, предадимся философии. Могу клятвенно заверить тебя, что нет ничего, столь же ценного. Если у тебя есть письмо к сикионцам[496], то прилети в формийскую усадьбу, откуда я думаю выехать в канун майских нон.

XLI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., II, 14]

Формийская усадьба, между 24 и 29 апреля 59 г.

1. Какое ты вызываешь у меня нетерпение узнать слова Бибула[497], о беседе с волоокой[498], о том изящном пире! Постарайся поэтому приехать, мы жаждем послушать тебя. При всем том, я думаю, более всего нам следует опасаться, как бы наш знаменитый Сампсикерам[499], почувствовав, что все в своих разговорах бичуют его, и увидев, что сделанное[500] легко опрокинуть, не начал действовать насилием. Что касается меня, то я обессилен до такой степени, что предпочел бы жить под властью тирана среди этого покоя, в котором мы теперь чахнем, нежели сражаться, имея наилучшие надежды.

2. Из сочинений, которыми ты часто советуешь мне заняться, ничего не может выйти. У меня не усадьба, а базилика[501], большое стечение формийцев...[502] Но я оставляю в стороне простой народ: после четвертого часа[503] эти остальные не в тягость. Гай Аррий — мой ближайший сосед, а сейчас уже даже сожитель; он говорит, что не едет в Рим для того, чтобы целые дни философствовать здесь со мной. Вот по другую сторону Себос, тот друг Катула. Куда обратиться? Клянусь, я тотчас же уехал бы в Арпин, если бы не находил, что мне удобнее ждать тебя в формийской усадьбе, по крайней мере до кануна майских нон. Вот кого принужден я выслушивать. Было бы чудесной случайностью, если бы кто-нибудь захотел теперь, пока они у меня, купить мою формийскую усадьбу. И все же не одобрить ли мне твоего предложения: «Приступим к чему-нибудь великому, требующему больших размышлений и досуга»? Однако постараюсь удовлетворить и не пожалею труда.

XLII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., II, 15]

Формийская усадьба, между 24 и 29 апреля 59 г.

1. Согласен с тем, что ты пишешь: состояние государственных дел не менее неопределенное, чем ты описываешь его. Однако меня радует именно это разнообразие высказываний и мнений. Когда я читаю твои письма, мне кажется, что я в Риме и слышу то одно, то другое, как бывает при столь важных обстоятельствах. Однако я не могу объяснить себе одного: что именно может он предложить для решения земельного вопроса[504], не вызывая ничьих возражений?

2. Что же касается той силы духа, какую проявил Бибул, отсрочив комиции[505], то она только позволяет судить о нем, но нисколько не улучшает общего положения. Бесспорно, надеются на Публия[506]. Пусть, пусть он сделается народным трибуном, хотя бы только для того, чтобы ты поскорее возвратился из Эпира; ибо, я думаю, не может случиться, чтобы ты мог жить без него, особенно если он захочет вступить в какой-либо спор со мной. Во всяком случае несомненно: если произойдет что-нибудь в этом роде, то ты прилетишь. Но допустим, что этого не случится; все же, если он будет благодетельствовать государству, то я предвижу прекрасное зрелище, лишь бы только мне можно было смотреть на него в твоем присутствии.

3. Только я написал эти строки, вот и Себос. Не успел я вздохнуть, как Аррий[507] уже говорит мне: «Здравствуй». И это значит удалиться из Рима! От каких же людей я убежал, если угодил к этим! Но я уйду

В горы родные, туда, где лежал в колыбели младенцем[508].

Наконец, если я не смогу быть один, то лучше буду общаться с деревенскими, чем с этими слишком городскими людьми. Однако, так как ты не пишешь ничего определенного, буду ожидать тебя в формийской усадьбе еще за два дня до майских нон.

4. Теренция очень признательна за твою настойчивость и старание в спорном деле с Мульвием[509]. Она совсем не знает, что ты защищаешь общее дело тех, кто владеет государственной землей. Но ты все-таки платишь откупщикам кое-что, а она отказывает даже в этом. Итак, она и аристократичнейший мальчик Цицерон шлют тебе привет.

XLIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., II, 16]

Формийская усадьба, начало мая 59 г.

1. В канун майских календ, когда я пообедал и уже дремал, мне передали то твое письмо, в котором ты пишешь о кампанской земле[510]. Что еще нужно? Сначала это так поразило меня, что я лишился сна, но больше от раздумий, нежели от неприятности. Когда же я стал размышлять, то мне пришло на ум приблизительно следующее. Прежде всего, на основании того, что ты написал в предыдущем письме, будто ты слышал от его[511] друга, что будет внесено предложение, против которого никто не будет возражать, — я опасался большего; а это мне таким не казалось. Затем — чтобы утешить себя, — все ожидание раздачи земли направлено, по-видимому, на кампанскую землю, а последняя, если давать до десяти югеров, не удовлетворит более пяти тысяч человек; все же остальное множество людей неизбежно отвернется от тех[512]. Помимо этого, если существует что-либо, что могло бы еще сильнее зажечь гневом честных людей, которые, я вижу, уже взволнованы, то, конечно, именно это, тем более, что после отмены пошлины в Италии[513] и раздела кампанской земли — какие еще остаются отечественные поступления в казну, кроме двадцатой доли[514], а она, мне кажется, исчезнет на первой же народной сходке под крики наших прихвостней.

2. Что думает наш Гней[515], положительно не знаю.

Ты знай: теперь не в малый дует он рожок. Трубит в большую он трубу, сурдину снял[516].

Право, его можно будет довести и до этого, ибо до сего времени он держался таких софизмов: законы Цезаря он одобряет, но тот сам должен позаботиться о способе провести их; с земельным законом он был согласен[517], но его совершенно не касается, может ли на него быть наложен запрет, или нет[518]; он был согласен на то, чтобы дело с александрийским царем[519] было, наконец, закончено, а наблюдал ли тогда Бибул небесные знамения, или нет[520], не его дело было спрашивать; что касается откупщиков, то он хотел сделать угодное этому сословию[521], но не мог же он угадать, что произойдет, если Бибул тогда спустится на форум. Что скажешь ты теперь, Сампсикерам[522]? Что ты установил для нас дань на горе Антиливане и лишил нас доходов с земель в Кампании? Что? Как заставишь согласиться с этим? «Я, — говорит, — буду держать вас в повиновении при помощи войска Цезаря»[523]. Клянусь, меня ты удержишь в повиновении не столько при помощи этого войска, сколько неблагодарностью так называемых честных людей, которые никогда не отплатили мне не только наградой на деле, но даже благодарностью на словах[524].

3. Поэтому, если бы я заставил себя действовать в этом направлении, то, конечно, нашел бы какой-нибудь путь для противодействия. Теперь, так как у твоего приятеля Дикеарха происходит такой спор с моим другом Феофрастом[525], причем твой ставит превыше всего деятельную жизнь, а тот созерцательную, я твердо решил, чтобы мой образ жизни был угоден каждому из них. Полагаю, что я вполне удовлетворил Дикеарха: теперь обращаюсь к этой школе, которая не только позволяет мне отдохнуть, но упрекает меня за то, что я не всегда предавался покою. Поэтому, о мой Тит, отдадимся этим прекрасным занятиям и вернемся, наконец, туда, откуда не следовало уходить.

4. Ты пишешь мне о письме брата Квинта. По отношению ко мне он также был лев головою, задом...[526] Не знаю, что сказать, ибо в первых строках он так оплакивает свое оставление в Азии, что может тронуть кого угодно; затем успокаивается настолько, что просит меня исправить и издать его летописи. Что касается того, о чем ты пишешь, то, пожалуйста, разузнай о пошлинах за провоз. Он говорит, что, согласно с мнением совета, перенес дело в сенат. Видимо, он еще не прочел моего письма, в котором я, обсудив и обследовав дело, подробно ответил ему, что не следует этого делать. Если в Рим по этому делу уже приехали из Азии какие-нибудь греки, то, пожалуйста, повидайся с ними и, если сочтешь уместным, изложи им мое мнение по этому вопросу. Если мне можно будет, не выступая, только проголосовать[527], для того, чтобы это прекрасное дело[528] не погибло в сенате, то я удовлетворю откупщиков; если же нет (я говорю с тобой откровенно), то я в этом деле больше на стороне всей Азии и деловых людей, ибо и для них это также чрезвычайно важно. Это, думается мне, весьма нужно нам[529]. Но ты сам увидишь это. Неужели, скажи, квесторы колеблются и насчет кистофора[530]? Ведь если не будет ничего другого, после того как мы испробуем все, то я на худой коней не пренебрегу даже этим[531]. Увижу тебя в арпинской усадьбе и окажу тебе сельское гостеприимство, раз ты пренебрег этим приморским.

XLIV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., II, 17]

Формийская усадьба, между 2 и 5 мая 59 г.

1. Мое мнение совершенно такое же, как и твое: Сампсикерам[532] мутит. Следует опасаться всего: по общему мнению, он подготовляет тиранию. В самом деле, что означает это внезапное заключение родственных уз[533], что означают земли в Кампании, что означает поток денег[534]? Если бы это было последним, то все же зло было бы слишком велико. Но природа дела такова, что это не может быть последним. Чем это само по себе может доставить им удовольствие? Они никогда не дошли бы до этого, если бы не подготовляли себе путь к другим пагубным делам. Однако, как ты пишешь, мы не будем оплакивать этого в арпинской усадьбе приблизительно за пять дней до майских ид, чтобы не пропали даром труд и масло[535], истраченные на мои литературные занятия. Мы обсудим это спокойно.

2. Бессмертные боги! Меня утешает не столько добрая надежда, как раньше, сколько безразличие, которого я ни к чему не испытываю в такой степени, как к этим общественным и государственным делам. Более того, свойственное мне некоторое тщеславие и даже славолюбие (ведь прекрасно — знать свои недостатки) получат от этого какое-то удовольствие. Ведь меня обычно кололо, — как бы заслуги Сампсикерама перед отечеством не показались через шестьсот лет большими, чем мои. От этой заботы я, конечно, уже избавлен, ибо он пал так, что рядом с ним Куриева фокидянка[536] кажется стоящей.

3. Но об этом при встрече. Я все же думаю, что ты будешь в Риме к моему приезду. Я, конечно, легко примирюсь с этим, если это может быть для тебя удобным. Если же ты приедешь так, как пишешь, то, пожалуйста, выведай у Феофана[537], как ко мне относится Арабарх[538]. Разумеется, ты расспросишь обо всем со своей обычной заботливостью и привезешь мне от него как бы наставления, как мне вести себя. На основании его речей я смогу предположить кое-что о целом.

XLV. Титу Помпонию Аттику, уехавшему в Эпир

[Att., II, 18]

Рим, июнь или начало июля 59 г.

1. Получил от тебя несколько писем, из которых понял, — с каким беспокойством и тревогой ты ждешь новостей. Нас одолевают со всех сторон, и мы уже не отказываемся быть рабами, но боимся смерти и изгнания, как большего зла, хотя они гораздо меньше. И это положение, вызывающее общие стоны у всех, никто не облегчает даже словом. Как я подозреваю, те, кто властвует, ставят себе целью никому ничего не оставить для раздачи[539]. Один только молодой Курион[540] говорит и открыто противится. Честные граждане громко рукоплещут ему, с великим почетом приветствуют на форуме и, кроме того, часто выказывают ему знаки своего благоволения. Фуфия[541] преследуют криками, бранью и свистом. Все это порождает не надежду, а великую скорбь, когда видишь, что в государстве проявления чувств свободны, но доблесть связана[542].

2. Во избежание твоих расспросов о подробностях каждого дела, скажу, что все доведено до того, что нет надежды, что когда-либо станут свободными не только частные, но даже должностные лица. Однако при этом состоянии подавленности свобода высказываний, по крайней мере, в кружках и во время пиров, большая, чем была ранее: скорбь начинает побеждать страх, но так, что все преисполнено отчаяния. Кампанский закон требует даже произнесения кандидатами перед народной сходкой клятвы, призывающей проклятия в случае, если они будут упоминать об ином порядке владения землей, кроме установленного Юлиевыми законами[543]. Прочие произносят клятву без колебаний. Считают, что Латеренсий[544] поступил прекрасно, перестав стремиться к должности народного трибуна из нежелания произнести клятву.

3. Но о государственных делах мне продолжать не хочется. Я недоволен собой и пишу с глубочайшей скорбью. Защищаюсь, в сравнении с общей подавленностью — не робко; в сравнении же с совершенными в прошлом столь великими деяниями[545] — не очень мужественно. Цезарь очень любезно предлагает мне это легатство, чтобы я был у него легатом; мне дают и посольство во исполнение обета[546]. Последнее и не обеспечивает достаточной безопасности, если принять во внимание совестливость Смазливого[547], и удаляет меня к приезду брата; первое же и надежнее, и не мешает мне быть здесь, когда захочу. Соглашаюсь на это предложение, но думаю, что не воспользуюсь им; впрочем неизвестно. Не хочется бежать, желаю биться. Настроение весьма в мою пользу, но не утверждаю ничего. Храни молчание об этом.

4. Отпущение на волю Стация[548] и некоторые другие дела, право, тревожат меня, но я стал уже совсем нечувствительным. Я хотел бы, даже жаждал бы, чтобы ты был здесь. Я не был бы лишен ни совета, ни утешения. Во всяком случае, будь наготове, чтобы прилететь, если я закричу.

XLVI. Титу Помпонию Аттику, в Эпир

[Att., II, 19]

Рим, середина июля 59 г.

1. Многое беспокоит меня: и столь значительные волнения в государстве и бесчисленные опасности, угрожающие лично мне. Но больше всего тяготит меня отпущение на волю Стация[549].

Власти — что там власть, — хоть гнева побоялся б моего, Хоть постыдился б![550]

Не знаю, что мне делать, — не столь важно само это дело, сколь разговоры о нем. К тому же я даже не могу сердиться на тех, кого я очень люблю; я только страдаю и притом удивительным образом. Прочее — важные дела. Угрозы Клодия и предстоящая борьба мало волнует меня. И в самом деле, я могу, мне кажется, либо вступить в борьбу с полным достоинством, либо — без всяких неприятностей — уклониться от нее. Ты скажешь, пожалуй: «достоинство — дело прошлое, как дуб[551]; если любишь меня, заботься о безопасности». Горе мне! Отчего тебя нет здесь? От тебя, разумеется, ничто не ускользнуло бы. Я же, быть может, слеп и чрезмерно люблю прекрасное.

2. Знай: никогда не было ничего столь подлого, столь постыдного, столь одинаково ненавистного людям всякого положения, сословия и возраста, как это нынешнее положение, и притом, клянусь тебе, в большей степени, чем я этого хотел бы, не только, чем полагал бы. Эти народные вожди[552] уже научили свистать даже скромных людей. Бибул вознесен на небеса, не знаю почему. Но его превозносят так, точно о нем сказано:

Спас государство нам один человек промедленьем[553].

Предмет моей любви Помпей сам нанес себе удар, что весьма больно мне. У них нет ни одного добровольного сторонника; боюсь, чтобы им не пришлось действовать страхом. Со своей стороны, я и не борюсь против того дела[554] из дружбы к тому человеку и не одобряю, чтобы не опорочить все то, что я совершил ранее в духе законности[555].

3. О настроениях народа можно судить главным образом по театру и зрелищам, ибо во время боя гладиаторов были освистаны как хозяин, так и приспешники[556]. Во время игр в честь Аполлона трагик Дифил подверг нашего Помпея дерзким нападкам: его заставили произнести тысячу раз:

Ты нашей нищетой велик![557]

Под крики одобрения всего театра он сказал:

Придет пора, и за почет испустишь ты глубокий вздох

и прочее в таком же роде. Ведь эти стихи таковы, что кажется, будто их нарочно написал враг Помпея. Стих

Коль ни закон, ни нравы не указ...

и прочие были произнесены при сильном шуме и криках одобрения. Когда появился Цезарь, рукоплескания замерли. После него вошел Курион сын. Ему рукоплескали[558] так, как обычно рукоплескали Помпею, когда государство еще существовало. Цезарь был очень недоволен. Говорят, к Помпею в Капую полетело письмо[559]. Они неприязненно относятся к всадникам, которые, стоя, рукоплескали Куриону; они враги всем; они угрожают Росциеву закону и даже закону о распределении хлеба[560]. Положение действительно крайне запутанное. Со своей стороны я предпочел бы, чтобы то, что они предприняли, сопровождалось безмолвием, но боюсь, что это будет невозможно. Не выносят люди того, что однако, по-видимому, следует вынести: но теперь — всеобщее согласие, скрепленное больше ненавистью, чем возможностью защиты.

4. Однако наш Публий[561] угрожает мне, он — недруг мне. Нависло дело, на которое ты, несомненно, прилетишь. Мне кажется, что я располагаю тем нашим очень крепким консульским войском из всех честных людей, а также из довольно честных. Помпей проявляет немалую приязнь по отношению ко мне; он утверждает, что тот13 не скажет обо мне ни слова. В этом он не обманывает меня, но обманывается сам. После смерти Коскония меня приглашают на его место[562]. Это значит быть званым на место мертвого. Это было бы самым позорным для меня в глазах людей и весьма повредило бы той самой безопасности. Ведь те ненавистны честным людям, а у меня осталась бы враждебность бесчестных и добавилась бы враждебность, предназначенная для других.

5. Цезарь хочет, чтобы я был у него легатом. Это довольно почетное уклонение от опасности[563], но я не избегаю ее. В чем же дело? Предпочитаю биться. Однако ни в чем нет уверенности. Повторяю: если бы только ты был здесь! Если понадобится, я все же вызову тебя. Что еще? Что? Вот мое мнение: мы уверены, что все погибло. Зачем же мы так долго притворяемся? Но я написал это наспех и, клянусь тебе, с опаской. В другой раз я либо напишу тебе все открыто, если найду вполне верного посланца, либо, если напишу намеками, ты все-таки поймешь. В этих письмах я буду Лелием, а ты Фурием[564]; все остальное будет в виде загадок. Я здесь почитаю Цецилия[565] и отношусь к нему с большим уважением. Как я слыхал, эдикты Бибула[566] посланы тебе. Наш Помпей страдает и пышет гневом из-за них.

XLVII. Титу Помпонию Аттику, в Эпир

[Att., II, 20]

Рим, июль 59 г.

1. К услугам Аниката я всегда был, поняв, что ты хочешь этого. Нуместия[567], на основании твоего заботливого письма, я охотно принял в число своих друзей. Цецилию[568] я во всем, в чем только могу, оказываю большое внимание. Варрон[569] делает для меня достаточно. Помпей любит меня и расположен ко мне. «Ты веришь?» — скажешь ты. Верю: он совершенно убеждает меня в этом, но именно потому, что я этого хочу. Опытные люди при помощи всевозможных рассказов, наставлений и, наконец, стихов[570] велят остерегаться и запрещают верить: первое я выполняю — остерегаюсь; второго — не верить — выполнить не могу.

2. Клодий до сих пор угрожает мне бедой. Помпей утверждает, что нет опасности, клянется в этом; он даже добавляет, что тот раньше убьет его, чем посягнет на меня. Ведутся переговоры. Как только что-нибудь выяснится, напишу тебе. Если понадобится биться, вызову тебя, чтобы ты участвовал в борьбе. Если же нас оставят в покое, не буду отвлекать тебя от Амальтеи[571].

3. О государственных делах напишу тебе кратко; боюсь, как бы нас не выдала сама бумага. Поэтому впоследствии, если мне понадобится написать тебе о многом, я затемню смысл аллегориями. Ныне государство действительно умирает от какой-то новой болезни: хотя все и порицают то, что совершено, жалуются, скорбят, и притом с полным единодушием, открыто высказываются и уже явно стонут, однако не применяется никакого лечения. С одной стороны, я не считаю, чтобы можно было оказать противодействие без кровопролития; с другой стороны, не вижу, где предел уступкам, если не в погибели.

4. Бибул превознесен до небес всеобщим восхищением и благоволением. Его эдикты[572] и речи перед народными сходками переписывают и читают. Он достиг вершин славы каким-то новым способом. Теперь ничто не пользуется таким признанием у народа, как ненависть к народным вождям[573].

5. Со страхом жду, в какую сторону это прорвется. Если начну понимать что-нибудь, напишу тебе более открыто. Ты же, если любишь меня так, как ты, конечно, любишь, будь готов прилететь, если я позову; но я стараюсь и буду стараться, чтобы этого не потребовалось. Я написал ранее, что буду писать на имя Фурия[574], но нет никакой необходимости изменять твое имя. Я буду Лелием[575], а ты Аттиком, и я не буду писать собственноручно и прикладывать своей печати, если только письмо будет такого рода, что было бы нежелательно, чтобы оно попало в чужие руки.

6. Диодот[576] умер. Он оставил мне около 100 000 сестерциев. Бибул эдиктом, достойным Архилоха[577], отложил комиции; они состоятся за четырнадцать дней до ноябрьских календ. От Вибия я получил книги[578]. Поэт он неумелый и к тому же ничего не знает, но он не бесполезен. Переписываю[579] и пересылаю тебе.

XLVIII. Титу Помпонию Аттику, в Эпир

[Att., II, 21]

Рим, после 25 июля 59 г.

1. Какие подробности о государственных делах сообщить тебе? Все погибло, и положение более жалкое, чем во время твоего отъезда: тогда казалось, будто государство задавлено такою властью, которая угодна многим, а для честных людей хотя и тягостна, но не гибельна, теперь же она внезапно стала предметом столь сильной ненависти, что я со страхом жду, в какую сторону это прорвется. Ведь мы испытали гнев и неумеренность тех[580], кто в злобе на Катона погубил все, но, как казалось, пользовался настолько мягко действующими ядами, что, казалось, мы можем погибнуть без страдания. Теперь же боюсь, как бы они[581] не разъярились от свиста черни, речей честных людей, ропота Италии.

2. Со своей стороны, я надеялся, как обыкновенно говорил тебе, что весь круг государства повернулся так, что мы едва можем услышать звук, едва увидеть отпечаток орбиты. Так и было бы, если бы люди могли подождать, пока пройдет буря. Но после того как все долго втайне вздыхали, они затем уже начали стонать, а под конец говорить и кричать.

3. Итак, тот наш друг[582], непривычный к поношению, живший всегда среди восхвалений, овеянный славой, ныне больной телом, со сломленным — духом, не знает, куда ему обратиться. Он видит, что, пойдя вперед, он полетит вниз головой, а возвратившись назад, обнаружит неустойчивость. Честные люди враждебны ему, даже бесчестные — не друзья. Но вот моя душевная мягкость: я не удержался от слез, увидев, как он за семь дней до секстильских календ говорил перед народной сходкой по поводу эдиктов Бибула[583]. Он, который обыкновенно с таким великолепием красовался на этом месте, встречая горячую любовь народа и общее расположение, — как он был тогда принижен, как подавлен, как не нравился даже сам себе, а не только тем, кто там был!

4. О зрелище, приятное одному только Крассу[584], но не прочим! Свалившись со звезд, он казался скорее упавшим, нежели спустившимся. Если бы Апеллес увидел Венеру, а Протоген своего знаменитого Иалиса[585] вымазанным нечистотами, то он, я думаю, испытал бы сильное огорчение; так и я с большим огорчением видел, как этот человек, которого я расписал и раскрасил всеми красками моего искусства, сразу стал безобразным. Хотя — вследствие дела с Клодием[586] — никто и не считал, что я должен быть ему другом, однако моя любовь к нему была столь сильна, что ее нельзя было истощить никакой обидой. Направленные против него эдикты Бибула, достойные Архилоха, так приятны народу, что через то место, где они выставляются, нельзя пройти из-за скопления людей, которые их читают. Ему самому они настолько горьки, что он чахнет от скорби. Мне они, клянусь тебе, тягостны, ибо, с одной стороны, они слишком терзают того, кого я всегда любил; с другой, я боюсь, как бы такой горячий человек, такой жестокий в борьбе и непривычный к поношению не стал со всем пылом своей души слушаться голоса огорчения и гнева.

5. Каков будет исход с Бибулом, не знаю. Пока его слава изумительна. Когда он отложил комиции на октябрь месяц, то Цезарь, ввиду того, что это обычно противоречит желаниям народа, подумал, что он своей речью сможет побудить собравшийся на сходку народ отправиться к Бибулу. Хотя он говорил много, явно подстрекая к возмущению, он все же не смог выдавить из толпы ни одного слова. Что еще нужно? Они понимают, что не находят сочувствия ни с какой стороны. Тем более нам следует опасаться насилия.

6. Клодий враг мне. Помпей уверяет, что он ничего не предпримет против меня. Считаю опасным верить, готовлюсь оказать сопротивление. Надеюсь на сильнейшую поддержку со стороны всех сословий. Не только недостает тебя, но и положение вещей требует твоего прибытия к тому времени. Если я вовремя увижу тебя, у меня прибавится много благоразумия, твердости духа и, наконец, силы. Варрон делает для меня достаточно[587]. Помпей говорит божественно. Я надеюсь выйти из положения либо с громкой славой, либо, во всяком случае, без неприятностей. Сообщи мне, что ты делаешь, как развлекаешься, как дела с сикионцами[588].

XLIX. Титу Помпонию Аттику, в Эпир

[Att., II, 22]

Рим, после 25 июля 59 г.

1. Как бы я хотел, чтобы ты остался в Риме! Конечно, если бы мы думали, что это случится... Ведь мы очень легко могли бы удержать нашего Смазливого[589] или наверное знать, что он предпримет. Теперь положение следующее: он мечется, неистовствует; у него нет ничего определенного; многим он угрожает. По-видимому он будет делать то, что ему случайно представится. Когда он видит, как ненавистно это положение вещей, он, кажется, готов к натиску на тех, кто совершил это. Когда же он снова вспоминает об их средствах и силе их войска, он обращается против нас и мне лично грозит то насилием, то судом[590].

2. Помпей вел переговоры с ним и, как он сам передавал мне (ведь у меня нет никакого другого свидетеля), вел их весьма настойчиво, указывая, что он будет обесславлен как предатель и преступник, если мне будет грозить опасность от того, кого он сам вооружил, позволив ему сделаться плебеем; но что и тот сам и Аппий[591] обязались перед ним честным словом относительно меня; если тот не сдержит его, то Помпей отнесется к этому так, что все поймут, что для него не было ничего выше нашей дружбы. Когда он высказал это и многое другое в этом смысле, то тот, как говорил Помпей, сперва долго и много возражал, а под конец сдался и подтвердил, что он ничего не предпримет против его желания. Однако и после тот не прекратил резких нападок на меня. Если бы он и не делал этого, то я все же не верил бы ему ни в чем и готовился бы ко всему, как я и делаю.

3. Теперь я веду себя так, что изо дня в день увеличивается и всеобщее расположение ко мне и наши силы. Я совершенно не касаюсь государственных дел и очень деятельно занимаюсь тяжбами и выступлениями на форуме; чувствую, что это приятно не только тем, кто пользуется моими трудами, но и простому народу. Мой дом наполнен толпой, мне бегут навстречу, освежается память о моем консульстве, мне выказывают приязнь. Мои надежды уже так выросли, что, как мне иногда кажется, мне не следует уклоняться от надвигающейся борьбы.

4. Теперь мне нужны и твои советы, и дружба, и преданность. Поэтому лети сюда. Мне все будет легко, если ты будешь здесь. Многое можно сделать через нашего Варрона, но это будет надежнее при настояниях с твоей стороны. Многое можно вытянуть у самого Публия, многое узнать такое, что не сможет остаться скрытым от тебя, многое также... но нелепо распространяться о частностях, когда ты нужен мне для всего.

5. Я хотел бы, чтобы ты убедился в одном: для меня все распутается, если я увижу тебя. Но вот в чем все дело: лишь бы до его вступления в должность[592]. Полагаю — раз на Помпея производит давление Красс[593], — что если приедешь ты, имеющий возможность узнать от него самого через волоокую[594], насколько они заслуживают доверия, то я буду избавлен либо от неприятности, либо от заблуждения. В моих просьбах и уговорах ты не нуждаешься. Чего хочу я, чего требует время и значительность дела, ты понимаешь.

6. Что касается государственных дел, то мне не о чем писать тебе, если только не о всеобщей глубокой ненависти к тем, кто держит все в своих руках[595]. Однако на перемену — никакой надежды. Но сам Помпей, как ты легко поймешь, испытывает досаду и жестокое раскаяние. Недостаточно ясно вижу, каков будет исход, но это, конечно, куда-то прорвется.

7. Книги Александра[596], небрежного человека и плохого поэта, однако небесполезного, я отослал тебе. Нуместия[597] охотно принял в число своих друзей и оценил в нем уважаемого и благоразумного человека, достойного твоей рекомендации.

L. Титу Помпонию Аттику, в Эпир

[Att., II, 23]

Рим, до 18 октября, несомненно в августе 59 г.

1. Ты еще никогда, я думаю, не читал моего письма, написанного не моей рукой[598]. По этому ты можешь судить, как сильно я занят. Ведь я продиктовал это письмо во время прогулки, так как у меня совершенно не было свободного времени и мне было необходимо гулять для восстановления своего бедного голоса.

2. Итак, я прежде всего хочу, чтобы ты знал, что наш друг Сампсикерам[599] весьма сожалеет о своем положении и хочет вернуть себе то место, с какого он пал. Он делится со мной своим горем и иногда открыто спрашивает о лекарстве, которого я никак не могу найти. Далее, все вожаки и союзники той партии, не имея никаких противников, теряют силу, и никогда не было большего согласия в желаниях и речах всех.

3. Что касается меня (ведь я уверен, что ты очень хочешь знать это), то я совершенно не участвую в обсуждении государственных дел и всецело отдался делам и трудам на форуме, вследствие чего, как легко понять, часто упоминаются мои прошлые деяния, и притом с сожалением. Но брат нашей Боопиды[600] не на шутку угрожает мне и открыто заявляет об этом: перед Сампсикерамом отрицает, а перед прочими хвастает и выставляет напоказ. Поэтому, если любишь меня так, как ты, конечно, любишь, то, если спишь, пробудись; если стоишь, иди; если идешь, беги; если бежишь, лети. Трудно поверить, как высоко я ценю твои советы и благоразумие, а также, что важнее всего, твою любовь и преданность. Важность этого дела, возможно, требует длинной речи, но тесное единение наших душ удовлетворяется немногими словами. Для меня чрезвычайно важно, чтобы ты, если не сможешь приехать ко времени комиций, все же был в Риме, когда будет объявлено, что тот избран[601]. Береги здоровье.

LI. Титу Помпонию Аттику, в Эпир

[Att., II, 24]

Рим, до 18 октября 59 г.

1. Письмом, переданным мной Нуместию, я вызывал тебя как нельзя более срочно и спешно. Эту поспешность увеличь еще, если можешь. Однако не волнуйся (ведь я знаю тебя и, хорошо понимаю, насколько всякая любовь склонна к беспокойству и тревоге): исход этого дела, как я надеюсь, не так неприятен, как сообщение о нем.

2. Тот Веттий, тот мой осведомитель[602], как я понимаю, обещал Цезарю позаботиться о том, чтобы навлечь на Куриона сына подозрение в каком-нибудь проступке. С этой целью он вкрался в доверие к молодому человеку и, как оказалось, часто встречаясь с ним, дошел до того, что рассказал о своем решении напасть вместе со своими рабами на Помпея и убить его. Курион сообщил об этом отцу, а тот Помпею. Дело было передано в сенат. Веттий, будучи введен, сначала стоял на том, что он никогда не останавливался с Курионом для беседы, но это, разумеется, — недолго, ибо он тотчас же потребовал безнаказанности[603]. Послышались возражения. Тогда он рассказал о существовании шайки молодых людей с Курионом во главе, в которой сначала были Павел[604], Цепион (это Брут[605]) и сын фламина Лентул, с ведома отца; затем, по его словам, писец Бибула Гай Септимий принес ему от Бибула кинжал. Все это вызвало смех: точно у Веттия не было бы кинжала, если бы консул не дал ему его? Это отвергли тем легче, что двумя днями ранее Бибул предупредил Помпея, чтобы тот остерегался засады, за что Помпей поблагодарил его.

3. Курион сын, когда его ввели, возразил на то, что сказал Веттий, и Веттий тогда подвергся наибольшим упрекам за то, что он сказал, будто молодые люди решили напасть на Помпея на форуме вместе с гладиаторами Габиния[606] и будто главарем в этом деле был Павел, который, как всем было известно, находился в то время в Македонии. Выносится постановление сената о наложении оков на Веттия, так как он признался в том, что при нем было оружие; тот, кто выпустит его, совершит государственное преступление. Общее мнение следующее: считают, что дело повели так, чтобы Веттий, вооруженный кинжалом, а также его рабы с оружием в руках были схвачены на форуме, а затем, чтобы он заявил о своей готовности дать показания. Так и произошло бы, если бы Курионы заранее не предупредили Помпея. Затем постановление сената было прочитано перед народной сходкой. Но на следующий день Цезарь, который некогда, будучи претором, заставил Квинта Катула[607] держать речь с более низкого места, вывел Веттия на ростры[608] и поставил его на то место, к которому Бибулу, консулу, нельзя было бы даже приблизиться. Оттуда тот сказал о государственных делах все, что хотел[609], и притом как человек, пришедший туда подготовленным и обученным. В своей речи он прежде всего выгородил Цепиона, которого он оговорил в сенате самым жестоким образом, так что стало ясно, что в промежутке была ночь и ночная просьба о помиловании[610]. Далее он назвал тех, кого в сенате он не коснулся даже самым слабым подозрением: Луция Лукулла[611], который, по его словам, обычно посылал к нему Гая Фанния[612], того самого, который некогда был сообвинителем против Публия Клодия, а также Луция Домиция[613], дом которого, по его словам, был выбран для того, чтобы напасть на него. Меня он не назвал, но сказал, будто красноречивый консуляр, сосед консула, сказал ему, что нужно найти какого-нибудь Агалу Сервилия[614] или Брута[615]. Под конец, когда народную сходку уже распустили и Ватиний позвал его вниз, он добавил, что слыхал от Куриона, будто сообщниками являются мой зять Писон и Марк Латеренсий[616].

4. В настоящее время Веттий предстал перед Крассом Богатым[617], обвиненный в насилии[618], и в случае осуждения собирался сослаться на безнаказанность лиц, раскрывших заговор. Если он получит ее, то, по-видимому, предстоит суд[619]. Этого суда я, как человек, не имеющий обыкновения что-либо презирать, не презираю, но и не страшусь. Люди проявляют по отношению ко мне поистине необычайное расположение, но я испытываю подлинное отвращение к жизни: настолько все преисполнено всяких гадостей. Недавно мы опасались убийств, но речь мужественного старца Квинта Консидия рассеяла страх. Однако то насилие, которого мы ежедневно могли бояться, внезапно надвинулось на нас. Чего еще нужно? Нет человека, более несчастного, чем я; нет никого, кто был бы счастливее Катула, который и прожил с блеском и умер вовремя[620]. Все же среди этих гадостей я сохраняю твердость духа, отнюдь не впадаю в уныние и с величайшей честью очень заботливо защищаю свое достоинство.

5. Помпей велит мне не опасаться Клодия и в каждой своей речи выказывает чрезвычайную благожелательность ко мне. Я жажду иметь тебя подателем советов, товарищем в тревогах, сообщником во всех мыслях. Поэтому, как я поручил Нуместию[621] переговорить с тобой, так же и даже, если это возможно, еще настойчивее прошу тебя прямо-таки прилететь к нам. Я вздохну свободно, если увижу тебя.

LII. Титу Помпонию Аттику, в Эпир

[Att., II, 25]

Рим, до 18 октября 59 г.

1. Когда я похвалю тебе кого-нибудь из твоих друзей, мне захочется, чтобы он узнал от тебя о том, что я сделал это: так я недавно, как тебе известно, написал тебе об услуге, оказанной мне Варроном[622], а ты ответил мне, что это доставляет тебе особенное удовольствие. Я предпочел бы, чтобы ты написал ему, что я доволен им, не потому, что он так поступил, но для того, чтобы он так поступал. Ведь он, как ты знаешь, удивительно своеобразный человек — увертливый, ничего не…[623] Но я держусь известного правила: властителей...[624]

Зато, как щедро, как откровенно, как красноречиво, клянусь тебе, превознес меня до звезд другой твой друг, Гортал[625], выступая с речью о претуре Флакка и о тех временах аллоброгов[626]. Будь уверен, что с большей любовью, более лестно и с большим изобилием нельзя было сказать. Мне очень хочется, чтобы ты написал ему, что я сообщил тебе об этом.

2. Но к чему тебе писать, тебе, который, как я полагаю, уже в пути и скоро будешь здесь? Ведь я об этом и просил тебя в своем последнем письме. С нетерпением жду тебя, мне очень недостает тебя — не столько я, сколько само положение вещей и время требуют твоего присутствия.

Что написать тебе об этих делах, кроме того, что я уже часто писал тебе? Положение государства самое безнадежное; виновники этого[627] вызывают величайшую ненависть к себе. Меня же, как я полагаю, надеюсь и догадываюсь, ограждает непоколебимое благоволение людей. Итак, лети сюда; либо ты избавишь меня от всех неприятностей, либо разделишь их. Я оттого несколько краток, что, как я надеюсь, нам можно будет вскоре сообща обсудить все, что мы хотим. Береги здоровье.

LIII. Квинту Туллию Цицерону, в провинцию Азию

[Q. fr., I, 2]

Рим, между 25 октября и 10 декабря 59 г.

Марк брату Квинту.

I. 1. Стаций[628] приехал ко мне за семь дней до ноябрьских календ. Так как ты написал, что твои люди ограбят тебя, пока он будет отсутствовать, его приезд огорчил меня; но ввиду того, что с его прибытием перестали ждать тебя и предотвращено скопление народа, которое произошло бы, если бы он выехал вместе с тобой, а не появился раньше, то мне показалось, что это случилось кстати, ведь исчерпана пища для пересудов и уже часто слышанных разговоров в таком роде: я же все думал, что явится муж благовидный...[629] К моей радости они закончились в твое отсутствие.

2. Однако посылать его для того, чтобы он оправдался передо мной, отнюдь не было необходимо. Прежде всего, он никогда не вызывал у меня подозрений, и то, что я написал тебе о нем, я написал не на основании своего суждения; но так как положение и спасение всех нас, занимающихся государственной деятельностью, зависит не только от истины, но и от молвы, то я всегда сообщал тебе речи других, а не свои суждения. Как часты и как строги были отзывы, Стаций сам узнал по приезде. В самом деле, он присутствовал при жалобах, которые высказывались некоторыми у меня против него самого, и мог почувствовать, что речи недоброжелателей направляются преимущественно именно против него.

3. Но меня обычно больше всего волновало, когда я слышал, что он пользуется у тебя большим влиянием, чем того допускают твои заслуживающие уважения возраст, власть, мудрость. Знаешь ли ты, как многочисленны были люди, просившие меня рекомендовать их Стацию, как часто он в разговоре со мной уверенно употреблял выражения: «С этим я не был согласен, я посоветовал, я убедил, я предостерег»? При этих обстоятельствах, если даже его преданность чрезвычайно велика (чему я вполне верю, раз ты так полагаешь), то все же само присутствие такого влиятельного вольноотпущенника или раба совершенно несовместимо с достоинством. Знай также и то (я ничего не должен ни бездоказательно утверждать, ни лукаво замалчивать), что всю пищу для разговоров, целью которых было повредить тебе, дал Стаций. Раньше можно было только понять, что некоторые раздражены твоей строгостью; после его отпущения у раздраженных не оказалось недостатка в пище для пересудов.

II. 4. Теперь отвечу на те письма, что мне передал Луций Цесий, к услугам которого буду всегда, понимая, что ты хочешь этого. Одно из них касается Зевксида из Блаунда[630]; ты пишешь, что я тепло рекомендую тебе несомненного матереубийцу. Скажу тебе кое-что об этом деле и об этого рода людях, чтобы ты случайно не удивился тому, что я стал столь угодлив по отношению к грекам. Когда я понял, что жалобы греков встречают слишком много доверия вследствие их врожденного умения лгать, я всеми возможными способами успокоил всех тех, кто, по моим сведениям, жаловался на тебя.

Прежде всего я смягчил дионисополитов, которые были настроены крайне враждебно; их главаря Гермиппа я не только привлек на свою сторону своей беседой, но и привязал дружбой. Пустив в ход всю свою обходительность, я покорил Гефестия из Апамеи[631], легкомысленнейшего Мегариста из Антандра[632], Ликия из Смирны[633] — эти величайшие ничтожества, а также Нимфона из Колофона[634]. Все это я сделал не потому, чтобы меня восхищали эти люди или вся нация; мне крайне противно их легкомыслие, угодливость, служение не долгу, но обстоятельствам.

5. Но возвращаюсь к Зевксиду. Когда он стал рассказывать о своем разговоре с Марком Касцеллием то же самое, что пишешь ты, я остановил его и принял в число своих друзей. Но не знаю, что за страсть обуяла тебя: ты пишешь, что, велев в Смирне зашить в кожаный мешок[635] двух мисийцев, ты пожелал показать подобный же пример строгости в верхней части провинции и захотел для этого заманить к себе Зевксида любым способом. Если бы он был приведен для суда, его, быть может, не следовало отпускать, но разыскивать и, как ты пишешь, заманивать ласками в суд не было необходимости, особенно такого человека, который, как я ежедневно все больше узнаю и от его сограждан и от многих других, едва ли не благороднее, чем весь его город.

6. Но ты скажешь, что я благоволю к одним только грекам. Как? Разве я не успокоил всеми мерами Луция Цецилия? Какого человека — с таким гневом, с такой надменностью! За исключением Тусцения[636], дело с которым непоправимо, кого только я ни смягчил! Вот на нашу голову — Катиен, человек ничтожный и грязный, но с всадническим цензом; и он будет умилостивлен. Не упрекаю тебя за то, что ты был несколько суров с его отцом: твердо знаю, что ты поступил так, имея основания. Но к чему было такое письмо, какое ты послал ему самому: «Он сам водружает для себя крест, с которого ты ранее снял его; ты позаботишься о том, чтобы дым его коптил под рукоплескания всей провинции». К чему было писать какому-то Гаю Фабию (и это письмо также Тит Катиен носит с собой повсюду), что «тебе доносят, что охотник на людей[637] Лицин вместе со своим коршуненком взимает дань»? Затем ты просишь Фабия сжечь заживо и отца и сына, если сможет; в противном случае прислать их тебе, чтобы они были сожжены по суду. Это письмо, посланное тобой Фабию ради шутки, если оно действительно твое, при чтении вызывает к себе ненависть жестокостью своих выражений.

7. Если ты перечитаешь указания, содержащиеся во всех моих письмах, то поймешь, что я порицал только резкость в речах и вспыльчивость и, быть может, изредка непродуманность в переписке. Если бы в этом мой авторитет пересилил твой ли несколько резкий характер, некоторое ли наслаждение гневом[638], или соль и остроту речей, то я, конечно, ни о чем бы не жалел. Мало, ты думаешь, огорчает меня, когда я слышу, каким уважением пользуется Вергилий или твой сосед Гай Октавий[639]? А если ты ставишь себя выше своих ближайших соседей, киликийского и сирийского[640], то вот уже высокая оценка! Но при этом мне больно, что те, кого я назвал, не превосходя тебя честностью, превосходят умением приобретать расположение, — а они ведь не знают ни о Кире Ксенофонта, ни об Агесилае, о царях, от которых, при всей их великой власти, никто никогда не услыхал ни одного резкого слова.

III. 8. Но я хорошо знаю, какую пользу я принес, давая тебе эти указания с самого начала. Теперь же, при отъезде, оставь, прошу тебя, самое приятное воспоминание о себе, что ты, мне кажется, и делаешь. Твой преемник очень ласковый человек. Во всех остальных отношениях после его приезда будут сожалеть о тебе. Посылая письма[641], ты оказался, как я часто писал тебе, слишком уступчивым. Уничтожай, если сможешь, все противозаконные письма, уничтожай необычные, уничтожай противоречивые. Стаций рассказал мне, что письма обычно приносятся тебе уже написанными, читаются им и, если они противозаконны, тебе об этом сообщается; а до его приезда к тебе не было никакого отбора писем; отсюда свитки избранных посланий, которые обычно ставят тебе в вину.

9. В этом отношении я не делаю тебе теперь никаких наставлений, ибо поздно, но ты можешь знать, что я давал тебе много разнообразных и тщательных наставлений. Однако о том, что я поручил Феопомпу, когда он предупредил меня, позаботься при помощи преданных тебе людей; это легко сделать — уничтожать такого рода письма: прежде всего противозаконные, затем противоречивые, затем написанные непристойно и необычайно и, наконец, оскорбительные для кого-либо. Я не думаю, что это столь важно, как об этом говорят, и если ты из-за своей занятости относился к этому с недостаточным вниманием, то теперь пересмотри и приведи в порядок. Я прочел письмо, написанное, говорят, самим номенклатором[642] Суллой; оно не заслуживает одобрения. Я прочел также несколько писем, полных гнева.

10. Но о письмах как раз кстати. Когда я держал в руке эту страницу, ко мне пришел новоизбранный[643] претор Луций Флавий, мой близкий друг. Он сообщил мне, что ты послал его управителям письмо, показавшееся мне крайне противозаконным, — чтобы они не брали чего-либо из имущества, принадлежавшего Луцию Октавию Насону, наследником которого является Луций Флавий[644], прежде чем они не выплатят денег Гаю Фунданию[645]; кроме того, ты, по словам Луция Флавия, послал письмо жителям Аполлониды[646], чтобы они не позволяли брать что-нибудь из имущества, принадлежавшего Октавию, прежде чем не уплатят долга Фунданию. Это не кажется мне правдоподобным, так как слишком не соответствует твоему благоразумию. Чтобы наследник не брал? А что, если он отрицает долг? Что, если он вообще не должен? Что? Разве претор устанавливает наличие долга? Что? Я ли не настроен в пользу Фундания, не друг ему, меня ли не побуждает сочувствие? Более чем кого-либо другого; но законный путь в некоторых делах таков, что для приязни совершенно не остается места. При этом Флавий говорил мне, что в письме, которое он называл твоим, написано, что ты либо отблагодаришь их как друзей, либо обойдешься с ними как с врагами.

11. К чему много слов? Он был удручен, горько жаловался мне и умолял меня написать тебе самое тщательное письмо. Это я и делаю и настойчиво еще и еще прошу тебя позволить управителям Флавия брать из наследства и больше ничего не предписывать жителям Аполлониды во вред Флавию. Ради Флавия и, разумеется, ради Помпея ты сделаешь все. Я не хочу, клянусь богом верности, казаться тебе великодушным из-за допущенной тобой несправедливости по отношению к тому человеку, но прошу тебя самого оставить постановление или какой-нибудь документ в виде постановления или письма, благоприятный для дела Флавия. Этот человек, очень почитающий меня и оберегающий свои права и достоинство, опечален тем, что ни дружба, ни его право не имели значения в твоих глазах. К тому же, думается мне, и Помпей и Цезарь в свое время поручили тебе дело Флавия, и сам Флавий писал тебе, равно как и я. Поэтому, если есть что-нибудь, что ты считал бы нужным сделать по моей просьбе, то пусть будет именно это. Если любишь меня, то позаботься, постарайся и сделай, чтобы Флавий был очень благодарен и тебе и мне. Прошу тебя об этом так, что настоятельнее я уже не мог бы просить.

IV. 12. То, что ты пишешь мне о Гермии[647], клянусь, меня очень огорчило. Я написал тебе совсем не братское письмо. Возмущенный словами Диодота, вольноотпущенника Лукулла, так как я только что услыхал о сделке, я написал в состоянии гнева и хотел вернуть это письмо. За это письмо, не по-братски написанное, ты должен по-братски простить.

13. Я очень рад, что ты пользуешься любовью Ценсорина, Антония[648], Кассиев[649] и Сцеволы[650], как ты пишешь. Прочее содержание того же письма было более напыщенным, нежели я хотел бы: корабль по прямому пути... раз умереть[651]. Это будет слишком приподнятым. Мои упреки были полны любви, я сетовал по поводу некоторых вещей, — не крупных и даже скорее незначительных. Не будь у нас многочисленных врагов, я никогда не счел бы тебя достойным даже малейшего порицания за что бы то ни было, ибо ты ведешь себя безупречно. То, что я написал тебе в виде некоторого увещевания и упрека, я написал из старания быть бдительным, каким я остаюсь и останусь, и не перестану просить тебя делать то же.

14. Аттал из Гипепы[652] обратился ко мне с просьбой постараться о том, чтобы ты не препятствовал выдаче денег, предназначенных для уплаты за статую Квинта Публия. Прошу тебя об этом и предостерегаю от желания умалить и воспрепятствовать возданию почестей такому и столь близкому нам человеку. Другое дело: у нашего друга трагика Эзопа[653] сбежал известный тебе раб Лицин. Он находился в Афинах у эпикурейца Патрона и выдавал себя за свободного. Оттуда он прибыл в Азию. Потом некий эпикуреец Платон из Сард, имеющий обыкновение подолгу бывать в Афинах и находившийся в Афинах, когда туда прибыл Лицин, и узнавший потом из его письма, что это беглый, схватил его и передал под стражу в Эфесе. Я только не мог понять из письма Эзопа, в государственную ли тюрьму, или же на мельницу. Так как он находится в Эфесе, то разыщи, пожалуйста, его любым способом и перевези со всей предосторожностью, хотя бы при себе. Не считайся с тем, чего он стоит: ведь малого стоит тот, кто уже ничто[654]. Но Эзоп так огорчен преступлением и дерзостью раба, что ты сделаешь ему величайшее удовольствие, если он благодаря тебе получит его обратно.

V. 15. Теперь сообщу тебе о том, что ты больше всего хочешь знать. Государство мы совершенно потеряли, до того, что Катон, безрассудный молодой человек, но все же римский гражданин и притом Катон[655], едва скрылся живым за то, что захотел обвинить Габиния в подкупе избирателей (к преторам тогда в течение нескольких дней не было доступа, или они сами не хотели принимать), он взял слово на народной сходке и назвал Помпея «самозванным диктатором». Еще немного, и он был бы убит. Из этого ты можешь понять, каково общее положение.

16. Что касается нашего дела, то в сторонниках, по-видимому, недостатка не будет; достойно удивления, как они высказываются, предлагают свои услуги, обещают. Право, я полон надежд и еще больше воодушевления: надежд до такой степени, что уверен в победе; воодушевления — до такой, что при этом политическом положении не боюсь никакой случайности. Но положение дел следующее: если он[656] назначит мне срок явки в суд, сбежится вся Италия, так что я выйду из борьбы, приумножив славу; если же он попытается применить силу, то с помощью не только друзей, но и посторонних, я надеюсь оказать сопротивление силой. Все обещают предоставить в мое распоряжение и себя и своих друзей, клиентов, вольноотпущенников, рабов и, наконец, деньги. Наш старый отряд честных людей горит преданностью и любовью ко мне. Если кто-нибудь держался ранее несколько отчужденно или нерешительно, то теперь из ненависти к этим царям[657] он присоединяется к честным людям. Помпей обещает все[658], как и Цезарь; я верю им настолько, что нисколько не уменьшаю своих приготовлений. Новоизбранные[659] народные трибуны — мои друзья[660]; консулы[661] проявляют себя с наилучшей стороны: преторы очень дружественны мне и очень смелые граждане — Домиций[662], Нигидий[663], Меммий[664] и Лентул[665]. Другие тоже честные, но эти особенные. Итак, сохраняй полное присутствие духа и добрую надежду. Об отдельных событиях, происходящих ежедневно, я буду извещать тебя часто.

LIV. Луцию Куллеолу, в провинцию Иллирик

[Fam., XIII, 42]

Рим, до 58 г.

Марк Цицерон шлет привет проконсулу Луцию Куллеолу.

1. Мой друг Луций Лукцей[666], человек самый благодарный из всех, сообщил мне, что он глубоко признателен тебе за самые полные и щедрые обещания, данные тобой его управителям. Если ему была так приятна твоя речь, то как же, думаешь ты, приятно будет самое дело, когда ты, надеюсь, совершишь то, что обещал. Во всяком случае жители Буллиды[667] выразили готовность удовлетворить Лукцея[668] на основании решения Помпея.

2. Но очень важно, чтобы на нашей стороне было твое согласие, авторитет и твоя власть. Еще и еще прошу тебя так и поступить. А мне весьма приятно то, что управители Лукцея знают, и сам он понял из твоих писем, которые ты послал ему, что ничей авторитет и приязнь не имеют у тебя большего значения, чем мои. Еще и повторно прошу тебя доказать это ему на деле.

LV. Луцию Куллеолу, в провинцию Иллирик

[Fam., XIII, 41]

Рим, до 58 г.

Цицерон Куллеолу привет.

1. Будь уверен в том, что услугами, оказанными Луцию Лукцею, ты обязал чрезвычайно благодарного человека. Сделанное тобой не только очень приятно ему самому, но и Помпей всякий раз, как он видит меня (а видит меня он часто), выражает свою особенную признательность тебе. Добавляю также — и это, как я хорошо знаю, тебе очень приятно, — что твоя доброта к Лукцею доставила мне самому чрезвычайное удовольствие.

2. В завершение — хотя я и не сомневаюсь в том, что ты остаешься верен своему благорасположению как в прошлом ради меня, так и теперь, чтобы не изменить своему постоянству, — все же еще и еще настоятельно прошу тебя дать тому, что ты вначале высказал, а затем совершил, под конец увеличиться и возрасти благодаря тебе. Утверждаю и ручаюсь, что это будет чрезвычайно приятно и Лукцею и Помпею и что ты сделаешь им прекрасный взнос. О государственных делах, о происходящих событиях и о своих соображениях я подробно написал тебе несколькими днями раньше и передал то письмо твоим рабам. Будь здоров.

ПИСЬМА 51—50 гг. ПРОКОНСУЛЬСТВО ЦИЦЕРОНА В ВЕРХНЕЙ КИЛИКИИ

CCV. От Марка Целия Руфа Цицерону, в Киликию

[Fam., VIII, 4]

Рим, 1 августа 51 г

Марк Целий шлет привет Марку Цицерону.

1. Завидую тебе — так много ежедневно поступает к вам новостей, которым ты удивишься: сначала, что Мессала[669] оправдан; потом, что он осужден; что Гай Марцелл[670] избран консулом; что Марка Калидия, после того как его отвергли, привлекли к суду двое Галлиев[671]; что Публий Долабелла избран квиндецимвиром[672]. Вот в чем тебе не завидую — что ты лишился прекрасного зрелища и не видел лица отвергнутого Лентула Круса. А с какой надеждой, в какой полной уверенности он спускался[673]. Когда так сомневался сам Долабелла! И, клянусь, если бы наши всадники не были столь зоркими, он бы победил, когда его противник почти готов был уступить ему.

2. Тому, что Сервей, избранный народным трибуном, осужден[674], ты, полагаю, не удивился. Его места домогается Гай Курион[675]. Бесспорно, он внушает многим, которые не знают его и его приспособляемости, большие опасения; но, как я надеюсь и хочу и судя по тому, как он сам ведет себя, он предпочтет честных и сенат; судя по тому, каков он теперь, он преисполнен этого. Начало и причина его образа мыслей в том, что Цезарь, склонный какой угодно ценой завоевывать дружбу самых последних людей, отнесся к нему с большим пренебрежением. В этом деле, мне кажется, прелестно вышло то, что замечено и остальными: Курион, который ничего не делает осмысленно, по-видимому, прибег к продуманным действиям и козням, обманывая замыслы тех, кто старался противиться его трибунату[676]; я говорю о Лелиях и Антониях и влиятельных людях в этом роде.

3. Это письмо я потому посылаю тебе после более долгого перерыва, что отсрочка комиций доставляла мне больше занятий и вынуждала каждый день ожидать исхода, чтобы известить тебя по окончании всего. Я ждал вплоть до секстильских календ. С преторскими случилась некоторая задержка; далее, что касается моих комиций[677], не знаю, каков будет их исход; правда, невероятное возбуждение против Гирра вызвали комиции для выбора народных эдилов. Ведь то глупое предложение, которое мы некогда осмеяли, и обнародование насчет диктатора[678] внезапно послужило причиной, почему отвергли Марка Целия Винициана, а отвергнув, преследовали громким криком. Затем уже все стали требовать, чтобы Гирр не был избран. Надеюсь, ты вскоре услышишь и обо мне то, на что ты едва ли смел надеяться.

4. Что касается государственных дел, то я уже перестал ожидать чего-либо нового. Но когда сенат собрался в храме Аполлона[679] за десять дней до секстильских календ и докладывалось о жаловании для Гнея Помпея[680], было сделано предложение насчет того легиона, который Помпей одолжил Гаю Цезарю: какова его численность и доколе Помпей будет мириться с его пребыванием в Галлии? Помпей — не сразу, а после напоминания и брани недоброжелателей — был вынужден сказать, что он уведет легион. Затем его спросили о назначении преемника Гаю Цезарю; об этом, то есть о провинциях, было решено, чтобы Помпей возможно скорее возвратился под Рим[681], чтобы дело о преемниках наместникам обсуждалось в его присутствии; ведь Помпей собирался выехать в Аримин к войску и немедленно выехал. Думаю, что это будет обсуждаться в секстильские иды. Конечно, либо что-нибудь будет проведено, либо позорно наложат запрет. Ведь при обсуждении Гней Помпей бросил клич: «Всем надлежит быть послушными слову сената». Однако я ничего так не ожидаю, как мнения избранного консулом Павла, который выскажется первым[682].

5. Каждый раз напоминаю тебе о долговом обязательстве[683] Ситтия. Очень хочу, чтобы ты понимал, что это дело очень важно для меня. То же насчет пантер:[684] вызови кибирцев и позаботься, чтобы мне их привезли. Кроме того, нас известили — и это считается достоверным — о смерти александрийского царя. Напиши мне подробно и тщательно, что ты советуешь мне, в каком положении то царство, и кто управляет. В секстильские календы.

CCVI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., V, 15]

Лаодикея, 3 августа 51 г.

1. В Лаодикею[685] я приехал в канун секстильских нон. С этого дня ты и отметь год гвоздем[686]. Ничего желаннее, ничего дороже моего приезда. Но трудно поверить, как мне противны мои обязанности и какое недостаточное поле для деятельности находит здесь хорошо известная тебе моя душевная склонность и настойчивость, и в какой степени останавливаются мои преславные усилия. Конечно! Мне производить суд в Лаодикее, когда в Риме его производит Авл Плоций?[687] И в то время как наш друг[688] располагает столь многочисленным войском, мне стоять во главе двух слабых легионов? Наконец, не по этому я тоскую; по месту, где я бы был на виду, по форуму, по Риму, по дому, по вас тоскую я. Но перенесу это, как смогу; только бы это было на год. Если будет продлено, то кончено. Но очень легко противодействовать; только бы ты был в Риме.

2. Ты спрашиваешь, что я здесь делаю. Буду жить так, чтобы мне нести наибольшие расходы[689]. Это решение доставляет мне удивительное удовольствие. Благодаря твоим наставлениям ж исключительно воздержан, так что опасаюсь, как бы мне не пришлось путем нового займа возвращать тебе деньги, взятые у тебя на основании обменного письма[690]. Ран, нанесенных Аппием, не растравляю, но они на виду, и их невозможно скрыть[691].

3. За два дня до секстильских нон, в день отправки этого письма, выезжаю из Лаодикеи в Ликаонию, в лагерь. Оттуда думаю к Тавру, чтобы, сразившись с Мерагеном[692], решить насчет твоего раба, если это окажется возможным.

Седло для вьюка — на вола; То бремя вовсе не по мне[693].

Но я вынесу его, только бы это было на год; если ты меня любишь, тебе следует вовремя быть на месте, чтобы побудить весь сенат. Меня чрезвычайно тревожит, что я уже давно не получаю никаких известий. Постарайся поэтому, как я тебе писал ранее, сообщать мне обо всем и особенно о государственных делах. Я буду писать подробно. Это письмо тебе вручат нескоро; но я — его даю близкому и своему человеку — Гаю Андронику из Путеол. Ты же часто сможешь передавать письма письмоносцам откупщиков через старшин, взимающих пастбищные сборы[694] и пошлины в наших диоцесах.

CCVII. От Марка Целия Руфа Цицерону, в провинцию Киликию

[Fam., VIII, 5]

Рим, начало августа 51 г.

Целий Цицерону привет.

1. Насколько ты озабочен в связи со спокойствием в твоей провинции и пограничных областях, не знаю; я, по крайней мере, чрезвычайно тревожусь. Ведь если бы мы могли устроить так, чтобы возникла война, размеры которой соответствовали бы силам твоих войск, и чтобы мы достигли успеха настолько, насколько нужно для лавров и триумфа[695], и избегли той опасной и тяжкой схватки, то ничто не было бы столь желанным; но теперь, если парфянин предпримет что-либо, борьба, знаю я, будет немалая. Твое же войско едва может защитить один проход; однако этого никто не принимает в соображение, но ожидают всего от того, кто поставлен во главе государственного дела, словно ему ни в чем не было отказано, чтобы он мог быть обеспечен возможно лучше.

2. К тому же, вследствие спора из-за Галлий[696], я не предвижу назначения преемника. Хотя я и полагаю, что на этот счет у тебя есть решение, что тебе делать, все же я, предвидя такой исход, нашел нужным известить тебя, чтобы ты решил поскорее. Ведь ты знаешь это обыкновение: о Галлиях будет решено; найдется кто-нибудь, кто наложит запрет; затем появится другой, который, «раз сенату нельзя свободно постановить обо всех провинциях», воспрепятствует решению об остальных. Так будут забавляться много и долго и так долго, что в этих дрязгах дело затянется более чем на два года.

3. Будь у меня что-либо новое, касающееся государственных дел, о чем я мог бы тебе написать, я последовал бы своей привычке и тщательно описал, и что совершено, и что из этого, по моим расчетам, будет. Право, все теперь увязло, словно в какой-то канаве. Марцелл[697] настаивает все на том же насчет провинций, но пока не мог собрать сената в полном составе. Но если по прошествии года[698] трибуном будет Курион и развернется тот же спор о провинциях, то тебе вполне ясно, как легко будет тогда воспрепятствовать всему и как на это рассчитывают Цезарь и те, кто ради своей выгоды не заботится о государстве.

CCVIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., V, 16]

В пути из Синнады в Филомелий, между 9 и 11 августа 51 г.

1. Хотя письмоносцы откупщиков и отправлялись в то время, как я был в пути, и я очень торопился, я все-таки счел нужным урвать время, чтобы ты не думал, что я не помню о твоем поручении. Поэтому я и присел на самой дороге, чтобы написать тебе сжато о том, что требует более длинного рассказа.

2. Знай, в канун секстильских календ мы прибыли в погубленную и навеки совершенно разоренную провинцию, ожидавшую нас с величайшим нетерпением; на три дня мы задержались в Лаодикее, на три дня в Апамее и на столько же дней в Синнаде. Мы услыхали только одно: внести указанные подушные они не могут, продажное всеми продано; стоны городов, плач, чудовищные поступки не человека, но какого-то огромного дикого зверя. Что еще нужно? Им вообще в тягость жизнь.

3. Однако несчастные города оправляются благодаря тому, что не несут никаких расходов ни на меня, ни на легатов, ни на квестора, ни на кого бы то ни было. Знай, что мы не берем не только сена или иного, что обычно дается по Юлиеву закону[699], но даже дров. Помимо четырех кроватей и крова, никто ничем не пользуется, а во многих местах мы даже не требуем крова и большей частью остаемся в палатке. Поэтому происходит невероятное стечение людей с полей, из деревень, из всех городов. Клянусь, они оживают даже от нашего приезда; справедливость, воздержанность и мягкость твоего Цицерона, таким образом, превзошли всеобщее ожидание.

4. Услыхав о нашем приезде, Аппий отправился в отдаленную часть провинции, к самому Тарсу[700], и там производит суд. О парфянах молчат, однако приезжающие сообщают, что варвары истребили наших всадников. Бибул[701], правда, и теперь не думает являться в свою провинцию; но он, говорят, делает это по той причине, что хочет позднее покинуть ее. Я же тороплюсь в лагерь, до которого нужно ехать два дня.

CCIX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., V, 17]

В пути в лагерь, между 10 и 12 августа 51 г.

1. Я получил из Рима связку писем без письма от тебя; полагаю, что в этом вина Филотима, а не твоя, если только ты был здоров и находился в Риме. Это письмо я продиктовал, сидя на повозке и направляясь в лагерь, находящийся на расстоянии двух дней пути. Надежными людьми, которым можно было бы дать письмо, я располагал в течение нескольких дней, почему я и сохранил свои силы для этого.

2. Хотя я и предпочитаю, чтобы ты услыхал об этом от других, все же скажу, что мы, насколько это относится к воздержанности, ведем себя в провинции так, что ни на одного из нас не тратят ни четверти асса[702]. Это происходит также благодаря стараниям и легатов, и трибунов, и префектов, ибо все на удивление сообща споспешествуют моей славе; наш Лепта удивителен. Но теперь я тороплюсь. Через несколько дней напишу тебе обо всем подробно.

3. Цицеронов наших[703] взял в свое царство Дейотар сын[704], которого сенат провозгласил царем. Я нашел, что это самое прекрасное место для юношей на то время, что мы на летних квартирах.

4. Сестий написал мне, о чем он беседовал с тобой насчет моих домашних и притом самых важных затруднений, и о твоем мнении. Пожалуйста, возьмись за это дело и напиши мне, — и что можно сделать, и что думаешь ты.

5. Он же написал, что Гортенсий сказал что-то насчет продления срока моего наместничества; в кумской усадьбе[705] он взялся отстаивать самым настойчивым образом мой годичный срок. Если ты сколько-нибудь друг мне, обороняй этот участок. Нельзя выразить, как мне не хочется быть вдали от вас. В то же время надеюсь, что эта слава справедливости и воздержанности будет более громкой, если мы уедем скоро; так было со Сцеволой[706], управлявшим Азией только в течение девяти месяцев.

6. Видя, что мой приезд близок, наш Аппий из Лаодикеи уехал к самому Тарсу. Там он производит суд, несмотря на то, что я нахожусь в провинции. Не корю его за эти незаконные действия, ибо у меня достаточно дела по залечиванию ран, нанесенных провинции, причем я стараюсь делать это с возможно меньшим позором для него. Но ты, пожалуйста, скажи нашему Бруту, что тот поступил нехорошо, удалившись к моему приезду на возможно большее расстояние.

CCX. Аппию Клавдию Пульхру, в провинцию Киликию

[Fam., III, 6]

Каппадокия, вблизи Икония 29 августа 51 г.

Марк Туллий Цицерон шлет привет Аппию Пульхру.

1. Когда я сравниваю свой поступок с твоим, я, хотя я в деле поддержания нашей дружбы и расположен к себе не более, нежели к тебе, все же от своего поступка получаю большее удовольствие, нежели от твоего. Ведь в Брундисии я спросил у Факия, преданность которого тебе и место, какое он у тебя занимает, я, мне казалось, понял, — в какую именно часть провинции мне, по его мнению, сначала приехать, чтобы сменить тебя, чтобы это более всего соответствовало твоему желанию. После того как он мне ответил, что самое приятное, что я могу для тебя сделать, — это прибыть на кораблях в Сиду[707], я, хотя приезд туда и представлялся мне менее почетным и менее удобным во многих отношениях, тем не менее сказал, что так и сделаю.

2. Кроме того, встретив в Коркире Луция Клодия, человека, столь близкого тебе, что мне казалось, будто я, беседуя с ним, беседую с тобой, — я сказал ему, что сделаю так, чтобы сначала приехать в ту часть, куда просил Фаний. Тогда он, поблагодарив меня, настоятельно попросил направиться прямо в Лаодикею: ты хочешь находиться в ближайшей части провинции, чтобы уехать возможно скорее; более того, не будь я твоим преемником, которого ты жаждешь видеть, ты бы намеревался уехать до назначения тебе преемника. Это вполне согласовалось с тем письмом, которое я от тебя получил в Риме; из него я, мне кажется, понял, что ты спешишь с отъездом. Я ответил Клодию, что так и поступлю и, право, с большим удовольствием, чем если бы мне пришлось сделать то, что я обещал Фанию. Поэтому я и переменил свое решение и тотчас же отправил тебе собственноручное письмо, которое было тебе доставлено довольно быстро, как я понял из твоего письма.

3. Этот мой поступок меня чрезвычайно радует; ведь не было возможности поступить более по-дружески. Теперь, в свою очередь, подумай о своем поступке. Тебя не только не оказалось там, где ты мог бы встретиться со мной возможно скорее, но ты уехал туда, где я не мог бы догнать тебя даже через тридцать дней, которые тебе назначены для отъезда по закону, кажется, Корнелиеву[708]; так что людям, не знающим, как мы относимся: друг к другу, твой поступок покажется поступком человека чужого (это самое мягкое выражение) и избегающего встречи, а мой — поступком самого близкого друга.

4. Но мне, еще до моего прибытия в провинцию, было вручено письмо от тебя, в котором ты, хотя и сообщал о своей поездке в Тарс, все-таки подавал мне несомненную надежду на встречу; между тем, думается мне, недоброжелатели (ведь порок этот чрезвычайно распространен и присущ многим), все же получившие подходящую пищу для пересудов, не зная о моем постоянстве, пытались испортить мое расположение к тебе; они говорили, что ты производишь в Тарсе суд, многое постановляешь., издаешь указы, определяешь, когда ты уже мог бы предполагать, что тебя сменили; что так обычно не делают даже те, кто считает, что будет сменен в ближайшее время.

5. Их речи не волновали меня. Более того (верь мне, прошу тебя), я полагал, что ты, если что-нибудь совершаешь, облегчаешь мне тяготу, и я радовался тому, что годичный срок управления провинцией, казавшийся мне долгим, почти уже сокращался до одиннадцати месяцев, раз в мое отсутствие меня освобождали от труда, требовавшего одного месяца. Одно, скажу правду, меня волнует: при такой малочисленности солдат три когорты, и притом самого полного состава, отсутствуют, а где они, я не знаю. Но более всего меня огорчает, что я не знаю, где я с тобой увижусь, и я написал тебе с некоторым опозданием именно потому, что каждый день ждал тебя самого. Между тем я не получил даже письма, из которого я мог бы узнать, что ты делаешь и где я увижусь с тобой. Поэтому я послал к тебе префекта вновь призванных[709] Децима Антония, храброго человека, которого я очень высоко ценю, с тем, чтобы ты, если сочтешь это возможным, передал ему когорты для того, чтобы я мог произвести некоторые военные действия, пока время года подходящее. При этом и наша дружба и твое письмо мне позволяли надеяться, что я буду пользоваться твоими советами, в чем я не отчаиваюсь даже теперь. Но если ты не напишешь мне, право даже не могу предположить, когда и где мы увидимся.

6. Я позабочусь, чтобы и доброжелатели и недруги поняли, что я лучший друг тебе. Что же касается твоего отношения ко мне, то ты, видимо, дал недругам некоторый повод думать иначе; если ты это исправишь, ты чрезвычайно обяжешь меня. Чтобы ты мог сообразить, где встретиться со мной, не нарушая Корнелиева закона, сообщаю тебе, что я прибыл в провинцию в канун — секстильских календ; в Киликию еду через Каппадокию; в канун сентябрьских календ я двинулся с войском из Икония. И вот, на основании этих сроков и избранного мной пути, ты, если сочтешь нужным со мной встретиться, решишь, в каком месте это удобнее всего может произойти и в какой день.

CCXI. Марку Порцию Катону, в Рим

[Fam., XV, 3]

Лагерь под Иконием, 30 августа 51 г.

Марк Туллий Цицерон шлет привет Марку Катону.

1. Когда ко мне за два дня до сентябрьских календ в лагерь под Иконием прибыли послы, отправленные Антиохом Коммагенским[710], и сообщили мне, что сын парфянского царя[711], за которого выдана сестра армянского царя[712], с огромными силами парфян и — большим отрядом, составленным из многих племен, подошел к Евфрату и уже начал переправляться через Евфрат, и что, как говорят, армянский царь намерен произвести нападение на Каппадокию, я, ввиду нашей дружбы, счел должным написать тебе об этом.

2. Официально я об этом не писал по двум причинам: послы говорили, что сам коммагенец тогда же отправил сенату послов с письмом, а я полагал, что проконсул Марк Бибул, приблизительно в секстильные иды отправившийся на кораблях из Эфеса в Сирию, уже достиг своей провинции, так как у него были попутные ветры; в его письме, полагал я, сенату обо всем будет донесено с большей достоверностью. Я же, ввиду такого положения и столь большой войны, больше всего забочусь, чтобы то, что мы с трудом можем удержать военной силой, мы удержали мягкостью и умеренностью, благодаря верности союзников. Пожалуйста, люби и защищай меня в мое отсутствие, как ты привык.

CCXII. От Марка Целия Руфа Цицерону, в Киликию

[Fam., VIII, 9]

Рим, 2 сентября 51 г.

Целий Цицерону привет.

1. «Так ты, — говоришь ты, — обошелся с Гирром?». Да нет же, если б ты знал, как было легко, как это не стоило даже малейшего напряжения, тебе было бы стыдно, что он когда-то осмелился выступить как твой соискатель[713]. Но после того как его отвергли, он вызывает смех; играет роль честного гражданина и высказывается против Цезаря; подрывает расчеты[714]. Куриона он, не колеблясь, довольно резко бранит; он переменился от этого отказа. Кроме того, хотя он никогда не появлялся на форуме и не особенно много выступал в суде, он ведет дела об освобождении, но редко после полудня[715].

2. Что касается провинций, что, как я тебе писал, будут обсуждать в секстильские иды, то этому препятствует суд над избранным в консулы Марцеллом[716]. Отложили на календы; не могли собрать даже полного состава. Это письмо я отправляю за три дня до сентябрьских нон, причем к этому сроку ничего даже не закончено. Как я предвижу, дело это будет перенесено нерешенным на следующий год, и, насколько предугадываю, тебе придется оставить кого-нибудь, кто бы управлял провинцией. Ведь назначение преемника не облегчается, так как Галлии, на постановление о которых налагается запрет, ставятся в такие же условия, как и остальные провинции. У меня это не вызывает сомнений. Для того именно и пишу тебе, чтобы ты готовился к этому исходу.

3. Почти во всех письмах пишу тебе о пантерах[717]; для тебя будет позорно, что Патиск прислал Куриону десять пантер, а ты — не пришлешь гораздо больше; этих и десять других, африканских, Курион подарил мне, чтобы ты не считал, что он умеет дарить только сельские имения. Если только ты будешь помнить и вызовешь кибирцев, а также пошлешь письмо в Памфилию (ведь там, говорят, их много ловится), то выполнишь, что захочешь. Меня теперь сильнее беспокоит то, что мне, полагаю я, следует все устроить отдельно от коллеги[718]. Прошу тебя, прикажи себе это. Ты обычно охотно берешь на себя заботы, тогда как я большей частью ни о чем не забочусь. В этом же деле твоя забота только в том, чтобы сказать, то есть приказать и поручить; ведь как только они будут пойманы, для кормления и отправки их ты располагаешь теми, кого я прислал для получения долга Ситтия. Я также думаю, если ты подашь мне в письме какую-нибудь надежду, прислать туда других.

4. Препоручаю тебе римского всадника Марка Феридия, сына моего друга, честного и деятельного молодого человека, который едет к вам по своим делам, и прошу тебя отнести его к числу своих. Он хочет, чтобы те земли, которыми города владеют как приносящими доход[719] были — в виде услуги с твоей стороны (что для тебя легко и почетно сделать) — освобождены от обложения. Ты обяжешь благодарных и честных людей.

5. Не хочу, чтобы ты считал, будто Фавония[720] отвергли слоняющиеся у колонн[721]; за него не голосовал ни один из лучших граждан. Твой Помпей явно не хочет, чтобы Цезарь и сохранил провинцию с войском и был консулом. Тем не менее он высказал мнение, что в настоящее время не следует выносить никакого постановления сената; а Сципион[722] — мнение, чтобы о провинциях Галлиях было доложено в мартовские календы, но не вместе с чем-либо другим. Это мнение опечалило Бальба Корнелия[723], и я знаю, что он высказал Сципиону свое неудовольствие. Калидий в своей защите был очень красноречив, в обвинении довольно холоден[724].

CCXIII. Гаю Клавдию Марцеллу, в Рим

[Fam., XV, 7]

В пути из Икония в Кибистру, начало сентября 51 г.

Проконсул Марк Туллий Цицерон шлет большой привет избранному консулом[725] Гаю Марцеллу.

Величайшая радость охватила меня при известии, что ты избран консулом, и я желаю, чтобы боги осчастливили твою почетную должность и чтобы ты управлял сообразно с достоинством своим и своего отца; ведь я всегда любил и почитал тебя и при всяческих переменах в своей жизни узнал, что ты меня глубоко любишь, а будучи защищен многочисленными благодеяниями твоего отца при печальных или возвеличен при счастливых обстоятельствах, я весь ваш и должен им быть, особенно потому, что я хорошо понял старания твоей матери, достойнейшей и прекрасной женщины, проявленные ею ради моего блага и достоинства и большие, нежели следовало требовать от женщины. По этой причине настоятельнее обычного прошу тебя любить и защищать меня в мое отсутствие.

CCXIV. Гаю Клавдию Марцеллу, в Рим

[Fam., XV, 8]

Между Иконием и Кибистрой, начало сентября 51 г.

Проконсул Марк Туллий Цицерон шлет большой привет коллеге Марцеллу[726].

Тому, что твой Марцелл стал консулом и что ты испытал радость, которой ты более всего желал, я чрезвычайно радуюсь — как за него, так и потому, что считаю во всем достойнейшим величайшей удачи тебя, чье исключительное расположение ко мне я почувствовал и в беде и в почете, словом — я узнал, что весь ваш дом самым ревностным и самым благожелательным образом относится к моему благу и достоинству. Поэтому ты меня обяжешь, если поздравишь от моего имени свою жену Юнию, достойнейшую и прекрасную женщину. Прошу тебя о том, что ты привык делать: люби и защищай меня в мое отсутствие.

CCXV. Марку Клавдию Марцеллу, в Рим

[Fam., XV, 9]

Между Иконием и Кибистрой, начало сентября 51 г.

Проконсул Марк Туллий Цицерон шлет большой привет Марку Марцеллу.

1. То, что ты и за свою преданность своим, и за отношение к государству, и за достославное и прекрасное консульство вознагражден избранием Гая Марцелла в консулы, меня чрезвычайно радует. Не сомневаюсь в том, что чувствуют присутствующие; я же, находясь так далеко и будучи послан самим тобой к отдаленнейшим племенам, клянусь, превозношу тебя до небес искреннейшими и справедливейшими похвалами. Ведь я особенно любил тебя еще с тех пор, как ты был ребенком, — и ты хотел, чтобы я всегда был самым значительным во всех отношениях человеком, и решил это[727] — а благодаря этому твоему достижению или суждению о тебе римского народа я люблю тебя гораздо сильнее и глубже и испытываю величайшую радость, когда слышу от самых проницательных людей и лучших мужей, что всеми словами, поступками, стремлениями и решениями либо я подобен тебе, либо ты мне.

2. Но если к достославным делам твоего консульства ты прибавишь одно — либо чтобы меня возможно скорее кто-нибудь сменил, либо чтобы мне ничего не прибавляли к тому сроку, какой ты определил для меня на основании постановления сената и по закону[728], — то я сочту, что я добился всего благодаря тебе. Береги здоровье и люби и защищай меня в мое отсутствие.

3. Что касается доставленных мне известий насчет парфян, то даже теперь я не считал нужным писать официально, а потому, несмотря на наши дружеские отношения, не хотел писать тебе, чтобы не казалось, что я написал официально, раз я написал консулу.

CCXVI. Луцию Эмилию Павлу, в Рим

[Fam., XV, 12]

Между Иконием и Кибистрой, сентябрь 51 г.

Император[729] Марк Туллий Цицерон шлет большой привет избранному консулом[730] Луцию Павлу.

1. Хотя я и никогда не сомневался, что римский народ, за твои величайшие заслуги перед государством и ввиду славнейшего достоинства твоей семьи, с чрезвычайным рвением единогласно изберет тебя консулом, тем не менее, когда меня об этом известили, меня охватила невероятная радость, и я желаю, чтобы боги осчастливили твою почетную должность и чтобы ты управлял в соответствии с достоинством твоим и твоих предков.

2. О, если бы я, присутствуя, мог быть свидетелем этого желаннейшего для меня дня и, ввиду твоей известнейшей преданности мне и оказанных мне услуг, послужить тебе всеми своими усилиями и преданностью. Раз это нечаянное и непредвиденное назначение в провинцию отняло у меня эту возможность, все-таки настоятельно прошу тебя постараться и сделать так, чтобы со мной не поступили несправедливо и не продлили срока моих годичных полномочий, дабы я мог видеть тебя консулом, ведающим делами государства в соответствии с твоим достоинством. Если ты это сделаешь, то этим довершишь свои в прошлом оказанные мне услуги.

CCXVII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., V, 18]

Лагерь под Кибистрой, 20 сентября 51 г.

1. Как бы я хотел, чтобы ты был в Риме, если тебя случайно там нет. Ведь у меня не было никаких определенных известий, если не считать, что я получил твое письмо, отправленное за тринадцать дней до секстильских календ; в нем ты сообщил, что поедешь в Эпир приблизительно в секстильские календы. Но в Риме ли ты, или в Эпире, — парфяне почти всеми своими силами переправились через Евфрат под предводительством Пакора, сына парфянского царя Орода. Известий о приезде Бибула в Сирию еще нет. Кассий[731] со всем войском находится в городе Антиохии, я с войском — в Каппадокии, вблизи Тавра, под Кибистрой. Враг — в Киррестике[732]; эта часть Сирии ближе всего к моей провинции. Я написал об этом сенату; если ты в Риме, просмотри это письмо и реши, следует ли вручать его, и имей в виду многое, вернее, все, главное из которого — это, чтобы, как говорят, между закланием и принесением жертвы[733] мне не прибавили какого-нибудь бремени или не удлинили срока. Ведь при этой слабости войска, недостатке союзников, особенно верных, моя самая надежная помощница — зима. Если она наступит до того, как они войдут в мою провинцию, то боюсь одного: как бы сенат, в страхе за положение в Риме, не отказался отпустить Помпея. Если же он к весне пошлет другого, то я не беспокоюсь; только бы мне не продлили срока.

2. Итак, вот это, если ты в Риме; если же тебя нет или даже если ты в Риме, то эти дела обстоят так: духом я силен, а так как мои действия, по-видимому, хорошо обдуманы, то надеюсь быть сильным и в военном отношении. Я расположился в безопасном, богатом хлебом, находящемся почти в виду Киликии, удобном для перемены месте, с небольшим, но единодушным в своей преданности мне войском. С прибытием Дейотара со всеми его силами численность войска удвоится. Союзники у меня гораздо более преданные, нежели были у кого бы то ни было; моя мягкость и воздержанность кажутся им невероятными. Среди римских граждан производится набор. Хлеб свозят с полей в безопасные места. Если представится случай, будем защищаться силой; если нет — воспользуемся местоположением.

3. Будь поэтому бодр. Ведь ты у меня перед глазами, и я вижу твое дружеское сочувствие, словно ты присутствуешь. Но если это можно будет сделать каким-нибудь образом, если мое дело останется нерешенным в сенате до январских календ, то прошу тебя быть в Риме в январе месяце. Если ты будешь в Риме, то я, конечно, не испытаю никакой несправедливости. Консулы — мои друзья; народный трибун Фурний на моей стороне. Однако нужны твоя настойчивость, проницательность, влияние. Время решительное. Но мне стыдно за свое многословие, когда я говорю с тобой.

4. Наши Цицероны у Дейотара; но если понадобится, я отошлю их на Родос. Ты же напиши мне, как ты привык, со всей тщательностью, если ты в Риме; если же ты в Эпире, то все же пришли ко мне кого-нибудь из своих письмоносцев, и чтобы ты мог знать, что делаю я, и чтобы я мог знать, что ты делаешь и что намерен делать. Дело твоего Брута веду так, как ему самому не вести. Но теперь я представляю малолетнего[734] и не защищаю; ведь дело это и медленное и бесплодное. Тем не менее тебя я удовлетворю, а тебя труднее, нежели его. Но во всяком случае удовлетворю вас обоих.

CCXVIII. Титу Помпонию Аттику, в Эпир

[Att., V, 19]

Лагерь под Кибистрой, 20 сентября 51 г.

1. Я уже запечатал то мое собственноручное письмо, которое ты, я полагаю, только что прочитал и где упоминается обо всем, как вдруг, за десять дней до октябрьских календ, письмоносец Апеллы, быстро, на сорок седьмой день (о, как далеко!) прибывший из Рима, передал мне твое письмо. На основании его не сомневаюсь в том, что ты ожидал возвращения Помпея из Аримина и уже выехал в Эпир, и я тем более опасаюсь, что в Эпире ты испытываешь не меньшую тревогу, нежели я здесь. Что касается Атилиева долга, то я написал Филотиму, чтобы он не предъявлял требований к Мессале.

2. Я рад, что молва о нашей поездке дошла до тебя, и буду радоваться еще больше, если ты узнаешь об остальном. Мне приятно, что ты нежно любишь свою дочку; хотя я никогда ее не видел, тем не менее я и люблю ее и уверен в том, что она мила. Еще и еще раз будь здоров.

3. Что касается Патрона и твоих соучеников из этой школы, то я рад, что ты доволен моими стараниями насчет развалин в Мелите[735]. Ты пишешь о своем удовольствии от того, что соперничавший с дядей сына твоей сестры[736] был отвергнут; это признак великой дружбы. Таким образом ты и меня заставил порадоваться, ибо мне это не приходило на ум. «Не верю», — скажешь ты. Как угодно. Но я, право, радуюсь, потому что одно дело негодовать, а другое — завидовать.

CCXIX. Консулам, преторам, народным трибунам и сенату

[Fam., XV, 1]

Киликия, вблизи Кибистры, между 19 и 21 сентября 51 г.

Проконсул Марк Туллий Цицерон шлет большой привет консулам, преторам, народным трибунам, сенату.

1. Если вы здравствуете, хорошо; я здравствую. Хотя меня и с достоверностью извещали, что парфяне перешли через Евфрат почти всеми своими силами, тем не менее, полагая, что проконсул Марк Бибул может написать вам об этом более определенно, я считал для себя необязательным писать официально о том, что сообщали о провинции другого. Однако после того как я получил известия из самых верных источников — от послов, посланцев и из писем, то, и потому что это было столь важным делом, и потому что мы еще не слыхали о приезде Бибула в Сирию, и потому что начальствование в этой войне для меня с Бибулом почти общее дело, я счел нужным написать вам о том, о чем мне донесли.

2. Послы царя Антиоха Коммагенского первыми известили меня о том, что большие силы парфян начали переправляться через Евфрат. Так как после получения этого известия некоторые полагали, что этому царю не следует особенно доверять, я решил выждать, не поступят ли более надежные сведения. За двенадцать дней до октябрьских календ, когда я вел войско в Киликию, на границе Ликаонии и Каппадокии мне было вручено письмо от Таркондимота[737], считающегося по ту сторону Тавра самым верным союзником и лучшим другом римского народа, с извещением, что Пакор, сын парфянского царя Орода, с очень многочисленной парфянской конницей перешел через Евфрат и расположился лагерем в Тибе и что в провинции Сирии возникла большая тревога. В этот же день мне вручили письмо о том же самом от арабского филарха Иамвлиха, которого считают человеком честных взглядов и другом нашего государства.

3. После этих донесений я, хотя и понимал, что союзники настроены нетвердо и колеблются в чаянии перемен, все-таки надеялся, что те, до кого я уже доехал и кто уже понял мою мягкость и бескорыстие, стали более дружественны римскому народу и что Киликия будет более надежной, если и она узнает мою справедливость. И по этой причине, и чтобы подавить тех из киликийского племени, которые взялись за оружие[738], и чтобы тот враг, который находился в Сирии, знал, что по получении этих известий войско римского народа не только не отходит, но даже подходит ближе, я решил вести войско к Тавру.

4. Но если мой авторитет имеет у вас какой-нибудь вес, особенно в том, о чем вы слыхали, а я почти вижу, то я убедительнейшим образом и советую и напоминаю вам, — хотя и позже, чем следовало, но все же когда-нибудь позаботиться об этих провинциях. Как я снаряжен и какой обороной обеспечен, будучи послан в предвидении столь большой войны, — вам хорошо известно. Этого поручения я не отверг не потому, чтобы меня ослепляла глупость, но потому, что меня удержала добросовестность. Ведь я никогда не считал какую-либо опасность столь большой, чтобы предпочесть уклониться от нее, вместо того, чтобы повиноваться вашему авторитету.

5. Но в настоящее время положение таково, что если вы спешно не пошлете в эти провинции войска такой численности, какое вы обычно посылаете на величайшую войну, то есть чрезвычайная опасность потерять все эти провинции, которыми обеспечиваются доходы римского народа[739]. Возлагать какую-то надежду на набор в этой провинции у вас нет никаких оснований: и население малочисленно, и те, кто налицо, разбегаются при первом же испуге. Что это за солдаты, оценил в Азии Марк Бибул, очень храбрый муж, не пожелавший произвести набор, когда вы ему разрешили: ведь вспомогательные войска союзников, вследствие свирепости и несправедливостей нашего владычества, либо настолько слабы, что не могут оказать нам большой помощи, либо настолько враждебны нам, что, по-видимому, не следует ни ожидать от них чего-либо, ни что-либо поручать им.

6. Что же касается намерений царя Дейотара и его войска, какой бы численности оно ни было, они, по-моему, наши. Каппадокия пуста. Прочие цари и тираны[740] недостаточно надежны и в смысле средств и в смысле настроения. Мне же, при этой малочисленности солдат, присутствие духа, конечно, не изменит; не изменит, надеюсь, и предусмотрительность. Что произойдет, не известно. О, если б мы могли позаботиться о своей безопасности! О своем достоинстве мы, конечно, позаботимся.

CCXX. Консулам, преторам, народным трибунам в сенату, в Рим

[Fam., XV, 2]

Кибистра, 21 или 22 сентября 51 г.

Проконсул Марк Туллий, сын Марка, Цицерон шлет большой привет консулам, преторам, народным трибунам, сенату.

1. Если вы здравствуете, хорошо; я и войско здравствуем. После того как я прибыл в провинцию в канун секстильских календ, не будучи в состоянии приехать раньше из-за трудностей путешествия и плавания по морю, я счел, что более всего соответствует моему долгу и способствует пользе государства подготовить то, что относится к войску, и к военным действиям. После того как я устроил это с большей заботой и вниманием, нежели возможностями и средствами, я, почти ежедневно получая письменные донесения о войне, начатой парфянами против провинции Сирии, признал нужным совершить поход через Ликаонию, Исаврию и Каппадокию, ибо было большое подозрение, что парфяне, если они попытаются выйти за пределы Сирии и вторгнуться в мою провинцию, двинутся через Каппадокию, так как путь через нее наиболее свободен.

2. Поэтому я совершил переход с войском через ту часть Каппадокии, которая граничит с Киликией, и стал лагерем под городом Кибистрой, расположенным у подножья горы Тавра, для того, чтобы армянский царь Артавасд, какими бы ни были его намерения, знал, что войско римского народа находится недалеко от его пределов, и для того, чтобы я мог поддерживать самую тесную связь с Дейотаром[741] самым верным царем и лучшим другом нашего государства, который мог бы помочь государству советом и средствами.

3. Когда я стоял лагерем в этом месте, отправив конницу в Киликию, чтобы весть о моем прибытии подняла дух во всех городах, расположенных в той области, а я вовремя мог узнавать о том, что происходит в Сирии, я счел нужным затратить три дня своего пребывания в лагере на выполнение важного и необходимого для меня долга.

4. Ведь после того как было вынесено ваше суждение, обязывающее меня защищать царя Ариобарзана[742], верного долгу и любящего римлян, ограждать безопасность, неприкосновенность и царство этого царя и служить оплотом царю и царству; после того как вы добавили, что безопасность этого царя глубоко заботит народ и сенат — такого постановления наше сословие ни разу не выносило ни об одном царе, — я счел своим долгом сообщить о вашем решении царю и обещать ему свою защиту, верность и внимание для того, чтобы он обращался ко мне, когда ему что-нибудь будет нужно, так как безопасность его самого и неприкосновенность царства вы препоручили мне.

5. Когда я рассказал об этом царю у себя на совете, он в начале своей речи выразил, как и следовало, глубокую благодарность вам, а затем также мне, так как ему казалось чрезвычайно важным и чрезвычайно почетным, что его безопасность служит предметом такой заботы для римского сената и народа и что я прилагаю столь большое внимание, так что можно усмотреть и мою верность и значение вашего поручения. При этом вначале — это чрезвычайно обрадовало меня — он говорил со мной в таком смысле, что он не только не знает ни о каком заговоре ни против его жизни, ни против его царствования, но даже не предполагает его. После того как я поздравил его и сообщил ему о своей радости по этому поводу, однако посоветовал молодому человеку вспомнить о том случае гибели его отца[743], и бдительно охранять себя, и, по совету сената, заботиться о своей безопасности, он отбыл от меня в город Кибистру.

6. На следующий день он приехал ко мне в лагерь вместе с братом своим Ариарафом и с друзьями отца, старшими по возрасту, и в тревоге и с плачем начал умолять меня о моем покровительстве и о выполнении вашего поручения, причем его браг и друзья делали то же. Так как я стал удивляться — что случилось нового, он сказал, что ему сообщено об открытии несомненного заговора, которое скрывали до моего прибытия, потому что те, кто мог бы его раскрыть, из страха молчали; но что в настоящее время очень многие, в надежде на мою защиту, смело сообщили ему то, что они знают; в числе их его брат, глубоко любящий и чрезвычайно преданный ему, говорит (и тот повторил это в моем присутствии), что его склоняли к согласию царствовать; что при жизни брата он не мог принять это предложение, однако до этого времени он, из страха перед опасностью, никогда не заявлял об этом открыто. После того как он рассказал об этом, я посоветовал царю приложить всю свою заботливость для обеспечения собственной безопасности, а его друзьям, пользовавшимся доверием его отца и деда, я предложил со всей заботой и бдительностью защищать жизнь своего царя, раз они научены жесточайшей судьбой его отца.

7. Когда царь просил меня дать ему конницу и когорты из моего войска, я, хотя и понимал, что на основании вашего постановления сената, не только могу, но и должен сделать это, тем не менее, так как дело государства, в связи с ежедневными известиями из Сирии, требовало, чтобы я возможно скорее привел войско к границам Киликии, и так как мне казалось, что после раскрытия заговора царь уже не нуждается в войске римского народа, но может защититься своими силами, посоветовал ему начать учиться царствовать, охраняя собственную жизнь; по отношению к тем, кто, как он установил, устроил заговор, воспользоваться своим правом царя; наказать тех, кого необходимо; остальных освободить от страха; воспользоваться защитой моего войска более для устрашения тех, на кого пало обвинение, нежели для борьбы; узнав о постановлении сената, все поймут, что и на основании вашего суждения я, если понадобится, возьму царя под защиту.

8. Поддержав его так, я выступил из того места и начал совершать переход в Киликию, причем я уходил из Каппадокии с такой мыслью: благодаря вашему решению, невероятному случаю и едва ли не промыслу богов, царя, которого вы провозгласили с таким почетом, когда этого никто не требовал, и которого вы препоручили моей верности, и безопасность которого вы признали предметом своей великой заботы, мое прибытие избавила от опасности готового заговора. Я счел нелишним написать вам об этом, чтобы вы, на основании того, что едва не случилось, поняли, что вы много ранее приняли меры, чтобы этого не случилось, и я тем ревностнее сообщил вам об этом, что я, мне кажется, усмотрел у царя Ариобарзана такие признаки доблести, дарования, верности, расположения к вам, что вы, видимо, не без оснований проявили столь большую заботу и внимание ради его безопасности.

CCXXI. Аппию Клавдию Пульхру, в Рим

[Fam., III, 8]

Лагерь около Мопсугестии[744], 8 октября 51 г.

Проконсул Марк Туллий Цицерон шлет привет императору[745] Аппию Пульхру.

1. Хотя я и видел, насколько я мог понять из твоего письма, что ты будешь читать это письмо, находясь близ Рима[746], когда уже утихнут ничтожнейшие пересуды людей из провинции, тем не менее, раз ты так подробно написал мне о речах бесчестных людей, я счел нужным постараться коротко ответить на твое письмо.

2. Но две первые главы твоего письма мне следует как-то обойти молчанием: ведь они не содержат ничего, что было бы определенным или достоверным, кроме того, что я своим выражением лица и молчанием показал, что я тебе не друг, и что это можно было понять и за судейским столом, когда что-нибудь разбиралось, и на некоторых пирах. Что все это не имеет никакого значения, я могу понять; но хотя оно и не имеет никакого значения, я даже не понимаю, что говорится. Знаю одно: мои многочисленные и хвалебные высказывания, с которыми я выступал и с возвышения[747] и на ровном месте, высоко превознося тебя и особенно стараясь отметить нашу дружбу, могли до тебя дойти в их правильном виде. Что же касается послов[748], то что более прекрасное и более справедливое мог я сделать, как не уменьшить издержки беднейших городов и притом без какого-либо умаления твоего достоинства, особенно когда просили сами города? Ведь мне совсем не было известно, какого рода посольства отправляются ради тебя в Рим. Когда я был в Апамее, первые лица многих городов сообщили мне, что для посольств назначаются чрезмерные издержки, в то время как города несостоятельны.

3. Тут я сразу задумался над многим. Прежде всего я не считал, что ты, человек не только умный, но также, как мы теперь говорим, тонкий, получишь удовольствие от такого рода посольств. Это я, помнится, подробно обсудил в Синнаде с судейского места: во-первых, Аппий Клавдий прославлен в глазах сената и римского народа не благодаря свидетельству жителей Мидея (об этом было упомянуто как раз в этом городе), а благодаря своим личным заслугам; во-вторых, как я видел, со многими случается, что посольства ради них, правда, приезжают в Рим, но не помню, чтобы этим посольствам представился случай или возможность выступить с похвалой; мне нравится их рвение, их признательность тебе за твои большие заслуги, но все это намерение мне отнюдь не кажется необходимым; однако, если бы они захотели проявить в этом свое чувство долга, я готов похвалить, если кто-либо за свой счет выполнит долг; я готов это допустить, если расходы будут законными; не разрешу, если они будут неограниченными. Что же можно порицать как не твою приписку, что некоторым показалось, будто бы мой эдикт как бы необдуманно направлен на то, чтобы воспрепятствовать отправке этих посольств? Однако мне кажется, что несправедливость совершают не столько те, кто так рассуждает, сколько те, чей слух открыт для такого рассуждения.

4. Эдикт я составлял в Риме; я прибавил только то, о чем меня просили откупщики, когда они явились ко мне в Самос: я перенес слово в слово из твоего эдикта в свой; особенно тщательно написана глава, касающаяся уменьшения расходов городов; в этой главе есть кое-что новое, благодетельное для городов, что мне доставляет особенное удовольствие. Но то, что породило подозрение, будто бы я выискал кое-что, чтобы этим тебя оскорбить, — обычное. Ведь я не был настолько неразумен, чтобы подумать, что в качестве послов ради частного дела отправляются те, кого посылали выразить благодарность тебе, не частному лицу, и не за частное, а за государственное дело и не в частном, а государственном собрании всего мира, то есть в сенате. К тому же, запретив своим эдиктом чью-либо поездку без моего позволения, я сделал исключение для тех, кто, по их словам, не мог меня сопровождать в лагерь, и для тех, кто не мог вместе со мной перейти через Тавр. В твоем письме это особенно заслуживает осмеяния. Действительно, какое было основание к тому, чтобы они сопровождали меня в лагерь или переходили через Тавр, раз я проехал от Лаодикеи до самого Икония с тем, чтобы меня встречали должностные лица и посольства всех диоцесов, расположенных по эту сторону Тавра[749], и всех этих городов?

5. Разве только они случайно начали избирать посольства после того, как я перешел через Тавр; но это, конечно, не так: ведь когда я был в Апамее, когда я был в Синнаде, когда я был в Филомелии, когда я был в Иконии, задерживаясь во всех этих городах, все такие посольства уже были образованы. Тем не менее я хочу, чтобы ты знал, что насчет уменьшения или возврата этих расходов на посольства я постановил только то, о чем меня просили первые лица городских общин: чтобы наименее необходимые расходы не были включены в сданные на откуп подати[750] и хорошо известный тебе жесточайший подушный и подверный налог. Когда я, приведенный к этому не только справедливостью, но и состраданием, взялся облегчить несчастное положение разоренных городов и притом разоренных главным образом их должностными лицами, я не мог пренебречь этими ненужными расходами. Ты же не должен был верить подобным разговорам обо мне, если они до тебя дошли. Но если тебе доставляет удовольствие приписывать другим то, что тебе приходит на ум, то ты относишь к дружбе наименее благородный вид высказываний. Если бы я когда-либо задумал опорочить твое доброе имя в провинции, я бы не обратился ни к твоему зятю, ни к твоему вольноотпущеннику в Брундисии, ни к начальнику мастеровых[751] на Коркире с вопросом, куда мне приехать, чтобы это соответствовало твоему желанию. Поэтому, следуя примеру ученейших людей, написавших прекрасные книги о правилах дружбы, ты можешь изгнать выражения в таком роде: «рассуждали», «я высказался против», «говорили», «я не соглашался».

6. Неужели ты думаешь, что мне о тебе никогда ничего не говорили? Даже того, что ты, выразив желание, чтобы я приехал в Лаодикею, сам перешел через Тавр? Что в одни и те же дни я производил суд в Апамее, Синнаде, Филомелии, ты — в Тарсе. He стану продолжать, чтобы не показалось, будто я подражаю тому, в чем укоряю тебя. Скажу то, что думаю: если ты сам думаешь то, что, по твоим словам, говорят другие, твоя вина чрезвычайно велика; если же об этом с тобой говорят другие, ты все-таки несколько виноват в том, что слушаешь их. На протяжении всей нашей дружбы мой образ действий окажется постоянным и строгим. Но если кто-либо изображает меня лукавым, то что может быть более хитрым, чем то, что я теперь допускаю (хотя я и всегда защищал тебя в твое отсутствие, особенно не думая, что придет время, когда и я, отсутствуя, буду нуждаться в твоей защите), чтобы ты мог с полным основанием покинуть меня в мое отсутствие?

7. Делаю исключение для разговоров одного рода: когда — очень часто говорится что-либо, что ты не хотел бы слышать, как я склонен думать, — когда поносят кого-нибудь из твоих легатов, или префектов, или военных трибунов. Однако до сего времени в моем присутствии, клянусь, не было нанесено более тяжкого или более мерзкого оскорбления, чем то, которое мне высказал Клодий в разговоре со мной на Коркире: он горько сетовал на то, что ты оказался менее счастливым из-за бесчестности других. Таких разговоров, так как они часты и, как я полагаю, не порочат твоего доброго имени, я никогда не возбуждал, но и не особенно пресекал. Если кто-либо считает искреннее примирение невозможным ни для кого, он не меня изобличает в лицемерии, а обнаруживает свое и в то же время судит хуже не столько обо мне, сколько о тебе. Если же кого-нибудь не радуют мои распоряжения в провинции и он считает, что терпит ущерб от того, что мои распоряжения не походят на твои, хотя мы оба действовали добросовестно, но каждый из нас стремился не к одному и тому же, — о дружбе такого человека я нет забочусь.

8. Твоя щедрость, как знатнейшего человека, нашла себе в провинции более широкое применение, нежели моя. Если моя и оказалась меньшей (впрочем и твою щедрую натуру благодетеля несколько ограничивали более печальные обстоятельства вовремя второго года), то люди не должны удивляться этому, так как я и от природы всегда был более сдержан в раздаче из чужого имущества и завишу от тех же обстоятельств, от которых зависят и другие:

Я горек им, чтоб сладким быть себе.

9. Что ты меня известил о делах в Риме, — это было мне приятно и само по себе и как доказательство твоего будущего заботливого отношения ко всем моим поручениям. При этом я особенно прошу тебя об одном: постарайся, чтобы мне не прибавляли никаких новых поручений, или тягот, или срока, и попроси моего коллегу[752] и друга Гортенсия, если он когда-либо подавал голос или действовал в мою пользу, отвергнуть также это решение о двухгодичном сроке, ибо ничто не может быть более враждебным мне.

10. Ты хочешь знать о моих делах: в октябрьские ноны я выступил из Тарса в сторону Амана. Пишу это на другой день после стоянки под Мопсугестией. Если что-либо совершу, напишу тебе и не пошлю ни одного письма домой, не присоединив письма для вручения тебе. Ты спрашиваешь о парфянах; мне думается, их совсем не было; арабы, которые частью были одеты по-парфянски, по слухам, все возвратились. Говорят, что в Сирии врага совсем нет. Я хотел бы, чтобы ты писал мне возможно чаще и о своих делах, и о моих, и обо всем положении государства, которое меня тревожит тем более, что наш Помпей, как я узнал из твоего письма, намерен выехать в Испанию.

CCXXII. От Марка Целия Руфа Цицерону, в провинцию Киликию

[Fam., VIII, 8]

Рим, октябрь 51 г.

Марк Целий шлет привет Марку Цицерону.

1. Хотя у меня и есть, что написать тебе о государственных делах, однако у меня нет ничего, чему ты, как я думаю, обрадуешься больше, чем следующему. Знай: Гай Семпроний Руф[753], Руф, твой мед и любимец, под величайшие рукоплескания был осужден за ложное обвинение. Ты спрашиваешь, в каком деле? После Римских игр[754] он, на основании Плоциева закона привлек своего обвинителя Марка Тукция к суду за насилие, исходя из следующих соображений: он понимал, что если никто не предстанет перед судом в качестве внеочередного обвиняемого, то ему в этом году придется отвечать по делу[755]. Кроме того, для него не было сомнений в том, что произойдет. Этот подарочек он предпочел не преподносить никому, кроме своего обвинителя. Поэтому он сошел[756] без единого сообвинителя[757] и привлек Тукция к суду. А я, как только услыхал об этом, без зова прибегаю к скамье обвиняемого. Встаю, ни слова не говорю о деле, добиваю Семпрония до конца, до того, что привлекаю также Вестория и рассказываю ту комедию, как в виде услуги тебе он отдал имущество, чтобы Весторий[758] владел им, если бы что-нибудь принадлежало ему не по праву.

2. Форум теперь увлечен также вот какой большой тяжбой. После того как Марк Сервилий, с того времени как он начал, расстроил все дела и никому не оставил ничего, чего бы он не продал, и был мне поручен, как человек самой дурной славы, и претор Латеренсий, при обвинении со стороны Павсания и при моей защите, не согласился принять иск: «Куда эти деньги поступили?»[759], Квинт Пилий, родственник нашего Аттика, привлек его к суду за вымогательство; тотчас же возникло много толков и начали горячо говорить об осуждении. Этим ветром принесло младшего Аппия, и он показал, что деньги поступили к Сервилию из имущества его отца и сказал, что с целью стачки с противной стороной[760] была внесена 81 000 сестерциев. Ты удивляешься его неразумию. Тем более, если бы ты слыхал его речь: глупейшие признания о себе, непозволительные об отце.

3. Он направляет для решения тех же судей, которые определили сумму ущерба. После того как мнения разделились поровну, Латеренсий, не зная законов, объявил, что решило каждое из сословий[761], и в конце, по обычаю: «не взыщу». Но когда он сошел[762] и Сервилия начали считать оправданным, а он прочел сто первую главу закона[763], в которой было так: «то, что решит большинство этих судей, да будет законным приговором», — он не внес его в списки как оправданного и записал решения сословий. При новом обвинении со стороны Аппия он обсудил дело с Луцием Лоллием и сказал, что внесет. Таким образом, Сервилий, и не оправданный и не осужденный, раненый будет выдан Пилию, для обвинения в вымогательстве. Ведь при рассмотрении[764] Аппий, поклявшись, что не предъявляет ложного обвинения, не осмелился оспаривать и уступил Пилию, а сам был привлечен за вымогательство Сервилиями, и кроме того, обвинен в насилии неким своим лазутчиком Секстом Теттием. Эта пара[765] на своем месте.

4. Что касается государственных дел, то в течение многих дней, ввиду ожидания насчет Галлий, не обсудили решительно ничего. Наконец, после того как дело несколько раз откладывалось и важно обсуждалось, и стало ясно желание Гнея Помпея в том смысле, чтобы после мартовских календ было решено, что он[766] должен уехать, было вынесено постановление сената, которое я тебе посылаю, и записаны суждения.

5. Постановление сената и суждения. В канун октябрьских календ, в храме Аполлона, при записи присутствовали Луций Домиций, сын Гнея, из Фабиевой[767], Агенобарб; Квинт Цецилий, сын Квинта, из Фабиевой, Метелл Пий Сципион; Луций Виллий, сын Луция, из Помптинской, Аннал; Гай Септимий, сын Тита, из Квиринской; Гай Луцилий, сын Гая, из Пупиниевой, Гирр; Гай Скрибоний, сын Гая, из Попилиевой, Курион; Луций Атей, сын Луция, из Анниенской, Капитон; Марк Эппий, сын Марка, из Теретинской. — Консул Марк Марцелл произнес речь о консульских провинциях[768]; об этом деле так решили: пусть консулы Луций Павел и Гай Марцелл, когда вступят в должность, после дня за девять дней до мартовских календ, которые будут во время их должностных полномочий, доложат сенату о консульских провинциях, и пусть после мартовских календ до этого ни о чем не докладывают, и пусть ни о чем совместно с этим делом консулами не докладывается, и пусть они ради этого дела созовут сенат в течение комициальных дней[769] и проведут постановление сената, и когда об этом сенату будет докладываться консулами, пусть будет дозволено привести, не неся за это ответственности, тех, кто из них входит в число 300 судей[770]. Если что-либо из этого дела будет нужно доложить народу или плебсу[771], пусть консулы Сервий, Сульпиций и Марк Марцелл, преторы и народные трибуны, кому из них будет признано нужным, доложат народу или плебсу; если бы они не доложили, то пусть те, кто бы ни был в дальнейшем, доложат народу или плебсу. Запрета не наложил никто.

6. В канун октябрьских календ, в храме Аполлона, при записи присутствовали Луций Домиций, сын Гнея, из Фабиевой, Агенобарб; Квинт Цецилий, сын Квинта, из Фабиевой, Метелл Пий Сципион; Луций Виллий, сын Луция, из Помптинской, Аннал; Гай Септимий, сын Тита, из Квиринской; Гай Луцилий, сын Гая, из Пупиниевой, Гирр; Гай Скрибоний, сын Гая, из Попилиевой, Курион; Луций Атей, сын Луция, из Анниенской, Капитон; Марк Эппий, сын Марка, из Теретинской. — Консул Марк Марцелл произнес речь о провинциях. Об этом деле так решили: сенат полагает, что никому из тех, кто имеет власть налагать запрет, препятствовать, не следует чинить задержку тому, чтобы возможно скорее было доложено сенату о государственном деле и могло состояться постановление сената; кто воспрепятствует и помешает, того сенат признаёт совершившим противогосударственное деяние; если кто-либо наложит запрет на это постановление сената, то сенат признаёт нужным записать суждение и при первой возможности доложить об этом деле сенату и народу.

На это постановление сената наложили запрет народные трибуны Гай Целий, Луций Виниций, Публий Корнелий, Гай Вибий Панса.

7. Сенат также признаёт нужным, чтобы о солдатах, которые находятся в войске Гая Цезаря, которые отслужили свой срок[772] и имеют основания, ввиду каковых оснований они должны быть уволены, было доложено этому сословию, чтобы о них было обсуждение и основания были разобраны. Если на это постановление сената кто-либо наложит запрет, сенат признаёт нужным, чтобы было записано суждение и об этом деле при первой возможности доложено этому сословию.

На это постановление сената наложили запрет народные трибуны Гай Целий, Гай Панса.

8. Сенат также признаёт нужным, чтобы в провинцию Киликию, в восемь остальных провинций[773], которыми управляют как пропреторы бывшие преторы, которые были преторами и не были в провинции, облеченные военной властью, кого из них на основании постановления сената надлежит посылать в провинции облеченными военной властью как пропреторов, чтобы они, как он признаёт нужным, по жребию посылались в провинции. Если из числа тех, кому на основании постановления сената надлежит идти в провинции, не будет нужного числа, чтобы отправиться в эти провинции, тогда пусть те, кто составлял каждую самую раннюю коллегию преторов и не отправился в провинции, так по жребию отправятся в провинцию; если они не окажутся в нужном числе, пусть тогда следующие из каждой коллегии[774], которые были преторами и не отправились в провинции, бросят жребий, пока не наберется того числа, в каковом числе надлежит быть посланными в провинции. Если бы кто-нибудь наложил запрет на это постановление сената, пусть будет записано суждение.

На это постановление сената наложили запрет народные трибуны Гай Целий, Гай Панса.

9. Кроме того, вот что замечено со стороны Гнея Помпея, что принесло людям чрезвычайную уверенность: он говорит, что до мартовских календ он, не совершая несправедливости, не может выносить решения о провинциях Цезаря, но после мартовских календ не поколеблется[775]. На вопрос: «а если кто-нибудь тогда наложит запрет?» — он сказал, что совершенно не важно, откажется ли Гай Цезарь повиноваться сенату или подготовит кого-нибудь, кто не потерпит, чтобы сенат принял постановление, «А что, — говорит другой, — если он захочет и быть консулом и иметь войско?». А тот возможно мягче: «А что, если мой сын захочет ударить меня палкой?». Этими словами он достиг того, что люди полагают, будто между Помпеем и Цезарем трения. Итак, насколько я вижу, Цезарь хочет прийти либо к одному, либо к другому положению — или остаться с тем, чтобы в этом году суждения о нем не было[776], либо, если сможет быть избран, уехать[777].

10. Курион готовит все свои силы против него. Чего он может достигнуть, не знаю; предвижу одно: придерживающийся честных взглядов, даже ничего не добившись, не может пасть. Курион обходится со мной благожелательно и возложил на меня занятие своим подарком; ведь если бы он не подарил мне тех, которые ему были привезены для игр — африканских[778], то можно, было бы избавиться; теперь же, раз необходимо дать, позаботься, пожалуйста, как я тебя всегда просил, чтобы я получил оттуда нескольких зверей. Поручаю тебе долговое обязательство Ситтия; я послал туда вольноотпущенника Филона и грека Диогена, которым дал полномочия и письмо к тебе. Пожалуйста, позаботься о них и о деле, ради которого я послал. Какое огромное значение это для меня имеет, я изложил в том письме, которое они тебе вручат.

CCXXIII. Гаю Кассию Лонгину, в провинцию Сирию

[Fam., XV, 14]

Алтари Александра, 14—15 октября 51 г.

Император[779] Марк Туллий Цицерон шлет большой привет проквестору[780] Гаю Кассию.

1. От того, что ты мне рекомендуешь Марка Фадия, как друга, я ничего не приобретаю: ведь он уже в течение многих лет у меня в долгу, а я к нему расположен за его необычайную доброту и уважение. Однако, так как я почувствовал, что он глубоко любит тебя, я сделался гораздо большим другом ему. Поэтому, хотя твое письмо и оказало действие, все-таки несколько большей рекомендацией в моих глазах оказалось его отношение к тебе, замеченное и понятое мной.

2. Что касается Фадия, я ревностно сделаю то, о чем ты просишь. Что же касается тебя, то по многим причинам я бы хотел, чтобы ты мог встретиться со мной, во-первых, чтобы я после такого большого перерыва повидался с тобой, которого я уже давно так высоко ценю; во-вторых, чтобы я мог лично поздравить тебя, что я сделал в письме; затем, чтобы мы побеседовали о том, о чем захотим — ты о своих, я о своих делах; наконец — чтобы наша дружба, которая была создана каждым из нас путем необычайных услуг, но сопровождалась перерывом в общении на длинные промежутки времени, сильнее укрепилась.

3. Раз этого не случилось, воспользуемся благами писем и, находясь вдали друг от друга, достигнем почти того же, чего мы достигли бы, находясь вместе. В письме, разумеется, невозможно получить одного удовольствия, — того, какое дает встреча с тобой; другое — от поздравления, правда, слабее, нежели в случае, если бы я тебя поздравил, глядя на тебя; тем не менее я и сделал это ранее и делаю теперь и поздравляю тебя как ввиду важности того, что ты совершил, так и ввиду подходящего времени, ибо при твоем отъезде из провинции тебя сопровождала величайшая похвала и величайшая благодарность провинции.

4. Третье — в том, чтобы то, что мы сообщили бы друг другу о своих делах при встрече, мы совершили с помощью писем. Я глубоко убежден в том, что тебе следует торопиться в Рим ради прочих дел. Ведь положение, какое было при моем отъезде, было для тебя спокойным, а благодаря этой твоей последней столь важной победе[781] твой приезд, полагаю я, будет славным. Но если твоим близким грозят какие-либо неприятности[782] и если они столь велики, что ты можешь выдержать их, поторопись. Ничто не будет более великолепным для тебя, ничто — более славным. Но если они превысят твои силы, подумай, не совпадет ли твой приезд с самым неблагоприятным для тебя временем. Твое дело решить насчет всего этого; ведь ты знаешь, чтò ты можешь выдержать. Если можешь, то это похвально и угодно народу; но если ты совсем не можешь, то отсутствуя ты легче выдержишь людские толки.

5. Что касается меня, то в этом письме прошу тебя о том же, о чем просил в предыдущем: настаивай всеми своими силами, чтобы мне ни на сколько не продлили наместничества, которое по постановлению сената и народа должно быть годичным. Настаиваю на этом перед тобой так, что связываю с этим свое благополучие. В твоем распоряжении мой Павел[783], чрезвычайно благожелательный ко мне; там Курион, там Фурний. Прошу тебя, добивайся так, словно в этом для меня все.

6. Последнее — это о том, что я предложил, — укрепление пашей дружбы; тут нет надобности в многословии: ты еще мальчиком стремился ко мне; я же всегда полагал, что ты станешь моей гордостью; ты также был для меня защитой при самых печальных для меня обстоятельствах. После твоего отъезда к этому присоединилась моя величайшая дружба с твоим Брутом[784]. Поэтому с вашим умом и настойчивостью для меня, я считаю, связано очень много отрады и достоинства. Настоятельно прошу тебя укреплять это своим рвением и написать мне немедленно, а по приезде в Рим писать мне возможно чаще.

CCXXIV. Марку Целию Руфу, в Рим

[Fam., II, 9]

Вблизи Тавра, 51 г.

Марк Туллий Цицерон шлет привет избранному[785] курульным эдилом Целию Руфу.

1. Прежде всего, как я и должен, поздравляю тебя и радуюсь как твоему нынешнему, так и ожидаемому достоинству, правда, поздно, но не по моей небрежности, а по незнанию всего происходящего. Ведь я нахожусь в таких местах, куда и вследствие отдаленности и вследствие разбоя все новости доходят чрезвычайно медленно. Я и поздравляю и не нахожу слов, чтобы выразить ими свою благодарность, ибо ты избран так, что дал нам, как ты написал мне, повод для постоянного смеха. И вот, как только я услыхал об этом, я сам превратился в «Илла»[786] (ты знаешь, о ком я говорю) и сыграл роль всех тех молодых людей, которыми он часто чванится.

2. Трудно говорить, но я мысленно как бы видел тебя перед собой, хотя ты и был далеко, и как бы говорил с тобой. Трудно говорить, но я мысленно как бы видел тебя перед собой, хотя ты и был далеко, и как бы говорил с тобой.

Клянусь Поллуксом я, не выразить словами, Как дело велико и как деянья славны[787].

Так как это случилось против моего ожидания, я вспомнил известное:

Невероятное на ум приходит мне От этого событья...[788]

Но внезапно я возликовал. Когда меня стали корить за то, что я чуть ли не теряю рассудок от чрезмерной радости, я защищался так:

Особенную радость для души...[789]

Что еще нужно? Когда я над ним смеюсь, я сам почти превращаюсь в «Илла».

3. Но об этом и обо многом другом и о тебе напишу тебе подробнее, как только у меня появится хоть какой-нибудь досуг. Что же касается тебя, мой Руф, то я люблю тебя, которого мне дала судьба, чтобы ты возвеличивал мое достоинство, мстил не только моим недругам, но и недоброжелателям, чтобы одни раскаивались в своих преступлениях, другие также в своих глупостях.

CCXXV. Марку Целию Руфу, в Рим

[Fam., II, 10]

Лагерь под Пиндениссом[790], 14 ноября 51 г.

Император Марк Туллий Цицерон шлет привет избранному[791] курульным эдилом Марку Целию Руфу.

1. Смотри, как письма доходят до меня. Ведь ничто меня не заставит считать, что ты ни разу не написал мне после своего избрания эдилом, особенно когда дело столь важно, стоит такого поздравления, — за тебя, потому что произошло то, на что я надеялся; за «Гилла»[792] (ведь я картавлю), потому что я не допускал этого. Но все-таки знай: после тех достославных комиций, от которых я преисполнился радости, я не получил от тебя ни одного письма. Поэтому боюсь, как бы этого не случилось и с моим письмом. Право, я не отправил домой ни одного письма, не приложив к нему второго письма — тебе, и нет ничего, что было бы мне любезнее и дороже, чем ты. Но (я не картавлю) обратимся к рассказу.

2. Как ты желал, так и есть. Ведь ты, по твоим словам, хотел бы, чтобы я участвовал лишь в стольких военных действиях, сколько достаточно для лавров[793]; ты боишься парфян, потому что не уверен в наших силах. Итак, вот что произошло. Получив известия о войне с парфянами, я, полагаясь на узость проходов и природные особенности гор, привел к Аману войско, достаточно поддержанное вспомогательными войсками, а также некоторым моим личным авторитетом у тех, кто меня не знал. В этих местах часто можно услышать: «Тот ли это, который Рим ..., которого сенат ... ?»[794]. Продолжение ты знаешь. Когда я подошел к Аману — эта гора является общей для меня с Бибулом, граница проходит по водоразделу, — наш Кассий уже счастливо отбросил неприятеля от Антиохии, что доставило мне большую радость. Бибул принял провинцию.

3. Между тем я со всеми своими силами не давал покою нашим исконным врагам, жителям Амана. Много было убитых, взятых в плен; прочие рассеяны; укрепленные лагери были взяты врасплох и сожжены. Таким образом, после надлежащей победы[795], я был под Иссом провозглашен императором, — в этом же месте, как я часто слыхал от тебя, Александр одержал победу над Дарием, о нем тебе рассказал Клитарх[796], — и привел войско в самую неспокойную часть Киликии, где я вот уже двадцать пятый день при помощи насыпей, навесов и башен[797] осаждаю сильнейшим образом укрепленный город Пинденисс — с такими средствами и напряжением, что мне, для вящей славы, недостает одного лишь названия города. Если я возьму его, на что я надеюсь, только тогда отправлю уже официальное донесение.

4. Пишу это тебе теперь для того, чтобы ты надеялся, что достигаешь того, чего ты хотел[798]. Но возвращаюсь к парфянам: нынешнее лето окончилось довольно счастливо; будущее лето внушает большие опасения. Поэтому, мой Руф, бодрствуй: во-первых, чтобы мне назначили преемника; но если это, как ты пишешь и как я полагаю, затянется, то, чтобы не продлили срока моих полномочий, — это легко. Как я писал тебе ранее, я жду в твоих письмах сообщений как о нынешних событиях в государстве, так особенно о грядущих. Поэтому настоятельно прошу тебя писать мне обо всем самым тщательным образом.

CCXXVI. От Марка Целия Руфа Цицерону, в провинцию Киликию

[Fam., VIII, 10]

Рим, 17 ноября 51 г.

Целий Цицерону привет.

1. Письма Гая Кассия и Дейотара меня сильно взволновали; ведь Кассий написал, что войска парфян находятся по эту сторону Евфрата; Дейотар — что они через Коммагену направились в нашу провинцию. Зная, в какой мере ты обеспечен войском, я особенно опасался, насколько это касалось тебя, как бы это смятение не принесло какой-нибудь опасности для твоего достоинства; ведь за жизнь я боялся бы, если бы ты был более обеспечен войском. Теперь эта малая численность сил предвещала мне твое отступление, не схватку. Как это примут люди, в какой мере необходимость послужит оправданием, — я опасаюсь даже теперь и перестану страшиться не ранее, чем услышу, что ты высадился в Италии.

2. Известия о переходе парфян вызвали разные толки: один говорил, что следует послать Помпея, другой — что Помпея не следует отпускать из Рима; третий — что Цезаря с его войском; четвертый — что консулов; но никто — что частных лиц на основании постановления сената. Консулы же из опасения, как бы сенат не постановил, чтобы они выступили в походных плащах[799], и чтобы дело, в ущерб их чести, не было помимо них передано другому, вообще не хотят, чтобы сенат собирался, — настолько, что кажутся мало заботливыми о государственных делах. Но честно: небрежение ли это, или бездеятельность, или тот страх, который я предположил, но под этим видом умеренности скрывается нежелание в провинцию. От тебя письмо не пришло, и не будь затем получено письмо от Дейотара, возникало мнение, что Кассий для того, чтобы показалось опустошенным врагом то, что разграбил он, выдумал насчет войны, впустил в провинцию арабов и донес сенату, что это парфяне. Поэтому советую тебе — каково бы там ни было положение, тщательно и осторожно написать, чтобы о тебе не говорили, ни что ты для кого-то поднял паруса[800], ни что ты умолчал кое о чем таком, что важно знать.

3. Теперь конец года; ведь я пишу это письмо за тринадцать дней до декабрьских календ. Я вполне уверен, что до январских календ ничего невозможно сделать. Ты знаешь Марцелла — как он вял и мало деятелен, а также Сервия[801] — как он медлителен. Что это, по-твоему, за люди или как могут совершить то, чего не хотят, если то, чего они желают, они все-таки делают так холодно, что полагаешь, будто они не хотят? Но при новых должностных лицах, если будет война с парфянами, это дело займет первые месяцы. Если же там не будет войны или будет такая, что вы или преемники, получив небольшие подкрепления, сможете выдержать, то Курион, предвижу я, будет метаться вдвойне: во-первых, чтобы что-нибудь отнять у Цезаря; во-вторых, чтобы чем-нибудь воздать Помпею, любым маленьким одолжением, как бы незначительно оно ни было. Кстати, Павел не мягко говорит о наместничестве[802]. Против его жадности намерен действовать наш Фурний[803]; предположить еще о ком-нибудь не могу.

4. Это я знаю. Другое, что может случиться, мне не ясно. Знаю, что время приносит многое и изменяет подготовленное. Но что бы ни случилось, оно будет происходить в этих пределах. К выступлениям Гая Куриона прибавлю одно — насчет Кампанских земель: Цезарь о них, говорят, не беспокоится, но Помпей очень не хочет, чтобы они были доступны для Цезаря к его приезду, если они будут свободны[804].

5. Что касается твоего отъезда, не могу тебе обещать, что устрою назначение преемника тебе; но во всяком случае обеспечу, чтобы срок не был продлен. Твое дело решить, пожелаешь ли ты упорствовать, если заставят обстоятельства, если заставит сенат, если у нас не будет возможности с честью отказаться. Мой долг — помнить, с каким заклинанием ты поручил мне, уезжая, не допускать этого.

CCXXVII. Гаю Скрибонию Куриону, в Рим

[Fam., II, 7]

Лагерь под Пиндениссом, конец 51 г.

Проконсул Марк Туллий Цицерон шлет привет народному трибуну Гаю Куриону.

1. За запоздалые поздравления не корят, особенно если не было допущено небрежности — ведь я нахожусь далеко и узнаю новости поздно. Итак, я и поздравляю тебя и желаю, чтобы этот трибунат принес тебе вечную славу; советую тебе управлять и действовать во всем, руководясь своим здравым смыслом, и не подаваться советам других. Нет человека, который мог бы посоветовать тебе разумнее, нежели ты сам, и ты никогда не поскользнешься, если будешь слушаться себя самого. Не пишу этого необдуманно; кому пишу, вижу. Знаю твой дух, знаю твое благоразумие; не боюсь, что ты поступишь в чем-либо трусливо, в чем-либо глупо, если будешь защищать то, что ты сам признаешь правильным.

2. Ты, конечно, понимаешь, что ты не случайно столкнулся с этими обстоятельствами в государстве, но сознательно пришел к ним; ведь по своей воле, а не случайно ты приурочил свой трибунат к решительному времени. Ты, без сомнения, думаешь о том, сколь велика в государстве сила обстоятельств, сколь велики перемены, сколь неверен исход событий, сколь изменчиво настроение людей, сколько коварства, сколько тщеславия в жизни. Но, прошу тебя, не заботься и не думай ни о чем новом, но все — о том, о чем я написал вначале: беседуй сам с собой, спрашивай совета у себя самого, слушай себя, повинуйся себе. Человека, который мог бы дать другому лучший совет, нежели ты, нелегко найти; тебе самому, во всяком случае, никто не даст лучшего совета. Бессмертные боги! Почему я не с тобой, либо как свидетель твоей славы, либо как участник, либо как союзник, либо как исполнитель твоих решений? Хотя этого тебе и менее всего недостает, все же глубина и сила моей дружбы сделали бы так, что я мог бы помочь тебе советом.

3. В другой раз напишу тебе больше; ведь в ближайшие дни я намерен послать собственных письмоносцев: так как я действовал, несомненно, удачно и к своему удовлетворению, то я в одном письме опишу сенату свои действия за все лето[805]. Что касается твоего жречества, то из письма, которое я даю твоему вольноотпущеннику Фрасону, ты узнаешь, какую большую заботу я приложил и в каком трудном деле[806].

4. Во имя твоего необычайного расположения ко мне и моего исключительного к тебе, настоятельнейшим образом прошу тебя, мой Курион, не допускать какого бы то ни было продления этого тягостного для меня наместничества в провинции. Я говорил с тобой лично, когда я не думал, что ты станешь народным трибуном в этот год, и неоднократно об этом же просил в своих письмах, но тогда как бы знатнейшего сторонника и в то же время влиятельного молодого человека; теперь же прошу народного трибуна и трибуна Куриона не о том, чтобы было решено что-нибудь новое (обычно это более трудное дело), но чтобы не было решено ничего нового, и чтобы ты защищал постановление сената и законы, и чтобы для меня осталось то же положение, при котором я выехал. Еще и еще убедительно прошу тебя об этом. Будь здоров.

CCXXVIII. Титу Помпонию Аттику, в Эпир

[Att., V, 20]

Киликия, между 19 и 27 декабря 51 г.

1. Утром в день Сатурналий[807] пиндениссцы сдались мне на пятьдесят седьмой день осады. «Проклятие! кто такие эти пиндениссцы? — скажешь ты, — никогда не слыхал я этого названия». Что делать мне? Разве мог я превратить Киликию в Этолию или Македонию[808]? Но будь уверен в том, что с этим войском и притом здесь выполнить столь обширную задачу не было возможности. Сообщу тебе об этом в извлечении; ведь ты мне так позволяешь в своем последнем письме. Как я прибыл в Эфес, ты знаешь, ибо ты даже поздравил меня с тем славным днем, доставившим мне большее удовольствие, чем что-либо когда-либо. Оттуда, встречая удивительный прием в городах, через которые лежал путь, я прибыл в Лаодикею в канун секстильских календ. Задержавшись там на два дня, я стяжал громкую славу и пресек в доставивших мне почести речах все недавние беззакония; это же я сделал в Колоссах, затем во время пятидневного пребывания в Апамее, трехдневного в Синнаде, пятидневного в Филомелии и десятидневного в Иконии. Ничего справедливее, нежели этот суд, ничего мягче, ничего важнее.

2. Оттуда я прибыл в лагерь — за шесть дней до сентябрьских календ; за два дня до календ произвел смотр войска под Иконием. При получении важных известий о парфянах я перевел войска в Киликию через ту часть Каппадокии, которая граничит с ней, с таким расчетом, чтобы армянский Артавасд, и сами парфяне сочли, что их отрезают от Каппадокии. Простояв лагерем пять дней под Кибистрой, в Каппадокии, я получил известия, что парфяне находятся далеко от того подступа к Каппадокии и больше угрожают Киликии; поэтому я поспешна совершил переход в Киликию через Таврские ворота.

3. За два дня до октябрьских нон я прибыл в Тарс. Оттуда я направился к Аману, отделяющему Сирию от Киликии, как водораздел. Эта гора была сплошь занята нашими исконными врагами. За два дня до октябрьских ид мы истребили здесь великое множество врагов. Приступом, произведенным Помптином ночью, и приступом, произведенным мной рано утром, мы взяли лагерь, укрепленный сильнейшим образом, и подожгли его. Меня провозгласили императором[809]. В течение нескольких дней я занимал тот самый лагерь, который в войне против Дария занимал под Иссом Александр — император, не мало превосходящий тебя и меня. Задержавшись там на пять дней и разграбив и опустошив Аман, я выступил оттуда. Между тем — ведь, как ты знаешь, говорят о какой-то панике, говорят о пустых страхах на войне — слухи о моем приходе и прибавили мужества Кассию, отрезанному в Антиохии, и внушили страх парфянам. Поэтому Кассий, выступив для преследования при их отходе от города, добился успеха. При этом бегстве был ранен вождь парфян Осак, пользовавшийся большим значением, и от этой раны он умер через несколько дней. Мое имя произносили в Сирии с благодарностью.

4. Между тем приехал Бибул. Он, думается мне, пожелал сравняться со мной в этом пустом звании. На том же Амане он начал искать лавровую ветвь в свадебном пироге[810], но потерял всю первую когорту, первого центуриона[811] Асиния Дентона, в своем роде знатного человека, и прочих центурионов этой же когорты, а также военного трибуна Секста Луцилия, сына Тита Гавия Цепиона, богатого и известного человека. Он потерпел поистине бесславное поражение как по существу, так и по несвоевременности.

5. Я же подступил к Пиндениссу, а этот сильнейшим образом укрепленный город элевтерокиликийцев[812] участвовал в войне с незапамятных времен. Это дикие и храбрые люди, вполне подготовленные к обороне. Мы окружили город валом и рвом, огромной насыпью, навесами, установили очень высокую башню, множество метательных орудий и расставили многочисленных стрелков[813]; с большими усилиями и подготовкой, потеряв много раненых, но без урона для войска, мы завершили дело. Сатурналии оказались радостными также для моих солдат, которым я отдал всю добычу, кроме лошадей. Рабы были проданы на третий день Сатурналий. Когда я пишу это, выручка на торгах доходит до 12 000 000 сестерциев. Поручаю брату Квинту отвести отсюда войска на зимние квартиры в недостаточно усмиренную местность; сам я возвращаюсь в Лаодикею.

6. Вот что было до сего времени. Но вернемся к прошлому. Ты настоятельнейшим образом советуешь мне удовлетворить даже своего лигурийского хулителя[814] и придаешь этому даже большее значение, нежели всему, из-за чего ты беспокоишься; я готов умереть, если что-нибудь можно сделать более тонко. И я уже не называю это воздержанностью — доблестью, которая представляется отказом от наслаждения. Никогда в своей жизни не испытал я такого большого наслаждения, какое испытываю от этого бескорыстия, причем мне доставляет удовольствие не столько молва, которая необычайна, сколько оно само. Что еще нужно? Дело того стоило[815]. Я сам не знал себя и не отдавал себе достаточного отчета в том, что я могу сделать в этом отношении. Я по праву преисполняюсь важности. Нет ничего славнее.

Вот блестящие деяния за это время. Ариобарзан моим старанием жив и царствует. Мимоходом я спас царя и царство своим благоразумием, авторитетом, своей не только неподкупностью, но и недоступностью по отношению к тем, кто против него злоумышлял. В то же время я из Каппадокии — ни волоска. Брута, получившего отказ, я ободрил, насколько мог; я люблю его не меньше, чем ты, — чуть не сказал — чем тебя. Все же надеюсь, что за весь год моего наместничества в провинции не будет истрачено ни четверти асса.

7. Вот тебе все. Теперь готовлю официальное письмо для отправки в Рим. Оно будет богаче содержанием, чем если бы я отправил его с Амана. А тебя не будет в Риме! Но все зависит от того, что произойдет в мартовские календы[816]. Ведь я опасаюсь, как бы меня не задержали, если при обсуждении вопроса о провинции Цезарь будет упорствовать. Если бы ты присутствовал при этом, то я бы ничего не боялся.

8. Перехожу к новостям из Рима, которые я, долго находясь в неведении, наконец узнал из твоего столь приятного письма за четыре дня до январских календ. Твой вольноотпущенник Филоген старательнейшим образом позаботился о доставке его, несмотря на очень длинную и не вполне безопасную дорогу. Ведь я не получил письма, которое ты, по твоим словам, передал рабам Ления. Приятно сообщение насчет Цезаря и о постановлении сената, и о твоих чаяниях; если Цезарь этому подчинится, то я спасен. Известие, что Плеториевым пожаром обожгло Сея[817], меня не особенно огорчает. Мне хочется знать, почему Лукцей поступил так круто с Квинтом Кассием, что произошло.

9. Мне поручают, по приезде в Лаодикею, одеть в белую тогу[818] Квинта, сына твоей сестры. Буду заботливо руководить им. Дейотар, чьим большим вспомогательным войском я воспользовался, собирается, как он пишет, приехать ко мне в Лаодикею с обоими Цицеронами. Я жду от тебя письма также из Эпира, чтобы иметь отчет не только о твоих делах, но и твоем досуге. Никанор исполняет свои обязанности, а я щедр к нему. Думаю послать его в Рим с официальным донесением, и чтобы оно было доставлено надежнее, и чтобы он привез мне верные известия о тебе и от тебя. Мне приятно, что Алексид[819] так часто шлет мне привет в своей приписке. Но отчего он не делает в своем собственном письме того же, что мой Алексид[820] делает по отношению к тебе? Для Фемия[821] ищут рог. Но об этом достаточно. Береги здоровье и сообщи мне, когда думаешь в Рим. Еще и еще будь здоров.

10. И в бытность свою в Эфесе, и теперь письменно я самым внимательным образом препоручил Ферму[822] твои дела и твоих доверенных людей и понял, что он готов для тебя сделать все возможное. Ты же, пожалуйста, постарайся, в соответствии с тем, что я написал тебе ранее, насчет дома Паммена, чтобы у мальчика не отняли каким-либо путем того, чем он владеет по твоей и моей милости. Полагаю, что это дело чести для нас обоих, а для меня это будет очень приятно.

CCXXIX. Публию Волумнию Евтрапелу, в Рим

[Fam., VII, 32]

Киликия 51 г. (?)

Марк Цицерон шлет привет Волумнию[823].

1. Так как ты прислал мне письмо без личного имени, по-дружески, как тебе и следовало, я сначала предположил, не от сенатора ли Волумния оно, с которым я много общаюсь; потом остроумие[824] письма заставило меня понять, что оно от тебя. В этом письме мне все было приятно, кроме того, что ты, как управитель, недостаточно заботливо защищаешь мои права собственности на соляные копи[825]; ведь ты говоришь, что как только я уехал, все остроты всех, в том числе и Сестиевы[826], приписываются мне. Как? Ты это терпишь? Не защищаешь? Я, право, надеялся, что оставил такие своеобразные остроты, что они могут быть узнаны сразу.

2. Но когда в Риме существуют такие подонки, что нет ничего, как бы оно ни было чуждо Киферы, что бы не показалось кому-нибудь прелестным, бейся, если любишь меня, если острая двусмысленность, если изящная гипербола, если тонкая параграмма[827], если смешная неожиданность, если прочее, что я в лице Антония[828], говоря о смешном, разобрал во второй книге «Об ораторе», явно не будет искусным и изощренным, бейся и клятвенно настаивай, что это не мое. Что же касается твоих сетований на суд[829], то я беспокоюсь много меньше; по мне, пусть всех обвиняемых даже вытащат за ноги[830]; пусть даже Селий[831] будет столь красноречив, что сможет доказать, что он свободный человек; не беспокоюсь. Прошу тебя, будем защищать права собственности на остроумие любыми интердиктами[832]; в этом отношении тебя одного боюсь, презираю прочих. Думаешь, тебя высмеивают? Только теперь понимаю, что ты мудр.

3. Но, клянусь, без шутки, письмо твое показалось мне очень тонким и изящным. Те слова, хотя они и были смешными, какими они и были, у меня однако не вызвали смеха; я очень хочу, чтобы тот наш друг[833], как трибун, обладал возможно большим достоинством, и это как ради него самого (он, как ты знаешь, пользуется моей любовью), так, клянусь, и ради государства, которое, хотя оно и неблагодарно по отношению ко мне, я, право, не перестану любить. Ты же, мой Волумний, раз ты начал и видишь, что это мне приятно, пиши мне возможно чаще о делах в Риме, о государственных делах; мне приятен язык твоих писем. Кроме того, увещевай и ободряй и склоняй вполне на мою сторону Долабеллу[834], который, как я понимаю и сужу, сильнейшим образом ко мне стремится и меня любит. Клянусь, не потому, чтобы чего-нибудь недоставало, но потому, что я очень жажду; мне кажется, что мое беспокойство не чрезмерно.

CCXXX. Квинту Минуцию Ферму, в провинцию Азию

[Fam., XIII, 53]

Киликия, конец 51 г.

Цицерон пропретору Ферму[835] привет.

1. Я уже давно поддерживаю самые дружеские отношения с Луцием Генуцилием Курвом, честнейшим мужем и благодарнейшим человеком. Его я тебе искренно рекомендую и препоручаю — прежде всего для того, чтобы ты во всем ему помогал, насколько это допустят твоя честность и достоинство, а они допустят во всем, так как он никогда не попросит тебя ни о чем, что было бы противно твоим, а также его правилам.

2. Особенно же препоручаю тебе его дела, которые он ведет в Геллеспонте: во-первых, предоставь ему в этой области те права, которые постановил дать ему город Парий[836] и которыми он всегда пользовался, не вызывая возражений; во-вторых, если у него будет какое-нибудь спорное дело с кем-либо из геллеспонтийцев, то направь его в этот диоцес. Но так как я самым заботливым образом всецело препоручил тебе этого человека, мне, по-моему, нечего перечислять тебе каждое его дело. Одним словом: я буду считать, что со всем вниманием, услужливостью, почетом, с каким ты отнесешься к Генуцилию, ты отнесся ко мне и моему делу.

CCXXXI. Квинту Минуцию Ферму, в провинцию Азию

[Fam., XIII, 55]

Киликия, конец 51 г.

Марк Туллий Цицерон шлет привет пропретору Ферму.

1. Хотя, беседуя с тобой в Эфесе о деле своего легата Марка Аннея, я, мне кажется, и понял, что ты во всем чрезвычайно благожелателен к нему, тем не менее я так высоко ценю Марка Аннея, что нахожу должным не упустить ничего, что было бы важно для него, и полагаю, что ты ставишь меня так высоко, что не сомневаюсь в том, что моя рекомендация на много увеличит твое расположение. Ибо, хотя я уже давно уважаю Марка Аннея и, как показывают обстоятельства, был о нем такого мнения, что по собственному побуждению сделал его легатом, отказав многим, домогавшимся этого, однако, после того как он был вместе со мной на войне и в походах, я усмотрел в нем такую доблесть, проницательность, верность и такое расположение ко мне, что ни одного человека не поставлю выше его. Ты знаешь, что у него есть спорное дело с жителями Сард; в Эфесе я изложил тебе его суть, которую ты, однако, легче и лучше поймешь при личной встрече.

2. Что касается остального, то я, клянусь, долго сомневался, о чем именно написать тебе. Как ты производишь суд, ведь ясно и известно, к твоей великой славе. Но в этом деле мне не требуется ничего другого, кроме того, чтобы ты произвел суд в соответствии со своими правилами. Тем не менее, так как мне известно, каким авторитетом обладает претор, особенно при той неподкупности, важности и мягкости, которые, по общему мнению, присущи тебе, прошу тебя, во имя нашего теснейшего союза и бесчисленных одинаковых и взаимных услуг, своей благожелательностью, авторитетом, рвением добиться, чтобы Марк Анней понял, и что ты друг ему, в чем он не сомневается, ибо он часто говорил мне об этом, и что ты, благодаря этому моему письму, стал много большим другом ему. Во всей твоей власти в провинции нет ничего, чем бы ты мог больше обязать меня. Наконец, у тебя, я полагаю, нет сомнений, как выгодно тебе будет проявить внимание и оказать услугу благодарнейшему человеку и честнейшему мужу.

CCXXXII. Квинту Минуцию Ферму, в провинцию Азию

[Fam., XIII, 56]

Киликия, конец 51 г.

Марк Туллий Цицерон шлет привет пропретору Ферму.

1. Путеоланец Клувий[837] глубоко уважает меня и мой близкий друг. Он убежден, что ему придется отнести к потерянным и безнадежным все дела, которые он ведет в твоей провинции, если он их не завершит благодаря моей рекомендации во время твоего наместничества. Ныне, когда преданнейший мне друг взваливает на меня такое бремя, и я взвалю его на тебя, во имя твоей необычайной преданности мне, однако так, чтобы не быть в тягость тебе.

2. Миласейцы и алабандийцы[838] должны деньги Клувию. Когда я был в Эфесе, Эвфидем сказал мне, что позаботится о том, чтобы поверенные[839] миласейцев были посланы в Рим. Этого не сделали. Я слыхал, что были отправлены послы; но я предпочитаю поверенных, чтобы можно было достигнуть чего-нибудь. Поэтому прошу тебя приказать им, а также алабандийцам отправить в Рим поверенных. Кроме того, алабандиец Филот дал Клувию ипотеки[840], и срок им истек. Постарайся, пожалуйста, о том, чтобы он либо отказался от ипотек и передал их управителям Клувия, либо уплатил деньги. Кроме того, пусть гераклейцы и баргилийцы[841], которые также его должники, либо уплатят деньги, либо удовлетворят его за счет своих доходов.

3. Кроме того, ему должны кавнийцы[842], но, по их словам, их деньги внесены на хранение. Выясни это, пожалуйста, и если ты установишь, что они не вносили денег на хранение ни на основании эдикта, ни на основании декрета[843], то постарайся, чтобы для Клувия, по твоему распоряжению, был сохранен рост[844]. Это дело тем более беспокоит меня, что оно касается Гнея Помпея, также моего друга, и что он, мне кажется, встревожен этим даже больше, чем сам Клувий. Мне очень хочется, чтобы мы его удовлетворили, еще и еще настоятельно прошу тебя об этом.

CCXXXIII. Публию Силию Нерве, в провинцию Вифинию

[Fam., XIII, 61]

Киликия, конец 51 г.

Марк Туллий Цицерон шлет привет пропретору Публию Силию[845].

Ты, я полагаю, знаешь, что я поддерживал самые тесные дружеские отношения с Титом Пиннием, о чем он, впрочем, объявил в своем завещании, сделав меня как опекуном, так и вторым наследником[846]. Его сыну, удивительно усердному, образованному и скромному, никейцы[847] должны большие деньги, около 8 000 000 сестерциев, и, как я слыхал, хотят выплатить прежде всего ему. Итак, ты чрезвычайно обяжешь меня (так как не только прочие опекуны, которые знают, как высоко ты меня ценишь, но и сам юноша убежден, что ты готов все сделать ради меня), если приложишь старания, насколько это допустят твои правила и достоинство, чтобы Пиннию было уплачено возможно больше денег по долгу никейцев.

CCXXXIV. Публию Силию Нерве, в провинцию Вифинию

[Fam., XIII, 62]

Киликия, конец 51 г.

Марк Туллий Цицерон шлет привет пропретору Публию Силию.

И за дело Атилия (хотя я и прибыл поздно, но все-таки, благодаря услуге с твоей стороны, спас почтенного римского всадника) я почувствовал расположение к тебе и, клянусь, всегда в душе считал, что ты к моим услугам ввиду тесных и исключительно дружеских отношений с моим Ламией[848]. Итак, прежде всего благодарю тебя за то, что ты избавляешь меня от всей тяготы; затем продолжаю быть бессовестным, но я же и исправлю это: ведь я всегда буду уважать и оберегать тебя со всем вниманием, как никого; если ты чтишь меня, постарайся относить брата моего Квинта к числу тех же, что и меня. Так ты на много увеличишь свою большую услугу.

CCXXXV. Публию Силию Нерве, в провинцию Вифинию

[Fam., XIII, 64]

Киликия, конец 51 г.

Марк Туллий Цицерон шлет привет пропретору Публию Силию.

1. Мой Нерон[849] сказал мне, что он тебе чрезвычайно или, лучше, невероятно благодарен, так что, по его словам, ему не могла быть воздана ни одна почесть, которой ты бы не оказал — ему. Ты много выиграешь от общения с ним: ведь нет ничего приятнее этого молодого человека. Но, клянусь, ты чрезвычайно обязал и меня, ибо выше Нерона я не ставлю никого из всей знати. Поэтому, если ты сделаешь то, о чем он хочет с тобой переговорить при моем посредничестве, ты меня чрезвычайно обяжешь. Прежде всего, что касается алабандийца Павсания, то отложи дело, пока Нерон не приедет; как я понял, он чрезвычайно желает решения в его пользу; итак очень прошу тебя об этом. Затем горячо препоручаю тебе нисейцев[850], которых Нерон считает своими близкими друзьями и опекает и защищает с величайшей заботливостью; пусть этот город поймет, что покровительство Нерона — для него наивысшая защита. Я часто рекомендовал тебе Страбона Сервилия; теперь делаю это тем настоятельнее, что Нерон взял на себя его дело. Я только прошу тебя заняться его делом, не оставлять невиновного человека для следствия, которое будет вести кто-то, не похожий на тебя. Так и ты обяжешь меня, и я сочту, что ты проявил свое человеколюбие.

2. Смысл этого письма в том, что тебе следует оказывать всяческое уважение Нерону, как ты начал и сделал. Твоя провинция, в отличие от моей, представляется обширным театром для рекомендации и прославления знатного молодого человека, одаренного и воздержанного. Поэтому, если окажется, что он пользовался твоим покровительством, как он, конечно, и воспользуется и воспользовался, то он сможет закрепить за собой важнейшие клиентелы[851], доставшиеся ему от предков, и обязать их своими услугами. Если ты ему в этом поможешь с тем рвением, которое ты обнаружил, ты заручишься его чрезвычайным расположением, а также очень обяжешь меня.

CCXXXVI. Публию Силию Нерве, в провинцию Вифинию

[Fam., XIII, 65]

Киликия, конец 51 г.

Марк Туллий Цицерон шлет привет пропретору Публию Силию.

1. С Публием Теренцием Гиспоном[852], занятым сбором налога с пастбищ вместо старшины[853], меня связывает глубокая и тесная дружба, и мы оказываем друг другу многочисленные и большие равные и взаимные услуги. Его доброе имя зависит главным образом от заключения соглашений[854] с остальными городами. Помнится, мы пытались сделать это в Эфесе, но никак не могли добиться этого от эфесцев. Но раз, как все полагают и как я понимаю, и благодаря своей чрезвычайной неподкупности и исключительному человеколюбию и мягкости ты достиг того, что, с полного согласия греков, одним кивком добиваешься, чего хочешь, настоятельнее обычного прошу тебя согласиться из уважения ко мне, чтобы Гиспон стяжал эту славу.

2. Кроме того, с членами товарищества по сбору налога с пастбищ я тесно связан не только по той причине, что все это товарищество состоит под моим покровительством, но также потому, что я поддерживаю тесную дружбу с большинством его членов. Таким образом ты и окажешь честь моему Гиспону по моему ходатайству, и теснее привлечешь ко мне товарищество, и сам получишь огромную выгоду, снискав уважение благодарнейшего человека и признательность членов товарищества, влиятельнейших людей, и окажешь величайшую услугу мне. Считай, пожалуйста, что из всего твоего наместничества и всей твоей военной власти нет ничего, чем бы ты мог обязать меня в большей степени.

CCXXXVII. Публию Фурию Крассипеду, в провинцию Вифинию

[Fam., XIII, 9]

Киликия, конец 51 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет Крассипеду[855].

1. Хотя я в наше свидание с величайшей настоятельностью, с какой только я мог, и препоручил тебе вифинское товарищество[856] и понял, что ты и на основании моей рекомендации и по собственному побуждению жаждешь помочь этому товариществу, чем только сможешь, тем не менее, так как те, о чьем деле идет речь, полагают, что для них чрезвычайно важно, чтобы я и письменно объяснил тебе, как я к ним отношусь, я не поколебался написать тебе следующее.

2. Дело в том, что я хочу, чтобы ты полагал, что, в то время как я всегда с величайшей охотой способствовал всему сословию откупщиков, что мне и надлежало делать ввиду больших заслуг этого сословия по отношению ко мне, я прежде всего друг этому вифинскому товариществу; это товарищество и вследствие принадлежности к самому сословию[857] и по своему составу — величайшая часть государства (ведь оно образовано из других товариществ), и случайно в этом товариществе участвуют очень многие мои близкие друзья и прежде всего тот, кто в настоящее время исполняет главную обязанность, — Публий Рупилий, сын Публия, из Менениевой[858], который является старшиной в этом товариществе.

3. Раз это так, настоятельнее обычного прошу тебя всемерно и со всей благожелательностью поддерживать Гнея Пупия, ведущего дела этого товарищества, и позаботиться о том, чтобы его труды были возможно более угодны членам (это тебе легко сделать), и согласиться на то, чтобы имущество и выгода членов возможно лучше охранялись и приумножались при твоем посредстве (а какую власть в этом деле имеет квестор, я хорошо знаю). И ты очень обяжешь этим меня, и я, на основании опыта, обещаю и ручаюсь тебе, что члены вифинского товарищества, если ты им услужишь, будут это помнить, как ты узнаешь, и окажутся благодарными.

CCXXXVIII. Марку Порцию Катону, в Рим

[Fam., XV, 4]

Тарс, январь 50 г.

Император[859] Марк Туллий Цицерон шлет привет Марку Катону.

1. Твой наивысший авторитет и мое постоянное мнение о твоей исключительной доблести сделали так, что я придаю большое значение тому, чтобы ты знал, что я совершил, и чтобы тебе не было неизвестно, с какой справедливостью и умеренностью я защищаю союзников и управляю провинцией. Я полагал, что когда ты это узнаешь, я легче получу твое одобрение в том, в чем хочу получить.

2. Приехав в провинцию в канун секстильских календ[860] и находя нужным, ввиду времени года, спешно отправиться к войску, я провел два дня в Лаодикее, затем четыре дня в Апамее, три дня в Синнаде и столько же дней в Филомелии. После того как в этих городах состоялись большие собрания, я освободил многие городские общины от жесточайшей дани, тяжелейшей платы за ссуду[861] и мошеннических долгов[862]. А так как перед моим приездом войско разбежалось после какого-то восстания[863], и пять когорт, не имея ни одного легата, ни одного военного трибуна и, наконец, ни одного центуриона, расположились под Филомелием, а остальное войско было в Ликаонии, я приказал легату Марку Аннею привести эти пять когорт к остальному войску и, собрав войско в одно место, стать лагерем в Ликаонии под Иконием.

3. Когда он старательно выполнил это, я прибыл в лагерь за шесть дней до сентябрьских календ, набрав тем временем, на основании постановления сената, стойкий отряд из снова призванных[864], вполне пригодную конницу и добровольческие вспомогательные войска свободных народов и царей-союзников. В то время как я, сделав войску смотр, начал переход в Киликию, послы Коммагенского царя за два дня до сентябрьских календ в большом смятении, однако вполне правдиво, известили меня о том, что парфяне вступили в Сирию.

4. Услыхав об этом, я чрезвычайно встревожился как за Сирию, так и за свою провинцию и, наконец, за остальную Азию. Поэтому я счел нужным вести войско через ту часть Каппадокии, которая граничит с Киликией; ведь если бы я спустился в Киликию, то самое Киликию я, правда, легко удержал бы благодаря естественным особенностям горы Амана (ведь из Сирии есть два прохода в Киликию, каждый из которых, ввиду его тесноты, легко запереть при помощи небольшого заслона, так что со стороны Сирии Киликия защищена как нельзя лучше); но меня беспокоила Каппадокия, которая открыта со стороны Сирии и имеет соседями царей, которые, хотя они и друзья нам, не осмеливаются открыто быть врагами парфянам. Поэтому я расположился лагерем в самой отдаленной части Каппадокии, под городом Кибистрой, невдалеке от Тавра, чтобы и защитить Киликию и, удерживая Каппадокию, воспрепятствовать соседям принять новые решения.

5. Между тем, среди этой столь сильной тревоги, когда нам так угрожала величайшая война, царь Дейотар, который не без оснований всегда пользовался чрезвычайным уважением и у меня, и у тебя, и у сената, человек исключительно доброжелательный и верный римскому народу, выдающегося величия души и благоразумия, прислал ко мне послов с извещением, что он прибудет в мой лагерь со всеми своими силами. Тронутый его преданностью и сознанием долга, я поблагодарил его в письме и посоветовал поспешить с этим.

6. Задержавшись по военным соображениям на пять дней под Кибистрой, я спас от заговора ничего не подозревавшего царя Ариобарзана, неприкосновенность которого мне, по твоему предложению, препоручил сенат, и не только был для него избавителем, но также позаботился о том, чтобы он царствовал с авторитетом[865]. Метре и тому, кого ты мне внимательно препоручил — Афинею, которые были наказаны изгнанием вследствие дерзости Афинаиды[866], я создал величайший авторитет и влияние у царя, а так как в Каппадокии была бы вызвана большая война, если бы жрец[867] стал защищаться с оружием в руках, что он, как полагали, собирался сделать, — это молодой человек, располагающий и конницей, и пехотой, и деньгами, — то я, втайне от тех, кто желал кое-каких перемен, достиг того, что он удалился из царства, а царь без потрясений и применения оружия с достоинством занял царство, оградив весь авторитет своей власти.

7. Тем временем я узнал из писем многих и от посланцев, что большие силы парфян и арабов подступили к городу Антиохии, и что их многочисленная конница, перешедшая в Киликию, истреблена отрядами моей конницы и преторской когортой[868]10, находившейся в Эпифанее для ее обороны. Поэтому, принимая во внимание, что войска парфян, не допущенные в Каппадокию, находятся невдалеке от границ Киликии, я повел войско к Аману, совершая возможно большие переходы. Как только я туда прибыл, я узнал, что враг отступил от Антиохии, что Бибул в Антиохии. Дейотара, уже спешившего ко мне с многочисленной и сильной конницей и пехотой и со всеми своими силами, я известил, что, по-видимому, нет оснований, почему бы ему не быть в своем царстве, и что я тотчас же отправлю к нему посланцев с письмом, если бы случайно произошло что-нибудь неожиданное.

8. Так как я приехал с намерением, если того потребуют обстоятельства, прийти на помощь обеим провинциям[869], то я теперь продолжал осуществлять то, что я уже ранее признал чрезвычайно важным для обороны обеих провинций, — усмирять Аман и изгонять с этой горы постоянного врага. Притворившись, что я отступаю от этой горы и направляюсь в другие части Киликии, я, находясь на расстоянии однодневного перехода от Амана и расположившись лагерем под Эпифанеей, за три дня до октябрьских ид, когда стало вечереть, с легко вооруженным войском в течение ночи совершил такой переход, что за два дня до октябрьских ид, на рассвете, поднялся на Аман, и мы, распределив когорты и вспомогательные войска — над одними вместе со мной начальствовал легат брат Квинт, над другими легат Гай Помптин, над остальными легаты Марк Анней и Луций Туллий, — сокрушили большую часть ничего не подозревавших врагов, которые были убиты или взяты в плен, после того как путь к бегству был им отрезан. Эрану же, которая походила не на селение, а на город, потому что была столицей Амана, а также Сепиру и Коммориду, так как эти города долго ожесточенно сопротивлялись, с предрассветного времени до десятого часа дня, в то время как Помптин занимал ту часть Амана, мы взяли, убив великое множество врагов, и подожгли много малых крепостей, взятых силой.

9. После таких действий мы на четыре дня расположились лагерем у подножия Амана, под Алтарями Александра[870], и провели все это время, разрушая остатки Амана и опустошая поля на той части этой горы, которая относится к моей провинции.

10. Завершив это, я отвел войско к Пиндениссу, городу элевтерокиликийцев[871]. Так как он был расположен очень высоко и в чрезвычайно укрепленном месте и был населен теми, кто никогда не повиновался даже царям, и так как они принимали беглых и с великим нетерпением ожидали прихода парфян, то я счел, что для авторитета моей власти важно подавить их дерзость, чтобы тем легче сломить прочих, враждебно относившихся к нашей власти. Я окружил его валом и рвом, отрезал шестью укреплениями и огромным лагерем, осадил при помощи насыпи, навесов и башен; применив множество метательных орудий[872], с помощью многочисленных стрелков, я с большим трудом для себя, без тягот и расходов для союзников, закончил дело на пятьдесят седьмой день: после того как все части города были разрушены или подожжены, жители оказались вынуждены отдаться под мою власть. Соседями их были тебарцы, такие же, как они, преступные и дерзкие; взяв Пинденисс, я принял от них заложников; войско я разместил на зимних квартирах. Это дело я поручил брату Квинту с тем, чтобы он сосредоточил войско во взятых или плохо усмиренных селениях.

11. Теперь, прошу тебя, будь уверен в том, что если об этом будет доложено сенату, то я сочту, что мне воздана высшая похвала, если ты в своем высказывании одобришь оказание мне почестей. И хотя я знаю, что о таких делах обычно просят и выслушивают просьбы самые значительные люди, я все же нахожу нужным скорее напомнить тебе, нежели просить. Ведь ты — тот, кто так часто возвеличивал меня своими высказываниями, кто речью, кто прославлением, кто высшей похвалой в сенате, на народных сходках превозносил меня до небес, чьим словам я всегда придавал такой вес, что полагал, будто благодаря одному твоему слову, соединенному с похвалой, я достигаю всего. Наконец, я помню, что когда ты отказался голосовать за устройство молений[873] в честь одного достославного и прекрасного мужа, ты говорил, что будешь за них голосовать, если их предложат за то, что он совершил в Риме как консул[874]. Опять-таки ты голосовал за моления в мою честь, когда я носил тогу[875], не за разумное управление государством, как в честь многих, а за спасение государства, как не делали ни для кого.

12. Умалчиваю о том, что ты подвергся ненависти, подвергся опасностям, подвергся всем моим злоключениям и даже, много более того, — если бы я согласился, — был бы вполне готов подвергнуться им; о том, наконец, что моего врага[876] ты счел своим врагом; даже его гибель, чтобы я легко понял, как высоко ты меня ценишь, ты одобрил своей защитой дела Милона в сенате. Я же ответил тебе следующим, — но это, полагаю, не благодеяние, а правдивое свидетельство и суждение: твоими выдающимися доблестями я восхищался не молча — кто не делает этого по отношению к тебе? — нет, во всех своих речах, поданных мнениях, выступлениях в суде, всех сочинениях, греческих, латинских, наконец, во всех своих разнообразных произведениях я ставил тебя выше не только тех, кого мы видели, но и тех, о ком мы слыхали.

13. Быть может, ты спросишь, по какой это причине я придаю такое большое значение этим молениям и почету от сената. Буду говорить с тобой уже по-дружески, как это достойно и нашего взаимного расположения, и обязанностей друг перед другом, и глубочайшей дружбы, и тесного общения также между нашими отцами. Если когда-нибудь был кто-либо, и по своей природе и, более того, как мне, по крайней мере, кажется, по образу мыслей и образованию далекий от стремления к пустой славе и пересудам черни, то это, конечно, я. Свидетелем этому — мое консульство, во время которого, как в остальной жизни, я, признаюсь, стремился к тому, из чего может родиться истинная слава; но стремиться к славе самой по себе я никогда не считал нужным.

Поэтому я пренебрег и богатой провинцией[877] и несомненной надеждой на триумф; наконец, жречества[878], хотя я, как ты, думается мне, полагаешь, и мог достигнуть его без всякого труда, я не домогался. Опять-таки, испытав несправедливость[879], которую ты всегда называешь бедствием государства, а моим не только не бедствием, но даже славой, я постарался воспрепятствовать самым лестным для меня решениям и сената и римского народа. И вот я и впоследствии пожелал сделаться авгуром, чем я когда-то пренебрег, и теперь нахожу нужным стремиться к тому почету[880], которым я некогда пренебрег и который сенат обычно воздает за военные действия.

14. Настоятельно прошу тебя благоприятствовать и помогать исполнению этого моего желания, в котором есть некоторое стремление залечить рану от несправедливости (несколько ранее я говорил, что не буду об этом просить), но только, если то малое, что я совершил, покажется тебе не пустым и заслуживающим презрения, но таким и столь значительным, как то, чем многие снискали от сената высшие почести, совершив отнюдь не равные действия. Со своей стороны, я, мне кажется, обратил внимание также на то, что ты (ведь ты знаешь, как внимательно я обычно выслушиваю тебя), высказываясь за назначение или неназначение почестей, склонен рассматривать не столько деяния, сколько нравственность, распоряжения и образ жизни императоров. Если ты примешь это во внимание в моем деле, то ты установишь, что я, со слабым войском, когда угрожала величайшая война, располагал, как самым крепким оплотом, справедливостью и воздержанностью. С этими подкреплениями я достиг того, чего не мог бы достигнуть никакими легионами: глубоко враждебных союзников я превратил в лучших друзей, самых ненадежных — в самых верных, а людей, колеблющихся в чаянии перемен, заставил быть благожелательными к прежней власти.

15. Но это слишком много обо мне, особенно при обращении к тебе, который один выслушиваешь жалобы всех союзников. Ты узнаешь от тех, кто считает себя возрожденным моими распоряжениями; все, как бы по общему уговору, громко заявят тебе обо мне то, что для меня самое желательное, а две твои самые большие клиентелы[881] — остров Кипр и Каппадокийское царство — будут с тобой обо мне говорить так же, как, думаю я, царь Дейотар, который чрезвычайно близок тебе одному. Если это и имеет большее значение, и во все века людей, побеждавших свои страсти, оказалось меньше, чем побеждавших полчища врагов, то, конечно, твое дело, прибавив к военным действиям это, более редкое и более трудное, счесть и эти самые действия более славными и более значительными.

16. Наконец, как бы не веря в свою просьбу, направляю к тебе как посла философию, дороже которой для меня ничего никогда не было в жизни и которая всегда была самым большим подарком, данным роду людскому богами. Итак, этот общий у меня с тобой союз наших занятий и наук, которым мы отдались и посвятили себя с детства, — причем мы едва ли не одни перенесли ту истинную и древнюю философию, которая кажется кое-кому делом отдохновения и праздности, на форум и в жизнь государства и чуть ли не на поле битвы, — говорит с тобой о моей славе; чтобы ему отказал Катон — это, я полагаю, не дозволено. Поэтому, пожалуйста, будь уверен, что если после моего письма мне, на основании твоего мнения, воздадут почет, то я буду полагать, что достиг того, чего я желал более всего, — благодаря и твоему авторитету, и расположению ко мне. Будь здоров.

CCXXXIX. Гаю Клавдию Марцеллу, в Рим

[Fam., XV, 10]

Тарс, январь 50 г.

Император[882] Марк Туллий Цицерон шлет большой привет консулу Гаю Марцеллу, сыну Гая.

1. Раз случилось то, что было самым желательным для меня, — что стремления всех Марцеллов, а также Марцеллинов[883] (ведь отношение ко мне со стороны вашего рода и носителей вашего имени всегда было удивительным), итак, раз случилось так, что ваши общие стремления могли быть удовлетворены во время твоего консульства, с которым главным образом и совпали мои деяния, и слава, и почет за них, прошу тебя сделать то, что при благосклонном отношении сената, в котором я уверен, очень легко сделать: постарайся о том, чтобы сенат, после прочтения моего донесения, принял постановление, возможно более почетное для меня.

2. Если бы у меня было с тобой меньше общего, чем со всеми твоими близкими, то я бы направил к тебе тех, кто, как ты понимаешь, меня особенно чтит. Услуги, оказанные мне твоим отцом, чрезвычайно велики, и нельзя назвать никого, кто был бы большим другом моему благополучию и почету. Как высоко меня ценит и всегда ценил твой брат, полагаю, известно всякому. Наконец, весь твой дом всегда проявлял глубочайшее уважение ко мне, а сам ты в своей любви ко мне не уступал никому из своих. Поэтому настоятельнее обычного прошу тебя согласиться способствовать возданию мне возможно больших почестей и считать, что в вопросе о назначении молений[884] и в прочем мое доброе имя достаточно препоручено тебе.

CCXL. Луцию Эмилию Павлу, в Рим

[Fam., XV, 13]

Тарс, январь 50 г.

Император[885] Марк Туллий Цицерон шлет большой привет консулу Луцию Павлу.

1. Быть вместе с тобой в Риме было по многим причинам моим величайшим желанием, но особенно для того, чтобы ты, и добиваясь консульства и осуществляя его, мог оценить мою преданность тебе, заслуженную тобой. Хотя виды на твое избрание всегда были несомненными для меня, тем не менее я хотел приложить свое усердие. Что касается самого консульства, то я желаю тебе меньших трудов; мне неприятно, что я, будучи консулом, оценил твою преданность, тогда молодого человека, ты же не можешь оценить моей, когда я достиг такого возраста.

2. Но в силу какого-то рока, полагаю, случилось так, что тебе всегда дается возможность возвеличить меня, я же для воздаяния тебе за это не располагаю ничем, кроме желания. Ты возвеличил мое консульство, возвеличил возвращение[886]. Время моих деяний как раз совпало с твоим консульством. Поэтому, хотя твое высокое положение и достоинство, а также мой великий почет[887] и широкая слава, по-видимому, и требуют, чтобы я более пространно настаивал и просил тебя постараться о том, чтобы сенат принял возможно более почетное постановление о моих деяниях, я не осмеливаюсь усиленно на этом настаивать, чтобы не показалось, будто я забыл о твоей постоянной дружбе ко мне, или чтобы я не счел, что ты забыл о ней.

3. Поэтому поступлю так, как ты, полагаю, хочешь, и коротко попрошу того, кто, как знают все народы, оказал мне величайшую услугу. Если бы консулами были другие, то я обратился бы с письмом именно к тебе, Павел, с просьбой настроить их возможно дружественнее по отношению ко мне. Но теперь, когда ты обладаешь высшей властью и высшим авторитетом, и наша близкая дружба всем известна, настоятельно прошу тебя постараться, чтобы постановление о моих деяниях было принято — и возможно более почетное и возможно скорее. Из моего официального донесения тебе, и коллеге, и сенату ты поймешь, что дело достойно почета и благодарственных молений[888]. Пожалуйста, возьми на себя заботу обо всех моих прочих делах и главным образом о моей славе. Прежде всего, как я просил тебя также в предыдущем письме, позаботься о непродлении срока моих полномочий. Жажду видеть тебя консулом и всего, на что я рассчитываю, как находясь здесь, так и по прибытии в Рим, достигнуть в твое консульство. Будь здоров.

CCXLI. От Марка Целия Руфа Цицерону, в провинцию Киликию

[Fam., VIII, 6]

Рим, февраль 50 г.

Целий Цицерону привет.

1. Тебе, не сомневаюсь, сообщено, что Аппий обвинен Долабеллой[889] совсем не вследствие той ненависти, которую я предполагал. И ведь Аппий — не глуп: как только Долабелла явился в суд, он вошел в Рим и отказался от притязаний на триумф[890]. Этим поступком он пресек толки и показался более подготовленным, нежели надеялся обвинитель. Теперь он на тебя возлагает величайшую надежду. Знаю, тебе он не ненавистен. Насколько ты захочешь его обязать, от тебя зависит. Если бы у тебя в прошлом не было столкновения с ним[891], ты мог бы свободнее решить насчет всего дела. Теперь, если ты оценишь свое законное право с точки зрения высшей истины, тебе будет нужно остерегаться, как бы не показалось, что ты недостаточно просто и искренне отбросил вражду. Но в этом отношении если ты захочешь чем-нибудь услужить, то это будет для тебя безопасно; ведь никто не скажет, что приязнь и дружба отпугнули тебя от исполнения долга.

2. Мое внимание привлекло то, что в промежутке между требованием суда[892] и обвинением от Долабеллы ушла жена. То, что ты поручил мне при своем отъезде[893], я помню; чтò я написал тебе, ты, полагаю я, не забыл. Теперь не время рассказывать больше. Одно могу посоветовать тебе: если это тебе понравится[894], все-таки в настоящее время совершенно не показывай своего отношения и выжди, как для него окончится это судебное дело; словом, тебе будет неприятно, если что-либо разнесется. Далее, если помешает какой-нибудь намек, то станет яснее, чем следовало бы или было бы полезно. Ведь он[895] не сможет молчать о том, что окажется таким благоприятным для его надежды и что при завершении дела придаст ему столько блеска; особенно раз он таков, что если бы знал, что говорить об этом гибельно, все-таки едва бы удержался.

3. Помпей, говорят, очень старается в пользу Аппия, так что он, полагают, намерен послать к тебе одного из сыновей[896]. Здесь мы всех оправдываем, и все постыдное и бесчестное, клянусь, ограждено. Но консулы у нас в высшей степени заботливы: до сего времени не могли провести ни одного постановления сената, кроме как о Латинских празднествах.

4. У нашего Куриона трибунат леденеет. Но невозможно передать, в каком застое здесь все. Если бы я не сражался с лавочниками и смотрителями водопровода[897], то государство охватила бы сонная болезнь. Если парфяне вас совсем не разжигают, то мы здесь от стужи застываем. Тем не менее Бибул каким-то образом без парфян на Амане потерял несколько когорточек; так об этом известили.

5. Я написал тебе выше, что Курион очень мерзнет; он уже пылает; ведь его разрывают раскаленными щипцами, ибо он, не добившись введения дополнительного месяца[898], легкомысленнейше перебежал на сторону народа и начал говорить в пользу Цезаря, и выдвинул закон о дорогах[899], вполне напоминающий земельный Рулла, и закон о продовольствии, обязывающий эдилов отмеривать. Этого он еще не сделал, когда я писал первую часть письма.

Очень тебя прошу — если ты что-нибудь сделаешь для Аппия, что потребуется, расположи его в мою пользу. Что касается Долабеллы, советую сохранить себе свободу действий: такое твое поведение способствует и тому делу, о котором я говорю, и твоему достоинству, и мнению о твоей справедливости. Позорным для тебя будет, что у меня не будет греческих пантер[900].

CCXLII. От Марка Целия Руфа Цицерону, в провинцию Киликию

[Fam., VIII, 7]

Рим, 50 г.

Целий Цицерону привет.

1. Как скоро ты желаешь оттуда уехать, не знаю; что касается меня, то чем счастливее ты до сего времени действовал, тем больше, пока ты будешь там, я буду мучиться из-за опасности войны с парфянами — как бы какой-нибудь страх не прекратил этого моего смеха. Это более краткое письмо я неожиданно даю спешно уезжающему письмоносцу откупщиков; твоему вольноотпущеннику я накануне дал написанное более подробно.

2. Но нового не случилось решительно ничего; разве только ты хочешь, чтобы тебе писали о том, о чем ты, конечно, хочешь: молодой Корнифиций помолвлен с дочерью Орестиллы[901]: Павла Валерия, сестра Триария, без причины расторгла брак в тот день, когда муж должен был приехать из провинции. Она собирается выйти за Децима Брута; украшения она отослала. В твое отсутствие случилось много невероятного в этом роде. Сервий Оцелла никого не убедил бы в том, что он блудник, если бы его на протяжении трех дней дважды не застали. Ты спросишь, где? Где я, клянусь, менее всего хотел бы. Оставляю тебе кое-что, чтобы ты спросил у других. Ведь я отнюдь не против того, чтобы император[902] расспрашивал одного за другим, кого с какой женщиной застали.

CCXLIII. Аппию Клавдию Пульхру, в Рим

[Fam., III, 7]

Лаодикея, февраль 50 г.

Марк Туллий Цицерон шлет привет Аппию Пульхру.

1. Когда у меня будет больше досуга, напишу тебе подробнее. Это пишу неожиданно, после того как встретил в Лаодикее рабов Брута и они мне сказали, что спешат в Рим. Поэтому не даю им никаких писем, кроме писем к тебе и Бруту.

2. Послы из Аппии[903] передали мне от тебя свиток самых несправедливых жалоб на то, что я своим письмом, по твоим словам, воспрепятствовал возведению ими построек; в том же письме ты просил меня поскорее предоставить им возможность строить, чтобы их не застала зима, и в то же время ты крайне резко сетовал на то, что я запрещаю им взыскивать налог[904], пока я не разрешу, ознакомившись с делом; это был какой-то способ создания препятствий, так как я, по твоим словам, мог ознакомиться только по возвращении из Киликии к наступлению зимы.

3. Выслушай ответ на все и пойми, справедливо ли твое недовольство. Во-первых, после того как ко мне обратились те, кто заявил, что с них взимают невыносимые налоги, что за несправедливость была в моем письменном распоряжении не производить их, пока я не ознакомлюсь с обстоятельствами дела? Допускаю, что я не мог до наступления зимы; ведь ты так пишешь, как будто для расследования я должен был приехать к ним, а не они ко мне. «В такую даль», — говоришь ты. Как? Вручая им письмо, в котором ты уговаривал меня не препятствовать им возводить постройку до наступления зимы, разве ты не думал, что они поедут ко мне? Но как раз в этом они поступили смешно; ведь письмо с просьбой позволить вести работы в течение лета они мне передали после зимнего поворота солнца. Знай: тех, кто противится налогу, гораздо больше, чем тех, кто хочет, чтобы его взимали, и я тем не менее готов сделать то, чего ты, как я полагаю, хочешь. О жителях Аппии достаточно.

4. Я слыхал от Павсания, вольноотпущенника Лентула, моего посыльного[905], что ты сетовал на то, что я не выехал навстречу тебе. Значит, я отнесся к тебе с пренебрежением, и ничто не может меня превзойти в надменности! Когда твой раб явился ко мне почти во время второй стражи[906] и сообщил, что ты приедешь ко мне в Иконий перед рассветом, но неизвестно, по какой дороге (а их две), я послал навстречу тебе по одной дороге твоего близкого друга Варрона, а по другой своего начальника мастеровых Квинта Лепту. Я велел им обоим спешно возвратиться ко мне от тебя, чтобы я мог выехать навстречу тебе. Лепта примчался и сообщил мне, что ты уже проехал мимо лагеря. Я поспешил в Иконий. Остальное тебе уже известно. Я ли не вышел навстречу тебе? — Прежде всего Аппию Клавдию, затем императору, затем по обычаю предков, затем — и это главное — другу, особенно когда в подобных случаях я склонен поступать даже много внимательнее, чем требует мое почетное звание и достоинство? Но довольно об этом.

5. По словам того же Павсания, ты сказал: «Что? Аппий выходил навстречу Лентулу, Лентул навстречу Ампию[907], а Цицерон не захотел встретить Аппия?». Прошу, неужели и ты, человек, по моему мнению, высшей мудрости, большой учености, величайшего жизненного опыта, — прибавь обходительность, которая сама по себе является добродетелью, как весьма справедливо полагают стоики, — находишь, что эти пустяки, какая-нибудь аппийность или лентульность имеет в моих глазах большее значение, нежели украшения доблести? Когда я еще не достиг того, что, по мнению людей, является самым почетным, я все же никогда не восхищался этими вашими именами, но считал великими тех мужей, которые их оставили вам. Однако после того как я взял на себя и осуществил такую величайшую власть, что у меня, по моему мнению, не было недостатка ни в путях к почету, ни в путях к славе, у меня появилась надежда, что я, правда, ни разу не превзойдя вас, сделался равным вам. И я, клянусь, видел, что не иначе думает и Гней Помпей, которого я ставлю выше всех когда-либо живших людей, и Публий Лентул, которого я ставлю выше себя. Если ты полагаешь иначе, то не сделаешь никакой ошибки, обратив несколько большее внимание на то, что об этом говорит Афинодор[908], сын Сандона, — чтобы понять, что такое благородство, что такое превосходство.

6. Но — возвращаюсь к делу — мне хочется, чтобы ты считал меня не только другом, но и наилучшим другом. Выполнением всех своих обязанностей я, конечно, добьюсь того, чтобы ты мог справедливо считать, что это так. Но если ты стремишься к тому, чтобы казалось, что ты считаешь себя обязанным передо мной в мое отсутствие в меньшей степени, нежели я старался ради тебя, то я освобождаю тебя от этой заботы.

... останутся здесь и другие.

Честь мне окажут они, а особенно Зевс-промыслитель[909].

Но если ты от природы склонен к обвинениям, то ты не доведешь до того, чтобы я стал меньше стараться в твою пользу; стремись к тому, чтобы меня меньше тревожило, как ты принимаешь мои старания. Пишу это тебе более свободно, опираясь на сознание своих услуг и расположения, которое я, почувствовав его в силу твердого убеждения, сохраню, доколе ты захочешь.

CCXLIV. Марку Целию Руфу, в Рим

[Fam., II, 14]

Лаодикея, февраль 50 г.

Император Марк Туллий Цицерон шлет привет курульному эдилу Марку Целию.

С Марком Фадием[910], прекраснейшим мужем и ученейшим человеком, я поддерживаю самые дружеские отношения и чрезвычайно его люблю как за его необычайный ум и необычайную ученость, так и за исключительную скромность.

Возьмись, пожалуйста, за его дело так, как если бы это было мое. Знаю я вас, великих защитников: тому, кто захочет воспользоваться вашей помощью, надо, по крайней мере, убить человека. Но насчет этого человека не принимаю никаких извинений. Когда Фадий захочет воспользоваться твоей помощью, ты оставишь все, если ты мне друг. С величайшим нетерпением жду новостей из Рима. Прежде всего жажду знать, как ты поживаешь; ибо вследствие долгой зимы до нас уже давно не доходит никаких новостей.

CCXLV. Луцию Папирию Пету, в Италию

[Fam., IX, 25]

Лаодикея, февраль 50 г.

Император Цицерон Пету.

1. Твое письмо сделало меня величайшим полководцем; я совсем не знал, что ты столь опытен в военном деле. Ты, я вижу, почитывал книги Пирра и Кинея[911]. Поэтому я думаю слушаться твоих наставлений и даже более — иметь несколько суденышек на берегу моря; против парфянской конницы, говорят, невозможно придумать какого-либо лучшего оружия. Но что мы шутим? Ты не знаешь, с каким императором ты имеешь дело. При этом начальствовании я полностью применил «Воспитание Кира»[912], которое я протер при чтении.

2. Но шутить мы будем в другой раз, при встрече, надеюсь, вскоре. Теперь ты здесь для отдачи приказов (или, лучше, для повиновения; ведь так говорили древние)[913]. С Марком Фадием, — что тебе, полагаю, известно, — у меня наилучшие отношения, и я очень люблю его как за его чрезвычайную честность и исключительную скромность, так и потому, что в тех спорах, которые у меня бывают с твоими товарищами по попойкам, эпикурейцами[914], я обычно встречаю наилучшую поддержку с его стороны.

3. После его приезда ко мне в Лаодикею, когда я хотел, чтобы он был со мной, он неожиданно был поражен жесточайшим письмом, в котором было написано, что его брат Квинт Фадий объявил о продаже геркуланского имения, а это имение у него с ним общее. Марк Фадий перенес это очень тяжело и счел, что брат его, человек неумный, дошел до этого под давлением его врагов. И вот, если ты меня любишь, мой Пет, возьмись за все это дело и избавь Фадия от неприятности. Авторитет твой нужен и опыт, а также влияние. Не допускай, чтобы братья спорили и состязались в постыдных тяжбах. У Фадия враги — Матон и Поллион[915]. Что еще? Клянусь, я не в силах описать, какое удовольствие ты мне доставишь, возвратив покой Фадию; он считает, что это в твоей власти, и убеждает меня в этом.

CCXLVI. Гаю Тицию Руфу, в Рим

[Fam., XIII, 58]

Лаодикея, февраль 50 г.

Марк Цицерон городскому претору Гаю Тицию, сыну Луция, Руфу привет.

Луций Кустидий принадлежит к той же трибе и муниципии, что и я, и он — мой близкий друг. У него есть дело; с этим делом он обратится к тебе. Препоручаю этого человека тебе, как того требуют твоя честность и моя совестливость — только пусть ему будет легок доступ к тебе; того, о чем он попросит по справедливости, пусть он добьется при твоем благожелательном отношении и пусть почувствует, что моя дружба, даже когда я так далеко, ему полезна прежде всего при обращении к тебе.

CCXLVII. Гаю Курцию Педуцеану, в Рим

[Fam., XIII, 59]

Лаодикея, февраль 50 г.

Марк Туллий Цицерон шлет привет претору Гаю Курцию Педуцеану.

К Марку Фадию я отношусь с исключительным уважением; меня с ним связывает очень давняя глубокая и тесная дружба. О том, что ты решишь по поводу его спорных дел, я не прошу (ты будешь придерживаться, как того требуют твоя верность и достоинство, твоего эдикта и установленных правил), но прошу о том, чтобы для него был возможно более легок доступ к тебе; чтобы он добился того, что будет справедливо, при твоем благожелательном отношении; чтобы он почувствовал, что моя дружба, даже когда я далеко, ему полезна, особенно при обращении к тебе. Еще и еще настоятельно прошу тебя об этом.

CCXLVIII. Аппию Клавдию Пульхру, в Рим

[Fam., III, 9]

Лаодикея, февраль 50 г.

Марк Туллий Цицерон шлет привет Аппию Пульхру.

1. Наконец, я прочел письмо, достойное Аппия Клодия, полное доброты, предупредительности, внимания. Вид Рима, очевидно, возвратил тебе твою былую римскую обходительность. Ведь твои письма, которые ты прислал мне до своего отъезда из Азии, — одно о моем запрещении выезда послов, другое о препятствиях к строительству жителей Аппии[916] — я прочел с большим неудовольствием. Поэтому, в сознании своего постоянного расположения к тебе, я ответил тебе с некоторым раздражением. Но, прочитав то письмо, которое ты передал моему вольноотпущеннику Филотиму, я узнал и понял, что в провинции были многие, которые не хотели, чтобы мы относились друг к другу так, как относимся; что ты, едва подъехав к Риму[917] или, лучше, едва увидавшись со своими, узнал от них, с какой преданностью я к тебе относился в твое отсутствие и какую заботливость и постоянство я проявил, исполняя все свои обязательства перед тобой. Итак, сколь высоко я, по-твоему, ценю то, что написано в твоем письме, — ты, если случится что-либо, имеющее значение для моего достоинства, хотя это едва ли возможно, все же отблагодаришь меня в равной степени. Но тебе будет легко сделать это; ведь нет ничего, что не было бы возможно благодаря рвению и расположению или, лучше, любви.

2. Хотя я и сам так полагал и мои часто сообщали мне об этом в письмах, тем не менее я почувствовал величайшую радость от твоего письма, в котором ты говоришь о несомненной и вполне определенной надежде на триумф, — и не по той причине, что благодаря этому я сам легче бы добился его, ибо это вполне по-эпикурейски[918], но, клянусь, потому, что твое достоинство и значение дороги мне сами по себе. Поэтому, так как ты располагаешь большим, чем прочие, числом лиц, которые, как ты знаешь, едут в эту провинцию, ибо почти все обращаются к тебе с вопросом, не нужно ли тебе чего-нибудь, ты сделаешь самое приятное для меня, если пошлешь мне письмо, как только достигнешь того, в чем ты уверен и чего я желаю[919]. Если суждения на длинных скамьях, как их называет наш Помпей, и проволочка[920] и отнимут у тебя один-два дня (что большее может случиться?), твое достоинство тем не менее будет оценено по заслугам. Но если ты почитаешь меня и если ты хочешь, чтобы я почитал тебя, пришли мне письмо, чтобы я возможно скорее испытал радость.

3. Пожалуйста, выплати мне также остальную часть обещанного тобой дара. Я и сам жажду постигнуть авгурское право, и мне, клянусь, доставляет необычайное удовольствие твое внимание ко мне и твои подарки[921]. Но ты ждешь от меня чего-нибудь в таком роде; мне, конечно, следует обдумать, каким именно образом мне лучше всего тебя отдарить; ведь в самом деле мне, занимающемуся с таким старанием литературными трудами, — чему ты склонен удивляться, — не следует допускать, чтобы я показался нерадивым писателем, особенно когда это будет преступлением не только нерадивой, но и неблагодарной души.

4. Но это я буду иметь в виду. Что касается твоего обещания, то, во имя твоей верности и заботливости и нашей не недавней, но уже старой дружбы, пожалуйста, приложи все усилия к тому, чтобы моления для меня были назначены с возможно большим почетом и возможно скорее. Донесение я отправил, конечно, позже, чем хотел бы; это, к сожалению, зависело от трудностей морского плавания; к тому же мое письмо пришло, думается мне, в то время, когда сенат не собирался[922]. Но я сделал это, повинуясь твоему авторитету и твоему совету. И я, полагаю, поступил правильно, отправив письмо не тотчас же после провозглашения меня императором[923], но присоединив другие дела и завершив летний поход. Итак, это будет предметом твоей заботы, как ты обещаешь, и тебе будут препоручены и я всецело, и мои дела, и мои близкие.

CCXLIX. Титу Помпонию Аттику, в Эпир

[Att., V, 21]

Лаодикея, 13 февраля 50 г.

1. Я чрезвычайно рад, что ты благополучно доехал до Эпира и что твое плавание, как ты пишешь, оправдало твои ожидания; а тем, что ты не в Риме в то время, когда это так необходимо для меня, я несколько огорчен. Но меня утешает одно: ты, надеюсь, приятно проводишь там зиму и с удовольствием отдыхаешь.

2. Ты спрашиваешь меня о том, что говорилось в письме Гая Кассия, брата твоего близкого друга Квинта Кассия; это письмо было более скромным, нежели последующее, в котором он сообщал, что война с парфянами закончена именно им. Последние, правда, отошли от Антиохии до прибытия Бибула, но без какой бы то ни было удачи с нашей стороны. Теперь они на зимних квартирах в Киррестике[924], и нам угрожает тяжелейшая война: ведь в нашей провинции сын парфянского царя Орода, и Дейотар, за сына которого просватана дочь Артавасда и от которого можно узнать, не сомневается, что, сам он[925] в начале лета намерен переправиться через Евфрат со всеми своими силами. В тот самый день, когда в сенате было прочитано отправленное в октябрьские ноны письмо Кассия с известием о победе, пришло мое письмо, извещающее о тревоге. Мой Аксий говорит, что мое письмо было преисполнено авторитета; тому, по его словам, не поверили. Донесение Бибула еще не было доставлено; я точно знаю, что оно будет полным страха.

3. По этой причине я и опасаюсь, что пока не распутается этот узел, раз Помпея никуда не отпускают из боязни перемен, а Цезарю сенат не воздает никакого почета[926], сенат не согласится ни на мой выезд из провинции до назначения преемника, ни на то, чтобы во главе таких крупных провинций при столь тревожных событиях стали отдельные легаты. Тут меня и ужасает, как бы мне не продлили срока, на что даже не удастся наложить запрет, и тем более, что нет тебя, который мог бы помешать советом, влиянием, стараниями и многим другим. Но ты скажешь, что я сам создаю себе беспокойства. Заставляю себя надеяться, что это так, но боюсь всего. Правда, то твое письмо, которое ты, страдая тошнотой, прислал мне из Бутрота, и содержит прекрасное окончание: «Твой отъезд, как я вижу и надеюсь, произойдет без всякой задержки», — но я предпочел бы: «как я вижу», а «как надеюсь» было совершенно лишним.

4. Но в Иконии я довольно быстро через письмоносцев откупщиков получил твое письмо, отправленное тотчас же после триумфа Лентула. В нем есть сладкогорькое: ты подтверждаешь, что никакого промедления не будет, а затем добавляешь, что если случится иначе, ты ко мне приедешь. Тревожат меня твои сомнения. В то же время ты видишь, какие письма я получил: ведь того, которое ты, по твоим собственным словам, передал слуге центуриона Гермона, я не получал. Ты мне не раз писал, что передал письмо рабам Ления; это письмо, помеченное днем за девять дней до октябрьских календ, Лений, наконец, вручил мне за два дня до февральских ид в Лаодикее, когда я туда приехал. Я докажу Лению значение твоей рекомендации немедленно на словах, а в будущем на деле.

5. Это письмо содержало только одну новость — о кибирских пантерах; все прочее было старо. Очень тебе благодарен за твое несогласие в твоем ответе Марку Октавию[927]; впредь с уверенностью отвергай все, что будет неподходящим. Я же, и сам по себе вполне стойкий и, клянусь, воспламененный твоим авторитетом, превзошел всех (в этом ты убедишься) как воздержанностью, так и справедливостью, доступностью, мягкостью. Будь уверен, что люди более всего поражены тем, что во время моего наместничества не взыскано ни четверти асса ни на государственные нужды, ни на кого бы то ни было из моих, кроме легата Луция Туллия. Воздерживаясь от всего прочего, но совершая поездку на основании Юлиева закона[928], он однажды все-таки взял, но на дневную потребность и не во всех деревнях, как поступали другие. Кроме него, не брал никто, так что его мне следует исключить, когда я говорю, что поборов не произведено ни на четверть асса. Кроме него, никто не брал. Эту дрянь я получил от своего Квинта Титиния.

6. Закончив летние походы, я поставил брата Квинта во главе зимних лагерей и Киликии; Квинта Волусия, надежного, но и удивительно воздержанного человека, зятя твоего Тиберия, я послал на короткий срок на Кипр, чтобы немногочисленные римские граждане, которые ведут там дела, не говорили, что они лишены судопроизводства; ведь вызывать их с острова Кипра нельзя.

7. Сам я выехал в январские ноны из Тарса в Азию, встречая, клянусь, невыразимое восхищение в городах Киликии и особенно жителей Тарса. Но после того как я перешел через Тавр, — удивительная встреча в моих диоцесах в Азии, где за шесть месяцев моего наместничества не было получено ни одного моего письма[929] и не видели ни одного постояльца[930]; между тем до меня в это время ежегодно производились поборы. Чтобы не принять солдат на зимние квартиры, богатые города платили большие деньги; жители Кипра — двести аттических талантов[931]. В мое наместничество с этого острова не потребуют ни гроша (говорю не гиперболически, но действительную правду). За эти благодеяния, ошеломляющие их, я не позволю выносить постановлений о каких бы то ни было почестях в мою честь, кроме как на словах, — ни статуй, ни храмов, ни колесниц, запряженных четверкой[932], и решительно ничем не обременяю города, но, может быть, тебя, — тем, что рассказываю о себе. Терпи, если меня любишь; ты ведь хотел, чтобы я так поступал.

8. Итак, моя поездка по Азии происходила при таких обстоятельствах, что даже голод, являющийся наибольшим бедствием, который тогда был в этой моей части Азии (урожая не было), был для меня желанным[933]. Где бы я ни проезжал, я без всякого принуждения, без всякого суда, без всякой обиды, своим авторитетом и увещеванием добился того, что и греки и римские граждане, спрятавшие хлеб, обещали дать его населению в большом количестве.

9. В февральские иды, день отправки этого письма, я назначил в Лаодикее суд для Кибиры и Апамеи; с мартовских ид — там же для Синнады, Памфилии (тогда я поищу рог для Фемия), Ликаонии, Исавра. После майских ид — в Киликию, чтобы провести там июнь, хотелось бы — спокойно, без угрозы со стороны парфян. Если будет, как я хочу, квинтилий должен уйти на обратную дорогу через провинцию. Ведь я прибыл в провинцию через Лаодикею в консульство Сульпиция и Марцелла в канун секстильских календ. Мне надлежит выехать оттуда за два дня до секстильских календ. Прежде всего я добьюсь согласия брата Квинта на то, чтобы я ему поручил провинцию, что произойдет к великому нежеланию и его и моему. Но, по чести, иначе невозможно, особенно раз я теперь не могу удержать прекрасного человека Помптина, ибо его в Рим увлекает Постумий, а может быть, и Постумия.

10. Вот каковы мои намерения. Теперь выслушай о Бруте. Близкие друзья твоего Брута — это некие Марк Скапций и Публий Матиний, которых он препоручил мне настоятельнее обычного, — заимодавцы жителей Саламина на Кипре. Матиния я не знаю; Скапций посетил меня в лагере. Ради Брута я обещал постараться о том, чтобы саламиняне уплатили ему деньги. Он поблагодарил меня и попросил должности префекта. Я сказал, что не даю ее никому из дельцов (то же я говорил и тебе; Гней Помпей, обратившийся ко мне с такой просьбой, согласился с моим решением; что скажу я Торквату о твоем Марке Лении, многим другим?), но что если он хочет быть префектом ради получения долга, я позабочусь о взыскании. Он поблагодарил меня, уехал. Наш Аппий дал этому Скапцию несколько конных отрядов, чтобы он при их помощи принудил саламинян к уплате, причем Скапций был у него префектом и мучил саламинян. Я же приказал коннице покинуть остров. Это огорчило Скапция.

11. Что еще? Чтобы предоставить ему свое покровительство, я, когда ко мне в Тарс приехали саламиняне и с ними Скапций, потребовал уплаты денег. Много речей о долговом обязательстве, о несправедливостях Скапция. Я отказался слушать, уговаривал, просил закончить дело хотя бы во внимание к благодеяниям, оказанным мной городу, и, наконец, сказал, что заставлю. Люди не только не стали отказываться, но даже заявили, что они заплатят ему за мой счет: раз я не принял дара, они как бы дадут за мой счет то, что привыкли давать претору, причем их долг Скапцию несколько меньше преторского сбора.

Я похвалил людей. «Отлично, — говорит Скапций, — но подведем итог». Однако, хотя я в своем обычном эдикте установил плату за ссуду в размере одной сотой с годичным приращением[934], он, на основании долгового обязательства, стал требовать по четыре сотых. «Что ты, — говорю, — разве могу я вопреки своему же эдикту?». А он предъявляет постановление сената, изданное в консульство Лентула и Филиппа[935] и гласящее, что тот, кто будет наместником в Киликии, пусть судит на основании того долгового обязательства.

12. Сначала я ужаснулся: ведь это было гибелью для города. Нахожу два постановления сената о том же долговом обязательстве, изданные в то же консульство. Когда саламиняне пожелали заключить в Риме новый заем для погашения старого долга, они не могли этого сделать, потому что это запрещено Габиниевым законом[936]. Тогда друзья Брута, полагаясь на его влияние, согласились дать им взаймы с ростом по четыре сотых, если сенат обеспечит это своим постановлением. Ради Брута сенат принял постановление, что это не будет вменено в вину ни саламинянам, ни тому, кто дал им деньги. Они отсчитали деньги, но затем ростовщикам пришло на ум, что это постановление сената нисколько не помогает им, ибо Габиниев закон запрещает судебное разбирательство на основании долгового соглашения. Тогда сенат постановляет, что на основании этого долгового обязательства суд должен производиться и что это долговое обязательство имеет такую же силу, как и прочие долговые обязательства, а не иную. После того как я разобрал все это, Скапций отводит меня в сторону; говорит, что не возражает, но что они, по их мнению, должны двести талантов; он желает получить это, но они должны несколько меньше. Он просит меня добиться уплаты двухсот талантов. — «Прекрасно», — говорю и зову тех, отослав Скапция. — «Как же, — говорю, — сколько вы должны?». «Сто шесть», — отвечают. Снова обращаюсь к Скапцию. Тот возопил. — «Как же? — говорю, — нужно проверить расчеты». Усаживаются, подводят итог; все сходится до гроша. Они хотят заплатить, настаивают, чтобы он взял деньги. Скапций снова отводит меня в сторону и просит оставить дело так. Я отнесся снисходительно к его бесстыдному домогательству, а грекам, жаловавшимся и просившим позволить им внести деньги в храм[937], я не уступил. Все присутствовавшие — кричать, что нет ничего бессовестнее Скапция, не удовлетворяющегося одной сотой с приращением; другие — что нет ничего глупее. Мне же он казался скорее бессовестным, нежели глупым, так как либо он не был доволен одной сотой с верной уплатой, либо рассчитывал на четыре сотых при неверной уплате.

13. Таково мое оправдание. Если Брут не одобряет его, то не знаю, за что я ему друг. Но его дядя[938], конечно, одобрит, особенно потому что недавно, после твоего отъезда, кажется, сенат постановил по делам заимодавцев, что надлежит взимать одну сотую в месяц с непрерывным ростом[939]. Какую разницу это составляет, ты, конечно, уже подсчитал, ведь я знаю твои пальцы. По поводу этого, замечу попутно, Луций Лукцей, сын Марка, в своем письме ко мне сетует на чрезвычайную опасность: как бы, по вине сената, эти постановления не повлекли за собой отмены долгов. Он напоминает, какое зло причинил некогда Гай Юлий[940], установив небольшую отсрочку; большего вреда для государства никогда не было. Но возвращаюсь к делу. Обдумай мое оправдание по отношению к Бруту, если это оправдание, — против которого по чести ничего нельзя возразить, особенно раз я оставил дело и притязания без изменений.

14. Остаются еще домашние дела. Что касается семейных, то я, как и ты, предпочитаю за сына Постумии[941], ибо Понтидия занимается пустяками. Но мне хотелось бы, чтобы ты был там. От брата Квинта в ближайшие месяцы не жди вестей, так как до июня месяца Тавр непроходим из-за снегов. По твоей просьбе, я поддерживаю Ферма своими очень частыми письмами. Что же касается Публия Валерия, то Дейотар утверждает, что у того ничего нет и что он ему помогает. Когда ты будешь знать, введут ли в Риме дополнительный месяц, сообщи мне, пожалуйста, точно, в какой день будут мистерии[942]. Жду от тебя с несколько меньшим нетерпением, нежели если бы ты был в Риме, но все-таки жду.

CCL. Публию Силию Нерве, в провинцию Вифинию

[Fam., XIII, 63]

Лаодикея, февраль 50 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет пропретору Публию Силию.

1. Я не думал, чтобы могло случиться, что мне не хватит слов; тем не менее, когда я рекомендую тебе Марка Ления[943], их не хватает. Поэтому изложу тебе дело в немногих словах, но так, чтобы ты мог ясно понять мое расположение к нему. Трудно поверить, как высоко и я и мой брат, который мне дороже всех, ценим Марка Ления. Это происходит как вследствие многочисленных услуг с его стороны, так и его необычайной честности и исключительной скромности. Я отпустил его от себя, несмотря на свое глубокое нежелание как по причине тесной дружбы и приятного общения, так и оттого, что я охотно пользовался его искренним и добрым советом.

2. Но я опасаюсь, как бы ты уже не нашел у меня избытка слов, когда ранее я сказал, что мне их нехватает. Препоручаю тебе человека так, как я, как ты понимаешь, должен препоручить того, о ком я написал вышеизложенное, а тебя еще и еще настоятельно прошу облегчить ему его дела, какие у него только ни найдутся в твоей провинции, и сказать ему то, что тебе покажется подходящим. Ты увидишь, что это обходительнейший и очень щедрый человек. Итак, прошу тебя отпустить его возможно скорее ко мне неозабоченным, свободным, по окончании его дел при твоем посредстве. Ты чрезвычайно обяжешь этим меня и моего брата.

CCLI. Титу Помпонию Аттику, в Эпир

[Att., VI, 1]

Лаодикея, 24 февраля 50 г.

1. Я получил твое письмо в Лаодикее за четыре дня до Терминалий[944] и прочел его с величайшим удовольствием, — преисполненное любви, доброты, предупредительности, заботливости. Итак, отвечу на него не золотым за медное[945], (ведь ты этого просишь), не стану устанавливать своего распорядка, а сохраню твой порядок. По твоим словам, мое последнее письмо у тебя — то, которое отправлено за девять дней до октябрьских календ из Кибистры, причем ты хочешь знать, какие твои я получил. Почти все, о которых ты упоминаешь, кроме тех, которые ты отдал, как ты пишешь, рабам Лентула в Эквотутике и Брундисии. Поэтому твое трудолюбие не пропадает, чего ты опасаешься, а прекрасно накопляется, если ты это сделал именно для того, чтобы доставить мне удовольствие; ибо ничто не доставило мне большего удовольствия.

2. Я чрезвычайно рад тому, что ты одобряешь мое смирение перед Аппием и щедрость даже к Бруту; а я полагал немного иначе. Ведь Аппий писал мне два-три раза с пути, несколько сетуя на свою судьбу — за то, что я отменяю кое-что из установленного им. Как если бы врач в случае, когда больной поручен другому врачу, захотел сердиться на того врача, который его сменил, если он изменяет его указания насчет лечения, — так и Аппий, хотя он и начал лечение провинции с ограбления, пустил кровь, лишил ее всего, чего мог лишить, и передал мне ее изнуренной, не рад видеть, что я снова вскармливаю ее, но то негодует, то благодарит. Ведь я не совершаю ничего, что могло бы сколько-нибудь его обесславить, и только несходство моего образа действий оскорбляет человека. Что может быть столь различным, как то, что во время его властвования провинция была истощена поборами и пожертвованиями, а в мое наместничество не истребовано ни гроша ни на частные, ни на казенные нужды? Что сказать мне о его префектах, спутниках[946], даже легатах? О грабежах, о разврате, об оскорблениях? Теперь же, клянусь, ни один дом не управляется с таким благоразумием, или с таким порядком, или так скромен, как вся моя провинция. Некоторые друзья Аппия объясняют это смешно: они считают, что я хочу иметь добрую славу для того, чтобы он имел дурную славу, и что я поступаю хорошо не ради похвалы себе, а ради того, чтобы ославить его. Но если Аппий выражает мне благодарность, как показало письмо Брута, которое он тебе прислал, это не огорчает меня. Однако в тот самый день, когда я писал это перед рассветом, я думал отменить многие его несправедливые постановления и решения.

3. Теперь перехожу к Бруту, к которому я, следуя твоему примеру, привязался со всей преданностью, которого я даже начал любить, но тут же остановился, чтобы это не задело тебя. Не считай, что я что-либо предпочел выполнению его поручений и о чем-либо более постарался. Он дал мне книжечку поручений, и об этом же ты говорил со мной. Все это я выполнил самым заботливым образом. Во-первых, я добился, чтобы Ариобарзан уплатил ему таланты, которые он обещал мне. Пока царь был со мной, дело обстояло прекрасно, но затем шестьсот управителей Помпея начали на него наседать. Помпей же более могуществен, нежели все прочие, как по прочим причинам, так и потому, что он, как полагают, приедет для войны с парфянами. И вот ему теперь выплачивают следующим образом: каждый тридцатый день по тридцать три аттических таланта — и это из налогов; но для покрытия месячного роста этого недостаточно. Однако наш Гней переносит это с мягкостью. Он не получает основного капитала, а ростом, хотя и неполным, доволен. Никому другому царь не платит и не может платить; ведь у него нет казны, нет доходов. Налоги он взимает по способу Аппия; их едва хватает на уплату роста Помпею. Двое или трое из друзей царя очень богаты, но они держатся за свое так же заботливо, как я или ты. Со своей стороны, я в своих письмах все-таки не перестаю просить, уговаривать, укорять царя.

4. Дейотар даже рассказал мне, что он посылал к нему послов по делу Брута; они привезли ответ, что царь несостоятелен. Клянусь, мое мнение — что нет ничего, более опустошенного, чем то царство, ничего, более бедного, чем царь. Поэтому я думаю, либо отказаться от опеки, либо, как Сцевола в деле Глабриона, отвергнуть и капитал и рост. Я все-таки предоставил Марку Скапцию и Луцию Гавию, ведущим в царстве дела Брута, должности префектов, которые я через тебя обещал Бруту: ведь они вели дела не в моей провинции. Мое правило, как ты помнишь, таково: он может получить сколько угодно префектур, только не для дельцов[947]. Поэтому я ему дополнительно предоставил две. Но те, для кого он просил их, выехали из провинции.

5. Теперь узнай о саламинянах, так как я вижу, что и для тебя это оказалось новостью, как и для меня: ведь я никогда не слыхал от него[948], что те деньги принадлежат ему; более того, у меня есть его книжечка, в которой говорится: «Саламиняне должны деньги моим близким Марку Скапцию и Публию Матинию». Он препоручает их мне, а также, как бы пришпоривая меня, указывает в приписке, что поручился за них на большие деньги. Я постановил, чтобы им платили в течение шести лет из расчета по сотой, с ежегодным возобновлением роста[949]. Но Скапций стал требовать по четыре сотых. У меня возникло опасение, как бы даже ты не отказал мне в своей дружбе, если бы он добился своего: ведь я отступил бы от своего эдикта и разорил бы до основания город, находившийся под покровительством Катона[950] и самого Брута и облагодетельствованный мной.

6. Но в это самое время Скапций подсовывает мне письмо Брута, что это дело ведется на его страх, о чем Брут никогда не говорил ни мне, ни тебе, а также чтобы я предоставил префектуру Скапцию. Между тем, при твоем посредничестве, я оговорил, — лишь бы не дельцу, и если кому-нибудь, то все же не этому. Ведь он был префектом при Аппии и даже располагал отрядами конницы, которыми он обложил в Саламине запершийся в курии сенат, вследствие чего пятеро сенаторов умерло от голода. Поэтому в день своего приезда в провинцию, когда кипрские послы приехали в Эфес встречать меня, я послал письмо, чтобы всадники немедленно удалились с острова. Думаю, что по этой причине Скапций написал обо мне Бруту в несколько раздраженном духе. Тем не менее мой взгляд таков: если Брут сочтет, что мне надлежало определить рост в четыре сотых, тогда как во всей провинции я придерживаюсь одной и подтвердил это эдиктом, и это получило одобрение даже у самых жестоких ростовщиков, если он будет жаловаться на мой отказ в префектуре для дельца, в чем я отказал нашему Торквату для твоего Ления и самому Помпею для Секста Стация и получил их одобрение, если он будет недоволен удалением всадников, то я, конечно, огорчусь тем, что он на меня сердит, но много больше огорчусь тем, что он не таков, каким я считал его.

7. Во всяком случае Скапций признáет одно: по моему приговору у него была возможность получить все деньги, причитающиеся ему в силу моего эдикта. Добавлю также то, с чем ты, я опасаюсь, не согласишься. Плата за ссуду, установленная моим эдиктом, должна была прекратиться[951]. Они хотели внести деньги в храм; я добился от саламинян, чтобы они молчали. Они, правда, пошли мне навстречу, но что будет с ними, если сюда приедет Павел[952]? Итак я сделал все это в пользу Брута, который написал тебе обо мне в самом благожелательном духе, а мне, даже когда он о чем-нибудь просит, склонен писать вызывающе, надменно, не находя общего языка. Напиши, пожалуйста, ему об этом, чтобы я знал, как он это примет; ты ведь сообщишь мне.

Впрочем, в своем предыдущем письме я написал тебе об этом подробно, но я хотел, чтобы ты ясно понял, что я не забыл, о чем ты мне писал в одном из своих писем: если из этой провинции я не увезу ничего другого, кроме его расположения, то мне этого будет достаточно. Пусть так и будет, раз ты этого хочешь, однако с тем, чтобы это, верю я, произошло без погрешности с моей стороны. Итак, на основании моего постановления, Скапцию будет сразу заплачено. Насколько это справедливо решишь ты сам. Не стану взывать даже к Катону.

8. Но не думай, что я отверг те твои увещевания, которые прочно сидят у меня внутри. Заботу о моем добром имени ты поручил мне со слезами на глазах. В каком своем письме ты о нем не упоминаешь? Итак, пусть на меня сердится, кто захочет, — стерплю.

Справедливость и правда — союзники мне[953].

— особенно когда я обвязался, словно поручителями, шестью книгами, которые ты к моей радости очень одобряешь[954]. Ты спрашиваешь об одной из них, исторической, О Гнее Флавии, сыне Анния. Он не жил до децемвиров[955], потому что был курульным эдилом, а эту должность ввели много лет спустя после децемвиров. Какую же пользу он принес, обнародовав фасты? Считают, что в течение некоторого времени эту таблицу хранили в тайне, так что о днях, подходящих для народных собраний, спрашивали у малого числа людей. Более того, есть немало таких, которые полагают, что первым обнародовал фасты и изложил правила применения законов писец Гней Флавий[956]. Не приписывай этой выдумки мне или, вернее, Африканскому[957] (ведь речь ведется от его имени). От тебя не укрылось то мое замечание насчет приема актера[958]. Ты подозреваешь злобное, я же написал в простоте.

9. О провозглашении меня императором ты, по твоим словам, узнал из письма Филотима. Но я думаю, что ты, уже будучи в Эпире, получил два моих письма: одно было послано из Пинденисса, после его взятия, другое из Лаодикеи, причем оба письма были вручены твоим рабам. Об этих событиях я послал в Рим официальное донесение через двух письмоносцев, имея в виду случайности морского плавания.

10. Что касается моей Туллии, присоединяюсь к твоему мнению. Я написал ей и Теренции о своем согласии. Ведь ты уже писал мне ранее: «Я хотел бы, чтобы ты возвратился в свое прежнее общество». Но исправить письмо Меммия не было никакого труда, ибо я решительно предпочитаю этого, поддерживаемого Понтидией, тому, за которого стоит Сервилия[959]. Поэтому привлеки нашего Сауфея, человека, всегда меня любившего; теперь же, думается мне, тем более, что он должен был унаследовать любовь брата Аппия ко мне вместе с остальным наследством. Тот ведь показал, как высоко он ценит меня — и вообще и особенно в деле Бурсы[960]. Право, ты меня избавишь от большого беспокойства.

11. Оговорка Фурния[961] не нравится мне, ведь я не боюсь никакого иного случая, кроме того, какой он оговаривает. Но я написал бы тебе об этом больше, если бы ты был в Риме. Что ты на Помпея возлагаешь всю надежду на мир, этому я не удивляюсь; так оно и есть и, думается мне, надо зачеркнуть слово «лицемерящего». Но если у меня распорядок несколько путаный, припиши это себе: ведь я беру пример с тебя, торопящегося.

12. Мальчики Цицероны любят друг друга, упражняются, но, как говорит Исократ[962] об Эфоре и Феопомпе, один из них нуждается в узде, другой в шпорах. Квинта думаю одеть в белую тогу в Либералии[963]; так мне поручил его отец. Исполню это, как если бы не вводили дополнительного месяца. К Дионисию я отношусь, право, с любовью. Однако мальчики говорят, что у него бывают безумные вспышки гнева; но не может быть человека, который превзошел бы его ученостью, мягкостью и любовью к тебе и ко мне.

13. Похвала, которую, по твоим сведениям, воздают Ферму и Силию[964], вполне заслужена ими: они ведут себя очень достойно. Присоедини к ним Марка Нония, Бибула, меня, если захочешь. Я только желал бы, чтобы Скрофа проявлял это качество, где сможет: ведь он славный человек. Прочие ослабляют государственную деятельность Катона. Ты поручаешь мое дело Гортенсию; это очень приятно. Что касается Амиана, то Дионисий смотрит на это безнадежно; никаких следов Теренция я не нашел. Мераген, несомненно, погиб[965]; я проехал через его владения, в которых не осталось ни одной живой твари. Я не знал этого, когда беседовал с твоим Демокритом. Росийскую посуду я заказал[966]. Но послушай! Что ты замышляешь? Ты обычно угощаешь нас овощами на украшенных узором блюдах и в великолепных корзинах. Что же ты предложишь нам на глиняной посуде[967]? Рог для Фемия заказан. Его найдут, только бы он играл что-нибудь достойное этой вещи.

14. Война с парфянами надвигается. Кассий прислал нелепое донесение, а от Бибула еще не поступало; когда оно будет прочитано, я думаю, это, наконец, повлияет на сенат. Я, со своей стороны, сильно встревожен. Если, как я желаю, мои полномочия не будут продлены, то мои опасения ограничатся июнем и квинктилием. Пусть будет так! В течение двух месяцев Бибул устоит. Что будет с тем, кого я оставлю — особенно если брата? Или что будет со мной, если я не уеду так скоро? Замешательство великое. Я все же сговорился с Дейотаром, что он прибудет в мой лагерь со всеми своими силами. У него тридцать когорт по четыреста человек, вооруженных по нашему образцу, и две тысячи всадников. Он будет для подкрепления, пока не приедет Помпей, который указывает мне в своем письме, что он берет на себя это дело. Парфяне зимуют в нашей провинции; ожидается сам Ород. Что еще нужно? Дело не малое.

15. Что касается эдикта Бибула, то в нем нет ничего нового, кроме оговорки, о которой ты мне написал, как о «чересчур тяжком ущербе для нашего сословия»[968]. Я, со своей стороны, располагал равносильной, но более прикрытой, взятой из азиатского эдикта Квинта Муция, сына Публия[969]: «Кроме случая, когда сделка заключена так, что ее нельзя поддерживать по справедливости», причем я во многом последовал примеру Сцеволы, в частности, в том, в чем греки усматривают предоставление им свободы, а именно — чтобы дела между греками разбирались на основании их законов. Этот эдикт краток вследствие моего разделения; так как я счел нужным издать эдикт, состоящий из двух глав: первая относится к провинции, и в ней говорится об отчетах городов, о долгах, о росте, о долговых обязательствах, и в ней же все насчет откупщиков; вторая — к тому, что невозможно достаточно хорошо разрешить без эдикта: о наследовании, о владении, о продаже имущества, о назначении старшин; все это обычно испрашивается и осуществляется на основании эдикта. Третью главу о прочем судопроизводстве я оставил ненаписанной. Я постановил, что в этих делах я буду сообразовываться в своих решениях с эдиктами, изданными в Риме. Так и я поступаю и до сего времени удовлетворяю всех; греки же восхищены тем, что их дела разбирают не-граждане судьи. «Во всяком случае бездельники», — скажешь ты. Что в том? Им все-таки кажется, что они добились автономии. Ваших же полных достоинства граждан, думается мне, судят сапожник Турпион и скупщик голосов Веттий.

16. Ты, видимо, хочешь знать, как я поступаю с откупщиками. Отношусь к ним, как к любимцам, угождаю, хвалю на словах, уважаю, но стараюсь, чтобы они никому не были в тягость. Самый большой парадокс в том, что плату за ссуду, установленную ими путем соглашений, сохранил даже Сервилий[970]. Я поступаю так: назначаю довольно отдаленный срок и заявляю, что установлю рост в размере одной сотой в месяц, если они заплатят до этого срока; если же не заплатят, то на основании соглашения. Таким образом, и греки платят с терпимым ростом, и откупщикам это очень приятно, так как они получают всего вдоволь — почестей на словах и множество приглашений. Что еще? Все они со мной в такой дружбе, что каждый из них считает себя моим особенно близким другом. Тем не менее ничего им... остальное ты знаешь.

17. Насчет статуи Африканского (о несовместимые вещи! но именно этим твое письмо и доставило мне такое удовольствие). Что ты? Это Сципион Метелл[971] не знает, что его прадед не был цензором? А между тем на той статуе, которая недавно поставлена на возвышении у храма Опс[972], написано не что иное, как «Консул»; на той же, которая находится около Поликлесова Геркулеса, написано «Цензор». Обе они относятся к одному и тому же лицу; на это указывает положение, одеяние, перстень и, наконец, самый облик. Но, клянусь тебе, когда я заметил изображение Африканского с подписью Серапиона среди отряда позолоченных конных статуй, которые этот Метелл расставил на Капитолии, я подумал, что это ошибка мастера, теперь же вижу, что это ошибка Метелла.

18. О позорное невежество в истории! То заблуждение насчет Флавия и фаст, если это и нехорошо, присуще всем, и ты прекрасно поступил, высказав свое сомнение, а я едва не разделил распространенного мнения, как это часто бывает у греков.

Кто только не говорил, что Эвполид[973], принадлежащий к древней комедии, был выброшен в море Алкивиадом во время его плавания в Сицилию? Эратосфен[974] это опроверг, приводя комедии, которые тот поставил позже этого времени. Разве Дурид Самосский[975], добросовестный историк, заслуживает осмеяния именно за то, что он разделял заблуждение многих? Кто не говорил, что Залевк[976] написал законы для локров? Разве Феофраст[977] теряет свое значение, если твой друг Тимей[978] ставит это ему в вину? Но не знать, что твой прадед не был цензором, позорно, особенно когда после его консульства ни один из Корнелиев не был цензором при его жизни.

19. Ты пишешь о Филотиме и об уплате 20 600 000 сестерциев. Я слыхал, что Филотим приехал в Херсонес в январские календы, но до сего времени я не получил от него никаких известий. Камилл[979] пишет, что принял мои счета. В каком они состоянии, мне не известно и хочется знать. Но об этом, быть может, удобнее немного позднее и при встрече.

20. Меня, мой Аттик, взволновали твои слова почти в конце твоего письма. Ведь ты пишешь: «О чем еще?». А затем самым дружеским образом заклинаешь меня не забывать о своей бдительности и следить за тем, что происходит. Разве ты что-нибудь узнал о ком-либо? Хотя ничего в этом роде и нет, — до этого далеко, и это не укрылось бы и не укроется от меня, но мне показалось, что это твое столь заботливое напоминание на что-то указывает.

21. Что касается Марка Октавия[980], то я еще раз повторяю тебе, что ты ответил ему прекрасно; хотелось бы только, чтобы несколько увереннее. Дело в том, что Целий прислал ко мне вольноотпущенника с заботливым письмом, в котором говорится о пантерах и городских общинах. Я ответил, что я огорчен по поводу второго: если бы я оставался в тени и в Риме не было известно, что в моей провинции не взимается ни гроша, кроме как на погашение долгов, — причем я ему объяснил, что не нахожу допустимым ни собирать деньги для себя, ни взимать для него, и посоветовал ему, которого я глубоко люблю, жить более бережливо, после того как он обвинял других; на первое я указал, что с моим добрым именем несовместимо, чтобы во время моего наместничества кибирцы по официальному приказу ловили зверей.

22. Благодаря твоему письму Лепта вне себя от радости. Право, оно написано прекрасно и весьма расположило его ко мне. Твоей дочке я благодарен за привет, который она любезно поручила тебе передать мне в твоей приписке; я также благодарен Пилии, но та обязала меня больше своим приветом мне, которого она ранее никогда не видела. Так и ты передай привет им обеим. Канун январских календ, которым было помечено твое письмо, послужил для меня приятным напоминанием о прекрасной клятве, которой я не забыл[981]. В тот день я в своей тоге с пурпурной каймой был Великим[982]. Ответил тебе на все — не золотым за медное, как ты просил, а равным за равное.

23. Но вот другое небольшое письмо от тебя, которое я не оставлю безответным. Лукцей, право, вполне мог позаботиться о тускульской усадьбе, если бы случайно не обычное происшествие с флейтистом[983]. Мне хотелось бы знать его состояние. Наш Лентул, я слыхал, объявил о продаже всего, за исключением своей тускульской усадьбы. Очень хочу видеть их свободными от долгов; желаю этого также Сестию; присоедини, если угодно, Целия. К ним всем подходят слова:

Вызов стыдились отвергнуть, равно и принять ужасались[984].

О намерении Куриона добиться возвращения Меммия[985] ты, я думаю, слыхал. Что касается долга Эгнация Сидицинского, то я не теряю надежды, но она не велика. О тяжело больном Пинарии, которого ты мне препоручаешь, Дейотар заботится самым внимательным образом. Ответил также на более короткое письмо.

24. Пока я буду в Лаодикее, то есть до майских ид, пожалуйста, беседуй со мной посредством писем возможно чаще, а по приезде в Афины шли ко мне письмоносцев при всяком удобном случае; ведь мы уже будем знать о событиях в Риме, о провинциях, а все эти дела перенесены на март месяц.

25. Но послушай! неужели вы уже вырвали у Цезаря пятьдесят аттических талантов через Герода? Этим, слыхал я, вы сильно рассердили Помпея, ибо он полагает, что вы съели его деньги и что Цезарь проявит большее усердие при постройке храма в Роще[986]. Я узнал об этом от Публия Ведия, большого бездельника, но тем не менее близкого друга Помпея. Этот Ведий встретился мне со своими двумя колясками, повозкой, запряженной лошадьми, лектикой и многочисленными рабами, за каждого из которых ему придется заплатить по сто сестерциев, если Курион проведет свой закон[987]. Кроме того, в коляске он вез кинокефала[988]; в диких ослах также не было недостатка. Никогда не видывал я большего ничтожества. Но выслушай окончание. В Лаодикее он останавливался у Помпея Виндулла и оставил там свое имущество, когда поехал ко мне. Тем временем Виндулл умирает. Так как полагали, что его имущество должно было перейти к Помпею Великому, то в дом Виндулла является Гай Венноний. Опечатывая все, он обнаруживает Ведиевы вещи, среди которых оказалось пять небольших изображений матрон: среди них одно сестры твоего друга, человека тупого, носящего это имя, и жены того милого[989], столь благодушно это переносящего. Я хотел кстати поведать тебе об этом: ведь мы оба отменно любопытны.

26. Пожалуйста, обрати внимание еще на одно. Я слыхал, что Аппий устраивает в Элевсине преддверие. Буду ли я глупцом, если также устрою его в Академии[990]? «Полагаю, что будешь», — скажешь ты. Так напиши мне это самое. Право, самые Афины очень нравятся мне. Хочу там поставить какой-нибудь памятник; ложных надписей на статуях, воздвигнутых другими, не терплю. Но пусть будет так, как ты захочешь. Сообщи мне, на какой день приходятся Римские мистерии[991] и как ты провел зиму. Береги здоровье. На семьсот шестьдесят пятый день после битвы при Левктре[992].

CCLII. Квинту Минуцию Ферму, в провинцию Азию

[Fam., XIII, 54]

Лаодикея, февраль 50 г.

Марк Туллий Цицерон шлет привет пропретору Ферму.

Мне приятно многое, что ты сделал под влиянием моей рекомендации, а прежде всего твое столь благожелательное обхождение с Марком Марцилием, сыном моего друга и переводчика[993]. Ведь он приехал в Лаодикею и сообщил мне о своей глубочайшей благодарности тебе и мне за твое отношение к нему. Поэтому мне остается просить тебя, так как ты обязываешь своими услугами благодарных людей, тем охотнее помогать им и постараться, насколько это допустят твои правила, чтобы тещу молодого человека не привлекали к суду. Я и ранее усердно рекомендовал Марцилия, а теперь гораздо усерднее, потому что узнал исключительную и почти невероятную честность, воздержанность и скромность отца Марцилия во время его продолжительной службы у меня.

CCLIII. Квинту Минуцию Ферму, в провинцию Азию

[Fam., XIII, 57]

Лаодикея, март 50 г.

Цицерон пропретору Ферму привет.

1. Чем более я с каждым днем на основании писем и известий убеждаюсь в том, что в Сирии происходит большая война, тем настоятельнее прошу тебя, во имя тесной дружбы, при первом же удобном случае отослать ко мне легата Марка Аннея, ибо понимаю, что он своими стараниями, советами и знанием военного дела может чрезвычайно помочь мне и государству. Если бы не столь важное для него дело, то ничто бы не заставило ни его уехать от меня, ни меня отпустить его от себя. В Киликию думаю отправиться приблизительно в майские календы. Аннею надлежит возвратиться ко мне до этого срока.

2. Что я тщательнейшим образом обсуждал с тобой при встрече и в письмах, о том я еще и еще прошу тебя теперь: постарайся, чтобы он завершил свое дело с жителями Сард, в соответствии с правотой дела и в соответствии со своим достоинством. Беседуя с тобой в Эфесе, я понял из твоих слов, что ты во всем благожелателен ради самого Марка Аннея. Тем не менее, пожалуйста, считай, что ты не можешь сделать для меня ничего более приятного, нежели если я пойму, что он при твоем посредстве завершил свое дело к своему удовлетворению. Еще и еще прошу тебя сделать это возможно скорее.

CCLIV. Марку Целию Руфу, в Рим

[Fam., II, 11]

Лаодикея, 4 апреля 50 г.

Император Марк Туллий Цицерон шлет привет курульному эдилу Марку Целию.

1. Неужели, по-твоему, когда-либо может случиться, чтобы мне нехватило слов и притом не только ваших, ораторских, но и обычных, наших? Между тем я их не нахожу по той причине, что меня чрезвычайно тревожит, что именно будет решено насчет провинций. Я испытываю удивительную тоску по Риму, невероятную по своим и прежде всего по тебе, я пресыщен провинцией, — потому ли, что я, видимо, достиг такой степени славы, что мне следует не столько стремиться к увеличению, сколько опасаться судьбы, или же потому, что все это дело недостойно моих сил, так как я и могу и привык выдерживать большее бремя государственных дел, или же потому, что над нами нависла угроза большой войны, которой я, видимо, избегну, если уеду к установленному сроку.

2. Что касается пантер, то, по моему распоряжению, те, кто обычно охотится, действуют старательно; но их удивительно мало, а те, которые имеются, говорят, горько жалуются, что в моей провинции западни устраивают только для них одних; поэтому они, как говорят, решили уйти в Карию из моей провинции. Тем не менее все усердно стараются, а прежде всего Патиск. Все, что только будет, будет тебе; но что есть, я совершенно не знаю. Клянусь, твое эдильство доставляет мне много хлопот. Мне о нем напоминает этот день: ведь я пишу тебе как раз в день Мегаленсий[994].

3. Пожалуйста, пиши мне самым тщательным образом обо всем положении государства; ведь то, что узнаю от тебя, буду считать самым достоверным.

CCLV. От Марка Целия Руфа Цицерону, в провинцию Киликию

[Fam., VIII, 11]

Рим, апрель 50 г.

Целий Цицерону привет.

1. Твои моления[995] мучили меня не долго, но тяжко; ведь я наткнулся на трудный узел, ибо Курион, чрезвычайно к тебе расположенный, у которого всякими способами урывали комициальные дни[996], утверждал, что он никоим образом не может допустить назначения молений без того, чтобы не показалось, будто он по своей вине утратил то благо, которого он достиг благодаря неистовству Павла[997] и чтобы его не сочли корыстным предателем общественного дела[998]. Поэтому я снизошел до соглашения, и консулы подтвердили, что не назначат этих молений в этом году. Ясно, что тебе следует поблагодарить обоих консулов; Павла, во всяком случае, больше; ведь Марцелл ответил в том смысле, что он не возлагает надежды на эти моления[999], а Павел, что он вообще не объявит о них в течение этого года.

2. Мне было сообщено, что Гирр намерен говорить дольше обычного[1000]; я взялся за него: он не только не сделал этого, но, когда говорилось о жертвенных животных[1001] и он мог бы затянуть дело, если бы потребовал подсчета, он промолчал. Он только согласился с Катоном, который, высказавшись о тебе с почетом, не голосовал за моления. Третьим к ним присоединился Фавоний. Итак, каждого следует поблагодарить в соответствии с его природой и поведением: этих — потому что они только проявили благожелательность, вместо того чтобы высказать мнение, и когда могли воспрепятствовать, не боролись; Куриона же — потому что он ради тебя отказался от своего образа действий. Фурний же и Лентул, как им и следовало, обходили[1002] вместе со мной и старались, словно это было их дело. Могу похвалить также содействие и усердие Бальба Корнелия, ибо он настойчиво говорил с Курионом и сказал, что он нанесет обиду Цезарю, если поступит иначе, затем поставил под подозрение его верность. Домиции, Сципионы, правда, голосовали утвердительно, но не хотели, чтобы было проведено; когда они прерывали, чтобы вызвать запрет в этом деле, Курион очень тонко им ответил, что он с тем большим удовольствием не налагает запрета, что, как он видит, некоторые, голосующие утвердительно, не хотят, чтобы было принято.

3. Что касается государственных дел, то вся борьба направлена на одно дело — о провинциях. До сего времени Помпей вместе с сенатом, по-видимому, прилагали все усилия к тому, чтобы в ноябрьские иды Цезарь выехал. Курион решил скорее подвергнуться всему, нежели допустить это; свои остальные дела он бросил. Но наши, которых ты хорошо знаешь, не осмеливаются доводить дело до решительной борьбы. Положение в целом следующее: Помпей, словно он не нападает на Цезаря, но стоит за то, что он считает подходящим для него, говорит, что Курион ищет раздоров; однако он очень не хочет и положительно боится избрания Цезаря консулом, прежде чем тот не передаст войска и провинции. Он встречает достаточно злой прием у Куриона, и все его второе консульство[1003] подвергается нападкам. Говорю тебе: если на Куриона будут давить всеми способами, Цезарь защитит в его лице того, кто наложит запрет; если же — а кажется это так — испугаются, Цезарь останется, доколе ему будет угодно.

4. Какое мнение высказал каждый, указано в записках о событиях в Риме[1004]; из них ты и отбери, что достойно. Многое пропусти, прежде всего болтовню об играх и похоронах и о прочих пустяках; больше там полезного. Наконец, я предпочитаю забрести в эту область, с тем чтобы ты услыхал, чего не желаешь, но чтобы не было пропущено что-нибудь нужное. Рад, что ты проявил заботу о Ситтиевом деле; но так как ты подозреваешь, что те, кого я к тебе прислал, оказались не вполне честными, прошу тебя поступать, словно ты управитель.

CCLVI. От Марка Порция Катона Цицерону, в провинцию Киликию[1005]

[Fam., XV, 5]

Рим, конец апреля 50 г.

Марк Катон шлет привет императору Марку Цицерону.

1. С удовольствием делаю то, к чему меня побуждают и дела государства и наша дружба: радуюсь тому, что твоя доблесть, неподкупность, заботливость, которые ты обнаружил при чрезвычайных обстоятельствах[1006] — в Риме одетый в тогу, вооруженный на чужбине, — проявляются с одинаковой настойчивостью. Поэтому то, что я мог сделать в согласии со своим убеждением, — своим мнением и постановлением воздать хвалу за то, что благодаря твоей неподкупности и продуманным действиям защищена провинция, спасено царство Ариобарзана и сам царь, союзники опять благоприятно относятся к нашей власти, — я сделал.

2. Назначению молений[1007], если ты предпочитаешь, чтобы мы за то, в чем ничего не произошло случайно, но все было обеспечено ради государства твоим высоким предвидением и воздержанностью, возблагодарили бессмертных богов, а не приписали этого тебе, — я радуюсь. Но если ты считаешь моления предвестниками триумфа и именно потому и предпочитаешь, чтобы было прославлено событие, а не ты сам, то я скажу, что и за молениями не всегда следует триумф и много славнее триумфа, если сенат признает, что провинция удержана и сохранена скорее мягкостью и неподкупностью императора, чем военной силой и благоволением богов, что я и высказал в своем мнении.

3. И я, против своего обыкновения, для того и пишу тебе об этом более подробно, чтобы ты — чего я особенно хочу — уяснил себе мои старания убедить тебя в том, что я для твоего возвеличения желал того, что я признал самым значительным, v радуюсь осуществлению того, что предпочел ты. Будь здоров и люби меня, и, идя избранным тобой путем, показывай союзникам и государству пример строгости и заботливости

CCLVII. Титу Помпонию Аттику, в Эпир

[Att., VI, 2]

Лаодикея, начало мая 50 г.

1. Когда твой вольноотпущенник Филоген приехал ко мне в Лаодикею приветствовать меня и сказал, что немедленно выезжает морем к тебе, я дал ему это письмо в ответ на то, которое я получил от письмоносца Брута, и отвечу сначала на твою последнюю страницу, которая мне доставила большое огорчение, так как Цинций написал тебе о своем разговоре со Стацием[1008]. В этом меня больше всего огорчает заявление Стация, будто бы и я одобряю это решение. Одобряю ли? Об этом я бы сказал только одно: я желаю быть связанным с тобой узами самого близкого свойства, хотя самыми тесными являются узы любви. От желания хоть на сколько-нибудь ослабить соединяющую нас связь я так далек.

2. Но я часто убеждался в том, что он[1009] не раз с горечью многое говорил о своих делах, и я часто смягчал его гнев. Полагаю, ты это знаешь. Во время этих своих разъездов и похода я часто видел его горящим гневом, часто успокоившимся. Что написал он Стацию, не знаю. Что бы он ни собирался предпринять по такому делу, все же не следовало писать об этом вольноотпущеннику. Со своей стороны, приложу величайшее старание, чтобы что-нибудь не произошло так, как мы не хотим и как не надо. К тому же недостаточно, чтобы в деле такого рода каждый отвечал только за себя; ведь наибольшая часть его обязательств относится к мальчику, вернее, уже к юноше Цицерону, в чем я постоянно убеждаю его. Как мне кажется, тот очень любит мать, как он и должен, и удивительно привязан к тебе. Но мальчик обладает, правда, большим, но все же непостоянным умом; руководить им для меня достаточный труд.

3. Так как я ответил на твою последнюю страницу первой своей, возвращусь теперь к твоей первой. В том, что все города Пелопоннеса приморские, я поверил картам не какого-нибудь негодного человека, а Дикеарха[1010], одобряемого даже тобой; в повествовании Херона о Трофонии он во многих местах укоряет греков за то, что они в такой степени держатся берега моря, и не делает исключения ни для одной местности в Пелопоннесе. Хотя этот автор и внушал мне доверие (ведь он был подлинным историком и жил на Пелопоннесе), я все-таки удивлялся и, с трудом веря, побеседовал с Дионисием, а он сначала был озадачен, а затем, так как был об этом Дикеархе не менее высокого мнения, нежели ты о Гае Вестории, а я о Марке Клувии[1011], не сомневался, что мы должны поверить ему. Дикеарх полагал, что к Аркадии относится некий приморский Лепрей, а Тенея, Алифера и Трития казались ему новыми поселениями, и он подтверждал это на основании перечня кораблей[1012], где о них не упоминается. Таким образом, я заимствовал это место у Дикеарха в тех же выражениях. Но я знаю, что говорят «Флиасии»; исправь в своем списке: у меня так и значится. Вначале меня ввела в заблуждение аналогия: «Флиус», «Опус», «Сиус» и в то же время «Опунтии», «Сипунтии»; но я это немедленно исправил.

4. Вижу, что мои умеренность и воздержанность тебя радуют. Тем выше ты бы оценил их, если бы ты был здесь. Так во время суда, которым я был занят в Лаодикее от февральских ид до майских календ, разбирая дела всех диоцесов, кроме Киликии, я произвел чудеса. Так многие города были освобождены от всех долгов, многие сильно облегчены; все они, воспользовавшись своими законами и достигнув автономии, ожили. Я дал им двоякую возможность освободиться от долгов или облегчить себе их: первую — тем, что во время моего наместничества они не понесли никаких расходов (говоря «никаких», не выражаюсь гиперболически), никаких, повторяю, даже ни в четверть асса. Невероятно, насколько города поднялись благодаря этому.

5. К этому присоединяется вторая. В городах происходили необычайные хищения, которые ранее совершали сами греки, местные должностные лица. Я сам допросил тех, кто занимал должности в течение последних десяти лет; они открыто признались; поэтому они без бесчестья своими руками возвратили деньги населению, а население без всякого стона выплатило откупщикам, которым оно ничего не вносило в течение этого пятилетия, также и деньги, причитавшиеся за предыдущее пятилетие. Поэтому я дорог откупщикам, как глаз. «Благодарным людям», — скажешь ты; я это почувствовал. В своей остальной судебной деятельности я проявил опыт и мягкость, притом и удивительную доступность. Доступ ко мне менее всего напоминает провинциальные обычаи: отнюдь не через прислугу. На рассвете я брожу по всему дому, как некогда — кандидатом. Это — располагающее ко мне и великое дело и для меня еще не утомительное благодаря тому былому участию в походах.

6. В майские ноны я думал — в Киликию; проведя там июнь месяц (о, если б в мирной обстановке! ведь нам угрожает тяжелая война с парфянами), — использовать квинктилий на обратную дорогу: ведь годичный срок моего наместничества истекает в день за два дня до секстильских календ, и все-таки сильно надеюсь, что мне не продлят срока. Я получил римские акты[1013] за время вплоть до мартовских нон. Из них заключаю, что благодаря стойкости нашего Куриона будет обсуждаться все, что угодно, но только не вопрос о провинциях[1014]. Итак, надеюсь вскоре увидеться с тобой.

7. Перехожу к твоему или, лучше, нашему Бруту; ведь ты так предпочитаешь. Со своей стороны, я сделал все, что мог сделать в своей провинции или попытаться в царстве[1015]. Всеми способами я вел и веду переговоры с царем, посредством писем, разумеется; ведь он находился у меня в течение трех-четырех дней, в состоянии смятения, от которого я избавил его. Но и тогда, общаясь с ним, и потом в бесчисленных письмах я не переставал настоятельно просить его об уплате из уважения ко мне, советовать и убеждать его ради него самого. Я достиг многого, но в какой мере, точно не знаю ввиду дальности расстояния. Саламинян же (этих ведь я мог принудить) я заставил согласиться на уплату Скапцию всего долга, но с ростом в одну сотую, считая со дня последнего долгового соглашения, не с постоянной, но с ежегодно возобновляемой платой за ссуду[1016]. Они были готовы отсчитывать деньги, — Скапций не согласился. Как ты скажешь, что Брут хочет что-либо потерять? На основании условий займа ему следовало по четыре сотых. Это было неосуществимо, а если бы и было, то я не мог бы этого допустить. По слухам, Скапций глубоко раскаивается. Он говорил, что существующее постановление сената, чтобы суд производился на основании долгового обязательства, было принято из тех соображений, что саламиняне сделали заем в нарушение Габиниева закона[1017], а закон Авла запрещал суд в случае, когда деньги взяты таким образом; итак, сенат постановил, чтобы суд был произведен на основании того долгового обязательства. Теперь оно имеет такую же законную силу, как и прочие, но отнюдь не исключительную.

8. Думаю, что докажу Бруту законность этих моих действий, докажу ли тебе, — не знаю, Катону во всяком случае докажу. Но теперь возвращаюсь к тебе самому. Возможно ли, Аттик, прославляющий мое бескорыстие и тонкость обращения, чтобы

Своими ты осмелился устами.

— как говорит Энний, просить меня дать Скапцию всадников для взыскания денег? Разве ты, будь ты со мной, ты, который иногда пишешь, что ты терзаешься из-за того, что ты не вместе со мной, позволил бы мне это сделать, если бы я захотел? «Не более пятнадцати», — говоришь ты. Со Спартаком[1018] вначале было меньше. И чего только не сделали бы эти злодеи на таком беззащитном острове! Не сделали бы? Да нет же! Чего только они не сделали до моего приезда! Они столько дней продержали саламинский сенат запертым в курии, что несколько человек умерло от голода. Ведь Скапций был префектом Аппия и получил отряды от Аппия. И вот ты, чье лицо, клянусь, у меня всегда перед глазами, когда я размышляю о каком-либо долге и славе, ты, повторяю, просишь, чтобы Скапций был префектом! По другому поводу я принял за правило не делать префектами никого из дельцов и получил одобрение Брута. Чтобы он располагал отрядами конницы? Почему именно ими, а не когортами? Из-за своих расходов Скапций становится расточителем.

9. «Старейшины согласны», — говорит он. Знаю, ибо они приезжали ко мне в самый Эфес и с плачем сообщили о преступлении всадников и своем бедственном положении. Поэтому я тотчас же послал письмо с приказом всадникам удалиться к определенному сроку, и за это, а затем за другое саламиняне превознесли меня до небес в своих постановлениях. Но что за надобность в коннице теперь? Ведь саламиняне платят, — разве что мы, быть может, оружием пожелаем добиться, чтобы рост исчислялся в четыре сотых. И я когда-либо осмелюсь читать или даже прикоснуться к тем книгам, которые ты расхваливаешь[1019], если я совершу что-нибудь в этом роде? В этом деле ты с чрезмерной любовью, говорю я, отнесся к Бруту, любезнейший Аттик, а ко мне, боюсь, — с малой. Но я написал Бруту, что ты писал мне об этом.

10. Теперь об остальном. В защиту Аппия[1020] я здесь делаю все, в пределах дозволенного честью, но вполне охотно. При этом у меня вовсе нет неприязни, а Брута я люблю, и Помпей, которого я, клянусь, с каждым днем все больше и больше почитаю, удивительно настойчив по отношению ко мне. Ты слыхал, что сюда едет Гай Целий в качестве квестора. Не знаю, почему, но то дело Паммена[1021] не нравится мне. В Афинах надеюсь быть в сентябре месяце. Очень хотел бы знать, когда ты выедешь. По твоему письму из Коркиры я сужу о благонравии Семпрония Руфа[1022]. Чего тебе еще? Завидую могуществу Вестория.

Хочется поболтать еще кое о чем, но светает. Толпа[1023] ожидает меня, Филоген торопится. Итак будь здоров. Когда будешь писать, передашь от меня пожелание здоровья Пилии и нашей Цецилии[1024]. Прими привет от моего Цицерона.

CCLVIII. Марку Целию Руфу, в Рим

[Fam., II, 13]

Лаодикея, начало мая 50 г.

Император Марк Туллий Цицерон шлет привет курульному эдилу Марку Целию.

1. Хотя я и редко получаю от тебя письма (возможно, не все они доходят), но они приятны. Однако как благоразумно, как глубоко заботливо и продуманно то, которое я получил недавно! Хотя я и решил, что мне следует во всем поступать, как ты советовал, тем не менее мои решения укрепляются, когда я чувствую, что таково же мнение людей, подающих благоразумные искренние советы.

2. Как я тебе не раз говорил, я глубоко почитаю Аппия, и я понял, что он стал меня почитать тотчас же после того как мы прекратили вражду. Ведь как консул[1025] он оказал мне почет; он был приятным другом, и предавался тем занятиям, каким предавался и я. Что я ему не отказывал в услугах, тому свидетелем ты, к которому присоединился Фаний, как уже, полагаю, свидетель из комедии. Клянусь, я даже оценил его выше, так как почувствовал, что он любит тебя. Далее, что я всецело предан Помпею, ты знаешь; что я люблю Брута, ты понимаешь. Почему бы мне не пожелать сближения с человеком цветущего возраста, известным своим богатством, почетом[1026], дарованием, детьми[1027], близкими, родственниками, друзьями, особенно с моим коллегой[1028], и притом преданным мне в том, что относится к славе и учению нашей коллегии? Пишу об этом более пространно, так как в своем письме ты слабо намекаешь, что несколько сомневаешься в моем расположении к нему. Ты, уверен я, кое-что слыхал; верь мне, это ложно, если ты что-либо слыхал. Мои постановления и мой образ действий несколько не походят на его способ управления провинцией. На основании этого кое-кто, возможно, заподозрил, что я расхожусь с ним вследствие неприязни, а не различия во взглядах. Однако я ничего не делал и не говорил с намерением повредить его доброму имени, а после этого дела и безрассудного поступка нашего Долабеллы[1029] я предложу ему свое заступничество ввиду грозящей ему опасности.

3. В том же письме ты говорил о сонной болезни государства. Я очень обрадовался и ликовал, что наш друг[1030] окоченел от бездействия. Но последняя страничка твоего собственноручного письма меня поразила. Что ты? Курион теперь защищает Цезаря? Кто, кроме меня, мог бы это подумать? А я, клянусь, так и полагал. Бессмертные боги! как мне нехватает смеха, которым мы бы посмеялись над этим.

4. Так как я закончил судопроизводство, улучшил благосостояние городов, сохранил для откупщиков также остатки за прошлое пятилетие без каких-либо жалоб союзников и был приятен частным лицам и высшего и низшего звания, я намеревался отправиться в майские дни в Киликию и, посетив ближайшие летние лагеря и распорядившись насчет войска, уехать в соответствии с постановлением сената. Жажду видеть тебя эдилом и испытываю необычайную тоску по Риму, по всем своим и прежде всего по тебе.

CCLIX. Квинту Минуцию Ферму, в провинцию Азию

[Fam., II, 18]

Лаодикея, начало мая 50 г.

Император Марк Туллий Цицерон шлет привет пропретору Квинту Ферму.

1. Я чрезвычайно рад, что услуга, оказанная мной Родону, и прочие мои старания по отношению к тебе и твоим приятны тебе, приятнейшему человеку, и знай, что я с каждым днем все больше забочусь о твоем достоинстве, которое, впрочем, ты сам настолько возвеличил своей неподкупностью и мягкостью, что, кажется, ничего невозможно прибавить.

2. Но я, изо дня в день размышляя о твоем образе действий, все больше и больше одобряю тот мой совет, который я вначале высказал нашему Аристону, как только он приехал ко мне: ты навлечешь на себя жестокую вражду, если нанесешь бесчестие влиятельному и знатному молодому человеку[1031]. А бесчестию он, клянусь, подвергнется без сомнения, ибо у тебя нет никого, кто был бы выше его по должности; он же, не говоря уже о знатном происхождении, тем и превосходит твоих легатов, честнейших мужей и бескорыстнейших людей, что он квестор и твой квестор. Вижу, тебе никто не может повредить, разгневавшись на тебя, однако не хочу, чтобы трое братьев очень высокого происхождения, деятельных и не лишенных красноречия, были на тебя в гневе, особенно в законном. В течение трехлетия они, как вижу, один за другим будут народными трибунами.

3. Кто знает, как сложатся обстоятельства в государстве? Мне представляется, что они будут тревожными. Почему бы мне желать, чтобы ты испытал страх перед трибуном, особенно когда ты, без упрека с чьей бы то ни было стороны, можешь предпочесть квестора легатам из числа бывших квесторов? Если он окажется достойным своих предков, на что я надеюсь и чего желаю, то в какой-то степени слава падет на тебя; если же он в чем-нибудь погрешит, то погрешит всецело во вред себе, вовсе не во вред тебе.

Так как я выезжаю в Киликию, я счел нужным написать тебе, что мне приходило на ум, как важное для тебя, по моему мнению. Я бы хотел, чтобы то, что ты совершишь, одобрили боги. Но если ты послушаешь меня, ты будешь избегать недружелюбия и заботиться о покое в будущем.

CCLX. Гаю Меммию Гемеллу

[Fam., XIII, 2]

Лаодикея, май (?) 50 г.

Цицерон Меммию привет.

Я в хороших отношениях с Гаем Авианом Эвандром[1032], который живет в твоем святилище[1033], а с его патроном Марком Эмилием — в самых дружеских. И вот я настоятельнее обычного прошу тебя, если только это не обременит тебя, пойти ему навстречу в смысле жилища. Ибо в связи с начатыми им многочисленными работами для многих лиц ему неудобно переселяться в квинтильские календы. Моя скромность не позволяет мне быть более многословным в своей просьбе; однако не сомневаюсь в том, что если это не имеет для тебя никакого или имеет только небольшое значение, то ты отнесешься к этому так, как отнесся бы я, если бы ты о чем-либо попросил меня. Ты, во всяком случае, меня очень обяжешь.

CCLXI. Гаю Меммию Гемеллу

[Fam., XIII, 3]

Лаодикея, 50 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет Гаю Меммию.

Обойдись, пожалуйста, так, как ты обещал мне при нашей встрече, с Авлом Фуфием, одним из моих самых близких друзей, глубоко меня уважающим и чрезвычайно мне преданным, образованным человеком, вполне достойным самой большой благожелательности и твоей дружбы. Это будет мне так приятно, как ничто никогда; кроме того, ты его навсегда свяжешь с собой узами высшего долга и глубочайшего уважения.

CCLXII. Аппию Клавдию Пульхру, в Рим

[Fam., III, 10]

Лаодикея, начало мая 50 г.

Марк Туллий Цицерон шлет привет Аппию Пульхру.

1. Когда мне сообщили о безрассудстве тех, кто создает тебе затруднения[1034], то, хотя я и был сильно взволнован первым известием, потому что ничто не могло случиться в такой степени против моих ожиданий, тем не менее, как только я пришел в себя, прочее показалось мне чрезвычайно легким, так как я возлагал и величайшую надежду на тебя и великую на твоих, и мне приходило на ум многое, заставлявшее меня полагать, что эта тревога даже послужит тебе во славу. Но меня сильно огорчило, что этот замысел твоих недоброжелателей, как мне казалось, вырвал у тебя вполне определенный и вполне законный триумф. Но если ты будешь этому придавать такое же значение, какое я всегда считал нужным придавать, то поступишь благоразумно и как победитель отпразднуешь вполне законный триумф по поводу огорчения своих недругов. Ведь я вижу ясно, что благодаря твоим силам, средствам, мудрости будет так, что твои недруги горько раскаются в своей несдержанности. Что же касается меня, то, призывая в свидетели всех богов, торжественно обещаю тебе в защиту твоего достоинства (предпочитаю говорить именно так, а не «ради твоего спасения») взять на себя в этой провинции, которой ты управлял, обязанности и роль ходатая, если дело идет о просьбах близкого, усилиях человека, любимого в городах (как я надеюсь), авторитете императора, его влиянии. Я хочу, чтобы ты и требовал и ожидал от меня всего; исполнением своего долга я превзойду твои расчеты.

2. Квинт Сервилий[1035] вручил мне твое совсем краткое письмо, которое тем не менее показалось мне слишком длинным, ибо я счел, что мне наносят обиду тем, что меня просят. Я бы не хотел, чтобы представился случай, когда бы ты мог понять, как высоко я ставлю тебя, как высоко Помпея, — его одного из всех я ставлю очень высоко, как я и должен, — как высоко Брута (впрочем, при повседневном общении ты понял бы, как ты и поймешь), но раз этот случай представился, то я, если что-либо будет мной упущено, признаю, что я совершил преступление и допустил позорный поступок.

3. Помптин[1036], с которым ты обошелся с особенным и исключительным доверием, — я сам свидетель этой твоей услуги, — ручается тебе в памяти и расположении, с каким он должен к тебе относиться. После того как он, совершенно против моего желания, уехал от меня, вынужденный к этому своими чрезвычайно важными делами, он тем не менее, уже готовясь сесть на корабль, увидев, что это имеет значение для тебя, возвратился из Эфеса в Лаодикею. Видя, что ты будешь располагать неисчислимыми стараниями этого рода, я никак не могу усомниться в том, что эта твоя тревога будет тебе во славу. Если же ты добьешься того, чтобы цензоры были избраны, и если будешь исполнять обязанности цензора так, как должен и можешь, то ты, предвижу я, навсегда станешь надежнейшим оплотом не только для себя, но и для всех своих. Бейся и прилагай все усилия к тому, чтобы мне никак не продлили полномочий, чтобы я, после того как удовлетворю тебя здесь, мог и там ревностно проявить свое расположение к тебе.

4. То, что ты пишешь мне об удивительных стараниях в твою пользу со стороны всех людей во всех сословиях, оказалось для меня менее всего удивительным и чрезвычайно приятным; об этом же мне подробно написали мои друзья. Поэтому я получаю большое удовольствие как от того, что воздается должное человеку, чья дружба для меня не только почетна, но и приятна, так и особенно от того, что в нашем государстве даже ныне, почти по общему признанию, сохраняется преданность к смелым и деятельным мужам, которая для меня всегда была единственной наградой за мои труды и бдение.

5. Но для меня оказалось чрезвычайно удивительным одно, — что молодой человек, которого я дважды путем чрезвычайной борьбы защитил в суде[1037], угрожавшем его гражданским правам, был настолько безрассуден, что, вступив на путь вражды с тобой, забыл о патроне всего своего благополучия и положения, особенно когда ты так богат и всяческими заслугами и средствами защиты, в то время как ему (я выражаюсь очень мягко) недостает многого. О его глупых и ребяческих речах мне уже давно подробно написал мой друг Целий; об этих речах его много писал и ты. Я, со своей стороны, раз он вступил на путь вражды с тобой, скорее порвал бы с ним давние отношения, нежели завязал бы новые: ведь в моей преданности тебе ты не должен сомневаться, и она ни для кого не тайна в провинции и не была ею в Риме.

6. Однако в твоем письме намечается некоторое подозрение и сомнение, на которое мне теперь не время жаловаться, но обелить себя необходимо. Где чинил я препятствия отправке в Рим какого-либо посольства для твоего прославления? Или в чем мог я, если бы открыто ненавидел тебя, нанести тебе меньший вред, а если бы ненавидел тебя тайно, то в чем бы я мог быть более явным недругом? А если бы я отличался таким вероломством, каким отличаются те, кто взваливает это на меня, то я, во всяком случае, не отличался бы такой глупостью, чтобы в затаенной ненависти обнаружить открытую вражду или проявить необычайное желание нанести вред в том, в чем я никак не могу тебе повредить. Помнится, ко мне кое-кто обращался — без сомнения, из Присоединенной[1038], чтобы сообщить мне, что для послов назначаются чрезмерные расходы. Я не столько приказал им, сколько высказал мнение, что расходы на посольства должны быть назначены в возможно большем соответствии с Корнелиевым законом[1039]. О том, что я именно в этом не проявил упорства, свидетельствуют отчеты городских общин, в которых каждая из них указала, сколько она хотела дать твоим послам.

7. Какой только лжи не наплели тебе ничтожнейшие люди! Что не только были отменены расходы, но что деньги потребовали и отобрали у управителей тех, кто уже выехал, и что по этой причине многие вообще не поехали. Я сетовал бы и жаловался бы тебе, если бы не предпочел, как я написал выше, обелить себя в твоих глазах в это трудное для тебя время, а не обвинять тебя, и не счел это более правильным. Поэтому я ничего не скажу о тебе — что ты поверил; скажу коротко о себе — почему ты не должен был поверить. Итак, если ты считаешь меня честным человеком, если считаешь меня достойным тех занятий и учения, которому я отдался с детства, если полагаешь, что я обладаю достаточным величием духа, не самой малой рассудительностью в величайших делах, то ты не должен признавать у меня не только никакого вероломства, коварства и лживости в дружбе, но даже никакой низости и мелочности.

8. Но если тебе угодно представлять себе меня лукавым и скрытным, то что могло бы менее соответствовать такой натуре, чем пренебрежение к приязни влиятельнейшего человека или нападки на его доброе имя в провинции после защиты его в Риме? Или же проявление враждебного отношения в том, в чем нисколько не повредишь? Или выбор для предательства того, что наиболее открыто свидетельствует о ненависти, но наносит самый ничтожный вред? Но почему бы мне относиться к тебе столь непримиримо, если, как я узнал от своего брата, ты не был мне недругом даже тогда, когда играть такую роль для тебя было почти неизбежно[1040]? Но было ли что-нибудь, о чем бы ты, после нашего примирения, к которому мы оба стремились, тщетно говорил со мной во время своего консульства[1041] и чего бы я не сделал или не поддержал, когда ты этого хотел? Дал ли ты мне какое-нибудь поручение, когда я провожал тебя в Путеолы[1042], в котором я не превзошел бы твоих ожиданий своей заботливостью?

9. Итак, если наибольшее лукавство в том, чтобы все обращать себе на пользу, то что, наконец, было для меня более полезным, что более соответствовало моей выгоде, как не союз с самым знатным и самым заслуженным человеком, чьи богатства, дарование, дети, родственники, близкие могли бы либо придать мне чести, либо послужить защитой? Однако, добиваясь твоей дружбы, я стремился ко всему этому не путем какого-то лукавства, но скорее некоторой мудрости. Как? Сколь сильны те узы, которыми я с такой великой охотой сковываю себя с тобой! Сходство склонностей, радость общения, наслаждение самой жизнью и образом жизни, взаимное понимание в беседе, углубленные занятия наукой[1043]. Но это — личные связи. Каковы же, наконец, общественные? Славное восстановление дружбы, при котором нельзя даже неумышленно допустить ошибки, чтобы не быть заподозренным в неискренности, участие в прославленной коллегии жрецов, в которой у наших предков не дозволялось не только нарушать дружбу, но даже принимать в число жрецов человека, который был бы недругом кому-либо из коллегии.

10. Если пропустить это, как оно ни многочисленно и важно, то кто когда-нибудь столь высоко кого-либо ценил, или мог, или должен был ценить, сколь высоко я — Гнея Помпея, свекра твоей дочери? Если вообще действительны заслуги, то я считаю, что благодаря ему мне возвращено отечество, дети, благоденствие, достоинство, я сам. Если приятность общения, — то какая дружба между консулярами была когда-нибудь в нашем государстве более тесной? Если те обычные проявления дружбы и взаимного уважения, то чего только он не совершил по отношению ко мне? Чем только не делился со мной? О каком деле, касающемся его, он предпочел поручить выступление в сенате в его отсутствие кому-нибудь другому? Чем только не желал он видеть меня превознесенным, к моей вящей славе? С какой, наконец, снисходительностью, с какой добротой отнесся он к моим усилиям в пользу Милона[1044], бывшего порой противником его действий? С каким рвением принял он меры к тому, чтобы меня при тех обстоятельствах не коснулась какая-либо ненависть, когда он защитил меня советом, защитил авторитетом, защитил, наконец, своим оружием! В это время он отличался такой строгостью, таким возвышенным духом, что не поверил бы не только какому-нибудь фригийцу или ликаонянину, как ты поступил в случае с послами, но и недоброжелательным речам самых высоких по положению людей[1045].

И вот, так как его сын является твоим зятем, и так как я понимаю, как ты дорог и близок Гнею Помпею и помимо этих родственных уз, то как же в таком случае должен я относиться к тебе? Особенно когда он мне прислал письмо, благодаря которому, будь я даже врагом тебе, кому я лучший друг, я все же смягчился бы и всецело вступил бы на путь повиновения воле и мановению человека, имеющего передо мной такие заслуги.

11. Но об этом достаточно. Это написано, пожалуй, даже более многословно, чем было необходимо. Теперь сообщу тебе о своих действиях и распоряжениях ...[1046], причем я действую и буду действовать, более имея в виду твое достоинство, нежели угрожающую тебе опасность. Ведь я надеюсь вскоре услышать о твоем избрании в цензоры. Обязанности этой должности, требующие величайшей силы духа и высшей мудрости, тебе, по моему мнению, следует обдумать внимательнее и тщательнее, чем то, что я совершаю ради тебя.

CCLXIII. Гаю Целию Кальду

[Fam., II, 19]

Лагерь у реки Пирама[1047], 21 июня 50 г.

Император Марк Туллий, сын Марка, внук Марка, Цицерон шлет привет квестору Гаю Целию, сыну Луция, внуку Гая, Кальду.

1. Когда я получил самое желанное для меня известие, что ты оказался моим квестором, я надеялся, что этот жребий будет для меня тем приятнее, чем дольше ты будешь находиться в провинции вместе со мной; ведь я придавал большое значение тому, чтобы к тесному общению, которое нам дал жребий, присоединились и дружеские отношения. Впоследствии, так как ни ты сам, ни кто-либо другой ничего не писали мне о твоем приезде, я опасался, как бы не случилось так, — чего я и теперь опасаюсь, — что я оставлю провинцию раньше, чем ты приедешь в провинцию. Однако, находясь в лагере, я за девять дней до квинтильских календ получил от тебя письмо, отправленное из Киликии и написанное с большой приветливостью, в котором легко можно усмотреть и твою обязательность и ум. Но в нем не было указано, ни откуда, ни когда оно послано, ни к какому времени тебя ждать, и тот, кто его доставил, не от тебя получил его, так что я не мог узнать, откуда или когда послано письмо.

2. Хотя все это и было неопределенным, я все-таки счел нужным направить к тебе с письмом своих рассыльных и ликторов. Если ты его получил своевременно, ты меня чрезвычайно обяжешь, если приедешь ко мне в Киликию возможно скорее. Ведь то, что мне так заботливо о тебе написали твой двоюродный брат Курий, мой ближайший друг, как тебе известно, а также близкий тебе Гай Вергилий[1048], мой лучший друг, правда, имеет для меня большое значение — такое, какое должна иметь внимательная рекомендация самых дружественных людей; но самый большой вес для меня имеет твое письмо, особенно когда в нем говорится о твоем достоинстве и о союзе между нами. Никто не мог оказаться более желательным для меня квестором[1049]. Поэтому всеми полномочиями, какими я только смогу тебя наделить, ...[1050] чтобы все поняли, что я принял во внимание достоинство твое и твоих предков. Но мне будет легче сделать это, если ты приедешь ко мне в Киликию, что, по-моему, важно и для меня, и для государства, и особенно для тебя.

CCLXIV. Марку Целию Руфу, в Рим

[Fam., II, 12]

Киликия, 50 г.

Император Марк Туллий Цицерон шлет привет курульному эдилу Марку Целию.

1. Положение в Риме действительно тревожило меня: мне сообщали о таких бурных народных сходках, о таком тягостном Квинкватре[1051]. О последующем я еще не слыхал, но более всего огорчает меня то, что при этом тягостном положении я не вместе с тобой смеюсь, если что-нибудь достойно смеха. А такого много, но писать об этом не решаюсь. Меня удручает, что до сих пор я об этом не получил от тебя никакого письма. Поэтому, хотя я, когда ты будешь читать это письмо, уже окончу годичный срок, тем не менее я хочу получить от тебя на обратном пути письмо, которое рассказало бы мне обо всем положении в государстве, чтобы я не приехал совсем как чужестранец. Никто не может сделать это лучше, чем ты.

2. Твой Диоген, скромный человек, вместе с Филоном уехал от меня в Пессинунте; они направились к Адиаторигу[1052], хотя и знали, что общее положение неблагоприятно и не принесет им выгоды. В Риме, в Риме оставайся, мой Руф, и живи в этом городе света. Всякое странствование (к этому мнению я пришел еще в юности) — мрак и ничто для тех, чья настойчивость, проявленная в Риме, может быть славной. О, если бы я оставался верен этому убеждению, раз я это твердо знаю! Клянусь, с одной нашей прогулочкой и беседой я не сравню всех выгод провинции.

3. Я надеюсь, что приобрел славу бескорыстного человека, я обязан ею не столько своим отказом от провинции[1053], сколько сохранением ее. «Надежду на триумф?» — говоришь ты. Триумф я справил бы достаточно славно, если бы не был так долго в тоске по всему, самому для меня дорогому. Но, как надеюсь, вскоре тебя увижу. Ты же шли мне навстречу письма, достойные тебя. Будь здоров.

CCLXV. Титу Помпонию Аттику, в Эпир

[Att., VI, 3]

Киликия, до 26 июня 50 г.

1. Хотя после того как я дал письмо к тебе твоему вольноотпущеннику Филогену, я не располагал новостями, тем не менее, когда я отправлял назад в Рим Филотима, понадобилось написать тебе несколько слов. Прежде всего о том, что тревожило меня более всего, — не потому, чтобы ты мог чем-нибудь помочь мне; ведь дело решается, а ты среди далеких племен:

И много волн в широком море Колышет между нами нот[1054].

Срок приходит, как видишь (ведь мне следует выехать из провинции за два дня до секстильских календ), а преемника мне не назначают. Кого оставить мне во главе провинции? Здравый смысл и общее мнение требуют, чтобы брата; во-первых, потому, что это почет, а предпочесть ему некого; во-вторых, он у меня единственный бывший претор. Ведь Помптин уже давно уехал от меня на основании уговора, ибо он исключался по этому условию. Квестора же никто не считает достойным этого, так как он «ненадежен, развратен, стяжатель».

2. Что же касается брата, то, во-первых, следующее: его уговорить, полагаю я, невозможно; ведь он ненавидит провинцию, и, клянусь, нет ничего более ненавистного, ничего более тягостного; во-вторых, если даже он не хочет отказать мне, то каков именно мой долг? Раз в Сирии, как считают, происходит большая война, и она, видимо, распространится на эту провинцию, а здесь защиты никакой и для войск снабжение отпущено на год, то покажется ли достойным моей любви оставить брата или достойным моей заботливости — оставить какие-то пустяки? Как видишь, меня гнетет большое беспокойство, большой недостаток совета. Что еще нужно? Все это дело мне не было нужно. Насколько лучше твое наместничество[1055]! Уедешь, когда захочешь, если случайно уже не уехал. Поставишь во главе Феспротии и Хаонии кого найдешь нужным. С Квинтом я еще не виделся, так что не знаю, можно ли будет его упросить, если я так решу. Однако я еще не знаю, как быть, если это возможно. Вот в каком положении это дело.

3. Остальное до сего времени полно и славы и благодарности, достойно тех книг, которые ты расхваливаешь[1056]: города спасены, откупщики удовлетворены с лихвой, никто не оскорблен, очень немногих покарал справедливый и строгий декрет, и притом нет никого, кто осмелился бы жаловаться; деяния достойны триумфа, но я не буду с жадностью домогаться его, а без твоего совета, конечно, совсем нет. При передаче провинции затруднительным бывает заключение, но в этом поможет какой-нибудь бог.

4. Что касается положения в Риме, то ты, разумеется, знаешь больше: ты узнаёшь и чаще и более достоверное. Право, я страдаю от того, что получаю сведения не из твоих писем. Сюда доходят неприятные известия о Курионе, о Павле; не потому, чтобы я видел какую-нибудь опасность, если Помпей будет стоять или хотя бы сидеть[1057]; только бы он был здоров! Но я, клянусь, страдаю из-за дурного оборота дела для моих близких друзей Куриона и Павла. Итак, если ты уже в Риме, или когда ты там будешь, то пришли мне, пожалуйста, общий обзор положения государства, какое я застану, чтобы я на основании этого мог себе представить и заранее продумать, с каким настроением мне подъезжать к Риму[1058]. Ведь до некоторой степени важно приехать не как чужестранец и гость.

5. Чуть не забыл сообщить: для твоего Брута, как я тебе часто писал, я сделал все. Жители Кипра готовы были уплатить, но Скапций не был доволен ростом в одну сотую с ежегодным возобновлением[1059]. Ариобарзан не более угодлив по отношению к Помпею благодаря его стараниям, нежели благодаря моим — по отношению к Бруту. Поручиться за него я все-таки не мог, ибо царь крайне беден, а я был так далеко от него, что мог действовать только посредством писем, которыми не переставал с ним сражаться. Вывод следующий: в денежных расчетах с Брутом обошлись более щедро, чем с Помпеем. Бруту заплатили в этом году около ста талантов; Помпею в течение шести месяцев обещано двести. А сколько я сделал для Брута в деле Аппия, едва можно выразить. Так из-за чего же мне беспокоиться? Его друзья — совершенные ничтожества — Матиний и Скапций, который, так как он не получил от меня конных отрядов, чтобы при их помощи притеснять Кипр, как он поступил до меня, и так как он не префект — а этого я не предоставил никому из дельцов (ни своему другу Гаю Веннонию, ни твоему — Марку Лению) и еще в Риме заявил тебе о своем намерении соблюдать это правило и остался непоколебимым в этом, — возможно, сердит на меня. Но как сможет жаловаться тот, кто отказался взять деньги, когда мог? По-моему, для Скапция, который был в Каппадокии, сделано достаточно. Приняв от меня должность трибуна[1060], которую я ему дал на основании письма Брута, он впоследствии написал мне о своем отказе от этого трибуната.

6. Есть некий Гавий; после того как я, по просьбе Брута, назначил его префектом, он, собака Публия Клодия, наговорил и сделал многое в ущерб моему доброму имени. Когда я направлялся в Апамею, он не сопровождал меня, а впоследствии, приехав в лагерь, он при своем отъезде не спросил меня, не поручу ли я ему чего-либо, и проявил ко мне явную неприязнь; за что, не знаю. Если бы он был у меня одним из префектов, то каким человеком счел бы ты меня? Мне, который никогда не переносил заносчивости могущественнейших людей, переносить ее от этого прихвостня? К тому же уделять ему некоторую долю благосклонности и почета — это больше, чем переносить. И вот, этот Гавий, увидав меня недавно в Апамее при своем отъезде в Рим, обратился ко мне так, как я едва ли бы осмелился обратиться к Куллеолу[1061]. «Где, — говорит, — прикажешь мне получить продовольствие, положенное префекту?». Я ответил мягче, чем надлежало, по мнению присутствовавших, — что я не велел выдавать продовольствие тем, чьими трудами не пользовался. Он ушел рассерженный.

7. Если слова этого бездельника могут подействовать на Брута, то можешь любить его один; твоим соперником я не буду. Но он, я полагаю, будет таким, каким должен быть. Я все-таки хотел, чтобы это дело было известно тебе, а ему я написал об этом самым подробным образом. Вообще (ведь мы с тобой наедине) Брут ни разу не прислал мне ни одного письма — даже в последний раз, насчет Аппия, — в котором не было бы чего-то надменного, необщительного.

У тебя однако часто на устах:

... но Граний И за себя постоит и царей ненавидит надменных[1062].

Однако этим он скорее вызывает у меня смех, нежели негодование. Но он, право, мало думает над тем, что пишет и кому.

8. Мальчик Квинт Цицерон, как я полагаю — нет, наверное, — прочел твое письмо к его отцу. Ведь он обычно вскрывает их — и это по моему совету, в случае, когда ему нужно знать содержание. Но в том письме было о твоей сестре то же, что ты мне. Я видел, что мальчик был очень расстроен. Он жаловался мне в слезах. Что еще нужно? Я подметил в нем удивительную любовь, мягкость и доброту. Тем более я надеюсь, что все будет так, как должно. Поэтому я хотел, чтобы ты знал это.

9. Не умолчу и вот о чем: Гортенсий сын в Лаодикее во время боев гладиаторов вел себя позорно и постыдно. Ради его отца я пригласил его к обеду в день его приезда[1063] и ради отца же больше ничего не сделал для него. Он сказал, что будет ожидать меня в Афинах, чтобы уехать вместе со мной. «Отлично», — говорю; ну, что мне было сказать? Но я совсем не придаю значения тому, что он сказал. Я этого не хочу, чтобы не оскорбить отца, которого я, клянусь, глубоко почитаю. Но если он будет моим спутником, то я поведу дело так, чтобы не оскорбить того, кого я менее всего хочу оскорбить.

10. Вот и все. Одно еще: пришли мне, пожалуйста, речь Квинта Целера против Марка Сервилия[1064]. Напиши мне как можно скорее. Если не о чем, то о том, что ничего не происходит, хотя бы через своего письмоносца. Пилии и дочери привет. Береги здоровье.

CCLXVI. Аппию Клавдию Пульхру, в Рим

[Fam., III, 11]

Лагерь у реки Пирама, июнь 50 г.

Марк Туллий Цицерон шлет привет Аппию Пульхру, как я надеюсь[1065], цензору.

1. Когда я находился в лагере у реки Пирама, мне в одно и то же время вручили два письма от тебя, которые Квинт Сервилий переслал мне из Тарса; одно из них было помечено апрельскими нонами; в другом, показавшемся мне более поздним, число не было указано. Итак, сначала отвечу на первое письмо, в котором ты пишешь мне об оправдании по обвинению в преступлении против величества[1066]. Хотя я уже очень давно узнал об этом из писем, от вестников и, наконец, благодаря молве — ведь об этом говорили вполне открыто, не потому, чтобы кто-нибудь мог думать иначе, но потому, что о прославленных мужах обычно ничего не сообщают тайно, — тем не менее твое письмо сделало это еще более радостным для меня, не только потому, что оно говорило яснее и подробнее, чем народная молва, но также потому, что мне казалось, что я поздравляю тебя больше, когда узнаю о тебе от тебя самого.

2. Итак, я мысленно обнял тебя в твое отсутствие, а письмо поцеловал и сам себя поздравил. Ведь то, что всем народом, сенатом, судьями воздается дарованию, настойчивости, доблести, — я, пожалуй, льщу себе сам, воображая, что это присуще мне, — полагаю, воздается также мне самому. Не тому, что исход суда над тобой оказался столь славным для тебя, удивлялся я, но тому, что нравы твоих недругов были столь дурными. «Какая разница, — скажешь ты, — быть ли обвиненным в подкупе избирателей или же в преступлении против величества?». По существу — никакой, ибо к первому ты не был причастен, а второе возвеличил. Тем не менее преступление против величества неопределенно[1067], хотя Сулла и не хотел, чтобы можно было безнаказанно шуметь против кого угодно. Напротив, преступление в подкупе избирателей настолько явно по своему составу, что человека можно либо бесчестно обвинить, либо защитить. И, в самом деле, как может остаться неустановленным, был ли произведен подкуп или не был? Но кому когда-либо казалось подозрительным прохождение тобой почетных должностей? Горе мне, что я не присутствовал! Какой бы смех я вызвал!

3. Что же касается суда за преступление против величества, то в твоем письме мне были чрезвычайно приятны два обстоятельства: одно — что тебя, как ты пишешь, защитило само государство, которое, даже располагая чрезвычайно большим числом честных и стойких граждан, должно было бы защищать таких мужей, а теперь тем более, что недостаток граждан всех должностных степеней и всех возрастов так велик, что столь осиротевшее государство должно дорожить такими защитниками; второе — что ты удивительно хвалишь верность и благожелательность Помпея и Брута. Радуюсь их доблести и чувству долга, как потому, что это близкие тебе люди, мои лучшие друзья, так и потому, что один из них — первый человек среди всех племен во все века, другой — уже давно первый среди молодежи[1068], вскоре, надеюсь, будет первым в государстве. Что же касается подкупленных свидетелей, которые должны быть заклеймены их согражданами, то, если Флакк[1069] еще ничего не сделал, это сделаю я на обратном пути через Азию.

4. Теперь перехожу ко второму письму. Оттого, что ты дал мне как бы очерк общего положения и состояния государственных дел, проницательность твоего письма меня чрезвычайно радует. Ведь я вижу и менее значительные опасности, нежели те, которых я боялся, и более сильную опору, если, как ты пишешь, «все силы государства отдались под водительство Помпея»; я также хорошо понял твою готовность и стремление защищать государство и получил удивительное удовольствие от этой твоей заботливости: при своей чрезвычайной занятости ты все-таки пожелал, чтобы я узнал о положении государства благодаря тебе. Что же касается авгурских книг, то сохрани их до времени нашего общего досуга; ведь когда я в своем письме требовал от тебя обещанного тобой, я полагал, что ты находишься близ Рима[1070], располагая полным досугом; теперь же, так как ты сам обещаешь, я буду ждать, вместо авгурских книг, всех твоих речей в обработанном виде.

5. Децим Туллий, которому ты дал поручения для меня, ко мне не явился, и со мной уже нет никого из твоих, кроме всех моих, которые все твои. Какое из моих писем ты называешь более сердитым, не понимаю. Я писал тебе дважды, тщательно обеляя себя, слегка обвиняя тебя в том, что ты быстро поверил насчет меня. Этот род попреков, право, мне казался дружеским; если же он не нравится тебе, не буду прибегать к нему впредь. Но если, как ты пишешь, это письмо не было красноречиво, знай — это было не мое. Подобно тому, как Аристарх[1071] не признает Гомеровым стиха, которого он не одобряет, так и ты — ведь я охотник до шуток — не считай моим того, что не будет красноречиво. Будь здоров, а во время цензуры, если ты уже цензор, как я надеюсь, много размышляй о своем прадеде[1072].

CCLXVII. Титу Помпонию Аттику, в Эпир

[Att., VI, 4]

В дороге, вскоре после 5 июня 50 г.

1. В Тарс я приехал в июньские ноны. Там многое встревожило меня: большая война в Сирии, большой разбой в Киликии, мои затруднения в управлении, так как до окончания годичного срока полномочий оставалось немного дней. Но самое трудное — это то, что на основании постановления сената я должен кого-то оставить во главе провинции. Самое нежелательное — назначение квестора Месциния; ведь о Целии[1073] никаких известий. Самым подходящим казалось оставить брата с военной властью; с этим связано много огорчений: наша разлука, угроза войны, измена солдат, и еще шестьсот. О, как все это ненавистно! Но это решит судьба, ибо разумом не много можно руководствоваться.

2. Когда ты, как надеюсь, благополучно приедешь в Рим, то, как ты привык делать, разузнаешь обо всем, что, как ты поймешь, для меня важно; прежде всего — о моей Туллии, насчет замужества которой я сообщил Теренции свои соображения, когда ты был в Греции; затем насчет почестей для меня[1074]. Но так как ты отсутствовал, я опасаюсь, что мое донесение обсуждалось в сенате недостаточно внимательно.

3. Далее я напишу тебе более таинственно. Ты же разберешь по своей догадливости. Вольноотпущенник моей жены[1075] (о ком я говорю, ты знаешь), как мне недавно показалось на основании того, что он выболтал по ошибке, подделал счета по покупке имущества кротонского тираноубийцы[1076]. Боюсь, что ты чего-нибудь не заметил. Расследуй это, конечно, без него и сохрани, что осталось. Не могу написать тебе обо всех своих опасениях. Ты же постарайся, чтобы твое письмо полетело мне навстречу. Пишу это наспех в походе вместе с войском. Пилии и прекрасной девочке Цецилии[1077] передай привет.

CCLXVIII. От Марка Целия Руфа Цицерону, в провинцию Киликию

[Fam., VIII, 13]

Рим, июнь 50 г.

Целий Цицерону привет.

1. Поздравляю тебя с тем, что ты в родстве с человеком, клянусь богом верности, прекрасным[1078]; ибо такого я мнения о нем. Но прочее, чем он до сего времени был себе мало полезен, уже отпало с возрастом, а если что-нибудь и останется, то, будь уверен, быстро будет устранено благодаря общению с тобой и твоему авторитету и скромности Туллии. Ведь он не упорен в пороках и не туп к пониманию того, что лучше. Затем (что самое важное) я очень люблю его.

2. Ты будешь доволен, Цицерон, что запрет, наложенный нашим Курионом по поводу провинций[1079], имел великолепный исход; ведь когда было доложено о запрете (о чем доложили на основании постановления сената) и когда первым высказал мнение Марк Марцелл[1080], который признал нужным обратиться к народным трибунам[1081], сенат в полном составе отверг это. Помпею Великому[1082] теперь, разумеется, так не по себе, что он едва находит то, что ему нравится. Подали голос за то, чтобы обсудить вопрос о том, кто не хочет ни передать войско, ни передать провинцию[1083]. Как Помпей перенесет это, напишу, когда узнаю. Что именно произойдет для государства, если он либо окажет вооруженное сопротивление, либо не обратит внимания, увидите вы, богатые старики.

Когда я пишу это письмо, Квинт Гортенсий[1084] находится при смерти.

CCLXIX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., VI, 5]

В лагере, 26 июня 50 г.

1. Теперь ты, конечно, уже в Риме. Если это так, радуюсь твоему благополучному приезду. Пока тебя там не было, мне казалось, что ты от меня дальше, нежели если бы ты был дома; ведь я получал меньше известий о своих делах, меньше и о государственных. Поэтому, хотя к тому времени, когда ты будешь это читать, я и надеюсь уже проехать некоторое расстояние, все же шли почаще мне навстречу самые подробные письма обо всем, а прежде всего о том, о чем я тебе уже писал. Так как вольноотпущенник моей жены при встречах и разговорах со мной часто запинался и был смущен, мне показалось, что он подделал счета по покупке имущества кротонца[1085].

2. Выясни это, как ты привык это делать, а особенно следующее: выезжая из семихолмного города[1086], он подал Камиллу счет о долге в 24 и 48 мин[1087] и указал, что сам он должен 24 мины за имущество в Кротоне и 48 мин за имущество в Херсонесе и что он получил по наследству 640 мин; что из этого не уплачено ни обола[1088], хотя все эти деньги причитались в новолуние позапрошлого месяца; что вольноотпущенник кротонца, тезка отца Конона[1089], не позаботился решительно ни о чем. Итак, во-первых, пусть все будет сохранено; во-вторых, не потеряй роста, причитающегося с вышеупомянутого дня. Все время, что я его терпел здесь, я сильно боялся: ведь он ко мне приехал, чтобы высмотреть, и чуть ли не с какими-то надеждами. Отчаявшись, он уехал без объяснений, сказав: «Отступаю, стыд нам и медлить так долго...»[1090], и высказал мне свое неудовольствие в духе старой пословицы: — то, что тебе дается...[1091] Не упускай из виду остального; и, насколько возможно, разберемся в этом.

3. Хотя мой годичный срок уже почти истек (ведь остается тридцать три дня), тем не менее я в величайшей тревоге за свою провинцию. Ведь хотя война в разгаре в Сирии и Бибул, как он ни удручен горем[1092], несет все труды по ведению ее, а его легаты и квестор и друзья шлют письма, чтобы я пришел на помощь, — я, хотя у меня и слабое войско, правда, вполне хорошие вспомогательные войска, но из галатов, писидян и ликийцев (ведь это мои силы)[1093], тем не менее счел своим долгом держать войско возможно ближе к врагу, пока мне будет дозволено начальствовать над провинцией в силу постановления сената. Но меня особенно радовало, что Бибул не был мне в тягость и предпочитал писать обо всем именно мне, а срок моего отъезда тайком подкрадывается. Когда он настанет, другая проблема: кого назначить вместо себя, если не явится квестор Кальд, о котором до сего времени у меня нет никаких достоверных известий.

4. Клянусь, я желал написать более длинное письмо, но и не о чем было писать, и я не мог шутить из-за забот. Итак, будь здоров и передай привет девочке Аттикуле[1094] и нашей Пилии.

CCLXX. Гаю Клавдию Марцеллу, в Рим

[Fam., XV, 11]

Тарс, июль 50 г.

Император Марк Туллий Цицерон шлет большой привет консулу Гаю Марцеллу.

1. Хотя сами обстоятельства и говорили о том, какую ты проявил заботу для воздания мне почестей[1095] и как ты, как консул, в деле моего возвеличения оказался тем же, кем ты всегда был вместе со своими родителями и всем домом, я все-таки узнал об этом из писем всех своих. Поэтому нет ничего столь значительного, что не было бы моим долгом перед тобой и чего бы я не был готов сделать ревностно и с удовольствием.

2. Ведь большая разница, перед кем ты в долгу; но я предпочел быть в долгу именно перед тобой, с которым меня уже давно связали общие стремления и услуги со стороны твоего отца и твои; кроме того, к этому присоединяется, по крайней мере, по моему мнению, сильнейшая связь, что ты так управляешь и управлял государством, дороже которого для меня ничего нет, что я не откажусь признать себя перед тобой в долгу настолько, насколько перед тобой в долгу все честные. Поэтому желаю тебе такого окончания, какого ты заслуживаешь и какое, уверен я, будет.

Если меня не задержит морское плавание, которое как раз совпадает с временем этесий[1096], то я надеюсь вскоре увидеть тебя.

CCLXXI. Гнею Канинию Саллюстию, в провинцию Сирию

[Fam., II, 17]

Тарс, приблизительно 18 июля 50 г.

Император Марк Туллий Цицерон шлет привет проквестору Канинию Саллюстию.

1. За пятнадцать дней до секстильских календ твой вестовой вручил мне в Тарсе два письма от тебя. Отвечу на них по порядку, как ты, видимо, хочешь. О своем преемнике я ничего не слыхал и не думаю, что кто-либо будет. К моему отъезду в срок нет никаких препятствий, особенно когда страх перед парфянами рассеян. Думаю, что я нигде не задержусь. На Родос думаю съездить ради мальчиков Цицеронов[1097], но и в этом я не уверен. Близ Рима[1098] хочу быть возможно скорее; тем не менее моя поездка будет зависеть от положения в государстве и в Риме. Твой преемник никак не может так поспешить, чтобы ты мог встретиться со мной в Азии.

2. Что касается представления отчетов, то не было неудобства в том, чтобы ты их не представил, раз Бибул, как ты пишешь, дает тебе эту возможность. Но мне кажется, что ты едва ли можешь так поступить, не нарушая Юлиева закона, которого Бибул не соблюдает в силу какого-то определенного соображения; тебе же, я полагаю, следует его строго соблюдать[1099].

3. Ты пишешь, что из Апамеи не следовало выводить гарнизон. Я видел, что другие того же мнения, и был огорчен тем, что об этом среди недоброжелателей были неподходящие толки. Переправлялись ли парфяне или нет — насчет этого, как вижу, ни у кого, кроме тебя, не было сомнений[1100]. Поэтому, руководствуясь вполне достоверными устными сообщениями, я распустил все собранные мной большие и стойкие гарнизоны.

4. Что касается отчетов моего квестора, то с моей стороны было бы неправильным посылать их тебе, да они и не были еще составлены, и я думал сдать их в Апамее. Что касается моей добычи, то, за исключением городских квесторов[1101], то есть римского народа, никто не притронулся и не притронется ни к четверти асса. В Лаодикее я намерен получить обеспечение для всех казенных денег, чтобы мне и народу поручились за безопасную перевозку по морю. Ты пишешь мне о 100 000 драхм; ничего не могу сделать в этом роде в чью бы то ни было пользу; ведь всеми деньгами распоряжаются так, как добычей, префекты[1102]; теми же, которые отпущены лично мне, ведает квестор.

5. Ты спрашиваешь о моем мнении насчет легионов, которые постановлено отправить в Сирию[1103]; раньше я сомневался в том, что они придут. Теперь же для меня нет сомнений в том, что если слухи о спокойствии в Сирии дойдут раньше, то легионы не придут. Предвижу, что твой преемник Марий приедет нескоро, потому что сенат постановил, чтобы он отправился вместе с легионами.

6. На одно письмо я ответил; перехожу ко второму. Ты просишь меня возможно лучше порекомендовать тебя Бибулу; в желании у меня нет недостатка, но здесь нахожу уместным упрекнуть тебя; ведь из всех, находящихся при Бибуле, один ты ни разу не известил меня о том, как велика беспричинная вражда Бибула ко мне. Ведь очень многие сообщили мне, что, когда Антиохия была охвачена сильным страхом, а на меня и мое войско возлагали большие надежды, он не раз говорил, что предпочитает вытерпеть, что угодно, лишь бы не показалось, что он нуждался в моей помощи. Молчание, которое ты, по долгу квестора, хранишь о своем преторе, меня не огорчало, хотя я и слыхал, как с тобой обращались. Но он, писавший о войне с парфянами Ферму[1104], не написал ни слова мне, для которого, как он понимал, эта война была опасна. Он написал мне только об авгурате своего сына; тут я, движимый сочувствием и всегда будучи лучшим другом Бибулу, постарался написать ему самое любезное письмо.

7. Если он недоброжелателен ко всем, чего я никогда не думал, то я чувствую меньшую обиду за себя. Но если он более враждебен именно ко мне, то мое письмо не принесет тебе пользы. Ведь в том донесении, которое Бибул послал сенату, он приписывает себе одному то, что было у нас с ним общим; говорит, что это он добился обмена денег с выгодой для римского народа[1105]; что же касается моих самостоятельных действий, как отказ от использования транспаданцев, как вспомогательные войска[1106], то, по его словам, и это было его уступкой народу; но то, что относилось к нему одному, он старается приписать нам обоим: «Когда мы, — говорит он, — потребовали увеличить продовольствие для конницы вспомогательных войск». Но вот недоброжелательность малодушного, ничтожного и пустого человека: так как благодаря мне сенат провозгласил Ариобарзана царем и препоручил его мне, Бибул в своем донесении называет его не царем, а сыном царя Ариобарзана[1107]. Люди с такими наклонностями, если к ним обратишься с просьбой, становятся еще подлее. Но я все-таки уступил твоей просьбе: написал для тебя письмо к нему; когда получишь его, то поступишь, как захочешь.

CCLXXII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., VI, 7]

Тарс, конец июля 50 г.

1. Квинт сын, по сыновней любви, — правда, я очень подгонял его, но бегущего[1108], — помирил своего отца с твоей сестрой. К этому его сильно побудило твое письмо. Что еще нужно? Я уверен, что все обстоит, как мы желаем.

Я уже дважды писал тебе о своих имущественных делах, если только тебе доставили мои письма, по-гречески, в виде загадок[1109]. Предпринимать, разумеется, нечего; тем не менее ты принесешь мне некоторую пользу, попросту расспросив его насчет долгов Милону и посоветовав ему довести дело до конца, как он мне обещал.

2. Я приказал квестору Месцинию ожидать меня в Лаодикее для того, чтобы я мог, в соответствии с Юлиевым законом, оставить в двух городах законченные отчеты[1110]. Я хочу отправиться ради мальчиков на Родос, а оттуда возможно скорее в Афины, несмотря на сильные противные этесии[1111]. Но я очень хочу возвратиться именно при тех должностных лицах, в благожелательности которых я убедился при назначении молений. Ты же все-таки пошли мне навстречу письма: не думаешь ли ты, что мне следует задержаться из государственных соображений? Тирон написал бы тебе, если б я не оставил его в Иссе тяжело больным. Но, как сообщают, ему лучше. Тем не менее я встревожен: ведь нет ничего чище этого молодого человека, ничего прилежнее.

CCLXXIII. Аппию Клавдию Пульхру, в Рим

[Fam., III, 12]

Сида, начало августа 50 г.

Марк Туллий Цицерон шлет привет Аппию Пульхру.

1. Сначала я поздравлю тебя (так ведь требует последовательность обстоятельств), затем перейду к своим делам. Итак, горячо поздравляю тебя с судом за подкуп избирателей[1112] и не с тем, что ты оправдан, в чем никто не сомневался, но вот с чем: чем ты честнее как гражданин, чем знаменитее как муж, чем вернее как друг, чем более украшают тебя доблесть и настойчивость, тем более следует удивляться тому, что даже при тайном голосовании не было скрыто недоброжелательности, которая осмелилась бы на тебя напасть. Несвойственное нынешним временам, несвойственное нынешним людям и нравам дело! Я уже давно ничему не удивлялся в большей степени.

2. Что же касается лично меня, то возьми на себя на короткое время мою роль и вообрази себя на моем месте. Если ты с легкостью найдешь, что сказать, то считай мои колебания непростительными. Мне бы хотелось, чтобы для меня и моей Туллии, как ты того желаешь самым дружеским и самым любезным образом, счастливо сложилось то, что без моего ведома совершили мои[1113], но чтобы случилось так, как происходит в это время (надеюсь и желаю, чтобы вполне счастливо). Тем не менее, при этой надежде, твое благоразумие и доброта утешают меня больше, нежели своевременность события[1114]. Поэтому я не нахожу, как мне закончить это начатое мной рассуждение: с одной стороны, я не должен говорить ничего сколько-нибудь прискорбного о том, что ты сам наделяешь наилучшими предзнаменованиями; с другой, — я все-таки не свободен от каких-то угрызений. При этом я боюсь одного: что ты недостаточно ясно понимаешь, что то, что совершено, совершено другими, которым я велел ко мне не обращаться, когда я должен был находиться так далеко, а делать то, что они одобрят.

3. Но при этом у меня возникает вопрос: а что бы ты, если бы ты был здесь? Дело я одобрил бы. Что же касается времени[1115], то я бы ничего не сделал наперекор тебе и без твоего совета. Как видишь, я в поту, я давно в затруднении, как мне защитить то, что мне следует защищать, и не оскорбить тебя. Потому освободи меня от этого бремени; ведь я, мне кажется, никогда не излагал более трудного дела. Все-таки считай так: если бы я уже тогда не закончил с величайшей заботой всех дел с необычайным почетом для тебя, то, хотя, как мне казалось, уже ничего невозможно прибавить к моей прежней преданности тебе, тем не менее я, получив известие об этих родственных узах, защищал бы твое достоинство пусть не с большей преданностью, но более решительно, более открыто, более заметно.

4. За два дня до секстильских нон, когда я, по истечении годичного срока наместничества, покидал провинцию и подъезжал на корабле к Сиде, причем вместе со мной был Квинт Сервилий, мне было вручено письмо от моих. Я тотчас сказал Сервилию (ведь он мне показался взволнованным)[1116], чтобы он рассчитывал на большее с моей стороны. Что еще? Я ничуть не стал более благожелательным к тебе, чем был, но гораздо более старательным в проявлении благожелательности. Ибо, подобно тому, как наша старая неприязнь ранее побуждала меня остерегаться, как бы случайно не подать кому-нибудь повода заподозрить, что мы помирились друг с другом лишь внешне, так новое родство заботит меня и заставляет опасаться, как бы моя чрезвычайная любовь к тебе не показалась сколько-нибудь ослабевшей.

CCLXXIV. Марку Целию Руфу, в Рим

[Fam., II, 15]

Сида, начало августа 50 г.

Император Марк Туллий Цицерон шлет привет курульному эдилу Марку Целию.

1. Действовать более обдуманно и разумно, чем действовал ты с Курионом по поводу молений[1117], не было возможно. Клянусь, дело это завершено к моему удовлетворению как в смысле быстроты, так и потому, что тот, кого это рассердило, — твой и в то же время мой соперник[1118], — согласился с тем, кто превознес мои действия божественными похвалами[1119]. Поэтому знай, что я надеюсь на то, что последует[1120]; к этому ты и готовься.

2. Что касается Долабеллы, то меня радует, во-первых, что ты хвалишь, во-вторых, что ты любишь его. Что же касается того, что моя Туллия, как ты надеешься, сможет умерить своим благоразумием, то я знаю, на какое твое письмо это является ответом[1121]. Что скажешь ты, прочитав мое письмо, которое я тогда, на основании твоего письма, написал Аппию[1122]? Но что поделаешь? Такова жизнь. Да одобрят боги то, что произошло! Надеюсь, он будет для меня приятным зятем. В этом мне очень поможет твоя доброта.

3. Положение государства меня чрезвычайно тревожит. Я расположен к Куриону; Цезарю желаю почестей; за Помпея готов умереть. Тем не менее ничто не дороже мне, чем государство; в этом отношении ты не особенно мечешься: ведь ты, как мне кажется, связан и тем, что ты честный гражданин, и тем, что ты верный друг[1123].

4. Уезжая из провинции, я поставил квестора Целия во главе провинции. «Мальчика?» — скажешь ты. Но квестора, но знатного молодого человека, но по примеру почти всех; да и не было старшего по должности, которого я мог бы назначить. Помптин уехал много ранее; упросить брата Квинта не было возможности; но если бы я оставил его, недруги сказали бы, что я покинул провинцию не точно через год, как постановил сенат, ибо я оставил свое второе «я». Они, возможно, добавили бы, что сенат постановил, чтобы провинциями управляли те, кто ранее не управлял, между тем мой брат три года управлял Азией. Словом, теперь я не тревожусь; если бы я оставил брата, я боялся бы всего. Наконец, поступив не столько по собственному побуждению, сколько по примеру двух могущественных людей[1124], которые привлекли к себе всех Кассиев и Антониев, я не столько хотел приблизить к себе знатного молодого человека, сколько не желал отталкивать. Тебе придется одобрить это мое решение: ведь изменить его невозможно.

5. Насчет Оцеллы ты написал мне недостаточно ясно, а в актах[1125] о нем не упоминалось. Твои действия настолько известны, что о Матринии слышали даже по ту сторону горы Тавра. Если этесии[1126] меня не задержат, то я вскоре надеюсь вас увидеть.

CCLXXV. От Марка Целия Руфа Цицерону, в провинцию Киликию

[Fam., VIII, 14]

Рим, между 5 и 10 августа 50 г.

Целий Цицерону привет.

1. Захват Арсака[1127], взятие приступом Селевкии[1128] не стоили бы того, чтобы ты лишился зрелища тех событий, которые произошли здесь. Никогда бы у тебя не болели глаза, если бы ты увидел лицо Домиция[1129], когда его отвергли. То были важные комиции, и рвение проявилось вполне согласно мнению партий; очень немногие выполнили свой долг, руководствуясь дружескими отношениями. Поэтому Домиций — злейший враг мне, так что он даже ни одного из своих друзей не ненавидит так, как меня, и тем более, что полагает, будто авгурат вырван у него несправедливо, а я виновник этого. Теперь он неистовствует от того, что люди так обрадовались его скорби, и что один[1130] был предан Антонию больше, чем я. Ведь молодого Гнея Сатурнина, возбуждающего сильную ненависть к себе своей прошлой жизнью, сам Гней Домиций[1131] привлек к суду. Этого суда теперь и ждут, даже с надеждой на благополучный исход, после оправдания Секста Педуцея[1132].

2. Что касается общего положения государства, то я часто писал тебе, что не предвижу мира в этом году; и чем ближе подступает та распря, которая неизбежна, тем яснее видна эта опасность. Исходное положение, из-за которого намерены сразиться те, кто у власти, следующее: Гней Помпей решил не допускать избрания Гая Цезаря консулом, если он не передаст войска и провинции; Цезарь же убежден, что он не может быть невредимым[1133], если расстанется с войском; тем не менее он предлагает условие, чтобы оба передали войска. Так те любовные отношения и завистливый союз не докатываются до скрытого недоброжелательства, но прорываются в войну; какое решение мне принять насчет своих дел, не нахожу. Поэтому не сомневаюсь, что и тебя это размышление приведет в смущение; ведь с этими людьми[1134] меня связывают и благодарность и дружеские отношения, и в то же время я ненавижу то дело, не людей.

3. Полагаю, тебе вполне ясно, что при внутренних разногласиях, пока борются как граждане, без применения оружия, люди должны держаться более честной стороны; как только дело дошло до войны и похода — более сильной и признавать лучшим то, что безопаснее. В этих раздорах, как я предвижу, на стороне Гнея Помпея будет сенат и те, кто производит суд; к Цезарю примкнут те, кто живет со страхом и без надежд; войско вовсе нечего сравнивать. Только бы было достаточно времени для оценки сил и того и другого и для выбора стороны!

4. Едва не забыл о том, о чем особенно следовало написать. Ты знаешь, что цензор Аппий здесь творит чудеса? Что он самым настойчивым образом говорит о статуях и картинах, о размерах поля, о долгах[1135]? Он вполне убежден, что цензура — это средство для мытья и щелочь. Он, мне кажется, ошибается; ведь он хочет смыть грязь; он себе вскрывает все кровеносные сосуды и внутренности. Беги — во имя богов и людей! — и как можно скорее приезжай смеяться вот над чем: у Друза по Скантиниеву закону[1136] происходит суд, Аппий говорит о картинах и статуях. Верь мне, следует поторопиться. Наш Курион, как считают, поступил благоразумно, сделав уступку насчет жалования для Помпея[1137]. Ты спрашиваешь, что, по-моему, будет в итоге. Если один из них не отправится на войну с парфянами, то, предвижу я, угрожают большие раздоры, которые будут разрешены мечом и силой. У обоих в готовности настроение и средства. Если бы это могло произойти без опасности для тебя, судьба приготовила для тебя великое и приятное зрелище.

CCLXXVI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., VI, 6]

Родос, приблизительно 10 августа 50 г.

1. Пока я всячески возвеличивал Аппия в провинции, я неожиданно стал тестем его обвинителя[1138]. «Да благословят это боги», — скажешь ты. Этого я хотел бы и уверен в том, что это и твое желание. Но, верь мне, менее всего рассчитывал на это я, — который послал к женщинам[1139] надежных людей для переговоров насчет Тиберия Нерона, обратившегося ко мне; они приехали в Рим уже после заключения брачного договора. Однако от этого брака я ожидаю большего. Женщин, как я понимаю, особенно радует услужливость и обходительность молодого человека. Что касается остального, то не ищи шипов.

2. Но послушай! Пшеницу в афинский дем[1140]? Ты это одобряешь? Впрочем, мои книги, конечно, не запрещают этого; ведь это не было подкупом граждан, а щедростью за гостеприимство. Тем не менее ты велишь мне подумать о преддверии в Академии, хотя Аппий уже не думает об Элевсине[1141]. Что касается Гортенсия, то я уверен, что ты испытываешь скорбь; со своей стороны, я терзаюсь: ведь я решил относиться к нему, как близкий друг.

3. Во главе провинции я поставил Целия[1142]. «Мальчика, — скажешь ты, — и, пожалуй, глупого, лишенного достоинства и несдержанного!». Согласен с тобой, но иначе не было возможно. Твое письмо, которое я получил от тебя много ранее, в котором ты написал, что воздерживаешься[1143] от суждения о том, что мне следует делать насчет заместителя, меня укололо; ведь я понимал причины, почему ты воздержался; те же были и у меня. Передать мальчику? А брату? Последнее мне не на пользу. Ведь, помимо брата, не было никого, кого я, не вызывая нареканий, мог бы предпочесть квестору, особенно знатному. Тем не менее, пока парфяне, казалось, угрожали, я решил оставить брата и даже, ради государства, вопреки постановлению сената, остаться сам. Но после того как они отступили, к величайшему счастью, — я отбросил колебания. Я предвидел разговоры: «Вот, оставил брата. Разве это не означает управлять провинцией дольше года? А как же желание сената, чтобы во главе провинций стояли те, кто еще не стоял во главе? А он — трехгодичный срок!».

4. Вот — для народа. Что же сказать тебе? Я испытывал бы постоянные опасения, если можно было бы найти что-либо более вспыльчивое, более склонное к оскорблениям, более нерадивое в человеческой жизни. Что, если бы что-нибудь причинил юный сын и притом юноша, вполне в себе уверенный? Что за боль была бы? Отец его не отпускал и огорчался тем, что ты находил это нужным. Что же касается Целия, то я, право, не говорю о том, что он совершил, но все-таки испытываю много меньше затруднения. Прибавь следующее: Помпей, муж такого могущества и с таким положением, выбрал Квинта Кассия без жребия, Цезарь — Антония. Мне обидеть человека, данного мне по жребию, чтобы он стал следить за тем, кого я оставлю? Так лучше: подобных примеров много, а для моей старости это, конечно, больше подходит. Всеблагие боги! А к тебе как я его расположил! Я прочитал ему письмо, написанное не тобой, а твоим письмоводителем[1144].

Письма друзей зовут меня на триумф — обстоятельство, которым мне, я полагаю, не следует пренебрегать ввиду этого своего возрождения. Поэтому, мой Аттик, и ты начни желать этого, чтобы я таким образом казался менее глупым.

CCLXXVII. Марку Порцию Катону, в Рим[1145]

[Fam., XV, 6]

Тарс или Родос, 10 августа 50 г.

Марк Цицерон шлет привет Марку Катону.

1. «Рад я слышать похвалу, — говорит Гектор, думается мне, у Невия, — от тебя, отец, от прославленного мужа»[1146]. Конечно, приятно то прославление, которое исходит от тех, кто сам прожил со славой. Что касается меня, то благодаря ли поздравлению в твоем письме или же свидетельству, высказанному тобой, — я, по-моему, достиг решительно всего, и то обстоятельство, что ты охотно отдал дружбе то, что ты уверенно отдаешь истине, для меня и чрезвычайно почетно, и чрезвычайно приятно. И если бы, не скажу — все, но хотя бы многие были Катонами в нашем государстве, в котором существование одного казалось чудом, то какую колесницу и какие лавры[1147] сравнил бы я с прославлением с твоей стороны? Ибо, применительно к моему чувству и твоему искреннему и точному суждению, не может быть ничего более похвального, чем та твоя речь[1148], которую для меня переписали мои ближние.

2. Но причину своего желания[1149], не скажу — жажды, я изложил тебе в предыдущем письме; если оно тебе и показалось мало оправданным, оно все же обосновано тем, что почета, правда, не следует чрезмерно жаждать, тем не менее, если его оказывает сенат, им, мне кажется, совсем не следует пренебрегать. Однако надеюсь, что за мои труды, предпринятые мной ради государства, это сословие признает меня вполне достойным почета, особенно обычного. Если так будет, то я только прошу тебя, как ты весьма по-дружески пишешь, когда ты своим суждением воздашь мне то, что признаешь самым славным, — порадоваться, если произойдет то, что я предпочту. Вижу, что ты именно так и сделал и почувствовал, и написал, и само дело показывает, что тот оказанный мне почет в виде молений был тебе приятен, потому что ты присутствовал при записи[1150]. Ведь мне хорошо известно, что эти постановления сената обычно записывают лучшие друзья того, о чьем почете говорится. Надеюсь вскоре увидеться с тобой, — о, если б при лучшем положении государства, нежели то, какого я страшусь!

CCLXXVIII. Аппию Клавдию Пульхру, в Рим

[Fam., III, 13]

Родос, середина августа 50 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет Аппию Пульхру.

1. При обсуждении твоих действий я способствовал возданию тебе почестей так, словно предугадывал, что мне когда-либо придется добиваться твоего содействия в таком же деле. Но скажу правду: ты отдал мне больше, чем получил. Кто только не писал мне, что ты не только своим авторитетом оратора и своим мнением, которым я был доволен, раз они принадлежат такому мужу, но также содействием, советом, посещением дома и встречами с моими родными никому не оставил никакой возможности проявить внимание! Это для меня гораздо важнее, нежели само то, ради чего эти старания прилагаются. Ведь многие добились внешних проявлений доблести, не обладая самой доблестью; но столь значительных стараний таких мужей может добиться одна только доблесть.

2. Итак, я сулю себе как плод нашей дружбы самое дружбу, щедрее которой ничто не может быть, особенно при тех занятиях, которым мы оба предались. Объявляю себя и твоим союзником в государственных делах, на которые мы придерживаемся одних и тех же взглядов, и спутником в повседневной жизни, связанным с тобой науками и занятиями, которым мы предаемся. Мне хотелось бы, чтобы судьба устроила так, чтобы ты мог ценить моих родных[1151] так же высоко, как я ценю твоих, на что я не теряю надежды, движимый неведомым мне предвидением души. Но тебя это нисколько не касается; это мое бремя. Прошу тебя, будь уверен, что после этой перемены[1152], как ты поймешь, скорее кое-что прибавилось к моей преданности тебе, к которой, кажется, уже ничего невозможно прибавить, а не что-либо отнято от нее. Пишу это в надежде, что ты уже цензор; потому это письмо и короче и скромнее, как полагается, когда обращаешься к блюстителю нравов[1153].

CCLXXIX. От Марка Целия Руфа Цицерону, в провинцию Киликию

[Fam., VIII, 12]

Рим, приблизительно 20 сентября 50 г.

Целий Цицерону привет.

1. Совестно мне тебе признаться и жаловаться на несправедливость Аппия, неблагодарнейшего человека, который начал меня ненавидеть, так как был передо мной в долгу за большие услуги[1154]; а так как, будучи скупым человеком, он не мог себя заставить отплатить мне за это, то он объявил мне тайную войну, однако настолько тайную, что многие извещают меня и сам я легко замечаю, что он дурно думает обо мне. Но после того как я узнал, что он подстрекал коллегию[1155], а затем — что он открыто говорил кое с кем, обсуждает с Луцием Домицием[1156], моим злейшим врагом в настоящее время, хочет поднести этот подарочек Гнею Помпею, — я не мог заставить себя взяться за него самого и молить об отвращении несправедливости того, кого я считал обязанным мне жизнью.

2. Итак, что же? Я все-таки поговорил с несколькими его друзьями, которые были свидетелями моих услуг ему. После того как я почувствовал, что он даже не считает меня достойным удовлетворения, я предпочел быть обязанным его коллеге[1157], совершенно чужому мне человеку и не очень благосклонному вследствие дружбы с тобой, нежели переносить лицо этой обезьяны. После того, как он узнал об этом, он распалился и стал кричать, что я ищу предлог для вражды, чтобы, если он не удовлетворит меня деньгами, преследовать его неприязнью этого рода. Впоследствии он не переставал подстрекать Полу Сервия[1158], чтобы тот был моим обвинителем, строить козни вместе с Домицием.

3. Так как они мало преуспели в подыскании для меня обвинителя на основании какого-нибудь закона, они пожелали, чтобы я был привлечен на основании закона, на основании которого они сами не могли говорить. Наглейшие люди в разгар цирковых представлений, моих представлений[1159], стараются привлечь меня на основании Скантиниева закона[1160]. Едва Пола вымолвил это, как я привлек цензора Аппия на основании того же закона. Ничего более удачного я не видел; ибо это было так одобрено народом, и не только низшими слоями, что молва причинила Аппию более сильную скорбь, чем привлечение к суду. Кроме того, я начал требовать у него храмик[1161], который находится в его доме.

4. Смущает меня медлительность этого раба, который доставит тебе письмо; ведь после того как было получено предыдущее письмо, он мешкал более сорока дней. Что тебе написать, не знаю. Как ты знаешь, ненависть Домиция нарастает. Очень жду тебя и жажду видеть возможно скорее. Прошу тебя страдать за несправедливости по отношению ко мне в такой же степени, как я, по-твоему, обычно и страдаю и мщу за несправедливости по отношению к тебе.

CCLXXX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., VI, 8]

Эфес, 1 октября 50 г.

1. В канун октябрьских календ, когда я уже решил написать тебе и взялся за писчее перо, прямо с корабля ко мне на дом в Эфесе явился Батоний и передал мне твое письмо. Я порадовался твоему счастливому плаванию, благополучию Пилии, а также, клянусь, ее суждению о замужестве моей Туллии.

2. Но Батоний сообщил мне о поразительных ужасах со стороны Цезаря; Лепте он сказал еще больше, много, надеюсь, ложного, но, во всяком случае, страшного: что Цезарь не распустит войска ни на каких условиях, что на его стороне избранные преторы[1162], народный трибун Кассий и консул Лентул, что Помпей намерен покинуть Рим.

3. Но послушай! Неужели тебя огорчает тот, кто ставит себя выше дяди сына твоей сестры[1163]? И кем[1164] он побежден! Но к делу.

4. Этесии[1165] меня чрезвычайно задержали. Кроме того, из-за беспалубного родосского корабля я опоздал ровно на двадцать дней. В октябрьские календы, садясь в Эфесе на корабль, даю это письмо Луцию Тарквицию, выходящему из порта вместе со мной, но на более быстроходном корабле. Мне же, из-за родосских беспалубных кораблей и прочих длинных судов[1166], пришлось выжидать хорошей погоды; тем не менее спешу, как только возможно.

5. Благодарю, что ты уплатил мой путеольский должок. Разберись теперь, пожалуйста, в положении в Риме и реши, что мне, по-твоему, следует думать насчет триумфа, на который меня зовут друзья. Я был бы покоен, если бы триумфа не добивался Бибул, хотя он, пока в Сирии был даже один вражеский солдат, ни ногой за порог, так же, как находясь дома — из своего дома[1167]. Но теперь позор молчать[1168]. Итак, разузнай все, чтобы мы могли принять решение в день нашей встречи.

Достаточно, раз я и тороплюсь и даю письмо человеку, который приедет либо в одно время со мной, либо немногим раньше. Цицерон[1169] шлет тебе большой привет. Передай привет от нас обоих и своей Пилии и дочери.

CCLXXXI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., VI, 9]

Афины, 15 октября 50 г.

1. Высадившись в Пирее в канун октябрьских ид, я тотчас получил твое письмо от своего раба Акаста. Хотя я и давно ожидал его, но как только я увидел запечатанное письмо, я удивился его краткости, а как только вскрыл, снова — слиянию мелких букв, так как обычно ты пишешь очень красиво и очень четко; короче говоря, по тому, как ты написал, я понял, что за одиннадцать дней до октябрьских календ ты приехал в Рим в лихорадке. Чрезвычайно пораженный — и не более, чем мне надлежало, — я тотчас же расспрашиваю Акаста. Он отвечает, что, и по твоему, и по его мнению, и как он слыхал от твоих, ничего опасного нет. Это, казалось, подтверждает окончание письма, где ты написал, что у тебя лихорадочка. Но я тебе обязан и восхищен тем, что ты все-таки написал мне собственноручно. Итак, об этом достаточно. Надеюсь на твое благоразумие и умеренность и, уступая Акасту, клянусь, уверен, что ты уже здоров, как я и хочу.

2. Радуюсь, что ты получил от Туррания мое письмо. Последи, если ты мне друг, за честолюбием подделывателя[1170] своими глазами. Что же касается Прециева наследства[1171], которое, клянусь, меня глубоко удручает, ибо я его любил, то постарайся, чтобы тот к нему не притронулся, как бы мало оно ни было. Ты скажешь, что мне нужны деньги для подготовки к триумфу. Как увидишь, я, следуя твоим наставлениям, не окажусь ни пустым в своем домогательстве триумфа, ни скромным в своем отказе от него.

3. Как я понял из твоего письма, ты слышал от Туррания, что я передал провинцию брату. Неужели я настолько не почувствовал благоразумия твоего письма? Ты писал, что воздерживаешься[1172]. Что было достойно колебания, если бы у меня были основания оставить брата и притом такого брата? Я в этом усмотрел отсутствие доводов у тебя, а не воздержание от суждения. Ты убеждал меня ни в каком случае не оставлять мальчика Квинта Цицерона. Сон этот видел и я, мы признавали необходимым все одно и то же, как будто мы обсудили. Поступать иначе не следовало, и твое продолжительное воздержание избавило меня от сомнений. Но ты, я считаю, получил более подробное письмо об этом.

4. Я собирался отправить к вам завтра письмоносцев, которые, как я считаю, прибудут раньше, чем наш Сауфей. Но едва ли будет правильным, если он приедет к тебе без письма от меня.

5. Как ты мне обещал, напиши мне подробно о моей Туллиоле, то есть о Долабелле, о государстве, которое, как я предвижу, в величайшей опасности, о цензорах, а особенно, что будет насчет статуй и картин; будет ли доложено[1173]. Отправляю это письмо в октябрьские иды, в день, когда, как ты пишешь, Цезарь ведет четыре легиона. Прошу, что для нас готовится? Мое жилье в крепости, в Афинах, мне теперь нравится.

CCLXXXII, Теренции, в Рим

[Fam., XIV, 5]

Афины, 16 октября 50 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет своим Теренции и Туллии.

1. Если ты и свет мой Туллия здравствуете, я и любезнейший Цицерон здравствуем. В канун октябрьских ид мы прибыли в Афины после медленного и неблагоприятного плавания при вполне противных ветрах. Когда мы сходили с корабля, нас встретил с письмом Акаст, прибывший на двадцать первый день, — очень скоро. Получил твое письмо, из которого понял что ты опасаешься, что твое предыдущее письмо не было вручено мне. Все твои письма мне вручены, и ты обо всем написала чрезвычайно тщательно, и это было мне очень приятно. Я не удивился тому, что письмо, которое доставил Акаст, было кратким: ведь ты уже ждешь меня самого, вернее, нас самих, в то время как мы хотим приехать к вам возможно скорее, хотя я и понимаю, в какое государство мы приезжаем; ведь из писем многих друзей, которые доставил Акаст, я узнал, что дело идет к войне, так что мне, по приезде, нельзя будет скрыть своего мнения. Однако, так как от судьбы не уйти, мы постараемся приехать возможно скорее, чтобы тем легче обдумать положение в целом.

2. Прошу тебя поспешить мне навстречу возможно дальше, насколько это будет на пользу твоему здоровью.

3. Что касается Прециева наследства[1174], которое мне, право, доставляет большую скорбь (ведь я глубоко любил его), то позаботься, пожалуйста, вот о чем: если продажа с торгов будет до моего приезда, то пусть Помпоний или, если он не будет в состоянии, Камилл[1175] позаботится о моем деле; я же, по благополучном приезде, сам сделаю все остальное; если же ты уже выехала из Рима, то все-таки постарайся, чтобы так и произошло. Мы же, если боги помогут, надеемся быть в Италии приблизительно к ноябрьским идам. Вы же, моя любезнейшая и желаннейшая Теренция и Туллиола, берегите здоровье, если любите нас. Афины, за четырнадцать дней до ноябрьских календ.

CCLXXXIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., VII, 1]

Афины, 16 октября 50 г.

1. Я действительно дал Луцию Сауфею[1176] письмо и дал к тебе одному, потому что, хотя у меня и не было достаточного времени для писания, я тем не менее не хотел, чтобы человек, столь тебе близкий, пришел к тебе без моего письма. Но, судя по тому, как ходят философы, я считал, что это будет тебе вручено раньше. Но если ты уже получил то письмо, то ты знаешь, что я прибыл в Афины в канун октябрьских ид; что я, сойдя с корабля в Пирее, получил твое письмо от нашего Акаста, будучи встревожен тем, что ты приехал в Рим в лихорадке; что я, однако, начал приходить в хорошее настроение, так как Акаст рассказывает об улучшении твоего здоровья то, что я хочу; но что я пришел в ужас от того, что твое письмо сообщает насчет легионов Цезаря, и обратился к тебе с просьбой принять меры, чтобы честолюбие того, кого ты знаешь[1177], не повредило мне кое в чем, и — об этом я уже давно тебе писал, а Турраний иначе сказал тебе в Брундисии, о чем я узнал из того письма, которое получил от прекрасного человека Ксенона, — вкратце изложил, почему я не поставил во главе провинции брата Квинта. Вот о чем приблизительно говорится в том письме.

2. Теперь слушай остальное. Во имя судьбы! Всю свою любовь, какой ты меня окружил, всю свою проницательность, которую я, клянусь, признаю исключительной во всех отношениях, употреби на старание подумать обо всем моем положении. Ведь я, мне кажется, предвижу такую великую схватку[1178], — если только тот же бог, который лучше, чем мы смели желать, избавил нас от войны с парфянами, не обратит своего взора на государство, — такую великую, какой не было никогда. Допустим, что это зло для меня — общее со всеми. Отнюдь не поручаю тебе думать об этом; возьмись, прошу тебя, за мою собственную проблему. Разве ты не видишь, что это по твоему побуждению я сблизился с обоими? И мне хотелось бы уже вначале услыхать твое самое дружеское предостережение.

Хитрая лесть их в груди у меня не опутала сердца[1179].

Однако ты, наконец, все-таки убедил меня сблизиться — с одним[1180], так как он оказал мне величайшую услугу, с другим[1181], так как он имел такое влияние. И вот я так и поступил и своей уступчивостью достиг того, что ни одному из них никто не дороже меня.

3. Ведь я думал следующее: для меня ни в случае союза с Помпеем не будет неизбежным когда-либо погрешить перед государством, ни при согласии с Цезарем не придется сразиться с Помпеем: так тесен был их союз. Теперь, как ты указываешь и я вижу, угрожает сильнейшая распря между ними. Меня же и тот и другой считает своим, если только второй случайно не притворяется. Ибо Помпей не сомневается; ведь он искренно считает, что я очень одобряю его нынешнее мнение о положении государства. Однако я получил от каждого из них, в одно время с твоим, по письму такого рода, что может показаться, будто бы ни один из них решительно никого не ставит выше, чем меня.

4. Но что мне делать? Имею в виду не отдаленные события (ведь если дело будет решаться военными действиями, то, предвижу я, лучше быть побежденным вместе с одним, нежели победить вместе с другим)[1182], но то, о чем будет речь тогда, когда я приеду, — чтобы не обсуждался вопрос об отсутствующем[1183], чтобы он распустил войско. «Скажи, Марк Туллий!»[1184]. Что я скажу? «Прошу тебя, подожди, пока не встречусь с Аттиком»? Уклоняться неуместно. Против Цезаря? «Где те протянутые руки?»[1185]. Ведь тому, чтобы это ему позволили, я помог, когда он сам в Равенне попросил меня насчет народного трибуна Целия[1186]. Но он ли сам? Также наш Гней в то божественное третье консульство.

Буду ли я другого мнения? Стыд мне не только перед Помпеем, но и перед троянцами и троянками[1187].

Первый Полидамас на меня укоризны положит[1188].

Кто? Разумеется, ты сам, прославляющий и мои поступки и сочинения.

5. Итак, я избежал этих сетей в течение двух предыдущих консульств Марцеллов[1189], когда было обсуждено дело о провинции Цезаря, а теперь попадаю именно в решающее время. И вот, для того, чтобы глупый[1190] первым высказал свое мнение, мне очень хочется предпринять что-нибудь насчет триумфа, быть вне Рима на самом законном основании[1191]. Тем не менее они приложат старания, чтобы вытянуть мое мнение. В этом месте ты, быть может, посмеешься. Как бы мне хотелось и поныне оставаться в провинции! Право, было нужно, если угрожало это; хотя и нет ничего более жалкого, ведь я хочу, замечу мимоходом, чтобы ты знал следующее: все то первое, что ты превозносил до неба в своих письмах, было наносным.

6. Как нелегка доблесть! Но как трудно продолжительное притворство в ней! Ведь когда я считал правильным и славным из годичных издержек, которые были установлены для меня, оставить квестору Гаю Целию деньги на год и возвратить в казначейство до 1 000 000 сестерциев, вся моя когорта[1192] застонала, считая, что все это следует раздать ей, так что во мне видели большего друга казначейств фригийцев и киликийцев, нежели нашему. Но на меня они не повлияли; ведь и моя слава имела для меня величайшее значение, и я все-таки не пренебрег ничем, что могло совершиться с почетом для кого-либо из них. Но это будет, как говорит Фукидид[1193], не бесполезным отступлением в речи.

7. Но ты обдумаешь мое положение: прежде всего — какими ухищрениями сохранить мне благоволение Цезаря, затем насчет самого триумфа, который я себе представляю, если только не помешает положение государства, достижимым. Но я сужу как на основании писем друзей, так и на основании моления. Тот, кто за него не голосовал[1194], голосовал за большее, нежели в случае, если бы голосовал за все триумфы; далее, с ним согласился один мой друг, Фавоний, и другой, обозленный, Гирр. Катон же и присутствовал при записи и прислал мне приятнейшее письмо о своем мнении. Тем не менее Цезарь, поздравляя меня с молениями, торжествует по поводу мнения Катона и не пишет, что за мнение тот высказал, но только, что он не голосовал за моление в мою честь.

8. Возвращаюсь к Гирру. Ты начал мирить его со мной; закончи. К твоим услугам Скрофа, к твоим услугам Силий. Им я писал и уже давно самому Гирру; ведь он сказал им, что он мог легко воспрепятствовать, но не хотел; что он, однако, присоединился к моему лучшему другу Катону, когда тот высказал обо мне чрезвычайно почетное мнение; я же не прислал ему ни одного письма, тогда как я посылаю всем. Он говорил правду: ведь я не писал одному ему и Крассипеду.

9. Это — о делах на форуме. Перейдем к дому. Хочу отделиться от того[1195]: чистый путаник, подлинный Лартидий[1196].

Но забываем мы все прежде бывшее, как ни прискорбно[1197].

Уладим остальное; сначала вот это, которое в виде заботы присоединилось к моей скорби. Однако я не хочу, чтобы Прециево[1198], каково бы оно ни было, примешалось к тем счетам, которые тот рассматривает как мои. Я написал Теренции, написал также ему, что все деньги, какие только смогу собрать, доставлю тебе для подготовки ожидаемого триумфа. Я думаю, так будет безупречно. Но как будет угодно. Возьми на себя и такую заботу: каким образом мне попытаться? Это ты указал в одном из писем, присланном из Эпира или из Афин, а я тебе в этом помогу.

CCLXXXIV. Марку Туллию Тирону[1199], в Патры (Ахайя)

[Fam., XVI, 1]

Между Патрами и Ализией, 3 ноября 50 г.

Марк Туллий Цицерон и мой Цицерон, и брат, и сын брата шлют большой привет Тирону[1200].

1. Я полагал, что могу несколько легче переносить тоску по тебе, но я совершенно не переношу ее, и хотя для моих почестей[1201] и очень важно, чтобы я возможно скорее прибыл под Рим[1202], тем не менее мне кажется, что, уехав от тебя, я провинился. Но так как твоим желанием, видимо, было не пускаться в плавание, не окрепнув телом, я одобрил твое решение и теперь не меняю его, если ты того же мнения. Если же, после того как ты принял пищу[1203], тебе кажется, что ты можешь меня догнать, то решай сам. Я послал к тебе Мариона[1204], чтобы он либо возможно скорее приехал ко мне вместе с тобой, либо, если ты задержишься, тотчас же возвратился ко мне.

2. Ты же будь уверен в следующем: если это может послужить на пользу твоему здоровью, то я хочу больше всего, чтобы ты был со мной; если же, по твоему мнению, тебе нужно несколько задержаться в Патрах для укрепления своего здоровья, то я больше всего хочу, чтобы ты был здоров. Если ты сядешь на корабль немедленно, то догонишь нас в Левкаде[1205]. Если же ты хочешь окрепнуть, то тщательно подумай и о спутниках, и о погоде, и о подходящем корабле. Имей в виду, мой Тирон, только одно: если ты меня любишь, то пусть на тебя не повлияет ни приезд Мариона, ни это письмо: если ты сделаешь то, что больше всего на пользу твоему здоровью, то ты больше всего угодишь моей воле. Реши это своим умом. Я же тоскую по тебе так, как готов любить: любовь склоняет меня к тому, чтобы увидеть тебя здоровым, тоска — чтобы возможно скорее; итак, лучше первое. Поэтому заботься главным образом о своем здоровье. Из неисчислимых услуг, оказанных тобой мне, это будет самая приятная. За два дня до ноябрьских нон.

CCLXXXV. Марку Туллию Тирону, в Патры

[Fam., XVI, 2]

Ализия[1206], 5 ноября 50 г.

Туллий шлет большой привет своему Тирону.

Не могу, да мне и не хочется писать тебе, как я огорчен; пишу только, что и для тебя и для меня величайшим наслаждением будет, если я возможно скорее увижу тебя бодрым. К Ализии я подъехал на третий день, после того как покинул тебя. Это место находится на расстоянии 120 стадий не доезжая Левкады. В Левкаде я рассчитывал либо принять тебя, либо получить от Мариона твое письмо. Сколь ты любишь меня или сколь ты, как ты знаешь, любим мной, настолько береги здоровье. В ноябрьские ноны, из Ализии.

CCLXXXVI. Марку Туллию Тирону, в Патры

[Fam., XVI, 3]

Ализия, 6 ноября 50 г.

Туллий и Цицерон, Квинт отец и Квинт сын шлют привет своему Тирону.

1. Мы задержались на день у Ализии — из этого места я уже отправил тебе письмо, — потому что Квинт нас не догнал. Это были ноябрьские ноны. Это письмо отправлено за семь дней до ноябрьских ид, выезжая оттуда на рассвете. Если ты любишь нас, а особенно меня, своего учителя, укрепляй свое здоровье.

2. Я с большим беспокойством ожидаю, во-первых, разумеется, тебя, во-вторых, Мариона с твоим письмом. Мы все, а прежде всего я, жаждем тебя видеть, но, мой Тирон, здоровым. Поэтому не торопись; я увижу тебя достаточно скоро, если ты будешь здоров. Без твоих услуг я могу обойтись. Желаю тебе здоровья прежде всего ради тебя, затем ради меня, мой Тирон. Будь здоров.

CCLXXXVII. Марку Туллию Тирону, в Патры

[Fam., XVI, 4]

Левкада, 7 ноября 50 г.

Туллий и Цицерон, и брат Квинт, и сын Квинт шлют большой привет своему Тирону.

1. Твое письмо подействовало на меня по-разному: первая страница очень встревожила, вторая — немного успокоила. Итак, теперь, по крайней мере, не сомневаюсь в том, что пока ты не будешь вполне здоров, ты не решишься ни на плавание, ни на поездку по суше. Я увижу тебя достаточно скоро, если увижу вполне окрепшим. Что касается врача, то и ты пишешь, что он пользуется добрым именем, и я так слыхал. Но способа его лечения я совсем не одобряю; ведь пока у тебя был дурной желудок, тебе не следовало давать отвара. Тем не менее я написал предупредительно и ему и Лисону[1207].

2. Курию[1208] же, любезнейшему человеку, чрезвычайно обязательному и чрезвычайно обходительному, я написал много; между прочим, чтобы он перевез тебя к себе, если ты найдешь нужным. Ведь я опасаюсь, как бы наш Лисон не оказался несколько небрежным, во-первых, потому что все греки таковы; во-вторых, потому что он, получив от меня письмо, не ответил мне. Но ты его хвалишь; тебе, следовательно, и судить, что следует делать. Об одном прошу тебя, мой Тирон: не жалей расходов ни на что, если это требуется для здоровья. Я написал Курию, чтобы он давал тебе, сколько ты скажешь. Я считаю нужным кое-что дать врачу, чтобы он был ревностнее.

3. Твои услуги по отношению ко мне неисчислимы: в домашней жизни, в суде, в Риме, в провинции, в частной, в общественной жизни, в моих занятиях и сочинениях. Ты превзойдешь все, если я, как надеюсь, увижу тебя здоровым. Если все будет хорошо, то ты, я считаю, прекрасно доедешь вместе с квестором Месцинием. Он не лишен обходительности, как мне показалось, уважает тебя. Раз ты внимательнейше позаботился о своем здоровье, позаботься и о морском путешествии, мой Тирон. Я не хочу, чтобы ты теперь торопился ни в каком отношении; беспокоюсь только о том, чтобы ты был невредим.

4. Так и считай, мой Тирон: нет человека, который, любя меня, не любил бы и тебя, и как для нас с тобой очень важно, чтобы ты был здоров, так это заботит многих. До сего времени, не желая оставлять меня где бы то ни было, ты никогда не мог укрепить свое здоровье; теперь же тебе ничто не препятствует. Отбрось все, служи своему телу. Я буду считать, что ты меня ценишь настолько, насколько ты проявишь заботливость о своем здоровье. Будь здоров, мой Тирон, будь здоров; будь здоров и невредим. Лепта и все шлют тебе привет. Будь здоров. За шесть дней до ноябрьских ид, из Левкады.

CCLXXXVIII. Марку Туллию Тирону, в Патры

[Fam., XVI, 5]

Левкада, 7 ноября 50 г.

Туллий и Цицерон и Квинты шлют большой привет добрейшему и наилучшему Тирону.

1. Суди, сколь велико в тебе обаяние. В Тиррее[1209] мы пробыли два часа. Ксеномен, гостеприимством которого мы пользовались, любит тебя так, словно он жил вместе с тобой. Он обещал все, что бы тебе ни понадобилось; думаю, что он сделает. Мое мнение — если ты несколько окреп, пусть он перевезет тебя в Левкаду, чтобы ты там вполне окреп. Ты увидишь, какого мнения Курий, какого мнения Лисон, какого мнения врач. Я хотел отослать к тебе Мариона с тем, чтобы ты послал его ко мне, когда тебе станет лучше; но я подумал, что Марион может доставить только одно письмо, между тем я жду частых.

2. Следовательно, ты сможешь[1210] и, если меня любишь, сделаешь так, чтобы Акаст ежедневно бывал в гавани. Найдутся многие, кому ты вполне сможешь доверить письмо и кто мне его охотно доставит. Со своей стороны не пропущу никого, кто бы ехал в Патры. Всю свою надежду на внимательную заботу о тебе возлагаю на Курия. Ничто не может быть добрее его, ничто преданнее мне; доверься ему во всем. Предпочитаю несколько позже видеть тебя здоровым, нежели тотчас же слабым; заботься поэтому только о своем здоровье, об остальном я позабочусь. Еще и еще будь здоров. При выезде из Левкады, за шесть дней до ноябрьских ид.

CCLXXXIX. Марку Туллию Тирону, в Патры

[Fam., XVI, 6]

Акций, вечером 7 ноября 50 г.

Марк Туллий Цицерон отец и сын и Квинты шлют большой привет Тирону.

1. Это третье письмо, что я пишу тебе в один и тот же день, более для того, чтобы соблюсти свое правило, ибо я нашел, кому дать письмо, нежели потому, что у меня есть, о чем писать. Итак, об одном: прояви к себе такое же внимание, сколь ты внимателен ко мне; к неисчислимым услугам, оказанным мне, прибавь и эту, которая будет для меня приятнейшей из всех; после того как ты отнесешься с вниманием к своему здоровью, на что я надеюсь, отнесись с вниманием также к поездке по морю.

2. Ты будешь давать письма ко мне всем, уезжающим в Италию, как и я не пропускаю никого, отправляющегося в Патры. Заботься, заботься о себе, мой Тирон! Раз тебе не удалось отплыть вместе со мной, нечего спешить и заботиться о чем-либо, кроме здоровья. Еще и еще будь здоров. За шесть дней до ноябрьских ид, из Акция, вечером.

CCXC. Марку Туллию Тирону, в Патры

[Fam., XVI, 7]

Коркира, 17 ноября 50 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет Тирону.

Уже седьмой день я задерживаюсь в Коркире, а Квинт отец и сын в Бутроте. Меня чрезвычайно тревожит твое здоровье, но не удивляюсь, что нет писем. Ведь от вас приплывают с теми же ветрами, при которых мы бы не сидели в Коркире. Итак, заботься о себе и укрепляй свои силы, а когда ты, и по состоянию здоровья и по времени года, сможешь счастливо пуститься в плавание, приезжай к нам, горячо тебя любящим. Кто не почитает тебя, тот не любит меня. Ты приедешь дорогим и желанным для всех. Береги здоровье. Еще и еще будь здоров, наш Тирон! За четырнадцать дней до декабрьских календ, из Коркиры.

CCXCI. Марку Туллию Тирону, в Патры

[Fam., XVI, 9]

Брундисий, 26 ноября 50 г.

Марк Туллий и Цицерон и Квинт шлют большой привет Тирону.

1. Как ты знаешь, мы уехали от тебя за три дня до ноябрьских нон. В Левкаду мы прибыли за семь, в Акций за шесть дней до ноябрьских ид; из-за непогоды мы там задержались до дня за пять дней до ид; оттуда мы за четыре дня до ид прекрасно переправились в Коркиру, где непогода задержала нас вплоть до дня за пятнадцать дней до декабрьских календ. В день за четырнадцать дней до календ мы проплыли сто двадцать стадий в сторону Кассиопы[1211], гавани коркирцев; ветры нас там задержали вплоть до дня за восемь дней до календ; между тем многие, кто неосмотрительно отправился в путь, потерпели кораблекрушение.

2. Мы же в этот день после обеда отплыли. Затем, при самом легком австре[1212] и ясном небе, мы за ту ночь и следующий день шутя достигли Италии у Гидрунта[1213]; на другой день — это было за шесть дней до декабрьских календ — мы при том же ветре прибыли в четвертом часу в Брундисий, и в одно время с нами в город приехала Теренция, которая ценит тебя очень высоко. В Брундисии за четыре дня до декабрьских календ раб Гнея Планция все-таки, наконец, вручил мне долгожданное письмо от тебя, отправленное в ноябрьские иды; оно было для меня большим облегчением в моей тревоге. О, если б оно совсем рассеяло ее! Все же врач Асклапон уверенно утверждает, что ты вскоре будешь здоров.

3. Что мне теперь уговаривать тебя приложить все свое старание к тому, чтобы выздороветь? Твое благоразумие, воздержанность и любовь ко мне я знаю; уверен, что ты сделаешь все, чтобы быть с нами возможно скорее; тем не менее прошу тебя нисколько не торопиться. Я хотел бы, чтобы ты уклонился от симфонии[1214] Лисона, чтобы болезнь не затянулась на четвертую неделю[1215]. Но раз ты предпочел считаться со своей совестью, а не со здоровьем, то впредь будь осторожен. Курию я написал, чтобы врачу был оказан почет[1216], и чтобы он дал тебе, что понадобится; я же заплачу, кому он прикажет. Коня и мула я оставил для тебя в Брундисии. Боюсь, как бы в Риме не было больших волнений после январских календ[1217]. Я лично во всем буду действовать умеренно.

4. Мне остается убедительно просить тебя не пускаться в плавание необдуманно; моряки склонны торопиться ради своей выгоды. Будь осмотрителен, мой Тирон! Тебе предстоит путь по широкому и суровому морю. Если сможешь, поезжай вместе с Месцинием; он плавает осмотрительно; не то, с каким-нибудь почтенным человеком, авторитет которого повлиял бы на корабельщика. Если ты приложишь к этому все свое внимание и явишься ко мне невредимым, я получу от тебя все. Еще и еще раз будь здоров, наш Тирон! Врачу, Курию и Лисону я написал о тебе самым тщательным образом. Будь здоров, будь благополучен.

CCXCII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., VII, 2]

Брундисий, 26 ноября 50 г.

1. В Брундисий мы приехали за шесть дней до декабрьских календ, пользуясь тем же счастливым плаванием, что и ты; так прекрасно для меня.

От Эпира подул легчайший Онхесмитес.

Этот спондеический, если захочешь, продай как свой кому-нибудь из новейших[1218].

2. Твое здоровье сильно тревожит меня; ведь твои письма показывают, что ты очень страдаешь. Я же, зная, как ты крепок, предполагаю, что есть какая-то сильная причина, которая вынуждает тебя поддаваться и чуть ли не сокрушает тебя. Впрочем твой Памфил сказал мне, что одна четырехдневная[1219] прошла и наступает другая, более легкая. Теренция же, которая прибыла к воротам Брундисия как раз в то время, когда я в гавань, и встретилась со мной на форуме, рассказала, что Луций Понций говорил ей в требульской усадьбе, будто бы и та прошла. Если это так, это то, чего я, клянусь, сильнее всего желаю и этого ты, надеюсь, достиг своим благоразумием и воздержанностью.

3. Перехожу к твоим письмам, которых я в одно время получил шесть сотен, — одно приятнее другого; по крайней мере, те, что написаны твоей рукой. Руку Алексида я любил, потому что она так близко напоминала твой почерк; не любил, потому что она указывала на твое нездоровье. Так как было упомянуто о нем, скажу, что я оставил в Патрах больным Тирона, молодого человека, как ты знаешь, и, если хочешь, прибавь — честного. Ничего лучшего я не видел. И вот, я горько переношу разлуку, и хотя он, казалось, не в тяжелом состоянии, тем не менее я волновался и возлагаю величайшую надежду на заботливость Мания Курия, о которой Тирон мне писал и сообщил многое. Курий же почувствовал сам, как ты хочешь, чтобы он был любим мной, и это очень обрадовало меня. И клянусь, в этом человеке есть природная обходительность, которую легко полюбить. Я увожу его завещание, скрепленное печатями троих Цицеронов и преторской когорты. Он объявил тебя наследником всего имущества, меня — четвертой части. В Акции на Коркире[1220] Алексион богато одарил меня. Воспрепятствовать Квинту Цицерону посетить Фиамид не было возможности.

4. Я доволен, что ты получаешь отраду от своей дочки и соглашаешься с тем, что желание иметь детей естественно. Право, если этого нет, то у человека не может быть никакой природной связи с человеком, а с ее уничтожением уничтожается общность жизни. «Да будет хороший исход!» — говорит Карнеад[1221]; это — дурно, но все-таки разумнее, чем наш Луций и Патрон[1222], которые все относя к себе, считают, что никогда ничего не делается для другого, и утверждая, что благим мужем следует быть для того, чтобы не терпеть бед, а не потому, что это хорошо от природы; не понимают, что говорят о хитром человеке, а не о благом муже. Но это, полагаю, есть в тех книгах[1223], расхваливая которые, ты прибавил мне силы духа.

5. Возвращаюсь к делу. Как ждал я письма, которое ты, по твоим словам, дал Филоксену! Ведь ты написал, что в нем есть о речи Помпея в Неаполе. Патрон вручил мне его в Брундисии; получил он его, полагаю я, в Коркире. Ничто не могло быть приятнее. В нем было о положении государства, о мнении, которого этот муж держится насчет моей неподкупности, о благоволении, какое он проявил в той речи, произнесенной насчет триумфа. Однако вот самое приятное: я понял, что ты к нему явился, чтобы выяснить его отношение ко мне. Это оказалось для меня самым приятным.

6. Что же касается триумфа, то я никогда не испытывал страстного желания до бессовестнейшего письма Бибула, за которым с великой торжественностью последовало моление[1224]. Будь им совершено то, о чем он написал, я радовался бы и способствовал почету. Но чтобы тот, кто ни ногой за ворота, пока враг был по эту сторону Евфрата, был возвеличен почестями, а я, на чье войско возлагало надежду его войско, не достиг того же, — бесчестье для нас, для нас, говорю, присоединяя тебя. Поэтому испробую все и, как надеюсь, достигну. Если бы ты был здоров, для меня кое-что уже было бы надежным. Но, надеюсь, ты будешь здоров.

7. За должок Нумерию я очень обязан тебе. Что высказал Гортенсий, хочу я знать, — что высказывает Катон; во всяком случае, он по отношению ко мне был позорно недоброжелателен: он засвидетельствовал мою неподкупность, справедливость, мягкость, добросовестность, о чем я не просил; чего я требовал, в том отказал[1225]. Как Цезарь в том письме, в котором он меня поздравляет и обещает все, веселится по поводу несправедливости неблагодарнейшего по отношению ко мне Катона! И он же Бибулу — двадцатидневные[1226]. Прости меня: не могу перенести это и не перенесу.

8. Очень хочу ответить на все твои письма, но нет необходимости: ведь вскоре увижу тебя. Все-таки одно, о Хрисиппе; ведь тому, другому, поденщику, я меньше удивился; тем не менее нет ничего более нечестного даже, чем он. Но чтобы Хрисипп, которого я за какие-то крохи образования охотно видел, относился с почетом, покинул мальчика без моего ведома! Умалчиваю о многом другом, о чем узнаю, умалчиваю о воровстве; не мирюсь с побегом, который показался мне наибольшим преступлением. Поэтому я воспользовался тем старым положением, по преданию, претора Друза[1227], — о том, кто, став свободным, не дал той же клятвы; я заявил, что не признавал тех свободными, тем более, что никто не присутствовал, кто мог бы по правилам защитить их в суде[1228]. Ты примешь это так, как тебе будет угодно; я соглашусь с тобой.

На одно красноречивейшее твое письмо я не ответил — на то, в котором говорится об опасностях для государства: что мне было писать в ответ? Я был очень встревожен. Но парфяне[1229], которые неожиданно оставили Бибула полуживым, заставляют меня ничего особенно не бояться.

CCXCIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., VII, 3]

Требульская усадьба, 9 декабря 50 г.

1. За семь дней до декабрьских ид я приехал в Экулан[1230] и там прочел твое письмо, которое мне вручил Филотим. От него при первом взгляде я получил удовольствие, потому что оно было написано тобой самим; затем его особенная заботливость и тщательность меня удивительно обрадовали. Прежде всего то, в чем ты не согласен с Дикеархом[1231], хотя я и домогался этого сильнейшим образом и с твоего одобрения, — чтобы я был в провинции не дольше года, — все-таки было совершено не благодаря моим усилиям. Так и знай, в сенате ни разу ни об одном из нас, получивших провинции, не было сказано ни слова с тем, чтобы мы оставались в них дольше, чем следовало по постановлению сената[1232]; так что я не повинен даже в том, что пробыл более короткий срок, чем, возможно, оказалось бы полезным.

2. Но, видимо, кстати говорят: «Что, если это лучше?», как именно в этом случае. Может ли быть доведено дело до согласия[1233] или же до победы честных, и в том и другом случае я хотел бы либо быть пособником, либо не быть, во всяком случае, непричастным. Если же честных побеждают, то, где бы я ни был, я был бы побежден вместе с ними. Поэтому быстрота моего возвращения не должна вызывать раскаяния; так что, если бы у меня не возникли помыслы о триумфе, которые и ты одобряешь, то, право, ты не долго искал бы того мужа, который представлен в шестой книге[1234]. Ну, что мне сделать для тебя, проглотившего те книги? Итак, именно теперь не поколеблюсь отказаться от столь великого дела, если это будет более правильным. Но и о том и о другом одновременно говорить невозможно — и о триумфе честолюбиво и о государстве свободно. Но не сомневайся: то, что более честно, для меня будет на первом месте.

3. Что же касается того, что, по-твоему, полезнее — или потому что это безопаснее для меня, или даже для того, чтобы я мог принести пользу государству, — чтобы я обладал военной властью[1235], то при встрече мы обсудим, каково положение: ведь дело требует рассмотрения, хотя я во многом с тобой согласен. Что касается моего отношения к положению государства, то ты хорошо поступаешь, не сомневаясь в нем, и правильно судишь, полагая, что тот[1236] был ко мне щедр вовсе недостаточно, в сравнении с моими заслугами, в сравнении с его расточительностью по отношению к другим, и ты правильно объясняешь причину этого, и с тем, что, как ты пишешь, было решено насчет Фабия и Каниния[1237], это вполне согласуется. Будь это иначе и излей он на меня всего себя, все же та хранительница Рима[1238], о которой ты пишешь, заставила бы меня помнить о преславной надписи и не позволила бы мне уподобиться Волкацию или Сервию[1239], которыми доволен ты, но пожелала бы, чтобы я и высказывал и защищал нечто, достойное меня. Право, я так бы и действовал, будь это дозволено, иным способом, нежели тот, которым теперь следует действовать.

4. За свою власть сражаются люди в настоящее время с опасностью для государства. Ибо, если защищается государственный строй, почему он не был защищен, когда он сам[1240] был консулом? Почему я, от дела которого зависело спасение государства, не был защищен в следующем году? Почему ему продлили военную власть и почему тем способом[1241]? Почему боролись с таким трудом, что обсудить вопрос о нем в его отсутствие[1242] предложило десять народных трибунов? Вследствие этого он настолько усилился, что теперь от одного гражданина[1243] зависит надежда на противодействие. Я предпочел бы, чтобы он в свое время не дал ему таких сил, а не противодействовал ему теперь, когда он так силен.

5. Но раз дело довели до этого, я не спрошу, как ты пишешь:

Где корабль Атридов?[1244].

У меня будет один корабль — которым будет управлять Помпей. Что же касается твоих слов: «Что будет, когда скажут: „Скажи, Марк Туллий“?». Коротко говоря: «Соглашаюсь с Гнеем Помпеем».

Однако самого Помпея наедине буду склонять к согласию; ведь я полагаю так: положение чрезвычайно опасное. Вы, находящиеся в Риме, разумеется, — больше. Все же предвижу следующее: мы имеем дело с чрезвычайно отважным и вполне подготовившимся человеком, причем все осужденные, все обесславленные, все достойные осуждения и бесчестья — на той стороне, почти вся молодежь, вся та городская падшая чернь, влиятельные трибуны[1245] с Гаем Кассием, все обремененные долгами, которых, как я понимаю, больше, нежели я полагал; только оправдания нет у той стороны, все прочее в изобилии. На этой стороне все делают все к тому, чтобы не решать силой оружия; исход этого всегда неверный, а теперь даже следует более опасаться, что он будет в пользу той стороны.

Бибул выехал из провинции, во главе ее поставил Вейентона; при обратной поездке он, по слухам, будет более медлителен. Катон, когда возвеличил его, объявил, что не завидует одним только тем, которым к их достоинству нечего или только немного можно прибавить.

6. Я почти ответил на твое письмо о положении государства, на то, которое ты написал в загородном именье, и на то, которое ты написал затем; теперь перехожу к частным делам. Еще одно — о Целии. Он настолько далек от того, чтобы повлиять на мое мнение, что ему, по-моему, следует сильно раскаиваться в том, что он отступил от своего мнения. Но по какой причине ему присудили доходные дома Лукцея[1246]? Меня удивляет, что ты это пропустил.

7. Что касается Филотима, то я, конечно, последую твоему совету; но я рассчитывал получить от него не счета, которые он отдал тебе, а тот остаток, о котором он в тускульской усадьбе высказал желание, чтобы я занес его в записную книгу своей рукой, и о котором он же дал мне в Азии собственноручную запись. Если бы он выплатил те деньги, которые, как он показал, мне следуют с тебя, он сам был бы мне должен столько же и даже больше. Но в этом отношении, если только положение государства позволит, меня впредь не будут упрекать, и я, клянусь, не был небрежным и ранее, но был занят многочисленными друзьями. Итак, буду пользоваться твоей помощью и советом, как ты обещаешь, но, как надеюсь, не буду тебе этим в тягость.

8. Насчет лубков[1247] для моей когорты тебе огорчаться нечего, ибо они сами подтянулись от удивления перед моим бескорыстием. Но никто не поразил меня в такой степени, как тот, кого ты не ставишь ни во что; он и вначале был выдающимся и теперь таков. Но при самом отъезде он дал понять, что на что-то надеется, и на короткое время не соблюл того, что внушил себе; но вскоре он пришел в себя и, побежденный почетнейшими услугами с моей стороны, оценил их выше, чем все деньги.

9. От Курия я получил завещание, которое ношу с собой. О завещанном Гортенсием я узнал. Теперь хочу знать, что это за человек[1248] и что продает с торгов; ведь я не вижу оснований, почему бы мне, если Целий занял Флументанские ворота, не овладеть Путеолами[1249].

10. Перехожу к “Piraeea”[1250]; тут я заслуживаю порицания более за то, что я, римлянин, написал “Piraeea”, а не “Piraeum” (ведь так говорили все наши), нежели за то, что прибавил “in”; но я поставил его не как перед названием города, но как перед названием местности, — и притом наш Дионисий и Никий Косский, находящийся вместе со мной, не считали что Пирей — город. Но об этом я подумаю. Правда, если с моей стороны есть погрешность, то она в том, что я говорил не как о городе, но как о местности, и я следовал, не скажу — Цецилию[1251] («Утром, когда я высадился в Пирее», Piraeum), ибо это плохой латинский автор, а Теренцию, комедии которого за изящество языка приписывали Гаю Лелию; он говорит: «Вчера сошлося несколько нас, юношей, в Пирее»[1252], а также: «Купец еще прибавил, что будто бы они ее похитили из Суния»[1253]. Если мы признаем демы городами, то Суний город такой же, как и Пирей. Но раз ты грамматик, то, разрешив мне эту задачу, ты избавишь меня от большой трудности.

11. Он[1254] шлет мне ласковые письма; то же от его имени делает Бальб. Для меня же дело решенное — от честнейшего мнения ни на палец. Но ты знаешь, как я ему обязан в остальном. Итак, нужно ли, по-твоему, опасаться, как бы кто-нибудь не упрекнул меня в этом, если я буду слишком вялым, или не потребовал назад, если буду слишком смелым? Что на это придумаешь? Говоришь: «Уплатим». Ну, что же, займем у Целия[1255]. Все-таки обдумай это, пожалуйста. Думаю, если я когда-нибудь произнесу в сенате прекрасную речь в защиту государства, этот твой тартессец[1256] скажет мне при выходе: «Вели, пожалуйста, выплатить деньги».

12. Что еще? А вот: зять приятен мне, Туллии, Теренции; сколько угодно ума и обходительности — этого достаточно. Прочее, о чем ты знаешь, следует переносить. Ведь тебе известно, кого мы имели в виду; все они, кроме того, о ком мы через тебя вели переговоры, привлекли бы меня к суду[1257]: ведь им никто не даст взаймы. Но об этом при встрече, так как оно требует длинного разговора. Надежду на поправку Тирона возлагаю на Мания Курия, которому я написал, что он этим очень обяжет тебя. Послано за четыре дня до декабрьских ид от Понция, из требульской усадьбы.

CCXCIV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., VII, 4]

Помпейская усадьба, 10 или 11 декабря 50 г.

1. Дионисия, горевшего желанием быть с тобой, я послал к тебе и, клянусь, неохотно, но пришлось уступить. Я нашел его и ученым, что мне было известно и раньше, и преисполненным сознания долга, преданным также моему доброму имени, порядочным человеком, а также — пусть не покажется, будто я хвалю вольноотпущенника, — вполне честным мужем.

2. Помпея я видел за три дня до декабрьских ид; мы провели вместе, пожалуй, два часа. Мне показалось, что мой приезд доставляет ему большую радость; что касается триумфа, он советует, берет на себя то, что от него зависит, уговаривает не являться в сенат, пока я не закончу дела, чтобы, в связи с высказанными мнениями, не оттолкнуть кого-нибудь из трибунов. Что еще нужно? При этой готовности выступить с речью ничто не могло быть более благожелательным. Однако о государственных делах он говорил со мной так, словно в предстоящей войне нет сомнений: никаких оснований для надежды на согласие; он и ранее понимал, что тот[1258] ему вполне враждебен, и недавно сделал такое заключение: от Цезаря приезжал Гирций, который является близким другом того, к нему не явился и, хотя он приехал вечером за семь дней до декабрьских ид, и Бальб условился придти на рассвете за шесть дней до ид к Сципиону[1259] обсудить положение в целом, он поздно ночью выехал к Цезарю. Это показалось ему[1260] подобием свидетельства о разрыве.

3. Что еще? Меня утешает только мое мнение, что тот, кому даже недруги дали второе консульство, а судьба — высшую власть[1261], не станет столь безумным, чтобы подвергнуть это опасности. Если он бросится, то я, право, боюсь многого, о чем не осмеливаюсь писать. Но, при нынешнем положении, за два дня до январских нон думаю быть под Римом[1262].

CCXCV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., VII, 5]

Формийская усадьба, 16 декабря 50 г.

1. Я получил одновременно много твоих писем; хотя я и узнавал более свежие новости от тех, кто ко мне приезжал, они все-таки были мне приятны; ведь они свидетельствовали о преданности и благожелательности. Твое здоровье меня беспокоит, и я чувствую, что тебе доставляет еще большую заботу то, что Пилия заболела такого же рода болезнью. Итак, старайтесь выздороветь.

2. Что касается Тирона, вижу, что это тебя заботит. Хотя он, когда здоров, и оказывается мне удивительно полезным во всякого рода моих делах и занятиях, тем не менее я больше желаю ему здоровья за то, что он добр и скромен, а не ради пользы для меня.

3. Филоген никогда ничего не говорил мне насчет Лусцения: что касается прочего, то с тобой Дионисий. Удивляюсь, что твоя сестра не приехала в аркскую усадьбу. Что ты одобряешь мое решение насчет Хрисиппа, меня не огорчает[1263]. В тускульскую я никак не могу в настоящее время; это — в сторону для встречающих и сопряжено с другими неудобствами; но из формийской усадьбы в канун январских календ — в Таррацину[1264]; оттуда — на верхний конец Помптинской дороги, оттуда в альбанскую усадьбу Помпея и так под Рим[1265], за два дня до нон, в день моего рождения.

4. За положение государства с каждым днем страшусь больше; ведь, как думают, между честными нет согласия. Как решительно те римские всадники, те сенаторы, которых я видел, порицают как прочее, так и эту поездку Помпея[1266]! Нужен мир. Победа принесет и многие беды, и, конечно, тирана. Но об этом вскоре при встрече. Мне уже совсем не о чем писать: ведь не о государственных делах же, потому что каждый из нас знает одно и то же, а домашние дела известны обоим.

5. Остается шутить, если этот[1267] позволит. Ведь я таков, что считаю более полезным уступить ему в том, чего он требует, нежели сразиться; поздно противодействуем мы тому, кого на протяжении десяти лет против себя вскармливали. «Итак, каково твое мнение?» — говоришь ты. Вполне такое же, как и твое, но я не выскажу его раньше, чем либо завершу свое дело, либо откажусь от него. Итак, береги здоровье. Избавься, наконец, от этой четырехдневной[1268] с помощью свойственной тебе исключительной заботливости.

CCXCVI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., VII, 6]

Формийская усадьба, 17 декабря 50 г.

1. Мне совсем не о чем тебе писать; все тебе известно, а мне нечего от тебя ждать. Итак, хочу соблюсти только наше обыкновение не отпускать без письма никого, уезжающего к тебе.

2. За положение государства очень боюсь и до сего времени не нашел почти никого, кто бы не считал, что скорее следует уступить требованию Цезаря, нежели сразиться. Это требование, правда, бессовестно; оно более властно, нежели думают. Но отчего мы только теперь должны оказать ему противодействие?

...теперь же беда предстоит не страшнее[1269].

— чем тогда, когда мы продлили на пятилетие[1270] или когда решали, чтобы вопрос о нем обсуждался в его отсутствие[1271]; разве только мы случайно тогда дали ему это оружие, чтобы теперь сражаться с хорошо подготовленным. Ты скажешь: «Каково, следовательно, будет твое мнение?». Не такое же, какое выскажу: ведь мое мнение будет, что следует сделать все, чтобы избежать вооруженной борьбы, а скажу я то же, что Помпей, и сделаю это не унижаясь. Но опять-таки — это огромное зло для государства, и мне, больше всех прочих, как-то не подходит при столь важных обстоятельствах отделяться от Помпея.

CCXCVII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., VII, 7]

Формийская усадьба, между 18 и 21 декабря 50 г.

1. «Дионисий, честнейший муж, каким и я нашел его, и ученейший, и глубоко тебя любящий, за четырнадцать дней до январских календ приехал в Рим и вручил мне письмо от тебя». Ведь только эти слова о Дионисии содержатся в твоем письме; нет, заметь, одной приписки: «и высказал тебе благодарность». А между тем ему, конечно, следовало высказать ее и, будь это сделано, ты, по своей доброте, приписал бы. Мне же по поводу него не дается возможности для палинодии[1272] из-за свидетельства в предыдущем письме. Пусть он будет вполне честным мужем. Он хорошо сделал именно то, что дал мне и эту возможность глубоко его узнать.

2. Филоген написал тебе правдиво; ведь он заплатил, что был должен. Я согласился, чтобы он пользовался теми деньгами, пока будет дозволено; поэтому он и пользовался четырнадцать месяцев.

3. Помптину желаю здравствовать; ты пишешь, что он вошел в Рим; опасаюсь, что будет: ведь он не сделал бы этого, не имея важных оснований[1273]. Так как за три дня до январских нон — день Компиталий[1274], то в этот день я не хочу приезжать в альбанскую усадьбу, чтобы мой приезд не стеснил рабов; следовательно, — за два дня до январских нон; оттуда — под Рим в канун нон. В какой день набежит твой приступ, не знаю, но совсем не хочу, чтобы ты волновался в ущерб своему здоровью.

4. Что касается моих почестей[1275], то, если Цезарь ничего не предпримет втайне при посредстве своих трибунов, прочее кажется спокойным, но спокойнее всего мой дух, который со всем этим мирится, и тем более, что, как я уже слыхал от многих, для Помпея и его совета дело решенное послать меня в Сицилию, потому что я облечен военной властью. Это — по-абдерски[1276]: ведь ни сенат не постановлял, ни народ не велел, чтобы я обладал военной властью в Сицилии. Если же государство поручает это Помпею, то почему ему посылать именно меня, а не какое-нибудь частное лицо? Итак, если эти полномочия будут мне в тягость, воспользуюсь теми воротами, какие увижу первыми[1277].

5. Ты пишешь, что меня ждут с чрезвычайным нетерпением, но что ни один из честных или достаточно честных не сомневается в том, что я буду делать; не понимаю, о ком ты говоришь как о честных. Сам я не знаю никого, но только в том случае, если мы ищем сословия честных, ибо отдельные лица — честные мужи; но при разногласиях следует искать сословия и роды честных. Ты считаешь честным сенат, из-за которого провинции лишены управления[1278] (ведь Курион никогда бы не выдержал, если бы с ним были начаты переговоры; с этим мнением сенат не хотел согласиться, что и привело к тому, что Цезарю не назначают преемника)[1279], или откупщиков, которые никогда не были надежными, а теперь лучшие друзья Цезарю, или ростовщиков, или земледельцев, для которых самое желанное — это мир? Если только, ты считаешь, что боятся быть под царской властью те, кто никогда не отвергал ее, лишь бы жить спокойно.

6. Так что же? Одобряю я, чтобы обсуждался вопрос о том, кто удерживает за собой войско, хотя законный срок и прошел? Я лично не одобряю даже суждения об отсутствующем[1280]; но когда дано это, заодно дано и то. Одобряю ли я десятилетний срок власти[1281], к тому же предоставленный таким образом? В таком случае я одобряю также свое изгнание и гибель земель в Кампании[1282], и усыновление патриция плебеем[1283], гадитанца митиленцем[1284], одобряю и богатства Лабиена и Мамурры[1285], и сады, и тускульскую усадьбу Бальба. Но источник всего этого один. Слабому следовало противодействовать, и это было легко; теперь одиннадцать легионов, конницы столько, сколько захочет, транспаданцы[1286], городская чернь, столько народных трибунов, в такой степени падшая молодежь, полководец с таким авторитетом, с такой отвагой. Либо с ним следует сразиться, либо иметь суждение по закону[1287].

7. «Сразись, — говоришь ты, — это лучше, чем быть рабом». Для чего? Если будешь побежден, чтобы оказаться в списках[1288]; если победишь, чтобы все-таки быть рабом? «Так что же намерен ты делать?» — говоришь ты. То же, что и скотина, которая, будучи разогнана, следует за стадами себе подобных. Как бык за скотом, так и я последую за честными мужами или за теми, кто только ни будет назван честным, даже если они падут. Что является наилучшим при сильно стесненных обстоятельствах, это я вполне предвижу. Ведь ни для кого не ясно, что будет, когда дело дойдет до оружия, но всем, — что если честные будут побеждены, то этот[1289] не будет ни более мягким при резне главенствующих лиц, чем был Цинна[1290], ни более умеренным, чем Сулла, по отношению к деньгам богатых. Я уже долго занимаюсь с тобой государственными делами и продолжал бы, если бы мне не изменил светильник. Вывод: «Скажи, Марк Туллий». — Соглашаюсь с Гнеем Помпеем, то есть с Титом Помпонием[1291]. Алексиду, добрейшему мальчику — если только он случайно, пока я отсутствую, не превратился в молодого человека (ведь он, казалось, это делал), — пожалуйста, пожелай здоровья.

CCXCVIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., VII, 8]

Формийская усадьба, 25 и 26 декабря 50 г.

1. Что за надобность так настойчиво утверждать насчет Дионисия? Разве один твой кивок не уверил бы меня? Но твое молчание внушило мне тем большее подозрение, что и ты склонен склеивать своими заверениями дружеские отношения, и я слыхал, что он с другими говорил о нас по-другому. Но ты убеждаешь меня, что это именно так, как ты пишешь. Поэтому я отношусь к нему так, как ты того хочешь.

2. Твой день[1292] и я себе заметил на основании одного твоего письма, которое ты написал при начинающейся лихорадочке, и нашел что ты, смотря по обстоятельствам, можешь без вреда приехать ко мне в альбанскую усадьбу за два дня до январских нон. Но, очень прошу, ничего не делай во вред здоровью. И в самом деле, какое значение имеет один или два дня?

3. Долабелле, как я вижу, вместе с двумя сонаследниками, по завещанию Ливии, причитается треть, но от него требуется переменить имя[1293]. Подлежит рассмотрению с общественной точки зрения, подобает ли знатному молодому человеку менять имя в силу завещания женщины. Но мы это разберем более философски, когда будем знать, сколько приблизительно заключается в трети от трети

4. Ты предполагал, что я до приезда к вам повидаюсь с Помпеем; так и произошло: ведь за пять дней до календ он догнал меня около Лаверния. Вместе приехали мы в Формии и тайно беседовали с восьмого часа до вечера. Ты спрашиваешь, есть ли какая-нибудь надежда на примирение; насколько я понял из длинных и обстоятельных рассуждений Помпея, нет и желания. Он полагает, что если тот[1294] будет избран консулом даже после роспуска войска, то произойдет потрясение в государстве и также считает, что тот3, узнав, что против него тщательно готовятся, пренебрежет консульством в этом году и предпочтет удержать войско и провинцию. Но на случай, если бы тот безумствовал, он выражал сильное презрение к тому человеку и уверенность в средствах своих и государственных. Что еще нужно? Хотя мне часто представлялся общий у смертных Арей[1295], все-таки моя тревога облегчалась, когда я слышал, как храбрый, опытный и чрезвычайно сильный авторитетом муж, как государственный деятель, рассуждает об опасностях показного мира.

5. Но мы держали в руках речь Антония на народной сходке, произнесенную за девять дней до январских календ, в которой содержалось обвинение Помпея со времен белой тоги[1296], жалобы по поводу осужденных[1297], угроза оружием. При этом он говорил: «Что, по твоему мнению, будет он[1298] делать, если овладеет государством, когда так смеет говорить его слабый и незначительный квестор?»[1299]. Что еще? Он, показалось мне, не только не стремится к этому миру, но даже боится его. На основании этого мнения, как полагаю, человека волнует мысль об оставлении Рима. Для меня же самое тягостное — это то, что нужно выплатить деньги Цезарю и отдать на это средства для триумфа. Ведь безобразно быть должником политического противника. Но об этом и многом другом при встрече.

CCXCIX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., VII, 9]

Формийская усадьба, конец декабря 50 г.

1. «Каждый день, — спрашиваешь ты, — должен я получать от тебя письмо?». Если у меня будет кому дать, — каждый день. — «Но ты сам уже здесь». — Значит, тогда, когда приеду, перестану. Одно письмо от тебя, вижу я, не вручено мне — то, которое отняли у моего друга Луция Квинкция, раненного, когда он его вез, у надгробного памятника Басила[1300].

2. Итак, подумай, не было ли в нем чего-нибудь, что мне нужно знать, и вместе с тем разреши следующую чисто государственную проблему. Так как необходимо или иметь суждение о Цезаре[1301], в то время как он либо благодаря сенату, либо благодаря народным трибунам[1302] начальствует над войском; или убедить Цезаря передать провинцию и войско и так стать консулом; или, если его в этом не убедить, то чтобы состоялись комиции без суждения о нем, причем он это допускает и управляет провинцией; или, если он этого не допускает при посредстве народных трибунов, но все же сохраняет спокойствие, то довести дело до междувластия[1303]; или, если по той причине, что суждение о нем не состоится, он приводит войско, — бороться оружием, причем он начинает военные действия либо немедленно, когда мы менее готовы, либо тогда, когда требования его друзей, чтобы суждение состоялось на основании закона[1304], не будут удовлетворены комициями и он все же берется за оружие либо по одной той причине, что суждения нет, либо с добавочной причиной, если народный трибун, препятствующий сенату или подстрекавший народ, будет случайно или заклеймен[1305], или ограничен[1306] постановлением сената, или лишен полномочий[1307], или изгнан, или же будет искать убежища у него, заявляя, что он изгнан; и так как, предприняв войну, либо следует удержать Рим, либо, оставив его, отрезать того[1308] от подвоза и остальных сил, — то какое из этих зол, одно из которых, конечно, придется испытать, ты считаешь наименьшим?

3. Ты, конечно, скажешь: «Убедить его передать войско и так стать консулом». Дело это вообще такое, что, если он снизойдет на это, ничего нельзя будет сказать против, и я удивляюсь, как это он, не добившись того, чтобы состоялось суждение о нем, когда он удерживает за собой войско, этого не делает. Нам же, как некоторые полагают, более всего следует бояться его консульства. «Но я, — скажешь ты, — предпочитаю так, а не с войском». Конечно, но кое-кто считает это самое «так» большим злом, и против него нет никакого лекарства. «Следует уступить, если он захочет этого». — Представь себе снова консулом того, кого ты видел в первое консульство. — «Но тогда, будучи слабым, — говоришь ты, — он был сильнее, чем все государство». Что ты думаешь теперь? А то, что в его консульство Помпею, несомненно, быть в Испании. О жалость! если самое худшее — это то, что невозможно отвергнуть, и то, за что он, если сделает это, тотчас же приобретет чрезвычайное расположение всех честных.

4. Итак, отбросим то, к чему его, как утверждают, невозможно склонить. Что наихудшее из остального? Уступить ему в том, чего он, как говорит тот же[1309], требует бессовестнейшим образом. И в самом деле, что бессовестнее? Ты удерживал провинцию в течение десяти лет[1310], предоставленных тебе не сенатом, а тобой самим путем насилия и с помощью сторонников; истек срок не действия закона, а твоего произвола; допусти, однако, что закона; постановляют сменить; ты препятствуешь и говоришь: «обсуди вопрос обо мне». Вот тебе наше суждение: начальствовать тебе над войском дольше, чем постановил народ, против воли сената? «Придется сразиться, если не уступаешь». С полной надеждой, как говорит тот же[1311], — либо победить, либо умереть свободными. Если придется биться, то при каких обстоятельствах — зависит от случая, по какому плану — от обстоятельств. Итак, в этом вопросе не беспокою тебя. К тому, что я сказал, добавь, если есть что. Право, я терзаюсь дни и ночи.

ПИСЬМА 49—46 гг. ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА

CCC. Марку Туллию Тирону, в Патры

[Fam., XVI, 11]

Близ Рима1, 12 января 49 г.

Марк Туллий и Цицерон, Теренция и Туллия, брат Квинт и сын Квинт шлют большой привет Тирону.

1. Хотя мне и недостает твоей своевременной помощи во всех отношениях, тем не менее твое нездоровье огорчает меня не столько из-за меня, сколько из-за тебя. Но раз сила болезни приняла вид четырехдневной лихорадки (так ведь пишет Курий), надеюсь, что ты, приложив старания, даже окрепнешь. Старайся только — и это твой человеческий долг — не заботиться в это время ни о чем другом, кроме наилучшей поправки здоровья. Хорошо понимаю, как ты страдаешь от тоски, но все будет легким, если ты будешь здоров. Хочу, чтобы ты не торопился и избежал тягостной для больного морской болезни и опасности зимнего плавания.

2. Я подъехал к Риму[1312] в канун январских нон. Навстречу мне вышли так, что большего почета не могло быть. Но я оказался в самом пламени гражданских раздоров или, лучше, войны. Когда я пожелал и, как полагаю, мог врачевать это, — мне воспрепятствовали сильнейшие желания определенных людей (ведь желающие сражаться есть и на той, и на другой стороне). Словом, и сам Цезарь, друг наш, обратился к сенату с угрожающим и резким письмом и настолько бессовестен, что удерживает за собой войско и провинцию против воли сената, а мой Курион подстрекает его. Наш Антоний и Квинт Кассий[1313], хотя никакая сила не изгоняла их, отправились к Цезарю вместе с Курионом, после того как сенат возложил на консулов, народных трибунов и меня, который являюсь проконсулом, заботу о том, чтобы государство не понесло никакого ущерба[1314].

3. Никогда государство не было в большей опасности, никогда у бесчестных граждан не было более подготовленного полководца. Впрочем, и на этой стороне делаются самые тщательные приготовления. Это происходит благодаря авторитету и стараниям нашего Помпея, который поздно начал бояться Цезаря. Для меня, среди этого смятения, сенат, собравшийся в полном составе, все-таки потребовал триумфа, но консул Лентул, чтобы придать большее значение своей услуге, сказал, что он об этом доложит, лишь только закончит необходимые государственные дела. Я ни в чем не проявляю честолюбия, и от этого мой авторитет растет.

4. Области Италии распределены — какой частью каждому ведать. Я взял Капую. Я хотел, чтобы ты знал это. Еще и еще береги здоровье и посылай мне письмо всякий раз, как у тебя будет кому дать. Еще и еще будь здоров. Отправлено в канун январских ид.

CCCI. Луцию Месцинию Руфу[1315]

[Fam., V, 20]

Близ Рима[1316], середина января 49 г.

Цицерон Руфу.

1. Если бы ты захотел приехать туда, куда решил, я встретился бы с тобой, чего бы это мне ни стоило. Итак, хотя ты, ради собственного удобства, и не хотел меня тревожить, тем не менее считай, пожалуйста, что я предпочел бы своим удобствам исполнение твоего желания, если бы ты написал мне. В ответе на то, что ты написал, я действительно мог с большим удобством написать тебе об отдельных делах, если бы здесь был мой писец Марк Туллий[1317]. Что касается его, для меня несомненно, что, по крайней мере в составлении отчетов[1318] (насчет прочего не могу утверждать), он сознательно ничего не сделал во вред тебе или твоему доброму имени. Далее, если бы сохранял силу старый закон и древний обычай представления отчетов[1319], я, ввиду нашего тесного содружества, не собирался бы представить отчеты, не снесясь с тобой и не проверив их.

2. То, что я сделал бы близ Рима[1320], если бы сохранился прежний обычай, я сделал в провинции, так как по Юлиеву закону было необходимо оставить отчеты в провинции и передать их в казначейство в тех же самых словах. При этом я не старался навязать тебе свое мнение, но воздал тебе в такой мере, что никогда не буду раскаиваться в этом. Своего писца, который теперь, как я вижу, вызывает у тебя подозрение, я полностью отдал в твое распоряжение; ты приставил к нему своего двоюродного брата Марка Миндия[1321]. Отчеты были закончены без меня при твоем участии, я ими не занимался и только прочел их. Я получил книгу от своего раба-писца так, как если бы получил ее от твоего брата. Если это было честью, то оказать тебе большую я не мог; если доверием, то я оказал тебе едва ли не большее, нежели самому себе; если следовало предусмотреть, чтобы не сообщалось о чем-нибудь, что не сделало бы тебе чести или не принесло бы пользы, то человеком, более подходящим для такого поручения, я не располагал. Во всяком случае, совершено то, что велел закон, — чтобы мы сдали законченные и утвержденные отчеты на хранение в двух городах, Лаодикее и Апамее, которые мне показались самыми значительными, раз это было необходимо. Итак, я здесь прежде всего отвечаю: хотя с представлением отчетов я и спешил на законном основании, тем не менее я был бы готов подождать тебя, если бы я не рассматривал оставленные в провинции отчеты, как уже представленные. По этой причине...[1322]

3. То, что ты пишешь о Волусии, к отчетам не относится; ведь опытные люди, в том числе Гай Камилл[1323], и опытнейший из всех, и мой лучший друг, объяснили мне, что переписать долг с Валерия на Волусия не было возможности, но залог, внесенный Валерием, можно было удержать. Кстати, он составлял не 3 000 000 сестерциев, а 1 900 000. Ведь деньги были внесены мне от имени откупщика Валерия, а остаток я показал в отчете[1324].

4. Но так[1325] ты меня лишаешь плодов щедрости и заботливости, а также (что, однако, менее всего меня огорчает) некоторого благоразумия: щедрости — потому что предпочитаешь, чтобы мой легат и префект Квинт Лепта были избавлены от величайшего бедствия (особенно когда они не должны нести ответственности) благодаря услуге со стороны моего писца, а не моей; заботливости — потому что полагаешь, будто я и ничего не знал о своей столь важной обязанности, а также о столь большой опасности для себя и не подумал, что писец указал все, что только пожелал указать, даже не прочитав этого мне; благоразумия — потому что считаешь, что я даже не подумал о деле, которое было придумано мной далеко не бессмысленно; ведь моей мыслью было освободить от ответственности Волусия, и я нашел способ избавить от столь тяжкой пени поручителей Валерия и самого Тита Мария[1326]. Это все не только одобряют, но и хвалят. И если хочешь знать правду, это, как я понял, не особенно нравится одному только моему писцу.

5. Но я полагал, что раз народ сохраняет свое, долг честного мужа позаботиться об имуществе стольких друзей и граждан.

Что касается Лукцея, то было сделано так, чтобы, по предложению Гнея Помпея (я признал, что это сделано по моему приказанию), эти деньги были внесены в храм; этими деньгами воспользовался Помпей, как Сестий — теми, которые внес ты[1327]. Но это, я понимаю, тебя не касается. Я был бы удручен одним — тем, что я не подумал сделать запись о том, что ты внес деньги в храм по моему распоряжению, если бы самыми важными и самыми надежными доказательствами не было засвидетельствовано, кому они даны, на основании какого постановления сената, на основании какого твоего и какого моего писем они переданы Публию Сестию. Видя, что это подтверждено столькими записями, что ошибиться невозможно, я не сделал записи о том, что к тебе совсем не относилось. Однако я предпочел бы сделать запись в свое время, ибо вижу, что ты жалеешь об этом.

6. Ты пишешь, что ты должен доложить об этом. Я такого же мнения, и твои отчеты ни в чем не расходятся с моими. Ведь ты добавишь, что по моему приказанию. Этого я, право, не добавлял и у меня нет оснований отрицать это; да я и не отрицал бы, если бы основание было, а ты бы этого не хотел. Далее, что касается девятисот тысяч сестерциев, то запись сделана точно так, как хотел сделать ты или твой брат. Но если я даже теперь могу что-нибудь исправить при представлении отчетов (раз оборотом дела для Лукцея, как мне показалось, ты был не особенно доволен), мне следует иметь это в виду, так как я не руководствовался постановлением сената[1328] о том, что дозволено по законам. Во всяком случае ты не должен был докладывать насчет взыскания тех денег на основании моих отчетов, если я не ошибаюсь; ведь есть другие, более опытные. Но отнюдь не сомневайся в том, что я, если только могу так или иначе сделать, — делаю все, что, по-моему мнению, для тебя важно и чего ты хочешь.

7. Ты пишешь о наградах за особые заслуги[1329]. Знай, я представил и военных трибунов, и префектов, и лагерных товарищей[1330], по крайней мере, своих. Правда, тут я ошибся в своих расчетах; ведь я предполагал, что мне дается для представления их неограниченное время. Впоследствии я узнал, что необходимо доложить в течение тридцати дней, в которые я представил отчеты. Я, право, был огорчен тем, что награда за особые заслуги не была сохранена для твоего честолюбия, вместо моего, — тогда как я совершенно не отличаюсь честолюбием. Что же касается центурионов и лагерных товарищей военных трибунов, то не предпринято ничего: ведь этот род особых заслуг не был определен законом.

8. Остается еще о ста тысячах сестерциев[1331], о которых, помнится, говорится в твоем письме, пришедшем ко мне из Мирины[1332]; это ошибка не моя, а твоя; если только это так, то это, видимо, упущение твоего брата и Туллия. Но так как исправить это уже невозможно, ибо я выехал из провинции, уже сдав отчеты, — я уверен, что ответил тебе с возможно большей благожелательностью, в соответствии с моим душевным расположением и надеждой на устройство денежных дел, какую я тогда имел. Однако я считаю, что благожелательность моего письма меня тогда не обязала и что сегодня я получил твое письмо насчет ста тысяч сестерциев не так, как получают те, кому в настоящее время такие письма тягостны.

9. В то же время ты должен иметь в виду, что все деньги, доставшиеся мне законным путем, я сдал в Эфесе откупщикам. Они составили 2 200 000 сестерциев: все эти деньги увез Помпей[1333]. Независимо от того, безразлично ли или небезразлично я к этому отношусь, ты должен безразлично отнестись к ста тысячам сестерциев и считать, что получил на столько же меньше либо содержания, либо от моей щедрости. Но если бы ты отнес за мой счет эти сто тысяч сестерциев, то по своей любезности и любви ко мне, ты не согласился бы принять от меня оценку[1334] при нынешних обстоятельствах. Ведь если бы я захотел наличными, у меня бы их не было. Но считай, что это моя шутка; я и полагаю, что ты так считаешь. Тем не менее, когда Туллий возвратится из усадьбы, я пришлю его к тебе, если ты сочтешь, что это сколько-нибудь важно. Нет никаких оснований к тому, чтобы мне захотелось разорвать это письмо.

CCCII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., VII, 10]

Близ Рима[1335], 17 или 18 января 49 г.

Внезапно я принял решение выехать[1336] до рассвета, чтобы не быть замеченным или не вызвать толков, особенно из-за ликторов с лаврами[1337]. Что касается будущего, то, клянусь, не знаю, что делаю и что буду делать — так встревожен я необдуманностью нашего безумнейшего решения[1338]. Что же могу я посоветовать тебе, от которого я сам жду совета? Какое решение принял или принимает наш Гней[1339], не знаю; до сего времени он скован в городах и оцепенел. Если он удержится в Италии, мы все будем вместе; если же отступит, дело требует обсуждения. До сего времени (если я не помешан) все — глупо и неосмотрительно. Прошу тебя, пиши мне часто, хотя бы то, что придет на ум.

CCCIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., VII, 11]

В Кампании, между 17 и 22 января 49 г.

1. Прошу, что это такое? Или что совершается? Ведь для меня — это мрак. «Цингул, — говорят, — мы удерживаем, Анкону потеряли; Лабиен[1340] оставил Цезаря». Об императоре[1341] ли римского народа мы говорим или о Ганнибале? О безумный и жалкий человек, который никогда не видел даже тени прекрасного! И все это он, по его словам, делает ради достоинства. Но где достоинство, если не там, где честность? Честно, следовательно, иметь войско без всякого официального решения; занимать города, населенные гражданами; чтобы легче был доступ в отечество, задумать отмену долгов, возвращение изгнанников, шестьсот других преступлений,

чтобы высшую богиню — власть иметь?[1342]

Пусть он изведает свою судьбу! Клянусь, я предпочел бы один раз погреться с тобой на твоем благотворном солнце, чем обладать всеми царствами в этом роде или, лучше, умереть тысячу раз, чем однажды задумать что-либо в этом роде.

2. «А что, если бы ты захотел?» — говоришь ты. Ну, кому не дозволяется хотеть? Но это самое «хотеть» я считаю большим несчастьем, нежели быть поднятым на крест; есть одно несчастье больше этого, — достигнуть, чего ты так хотел. Но об этом довольно. Ведь я охотно немного отдыхаю среди этих огорчений.

3. Возвратимся к нашему[1343]. Во имя судьбы! Каким кажется тебе решение Помпея? Спрашиваю именно о том, что он оставил Рим. Ведь я недоумеваю. Тогда нет ничего более нелепого. Рим оставить? Сделал бы ты то же, если бы пришли галлы? «Не в стенах, — говорит, — государство, не в алтарях и очагах; так поступил Фемистокл»[1344]. Ибо один город не мог выдержать потока всех варваров; но Перикл не сделал того же почти пятьдесят лет спустя, хотя он и не удерживал ничего, кроме стен. Наши некогда все-таки удержали крепость, хотя весь остальной город и был взят[1345].

Так мы слышим молвы и о древних славных героях[1346].

4. Но, с другой стороны, судя по скорби в муниципиях и речам тех, с кем я встречаюсь, это решение, видимо, подействует. Люди чрезвычайно жалуются на то, что Рим без должностных лиц, без сената (не знаю, как у вас, извести меня). Наконец, бегство Помпея удивительно волнует людей. Что еще нужно? Другое дело начато. Считают, что Цезарю более ни в чем не следует уступать. Объясни мне, в чем здесь дело.

5. Я стою во главе спокойного дела. Помпей хочет, чтобы над всей этой частью Кампании и морским побережьем я был наблюдателем, который ведал бы набором и важнейшими делами. Поэтому я думал быть странствующим. Ты, я полагаю, уже видишь, каков порыв Цезаря, каков народ, каково положение в целом. Пожалуйста, пиши мне об этом, а так как оно изменчиво, то возможно чаще. Ведь я успокаиваюсь — и когда пишу тебе, и когда читаю твои письма.

CCCIV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., VII, 12]

Формийская усадьба, 21 января 49 г.

1. До сего времени я получил от тебя одно письмо, отправленное за одиннадцать дней до календ, в котором указывалось, что ты ранее отправил другое, которого я не получил. Прошу, пиши мне возможно чаще не только, если узнаешь или услышишь что-нибудь, но также, если что-нибудь заподозришь, особенно же о том, что мне, по-твоему, следует делать и чего не следует делать. Что касается твоей просьбы, чтобы я старался извещать тебя о том, что делает Помпей, то он, я думаю, даже сам этого не знает; из нас, по крайней мере, — никто.

2. Видел я консула Лентула в Формиях за девять дней до календ, видел Либона[1347]; все полно страха и неизвестности. Тот[1348] — на пути в Ларин; ведь там когорты, и в Луцерии, и в Теане, и в остальной части Апулии. Хочет ли он затем где-нибудь остановиться или же пересечь море, не известно. Если он остается, опасаюсь, что он не сможет иметь стойкое войско; если же уходит, то куда и каким путем и что нам делать — не знаю. Ведь этот[1349], чьего фаларизма[1350] ты боишься, все сделает отвратительнейшим образом, и его не остановит ни прекращение дел, ни отъезд сената и должностных лиц, ни запертое казначейство. Но это, как ты пишешь, мы вскоре будем знать.

3. В то же время прости мне, пожалуйста, что я так часто так много тебе пишу. Ведь я успокаиваюсь и хочу выманить у тебя письмо, а особенно совет, чтò мне делать и каким образом себя вести. Отдаться ли мне полностью этому делу? Меня не отпугивает опасность, но я разрываюсь от скорби. Так необдуманно все совершено и так вопреки тому, что думал я! Или промедлить мне и отступить и отдаться тем, кто держит, кто властвует? Стыд мне пред каждым троянцем[1351], и меня удерживает долг не только гражданина, но и друга, хотя меня часто мучит сострадание к мальчикам[1352].

4. Итак, при моей такой тревоге, хотя и тебя волнует то же, напиши мне что-нибудь, а особенно — что нам, по-твоему, следует делать, если Помпей уйдет из Италии. Маний Лепид (ведь мы были вместе) установил такой предел, Луций Торкват[1353] — такой же. Мне мешает многое, а также ликторы. Никогда я не видел ничего, что было бы труднее распутать. Поэтому не расспрашиваю тебя ни о чем достоверном, но о том, что кажется. Наконец, хочу знать самые твои недоумения.

5. Что Лабиен покинул его[1354], почти установлено. Если бы произошло так, чтобы он[1355], при приходе в Рим, застал должностных лиц и сенат в Риме, он принес бы большую пользу нашему делу[1356]; ведь показалось бы, что он ради государства осудил друга[1357] за преступление; это кажется и теперь, но приносит меньшую пользу. Ведь нечему приносить пользу, и он, полагаю, раскаивается, если только не ложно именно то, что он покинул. Я, по крайней мере, считаю это верным.

6. Хотя ты, по твоим словам, и не выходишь за пределы дома, пожалуйста, напиши мне также об общем положении в Риме — есть ли какая-нибудь тоска по Помпею, какая-нибудь ненависть к Цезарю, а также что ты думаешь насчет Теренции и Туллии — в Риме ли им быть или со мной в каком-нибудь безопасном месте. Об этом и о чем-нибудь другом напиши или, лучше, возьми себе за правило писать.

CCCV. Теренции и Туллии, в Рим

[Fam., XIV, 18]

Формийская усадьба, 21 января 49 г.

Туллий своей Теренции и отец любимейшей дочери Туллиоле, Цицерон матери и сестре шлют большой привет.

1. Я полагаю, что вам, мои души, следует еще и еще тщательно подумать, что вам делать: в Риме ли вам быть или со мной в каком-либо безопасном месте. Это следует решать не только мне, но и вам. Мне приходит на ум следующее: в Риме вы можете быть в безопасности благодаря Долабелле, и это может помочь нам, если начнется какое-нибудь насилие или какой-нибудь грабеж[1358]. Но, с другой стороны, меня волнует, когда я вижу, что все честные граждане уехали из Рима и их женщины с ними. А в этой области, где я нахожусь, — и наши города[1359], и имения, так что вы сможете и подолгу быть со мной, а когда уедете, с удобством жить в наших усадьбах.

2. Мне до сего времени еще не совсем ясно, что из двух лучше. Узнайте сами, как поступают другие женщины вашего положения; как бы не вышло, что вам нельзя будет выехать, когда вы захотите. Пожалуйста, тщательно еще и еще раз обсудите это между собой и с друзьями. Скажите Филотиму[1360], чтобы в доме были средства для обороны и охрана[1361]; изберите, пожалуйста, надежных письмоносцев, чтобы я каждый день получал от вас письмо. Но больше всего берегите свое здоровье, если хотите, чтобы мы были здоровы. За десять дней до февральских календ, Формии.

CCCVI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., VII, 13]

Минтурны, 22 января 49 г.

1. Насчет Веннониева дела я с тобой согласен. Лабиена считаю героем. Уже давно не было никакого более славного гражданского деяния. Он принес хотя бы ту единственную пользу, что причинил скорбь тому[1362]. Но, по-моему, кое-что выиграло и общее дело. Я восхищен и Писоном. Его суждение о зяте[1363], предполагаю я, покажется веским. Впрочем, что это за война, ты видишь. Она гражданская в том смысле, что родилась не от разногласия среди граждан, а от дерзости одного падшего гражданина. А он силен войском, удерживает многих надеждой и обещаниями, пожелал всего достояния всех. Ему отдан Рим, лишенный гарнизона, полный запасов. Чего только не будешь опасаться со стороны того, кто считает эти храмы и жилища не отечеством, а добычей? И что намерен он делать и каким образом, не знаю, — без сената, без должностных лиц. Даже притвориться не сможет он ни в чем, по-граждански. Но где сможем воспрянуть мы или когда? И ты также замечаешь, насколько неспособен как военачальник наш полководец[1364], которому не было известно даже то, что происходило в Пицене; но насколько он лишен предусмотрительности, об этом свидетельствуют самые события. Ведь если и не говорить о других оплошностях за десять лет, то любое соглашение было бы лучше, чем это бегство[1365].

2. Что он думает теперь, — я не знаю и не перестаю осведомляться в письмах. Бесспорно, нет ничего более трусливого, ничего более беспорядочного. И вот ни гарнизона, ради подготовки которого он задержался близ Рима, не вижу я, ни какого бы то ни было места для расположения гарнизона. Вся надежда на два задержанных хитростью, почти враждебных легиона[1366]; ведь набор до сего времени производится среди нежелающих и несклонных сражаться. Но для соглашений время упущено. Что произойдет, не предвижу. Во всяком случае, мы или наш полководец довели до того, что, выйдя из гавани без кормила, мы отдали себя во власть бури.

3. Поэтому, что касается наших Цицеронов, то я в сомнении, что мне делать; ибо мне иногда кажется, что их следует отослать в Грецию; что же касается Туллии и Теренции, то, когда мне представляется прибытие варваров к Риму[1367], боюсь всего; но когда мне приходит на ум насчет Долабеллы, я немного перевожу дух[1368]. Итак, пожалуйста, подумай, что, по-твоему, следует делать, во-первых, ради безопасности (ведь о них мне должно заботиться иначе, чем о себе самом), затем, имея в виду мнения, — чтобы меня не упрекали в том, будто я хочу, чтобы они находились в Риме во время всеобщего бегства честных; более того, и тебе и Педуцею[1369] (ведь он писал мне) следует подумать о том, что вам делать; ведь ваша известность такова, что от вас потребуют того же, чего и от самых значительных граждан. Но об этом ты позаботишься сам; поэтому я хотел бы, чтобы ты подумал как обо мне самом, так и о моих.

4. Остается, чтобы ты, насколько сможешь, разузнавал и писал мне, — и что происходит, и к чему ты путем догадок приходишь сам, — и этого я даже больше от тебя жду; ведь прошедшее — для всех оповещающих меня, от тебя же жду будущего: Гадатель лучший...[1370] Прости болтливость, которая и облегчает меня, когда я пишу, по крайней мере, тебе, и вызывает тебя на письма. Загадки насчет Оппиев[1371] из Велии я совсем не понял, ведь она темнее числа Платона[1372].

CCCVII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., VII, 13a]

Минтурны, 23 января 49 г.

1. Я уже понял твою: ведь Оппиев из Велии ты называешь мешочниками[1373]; насчет этого я долго волновался. С открытием этого остальное выяснилось и сходилось с итогом Теренции.

2. Луция Цезаря[1374] я видел в Минтурнах за семь дней до февральских календ, рано утром, с нелепейшими поручениями — не человека, а развязанный веник, — так что тот[1375], кто дал ему поручения насчет столь важных дел, мне кажется, сделал это в насмешку; разве только он, быть может, не давал, и этот злоупотребил какими-нибудь подхваченными словами, как поручением.

3. Лабиен, по моему мнению, великий муж, прибыл в Теан за семь дней до календ; там он встретился с Помпеем и консулами. Что было обсуждено и что сделано, напишу тебе, когда буду знать наверное. Помпей выехал из Теана по направлению к Ларину за семь дней до календ. В этот день он остался в Венафре. Лабиен, по-видимому, принес нам некоторую бодрость; но мне еще не о чем тебе писать из этих мест; более жду того, что сообщат от вас, — как он3 переносит поступок Лабиена, что Домиций делает в области марсов, в Игувии Ферм, Публий Аттий в Цингуле, каково настроение народа в Риме, каково предположение насчет будущего. Пожалуйста, часто пиши вот о чем: что ты думаешь насчет моих женщин и что намерен делать сам. Если бы я писал сам, письмо было бы длиннее, но я продиктовал вследствие гноетечения из глаз.

CCCVIII. Теренции и Туллии, в Рим

[Fam., XIV, 14]

Минтурны, 25 января 49 г.

Туллий Теренции и отец Туллиоле, двум своим душам, и Цицерон лучшей матери и любимейшей сестре шлют большой привет.

1. Если вы здравствуете, мы здравствуем. Теперь ваше (не только мое) дело решить, что вам следует делать. Если он[1376] собирается вступить в Рим, проявляя умеренность, то вы в настоящее время можете спокойно находиться дома. Но если безумный человек намерен отдать город на разграбление, то я опасаюсь, что сам Долабелла не сможет оказать нам достаточную помощь. Я также боюсь, как бы мы теперь не оказались отрезанными друг от друга, так что вам нельзя будет выехать, когда вы захотите. Остается еще вам самим тщательнейше разузнать, остались ли в Риме женщины, подобные вам. Ведь если их нет, вам следует подумать, можете ли вы с достоинством оставаться. Применительно к нынешнему положению, вы сможете прекрасно жить либо со мной, либо в наших имениях, только бы мне позволили удержать эти места[1377]. Кроме того, следует опасаться, как бы в Риме вскоре не было голода.

2. Пожалуйста, обсудите это вместе с Помпонием, с Камиллом, с кем найдете нужным. Самое главное — будьте бодры. Лабиен улучшил положение[1378]. Помогает и Писон[1379] тем, что он покидает Рим и обвиняет своего зятя в преступлении. Вы же, самые для меня дорогие души, пишите мне возможно чаще, и что вы делаете и что делается у вас. Квинт отец и сын и Руф[1380] шлют вам привет. Будьте здоровы. За семь дней до февральских календ, из Минтурн.

CCCIX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., VII, 14]

Калы, 25 января 49 г.

1. Я отправляю это письмо за пять дней до февральских календ, выезжая в Капую из Кал и страдая легким гноетечением из глаз. Луций Цезарь доставил Помпею поручения Цезаря за семь дней до календ, когда тот был с консулами в Теане. Соглашение было одобрено, но с тем, чтобы Цезарь вывел гарнизоны из тех городов, которые он занял за пределами своей провинции. Если он это сделает, мы, как гласил ответ, возвратимся в Рим и завершим дело через сенат. Надеюсь, в настоящее время у нас мир; ведь и тот[1381] несколько досадует на свое безумие и этот[1382] на наши силы.

2. Мне Помпей велел поехать в Капую и содействовать набору, на который кампанские поселенцы откликаются не особенно сочувственно. Что же касается гладиаторов Цезаря, находящихся в Капуе, о которых я ранее сообщил тебе неверные сведения на основании письма Авла Торквата, то Помпей вполне удачно распределил их по двое между отдельными отцами семейств. В школе было пять тысяч щитов[1383]. Как говорили, они намеревались сделать вылазку. Это было очень предусмотрительно с государственной точки зрения.

3. Что касается наших женщин, среди которых находится твоя сестра, то, прошу тебя, реши, вполне ли совместимо с нашей честью, чтобы они были в Риме, когда остальные женщины такого же положения уехали. Это я ранее писал им и тебе. Пожалуйста, убеди их выехать, особенно когда на морском побережье, над которым я начальствую, у меня есть такие имения, что они, при возникшем положении, могут жить в них с большим удобством. Ибо, если я чем-нибудь обижу своего зятя (в чем, я, право, не должен ручаться), то имеет большое значение, что мои женщины, в отличие от прочих, остались в Риме. Я хотел бы знать, что ты с Секстом[1384] думаете об отъезде и как оцениваешь ты положение в целом. Со своей стороны, не перестаю склонять к миру; даже несправедливый, он полезнее, чем самая справедливая война с гражданами. Но это, как принесет судьба.

CCCX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., VII, 15]

Калы, 26 января 49 г.

1. С тех пор как я выехал из Рима, я до сего времени не пропустил ни одного дня без того, чтобы не написать тебе нескольких слов — не потому, чтобы я считал особенно важным то, о чем пишу, но чтобы, находясь в отсутствии, говорить с тобой, приятнее чего, когда этого нельзя сделать лично, у меня нет ничего.

2. Когда я за пять дней до календ, накануне отправки этого письма, приехал в Капую, я встретил консулов и многих из нашего сословия. Все желали, чтобы Цезарь, отведя гарнизоны, соблюдал те условия, которые он предложил; один Фавоний не соглашался на то, чтобы он навязывал нам условия; но его не послушали на совете; ведь сам Катон уже предпочитает быть рабом, но не сражаться; тем не менее он говорит, что хочет присутствовать в сенате, когда будут обсуждаться условия, если Цезаря склонят к тому, чтобы он вывел гарнизоны. Таким образом, он не стремится к отъезду в Сицилию, а это — особенно нужно; он хочет быть в сенате, и я опасаюсь, как бы он не повредил. Постумий же, о котором сенат особо постановил, чтобы он немедленно отправился в Сицилию и заменил Фурфания, отказывается отправиться без Катона и приписывает своим усилиям в сенате и авторитету очень большое значение. Так дело дошло до Фанния; его первым посылают в Сицилию с военной властью.

3. В наших обсуждениях величайшее разногласие. Большинство полагает, что Цезарь не намерен соблюдать условия, и что эти требования им предъявлены для того, чтобы мы не делали приготовлений, нужных для войны. Я же считаю, что он выведет гарнизоны. Ведь он победит, если будет избран консулом, и победит с меньшим преступлением, нежели в случае, если бы он вступил[1385]. Но удар следует принять; ведь мы позорно не подготовлены как в отношении солдат, так и денег; а все деньги — и не только принадлежащие частным лицам и находящиеся в Риме, но и государственные, находящиеся в казначействе, мы оставили ему. Помпей отправился к Аппиевым легионам[1386]; Лабиен при нем. Я жду твоего мнения об этом. Думаю немедленно возвратиться в Формии.

CCCXI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., VII, 16]

Калы, 28 января 49 г.

1. Все твои письма, полагаю я, мне вручены, но первые в обратном порядке, а остальные — в том, в каком они посланы через Теренцию. О поручениях Цезаря и приезде Лабиена, а также об ответе консулов и Помпея я писал тебе в том письме, которое отправил за четыре дня до календ из Капуи, и, кроме того, вставил в это же письмо еще многое.

2. Теперь мы в ожидании двух следующих известий: во-первых, что Цезарь будет делать, когда получит то, что дано Луцию Цезарю для сообщения ему; во-вторых, что делает Помпей! А тот пишет мне, что у него в скором времени будет надежное войско, и подает надежду, что если он прибудет в Пиценскую область, то мы возвратимся в Рим. При нем Лабиен, не сомневающийся в слабости войск Цезаря; с его приездом у нашего Гнея гораздо больше присутствия духа. Мне же консулы приказали приехать в Капую к февральским нонам.

Из Капуи я отправился в Формии за два дня до календ; получив в этот день твое письмо почти в девятом часу, я тотчас же послал это.

3. Насчет Теренции и Туллии я с тобой согласен. Им я написал, чтобы они обращались к тебе. Если они еще не выехали, то нет основания им двигаться, пока мы не выясним, каково положение дела.

CCCXII. Марку Туллию Тирону, в Патры

[Fam., XVI, 12]

Капуя, 26 января 49 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет своему Тирону.

1. В какой опасности существование и мое и всех честных граждан, а также всего государства, ты можешь знать на основании того, что мы оставили свои дома и самое отечество на разграбление или на сожжение. Дело дошло до того, что, если нам не поможет какой-нибудь бог или случай, нам не спастись.

2. Я, со своей стороны, как только прибыл под Рим[1387], не переставал и обдумывать, и делать все, что имело бы отношение к согласию; но необычайное безумие вселилось не только в бесчестных, но также в тех, кто считается честными, так что они жаждут сразиться, хотя я и кричу, что нет большего несчастья, чем гражданская война. И вот, после того как Цезарь был увлечен каким-то безумием и, забыв свое имя и положение, занял Аримин, Писавр, Анкону, Арреций, мы покинули Рим; насколько это благоразумно и насколько мужественно — обсуждать нечего.

3. В каком мы положении, ты видишь. Его условия в общем следующие: Помпей должен отправиться в Испанию; вновь набранные войска и наши гарнизоны должны быть распущены; дальнюю Галлию он передаст Домицию[1388], ближнюю — Консидию Нониану[1389] (им ведь они и достались); он приедет для соискания консульства, причем он уже не хочет, чтобы вопрос о нем обсуждался в его отсутствие; он будет лично добиваться избрания в течение трех нундин[1390]. Условия мы приняли, но с тем, чтобы он вывел гарнизоны из занятых им местностей, чтобы сенат мог в Риме без страха обсудить эти самые условия.

4. Если он сделает это — есть надежда на мир, хотя и не почетный: ведь нам предписывают законы. Но что бы ни было — лучше, чем быть в таком положении, в каком мы теперь. Если же он не захочет соблюдать свои же условия, война неминуема, но такого рода, что он сам не сможет выдержать ее, особенно когда он отступит от своих условий. Только бы мы его отрезали, чтобы он не мог подступить к Риму, что, мы надеемся, возможно; ведь мы произвели большой набор, а он, полагаю, опасается потерять Галлии, если начнет поход на Рим; обе они крайне ему враждебны, за исключением транспаданцев[1391]; а со стороны Испании у него в тылу шесть легионов и большие вспомогательные войска под начальством Афрания и Петрея. Если он будет неистовствовать, с ним, по-видимому, можно будет справиться, только бы Рим был невредим! Но сильнейший удар он получил от того, что Тит Лабиен, пользовавшийся в его войсках необычайным авторитетом, отказался участвовать в преступлении; он оставив его и теперь с нами, и многие, как говорят, намерены сделать то же.

5. Я до сего времени начальствую над морским побережьем, начиная от Формий. Я не согласился принять большее назначение, чтобы мои письма и советы больше влияли на него[1392] в сторону мира. Но если будет война, я, по-видимому, буду начальствовать над лагерем и определенными легионами. Удручает меня еще то, что наш Долабелла у Цезаря. Я хотел, чтобы это тебе было известно. Но только не тревожься из-за этого, и пусть это не мешает твоему выздоровлению.

6. Я самым заботливым образом препоручил тебя Авлу Варрону[1393], который, как я понял, и глубоко по-дружески относится ко мне и очень расположен к тебе, с тем, чтобы он позаботился и о твоем здоровье, и о поездке по морю, и всецело взял тебя под свое покровительство; я уверен, что он все исполнит, так как он взялся и говорил со мной очень любезно. Раз ты не мог быть со мной в то время, когда я более всего нуждался в твоем содействии и верности, отнюдь не торопись и не позволяй себе выехать морем либо больным, либо зимой. Я никогда не сочту, что ты приехал поздно, если ты приедешь здоровым. Пока я еще не видел никого, кто бы видел тебя позже, чем Марк Волусий, от которого я получил твое письмо. Не удивляюсь этому и не думаю, чтобы мои письма доходили до тебя такой глубокой зимой. Но старайся быть здоровым. А если будешь здоров, то отплыви тогда, когда плавание может быть надежным. Мой Цицерон в формийской усадьбе. Теренция и Туллия в Риме. Береги здоровье. За три дня до февральских календ, из Капуи.

CCCXIII. От Квинта Туллия Цицерона Марку Туллию Тирону, в Патры

[Fam., XVI, 8]

Формийская усадьба, 2 (?) февраля 49 г.

Квинт Цицерон Тирону привет.

1. Твое нездоровье сильно тревожит нас. Хотя те, кто приезжает, и извещают, что оно, правда, не опасно, но затяжное, тем не менее к большому утешению все-таки присоединяется огромная тревога, если дольше с нами будет разлучен тот, чью обходительность и обаятельность мы ощущаем оттого, что нам их недостает. Однако, хотя я и жажду видеть тебя всем своим помышлением, все же настоятельно прошу тебя решиться в зимнее время на такое плавание и на такую дорогу только вполне окрепшим и сесть на корабль только с полной уверенностью.

2. Даже под кровом и в городах с трудом избегают холода при слабом здоровье; тем труднее избегнуть жестокой непогоды в море и в пути.

Мороз — злой враг для нежной кожи[1394]

— говорит Эврипид. Насколько ты ему веришь, не знаю. Я, во всяком случае, считаю изречением каждый его стих. Если ты меня любишь, постарайся быть здоровым и возможно скорее приехать к нам крепким и здоровым. Люби нас и будь здоров. Сын Квинт шлет тебе привет.

CCCXIV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., VII, 17]

Формийская усадьба, 2 февраля 49 г.

1. Твое письмо для меня радостно и приятно. Об отправке мальчиков в Грецию я думал тогда, когда, казалось, предстояло бегство из Италии: ведь я направился бы в Испанию, а им это не подходило. Ты же с Секстом[1395] и теперь, мне кажется, вполне можешь быть в Риме; ведь вы менее всего должны быть друзьями нашему Помпею. Ведь никто никогда настолько не обесценивал городские владения. Видишь ли ты, что я даже шучу?

2. Ты уже должен знать, какой ответ везет Луций Цезарь от Помпея, какое письмо от него доставляет он Цезарю; ведь они были написаны и посланы так, чтобы быть выставленными в общественном месте. При этом я про себя осудил Помпея, который, хотя он сам прекрасно пишет, поручил о таком важном деле и притом то, что попадет в руки всем, написать нашему Сестию. Поэтому никогда я не читал ничего, что было бы написано более по-сестиевски[1396]. Тем не менее из письма Помпея можно понять, что Цезарю ни в чем не отказывают и все, чего он требует, дают в полной мере. Если он этого не примет, он будет безумнейшим, особенно после того как он бесстыднейшим образом требовал. И в самом деле, кто ты, который говоришь: «Если он[1397] отправится в Испанию, если распустит гарнизоны»? Все-таки именно теперь, когда он уже посягнул на государство и пошел войной, уступают с меньшей честью, нежели раньше, если бы он добился обсуждения[1398]. И все же я опасаюсь, что он недоволен этим. Ибо, после того как он дал эти поручения Луцию Цезарю, ему следовало быть более спокойным, пока доставят ответ; но он, говорят, теперь чрезвычайно деятелен.

3. Требаций же пишет, что за восемь дней до февральских календ тот[1399] попросил его написать мне, чтобы я был близ Рима[1400], что я не могу сделать ничего более приятного ему; все это очень обстоятельно. Я понял на основании расчета дней, что, как только Цезарь услыхал о моем отъезде, он начал стараться о том, чтобы мы не все отсутствовали. Поэтому не сомневаюсь, что он писал Писону, что он писал Сервию; удивляюсь одному — что он не написал мне сам, не вел переговоров черев Долабеллу, через Целия; впрочем, не пренебрегаю письмом Требация, который, как я знаю, меня необычайно любит.

4. Я написал в ответ Требацию (самому Цезарю, который не писал мне, я не хотел), как это при нынешних обстоятельствах трудно, что я, однако, нахожусь в своих имениях и не брался ни за какой набор, ни за какое дело. В этом я и буду тверд, пока будет надежда на мир; если же начнется война, то, отослав мальчиков в Грецию, не изменю ни долгу, ни своему достоинству; ведь я понимаю, что война вспыхнет во всей Италии. Столько зла вызвано отчасти бесчестными, отчасти завистливыми гражданами. Но в течение ближайших нескольких дней из его ответа на наш ответ станет понятно, каков будет исход. Тогда напишу тебе больше, если будет война; если же будет мир или даже перемирие, надеюсь увидеть тебя самого.

5. За три дня до февральских нон, в день, когда я отправляю это письмо, я ждал женщин[1401] в формийской усадьбе, куда я возвратился из Капуи; убежденный твоим письмом, я написал им, чтобы они оставались в Риме. Но, по слухам, в Риме какой-то больший страх. В Капуе я хотел быть в февральские ноны, ибо консулы приказали. Каких бы известий ни доставили сюда от Помпея, немедленно напишу тебе и буду ждать твоего письма о положении у вас.

CCCXV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., VII, 18]

Формийская усадьба, 3 февраля 49 г.

1. За три дня до февральских нон мои женщины прибыли в Формии и сообщили мне об услугах с твоей стороны, полных твоего приятнейшего внимания. Пока мы не узнаем, придется ли нам жить в условиях постыдного мира или же злосчастной войны, я решил, чтобы они находились в формийской усадьбе и вместе с ними Цицероны. Сам я вместе с братом выезжаю в Капую к консулам (ведь нам приказано прибыть в ноны) за два дня до нон, когда отправляю это письмо. Ответ Помпея, говорят, угоден народу и одобрен народной сходкой; так я и полагал. Если тот[1402] это отвергнет, он будет обессилен; если примет, ... «Итак, что из двух ты предпочитаешь?» — скажешь ты. Я бы ответил, если бы знал, в какой степени мы подготовлены.

2. Кассий[1403], как здесь узнали, выгнан из Анконы, и город этот удерживается нами. Если будет война, — дело полезное. Цезарь же, послав Луция Цезаря с поручениями насчет мира, все же, говорят, усиленнейшим образом производит набор, занимает местности, укрепляет гарнизонами. О падший разбойник! О этот позор для государства, который едва ли можно вознаградить каким-либо миром! Но перестанем сердиться, покоримся обстоятельствам, отправимся с Помпеем в Испанию. Таково мое желание среди несчастий, раз мы отвратили от государства его[1404] второе консульство, когда даже не было благоприятного случая. Но об этом достаточно.

3. О Дионисии я упустил из виду написать тебе раньше; но я решил так: ждать ответа Цезаря с тем, чтобы он, если я вернусь под Рим[1405], ожидал меня там; если же это произойдет позднее, то я вызову его. Вообще я знаю, что ему следовало делать во время того моего бегства, что было достойно ученого человека и друга, особенно когда его просили, но не слишком жду этого от греков. Тем не менее ты решишь, будет ли нужно его вызвать, чего я бы не хотел, чтобы не быть ему в тягость против его желания.

4. Брат Квинт принимает все меры, чтобы уплатить тебе то, что должен, переведя на Эгнация; а у Эгнация и желание есть и нет недостатка в деньгах, но, когда обстоятельства таковы, что Квинт Титиний (ведь он много бывает со мной) говорит, что у него нет денег на дорогу, и объявил своим должникам, чтобы они вносили ту же плату за ссуду, и когда это самое, говорят, сделал и Луций Лиг, а у Квинта в настоящее время и нет денег дома и он не может ни потребовать у Эгнация, ни сделать где-либо новый заем для погашения долга[1406], — он удивляется, что ты не принял в расчет этого всеобщего затруднительного положения. Я же, хотя и соблюдаю то лжегесиодовское (ведь так считают) — «Суд не...[1407]», особенно по отношению к тебе, который, как я видел, никогда ничего не совершал необдуманно, все-таки был взволнован его жалобой. Я хотел, чтобы ты это знал, каково бы оно ни было.

CCCXVI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., VII, 19]

Формийская усадьба, 3 февраля 49 г.

Мне не о чем тебе писать, раз я не отправил тебе даже того письма, которое написал при светильнике. Ведь оно было полно доброй надежды, потому что я и слыхал о настроении народной сходки и считал, что тот[1408] будет соблюдать условия, особенно свои. И вот за два дня до февральских нон, утром, я получил письма: твое, Филотима, Фурния, Куриона к Фурнию, в котором он высмеивает посольство Луция Цезаря. Мы, видимо, совершенно сокрушены, и какое решение принять мне — не знаю. И я, клянусь, не за себя тревожусь; с мальчиками что делать мне — не знаю. Все-таки, когда я писал это, я направлялся в Капую, чтобы легче узнать о делах Помпея.

CCCXVII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att. VII, 20]

Капуя, 5 февраля 49 г.

1. Немногословным меня делают уже сами обстоятельства; на мир я ведь потерял надежду, никакой войны наши не предпринимают. Не вздумай считать, будто что-нибудь менее важно для этих консулов. В надежде услыхать от них что-нибудь об этом и узнать о наших приготовлениях я под проливным дождем приехал в Капую в канун нон, как мне приказали; они, однако, еще не приезжали, но должны были приехать с пустыми руками, неподготовленными. Гней же, как говорили, был в Луцерии и обращался к когортам далеко не надежных Аппиевых легионов[1409]. А тот[1410], как извещают, движется стремительно и вот-вот будет здесь — не для того, чтобы сразиться (с кем же?), но чтобы отрезать путь к бегству.

2. А я в Италии, и если умереть...[1411] и с тобой об этом не советуюсь; если же за пределами, то что мне делать? К тому, чтобы остаться, склоняет зима, ликторы[1412], недальновидные и равнодушные полководцы; бежать — дружба Гнея, дело честных, позор союза с тираном, о котором не известно, Фаларису[1413] ли или Писистрату[1414] намерен он подражать. Пожалуйста, разгадай это и помоги мне советом. Хотя я и считаю, что тебе там уже жарко, но все-таки — насколько сможешь. Если я сегодня узнаю здесь что-нибудь новое, ты будешь знать: ведь консулы теперь прибудут к своим нонам. От тебя ежедневно буду ждать письма; но на это ответь, как только сможешь. Женщин и Цицеронов я оставил в формийской усадьбе.

CCCXVIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., VII, 21]

Калы, 8 февраля 49 г.

1. О наших бедах ты узнаёшь раньше, чем я; ведь они исходят из ваших мест; хорошего же, которого можно было бы ждать отсюда, — ничего. Я приехал в Капую к февральским нонам — так, как приказали консулы. В этот день Лентул приехал поздно. Другой консул[1415] совсем не приезжал еще за шесть дней до ид; в этот день я уехал из Капуи и остановился в Калах; оттуда я на другой день, на рассвете, и пишу это письмо. Вот что узнал я, пока был в Капуе: от консулов ожидать нечего, набора нигде никакого; ведь и вербовщики не осмеливаются показать свое лицо, когда тот[1416] близко, а нашего полководца, наоборот, нигде нет, он ничего не делает, да они и не заявляются. Ведь отсутствует не желание, но надежда. Что же касается нашего Гнея (о жалкое и невероятное дело!), как он слаб! Ни присутствия духа, ни осмотрительности, ни средств, ни заботливости. Не буду касаться известного: позорнейшего бегства из Рима, весьма робких речей на народных сходках в городах, незнания сил не только противника, но и своих. А каково следующее?

2. В день за шесть дней до февральских ид в Капую прибыл народный трибун Гай Кассий[1417], привез распоряжения консулам, чтобы они прибыли в Рим, забрали деньги из неприкосновенного казначейства[1418], тотчас же выехали. Чтобы они возвратились после оставления Рима? С какой охраной? Чтобы затем выехали? Кто позволит? Консул[1419] написал ему в ответ, чтобы прежде он сам — в Пиценскую область. Но вся та область была потеряна; знал только я из письма Долабеллы. Для меня не было сомнения, что тот[1420] вот-вот будет в Апулии, наш Гней — на корабле.

3. Что мне делать, задача большая; клянусь, для меня вовсе не было бы ее, если бы все не было сделано позорнейшим образом, и я не причастен к какому-либо замыслу; но все-таки речь о том, что мне подобает. Сам Цезарь склоняет меня к миру, но письмо написано до того, как он начал наступать. Долабелла, Целий пишут, что я его вполне удовлетворяю. Меня мучит совершенно безвыходное положение. Помоги мне советом, если можешь, и все-таки предусмотри то, насколько можешь. При таком смятении мне не о чем писать. Жду твоего письма.

CCCXIX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., VII, 22]

Формийская усадьба, вечером 8 или утром 9 февраля 49 г.

1. В Италии, вижу я, нет ни пяди, которая не была бы во власти того[1421]. О Помпее ничего не знаю и думаю, что он, если не удалится на корабль, будет захвачен. О невероятная быстрота! А со стороны этого нашего[1422] ..., но не могу осуждать без скорби того, за кого тревожусь и терзаюсь. Резни ты боишься не без оснований — не потому, чтобы что-либо в меньшей степени обеспечило Цезарю длительность победы и господства; но я вижу, по чьему совету[1423] он будет действовать. Сошло бы благополучно! Считаю, что следует уступить.

2. Что касается этих Оппиев[1424], то я нуждаюсь в совете. Ты сделаешь то, что тебе покажется наилучшим сделать. С Филотимом поговори, а до того ты сможешь видеть Теренцию в иды.

Что мне делать? По какой земле или морю следовать за тем, о ком не знаю, где он[1425]? Как могу я хотя бы по земле? Куда по морю? Сдаться в таком случае этому[1426]? Допусти, что это возможно без опасности (ведь многие убеждают меня в этом); но с почетом ли также? Никоим образом. Буду просить у тебя совета, как обычно. Разрешить дело невозможно; тем не менее, если что-нибудь придет на ум, пожалуйста, напиши, а также о том, что ты сам намерен делать.

CCCXX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., VII, 23]

Формийская усадьба, вечером 9 или утром 10 февраля 49 г.

1. За четыре дня до февральских ид, вечером, я получил от Филотима письмо, что Домиций[1427] располагает надежным войском, что когорты из Пиценской области под предводительством Лентула и Ферма соединились с войском Домиция, что Цезарь может быть отрезан, и что он этого боится, что в Риме честные воспрянули духом, бесчестные почти сражены. Право, боюсь, как бы это не было сновидением; однако Мания Лепида, Луция Торквата, народного трибуна Гая Кассия (ведь они со мной, то есть в формийской усадьбе), письмо Филотима вернуло к жизни. Я же опасаюсь, как бы не было более верным то, что все мы уже почти взяты в плен, что Помпей уходит из Италии; по крайней мере, его (о ужасное дело!) Цезарь, говорят, преследует. Чтобы Цезарь преследовал Помпея! Зачем? Чтобы убить? О, горе мне! И мы все не подставляем свои тела? При этом и ты вздыхаешь. Но что делать нам? Мы побеждены, разбиты, совсем взяты в плен.

2. Прочитав письмо Филотима, я все-таки переменил решение насчет женщин[1428]. Их, как я писал тебе, я отсылал в Рим; но мне пришло на ум, что возникнет много разговоров, будто бы я уже принял решение насчет общего положения; при безнадежности его — то, что женщины возвратились, — как бы шаг к моему возвращению. Что касается меня самого, то согласен с тобой в том, чтобы не решаться на неверное и опасное бегство, когда я не принесу никакой пользы государству, никакой пользы Помпею, за которого я готов умереть и с преданностью и охотно. Итак, я останусь, хотя жить ...

3. Ты спрашиваешь, что происходит здесь; со всей Капуей и всем этим набором дело плохо; дело безнадежное, все бегут; разве только какой-нибудь бог поможет Помпею присоединить те силы Домиция к своим. В течение двух-трех дней мы, по-видимому, все узнаем. Посылаю тебе копию письма Цезаря; ведь ты просил. Многие писали мне, что он мной вполне доволен; легко мирюсь с этим, лишь бы только я, как и до сего времени, не совершал ничего позорного.

CCCXXI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., VII, 24]

Формийская усадьба, 10 февраля 49 г.

Письмо Филотима меня не особенно обрадовало, но тех, кто был в этих местах, очень. И вот на другой день письмо Кассию, из Капуи от его друга Лукреция с извещением, что Нигидий[1429] прибыл от Домиция в Капую; по его словам, Вибуллий[1430] с небольшим числом солдат бежит из Пиценской области к Гнею, Цезарь поспешно преследует, у Домиция нет и трех тысяч солдат. Он же написал, что консулы уехали из Капуи. Не сомневаюсь, что Гней бежал; только бы ему удалось бежать. Я же, разделяя твое мнение, далек от намерения бежать.

CCCXXII. От Гнея Помпея Цицерону, в Формии

[Att., VIII, 11a]

Луцерия, 10 февраля 49 г.

Проконсул Гней Великий шлет привет императору[1431] Марку Цицерону.

Квинт Фабий приехал ко мне за три дня до февральских ид. Он сообщает, что Луций Домиций со своими двенадцатью когортами и тринадцатью когортами, которые привел Вибуллий, в пути ко мне; что он намеревался выступить из Корфиния за четыре дня до февральских ид; что Гай Гирр с пятью когортами идет следом. Полагаю, что тебе следует приехать к нам в Луцерию, ибо считаю, что ты будешь здесь в наибольшей безопасности.

CCCXXIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., VII, 25]

Формийская усадьба, 10 или 11 февраля 49 г.

После того как я отправил тебе печальное письмо, боюсь, с верным сообщением о письме Лукреция к Кассию, посланном из Капуи, Кефалион прибыл от вас; он доставил письмо также от тебя, более веселое, однако не бодрое, как обычно. Всему могу поверить легче, чем тому, что у Помпея есть войско, как вы пишете. Сюда никто ничего подобного не сообщает, но — все, чего я бы не хотел. О несчастье! В дурных делах он всегда выигрывал, в наилучшем пал. Что сказать мне, как не то, что первое он знал (и ведь это не было трудным), второго не знал? Ведь это было трудное искусство — правильно управлять государством. Но я вот-вот буду знать все и тотчас же напишу тебе.

CCCXXIV. Луцию Домицию Агенобарбу от Гнея Помпея, в Корфиний

[Att., VIII, 12b]

Луцерия, 11 или 12 февраля 49 г.

Проконсул Гней Великий шлет привет проконсулу[1432] Луцию Домицию.

1. Очень удивляюсь, что ты ничего не пишешь мне и что я получаю известия о положении государства от других, а не от тебя. Разделившись, мы не можем быть равными противнику; стянув наши силы, мы, надеюсь, сможем принести пользу и государству и общему благу. Поэтому, раз ты, как мне писал Вибуллий, решил выйти с войском из Корфиния за четыре дня до февральских ид и прибыть ко мне, удивляюсь, что это была за причина, почему ты переменил решение, ибо та причина, о которой мне пишет Вибуллий, — что ты задержался, потому что услыхал, будто Цезарь, выступив из Фирма, прибыл в Труентскую крепость[1433], маловажна. Ведь чем более начал приближаться противник, тем быстрее тебе следовало действовать, чтобы соединиться со мной, прежде чем Цезарь мог бы либо воспрепятствовать твоему передвижению, либо отрезать меня от тебя.

2. Поэтому еще и еще прошу и советую тебе то, о чем я не переставал тебя просить в следующем письме, — при первой же возможности прибыть ко мне в Луцерию, прежде чем войска, которые Цезарь решил стянуть, собравшись в одном месте, отрежут вас от нас. Но если найдутся люди, которые будут тебя задерживать, чтобы сохранить свои усадьбы, то справедливо, чтобы я потребовал от тебя распоряжения отослать ко мне те когорты, которые прибыли из Пиценской области и Камерина, которые оставили свое достояние.

CCCXXV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., VII, 26]

Формийская усадьба, 15 февраля 49 г.

1. Co мной не бывает того же, что с тобой, как ты пишешь: «Всякий раз, как я приободряюсь». Ведь я теперь мало приободряюсь и особенно вследствие тех писем, которые приходят из Рима, о Домиции, о когортах пиценцев. За последние два дня все стало более радостным. Поэтому от бегства, которое подготовлялось, я отказался. Интердикты[1434] Цезаря

Коль завтра здесь тебя застану...[1435]

отвергаются. Хороша молва о Домиции, прекрасна об Афрании[1436].

2. Что ты, как лучший друг, советуешь мне сохранять свободу действий, доколе могу, — мне приятно. Что касается твоей приписки, чтобы не казалось, будто я более склоняюсь к постыдной стороне, то это, конечно, может казаться. Я не согласился быть полководцем в гражданской войне, пока ведутся переговоры о мире, — не потому, что она не справедлива, но так как то, что было гораздо более справедливым, принесло мне ущерб[1437]. Я просто не хотел, чтобы тот, кому наш предоставляет второе консульство и триумф[1438] (и в каких выражениях — «за твои достославные деяния»!), был моим недругом. Я знаю, и кого мне опасаться, и по какой причине. Но если будет война, как я предвижу, — за мной дела не станет.

3. Насчет 20 000 сестерциев Теренция тебе ответила. Дионисию я не хотел быть в тягость, пока полагал, что буду странствовать. Тебе же, хотя ты и часто писал о его преданности, я не ответил, так как со дня на день откладывал решение о том, что мне делать. Теперь же, как вижу, мальчики проведут зиму в формийской усадьбе. А я? Не знаю; ведь если будет война, то я решил быть с Помпеем. Надежные известия, которыми буду располагать, буду тебе сообщать. Полагаю, что война будет отвратительнейшей, если, как ты пишешь, не произойдет какого-нибудь парфянского случая[1439].

CCCXXVI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., VIII, 1]

Формийская усадьба, 16 февраля 49 г.

1. После того как я отправил тебе письмо, мне было вручено письмо от Помпея: прочее о событиях в Пиценской области, о чем ему написал Вибуллий, о наборе, произведенном Домицием, что вам известно, и в этом письме, однако, не было столь радостным, как мне писал Филотим. Я послал бы тебе самое письмо, но раб брата неожиданно стал собираться в дорогу; итак, пошлю завтра. В том письме Помпея, в конце, было написано его рукой: «Тебе же, я полагаю, следует приехать в Луцерию; ты нигде не будешь в большей безопасности». Я понял это в том смысле, что эти города и морское побережье[1440] он считает брошенным, и не удивлялся, что тот, кто оставил самое голову[1441], не щадит остальных членов.

2. Я тотчас написал в ответ, послав надежного человека из числа своих спутников[1442], что не ищу места, где я буду в наибольшей безопасности; если он хочет, чтобы я приехал в Луцерию ради него или ради государства, приеду тотчас же; и посоветовал удерживать морское побережье, если он хочет, чтобы ему из провинций подвозилось продовольствие. Я видел, что пишу это понапрасну; но как тогда насчет удержания Рима, так теперь в вопросе о неоставлении Италии я заявлял о своем мнении. Ведь приготовления, вижу я, происходят так, чтобы стянуть все силы в Луцерию, и даже не для того, чтобы это место было надежно защищенным, но чтобы из него, если нас будут теснить, подготовить бегство.

3. Тем менее удивляйся, если я, против своего желания, примыкаю к делу, в котором никогда не ищут путей ни к миру, ни к победе, но всегда к позорному и гибельному бегству: мне следует отправиться, чтобы, какой бы исход ни принесла судьба, лучше разделить его с теми, кто называется честными, чем подать вид будто у меня разногласия с честными. Впрочем, как я предвижу, Рим вскоре будет заполнен честными, то есть значительными и богатыми, а после оставления этих муниципий — переполнен. Я был в их числе, если бы у меня не было этих обременительнейших ликторов[1443] и я не стыдился перед спутниками Манием Лепидом, Луцием Волкацием, Сервием Сульпицием, из которых ни один не глупее Луция Домиция и не переменчивее Аппия Клавдия.

4. Один Помпей оказывает на меня влияние — благодаря услуге[1444], не авторитетом. И право, каким авторитетом в этом деле может обладать тот, кто, когда мы все опасались Цезаря, сам его любил, а после того как сам начал опасаться, считает, что все должны быть врагами ему? Я все-таки поеду в Луцерию, но мой приезд, быть может, не доставит ему удовольствия; ведь я не смогу скрыть своего недовольства тем, что было совершено до сего времени. Если бы я не страдал бессонницей, я не утомлял бы тебя столь длинными письмами. Если у тебя есть такое же основание, то я очень хотел бы, чтобы ты вознаградил меня тем же.

CCCXXVII. Гнею Помпею, в Луцерию

[Att., VIII, 11b]

Формийская усадьба, 16 февраля 49 г.

Император Марк Цицерон шлет привет проконсулу Гнею Великому.

1. Я получил твое письмо в Формиях за четырнадцать дней до мартовских календ; из него я узнал, что события в Пиценской области[1445] много более благоприятны, чем мне было сообщено, и с радостью признал доблесть и настойчивость Вибуллия.

Я до сего времени жил на том побережье, начальником над которым я поставлен, имея корабль наготове: ведь я узнавал такое и опасался такого, что считал своим долгом следовать любому принятому тобой решению. Теперь же, так как благодаря твоему авторитетному решению, я укрепился в своей надежде, то, если, по-твоему, можно удержать Таррацину и морское побережье, я останусь на нем, хотя в городах нет никаких гарнизонов. Ведь из нашего сословия в этой местности нет никого, кроме Марка Эппия, деятельного и настойчивого человека, которому я велел находиться в Минтурнах. Ведь Луция Торквата, храброго мужа и с авторитетом, в Формиях нет; думаю, что он отправился к тебе.

2. По твоему последнему распоряжению, я прибыл в Капую в тот самый день, когда ты выехал из Теана Сидицинского: ведь ты велел мне вместе с пропретором Марком Консидием надзирать за теми делами. Приехав туда, я увидел, что Тит Ампий производит набор очень старательно и что от него принимает Либон, человек также чрезвычайно старательный и с авторитетом в том поселении. Я пробыл в Капуе столько же, сколько консулы. Вторично, как было приказано консулами, я приезжал в Капую к февральским нонам. Пробыв три дня, я возвратился в Формии.

3. Каков твой замысел или каков план войны, я теперь не знаю; если ты считаешь, что следует удерживать это побережье, которое и является удобным и важным, и населено выдающимися гражданами, и, как полагаю, может быть удержано, то нужно, чтобы было кому над ним начальствовать; но если все силы следует стянуть в одно место, не поколеблюсь немедленно приехать к тебе, что самое желательное для меня, и я говорил с тобой об этом в тот день, когда мы выезжали из Рима. Если кому-нибудь кажется, что до сего времени я был несколько медлителен, то я не беспокоюсь, — только бы не показалось тебе, и все-таки, если, как я предвижу, придется вести войну, я уверен, что легко удовлетворю всех.

4. Посылаю к тебе близкого мне человека Марка Туллия[1446], чтобы ты дал ему письмо ко мне, если найдешь нужным.

CCCXXVIII. Луцию Домицию Агенобарбу от Гнея Помпея, в Корфиний

[Att., VIII, 12c]

Луцерия, 16 февраля 49 г.

Проконсул Гней Великий шлет привет проконсулу[1447] Луцию Домицию.

1. За тринадцать дней до мартовских календ Марк Калений доставил мне письмо от тебя. В этом письме ты пишешь, что намерен следить за Цезарем и, если он начнет наступать против меня вдоль берега моря[1448], спешно прибудешь ко мне в Самний; если же он задержится вблизи вашей местности, ты хочешь оказать ему сопротивление, если он подступит ближе. Полагаю, что ты там действуешь с величием духа и храбро, но нам следует принять более тщательные меры, чтобы нам, отрезанным друг от друга, не оказаться в неравном положении с противником, когда он обладает большими силами и в скором времени будет обладать большими. Ведь ты, при своей проницательности, должен принимать во внимание не только то, сколько когорт у Цезаря против тебя теперь, но какие силы конницы и пехоты он стянет в скором времени. Свидетельством этому письмо, которое мне прислал Буссений; в нем он пишет то, что мне пишут и другие, — что Курион стягивает гарнизоны, которые были в Умбрии и Этрурии, и движется к Цезарю. Если эти силы будут собраны в одно место, то, хотя часть войска и будет послана под Альбу, часть будет наступать против тебя, — не для того чтобы сражаться, но чтобы отражать от места своего расположения, — ты застрянешь и не сможешь один с теми силами сдержать такое множество, чтобы выходить для снабжения продовольствием.

2. По этой причине настоятельно советую тебе возможно скорее со всеми силами прибыть сюда. Консулы решили сделать то же. Я поручил Марку Тусцилию сообщить тебе, что следует принять меры, чтобы два легиона[1449] без пиценских когорт не оказались в виду у Цезаря. По этой причине не тревожься, если услышишь, что я отступаю, если Цезарь, возможно, подойдет ко мне; ведь я считаю нужным остерегаться, чтобы не застрять, попав в окружение. Ибо вследствие времени года и настроения солдат я не могу стать лагерем, да и не полезно стягивать силы из всех городов, чтобы не лишиться возможности отступления. Поэтому я собрал в Луцерии не более четырнадцати когорт.

3. Консулы намереваются вывести все гарнизоны или отправиться в Сицилию. Ведь либо надлежит располагать сильным войском, благодаря которому мы будем уверены, что можем прорваться, либо занять такие области, из которых мы можем отразить. В настоящее время мы не достигли ни того, ни другого, ибо и Цезарь занял большую часть Италии и у нас нет так хорошо снабженного и такого большого войска, как у него. Поэтому нам следует принимать меры, чтобы проявить наивысшее внимание к делам государства. Еще и еще советую тебе возможно скорее прибыть ко мне со всем войском. Мы можем даже теперь восстановить государственный строй, если будем действовать по общему плану; если мы будем разделены, — будем бессильны. Для меня это несомненно.

4. После того как это письмо было написано, Сикка доставил мне от тебя письмо и поручения. Что касается твоего совета, чтобы я приехал к вам, не думаю, чтобы я мог это сделать, так как не особенно уверен в этих легионах.

CCCXXIX. Луцию Домицию Агенобарбу от Гнея Помпея, в Корфиний

[Att. VIII, 12d]

Луцерия, 17 февраля 49 г.

Проконсул Гней Великий шлет привет проконсулу[1450] Луцию Домицию.

1. За двенадцать дней до мартовских календ мне было вручено твое письмо, в котором ты пишешь, что Цезарь стал лагерем под Корфинием. Что я предполагал и о чем предупреждал, совершается: он и не хочет в настоящее время вступить с тобой в сражение и окружает тебя, собрав все силы, чтобы затруднить тебе путь ко мне и не дать возможности соединить те силы, состоящие из честнейших граждан, с этими легионами, в настроении которых мы сомневаемся. Тем более взволновало меня твое письмо: ведь и в настроении тех солдат, которые находятся со мной, я не уверен достаточно, чтобы сразиться за всю судьбу государства, и те, кто на основании наборов был призван для консулов, не собрались.

2. Поэтому, если ты каким-нибудь способом даже теперь можешь добиться выхода из окружения, постарайся возможно скорее прибыть сюда, прежде чем к противнику соберутся все силы. Ведь на основании наборов люди не могут быстро собраться сюда, а если бы они и собрались, тебе вполне понятно, насколько можно доверять тем, кто даже не знает друг друга, в войне против легионов ветеранов[1451].

CCCXXX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., VIII, 2]

Формийская усадьба, 17 февраля 49 г.

1. Мне приятно все: и что ты написал мне о том, что слыхал, и что не поверил тому, что было недостойно моего внимания, и что привел свое мнение. Я отправил Цезарю из Капуи одно письмо, которым ответил на то, с чем он ко мне обратился по поводу своих гладиаторов[1452], — короткое, но выражающее расположение, не только без поношения, но даже с величайшей похвалой Помпею; ведь этого требовало то мнение, которым я склонял его к согласию. Если он куда-либо послал мое письмо, то я хотел бы, чтобы он выставил его в общественном месте. Второе отправляю в тот же день, когда это — тебе. Я не мог не отправить, после того как и сам он написал мне и Бальб. Копию его тебе посылаю. Полагаю, не будет ничего, что ты осудишь. Если что-нибудь будет, научи меня, как мне избежать порицания.

2. «Совсем ничего не пиши», — скажешь ты. Каким образом лучше избегнуть тех, кто захочет выдумывать? Однако я буду так поступать, пока будет возможно. Тем, что ты мне советуешь помнить о своих действиях, словах и даже писаниях, ты поступаешь по-дружески, и это очень приятно мне, но ты, мне кажется, считаешь в этом деле почетным и достойным меня не то, что нахожу я. Ведь, по моему мнению, ни в одной стране ни один правитель государства или полководец никогда не совершал ничего более постыдного, нежели то, что совершил наш друг[1453]. Об его участи я скорблю; он оставил Рим, то есть отечество, за которое и в котором умереть было прекрасно.

3. Ты, мне кажется, не понимаешь, сколь велико это бедствие. Ведь ты даже теперь находишься в своем доме, но против воли самых падших людей не можешь быть в нем дольше. Есть ли что-нибудь несчастнее этого, позорнее этого? Мы скитаемся, испытывая нужду, с женами и детьми. На одного человека, опасно болеющего каждый год2, все свои надежды возлагаем мы, не изгнанные, но вызванные[1454] из отечества, которое мы оставили не с тем, чтобы оно было сохранено к нашему возвращению, но разграблено и предано огню. Так многие с нами, не в загородных имениях, не в садах, не в самом Риме, и если они там теперь, то потом не будут. Между тем я — даже не в Капуе, а в Луцерии и вскоре покину морское побережье, буду ожидать Афрания и Петрея[1455]; ведь в Лабиене немного достоинства. Здесь ты усматриваешь недостаток его у меня. О себе ничего не говорю, будут судить другие. Каково оно здесь...[1456]? Все вы, честные, находитесь и будете находиться у себя дома. Кто тогда[1457] не являлся ко мне? Кто теперь со мной на этой войне? Ведь так уже следует называть это.

4. Действия Вибуллия до сего времени величайшие; об этом ты узнаешь из письма Помпея; в нем обрати внимание на то место, где будет отметка[1458]. Увидишь, какого мнения о нашем Гнее сам Вибуллий. Итак, к чему клонится это рассуждение? За Помпея готов я с радостью умереть; выше его я не ставлю никого из всех людей; но не так, не в нем, по-моему, надежда на спасение государства. Ведь ты высказываешься несколько иначе, чем обычно, полагая, что следует оставить Италию, если он оставит. Этого я не считаю полезным ни для государства, ни для своих детей, а кроме того считаю и неправильным и нечестным. Но почему: «Следовательно, ты сможешь видеть тирана?». Как будто есть различие, слышу ли я или вижу, или же мне следует искать лучший пример, чем Сократа, который не ступил ногой за ворота, пока были тридцать тиранов[1459]. Кроме того, у меня есть особое основание для того, чтобы остаться. О, если бы я когда-нибудь поговорил о нем с тобой! За двенадцать дней до календ, написав это письмо при том же светильнике, на котором я сжег твое, выезжаю из Формий к Помпею; если речь будет о мире, принесу пользу; если о войне, то кем я буду?

CCCXXXI. Гаю Клавдию Марцеллу и Луцию Лентулу Крусу от Гнея Помпея

[Att., VIII, 12a]

Луцерия, 17 или 18 февраля 49 г.

Проконсул Гней Великий шлет привет консулам Гаю Марцеллу и Луцию Лентулу.

1. Так как я полагал, что разделенные мы не можем ни быть полезными государству, ни защитить себя, я для того и послал письмо Луцию Домицию, во-первых, чтобы он сам прибыл ко мне со всем войском; если он сомневается насчет себя, то чтобы он прислал ко мне девятнадцать когорт, которые совершили переход ко мне из Пиценской области. Чего я опасался, то совершилось: Домиций окружен, причем и сам он недостаточно силен, чтобы укрепить лагерь, потому что мои девятнадцать и свои двенадцать когорт он распределил в трех городах (ведь часть он разместил в Альбе, часть в Сульмоне), и не может выйти из окружения, если бы захотел.

2. Итак знайте, что я в необычайной тревоге. Ведь я жажду избавить от опасности осады стольких и таких мужей и не могу выступить на помощь им, так как, по моему мнению, на эти два легиона[1460], из которых я все же мог собрать не более четырнадцати когорт, — ибо две я послал в Брундисий и не счел допустимым оставлять Канусий без гарнизона на время своего отсутствия, — нельзя полагаться и вести их туда.

3. Так как я надеялся, что мы будем располагать более значительными силами, я отдал распоряжение Дециму Лелию, чтобы, в случае вашего согласия, один из вас прибыл ко мне, а другой отправился в Сицилию с тем войском, которое вы снарядили в Капуе и вокруг Капуи, и с теми солдатами, которых собрал Фавст; чтобы к нему же присоединился Домиций со своими двенадцатью когортами, а все остальные войска были стянуты в Брундисий и оттуда переправлены на кораблях в Диррахий. И вот, так как в настоящее время я отнюдь не более, чем вы, в состоянии выступить на помощь Домицию, ...[1461] выходить из окружения через горы, нам не следует допускать, чтобы враг мог подступить к этим четырнадцати когортам, в которых я сомневаюсь, или настигнуть меня в пути.

4. По этой причине я решил (таково, вижу я, мнение Марка Марцелла и прочих из нашего сословия, которые находятся здесь) вести в Брундисий это войско, которое в моем распоряжении. Вам я советую стянуть столько солдат, сколько вы только сможете стянуть, и возможно скорее прибыть туда же в Брундисий. Что касается оружия, которое вы собирались мне прислать, я полагаю, что им следует вооружить тех солдат, которые с вами. Если вы доставите в Брундисий на повозках то оружие, которое останется, то принесете огромную пользу государству. Известите, пожалуйста, об этом наших. Преторам Публию Лупу и Гаю Копонию я пишу, чтобы они присоединились к вам и привели к вам всех солдат, какими они располагают.

CCCXXXII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., VIII, 3]

Калы, 18 февраля 49 г.

1. Встревоженный важнейшими и несчастнейшими обстоятельствами я все-таки пожелал воспользоваться твоим советом, хотя у меня и нет возможности обсудить это с тобой при встрече. Все обсуждение касается следующего: если Помпей покинет Италию, что он, как я подозреваю, намерен сделать, как, по-твоему, следует поступить мне? А для того, чтобы ты легче мог дать мне совет, кратко объясню, что мне приходит на ум и в том и другом отношении.

2. Как чрезвычайные заслуги Помпея в деле моего избавления и дружба между нами, так и само благо государства приводят меня к тому, что мне кажется нужным соединить или свое решение с его решением или свою судьбу с его судьбой. Присоединяется следующее: если я остаюсь и покидаю общество честнейших и славнейших граждан, мне приходится подпасть под власть одного[1462]. Хотя он во многих случаях и показывает, что он мне друг (а о том, чтобы он был им, я, ты хорошо знаешь, уже давно постарался, предвидя эту угрожающую бурю), тем не менее следует иметь в виду оба обстоятельства: и в какой степени ему следует доверять, и, если вполне твердо установлено, что он будет мне другом, то подобает ли храброму мужу и честному гражданину быть в том городе, в котором он, хотя он и пользовался величайшим почетом и властью[1463], совершил величайшие деяния[1464], был удостоен достославного жречества[1465], — не будет тем, кем был, и ему придется подвергнуться опасности, быть может, с некоторым посрамлением, если Помпей когда-либо восстановит государственный строй. Вот что в пользу одного решения.

3. Посуди теперь, что в пользу другого. Наш Помпей ничего не сделал разумно, ничего храбро, ничего, добавлю я, что не было противным моему совету и авторитету. Умалчиваю о том, давнем: он его[1466] выкормил, возвеличил, вооружил против государства, он способствовал проведению законов путем насилия и вопреки знамениям[1467], он присоединил дальнюю Галлию[1468], он был зятем[1469], он был авгуром при усыновлении Публия Клодия[1470], он был в восстановлении меня более усердным, нежели в сохранении[1471]; он продлил наместничество[1472], он был во всем помощником отсутствующему; и он даже в свое третье консульство, после того как начал быть защитником государства, боролся за то, чтобы десять народных трибунов внесли предложение, чтобы обсуждался вопрос об отсутствующем, что он сам подтвердил одним своим законом[1473] и оказал противодействие консулу Марку Марцеллу, когда тот ограничивал срок наместничества в провинциях Галлиях днем мартовских календ[1474]. Итак, — чтобы умолчать об этом, — что отвратительнее, что беспорядочнее, чем это удаление из Рима или, лучше, позорнейшее бегство? Какого условия не следовало принять, лишь бы не оставлять отечества? Условия были дурными, признаю, но может ли что-нибудь быть хуже настоящего ?

4. «Но он восстановит государственный строй». — Когда? И что подготовлено для этой надежды? Не потеря ли Пиценской области? Не открытие ли пути на Рим? Не отдача ли противнику всех денег — и казенных и частных[1475]? Наконец, никакого общего дела, никаких сил, никакого места, куда бы стекались те, кто хочет защиты государства. Выбрана Апулия, самая малонаселенная часть Италии, наиболее удаленная от удара этой войны. В отчаянии, видимо, стремятся к бегству и благоприятному положению у моря. Против желания я принял Капую[1476] (не потому, чтобы я уклонялся от этой должности, но в этом деле не проявлялось никакой явной скорби со стороны сословий, никакой — со стороны частных лиц, а со стороны честных проявлялась, некоторая, но слабая, как обычно; как я сам почувствовал, толпа и каждый человек из подонков склонялись к другой стороне и многие жаждали перемены обстоятельств), я сказал ему[1477], что ничего не буду предпринимать без гарнизона и без денег.

5. Поэтому у меня совсем не было занятия, ибо я сразу же увидел, что единственное стремление — это бегство. Если я теперь буду участником его, то куда именно? С ним — нет: отправившись к нему, я узнал, что Цезарь находится в той местности, так что я не могу безопасно проехать в Луцерию. Мне предстоит плыть по Нижнему морю[1478], по неверному пути, глубокой зимой. Ну, хорошо, с братом или без него, с сыном? И каким образом? В обоих случаях будет чрезвычайное затруднение, чрезвычайная душевная скорбь. Каково же будет его[1479] нападение на меня, находящегося в отсутствии, и на мое имущество! Более жестокое, чем на имущество остальных, потому что он, быть может, будет считать, что, разоряя меня, он приобретает некоторое расположение народа[1480]. Ну, а эти ножные оковы — я говорю об этих увитых лаврами связках[1481], — как тягостно вынести их из Италии! Какое место будет для меня безопасным, даже если я поеду по уже успокоившемуся морю, до того, как я приеду к нему? Но каким путем и куда, совершенно не знаю.

6. Но если я удержусь, и для меня будет место на этой стороне[1482], я сделаю то же, что Луций Филипп при господстве Цинны, что сделал Луций Флакк, что сделал Квинт Муций[1483]; каким бы образом это для последнего ни окончилось, он говаривал, что предвидел, что произойдет то, что произошло, но предпочитает это, а не приход с оружием под стены отечества. Иначе и, быть может, лучше — Фрасибул[1484]. Но то суждение и мнение Муция определенное, как и мнение Филиппа — покоряться времени, когда это неизбежно, и не упускать времени, когда дана возможность. Но именно при этом связки[1485] все-таки обременительны. Допустим, он[1486] мне друг, что не известно, но допустим; он предоставит триумф. Не принять — как бы не оказалось опасным; принять — ненавистным для честных, «О трудная и неразрешимая задача», — скажешь ты; но ее нужно разрешить. Ведь что может произойти? А чтобы ты не думал, будто бы я более склонен остаться, ибо я высказался более подробно в этом смысле, скажу, что может произойти, как происходит во многих вопросах, что на одной стороне больше слов, на другой больше истины. Поэтому дай мне, пожалуйста, совет так, как человеку, беспристрастно обсуждающему важнейшее дело. Корабль для меня приготовлен и в Кайете[1487] и в Брундисии.

7. Но вот, когда я пишу это среди ночи в Калах, — посланцы, вот письмо, что Цезарь под Корфинием, Домиций в Корфинии с надежным и жаждущим сразиться войском. Не думаю, что наш Гней дойдет до того, что покинет Домиция, хотя он и послал Сципиона с двумя когортами вперед в Брундисий и написал консулам, что ему хотелось бы, чтобы консул повел легион, набранный для Фавста в Сицилии. Но будет позорно покинуть Домиция, умоляющего его о помощи. У меня есть некоторая надежда, правда, небольшая, но в этой местности твердая, что Афраний в Пиренеях сразился с Требонием, что Требоний отброшен, а также что твой Фабий перешел с когортами[1488]; величайшая — что Афраний подходит с большими силами. Если это так, то в Италии, быть может, останутся. Но так как путь Цезаря не известен, ибо считали, что он направится или в сторону Капуи или в сторону Луцерии, я послал к Помпею Лепту с письмом; сам же я возвратился в Формии, чтобы не попасться где-нибудь. Я хотел, чтобы ты знал это, и написал более спокойно, нежели писал в последний раз; не выдвигаю своего мнения, но спрашиваю о твоем.

CCCXXXIII. От Гнея Помпея Цицерону, в Формии

[Att., VIII, 11c]

Канусий, 20 февраля 49 г.

Проконсул Гней Великий шлет привет императору Марку Цицерону.

Если ты здравствуешь, хорошо. Твое письмо я прочел с удовлетворением, ибо узнал твою былую доблесть также в деле общего спасения. К тому войску, которое было у меня в Апулии, консулы прибыли. Настоятельно советую тебе, во имя твоей исключительной и постоянной преданности государству, приехать ко мне, чтобы мы совместными решениями оказали помощь и поддержку пораженному государству. Полагаю, что тебе следует поехать по Аппиевой дороге и быстро прибыть в Брундисий.

CCCXXXIV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., VIII, 6]

Формийская усадьба, 21 (?) февраля 49 г.

1. После того как было запечатано это письмо, которое я намеревался отправить ночью, как и отправил (ведь я писал его вечером), претор Гай Сосий прибыл в формийскую усадьбу к моему соседу Манию Лепиду, квестором которого он был. Он доставил копию письма Помпея к консулам:

2. «В день за двенадцать дней до мартовских календ, мне доставлено письмо от Луция Домиция. Копию его я пишу ниже. Теперь — хотя я пишу об этом — знаю, что ты сам понимаешь, как важно для государства, чтобы все войска возможно скорее собрались в одно место. Ты же, если согласишься, постараешься возможно скорее прибыть ко мне; оставишь для Капуи гарнизон такой численности, какую признаешь достаточной».

3. Затем он приложил копию письма Домиция, которую я послал тебе накануне. Бессмертные боги! Какой меня охватил ужас! Как я был встревожен: что же будет? Вот на что я все-таки надеюсь: «Великий» будет имя императора[1489], великий при его прибытии страх. Надеюсь также, раз до сего времени ничто нам не препятствовало, ... он по небрежности совсем не изменил бы этого, которое как храбро и тщательно, так и, клянусь...[1490] Только что я услыхал, что четырехдневная[1491] тебя оставила. Готов умереть, если бы я обрадовался больше, случись это со мной. Пилии скажи, что ей не подобает болеть дольше и что это недостойно согласия между вами. Тирон, я слыхал, избавился от второго приступа. Но он, как вижу я, занял на расходы у других; я же просил нашего Курия[1492], если бы что-нибудь понадобилось. Предпочитаю, чтобы виной была застенчивость Тирона, а не неуслужливость Курия.

CCCXXXV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., VIII, 4]

Формийская усадьба, 22 февраля 49 г.

1. Дионисий, право, более твой, нежели наш (хотя я и достаточно познакомился с его нравом, тем не менее более руководствовался твоим мнением, нежели своим), не считаясь даже с твоими заверениями, которые ты часто высказывал мне о нем, проявил себя гордым в судьбе, которая, как он решил, ожидает меня. Ходом этой судьбы я, насколько это будет осуществимо человеческим разумом, буду управлять с помощью кое-какого рассудка. Какого почета не оказал я ему, какой снисходительности, как не препоручал я прочим какого-то презренного человека, предпочитая, чтобы брат Квинт и все прочие порицали мое суждение, лишь бы я превозносил его похвалами, и чтобы наши Цицероны скорее подучивались благодаря занятиям со мной, лишь бы мне не искать для них другого наставника! Что за письмо, о бессмертные боги! я ему послал, сколько в нем было выражено почета, сколько любви! Клянусь, можно было бы сказать, что приглашают Дикеарха[1493] или Аристоксена[1494], а не человека болтливее всех и менее всего способного к преподаванию.

2. «Но у него хорошая память». У меня, скажет он, лучше. На это письмо он ответил так, как я не отвечал никому, за чье дело я не брался. Ведь я всегда: «Если смогу, если не помешает ранее принятое дело». Ни одному обвиняемому, каким бы незначительным, каким бы бедным, каким бы преступным, каким бы посторонним он ни был, никогда не отказывал я так резко, как он отрезал мне совсем без всякой оговорки. Ничего более неблагодарного я не знал, — а в этом пороке заключены все виды зла. Но об этом слишком много.

3. Корабль я приготовил. Тем не менее жду твоего письма, чтобы знать, что оно ответит на мои вопросы. Как ты знаешь, в Сульмоне Гай Аций Пелигн открыл ворота Антонию, хотя у него было пять когорт; Квинт Лукреций оттуда бежал; Гней направляется в Брундисий; Домиций покинут. Свершилось.

CCCXXXVI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., VIII, 5]

Формийская усадьба, 23 (?) февраля 49 г.

1. После того как я за семь дней до календ на рассвете отправил тебе письмо насчет Дионисия, вечером ко мне в тот же день явился сам Дионисий, побужденный, как я предполагаю, твоим авторитетом. И, в самом деле, о чем другом мне подумать? Впрочем, он склонен раскаиваться всякий раз, как совершит какой-нибудь безумный поступок. Но он никогда не был более сумасшедшим, нежели в этом деле: ведь — об этом я не писал тебе — впоследствии я узнал, что от третьего мильного камня[1495] он тогда шел

Часто в воздух рога напрасно вонзая в злобе[1496],

после того как он, говорю я, сказал много дурного на свою голову, как говорится. Но вот моя мягкость! В одну связочку с письмом к тебе я вложил суровое письмо к нему. Я хочу, чтобы оно было возвращено мне, и только по этой причине послал в Рим слугу Поллекса. Но я пишу тебе для того, чтобы ты, если бы оно случайно было вручено тебе, позаботился отослать его мне, чтобы оно не попало в его руки.

2. Если было бы что-либо новое, я написал бы. Я в колебании, ожидая событий в Корфинии, где будет решено дело спасения государства. Связочку с надписью «Манию Курию», пожалуйста, позаботься отослать ему, а Тирона препоручи Курию и попроси давать ему, если ему что-нибудь понадобится на расходы.

CCCXXXVII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., VIII, 7]

Формийская усадьба, 23 (?) февраля 49 г.

1. Только одно остается нашему другу[1497] для полного позора — не прийти на помощь Домицию. «Но никто не сомневается в том, что он придет для поддержки». — Я не думаю. — «Так он покинет такого гражданина и тех, кто, как ты знаешь, вместе с ним[1498], особенно когда у него самого тридцать когорт?». — Если я не ошибаюсь во всем, покинет. Он невероятно испугался, склонен к одному только бегству. Его спутником (ведь я вижу, каково твое мнение) я, по-твоему, должен быть.

2. У меня же есть, от кого бежать[1499], но мне не за кем следовать. Что же касается того, что ты хвалишь и называешь достойными упоминания мои слова, что я предпочитаю быть побежденным вместе с Помпеем, нежели победить с теми, то я, правда, предпочитаю, но с тем Помпеем, каким он был тогда или каким мне казался; но если я предпочел с этим, который обращается в бегство раньше, чем знает, перед кем или куда бежит, который предал наше дело, который покинул отечество, покидает Италию — то достигнуто: я побежден. Что касается остального, то я не в состоянии видеть ни тех дел, которые я никогда не боялся увидеть, ни, клянусь, того[1500], из-за которого мне приходится быть лишенным не только своих, но и самого себя.

3. Филотиму я написал насчет денег на дорогу — либо от Монеты[1501] (ведь никто не платит), либо от твоих лагерных товарищей Оппиев[1502]. Прочие соответствующие указания я дам тебе.

CCCXXXVIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., VIII, 8]

Формийская усадьба, 24 февраля 49 г.

1. О позор и оттого несчастье! Ведь мое мнение таково, что несчастьем является именно то или, лучше, одно только то, что позорно. Он[1503] выкормил Цезаря; его же вдруг начал бояться; ни одного условия мира не одобрил; для войны ничего не подготовил; Рим оставил; Пиценскую область потерял по своей вине; в Апулию забился; стал собираться в Грецию, не обратившись к нам и оставляя нас непричастными к его столь важному, столь необычному решению.

2. И вот вдруг письмо Домиция к нему, его — к консулам. Мне показалось, прекрасное блеснуло перед его глазами, и тот муж, каким он должен был быть, воскликнул:

Подымайся ж, Клеон, на борьбу выходи, Строй мне козни свои, клеветою грози! Справедливость и правда — союзники мне[1504].

И вот он, распростившись с прекрасным, направляется в Брундисий. Домиций же, услыхав об этом, и те, кто был вместе с ним, говорят, сдались. О злосчастное дело! Поэтому скорбь не дает мне писать тебе дальше. Жду твоего письма.

CCCXXXIX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., VIII, 9]

Формийская усадьба, 25 февраля 49 г.

1. Что мое письмо[1505] стало общим достоянием, как ты пишешь, меня не огорчает, тем более что я и сам многим дал его переписать. Ведь и уже случилось и угрожает такое, что мне хочется, чтобы мое мнение насчет мира было засвидетельствовано. Но когда я склонял к нему именно того человека[1506], мне казалось, что я легче всего подействую на него, сказав, что то, к чему я его склоняю, соответствует его мудрости. Если я, склоняя его к спасению отечества, назвал ее «удивительной», то я не побоялся показаться угодливым по отношению к тому, кому я в таком деле с радостью бросился бы в ноги. Слова же: «Удели немного времени» касаются того, чтобы он немного подумал не о мире, а обо мне самом и моем долге. Далее, относительно моего заверения, что я был непричастен к войне, хотя это и очевидно из обстоятельств, тем не менее я написал для того, чтобы при увещевании иметь больше авторитета; к этому же относится то, что я одобряю его дело.

2. Но к чему это теперь? О, если бы была какая-нибудь польза! Право, я хотел бы, чтобы это письмо было оглашено на народной сходке, если даже он сам[1507], когда писал тому[1508], выставил в общественном месте то письмо, в котором говорится: «За твои достославные деяния...»[1509] (не более ли славные, чем его собственные, чем Африканского[1510]? Этого требовали обстоятельства), если даже вы, два таких мужа[1511], у пятого мильного камня[1512] — что он именно теперь обещает, что делает, что намерен делать? Насколько более дерзко будет он уверен в своем деле, когда увидит вас, когда увидит подобных вам не только в полном составе, но и с поздравлениями, с радостью на лицах! «Следовательно, мы совершаем оплошность?» Вы, по крайней мере, меньше всего, тем не менее перепутываются признаки, по которым добрую волю можно было бы отличить от притворства. Какие же постановления сената я предвижу? Но я откровеннее, чем предполагал.

3. В Арпине я хочу быть в канун календ, затем странствовать по своим усадебкам; в возможности посетить их впоследствии я отчаялся. Твои благородные, однако, применительно к обстоятельствам, не лишенные осторожности советы мне очень нравятся. Лепид, по крайней мере (ведь мы почти повседневно вместе, что ему очень приятно), никогда не соглашался оставить Италию; Тулл[1513] — еще менее того: ведь его письма часто попадают ко мне от других. Но их мнения меньше действуют на меня: меньше залогов дали они государству. Твое же авторитетное мнение, клянусь, очень сильно действует на меня; ведь оно несет с собой способ восстановления на будущее время и защиты в настоящее. Но, заклинаю тебя, что может быть более жалким, чем то, что одному[1514] достаются рукоплескания в позорнейшем деле, другому[1515] — оскорбления в честнейшем? Что один считается спасителем недругов, другой — предателем друзей? И, клянусь, хотя я и люблю нашего Гнея, как я и делаю и должен, тем не менее то, что он не пришел на помощь таким мужам[1516], не могу похвалить. Ведь если он боялся, то что малодушнее? Если, как полагают некоторые, полагал, что его дело улучшится от истребления тех, то что несправедливее? Но опустим это; мы ведь усиливаем боль новым прикосновением.

4. За пять дней до календ, вечером, ко мне прибыл Бальб младший[1517], спешно ехавший тайным путем к консулу Лентулу от Цезаря с письмом, с поручениями, с обещанием наместничества, если он возвратится в Рим. Не думаю, чтобы его можно было убедить, если не будет встречи[1518]. Он же говорил, что Цезарь ничего так не хочет, как догнать Помпея — этому я верю — и восстановить согласие — этому я не верю и опасаюсь, как бы вся эта мягкость не свелась к той Цинновой жестокости[1519]. Правда, Бальб старший пишет мне, что Цезарь ничего так не хочет, как жить без опасений под главенством Помпея. Ты, думается мне, веришь этому. Но в то время как я пишу это, за четыре дня до календ, Помпей уже мог прибыть в Брундисий; ведь он, опередив свои легионы, налегке выехал из Луцерии за десять дней до календ. Но это чудище[1520] отличается ужасающей бдительностью, быстротой, точностью. Что будет, совсем не знаю.

CCCXL. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., VIII, 10]

Формийская усадьба, 26 февраля 49 г.

Когда Дионисий явился ко мне против моего ожидания, я поговорил с ним вполне откровенно: изложил, каковы обстоятельства, попросил сказать о своих намерениях; я ничего не требую от него вопреки его желанию. Он ответил, что не знает, где находится то, что у него было в наличных деньгах; одни не платят, срок для других еще не наступил. Сказал еще кое-что насчет своих рабов, вследствие чего он, по его словам, не может быть со мной. Я пошел ему навстречу: отпустил, как учителя Цицеронов, без радости; как неблагодарного человека — охотно. Я хотел, чтобы ты знал это, а также — как я сужу о его поступке.

CCCXLI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., VIII, 11]

Формийская усадьба, 27 февраля 49 г.

1. Ты считаешь меня сильно взволнованным и встревоженным; так действительно и есть, но не в такой степени, как тебе, возможно, кажется. Ведь всякая забота облегчается, когда либо принято решение, либо от обдумывания ничего не выясняется. Однако сетовать на то можно хотя бы целые дни, но опасаюсь, как бы я, не принеся никакой пользы, также не опозорил своих занятий и сочинений. Итак, я провожу все время, рассматривая, сколь великой силой обладает тот муж, которого я достаточно тщательно (как кажется, по крайней мере, тебе) изобразил в своих книгах[1521]. Итак, помнишь ли ты того правителя государства, в котором мы хотели бы представить все? Ведь Сципион говорит, думается мне, в пятой книге так: «Как благоприятный путь для кормчего, здоровье для врача, победа для императора[1522], так для этого правителя государства служит целью счастливая жизнь граждан, — чтобы она была обеспеченной благодаря средствам, богатой благодаря изобилию, чтимой благодаря славе, почетной благодаря доблести. Я хочу, чтобы он был исполнителем этого величайшего и прекрасного человеческого труда».

2. Об этом наш Гней и раньше никогда не думал, а менее всего в этом деле. К господству стремились они оба, не добивались, чтобы граждане были счастливы и жили в почете. И он оставил Рим не потому, что не может защищать его и Италию, не потому, что его из нее вытесняют, но вот о чем думал он с самого начала: взволновать все страны, все моря, поднять царей-варваров[1523], привести в Италию вооруженные дикие племена, собрать огромные войска. Такого рода сулланское царство уже давно служит предметом стремлений, причем многие, находящиеся вместе с ним, жаждут его. Или ты полагаешь, что между ними[1524] не могло быть никакого договора, не могло состояться никакого соглашения? Сегодня может. Но ни у одного из них нет той цели, чтобы мы были счастливы; оба хотят царствовать.

3. Вот что я вкратце изложил по твоему предложению; ведь ты хотел, чтобы я высказал, какого я мнения об этих несчастьях. Итак, мой Аттик, предвещаю, не гадая, как та, которой никто не поверил[1525], но на основании предположений заглядывая вперед:

Ныне на море широком…[1526]

Говорю тебе, я могу почти так же пророчествовать. Такая угрожает нам Илиада бед. К тому же мы, находящиеся дома, в более тяжелом положении, чем те, которые перешли вместе с ним[1527], оттого что те боятся одного из них[1528], мы же обоих.

4. Отчего в таком случае, скажешь ты, я остался? Либо я послушался тебя, либо не встретился[1529], либо так было правильнее. Ты увидишь, говорю я, как ближайшим летом несчастная Италия будет растоптана и потрясена силой того и другого, когда соберутся рабы; не так следует страшиться проскрипции, о которой, как говорят, возвещают в Луцерии[1530] в многочисленных разговорах, как гибели всего государства. Столь велики, предвижу я, будут при столкновении силы каждого из них. Вот мои предположения. Ты же, пожалуй, рассчитывал на какое-то утешение. Ничего не нахожу, ничего не может случиться более жалкого, ничего более гибельного, ничего более позорного.

5. Ты спрашиваешь, что мне написал Цезарь; — то, что обычно: ему очень приятно, что я отошел от дел, и он просит быть твердым в этом. Бальб младший — эти же указания. Но путь он держал к консулу Лентулу с письмом и обещаниями наград, если бы он[1531] возвратился в Рим. Однако, на основании расчета дней, полагаю, что он переправится раньше, нежели с ним удастся встретиться.

6. Я хотел, чтобы тебе была известна небрежность двух писем Помпея, которые он мне прислал, и моя заботливость при ответе на них. Посылаю тебе копии их[1532].

7. Жду, к чему приведет этот стремительный поход Цезаря через Апулию на Брундисий. О, если бы что-нибудь подобное парфянским делам[1533]. Как только что-нибудь услышу, напишу тебе; ты же, пожалуйста, мне — о толках среди честных; в Риме, говорят, их много. Знаю, что ты не появляешься в общественных местах; тем не менее ты неизбежно многое слышишь. Помню, тебе доставили книгу «О согласии» Деметрия из Магнесии[1534], посвященную тебе. Пришли ее мне, пожалуйста. Ты видишь, какой вопрос я обдумываю.

CCCXLII. Гнею Помпею, в Брундисий

[Att., VIII, 11d]

Формийская усадьба, 27 февраля 49 г.

Император Марк Цицерон шлет привет проконсулу Гнею Великому.

1. После того как я послал тебе письмо, которое было вручено тебе в Канусии, у меня не было никакого предположения, что ты ради государственных целей намерен пересечь море, и была большая надежда, что произойдет так, что мы в Италии сможем либо установить согласие, что мне казалось самым полезным, либо с высшим достоинством защищать государство. Между тем, пока мое письмо еще не было тебе доставлено, я, узнав о твоем намерении из тех поручений, которые ты дал Дециму Лелию для консулов, не ждал, пока твое письмо будет мне вручено, и спешно, вместе с братом Квинтом и нашими детьми, выехал к тебе в Апулию.

2. Когда я прибыл в Теан Сидицинский, твой друг Гай Мессий и многие другие сказали мне, что Цезарь совершает переход в Капую и в этот самый день остановится в Эсернии. Конечно, я был взволнован, ибо считал, что если это так, то мне не только перерезан путь, но что сам я уже захвачен. Поэтому я тогда выехал в Калы, чтобы находиться именно там, пока мне не сообщат с достоверностью из Эсернии о том, о чем я слыхал.

3. Но вот мне, когда я был в Калах, приносят копию твоего письма, которое ты послал консулу Лентулу[1535]. В нем было написано, что за двенадцать дней до мартовских календ тебе было доставлено письмо от Луция Домиция (копию его ты вписал ниже), причем ты писал, что для государства очень важно, чтобы все силы при первой же возможности собрались в одно место и чтобы он оставил в Капуе достаточный гарнизон. Прочитав это письмо, я составил себе то же мнение, что и все остальные, — что ты со всеми силами прибудешь под Корфиний, куда я считал для себя путь не безопасным, раз Цезарь стоял лагерем под городом.

Во время самого напряженного ожидания я одновременно услыхал о двух событиях: и о том, что произошло в Корфинии[1536], и что ты начал переход в Брундисий. И в то время как ни для меня, ни для брата не было сомнения в том, что мы должны устремиться в Брундисий, многие, кто приезжал из Самния и Апулии, советовали нам остеречься, чтобы не быть захваченными Цезарем, ибо он, выступив в ту же местность, куда мы направлялись, должен был прибыть туда, куда стремился, даже быстрее, чем могли бы мы. Раз это было так, ни я, ни мой брат и ни один из друзей не согласились допустить, чтобы наша необдуманность повредила не только нам, но и государственному делу, особенно когда мы не сомневались, что даже если бы поездка была для нас безопасной, мы все-таки уже не можем догнать тебя.

4. Тем временем я получил твое письмо, отправленное из Канусия за девять дней до мартовских календ, в котором ты склонял меня к скорейшему приезду в Брундисий. Получив его за два дня до мартовских календ, я не сомневался, что ты уже достиг Брундисия, и видел, что путь туда для меня совсем отрезан и что я взят в плен совершенно так же, как те, кто был в Корфинии. Ведь я считал, что оказываются в плену не одни только те, кто попал в руки вооруженных, но равным образом те, кто, будучи отрезан от областей, оказывается между гарнизонами и вражескими войсками.

5. Хотя это и так, я прежде всего чрезвычайно хотел бы всегда быть с тобой; это я вполне доказал тебе, когда отказывался от Капуи. Я сделал это не ради того, чтобы избегнуть бремени, но потому что видел, что тот город нельзя удержать без войска, а я не хотел, чтобы со мной случилось то, что, к моему прискорбию, случилось с храбрейшими мужами[1537]. Но раз мне не удалось быть с тобой, то как бы я хотел быть извещенным о твоем решении! Ведь я не мог дойти до него путем догадок, потому что предполагал, что угодно, но только не то, что дело государства не сможет устоять в Италии под твоим водительством. И даже теперь я не порицаю твоего решения, но оплакиваю судьбу государства, и если я и не понимаю, что ты преследовал, то от этого я не менее уверен в том, что ты все совершил только из высших соображений.

6. Каким всегда было мое мнение, во-первых, о сохранении мира даже на несправедливых условиях, во-вторых, насчет Рима (ведь насчет Италии ты никогда ничего не открывал мне), ты, полагаю я, помнишь. Но не настаиваю на том, что мое решение должно было оказать влияние; я последовал твоему, и это не ради государства, в спасении которого я отчаялся, которое и теперь поражено и не может быть возрождено без губительнейшей гражданской войны, но я к тебе стремился, с тобой жаждал быть и не пропущу этой возможности, если только она представится.

7. Я хорошо понимал, что во всем этом деле я не удовлетворяю людей, жаждущих сразиться; прежде всего я объявил, что ничего так не хочу, как мира, — не потому, что боюсь того же, чего и они, но потому, что считаю это более легким, нежели гражданская война. Затем, когда война была начата, я, видя, что тебе предлагают условия мира и получают от тебя почетный и благожелательный ответ, держался своего образа мыслей, который, как я полагал, ты, по своему расположению ко мне, должен был легко одобрить. Я помнил, что я единственный, кто за свои величайшие заслуги перед государством вынес тяжелейшие и жесточайшие мучения[1538], что я единственный, кто — если и оскорбил того, кому тогда, когда мы уже были в строю, тем не менее предлагалось второе консульство и славнейший триумф[1539], — был готов испытать те же сражения, так как в моей личности, по-видимому, всегда было нечто привлекательное для нападок бесчестных граждан[1540]. И я предположил это не ранее, чем это было мне открыто объявлено, и я не столько испугался этого на тот случай, если бы это пришлось испытать, сколько счел нужным отклонить, — в случае если бы мог с честью избегнуть.

8. Ты видишь, каким недолговечным в то время, когда была надежда на мир, было мое суждение. Возможность дальнейшего отняли обстоятельства. Но тем, кого я не удовлетворяю, я с легкостью отвечаю: ведь ни я никогда не был большим другом Гаю Цезарю, чем они, ни они — большими друзьями государству, чем я; различие между мной и ими следующее: хотя и они честнейшие граждане и я не чужд этой славе, я предпочел разрешение посредством соглашения, чего, как я понял, хочешь и ты, они же — оружием. Так как победило то суждение, я, разумеется, приложу все усилия к тому, чтобы ни государство не ставило мне в упрек отсутствие гражданской преданности, ни ты — дружеской.

CCCXLIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., VIII, 12]

Формийская усадьба, 28 февраля 49 г.

1. Гноетечение из глаз беспокоило меня даже больше, чем раньше. Однако я предпочел продиктовать это письмо, но не отпускать Галла Фадия, глубоко расположенного к нам обоим, совсем без письма к тебе. Правда, накануне я написал тебе, как только мог, то письмо, в котором пророчество[1541], хотелось бы мне, — ложное. Но причина этого письма не только в том, чтобы не пропустить дня без того, чтобы не отправить письма тебе, но также следующая, более законная: упросить тебя затратить некоторое время, для чего тебе потребуется его очень немного, — я очень хочу, чтобы твои соображения стали для меня ясными, чтобы я понял их до конца.

2. Я сохраняю полную свободу действий; не упущено ничего, что не имело бы разумного оправдания, не только вероятного. Ибо я, во всяком случае, не совершил оплошности ни тогда, когда я избегая не только позора трусости, но также подозрения в вероломстве, не хотел принять неподготовленную Капую, ни когда я, после сообщения условий мира Луцием Цезарем и Луцием Фабатом, остерегся оскорбить того, кому Помпей, уже вооруженный вооруженному, предоставлял консульство и триумф[1542].

3. К тому же никто не может по справедливости порицать и последнее — что я не пересек моря; ведь на это, хотя оно и заслуживало размышления, я все-таки мог пойти. Ведь мне не следовало предполагать, особенно когда на основании письма Помпея я не сомневался — это же, как я вижу, полагал и ты, — что он намерен прийти на помощь Домицию, и вообще я предпочел дольше обдумывать, что правильно и что мне следует делать.

4. Итак, прежде всего, хотя ты и намекнул, все-таки напиши мне пожалуйста более подробно, каким это тебе кажется; затем, что ты предвидишь и представляешь себе также в будущем, каким мне приличествует быть, и где я, по твоему мнению, приношу государству наибольшую пользу, требуется ли какая-либо роль миротворца или все зависит от воителя.

5. И я, который все измеряю долгом, все-таки вспоминаю твои советы; послушайся я их, я не испытал бы тогдашней печали. Помню, что ты тогда советовал мне через Феофана, через Куллеона, и я часто вспоминал это со вздохом. Поэтому хотя бы теперь вернемся к тем расчетам, которые я тогда отверг, чтобы последовать решениям, приносящим не только славу, но и некоторую безопасность. Но я ничего не предписываю; пожалуйста, напиши мне о своем мнении.

6. Прошу также выяснить со всей тщательностью, с какой сможешь (ведь у тебя будет, через кого ты сможешь), что делает наш Лентул, что делает Домиций, что намерен делать, как они теперь себя ведут, не обвиняют ли кого-нибудь, не негодуют ли на кого-нибудь — что я говорю «на кого-нибудь», — не на Помпея ли? Решительно всю вину Помпей сваливает на Домиция, что можно понять из его письма, копию которого я тебе посылаю[1543]. Итак, имей это в виду, а книгу Деметрия из Магнесии «О согласии» — я уже тебе писал об этом, — которую он тебе прислал, пожалуйста, пришли мне.

CCCXLIV. От Луция Корнелия Бальба Цицерону, в Формии

[Att., VIII, 15a]

Рим, конец февраля 49 г.

Бальб императору Цицерону привет.

1. Заклинаю тебя, Цицерон, возьми на себя заботу, вполне достойную твоей доблести, — восстановить прежнее согласие между Цезарем и Помпеем, разлученными людским вероломством. Верь мне, Цезарь не только будет в твоей власти, но и сочтет, что ты ему оказал величайшую услугу, если ты возьмешься за это. Я хотел бы, чтобы Помпей сделал то же. Чтобы его в такое время можно было довести до принятия каких-либо условий — этого я больше хочу, чем на это надеюсь. Но когда он остановится и перестанет бояться, тогда я начну надеяться, что твой авторитет подействует на него в сильнейшей степени.

2. Тем, что ты пожелал, чтобы мой Лентул, консул, остался здесь, ты сделал приятное Цезарю, мне же, клянусь богом верности, приятнейшее; ведь я ценю его так высоко, что Цезаря почитаю не больше. Если бы он позволил мне говорить с ним, как я привык, а не уклонялся старательно от беседы со мной, я был бы менее несчастен, чем теперь. Меньше всего ты должен полагать, что в настоящее время кто-либо мучается больше меня, потому что я вижу, что тот, кого я люблю больше, чем самого себя, является скорее чем угодно в консульстве, только не консулом. Но если он захочет послушаться тебя и поверить нам насчет Цезаря и провести в Риме оставшийся срок консульства, то я начну даже надеяться, что с одобрения сената, причем, ты будешь автором, а он докладчиком[1544], Помпея и Цезаря можно будет связать союзом. Если это произойдет, я сочту, что я достаточно прожил.

Все поведение Цезаря по отношению к Корфинию ты, я знаю, одобришь: применительно к обстоятельствам дела, лучшее, что могло случиться, — чтобы дело было закончено без кровопролития. Очень рад, что тебе доставил удовольствие приезд моего и твоего Бальба[1545]. Что бы он тебе ни говорил насчет Цезаря, что бы ни писал Цезарь, он, знаю я, докажет тебе на деле, какова бы ни была его судьба, что написал он вполне искренно.

CCCXLV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., VIII, 13]

Формийская усадьба, 1 марта 49 г.

1. Пусть признаком гноетечения из моих глаз будет для тебя рука моего писца; оно же — и причиной краткости; впрочем как раз теперь мне не о чем было писать. Все мои ожидания связаны с известиями из Брундисия. Если бы он нагнал нашего Гнея, была бы сомнительная надежда на мир; если тот уже переправился, — угроза погибельной войны. Но ты видишь, что за человек появился в государстве, сколь деятельный, сколь бдительный, сколь подготовленный[1546]? Клянусь, если он никого не казнит и ни у кого ничего не отнимет, то те, кто его чрезвычайно боялся, будут чрезвычайно любить его.

2. Со мной много говорят люди из муниципий, много говорят сельские жители; они совершенно ни о чем не заботятся, кроме полей, кроме усадебок, кроме своих денежек. И посмотри, каков оборот дела: того, в ком они раньше были уверены[1547], они опасаются; любят этого, которого боялись[1548]. Сколь великими нашими оплошностями и ошибками это вызвано, я не в состоянии подумать без огорчения. Но о том, что, по-моему, надвигается, я тебе написал и теперь жду твоего письма.

CCCXLVI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., VIII, 14]

Формийская усадьба, 2 марта 49 г.

1. Не сомневаюсь, что тебе ненавистны ежедневные письма, особенно когда я не извещаю тебя ни о чем новом и вообще уже не нахожу нового содержания для письма. Но если бы я, затратив труд, когда нет никаких оснований, посылал к тебе письмоносцев с пустыми письмами, я поступал бы глупо; но тем, кто отправляется в путь, особенно домочадцам, не могу не давать писем к тебе; в то же время, верь мне, я несколько успокаиваюсь среди этих несчастий, когда как бы говорю с тобой; когда же читаю твои письма, то даже еще больше. Вполне понимаю, что после этого бегства и моих страхов не было времени, которое должно было бы быть более немо в смысле писем, потому что ни в Риме не слышно ничего нового, ни в этой местности, которая к Брундисию ближе, чем ты, на расстояние двухдневного или трехдневного пути, а вся борьба этого первого времени происходит в Брундисии; именно этим ожиданием я и мучусь. Но мы будем все знать до нон. Цезарь, как я вижу, отправился из Корфиния после полудня в тот же день, в который Помпей утром выехал из Канусия, то есть в день Фералий[1549]. Но Цезарь движется так и побуждает солдат к быстроте такими выдачами, что я боюсь, как бы он не подступил к Брундисию скорее, чем нужно.

2. Ты скажешь: «В чем же твой успех, если ты предвосхищаешь огорчение от того события, о котором будешь знать через три дня?». Действительно, ни в чем; но, как я сказал раньше, я говорю с тобой очень охотно и в то же время знай — то мое решение, которое казалось уже довольно твердым, слабеет. Для меня недостаточно подходят те вершители, которых ты одобряешь[1550]. И в самом деле, какой поступок их по отношению к государству когда-либо случайно оставил след, и кто ожидает от них чего-либо, достойного похвалы? Клянусь, я не считаю заслуживающими похвалы тех, кто ради подготовки войны отправился за море, хотя этого и нельзя было перенести; ведь я вижу, сколь великая это будет война и сколь губительная. Но меня привлекает один человек[1551], которому я, видимо, должен быть спутником при его бегстве, союзником при восстановлении государственного строя. — «Так ты столько раз изменяешь свое мнение?». Я говорю с тобой, словно сам с собой. Кто в таком важном деле не рассуждает сам с собой по-разному? В то же время я хочу выведать и твое мнение, чтобы быть тверже, если оно прежнее, чтобы согласиться с тобой, если оно изменилось.

3. Вообще в отношении того, в чем я колеблюсь, мне важно знать, что намерен делать Домиций, что наш Лентул[1552]. О Домиции слухи разные: то, что он в Тибурской области, — нелепо; то, что он с Лепидами подступил к Риму, по-моему, неверно. Ведь Лепид говорит, что он куда-то проник скрытыми путями, но для того ли, чтобы скрыться, или чтобы добраться до моря — даже он не знает. Он также не знает насчет сына. Он добавляет одно, очень огорчительное: Домицию не возвращены деньги, которых у него было в Корфинии довольно много[1553]. Но о Лентуле никаких известий. Пожалуйста, разузнай об этом и напиши мне.

CCCXLVII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., VII, 15]

Формийская усадьба, 3 марта 49 г.

1. За четыре дня до мартовских нон Эгипта[1554] вручил мне твои письма: одно давнее, которое ты, по твоим словам, за три дня до календ дал Пинарию, которого я не видел; в нем ты ждешь, что сделает посланный вперед Вибуллий[1555], которого Цезарь вовсе не видел (из второго письма я вижу, что ты знаешь, что это так), и как я приму возвращение Цезаря, от встречи с которым я думаю совсем уклониться; в тот же день ты замышляешь бегство и изменение своей жизни, что тебе, по-моему, и следует сделать, и ты не знаешь, при связках ли Домиций[1556]. Когда ты будешь знать это, сделай так, чтобы я знал. Вот ответ на первое письмо.

2. Последовало еще два письма, отправленных оба в канун календ, которые меня, и до того, как я тебе писал, колебавшегося, сбили с прежней точки зрения. И меня не волнует, что ты пишешь «враждебный самому Юпитеру»[1557]. Ведь опасность кроется в гневе обоих, победа же так неопределенна, что худшее дело[1558] кажется мне более подготовленным. Не действуют на меня и консулы, которые сами поддаются воздействию легче, чем пушинка или лист. Размышление о долге терзает меня и терзало до сего времени. Более осторожно, конечно, остаться; более честным считается переправиться. Иногда я предпочитаю, чтобы многие считали, что я поступил неосторожно, нежели чтобы немногие — что нечестно. Ты спрашиваешь о Лепиде и Тулле[1559]; для них нет сомнений в том, чтобы явиться к Цезарю и прийти в сенат.

3. Твое самое последнее письмо отправлено в календы; в нем ты желаешь встречи и не теряешь надежды на мир. Но я, когда пишу это, не считаю, ни что они[1560] встретятся, ни что Помпей, если они встретятся, согласится на какие-либо условия. Ты, видимо, не сомневаешься в том, что мне следует делать, если консулы переправятся; они, конечно, переправляются или — сейчас уже — переправились. Но запомни — кроме Аппия[1561], нет почти никого, кто не имел бы на это права. Ведь это либо обладающие военной властью, как Помпей, как Сципион, Суфенат, Фанний, Воконий, Сестий, сами консулы[1562], которым, по обычаю предков, положено посещать даже все провинции, либо их легаты. Но я не решаю ничего; к чему ты склоняешься и что почти правильно, понимаю. Я написал бы больше, если бы мог писать сам. Но я, как мне кажется, смогу через два дня. Посылаю тебе копию письма Бальба Корнелия[1563], которое я получил в тот же день, когда и твое, чтобы ты испытал скорбь за мою участь, видя, что надо мной издеваются.

CCCXLVIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., VIII, 16]

Формийская усадьба, 4 марта 49 г.

1. Все мной предусмотрено, кроме скрытого и безопасного пути к Верхнему морю[1564]; этим морем ведь я не могу воспользоваться в это время года. Но каким путем мне попасть туда, куда стремится мой дух и куда зовет дело? Ведь уезжать следует скоро, чтобы случайно что-либо не помешало и не связало меня. И меня приводит к этому не тот, кто создает такое впечатление, кого я уже давно узнал, как человека, самого неспособного к государственной деятельности; теперь же знаю, что он и самый неспособный полководец[1565]. Итак, меня к этому приводит не он, а людская молва, о которой мне пишет Филотим. Ведь оптиматы, по его словам, меня разрывают. Все благие боги! что за оптиматы! Как они теперь бегут навстречу, как продаются Цезарю! А для муниципий он бог, и они не притворяются, как тогда, когда они приносили обеты по поводу болезни того[1566].

2. Но право, от какого бы зла ни удержался этот Писистрат[1567], это будет так же приятно, как если бы он помешал совершить это другому. Надеются, что этот будет благосклонным, того[1568] считают разгневанным. Какие выходы навстречу из городов, какие почести! «Боятся», — скажешь ты. Верю, но того[1569], клянусь, больше. Коварная мягкость этого[1570] их, восхищает, гнева того[1571] они страшатся. Судьи из числа трехсот шестидесяти, которые особенно восхищались нашим Гнеем, из которых я ежедневно кого-нибудь вижу, ужасаются перед какими-то его «луцериями»[1572]. Поэтому я и спрашиваю, кто эти оптиматы, которые меня выталкивают, хотя сами остаются дома? Тем не менее, кто бы они ни были,

Стыд мне пред каждым троянцем...[1573]

Хотя я и вижу, с какой надеждой выезжаю, я и присоединяюсь к человеку, более подготовленному к опустошению Италии, нежели к победе[1574], и ожидаю повелителя. И все-таки, когда я пишу это, за три дня до нон, я еще чего-то жду из Брундисия. Но почему «чего-то», а не извещения о том, что он оттуда постыдно бежал, и не о том, по какому пути и куда направляется этот победитель[1575]? Когда узнаю об этом, думаю в Арпин, если он[1576] поедет по Аппиевой дороге.

CCCXLIX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., IX, 1]

Формийская усадьба, 6 марта 49 г.

1. Хотя я и полагал, что, когда ты будешь читать это письмо, я уже буду знать, что произошло в Брундисии (ведь из Канусия Гней отправился за восемь дней до календ, а это я пишу в канун нон, на четырнадцатый день после его выступления из Канусия), тем не менее я каждый час был в тревоге из-за ожидания и удивлялся, что не сообщали даже никаких слухов; ведь было удивительное молчание. Но это, возможно, пустые старания; все-таки это уже необходимо знать.

2. Одно огорчает меня: до сего времени не могу выяснить, где наш Публий Лентул, где Домиций. Но я хочу знать, как мне легче выяснить, что они намерены делать: намерены ли они отправиться к Помпею, а если намерены, то каким путем и когда намерены отправиться. Рим, слыхал я, уже переполнен оптиматами; Сосий и Луп[1577], которые, как полагал наш Гней, должны были прибыть в Брундисий раньше, чем он, производят суд. Отсюда же уезжают во множестве; даже Маний Лепид, с которым я обычно коротал дни, думает завтра.

3. Я же задержался в формийской усадьбе, чтобы скорее узнавать новости; затем хочу в Арпин; оттуда, по пути, где меньше всего возможна встреча, — к Верхнему морю, удалив или совсем отпустив ликторов. Ведь, по слухам, честные мужи, которые и теперь и ранее часто были для государства большим оплотом, не одобряют этого моего промедления, и обо мне много и строго судят на пирах, рано начинающихся.

Итак, мне следует выехать и, чтобы быть честным гражданином, пойти на Италию войной на суше и на море и снова разжечь против себя ненависть бесчестных, которая уже погасла, и последовать советам Лукцея и Феофана.

4. Ведь Сципион[1578] либо выезжает по жребию в Сирию, либо вместе с зятем почетно, либо бежит от гнева Цезаря, а Марцеллы[1579] остались бы, если бы не боялись меча Цезаря. Аппий — в таком же страхе, а также из-за недавнего враждебного отношения[1580]. Кроме него и Гая Кассия, все прочие — легаты, Фавст[1581] — проквестор; одному мне дозволено любое из двух. К этому присоединяется соображение о брате[1582]; было бы несправедливо, если бы он разделил эту участь. На него Цезарь даже больше разгневается, но я не могу упросить его остаться. Я отдам это Помпею, потому что должен. Ведь лично меня не побуждает никто другой, ни слова честных, которых нет, ни дело, которое велось трусливо, будет вестись бесчестно. Одному, одному отдаю я это, даже без его просьбы, и защищающему, как он говорит, не свое дело, а государственное. Я очень хотел бы знать, что ты думаешь насчет переезда в Эпир.

CCCL. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., IX, 2]

Формийская усадьба, 7 марта 49 г.

В мартовские ноны, в твой день[1583], как я полагаю, я ждал от тебя более длинного письма; тем не менее счел нужным ответить вот на это краткое[1584], которое ты отправил за три дня до нон, накануне приступа. По твоим словам, ты радуешься, что я остался, и пишешь, что остаешься при своем мнении; но мне, на основании предыдущего письма, казалось, что ты не сомневаешься в том, что мне следует ехать при условии, если и Гней взойдет на корабль в хорошем сопровождении, и консулы переправятся. Ты ли плохо помнишь это, или я недостаточно понял, или ты изменил мнение? Но либо из того письма, которого я жду, я увижу, каково твое мнение, либо выманю у тебя другое. Из Брундисия еще ничего не сообщено.

CCCLI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., IX, 2a]

Формийская усадьба, 8 марта 49 г.

1. О трудное и совсем погубленное дело! Как ты ничего не пропускаешь, давая совет! Как, однако, не объясняешь ничего, что ты одобрил бы сам! Тому, что я не вместе с Помпеем, ты радуешься и излагаешь, как позорно будет мне присутствовать[1585], когда его будут как-нибудь порочить: одобрить будет непростительно. Конечно; следовательно, против? — «Да отвратят боги», — говоришь ты. — Так что же будет, если с одним связано преступление, с другим истязание? «Ты добьешься, — говоришь ты, — у Цезаря, чтобы тебе было дозволено отсутствовать и быть не у дел». Следовательно, умолять? Жалкое положение! Что, если не добьюсь? — «И насчет триумфа, — говоришь ты, — вопрос останется открытым». Что, если именно это меня и связывает? Принять мне? Что сквернее? Отказаться? Он[1586] сочтет, что его полностью отвергают, даже больше, чем некогда в деле с вигинтивирами[1587]. А ведь когда он обеляет себя, он обычно сваливает на меня всю вину за те обстоятельства: будто я в такой степени был ему врагом, что не хотел даже принять от него должность. Насколько горше он теперь примет это! Настолько, разумеется, насколько этот почет выше того и сам он сильнее.

2. Что касается отсутствия у тебя, по твоим словам, сомнений в том, что я в настоящее время очень не в чести у Помпея, не вижу причины, почему бы это было так именно в настоящее время. Станет ли тот, кто, потеряв Корфиний, наконец известил меня о своем решении, сетовать, что я не прибыл в Брундисий, когда между мной и Брундисием находился Цезарь? Кроме того, он знает, что в этом деле его жалоба не искренняя. Он считает, что насчет слабости муниципий, насчет набора, насчет мира, насчет Рима, насчет денег, насчет занятия Пиценской области я предвидел больше, чем он. Если же я не приеду, когда смогу, тогда именно он будет недругом, чего я опасаюсь не во избежание того, чтобы он повредил мне — и в самом деле, что он сделает?

Неужто раб, кто смерти не страшится?[1588]

— но потому что меня ужасает обвинение в неблагодарности. Поэтому я уверен, что мой приезд, в какое бы время он ни произошел, будет для него, как ты пишешь, желанным. Ты говоришь, что если этот[1589] будет действовать более умеренно, ты дашь более осторожный совет. Как может он[1590] вести себя не губительно? Запрещают жизнь, нравы, прежние действия, сущность предпринятого дела, союзники, силы честных и даже постоянство.

3. Едва прочел я твое письмо, как ко мне приходит спешащий к нему[1591] Постум Курций с речами исключительно о флотах и войсках: он[1592] вырывал Испании, удерживал Азию, Сицилию, Африку, Сардинию, быстро переносил преследование[1593] в Грецию. Итак, приходится ехать, чтобы быть союзником не столько в войне, сколько в бегстве; ведь я не смогу переносить толки тех, кто бы они ни были; ведь они, во всяком случае, не являются честными, как их называют. Тем не менее жажду знать, что именно они говорят, и настоятельно прошу тебя разузнавать это и сообщать мне. Что произошло в Брундисии, до сего времени совсем не знаю. Когда буду знать, тогда, в зависимости от обстоятельств и времени, приму решение, но последую твоему.

CCCLII. От Марка Целия Руфа Цицерону, в Италию

[Fam., VIII, 15]

Цисальпийская Галлия, приблизительно 9 марта 49 г.

Целий Цицерону привет.

1. Видел ли ты когда-нибудь более негодного человека, чем твой Гней Помпей, который, будучи таким бездельником, вызвал такое замешательство? Но читал или слыхал ты о ком-нибудь, кто был бы горячее Цезаря во время военных действий и умереннее его же в победе? Ну, что? Разве наши солдаты, которые в суровейшей и холоднейшей местности, жесточайшей зимой закончили войну прогуливаясь, по-твоему, воспитаны на яблоках с красными щечками[1594]? — «К чему, — скажешь ты, — все эти прославления?». — Но если бы ты знал, как я встревожен, то над этим моим прославлением, которое ко мне совсем не относится[1595], ты бы посмеялся. Изложить это тебе я могу только при встрече, и надеюсь, что это скоро произойдет; ибо, вытеснив Помпея из Италии, он[1596] решил вызвать меня под Рим[1597], так как то, полагаю, уже завершено, разве только Помпей предпочел быть осажденным в Брундисии.

2. Да погибну я, если самое малое основание к тому, чтобы я спешил к вам, это сильнейшее желание видеть тебя и обсудить все личные дела. Как много их у меня! Увы! я опасаюсь, что все забуду, когда увижу тебя, как обычно бывает. Однако за какое преступление на мою долю выпала необходимость обратной поездки в сторону Альп? Из-за того, что интимилийцы[1598] взялись за оружие и без больших оснований. Беллиен, раб, выросший в доме Деметрия, который находился там с гарнизоном, захватил, приняв деньги от противной партии, некого Домиция, знатного человека, жившего там и связанного с Цезарем узами гостеприимства, и задушил его. Община взялась за оружие. Туда я и должен отправиться через снега с четырьмя когортами. Постоянно, скажешь ты, Домиции терпят беды. Право, я бы хотел, чтобы внук Венеры отнесся с таким присутствием духа к вашему Домицию, с каким сын Псекады отнесся к этому[1599]. Цицерону сыну шлю привет.

CCCLIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., IX, 3]

Формийская усадьба, 9 марта 49 г.

1. За семь дней до ид сын Домиция[1600] проехал через Формии, спеша к матери в Неаполь, и велел известить меня, что его отец близ Рима, когда о нем заботливо спросил мой раб Дионисий. Я же слыхал, что он отправился либо к Помпею, либо в Испанию. Как обстоит дело, я очень хотел бы знать; ведь для того, что я обдумываю, важно, если он действительно никуда не выезжал, чтобы Гней[1601] понял, что выезд из Италии для меня не легок, когда всю ее занимают войска и гарнизоны, особенно зимой; ведь если бы время года было более благоприятным, можно было бы отправиться даже по Нижнему морю. Теперь же можно переправиться только по Верхнему[1602], куда путь отрезан. Итак, расспроси и о Домиции и о Лентуле.

2. Из Брундисия до сего времени никаких вестей, а этот день — за шесть дней до ид, и сегодня или накануне, как я предполагаю, в Брундисий прибыл Цезарь, ибо в календы он останавливался в Арпах. Но, если послушать Постума, он собирался преследовать Гнея; ведь он, сопоставляя погоду и сроки, считал, что тот переправился. Я полагал, что он не найдет моряков; он же[1603] был уверен и тем более, что щедрость этого человека к владельцам кораблей известна. Но я дольше не в силах не знать, в каком положении все дело в Брундисии.

CCCLIV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., IX, 5]

Формийская усадьба, 10 марта 49 г.

1. В день своего рождения ты написал мне письмо, полное советов и как чрезвычайного расположения, так и благоразумия. Его мне вручил Филотим на другой день после того, как получил от тебя. То, о чем ты рассуждаешь, правда, очень трудно: путь к Верхнему морю, плавание по Нижнему, отъезд в Арпин, чтобы не показалось, будто бы я бежал от этого[1604], невыезд из Формий, чтобы не показалось, будто бы я устремился навстречу для поздравления; но наибольшее счастье — это видеть то, что все-таки вот-вот, говорю я, придется увидеть. Был у меня Постум; я писал тебе, как он был важен. Приезжал ко мне и Квинт Фуфий[1605] — с каким выражением лица, в каком воодушевлении! — спеша в Брундисий, осуждая преступление Помпея, беспечность и глупость сената. Я, который не могу переносить это в своей усадьбе, смогу ли переносить присутствие Курция в курии?

2. Ну, представь себе меня переносящим это хотя бы благодушно; что же, какой исход будут иметь те слова: «Скажи, Марк Туллий»[1606]? И я не касаюсь дела государства, которое считаю потерянным как из-за нанесенных ему ран, так и из-за тех лекарств, которые приготовляются. Что делать мне по отношению к Помпею, на которого (к чему мне это отрицать?) я был очень сердит? Ведь причины событий всегда волнуют больше, чем самые события; и вот, рассматривая эти беды (могут ли быть большие, чем эти?) или, лучше, признавая, что они случились из-за его действий и по его вине, я был ему большим недругом, чем самому Цезарю. Подобно тому как наши предки считали день битвы под Алией[1607] более печальным, чем день взятия Рима, ибо эта беда была вызвана той (поэтому тот день еще и теперь — день дурного предзнаменования, а этот в народе не известен), — так я сердился, вспоминая оплошности за десять лет, в которые вошел также тот год, который меня поверг[1608], когда он не защищал меня (чтобы не выразиться сильнее), и понимая безрассудство, трусость, нерадение, проявленные в настоящее время.

3. Но это для меня уже потеряло значение; о его благодеяниях думаю я, думаю также о достоинстве; понимаю — правда позже, чем хотел бы — благодаря письмам и высказываниям Бальба, но вижу, что дело решительно идет не о чем ином, с самого начала ни о чем ином не шло, но только о том, чтобы убить его[1609]. И вот отвечаю, как тот, кому у Гомера и мать и богиня сказала[1610]:

Скоро за сыном Приама конец и тебе уготован

— ответил матери:

О, да умру я теперь же, когда не дано мне и друга Спасть от убийцы!

Что, если не только друга, но и благодетеля, прибавь — такого мужа, отстаивающего такое дело? Я же считаю, что эти услуги следует покупать ценой жизни. Оптиматам же твоим я ни в чем не доверяю, ни в чем уже даже не приспособляюсь к ним. Вижу, как они ему[1611] сдаются, как будут сдаваться. Что такое, по-твоему, те постановления муниципий насчет здоровья[1612] перед этими поздравлениями с победой? — «Боятся», — скажешь ты. — Но сами, они говорят, что боялись тогда. Посмотрим, что произошло в Брундисии. Из этого, быть может, родятся другие замыслы и другие письма.

CCCLV. От Луция Корнелия Бальба и Гая Оппия Цицерону, в Формии

[Att., IX, 7a]

Рим, 10 или 11 марта 49 г.

Бальб и Оппий шлют привет Марку Цицерону.

1. Не только советы ничтожных людей, как мы, но и советы самых прославленных мужей обычно одобряются большинством на основании исхода, а не желания. Тем не менее, уверенные в твоей доброте, мы дадим тебе насчет того, о чем ты нам писал, совет, который нам кажется самым верным. Если он не будет благоразумен, то он все же будет исходить от самой глубокой верности и самого глубокого расположения. Если бы мы узнали от Цезаря, что он намерен сделать то, что ему, по нашему мнению, надлежит сделать, — немедленно по прибытии в Рим начать переговоры о восстановлении согласия между ним и Помпеем, — мы должны были бы посоветовать тебе согласиться участвовать в этом, чтобы все дело легче и с большим достоинством было завершено через тебя, связанного с обоими; и, наоборот, если бы мы считали, что Цезарь не намерен это делать, и даже знали, что он хочет вести войну с Помпеем, мы бы никогда не убеждали тебя взяться за оружие против человека, оказавшего тебе величайшие услуги, подобно тому, как мы всегда молили тебя не сражаться против Цезаря.

2. Но так как даже теперь мы можем скорее предполагать, нежели знать, что Цезарь намерен делать, мы можем только сказать, что тебе, при твоем достоинстве и честности, не подобает браться за оружие против одного из них, когда ты с обоими связан самой тесной дружбой, и мы не сомневаемся, что Цезарь, по своей доброте, всецело одобрит это. Мы же, если тебе будет угодно, напишем Цезарю, чтобы он известил нас о том, что намерен он предпринять по этому поводу. Если от него нам будет ответ, мы немедленно напишем тебе о своем мнении и заверим тебя, что мы советуем то, что, как нам кажется, наиболее полезно для твоего достоинства, не для дела Цезаря, и мы считаем, что Цезарь, по своей снисходительности к своим, одобрит это.

CCCLVI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., IX, 6]

Формийская усадьба, 11 марта 49 г.

1. У меня до сего времени из Брундисия ничего. Из Рима Бальб написал, что, по его мнению, консул Лентул уже переправился, но с Бальбом младшим не встретился, так как тот слыхал это уже в Канусии; оттуда он и написал ему; шесть когорт, которые находились в Альбе, перешли к Курию по Минуциевой дороге; это ему написал Цезарь, и что он вскоре будет близ Рима[1613]. Итак, воспользуюсь твоим советом и не удалюсь в Арпин при этих обстоятельствах, хотя, желая дать своему Цицерону белую тогу[1614] в Арпине, я намеревался привести это в оправдание перед Цезарем; но, быть может, он обидится именно на то, что я не предпочел сделать это в Риме. Все-таки, если с ним следует встретиться, то лучше всего здесь; тогда мне будет видно остальное, то есть и куда, и по какому пути, и когда[1615].

2. Домиций, слыхал я, в Косской области и, по крайней мере, как говорят, готов к отплытию; если в Испанию, не одобряю; если к Гнею, хвалю; конечно, лучше куда угодно, но только не видеть Курция, на которого я, его патрон, не могу смотреть[1616]. Что говорить о других? Но мне, я думаю, следует сохранять спокойствие, чтобы не доказывать свою вину, раз я, любя Рим, то есть отечество, и полагая, что дело будет улажено, вел себя так, что оказался совершенно отрезанным и захваченным.

3. Когда письмо было уже написано, из Капуи доставили письмо; вот копия:

«Помпей переправился через море со всеми солдатами, которые с ним были[1617] — численность их тридцать тысяч человек, — и двое консулов, и народные трибуны, и сенаторы, которые были при нем, все с женами и детьми. На корабль он взошел, говорят, за три дня до мартовских нон. Начиная с того дня были северные ветры. Кораблям, которыми он не воспользовался, он, говорят, всем обрубил носы или сжег их».

Письмо об этом было доставлено в Капую народному трибуну Луцию Метеллу от его тещи Клодии, которая сама переправилась.

4. Раньше я был встревожен и сокрушался, как, разумеется, требовали самые обстоятельства, когда своим рассудком я не мог ничего разрешить; теперь же, после того как Помпей и консулы ушли из Италии, не сокрушаюсь, но горю от скорби:

дух мой не в силах Твердость свою сохранять, но волнуется[1618].

Говорю тебе, верь мне, я не владею собой; столько позора, мне кажется, я допустил. Я ли, во-первых, — не вместе с Помпеем, какое бы решение он ни принял, затем, — не вместе с честными, хотя бы дело и было начато безрассудно? Особенно когда те самые, ради которых я поручал себя судьбе с большей опаской, — жена, дочь, мальчики Цицероны, предпочитали, чтобы я держался той стороны, а это[1619] считали позорным и недостойным меня. А брат Квинт, по его словам, все, что бы я ни одобрил, считал правильным, следовал этому с полным спокойствием.

5. Я теперь перечитываю твои письма с самого начала; они несколько возвращают мне силы. Первые предостерегают и просят меня не бросаться вперед; последние показывают, что ты радуешься тому, что я остался. Читая их, я кажусь себе менее опозоренным, но только — пока читаю. Затем снова поднимается скорбь и призрак постыдного. Поэтому заклинаю тебя, мой Тит, вырви у меня эту скорбь или хотя бы уменьши либо утешением, либо советом, либо чем только можешь. Но что мог бы ты? Или что кто-нибудь другой? Едва ли даже бог.

6. Со своей стороны, стремлюсь к тому, что ты советуешь и что, как ты надеешься, может произойти, — чтобы Цезарь согласился на мое отсутствие, когда в сенате будет обсуждаться что-либо, направленное против Помпея. Но боюсь, что не добьюсь этого. От него прибыл Фурний. Чтобы ты знал, за кем я следую, скажу, что, по его сообщению, сын Квинта Титиния с Цезарем, но тот выражает мне большую благодарность, нежели я бы хотел. А о чем он меня просит, правда, в немногих словах, но властно, узнай из его собственного письма. Горе мне, что ты не был здоров! Мы были бы вместе, в совете, конечно, не было бы недостатка: двум совокупно идущим...[1620]

7. Но сделанного не будем обсуждать; займемся будущим. До сего времени меня ввели в заблуждение два следующих обстоятельства: вначале надежда на соглашение; достигнув его, я хотел жить, как простой человек, чтобы моя старость освободилась от тревог; затем я полагал, что Помпей предпринимает жестокую и губительную войну. Клянусь богом верности, я считал, что долг лучшего гражданина и мужа подвергнуться любому истязанию, но не только не возглавлять той жестокости, но даже не участвовать в ней. Даже умереть, кажется, было лучше, нежели быть с этими. Вот по поводу чего подумай, мой Аттик, или, лучше, выдумай. Любой исход перенесу я более стойко, чем эту скорбь.

CCCLVII. От Гая Юлия Цезаря Цицерону, в Формии

[Att., IX, 6a]

В дороге, март 49 г.

Император Цезарь шлет привет императору Цицерону.

Хотя я только видел нашего Фурния и не мог ни поговорить с ним, ни выслушать его, как мне хотелось, ибо я торопился и был в пути, уже послав вперед легионы, тем не менее я не мог упустить случая написать тебе и послать его и выразить тебе свою благодарность, хотя я и часто это делал и, мне кажется, буду делать чаще: такие услуги оказываешь ты мне. Так как я уверен, что вскоре прибуду под Рим[1621], прежде всего прошу тебя дать мне возможность видеть тебя там, чтобы я мог воспользоваться твоим советом, влиянием, достоинством, помощью во всем. Возвращусь к сказанному выше: прости мою торопливость и краткость письма. Остальное узнаешь от Фурния.

CCCLVIII. Гаю Оппию и Луцию Корнелию Бальбу от Гая Юлия Цезаря, в Рим

[Att., IX, 7c]

В пути, незадолго до 11 марта 49 г.

Цезарь Оппию, Корнелию привет.

1. Клянусь, меня радует, что вы в своем письме отмечаете, сколь сильно вы одобряете то, что совершено под Корфинием. Вашему совету я последую охотно и тем охотнее, что и сам решил поступать так, чтобы проявлять возможно большую мягкость и прилагать старания к примирению с Помпеем. Попытаемся, не удастся ли таким образом восстановить всеобщее расположение и воспользоваться длительной победой, раз остальные[1622], кроме одного Луция Суллы, которому я не намерен подражать, жестокостью не смогли избегнуть ненависти и удержать победу на более долгий срок. Пусть это будет новый способ побеждать — укрепляться состраданием и великодушием. Насчет того, до какой степени это возможно, мне кое-что приходит на ум, и многое можно придумать. Прошу вас подумать об этом.

2. Я захватил Нумерия Магия, префекта Помпея; разумеется, я последовал своему правилу и немедленно велел его отпустить. В мои руки попало уже два начальника мастеровых Помпея, и они отпущены мной. Если они захотят быть благодарными, они должны будут советовать Помпею, чтобы он предпочел быть другом мне, а не тем, кто всегда и ему и мне были злейшими врагами, чьи козни и привели к тому, что государство пришло в такое состояние.

CCCLIX. От Луция Корнелия Бальба Цицерону, в Формии

[Att., IX, 7b]

Рим, 11 или 12 марта 49 г.

Бальб императору Цицерону привет.

1. Если ты здравствуешь, хорошо. После того как мы с Оппием отправили тебе общее письмо[1623], я получил от Цезаря письмо[1624], копию которого тебе посылаю. Из него ты сможешь понять, как он жаждет восстановления согласия между ним и Помпеем и как он далек от всякой жестокости; такому образу мыслей его я, как мне и следует, чрезвычайно радуюсь. Что же касается тебя и твоей честности и верности своему слову, то, клянусь, мой Цицерон, я полагаю то же, что и ты, — твое доброе имя и чувство долга не могут позволить тебе пойти с оружием против того, от кого ты, по собственному признанию, получил столь великое благодеяние[1625].

2. Что Цезарь одобрит это, я уверен ввиду его исключительной доброты и твердо знаю, что ты с огромной лихвой вознаградишь его, если в войне не выступишь против него и не будешь союзником его противников. И это удовлетворит его не только в отношении тебя, такого и столь значительного мужа; даже мне он сам, по собственному побуждению, позволил не находиться в тех войсках, которые должны были бы действовать против Лентула или Помпея, от которых я получил величайшие благодеяния[1626], и он сказал, что для него достаточно, если я, облеченный в тогу[1627], буду в Риме выполнять для него обязанности, которые я, если бы хотел, мог бы выполнять и для них. И вот я теперь ведаю и занимаюсь в Риме всеми делами Лентула и проявляю в этом свой долг, верность, преданность. Но, клянусь, не считаю совершенно безнадежной отвергнутую надежду на примирение, ибо Цезарь в таком расположении духа, какого нам следует желать. При этих обстоятельствах я полагаю, что тебе, если это тебе кажется подходящим, следует написать ему и просить у него защиты, как ты, с моего одобрения, просил у Помпея во времена Милона[1628]. Готов ручаться, если я хорошо знаю Цезаря, что он скорее примет во внимание твое достоинство, нежели свою пользу.

3. Сколь благоразумно я это тебе пишу, не знаю; но одно знаю твердо: все, что ни пишу, я пишу тебе по исключительной дружбе и расположению, ибо тебя (так готов я умереть, был бы невредим Цезарь!) я ценю так высоко, что немногие дороги мне в такой же мере, как ты. Когда ты что-нибудь решишь насчет этого, пожалуйста напиши мне; ведь я немало стараюсь, чтобы ты, как ты того хочешь, по отношению к обоим мог проявить свое расположение, которое, как я, клянусь, уверен, ты и намерен проявить. Береги здоровье.

CCCLX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., IX, 4]

Формийская усадьба, 12 марта 49 г.

1. Хотя я и отдыхаю только в то время, пока или пишу тебе или читаю твои письма, тем не менее я и сам нуждаюсь в темах для писем, и с тобой, хорошо знаю, случается то же. Ведь то, что обычно пишут в спокойном настроении, по-дружески, исключается при нынешних обстоятельствах, а то, что относится к нынешним обстоятельствам, мы уже исчерпали. Тем не менее, чтобы не совсем поддаться заболеванию, я избрал для себя кое-какие, так сказать, положения, которые относятся и к государственным делам и к нынешним обстоятельствам, чтобы и отвлечься от сетований и упражняться в том самом, о чем идет речь. Они такого рода:

2. Следует ли оставаться в отечестве, когда оно под властью тирана? Следует ли всяким способом домогаться избавления от тирании, если даже вследствие этого государству в целом будет угрожать опасность? Следует ли принимать меры предосторожности против избавителя, чтобы сам он не вознесся? Следует ли пытаться помочь отечеству, угнетаемому тираном, более используя удобный случай и словами, а не войной? Подобает ли государственному деятелю сохранять спокойствие, удалившись куда-нибудь из отечества, угнетаемого тираном, или идти на всяческую опасность ради свободы? Следует ли идти войной на страну и осаждать ее, когда она под властью тирана? Следует ли причислить к лучшим и человека, не одобряющего избавления от тирании путем войны? Следует ли в государственных делах разделять опасности благодетелей и друзей, даже если не считаешь, что их общие решения правильны? Следует ли человеку, оказавшему отечеству великие благодеяния и испытавшему за это непоправимое и подвергшемуся зависти[1629], добровольно идти на опасность ради отечества или же ему следует позволить заботиться о самом себе и своих домашних, отказавшись от действий против властвующих в государстве?

3. Упражняясь в этих рассуждениях и разбирая доводы за и против как по-гречески, так и по-латински, я несколько отвлекаюсь от огорчений и обсуждаю нечто полезное для дела. Но боюсь, как бы я не оказался тебе некстати. Ведь если тот, кто понес это письмо, прибудет в срок, он к тебе попадет как раз в твой день[1630].

CCCLXI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., IX, 7]

Формийская усадьба, 13 марта 49 г.

1. Я написал тебе письмо, чтобы отправить его за три дня до ид, но в этот день тот, кому я хотел его дать, не выехал. Однако в этот же самый день прибыл тот «быстроногий»[1631], как его назвал Сальвий[1632]. Он доставил твои содержательнейшие письма, которые влили в меня нечто вроде души; ведь возрожденным я себя не могу назвать. Но ты явно совершил главное. Ведь я, верь мне, уже не стремлюсь достигнуть счастливого исхода; ведь я вижу, что ни если будут живы они оба, ни если этот один, у нас никогда не будет государства. Поэтому я и не надеюсь на покой для себя и уже не отвергаю никакой горечи. Одного только я боялся: что совершу что-нибудь позорное или, скажу я, что уже совершил.

2. Итак, считай, что ты мне прислал спасительные письма, и не только вот это, более длинное, яснее которого, совершеннее которого ничто не может быть, но и то, более краткое, в котором самым приятным для меня было, что Секст[1633] одобряет мое решение и поступок, и ты меня чрезвычайно обязал ...[1634], знаю, и что он меня любит и что он понимает, что правильно. Но твое более длинное письмо избавило от огорчения не только меня, но и всех моих. Поэтому последую твоему совету и буду в формийской усадьбе, и чтобы мой выезд навстречу под Рим[1635] не был замечен, и чтобы в случае, если я не увижу его ни здесь, ни там, он не считал, что я его избегал.

3. Что же касается твоего совета, чтобы я его[1636] просил позволить мне воздать Помпею то же, что я воздал ему, то ты поймешь, что я уже давно так поступаю, из писем Бальба и Оппия, копии которых я тебе посылаю. Посылаю также письмо Цезаря к ним, написанное в здравом уме, насколько это возможно среди такого безумия. Но если Цезарь мне этого не позволит, ты, вижу я, находишь, что мне следует предпринять ведение переговоров о мире; в этом деле я не боюсь опасности (ведь когда их угрожает так много, почему не согласиться мне заключить условие с самой почетной?), но боюсь, как бы чем-нибудь не создать затруднений Помпею, чтобы он не повернул на меня... чудовище, голову страшной Горгоны[1637]. Ведь наш Гней в удивительной степени проникся желанием подражать царствованию Суллы. Знаю, что говорю тебе. Никогда не делал он ничего более явно. «Так с этим ты хочешь быть вместе?» — скажешь ты. Благодеяние, верь мне, удерживает меня, не дело (как в деле Милона, как в ... но довольно)[1638]. — «Следовательно, дело[1639] не честно?».

4. Напротив, честнейшее, но его будут вести, запомни, сквернейшим образом. Первое решение — это удушить Рим и Италию голодом, затем опустошать страну, жечь, не щадить денег богачей. Но так как я того же самого боюсь с этой[1640] стороны, то если с той не будет благодеяния, я счел бы более правильным вытерпеть любое дома. Но тот[1641], я считаю, обязал меня такой услугой, что я не смею навлечь на себя обвинение в неблагодарности, хотя ты развернул справедливую защиту и этого дела6.

5. Насчет триумфа я с тобой согласен; я совсем откажусь от него легко и охотно. Нахожу, что будет превосходно, если, пока мы блуждаем, подкрадется время отправиться в плавание[1642]. «Если только, — скажешь ты, — тот[1643] будет достаточно силен». Он даже сильнее, нежели я полагал. На него ты можешь вполне рассчитывать. Обещаю тебе, если он будет в силе, он не оставит в Италии ни одной черепицы. — «Следовательно, при твоем соучастии?». Клянусь, и против своих взглядов и против авторитета всех древних я жажду уехать — не столько, чтобы помочь той стороне, сколько чтобы не видеть этой[1644]. Не считай, что безумства этих выносимы и что они будут, в одном роде. Впрочем, как ты не видишь следующего: когда упразднены законы, судьи, суды, сенат, то страстей, дерзости, расходов, нищеты стольких самых нищих людей не могут выдержать ни частные средства, ни государство. Итак, уеду отсюда при любых условиях плавания; пусть будет даже то, что ты предвидишь, но непременно уеду. Ведь я буду знать то, чего ты ждешь, — что произошло в Брундисии.

6. Тому, что честные мужи, по твоим словам, одобряют то, что я до сего времени сделал, и знают, что я не уезжал, я очень рад, если теперь уместна какая-либо радость. О Лентуле[1645] я разузнаю более тщательно; я поручил это Филотиму, храброму человеку и чрезмерному оптимату.

7. Последнее — это, что тебе, быть может, уже не о чем писать. Теперь ведь невозможно писать ни о чем другом, а об этом что еще можно придумать? Но так как нет недостатка ни в уме (клянусь, говорю, что думаю), ни в любви, которая побуждает и мой ум, продолжай, как поступаешь, и пиши, сколько можешь.

Что ты не приглашаешь меня в Эпир, хотя я и не обременительный спутник, меня несколько сердит. Но будь здоров; ибо как тебе следует гулять, умащаться, так мне спать; твое письмо, право, навеяло на меня сон.

CCCLXII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., IX, 8]

Формийская усадьба, 14 марта 49 г.

1. За день до ид, когда я обедал, во всяком случае — ночью, Стаций доставил краткое письмо от тебя. Ты спрашиваешь о Луции Торквате; уехал не только Луций, но и Авл, первый два, второй много дней назад[1646]. Ты пишешь о продаже реатинцев в рабство[1647], — меня огорчает, что в Сабинской области происходит посев проскрипции. Что многие сенаторы в Риме, и я слыхал. Чем можешь ты объяснить, почему они уезжали?

2. В этих местах считают, скорее на основании догадок, нежели на основании известий или писем, что Цезарь будет в Формиях за десять дней до апрельских календ. Я хотел бы иметь здесь ту Минерву Гомера, в образе Ментора, чтобы сказать ей:

Как подойти мне? Какое скажу я приветствие, Ментор?[1648]

Я никогда не думал ни над одним более трудным делом, но все же думаю и не окажусь неподготовленным, насколько это возможно среди несчастий. Но береги здоровье; ведь твой день[1649], полагаю, был вчера.

CCCLXIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., IX, 9]

Формийская усадьба, 17 марта 49 г.

1. На другой день после ид я получил три твоих письма; они были отправлены за три, за два дня и в канун ид. Итак, сначала отвечу на самое давнее. Согласен с тобой в том, что мне следует оставаться именно в формийской усадьбе, а также насчет Верхнего моря, и попытаюсь, как я тебе писал ранее, каким только смогу способом, с его[1650] согласия, не касаться никакой части государственных дел. Ты хвалишь за то, что я, как я писал, забываю прежние поступки и провинности нашего друга[1651]; я так и поступаю. Более того, я не помню, о чем ты упоминаешь, — в чем он не так поступил по отношению ко мне лично; — в такой степени я хочу придавать больше значения признательности за благодеяние[1652], нежели скорби за несправедливость. Итак, сделаю, как ты находишь нужным, и соберусь с силами. Ведь я рассуждаю всякий раз, как брожу по имению, и бродя не перестаю обдумывать свои положения. Но решение некоторых из них очень трудно. Что касается оптиматов, то пусть будет вполне так, как ты хочешь; но ты знаешь известное «Дионисий в Коринфе»[1653]. Сын Титиния у Цезаря. Но ты, кажется, как будто опасаешься, что твои советы мне не нравятся; мне же доставляет удовольствие только твой совет и письмо. Поэтому поступай так, как обещаешь, — не переставай писать мне обо всем, что бы тебе ни пришло на ум. Для меня ничто не может быть более приятным.

2. Перехожу теперь ко второму письму. Ты справедливо не веришь насчет численности солдат. Клодия писала, что их больше как раз наполовину. Ложно и насчет порчи кораблей[1654]. Ты хвалишь консулов; и я хвалю присутствие духа, но порицаю решение. Вследствие их разъезда исключены действия в пользу мира, о которых я как раз и помышлял. Поэтому я впоследствии отослал тебе книгу Деметрия о согласии и дал Филотиму. Я не сомневаюсь, что угрожает погибельная война, начало которой будет вызвано голодом. И я тем не менее страдаю, что не участвую в этой войне! Столь велика будет ее преступность, что, в то время как не кормить родителей грешно, наши главари сочтут допустимым убить голодом древнейшую и священнейшую родительницу — родину. К тому же я боюсь этого не на основании предположений, я присутствовал при разговорах. Весь этот флот из Александрии, Колхиды, Тира, Сидона, Арада, Кипра, Памфилии, Ликии, Родоса, Хиоса, Византия, Лесбоса, Смирны, Милета, Коса подготовляется, чтобы перерезать пути подвоза в Италию и занять хлебородные провинции[1655]. А каким разгневанным он[1656] придет! И более всего как раз на тех, которые ему желали наибольшего благополучия, словно покинутый теми, кого он покинул. Поэтому для меня, сомневающегося в том, что мне пристало делать, от расположения к нему возникает огромное бремя; если отбросить расположение, для меня было лучше погибнуть в отечестве, нежели повергнуть отечество, спасая его. Насчет севера[1657] вполне так. Боюсь, как бы не пострадал Эпир. Но какое место в Греции, по-твоему, не будет разграблено? Ведь он[1658] открыто объявляет и обещает солдатам превзойти этого[1659] щедростью. Ты даешь прекрасный совет — чтобы я, когда его[1660] увижу, говорил с ним не слишком угодливо и скорее с важностью; так именно и следует поступить. После встречи с ним думаю в Арпин, чтобы и случайно не отсутствовать, когда он прибудет, и не ездить туда и сюда по сквернейшей дороге. Бибул, как ты пишешь, а я слыхал, приезжал и возвратился в канун ид.

3. Как ты говоришь в третьем письме, ты ждал Филотима. А он выехал от меня в иды. Поэтому мое письмо, которое я немедленно написал в ответ на то твое, вручено позже. Что касается Домиция, то дело, полагаю, обстоит так, как ты пишешь: он в Косской области, и намерения его не известны. А тот, самый опозорившийся и самый низкий из всех[1661], который говорит, что консульские комиции могут быть проведены претором, тот же, каким он всегда был в государственных делах. Итак, без сомнения, это то, что пишет Цезарь в том письме, копию которого я тебе посылаю: он хочет использовать мой «совет» (ну, пусть так; это общее место), «влияние» (это, правда, пустые слова, но, полагаю, он в этом притворяется применительно к некоторым мнениям сенаторов), «достоинство» (быть может, мнение консуляра); вот последнее — «помощь во всем». На основании твоего письма я тогда начал предполагать, что это либо главное, либо немногим меньше. Ведь для него чрезвычайно важно, чтобы дело не дошло до междувластья[1662]; это достигается, если консулы избираются при посредстве претора. Но в книгах[1663] у нас значится, что незаконны не только выборы консулов, проведенные претором, но даже и выборы преторов; и что этого никогда не делали; относительно консулов это незаконно потому, что незаконно, чтобы большая власть предлагалась меньшей властью; относительно преторов же — потому, что их предлагают с тем, чтобы они были коллегами консулам, власть которых больше. Недалеко то время, когда он захочет, чтобы я голосовал за это, и не будет доволен Гальбой, Сцеволой, Кассием, Антонием[1664]:

...тогда расступися земля подо мною![1665]

4. Но ты видишь, сколь великая буря угрожает. Какие сенаторы перешли, напишу тебе, когда буду знать наверное. Насчет продовольственного дела ты судишь справедливо: без налогов оно никак не может быть налажено, и ты не без оснований боишься и тех, требующих всего, которые находятся вокруг того[1666], и преступной войны. Нашего Требация, хотя он, как ты пишешь, и совсем не надеется на хорошее, я все же очень хотел бы видеть. Посоветуй ему поторопиться, ибо удобно, чтобы он ко мне приехал до прибытия Цезаря. Что касается Ланувийской усадьбы, то, как только я услыхал, что Фамея умер, я тотчас же пожелал, чтобы кто-либо из моих, если только государство будет существовать, купил ее; однако о тебе, который наиболее всего мой, я не подумал; ведь я знал, что ты склонен спрашивать: «В который по счету год?»[1667] и «Сколько в земле?» — и видел твою опись не только в Риме, но и на Делосе. Однако, хотя она и прекрасна, я оцениваю ее дешевле, чем она оценивалась в консульство Марцеллина[1668], когда я, из-за дома в Анции, которым я тогда владел, полагал, что эти садики будут для меня более приятны и с меньшими издержками, нежели восстановление тускульской усадьбы. Я хотел за 500 000 сестерциев. Я действовал через посредника с тем, чтобы он дал столько, когда она будет продаваться. Он не согласился. Но теперь все это, по-моему, упало в цене вследствие дороговизны денег. Для меня, по крайней мере, или, лучше, для нас будет очень подходящим, если ты купишь; но не вздумай отнестись с презрением к его безумию. Она очень привлекательна. Впрочем все это уже кажется мне приговоренным к опустошению. Я ответил на три письма, но жду других. Ведь до сего времени твои письма были для меня поддержкой. Отправлено в Либералии[1669].

CCCLXIV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., IX, 10]

Формийская усадьба, 18 марта 49 г.

1. Мне не о чем было писать; ведь я не узнал ничего нового и накануне ответил на все твои письма. Но так как нездоровье не только лишало меня сна, но даже не позволяло мне бодрствовать без сильнейшей боли, я начал писать тебе это, не зная, о чем, без определенной темы, с целью как бы поговорить с тобой, а это — единственное, что меня успокаивает.

2. Безумен, мне кажется, был я сначала, и меня мучит одно то, что я не последовал, как простой пехотинец, за Помпеем, когда он во всем скользил вниз или, лучше, падал. Я видел его за тринадцать дней до февральских календ полным страха; в тот самый день я почувствовал, что он предпринимает. Впоследствии он ни разу не заслужил моего одобрения и никогда не переставал делать одну оплошность за другой. За то время он ничего мне не написал, ни о чем не думал, кроме бегства. Что еще нужно? Как в любовных делах отталкивает нечистое, нелепое, непристойное, так безобразие его бегства и небрежения отвратило меня от любви; ведь он не делал ничего достойного того, чтобы я присоединился в качестве спутника к его бегству. Теперь поднимается любовь, теперь не могу перенести тоски, теперь мне нисколько не помогают книги, нисколько не помогают занятия, нисколько не помогают учения. Так дни и ночи, подобно той птице[1670], смотрю я на море, жажду улететь. Несу я, несу кару, за свое безрассудство. Впрочем, что это было за безрассудство? Чего не сделал я самым осмотрительным образом? Ведь если бы было стремление только к бегству, я бежал бы с величайшей охотой, но я отшатнулся перед жесточайшей и величайшей войной, какой люди еще не могут заранее себе представить. Что за угрозы муниципиям, что за угрозы поименно честным мужам, что за угрозы, наконец, всем, кто остался бы! Как часто пресловутое: «Сулла мог, а я не смогу»[1671]!

3. У меня все то засело: дурно поступил Тарквиний, который натравил на отечество Порсену, натравил Октавия Мамилия[1672], бесчестно — Кориолан[1673], который обратился за помощью к вольскам, правильно — Фемистокл, который предпочел умереть[1674]; преступником был Гиппий[1675], сын Писистрата, который пал в марафонской битве, идя с оружием против отечества; но Сулла, но Марий, но Цинна — правильно, более того — пожалуй, по праву; но что может быть более жестоким, что более мрачным, чем их[1676] победа? От этого рода войны я и бежал и тем более, что видел, как замышляется и подготовляется даже более жестокое. Мне, которого некоторые назвали спасителем этого города, которого назвали отцом[1677], привести к нему полчища гетов, армян и колхов? Мне причинить своим согражданам голод, а Италии — опустошение. Во-первых, я полагал, что этот[1678] смертен, что он может быть уничтожен даже многими способами, однако считал, что Рим и наш народ, насколько это от меня зависит, должны быть спасены для бессмертия, и все-таки меня утешала некоторая надежда, что скорее произойдет какое-то соглашение, чем этот[1679] дойдет до столь великого преступления, а тот[1680] — до столь великого позора. Иное теперь все положение, иной мой образ мыслей. Солнце, как говорится в одном твоем письме, мне кажется, выпало из мира. Как у заболевшего, говорят, есть надежда, пока есть дыхание, так я, пока Помпей был в Италии, не переставал надеяться. Вот что, вот что меня обмануло и, сказать правду, возраст, уже обратившийся от непрерывных трудов к покою, изнежил меня, приучив к удовольствиям домашней жизни. Теперь, если попытка будет сопряжена даже с опасностью, я во всяком случае попытаюсь улететь отсюда.

4. Быть может, надлежало раньше, но то, о чем ты написал, меня задержало, а больше всего твой авторитет. Ибо, когда я дошел до этого положения, я развернул свиток твоих писем, который держу под печатью и храню самым заботливым образом. И вот в том, которое ты пометил днем за девять дней до февральских календ, говорилось так: «Но увидим, и что делает Гней, и куда направлены помыслы того[1681]; если этот оставит Италию, он поступит совсем дурно и, как полагаю, безрассудно, но наши решения только тогда будут подлежать изменению». Ты пишешь это на четвертый день после моего отъезда из-под Рима. Затем за семь дней до февральских календ: «Только бы наш Гней не оставлял Италии так же безрассудно, как он оставил Рим». В тот же день ты посылаешь второе письмо, в котором совсем прямо отвечаешь на мой вопрос; в нем говорится так: «Но перехожу к твоему вопросу. Если Гней уходит из Италии, то считаю, что следует возвратиться в Рим. И в самом деле, какой предел странствованиям?». Это у меня крепко засело, и теперь вижу, что к самому жалкому бегству, которое ты мягко называешь странствованием, присоединилась бесконечная война.

5. Следует предсказание — за пять дней до февральских календ: «Если Помпей остается в Италии, и дело не доходит до соглашения, то война, я считаю, будет более длительной; если же он оставляет Италию, то, полагаю, происходит подготовка к последующей беспощадной войне». Следовательно, я принужден быть участником, союзником и пособником в этой войне, которая и беспощадна и против граждан? Далее, за шесть дней до февральских ид, когда ты уже больше знал о решении Помпея, ты заканчиваешь одно из писем вот так: «Я не советую тебе, если Помпей оставляет Италию, также бежать; ведь ты сделаешь это с величайшей опасностью и не принесешь пользы государству, которому позже ты сможешь принести пользу, если останешься». На кого из любящих отечество и на какого государственного деятеля не подействовал бы авторитет проницательного человека и друга при таком совете?

6. Затем, за два дня до февральских ид, ты на мой вопрос снова отвечаешь мне так: «Ты спрашиваешь меня, стою ли я за бегство или же считаю более полезным промедление; в настоящее время я, со своей стороны, считаю внезапный отъезд и поспешное отправление бесполезным и опасным как для тебя, так и для Гнея и нахожу лучшим, чтобы вы находились отдельно друг от друга и на сторожевых башнях[1682]; но, клянусь богом верности, думать о бегстве считаю позорным для нас». Это позорное наш Гней обдумал двумя годами раньше. В такой степени душа его уже давно сулльствует и проскрипствует. Затем, как мне кажется, после того как ты написал мне кое о чем в более общем смысле, а я счел, что ты даешь мне понять, чтобы я покинул Италию, ты настойчиво опровергаешь это за десять дней до мартовских календ. «Но я ни в одном письме не давал понять, что если Гней покинет Италию, тебе следует покинуть ее вместе с ним, или, если дал понять, то был, не говорю — непостоянен, но безумен». В этом же письме, в другом месте: «Не остается ничего, кроме бегства; отнюдь не считаю и никогда не считал, что тебе следует в нем участвовать».

7. Все эти рассуждения ты развиваешь более тщательно в письме, отправленном за семь дней до мартовских календ: «Если Маний Лепид и Луций Волкаций остаются, считаю, что следует остаться с тем, чтобы, если Помпей будет благополучен и где-нибудь остановится, ты оставил эту жертву умершим[1683] и легче согласился быть побежденным в борьбе вместе с тем, нежели с этим царствовать в этом скоплении нечистот, которое предвидится». Ты многое обсуждаешь в соответствии с этим мнением; затем в конце: «А что, если, — говоришь ты, — Лепид и Волкаций уезжают? Совсем не нахожу ответа. Итак, то, что произойдет и что ты совершишь, сочту должным одобрить». Если ты тогда сомневался, то теперь, конечно, не сомневаешься, когда они остаются.

8. Затем, во время самого бегства, за четыре дня до мартовских календ: «Между тем не сомневаюсь, что ты останешься в формийской усадьбе; там ты в наилучшей обстановке будешь выжидать предстоящего». В мартовские календы, когда тот[1684] уже пятый день был в Брундисии: «Тогда мы сможем обсудить, разумеется, не с полной свободой действий, но, конечно, будучи менее связанными, нежели если бы ты бросился вперед вместе с ним». Затем, за три дня до мартовских нон, хотя ты накануне приступа[1685] и писал кратко, ты все-таки выставляешь следующее: «Завтра напишу больше и по поводу всего; все же скажу одно, не раскаиваюсь в своем совете, чтобы ты остался, и, хотя и с большей тревогой, все-таки, считая, что в этом меньше зла, нежели в том отъезде, остаюсь при своем мнении и радуюсь, что ты остался».

9. А когда я уже мучился и боялся, не допустил ли я чего-либо позорного, — за два дня до мартовских нон: «Все-таки я не удручен тем, что ты не вместе с Помпеем; впоследствии, если понадобится, это не будет трудным, а для него, в какое бы время это ни произошло, будет желанным: но я говорю это вот так: если этот[1686] будет продолжать таким же образом, как начал, — искренно, умеренно, благоразумно, то я тщательно подумаю и буду заботиться о нашей пользе более осмотрительно».

10. За шесть дней до мартовских ид ты пишешь, что наш Педуцей также одобряет, что я бездействую; авторитет его в моих глазах очень велик. Этими твоими писаниями я утешаюсь, полагая, что до сего времени я ни в чем не погрешил. Ты только защищай свой авторитет; по отношению ко мне — нет надобности, но я нуждаюсь в других, как в соучастниках. Я же, если не совершил никакой оплошности, впредь буду осторожен. К этому ты и склоняй меня и вообще помогай мне своими соображениями. Здесь о возвращении Цезаря еще ничего не слыхали. Это письмо все-таки принесло мне вот какую пользу: я перечитал все твои и нашел в этом успокоение.

CCCLXV. Гаю Юлию Цезарю

[Att., IX, 11a]

Формийская усадьба, 19 марта 49 г.

Император Цицерон шлет привет императору Цезарю.

1. Как только я прочитал твое письмо, которое я получил от нашего Фурния и в котором ты мне предлагал быть близ Рима[1687], я менее удивился тому, что ты хочешь использовать «мой совет и достоинство»; что касается «влияния» и «помощи», то я сам спрашивал себя, что ты имеешь в виду; однако надежда приводила меня к такому заключению: я полагал, что ты, по своей удивительной и исключительной мудрости, хочешь, чтобы речь шла о покое, о мире, о согласии между гражданами, и находил, что и моя природа и моя личность являются достаточно подходящими для этой цели.

2. Если это так и если тебя касается какая-либо забота об охране нашего Помпея и примирении его с тобой и государством, то для этого дела ты, конечно, не найдешь никого, более подходящего, нежели я, который всегда и для него и для сената, как только смог[1688], был сторонником мира, а после того, как взялись за оружие, не пристал ни к одной воюющей стороне и признал, что этой войной оскорбляют тебя, на чей почет, оказанный благосклонностью римского народа[1689], посягают недруги и недоброжелатели. Но как в то время я не только сам способствовал твоему достоинству, но также побуждал других помогать тебе, так теперь достоинство Помпея меня чрезвычайно волнует. Ведь несколько лет назад я избрал вас двоих, чтобы особенно почитать и быть вам лучшим другом, каким я и являюсь.

3. Поэтому прошу или, лучше, молю и заклинаю тебя всеми мольбами уделять среди твоих величайших забот немного времени также помышлению о том, как я, честный муж, благодарный, наконец, верный долгу, мог бы, по твоей милости, быть верным воспоминанию о величайшем благодеянии[1690]. Если бы это было важно только лично для меня, то я все-таки надеялся бы испросить это у тебя; но, по-моему, и для твоей чести и для государства важно, чтобы я был сохранен, как друг мира и каждого из вас и как наиболее способный поддержать, благодаря тебе, согласие между вами и согласие между гражданами. Хотя я раньше и поблагодарил тебя за Лентула[1691], так как ты спас того, кто спас меня, тем не менее, прочитав его письмо, которое он прислал мне с выражением глубокой признательности тебе за твое благородство и милость, я признал себя спасенным тобой так же, как он. Если ты понимаешь, что я тебе за него благодарен, постарайся, заклинаю, чтобы я мог быть благодарен также за Помпея.

CCCLXVI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., IX, 11]

Формийская усадьба, 20 марта 49 г.

1. Знаешь ли ты, что наш Лентул[1692] в Путеолах? Когда об этом услыхали от какого-то путника, который говорил, что узнал его на Аппиевой дороге, когда тот приоткрыл лектику[1693], я, хотя это едва ли правдоподобно, все-таки послал в Путеолы рабов, чтобы они разузнали, и письмо к нему. Его едва разыскали, он скрывался в своих садах; он ответил мне письмом с выражением удивительной благодарности Цезарю; что касается его намерений, то он дал для меня поручения Гаю Цесию. Я ждал его сегодня, то есть в день за двенадцать дней до апрельских календ.

2. В Квинкватр[1694] ко мне также приезжал Маций, человек, клянусь, рассудительный и благоразумный, как мне показалось; во всяком случае на него всегда смотрели как на сторонника мира. До чего он, как мне по крайней мере показалось, этого не одобряет, до чего боится той жертвы умершим[1695], как ты называешь! Во время продолжительной беседы я показал ему письмо Цезаря ко мне[1696] — то, копию которого я раньше послал тебе, — и попросил его истолковать, что означает го, что тот пишет: «он хочет использовать мой совет, влияние, достоинство, помощь во всем». Он ответил, что не сомневается, что тот добивается и моей помощи и влияния для умиротворения. О, если бы в этом несчастье для государства мне было позволено с усердием совершить какое-нибудь государственное дело! Маций же и был уверен, что тот[1697] такого мнения, и обещал свое содействие.

3. Но накануне у меня был Крассипед, который говорил, что в канун мартовских нон он выехал из Брундисия и там оставил Помпея, о чем сообщали также те, кто выехал оттуда за семь дней до ид. Но все, в том числе и Крассипед, который по своей проницательности мог обратить внимание, — об одном: угрожающие речи, недружелюбные к оптиматам, вражда к муниципиям, одни только проскрипции, одни только Суллы[1698]! Это говорит Лукцей, это вся Греция, это даже Феофан!

4. Однако вся надежда на спасение в тех[1699], и я лишился сна и не нахожу никакого покоя и, чтобы бежать от этой чумы[1700], жажду быть с теми, кто менее всего похож на меня. От какого преступления, по-твоему, удержится там Сципион, от какого Фавст, от какого Либон[1701], когда их заимодавцы, говорят, сходятся? И что совершат они[1702] над гражданами, когда победят? Каково, по-твоему, малодушие нашего Гнея? Сообщают, что он думает об Египте и счастливой Аравии и Месопотамии и уже отверг Испанию. Рассказывают о чудовищном, что может быть неверным; конечно, и здесь все погублено и там нет спасения. Мне уже нехватает твоего письма. Со времени моего бегства никогда не было такого длинного перерыва в переписке. Посылаю тебе копию своего письма к Цезарю[1703], которым я рассчитываю принести некоторую пользу.

CCCLXVII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., IX, 12]

Формийская усадьба, 20 марта 49 г.

1. За двенадцать дней до календ, только прочел я твое письмо, как мне приносят письмо от Лепты: Помпей осажден посредством вала, даже выход из гавани отрезан плотами[1704]. Клянусь богом верности, из-за слез не могу ни думать о будущем, ни писать. Посылаю тебе копию. Горе нам! Почему все мы не разделили его судьбы? Но вот то же от Мация и Требация, с которыми в Минтурнах встретились письмоносцы Цезаря. Терзаюсь в своем несчастье, так что даже избрал бы ту известную участь Муция[1705]. Но до чего честными, до чего ясными были твои советы, до чего продуманы бессонными ночами: по какой дороге, по какому морскому пути[1706], где встретиться и о чем говорить с Цезарем? Все и честно и осмотрительно. Что касается приглашения в Эпир, то сколь оно ласково, сколь благородно, сколь братское!

2. Что касается Дионисия, то я удивлен: он был у меня в большем почете, нежели у Сципиона Панетий[1707]. Он отнесся с самым отвратительным презрением к моей нынешней участи. Ненавижу его и буду ненавидеть. О, если бы я мог отплатить! Но ему отплатит его нрав.

3. Пожалуйста, особенно тщательно обдумай теперь, что мне следует делать. Войско римского народа осаждает Гнея Помпея, держит, окружив рвом и валом, препятствует бежать; а мы живем, и этот город[1708] стоит, преторы производят суд, эдилы подготовляют игры, честные мужи записывают рост, сам я сижу. Попытаться мне идти туда как безумный, умолять муниципии о верности[1709]? Честные не последуют, легкомысленные высмеют, жаждущие перемен, особенно победители и вооружившиеся, применят насилие и поднимут на меня руку.

4. Так каково твое мнение? Что за совет даешь ты, чтобы окончить эту несчастнейшую жизнь? Теперь я страдаю, теперь я мучусь, в то время как кое-кому кажется, что я был или мудрым, оттого что не пошел вместе[1710], или счастливым. Мне — противоположное. Ведь я никогда не хотел быть участником его[1711] победы, я предпочел бы разделить его поражение. Что мне теперь умолять тебя о письмах, что умолять о твоем благоразумии или расположении? Свершилось. Ничто уже не может помочь мне, которому даже уже нечего желать, кроме того, чтобы получить избавление благодаря состраданию недруга[1712].

CCCLXVIII. От Луция Корнелия Бальба Цицерону, в Формии

[Att., IX, 13a]

Рим, приблизительно 23 марта 49 г.

Бальб шлет привет императору Цицерону.

1. Цезарь прислал нам[1713] очень краткое письмо, копию которого я прилагаю. По краткости письма ты можешь понять, что он очень занят, раз он о столь важном деле написал столь кратко. Если будет еще что-либо новое, немедленно напишу тебе.

«Цезарь Оппию, Корнелию привет.

За шесть дней до мартовских ид я прибыл в Брундисий, расположил лагерь у стены. Помпей в Брундисии; он прислал ко мне Нумерия Магия[1714] насчет мира. Я ответил, что нашел нужным. Я хотел, чтобы вы немедленно узнали это. Когда у меня появится надежда, что я приду к какому-нибудь соглашению, немедленно вас извещу».

2. Как я теперь, мой Цицерон, после того как у меня снова появилась надежда на мир, по-твоему, тревожусь, как бы что-нибудь не помешало соглашению между ними? Ибо я его желаю, — это я могу делать отсутствуя. Если б я был вместе, пожалуй, могло бы показаться, что я чем-то полезен. Теперь терзаюсь ожиданием.

CCCLXIX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., IX, 13]

Формийская усадьба, 24 марта 49 г.

1. Неправдивые были слова[1715], как я полагаю, те — насчет плотов[1716]. К чему было Долабелле в том письме, которое он отправил из-под Брундисия за два дня до мартовских ид, писать об этом, как бы счастливом дне для Цезаря оттого, что Помпей бежит и намерен отплыть при первом же ветре? Это сильно противоречит тем письмам, копии которых я тебе послал ранее. Здесь же говорят о подлинно преступных замыслах, но ни более свежего, ни лучшего, чем Долабелла, источника известий о событиях не было.

2. За десять дней до календ я получил от тебя письмо, в котором ты откладываешь все советы на то время, когда мы будем знать, что произошло. Так оно, конечно, и есть, и пока невозможно не только решить что-нибудь, но даже подумать. Впрочем, это письмо Долабеллы заставляет меня вернуться к прежним помышлениям. Ведь в канун Квинкватра[1717] была превосходная погода, которой он[1718], я полагаю, воспользовался.

3. Сводка твоих советов[1719] была собрана мной не для сетований, но больше для собственного утешения. Ведь меня удручали не столько эти беды, сколько подозрение в моей виновности и безрассудстве. Я считаю, что последней нет, так как мои поступки и решения соответствуют твоим советам. Что же касается твоих слов, будто бы более вследствие моих заявлений, нежели благодаря его заслугам произошло то, что я кажусь в таком долгу у него[1720], то это так. Я сам всегда превозносил их и притом больше для того, чтобы он не считал, что я помню о прошлом[1721]. Если бы я о нем особенно хорошо помнил, я все-таки теперь должен был бы уподобиться ему при тех обстоятельствах. Он ничем не помог мне, когда был в состоянии; но впоследствии он был другом, даже большим; но по какой причине — совсем не знаю. Поэтому и я — ему. Более того, в каждом из нас равное то, что мы были вовлечены одними и теми же[1722]. Но если бы я мог принести ему такую же пользу, какую он мог мне! Тем не менее мне было очень приятно то, что он сделал. Теперь я и не знаю, чем я могу ему помочь, и, если бы мог, не считал бы нужным помочь, раз он подготовляет столь губительную войну.

4. Я только не хочу оскорбить его, оставаясь здесь, и не мог бы, клянусь, ни видеть то, что ты уже можешь предвидеть, ни участвовать в этих бедах. Но я потому несколько медлил с отъездом, что о добровольном отъезде без всякой надежды на возвращение трудно думать. Ведь я вижу, что этот[1723] так обеспечен пехотой, конницей, флотами, вспомогательными войсками галлов, которыми Маций, как я полагаю, хвастал, но он с уверенностью говорил, что...[1724] пехотинцев, конных обещает на десять лет за свой счет. Но пусть это будет хвастовством; во всяком случае он располагает большими силами и будет располагать не податями с Италии, а имуществом граждан. Прибавь его уверенность, прибавь слабость честных мужей, которые, считая того[1725] справедливо разгневанным на них, возненавидели игру, как ты пишешь. Но я хотел бы, чтобы ты написал, кто именно выказал это. Но и этот, который обещал больше, чем сделал[1726], и те, кто любил того[1727], вообще не любят его; муниципии же и римские поселяне того[1728] боятся, этого[1729] любят до сего времени. Поэтому он так подготовлен, что, хотя он и не может победить, я все-таки не вижу, каким образом он может быть побежден. Я же боюсь не столько его обмана, сколько уговоров принуждением. «Ведь ты знаешь, что просьбы тиранов, — говорит Платон, — смешаны с принуждением»[1730].

5. То лишенное гаваней[1731] ты, вижу я, не одобряешь. Даже мне оно не нравилось, но я находил в нем укрытие и верную помощь. Если бы оно было у меня в достаточном количестве в Брундисии, я предпочел бы; но там нет никакого укрытия. Однако, как ты пишешь, — когда мы будем знать.

6. Перед честными мужами я не слишком оправдываюсь. Ведь Секст[1732] написал мне, что за обеды они и устраивают и посещают, — какие великолепные, как рано начинающиеся! Но хотя они и честны, они не честнее меня. Они повлияли бы на меня, если бы были храбрее. Насчет Ланувийской усадьбы Фамеи я ошибся: я видел во сне троянскую. Ее я хотел за 500 000 сестерциев, но она стоит дороже. Тем не менее я желал бы, чтобы ты купил ее для меня, если бы я видел какую-либо надежду на пользование ею[1733].

7. О каких чудовищных делах я ежедневно читаю, ты поймешь из той книжечки, которая вложена в послание. Наш Лентул[1734] — в Путеолах, недоумевая, как рассказывает Цесий, что ему делать; он страшится корфинийского посрамления; он считает, что перед Помпеем он теперь выполнил свой долг; благожелательность Цезаря его волнует, однако более волнуют виды на будущее.

8. Чтобы ты мог это выносить? Все горестно, но более жалкого, чем это, — ничего. Помпей послал Нумерия Магия для переговоров о мире и, тем не менее, находится в осаде. Я этому не верил, но у меня есть письмо Бальба[1735], копию которого тебе посылаю. Прочти, пожалуйста, а также последнюю главу самого честнейшего Бальба, которому наш Гней подарил участок, чтобы он там устроил сады. Кому из нас он не предпочитал его, и притом часто? И вот несчастный мучается. Но чтобы ты не читал дважды одно и то же, отсылаю тебя к тому письму. Однако надежды на мир у меня никакой. В своем письме, отправленном за два дня до мартовских ид, Долабелла говорит о подлинной войне. Итак, останемся при том же горестном и безнадежном мнении, когда ничто не может быть горестнее настоящего.

CCCLXX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., IX, 14]

Формийская усадьба, 25 марта 49 г.

1. За восемь дней до календ я послал тебе копию письма Бальба ко мне и Цезаря к нему. И вот в тот же день получают письмо из Капуи от Квинта Педия[1736]: Цезарь в канун мартовских ид написал ему следующее:

«Помпей держится в городе. Мой лагерь у ворот. Предпринимаю большое дело и на много дней вследствие глубины моря; однако ничего лучшего делать нельзя; в каждой гавани мы сбрасываем глыбы[1737], чтобы или заставить его возможно скорее перебросить все войска, какие у него только имеются в Брундисии, или воспрепятствовать выходу».

2. Где тот мир, из-за которого Бальб, как он писал, мучается? Есть ли что-нибудь более горькое, что-нибудь более жестокое? К тому же, как некто с ручательством рассказывал, он[1738] говорит, что карает за Гнея Карбона, за Марка Брута, за всех тех, по отношению к кому проявил жестокость Сулла с этим[1739] в качестве союзника; что Курион под его[1740] водительством не делает ничего, чего не сделал этот[1741] под водительством Суллы; что он[1742] старается о возвращении тех, для которых прежними законами не было установлено наказания в виде изгнания, а тот[1743] вызвал из изгнания предателей отечества; что он[1744] сетует на изгнание Милона посредством насилия; что он, однако, посягнет только на тех, кто с оружием против него. Это рассказал некий Бебий, выехавший от Куриона за два дня до ид, человек не с детским разумом, но который от себя этого не скажет. Совсем не знаю, что мне делать. Полагаю, что Гней оттуда выехал; что бы ни было, через два дня будем знать. От тебя даже через Антера[1745] ни строки; да и не удивительно. И, в самом деле, о чем писать? Я все-таки не пропускаю ни одного дня.

3. После того как это письмо было написано, мне было вручено письмо от Лепты из Капуи: в мартовские иды Помпей сел на корабль в Брундисии, а Цезарь за шесть дней до апрельских календ будет в Капуе.

CCCLXXI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., IX, 15]

Формийская усадьба, 25 марта 49 г.

1. После того как я отправил тебе письмо, чтобы ты знал, что Цезарь будет в Капуе за шесть дней до календ, мне было доставлено письмо из Капуи с извещением, что множество людей будет и здесь у меня и в альбанской усадьбе у Куриона за четыре дня до календ. Повидавшись с ним, отправлюсь в Арпин. Если он окажет мне милость, которой я прошу[1746], — приму его условия; не то — добьюсь кое-чего у себя самого. Как он мне писал, он расположил по легиону в Брундисии, Таренте, Сипонте. Мне кажется, он отрезывает путь к отступлению морем и все-таки сам он скорее имеет в виду Грецию, чем Испанию.

2. Но это дело более далекого будущего. Теперь меня беспокоит и встреча с ним (ведь он здесь), и я ужасаюсь его первых действий. Ведь он, я уверен, захочет провести постановление сената, захочет указа авгуров (нас потащат, или мы подвергнемся нападкам в случае отсутствия), или чтобы претор предложил консулов или назначил диктатора; ни одно из всего этого не законно. Впрочем, если Сулла мог сделать, чтобы временный правитель[1747] назначил диктатора, то почему этот не мог бы? Не нахожу никакого выхода, разве только — либо от этого[1748], как Квинт Муций, либо от того[1749], как Луций Сципион[1750].

3. Когда ты будешь это читать, я с ним, возможно, уже встречусь. Смирись[1751]. Даже та моя участь[1752] не гнуснее; ведь была надежда на близкое возвращение, были сетования людей. Теперь я жажду уехать, а с какой надеждой на возвращение — мне, по крайней мере, никогда не приходит на ум. Не только никаких сетований жителей муниципий и деревень; но с той стороны они боятся жестокости, гнева[1753]. Однако для меня нет и ничего более горестного, нежели то, что я остался, и ничего более желанного, нежели улететь — для участия не столько в войне, сколько в бегстве. Но ты откладывал все советы на то время, когда мы будем знать, что произошло в Брундисии. И вот мы знаем; мы связаны нисколько не меньше. Ведь я едва надеюсь, что он[1754] окажет мне эту милость, хотя я и привожу много оснований, чтобы добиться ее. Но я немедленно пришлю тебе дословное изложение всего высказанного им и мной.

4. Теперь приложи всю свою дружбу, чтобы помогать мне своей заботой и проницательностью. Он прибывает так быстро, что я не могу повидать даже Тита Ребила[1755], как я намеревался; обо всем мне приходится говорить без подготовки. Тем не менее многое сам, как говорит тот[1756], многое гений откроет тебе благосклонный. Что бы я ни предпринял, ты тотчас же будешь знать. Указаний Цезаря консулам и Помпею[1757], которые ты просишь, у меня нет в списках; те, которые он доставил, я ранее тотчас же тебе послал; из них, я полагаю, можно себе представить указания. Филипп в Неаполе, Лентул в Путеолах. Что касается Домиция, то разузнай, как ты и делаешь, где он, что думает.

5. Ты пишешь, что о Дионисии я написал суровее, нежели допускает мой нрав; — суди, насколько я человек старого закала. Клянусь богом верности, я считал, что ты это перенесешь тяжелее, чем я. Ведь помимо того, что тебе, по-моему, надлежит возмущаться несправедливостью, которую мне кто-то причинил, он, кроме того, некоторым образом оскорбил тебя самого, поступив со мной так нечестно. Но как тебе это оценить — это твое дело; в этом я не наваливаю на тебя никакого бремени. Я всегда считал его неразумным, а теперь считают также мерзким и преступным, но большим недругом себе, чем мне. С Филаргиром ты себя вел хорошо. Ты, конечно, отстаивал действительное и честное положение — что я был покинут, а не покинул.

6. За семь дней до календ, когда я уже отправил письмо, рабы, которых я посылал с Мацием и Требацием, доставили мне следующее письмо:

«Маций и Требаций императору[1758] Цицерону привет.

Выехав из Капуи, мы услыхали в пути, что за пятнадцать дней до апрельских календ Помпей оставил Брундисий со всеми войсками, какие у него были; Цезарь на следующий день вошел в город, произнес речь на народной сходке, затем поспешил в Рим; он хочет до календ быть близ Рима[1759], затем отправиться в Испанию. Нам показалось не лишним, раз мы с достоверностью знали о прибытии Цезаря, отослать к тебе твоих рабов, чтобы ты знал об этом возможно скорее. Твои поручения мы имеем в виду и исполним их, как потребуют обстоятельства. Требаций старается опередить. После того как это письмо было написано, нас известили, что Цезарь за семь дней до апрельских календ остановится в Беневенте, за шесть дней — в Капуе, за пять дней — в Синуессе. Считаем это достоверным».

CCCLXXII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., IX, 16]

Формийская усадьба, 26 марта 49 г.

1. Хотя мне и не о чем было тебе писать, все-таки, чтобы не пропускать ни одного дня, я отправляю это письмо. Сообщали, что за пять дней до календ Цезарь остановится в Синуессе. За шесть дней до календ мне было вручено его письмо, в котором он рассчитывает уже на мои «средства», не на «помощь», как в предыдущем письме. После того как я в своем письме воздал хвалу его мягкости в Корфинии, он написал в ответ следующее:

«Император Цезарь шлет привет императору Цицерону.

Ты правильно предрекаешь насчет меня (ведь ты меня хорошо знаешь), что я ни от чего так не далек, как от жестокости. И я не только получаю большое наслаждение именно от этого, но и ликую от радости, что ты одобряешь мое поведение, при этом меня не волнует, что те, которые мной отпущены, говорят, уехали, чтобы снова пойти на меня войной. Ведь я хочу только того, чтобы я был верен себе, а те — себе.

Пожалуйста, будь при мне близ Рима[1760], чтобы я во всем пользовался твоими советами и средствами, как я привык. Знай, что приятнее твоего Долабеллы для меня нет никого; даже за это[1761] я буду очень благодарен ему; ведь поступать иначе он не сможет — столь велика его доброта, таковы чувства, таково расположение ко мне».

CCCLXXIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., IX, 17]

Формийская усадьба, 27 марта 49 г.

1. Требация я ждал за пять дней до календ, в день, когда я отправляю это письмо. На основании его сообщения и письма Мация я обдумаю, как мне говорить с тем. О, несчастное время! Не сомневаюсь, что он потребует от меня, чтобы я приехал под Рим[1762]. Ведь он приказал объявить даже в Формиях, что он желает, чтобы в календы сенат собрался в полном составе. Так следует ли отказывать ему? Но что я предвосхищаю? Немедленно напишу тебе обо всем. На основании его слов решу, в Арпин ли мне ехать или куда-нибудь в другое место. Хочу дать белую тогу своему Цицерону[1763]; думаю там.

2. Пожалуйста, обдумай, что далее, ибо огорчения сделали меня тупым. Я хотел бы знать, не написал ли тебе Курий чего-либо о Тироне. Ведь сам Тирон написал мне так, что я за него опасаюсь, те же, кто оттуда приезжает, сообщают, что он в опасном положении. Среди величайших забот и это тревожит меня; ведь при этих злосчастиях его содействие и преданность были бы очень полезны.

CCCLXXIV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., IX, 18]

Арпин, 28 марта 49 г.

1. И то и другое — по твоему совету: и мои слова были такими, чтобы он скорее составил себе хорошее мнение обо мне, но не благодарил, и я остался при том, чтобы не ехать к Риму[1764]. Мы ошиблись, считая его покладистым; я не видел никого, кто был бы им в меньшей степени. Он говорил, что мое решение его порочит, что остальные будут более медлительны, если я не приеду. Я — что их положение совсем иное. После многих слов — «Итак, приезжай и веди переговоры о мире». — «По моему, — говорю, — разумению?». — «Тебе ли, — говорит, — буду я предписывать?». — «Так я, — говорю, — буду стоять за то, чтобы сенат не согласился на поход в Испании и переброску войск в Грецию[1765], и не раз, — говорю, — буду оплакивать Помпея». Тогда он: «А я не хочу, чтобы это было сказано». — «Так я и считал, — говорю я, — но я потому и не хочу присутствовать, что либо следует говорить так и обо многом, о чем я, присутствуя, никак не могу молчать, либо не следует приезжать». Наконец, он, как бы в поисках выхода, предложил мне подумать. Отказываться не следовало. Так мы и расстались. Поэтому я уверен, что не угодил ему, но сам себе я угодил, как мне уже давно не приходилось.

2. Остальное, о, боги! Какое сопровождение, какая, как ты говоришь, жертва умершим[1766], среди которых был герой Целер. О, погубленное дело, о, обреченные войска! Что, раз сын Сервия, раз сын Титиния[1767] были в тех войсках, которые осаждали Помпея? Шесть легионов! Он очень бдителен, решителен. Не вижу конца злу. Теперь ты, конечно, должен подать совет. Это было последнее.

3. Однако его заключение[1768], о котором я едва не забыл, полно ненависти: если ему нельзя будет пользоваться моими советами, он воспользуется советами тех, чьими сможет, и дойдет до всего. «Итак, ты видел мужа, каким его описал? Ты вздохнул?». — Конечно. — «Ну, скажи остальное». — Что? Тут же он — в педскую усадьбу[1769], я — в Арпин. Здесь я, право, жду ту твою щебетунью[1770]. «Я предпочел бы, — скажешь ты, — чтобы ты не делал сделанного»[1771]. Даже сам тот, за кем мы следуем[1772], во многом ошибся.

4. Но я жду твоего письма. Уже невозможно, как ранее: «Посмотрим, в какую сторону повернется». Пределом были обстоятельства нашей встречи; не сомневаюсь, что ею я его оскорбил. Тем скорее следует действовать. Прошу тебя, письмо — и о государственных соображениях. Я очень жду теперь твоего письма.

CCCLXXV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., IX, 19]

Арпин, 31 марта 49 г.

1. Так как Рим для нас недоступен, я именно в Арпине дал белую тогу[1773] своему Цицерону, и это было приятно жителям нашей муниципии. Впрочем, всех — и их и жителей тех мест, через которые я проезжал — я видел печальными и убитыми. Так печально и страшно зрелище этого огромного несчастья. Происходит набор, войска отводятся на зимние квартиры. Как, по твоему мнению, должно быть жестоко то, что совершается теперь мерзкими людьми во время противозаконной гражданской войны самым наглым образом, если оно само по себе тягостно даже тогда, когда оно совершается честными людьми, когда совершается во время справедливой войны, когда совершается с умеренностью? Не вздумай считать, что в Италии существует какой-либо опозорившийся человек, который был бы далек от этого. Я видел их всех в Формиях и, клянусь, никогда не счел бы их людьми; я знал всех, но никогда не видел их в одном месте.

2. Итак, направимся, куда находим нужным, и оставим все наше, поедем к тому[1774], кому наш приезд будет более приятен, нежели пребывание вместе. Ведь тогда у нас была величайшая надежда, теперь, по крайней мере, у меня — никакой, и, кроме меня, из Италии не уехал никто, кроме тех, кто считает этого[1775] своим врагом. И я делаю это, клянусь, не ради государства, которое считаю разрушенным до основания, но для того, чтобы никто не считал меня неблагодарным по отношению к тому, кто помог мне в тех несчастьях, которое он же и причинил[1776], а заодно и потому, что не могу видеть того, что происходит, или того, что, во всяком случае, произойдет. К тому же я полагаю, что сенат уже вынес некоторые постановления — о, если бы по предложению Волкация[1777]! Но какое это имеет отношение? Ведь существует одно предложение всех. Но самым неумолимым будет Сервий, который для убийства Гнея Помпея — во всяком случае, для захвата его — послал сына вместе с Понцием Титинианом; впрочем, этот, пожалуй, из страха, а тот? Но перестанем негодовать и, наконец, признаем, что нам не остается ничего, кроме того, чего мы хотим менее всего, — дыхания.

3. Так как Верхнее море преграждено, я поеду по Нижнему и, если в Путеолах будет трудно, направлюсь в Кротон или Фурии и, как честный гражданин, любящий отечество, отправлюсь по враждебному морю[1778]. Никакого другого способа ведения этой войны не вижу. Мы удалимся в Египет. Быть равными в отношении войска мы не можем. Уверенности в мире никакой. Но это достаточно оплакано.

4. Пожалуйста, дай Кефалиону письмо обо всех событиях и даже о разговорах среди людей, если только они не совсем онемели. Я следовал твоим советам, а особенно в том, что я и держался с достоинством во время нашей встречи[1779], как мне и надлежало, и настоял на том, чтобы мне не переезжать под Рим[1780]. О дальнейшем пиши, прошу тебя, возможно тщательнее (ведь это уже последнее), что ты одобряешь, какого ты мнения, хотя уже и нет никаких колебаний[1781]. Все-таки, если что-либо или, лучше, что бы ни пришло на ум, пожалуйста, напиши.

CCCLXXVI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., X, 1]

Латерий, усадьба Квинта Цицерона, 3 апреля 49 г.

1. Приехав за два дня до нон в Латерий, принадлежащий брату, я получил твое письмо и немного перевел дух, чего со мной после этого крушения не случалось. Я ведь придаю очень большое значение тому, что ты одобряешь мою твердость духа и мой поступок. Ты пишешь, что их одобряет мой Секст[1782]; радуюсь так, словно мне кажется, будто бы я заслужил вполне одобрительное суждение его отца, которого я одного всегда ставил превыше всех. Я часто вспоминаю, как он когда-то сказал мне в те декабрьские ноны[1783] в ответ на мое: «Секст, так что же?». — «Но не без дела, — говорит, — погибну,... не без славы. Нечто великое сделаю, что и потомки услышат»[1784]. И вот авторитет его жив для меня, а столь похожий на него сын пользуется у меня таким же весом, каким пользовался он. Пожалуйста, передай ему от меня самый большой привет.

2. Хотя ты и не откладываешь своего совета на отдаленное время (ведь тот купленный миротворец[1785], я считаю, уже произнес речь; кое-что уже было принято на заседании сенаторов, — сенатом ведь их не считаю), однако ты держишь меня в ожидании: но оно тем меньше, что я не сомневаюсь в том, что мне, по твоему мнению, следует делать. Как это Флавию дают легион и Сицилию, как ты пишешь, и это уже совершается[1786]? Какие это, по-твоему, преступления, которые частью уже подготовляются и замышляются, частью произойдут в соответствии с нынешними обстоятельствами? Я, со своей стороны, пренебрегу законом твоего единоплеменника Солона, как, думается мне, и моего, который назначил лишение гражданских прав тому, кто во время раздоров не был бы на той или другой стороне, и если ты не иного мнения, я отойду и от этой и от той[1787]. Но первое для меня более определенно; однако не буду предвосхищать. Подожду твоего совета и того письма, которое, как я писал, тебе следовало дать Кефалиону, если ты уже не отправил другого.

3. Ты пишешь — не потому что ты откуда-либо слыхал, но что ты сам считаешь, — что меня привлекут, если будут переговоры о мире; мне совсем не приходит на ум, что за переговоры о мире могут быть, когда для того[1788] дело вполне решенное отнять у Помпея войско и провинцию, если сможет; разве только тот, подкупленный деньгами, может его убедить сохранять спокойствие, пока посредники будут ездить взад и вперед. Не вижу ничего, на что я бы мог надеяться или что я бы теперь считал возможным. Тем не менее вот достойное порядочного человека и нечто великое из важнейших государственных вопросов: следует ли приходить на совет тирана, если он намерен обсуждать какое-нибудь благое дело? Итак, если произойдет что-либо в таком роде, что меня призовут (со своей стороны, я в это не верю; ведь то, что я собирался сказать насчет мира, я сказал; он решительно отверг), все-таки если что-нибудь случится, обязательно напиши, что мне, по твоему мнению, следует делать. Ведь до сего времени со мной не случалось ничего, что требовало бы большего обсуждения. Радуюсь, что тебе доставили удовольствие слова Требация, честного мужа и гражданина, и этот твой частый возглас «очень хорошо!» до сего времени один только и доставлял мне удовольствие. Письма твоего жду с нетерпением; уверен, что оно уже отослано.

4. Ты с Секстом сохранили то же достоинство, которому ты обучаешь меня. Твой Целер более красноречив, нежели мудр. То, что ты слыхал от Туллии насчет юношей, справедливо. Участь Муция[1789], о которой ты пишешь, на деле не кажется мне такой печальной, как на словах. Наше нынешнее состояние — это блуждание, наподобие смерти. Ведь мне следовало заниматься государственными делами либо свободно среди дурных, либо даже с опасностью вместе с честными. Мне надо либо следовать безрассудству честных, либо нападать на дерзость бесчестных. И то и другое опасно, а то, что я делаю, позорно, но не безопасно.

Тот, кто посылал сына в Брундисий для переговоров о мире[1790] (о мире я того же мнения, что и ты, — притворство явное, а война подготовляется самым усиленным образом), тот, а не я, по-моему, и будет отправлен послом; об этом до сего времени, как я желал, не было никакого упоминания. Тем менее необходимым считаю я писать или даже думать о том, что я буду делать, если случится так, что я буду отправлен в качестве посла.

CCCLXXVII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., X, 2]

Аркская усадьба, 6 апреля 49 г.

1. Когда я, получив в апрельские ноны твое письмо, которое доставил Кефалион, на другой день собирался остановиться в Минтурнах, чтобы затем ехать дальше, я задержался в аркской усадьбе брата, чтобы находиться в более укрытом месте, пока не будут доставлены какие-нибудь более определенные сведения, и чтобы то, что может совершиться без меня, совершалось нисколько не меньше. Щебетунья[1791] уже здесь, и душа горит, но не известно, куда и по какому пути. Но это будет забота моя и опытных.

2. Ты, однако, в чем сможешь, помогай мне советами, как ты поступал до сего времени. Затруднения неразрешимые. Судьбе следует доверить все. Мы делаем попытку без какой-либо надежды. Если случится что-нибудь лучшее, будем удивлены. Я не хотел бы, чтобы Дионисий приезжал ко мне; о нем мне писала моя Туллия. И время неподходящее, и я бы не хотел, чтобы человек, не относящийся ко мне по-дружески, был зрителем моих неприятностей, особенно столь больших. Не хочу, чтобы ты был ему недругом из-за меня.

CCCLXXVIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., X, 3]

Аркская усадьба, 7 апреля 49 г.

Хотя мне и совсем не о чем было писать, но вот последнее, что я желал бы знать: уехал ли он[1792], в каком положении он оставил Рим, кого поставил во главе каждой области и над каждым делом в самой Италии, кто именно на основании постановления сената отправлен послами к Помпею и к консулам для переговоров о мире? Итак, желая знать это, я потрудился и шлю тебе это письмо. Итак, ты поступишь хорошо и обяжешь меня, известив меня об этом и о другом, если будет что-либо, что нужно знать. Я жду в аркской усадьбе, пока не узнаю этого.

CCCLXXIX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., X, 3a]

Аркская усадьба, 7 апреля 49 г.

1. За шесть дней до ид я продиктовал это письмо к тебе, второе в один и тот же день, а накануне отправил более длинное, написанное собственноручно. Тебя, говорят, видели в регии[1793], и я не порицаю, раз я сам не избежал этого порицания. Но я жду твоего письма и уже совсем не вижу, чего мне ждать, но все-таки если и нечего будет, то об этом самом, пожалуйста, и напиши мне.

2. В своем письме Цезарь прощает мне, что я не приехал, и говорит, что принимает это в самом лучшем смысле. Легко мирюсь с тем, что он пишет: Титиний и Сервий жаловались ему, что он не сделал им такой же уступки, как мне[1794]. Смешные люди! Послав сыновей осаждать Гнея Помпея[1795], сами они не решились прийти в сенат! Все-таки посылаю тебе копию письма Цезаря.

CCCLXXX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., V, 4]

Кумская усадьба, 14 апреля 49 г.

1. Я получил от тебя в один и тот же день много писем; все написаны тщательно, а то, которое было наподобие свитка, заслуживает частого прочтения, что я и делаю. Над ним ты не напрасно потрудился; мне, по крайней мере, ты сделал очень приятное. Потому настоятельно прошу тебя делать это возможно чаще до тех пор, пока будет возможно, то есть пока ты будешь знать, где я. Что же касается оплакивания, что я ежедневно делаю, то пусть оно у меня либо совсем прекратится, если это возможно, либо несколько умерится, что, конечно, возможно. Ведь я думаю уже не о том, какое утратил я достоинство, какие почести, какой образ жизни, но о том, чего я достиг, что совершил, с какой славой жил, какое, наконец, при этих бедах различие между мной и теми, из-за которых я все утратил. Это они сочли, что не могут добиться свободы для своей алчности, если не изгонят меня из государства[1796]. Куда прорвалось доверие к их союзу и преступному соглашению, ты видишь.

2. Один[1797] пылает яростью и преступлением, и оно нисколько не ослабевает, но с каждым днем усиливается; недавно вытеснил из Италии, теперь пытается преследовать в другой части, в другой отнять у него[1798] провинцию, и он уже не отвергает, но некоторым образом требует, чтобы его называли тираном, каковым он и является.

3. Другой[1799], тот, кто некогда даже не пытался поднять меня, распростертого у его ног[1800], кто заявил, что он против воли этого[1801] ничего не может сделать, выскользнув из рук и уйдя от меча тестя[1802], подготовляет войну на суше и на море, не несправедливую, с его стороны, но и законную, и необходимую, однако губительную для его сограждан, если он не победит, разорительную, если он даже победит.

4. Не только деяния этих величайших императоров[1803] не ставлю я выше своих, но даже самую их судьбу. Им, по-видимому, досталась прекраснейшая, мне же — суровая. И в самом деле, кто может быть счастливым, когда отечество из-за него либо покинуто, либо угнетено? И если я, как ты меня убеждаешь, справедливо сказал в тех книгах[1804], что благом бывает только то, что честно, что злом — только то, что позорно, то, конечно, глубоко несчастны они оба, для каждого из которых неприкосновенность и достоинство отечества всегда значили меньше, чем личное господство и собственные выгоды.

5. Итак, меня поддерживает самая чистая совесть, когда я помышляю, что я оказал государству наилучшую услугу, когда мог, и, во всяком случае, всегда придерживался только честного образа мыслей и что государство ниспровергнуто той самой бурей, которую я предвидел четырнадцать лет назад[1805]. И вот, с этой совестью в качестве спутника, я и поеду, хотя и с большой скорбью — и не столько ради себя или ради своего брата, чье время уже прошло, сколько ради мальчиков, для которых, как мне иногда кажется, мы должны были сохранить хотя бы государство. Один из них — не столько потому, что это сын, сколько потому, что отличается большей сыновней любовью, причиняет мне жестокие муки; другой (о, несчастье! ведь за всю жизнь со мной не случалось ничего более горького), разумеется, испорченный нашей снисходительностью, дошел до того, о чем я не осмеливаюсь говорить. И вот я жду твоего письма; ведь ты писал, что напишешь более подробно, после того как его увидишь.

6. Вся моя уступчивость ему сопровождалась большой суровостью, и я пресек не один и не малый, а много больших его проступков. Но мягкость его отца заслуживает скорее любви, нежели столь жестокого пренебрежения с его стороны. Ведь его обращение к Цезарю с письмом доставило нам столь тяжкое оголение, что мы скрыли это от тебя, но его жизнь мы, кажется, сделали неприятной. Но какова была эта его поездка и притворство в сыновней любви, сказать не осмеливаюсь. Знаю только, что после встречи с Гирцием он был вызван Цезарем и говорил с ним о моем настроении, столь чуждом его взглядам, и о решении покинуть Италию; даже это я пишу со страхом. Но я не повинен ни в чем; натуры его следует опасаться. Это, а не вина отцов, погубило Куриона, погубило сына Гортенсия. Брат мой погружен в печаль и опасается не столько за свою жизнь, сколько за мою. Его, главным образом, его ты и утешай, если чем-либо можешь; я особенно хотел бы такого утешения: то, что нам сообщено, либо ложно, либо преувеличено. Если оно достоверно, то не знаю, что будет в этой жизни после бегства. Ведь если бы у нас существовало государство, я не нуждался бы в совете ни быть суровым, ни снисходительным. Теперь, движимый гневом ли, или скорбью, или страхом, я написал это строже, чем требовала твоя любовь к нему или моя. Если то справедливо, прости; если ложно, вырви у меня, к моей радости, это заблуждение. Но что бы ни оказалось, ничего не приписывай ни дяде, ни отцу.

7. После того как я это написал, от имени Куриона меня известили, что он едет ко мне. Он приехал в кумскую усадьбу накануне вечером, то есть в иды. Итак, если его слова прибавят что-нибудь в таком роде, что тебе об этом будет нужно написать, я это добавлю к этому письму.

8. Курион проехал мимо моей усадьбы и велел меня известить, что он скоро прибудет, помчался в Путеолы, чтобы произнести там речь на народной сходке. Произнес речь, возвратился, пробыл у меня очень долго. О, омерзение! Ты знаешь этого человека; ничего не скрыл; прежде всего самое достоверное — это то, что все, кто был осужден на основании Помпеева закона[1806], восстанавливаются в правах; поэтому он воспользуется в Сицилии[1807] их содействием; что касается Испании, он не сомневался в том, что они окажутся у Цезаря; оттуда он поведет войско, где бы Помпей ни был; гибель его и будет концом войны; пока еще ничего не произошло, кроме того, что Цезарь, вне себя от гнева, хотел убить народного трибуна Метелла[1808]; если бы это произошло, произошла бы большая резня; есть очень много советчиков, стоящих за резню, но сам он не жесток — не по склонности или от природы, а потому, что считает мягкость угодной народу; так что, если он утратит расположение народа, то станет жестоким; он встревожен, так как понимает, что повредил себе в мнении народа своим отношением к казначейству; поэтому, хотя он и очень твердо решил произнести речь на народной сходке до своего отъезда, он на это не осмелился и выехал в сильной тревоге.

9. Когда же я стал его спрашивать, что он предвидит, какой исход, какой государственный строй, он открыто признался, что не остается никакой надежды. Он боялся флота Помпея: если этот флот выйдет, то он покинет Сицилию. «Что, — говорю, — означают эти твои шесть связок? Если от сената, то почему они увиты лаврами? Если от него[1809], то почему шесть[1810]?». — «Я пожелал, — говорит, — на основании вырванного постановления сената, ибо иначе не было возможности». А он[1811] теперь ненавидит сенат гораздо сильнее. — «От меня, — говорит, — все будет исходить». — «Но почему шесть!». — «Потому что двенадцати я не хотел, а ведь можно было».

10. Тогда я: «Как я хотел бы, — говорю, — попросить его о том, чего, по слухам, добился Филипп[1812]! Но я побоялся, так как он от меня ничего не мог добиться[1813]». — «Он тебе, — говорит, — охотно позволил бы; но считай, что ты уже добился; я же ему напишу, как ты сам захочешь, что мы друг с другом об этом говорили. Но какое имеет для него значение, где ты находишься, раз ты не приходишь в сенат? Более того, именно теперь ты менее всего нанес бы вреда его делу, если бы тебя не было в Италии». — На это я — что стремлюсь удалиться в уединенное место, особенно потому, что при мне ликторы. Он похвалил решение. «Так как же! — говорю, — ведь мой путь в Грецию лежит через твою провинцию[1814], раз у Верхнего моря солдаты». — «Что для меня, — говорит, — более желанно?». На этот счет многое было сказано очень благожелательно. Таким образом, вышло вот что: я могу отплыть не только безопасно, но и открыто.

11. Остальное он отложил на следующий день; я напишу тебе, если из этого будет что-либо, достойное письма. Но есть вопросы, которые я упустил из виду: намерен ли он дожидаться междувластия[1815] или же, как он говорил, ему предлагают консульство, но он его не хочет на ближайший год? Есть и другое, что выспрошу. В заключение он клялся — это он обычно делает без всякого труда, — что Цезарь мне лучший друг «Сомневаюсь, право», — говорю. «Долабелла мне писал». — «Скажи, что». Он утверждал, будто бы он написал, что тот[1816] выражает величайшую благодарность за то, что он желает моего приезда под Рим[1817], и не только одобряет это, но даже радуется. Что еще нужно? Я успокоился: ведь устранено то предположение о семейной беде[1818] и о словах Гирция. Как я желаю, чтобы он[1819] был достоин нас, и как сам себя склоняю предполагать то, что говорит в его пользу. Но нужна ли была встреча с Гирцием? Конечно, что-то есть, но хотелось бы, чтобы в возможно меньшей степени. И все-таки удивляюсь, что он еще не возвратился. Но это мы увидим.

12. Поручи Оппиям[1820] платить Теренции; ведь теперь есть одна опасность для Рима. Мне же помогай советом — пешком ли в Регий или же прямо отсюда на корабль и прочее, раз я задерживаюсь. Как только увижу Куриона, у меня тотчас же будет, о чем тебе писать. Что касается Тирона, прошу тебя, старайся, как ты и поступаешь, чтобы я знал, что с ним.

CCCLXXXI. От Марка Целия Руфа Цицерону, в Кумы

[Att., X, 9a; Fam., VIII, 16]

Интимилий (?) или в пути в Испанию, 16 апреля (?) 49 г.

Целий Цицерону привет.

1. Убитый твоим письмом, в котором ты дал понять, что думаешь об одном только печальном, но не написал подробно, в чем именно дело, однако не преминул открыть, каково то, о чем ты думаешь, пишу тебе отсюда это письмо. Во имя твоей судьбы, Цицерон, во имя детей молю и заклинаю не принимать каких-либо решений, тяжких для твоей жизни и здоровья. Привожу в свидетели богов и людей и нашу дружбу, что я предсказал тебе и вполне обдуманно посоветовал, а после того как встретился с Цезарем и узнал его намерения, о том, какова будет достигнутая победа, известил тебя. Если ты полагаешь, что у Цезаря будет один и тот же образ действий и при освобождении противников и при установлении условий, ты заблуждаешься; он помышляет и даже говорит только о жестоких и лютых мерах; он уехал разгневанным на сенат, эти запреты[1821] его вовсе раздражили; клянусь, возможности упросить его не будет.

2. Поэтому, если ты себе дорог сам, если тебе дорог единственный сын, если тебе дорог дом, если тебе дороги твои сохранившиеся надежды, если я, если твой зять, честнейший муж, судьбу которых ты не должен желать испортить, что-либо значим в твоих глазах, не допускай, чтобы мы были принуждены возненавидеть или оставить то дело, в победе которого наше спасение, или возымели нечестивые желания, направленные против твоего спасения. Наконец, подумай об одном: неприязнь, которая была связана с тем твоим колебанием[1822], ты навлек на себя. То, что ты теперь действуешь против Цезаря, победителя, на которого ты отказался напасть при неопределенном положении, и присоединяешься к тем, обращенным в бегство[1823], за которыми ты отказался последовать, когда они сопротивлялись, — верх глупости. Смотри, как бы, стыдясь быть недостаточно сторонником лучших[1824], ты не оказался недостаточно расчетливым в выборе того, что является наилучшим.

3. Если я не могу убедить тебя во всем, хотя бы подожди, пока не будет известно, каково наше положение в Испаниях[1825], которые, как я предвещаю тебе, с прибытием Цезаря станут нашими. Какая надежда будет у тех после потери Испаний, не знаю; далее, что тебе за смысл присоединяться к находящимся в безнадежном положении, — клянусь богом верности, не придумаю.

4. То, что ты, не говоря, дал мне понять, Цезарь слыхал и, как только сказал мне «здравствуй», тотчас же изложил, что он о тебе слыхал. Я сказал, что не знаю, но все-таки попросил его послать тебе письмо, которое могло бы в сильнейшей степени побудить тебя остаться. Меня он берет с собой в Испанию; ведь, если бы он этого не делал, я, прежде чем подъехать к Риму, помчался бы к тебе, где бы ты ни был, и лично настоял бы на этом перед тобой и изо всех сил удерживал бы тебя.

5. Еще и еще подумай, Цицерон, чтобы не погубить окончательно себя и всех своих, чтобы заведомо и сознательно не спуститься туда, откуда, как видишь, нет выхода. Но если на тебя действуют голоса оптиматов, или ты не можешь переносить заносчивость и хвастовство некоторых людей, тебе, я полагаю, следует выбрать город, незатронутый войной, пока не будет решено дело, которое вскоре уже будет завершено. Если ты так поступишь, то и я признаю, что ты поступил мудро, и Цезаря ты не оскорбишь.

CCCLXXXII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., X, 5]

Кумская усадьба, 16 апреля 49 г.

1. Обо всех своих соображениях я ранее написал тебе, как мне показалось, достаточно тщательно. Что касается дня[1826], то совсем нет возможности написать что-либо определенное, кроме того, что не раньше новолуния.

2. Речь Куриона на следующий день имела почти тот же смысл; только он более открыто дал понять, что не видит конца нынешнему положению.

Ты поручаешь мне руководить Квинтом. Аркадию ...[1827] Тем не менее не упущу ничего. О, если бы ты ..., но я не буду слишком надоедливым, письмо к Весторию[1828] я немедленно отправил: он не раз усиленно справлялся.

3. С тобой Веттиен говорил благожелательнее, чем написал мне, но не могу в достаточной степени надивиться небрежности этого человека. Ведь после того как Филотим сказал мне, что может купить у Канулея тот постоялый двор за 50 000 сестерциев и купит даже дешевле, если я попрошу Веттиена, я попросил его уменьшить эту сумму насколько он может; он обещал. Недавно он мне: купил за 30 000 сестерциев; чтобы я написал, кому следует передать; срок платежа — ноябрьские иды. Я написал ему в ответ несколько сердито, однако с дружеской шуткой. Теперь, так как он ведет себя благожелательно, я его ни в чем не обвиняю и написал ему, что был извещен тобой. Пожалуйста, извести меня о своей поездке — каково твое намерение и когда. За четырнадцать дней до майских календ.

CCCLXXXIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., X, 6]

Кумская усадьба, середина апреля 49 г.

1. Пока меня задерживает только погода. Я ничего не намерен делать с хитростью. Пусть в Испании будет, что угодно; тем не менее отъезд — дело решенное. Все свои соображения я изложил тебе в предыдущем письме; потому это письмо и кратко, что я и торопился и был несколько занят.

2. Что касается Квинта сына, то, право, стараюсь я...[1829]; остальное ты знаешь. Затем ты даешь мне совет, притом по-дружески и благоразумно даешь мне совет, но все будет легким, если я буду остерегаться одного того. Дело большое, многое удивительно, ничего простого, ничего искреннего. Я хотел бы, чтобы ты взялся руководить юношей; ведь отец слишком снисходителен, ослабляет все, что я затянул. Если бы я мог без него, я бы руководил; ты это можешь. Но я прощаю; дело, говорю, большое. Достоверно знаю, что Помпей через Иллирик направляется в Галлию[1830]. Теперь я увижу — по какому пути и куда[1831].

CCCLXXXIV. Сервию Сульпицию Руфу, в Рим

[Fam., IV, 1]

Кумская усадьба, конец апреля 49 г.

Марк Туллий Цицерон шлет привет Сервию Сульпицию.

1. Мой близкий друг Гай Требаций написал мне, что ты его спрашивал, где я, и огорчен тем, что нездоровье не позволило тебе повидаться со мной, когда я подъехал к Риму[1832], и что в настоящее время ты хотел бы побеседовать со мной, если бы я переехал ближе, о долге каждого из нас. О, если б мы, Сервий, могли поговорить друг с другом, когда все было еще невредимо! Ведь именно так следует говорить. Мы бы, конечно, в чем-нибудь помогли падающему государству. Ведь я, даже отсутствуя, узнал, что ты, много ранее предвидя эти несчастья, был защитником мира и во время своего консульства[1833] и по окончании его. Я же, хотя и одобрял твой замысел и был с тобой согласен, — не приносил никакой пользы, ибо я пришел поздно, был одинок. Мне казалось, что я неопытен в этом деле; я попал в среду безумных людей, жаждущих сразиться. Теперь, так как мы, видимо, уже ничем не можем помочь государству, ты самый подходящий человек, с которым мне, по-моему, следует побеседовать о том, не найдется ли чего-нибудь, в чем мы могли бы позаботиться о самих себе, — не с целью удержать что-либо из своего былого положения, но чтобы предаться скорби с возможно большей пристойностью. Ведь тебе хорошо известны и примеры самых прославленных мужей, на которых мы должны быть похожи, и наставления ученейших, которых ты всегда чтил. Ранее я сам написал бы тебе, что ты понапрасну явишься в сенат или, вернее, в собрание сенаторов[1834], если бы я не опасался оскорбить того, кто просил меня подражать тебе[1835]. Когда он просил меня быть в сенате, я дал ему понять, что скажу всё то же, что было сказано тобой о мире и об Испаниях.

2. Каково положение, ты видишь: после разделения военной власти[1836] война разгорается во всем мире; Рим, лишенный законов, лишенный правосудия, лишенный законности, лишенный доверия[1837], отдан на разграбление и поджоги. Поэтому мне не может прийти на ум не только ничего, на что бы я надеялся, но также ничего, чего я бы теперь осмелился желать. Но если тебе, благоразумнейшему человеку, кажется полезным, чтобы мы переговорили, то, хотя я и думал уехать даже дальше от Рима[1838], самое имя которого я теперь не хочу слышать, я все-таки приеду поближе. Я поручил Требацию, в случае, если бы ты захотел сообщить мне что-либо через него, не отказываться. И, пожалуйста, сделай это или же, если захочешь, пришли ко мне кого-нибудь из преданных тебе, чтобы и тебе не нужно было выезжать из Рима и мне приближаться к нему. Тебе же я отдаю такую дань, какой, пожалуй, требую для себя, в полной уверенности, что все люди одобрят все, что бы мы с тобой ни решили по обоюдному согласию.

CCCCLXXXV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., X, 7]

Кумская усадьба, 22 (?) апреля 49 г.

1. Я одобряю за Апулию и Сипонт[1839] и за это уклонение и нахожу, что твое положение не такое же, как мое, не потому, чтобы в государстве справедливое не было одинаковым для каждого из нас, но о государстве нет речи. За царскую власть происходит борьба, в которой обращен в бегство2 более скромный царь и более честный, и более бескорыстный, и такой, что если он не победит, то имя римского народа неизбежно будет стерто; если же он победит, то победит он по способу и примеру Суллы. Итак, в этой борьбе тебе не следует открыто высказывать ни то, ни другое мнение и следует покориться обстоятельствам. Но мое положение иное, потому что, связанный благодеяниями, я не могу быть неблагодарным; однако полагаю, что буду не в строю, но на Мелите или в каком-либо другом подобном месте. «Ты нисколько не помогаешь, — скажешь ты, — тому, по отношению к которому ты не хочешь быть неблагородным[1840]». Наоборот, он, быть может, хотел бы, чтобы менее. Но об этом мы подумаем; только бы мне выехать; о том, чтобы я мог сделать это в более благоприятное время, на Адриевом море старается Долабелла, в проливе[1841] — Курион.

2. Но у меня появилась некоторая надежда, что Сервий Сульпиций хочет поговорить со мной. Я послал к нему вольноотпущенника Филотима с письмом. Если он захочет быть мужем, прекрасный совместный путь; если же нет, — буду тем, кем обычно.

3. Курион жил у меня; он считал, что Цезарь обессилен вследствие недоверия народа[1842], не верил в дела в Сицилии, если Помпей начнет действовать на море. Мальчика Квинта я принял сурово; вижу, это была жадность и расчеты на большую раздачу денег. Большое это зло, но того преступления, которого мы боялись, надеюсь, не было. Но этот порок, полагаю, возник, по твоему мнению, не вследствие моей снисходительности, а от природы. Тем не менее буду им руководить путем обучения. Что касается велийских Оппиев, решишь с Филотимом, как находишь нужным. Эпир буду считать своим[1843], но, по-видимому, изберу другой путь.

CCCCLXXXVI. Сервию Сульпицию Руфу, в Рим

[Fam., IV, 2]

Кумская усадьба, конец апреля 49 г.

Марк Туллий Цицерон шлет привет Сервию Сульпицию.

1. Я получил твое письмо за два дня до майских календ, когда был в кумской усадьбе. Прочитав его, я понял, что Филотим поступил недостаточно благоразумно; хотя он, как ты пишешь, располагал твоими указаниями насчет всего, сам он ко мне не явился, а переслал твое письмо; я понял, что оно было кратким именно потому, что ты считал, что он передаст его. Как бы ни было, после того как я прочел твое письмо, я виделся с твоей Постумией и нашим Сервием[1844]. Они одобрили мысль, чтобы ты приехал в кумскую усадьбу, и они даже говорили со мной о том, чтобы я написал тебе.

2. Ты спрашиваешь о моих соображениях; они таковы, что сам я скорее могу получить совет, нежели дать другому. И в самом деле, что осмелюсь я посоветовать тебе, человеку в высшей степени авторитетному и в высшей степени благоразумному. Если мы спросим, что самое правильное, то это — очевидно; если мы спросим, что самое выгодное, — ответ не ясен; но если мы такие люди, какими мы, конечно, должны быть, то есть люди, считающие, что выгодно только то, что правильно и честно, то не может быть сомнения в том, что нам следует делать.

3. Ты полагаешь, что мое дело связано с твоим; конечно, мы оба были в одинаковом заблуждении, хотя и придерживались самого честного образа мыслей, ибо все помыслы каждого из нас были направлены на достижение согласия; а так как это наиболее полезное для самого Цезаря, то мы полагали, что, защищая мир, мы даже заслуживаем благодарности с его стороны. Как сильно мы ошиблись, и до чего дошло дело, ты видишь. При этом тебе ясно не только то, что происходит[1845], и то, что уже произошло[1846], но также будущее течение и исход событий. Поэтому следует либо одобрить происходящее, либо участвовать в нем, даже не одобряя. Первый образ действий кажется мне позорным, второй — даже опасным.

4. Остается признать нужным отъезд; при этом остается обдумать, какие должны быть соображения при отъезде, в какое место направиться. Вообще, никогда и не случалось большего несчастья и не требовалось разрешить более трудную задачу; ведь нельзя принять никакого решения, не встретившись при этом с каким-нибудь большим затруднением. Советую тебе поступить так, если тебе будет угодно: если ты уже твердо решил, что тебе делать, причем намеченный тобой образ действий не связан с моим[1847], то не подвергайся трудностям этой поездки; но если у тебя есть, о чем побеседовать со мной, я буду ждать тебя. Ты же, насколько это тебе удобно, пожалуйста, приезжай возможно скорее. Как я понял, и Сервий и Постумия такого же мнения.

CCCCLXXXVII. Луцию Месцинию Руфу

[Fam., V, 19]

Кумская усадьба, конец апреля 49 г.

Цицерон Руфу.

1. Хотя для меня и никогда не было сомнений в том, что я самый дорогой для тебя человек, тем не менее я с каждым днем все более убеждаюсь в этом, причем обнаруживается то, что ты высказал мне в одном своем письме: в сравнении с тем, как ты относился ко мне в провинции (хотя, по моему убеждению, к преданности, проявленной тобою в провинции, и нечего прибавить), ты станешь чтить меня тем ревностнее, чем свободнее может быть твое суждение. Поэтому меня очень обрадовало твое предыдущее письмо, из которого я усмотрел, что ты по-дружески ожидал моего приезда и что мое решение[1848] чрезвычайно тебя обрадовало, хотя и случилось иначе, чем ты полагал; а благодаря этому последнему письму я получил большое удовлетворение и от твоих суждений и от твоей преданности: от суждений — понимая, что ты считаешь полезным только то, что правильно и честно, как должны поступать все смелые и честные мужи; от преданности — ибо ты обещаешь быть со мной, какое бы решение я ни принял; для меня ничто не может быть более приятным, а для тебя, как я полагаю, более почетным, нежели это.

2. Я уже давно принял решение[1849]; я ничего не писал тебе о нем ранее, не потому, чтобы это следовало скрыть от тебя, но потому, что сообщение о решении кажется в такое время как бы напоминанием о долге или, лучше, требованием соучастия либо в опасности, либо в лишениях. Но раз таковы твое желание, доброта, расположение ко мне, охотно приветствую такое настроение, но на таких условиях (ведь при своих просьбах я не отрешусь от своей совестливости): если ты совершишь то, что обещаешь, буду очень благодарен тебе; если не совершишь, прощу; при этом буду считать, что во втором случае ты не мог не поддаться страху, а в первом — отказать мне. Ведь это, конечно, важнейшее дело.

Что правильно — очевидно; что выгодно — не ясно. Однако, если мы таковы, каковыми должны быть, то есть достойные своих стремлений и образования, мы не можем сомневаться в том, что наиболее полезно то, что является самым честным. Поэтому, если ты согласишься с этим, немедля приезжай ко мне, если же ты с этим согласишься, но не сможешь приехать ни теперь же, ни потом, постараюсь извещать тебя обо всем. Что бы ты ни решил, буду считать, что ты мне друг; но если то, чего я хочу, — что ты даже наилучший друг.

CCCLXXXVIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., X, 8, 8a, 8b]

Кумская усадьба, 2 мая 49 г.

1. И сами обстоятельства предостерегали, и ты указал, и я видел, что пора перестать писать о вещах, которые могут явиться опасными, в случае если письма будут перехвачены. Но так как моя Туллия часто пишет мне, прося выждать, что произойдет в Испании, и всегда прибавляет, что ты того же мнения, и сам я понял это из твоих писем, — считаю нелишним написать тебе, что я об этом думаю.

2. Этот совет, как мне кажется, был бы благоразумен в том случае, если бы я намеревался согласовать свой образ действий с исходом дел в Испании, чего не следует делать. Ведь неизбежно — либо этот[1850] будет отброшен от Испании, чего я хотел бы больше всего, либо эта война затянется, либо этот, в чем он, видимо, уверен, захватит Испании. Если он будет отброшен, то сколь приятен и сколь почетен будет мой приезд к Помпею тогда, когда к нему, по-моему, перейдет сам Курион! Если война затянется, то чего мне ждать и до каких пор? Остается, чтобы в случае, если в Испании нас победят, — пребывать в бездействии. Я против этого возражаю; ведь, по-моему, этого[1851], когда он победит, скорее следует покинуть, нежели побежденного, и сомневающегося — скорее, нежели уверенного в своем положении; ведь я предвижу резню, если он победит, и посягательство на деньги частных лиц, и возвращение изгнанников[1852], и отмену долгов, и почести наиболее опозорившимся, и царскую власть, невыносимую не только для римлянина, но даже для какого-нибудь перса.

3. Сможет ли мое негодование быть безмолвным? Смогут ли мои глаза перенести, что я высказываю мнение вместе с Габинием[1853], и к тому же что его спрашивают первым? Что присутствует твой клиент Клодий[1854], клиент Гая Атея Плагулей[1855], прочие? Но к чему перебираю врагов я, если я не смогу ни видеть без боли в курии своих друзей, которых я защищал, ни общаться с ними без позора[1856]? К чему, если даже не ясно, в каком положении мне можно будет быть? Ведь его[1857] друзья пишут мне, что я совсем не удовлетворил его, так как не явился в сенат. Но надо ли колебаться в том, продаться ли мне даже с опасностью тому, с кем я не согласился быть в союзе даже за награду?

4. Затем прими во внимание вот что: суждение о борьбе в целом не зависит от Испаний, разве только, потеряв их, Помпей, по-твоему, сложит оружие; но замысел его подобен фемистоклову[1858]: ведь он полагает, что тот, кто удерживает море, неизбежно и господин положения. Поэтому он никогда не старался о том, чтобы удержать Испании ради них самих; снаряжение кораблей всегда было его самой главной заботой. Итак, он выйдет в море, когда придет время, с величайшими флотами и подступит к Италии. А что будем представлять собой мы, бездействуя в ней? Ведь быть нейтральными уже нельзя будет. Следовательно, окажем сопротивление флотам? Может ли быть большее преступление или даже не такое большое? Что позорнее? Я перенес преступление один. Не перенесу я его же преступления вместе с Помпеем и прочими главарями[1859]?

5. Если теперь, оставив вопрос о долге, следует принять во внимание опасность, то опасность грозит со стороны тех[1860], если я погрешу, со стороны этого[1861], если поступлю честно; среди этих зол нельзя придумать никакого безопасного решения, чтобы не было сомнения в том, что я избегаю позорных поступков, связанных с опасностью, которых я избегал бы, даже если бы они влекли за собой спасение. Даже, если бы я вместе с Помпеем пересек море? Этого я вообще не мог; существует расчет дней[1862]. Тем не менее — признаемся в том, что есть, даже не подслащивая, — предположим, что это возможно; я ошибся в том, в чем, быть может, не должен был, но ошибся: я полагал, что будет мир; если бы он состоялся, я не хотел, чтобы Цезарь был на меня разгневан, тогда как он друг Помпею. Ведь я почувствовал, в какой степени они одинаковы[1863]. Опасаясь этого, я и впал в эту медлительность. Но я достигаю всего, если спешу; если медлю — упускаю.

6. И все-таки, мой Аттик, меня подбадривают также некоторые приметы, подающие несомненную надежду, — не эти, из нашей коллегии[1864], от Атта, но те — из Платона, о тиранах[1865]. Ведь этот[1866], как я предвижу, никак не может устоять дольше, но сам собою падет, даже при нашей слабости, ибо он, в полном расцвете и с первых шагов в течение шести-семи дней вызвал жесточайшую ненависть у нищей и падшей черни, так как он так быстро отбросил притворство в двух делах: в мягкости в случае с Метеллом и в богатстве в случае с казначейством[1867]. Кем теперь будет он располагать в качестве союзников или слуг? Будут ли править провинциями, будут ли править государством те, из которых никто не мог в течение двух месяцев управлять своим наследственным имуществом?

7. Не требуется перечислять всего, что ты самым отчетливым образом видишь; тем не менее поставь это у себя перед глазами — ты тотчас поймешь, что это царство едва ли может быть шестимесячным. Если ошибусь, перенесу[1868] так, как перенесли многие славнейшие люди, выдающиеся государственные деятели, если только ты случайно не сочтешь, что я предпочитаю умереть подобно Сарданапалу в собственной постели[1869], а не в изгнании подобно Фемистоклу. Хотя он, как говорит Фукидид, после самого краткого размышления был вернейшим судьею данного положения дел и лучше всех угадывал события самого отдаленного будущего, тем не менее он впал в те несчастья, которых он избежал бы, если бы ни в чем не ошибся. Хотя это, как говорит тот же, и был человек, который в особенности заранее предусматривал лучший или худший исход предприятия, скрытый еще во мраке будущего[1870], однако он не увидел ни того, как ему избежать ненависти лакедемонян, ни как избежать ненависти своих сограждан, ни что ему обещать Артаксерксу[1871]. Та ночь не была бы столько жестока для Африканского[1872], мудрейшего мужа, тот день Суллы не был бы столь ужасен для хитрейшего мужа Гая Мария[1873], если бы оба они не ошиблись. Но на основании той приметы, о которой я говорил, подтверждаю следующее: и я не ошибаюсь, и иначе не случится.

8. Он16 неизбежно падет или из-за противников или сам из-за себя, — именно он один, сильнейший противник себе. Это, надеюсь я, произойдет при нашей жизни, хотя для нас время уже думать о той вечной, а не об этой короткой жизни. Если же что-нибудь случится раньше, для меня, конечно, не будет иметь большого значения, увижу ли я это событие или же гораздо раньше увидел, что оно произойдет. Раз это так, не следует допускать, чтобы я повиновался тем, против которых меня вооружил сенат, чтобы государство не понесло никакого ущерба[1874].

9. Тебе препоручено все, что, ввиду твоей любви ко мне, не нуждается в препоручении с моей стороны. Клянусь, я даже не нахожу, о чем бы мне написать; ведь я сижу, думая об отплытии[1875]. Впрочем ни о чем никогда так не следовало писать, как о том, что из твоих многочисленных любезностей самым для меня приятным явилось то, что ты с такой великой ласковостью и таким великим вниманием заботился о моей Туллии; сама она получила от этого большое удовольствие, и я не меньшее. Ее доблесть, право, удивительна. Как она переносит бедствие государства, как переносит домашние неприятности[1876]! Какое, однако, присутствие духа при моем отъезде! Существует любовь, существует высшее единение. Она, однако, хочет, чтобы я поступал должным образом и пользовался доброй славой.

10. Но об этом достаточно, — не вызывать же мне самому к себе сочувствие. Если есть что-либо более достоверное насчет Испаний и если есть что-либо другое, напиши, пока я здесь, а я при отъезде, быть может, напишу тебе кое-что, даже больше, потому, что Туллия не думала, что ты покинул Италию в настоящее время. С Антонием следует говорить так же, как с Курионом, — что я хочу находиться на Мелите, что не хочу участвовать в этой гражданской войне. Я хотел бы встретить с его стороны такую же его сговорчивость и такую же доброту, как и со стороны Куриона. Говорили, что он прибудет к Мисену за пять дней до нон, то есть сегодня, но он предуведомил меня следующим неприятным письмом.

[Att., X, 8a]

«Народный трибун пропретор[1877] Антоний императору[1878] Цицерону привет.

1. Если бы я не любил тебя сильно и гораздо больше, нежели ты полагаешь, я бы не побоялся слуха, который о тебе распространился, особенно раз я считаю его ложным. Но так как я чту тебя сверх меры, не могу скрыть, что для меня важна и молва, хотя она и ложная. Не могу поверить, что ты собираешься за море, когда ты столь высоко ценишь Долабеллу и свою Туллию, самую выдающуюся женщину, и столь высоко ценим всеми нами, которым твое достоинство и значение, клянусь, едва ли не дороже, чем тебе самому. Тем не менее я полагал, что другу не подобает не быть взволнованным даже толками бесчестных, и испытал это тем глубже, что на меня возложена, по моему суждению, более трудная задача в связи с нашей обидой[1879], которая возникла более от моей ревности, нежели от твоей несправедливости. Ведь я хочу, чтобы ты был уверен в том, что для меня нет никого дороже тебя, за исключением моего Цезаря, и что я вместе с тем нахожу, что Цезарь относит Марка Цицерона всецело к числу своих.

2. Поэтому прошу тебя, мой Цицерон, сохранить для себя полную свободу действий, отказаться от верности тому, кто, чтобы оказать тебе услугу, сначала совершил несправедливость[1880], с другой стороны, — не бежать от того, кто, если и не будет тебя любить, чего не может случиться, тем не менее будет желать, чтобы ты был невредим и в величайшем почете[1881]. Приложив старания, посылаю к тебе своего близкого друга Кальпурния, чтобы ты знал, что твоя жизнь и достоинство — предмет моей большой заботы».

В тот же день Филотим доставил следующее письмо от Цезаря:

[Att., X, 8b]

«Император Цезарь шлет привет императору Цицерону.

1. Хотя я и полагал, что ты ничего не сделаешь необдуманно, ничего не сделаешь неразумно, тем не менее, взволнованный людской молвой, я нашел, что мне следует написать тебе и, во имя нашего взаимного расположения, просить, когда дело уже близко к окончанию, не выезжать никуда из тех мест, куда ты, даже когда события не начинались, не счел должным выехать. Ибо ты и нанесешь тяжкую обиду дружбе и дурно позаботишься о самом себе, если покажется, что ты непокорен судьбе (ведь всё, по-видимому, случилось чрезвычайно благоприятно для меня, чрезвычайно неудачно для них) и не присоединился к делу (ведь оно было таким же тогда, когда ты решил быть вдали от их замыслов), но осудил какой-либо мой поступок; с твоей стороны ничего более тяжелого для меня не может случиться. По праву дружбы между нами прошу тебя этого не делать.

2. Что, наконец, более подобает честному и мирному мужу и честному гражданину, как не быть вдали от гражданских раздоров? Некоторые, хотя и одобряли это, но вследствие опасности не могли этому следовать; ты же, на основании несомненного свидетельства моей жизни и уверенности в дружбе, не найдешь ничего ни более безопасного, ни более почетного, нежели быть вдали от всякой борьбы. За четырнадцать дней до майских календ, в походе».

CCCLXXXIX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., X, 9]

Кумская усадьба, 3 мая 49 г.

1. Приезд Филотима (и какого человека, сколь бестолкового и сколь часто лгущего в пользу Помпея!) убил всех, кто был со мной; ведь сам я отупел. Никто из нас не сомневался, что Цезарь перерезал пути (он, говорят, летит); соединился ли Петрей с Афранием — на этот счет он ничего не сообщает. Что еще нужно? Было убеждение даже в том, что Помпей с большими силами совершил переход в Германию[1882] через Иллирик; ведь об этом извещали как о подлинном. Поэтому, полагаю я, мне следует ухватиться за Мелиту, пока не выяснится, что в Испании. На основании письма Цезаря[1883], я, видимо, могу это сделать почти с его согласия, так как он говорит, что для меня нет ничего ни более почетного, ни более безопасного, нежели быть вдали от всякой борьбы.

2. Ты скажешь: «Где же тогда то твое присутствие духа, которое ты обнаружил в последнем письме?». Оно имеется и оно такое же, но если бы я решал только относительно себя самого! Иногда меня трогают слезы моих, молящих дождаться известий насчет Испаний. Письмо от Марка Целия[1884], написанное жалостно, причем он заклинал именно выждать, чтобы столь необдуманно не пожертвовать своим имуществом, не пожертвовать единственным сыном, не пожертвовать всеми своими, наши мальчики прочли с громким плачем. Впрочем, мой более стоек и именно потому сильнее меня волнует: он беспокоится только о достоинстве.

3. Итак, на Мелиту, затем — куда окажется нужным. Ты все-таки даже теперь пиши мне хоть немного, особенно если что-нибудь будет от Афрания[1885]. Если я буду говорить с Антонием, напишу тебе, о чем шла речь. Насчет доверия, как ты советуешь, буду осторожен. Сервия[1886] жду к нонам, — так меня заставляет Постумия и Сервий сын. Радуюсь, что четырехдневная[1887] более легка. Посылаю тебе также копию письма Целия.

CCCXC. Марку Целию Руфу, в Испанию

[Fam., II, 16]

Кумская усадьба, начало мая 49 г.

Император Марк Туллий Цицерон шлет большой привет курульному эдилу Марку Целию[1888].

1. Твое письмо причинило бы мне сильную скорбь, если бы само размышление не отогнало всех огорчений, а дух от продолжительного отчаяния из-за общего положения не стал невосприимчивым к новой скорби. Но я все-таки не знаю, как это случилось, что ты на основании моего предыдущего письма[1889] заподозрил то, о чем ты пишешь. И в самом деле, что в нем было, кроме сетования на обстоятельства, волнующие меня не более, чем тебя? Ведь я не отказывал тебе в остроте ума настолько, чтобы не считать, что ты видишь то же, что вижу я. Удивляюсь одному: как это ты, который должен глубоко знать меня, мог склониться к тому, чтобы считать меня либо столь непредусмотрительным, что я, по-твоему, готов отойти от высот судьбы[1890] на склоны и чуть ли не в глубину падения[1891], либо столь непостоянным, что я, по-твоему, готов потерять приобретенное мной расположение человека, находящегося в расцвете могущества, изменить себе самому и принять участье в гражданской войне, чего я с самого начала и всегда избегал?

2. Итак, каково мое «печальное решение![1892]». Может быть, удалиться в какое-нибудь уединенное место? Ведь ты знаешь не только мое внутреннее отвращение, равное которому некогда[1893] испытывал и ты, но и отвращение моих глаз к недостойному поведению наглых людей. К этому присоединяется это тягостное сопровождение моих ликторов и звание императора, как меня величают[1894]. Будь я свободен от этого бремени, я удовольствовался бы любым малым уголком Италии; но эти мои лавры[1895] не дают покоя не только глазам, но уже и языкам недоброжелателей. Хотя это и так, я все-таки ни разу даже не подумал об отъезде[1896], разве только с вашего одобрения. Мои именьица ты знаешь; там мне приходится находиться, чтобы не быть в тягость своим друзьям. Но находясь охотнее всего в приморских, я внушаю некоторое подозрение в желании отплыть. Я, пожалуй, был бы непрочь, если бы мог — к покою. И в самом деле, для войны — какой смысл? Особенно против того, кого, надеюсь, я удовлетворил[1897], и на стороне того, кого уже невозможно удовлетворить никоим образом[1898].

3. Далее, ты очень легко мог уяснить себе мое мнение уже с того времени, когда ты, встречая меня[1899], приехал в кумскую усадьбу. Ведь я не скрыл от тебя того, что мне сказал Тит Ампий[1900], и ты видел, как меня ужасало оставление Рима. Разве я, услыхав об этом, не подтвердил тебе, что лучше перенесу, что угодно, но не выеду из Италии на гражданскую войну? Итак, что произошло такого, из-за чего мне изменять свое решение? Разве все не заставляет меня скорее держаться своего мнения? Пожалуйста, верь мне (думаю, что ты так и думаешь): после всех этих несчастий я стремлюсь только к тому, чтобы люди наконец поняли, что я предпочитал один только мир; что, отчаявшись в нем, я ничего так не избегал, как гражданской войны. В этом постоянстве мне, я думаю, никогда не придется раскаяться. И в самом деле, мой близкий друг Квинт Гортенсий, помнится, не раз ставил себе в заслугу, что он никогда не участвовал в гражданской войне[1901]. Моя слава будет тем ярче, что у пего это приписывалось трусости; обо мне же, полагаю я, этого нельзя подумать.

4. Не пугает меня и то, что ты, чтобы устрашить меня, выдвигаешь в своей глубокой преданности и по редкостной дружбе. Ведь не существует жестокости, которая, по-видимому, не угрожала бы всем при этом потрясении мира, и я с полной готовностью отвратил бы ее ценой своих личных и домашних несчастий и даже ценой того, чего ты мне советуешь остерегаться.

5. Если будет какое-нибудь государство, то я оставлю своему сыну, который, к моей радости, дорог тебе, достаточно крупное наследство в виде памяти обо мне; если же не будет никакого, — он не избегнет судьбы прочих граждан. Далее ты просишь меня не забывать о моем зяте, прекрасном молодом человеке, столь дорогом мне; неужели, зная, как высоко я ценю и его и свою Туллию, ты сомневаешься в том, что эта забота тревожит меня сильнейшим образом? Тем более, что при общих несчастьях я находил отраду только в той слабой надежде, что мой или, лучше, наш Долабелла освободится от тех неприятностей, которые он на себя навлек своей щедростью[1902] Разузнай, пожалуйста, что он перенес в те дни, пока был в Риме, — как горьки были они для него, как мало почетны для меня, его тестя!

6. Поэтому я и не ожидаю исхода этих событий в Испании[1903] (мои сведения о них совпадают с тем, что пишешь ты) и ничего не замышляю с хитростью. Если государство когда-либо будет существовать, для меня в нем, конечно, будет место; если же его не будет, ты сам, полагаю я, приедешь в те же пустынные места, где, как ты услышишь, поселился я. Но, быть может, я пророчествую, а все это будет иметь лучший исход. Ибо я припоминаю отчаяние тех, кто был стариками в дни моей молодости[1904]; теперь я, пожалуй, уподоблюсь им, поддаваясь слабости, свойственной моим годам. Хотелось бы, чтобы это было так. Тем не менее...

7. Ты, я думаю, слыхал, что для Оппия[1905] ткут тогу с пурпурной каймой, а наш Курций[1906] думает о дибафе, но красильщик[1907] медлит с его изготовлением. Этим я приправил, дабы ты знал, что я склонен смеяться даже при всей горечи. Что же касается дела Долабеллы, о котором я написал, то убедительно прошу тебя постараться, словно это твое дело. Мое последнее слово: я ничего не сделаю в состоянии смятения, ничего не сделаю необдуманно. Тем не менее молю тебя: в каком бы краю я ни был, оберегай меня и моих детей так, как того потребуют наша дружба и твоя верность.

CCCXCI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., X, 10]

Кумская усадьба, 3 мая 49 г.

1. Как я слеп, что не видел этого раньше! Посылаю тебе письмо Антония. Хотя я очень часто писал ему, что ничего не замышляю наперекор намерениям Цезаря, что помню о своем зяте, что помню о дружбе, что я мог бы, будь я иного мнения, быть с Помпеем, но что я, против своего желания разъезжая с ликторами[1908], хочу находиться в отсутствии и что даже теперь как раз насчет этого у меня нет определенного решения, — смотри, как он на это наставительно:

2. «Как справедливо твое решение! Ведь тот, кто хочет быть нейтральным, остается в отечестве; кто уезжает, тот, по-видимому, что-то решает насчет одной или другой стороны. Но не мне решать, по праву ли кто-либо уезжать или нет. Цезарь возложил на меня такую задачу: совсем не допускать, чтобы кто-либо уехал из Италии. Поэтому то, что я одобряю твой образ мыслей, не имеет большого значения, если я, тем не менее, не могу тебе сделать никакой уступки. Тебе, по моему мнению, следует послать письмо к Цезарю и его просить об этом. Не сомневаюсь, что ты добьешься, особенно если обещаешь, что будешь принимать во внимание нашу дружбу».

3. Вот тебе лаконская скитала[1909]. Я вообще приму у себя этого человека. Он намеревался приехать за четыре дня до нон, вечером, то есть сегодня. Следовательно, завтра он, возможно, приедет ко мне. Попытаюсь, послушаю: я не тороплюсь, я намерен писать Цезарю. Буду действовать тайно, скроюсь где-нибудь с очень немногими; несмотря на все нежелание этих, конечно, улечу отсюда и если бы к Куриону! Слушай, что я тебе говорю[1910]: прибавилась большая скорбь: свершится нечто, достойное меня. Твоя дисурия[1911] меня очень огорчает; лечись, прошу тебя, пока это начало.

4. Твое письмо о массилийцах[1912] мне приятно. Прошу давать мне знать, что бы ты ни услыхал, Оцеллу я желал бы видеть, если бы мог открыто, так как добился этого от Куриона. Я здесь ожидаю Сервия[1913], ибо меня просят его жена и сын, и я нахожу нужным.

5. Но он[1914] возит с собой в открытой лектике Кифериду[1915], как вторую жену; кроме того, собралось семь лектик подруг или «друзей». Смотри, какой позорной смертью мы погибаем, и сомневайся, если можешь, что тот[1916] — побежденным ли возвратится он или победителем — устроит резню. Я же, если не будет корабля, даже на лодочке вырвусь из их братоубийства. Но я напишу больше, после того как встречусь с ним.

6. Юношу нашего[1917] не могу не любить, но хорошо понимаю, что он нас не любит. Я не видел никого, в такой степени лишенного нравственных устоев, в такой степени отвернувшегося от своих, в такой степени думающего неведомо о чем. О, невероятная сила огорчений. Но меня будет заботить и заботит, чтобы у него было руководство. Ведь природный ум удивительный, но следует позаботиться о характере.

CCCXCII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., X, 11]

Кумская усадьба, 4 мая 49 г.

1. Уже запечатав предыдущее письмо, я не пожелал дать его тому, кому намеревался, так как это был чужой. Поэтому в тот день оно не было отправлено. Между тем прибыл Филотим и вручил мне письмо от тебя. То, что ты в нем сообщаешь о моем брате, правда, не очень стойко, но не содержит ничего коварного, ничего обманчивого, ничего, не поддающегося обращению на честный путь, ничего, чего нельзя было бы одной беседой направить, куда хочешь; скажу коротко — все близкие, даже те, на кого он так часто сердится, ему все-таки дороги, а я дороже, чем он сам себе. За то, что о мальчике он написал тебе одно, а матери о сыне — другое, не упрекаю. То, что ты пишешь о путешествии и о сестре, огорчительно и тем более, что наши обстоятельства таковы, что я не могу врачевать их; ведь я бы, конечно, врачевал. Но в каком я несчастном и отчаянном положении, ты видишь.

2. Что касается денежных дел, то положение (ведь я от него часто слышу) не таково, чтобы он не желал бы тебе уплатить и не старался об этом. Но если Квинт Аксий не отдает мне при этом моем бегстве 13 000 сестерциев, которые я дал взаймы его сыну, и отговаривается обстоятельствами, если Лепта, если остальные поступают так же, я склонен удивляться, когда слышу от него[1918], что он тревожится из-за каких-то 20 000 сестерциев — ведь ты, конечно, видишь его стесненное положение — и тем не менее велит, чтобы они обязательно были тебе уплачены. Или ты находишь его медлительным или скупым в этом отношении? Менее, чем кто бы то ни было.

3. О брате достаточно. Что касается его сына, юноши, то его отец, правда, всегда был к нему снисходителен, но снисходительность не делает лживым, или жадным, или не любящим своих; диким, быть может, также надменным и напористым она делает. Поэтому он обладает и тем, что порождается снисходительностью, но это можно перенести (что мне сказать?) — ввиду его молодости. Но то, что даже для меня, любящего его, является большим несчастьем, чем те беды, в которые мы впали, не зависит от нашего потворства; ведь оно имеет свои корни, которые я бы все-таки вырвал, если бы было дозволено. Но обстоятельства таковы, что мне следует терпеть все. Своего[1919] я держу в руках с легкостью; ведь ничто не уступчивее его. Из жалости к нему я до сего времени принимал решения действовать более медлительно, и чем большей твердости хочет он от меня, тем более я боюсь, как бы я не оказался более жестоким к нему.

4. Антоний прибыл вчера вечером; скоро, быть может, прибудет ко мне; или даже и этого не будет, раз он написал, чего он хочет. Но ты тотчас же будешь знать, о чем шла речь. Я теперь — только тайно.

Что делать мне с мальчиками? Доверить их небольшому судну? Каково, по твоему мнению, будет мое душевное состояние во время плавания? Ведь я вспоминаю, как я тревожился летом, плывя вместе с ними на том родосском беспалубном судне. Что, по твоему мнению, будет в суровое время года с легким суденышком? О, несчастье со всех сторон! Требаций, подлинный муж и честный гражданин, у меня был. О каких чудовищных вещах он говорил — бессмертные боги! Даже Бальб[1920] может подумать прийти в сенат? Но завтра я дам ему письмо к тебе.

5. Ты пишешь, что Веттиен мне друг, — так я и считаю. Так как он строго написал мне об уплате денег, я пошутил с ним несколько сердито[1921]. Если он это примет не так, как следовало, ты смягчи. Однако я обратился к нему со словами «Ведающему монетой»[1922], так как он ко мне — со словом «Проконсулу». Но раз он человек и меня любит, он должен быть любим мной. Будь здоров.

CCCXCIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., X, 12]

Кумская усадьба, 5 мая 49 г.

1. Что же со мной будет и кто не только несчастнее меня, но даже более опозорен, чем я? Антоний говорит, что ему приказано именно насчет меня; сам он, однако, до сего времени меня не видел, но рассказал это Требацию. Что делать теперь мне, которому ничего не удается и постыднейшим образом проваливается то, что было тщательнейше обдумано? Ведь я считал, что, склонив на свою сторону Куриона, я достиг всего. Он написал обо мне Гортенсию; Регин был всецело моим. Я и не подозревал, что этот[1923] будет иметь отношение к этому морю. Куда мне теперь направиться? Меня стерегут со всех сторон. Но довольно слез.

2. Поэтому следует прокрасться и тайно заползти на какое-нибудь грузовое судно, не допускать, чтобы показалось, будто бы для меня установлены преграды также в силу соглашения[1924]. В Сицилию нужно стремиться. Если я достигну ее, то последует нечто большее[1925]. Только бы была удача в Испаниях! Но если бы оказались справедливыми также известия насчет самой Сицилии! Но до сего времени ничего благоприятного. Говорят, сицилийцы собрались вокруг Катона, просили его оказать сопротивление, обещали все; побужденный ими, он начал производить набор. Не верю, да и источник ненадежен[1926]. Твердо знаю, что та провинция могла держаться. Но из Испаний мы вскоре услышим.

3. Здесь со мной Гай Марцелл[1927], действительно, думающий то же или хорошо лицемерящий. Впрочем я не видел его, но слыхал от его близкого друга. Ты уж, пожалуйста, если будешь знать что-нибудь новое — пиши; если я предприму что-либо, тотчас же напишу тебе. С Квинтом сыном буду обходиться более сурово. О, если бы я мог принести пользу! Ты все-таки как-нибудь изорви те письма, в которых я о нем писал более резко, чтобы когда-либо не выявилось чего-нибудь; я сделаю с твоими то же.

4. Жду Сервия[1928], но от него ничего здравого. Что бы ни было, ты будешь знать.

CCCXCIV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., X, 12a]

Кумская усадьба, 6 мая 49 г.

4. Без сомнения, следует признать, что я ошибся. — «Но только однажды, только в одном деле». — Да нет, чем тщательнее все было обдумано, тем безрассуднее сделано.

Но забываем мы все прежде бывшее, как ни прискорбно[1929].

Только бы не потерпеть неудачи в остальном. Ты велишь мне быть предусмотрительным насчет поездки. Что могу я предусмотреть? Все что может случиться, так ясно, что мне, если бы я избегал этого, следовало бы сидеть с позором и скорбью; если бы я пренебрег, была бы опасность попасть в руки негодяев. Но суди, в каком я несчастье. Иногда кажется желательным, чтобы я потерпел от этих[1930] какую-нибудь жестокую несправедливость, чтобы казалось, будто тиран меня ненавидел.

5. Но если бы тот путь[1931], на который я надеялся, был открыт, то я, конечно, как ты желаешь и советуешь, совершил бы что-нибудь достойное своего промедления. Но надзор чрезвычайно силен, а тот же Курион, право, подозрителен[1932]. Поэтому следует действовать силой или тайно, а если силой, то храбро и при хорошей погоде. Но тайно от этих? Если при этом будет какая-либо ошибка, то, каков позор, ты видишь. Меня влечет, и не следует уклоняться, если будет какое-нибудь насилие.

6. О Целии[1933] я часто рассуждаю сам с собой, и если у меня будет что-нибудь такое, не пропущу. Испании, надеюсь, надежны. Поступок массилийцев[1934] и сам по себе прекрасен и служит для меня доказательством, что в Испаниях дела хороши: ведь они были бы менее смелы, если бы было иначе, и они знали бы, ибо они и соседи и осторожны. Однако ты правильно подмечаешь проявление ненависти в театре. Даже те легионы, которые он[1935] набрал в Италии, я вижу, крайне враждебны. Однако нет ничего более враждебного, чем он сам себе. Ты справедливо боишься, что он ринется; если он утратит надежду, то, конечно, ринется. Тем более следует что-нибудь предпринять; хотелось бы, с лучшей удачей, в духе Целия. Но первое, что удастся. Каково бы оно ни было, ты немедленно будешь знать.

7. Юноше, как ты просишь, я помогу и возьму на себя даже Пелопоннес[1936]; ведь он одарен, только бы был какой-нибудь характер...[1937] Но если его до сего времени нет, он все-таки может быть, или же доблести невозможно научить, в чем меня не убедят.

CCCXCV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., X, 13]

Кумская усадьба, 7 мая 49 г.

1. Твое письмо было очень приятно моей Туллии и, клянусь, мне. Твои письма всегда приносят какую-то слабую надежду. Поэтому пиши и, если сможешь подать какую-нибудь надежду, не упускай. Львов Антония[1938] не пугайся; нет ничего приятнее этого человека. Обрати внимание на деяния государственного мужа: он вызвал письмом из муниципий десять старшин и кваттуорвиров[1939]; они прибыли в его усадьбу рано утром; сначала он спал до третьего часа[1940]; затем, когда его известили, что прибыли неаполитанцы и куманцы (ведь на них Цезарь и разгневан), он велел им прийти на другой день — он хочет помыться и справиться с поносом. Это он совершил вчера; но сегодня он решил переехать на Энарию[1941]. Изгнанникам[1942] он обещает возвращение.

2. Но оставим это, поговорим немного о себе. Я получил письмо от Квинта Аксия. О Тироне — приятно. Веттиена люблю, Весторию вручил. В канун майских нон Сервий, говорят, останавливался в Минтурнах, сегодня намерен остановиться в литернской усадьбе у Гая Марцелла. Следовательно, завтра он рано увидит меня и даст мне тему для письма к тебе. Ведь я уже не нахожу, о чем писать тебе. Одному удивляюсь: Антоний не шлет ко мне даже гонца, особенно после того, как отнесся ко мне с большим вниманием. Очевидно, насчет меня ему дано более строгое приказание. Он не хочет лично отказывать мне в том, чего я и не намерен просить и чему не намерен поверить, если бы добился. Тем не менее что-нибудь придумаю.

3. Ты, пожалуйста, сообщи если что-нибудь новое в Испаниях; ведь уже могут быть слухи, и все так ждут, что если будет удача, то, как считают, не будет больше никаких трудностей. Но я считаю, что ни с сохранением их дело не будет завершено, ни с потерей не будет безнадежным. Силий, Оцелла и прочие, я уверен, задержались. Курций, вижу я, и тебе чинит препятствия; впрочем, как я полагаю, у тебя есть, откуда отплыть.

CCCXCVI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., X, 14]

Кумская усадьба, 8 мая 49 г.

1. О, несчастная жизнь! Так долго бояться — большее зло, нежели то самое, чего боишься. Как я уже писал, Сервий[1943], приехав в майские ноны, на другой день утром пришел ко мне. Чтобы не задерживать тебя дольше, скажу, что мы не нашли выхода для принятия решения. Никогда не видел я человека, более перепуганного; но, клянусь, всего, чего он боялся, и следовало бояться: тот[1944] на него разгневан, этот[1945] ему не друг; победа каждого из них ужасна — как вследствие жестокости одного, дерзости другого, так и вследствие денежных затруднений обоих, а деньги могут быть вырваны только из имущества частных лиц. И он говорил это с таким обилием слез, что я удивлялся, как это они не иссякли от столь длительного несчастья. У меня же это гноетечение из глаз, из-за которого я не пишу тебе сам, — без единой слезы, но оно чаще бывает ненавистным, заставляя бодрствовать.

2. Поэтому всё, чем бы ты ни располагал для моего утешения, собери и напиши — не на основании учености и не из книг (ведь это имеется дома, но почему-то это лекарство слабее, чем болезнь); разузнай лучше следующее: насчет Испаний, насчет Массилии; Сервий сообщает довольно хорошее; по его словам, есть достоверные известия и о двух легионах[1946]. Итак, — об этом, если будешь знать, и о подобном этому. В течение нескольких дней мы должны что-нибудь узнать.

3. Но возвращаюсь к Сервию. Мы отложили всю беседу на следующий день, но он медлит с отъездом, «решительно предпочитая в своей постели[1947], что бы ни было». Неприятное беспокойство из-за брундисийского похода сына. Он настаивал сильнейшим образом на одном: если осужденные будут восстановлены[1948], он удалится в изгнание. А я на это: так, конечно, и будет, а то, что теперь происходит, не легче, и привел многое. Однако это не прибавляло ему присутствия духа, а увеличивало его страх, так что, по-видимому, теперь скрывать от него следует скорее мое решение, а не привлекать его. Поэтому на него надежда невелика. Следуя твоему совету, подумаю о Целии[1949].

CCCXCVII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., X, 15]

Кумская усадьба, 12 мая 49 г.

1. Когда у меня был Сервий, за пять дней до ид прибыл Кефалион с твоим письмом; оно подало мне большую надежду на лучшие новости насчет восьми когорт[1950]; ведь даже те, которые находятся в этой местности, говорят, колеблются. В тот же день Фунисулан доставил от тебя письмо, в котором об этом же говорилось с большей определенностью. Я подробно ответил ему о его деле, упомянув обо всем твоем влиянии. До сего времени он меня не удовлетворил; он должен мне большие деньги, но не считается надежным; он говорит, что теперь отдаст; что тот, кому он одолжил, затягивает; просит тебя отослать деньги с письмоносцами, если он их тебе внес; сколько — тебе скажет Эрот Филотима.

2. Но перейдем к более важному. То, чего ты желаешь — от Целия[1951], — созревает; поэтому я мучусь, ждать ли мне ветра. Нужно знамя; слетятся. Ты советуешь, чтобы явно; я вполне согласен; поэтому думаю, что выеду. Тем временем, однако, жду твоего письма. Совет Сервия ничего не облегчает; в каждом его мнении наталкиваешься на всяческие уловки. Одного только большего труса я знал — Гая Марцелла, который раскаивается в том, что был консулом. О, великое неблагородство! Он, говорят, даже уговаривал Антония чинить мне препятствия, так что тот, я уверен, честнее.

3. Антоний за пять дней до ид выехал в Капую. Мне он написал, что совестливость не позволила ему явиться ко мне, потому, что он считал, что я сержусь на него. Следовательно, я поеду — и так, как ты находишь нужным, если только до того не представится надежда взять на себя какую-нибудь более важную роль. Но это едва ли будет так скоро. Претор Аллиен полагал, что если не я, то кто-либо из его коллег[1952]. Пусть кто угодно, только бы кто-нибудь.

4. Что касается сестры, то я хвалю. Что касается мальчика Квинта, то прилагается старание; надеюсь, — уже лучше. Что касается брата Квинта, то знай, что он немало заботится о новом займе для погашения долга[1953], но до сего времени из Луция Эгнация ничего не выжал. Аксий насчет двенадцати тысяч совестлив; ведь он часто писал мне, чтобы я уплатил Галлию, сколько тот велит. Если бы он даже не написал, мог бы я иначе? Я, правда, часто обещал, но он потребовал быстро так много. А мне они бы помогли в этом стесненном положении. Но боги их! Однако в другой раз. Радуюсь, что ты освободился от четырехдневной[1954], как и Пилия. Пока хлеб и прочее доставляется на корабль, я выеду в помпейскую усадьбу. Пожалуйста, поблагодари Веттиена за усердие; если кого-нибудь найдешь, кто сможет доставить, пришли письмо до моего отъезда.

CCCXCVIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., X, 16]

Кумская усадьба, 16 мая 49 г.

1. Едва отправил к тебе письмо о многом, как ко мне рано утром прибыл Дионисий. Я отнесся бы к нему не только милостиво, но и вполне простил бы его, если бы он явился с намерениями, о которых ты мне писал. Ведь в твоем письме, которое я получил в Арпине, говорилось, что он приедет и будет делать то, чего я хочу. А я хотел, вернее, очень желал, чтобы он был со мной. Так как он совсем отверг это, когда приезжал в формийскую усадьбу, я не раз писал тебе о нем несколько резко. Он же, после немногих слов, свел разговор к следующему: я должен его простить, так как, занятый своими делами, он не может ехать со мной. Я ответил кратко, — испытал сильное огорчение, понял, что он отнесся с презрением к моей участи. Что еще нужно? Быть может, ты удивишься — это одно из величайших моих огорчений настоящего времени. Я хотел бы, чтобы он был тебе другом; желая тебе этого, я желаю, чтобы ты благоденствовал; ведь он будет другом, пока это будет продолжаться.

2. Замысел мой, надеюсь, не будет сопряжен с опасностью; ведь я и скрыл его и, полагаю, не буду подвергаться очень усиленной слежке. Только бы плавание было таким, какого я желаю; прочее, что можно предвидеть разумом, будет обеспечено. Пока я здесь, пожалуйста, пиши не только о том, что ты узнаешь или услышишь, но и о том, что ты будешь предвидеть.

3. Катон, который мог без труда удержать Сицилию (и если бы удержал, к нему бы собрались все честные), выехал из Сиракуз за семь дней до майских календ, как мне писал Курион. О, если бы Котта, как об этом говорят, удержал Сардинию[1955]! Ведь есть слух. О, позор для Катона, если это будет так.

4. Чтобы уменьшить подозрение насчет моего отъезда или моих замыслов, я за три дня до ид выехал в помпейскую усадьбу, чтобы находиться там, пока будет приготовлено необходимое для плавания. Когда я приехал в усадьбу, мне сообщили, что центурионы трех когорт, находящихся в Помпеях, хотят на другой день со мной встретиться. Об этом со мной говорил наш Нинний — они хотят предоставить в мое распоряжение себя и город. Но я на другой день на рассвете уехал из усадьбы, чтобы они совсем не видели меня. Что пользы было в трех когортах? Что пользы, будь их больше? С каким снаряжением? Я подумал о таком же замысле Целия[1956], о котором я прочел в твоем письме, полученном мной в тот самый день, когда я приехал в кумскую усадьбу; в то же время могло случиться, что меня испытывают. Поэтому я устранил всякое подозрение.

5. Но пока я возвращался, приезжал Гортенсий[1957] и свернул с дороги, чтобы приветствовать Теренцию. Он говорил обо мне с уважением. Думаю, что скоро увижу его; он послал раба сказать, что он едет ко мне. Это, право, лучше, чем делает мой коллега[1958] Антоний, в лектике которого, среди ликторов, носят актрису[1959].

6. Так как ты свободен от четырехдневной[1960] и избавился от новой болезни, а также от простуды, предстань передо мной в Греции бодрым, а пока напиши несколько строк.

CCCXCIX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., X, 17]

Кумская усадьба, 16 мая 49 г.

1. В канун ид ко мне приехал Гортенсий, после того как было написано письмо. Я хотел бы, чтобы и прочее его поведение было таким же[1961]. Какое невероятное усердие по отношению ко мне! Право, думаю им воспользоваться. Затем Серапион с твоим письмом. Прежде чем вскрыть письмо, я сказал ему, что ты мне о нем уже писал, — ты это и сделал; затем, прочитав письмо, — самым подробным образом остальное. Клянусь, мне нравится этот человек, ибо считаю его образованным и честным; так что даже думаю использовать его корабль и его в качестве спутника.

2. Гноетечение из глаз часто возобновляется, правда, не то, столь тягостное, но все-таки такое, которое мешает мне писать. Радуюсь, что твое здоровье уже окрепло и после старой болезни и после новых приступов.

3. Я хотел бы, чтобы Оцелла был со мной. Дело это, по-видимому, окажется несколько легче. Теперь меня, правда, задерживает равноденствие, которое было очень бурным. О, если бы Гортенсий оказался тем же, когда оно пройдет! Впрочем, ничто не может быть благороднее, чем был он до сего времени.

4. Что касается диплома[1962], ты удивляешься, словно я возвел на тебя какое-то преступление. Ведь ты говоришь, что не можешь объяснить, как это пришло мне на ум. Так как ты писал мне, что думаешь уезжать (а я слыхал, что иначе никому не разрешается), я и полагал, что он у тебя для этого имеется, а также потому что ты взял диплом для мальчиков. Вот причина моего предположения. Я все-таки хотел бы знать, что ты предполагаешь, и прежде всего, нет ли и теперь чего-нибудь нового. За шестнадцать дней до июньских календ.

CCCC. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., X, 18]

Кумская усадьба, 19 или 20 мая 49 г.

1. За тринадцать дней до июньских календ моя Туллия родила семимесячного мальчика. Что она разрешилась благополучно, я рад; но то, что родилось, очень слабо. До сего времени меня удерживало необычайное затишье и оно было большим препятствием, нежели охрана, которой я окружен. Ведь те предложения Гортенсия все были детскими. Так и будет. Негоднейший человек был соблазнен вольноотпущенником Сальвием. Поэтому впредь я буду писать тебе не о том, что я намерен сделать, но что я сделал. Ведь все корикийцы, видимо, подслушивают, что я говорю[1963].

2. Все-таки, если будет что-нибудь насчет Испаний или что-нибудь другое, пожалуйста, продолжай писать и не жди моего письма; разве только — когда я доеду, куда хочу, или напишу с дороги. Но даже это я пишу с опасением. Так все до сего времени медленно и тягуче. Как плохо мы заложили начало, так следует и остальное. Теперь направляюсь в Формии; быть может, и туда же за мной последуют фурии[1964]. Но из беседы, которую вел с тобой Бальб, я не одобряю насчет Мелиты. Итак, ты сомневаешься, что он[1965] относит меня к числу врагов? Ведь я написал Бальбу, что ты писал мне и о благоволении и о подозрении. Я поблагодарил; насчет второго я обелил себя перед ним.

3. Видел ты более несчастного человека? Не говорю большего, чтобы не терзать и тебя. Сам мучусь от того, что пришло время, когда я уже ничего не могу сделать ни храбро, ни благоразумно.

CCCCI. Теренции и Туллии, в Рим

[Fam., XIV, 7]

Кайета, 7 июня 49 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет своей Теренции и Туллии.

1. Все тяготы и беспокойства, вследствие которых я считал самой несчастной и тебя, что для меня тягостнее всего, и Туллиолу, которая нам слаще жизни, я отбросил и изверг. Но что была за причина, я понял на другой день после того, как уехал от вас; я изверг густую желчь[1966]. Я тотчас почувствовал такое облегчение, что мне кажется, будто какой-то бог врачевал меня. Ему, то есть Аполлону и Эскулапию[1967], благоговейно и в чистоте, как ты привыкла, воздай должное.

2. Корабль у нас, надеюсь, очень хороший. Пишу это, как только взошел на него. Затем напишу много писем своим близким друзьям, которым я заботливейшим образом препоручу тебя и нашу Туллиолу. Я призвал бы вас к большей стойкости, если бы не знал, что вы более стойки, чем некий муж[1968]. Все-таки надеюсь, что положение таково, что и вы, надеюсь, живете там вполне благополучно, и я в свое время, вместе с подобными мне, защищу государство.

3. Пожалуйста, прежде всего береги свое здоровье; затем, если найдешь нужным, живи в тех усадьбах, которые будут дальше всего от солдат. Тебе будет удобно жить в арпинском имении вместе с рабами из Рима, если продовольствие подорожает. Милейший Цицерон шлет тебе теплый привет. Еще и еще будь здорова. За два дня до июньских ид.

CCCCII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XI, 1]

Эпир, между 6 и 13 января 48 г.

1. Я получил от тебя запечатанную книжку, которую доставил Антерот. Из нее о своих личных делах я ничего не мог узнать. Из-за них я очень тяжко удручен, так как того, кто о них заботился[1969], нет там у вас, а в каком он краю — не знаю и всю свою надежду на сохранение доверия[1970] и частной собственности возлагаю на твое столь проверенное мной расположение ко мне. Если ты его проявишь при этих злосчастных и крайних обстоятельствах, то я буду переносить более храбро эти опасности, общие для меня с прочими. Умоляю и заклинаю тебя так и поступать.

2. У меня в Азии в кистофорах[1971] около 2 200 000 сестерциев. Путем перевода этих денег ты легко поддержишь доверие ко мне. Если бы я не считал, что оставляю его прочным, веря тому, кому, как ты давно знаешь, я менее всего должен верить[1972], я бы немного задержался и не оставил бы личных дел в запутанном состоянии. По этой причине пишу тебе позже, так как поздно понял, чего следует бояться. Еще и еще молю тебя взять на себя попечение обо мне во всем, чтобы, если будут целы те[1973], вместе с которыми я нахожусь, я мог вместе с ними быть невредимым и приписывать мое спасение твоему расположению.

CCCCIII. От Марка Целия Руфа Цицерону, в Эпир

[Fam., VIII, 17]

Рим, февраль 48 г.

Целий Цицерону привет.

1. Лучше бы мне было быть тогда в Испании, а не в Формиях, когда ты выезжал к Помпею! О, если бы либо Аппий Клавдий был на этой стороне[1974], либо на той стороне[1975] Гай Курион, дружба с которым понемногу и вовлекла меня в это гибельное дело! Ведь здравый ум у меня, я чувствую, отнят гневом и любовью[1976], не говоря уже о том, что когда я, при отъезде ночью в Аримин[1977], пришел к тебе, то ты, давая мне поручения к Цезарю насчет мира и играя роль удивительного гражданина, пренебрег долгом друга и не позаботился обо мне. И я говорю это не потому, что не верю в это дело[1978]; верь мне, лучше погибнуть, чем видеть этих.

2. Итак, если бы не было страха перед вашей жестокостью, мы уже давно были бы выброшены отсюда; ведь, кроме немногих ростовщиков, здесь теперь нет ни человека, ни сословия, которые бы не были помпеянцами[1979]. Со своей стороны, я уже добился, чтобы особенно чернь, а также народ, который ранее был нашим, были вашими. «Почему это?» — скажешь ты. Нет, послушай остальное. Я вас заставлю победить против вашего желания. Вы удивляетесь, видя меня Катоном? Вы спите и, мне кажется, до сего времени не понимаете, где мы не защищены и где мы слабы. И я делаю это без всякой надежды на награду, но — что обычно оказывает на меня наибольшее действие — от скорби и негодования[1980]. Что вы там делаете? Ждете сражения, — а в этом он[1981] очень силен. Ваших войск я не знаю. Наши привыкли очень жестоко биться и легко переносить холод и голод.

CCCCIV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XI, 2]

Эпир, март 48 г.

1. Письмо твое я получил в канун февральских нон и в тот же самый день я принял наследство по завещанию[1982]. Из моих многих тягчайших забот одна снята, если, как ты пишешь, это наследство может поддержать доверие и мое доброе имя, которое ты, как я понимаю, и без наследства был готов защищать своими средствами.

2. Ты пишешь о приданом; заклинаю тебя всеми богами, возьми на себя все это дело и поддержи эту несчастную[1983] (по моей вине и небрежению) моими средствами, если только они имеются, своими возможностями, которыми тебе не будет обременительно. Заклинаю тебя, не допускай, чтобы она нуждалась во всем, как ты пишешь. На какие же расходы тратятся поступления с имений? Ведь мне никто никогда не говорил, что те 60 000 сестерциев, о которых ты пишешь, были взяты из приданого; ведь я бы никогда не допустил этого. Но это — наименьшая из тех несправедливостей, которые я потерпел; писать тебе о них мне мешают скорбь и слезы.

3. Из тех денег, которые были в Азии[1984], я вытребовал около половины. Мне казалось, что там, где они находятся[1985], они будут в большей сохранности, нежели у откупщиков.

Что касается твоих советов быть твердым духом, то я хотел бы, чтобы ты мог привести какой-нибудь довод, на основании которого я бы мог быть таким. Но если к прочим несчастьям присоединилось также то, что, как мне сказал Хрисипп (ты не сделал никакого намека), готовится насчет дома[1986], то кто когда-либо был несчастнее меня одного? Молю, заклинаю — прости. Больше не могу писать. Каким великим горем я удручен, ты, конечно, видишь. Если бы это было у меня общим с прочими, которые, как кажется, в таком же положении, то моя вина казалась бы мне меньшей и тем более терпимой. Теперь нет ничего, что бы утешило, кроме того, чего достигнешь ты, если только можно достигнуть даже теперь, чтобы я не был поражен каким-либо исключительным бедствием и несправедливостью.

4. Письмоносца я отослал к тебе с опозданием, потому что не было возможности послать. От твоих я получил и 70 000 сестерциев деньгами и из одежды, что требовалось. Пошли, пожалуйста, письма от моего имени, кому сочтешь нужным: моих близких друзей ты знаешь. Если они укажут на отсутствие моей печати и чужой почерк, скажешь, что я от этого отказался из-за надзора.

CCCCV. От Публия Корнелия Долабеллы Цицерону

[Fam., IX, 9]

Эпир, лагерь Цезаря, май 48 г.

Долабелла шлет привет Цицерону[1987].

1. Если ты здравствуешь, радуюсь. И сам я здравствую, и Туллия наша вполне здравствует; Теренция чувствовала себя не так хорошо, но я наверное знаю, что она уже выздоровела. В остальном у тебя все благополучно[1988]. Хотя я ни в какое время не должен был вызвать у тебя подозрения, что я более ради своей партии, нежели ради тебя, советую тебе либо соединиться с Цезарем и с нами, либо, во всяком случае, отойти от дел, — особенно теперь, когда победа уже близка, я даже не могу прийти ни к какому другому мнению, кроме того, в духе которого я, как видишь, разумеется, и даю тебе совет, потому что, соблюдая долг[1989], не могу молчать. Ты же, мой Цицерон, примешь это так, чтобы считать (одобришь ты это или не одобришь), что это задумано и написано, конечно, с наилучшими намерениями и величайшей преданностью тебе.

2. Ты замечаешь, что Гнея Помпея не спасают от опасности ни слава его имени и деяний, ни клиентелы царей и народов, которыми он часто кичился[1990], так что даже той возможности, которую имеет любой самый незначительный человек, — уклониться с честью, — он не мог иметь, раз он вытеснен из Италии, раз потеряны Испании, раз взято в плен войско из ветеранов, наконец, раз сам он осажден; не знаю, случалось ли это когда-нибудь с кем-либо из наших императоров[1991]. Поэтому, по своей проницательности, обдумай, на что можно надеяться ему или тебе; ведь так ты легче всего примешь решение, которое будет для тебя самым полезным. Ио прошу тебя об одном: если он теперь избегнет этой опасности и удалится на корабли, ты заботься о своих делах и будь, наконец, другом лучше себе самому, чем кому бы то ни было. Ты уже удовлетворил и чувство долга и дружбу, удовлетворил также партию и то государственное дело, которое ты одобрял.

3. Нам остается быть именно там, где теперь существует государство, вместо того, чтобы, стремясь к прежнему государству, быть лишенными всякого. Поэтому, мой любезнейший Цицерон, если Помпей, вытесненный также из этих мест, возможно, будет принужден снова стремиться в другие области, пожалуйста, удались либо в Афины, либо в какой-нибудь мирный город. Если у тебя будет намерение так поступить, пожалуйста, напиши мне, чтобы я прилетел к тебе, если смогу каким-нибудь образом. А все, что тебе, применительно к твоему достоинству, ни потребуется испросить у императора5, тебе, при доброте Цезаря, будет легче всего лично у него испросить; однако и мои просьбы, полагаю, будут оказывать на него не слишком малое влияние. Твоей же обязанностью, при твоей честности и доброте, будет позаботиться, чтобы тот письмоносец, которого я послал к тебе, мог возвратиться ко мне и доставил мне ответное письмо от тебя.

CCCCVI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XI, 3]

Эпир, лагерь Помпея, 13 июня 48 г.

1. Что здесь происходит, ты сможешь узнать от того, кто доставил письмо. Я задержал его на более долгое время, потому что каждый день ждал чего-нибудь нового. Однако и теперь не было никакого повода посылать, кроме того, о чем ты хотел получить ответ — чего я хочу в связи с квинтильскими календами. И то и другое тяжело — и опасность для таких больших денег в такое тяжелое время, и этот разрыв, о котором ты пишешь, при сомнительном исходе событий[1992]. Поэтому как прочее, так особенно это поручаю твоим дружеским заботам и вниманию и расположению к той, о которой, в ее несчастье, я бы позаботился лучше[1993], если бы в свое время при встрече, а не в письме посоветовался с тобой о своем спасении и имуществе.

2. Ты отрицаешь, что при общих бедствиях мне угрожает какое-то особенное; хотя это и служит некоторым утешением, однако есть даже многое особенное, что, как ты, конечно, видишь, и является очень тяжким и с большой легкостью могло быть мной избегнуто. Тем не менее оно будет меньшим, если ты, как ты поступал до сего времени, будешь это облегчать своим попечением и заботливостью.

3. Деньги — у Эгнация[1994]; пусть они будут не у меня, как и теперь. Ведь то, что происходит, мне кажется, не может быть продолжительным, так что я вскоре смогу знать, что особенно нужно. Впрочем, я нуждаюсь во всем, потому что тот, с кем я нахожусь[1995], также в стесненном положении; я дал ему взаймы большие деньги, полагая, что с установлением порядка это даже принесет мне почет. Если, по твоему мнению, к кому-либо нужно будет обратиться с письмом от моего имени, пожалуйста, сделай сам, как ты и поступал ранее. Передай привет своим. Береги здоровье. Прежде всего всячески заботься о том, о чем ты пишешь, и смотри, чтобы та, из-за которой я более всего несчастен2, как ты знаешь, не испытывала нужды ни в чем. В июньские иды, из лагеря.

CCCCVII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XI, 4]

Эпир, лагерь Помпея, 15 июня 48 г.

1. Я получил от Исидора твое письмо и два, отправленные позже. Из последнего я узнал, что имения не проданы. В таком случае постарайся сам оказывать ей поддержку. Что касается фрусинской усадьбы, то если только я буду ею пользоваться, дело будет для меня подходящим. Ты рассчитываешь на мое письмо; мне препятствует недостаток того, что я считаю достойным письма, так как ни то, что случается, ни то, что совершается, не находит у меня никакого одобрения. О, если бы когда-нибудь при встрече с тобой, а не посредством писем! Здесь я, как могу, защищаю твое дело перед этими[1996], прочее — Целер[1997]. Сам я до сего времени уклонялся от какой бы то ни было должности, тем более, что не было возможности что-либо сделать так, чтобы оно подходило для меня и моих дел.

CCCCVIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XI, 4a]

Диррахий, между 15 и 19 июня 48 г.

2. Ты спрашиваешь, что нового совершено. Сможешь узнать у Исидора. Остальное, по-видимому, не более трудно. Пожалуйста, заботься о том, чего я, как ты знаешь, особенно хочу, как ты, по твоим словам, и поступаешь. Меня одолевает тревога, а от нее и чрезвычайная слабость тела. Избавившись от нее, я буду вместе с тем, кто стоит во главе и питает большую надежду[1998]. Брут — друг; он принимает деятельное участие. Вот все, что я мог написать, соблюдая осторожность. Будь здоров. Что касается второго платежа[1999], молю тебя, со всей заботой обдумай, что следует сделать, как я написал в том письме, которое взял Поллекс.

CCCCIX. Теренции и Туллии, в Рим

[Fam., XIV, 6]

Диррахий, 15 июля 48 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет Теренции и Туллии.

Мне часто некому дать письмо, да и нет ничего, о чем бы мне хотелось написать. Из твоего последнего письма я узнал, что не удалось продать ни одного имения. Поэтому решите, пожалуйста, как удовлетворить того, кого, как вы знаете, я хочу удовлетворить[2000]. Что касается того, что наша[2001] благодарит тебя, то не удивляюсь, что ты заслуживаешь, чтобы она могла благодарить тебя по твоим заслугам. Если Поллекс не выехал до сего времени, постарайся вытолкнуть его возможно скорее. Береги здоровье. В квинтильские иды.

CCCCX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XI, 5]

Брундисий, 4 ноября 48 г.

1. Какие причины, — сколь горькие, сколь тяжкие, сколь неожиданные побудили и заставили меня следовать более какому-то душевному порыву, нежели размышлению, — об этом я не могу писать тебе без величайшей боли; они были, право, столь важными, что привели к тому, что ты видишь. И вот я не нахожу ни что написать тебе о своих делах, ни о чем просить тебя; обстоятельства и положение в целом ты видишь. Со своей стороны, я понял из твоих писем — и из того, которое ты написал сообща с остальными, и из того, которое ты написал от своего имени, — что ты, будучи как бы обессилен внезапным обстоятельством, ищешь новых способов для моей защиты, что я и сам видел.

2. Ты пишешь, что мне следует приехать ближе и проезжать через города ночью; мне не совсем ясно, как это возможно: с одной стороны, я не располагаю столь подходящими гостиницами, чтобы я мог проводить в них все дневное время; с другой стороны, для того, к чему ты стремишься, не имеет большого значения, в городе ли меня увидят люди, или на дороге. Тем не менее именно это, как и другое, я и приму во внимание при решении, как осуществить это наиболее подходящим образом.

3. Вследствие невероятно удрученного душевного состояния и слабости тела я не мог написать большего числа писем; я ответил только тем, от кого получил. Пожалуйста, напиши от моего имени и Басилу и, кроме того, другим, даже Сервилию[2002], как найдешь нужным. Что касается того, что я совсем не писал вам в течение такого большого промежутка времени, то ты, конечно, понимаешь из этого письма, что у меня недостает того, о чем я мог бы написать, а не желания.

4. Ты спрашиваешь о Ватинии; ни он, ни кто бы то ни было другой не отказали бы мне в своих услугах, если бы они могли придумать, в чем мне помочь. В Патрах Квинт[2003] был чрезвычайно настроен против меня. Туда же из Коркиры приехал сын[2004]. Думаю, что они выехали оттуда вместе с прочими.

CCCCXI. Теренции, в Рим

[Fam., XIV, 12]

Брундисий, 4 ноября 48 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет Теренции.

Что касается твоей радости по поводу моего благополучного приезда в Италию, то я хотел бы, чтобы ты радовалась постоянно. Но, потрясенный душевной скорбью и великими несправедливостями, я боюсь, что принял решение, которое мне нелегко осуществить. Поэтому помоги, насколько можешь. Но что ты можешь, — мне не приходит на ум. Для твоего выезда при нынешних обстоятельствах нет оснований: путь и дальний и небезопасный, да я и не вижу, чем можешь ты помочь, если приедешь. Будь здорова. Послано в канун ноябрьских нон из Брундисия.

CCCCXII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XI, 6]

Брундисий, 27 ноября 48 г.

Цицерон шлет привет Аттику.

1. Понимаю, что ты встревожен как из-за своей и общей участи, так особенно из-за меня и моей скорби. Эта моя скорбь не только не уменьшается, когда она присоединяет к себе в виде союзника твою скорбь, но даже увеличивается. Вообще ты, при своей проницательности, понимаешь, какое утешение может облегчить меня более всего; ведь ты одобряешь мое решение и говоришь, что в такое время мне не следовало делать ничего другого. Ты также прибавляешь, — хотя это для меня и менее важно, чем твое суждение, но все-таки не маловажно, — что прочие, то есть те, кто имеет вес, одобряют мой поступок. Если бы я так считал, моя скорбь была бы легче.

2. «Верь, — говоришь ты, — мне». — Право, верю, но знаю, как ты жаждешь, чтобы моя скорбь уменьшилась. В том, что я отошел от войны, я никогда не раскаивался: столь сильна была в тех[2005] жестокость, столь силен союз с варварскими племенами[2006], что проскрипция была составлена не поименно, а по родам, что по общему суждению было решено, имущество, принадлежащее всем вам, сделать его[2007] добычей после победы. «Вам», ясно говорю я, ибо именно о тебе всегда помышляли с особенной жестокостью. Поэтому в своем желании я никогда не буду раскаиваться; в решении[2008] — раскаиваюсь. Я предпочел бы поселиться в каком-нибудь городе, пока меня не призовут: я подавал бы меньше поводов к толкам, испытывал бы меньше скорби; это самое не угнетало бы меня. Быть в пренебрежении в Брундисии — тягостно во всех отношениях; что касается переезда ближе, как ты советуешь, то как могу я без ликторов, которых мне дал народ, которые не могут быть отняты у меня, пока я невредим[2009]? Их я совсем недавно, дав им палки, смешал с толпой, подъезжая к городу, во избежание нападения солдат. В течение остального времени я не выходил из дому.

3. Оппию и Бальбу я написал, чтобы они обсудили, каким именно образом мне, по их мнению, подъехать ближе. Верю, что они возьмут на себя почин; ведь они обещают, что для Цезаря будет предметом заботы не только сохранение, но и увеличение моего достоинства, и советуют мне, чтобы я был тверд духом, чтобы я надеялся на все высшее[2010]; за это они ручаются, подтверждают; это было бы для меня более верным, если бы я остался. Но я возвращаюсь к прошлому. Итак, прошу тебя, имей в виду то, что предстоит, и выясни вместе с ними и, если ты сочтешь нужным и если они согласятся на то, чтобы Цезарь более одобрил мой поступок, как бы совершенный по предложению его сторонников, то пусть будут привлечены Требоний, Панса и, если есть, другие, и пусть напишут Цезарю, что все, что я только ни делал, я сделал по их предложению.

4. Болезнь и слабость моей Туллии убивают меня; ты, как я понимаю, очень заботишься о ней, что мне чрезвычайно приятно.

5. Конец Помпея[2011] никогда не внушал мне сомнений; ведь все цари и народы пришли к убеждению о полной безнадежности его дела, так что я считал, что это произойдет, куда бы он ни прибыл. Не могу не горевать о его судьбе; ведь я знал его, как человека неподкупного, бескорыстного и строгих правил.

6. Утешать ли тебя насчет Фанния[2012]? В связи с тем, что ты остался, он высказался в опасном духе; а Луций Лентул выговорил себе дом Гортенсия, сады Цезаря и Байи. Вообще с этой стороны[2013] это происходит в такой же мере; впрочем с той стороны[2014] оно было беспредельным: ведь всех, кто остался в Италии, относили к числу врагов. Но об этом хотелось бы когда-нибудь в более спокойном настроении.

7. Брат Квинт, по слухам, выехал в Азию, чтобы вымолить прощение[2015]. О сыне я ничего не слыхал. Спроси у Диохара, вольноотпущенника Цезаря; я его не видел, он доставил то письмо из Александрии. Он, говорят, видел Квинта в пути или, может быть, уже в Азии. Насколько требуют обстоятельства, жду твоего письма; пожалуйста, постарайся прислать его мне при первой возможности. За три дня до декабрьских календ.

CCCCXIII. Теренции, в Рим

[Fam., XIV, 19]

Брундисий, 27 ноября 48 г.

Марк Туллий Цицерон шлет привет Теренции.

Среди моих величайших страданий я терзаюсь из-за нездоровья нашей Туллии. Подробнее писать тебе об этом мне нечего; ведь я уверен, что это заботит тебя так же сильно. Вы хотите, чтобы я переехал ближе; вижу, что так и следует сделать. Я сделал бы это и ранее, но многое воспрепятствовало мне, и эти препятствия не устранены даже теперь. Но я жду письма от Помпония; пожалуйста, постарайся доставить мне его возможно скорее. Береги здоровье.

CCCCXIV. Теренции, в Рим

[Fam., XIV, 17]

Брундисий, 15 декабря 48 г.

Марк Туллий Цицерон шлет привет своей Теренции.

Если ты здравствуешь, хорошо; я здравствую. Если бы у меня было, о чем писать тебе, я делал бы это и подробнее и чаще. Каково теперь положение, ты видишь. Но как я удручен, ты можешь узнать от Лепты и Требация. Старайся заботиться о здоровье своем и Туллии. Будь здорова.

CCCCXV. Теренции, в Рим

[Fam., XIV, 9]

Брундисий, 17 декабря (?) 48 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет Теренции.

К моим прочим несчастьям присоединилась скорбь из-за нездоровья Долабеллы и Туллии. Вообще не знаю, — ни какое решение принять по поводу всего, ни что делать. Береги, пожалуйста, здоровье свое и Туллии. Будь здорова.

CCCCXVI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XI, 7]

Брундисий, 17 декабря 48 г.

1. Благодарю тебя за письмо, в котором ты старательно написал обо всем, что, как ты решил, касается меня. Итак, пишешь ты, и поведение они одобряют и одобряют, что при мне те же ликторы, как это было разрешено Сестию; ему, я считаю, были разрешены не его ликторы, а данные им[2016]. Ведь он, по слухам, не одобряет тех постановлений сената, которые были приняты после отъезда трибунов[2017]. Поэтому он сможет, если захочет быть верным себе, подтвердить мое право на ликторов.

2. Впрочем, что я о ликторах, когда мне почти приказано выехать из Италии? Ведь Антоний прислал мне копию письма Цезаря к нему, в котором говорилось, что он слыхал, будто бы Катон[2018] и Луций Метелл прибыли в Италию, чтобы открыто находиться в Риме; что он на это не согласен — как бы от этого не произошло каких-либо волнений; что в Италию не допускается никто, кроме тех, чье дело он сам расследовал. И об этом было написано более резко. И вот Антоний в письме просил меня извинить его: он не может не повиноваться этому письму. Тогда я послал к нему Луция Ламию, чтобы он указал, что тот[2019] велел Долабелле написать мне, чтобы я возможно скорее прибыл в Италию; что я на основании его письма и прибыл. Тогда он издал эдикт с оговоркой поименно для меня и Лелия. Этого я совсем не хотел бы; ведь была возможна оговорка без указания имени.

3. О, многочисленные и тяжкие оскорбления! Правда, ты прилагаешь усилия, чтобы смягчить их, и не без успеха; более того, ты уменьшаешь мою скорбь тем самым, что так сильно стараешься уменьшить; пожалуйста, не сочти за бремя делать это возможно чаще. Но лучше всего ты достигнешь того, чего желаешь, если склонишь меня к убеждению, что я не окончательно утратил уважение честных. Впрочем, что ты можешь в этом отношении? Ничего, разумеется. Но если обстоятельства дадут тебе какую-нибудь возможность, это сможет меня чрезвычайно утешить; теперь, правда, этого нет, как я вижу, — но если что-нибудь будет в итоге событий, как это теперь случается. Говорили, что я должен был уехать вместе с Помпеем[2020]. Его конец уменьшил порицание за неисполнение этого долга; но самое большое сожаление вызывает то, что я не поехал в Африку. Я руководствовался следующим соображением: вспомогательными войсками варваров[2021], принадлежащих к самому лживому племени, защищать государство не следует, особенно против войска, часто побеждавшего. Этого, быть может, не одобряют; ведь, по слухам, многие честные мужи приехали в Африку и, как я знаю, были там ранее. По этому поводу я очень беспокоюсь. И здесь нужно, чтобы случилось так, чтобы кто-либо из тех или, если возможно, все предпочли безопасность. Ведь если они будут упорствовать и достигнут, то — что будет со мной, ты предвидишь. Ты скажешь: «А что с ними, если они будут побеждены?». Удар более почетный. Это и терзает меня.

4. Ты, однако, не написал, почему ты не предпочитаешь решения Сульпиция[2022] моему. Хотя оно и не столь славно, как решение Катона, тем не менее оно свободно и от опасности и от скорби. Последнее дело — это дело тех, кто находится в Ахайе. Все-таки они чувствуют себя лучше, чем я, потому что их много в одном месте и, когда они приедут в Италию, они тотчас же приедут домой[2023]. Продолжай смягчать это, как ты и поступаешь, и склонять к одобрению возможно большее число людей.

5. Что касается твоих оправданий[2024], то я и знаю твои доводы и считаю для себя важным, чтобы ты был там хотя бы для того, чтобы обсуждать с теми, с кем потребуется, то, что нужно будет обсуждать насчет меня так же, как то, что ты обсуждал. Прежде всего обрати внимание на следующее: я полагаю, есть много людей, которые донесли или намерены донести Цезарю, что я либо раскаиваюсь в своем решении, либо не одобряю того, что происходит. Хотя и то и другое справедливо, однако они говорят это из вражды ко мне, а не потому, что поняли, что это так. Но все дело в том, чтобы это поддерживали Бальб и Оппий и чтобы расположение Цезаря ко мне укреплялось их частыми письмами. Чтобы так именно и было — ты и приложишь старание.

6. Второе, почему я не хотел бы твоего отъезда[2025], — это то, что Туллия, как ты пишешь, в тебе очень нуждается. О, несчастье! Что мне писать или чего ждать? Буду краток, ведь внезапно пролились слезы. Предоставляю тебе, позаботься ты. Смотри только, чтобы при нынешних обстоятельствах что-нибудь не могло ей повредить. Прости, заклинаю тебя. От плача и скорби не могу дольше задерживаться на этом. Скажу только, что для меня самое приятное — что ты ее любишь.

7. В том, что ты заботишься об отправке писем[2026], которые, по-твоему, нужны, ты поступаешь правильно. Я видел человека, который видел Квинта сына на Самосе, отца — в Сикионе. Им вымолить себе прощение легко. О, если бы они, которые его4 увидят раньше, пожелали, чтобы я был поддержан перед его лицом в такой мере, в какой я желал бы этого им, если бы я только мог!

8. Ты просишь меня принимать в хорошем смысле, если в твоих письмах есть что-нибудь, что уязвляет меня; я, со своей стороны, — в наилучшем и прошу тебя писать мне все открыто, как ты и делаешь, и делать это возможно чаще. Будь здоров. За тринадцать дней до январских календ.

CCCCXVII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XI, 8]

Брундисий, 18 декабря 48 г.

1. Хотя ты, конечно, и видишь, сколь большие заботы одолевают меня, ты все-таки узнаешь о них от Лепты и Требация[2027]. Я несу величайшую кару за свое безрассудство, которое, как ты хочешь, должно казаться мне благоразумием. Но я не препятствую тебе обсуждать это и писать мне возможно чаще. Ведь твои письма несколько облегчают меня в нынешнее время. Нужно, чтобы ты самым настоятельным образом добивался через тех, кто благожелателен ко мне и имеет у него[2028] влияние, особенно же через Бальба и Оппия, — чтобы они писали обо мне самым убедительным образом. Ведь на меня, по слухам, нападает и кое-кто из присутствующих и в письмах. Им следует противодействовать так, как того требует важность дела.

2. Там Фуфий[2029], мой злейший враг. Квинт послал сына не только как просителя за него, но и как моего обвинителя. Он постоянно говорит, что я нападаю на него перед лицом Цезаря, что опровергает сам Цезарь и все его друзья. Однако он не перестает, где бы он ни был, подвергать меня всяческому поношению. Ничего столь невероятного никогда со мной не случалось, ничего столь горького среди этих несчастий. Мне сообщили те, кто слыхал от него, когда он в Сикионе рассказывал многим слушателям о каких-то ужасных делах. Ты знаешь этот способ; быть может, даже изведал. Всё это обратилось против меня. Но я усиливаю скорбь упоминанием и причиняю ее также тебе. Поэтому перехожу вот к чему: позаботься, чтобы Бальб постарался послать кого-нибудь ради этого дела[2030]. Позаботься, пожалуйста, о письмах от моего имени к тем, к кому сочтешь нужным. Будь здоров. За двенадцать дней до январских календ.

CCCCXVIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XI, 9]

Брундисий, 3 января 47 г.

1. Я действовал и неосмотрительно, как ты пишешь, и поспешнее, чем надлежало[2031], и у меня нет никакой надежды, ибо мне препятствуют оговорки в эдиктах[2032]. Если бы они не были составлены благодаря твоему усердию и расположению, мне можно было бы удалиться в какое-нибудь уединенное место; теперь нельзя даже этого. Чем помогает мне то, что я приехал до начала трибуната[2033], если именно то, что я приехал, нисколько не помогает? И на что надеяться мне со стороны того, кто никогда не был мне другом[2034], когда я поражен и уничтожен даже законом[2035]? Письма Бальба ко мне с каждым днем всё холоднее; быть может, многочисленные письма многих к нему[2036] направлены против меня. Погибаю из-за собственной ошибки; ведь никакого зла не причинил мне случай; все навлекла вина. Ведь я сам, хотя и видел характер войны — все неподготовлено и нестойко против тщательно подготовленных, — решил, что мне делать, и принял план действий не столь смелый, сколь простительный для меня, в отличие от прочих.

2. Я уступил или, лучше, повиновался своим. Какой образ мыслей был у одного из них — у того, кого ты мне препоручаешь[2037], ты узнаешь из его писем, которые он послал тебе и другим. Я никогда бы не вскрыл их, если бы дело не велось так; мне была доставлена связка, я развязал — нет ли мне какого-нибудь письма; не было ничего, письмо Ватинию и другое Лигурию; я велел отнести им. Те немедленно, горя от скорби, пришли ко мне, крича о подлости этого человека; они прочли мне письма, полные всяческой брани по отношению ко мне. Тут Лигурий выходит из себя: он ведь знает, что тот был чрезвычайно ненавистен Цезарю, но последний не только отнесся к нему благосклонно, но даже дал ему такие большие деньги из уважения ко мне. Испытав эту скорбь, я пожелал знать, что он написал прочим; ведь я полагал, что для него самого будет гибельным, если его столь большая подлость обнаружится; я узнал, что в таком же роде. Посылаю тебе. Если ты сочтешь полезным отдать их ему самому, ты отдашь. Мне это нисколько не вредит. Что касается того, что они распечатаны, то у Помпонии[2038], я полагаю, есть его печать. Усвоив себе в начале плавания эту резкость, он причинил мне такую скорбь, что я впоследствии слег, и теперь он, говорят, старается не столько в свою пользу, сколько против меня.

3. Так меня удручают все обстоятельства; едва могу выдержать их или совсем не могу никоим образом. Среди этих несчастий есть одно, превосходящее все, — что я оставляю ту несчастную[2039] лишенной наследства, всего имущества. Поэтому я очень хотел бы, чтобы ты заботился, как ты обещаешь; ведь никого другого, кому я мог бы ее поручить, у меня нет, так как и для матери, как я понял, уготовлено то же, что и для меня[2040]. Но если ты со мной не встретишься, считай, что она достаточно препоручена тебе, и смягчи по отношению к ней дядю, насколько сможешь. Пишу это тебе в день своего рождения. О, если бы я в тот день не был взят на руки[2041] или если бы впоследствии ничто не родилось от той же матери! Плач не дает мне продолжать.

CCCCXIX. Теренции, в Рим

[Fam., XIV, 16]

Брундисий, 4 января 47 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет своей Теренции.

Если ты здравствуешь, хорошо; я здравствую. Хотя мое положение и таково, что мне нечего ожидать писем от тебя или писать тебе, тем не менее каким-то образом я и сам жду ваших писем и вам пишу, когда у меня есть человек, чтобы доставить их. Волумния[2042] должна была быть более обязательной по отношению к тебе, чем была, и то, что она сделала, могла делать внимательнее и осмотрительнее. Впрочем есть другое, что требует моей большой заботы и причиняет более сильную скорбь, что угнетает меня так, как хотели те, кто принудил меня отказаться от своего мнения. Береги здоровье. В канун январских нон.

CCCCXX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XI, 10]

Брундисий, 19 января 47 г.

1. К моим невероятным огорчениям прибавляется кое-что новое от того, что мне сообщают о Квинтах. Мой родственник Публий Теренций, вместо старшины, ведал в Азии пошлинами и пастбищными сборами[2043]. За пять дней до декабрьских ид он видел Квинта сына в Эфесе и любезно пригласил его ввиду нашей дружбы. Когда он стал расспрашивать его обо мне, тот, как он передавал, сказал ему, что он злейший враг мне, и показал ему свиток с речью против меня, которую он собирался держать перед Цезарем; Теренций привел много возражений против его безумия; впоследствии в Патрах Квинт отец говорил с ним о многом в духе подобной же подлости; о бешенстве его ты можешь заключить из тех писем, которые я тебе послал. Я уверен, что это причиняет тебе скорбь; меня это терзает и тем более, что у меня, полагаю я, даже не будет возможности привлечь их к суду.

2. Что касается африканских дел, то меня извещают совсем не о том, о чем писал ты. Говорят, нет ничего более стойкого, ничего более подготовленного. Вдобавок Испания[2044] и враждебное отношение в Италии, не прежняя сила и настроение легионов, в Риме дело погибло. На чем же мне успокаиваться, если не за чтением твоих писем? Они были бы, конечно, более частыми, если бы у тебя было что-либо, от чего мое огорчение, по-твоему, могло бы уменьшиться. Тем не менее, прошу тебя, не переставай писать мне, что бы ни было, а тех, которые столь жестокие недруги мне, если не можешь ненавидеть, все-таки осуждай не для того, чтобы принести какую-нибудь пользу, но чтобы они[2045] почувствовали, что я дорог тебе. Напишу тебе больше, если ты ответишь мне на то письмо, которое я недавно отправил тебе. Будь здоров. За одиннадцать дней до февральских календ.

CCCCXXI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XI, 11]

Брундисий, 8 марта 47 г.

1. Обессиленный терзаниями от величайшей скорби я, даже если бы было, о чем я должен был бы написать тебе, не мог бы легко исполнить это, а тем более, когда нет ничего, о чем бы следовало написать, особенно раз не появляется даже какой-нибудь надежды на лучшее. Таким образом, я теперь не жду даже твоих писем, хотя они всегда приносят что-нибудь, чего я бы хотел. Поэтому пиши, когда будет, с кем отправлять. На твое последнее, которое я уже давно получил, мне нечего написать в ответ; ведь за длинный промежуток времени все, как я вижу, без перемен. Твердо то, что должно быть, — чтобы я нес тяжелейшую кару за свою глупость[2046].

2. Публию Саллюстию следует уплатить 30 000 сестерциев, которые я получил от Гнея Саллюстия. Пожалуйста, позаботься, чтобы они были уплачены без задержки. Я написал об этом Теренции. И это уже почти израсходовано. Поэтому, пожалуйста, позаботься вместе с ней, чтобы было, чем мне пользоваться. Я, быть может, смогу взять здесь, если буду знать, что там будет приготовлено; но пока не буду знать этого, я ничего не осмелюсь взять. Каково состояние всех моих дел, ты видишь: нет несчастья, которого я бы не терпел и не ожидал. Скорбь из-за этого тем тяжелее, чем больше вина. Тот[2047] не перестает поносить меня в Ахайе. Твое письмо, видимо, не принесло никакой пользы. Будь здоров. За семь дней до мартовских ид.

CCCCXXII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XI, 12]

Брундисий, 8 марта 47 г.

1. Кефалион вручил мне письмо от тебя за семь дней до мартовских ид, вечером; но в этот день утром я отправил письмоносцев, которым дал письмо к тебе. Однако, прочитав твое письмо, я счел нужным хоть что-нибудь написать в ответ, особенно потому, что ты сообщаешь о своем сомнении, как именно намерен я объяснить Цезарю свой отъезд — тогда, когда я выехал из Италии. Новое объяснение мне совершенно не нужно; ведь я часто писал ему и многим поручал передать ему, что я не мог, хотя и желал, выносить людские толки, и многое в этом смысле. Ведь я менее всего хотел, чтобы он полагал, будто я в столь важном деле руководствовался не своими соображениями. Впоследствии, когда мне было прислано письмо от Бальба Корнелия младшего с указанием, что тот[2048] считает брата Квинта «боевым рожком»[2049] моего отъезда (так ведь он и написал), я, еще не узнав, что Квинт обо мне написал многим, хотя, находясь со мной, он и высказал и совершил много жестокого по отношению ко мне, — тем не менее написал Цезарю в таких выражениях:

2. «О брате моем Квинте я беспокоюсь не менее, чем о себе самом, но в своем нынешнем положении не осмеливаюсь препоручать его тебе. Однако осмелюсь просить тебя только об одном, о чем тебя молю, — не считай, что им было что-либо совершено с тем, чтобы ослабить мои обязательства перед тобой или мою любовь к тебе; считай, что он скорее был создателем нашего союза и спутником при моем отъезде, не предводителем. Поэтому в прочем ты воздашь ему столько, сколько требует твоя доброта и ваша дружба. Еще и еще настоятельно прошу тебя, чтобы не оказалось, что я повредил ему в твоих глазах».

3. Поэтому, если у меня будет какая-нибудь встреча с Цезарем, то — хотя я и не сомневаюсь, что он будет к нему мягок, и он об этом уже объявил — я тем не менее буду тем, кем был всегда. Но, как вижу, нам следует гораздо больше беспокоиться из-за Африки, которая, как ты пишешь, с каждым днем укрепляется, подавая надежду скорее на соглашение, нежели на победу. О, если бы это было так! Но я понимаю, что это совершенно иначе, и полагаю, что ты так и думаешь, но иначе пишешь не ради того, чтобы обмануть, но чтобы ободрить меня, особенно когда к Африке присоединяется также Испания[2050].

4. Ты советуешь мне написать Антонию и прочим; если тебе покажется, что нужно что-либо, пожалуйста, сделай то, что ты часто делал[2051]; ведь мне не приходит на ум ничего, о чем я бы счел нужным написать. Что касается того, что я, по слухам, несколько воспрянул духом, то как можешь ты это считать, видя, что к прежним огорчениям присоединяются прекрасные поступки зятя[2052]? Все-таки, пожалуйста, не переставай писать мне, насколько ты сможешь, если даже у тебя не будет о чем писать. Ведь твои письма всегда приносят мне что-нибудь. Наследство Лалеона я принял; ведь я считаю, что принятие было простым[2053], так как мне ничего не было прислано. За семь дней до мартовских ид.

CCCCXXIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XI, 13]

Брундисий, 9 (?) марта 47 г.

1. От вольноотпущенника Мурены я до сего времени не получил ни одного письма. То, на которое я отвечаю, вручил Публий Сисер. Ты пишешь о письме Сервия отца, а также, что Квинт приехал в Сирию, о чем некоторые, по твоим словам, извещают; даже это не верно. Ты хочешь узнать, как ко мне относится и отнесся каждый из тех, кто сюда приехал; никто не относится враждебно, как я понял. Насколько это для меня важно, ты, я наверное знаю, можешь судить. Для меня невыносимо до боли всё, а особенно то, что я, как вижу, очутился в таком положении, что полезным мне кажется одно только то, чего я никогда не хотел.

Публий Лентул отец, говорят, на Родосе[2054], в Александрии сын, и известно, что Гай Кассий выехал из Родоса в Александрию.

2. Квинт в письме оправдывается передо мной в гораздо более резких выражениях, чем тогда, когда он возводил на меня самые тяжкие обвинения[2055]. Ведь он говорит, что понимает из твоего письма твое недовольство тем, что он резко написал обо мне многим, и потому раскаивается, что оскорбил тебя; но он поступил справедливо. Потом он самым свинским образом расписывает, по каким причинам он это сделал. Но ни в настоящее время, ни ранее он не проявил бы своей ненависти ко мне, если бы не увидел, что я подавлен всем случившимся. О, если бы я хотя бы путем ночных переездов, как ты написал, оказался ближе к тебе! Теперь не могу предположить ни где я тебя увижу, ни когда.

3. Что касается сонаследников Фуфидия, то у тебя не было оснований писать мне; ведь они требуют полагающееся, а я, что бы ты ни совершил, признал бы сделанным правильно.

4. Что касается покупки фрусинского владения, то ты уже давно понял мое желание. Хотя мои дела были тогда в лучшем положении, и мне не казалось, что они будут в столь безнадежном, тем не менее мое желание то же. Как осуществить это, решишь сам и подумай, пожалуйста, насколько сможешь, откуда достать для меня деньги, необходимые на расходы. Если у меня и были какие-то средства, я предоставил их Помпею[2056] тогда, когда мне казалось, что я делаю это разумно. Поэтому я тогда и взял у твоего управляющего усадьбой и занял у других. Теперь Квинт в письме жалуется, что я не дал ничего ему, когда и он не просил меня, и сам я не видел этих денег. Подумай, пожалуйста, что можно довести до конца и какой дать мне совет насчет всего; обстоятельства дела ты знаешь.

5. Писать дальше мне мешает скорбь. Если, по твоему мнению, о чем-нибудь понадобится кое-кому написать от моего имени, пожалуйста, сделай это, как обычно, и всякий раз, как у тебя будет возможность отправить мне письмо, пожалуйста, не упускай ее. Будь здоров.

CCCCXXIV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XI, 14]

Брундисий, приблизительно 25 апреля 47 г.

1. Меня не оскорбляет правдивость твоего письма — то, что ты даже не начинаешь, как ты имел обыкновение, утешать меня, подавленного как общими, так и личными несчастьями, и признаешь, что это уже невозможно. Ведь они не те, что были ранее, когда я, как ни в чем другом, был уверен, что у меня есть спутники и союзники. Ведь все, просившие о помиловании, находящиеся в Ахайе и Азии, которые не были прощены, а также те, которые были прощены, говорят, намерены отплыть в Африку. Таким образом, кроме Лелия[2057], у меня нет ни одного сообщника; он, однако, в лучшем положении в том отношении, что он уже принят обратно[2058].

2. Что касается меня, не сомневаюсь, что он[2059] написал Бальбу и Оппию, которые известили бы меня, а также поговорили бы с тобой, если бы было что-нибудь более радостное. Поговори, пожалуйста, об этом с ними и напиши мне, что они тебе ответят — не потому, чтобы избавление, обещанное им[2060], было сколько-нибудь надежным, но все-таки кое-что можно будет обдумать и предусмотреть. Хотя я и страшусь встречи со всеми, особенно с этим зятем, тем не менее не нахожу среди столь великих несчастий ничего другого, чего я мог бы желать.

3. Квинт продолжает свое, как мне написали Панса и Гирций; он также, говорят, направляется с прочими в Африку. Я напишу Минуцию в Тарент и пошлю твое письмо. Тебе напишу, что мне удалось. Я удивился бы, что ты мог уплатить 30 000 сестерциев, если бы имения Фуфидия[2061] не давали много. Тем не менее с нетерпением жду тебя, которого очень хочу увидеть, если это возможно каким-нибудь образом (ведь этого требуют обстоятельства). Уже завершается последнее; каково оно, там легко решить, здесь — труднее. Будь здоров.

CCCCXXV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XI, 15]

Брундисий, 14 мая 47 г.

1. Так как ты приводишь справедливые причины, почему я не могу видеть тебя в настоящее время, скажи, пожалуйста, что мне следует делать. Ведь он[2062], по-видимому, удерживает Александрию так, что ему даже совестно писать о том, а эти, по-видимому, теперь прибудут из Африки, а находившиеся в Ахайе[2063] опять-таки намерены возвратиться к ним из Азии или задержаться в каком-либо свободном месте. Что же мне, по-твоему, делать? Совет, вижу я, труден. Ведь я одинок или с другим[2064], для которого и нет возврата к тем[2065] и не появляется никакой надежды со стороны этих[2066]. Тем не менее я хотел бы знать твое мнение; наряду с другими обстоятельствами, это было причиной, отчего я желал бы видеть тебя, если бы это было возможно.

2. Что Минуций уплатил только 12 000, я писал тебе ранее. Пожалуйста, постарайся, чтобы было уплачено остальное. Квинт написал мне не только без большой мольбы, но самым резким образом, а сын проявляет удивительную ненависть. Нельзя себе представить ни одного несчастья, которое не угнетало бы меня. Тем не менее все легче, чем скорбь по поводу проступка[2067], и величайшая и вечная. Если бы я намеревался иметь сообщников в этом проступке — тех, кого я считал сообщниками, — то все-таки это было бы слабым утешением. Но у всех других есть оправдание, у меня — никакого. Одни, будучи взяты в плен, другие, будучи отрезаны, не вызывают сомнения насчет их намерений, особенно, разумеется, раз они вышли из окружения и оказались вместе. Тех же, кто по своей воле явился к Фуфию[2068], можно счесть только трусами. Но есть много таких, которые будут приняты обратно, каким бы образом они ни пожелали вернуться к тем. Тем менее следует тебе удивляться, что я не могу не поддаться столь великой скорби. Ведь только мой проступок не может быть заглажен и, быть может, Лелия. Но легче ли мне от этого? Ведь даже Гай Кассий[2069], говорят, переменил свое решение ехать в Александрию[2070].

3. Пишу это тебе не потому, чтобы ты мог рассеять тревогу, но чтобы узнать, не добавишь ли ты чего-нибудь к тому, что меня удручает; к этому присоединяется зять[2071] и прочее, о чем плач не дает мне писать. Более того, даже сын Эзопа меня терзает[2072]. Положительно нет недостатка ни в чем, что бы не делало меня несчастнейшим. Но возвращаюсь к первому вопросу: что, по-твоему, следует сделать — незаметно ли переехать куда-нибудь поближе, или же пересечь море? Ибо оставаться здесь дольше невозможно.

4. Почему ничего не удалось завершить насчет имений Фуфидия? Ведь условие было такого рода, когда обычно не бывает спора, так как та часть, которая кажется меньшей, может быть пополнена путем продажи с торгов[2073]. Спрашиваю об этом не без причины, ибо подозреваю, что сонаследники считают мое дело сомнительным и потому предпочитают, чтобы дело было без движения. Будь здоров. Канун майских ид.

CCCCXXVI. Теренции, в Рим

[Fam., XIV, 8]

Брундисий, 2 июня 47 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет Теренции.

Если ты здравствуешь, хорошо; я здравствую. Пожалуйста, внимательнейшим образом заботься о своем здоровье; ведь мне и написали и рассказали, что у тебя внезапно приключилась лихорадка. Тем, что ты быстро известила меня о письме от Цезаря, ты сделала мне приятное. И впредь, если понадобится, если произойдет что-нибудь новое, дай мне знать. Береги здоровье. Будь здорова. Отправлено за три дня до июньских нон.

CCCCXXVII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XI, 16]

Брундисий, 3 июня 47 г.

1. Что то письмо[2074] совершенно не утешает меня, происходит не по моей вине, по крайней мере, в настоящее время (ведь проступок совершен раньше). Ведь оно и искусно написано и вызывает большие подозрения, что не от него; полагаю, что ты обратил на них внимание. Что касается выезда навстречу, то я поступаю так, как ты советуешь. Ведь его приезда никто не ждет, а те, кто приезжает из Азии, говорят, что нет никаких слухов о мире, в надежде на который я и поддался этому обману. Не вижу ничего, на что мне следовало бы надеяться, особенно теперь, когда этот удар получен в Азии[2075], в Иллирике[2076], в случае с Кассием[2077], в самой Александрии[2078], в Риме[2079], в Италии[2080]. Я, со своей стороны, даже если собирается возвратиться тот, кто, как говорят, ведет войну до сего времени[2081], считаю, что дело будет завершено[2082] все-таки до его возвращения.

2. Но ты пишешь, что у честных возникла некоторая радость, как только появились слухи насчет письма; ты, право, не пропускаешь ничего, в чем, по-твоему, есть какое-то утешение, но меня нельзя склонить к убеждению, что кто-нибудь из честных полагает, будто бы какое-либо избавление представляло для меня такую ценность, чтобы я просил о нем того[2083], и тем менее, что у меня теперь даже нет ни одного сообщника в этом образе действий. Те, кто в Азии, ждут исхода событий; даже находящиеся в Ахайе возлагают надежду на прощение на Фуфия[2084]. Вначале они испытывали тот же страх и у них было то же решение, что и у меня; задержка в Александрии их дело улучшила, мое погубила[2085].

3. Поэтому прошу тебя теперь о том же, о чем и в предыдущем письме: если ты заметишь при этих безнадежных обстоятельствах что-нибудь такое, что мне, по-твоему, следует сделать, укажи мне. Если эти[2086] примут меня, чего, как видишь, нет, то всё же, пока будет война, не нахожу, что мне делать и где быть; если же меня отвергнут, то тем менее. Поэтому жду твоего письма и прошу написать мне его без колебания.

4. Ты советуешь мне написать Квинту об этом письме[2087]; я сделал бы это, если бы то письмо доставило мне какое-нибудь удовольствие. Впрочем, некто написал мне в таких выражениях: «Применительно к нынешним несчастьям я нахожусь в Патрах не против своего желания; я был бы с большим удовольствием, если бы твой брат говорил о тебе то, что я хотел бы слышать». Ты говоришь, что он[2088] пишет тебе, будто бы я не отвечаю ни на одно письмо; я получил от него одно; ответ на него я дал Кефалиону, которого в течение многих месяцев задерживали бури. О том, что Квинт сын написал мне самым резким образом, я уже писал тебе ранее.

5. Последнее, о чем я тебя прошу: если ты считаешь, что это правильно, и можешь взять это на себя, то вместе с Камиллом[2089] посоветуйте Теренции составить завещание. Обстоятельства требуют, чтобы она позаботилась об удовлетворении тех, кому она должна. От Филотима слыхали, что кое в чем она поступает нечестно. Этому едва ли можно верить, но во всяком случае, если что либо может произойти, следует это предусмотреть. Пожалуйста, пиши мне обо всем и особенно — какого ты мнения о том, насчет чего я нуждаюсь в твоем совете[2090]; хотя бы ты даже ничего не придумал: последнее будет для меня признаком безнадежности положения. За два дня до июньских нон.

CCCCXXVIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XI, 17]

Брундисий, 12 или 13 июня 47 г.

1. Это письмо я даю спешно выезжающим чужим письмоносцам. Оттого оно и более кратко, а также потому, что я собирался отправить своих. Туллия приехала ко мне в канун июньских ид и очень многое рассказала мне о твоем внимании и расположении к ней и вручила три письма. Я же от ее доблести, доброты и преданности не только не получил того наслаждения, какое должен был получить от несравненной дочери, но даже испытал невероятную скорбь от того, что такой ум постигла такая судьба и что это происходит без какого бы то ни было проступка с ее стороны, по моей величайшей вине. Поэтому я уже не жду от тебя ни утешения, к которому ты, я вижу, хочешь прибегнуть, ни совета, которого я не могу получить, и на основании предыдущих писем и последнего понимаю, что ты не раз пробовал всё.

CCCCXXIX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XI, 17a]

Брундисий, 14 июня 47 г.

1. Я думал послать к Цезарю Цицерона с Саллюстием[2091]. Что касается Туллии, то я не видел причин держать ее при себе дольше среди столь сильной общей печали. Поэтому я собирался отослать ее к матери, как только она согласится. Считай, что в воздаяние за то письмо, которое ты написал как утешительное, я написал то, что, как ты сам понимаешь, могло быть ответом.

2. Ты пишешь, что Оппий говорил с тобой; его слова не расходятся с моим предположением. Но я не сомневаюсь, что их[2092] никак не убедить в том, будто я могу одобрить то, что они делают, что бы я ни говорил. Однако буду проявлять умеренность, какую смогу. Впрочем, какое для меня имеет значение, если я навлеку на себя их ненависть, — не понимаю.

3. Вижу, что веские причины препятствуют тебе приехать ко мне, и это меня глубоко огорчает. Никто не извещает, что он[2093] уехал из Александрии, и известно, что оттуда никто не выезжал даже после мартовских ид и что со дня декабрьских ид он не отправил ни одного письма[2094]. Из этого ты понимаешь, что то сообщение о письме, отправленном за четыре дня до февральских ид, которое не имело бы значения, будь оно даже верным, — неверно. Знаю, что Луций Теренций выехал из Африки и прибыл в Пест. Я хотел бы знать, что он сообщает, или как он уехал, или что происходит в Африке. Его, говорят, выпустили при посредстве Насидия. Напиши мне, пожалуйста, как обстоит дело, если выяснишь. Насчет 10 000 сестерциев сделаю, как ты пишешь. Будь здоров. За шестнадцать дней до квинтильских календ.

CCCCXXX. Теренции, в Рим

[Fam., XIV, 11]

Брундисий, 15 июня 47 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет своей Теренции.

Если ты здравствуешь, хорошо; я здравствую. Наша Туллия приехала ко мне в канун июньских ид. Ее необычайная доблесть и исключительная доброта причинили мне еще более сильную скорбь оттого, что по моему небрежению судьба ее далеко не такова, какой требовала ее дочерняя любовь и достоинство[2095]. У меня есть намерение послать Цицерона к Цезарю и вместе с ним Гнея Саллюстия. Если он поедет, извещу тебя. Тщательно береги свое здоровье. Будь здорова. За шестнадцать дней до квинтильских календ.

CCCCXXXI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XI, 18]

Брундисий, 19 июня 47 г.

1. Об отъезде его[2096] из Александрии до сего времени никаких слухов; наоборот, полагают, что он в большом затруднении. Поэтому не посылаю Цицерона, как я решил, и прошу тебя вызволить меня отсюда. Ведь любое мучение лучше, чем оставаться здесь. Об этом я написал и Антонию, и Бальбу, и Оппию. Будет ли война в Италии[2097], воспользуются ли флотами, — мне менее всего подобает находиться здесь; быть может, будет и то и другое, второе — во всяком случае.

2. Вообще из слов Оппия, о которых ты мне написал, я пенял, каков их[2098] гнев, но прошу тебя его смягчить. Я уже совсем ничего не жду, кроме несчастий, но более гибельного положения, чем то, в каком я теперь, не может создаться. Поэтому поговори, пожалуйста, и с Антонием и с этими[2099] и облегчи положение, как сможешь, и возможно скорее ответь мне насчет всего. Будь здоров. За одиннадцать дней до квинтильских календ.

CCCCXXXII. Теренции, в Рим

[Fam., XIV, 15]

Брундисий, 19 июня 47 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет своей Теренции.

Если ты здравствуешь, хорошо. Как я писал тебе ранее, я решил послать Цицерона навстречу Цезарю, но изменил свое намерение, так как ничего не слыхал о его прибытии. Что касается остального, то хотя ничего нового и не было, тем не менее ты сможешь узнать у Сикки, чего я хочу и что нахожу нужным при нынешних обстоятельствах. Туллию до сего времени оставляю у себя. Заботливо береги свое здоровье. Будь здорова. За одиннадцать дней до квинтильских календ.

CCCCXXXIII. Теренции в Рим

[Fam., XIV, 21]

Брундисий, июнь 47 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет своей Теренции.

Если ты здравствуешь, хорошо; я здравствую. Приложи старания, чтобы выздороветь. Предусмотри и прими необходимые меры, которые могут потребоваться в зависимости от времени и обстоятельств, и обо всем шли мне письма возможно чаще. Будь здорова.

CCCCXXXIV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XI, 25]

Брундисий, 5 июля 47 г.

1. Я легко соглашаюсь с твоим письмом, в котором ты многословно излагаешь, что не можешь мне помочь никаким советом. Во всяком случае не существует утешения, которое могло бы облегчить мою скорбь. Ведь ничего не навлек на меня случай (это следовало бы перенести), но я все совершил вследствие заблуждений и слабости духа и тела. О, если бы самые близкие предпочли их врачевать! Поэтому, раз у меня не появляется никакой надежды ни на твой совет, ни на какое-нибудь утешение, впредь не буду просить этого у тебя; я только хотел бы, чтобы ты не переставал писать мне обо всем, что ни придет тебе на ум, когда у тебя будет, с кем послать, и пока будет, кому послать письмо; продолжительным это не будет[2100].

2. Есть слух, что он[2101] выехал из Александрии, — ненадежный, возникший на основании письма Сульпиция. Впоследствии его подтвердили все посланцы. Предпочитать ли мне, чтобы он был верным или ложным, не знаю, так как это не имеет никакого значения для меня.

3. Я уже давно писал тебе о завещании[2102]; я хотел бы, чтобы оно могло храниться у кого-нибудь надежного. Я уничтожен и сражен глупостью этой несчастнейшей[2103], ничего подобного, по-моему, никогда не рождалось. Если я чем-либо могу сколько-нибудь ей помочь, жажду твоего совета. Вижу, что это такая же трудность, как и дать совет прежде. Однако это тревожит меня больше, чем все. При втором взносе[2104] я был слеп. Я предпочел бы другое, но дело прошлое. Молю тебя, если при гибельном положении можно собрать, сохранить в безопасном месте что-нибудь из серебра и достаточно многое из обстановки, приложи старания. Ибо мне кажется, что уже наступает конец и не будет никаких условий для мира, а то, что существует, погибнет даже без противника. Об этом кстати поговори также с Теренцией, если найдешь нужным. Я не в силах писать всё. Будь здоров. За два дня до квинтильских нон.

CCCCXXXV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XI, 23]

Брундисий, 9 июля 47 г.

1. Камилл написал мне, что ты говорил с ним о том, о чем я письменно просил тебя снестись с ним[2105]. Я ждал твоего письма; впрочем, не вижу, чтобы то могло быть изменено, если оно не таково, как надлежит. Но после того как я от него получил письмо, я пожелал получить твое, хотя и считал, что ты не располагаешь известиями. Только бы ты был здоров; ведь ты писал, что страдаешь каким-то нездоровьем.

2. За семь дней до квинтильских ид из Родоса приехал некий Агусий. Он сообщил, что Квинт сын отправился к Цезарю за три дня до июньских календ, что за день до того Филотим приехал на Родос с письмом для меня. Самого Агусия ты выслушаешь; но он ехал несколько медленно. Поэтому я постарался дать письмо едущему быстро. Что в том письме, не знаю, но брат Квинт очень поздравляет меня. Со своей стороны при таком моем проступке не могу даже мысленно представить себе, что могло бы быть терпимым для меня.

3. Молю тебя подумать об этой несчастной[2106]: и о том, о чем я писал тебе в последний раз, — чтобы было сделано что-нибудь для предотвращения нищеты, а также о самом завещании. Я хотел бы сначала первого, но я боялся всего; в наихудшем положении самое лучшее — это был развод. Я сделал бы что-нибудь, достойное мужа, либо из-за новых долговых записей[2107], либо из-за ночных нападений, либо из-за Метеллы, либо из-за всех зол. И имущество не погибло бы и казалось бы, что я обладаю некоторым мужским ожесточением. Хорошо помню твое письмо, но также и то время; впрочем, любое было лучше. Теперь же он сам, по-видимому, объявляет[2108], ибо я слыхал о статуе Клодия[2109]. Чтобы мой зять поступил именно так и ввел новые долговые записи? Итак, я, как и ты, нахожу нужным послать извещение[2110]. Быть может, он потребует третьего взноса. В таком случае подумай, тогда ли, когда будет исходить от него, или раньше. Если буду иметь какую-нибудь возможность, попытаюсь повидать тебя, хотя бы совершая ночные переезды. Пожалуйста, пиши и об этом, и, если что-нибудь будет, что для меня важно знать. Будь здоров.

CCCCXXXVI. Теренции, в Рим

[Fam., XIV, 10]

Брундисий, 9 июля 47 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет своей Теренции.

О том, что мне казалось нужным[2111], я написал Помпонию позже, чем надлежало. Если ты переговоришь с ним, то поймешь, чего я хочу. Так как я написал ему, писать более открыто не было необходимости. Пожалуйста, напиши мне возможно скорее о том деле и о прочих делах. Тщательно береги здоровье. За шесть дней до квинтильских ид.

CCCCXXXVII. Теренции, в Рим

[Fam., XIV, 13]

Брундисий, 10 июля 47 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет своей Теренции.

В последнем письме я писал тебе о посылке извещения[2112]; какова его[2113] сила в настоящее время и каково возбуждение толпы, не знаю. Если и следует опасаться разгневанного, то все-таки от него, быть может, произойдет спокойствие. Ты оценишь, каково положение в целом, и сделаешь то, что сочтешь наименьшим несчастьем при самых несчастных обстоятельствах. Будь здорова. За пять дней до квинтильских ид.

CCCCXXXVIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XI, 19]

Брундисий, 22 июля 47 г.

1. Когда я мог дать письмо твоим, я не пропускал случая, хотя мне и не о чем было писать. Ты же пишешь мне и реже, чем обычно, и короче, я уверен, оттого, что не располагаешь ничем, что я, по-твоему, могу с удовольствием прочесть или узнать. Но, пожалуйста, пиши, если что-нибудь будет, каким бы оно ни было. Однако есть одно, желанное для меня — не идет ли, может быть, речь о мире; лично у меня на это нет никакой надежды; но так как ты[2114] иногда слегка намекаешь на это, ты заставляешь меня надеяться на то, чего едва ли можно желать.

2. Филотим, говорят, — в секстильские иды. О том[2115] у меня больше нет известий. Пожалуйста, ответь мне на то, о чем я писал тебе ранее. Мне, который никогда не принимал никаких предосторожностей, достаточно столько времени, чтобы иметь возможность принять какие-нибудь предосторожности в соответствии с самыми дурными обстоятельствами. Будь здоров. За десять дней до секстильских календ.

CCCCXXXIX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XI, 24]

Брундисий, 6 августа 47 г.

1. То, что ты недавно написал мне и обо мне Туллии (ты хочешь, чтобы последнее также попало ко мне), я чувствую, справедливо. Тем я и несчастнее, — хотя, казалось, и нечего прибавить, — что мне, после того как я подвергся величайшей несправедливости, безнаказанно нельзя не только гневаться[2116], но даже испытывать скорбь. Итак, это следует перенести. Когда я это перенесу, все-таки придется вытерпеть то, против чего ты советуешь мне принять предосторожности. Ведь я совершил такую провинность, что она при всяком положении и настроении народа, по-видимому, приведет к одним и тем же последствиям.

2. Но берусь за письмо сам, ибо мне придется обсудить следующее более тайно: позаботься, прошу тебя, даже теперь о завещании, которое составлено тогда, когда она[2117] начала испытывать затруднения. Тебя, уверен я, она не потревожила; ведь она даже меня не просила. Но допустим, что это так; раз ты уже дошел до разговора об этом, ты сможешь посоветовать ей доверить кому-нибудь, чье имущество вне опасности в связи с этой войной; со своей стороны, я хотел бы, чтобы именно тебе, если бы она захотела того же. От нее, несчастной, я скрываю, что боюсь этого[2118]. Что касается другого, то я, право, знаю, что теперь невозможно ничего продать, но можно отложить и спрятать, чтобы оно не подверглось разорению, которое угрожает.

3. Ведь когда ты пишешь мне, что мое и твое имущество будет в распоряжении Туллии, то, что твое — верю, но какое сможет быть мое? Что же касается Теренции (умалчиваю о прочем, что неисчислимо), то что можно прибавить к этому? Ты написал, чтобы она послала обменное письмо[2119] на 12 000 сестерциев; таков, по твоим словам, остаток денег. Она послала мне 10 000 и приписала, что таков остаток. Раз она отняла так мало от малого, ты понимаешь, что она сделала при очень большой сумме.

4. Филотим не только не является совсем, но даже письменно или через посланца не извещает меня, что он сделал. Те, кто приезжает из Эфеса, сообщают, что видели, как он обращался к суду по поводу своих спорных дел; однако последние (ведь это правдоподобно), возможно, откладываются до прибытия Цезаря. Таким образом, по моему мнению, либо у него ничего нет, что бы ему, по его мнению, следовало поскорее доставить мне, либо я в своих несчастьях в таком пренебрежении, что даже если у него что-либо и есть, он, пока не закончит всех своих дел, не заботится о том, чтобы сообщить об этом мне. Право, это причиняет мне сильную скорбь, но не такую, какую, по-видимому, должно причинять. Ведь я не считаю, чтобы что-нибудь имело для меня меньшее значение, нежели то, что сообщается оттуда[2120]. Почему это, ты, я уверен, понимаешь.

5. Ты советуешь мне применяться к обстоятельствам в выражении своего лица и высказываниях; хотя это и трудно, я тем не менее приказал бы себе, если бы считал, что это имеет какое-нибудь значение для меня. Ты считаешь, пишешь мне, что дело в Африке может быть улажено посредством писем[2121]; я хотел бы, чтобы ты написал, почему ты так считаешь. Мне не приходит на ум ничего, почему я счел бы это возможным. Все-таки, если будет что-либо, сколько-нибудь утешительное, пожалуйста, напиши мне; если же, как я предвижу, не будет ничего, — то об этом самом и напиши. А я напишу тебе, если что-нибудь раньше услышу. Будь здоров. За семь дней до секстильских ид.

CCCCXL. Теренции, в Рим

[Fam., XIV, 24]

Брундисий, 11 августа 47 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет своей Теренции.

Если ты здравствуешь, хорошо; я здравствую. До сего времени не знаю ничего определенного ни о прибытии Цезаря, ни о письме, которое, как говорят, у Филотима. Если что-нибудь выясню, тотчас же сообщу тебе. Старайся беречь свое здоровье. Будь здорова. За два дня до секстильских ид.

CCCCXLI. Теренции, в Рим

[Fam., XIV, 23]

Брундисий, 12 августа 47 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет своей Теренции.

Если ты здравствуешь, хорошо; я здравствую. Наконец, мне вручено довольно благожелательное письмо от Цезаря, а сам он, говорят, прибудет скорее, чем полагают. Выеду ли я навстречу ему, или же буду ожидать его здесь, сообщу тебе, когда решу. Пожалуйста, возможно скорее отошли ко мне письмоносцев. Тщательно береги здоровье. Будь здорова. Отправлено в канун секстильских ид.

CCCCXLII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XI, 20]

Брундисий, 15 августа 47 г.

1. За шестнадцать дней до сентябрьских календ из Селевкии Пиерийской[2122] на двадцать восьмой день приехал Гай Требоний, который, по его словам, в Антиохии у Цезаря видел Квинта сына с Гирцием; они без всякого труда добились насчет Квинта всего, чего хотели[2123]. Я радовался бы этому больше, если бы то, чего добились, содержало что-либо подающее твердую надежду. Но и другого следует бояться со стороны других и Квинтов[2124], и то, что дается им самим[2125], как господином, опять-таки находится в его же власти.

2. Даже Саллюстия[2126] простил он; вообще он, говорят, не отказывает никому, а это само по себе подозрительно — он откладывает расследование. Марк Галлий, сын Квинта, возвратил Саллюстию рабов...[2127] Он прибыл, чтобы перевести легионы в Сицилию; по его словам, Цезарь из Патр отправится прямо туда. Если он это сделает, я перееду куда-нибудь ближе, что предпочел бы сделать ранее. С нетерпением жду твоего письма в ответ на то, в котором я недавно просил у тебя совета. Будь здоров. За пятнадцать дней до сентябрьских календ.

CCCCXLIII. Гаю Кассию Лонгину, в провинцию Азию

[Fam., XV, 15]

Брундисий, вторая половина августа 47 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет Гаю Кассию.

1. Хотя каждый из нас, в надежде на мир и из отвращения к пролитию крови граждан, был далек от желания упорствовать в войне, однако, раз я, видимо, первый принял это решение, я, пожалуй, более должен представить тебе оправдания, нежели ожидать их от тебя. Впрочем, как я часто вспоминаю, дружеская беседа моя с тобой, а равным образом и твоя со мной привела каждого из нас к правильному заключению, что если не все дело[2128], то, во всяком случае, наше суждение было определено исходом одного сражения[2129]. И никто никогда искренно не порицал этого нашего мнения, кроме тех, кто полагает, что полное уничтожение государства лучше, нежели сохранение его в уменьшенном и ослабленном виде. Я же, разумеется, не связывал никакой надежды для себя с его гибелью, а с остатками его — великую.

2. Но последовали такие события[2130], что более удивительно, как это могло произойти, нежели как это мы не видели, что оно произойдет, и как это мы, хотя мы и люди, не могли предугадать этого. Со своей стороны, признаюсь, что мое предположение было, что после того как бы предопределенного судьбой сражения[2131] и победители захотят позаботиться об общем благе и побежденные — о своем[2132]; однако я полагал, что и то и другое зависело от быстроты действий победителя. Если бы она была, — Африка испытала бы такое же милосердие, какое изведала Азия, какое изведала даже Ахайя[2133], когда ты сам, мне кажется, был послом и предстателем[2134]. Но после того, как было упущено время, которое имеет огромное значение, особенно в гражданских войнах, прошедший год[2135] затяжки одним внушил надежду на победу, другим — пренебрежение к самому поражению. При этом вину за все эти несчастья несет судьба. И, в самом деле, кто бы подумал, что к этой войне присоединится столь затянувшаяся война в Александрии или что какой-то там Фарнак наведет ужас на Азию?

3. Однако мы, при одинаковых замыслах, испытали неодинаковую участь. Ведь ты стремился к такому уделу, чтобы и участвовать в его замыслах[2136] и, что особенно облегчает заботу, иметь возможность предвидеть будущее. Я же, который спешил, чтобы повидать Цезаря в Италии (так я предполагал) и, как говорят, подогнать бегущего[2137], когда он, сохранив жизнь многим честнейшим мужам, возвращается к миру, и нахожусь и находился очень далеко от него. Я живу среди стонов Италии и самых жалостных сетований Рима[2138], которым я мог бы принести некоторое облегчение — со своей стороны, ты — со своей, каждый — со своей, если бы нашелся тот[2139], кто взял бы на себя почин.

4. Поэтому, ввиду своего постоянного расположения ко мне, пожалуйста, напиши мне, что ты усматриваешь, каково твое мнение, чего, по-твоему, следует ожидать и что нам делать. Твое письмо будет ценным для меня. О, если бы я послушался того твоего первого письма, которое ты прислал из Луцерии[2140]! Ведь я сохранил бы свое достоинство без каких бы то ни было неприятностей. Будь здоров.

CCCCXLIV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XI, 21]

Брундисий, 25 августа 47 г.

1. Я получил за пять дней до сентябрьских календ твое письмо, отправленное за одиннадцать дней до календ; прочитав его, я испытал сильнейшую скорбь, которую я давно испытал вследствие подлости Квинта[2141] и уже поборол. Хотя ты и не мог сделать каким-нибудь образом так, чтобы не посылать мне того письма, тем не менее я предпочел бы, чтобы оно не было послано. Что же касается того, что ты пишешь насчет завещания[2142], ты увидишь, что и каким образом. О деньгах и она написала так, как я тебе ранее, и я, если что-нибудь понадобится, воспользуюсь из того, о чем ты пишешь.

2. Он[2143], по-видимому, не будет в Афинах к сентябрьским календам. Многое, говорят, задерживает его в Азии, больше всего Фарнак. Двенадцатый легион, первый, к которому прибыл Сулла[2144], прогнал его камнями. Считают, что ни один не двинется. Полагали, что из Патр он[2145] — прямо в Сицилию. Но если это так, он непременно приедет сюда. А я предпочел бы, чтобы оттуда; ведь каким-нибудь образом я бы отсюда ускользнул. Теперь я опасаюсь, как бы мне не пришлось ожидать, а этой несчастнейшей[2146] — выносить также невзгоды этого места наряду с прочими.

3. Ты советуешь мне приспособляться в своих действиях ко времени; я поступал бы так, если бы обстоятельства допускали, и если бы это было как-нибудь возможно. Но при таких моих проступках и таких несправедливостях со стороны моих родных нет ничего достойного меня, что я мог бы сделать или в чем притвориться. Ты сравниваешь с временами Суллы; тогда все по своему существу было блестящим, а в смысле умеренности — несколько менее сдержанным. Настоящее же такого рода, что я забываю о себе и гораздо больше хочу того, что лучше для всех, а не для тех, с чьей выгодой я связал свою. Ты все-таки, пожалуйста, пиши мне возможно чаще, тем более что, кроме тебя, никто не пишет, и если я жду всех писем, то твоих все-таки больше всего. Ты пишешь, что благодаря мне он[2147] будет более милостив к Квинту; я писал тебе ранее, что он тотчас же во всем удовлетворил Квинта сына, без упоминания обо мне. Будь здоров.

CCCCXLV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XI, 22]

Брундисий, приблизительно 1 сентября 47 г.

1. Письмоносец Бальба заботливо вручил мне связку; ведь я получил от тебя письмо, в котором ты, видимо, высказываешь опасения, что я не получил тех писем[2148]. Я, право, хотел бы, чтобы они никогда не были мне вручены, ибо они усилили мою скорбь, а если бы они попали к кому-нибудь, они не принесли бы ничего нового. И в самом деле, есть ли что-нибудь столь общеизвестное, как его ненависть ко мне и этот род писем? Даже Цезарь, по-видимому, посылал их этим не потому, чтобы он был оскорблен его бесчестностью, но, как я уверен, для того, чтобы мои несчастья стали более известны. Далее ты пишешь, что опасаешься, как бы ему не повредили, и что ты врачуешь это; он даже не допустил, чтобы его хотя бы попросили за того. Именно это меня не огорчает; более огорчает то, что эти мои достижения не имеют никакого значения.

2. Сулла, как я полагаю, завтра будет здесь с Мессаллой. Они бегут к нему[2149], прогнанные солдатами, которые отказываются двинуться куда-либо, если не получат. Итак, он прибудет сюда, чего не предполагали, правда, не спеша. Ведь он едет так, что подолгу находится в одном городе. А Фарнак, как бы он ни действовал, задержит. Так что, по-твоему, делать мне? Ведь тело мое уже едва переносит тяжесть этого климата, которая у меня вызывает заболевание при моем горе. Или поручить этим, едущим туда, извиниться за меня, а самому переехать ближе[2150]? Прошу, обрати на это внимание и помоги мне советом, чего ты не сделал до сего времени, несмотря на частые просьбы. Знаю, что это трудно, но, как бывает в несчастьях, для меня очень важно даже видеть тебя. Я, конечно, кое в чем успею, если это случится. Насчет завещания имей в виду, как ты пишешь.

CCCCXLVI. Теренции, в Рим

[Fam., XIV, 22]

Брундисий, 1 сентября 47 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет своей Теренции.

Если ты здравствуешь, хорошо; я здравствую. Каждый день жду своих письмоносцев[2151]; если они прибудут, я, возможно, буду извещен о том, что мне следует делать, и тотчас же извещу тебя. Тщательно береги свое здоровье. Будь здорова. В сентябрьские календы.

CCCCXLVII. Теренции, в Рим

[Fam., XIV, 20]

Венусия, 1 октября 47 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет своей Теренции.

В Тускульскую усадьбу думаю приехать либо в ноны, либо на следующий день. Пусть там все приготовят. Со мной, возможно, будет несколько человек, и мы, полагаю, задержимся там на более долгий срок. Если в бане нет ванны[2152], пусть устроят. Пусть приготовят и прочее, необходимое для питания и здоровья. Будь здорова. В октябрьские календы, из Венусийской области.

CCCCXLVIII. Марку Юнию Бруту, в Цисальпийскую Галлию

[Fam., XIII, 10]

Рим, начало 46 г.

Цицерон Марку Юнию Бруту привет[2153].

1. Когда твой квестор Марк Варрон[2154] выезжал к тебе, я не считал, чтобы он нуждался в рекомендации. Ведь я полагал, что он достаточно препоручен тебе самим обычаем предков, который, как тебе известно, велит, чтобы союз наместника с квестором ближе всего напоминал родственную связь с детьми. Но так как он был убежден в том, что мое письмо, заботливо написанное о нем, будет иметь величайший вес в твоих глазах, и добивался от меня, чтобы я написал тебе возможно тщательнее, я предпочел сделать то, что мой близкий друг считал столь важным для себя.

2. Итак, чтобы ты понял, что я должен это сделать, скажу, что Марк Теренций, как только пришел на форум[2155], отдался дружбе со мной; затем, как только он возмужал, присоединились две причины, увеличившие мое расположение к нему; одна — что он был занят изучением того, что и поныне доставляет мне величайшее удовольствие, и с дарованием, как ты знаешь, и не без настойчивости; другая — что он рано вступил в товарищества откупщиков, правда, против моего желания, ибо он понес величайшие убытки. Тем не менее дело общего сословия, столь близкого мне, укрепило нашу дружбу. Затем, после честнейшей и славнейшей деятельности на тех и других скамьях[2156], уже перед этой переменой в государственных делах[2157] он отдался соисканию и признал почетную должность самым почетным плодом своих трудов.

3. И вот, при этих обстоятельствах он отправился от меня из Брундисия с письмом и поручениями к Цезарю; в этом деле я и усмотрел его дружбу — в том, что он взялся за дело, и преданность — в том, что он его выполнил и привез ответ. Хотя я и намеревался особо поговорить о его честности и нравах, мне кажется, что если бы я сначала изложил тебе причину, почему я чту его в такой степени, то, излагая самую причину, я достаточно сказал бы тебе также о его честности. Тем не менее особо обещаю и ручаюсь тебе, что он будет и приятен и полезен тебе; ведь ты найдешь в нем и скромного и совестливого человека и чрезвычайно далекого от какой бы то ни было алчности и, кроме того, обладающего большим трудолюбием и чрезвычайной настойчивостью.

4. Да я и не должен тебе обещать то, о чем тебе следует судить самому, когда ты его хорошо узнаешь; тем не менее при всяких новых связях важно, каков первый прием и какой рекомендацией как бы открываются двери дружбы, чего я и хотел достигнуть этим письмом, хотя к этому и должна привести сама по себе тесная связь с квестором. Тем не менее все изложенное ничуть не становится слабее от присоединения этого соображения. Следовательно, если ты ценишь меня так высоко, как полагает Варрон и как думаю я сам, постарайся, чтобы я понял возможно скорее, что эта моя рекомендация принесла ему такую пользу, на какую и он рассчитывал и в какой я не сомневался.

CCCCXLIX. Марку Юнию Бруту, в Цисальпийскую Галлию

[Fam., XIII, 11]

Рим, 46 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет Бруту.

1. Так как я всегда замечал твои ревностные старания знать все, что бы ни касалось меня, то я и не сомневаюсь, что тебе известно, не только из какой я муниципии, но также и то, с какой заботой привык я покровительствовать своим землякам-арпинцам. Все их доходы и все средства, дающие им возможность и приносить жертвы и сохранять в исправности кровли священных зданий и общественных мест, зависят от тех доходов, которые они получают в провинции Галлии[2158]. Для наблюдения за ними и для сбора денег, причитающихся с поселенцев, а также для ознакомления и управления всем делом мы послали в качестве представителей римских всадников Квинта Фуфидия, сына Квинта, Марка Фауция, сына Марка, Квинта Мамерка, сына Квинта.

2. Во имя нашей близкой дружбы прошу тебя настоятельнее обычного позаботиться об этом и постараться о том, чтобы при твоем содействии дело муниципии было устроено с наибольшей, выгодой и завершено возможно скорее. А с теми, чьи имена я написал, обойдись с возможно большим почетом, как тебе свойственно, и возможно благожелательнее.

3. Ты вступишь в дружеские отношения с честными людьми и обяжешь своей услугой благодарнейшую муниципию; мне же ты сделаешь еще более приятное: я привык всегда покровительствовать своим землякам, а этот год требует моей особой заботы и внимания; ибо для укрепления муниципии я предложил избрать в этом году эдилами моего сына, сына моего брата и Марка Цесия, человека, мне чрезвычайно близкого, а в нашей муниципии обычно избирают только этих должностных лиц и никаких других. Всем им, а прежде всего мне, ты воздашь честь, если общественные дела муниципии будут хорошо устроены благодаря твоему рвению и заботливости. Еще и еще настоятельно прошу тебя так и поступить.

CCCCL. Марку Юнию Бруту, в Цисальпийскую Галлию

[Fam., XIII, 12]

Рим, 46 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет Бруту.

1. В другом письме я препоручил тебе со всем вниманием, с каким мог, представителей арпинцев в совокупности. В этом я более настоятельно препоручаю тебе Квинта Фуфидия, с которым меня соединяют всяческие узы, — не для того, чтобы отнять что-либо от той рекомендации, но чтобы прибавить эту. Это пасынок Марка Цесия, моего лучшего друга и очень близкого мне человека; и он был со мной в Киликии в качестве военного трибуна; в этой должности он вел себя так, что казалось, будто бы я получил благодеяние, а не оказал его.

2. Кроме того, что для тебя важнее всего, он не чужд нашим занятиям. Поэтому, пожалуйста, прими его возможно благожелательнее и постарайся, чтобы в том покровительстве, которое он на себя взял в ущерб себе, повинуясь моему авторитету, более всего выделялась его настойчивость. Ведь он хочет того, что от природы свойственно каждому честнейшему человеку, — снискать возможно большую похвалу как у меня, который его побудил, так и у муниципии. Это удастся ему, если по этой моей рекомендации он получит твое содействие.

CCCCLI. Марку Юнию Бруту, в Цисальпийскую Галлию

[Fam., XIII, 13]

Рим, 46 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет Бруту.

Луций Кастроний Пет, безусловно, первый человек муниципии Луки, — почтенный, достойный и преисполненный долга, высокой честности муж, — и украшенный доблестями, и обладающий значительным состоянием, если это имеет какое-нибудь отношение к делу. Но мне он лучший друг, настолько, что никого из нашего сословия он не уважает более глубоко. Поэтому препоручаю тебе его, и как своего лучшего друга и как достойного твоей дружбы. Все, что бы ты ни сделал в его пользу, тебе, конечно, будет приятно, а мне, во всяком случае, доставит удовольствие. Будь здоров.

CCCCLII. Марку Юнию Бруту, в Цисальпийскую Галлию

[Fam., XIII, 14]

Рим, 46 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет Бруту.

1. С римским всадником Луцием Тицием Страбоном, высоко почтенным и видным человеком, я поддерживаю чрезвычайно тесные дружеские отношения. Меня соединяют с ним права высшей дружбы. Ему в твоей провинции должен деньги Публий Корнелий. Волкаций[2159], производящий суд в Риме, перенес это дело в Галлию.

2. Прошу тебя настоятельнее, нежели если бы это касалось меня, так как беспокоиться о деньгах друзей более почетно, чем о своих: позаботься, чтобы дело было завершено. Возьмись за него сам, проведи его и постарайся в той мере, в какой тебе покажется вполне справедливым, чтобы вольноотпущенник Страбона, который послан ради этого дела, завершил его на возможно более выгодных условиях и получил деньги. Это и мне будет очень приятно, и сам ты поймешь, что Луций Тиций вполне достоин твоей дружбы. Настоятельно еще и еще прошу тебя позаботиться об этом, как ты привык заботиться обо всем, чего я, как ты знаешь, желаю.

CCCCLIII. Квинту Корнифицию

[Fam., XII, 20]

Рим, начало 46 г. (?)

Цицерон Корнифицию[2160].

Мне приятно твое письмо, за исключением того, что ты пренебрег маленьким заезжим двором в Синуессе[2161]. Это оскорбление огорчит крохотную усадьбу, если ты не возместишь всем за всё в кумской или помпейской. Так ты, следовательно, и сделаешь, и будешь любить меня, и раздразнишь каким-нибудь писанием. Ведь я легче могу ответить, чем вызвать. Если ты по своему обыкновению промедлишь, то я раздразню и твоя ленность не принесет праздности даже мне. Подробнее — на досуге. Я нацарапал это, находясь в сенате.

CCCCLIV. Марку Теренцию Варрону

[Fam., IX, 1]

Рим, начало 46 г.

Марк Туллий Цицерон шлет привет Марку Теренцию Варрону[2162].

1. Из того присланного тобой письма, которое мне прочел Аттик, я узнал, что ты делаешь и где ты; но когда я увижу тебя — этого я на основании того же письма совершенно не мог предположить. Однако у меня появляется надежда, что твой приезд приближается. О, если б он был для меня утешением! Впрочем, меня тяготят столь многочисленные и такие тяжелые обстоятельства, что нужно быть самым большим глупцом, чтобы надеяться на какое-нибудь облегчение. Тем не менее либо ты можешь помочь мне, либо, быть может, я тебе кое-чем.

2. Итак, знай, что по приезде в Рим[2163] я помирился со старыми друзьями, то есть со своими книгами; впрочем, я прекратил общение с ними не потому, что я на них сердился, но потому, что мне было несколько совестно перед ними; ведь мне казалось, что опустившись до участия в сильнейшей смуте при самых неверных союзниках, я недостаточно повиновался их наставлениям. Они мне прощают, зовут назад к прежним дружеским отношениям и говорят, что ты, оставшись твердым в этом[2164], был мудрее, чем я. Поэтому, так как они уже умилостивлены, мне, видимо, следует надеяться, что я, если увижу тебя, легко пройду и через то, что гнетет, и через то, что угрожает. Поэтому, по твоему желанию, в тускульской ли усадьбе, или в кумской у тебя[2165], или, чего я бы хотел менее всего, в Риме, — только бы мы были вместе — я, конечно, устрою так, чтобы это было признано вполне подходящим для каждого из нас.

CCCCLV. Луцию Мунацию Планку, в Африку

[Fam., XIII, 29]

Рим, начало 46 г.

Марк Туллий Цицерон шлет привет Луцию Планку[2166].

1. Ты, не сомневаюсь, знаешь, что из числа тех близких друзей, которых тебе оставил отец, я связан с тобой теснейшим образом, и не только в силу этих причин, которые создают видимость великого союза, но также тех, которые поддерживаются близкой дружбой и общением, а мое общение с твоим отцом, как ты знаешь, было чрезвычайно приятным и очень тесным. Моя любовь к тебе, возникшая из этих начал, увеличила близость, перешедшую от отца, — тем более, что я понял, что как только твой возраст позволил тебе судить о том, кого в какой мере следует ценить, ты начал особенно уважать, почитать, любить меня. К этому присоединилась немалая связь как в виде занятий, которая сама по себе важна, так и в виде тех занятий, тех наук, которые сами по себе связывают близкой дружбой тех, кто обладает одной и той же склонностью.

2. Ты, я полагаю, выжидаешь, что я имею в виду, начав так издалека. Итак прежде всего считай, что это упоминание сделано мной не без важной и законной причины. Я поддерживаю самые дружеские отношения с Гаем Атеем Капитоном[2167]. Тебе известны превратности моей судьбы. При всех моих и почестях и бедствиях к моим услугам были и готовность, и содействие, и авторитет, и влияние, а также имущество Гая Капитона, и он сообразовывался с обстоятельствами и переменами в моей судьбе.

3. У него был родственник Тит Антистий. На основании жребия он получил должность квестора в Македонии, и его не сменили, в то время как в эту провинцию вступил с войском Помпей. Антистий не смог ничего сделать; ведь если бы он мог, самым лучшим для него было бы возвратиться к Капитону, которого он любил как отца, — особенно когда он знал, как высоко его ценит и всегда ценил Цезарь. Но будучи застигнут, он взял на себя обязанности лишь в такой мере, в какой он не мог их отвергнуть.

4. Когда в Аполлонии чеканили серебряную монету[2168], не могу сказать, что он ведал этим, и не могу отрицать его присутствия, но не дольше двух или трех месяцев. В дальнейшем его в лагере[2169] не было: он уклонился от всяких обязанностей. Пожалуйста, поверь мне в этом как свидетелю, ибо он видел мою печаль во время той войны, обо всем со мной беседовал. Поэтому он удалился вглубь Македонии, возможно дальше от лагеря, не только чтобы не ведать каким бы то ни было делом, но чтобы не быть даже причастным. После сражения[2170] он отправился в Вифинию, к своему близкому другу Авлу Плавцию. Когда его там увидел Цезарь, то не сказал ни слова строго, ни слова жестко; он приказал прибыть в Рим. Тот вскоре заболел и не выздоровел; больной он приехал в Коркиру и там умер. По завещанию, составленному им в Риме в консульство Павла и Марцелла[2171], Капитон является наследником пяти шестых его имущества; шестая часть причитается тем, от кого она может перейти к государству без какой либо жалобы с чьей бы то ни было стороны[2172]. Она составляет около 3 000 000 сестерциев; но это решит Цезарь.

5. Во имя дружбы с твоим отцом, мой Планк, во имя нашего взаимного расположения, во имя наших занятий и столь похожего течения всей нашей жизни, прошу тебя взяться за это дело и ходатайствую перед тобой так, что с большей заботой, с большим рвением я не мог бы; считай его моим; приложи старания, борись и добейся, чтобы благодаря моей рекомендации, твоему рвению, милости Цезаря Гай Капитон получил наследство от своего родственника. Если я добьюсь от тебя этого, буду считать, что ты по собственному побуждению предоставил мне всё, чего я мог бы, при твоем нынешнем сильнейшем влиянии и могуществе, добиться от тебя, если бы я тебя попросил.

6. Надеюсь, тебе поможет то, в чем сам Цезарь в состоянии быть наилучшим судьей: Капитон всегда уважал и любил Цезаря. Но он сам свидетель этому; я знаю его память. Потому я тебя ничему не учу; ходатайствуя о Капитоне перед Цезарем, используй только то, о чем он, по твоему мнению, помнит.

7. Я же сообщу тебе то, что я мог испытать на самом себе. Насколько оно веско, ты сам увидишь. Чьим сторонником я был в государственных делах и чье дело защищал, на каких людей и сословия опирался, и кто меня оборонял, ты хорошо знаешь. Верь мне, пожалуйста, вот в чем: если во время этой самой войны[2173] я и сделал что-либо менее угодное Цезарю (как я понял, сам Цезарь знает, что я сделал это совершенно против своей воли), то я сделал это по совету, по настоянию, под влиянием других; то, в чем я был умереннее и воздержаннее, чем кто-либо из той партии, я сделал преимущественно под влиянием Капитона; если бы мои остальные друзья походили на Капитона, то государству я, быть может, принес бы некоторую пользу, себе во всяком случае огромную.

8. Если ты, мой Планк, сделаешь это, ты укрепишь мою надежду на твое расположение ко мне, а самого Капитона, благодарнейшего, обязательнейшего, превосходного мужа, ты своей необычайной услугой присоединишь к числу своих друзей.

CCCCLVI. Луцию Месцинию Руфу

[Fam., V, 21]

Рим, апрель 46 г.

Марк Туллий Цицерон шлет привет Луцию Месцинию.

1. Письмо твое, из которого я понял то, что предполагал и без письма, — что ты охвачен сильнейшим желанием повидаться со мной, было мне приятно. Это я принимаю с радостью, однако так, что не уступаю тебе. Пусть так я достигну всего, чего желаю, как сильно я хочу быть с тобой! Право, когда было большее число и честных мужей и честных граждан и приятных мне и любящих меня людей, всё же не было никого, с кем бы я бывал охотнее, чем с тобой, и лишь с немногими я бывал с одинаковым удовольствием. Но при нынешних обстоятельствах, когда одни погибли[2174], другие далеко[2175], а третьи изменили своим убеждениям, я, клянусь богом верности, охотнее проведу один день с тобой, нежели все это время с большинством тех, с кем я живу по необходимости. Будь уверен, что одиночество, в котором и то нельзя находиться, мне приятнее разговоров с частыми посетителями моего дома, кроме одного или, самое большее, двоих.

2. Поэтому я пользуюсь тем же прибежищем, которое, полагаю, следует использовать и тебе, — своими скромными литературными занятиями, а кроме того — сознанием честности своих замыслов. Ведь я таков (как ты с величайшей легкостью можешь себе представить), что я никогда не предпочитал делать что-либо ради себя, а не ради своих сограждан; не будь моим недоброжелателем человек, которого ты никогда не любил[2176] (ведь ты любил меня), то и сам он и все честные были бы счастливы. Я тот, кто не захотел, чтобы чья бы то ни было мощь была сильнее, чем полное достоинства спокойствие. И я же, как только почувствовал, что то самое оружие, которого я всегда боялся[2177], могущественнее того согласия среди честных, которого я добился[2178], — предпочел принять мир на любых безопасных условиях, вместо того, чтобы сразиться в бою с более сильным. Но об этом и многом другом вскоре можно будет при встрече.

3. Но меня удерживает в Риме не что иное, как ожидание новостей из Африки[2179]. Мне кажется, что дело дошло до близкой развязки. Однако, думается мне, что для меня все-таки несколько важно (хотя я и не вполне понимаю, что именно для меня важно) находиться недалеко от друзей, способных подать мне совет, какие бы известия оттуда ни поступили. Ведь дело уже доведено до того, что при всем различии целей тех, кто сражается, я в будущем не вижу большой разницы в случае победы[2180]. Но мой дух, который, быть может, оказался менее твердым при сомнительном положении, в отчаянном, конечно, стал много тверже. Мне придало сил и твое предыдущее письмо, из которого я понял, как стойко ты переносишь несправедливость[2181], и мне помогло сознание, что и твоя чрезвычайная доброта и твое образование принесли тебе пользу. Сказать правду, мне казалось, что ты отличаешься некоторой изнеженностью, как и почти мы все, благородно прожившие свою жизнь в счастливом и свободном государстве.

4. И с какой умеренностью мы перенесли то благополучие, так же стойко мы должны переносить не только нынешнее несчастье, но и полное крушение, чтобы среди величайших зол достигнуть хотя бы той доли блага, чтобы теперь, после такого удара, не только презирать смерть, которую мы должны презирать, даже будучи счастливыми, потому что она не сохранит нам ни одного чувства, но и желать ее.

5. Если ты меня любишь, наслаждайся своим покоем и убеждай себя в том, что, исключая преступление и вину, к которой ты всегда был и будешь непричастен, с человеком не может случиться ничего, что внушало бы ужас или опасения. Я же, если это мне покажется уместным, вскоре к тебе приеду. Если произойдет что-либо, так что мне придется изменить свое намерение, то я немедленно уведомлю тебя. Старайся так желать повидаться со мной, чтобы не двигаться оттуда при твоем слабом здоровье, не узнав предварительно из моего письма, что я посоветую тебе сделать. Прошу тебя любить меня, что ты и делаешь, и заботиться о своем здоровье и душевном спокойствии.

CCCCLVII. Титу Помпонию Аттику

[Att., XII, 2]

Рим, апрель 46 г.

1. Здесь слухи, что Мурк погиб при кораблекрушении; что Асиний[2182] живым попал в руки солдат[2183]; что пятьдесят кораблей отнесено к Утике этим противным ветром; что Помпея[2184] не обнаруживают и что он вообще никогда не был на Балеарах, как утверждает Пациек[2185]. Но ни одного известия из надежного источника. Вот то, что говорили, пока ты отсутствуешь. Между тем игры в Пренесте[2186].

2. Там Гирций и все эти. И игры восемь дней. Что за обеды, что за пышность! Между тем дело, быть может, решено[2187]. О, удивительные люди! А Бальб строит. Какое ему дело? Но если ты спрашиваешь, то разве жизнь не прожита, когда человек ищет не правильного пути, а наслаждений? Ты между тем спишь. Уже следует разрешить проблему, если ты намерен что-либо делать[2188]. Если ты спрашиваешь, что я полагаю, то я полагаю, что польза...[2189] Но к чему много слов? Вскоре увижу тебя, и, как я надеюсь, ты прямо с дороги ко мне. Заодно мы назначим день для Тиранниона[2190] и если будет что-нибудь другое.

CCCCLVIII. Марку Теренцию Варрону

[Fam., IX, 3]

Рим, незадолго до 20 апреля 46 г.

Цицерон Варрону.

1. Хотя мне и не о чем было писать тебе, тем не менее я не мог не дать чего-нибудь Канинию[2191], уезжавшему к тебе. Так о чем именно мне написать? О том, чего ты, полагаю, хочешь, — что я к тебе скоро приеду. Впрочем, рассуди, прошу тебя, достаточно ли уместно будет, чтобы мы при этом столь великом пожаре в государстве[2192] были в тех местах[2193]: мы дадим повод для разговоров тем, кто не знает, что у нас, в каком бы месте мы ни были, один и тот же образ жизни, один и тот же стол. — «Что за дело? Тем не менее мы станем предметом разговоров». — Я убежден, что следует чрезвычайно стараться о том, чтобы, в то время как все погрязли в позорных преступлениях всякого рода, наша праздность, совместная, вернее — в общении друг с другом, не подвергалась порицанию.

2. Я же, презрев глупость варваров[2194], последую за тобой; ведь хотя настоящее и несчастно — и это является величайшим несчастьем, — тем не менее наши науки теперь каким-то образом, видимо, приносят более обильные плоды, нежели приносили когда-то, — оттого ли что мы теперь не находим покоя ни в чем другом, или же оттого, что тяжесть болезни приводит к тому, что мы нуждаемся в лекарстве, и теперь проявляется то, чьей силы мы не ощущали, когда были здоровыми. Но для чего я теперь об этом — тебе, в чьем доме оно рождается? Сову в Афины![2195] Только для того, разумеется, чтобы ты что-нибудь написал в ответ, чтобы ждал меня; так ты и сделаешь.

CCCCLIX. Марку Теренцию Варрону

[Fam., IX, 2]

Рим, вскоре после 20 апреля 46 г.

Цицерон Варрону.

1. Когда ко мне поздно вечером пришел твой и в то же время мой Каниний и сказал, что отправится к тебе на другой день утром, я сказал, что дам ему кое-что; я попросил взять утром. Ночью я написал письмо, но он не возвращался ко мне; я решил, что он забыл. Тем не менее я послал бы тебе это самое письмо через своих, если бы не узнал от него же, что ты на другой день утром собираешься выехать из тускульской усадьбы. И вот тебе — внезапно, спустя несколько дней, когда я менее всего ожидал, Каниний пришел ко мне утром, сказал, что тотчас же отправляется к тебе. Хотя то письмо и потеряло свежесть, особенно после получения столь важных новостей[2196], тем не менее я не хотел, чтобы мой ночной труд погиб, и дал Канинию то самое письмо, но с ним, как с образованным человеком и глубоко тебя любящим, я поговорил о том, что он, полагаю, тебе передал.

2. Тебе я даю тот же совет, что и себе самому: будем избегать взоров людей, раз уж не так легко избежать их языков; ведь те, кто упоен победой[2197], смотрят на нас, как на побежденных; те же, кто огорчен тем, что наши[2198] побеждены, испытывают скорбь от того, что мы живы. Быть может, ты спросишь, почему, когда это происходит в Риме, я не уехал подобно тебе. Ведь ты сам, превосходящий проницательностью и меня и прочих, уверен я, видел все, от тебя решительно ничего не укрылось. Кто в такой степени Линкей[2199], чтобы в таком мраке ни на что не наткнуться, нигде не натолкнуться?

3. Ведь мне уже давно пришло на ум, что было бы прекрасно куда-нибудь уехать, чтобы не видеть и не слышать того, что здесь происходит и что говорится. Но я сам преувеличивал. Я считал, что всякий, кто попадается мне навстречу, как кому будет выгодно, заподозрит или скажет, если даже не заподозрит: «Этот или боится и потому бежит или что-либо замышляет и держит корабль наготове»; наконец, что тот, кто выскажет самое легкое подозрение и кто, быть может, прекрасно меня знает, сочтет, что я оттого и уезжаю, что мои глаза не могут выносить некоторых людей. Предполагая это, я до сего времени остаюсь в Риме; тем не менее ежедневная привычка уже незаметно притупила мое раздражение.

4. Таковы основания для моего решения. Итак, тебе советую следующее: скрываться там же до тех пор, пока не остынут эти поздравления[2200], и в то же время пока мы не услышим, как завершено дело; ведь оно, полагаю, завершено. Будет очень важно, каково будет настроение победителя, каков исход событий. Впрочем, у меня есть соображение, к которому меня приводит догадка; но я все-таки выжидаю.

5. Что же касается тебя, то я не одобряю твоего приезда в Байи, пока разговоры уже не заглохнут: ведь для нас, даже когда мы отсюда уедем, будет более почетным, если будет казаться, что мы приезжали в ту местность плакать, а не плавать. Но ты это лучше; только бы для нас было твердо одно: жить вместе среди своих занятий, в которых мы ранее искали только удовольствия, а теперь также спасения; не отсутствовать, если кто-нибудь захочет использовать не только как зодчих, но и как мастеров для возведения государства, и лучше охотно прибежать; если никто не воспользуется содействием, то все-таки и писать и читать о государственном устройстве и управлять государством — если не в курии и на форуме, то в сочинениях и книгах, как делали ученейшие древние[2201], и изучать нравы и законы. Таково мое мнение. Буду очень благодарен, если ты напишешь мне, что ты намерен делать и каково твое мнение.

CCCCLX. Марку Теренцию Варрону

[Fam., IX, 5]

Рим, конец мая 46 г.

Цицерон Варрону.

1. Мне кажется, что к нонам будет вполне своевременно[2202], и не только ввиду положения государства, но также ввиду времени года. Поэтому одобряю твой выбор дня; итак, буду на него рассчитывать.

2. Что касается нашего решения[2203], то, если бы даже раскаивались те, которые ему не последовали, нам, по-моему, не следовало бы раскаиваться. Ведь мы следовали не надежде, но долгу; изменили же мы не долгу, а безнадежному делу. Таким образом, мы были искреннее тех, кто не двинулся из дому; благоразумнее тех, кто, утратив средства[2204], не возвратился домой. Но менее всего мирюсь я со строгостью праздных людей и, как бы обстоятельства ни складывались, более чту тех, кто пал на войне[2205], чем забочусь о тех, кто нами недоволен оттого, что мы живы.

3. Если у меня будет время для поездки в тускульскую усадьбу до нон, я увижу тебя там; если нет, направлюсь в кумскую усадьбу и заранее извещу тебя, чтобы баня была приготовлена.

CCCCLXI. Марку Теренцию Варрону

[Fam., IX, 7]

Рим, конец мая 46 г.

Цицерон Варрону.

1. Я обедал у Сея, когда каждому из нас было вручено письмо от тебя. Мне уже кажется своевременным[2206]. Что касается моих прежних хитростей[2207], то я раскрою свое лукавство. Я хотел, чтобы ты был где-нибудь близко, если бы была какая-нибудь возможность счастливого избавления: двум совокупно идущим...[2208] Теперь, когда все окончено, нечего сомневаться в том, что лошадьми, людьми...[2209] Ибо как только я услыхал насчет Луция Цезаря сына[2210], я сам себе:

Какой окажет мне почет Отцу?[2211]

Поэтому не перестаю бывать на обедах у тех, кто теперь господствует.

2. Что мне делать? Следует быть рабом обстоятельств. Но смешное утрачено, особенно когда не над чем посмеяться.

Африки — в страшной тревоге земля содрогается грозно[2212].

Поэтому нет ничего отвергнутого[2213], чего бы я не опасался. Но ты спрашиваешь, когда, каким путем, куда[2214]; пока ничего не знаю. Что же касается самих Бай, то некоторые сомневаются, приедет ли он через Сардинию. Ведь того своего имения[2215] он не осмотрел до сего времени; у него нет ни одного, которое было бы хуже, однако он им не пренебрегает. Вообще я более склонен полагать, что через Сицилию в Велию, но мы скоро узнаем. Ведь приезжает Долабелла. Он, я считаю, будет учителем.

Ведь часто ученик наставника сильнее[2216].

Однако если я буду знать, что ты решил, я сообразую свое решение главным образом с твоим. Поэтому жду твоего письма.

CCCCLXII. Марку Марию, в Помпеи

[Fam., VII, 3]

Рим, конец мая (?) 46 г.

Марк Цицерон шлет привет Марку Марию.

1. Когда я (очень часто) размышляю об общих несчастьях, среди которых мы столько лет живем и, как вижу, будем жить, мне обычно приходит на ум то время, когда мы были вместе в последний раз; более того, я помню даже самый день. Ведь когда за два дня до майских ид, в консульство Лентула и Марцелла[2217], я вечером приехал в помпейскую усадьбу, ты встретил меня с тревогой в душе. Твою тревогу поддерживало размышление как о моем долге, так и об опасности для меня. Ты боялся, как бы я, если б остался в Италии, не изменил долгу; в случае, если бы я отправился на войну, тебя волновала опасность. В это время ты, конечно, видел, что и я был так расстроен, что не уяснял себе, как лучше всего поступить. Однако я предпочел уступить совести и всеобщему мнению, не считаясь с соображениями своей безопасности.

2. В этом своем поступке я раскаялся — не столько вследствие опасности для меня, сколько вследствие многочисленных пороков, с которыми я столкнулся там, куда пришел. Во-первых, — ни многочисленных, ни боеспособных сил; во-вторых, помимо полководца и немногих помимо него, (я говорю о главных лицах) остальные, во-первых, во время самих военных действий проявили хищность, во-вторых, в высказываниях были так жестоки, что я приходил в ужас от самой победы; но главное — это долги людей, самых высоких по положению[2218]. Что еще нужно? Ничего честного, кроме дела. Увидев это, я, отчаиваясь в победе, прежде всего начал советовать заключить мир, сторонником которого я всегда был. Затем, так как Помпей относился с чрезвычайным отвращением к этому мнению, я начал ему советовать вести войну. Он иногда одобрял это, и казалось, что он будет держаться этого мнения, и, пожалуй, держался бы, если бы после одного сражения не начал доверять своим солдатам[2219]. С этого времени этот величайший муж совершенно не был императором[2220]. Имея неиспытанное и сборное войско, он завязал бой с сильнейшими легионами[2221]; побежденный, он постыднейшим образом, потеряв даже лагерь, бежал один.

3. Это я счел для себя концом войны и не думал, что после того как целые, мы не сравнялись с ними, мы, сломленные, окажемся сильнее их. Я отошел от этой войны, в которой предстояло либо пасть в сражении, либо попасть в какую-нибудь засаду, либо оказаться в руках у победителя, либо бежать к Юбе[2222], либо выбрать место, словно для изгнания[2223], либо добровольно лишить себя жизни. Во всяком случае, помимо этого, не было ничего, если не пожелать или не осмелиться сдаться победителю[2224]. Однако из всех этих несчастий, которые я назвал, самым терпимым было изгнание, особенно без вины, с которым не было связано никакого позора; добавлю также — когда ты лишен города, в котором нет ничего, что ты мог бы видеть, не испытывая скорби. Я предпочел быть со своими, если теперь что-нибудь кому-нибудь принадлежит, а также в своих владениях. То, что произошло, я все предсказал.

4. Я приехал домой не для того, чтобы условия жизни были наилучшими; однако, если бы было какое-нибудь подобие государственного строя, я был бы словно в отечестве; если никакого — словно в изгнании. Лишить себя жизни я не видел причины; желать этого — много причин; ведь давно сказано:

Где не тот ты, кем был раньше, там и жить охоты нет[2225].

Однако не иметь вины — великое дело, особенно когда я располагаю двумя вещами, чтобы поддержать себя ими: знанием наилучших наук и славой величайших дел[2226]; первая из них никогда не будет отнята у меня, пока я жив, вторая — даже после смерти.

5. Я написал это тебе несколько многословно и наскучил тебе, так как знал, что ты глубоко любишь как меня, так и государство. Я хотел, чтобы тебе были известны все мои замыслы, чтобы ты знал, что я прежде всего никогда не хотел, чтобы кто-нибудь[2227] был могущественнее, нежели государство в целом; что после того, однако, как по чьей-то вине[2228] один столь силен, что противодействие ему невозможно, я хотел мира; что с потерей войска и того полководца, на которого одного была надежда, я хотел положить конец войне — также для всех остальных, а когда это оказалось невозможным[2229], то положил конец войне — для себя; но теперь, если это — государство, то я — гражданин, если нет — изгнанник в не менее благоприятном месте, нежели в случае, если б я отправился на Родос или в Митилену[2230].

6. Об этом я предпочитал с тобой при встрече; но так как дело затягивалось, я захотел об этом же в письме, чтобы у тебя было, что сказать, если бы ты когда-нибудь столкнулся с моими хулителями. Ведь существуют люди, которые, хотя моя гибель и не принесла бы пользы государству, считают преступлением то, что я жив; которым — я твердо знаю — кажется, что погибло недостаточно много людей; они, если бы послушали меня, жили бы, хотя и в условиях несправедливого мира, но с честью; ведь их одолели бы силой оружия, но не правотой дела. Вот тебе послание, быть может, более многословное, чем ты хотел бы. Буду считать, что это тебе так и кажется, если ты не пришлешь мне в ответ более длинного. Я же, если закончу то, что хочу[2231], в скором времени, надеюсь увидеть тебя.

CCCCLXIII. Гнею Домицию Агенобарбу

[Fam., VI, 22]

Рим, 46 г.

Цицерон Домицию[2232].

1. После твоего приезда в Италию меня удержало от письма к тебе не то обстоятельство, что ты мне ничего не написал, но то, что я не находил ни того, что я мог бы обещать тебе, сам нуждаясь во всем, ни того, что я мог бы посоветовать тебе, так как у меня самого не было плана, ни того, чем бы я мог утешить тебя в столь великих несчастьях. Хотя теперь положение нисколько не лучше, но даже гораздо безнадежнее, тем не менее я предпочел послать тебе бессодержательное письмо, но не молчать.

2. Если бы я полагал, что ты попытался взять на себя ради государства большую задачу, чем ты можешь выполнить[2233], то я все же убеждал бы тебя всеми возможными доводами жить в тех условиях, которые нам предоставляются, каковы бы они ни были. Но так как ты установил для выполнения своего решения, принятого честно и стойко, тот предел, который сама судьба хотела сделать как бы пограничным камнем в нашей борьбе[2234], я, во имя нашего давнего тесного союза и во имя своего чрезвычайного расположения к тебе и равного твоего ко мне, молю и заклинаю тебя сохранить себя невредимым для меня, матери[2235], супруги и всех твоих, для которых ты всегда являешься и был самым дорогим. Заботься о безопасности своей и своих, которые от тебя зависят. Используй в настоящее время то, что ты изучил и с молодости воспринял памятью и знанием из прекрасных преданий мудрейших мужей. Если не можешь спокойно, то стойко переноси тоску по людям, которых ты лишился[2236], тесно связанным с тобой благодаря глубокому расположению и многочисленным обязательствам.

3. Что я могу, не знаю; вернее, я чувствую, что могу сделать мало. Однако обещаю тебе одно: все, что я ни признаю полезным для твоего благополучия и достоинства, я буду делать со столь большим рвением, сколь большое рвение и предупредительность ты всегда проявлял в моих делах. Об этом своем желании я сообщил твоей матери, достойнейшей женщине, глубоко любящей тебя. Если ты что-нибудь напишешь мне, я поступлю в соответствии с тем, что, как я пойму, является твоим желанием; но если ты не напишешь, я все-таки с величайшим рвением и тщательно позабочусь обо всем, что сочту для тебя полезным. Будь здоров.

CCCCXXIV. Марку Теренцию Варрону

[Fam., IX, 4]

Тускульская усадьба, начало июня 46 г.

Цицерон Варрону.

О возможном, знай это, я решаю согласно с Диодором[2237]. Следовательно, если ты намерен приехать, знай, что тебе необходимо приехать; если же ты не намерен, то тебе невозможно приехать. Теперь взвесь, которое из решений доставляет тебе наибольшее удовольствие — Хрисиппово[2238] ли, или то, которого не переваривал наш Диодот[2239]. Но и об этом мы поговорим, когда у нас будет досуг; и это возможно согласно Хрисиппу. За Кокцея я тебе благодарен; ведь я поручил это также Аттику. Если не ты ко мне, то я примчусь к тебе. Если у тебя при библиотеке есть сад, ни в чем не будет недостатка.

CCCCLXV. Титу Помпонию Аттику

[Att., XII, 3]

Тускульская усадьба, 11 июня 46 г.

1. Одного тебя считаю я менее льстивым, чем я, и если каждый из нас когда-либо льстив по отношению к кому-нибудь, то во всяком случае между собой мы никогда не бываем такими. Итак, послушай меня, говорящего это без обмана. Да не буду я жив, мой Аттик, если для меня не только тускульская усадьба, где я вообще бываю с удовольствием, но и острова блаженных столь ценны, что я готов быть без тебя столько дней. Поэтому следует крепиться эти три дня, чтобы и у тебя вызвать это же переживание, что, конечно, так и есть. Но я хотел бы знать, сегодня ли ты выедешь, тотчас же после торгов, и в какой день приедешь. Я между тем — с книгами, но огорчаюсь, что у меня нет истории Веннония[2240].

2. Однако — чтобы не пренебречь делом — тот долг[2241], который был подтвержден Цезарем, допускает три положения: или покупку с торгов (предпочитаю потерять, хотя, помимо самого позора, это самое я и считаю потерей), или делегацию[2242] с владельца с годичным сроком (кому я поверю или когда настанет этот год Метона[2243]?), или половину по условию Веттиена[2244]. Итак, смотри. Но я опасаюсь, что он[2245] уже не устроит никаких торгов, а по окончании игр, побежит на помощь Картавому[2246], чтобы такой муж не был в пренебрежении. Но я буду иметь в виду. Прошу тебя, заботься об Аттике[2247] и передай большой привет и ей и Пилии также от Туллии.

CCCCLXVI. Титу Помпонию Аттику

[Att., XII, 5, § 4]

Тускульская усадьба, 12 июня 46 г.

4. Навстречу Долабелле я послал Тирона. Он возвратится ко мне в иды. Тебя буду ждать на другой день. Что касается моей Туллии, вижу, что для тебя это самое главное, и настоятельно прошу тебя, чтобы это так и было. Итак, ей в целости все; ведь ты так пишешь. Хотя мне и следовало избегать календ[2248] и ускользнуть от архетипов[2249] Никасионов и закончить расчеты, однако ничто не стоило того, чтобы я не был с тобой. Когда я был в Риме и считал, что вот-вот увижу тебя, мне все-таки каждый день казались длинными часы, в течение которых я ждал. Ты знаешь, я менее всего льстив; поэтому я высказываю несколько меньше, чем чувствую.

CCCCLXVII. Титу Помпонию Аттику

[Att., XII, 4]

Тускульская усадьба, 13 июня 46 г.

1. О, радостное и приятное для меня твое письмо! Что еще нужно? День снова превратился для меня в праздничный. Ведь меня угнетало, что ты, по словам Тирона, показался ему раскрасневшимся. Итак, прибавлю один день, раз ты находишь нужным.

2. Но насчет Катона — это Архимедова проблема[2250]; не ставлю себе целью написать то, что твои сотрапезники[2251] могли бы прочесть не только с удовольствием, но даже спокойно. Более того, если бы я не коснулся высказанных им мнений, если бы я не коснулся всего его образа мыслей и намерений, которые у него были относительно государства, и просто захотел бы хвалить его строгость и постоянство, то уже это было бы ненавистным для их слуха. Но, по справедливости, нельзя хвалить этого мужа, если не превозносить того, что он и предвидел то, что есть теперь, и боролся за то, чтобы это не совершалось, и чтобы не видеть совершившегося, расстался с жизнью. Что из этого я могу заставить одобрить Аледия[2252]? Но береги, заклинаю, здоровье, а то благоразумие, которое ты проявляешь во всем, прежде всего прояви в том, чтобы выздороветь.

CCCCLXVIII. Марку Теренцию Варрону

[Fam., IX, 6]

Рим, вторая половина июня 46 г.

Цицерон Варрону.

1. Наш Каниний, на основании твоих слов, посоветовал мне написать тебе, если что-либо будет, что тебе, по-моему, надлежит знать. Итак, ожидается приезд Цезаря, и тебе, разумеется, это хорошо известно. Тем не менее, после того как тот написал, что прибудет, думается мне, в альсийскую усадьбу[2253], его сторонники написали ему, чтобы он не делал этого; что многие будут неприятны ему, и сам он многим; что он, по-видимому, может с большим удобством высадиться в Остии. Я не понимал, в чем разница. Однако Гирций сказал мне, что и он, и Бальб, и Оппий написали ему, чтобы он так поступил, — люди, расположенные к тебе, как я понял.

2. Я для того и хотел, чтобы это было тебе известно, дабы ты знал, где для себя приготовить пристанище, или, лучше, — чтобы и в том и в другом месте[2254]: ведь не известно, что он намерен делать; вместе с тем я показал тебе, что я в дружеских отношениях с этими[2255] и участвую в их совещаниях. Почему бы мне не хотеть этого, — не вижу оснований. Ведь не одно и то же переносить, если что-либо следует переносить, и одобрять, если чего-либо не следует одобрить. Впрочем я уже действительно не знаю, чего я не одобряю, кроме начала событий, ибо это зависело от желания. Я видел (ты ведь отсутствовал), что наши друзья жаждут войны, а этот[2256] не столько жаждет, сколько не боится. Итак, это подлежало обсуждению, остальное было неизбежным; однако победа либо этих, либо тех была неизбежна.

3. Знаю, что ты всегда был со мной в горести, когда мы видели как то огромное зло от гибели одного или другого войска и полководцев, так и то, что вершина всех зол — это победа в гражданской войне, а я, право, боялся даже победы тех, к кому мы пришли[2257]. Ведь они жестоко угрожали тем, кто жил в праздности, и им был ненавистен и твой образ мыслей и моя речь; а теперь[2258], если бы наши взяли верх, они бы были очень неумеренны; ведь они были сильно разгневаны на нас, словно мы что-либо решили насчет нашего спасения и не одобрили того же насчет них, или словно для государства было бы полезнее, чтобы они прибегли даже к помощи диких зверей[2259], вместо того, чтобы либо умереть, либо с надеждой, хотя и не с наилучшей, но все-таки с некоторой — жить.

4. «Но мы живем в потрясенном государстве». — Кто отрицает? Но об этом пусть думают те, кто не подготовил себе никакой поддержки на все случаи жизни. Ведь для того, чтобы я пришел к этому, предшествующая речь лилась дольше, чем я хотел; ведь если я и всегда считал тебя великим человеком, так как при этих бурях ты почти только один в гавани и собираешь величайшие плоды учения, чтобы обсуждать и рассматривать то, пользу и удовольствие от которого следует предпочесть всем и деяниям и наслаждениям этих[2260], — то эти твои тускульские дни[2261] я действительно считаю образцом жизни и охотно уступил бы всем все мои богатства, чтобы мне было дозволено жить таким образом, без препятствий со стороны какой-либо силы.

5. Этому и я подражаю, как могу, и с величайшим удовольствием отдыхаю за своими занятиями. И в самом деле, кто не даст мне возможности, когда отечество либо не может, либо не хочет пользоваться моими услугами, возвратиться к той жизни, которую многие ученые люди[2262], быть может, неправильно, но все же многие считали заслуживающей предпочтения даже перед государственными делами? Итак, почему не предаться, с согласия государства, тем занятиям, которым, по мнению великих людей, присуще некоторое освобождение от общественной обязанности?

6. Но я делаю больше, чем поручил Каниний. Ведь он просил, — если я что-нибудь знаю, чего ты не знаешь, а я излагаю тебе то, что ты знаешь лучше, чем сам я, излагающий. Итак, буду делать то, о чем меня просили, — чтобы ты не был в неведении того, что относится к нынешним обстоятельствам, что, как я услышу, для тебя важно.

CCCCLXIX. Титу Помпонию Аттику

[Att, XII, 5, §§ 1—2]

Тускульская усадьба, июль 46 г.

1. Квинт отец в четвертый[2263] или, лучше, в тысячный раз лишен разума, если он готов радоваться Луперку[2264] сыну и Стацию[2265] — тому, что он видит свой дом, покрытым двойным бесчестием. Присоединяю также Филотима[2266], как третье. О, исключительная глупость, если бы моя не была большей! С каким лицом требует он от тебя взноса на это[2267]! Допусти, что он пришел не к «жаждущему источнику», но к Пирене, «священному месту отдохновения Алфея»[2268], что он, как ты пишешь, черпает в тебе, как в источнике, особенно при своем столь стесненном положении. К чему это приведет? Но он сам увидит.

2. Катон меня лично восхищает, но даже Басса Луцилия восхищают его произведения[2269].

CCCCLXX. Луцию Папирию Пету, в Неаполь

[Fam, IX, 16]

Тускульская усадьба, начало июля 46 г.

Цицерон Папирию Пету привет.

1. Мне доставило удовольствие твое письмо, в котором я прежде всего полюбил твою любовь, побудившую тебя написать из опасения, как бы Силий[2270] своим извещением не причинил мне некоторого беспокойства; об этом и ты писал мне ранее, даже дважды с одним и тем же содержанием, так что я легко понял, что ты взволнован, и я тщательно написал тебе в ответ, чтобы, насколько это возможно в таком деле и в такое время, либо освободить тебя от этой заботы, либо хотя бы облегчить.

2. Но раз ты также в последнем письме даешь понять, как сильно это заботит тебя, считай, мой Пет, так: все, что только можно было сделать при помощи искусства, — ведь уже недостаточно биться посредством соображений, следует выдумать какую-нибудь хитрость — итак, все, что только было возможно выработать и выполнить для снискания и привлечения их[2271] расположения, с величайшим старанием было мной достигнуто и не напрасно, как я полагаю. Ведь меня так почитают, так уважают все те, к кому благосклонен Цезарь, что я могу считать себя любимым ими. Правда, нелегко различить искреннюю и притворную любовь, разве только наступит какое-нибудь положение в таком роде, что, как золото при помощи огня, так истинное расположение может быть познано в какой-нибудь опасности; прочее — это общие признаки. Но я пользуюсь одним основанием[2272], считая, что любим от души и искренно: потому что и моя и их судьба такова, что причины для притворства нет.

3. Что же касается того, в чьих руках вся власть[2273], то не вижу ничего, внушающего мне страх, разве только то, что все ненадежно, так как отошли от законности, и ни за что нельзя поручиться, — каково будет то, что зависит от доброй воли, не скажу — прихоти другого. Однако сам он не оскорблен мной ни в чем; ведь именно в этом деле я проявил наивысшую умеренность. Ведь подобно тому, как я некогда полагал, что мой долг — свободно говорить, раз благодаря моим усилиям в государстве существует свобода[2274], так с утратой ее теперь — не говорить ничего, что оскорбило бы образ мыслей или его или тех, кого он любит. Но если б я захотел избегнуть ненависти — за некоторые меткие или остроумные высказывания, мне бы следовало отказаться от молвы о даровании[2275]. Если бы я мог, я не отверг бы этого.

4. Между тем сам Цезарь обладает очень острым суждением и, подобно тому, как брат твой Сервий[2276], который по моему суждению, был образованнейшим человеком, легко сказал бы: «Этот стих не Плавта, а этот — его», — потому что у него был изощренный слух благодаря внимательному отношению к особенности поэтов и привычке к чтению, — так, по слухам, Цезарь, хотя он уже и закончил свитки изречений[2277] обычно отбрасывает, если ему преподносят как мое то, что не мое; теперь он делает это тем чаще, что вместе со мной почти каждый день проводят время его друзья. Но в разнообразной беседе попадается многое, что, быть может, всякий раз как я скажу, не кажется им нескладным и лишенным соли; это они ему и сообщают вместе с остальными происшествиями, — ведь так он сам и поручил. Так происходит, что он не считает нужным слушать, если что-нибудь услышит обо мне, помимо этого. По этой причине я совсем не прибегаю к твоему «Эномаю», хотя ты и к месту применил Акциевы стихи[2278].

5. Но что за зависть? Или в чем мне теперь можно завидовать? Допусти, что всему. Такого мнения, вижу я, были те философы, которые, мне кажется, одни только и сохраняют силу доблести, — что долг мудрого — нести ответственность только за вину; от нее я, мне кажется, свободен вдвойне: и потому что держался того мнения, которое было справедливейшим, и так как, видя недостаточность оплота для достижения этого, не счел допустимым бороться силой с более могущественными; следовательно, за исполнение долга честного гражданина я, во всяком случае, не заслуживаю порицания. Остается, чтобы против властвующих я ничего не говорил или не делал глупо, ничего необдуманно; считаю, что и это долг мудрого. За прочее же, что всякий мне припишет, или как тот[2279] примет, или сколь добросовестны по отношению ко мне те, кто вместе со мной живет и меня постоянно почитает и уважает, нести ответственности не могу.

6. Так и происходит, что я утешаюсь и сознанием честности прежних замыслов и умеренностью в настоящее время и отношу то сравнение с Акцием уже не к зависти, но к участи, которая, полагаю, будучи неверной и слабой, должна как поток о скалу[2280], разбиваться о твердый и сильный дух. И в самом деле, тогда как памятники греков полны того, как мудрейшие мужи переносили царскую власть хотя бы в Афинах или в Сиракузах[2281], когда они сами в некоторой мере были свободными, в то время как их государства были порабощены, я буду считать себя не в состоянии защищать свое положение так, чтобы и никого не оскорбить и не поступиться своим достоинством?

7. Теперь перехожу к твоим шуткам, раз ты после «Эномая» Акция ввел не ателлану, как некогда обычно поступали, а мим[2282], как делают теперь. О каком помпиле ты мне толкуешь, о каком тунце, о каком блюде соленой рыбы с сыром[2283]? Благодаря моей покладистости, раньше я это переносил; теперь положение изменилось. Гирция и Долабеллу считаю в ораторском искусстве учениками, в устройстве обедов — учителями. Ведь ты, я думаю, слыхал, если к вам случайно все доходит, что они у меня упражняются в произнесении речей, а я у них бываю на обедах. Но то, что ты клятвенно заявляешь мне о неплатежеспособности, не имеет значения; ведь тогда, когда ты обладал состоянием, оно делало тебя более внимательным благодаря небольшим барышам; теперь же, хотя ты и теряешь имущество так равнодушно, у тебя нет оснований не считать, что, принимая меня как гостя, ты принимаешь какую-то оценку[2284]; тем не менее от друга это более легкий удар, чем от должника.

8. Однако я не стремлюсь на такие обеды, чтобы были большие остатки; то, что будет, пусть будет великолепным и пышным. Помню, ты мне рассказывал об обеде у Фамеи[2285]; пусть обед будет раньше; прочее — таким же образом. Если же ты настоятельно хочешь вернуть меня к обеду своей матери[2286], то я перенесу даже это. Ведь я хочу видеть человека, который осмелился бы предложить мне то, о чем ты пишешь, или даже полип, подобный выкрашенному киноварью Юпитеру[2287]. Поверь мне, не осмелишься. Перед моим приездом до тебя дойдет молва о моей новой пышности; ее ты и испугаешься. И у тебя нет оснований возлагать какую-либо надежду на закуску[2288]; всю ее я отменил; ведь я ранее обычно ослаблял свои силы оливами и твоей луканской колбасой.

9. Но что мы говорим об этом? Было бы только дозволено туда к вам приехать; а ты (ведь я хочу рассеять твои опасения) возвратись к старинной соленой рыбе с сыром. Я причиню тебе один расход — тем, что нужно будет натопить баню; прочее — по моему обыкновению; а все, что выше, — я пошутил.

10. Что касается Селициевой усадьбы[2289], то ты и тщательно позаботился и остроумнейше написал. Поэтому думаю отказаться от этого дела: соли ведь достаточно, здравого смысла мало.

CCCCLXXI. Публию Волумнию Евтрапелу

[Fam., VII, 33]

Тускульская усадьба или Рим, июль 46 г.

Марк Цицерон шлет привет Волумнию.

1. Оттого, что ты лишен моих упражнений в красноречии[2290], ты не несешь никакого ущерба. Что же касается того, что ты завидовал бы Гирцию, если бы не любил его, — нет причины для зависти, разве только то, что ты более завидовал бы его дару слова, нежели тому, что он слушает меня. Ведь я, мой любезнейший Волумний, право, либо ничто, либо даже себе самому не нравлюсь, потеряв тех сподвижников, благодаря которым я был силен под твои рукоплескания, так что, даже если я когда-нибудь сделал что-либо достойное своего имени, я готов вздохнуть от того, что эти

Стрелы в пернатых летят, не в доспехах врага поражают

— как говорит Филоктет у Акция.

Слава оставлена.

2. Тем не менее все будет для меня более веселым, если ты приедешь, хотя ты и приедешь, как сам понимаешь, как бы к стечению важнейших занятий; если я исключу их, как мне хочется, то пожелаю много благ[2291] и форуму и курии и буду проводить много времени и с тобой и с нашими общими друзьями. Ведь и твой Кассий и мой Долабелла (или, лучше, и тот и другой мои) увлечены одними и теми же занятиями и прибегают к моему благосклоннейшему слуху. Здесь требуется твое тонкое и изящное суждение и глубокое образование, благодаря которым ты часто заставляешь меня быть более скромным при произнесении речи. Ведь я твердо решил, если только Цезарь это допустит или захочет, отказаться теперь от той роли, в которой я часто заслуживал именно его одобрение[2292], и всецело уйти в литературу и вместе с тобой и прочими любителями ее наслаждаться почетнейшим досугом. Ты же, пожалуйста, не опасайся, что я поленюсь прочесть твое письмо, если бы ты случайно, как ты пишешь, прислал мне более длинное; и впредь, пожалуйста, считай, что любое твое длиннейшее письмо будет для меня приятнейшим.

CCCCLXXII. Луцию Папирию Пету, в Неаполь

[Fam., IX, 18]

Тускульская усадьба, приблизительно 23 июля 46 г.

Цицерон шлет привет Луцию Папирию Пету.

1. Когда я находился в тускульской усадьбе, пользуясь досугом, так как послал учеников навстречу их другу[2293], чтобы они в возможно большей степени расположили его в мою пользу, я получил твое письмо, преисполненное любезности. Я понял из него, что ты одобряешь мое решение: что подобно тому, как тиран Дионисий[2294] после своего изгнания из Сиракуз, говорят, открыл школу в Коринфе, так я, после упразднения судов, утратив царскую власть на форуме, начал как бы держать школу.

2. Что еще нужно? И мне это решение доставляет удовольствие; ведь я достигаю многого: во-первых — что теперь нужнее всего, — ограждаю себя применительно к нынешним обстоятельствам; в каком роде это, не знаю; вижу только, что пока не предпочту ничьих советов этому решению; разве только, пожалуй, лучше было умереть. — «В постели?»[2295]. — Признаюсь — да, но так не случилось. — «В строю?». — Я не был. Правда, прочие — Помпей, твой Лентул, Сципион, Афраний — погибли мерзко. — «Но Катон прекрасно»[2296]. — Как раз это[2297] будет дозволено, когда захочу; мне бы только постараться, чтобы это не было для меня так необходимо, как было ему, что я и делаю. Итак, это первое.

3. Следует вот что: сам я чувствую себя лучше — во-первых, в отношении здоровья, которое я утратил, прекратив упражнения[2298]; во-вторых, если у меня и была какая-либо способность к красноречию, то, если бы я не обратился к этим упражнениям, она бы иссякла. Последнее — это то, что ты, быть может, считаешь первым — я истребил больше павлинов[2299], чем ты молодых голубей. Ты там получаешь удовольствие от Гатериева[2300] законоведения, я здесь — от Гирциева соуса[2301]. Итак, приезжай, если ты муж, и сразу изучай предисловие, о котором ты спрашиваешь; впрочем, свинья Минерву...[2302]

4. Но раз ты, как я вижу, не можешь продать свои оцененные участки[2303] и наполнить горшок денариями, тебе следует переселиться обратно в Рим. Лучше здесь от несварения, чем там у вас с голоду. Вижу, ты потерял имущество; надеюсь, что твои друзья там тоже. Итак, тебе конец, если не примешь мер. Можешь доехать до Рима на своем муле, который, по твоим словам, у тебя остался, так как мерина ты съел[2304]. Кресло для тебя будет в школе, как для помощника учителя, — самое близкое, за ним последует подушка[2305].

CCCCLXXIII. Луцию Папирию Пету, в Неаполь

[Fam., IX, 20]

Рим, начало августа 46 г.

Цицерон Пету.

1. Твое письмо доставило мне удовольствие вдвойне: и потому, что сам я посмеялся, и потому, что понял, что ты уже можешь смеяться; а то, что ты наделил меня яблоками, как шута-задиру[2306], меня не огорчило. Скорблю об одном — что я не мог приехать в ваши места, как я решил: ведь у тебя был бы не гость, а лагерный товарищ. И что за муж! Не такой, которого ты обычно насыщал закуской[2307]: я сохраняю голод нетронутым до яйца; поэтому дело доводится вплоть до жареной телятины. Те мои качества, которые ты обычно хвалил ранее — «О сговорчивый человек! О не тяжкий гость!» — пропали. Теперь я отбросил всю свою заботу о государстве, помышления о высказывании мнения в сенате, обсуждение дел; бросился в лагерь своего противника Эпикура; однако не ради нынешней заносчивости, но ради той твоей пышности — я имею в виду прежнюю, — когда ты располагал деньгами для трат; впрочем, ты никогда не владел большим числом имений[2308].

2. Поэтому подготовься: ты имеешь дело и с прожорливым человеком и с таким, который уже кое-что понимает; ты ведь знаешь, как заносчивы поздно научившиеся. Тебе следует отучиться от своих холодных кушаний и артолаганов[2309]. Я уже обладаю такой значительной долей искусства, что почаще осмелюсь звать твоего Веррия и Камилла[2310] — что за утонченность у этих людей, что за изящество! Но оцени дерзость: даже Гирцию дал я обед, но без павлина[2311]; в этом обеде мой повар сумел воспроизвести все, кроме горячего соуса.

3. Вот какова, следовательно, теперь моя жизнь: утром я приветствую дома[2312] и многих честных мужей, хотя и печальных, и нынешних радостных победителей[2313], которые, правда, относятся ко мне с очень предупредительной и очень ласковой любезностью. Как только приветствия отхлынут, зарываюсь в литературные занятия: или пишу или читаю; даже приходят послушать меня, словно ученого человека, так как я несколько ученее, чем они; затем все время отдается телу[2314]. Отечество я уже оплакал и сильнее и дольше, чем любая мать единственного сына. Но если любишь меня, береги здоровье, чтобы я не проел твоего состояния, пока ты будешь лежать; я ведь решил не щадить тебя даже больного.

CCCCLXXIV. Титу Фадию Галлу

[Fam., VII, 27]

Рим, 46 г.

Цицерон шлет привет Титу Фадию Галлу[2315].

1. Удивляюсь, почему ты меня обвиняешь, когда тебе не дозволено это делать. Будь это дозволено, тебе все-таки не следовало бы. «Ведь я уважал тебя во время твоего консульства»[2316]. И ты говоришь, будет так, что Цезарь тебя восстановит. Многое ты говоришь, но тебе никто не верит. Народного трибуната ты, по твоим словам, добивался ради меня. О, если бы ты всегда был трибуном! Ты не искал бы никого, кто бы вступился[2317]. Ты говоришь, я не осмеливаюсь высказать свое мнение. Будто бы я ответил тебе недостаточно смело, когда ты беззастенчиво просил меня.

2. Пишу это тебе, чтобы ты понял, что в том самом роде, в котором ты хочешь что-то значить, ты — ничто. Если бы ты высказал мне свое неудовольствие по-дружески, я бы с удовольствием и легко обелил себя перед тобой; ведь то, что ты совершил[2318], не неприятно мне; но то, что ты написал, — тягостно. Однако меня сильно удивляет, как это я, благодаря которому прочие свободны[2319], не показался тебе свободным. Ведь если то, что ты мне, по твоим словам, сообщил[2320], было ложным, то в чем я перед тобой в долгу? Если истинным — ты наилучший свидетель тому, в чем передо мной в долгу римский народ[2321].

ПИСЬМА 46—44 гг. ДИКТАТУРА ГАЯ ЮЛИЯ ЦЕЗАРЯ

CCCCLXXV. Манию Курию, в Патры (Ахайя)

[Fam., VII, 28]

Рим, август (?) 46 г.

Марк Цицерон шлет привет Курию[2322].

1. Помню, мне казалось, что ты поступаешь неразумно, живя именно с теми[2323], а не с нами: ведь пребывание в этом городе[2324] (правда, когда это был город) соответствовало твоей человечности и любезности гораздо больше, чем весь Пелопоннес, не говоря уже о Патрах. Теперь, наоборот, мне кажется, что ты и многое предвидел, когда ты, при почти безнадежном положении здесь, переехал в Грецию, и что в настоящее время ты не только разумен, раз тебя здесь нет, но даже счастлив. Впрочем, кто, будучи сколько-нибудь разумен, теперь может быть счастлив?

2. Но я достигаю другим способом почти того же, чего ты, которому это можно было, достиг пешком, чтобы быть там,

Где Пелопа сынов…[2325]

(прочее ты знаешь): ведь всякий раз, как я выслушаю приветствия друзей[2326], что происходит даже при большей многолюдности, чем бывало обычно, оттого что они, по-видимому, в гражданине с честным образом мыслей видят как бы белую птицу[2327], я удаляюсь в библиотеку; благодаря этому я создаю труды, важность которых ты, пожалуй, оценишь. Ведь из этого одного твоего разговора, когда ты у себя дома укорял меня за мою печаль и отчаяние, я понял, что ты не находишь в моих книгах[2328] моего духа.

3. Но, клянусь, я и тогда оплакивал государство, которое — не только за его услуги мне, но и за мои ему — было мне дороже жизни, и теперь, хотя меня утешает не только рассудок, который должен оказывать величайшее действие, но также время, которое обычно врачует даже глупцов, я все-таки скорблю из-за того, что общее дело настолько распалось, что не остается даже надежды, что когда-либо станет лучше. Однако и теперь вина не того, в чьей власти всё[2329] (разве, пожалуй, именно этого не должно было быть), но одно случайно, другое даже по нашей вине произошло так, что о былом не следует жалеть. Надежды, как вижу, не осталось никакой. Поэтому возвращаюсь к вышесказанному: ты покинул это разумно, если преднамеренно; счастливо, если случайно.

CCCCLXXVI. Луцию Папирию Пету, в Неаполь

[Fam., IX, 19]

Рим, вторая половина августа 46 г.

Цицерон шлет привет Луцию Папирию Пету.

1. Ты все-таки не отказываешься от лукавства: намекаешь, что Бальб был доволен самым скудным угощением. Ты, видимо, говоришь вот что: если так сдержанны цари[2330], то консулярам надо быть много более сдержанными. Ты не знаешь, что я всё выудил от него; что он пришел прямо от ворот[2331] в мой дом. И я удивляюсь не тому, что он не предпочел — в свой, но тому, что — не к своей[2332]. Но мои первые три слова: «Что наш Пет?». А он с клятвой, что «он нигде никогда большего удовольствия...».

2. Если ты достиг этого своими словами, подставляю тебе не менее изящные уши; но если — закусками, то прошу тебя не считать, что картавые[2333] стоят большего, чем красноречивые[2334]. Мне каждый день мешает то одно, то другое. Но если я освобожусь, так что смогу приехать в вашу местность, то я не допущу, чтобы ты счел, что ты был извещен мной поздно.

CCCCLXXVII. Луцию Папирию Пету, в Неаполь

[Fam., IX, 17]

Рим, конец августа или начало сентября 46 г.

1. Не смешной ты человек, раз ты спрашиваешь у меня, после того как у тебя был наш Бальб[2335], — что, по моему мнению, будет с вашими муниципиями и землями[2336]? Как будто я знаю что-либо такое, чего бы не знал он, или, если я что-нибудь когда-нибудь и знаю, то я обычно знаю не от него? Более того, если ты любишь меня, дай мне знать, что будет с нами; ведь в твоей власти был тот, от кого — либо от трезвого, либо, во всяком случае, от пьяного — ты бы мог знать. Но об этом я не спрашиваю, мой Пет: во-первых, потому, что мы уже четыре года живы по милости, если это милость или это жизнь — пережить государство[2337]; затем, потому, что и я, мне кажется, знаю, что будет; ведь произойдет всё, чего только ни захотят те, кто будет силен, а сильно всегда будет оружие. Следовательно, для нас должно быть достаточно того, что нам уступают. Если кое-кто не мог терпеть это, он должен был умереть.

2. Правда, вымеряют вейские и капенские земли[2338]. Это недалеко от тускульской усадьбы: однако я ничего не боюсь: наслаждаюсь, пока дозволено; желаю, чтобы всегда было дозволено. Если это будет недостижимо, всё же, раз я, смелый муж и к тому же философ, признал, что жить — это самое прекрасное, я не могу не любить того, по чьей милости я достиг этого5. Если бы он желал существования такого государства, какого, быть может, и он хочет и должны желать мы все, он все-таки ничего не может сделать: до такой степени он связал себя с многими.

3. Но я захожу слишком далеко вперед: ведь пишу я тебе. Всё же знай следующее: не только я, который не участвую в принятии решений, но даже сам глава[2339] не знает, что будет; ведь мы в рабстве у него, а он — у обстоятельств; таким образом, ни он не может знать, чего потребуют обстоятельства, ни мы — что думает он. Я этого не написал тебе в ответ раньше не потому, что я был склонен к праздности, особенно в переписке, но потому, что, не располагая ничем определенным, я не хотел ни доставить тебе беспокойство своими сомнениями, ни подать надежду заверением. Все-таки добавлю одно, что является истинной правдой: при нынешних обстоятельствах я до сего времени ничего не слыхал об этой опасности[2340]; ты же, по своей мудрости, должен будешь желать наилучшего, думать о самом трудном, переносить. все, что случится.

CCCCLXXVIII. Публию Нигидию Фигулу

[Fam., IV, 13]

Рим, август или сентябрь 46 г.

Марк Туллий Цицерон шлет привет Публию Нигидию Фигулу[2341].

1. Когда я уже не раз спрашивал себя, что мне лучше всего тебе написать, мне не приходило на ум не только ничего определенного, но даже обычного рода письмо. Ибо одного привычного рода писем, которым мы обыкновенно пользовались в счастливые времена[2342], мы лишены в силу обстоятельств, а судьба привела к тому, что я не могу написать что-либо в таком роде и вообще подумать об этом. Оставался печальный и жалкий род писем, соответствующий нынешним обстоятельствам; его мне также недоставало; в нем должно быть или обещание какой-нибудь помощи, или утешение в твоем страдании. Обещать было нечего. Сам я, приниженный одинаковой судьбой, прибегал к помощи других в своем несчастье, и мне чаще приходило на ум сетовать, что я так живу, нежели радоваться, что я жив[2343].

2. Хотя меня самого как частное лицо и не поразила никакая особенная несправедливость и при таких обстоятельствах мне не приходило в голову желать чего-либо, чего Цезарь мне не предоставил по собственному побуждению, тем не менее меня одолевает такое беспокойство, что мне кажется проступком уже то, что я продолжаю жить; ведь со мной нет и многих самых близких, которых у меня либо вырвала смерть[2344], либо разбросало бегство, и всех друзей, чье расположение ко мне привлекла защита мной государства при твоем участии[2345], и я живу среди кораблекрушений их благополучия и грабежа их имущества и не только слышу, что само по себе уже было бы несчастьем, но также вижу — а нет ничего более горького, — как растаскивается имущество тех, с чьей помощью мы когда-то потушили тот пожар. И вот в городе, где я еще недавно процветал благодаря влиянию, авторитету, славе, я теперь лишен всего этого. Сам Цезарь относится ко мне с необычайной добротой, но она не более могущественна, нежели насилие и изменение всего положения и всех обстоятельств.

3. И вот, лишенный всего того, к чему меня приобщила и природа, и склонность, и привычка, я в тягость как прочим, так, мне, кажется, и себе самому. Ведь будучи рожден для непрерывной деятельности, достойной мужа, я теперь лишен всяческой возможности не только действовать, но даже думать. И я, который ранее мог оказать помощь или никому не известным людям, или даже преступникам, теперь не могу даже искренно обещать что-либо Публию Нигидию, ученейшему и честнейшему из всех и некогда пользовавшемуся величайшим влиянием и, во всяком случае, своему лучшему другу. Итак, этот род писем отнят.

4. Остается утешать тебя и приводить соображения, чтобы попытаться отвлечь тебя от огорчений. Но этой способностью утешить себя самого или другого ты сам обладаешь в наибольшей степени, если ею кто-либо когда-либо обладал; потому этой области, которая основана на каких-то особенных соображениях и учениях, я не стану касаться; всецело оставлю ее тебе. Что достойно смелого и мудрого человека, чего от тебя требует высокое положение, чего требует величие духа, чего требует пройденная тобою жизнь, чего требуют науки, которыми ты славился с детства, — ты решишь сам. Я же, будучи в состоянии понять и высказать мнение, так как нахожусь в Риме и это меня заботит и привлекает мое внимание, подтверждаю тебе одно: в тяжком положении, в каком ты теперь[2346], ты не будешь особенно долго; но в том, в каком и мы, ты будешь, пожалуй, всегда.

5. Во-первых, я вижу, что тот, кто могущественнее всех[2347], склонен согласиться на твое восстановление. Не пишу этого необдуманно: чем менее я близок ему, тем с большим любопытством изучаю его. Чем ему легче дать неблагоприятный ответ тем, на кого он разгневан[2348], тем он до сего времени медлительнее в избавлении тебя от тяготы. Но его близкие, и притом те, кто ему приятнее всех, высказывают о тебе удивительные мнения. К этому нужно прибавить расположение народа или, лучше, всеобщее согласие. А то, которое теперь, правда, менее всего могущественно, — я говорю о государстве, — вскоре, верь мне, всеми своими силами будет просить за тебя тех, кто над ним властвует.

6. Итак, возвращаюсь к тому, чтобы даже обещать тебе кое-что, от чего я первоначально отказался. Я и сойдусь с его самыми близкими, которые меня очень почитают и со мной проводят много времени, и проникну в его круг, чего до сего времени не допускала моя совестливость, и, конечно, пойду всеми путями, какими сочту возможным достигнуть того, чего мы желаем. Во всех этих отношениях я сделаю больше, нежели решаюсь написать. Прочее, что многие, как я наверное знаю, раздобыли для тебя, я приготовил полностью. В моем имуществе нет ничего, что я предпочел бы видеть своим, а не твоим. Об этом и обо всей этой стороне дела пишу тем более скупо, что предпочитаю, чтобы ты надеялся воспользоваться своим имуществом, в чем сам я уверен.

7. Заканчивая, молю и заклинаю тебя проявить величайшую твердость духа и помнить не только то, что ты получил от других великих мужей, но также то, до чего ты дошел умом и изучением. Если ты соберешь всё это, ты будешь и питать наилучшие надежды на всё и мудро переносить то, что случится, каким бы оно ни было. Но ты знаешь это лучше, даже — лучше всех. Я же самым ревностным и самым внимательным образом буду заботиться обо всем, что мне покажется важным для тебя, и сохраню память об услугах, оказанных тобой мне в самое печальное для меня время[2349].

CCCCLXXIX. Квинту Лигарию

[Fam., VI, 13]

Рим, август или сентябрь 46 г.

Цицерон Лигарию[2350].

1. Хотя, в такое время для тебя, мне, ввиду нашей дружбы, и следовало написать тебе кое-что либо с целью утешения, либо с целью поддержки, я всё же не сделал этого до сего времени, так как мне казалось, что я своими словами не могу ни смягчить, ни облегчить твоей скорби. Но после того как у меня появилась большая надежда, что обстоятельства сложатся так, что мы вскоре увидим тебя среди нас восстановленным в правах, я не мог сдержаться, чтобы не изложить тебе своего мнения и пожеланий.

2. Итак, прежде всего напишу тебе о том, что я понимаю и усматриваю: Цезарь не будет особенно суров к тебе, так как и обстоятельства, и время, и мнение людей, а также, как мне кажется, его собственная склонность с каждым днем делают его мягче, и я чувствую это и по отношению к остальным, а насчет тебя также слышу от его самых близких[2351], которых я вместе с твоими братьями не перестаю умолять с того времени, как из Африки пришло первое известие[2352]. По своей доблести, братской любви и редкостной дружбе к тебе и в своей внимательной и постоянной заботе о твоем благополучии они преуспевают настолько, что я не вижу ничего, в чем сам Цезарь не был бы готов сделать им уступку.

3. Но если это происходит медленнее, чем нам хочется, то это потому, что, ввиду важных занятий у того, от которого всего добиваются, доступ к нему был несколько труден. И в то же время, будучи разгневан событиями в Африке[2353], он, по-видимому, хочет дольше держать в тревоге тех, от кого он, по его мнению, дольше терпел огорчения[2354]. Но к этому он, как мы понимаем, с каждым днем относится все терпимее и мягче. Поэтому верь мне и запомни: это я подтвердил тебе, что ты в своем тяжелом положении не будешь особенно долго.

4. Изложив свое мнение, я лучше докажу не на словах, а на деле, что я хочу сделать для тебя. Если бы я обладал такой властью, какой я должен был обладать в том государстве, перед которым у меня такие заслуги, какие находишь ты, то даже ты не испытывал бы этих лишений. Ведь мое влияние сломила та же причина, которая подвергла опасности и твое благополучие. Тем не менее всё, что только ни будет значить призрак моего былого достоинства, всё, что только ни будут значить остатки влияния, мое рвение, проницательность, старания, преданность, — ни в каком отношении не изменят твоим честнейшим братьям.

5. Ты же старайся сохранять смелость духа, которой ты всегда обладал, во-первых, по тем причинам, о каких я написал, во-вторых, потому, что ты как государственный деятель придерживался таких взглядов и убеждений, что ты должен не только надеяться на счастливый оборот дела, но также, — если бы все сложилось неблагоприятно, — все-таки, в сознании правоты своих поступков и замыслов, особенно и с особенным величием духа переносить всё, что ни случится.

CCCCLXXX. Сервию Сульпицию Руфу, в провинцию Ахайю

[Fam., IV, 3]

Рим, начало сентября 46 г.

Марк Туллий Цицерон шлет привет Сервию Сульпицию.

1. Каждый день многие рассказывают мне, что ты сильно встревожен и что тебя, среди общих несчастий, удручает особенная скорбь. Хотя я и менее всего удивляюсь этому и признаю это до некоторой степени своим уделом, я все же скорблю из-за того, что ты, наделенный едва ли не исключительной мудростью, не наслаждаешься своими благами, но страдаешь от чужих несчастий. Что касается меня, то хотя я и не допускаю, что кто-либо испытал большее огорчение от погибели и поражения государства, тем не менее многое уже утешает меня, особенно же сознание правоты моих намерений. Очень задолго, словно с какой-то сторожевой башни[2355], предвидел я будущую бурю, причем не только самостоятельно, но главным образом благодаря твоим предостережениям и указаниям. Ведь хотя я отсутствовал в течение большей части твоего консульства[2356], тем не менее, даже отсутствуя, я узнавал, каково было твое мнение, когда ты предотвращал и предсказывал эту губительную войну, и сам я был в Риме в начале твоего консульства, когда ты, собрав примеры из всех гражданских войн, заботливейше посоветовал сенату и опасаться того, о чем они помнят, и знать, что в то время как прежние, когда ни один подобный пример не был известен в государстве, были столь жестокими, любой, кто впоследствии покорит государство оружием, будет много более невыносимым. Ведь то, что совершается по примеру, считают совершающимся также по праву, но прибавляют и присоединяют кое-что и даже многое от себя.

2. Поэтому тебе следует помнить, что те, кто не подчинился твоему авторитету и совету[2357], пали по своей собственной глупости, тогда как они могли остаться невредимыми благодаря твоей проницательности. Ты скажешь: «Что за утешение в этом для меня среди такого мрака и как бы на развалинах государства?». Правда, в этой скорби утешение едва ли возможно: столь велика утрата всего и безнадежно восстановление. Однако и сам Цезарь судит о тебе и все граждане полагают, что твоя честность, благоразумие и достоинство светят подобно светочу, когда все остальное погашено. Это должно иметь великое значение для облегчения твоих горестей. Что же касается разлуки с близкими, то тебе следует переносить ее тем легче, что в это же время ты избавлен от многих и больших огорчений. Я подробно описал бы тебе их все, если бы не опасался, как бы ты, отсутствуя, не узнал о них; так как ты этого не видишь, ты, мне кажется, находишься в лучших условиях, нежели мы, видящие это.

3. Мне кажется, что до сего времени мое утешение было подходящим, так как твой лучший друг сообщал тебе о том, что могло бы облегчить твои огорчения. Прочие утешения, хорошо мне знакомые и не самые малые, а, как я нахожу, величайшие, — в самом тебе. На основании каждодневного опыта я так одобряю их, что они, мне кажется, приносят опасение. Как я помню, ты с юных лет был чрезвычайно прилежен ко всем учениям и с величайшим прилежанием и старанием постиг все переданные мудрейшими правила хорошей жизни. Это могло бы быть на пользу и на радость даже при самых благоприятных обстоятельствах. В настоящее же время мы не располагаем ничем иным, в чем мы могли бы найти отдохновение. Я не поступлю дерзко и не стану советовать тебе, наделенному такими знаниями[2358] — и одаренному от природы, возвратиться к тем наукам, которым ты посвятил свое рвение с ранней молодости.

4. Скажу только — ты это, надеюсь, одобришь, — что я, убедившись, что для той науки, которую я когда-то изучал, совсем нет места ни в курии, ни на форуме[2359], направил все свое старание и труд на занятия философией. Для приложения твоих выдающихся и исключительных знаний осталось не намного больше возможностей, чем для моих. Поэтому я, право, не даю тебе совета, но сам я убежден, что и ты погружен в те же занятия, которые, хотя они и менее выгодны, всё же отвлекают нас от тревог.

Во всех высоких науках, а особенно в той, в которой я, как я написал, нахожу отдохновение, твой Сервий[2360] делает выдающиеся успехи. Я же люблю его так, что уступаю одному тебе, больше никому, он платит мне своей благодарностью. При этом он полагает — и это очевидно, — что, относясь ко мне с глубоким уважением, он этим делает самое приятное и тебе.

CCCCLXXXI. Публию Сервилию Исаврийскому, в провинцию Азию

[Fam., XIII, 68]

Рим, сентябрь 46 г.

Марк Туллий Цицерон шлет привет коллеге[2361] проконсулу[2362] Публию Сервилию Исаврийскому.

1. Мне было очень приятно твое письмо, из которого я узнал пути твоих морских плаваний. Ведь ты показал, что помнишь о нашей близкой дружбе, приятнее которой для меня ничего не могло быть. То, что остается, будет даже гораздо приятнее: если ты по-дружески напишешь мне о государственных делах, то есть о состоянии провинции и о своих постановлениях. Хотя, ввиду твоей славы, я слышу об этом от многих, все-таки я с величайшим удовольствием узнаю это из твоего письма.

2. Сам я не буду часто писать тебе о своем общем мнении насчет государственных дел по той причине, что письма такого рода опасны; но о том, что происходит, буду писать часто. Я все-таки склонен надеяться, что наш коллега Цезарь будет заботиться и заботится о том, чтобы какой-то государственный строй у нас был; очень важно, чтобы ты участвовал в его замыслах. Но если для тебя полезнее, то есть более славно стоять во главе Азии и оберегать эту тяжко пострадавшую часть государства[2363], то и для меня должно быть более желательным то, что будет на пользу тебе и твоей славе.

3. С величайшим рвением и вниманием буду заботиться о том, что я признаю важным для твоего достоинства, и прежде всего окружу всяческим уважением твоего отца[2364], прославленнейшего мужа, как мне надлежит поступить и ввиду нашей давней дружбы, и ввиду услуг, оказанных мне вами, и ввиду его достоинства.

CCCCLXXXII. Квинту Корнифицию, в провинцию Киликию

[Fam., XII, 17]

Рим, сентябрь (?) 46 г.

Цицерон шлет привет коллеге Корнифицию[2365].

1. Мне чрезвычайно приятна твоя память обо мне, которую ты доказал своим письмом; не потому, чтобы я сомневался в твоем постоянстве, но потому, что принято так просить, я прошу тебя сохранить ее. Из Сирии я получил известия о каких-то значительных беспорядках; так как они ближе к тебе, нежели ко мне, то они и волнуют меня больше из-за тебя, чем из-за меня. В Риме полное спокойствие, но такое, что предпочтешь какое-нибудь полезное и почетное занятие, которое, надеюсь, будет. Вижу, что Цезарь заботится об этом.

2. Знай — пока ты отсутствуешь, я как бы воспользовался каким-то случаем и дозволением писать более смело; и прочее[2366], право, таково, что даже ты, быть может, потерпишь его; но недавно я написал о наилучшем роде красноречия[2367], в чем, как я часто подозревал, ты несколько не соглашаешься с моим суждением, разумеется, так, как ученый человек — с не лишенным учености. Подай голос за эту книгу; я особенно хотел бы, чтобы — от души; не то — из расположения. Я скажу твоим, чтобы они ее переписали, если хотят, и прислали тебе. Ведь я полагаю, что даже если ты не очень одобришь предмет, то все-таки в твоем уединении тебе будет приятно всё, что бы ни исходило от меня.

3. Препоручая мне свое доброе имя и достоинство, ты поступаешь по обыкновению всех; но, пожалуйста, считай, что я и отдаю величайшую дань приязни, которая, как я понимаю, между нами взаимна, и так сужу о твоем необычайном уме и о твоих прекрасных занятиях и о надежде на величайшее достоинство, что никого не ставлю выше тебя, а сравниваю с тобой немногих.

CCCCLXXXIII. Требиану

[Fam., VI, 10, §§ 4—6]

Рим, сентябрь (?) 46 г.

Марк Цицерон шлет привет Требиану[2368].

4. Я обратился бы к тебе с письмом раньше, если бы придумал род письма[2369]. Ведь при таких обстоятельствах долг друзей — либо утешить, либо обещать[2370]. К утешению я не прибегал, потому что слыхал от многих, как стойко и мудро ты переносишь несправедливости нашего времени и как сильно тебя утешает сознание правоты твоих поступков и намерений. Если ты так делаешь, ты получаешь большую пользу от своих прекрасных занятий, которым ты, я знаю, всегда предавался. Еще и еще советую тебе так и делать.

5. В то же время тебе, человеку, чрезвычайно сведущему в событиях, примерах и во всякой древности, сам я, будучи совсем не новичком в этом — в изучении, пожалуй, менее осведомленным, чем я хотел бы, но на деле и на опыте изведавший даже больше, чем хотел бы[2371], — обещаю, что эта горькая несправедливость не будет продолжительной; ведь и тот, кто могущественнее всех[2372], с каждым днем, как мне кажется, склоняется к справедливости и естественному порядку, и само дело таково, что оно вскоре обязательно оживет и возродится вместе с государством, которое не может пасть навсегда; каждый день принимается какая-нибудь мера в более мягком и более милостивом духе, нежели то, чего мы опасались. Так как это часто зависит от малых перемен в обстоятельствах, я буду следить за каждым движением и не пропущу ни одного случая помочь тебе и облегчить твое положение.

6. Таким образом, писать тебе письма в том, другом роде, который я назвал[2373], мне, надеюсь, станет легче с каждым днем, так что я даже могу обещать. На деле я докажу это охотнее, чем на словах. Тебя же прошу верить, и что у тебя, насколько я, по крайней мере, могу заключить, больше друзей, нежели у других, находящихся и бывших в таком положении, и что я не уступаю ни одному из них. Старайся быть стойким и сильным духом, что зависит от тебя одного; то, что зависит от судьбы, будет подчиняться обстоятельствам, и мы будем это предугадывать в своих решениях.

CCCCLXXXIV. Требиану

[Fam., VI, 10, §§  1—3]

Рим, сентябрь (?) 46 г.

Марк Цицерон шлет привет Требиану.

1. Как высоко я тебя ценю и всегда ценил и как высоко, насколько я понимал, ты ценил меня, я сам себе свидетелем. Ведь и твое решение или, вернее, участь — продолжать участие в гражданской войне[2374] — всегда причиняло мне сильную скорбь, а этот исход, что тебе возвращают имущество и достоинство позже, чем следовало и чем я бы хотел, заботит меня не меньше, нежели тебя всегда заботила моя участь[2375]. Поэтому я был совершенно откровенен и с Постумуленом и с Сестием и чаще всего с нашим Аттиком, а недавно и с твоим вольноотпущенником Февдом и часто говорил каждому из них, что очень хочу помочь тебе и твоим детям всем, чем только могу. Пожалуйста, напиши об этом своим и притом с определенностью; пусть они считают, что все, что в моей власти, — старания, совет, имущество, верность, — во всех отношениях к их услугам.

2. Если бы я, благодаря авторитету и влиянию, был столь могуществен, сколь я должен был бы быть в том государстве, перед которым у меня такие заслуги, то и ты был бы тем, кем ты был: и достойнейшим всяких самых высоких степеней, и, во всяком случае, бесспорно главой своего сословия[2376]. Но так как каждый из нас пал в одно и то же время и по одной и той же причине, обещаю тебе и то, о чем я написал выше и что пока в моей власти, и то, что я, как мне кажется, могу удержать из некоторой части своего былого достоинства, как бы из его остатков. Ведь и сам Цезарь, как я мог понять на основании многого, не чуждается меня, а почти все его самые близкие, случайно связанные со мной благодаря моим большим прошлым услугам, глубоко уважают и почитают меня. Поэтому, если, у меня будет какая-нибудь возможность завести разговор о твоем имуществе, то есть о восстановлении тебя в правах, что составляет всё, — а их разговоры подают мне надежду на это, — я сам займусь этим и будут действовать.

3. Касаться частностей нет необходимости. Я уделю тебе всё свое рвение и расположение. Но для меня очень важно, чтобы все твои знали следующее, что может произойти благодаря твоему письму: пусть они понимают, что всё, чем располагает Цицерон, — к услугам Требиана. Это направлено на то, чтобы они ничего не считали столь трудным, чтобы оно, раз оно предпринято мной ради тебя, не стало приятным мне.

CCCCLXXXV. Гнею Планцию, в Коркиру

[Fam., IV, 15]

Рим, 46 г.

Марк Туллий Цицерон шлет привет Гнею Планцию[2377].

1. Я получил твое очень краткое письмо, из которого не мог узнать то, что желал знать, но узнал то, в чем я не сомневался: сколь стойко ты переносишь общие несчастья, я не понял; как ты любишь меня, — это я с легкостью усмотрел. Но это я знал; если бы я знал первое, то в соответствии с этим я бы и написал тебе.

2. Но хотя ранее я и написал то, что, по-моему, надлежало написать, всё же, ввиду нынешних обстоятельств, я счел нужным коротко посоветовать тебе не думать, будто ты в какой-то особой опасности. Все мы[2378] в большой опасности, однако она общая. Поэтому ты не должен ни требовать для себя особой и исключительной участи, ни отвергать общую. Будем поэтому относиться друг к другу так, как всегда относились. Насчет тебя, могу на это надеяться, насчет себя — ручаться.

CCCCLXXXVI. Марку Клавдию Марцеллу, в Митилену (Лесбос)

[Fam., IV, 8]

Рим, сентябрь 46 г.

Марк Туллий Цицерон шлет привет Марку Марцеллу[2379].

1. Не смею ни советовать тебе, мужу выдающегося разума, ни ободрять человека величайшего присутствия духа и непревзойденной стойкости; утешать же — никоим образом. Ведь если ты переносишь случившееся так, как я об этом слыхал, то я скорее должен поздравить тебя с доблестью, нежели утешать в твоей скорби; но если столь великие несчастья государства лишают тебя сил, то я не столь богат умом, чтобы утешить тебя, когда я сам не могу утешиться. Следовательно, мне остается во всем выказать и проявить себя перед тобой таким и служить тебе во всем, в чем этого пожелают твои, так, чтобы считать, что я должен делать ради тебя не только то, что могу, но и то, чего я не могу.

2. Считай, однако, что я либо посоветовал, либо высказал такое мнение, либо не мог, из расположения к тебе, умолчать вот о чем: что делаю я, то и ты себе внуши — если будет существовать какое-то государство, то тебе, по признанию людей и на деле первенствующему, надо находиться в нем, по необходимости уступая обстоятельствам; если же его не будет, то это место — самое подходящее даже для изгнания. Ведь если мы ищем свободы, то какое место свободно от этого господства[2380]? А если мы ищем любого места, то что может быть приятнее пребывания дома? Но верь мне: даже тот, кто властвует над всем[2381], благосклонен к умам, а знатность и достоинство людей — насколько ему позволяют обстоятельства и его собственное дело — его привлекают. Но я написал больше, нежели собирался. Итак, возвращаюсь к главному: я в твоем распоряжении и буду с твоими, если только они окажутся твоими; если нет, то я, во всяком случае, во всем выполню свой долг перед нашим союзом и дружбой. Будь здоров.

CCCCLXXXVII. Марку Клавдию Марцеллу, в Митилену (Лесбос)

[Fam., IV, 7]

Рим, сентябрь 46 г.

Марк Туллий Цицерон шлет привет Марку Марцеллу.

1. Хотя ты, как я понимаю, до сего времени придерживался такого образа действий, что я не смею его порицать, — не потому, что я с ним согласен, но потому, что признаю за тобой такую мудрость, что не ставлю своего мнения выше твоего, всё же давность нашей дружбы и твое необычайное расположение ко мне, которое я узнал еще в годы твоего детства, побудили меня написать тебе то, что я нахожу полезным для твоего избавления и не считаю противным достоинству.

2. Что ты — человек, уже давно заметивший зачатки нынешних несчастий и с великой славой и прекрасно проведший свое консульство[2382], я отлично помню. Но я также видел, что ты не одобрял[2383] ни такого способа ведения гражданской войны, ни военных сил Гнея Помпея, ни состава его войска[2384] и всегда относился к этому с чрезвычайным недоверием. Ты, думается мне, помнишь, что и я был такого же мнения. Поэтому и ты не принимал большого участия в военных действиях, и я всегда старался не участвовать в них. Ведь мы сражались не теми средствами, которыми могли быть сильны, — советом, авторитетом, правотой самого дела, в чем у нас было превосходство, — а силой своих мышц, в чем мы не были равны. И вот мы побеждены или, во всяком случае, если победить доблесть невозможно, сломлены и отброшены. Тут никто не может не высказаться с величайшей похвалой о твоем решении, что ты, вместе с надеждой на победу, одновременно отбросил желание сражаться и показал, что разумный и честный гражданин вступает в начинающуюся гражданскую войну против своего желания и по доброй воле не ведет ее до конца.

3. Что касается тех, кто не последовал тому же решению, что и ты, то они, вижу я, разделились на две части: или попытались возобновить войну (эти собрались в Африке), или, как я, доверились победителю. Ты принял среднее решение; второе ты счел, пожалуй, признаком малодушия, первое — упрямства. Признаю, что большинство (я даже сказал бы — все) сочло твое решение мудрым, а многие — даже решением великого и храброго духа. Но этот образ действий, как мне, по крайней мере, кажется, требует известной меры, особенно когда тебе для получения всего своего имущества недостает, по-моему, только желания. Как я понял, у того, в чьих руках власть[2385], сомнение вызывается только опасением, что ты совсем не примешь это как благодеяние. Какого мнения я об этом, нет никакой надобности говорить, когда мое собственное поведение ясно для всех.

4. Однако если бы ты и принял уже такое решение и предпочел всегда находиться на чужбине, лишь бы не видеть того, чего не хочешь, то ты все-таки должен был бы подумать о том, что где бы ты ни был, ты будешь во власти того, от кого ты бежишь[2386]. Если бы он был готов с легкостью допустить, чтобы ты, лишенный отечества и своего состояния, жил спокойно и свободно, то тебе все-таки следовало бы подумать, в Риме ли и у себя дома предпочесть тебе жить, как бы ни сложились обстоятельства, или же в Митилене или на Родосе. Но так как власть того, кого мы опасаемся[2387], простирается так широко, что охватила весь мир, то разве ты не предпочтешь безопасно находиться в своем собственном доме, а не с опасностью в чужом? Даже если бы пришлось встретить смерть, то я, право, предпочел бы дома и в отечестве, а не вдали и на чужбине; это думают все, почитающие тебя, каковых, ввиду твоих величайших и славнейших доблестей, великое множество.

5. Я принимаю также в соображение твое имущество, расхищения которого грабителями я не хочу. Хотя оно и не может подвергнуться противозаконным действиям[2388], которые были бы продолжительными, так как ни тот, кто властвует над государством[2389], ни само государство этого не потерпят, тем не менее я опасаюсь нападения грабителей на твое имущество. Я осмелился бы написать, кто они такие, если бы не был уверен, что ты понимаешь это.

6. Здесь о твоем прощении молит тревога, молят также обильные постоянные слезы одного Гая Марцелла, твоего брата[2390], глубоко преданного тебе. Я испытываю почти такую же тревогу и скорбь, как и он, но не столь усердно прошу, не имея права доступа[2391], так как я сам нуждался в заступничестве. Влиянием я обладаю таким, какое бывает у побежденного; однако в совете, в усердии я не отказываю Марцеллу. Остальные твои не обращаются ко мне. Я готов на всё.

CCCCLXXXVIII. Марку Клавдию Марцеллу, в Митилену (Лесбос)

[Fam., IV, 9]

Рим, сентябрь 46 г.

Марк Туллий Цицерон шлет привет Марку Марцеллу.

1. Хотя всего несколькими днями ранее я передал Квинту Муцию[2392] подробное письмо к тебе, в котором я объяснил, каково, по моему мнению, должно быть твое настроение и что тебе, как я полагал, надо делать, тем не менее, когда выезжал твой вольноотпущенник Феофил, чью преданность и расположение к тебе я увидел, я не хотел, чтобы он приехал к тебе без письма от меня. Итак, еще и еще, по тем же соображениям, на основании которых я посоветовал в предыдущем письме, советую тебе возможно скорее согласиться на пребывание в государстве, каким бы оно ни было. Быть может, ты увидишь многое, чего не хочешь видеть, однако не больше того, о чем ты слышишь каждый день; тебе несвойственно приходить в волнение под влиянием только чувства зрения и менее страдать, когда ты то же самое воспринимаешь слухом, — от этого оно обычно кажется даже большим.

2. Но тебе самому придется говорить то, чего ты не думаешь, или делать то, чего ты не одобряешь. Во-первых, уступать обстоятельствам, то есть покоряться необходимости, — это всегда считалось свойством мудреца; во-вторых, в этом, ввиду нынешнего положения, нет никакого порока. Говорить то, что думаешь, пожалуй, нельзя; молчать вполне дозволяется. Ведь всё в руках у одного, а он руководствуется соображениями не своих, а своими. Положение было бы не намного иным, если бы во главе государства стоял тот, за кем пошли мы[2393]. Можем ли мы считать, что тот, кто во время войны, когда всем нам угрожала общая опасность, следовал замыслу своему и определенных, самых неблагоразумных людей, как победитель был бы более доступным, нежели был тогда, когда исход был неопределенным? И думаешь ли ты, что человек, не последовавший твоему мудрейшему совету в твое консульство и не пожелавший ваших советов в консульство твоего брата[2394], руководствовавшегося твоим авторитетом, теперь, если бы он властвовал над всем, спрашивал бы наше мнение?

3. В гражданских войнах все является несчастьем; чего наши предки не испытали ни разу, наше поколение — уже не однажды[2395]. Но нет ничего несчастнее, чем сама победа, которая, когда она приходит даже к лучшим людям, все же делает их более надменными и менее сильными, так что, если они не таковы от природы, то необходимость заставляет их быть такими: победителю, уступая тем, с чьей помощью он победил, многое приходится делать даже против своего желания. Разве мы с тобой не предвидели, сколь жестокой стала бы победа тех[2396]? Следовательно, ты и в этом случае лишился бы отечества, чтобы не видеть того, чего не хочешь. «Нет, — скажешь ты, — так как я сохранил бы свое состояние и достоинство». Но ведь тебе, при твоей доблести, свойственно придавать наименьшее значение своим делам и гораздо больше тревожиться о государстве. Каков, наконец, исход подобного решения? Ведь до сего времени и твой поступок одобряют и, ввиду таких обстоятельств, даже прославляют твою судьбу: поступок — потому что ты, по необходимости приняв участие в начале войны, благоразумно не захотел продолжать ее до конца; судьбу — потому что благодаря почетному бездействию ты сохранил и свое положение и уважение к своему достоинству. Теперь же для тебя не должно быть более приятного места, чем отечество, и ты не должен любить его меньше оттого, что оно стало хуже, но ты скорее должен чувствовать сострадание к нему и не лишать его, утратившего многих славных мужей, также возможности видеть тебя.

4. Наконец, если величию духа было свойственно не идти с мольбой к победителю, то смотри, как бы презрение к его же благородству не оказалось свойственным гордости. И если мудрому свойственно лишиться отечества, то бесчувственному свойственно не тосковать по нему. И если ты не можешь наслаждаться своим участием в делах государства, то глупо отказываться от жизни частного человека. Главное вот в чем: если жизнь там и кажется тебе более приятной, то тебе тем не менее следует подумать, как бы она не оказалась менее безопасной: для мечей свобода велика, а в отдаленных местностях перед преступлением меньше останавливаются. Твое спасение настолько заботит меня, что я могу сравняться только с твоим братом Марцеллом[2397] или, во всяком случае, занять место очень близко к нему; твой же долг — считаться с обстоятельствами и заботиться и о своем спасении, и о жизни, и об имуществе.

CCCCLXXXIX. Титу Ампию Бальбу

[Fam., VI, 12]

Рим, сентябрь 46 г.

Марк Цицерон шлет большой привет Ампию[2398].

1. Поздравляю тебя, мой Бальб, и искренно поздравляю; но я не столь глуп, чтобы желать тебе пользоваться благами ложной радости[2399], затем внезапно быть сломленным и пасть так, чтобы впоследствии уже ничто не могло поднять тебя до душевного равновесия. Я вел твое дело более открыто, нежели допускало мое положение; ведь над моей участью и ослаблением моего влияния брали верх расположение к тебе и моя постоянная приязнь к тебе, воспитанная тобой самым заботливым образом. Все, что имеет значение для твоего возвращения и спасения, обещано, закреплено и надежно утверждено. Я увидел, узнал, участвовал в этом.

2. В самом деле, со всеми близкими Цезаря я довольно кстати завязал тесные отношения благодаря общению и расположению, так что, после него, они меня считают своим самым близким. Панса[2400], Гирций[2401], Бальб[2402], Оппий[2403], Маций[2404], Постум[2405] очень стараются особенно почитать меня. Если бы мне пришлось добиться этого собственными усилиями, то, ввиду обстоятельств, я не стал бы раскаиваться в том, что совершил это; но я отнюдь не оказался рабом обстоятельств, так как со всеми этими людьми, с которыми я не перестаю говорить о тебе, меня соединяют старые дружеские отношения. Однако на первом месте оказался Панса, чрезвычайно преданный тебе и жаждущий дружбы со мной; он влиятелен у того благодаря своему авторитету не менее, чем благодаря обходительности. Тиллий же Кимвр[2406] удовлетворил меня во всем. Ведь для Цезаря имеют значение не столько просьбы из честолюбия, сколько просьбы из чувства дружбы. Так как просьбы Кимвра именно таковы, то он и оказал большее влияние, нежели бы мог оказать, ходатайствуя за кого бы то ни было другого.

3. Диплом[2407] еще не выдан, так как удивительна подлость у некоторых, склонных огорчиться тем, что снисхождение оказывается тебе, которого они зовут трубой гражданской войны, и они говорят многое так, словно они не радуются, что эта война произошла. Поэтому я счел нужным действовать более скрытно и ни в каком случае не разглашать, что насчет тебя уже закончено. Но это произойдет в ближайшее время, и я не сомневаюсь, что когда ты будешь читать это письмо, дело уже будет завершено. Панса, человек с весом и надежный, не только подтвердил мне это, но и взялся отправить диплом без малейшей задержки. Я все-таки признал нужным подробно написать тебе об этом, ибо речи твоей Эппулеи, слезы Ампии[2408] показывали, что ты менее стоек, нежели о том говорит твое письмо; к тому же они полагали, что так как их с тобой нет, ты будешь гораздо более удручен заботами. Поэтому я счел очень нужным, для облегчения твоей тоски и боли, изложить тебе подробно как верное то, что верно.

4. Ты знаешь, что я раньше обычно писал тебе более для того, чтобы утешить стойкого и мудрого мужа, нежели чтобы подать тебе несомненную надежду на восстановление, кроме той, на какую, по моему мнению, надо рассчитывать со стороны самого государства, когда этот пыл будет потушен. Вспомни свои письма ко мне, в которых ты всегда проявлял и величие духа, и постоянство, и готовность перенести всяческие испытания. Я не удивлялся этому, памятуя, что ты смолоду участвовал в государственных делах и занимал должности как раз в годы испытаний, угрожавших общему опасению и достоянию, и что ты вступил в эту войну, чтобы быть не только счастливым как победитель, но и мудрым как побежденный, если бы так случилось.

5. Наконец, раз ты посвящаешь свои занятия увековечению деяний храбрых мужей, ты должен иметь в виду, что тебе не следует допускать ничего, в чем бы ты не проявил своего полного сходства с теми, кого ты прославляешь. Но это рассуждение соответствовало бы скорее тем обстоятельствам, которых ты уже избежал. Теперь же готовься только к тому, чтобы вместе с нами переносить настоящее; если бы я нашел какое-либо лекарство от него, то передал бы его и тебе. Но есть одно прибежище — учения и литература, — которым мы всегда пользовались; при счастливых обстоятельствах они, казалось, только доставляют удовольствие; теперь же в них и спасение. Но, чтобы вернуться к тому, с чего я начал: не вздумай сомневаться в том, что всё, относящееся к твоему спасению и возвращению, закончено.

CCCCXC. Квинту Лигарию

[Fam., VI, 14]

Рим, 24 сентября 46 г.

Цицерон Лигарию.

1. Знай — весь труд, все усилия, заботу, рвение я трачу ради твоего спасения; ведь я всегда глубоко любил тебя, а исключительная преданность и братская любовь твоих братьев, к которым я почувствовал такое же необычайное расположение, как и к тебе, не позволяют мне упускать хотя бы одну возможность или случай для исполнения своего долга перед тобой и проявления усердия. Но я предпочитаю, чтобы о том, что я для тебя делаю и что сделал, ты узнал из их письма, а не из моего; на что я надеюсь или в чем я уверен и что считаю несомненным в деле твоего спасения, — это я хочу сам объяснить тебе. Ведь если кто-нибудь боязлив в больших и опасных делах и всегда более опасается дурного исхода их, нежели надеется на счастливый, то это я, и если это порок, то я, признаюсь, не лишен его.

2. Однако когда я, каков бы я ни был, за четыре дня до календ первого дополнительного месяца[2409], по просьбе твоих братьев, пришел рано утром к Цезарю и перенес всю оскорбительность и тягость доступа и встречи с ним[2410], в то время как твои братья и близкие лежали у его ног, а я говорил то, чего требовало твое дело, чего требовало твое положение, то не только из слов Цезаря, которые были вполне мягкими и благожелательными, но и по его глазам и лицу, по многим другим признакам, которые мне было легче заметить, нежели описать, я пришел к заключению, что в твоем спасении не может быть сомнений.

3. Потому старайся сохранять величие и силу духа, и если ты мудро переносил самые тревожные обстоятельства, то более спокойные переноси радостно. Я же буду защищать твое дело, как самое трудное, и с величайшей охотой, как я поступал и ранее, молить за тебя не одного только Цезаря, но и всех его друзей, которые, как я узнал, лучшие друзья мне. Будь здоров.

CCCCXCI. Авлу Лицинию Цецине, в провинцию Сицилию

[Fam., VI, 6]

Рим, конец сентября 46 г.

Марк Цицерон шлет привет Авлу Цецине[2411].

1. Опасаюсь, как бы ты не нашел, что я не исполняю долга по отношению к тебе, в чем, ввиду нашего союза, основанного и на многочисленных услугах и на одинаковых занятиях[2412], не должно быть недостатка. Все-таки опасаюсь, как бы ты не потребовал от меня выполнения долга насчет писем, которые я послал бы тебе уже давно и посылал бы часто, если бы не предпочел, с каждым днем все с лучшими надеждами, чтобы содержанием моего письма было поздравление, а не поддержание твоего духа. Теперь же надеюсь вскоре тебя поздравить; вот почему откладываю такое содержание письма до другого случая.

2. В этом письме, хотя ты, как я слышал и надеюсь, менее всего слаб духом, нахожу нужным еще и еще поддержать тебя своим авторитетом, правда, не самого мудрого человека, но твоего лучшего друга, — и не такими словами, чтобы утешить тебя, точно ты поражен и уже утратил всякую надежду на опасение, но как человека, в чьей невредимости я сомневаюсь не больше, нежели ты, помнится, сомневался в моей. Ведь после того как те, кто находил, что государство не может пасть, пока стою я, изгнали меня из государства[2413], я, помнится, слыхал от многих гостей[2414], приезжающих ко мне из Азии, где ты находился, что ты с уверенностью говоришь о моем славном и скором возвращении.

3. Если некоторые основы учения этрусков[2415], которые ты перенял у своего отца, знатнейшего и прекрасного мужа, тебя не обманули, то и меня не обманет мое предвидение, приобретенное мной как из памятников и наставлений мудрейших мужей и, как ты знаешь, благодаря многочисленным занятиям наукой, так и на основании большого опыта по управлению государством и больших перемен нашего времени.

4. На это предвидение я полагаюсь тем более, что оно меня ни разу и ни в чем не обмануло при этих столь неясных и столь запутанных обстоятельствах. Я сказал бы то, что предсказал бы ранее, если бы не опасался, что покажется, будто я сочиняю на основании исхода событий. Все же есть очень много свидетелей тому, что я вначале предостерегал Помпея от союза с Цезарем, а впоследствии от разрыва с ним: я видел, что союз ослабляет силы сената, разрыв влечет за собой гражданскую войну; к тому же я поддерживал самые дружеские отношения с Цезарем, Помпея ценил очень высоко; но мой совет был и верен Помпею, и спасителен для того и другого[2416].

5. О том, что еще я предвидел, умалчиваю; ведь я не хочу, чтобы этот, оказавший мне величайшую услугу[2417], подумал, что я дал Помпею такие советы, что если бы тот последовал им, то этот[2418] хотя и был бы славен в тоге[2419] и первенствовал бы, все же не имел бы столь большой власти, какую имеет теперь. Я высказал мнение, что следует отправиться в Испанию[2420]; если бы тот сделал так, вообще не было бы никакой гражданской войны. Что касается суждения об отсутствующем[2421], то я бился не столько за то, чтобы было дозволено, сколько за то, чтобы оно состоялось, раз постановил народ, когда за это боролся сам консул[2422]. Повод для войны возник. Каких только советов или сетований не использовал я, предпочитая даже самый несправедливый мир самой оправданной войне?

6. Мой авторитет был побежден не столько Помпеем (ведь он поддавался), сколько теми, кто, будучи уверен в водительстве Помпея, считал, что победа в этой войне будет чрезвычайно благоприятна и для их личных дел и для алчности[2423]. Война была предпринята, в то время как я бездействовал; перенесена за пределы Италии[2424], в то время как я оставался, доколе мог. Но совестливость у меня была сильнее, чем страх: я не решился оставить Помпея без помощи, когда дело шло о его спасении, раз он в свое время не оставил меня[2425]. И вот, побежденный сознанием долга, или мнением честных, или совестливостью, я, подобно сказочному Амфиараю[2426], вполне сознательно отправился

на явную погибель.

В этой войне не произошло ни одного несчастья, которого бы я не предсказал.

7. Итак, раз и я, подобно тому как обычно поступают авгуры и астрологи, как государственный авгур, на основании своих предшествовавших предсказаний, утвердил в твоих глазах авторитет своего птицегадания и предвидения, мое предсказание должно будет внушить доверие. Не по полету пернатых, не по пению вещей птицы слева, как принято в нашей науке, и не на основании жадного шумного клева кур[2427] предсказываю я тебе; у меня есть другие признаки, которые я наблюдаю; хотя они и не надежнее упомянутых, но менее темны или обманчивы.

8. Признаки, позволяющие мне предвидеть, я подмечаю двояким путем: об одних я заключаю, наблюдая самого Цезаря; о других — на основании особенностей положения в государстве. В Цезаре — следующее: мягкость и снисходительность, которые изображаются в твоей прекрасной книге «Сетований». К тому же он чрезвычайно восхищается выдающимися умами, как твой. Кроме того, он уступает желаниям многих, справедливым и внушенным горячей привязанностью, не пустым или не честолюбивым; в этом на него будет сильно влиять единодушная Этрурия[2428].

9. Но почему это принесло мало пользы до сего времени? Потому что он полагает, что не сможет выдерживать просьбы многих лиц, если уступит тебе, на которого он, по-видимому, может гневаться с большим основанием. «Какая же надежда, — скажешь ты, — на разгневанного?». Он понимает, что будет черпать похвалы себе из того же источника, из которого его слегка обрызгали[2429]. Наконец, это чрезвычайно проницательный и много предвидящий человек. Он понимает, что тебя, безусловно самого знатного из всех в отнюдь не маловажной части Италии, а по уму или по влиянию, или по славе, какой ты пользуешься в римском народе, равному любому из виднейших людей твоего возраста во всем государстве, дольше невозможно отстранять от государственных дел. Он не захочет, чтобы это благодеяние когда-либо приписали обстоятельствам, а не лично ему.

10. О Цезаре я сказал. Теперь скажу об особенностях времени и положения вещей. Нет человека, столь враждебного тому делу, за которое взялся Помпей, будучи в большей степени воодушевлен, нежели подготовлен, который осмелился бы назвать нас дурными гражданами или бесчестными людьми. В этом я склонен удивляться трезвым взглядам, справедливости и мудрости Цезаря; о Помпее он всегда отзывался с глубоким уважением. «Но по отношению к нему самому он во многом проявил жестокость»[2430]. Но это — последствия войны и победы, а не действий Цезаря. А как он приблизил к себе нас! Кассия он сделал своим легатом, Брута поставил во главе Галлии, Сульпиция — во главе Греции[2431]; Марцелла, на которого он особенно гневался, он возвратил с величайшим почетом для него[2432].

11. Итак, к чему это клонится? Ни обстоятельства, ни положение в государстве не потерпят этого; ни остающийся, ни измененный государственный строй не допустит, чтобы, во-первых, в одинаковом деле не были для всех одни и те же условия и судьба; во-вторых, чтобы честные мужи и добрые граждане, не заклейменные никаким позором, не возвратились в государство, в которое возвратилось столько осужденных за неслыханные преступления[2433].

12. Вот тебе мое птицегадание. Будь у меня малейшее сомнение, я не предпочел бы его утешению, которым я легко поддержал бы стойкого мужа: если бы ты взялся за оружие в защиту государства (ведь ты так тогда считал), будучи уверен в победе, то ты не заслуживал бы особых похвал; но если при неуверенности в конечном исходе войны ты допускал возможность нашего поражения, то ты не должен был быть вполне готовым к счастливому обороту дела и совершенно быть не в силах переносить дурной.

Я также обсудил бы, каким утешением для тебя должно быть сознание правоты своего поступка и каким удовольствием в твоем несчастье — занятия литературой. Я упомянул бы о тяжелейших злоключениях, постигших не только людей древности, но и людей недавнего времени, твоих начальников или спутников; я назвал бы многих славных чужеземных мужей[2434]; ведь воспоминание об этом как бы общем законе человеческого существования облегчает страдание.

13. Я представил бы также, как мы здесь живем, в каком смятении и путанице, охвативших всё. Ведь потеря погибшего государства должна вызывать меньшую тоску, нежели потеря счастливого. Но в рассуждениях этого рода нет надобности. Вскоре, как я надеюсь или, лучше, как предвижу, я встречу тебя невредимым. Между тем я уже давно не только обещал, но и посвятил все свое рвение, услуги, усилия и труд тебе, в твое отсутствие, и присутствующему здесь твоему сыну, самому стойкому и самому лучшему, твоему подобию и духом и телом; теперь я делаю это тем более, что Цезарь чрезвычайно дружелюбно и с каждым днем все сильнее приближает меня к себе, а его близкие относятся ко мне так, как ни к кому. Какое бы влияние у него я ни приобрел, либо благодаря своему авторитету, либо его милости, я приобрету его для тебя. Ты же старайся поддержать себя как стойкостью духа, так и наилучшей надеждой.

CCCCXCII. Сервию Сульпицию Руфу, в провинцию Ахайю

[Fam., IV, 4]

Рим, конец сентября 46 г.

Марк Цицерон шлет привет Сервию Сульпицию.

1. Принимаю твое оправдание, которым ты воспользовался, — почему ты часто посылал мне письма, повторяющие одно другое; но принимаю в той части, в какой, как ты пишешь, либо по небрежности, либо по бесчестности тех, кто берет письма, происходит так, что они мне не доставляются. Той же части оправдания, в которой ты пишешь, что ввиду «бедности языка» — так именно ты и называешь это — ты чаще посылаешь письма в одних и тех же выражениях, и не принимаю и не одобряю. И сам я, который, как ты в шутку говоришь (ведь я так принимаю), обладаю «богатством языка», признаю, что я не очень беден словами (притворяться ведь нет необходимости); тем не менее, и не притворяясь в этом, легко уступаю точности и изяществу[2435] написанного тобой.

2. Твое решение, руководясь которым, ты, как ты пишешь, не отверг этих обязанностей в Ахайе[2436], я всегда одобрял и гораздо больше одобрил, прочитав твое последнее письмо; ведь все причины, которые ты упоминаешь, — законнейшие и вполне достойны и твоего авторитета и благоразумия. В том же, что обстоятельства, по твоему мнению, сложились иначе, чем ты рассчитывал, — в этом я с тобой никак не согласен. Ведь расстройство и беспорядок во всем таковы, всё так нарушено, поражено и повержено отвратительнейшей войной, что то место, где всякий находится, — да и всякий сам себе, — кажется самым несчастным; поэтому и ты раскаиваешься в своем решении, и мы, находящиеся дома, кажемся тебе счастливыми; напротив, ты кажешься нам, правда, не свободным от огорчений, но счастливым в сравнении с нами. При этом твое положение лучше, чем наше, именно тем, что ты осмеливаешься писать, что болит, а мы безопасно не можем даже этого, и это не по вине победителя, умереннее которого нет никого, но самой победы, которая в гражданских войнах всегда неумеренна.

3. Одним я превзошел тебя: о спасении твоего коллеги Марцелла[2437] я узнал немного раньше, чем ты; также, клянусь, тем, что я увидел, каким образом это делается. Согласись считать так: после этих несчастий, то есть после того, как о государственном праве стали решать оружием, ничего другого не было сделано с достоинством. Ведь и сам Цезарь, осудив свирепость Марцелла (так именно он это и называл) и с величайшим почетом похвалив и твою справедливость и благоразумие, внезапно, вопреки ожиданию, сказал, что он «не откажет сенату в его просьбе насчет Марцелла даже несмотря на предзнаменование»[2438]. Ведь сенат поступил так: после того как Луций Писон упомянул о Марцелле и Гай Марцелл[2439] бросился Цезарю в ноги, он во всем составе встал и, умоляя, обступил Цезаря. Не спрашивай: этот день показался мне таким прекрасным, что я, казалось мне, видел как бы образ оживающего государства[2440].

4. Поэтому, после того как все, спрошенные до меня, высказали Цезарю благодарность, кроме Волкация[2441] — последний сказал, что он, если бы он был на этом месте, не поступил бы так, — я, будучи спрошен, переменил свое решение: ведь я решил, клянусь, не по лености, но от тоски по прежнему достоинству, постоянно молчать. Это мое решение было сломлено и великодушием Цезаря и верностью долгу со стороны сената[2442]. Поэтому я высказал в длинной речи благодарность Цезарю[2443], и я боюсь, как бы я также в отношении прочего не лишил себя почетного покоя, что было единственным утешением в несчастьях. Тем не менее, так как мне удалось не оскорбить того, кто[2444], быть может, полагает, что я не считаю этого государством, раз я постоянно молчу, я буду делать это умеренно и даже в узких пределах меры, чтобы и повиноваться его воле и служить своим занятиям. Хотя меня с раннего возраста восхищала всякая наука и благородное учение, но это рвение усиливается с каждым днем, уверен я, и вследствие возраста, склонного к благоразумию, и вследствие этих злосчастных обстоятельств, так что ничто другое не может избавить меня от огорчений.

5. Из твоего письма я понимаю, что от этого рвения тебя отвлекают дела; все-таки тебе теперь несколько помогут ночи. Твой или, лучше, наш Сервий[2445] относится ко мне с глубочайшим уважением. Меня восхищают как его честность во всем и высшая доблесть, так и занятия и ученость. Он часто беседует со мной о твоем дальнейшем пребывании или отъезде[2446]. До сего времени придерживаюсь мнения, что нам следует делать только то, чего, как кажется, более всего хочет Цезарь. Обстоятельства таковы, что тебе, если ты будешь в Риме, ничто не сможет доставить удовольствие, кроме твоих; что же касается остального, то нет ничего лучшего, чем он[2447], а прочие и прочее — такого рода, что предпочтешь об этом слышать, но не видеть, если уж неизбежно одно или другое. Этот мой совет менее всего приятен мне, жаждущему видеть тебя, но я забочусь о тебе. Будь здоров.

CCCCXCIII. От Марка Клавдия Марцелла Цицерону, в Рим

[Fam., IV, 11]

Митилена, середина октября 46 г.

Марк Марцелл шлет привет Марку Цицерону.

1. Ты можешь считать, что твой авторитет всегда был для меня наибольшим и вообще во всем и особенно в этом деле. Когда брат Гай Марцелл[2448], глубоко любящий меня, не только давал мне советы, но даже умолял и заклинал меня, он мог меня убедить не ранее, чем твое письмо[2449] заставило меня воспользоваться именно вашим советом. Как совершено это дело, — мне поясняют ваши письма. Хотя твое поздравление и чрезвычайно радует меня, так как оно исходит от наилучшего отношения, однако мне гораздо — приятнее и более лестно, что я, при чрезвычайно малом числе друзей и близких и родственников, которые бы искренне способствовали моему избавлению, узнал, что ты мой величайший доброжелатель и что ты доказал мне свое исключительное расположение.

2. Остальное таково, что я без него, применительно ко времени, обходился легко и равнодушно. Однако утверждаю следующее: без расположения таких мужей и друзей никто не мог бы жить ни среди превратностей судьбы, ни при счастливых обстоятельствах; итак, с этим я себя поздравляю. Но чтобы ты понимал, что ты оказал услугу человеку, являющемуся твоим лучшим другом, — это я покажу тебе на деле.

CCCCXCIV. Луцию Папирию Пету, в Неаполь

[Fam., IX, 15]

Рим, середина октября 46 г.

Цицерон Пету привет.

1. Отвечу на два твои письма: на одно, которое я получил от Зета[2450] четыре дня назад; на другое, которое доставил письмоносец Филерот. Из твоего первого письма я понял, что тебе очень приятно мое беспокойство о твоем здоровье, усмотренное тобой, к моей радости; но, поверь мне, на основании письма ты не мог усмотреть его так, как есть на самом деле. Ведь хотя я и вижу, что я уважаем и любим достаточно многими — ведь иначе я не могу сказать, — но ты мне приятнее, чем все они; ведь то, что ты меня любишь, что ты делаешь это и уже давно и постоянно, — правда, великое и, пожалуй, величайшее дело, но общее у тебя со всеми; но то, что ты сам так заслуживаешь любви и так любезен и так приятен во всех отношениях, — это собственно твое.

2. К этому присоединяются не аттические, но еще более остроумные, нежели у аттических писателей, старые римские и городские остроты. Меня же — пожалуй, думай, что угодно, — удивительно увлекают шутки и сильнее всего отечественные, особенно когда я вижу, что они были забыты в Лации — сначала тогда, когда в наш город была влита иноземщина[2451], а теперь даже носящие штаны и заальпийские народы[2452], так что не видно и следа былого остроумия. Поэтому, когда я вижу тебя, мне кажется, будто я вижу всех Граниев[2453], всех Луцилиев[2454], сказать правду — также Крассов[2455] и Лелиев: пусть умру я, если, помимо тебя, знаю еще кого-нибудь, у кого я мог бы подметить подобие древней и родной веселости. Раз к этому остроумию присоединяется такая любовь ко мне, ты удивляешься, что я был так убит столь сильным расстройством твоего здоровья?

3. Но во втором письме ты оправдываешься, говоря, что ты был не противником моей неаполитанской покупки, но сторонником умеренности; — любезно, и я иначе этого и не принял. Однако я понял то же, что понимаю благодаря этому письму, — ты (как и я полагал) не признал дозволенным для меня оставить эти дела, правда, не совсем, но в значительной части. Ты мне говоришь о Катуле[2456] и о тех временах. Что похожего? Даже я сам согласился бы тогда дольше не участвовать в охране государства: ведь я сидел на корме и держал кормило; теперь же едва есть место в трюме[2457].

4. Или ты считаешь, что будет выходить меньше постановлений сената, если я буду находиться в Неаполе? Когда я в Риме и постоянно на форуме, постановления сената пишутся у твоего поклонника, моего близкого[2458]; когда приходит на ум, то упоминают о моем присутствии при записи[2459], и я узнаю, что постановление сената, которое, как говорят, вынесено по моему предложению, доставлено в Армению и Сирию раньше, чем вообще было сделано какое-либо упоминание об этом. Однако я не хотел бы, чтобы ты считал, будто я говорю это в шутку: знай — от царей далеких окраин мне уже доставлены письма, в которых они благодарят меня за то, что я в высказанном мною мнении назвал их царями, а я не знал не только того, что они названы царями, но даже того, что они вообще родились.

5. Так что же? Все-таки, пока этот наш префект нравов[2460] будет здесь, я буду повиноваться твоему авторитету; когда же он уедет, соберусь на твои грибы[2461]. Если у меня будет дом, то я на десять дней растяну траты одного дня, установленные законом о расходах. Если же я не найду того, что мне нравится, то я решил поселиться у тебя; ведь я знаю, что я не могу сделать ничего более приятного тебе. На дом Суллы[2462] я уже терял надежду, как я недавно написал тебе; но я все-таки не отбросил ее. Пожалуйста, осмотри его вместе с мастерами, как ты пишешь; если в стенах или в кровле нет никакого изъяна, то прочее я одобрю.

CCCCXCV. Публию Сульпицию Руфу, в провинцию Иллирик

[Fam., XIII, 77]

Рим, осень 46 г.

Марк Туллий Цицерон шлет привет императору Публию Сульпицию[2463].

1. Хотя в настоящее время я и не особенно часто бываю в сенате, все-таки, как только я прочитал твое письмо, я не нашел возможным, не нарушая прав нашей старой дружбы и многочисленных взаимных услуг, не поддерживать оказания почестей тебе. Поэтому я присутствовал и охотно голосовал за моление в твою честь[2464] и впредь ни при каких обстоятельствах не откажусь поддержать твое дело или доброе имя, или достоинство. А для того, чтобы твои родственники знали, что я так отношусь к тебе, пожалуйста, сообщи им письмом, чтобы они, не колеблясь, в силу своего права, уведомляли меня, если тебе что-нибудь нужно.

2. Настоятельно препоручаю тебе Марка Болана, честного и храброго мужа, украшенного всеми качествами, и моего старого друга. Ты сделаешь для меня очень приятное, если постараешься, чтобы он понял, что эта рекомендация оказала ему большую помощь, а в нем самом ты оценишь прекрасного и благороднейшего мужа. Обещаю тебе, что ты получишь большое удовольствие от его дружбы.

3. Кроме того, во имя нашей дружбы и во имя твоей постоянной преданности мне, прошу тебя настоятельнее обычного потрудиться также в следующем деле: раб мой Дионисий, смотревший за моей библиотекой, стоящей больших денег, украв много книг и считая, что это не пройдет ему безнаказанно, сбежал. Он находится в твоей провинции. Его видели в Нароне[2465] и мой близкий Марк Болан и многие другие; но так как он говорил, что он отпущен мной на свободу, они поверили ему. Если ты позаботишься о возвращении его мне, не могу выразить, как мне это будет приятно: дело само по себе малое, но огорчение мое велико. Где он и что можно сделать, тебе сообщит Болан. Если я при твоем посредстве возвращу себе этого человека, то я буду считать, что получил от тебя величайшую услугу.

CCCCXCVI. Луцию Папирию Пету, в Неаполь

[Fam., IX, 21]

Рим, октябрь 46 г.

Цицерон Пету привет.

1. В самом деле так? Тебе кажется, что ты безумствуешь, подражая, как ты пишешь, молниям моих слов? Ты безумствовал бы в том случае, если бы не мог достигнуть этого; но раз ты даже превосходишь меня, то тебе следует посмеяться скорее надо мной, нежели над собой. Поэтому у тебя нет никакой надобности заимствовать у Трабеи[2466]; скорее это моя ошибка. Однако кем кажусь я тебе в своих письмах? Неужели я говорю с тобой простонародным языком? Не всегда ведь одним и тем же образом, и, право, что сходного между письмом и речью в суде или на народной сходке? Более того, даже судебные дела я обычно не веду все по одному способу. Частные дела и притом легкие я излагаю более просто; дела о гражданских правах или о добром имени, разумеется, — более красно; письма же я обычно тку из обыденных слов.

2. Но как это тебе пришло на ум, мой Пет, утверждать, что все Папирии всегда были только плебеями? Ведь были патриции младших родов[2467], первым из которых был Луций Папирий Мугиллан, бывший цензором вместе с Луцием Семпронием Атратином, после того как он ранее вместе с ним же был консулом через 312 лет после основания Рима[2468]. Но тогда вы именовались Паписиями. После него тринадцать занимало курульное кресло[2469] до Луция Папирия Красса, который первый перестал носить имя Паписия[2470]. Он был назначен диктатором (одновременно начальником конницы был Луций Папирий Курсор[2471]) через 415 лет после основания Рима, а четыре года спустя избран консулом вместе с Гаем Дуилием[2472]. Следующим после него был Курсор, человек, удостоенный больших почестей[2473]; затем бывший эдил Луций Массон; затем многочисленные Массоны. Думаю, что изображения всех этих патрициев[2474] у тебя имеются.

3. Затем следуют Карбоны и Турды; эти были плебеями; ими ты, полагаю я, можешь пренебречь. Ведь кроме того Гая Карбона[2475], которого убил Дамасипп, никто из племени Карбонов не был гражданином. Мы знали Гнея Карбона и его брата, шутника. Что бесчестнее их? Об этом моем друге, сыне Рубрии, я ничего не говорю. У него было трое братьев: Гай, Гней, Марк Карбоны. Марк, по обвинению со стороны Публия Флакка, был осужден за большие хищения в связи с Сицилией[2476]. Гай, будучи обвинен Луцием Крассом, говорят, принял кантариды[2477]; он был мятежным народным трибуном и, как считали, применил насилие к Публию Африканскому[2478]. Но что касается того, который был казнен нашим Помпеем в Лилибее[2479], то никто не был бесчестнее, по моему мнению. Далее, его отец[2480], обвиненный Марком Антонием, как считают, оправдался при помощи сапожных чернил[2481]. Поэтому мое мнение — что тебе следует обратиться к патрициям. Какими несносными были плебеи, ты видишь.

CCCCXCVII. Марку Марию

[Fam., VII, 4]

Кумская усадьба, 16 ноября 46 г.

Марк Туллий Цицерон шлет привет Марку Марию. Я приехал в кумскую усадьбу за восемь дней до календ вместе с твоим или, лучше, нашим Либоном[2482]. Думаю тотчас же в помпейскую, но предварительно сообщу тебе. Я и всегда желаю тебе здравствовать и, во всяком случае, — пока я здесь. Ведь ты видишь, через сколько времени мы будем вместе. Поэтому, если у тебя что-нибудь назначено с подагрой, постарайся отложить на другой день. Итак, береги здоровье и жди меня в течение ближайших двух или трех дней.

CCCCXCVIII. Луцию Папирию Пету, в Неаполь

[Fam., IX, 23]

Кумская усадьба, 17 ноября 46 г.

Цицерон Папирию Пету.

Я приехал вчера в кумскую усадьбу; завтра, быть может, — к тебе; но когда буду знать наверное, заблаговременно извещу тебя. Впрочем, Марк Цепарий, когда он встретился со мной в курином лесу[2483] и я спросил его, как ты поживаешь, сказал, что ты в постели, так как болеешь ногами. Разумеется, я был огорчен, как мне и следовало; все-таки я решил приехать к тебе, чтобы и повидать тебя, и навестить, и даже пообедать. Я ведь не думаю, что у тебя и повар болеет суставами. Итак, жди гостя, не только наименее прожорливого, но и врага дорогих обедов.

CCCCXCIX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XII, 1]

Арпинская усадьба, 23 ноября 46 г.

1. Я нацарапал это письмецо на одиннадцатый день после своего отъезда от тебя, оставляя на рассвете усадьбу, и в этот день думал быть в анагнийской, а на следующий в тускульской — там один день. Следовательно, за четыре дня до календ, как условлено. О, если б я мог побежать в объятия своей Туллии, на поцелуй Аттики[2484]! Именно об этом ты и напиши мне, прошу тебя, — чтобы я знал, пока я нахожусь в тускульской усадьбе, что она болтает; а если она в деревне, то что она пишет тебе; ей же между тем передай привет или в письме, или сам, как и Пилии. И хотя мы вскоре и встретимся, все же напишешь мне, если будет о чем.

2. Когда я складывал это письмо, ко мне ночью прибыл письмоносец с твоим письмом. Прочитав его, я, разумеется, очень. огорчился из-за легкого приступа лихорадки у Аттики. Остальное, чего я ожидал, я все узнал из твоего письма. Но ты пишешь, что «огонек по утрам — это свойственно старости»; более свойственна старости слабость памяти. Ведь за три дня до календ я назначил Аксию, тебе — за два, Квинту — в день своего приезда, то есть за четыре дня до календ. Итак, имей в виду вот это, нового ничего. Так какая надобность была в письме? Какая, когда мы вместе и болтаем, что бы ни пришло на ум? Болтовня, конечно, кое-что представляет собой; хотя в ней и ничего не скрывается, она, именно благодаря собеседованию, приятна.

D. Луцию Папирию Пету, в Неаполь

[Fam., IX, 26]

Рим, ноябрь (?) 46 г.

Цицерон шлет привет Пету.

1. Я лег в девятом часу[2485] и вот царапаю на табличках черновик этого письма к тебе[2486]. Ты скажешь: где? У Волумния Евтрапела[2487], и выше меня Аттик, ниже Веррий, твои близкие. Ты удивляешься тому, что наше рабство так развеселилось? Что же делать мне? Прошу совета у тебя, слушающего философа[2488]. Быть мне в тревоге, терзаться? Чего я достигну? Затем, до какого предела? «Живи, — говоришь ты, — литературными занятиями». Полагаешь ли ты, что я делаю что-либо другое? Или мог бы я жить, если бы не жил своими занятиями? Но в этом отношении существует если не пресыщение, то некоторая мера. Всякий раз, когда я отхожу от них, я — хотя для меня обед и менее всего важен (ты предложил это философу Диону как одну задачу) — все-таки не нахожу, что именно мне сделать, прежде чем отправиться спать.

2. Слушай остальное. Ниже Евтрапела легла Киферида[2489]. «Следовательно, на том пиру, — скажешь ты, — был тот Цицерон,

Перед кем склонялись греки и чей взгляд они ловили[2490]».

Клянусь, я не предполагал, что она будет присутствовать. Однако даже сократик Аристипп[2491] не покраснел, когда ему заметили, что он обладает Лаидой. «Обладаю я, — сказал он, — не Лаида мной». По-гречески это лучше; если захочешь, переведешь. Но меня, даже когда я был молодым человеком, ничто из этого никогда не волновало; не теперь же, когда я старик. Пир доставляет мне удовольствие; там я говорю то, что падает на почву, как говорится, и превращаю вздохи в сильнейший смех.

3. Или лучше поступаешь ты, который высмеял даже философа? Когда он сказал: «Не спросит ли кто-нибудь о чем-нибудь?», ты сказал, что ты с утра спрашиваешь об обеде. Он, дуралей, считал, что ты спросишь, существует ли одно небо или бесчисленное множество небес. Что тебе до этого? — «Но, клянусь, что тебе в обеде, особенно там?».

4. Так вот и живешь: каждый день читаешь или пишешь что-нибудь; затем, чтобы не отказать друзьям во внимании, мы едим вместе — не только не противозаконно, если теперь существует какой-либо закон, но даже в пределах закона[2492] и притом в значительной мере. Поэтому у тебя нет оснований пугаться моего приезда: ты примешь гостя — не любителя пищи, любителя шутки.

DI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XII, 6, §§ 1—2]

Тускульская усадьба, дополнительный месяц[2493] 46 г.

1. Что касается Целия[2494], пожалуйста, позаботься, чтобы не было какой-либо недостачи золота. Я не сведущ в этом, но при обмене, во всяком случае, убыток достаточно большой. Если к этому присоединяется золото, ... но что я говорю? Ты позаботишься. Ты обладаешь красноречием Гегесия[2495], которое Варрон хвалит.

2. Перехожу к Тиранниону. Что ты? Действительно было это, без меня? А сколько раз я, будучи свободен, все-таки не хотел без тебя[2496]! Так каким образом ты это загладишь? Одним, разумеется, — если ты пришлешь мне книгу. Еще и еще прошу сделать это; впрочем, сама книга доставит мне не большее удовольствие, нежели то, какое мне доставило твое восхищение. Ведь я люблю всякого любознательного и радуюсь, что ты так сильно восхищен этой столь тонкой теорией. Впрочем, все твое в этом роде. Ведь ты хочешь знать; одно это питает дух. Но, прошу тебя, что из этой острой и строгой теории относится к цели?

Однако рассуждение длинно, а ты, быть может, занят каким-либо моим делом. А за то жаркое солнце, которым ты пользовался на моем лужке[2497], я потребую от тебя яркого солнца и умащения. Но возвращаюсь к первому: пришли книгу, если любишь меня; она твоя, конечно, раз она прислана тебе.

DII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XII, 6, §§ 3—4]

Тускульская усадьба, дополнительный месяц 46 г.

3. Неужто мало дела у тебя, Хремет[2498],

так что ты даже «Оратора» читаешь? Хвала доблести! Мне приятно и будет приятнее, если ты не только в принадлежащих тебе книгах, но и в чужих заменишь при посредстве своих переписчиков «Эвполида» «Аристофаном»[2499].

4. Однако Цезарь, мне показалось, смеется над тем твоим «прошу», которое было и устаревшим и изысканным. Затем он велел тебе не тревожиться, так что, по крайней мере, у меня рассеял сомнения. Я огорчен, что Аттика так долго[2500]; но раз у нее уже нет озноба, то положение, надеюсь, таково, какого мы хотим.

DIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XII, 7]

Тускульская усадьба, дополнительный месяц 46 г.

1. Все, чего ты хочешь, я написал на табличках[2501] и дал их Эроту; вкратце, но даже больше, чем ты спрашиваешь, на них — о Цицероне[2502], о первоначальном намерении которого ты мне сообщил. Я говорил с ним самым дружеским образом; пожалуйста, расспроси об этом его самого, если только это будет удобно тебе. Но зачем я откладываю? Я рассказал, что это ты сообщил мне, и чего он хочет, и чего ему недостает; что хочет он в Испанию, недостает ему щедрости. Что касается щедрости, то я сказал, что дам ему столько, сколько Публилий, сколько фламин Лентул сыну. Что касается Испании, то я привел два довода: во-первых, тот же, что и тебе, — что я опасаюсь порицания. «Разве не достаточно, что мы оставили эту воюющую сторону[2503]. Еще и за противную[2504]?». Во-вторых, он будет удручен, если брат[2505] превзойдет его в отношении близости и всяческого расположения. Я предпочел бы, чтобы он пользовался моей щедростью больше, чем своей свободой. Я все-таки позволил; ведь я понял, что ты не особенно против этого. Еще и еще подумаю и прошу тебя сделать то же. Дело важное: остаться — просто, то — нечто обоюдоострое. Но увидим.

2. Насчет Бальба я и написал и на табличках и так думаю: как только он возвратится. Но если он проявит медлительность, то я все-таки три дня[2506], и — забыл упомянуть об этом — Долабелла также со мной.

DIV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XII, 8]

Тускульская усадьба, дополнительный месяц 46 г.

1. Что касается Цицерона, то многим дело нравится. Есть подходящий спутник[2507]. Но раньше мне следует позаботиться о первом взносе[2508]; ведь срок наступает, а он мчится[2509]. Напиши, прошу, что Целер[2510] сообщает о решении Цезаря насчет кандидатов: думает ли он отправиться на Поле укропа или на Марсово[2511]? Я бы очень хотел знать, неужели мне необходимо быть в Риме во время комиций. Ведь мне следует выполнить свой долг перед Пилией и обязательно перед Аттикой[2512].

DV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XII, 11]

Тускульская усадьба, дополнительный месяц 46 г.

1. Дурно насчет Сея[2513]! Но все человеческое следует считать выносимым. Ведь что представляем собой мы сами или как долго нам предстоит заботиться об этом? Обратим внимание на то, что важнее для нас, хотя и не намного: что нам делать насчет сената? И — чтобы не пропустить чего-нибудь — Цезонин прислал мне письмо: Постумия, жена Сульпиция, посетила его дома. Что касается дочери Помпея Великого, то я ответил тебе, что совсем не думаю в настоящее время[2514]. Полагаю, что ты знаешь другую, о которой пишешь; я не видел ничего более скверного. Но я приезжаю. Итак, при встрече.

Запечатав письмо, я получил твое. Рад слышать о веселости Аттики; недомоганиям сочувствую.

DVI. Публию Сервилию Исаврийскому, в провинцию Азию

[Fam., XIII, 67]

Рим, 46 г.

Марк Тулий Цицерон шлет привет пропретору Публию Сервилию.

1. Из всей моей провинции Киликии, к которой, как ты знаешь, было присоединено три азиатских диоцеса[2515], у меня ни с кем не было более дружеских отношений, нежели с Андроном, сыном Артемона, из Лаодикеи, и в этом городе я пользовался его гостеприимством[2516], и он вполне сошелся со мной в своем образе жизни и привычках. Я стал ценить его даже гораздо выше после своего отъезда, так как я убедился на основании многого в том, что он благодарный человек и помнит обо мне. Поэтому я очень охотно повидался с ним в Риме. Ведь тебе, облагодетельствовавшему в этой провинции множество людей, хорошо известно, как много находится благодарных.

2. Я написал это с той целью, чтобы ты и понял, что я беспокоюсь не без оснований, и сам признал его достойным своего гостеприимства. Поэтому ты сделаешь для меня чрезвычайно приятное, если покажешь ему, как высоко ты ценишь меня, то есть если ты примешь его под свое покровительство и поможешь ему, в чем только будешь в состоянии, с честью и без затруднений для себя. Это будет чрезвычайно приятно мне, и я еще и еще прошу тебя так и поступить.

DVII. Публию Сервилию Исаврийскому, в провинцию Азию

[Fam., XIII, 69]

Рим, 46 г.

Марк Туллий Цицерон шлет привет коллеге[2517] Публию Сервилию.

1. Гай Курций Митрет[2518], как ты знаешь, правда, вольноотпущенник моего близкого друга Постума, но он почитает и уважает меня так же, как своего патрона. Я бывал у него в Эфесе, как у себя дома, сколько бы раз я ни бывал, и произошло многое, позволившее мне оценить его расположение ко мне и верность. Поэтому, если мне или кому-нибудь из моих что-либо нужно в Азии, я обычно пишу ему и пользуюсь как его содействием и верностью, так и домом и имуществом, как своими. Пишу это тебе более подробно, чтобы ты понял, что я пишу тебе не так, как общепринято, без корыстной цели, но как пишут ради своего человека и очень близкого.

2. Итак, прошу тебя — из уважения ко мне, насколько это позволит твоя честность и насколько это будет удобно тебе, столько и сделать в его пользу в его спорном деле, которое он ведет из-за земельного участка с неким колофонцем, и в прочих делах. Впрочем, насколько я убедился в его скромности, он ни в чем не будет обременять тебя. Если, благодаря моей рекомендации и своей порядочности, он достигнет того, что ты высоко оценишь его, то он сочтет, что добился всего. Итак, еще и еще настоятельно прошу тебя принять и его под свое покровительство и в число своих. Я же буду ревностно и внимательно заботиться обо всем, чего ты, как я предвижу, захочешь и что будет иметь значение для тебя.

DVIII. Публию Сервилию Исаврийскому, в провинцию Азию

[Fam., XIII, 70]

Рим, 46 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет коллеге[2519] Публию Сервилию.

Так как твое расположение ко мне вполне явно, то это приводит к тому, что многие хотят, чтобы я препоручил их тебе. Иногда я соглашаюсь на это без разбора, но большей частью — ради близких людей, как в настоящее время; ведь с Титом Ампием Бальбом[2520] меня связывает глубокая дружба. Его вольноотпущенника Тита Ампия Менандра[2521], честного и скромного человека, пользующегося большим расположением своего патрона и моим, препоручаю тебе с наилучшей стороны. Ты сделаешь для меня чрезвычайно приятное, оказав ему содействие, чем только сможешь, не обременяя себя. Еще и еще настоятельно прошу тебя так и поступить.

DIX. Публию Сервилию Исаврийскому, в провинцию Азию

[Fam., XIII, 71]

Рим, 46 г.

Марк Туллий Цицерон шлет привет коллеге[2522] Публию Сервилию.

Мне приходится препоручать тебе многих, так как всем известна наша дружба и твое расположение ко мне. Однако, хотя я и должен желать успеха всем, кого я препоручаю, все же причина для этого не одна и та же во всех случаях. Тит Агусий был и моим спутником в то самое несчастное для меня время[2523] и участником во всех моих странствиях, переездах по морю, лишениях и опасностях и не покинул бы меня в это время, если бы я не позволил ему. Вот почему препоручаю его тебе, как одного из своих домочадцев и самых близких. Ты сделаешь для меня очень приятное, если обойдешься с ним так, чтобы он понял, что эта рекомендация принесла ему большую пользу и помощь.

DX. Публию Сервилию Исаврийскому, в провинцию Азию

[Fam., XIII, 72]

Рим, 46 г.

Марк Туллий Цицерон шлет привет коллеге[2524] Публию Сервилию.

1. Находясь в твоих садах, я препоручил тебе со всем вниманием, с каким мог, дела, вложения, азиатские владения моего близкого друга Цереллии[2525], а ты, по своему обыкновению и по своей постоянной и величайшей готовности оказывать мне услуги, самым благожелательным образом взялся всё делать; надеюсь, ты помнишь об этом, так как знаю, что ты обычно помнишь. Однако управители Цереллии писали, что ты, вследствие обширности своей провинции и множества обязанностей, каждый раз нуждаешься в напоминании.

2. Итак, прошу тебя помнить, что ты щедро обещал мне всё, что допускает твоя честность. Со своей стороны полагаю, что тебе представляется большая возможность (впрочем, твое дело решать и судить об этом) оказать содействие Цереллии на основании того постановления сената, которое было принято о наследниках Гая Веннония[2526]. Это постановление сената ты и истолкуешь в соответствии со своей мудростью. Ведь я знал, что авторитет этого сословия всегда был высок в твоих глазах. Мне остается просить тебя считать, что все благодеяния, какие ты окажешь Цереллии, будут чрезвычайно приятны мне.

DXI. Сервию Сульпицию Руфу, в провинцию Ахайю

[Fam., XIII, 17]

Рим, 46 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет Сервию Сульпицию.

1. Маний Курий[2527], ведущий дела в Патрах, по многим и важным причинам пользуется моим расположением; ведь у меня очень давно — как только он пришел на форум[2528] — дружеские отношения с ним, а в Патрах — и несколько раз в прошлом, и совсем недавно, во время этой злосчастнейшей войны[2529], — весь его дом был открыт для меня; в случае надобности я воспользовался бы им, как своим. Но самые сильные соединяющие меня с ним узы некоторой, как бы более священной близости заключаются в том, что он — самый близкий человек нашему Аттику, которого он уважает и почитает более, чем кого бы то ни было.

2. Если ты случайно уже узнал его, то я считаю, что то, что я делаю, я делаю с опозданием. Ведь он отличается такой добротой и почтительностью, что он, я считаю, уже сам препоручил себя тебе. Но если это и так, то настоятельно прошу тебя к тому расположению, с каким ты уже мог отнестись к нему до этого моего письма, прибавить возможно больше благодаря моей рекомендации.

3. Но если он, вследствие своей застенчивости, меньше обращался к тебе, или если ты еще недостаточно узнал его, или если он по какой-либо причине нуждается в большей рекомендации, то препоручаю его тебе так, что не мог бы никого препоручить ни с большим рвением, ни по более законным причинам. Я сделаю то, что должны делать те, кто препоручает по совести и бескорыстно. Буду ручаться тебе или, вернее, ручаюсь и отвечаю тебе за то, что Маний Курий — это человек такого нрава и такой честности и доброты, что ты, если узнаешь его, сочтешь его достойным и своей дружбы и столь заботливой рекомендации. Мне же, во всяком случае, ты сделаешь чрезвычайно приятное, если я пойму, что ты придал этому письму такой вес, на какой я надеялся, когда писал его.

DXII. Сервию Сульпицию Руфу, в провинцию Ахайю

[Fam., XIII, 18]

Рим, 46 г.

Цицерон Сервию привет.

1. Я не соглашусь, чтобы нашему Аттику, которого я видел вне себя от радости, твое письмо, обращенное к нему со всей любезностью и добротой, было более приятно, нежели мне; ведь если оно почти одинаково обрадовало каждого из нас, то я все-таки больше удивлялся тому, что ты, который, если бы тебя попросили или, во всяком случае, посоветовали, благожелательно ответил бы Аттику (в том, что так было бы, для меня не было сомнений), написал ему по собственному побуждению и в письме неожиданно выказал ему такое свое большое расположение. Что касается этого, то я не только не должен просить тебя, чтобы ты тем ревностнее делал это также ради меня (ведь ничто не может превзойти твое обещание), но я даже не должен благодарить тебя за то, что ты сделал и ради него и по собственному побуждению.

2. Но скажу одно: то, что ты сделал, очень приятно мне. Ведь такое твое суждение о человеке, исключительно любимом мной, не может не быть в высшей степени приятно мне; раз это так, необходимо быть благодарным. Но так как, ввиду нашего тесного союза, мне в своем письме к тебе дозволено даже погрешить, я сделаю и то и другое из того, чего мне не следует делать, как я заявил. Итак, к тому, что ты обещал сделать ради Аттика, прибавь, пожалуйста, столько, сколько можно дополнить в силу нашей дружбы; и, хотя я недавно и боялся благодарить тебя, теперь я открыто благодарю и хочу, чтобы ты считал, что всеми услугами, какими ты только обяжешь Аттика в его эпирских и прочих делах, ты обяжешь и меня.

DXIII. Сервию Сульпицию Руфу, в провинцию Ахайю

[Fam., XIII, 19]

Рим, 46 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет Сервию Сульпицию.

1. С Лисоном из Патр[2530] меня соединяют давние узы гостеприимства[2531], и я считаю нужным свято соблюдать эту связь. И по этой причине, а также по очень многим другим я не поддерживал столь близкой дружбы ни с одним человеком, связанным со мной гостеприимством, и она благодаря как его многочисленным услугам, так и ежедневному общению увеличилась настолько, что нет ничего, что было бы теснее нашей дружбы. После того как он провел год в Риме почти так, что жил у меня, мы, хотя и сильно надеялись, что ты, благодаря моему письму и рекомендации, будешь внимательнейше делать то, что ты сделал, — оберегать его имущество и достояние в его отсутствие, тем не менее, так как всё во власти одного[2532] и так как Лисон был на нашей стороне[2533] и под нашей защитой, все-таки каждый день чего-нибудь боялись. Однако и его собственная известность и рвение мое и прочих, связанных с ним узами гостеприимства, привели к тому, что Цезарь соглашается на всё, чего мы хотим, что ты поймешь из письма Цезаря к тебе.

2. Теперь же я не только не ослабляю сколько-нибудь своей рекомендации, словно я уже всего достиг, но тем настоятельнее добиваюсь от тебя, чтобы ты принял под свое покровительство и в число друзей Лисона, из-за неопределенной судьбы которого я говорил с тобой несколько нерешительно, опасаясь, как бы не произошло чего-либо такого, чему даже ты не сможешь помочь[2534]. Но, убедившись в его невредимости, прошу тебя обо всем с особенным рвением и с особенной заботой. Чтобы не перечислять всего порознь, препоручаю тебе весь его дом, в том числе его молодого сына, которого мой клиент Гай Мений Гемелл, сделавшись гражданином Патр в бедственные дни своего изгнания, усыновил на основании законов Патр, — с тем, чтобы ты защитил все его права на наследство.

3. Но главное — в том, чтобы ты принял Лисона, которого я узнал как лучшего и благодарнейшего мужа, в число своих близких. Если ты сделаешь это, то ты, не сомневаюсь, в любви к нему и впоследствии препоручая его прочим, проявишь такое же суждение и расположение, какое и я. И усиленно желаю, чтобы это произошло, и также опасаюсь, как бы он, если ему покажется, что ты сделал для него с меньшей щедростью, не подумал, что я написал небрежно, а не что ты забыл меня. Ведь как из моих ежедневных разговоров, так и из твоих писем он мог понять, как высоко ты ценишь меня.

DXIV. Сервию Сульпицию Руфу, в провинцию Ахайю

[Fam., XIII, 20]

Рим, 46 г.

Цицерон Сервию.

Я поддерживаю весьма дружеские отношения с врачом Асклапоном из Патр[2535]: мне приятно и общение с ним, и его искусство, которое я оценил при заболеваниях моих близких; при этом он понравился мне как своими знаниями, так и добросовестностью и благожелательностью. Итак, препоручаю его тебе и прошу тебя постараться, чтобы он понял, что я написал тебе о нем внимательно и что моя рекомендация принесла ему большую пользу. Это будет чрезвычайно приятно мне.

DXV. Сервию Сульпицию Руфу, в провинцию Ахайю

[Fam., XIII, 21]

Рим, 46 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет Сервию Сульпицию.

1. Марк Эмилий Авианий, и порядочный и чрезвычайной доброты человек, заслуживающий всяческого уважения и услуг, с ранней молодости уважал и всегда почитал меня. Если бы я полагал, что он находится в Сикионе[2536], и не слыхал, что он все еще задерживается там, где я оставил его[2537], — в Кибире, то у меня не было бы никакой необходимости писать тебе о нем более подробно: ведь он, благодаря своему нраву и доброте, конечно, и без чьей-либо рекомендации снискал бы с твоей стороны не меньшее уважение, нежели с моей и со стороны своих прочих близких.

2. Но так как я считаю, что он отсутствует, то я настоятельнее обычного препоручаю тебе его дом, находящийся в Сикионе, и его имущество, а особенно его вольноотпущенника Гая Авиания Гаммония, которого препоручаю тебе и от его имени. Он и заслужил мое одобрение за свое чувство долга и исключительную преданность своему патрону, и оказал большие услуги лично мне, и предоставил себя в мое распоряжение в самое тяжкое для меня время[2538] так, словно это я отпустил его. Поэтому прошу тебя и поддерживать его в делах его патрона как его управителя, которого я препоручаю тебе, и любить его ради него самого, и относить к числу своих. Ты найдешь в нем совестливого и обязательного человека, достойного твоего уважения.

DXVI. Сервию Сульпицию Руфу, в провинцию Ахайю

[Fam., XIII, 22]

Рим, 46 г.

Цицерон Сервию привет.

1. Тита Манлия, ведущего дела в Феспиях, я очень люблю; ведь он и всегда почитал и глубоко уважал меня и не чужд нашим занятиям. К тому же Варрон Мурена[2539] усиленно желает ему успеха во всем. Однако он, хотя и вполне полагался на свое письмо, в котором он препоручал тебе Манлия, все-таки думал, что моя рекомендация прибавит кое-что, а меня и близкая дружба с Манлием и настояния Варрона побудили написать тебе возможно заботливее.

2. Поэтому ты сделаешь для меня чрезвычайно приятное, придав этой моей рекомендации наибольшее значение, какое ты только придавал какой-либо, то есть оказав Титу Манлию возможно большую помощь и почет, в чем только ты сможешь — честно и сообразно своему достоинству. А я, кроме того, на основании его благодарнейшего и добрейшего нрава, подтверждаю тебе, что ты получишь пользу, какую ты привык ожидать за услуги порядочным людям.

DXVII. Сервию Сульпицию Руфу, в провинцию Ахайю

[Fam., XIII, 23]

Рим, 46 г.

Цицерон Сервию привет.

1. Твой друг Луций Коссиний, принадлежащий к твоей трибе, очень близок мне: ведь нас связывает давнее знакомство, а наш Аттик еще более углубил дружеские отношения между мной и Коссинием. Поэтому меня почитает весь дом Коссиния и прежде всего его вольноотпущенник Луций Коссиний Анхиал[2540], человек, пользующийся большим одобрением и своего патрона и близких патрона, к числу которых принадлежу я.

2. Его я и препоручаю тебе так, что, будь он моим вольноотпущенником и будь он у меня на таком же положении, на каком он у своего патрона, я не мог препоручить его с большим рвением. Поэтому ты сделаешь очень приятное мне, если примешь его в число своих друзей и, насколько это не обременит тебя, окажешь ему помощь, если она в чем-нибудь потребуется ему. Это и будет чрезвычайно приятно мне и впоследствии доставит радость тебе; ведь ты узнаешь, что это — человек в высшей степени честный, добрый и почтительный.

DXVIII. Сервию Сульпицию Руфу, в провинцию Ахайю

[Fam., XIII, 24]

Рим, 46 г.

Цицерон Сервию привет.

1. Я и ранее получал удовольствие, оказывая услугу, так как я вспоминал, как заботливо я препоручил тебе своего близкого Лисона[2541], связанного со мной узами гостеприимства, а после того как я узнал из его письма, что он был у тебя на ложном подозрении, я чрезвычайно обрадовался, что я был столь внимателен, препоручая его. Ведь он писал мне, что моя рекомендация оказала ему очень большую помощь, так как тебе, по его словам, донесли, что он не раз говорил о тебе в Риме в ущерб твоему достоинству.

2. Хотя он и пишет, что он обелил себя перед тобой в этом благодаря твоей доступности и доброте, тем не менее я, как я и должен, во-первых, очень благодарю тебя за то, что мое письмо возымело такое действие, что ты, прочитав его, отбросил всякое обидное подозрение, какое у тебя было насчет Лисона; во-вторых, верь, пожалуйста, моему утверждению, что я пишу не столько в защиту Лисона, сколько в защиту всех: нет человека, который бы упомянул о тебе без высшей похвалы тебе. Лисон же, проводя время со мной чуть ли не каждый день и живя вместе со мной, хвалил все твои поступки и слова не только потому, что он полагал, что я слушаю это с удовольствием, но и потому, что он говорил об этом с еще большим удовольствием.

3. Поэтому, хотя ты и обходишься с ним так, что он уже не нуждается в моей рекомендации и полагает, что он достиг всего благодаря одному моему письму, все-таки прошу тебя настоятельнее обычного и впредь с готовностью оказывать ему услуги и относиться со щедростью. Я бы написал тебе, какой он человек, как я сделал это в предыдущем письме, если бы я не считал, что он уже достаточно знаком тебе сам по себе.

DXIX. Сервию Сульпицию Руфу, в провинцию Ахайю

[Fam., XIII, 25]

Рим, 46 г.

Цицерон Сервию привет.

Гегесарет[2542] из Лариссы, которого я почтил большими благодеяниями в свое консульство, запомнил это и оказался благодарным, а впоследствии относился ко мне с глубочайшим уважением. Настоятельно препоручаю тебе его, как человека, связанного со мной узами гостеприимства[2543] и дружбой, и благодарного и порядочного человека, и первого в своем городе, и вполне достойного дружеских отношений с тобой. Ты для меня сделаешь очень приятное, если постараешься, чтобы он понял, что эта моя рекомендация имела большой вес в твоих глазах.

DXX. Сервию Сульпицию Руфу, в провинцию Ахайю

[Fam., XIII, 26]

Рим, 46 г.

Цицерон Сервию привет.

1. Дружеские отношения, соединяющие меня с Луцием Месцинием, заключаются в том, что он был у меня квестором[2544]. Но эту причину, которую я, согласно тому, что я воспринял от предков, всегда считал важной, он, благодаря своей доблести и доброте, сделал еще более законной. Поэтому я поддерживаю с ним более дружеские отношения, чем с кем бы то ни было, и притом более охотно. Хотя он, видимо, и был уверен, что ты охотно сделаешь ради него то, что ты сможешь с честью для себя, он все-таки надеялся, что и мое письмо будет иметь большой вес в твоих глазах. И сам он так полагал, и, ввиду нашего дружеского общения, часто слыхал от меня, как приятен и как тесен союз между нами.

2. Итак, прошу тебя именно с таким рвением, с каким я, как ты понимаешь, должен просить за такого близкого и так по-дружески ко мне относящегося человека, — как по праву власти, которой ты обладаешь, так и своим авторитетом и советом облегчить ему и уладить его дела в Ахайе в связи с тем, что он наследник своего брата Марка Миндия[2545], который вел дела в Элиде. Я так и предписал тем, кому я поручил эти дела, — по поводу всего, что будет клониться к спору, прибегать к тебе как к посреднику и, насколько это может быть удобно тебе, обращаться к тебе для разбора. Еще и еще настоятельно прошу тебя взяться за это из уважения ко мне.

3. Кроме того, если ты не сочтешь этого противным своему достоинству, в случае, если найдутся столь несговорчивые люди, что они не пожелают закончить дело без спора, ты сделаешь для меня очень приятное, если перенесешь дело в Рим для рассмотрения, раз оно касается сенатора[2546]. Чтобы ты мог сделать это с меньшими колебаниями, я взял у консула Марка Лепида письмо к тебе — не для того, чтобы оно послужило для тебя каким-то приказом (ведь это, по моему мнению, несовместимо с твоим достоинством), но как бы рекомендательное.

4. Я написал бы, какую хорошую службу сослужит тебе это одолжение в глазах Месциния, если бы я не был уверен, что ты знаешь это, и просил для себя. Считай, пожалуйста, что я беспокоюсь из-за его дела не меньше, чем из-за своего. Я и стремлюсь к тому, чтобы он получил свое возможно легче, и беспокоюсь о том, чтобы он не думал, что он достиг этого менее всего благодаря этой моей рекомендации.

DXXI. Сервию Сульпицию Руфу, в провинцию Ахайю

[Fam., XIII, 27]

Рим, 46 г.

Цицерон Сервию привет.

1. Пусть я часто шлю тебе повторяющие одно другое письма вот этого рода, когда благодарю тебя за то, что ты относишься к моим рекомендациям с таким вниманием и уважением, — я сделал это в других письмах и, видимо, буду делать чаще, — тем не менее не пожалею труда и, подобно тому как вы привыкли в формулах, так я в письмах — «об одном и том же иным образом»[2547].

2. Гай Авианий, то есть Гаммоний[2548], очень горячо благодарил меня в своем письме и от своего имени и от имени своего патрона Эмилия Авиания: ни более благожелательно, ни с большим почетом ни с ним, в его присутствии, ни с имуществом его отсутствующего патрона не было возможности обойтись. Это и приятно мне в отношении тех, кого я препоручил тебе, побужденный к этому теснейшей дружбой и теснейшим союзом, так как Марк Эмилий — самый близкий человек из моих ближайших и лучших друзей, особенно привязанный ко мне ввиду моих больших благодеяний и едва ли не самый благодарный из всех, кто передо мной сколько-нибудь в долгу, как я полагаю, и мне гораздо приятнее, что ты так расположен ко мне, что помогаешь моим друзьям в большей степени, нежели, пожалуй, помог бы я в случае своего присутствия, — думается мне, потому, что я больше сомневался бы в том, что мне сделать в их пользу, нежели сомневаешься ты в том, что тебе сделать в мою.

3. Но вот в чем я не сомневаюсь: в том, что ты считаешь это приятным мне. Прошу тебя об одном: считай, что и они — благодарные люди; обещаю и подтверждаю тебе, что это так и есть. Поэтому, пожалуйста, постарайся, насколько это будет удобно тебе, чтобы в твое наместничество в Ахайе они завершили все дела, какие у них только имеются.

4. Я живу, поддерживая приятнейшее и теснейшее общение с твоим Сервием[2549], и получаю большое удовольствие как от его ума и исключительного рвения, так и от доблести и честности.

DXXII. Сервию Сульпицию Руфу, в провинцию Ахайю

[Fam., XIII, 28a]

Рим, 46 г.

Цицерон Сервию привет.

1. Хотя я и с удовольствием обычно прошу тебя, если что-либо нужно кому-нибудь из моих, но я с гораздо большим удовольствием благодарю тебя, когда ты что-либо сделал по моей рекомендации, как ты всегда делаешь. Ведь трудно поверить, как меня благодарят все, даже умеренно препорученные тебе мной. Все это приятно мне, но случай с Луцием Месцинием особенно приятен. Ведь он рассказал мне, что ты, как только прочитал мое письмо, тотчас же всё обещал его управителям[2550], но сделал гораздо больше и более важное. Итак, пожалуйста, — думаю, что мне следует говорить это еще и еще, — считай, что ты сделал чрезвычайно приятное мне.

2. Но я сильнее радуюсь вот чему: тому, что ты, как я предвижу, получишь большое удовольствие от общения с самим Месцинием; ведь он и обладает доблестью, честностью, высшим сознанием долга и чувством глубокого уважения, и предается тем нашим занятиям, которые ранее доставляли нам удовольствие и которыми теперь мы также живем.

Мне остается только просить тебя увеличить свои благодеяния по отношению к нему всем, что будет достойно тебя; но о двух вещах прошу тебя с определенностью: во-первых, если потребуется чем-либо поручиться в том, что по этому долгу больше ничего не следует[2551], то позаботься о том, чтобы поручительство было от моего имени; во-вторых, так как наследство почти без исключения составляют те вещи, которые присвоила себе Оппия, которая была женой Миндия[2552], то помоги и найди способ доставить эту женщину в Рим; если она будет считать, что так и произойдет, то мы, полагаю, завершим дело. Еще и еще настоятельно прошу тебя помочь нам достигнуть этого.

3. А за то, о чем я написал выше, ручаюсь тебе: то, что ты сделал ради Месциния, и то, что ты сделаешь, сослужит тебе такую хорошую службу, что ты сам рассудишь, что оказал одолжение благодарнейшему и приятнейшему человеку. Я хочу, чтобы к тому, что ты сделал ради меня, прибавилось и это.

DXXIII. Сервию Сульпицию Руфу, в провинцию Ахайю

[Fam., XIII, 28b]

Рим, 46 г.

Цицерон Сервию привет.

1. Не думаю, чтобы лакедемоняне сомневались в том, что их достаточно препоручил твоему покровительству и справедливости авторитет их предков и их собственный, да и сам я, прекрасно зная тебя, не сомневался, что и права и заслуги народов отлично известны тебе. Поэтому, когда лакедемонянин Филипп просил меня препоручить тебе город, я, хотя и помнил, что я всем обязан этому городу, все-таки ответил, что лакедемоняне не нуждаются в рекомендации тебе.

2. Поэтому, пожалуйста, считай, что, по моему мнению, применительно к потрясениям настоящего времени, города Ахайи счастливы тем, что ими правишь ты; и что я пришел к заключению, что ты, зная лучше, чем кто бы то ни было, не только наши, но также памятники Греции, по собственному побуждению и являешься и будешь другом лакедемонян. Поэтому прошу тебя только о том, чтобы ты, делая ради лакедемонян то, чего потребуют твоя честность, высокое положение, справедливость, показывал им, — если ты признаешь нужным, — что тебе не в тягость понимать, что твои действия приятны также мне. Ведь мое чувство долга требует, чтобы они считали, что их дела — предмет моей заботы. Еще и еще настоятельно прошу тебя об этом.

DXXIV. Авлу Аллиену, в провинцию Сицилию

[Fam., XIII, 78]

Рим, 46 г.

Марк Туллий Цицерон шлет привет проконсулу Аллиену[2553].

1. Демокрита из Сикиона соединяют со мной узы не только гостеприимства, но и самой тесной дружбы, что удается немногим, особенно грекам[2554]. Ведь он отличается необычайной честностью, необычайной доблестью, необычайной щедростью и почтительностью к тем, с кем его связывают узы гостеприимства, а меня он и уважает, и почитает, и любит более, чем кого бы то ни было. Ты признаешь за ним первенство не только среди его сограждан, но и чуть ли не во всей Ахайе.

2. Я для него только открываю и укрепляю доступ для знакомства с тобой; когда ты сам узнаешь его, ты, верный своей природе, сочтешь его достойным твоей дружбы и гостеприимства. Итак, прошу тебя — по прочтении этого письма принять его под свое покровительство, обещать всё сделать ради меня. Что же касается будущего, то, если ты поймешь, что он будет достоин твоей дружбы и гостеприимства, в чем я уверен, прошу тебя обласкать его, любить и относить к числу своих. Это будет особенно приятно мне. Будь здоров.

DXXV. Авлу Аллиену, в провинцию Сицилию

[Fam., XIII, 79]

Рим, 46 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет проконсулу Аллиену.

Думаю, что тебе известно, как высоко ценил я Гая Авиания Флакка[2555], и я слыхал от него, прекрасного и благодарнейшего человека, как благожелательно ты с ним обошелся. Его сыновей, вполне достойных их отца и моих близких, исключительно любимых мной, препоручаю тебе так, что я никого не мог бы препоручить с большим рвением. Гай Авианий — в Сицилии, Марк — со мной. Прошу тебя поддерживать достоинство первого, находящегося у тебя, защищать выгоду обоих. Ничего более приятного, чем это, ты для меня не можешь сделать в своей провинции. Еще и еще настоятельно прошу тебя так и поступать. Будь здоров.

DXXVI. Квинту Марцию Рексу, в провинцию Сицилию

[Fam., XIII, 52]

Рим, 46 г.

Цицерон шлет привет Рексу[2556].

С Авлом Лицинием Аристотелем[2557] из Мелиты меня связывают очень старые узы гостеприимства[2558], и, кроме того, нас соединяет тесное дружеское общение. Раз это так, не сомневаюсь, что он достаточно препоручен тебе; ведь я узнаю от многих, что моя рекомендация имеет для тебя огромное значение. Я добился от Цезаря его освобождения. Он часто бывал со мной и участвовал в деле[2559] даже дольше, нежели я, — вследствие чего, полагаю я, ты будешь больше ценить его. Итак, мой Рекс, постарайся, чтобы он понял, что это письмо принесло ему очень большую пользу.

DXXVII. Авлу Лицинию Цецине, в провинцию Сицилию

[Fam., VI, 8]

Рим, декабрь 46 г.

Марк Цицерон шлет привет Авлу Цецине[2560].

1. После того как Ларг, преданный тебе человек, сказал мне, что январские календы — последний срок для тебя[2561], я, поняв из всего, что Цезарь обычно утверждает то, что Бальб и Оппий решат в его отсутствие[2562], обратился к ним с настоятельной просьбой сделать для меня так, чтобы тебе было дозволено находиться в Сицилии, доколе мы пожелаем. Хотя они и привыкли либо охотно обещать мне, когда речь идет о чем-либо таком, что их не задевает, либо даже отказывать и приводить основания, почему они отказывают, на эту мою просьбу они предпочли не отвечать немедленно; однако в тот же день они вернулись ко мне; они дали мне согласие на твое пребывание в Сицилии до тех пор, пока ты захочешь; при этом они поручатся, что этим ты не вызовешь неудовольствия[2563]. Раз ты узнал, что тебе позволяют, считаю, что тебе надо знать мое мнение.

2. Когда это было улажено, мне было вручено твое письмо, в котором ты просишь у меня совета — что я тебе предложу: оставаться ли в Сицилии или же уехать для окончания остатков дел в Азии? Это твое раздумье, как мне показалось, не сходилось с тем, что сказал Ларг. Ведь он говорил со мной так, словно тебе не разрешено дальнейшее пребывание в Сицилии; ты же рассуждаешь так, словно это тебе предоставлено. Но я — так это или иначе — все-таки полагаю, что следует задержаться в Сицилии. Близость поможет либо испросить[2564] посредством частых писем и посланцев, либо быстро вернуться, на что я надеюсь, после того как дело будет достигнуто или закончено каким-либо способом. Считаю, что по этой причине очень нужно задержаться.

3. Я самым настоятельным образом препоручу тебя Титу Фурфанию Постуму[2565], своему близкому, и его легатам, а также своим близким, когда они прибудут; ведь все они находятся в Мутине. Это прекрасные мужи, расположенные к подобным тебе[2566] и близкие мне. Что придет мне на ум, что, по-моему мнению, будет иметь значение для тебя, я сделаю по собственному побуждению; если чего-либо не буду знать, то, получив указания насчет этого, превзойду старания всех. Хотя я и лично буду так говорить о тебе с Фурфанием, что мое письмо к нему тебе совсем не нужно, всё же, раз твои хотели, чтобы у тебя было мое письмо для вручения ему, я уступил им. Копия этого письма написана ниже.

DXXVIII. Титу Фурфанию Постуму, в провинцию Сицилию

[Fam., VI, 9]

Рим, декабрь 46 г. (приписка к письму DXXVII)

Марк Цицерон шлет привет проконсулу Титу Фурфанию.

1. С Авлом Цециной у меня всегда была такая большая и тесная дружба, что никакой большей и быть не могло. Ведь я очень много общался с его отцом[2567], прекрасным человеком и стойким мужем, а его — и потому, что он подавал мне большую надежду на величайшую честность и величайшее красноречие и жил в тесном единении со мной, — я, с его детства, не только по долгу дружбы, но и благодаря общности стремлений, всегда любил так, что ни с одним человеком не жил бы в большем единении.

2. Мне нечего писать дальше. Как мне необходимо оберегать его невредимость и достояние всем, чем только могу, ты видишь. Так как я узнал на основании многого, как ты смотришь на судьбу честных граждан и бедствия государства, мне только остается просить тебя, чтобы к тому расположению, какое ты сам почувствуешь к Цецине, благодаря моей рекомендации прибавилось еще столько, сколь высоко ты, как я понимаю, ценишь меня. Ты для меня не можешь сделать ничего приятнее этого.

DXXIX. Титу Тицию

[Fam., V, 16]

Рим (?), 46 г. (?)

Марк Туллий Цицерон шлет привет Титу Тицию[2568].

1. Хотя я менее, чем кто бы то ни было, гожусь, чтобы утешать тебя, потому что твои несчастья причинили мне столько скорбей, что я сам нуждаюсь в утешении, всё же, так как моя скорбь дальше от горечи величайшего траура, нежели твоя, то я решил, что наша тесная дружба и мое расположение к тебе обязывают меня не молчать так долго, когда ты в таком горе, но прибегнуть к небольшому утешению, которое могло бы облегчить твою скорбь, даже если бы оно и не смогло излечить тебя от нее.

2. Существует, правда, очень избитое утешение, которое всегда должно быть у нас на устах и в душе: нам следует помнить, что мы люди, родившиеся в силу закона, по которому наша жизнь была подставлена под все стрелы судьбы; и что нам не следует ни отказываться жить в тех условиях, при которых мы родились, ни переносить столь тягостно те случайности, которых мы не можем избежать никаким способом, ни полагать, припоминая случившееся с другими, что с нами произошло что-либо необычное.

3. Однако ни эти, ни другие утешения, которые использовали и увековечили в своих сочинениях самые мудрые люди, по-видимому, не должны так помогать, как само положение нашего государства, и это продление погибельного времени, когда самые счастливые — это те, кто не брал на руки детей[2569], а те, кто потерял их при этих обстоятельствах, менее несчастны, нежели были бы в случае, если бы они потеряли их при благополучии или, наконец, вообще при существовании государства.

4. Итак, если тебя волнует своя тоска или если ты горюешь от размышления о своем положении, то тебе, я полагаю, не легко вычерпать всю эту скорбь. Но если тебя мучит то, что более свойственно любви, — если ты оплакиваешь несчастную судьбу павших (я уже не говорю о том, о чем я так часто и читал[2570] и слыхал, — что смерть не является злом: если при ней остается ощущение, то ее скорее следует считать бессмертием, а не смертью; если же его теряют, то не должно считаться несчастьем то, что не ощущается[2571]), то я все же могу без колебаний утверждать, что затевается, готовится и угрожает государству такое, что человек, покинувший это, — по крайней мере, как мне кажется, — никак не ошибся в своей оценке. Ведь какое место остается теперь не только для совестливости, честности, доблести, искренних стремлений и честного образа жизни, но и вообще для свободы и спасения? Клянусь, я не слыхал ни об одной смерти юноши или мальчика без того, чтобы он не показался мне вырванным бессмертными богами из этих несчастий и несправедливейших условий жизни.

5. Итак, если ты можешь избавиться от мысли, что тех, кого ты любил, постигло какое-то несчастье, то твое горе уменьшится очень сильно; ведь останется уже одна только забота о твоей скорби, но она не будет распространяться на них, а относиться лишь к тебе одному. Тут уже не подобает твоей твердости и мудрости, пример которых ты подавал с детства, переносить менее сдержанно свои собственные бедствия, вне их связи с несчастной участью тех, кого ты любил. Ведь и в частной и в общественной жизни ты всегда проявлял себя таким человеком, который должен хранить твердость и выказывать постоянство. Ведь то, что принесет само время, избавляющее от величайшего горя благодаря давности[2572], мы должны предвосхитить мудростью и благоразумием.

6. Действительно, если никогда не было женщины, столь слабой духом, чтобы она, потеряв детей, когда-нибудь не положила предел горю, то мы, конечно, должны заранее определить разумом то, что принесет время, и не ожидать от него лекарства, которое мы могли бы применить тотчас благодаря рассуждениям. Если бы я сколько-нибудь помог тебе этим письмом, то я, думается мне, достиг бы кое-чего желательного; но если бы оно случайно не подействовало, то я, по моему мнению, выполнил бы долг самого расположенного к тебе человека и лучшего друга. Считай, пожалуйста, что я всегда был им для тебя, и будь уверен, что я им буду.

DXXX. Гаю Кассию Лонгину, в провинцию Азию

[Fam., XV, 18]

Рим, конец 46 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет Гаю Кассию.

1. Мое письмо было бы длиннее, если бы его не попросили у меня как раз в то время, когда отправлялись к тебе; длиннее также, если бы оно содержало какую-нибудь болтовню; ведь говорить о важном, не подвергаясь при этом опасности, мы едва ли можем. «В таком случае, — говоришь ты, — мы можем смеяться». Клянусь, это не очень легко. Однако у нас нет никакого иного способа отвлечься от огорчений. «Так где же, — скажешь ты, — философия?». Твоя приятна, моя тягостна[2573]; ведь мне стыдно быть рабом. Поэтому я заставляю себя заниматься другим, чтобы не слышать упреков Платона[2574].

2. Что касается Испании, то до сего времени не известно ничего определенного, во всяком случае — ничего нового[2575]. Твое отсутствие огорчает меня — имею в виду себя, за тебя рад. Но письмоносец требует. Итак, будь здоров и люби меня, как ты поступал с детства.

DXXXI. Гаю Требонию, в Испанию

[Fam., XV, 21]

Рим, конец 46 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет Гаю Требонию[2576].

1. И письмо твое прочел я с удовольствием и книгу[2577] с величайшим удовольствием; все же при этом наслаждении я испытал вот какую скорбь: когда ты зажег во мне желание увеличить наше дружеское общение (ведь к приязни не было возможности прибавить что-либо), тогда ты уезжаешь от меня и вызываешь у меня такую сильную тоску, что оставляешь мне одно утешение — что тоска каждого из нас по отсутствующему будет смягчаться частыми и длинными письмами. В этом я могу ручаться не только за себя тебе, но и за тебя себе: ведь ты не оставил у меня никакого сомнения в том, как сильно ты любишь меня.

2. Ведь если не упоминать о том, что ты совершил, имея свидетелем государство, когда ты разделил со мной вражду, когда ты защитил меня своими речами на народных сходках, когда ты как квестор[2578] в моем и государственном деле принял сторону консулов, когда ты как квестор не подчинился народному трибуну, особенно когда ему подчинялся твой коллега, если забыть это недавнее, что я всегда буду помнить, — какова была твоя тревога за меня во время войны[2579], какова радость при возвращении[2580], какова забота, какова скорбь, когда тебе сообщали о моих заботах и скорби! Наконец, ты приехал бы ко мне в Брундисий, если бы не был внезапно послан в Испанию, — итак, если не упоминать об этом, что мне следует ценить столь высоко, сколь высоко я ценю жизнь и свое избавление, то каким изъявлением твоей приязни служит эта книга, которую ты прислал мне! Во-первых, потому что тебе кажется остроумным все, что только я ни говорил, что другим, быть может, не кажется; во-вторых, потому что оно — независимо от того, остроумно ли оно или нет — в твоем рассказе становится прелестнейшим. Более того, еще раньше, чем дойдут до меня, смех почти весь замолкает[2581].

3. Если бы при записи этого ты, как и было необходимо, думал так долго только обо мне одном, то я был бы железным, если бы не любил тебя. Но так как того, что ты преследовал своим писанием, ты не мог обдумывать без величайшей приязни, то я не могу считать, что кто-нибудь любит себя самого больше, чем ты меня. О, если б я мог ответить на эту приязнь прочими делами! Приязнью я, во всяком случае, отвечу. Однако именно — благодаря этому ты, я уверен, будешь удовлетворен.

4. Теперь перехожу к письму, на которое, хотя оно и написано красноречиво и приятно, у меня нет оснований отвечать многословно. Во-первых, я послал то письмо Кальву[2582], полагая, что оно распространится не больше, чем это, которое ты теперь читаешь. Ведь то, что, по моему мнению, прочтут одни только те, кому я посылаю, я пишу в одном духе; то, что прочтут многие, — в другом. Затем я превознес его дарование большими похвалами, нежели это, по твоему мнению, можно было сделать искренно. Во-первых, потому что я считал так: он остро переживал, он держался какого-то рода[2583]; при этом, сделав ошибку в суждении, в котором он был силен, он все же добивался того, что он доказывал; у него было обширное и глубокое образование, не было силы; на нее я и советовал ему обратить внимание. Ведь при воодушевлении и побуждении оказывает величайшее действие, если ты похвалишь того, кого ты убеждаешь. Вот мое суждение о Кальве и мое намерение — намерение, заключавшееся в том, что я похвалил ради того, чтобы убедить; суждение — что я очень высоко оценил его дарование.

5. Мне остается любовно следить за твоей поездкой, с надеждой ждать возвращения, с уважением помнить о тебе в твое отсутствие, смягчать всю тоску, отправляя и получая письма. Ты же, пожалуйста, часто вспоминай о своей преданности мне и обязанностях; хотя тебе и дозволено, а для меня преступление забыть их, ты не только сочтешь меня честным мужем, но также признаешь, что ты глубоко любим мной. Будь здоров.

DXXXII. От Авла Лициния Цецины Цицерону, в Рим

[Fam., VI, 7]

Сицилия, декабрь 46 г.

Авл Цецина шлет привет Марку Цицерону.

1. Книгу[2584] тебе вручили не особенно быстро; прости мне мой страх и снизойди к обстоятельствам. По слухам, мой сын очень опасался — и не без оснований, — как бы это мне не повредило некстати[2585], если книга увидит свет (ведь не столь важно, с каким настроением пишут, сколь важно, с каким принимают), тем более, что я до сего времени несу кару за свое перо[2586]. Право, в этом отношении судьба моя исключительна: в то время как описка устраняется путем стирания, глупость наказывается оглаской, — моя ошибка исправляется изгнанием. В этом преступлении главное — это то, что своего противника я злословил, взявшись за оружие[2587].

2. Из нас, полагаю, нет никого, кто бы не дал обета своей Победе, никого, кто бы, при заклании жертвы даже по другому поводу, все-таки в то же самое время не желал возможно более скорой победы над Цезарем. Если он[2588] не думает об этом, он счастлив во всех отношениях; если же он знает и убежден в этом, то что ему гневаться на того, кто написал кое-что неугодное ему, раз он простил всех, кто много молился богам о его погибели?

3. Но — чтобы вернуться к тому же — причиной моего страха было следующее: клянусь богом верности, я написал о тебе осторожно и со страхом, не сдерживая себя, но почти отбегая назад. Но кто не знает, что сочинение этого рода[2589] должно быть не только свободным, но и восторженным и возвышенным? Считают, что злословить другого легко; однако следует остерегаться, как бы не впасть в дерзость; трудно хвалить самого себя, чтобы это не перешло в порочную заносчивость; свободно можно только восхвалять другого: в чем бы ты ни умалил его заслуги, это неизбежно припишут либо непостоянству, либо зависти. И это, пожалуй, оказалось для тебя наиболее приятным и подходящим; ведь моей первой заслугой было не касаться того, чего я не мог сделать превосходно; моей второй — сделать это возможно осторожнее. Я однако сдержался: многое сократил, многое вычеркнул, очень многого даже не поместил. Итак, если одни ступени лестницы ты удалишь, другие надрубишь, некоторые, плохо держащиеся, оставишь и создашь опасность обвала, а не подготовишь восхождение, то в какой мере твое стремление написать, таким образом связанное и сломленное столькими несчастьями, может принести что-либо достойное слуха или заслуживающее одобрения[2590]?

4. Но всякий раз, когда я дохожу до имени самого Цезаря, содрогаюсь всем телом — не от страха перед наказанием, а перед его оценкой, ибо я только отчасти знаю Цезаря. Каково, по-твоему, состояние моего ума, когда он говорит сам с собой: «Это он одобрит; это слово подозрительно. Что, если я это изменю? Боюсь, как бы не было хуже! Что ж — похвалю кого-нибудь. Не обижу ли[2591]? Затем выскажу порицание; что, если он не хочет этого? Он преследует перо взявшегося за оружие. Что сделает он с сочинением побежденного и еще не восстановленного?». И ты усиливаешь страх: в своем «Ораторе» ты обеспечиваешь себя, прибегая к Бруту, и ищешь соучастника для оправдания[2592]. Когда это делаешь ты, всеобщий защитник, то что должен чувствовать я, в прошлом твой, теперь всеобщий клиент? Итак, если этого не испытал ты, так как твой необычайный и выдающийся ум вооружил тебя для всего, то я, — среди этого мною же созданного страха и в муках слепого подозрения, когда в наибольшей части того, что пишешь, руководствуешься предполагаемым тобой чужим мнением, а не собственным суждением, — хорошо чувствую, как трудно выпутаться. Но я все-таки сказал сыну, чтобы он прочитал тебе книгу и унес ее или же дал тебе с условием, что ты возьмешься исправить ее, то есть если ты полностью переделаешь ее.

5. Что касается поездки в Азию[2593], то, хотя ее и требовала настоятельная необходимость, я поступил, как ты велел. Что мне убеждать тебя действовать в мою пользу? Как видишь, наступило время, когда необходимо, чтобы было решено насчет меня. Сына моего, мой Цицерон, ждать нечего: он молод; додуматься до всего он не может либо по своей стремительности, либо по летам, либо из боязни. За все дело[2594] надо взяться тебе; вся моя надежда на тебя. По своей проницательности ты знаешь, чему Цезарь радуется, чем его взять. Необходимо, чтобы все исходило от тебя и чтобы ты довел дело до конца. У него ты пользуешься большим, у всех его близких огромным влиянием.

6. Если ты убедишь себя в одном — что это не одолжение с твоей стороны, словно тебя попросили что-то сделать (хотя это и очень большое и важное), но что это всецело твое бремя, то ты доведешь это до конца; разве только я, возможно, либо чересчур глупо в несчастье, либо чересчур бесстыдно по дружбе взваливаю на тебя это бремя. Но привычка твоей жизни оправдывает и то и другое; ведь на то, о чем ты так привык стараться ради друзей, твои близкие не только так надеются, но даже так требуют этого от тебя. Что же касается книги, которую даст тебе сын, то прошу тебя не выпускать ее или исправить так, чтобы она не повредила мне.

DXXXIII. Квинту Корнифицию, в провинцию Киликию

[Fam., XII, 18]

Рим, октябрь (?) 46 г. или 45 г.

Цицерон шлет привет коллеге Корнифицию[2595].

1. Сначала я отвечу на то, что было в конце того письма, которое я недавно получил от тебя. Ведь я обратил внимание, что вы, великие ораторы, иногда делаете это. Ты требуешь от меня писем; но не было случая, чтобы я не отправил, когда твои извещали меня, что кто-нибудь едет. Что же касается того, что, как я, кажется, понимаю из твоего письма, ты ничего не совершишь необдуманно и примешь какое-нибудь определенное решение не раньше, чем будешь знать, куда вырвется этот, неведомый нам, Цецилий Басс[2596], — то и я надеялся на это, полагаясь на твою проницательность, и твое приятнейшее для меня письмо заставило меня уверовать в это. И я очень прошу тебя делать это возможно чаще, чтобы я мог знать, и что ты совершаешь, и что совершается и даже — что ты намерен совершить. Хотя меня и крайне огорчало, что ты уезжаешь от меня, однако в то время я утешался тем, что ты, как я полагал, и едешь в чрезвычайно спокойное место и удаляешься от угрожающих больших событий.

2. И то и другое случилось наоборот: ведь там у вас возникла война, здесь установлен мир, однако мир такого рода, что при нем, если бы ты был здесь, многое не радовало бы тебя; притом то, что не радует даже самого Цезаря. Ведь исходы гражданских войн всегда таковы, что не только происходит то, чего хочет победитель, но также приходится угождать тем, при чьем содействии одержана победа[2597]. Со своей стороны, я уже так огрубел, что на играх нашего Цезаря[2598] с величайшим спокойствием вижу Тита Планка[2599], слушаю поэмы Лаберия и Публилия[2600]. Знай — мне больше всего не хватает человека, с которым я по-дружески и с пониманием посмеялся бы над этим. Им будешь ты, если ты приедешь возможно скорее. Полагаю, что не только для меня, но и для тебя важно, чтобы ты сделал это.

DXXXIV. Квинту Корнифицию, в провинцию Киликию

[Fam., XII, 19]

Рим, 46 г. или 45 г.

Марк Туллий Цицерон шлет привет Корнифицию.

1. Я прочел с большим удовольствием твое письмо, в котором самым приятным для меня было то, что мое, как я узнал, вручено тебе. Ведь я не сомневался в том, что ты будешь читать его с удовольствием; я опасался, что оно не будет вручено. Из твоего письма я узнал, что Цезарь поручил тебе ведение войны, которая происходит в Сирии[2601], и управление провинцией Сирией. Желаю, чтобы это окончилось для тебя благополучно и счастливо. В том, что так и будет, я уверен, полагаясь на твою настойчивость и проницательность.

2. Но то, что ты пишешь о предположении насчет войны с парфянами, очень взволновало меня. Какими силами ты располагаешь, я мог заключить путем догадок и узнал из твоего письма. Поэтому желаю, чтобы это племя не двигалось в настоящее время, пока к тебе не будут приведены те легионы, которые, как я слыхал, ведут. Если же ты не будешь располагать силами, чтобы сразиться, то ты не преминешь последовать образу действий Марка Бибула, который держался в сильно укрепленном и обильно снабженном городе столько времени, сколько парфяне находились в провинции[2602].

3. Но ты лучше решишь это, сообразуясь с обстоятельствами и временем. Меня же непрерывно будет заботить, что ты делаешь, пока я не узнаю, что ты сделал. Что же касается писем, то я ни разу не упустил случая отправить письмо, когда у меня было с кем. Тебя прошу делать то же, а прежде всего написать своим так, чтобы они знали, что я твой.

DXXXV. Публию Корнелию Долабелле

[Fam., IX, 10]

Рим, декабрь (?) 46 г. или начало января 45 г.

Марк Цицерон шлет привет Публию Долабелле

1. Я не решился не дать никакого письма к тебе нашему Сальвию[2603]; клянусь, мне не о чем было писать, кроме как о том, что я глубоко люблю тебя, в чем ты, как я наверное знаю, не сомневаешься, когда я даже ничего не пишу. Вообще больше мне следует ждать письма от тебя, чем от меня тебе. Ведь в Риме не происходит ничего, что ты, по моему мнению, желал бы знать, если только ты случайно не хочешь знать, что я являюсь судьей между нашим Никием[2604] и Видием. Один, как я полагаю, предъявляет расписку о займе Никию в двух строчках, другой, как Аристарх, их отмечает значком[2605]. Мне, словно древнему критику, предстоит судить, принадлежат ли они поэту или же это вставленные.

2. Думаю, ты теперь говоришь: «Следовательно, ты забыл о тех грибах, которые мы у Никия, и об огромных раках вместе с пищеварительной мудростью?». Ну, и что же? Считаешь ли ты, что у меня в такой степени вытрясли мою былую суровость, что остатки прежнего выражения лица не появляются даже на форуме? Тем не менее я сохраню чистеньким нашего любезнейшего сотоварища[2606] и не допущу, чтобы в случае, если я осужу его, ты восстановил его с тем, чтобы Бурсе Планку было у кого учиться грамоте[2607].

3. Но что я делаю? Хотя мне и не известно, спокоен ли ты духом, или же, как на войне[2608], погружен в какие-нибудь довольно крупные заботы и дела, я захожу слишком далеко. Итак, когда для меня будет несомненным, что ты с удовольствием посмеешься, напишу тебе подробнее. Я всё же хочу, чтобы ты знал следующее: народ был чрезвычайно встревожен смертью Публия Суллы[2609], прежде чем он не узнал наверное. Теперь перестали спрашивать, как он погиб; считают достаточным, что они знают то, что знают. Впрочем, я переношу это спокойно; опасаюсь одного — как бы у Цезаря не задержалась продажа с торгов.

DXXXVI. Гаю Кассию Лонгину, в провинцию Азию

[Fam., XV, 16]

Рим, январь 45 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет Гаю Кассию.

1. Я считаю, что тебе уже несколько совестно, что вот уже третье письмо застигло тебя раньше, чем ты — лист или букву.

Но я не тороплю; ведь я буду ждать или, лучше, требовать более длинного. Если бы у меня всегда было, с кем отправить, я отправлял бы хоть по три в час. Ведь когда я пишу тебе что-либо, мне как-то кажется, будто ты присутствуешь, и это не путем представления себе образов[2610], как говорят твои новые друзья[2611], которые считают, что даже представления, возникающие в уме, возбуждаются Кациевыми образами; ведь инсубр Каций, эпикуреец, умерший недавно, называет — да будет это известно тебе — образами то, что тот гаргеттец[2612], а ранее и Демокрит называли образами.

2. Хотя глаза и могут получать удары от этих образов, так как последние даже сами прибегают, но как их может получать душа — я не вижу. Нужно будет, чтобы ты объяснил мне, когда ты благополучно приедешь, — в моей ли власти твой образ, так что он должен прибежать, как только мне захочется подумать о тебе, и не только о тебе, который у меня в самом сердце, но если я начну думать об острове Британии, то чтобы образ последнего прилетел к моим чувствам.

3. Но об этом позже. Ведь я испытываю тебя: с каким расположением духа ты принимаешь это? Ведь если ты будешь сердит и недоволен, то я скажу больше и потребую в судебном порядке, чтобы ты вернулся к той школе[2613], от которой ты был отброшен вооруженными людьми силой[2614]; в этом интердикте не добавляют: «в этом году». Итак, если уже прошло два или три года с тех пор, как ты послал извещение[2615] доблести, увлеченный приманками удовольствия[2616], то я буду свободен в своих действиях. Впрочем, с кем я говорю? С самым храбрым мужем, который, после того как ступил на форум, не совершил ничего, что бы не было преисполнено славнейшего достоинства. Что же касается самой твоей школы, боюсь, как бы в ней не оказалось больше силы, чем я думал, если только ты одобряешь ее. «Как это тебе пришло на ум?» — скажешь ты. Потому что у меня не было ничего другого, что я мог бы написать. Ведь о государственных делах я ничего не могу писать: и ведь то, что я чувствую, не хочется писать.

DXXXVII. Авлу Лицинию Цецине, в провинцию Сицилию

[Fam., VI, 5]

Рим, январь 45 г.

Марк Цицерон шлет привет Авлу Цецине.

1. Сколько бы раз я ни видел твоего сына (а вижу я его почти ежедневно), я обещаю ему свое рвение и содействие без всякой оговорки насчет труда или занятости, или времени, но влияние и авторитет — со следующей оговоркой: насколько я в силе и насколько могу. Твоя книга[2617] и прочитана, и читается мной тщательно, и хранится весьма тщательно. Твое дело и имущество — предмет моей величайшей заботы; с каждым днем они, мне кажется, в более легком и лучшем положении, и я вижу, что они — предмет большой заботы для многих, о рвении которых, как и о своей надежде, тебе, как я хорошо знаю, написал сын.

2. Что же касается тех дел, которые мы можем постигнуть путем догадок, то не берусь предвидеть больше, чем ты видишь и понимаешь, как я убедился в этом; все-таки, так как возможно, что ты обдумываешь это в тревожном состоянии, считаю своим долгом изложить свое мнение. Особенности положения таковы и течение событий таково, что эта участь[2618] не может быть продолжительной ни для тебя, ни для прочих, а столь жестокая несправедливость — тяготеть над столь честным делом[2619] и над столь честными гражданами.

3. Поэтому к той исключительной надежде, которая у меня есть насчет тебя, — не только ввиду твоего достоинства и доблести (ведь эти украшения у тебя общие также с другими) — присоединяются твои собственные преимущества, основанные на исключительном уме и высшей доблести, которой этот, в чьей мы власти[2620], клянусь, воздает многое. Поэтому ты даже на мгновение не был бы в том положении, если бы он не считал себя оскорбленным тем самым твоим дарованием, которым он восхищается. Как раз это смягчается с каждым днем, и те, кто живет вместе с ним, дают понять, что именно это мнение о твоем уме принесет тебе величайшую пользу в его глазах.

4. Вследствие этого, во-первых, старайся сохранять стойкость и величие духа; ведь ты так рожден, так воспитан, так обучен, так даже известен, что тебе следует это делать; во-вторых, также питай крепчайшую надежду по тем причинам, о которых я написал. Что же касается меня, — пожалуйста, будь уверен, что мной все вполне подготовлено для тебя и твоих детей. Ведь этого требуют и давность нашей приязни, и мое обыкновение по отношению к своим, и множество услуг, оказанных мне тобой.

DXXXVIII. Квинту Лепте

[Fam., VI, 18]

Рим, январь 45 г.

Цицерон Лепте[2621].

1. Как только я получил от твоего Селевка[2622] письмо, я тотчас запросил Бальба запиской[2623], что говорится в законе[2624]. Он ответил, что тем, кто исполняет обязанности глашатая[2625], запрещается быть в числе декурионов[2626]; кто исполнял их — тому не запрещается. Поэтому пусть и твои и мои близкие приободрятся; ведь было бы невыносимо, если бы в то время как те, кто сегодня совершает гадание по внутренностям[2627], избираются в сенат, тем, кто когда-либо был глашатаями, не дозволялось быть декурионами в муниципиях.

2. Насчет Испаний ничего нового; однако известно, что Помпей[2628] располагает большим войском; ведь сам Цезарь послал своим копию письма Пациека[2629], в которой было, что тех легионов одиннадцать. Мессала[2630] также написал Квинту Салассу, что его брат[2631] Публий Курций был по приказанию Помпея убит на глазах у войска за то, что он сговорился с какими-то испанцами захватить и доставить к Цезарю Помпея, если бы последний прибыл для сбора продовольствия в один из городов.

3. Что касается твоего дела, — так как ты являешься поручителем за Помпея[2632], то, если возвратится твой сопоручитель Гальба[2633], человек очень заботливый в отношении имущества, я не перестану советоваться с ним — не удастся ли что-нибудь выручить, так как он, кажется, доверяет мне.

4. Очень рад, что ты так одобряешь моего «Оратора»[2634]. Самого себя я убеждаю в том, что я внес в эту книгу все суждения о красноречии, какие у меня только были. Если она такова, какой она тебе, как ты пишешь, кажется, то и я представляю собой кое-что; если это не так, то не возражаю против того, чтобы мнение о моей способности судить пострадало на столько же, на сколько мнение об этой книге[2635]. Желаю, чтобы нашему Лепте[2636] такие сочинения уже доставляли удовольствие; хотя ему и недостает зрелости возраста, все-таки полезно, чтобы в его ушах раздавались такого рода слова.

5. В Риме меня совсем задержали роды моей Туллии; но хотя она, как я надеюсь, и достаточно бодра, тем не менее я задерживаюсь, пока не взыщу первого взноса с управителей Долабеллы[2637]; и я, клянусь, уже не такой путешественник, каким обычно был. Мои постройки[2638] радуют меня, как и досуг. Дом[2639] не уступит ни одной из моих усадеб; покой больше, чем во всякой самой пустынной местности. Поэтому не нарушаются даже мои литературные занятия, которым я предаюсь без какой-либо помехи. Итак, полагаю, я раньше увижу тебя здесь, чем ты меня там. Приятнейший Лепта[2640] пусть изучает Гесиода и пусть у него на устах будет:

Но добродетель от нас отделили...

и прочее[2641].

DXXXIX. Гнею Планцию, в Коркиру

[Fam., IV, 14]

Рим, январь (?) 45 г.

Марк Цицерон шлет привет Гнею Планцию.

1. Я получил от тебя два письма, отправленных из Коркиры, в одном из которых ты меня поздравлял, так как слышал, будто я достигаю своего былого достоинства; в другом ты высказывал пожелание, чтобы то, что я совершил, окончилось благоприятно и счастливо[2642]. Что касается меня, то если достоинство в том, чтобы держаться честных мнений о государственных делах и находить у честных мужей одобрение своему мнению, я достигаю своего достоинства; но если достоинство в том, чтобы то, что думаешь, ты мог либо осуществить, либо, наконец, защитить свободной речью, то у меня не остается даже какого-либо следа, достоинства, и прекрасно, если я могу владеть самим собой, чтобы то, что частью уже налицо, частью угрожает, переносить с умеренностью, а это трудно во время такой войны[2643], исход которой с одной стороны угрожает резней, с другой — рабством.

2. При этой опасности у меня есть небольшое утешение, когда я вспоминаю, что я предвидел это[2644] тогда, когда я опасался даже нашей удачи, не только неудачи, и видел, как велика опасность того, что вопрос о государственном праве[2645] разрешается оружием. Если бы им победили те, к кому я присоединился[2646], приведенный к этому надеждой на мир, а не жаждой войны, то я все же понимал, сколь жестокой стала бы победа и раздраженных, и алчных, и наглых людей; а если бы они были побеждены, то — как много погибло бы граждан, частью известнейших, частью даже — лучших, которые предпочитали, чтобы я, предсказывая это и честнейшим образом заботясь об их спасении, был признан скорее слишком робким, чем недостаточно проницательным.

3. Что касается твоего поздравления с тем, что я совершил, то я твердо знаю, что ты так хочешь; но в столь несчастливое время я не принял бы никакого нового решения[2647], если бы при своем возвращении не застал своих домашних дел нисколько не в лучшем положении, нежели государственные. От тех же, кому, ввиду моих бессмертных благодеяний, мое спасение и мое имущество должны были быть дороже всего, я, видя, что из-за их подлости для меня в моих стенах нет ничего безопасного, ничего свободного от коварства[2648], счел нужным оградить себя верностью новых дружеских связей от вероломства старых. Но о моих делах довольно или даже слишком много.

4. Что касается твоих, то я хотел бы, чтобы ты был в таком настроении, в каком ты должен быть, то есть не считал, что тебе следует особенно бояться чего-то[2649]. Ведь если будет какой-либо государственный строй, то, каким бы он ни был, ты, предвижу я, будешь вне всяких опасностей: ведь одни, как я понимаю, тобой уже умилостивлены[2650], другие никогда не были разгневаны. Что же касается моего расположения к тебе, то, пожалуйста, считай так: хотя я и вижу, кто я в настоящее время и что я могу, тем не менее, содействием и советом, во всяком случае — рвением я буду готов помочь твоему делу, доброму имени, спасению — в чем только ни признаю нужным. Ты же, пожалуйста, сообщай мне возможно тщательнее, и что ты делаешь и что ты думаешь делать. Будь здоров.

DXL. Марку Клавдию Марцеллу, в Митилену (Лесбос)

[Fam., IX, 10]

Рим, январь 45 г.

Марк Туллий Цицерон шлет привет Марку Марцеллу.

1. Хотя и не было ничего нового, о чем я мог бы тебе написать, и я уже больше начинал ждать твоего письма или, лучше, тебя самого, все-таки, когда выезжал Феофил[2651], я не мог не дать ему письма. Итак, постарайся приехать возможно скорее; ведь ты приедешь, поверь мне, ожидаемый не только нами, то есть своими, но и всеми решительно. Ведь мне иногда приходит на ум некоторое опасение, что поздний отъезд[2652] доставляет тебе удовольствие.

2. Если бы ты не обладал ни одним чувством, кроме зрения[2653], я бы тебе вполне простил, если бы ты не захотел видеть кое-кого; но так как то, о чем слышишь, не намного легче, нежели то, что видишь, а я предполагал, что для твоего имущества очень важно, чтобы ты приехал возможно скорее[2654], и это имеет значение во всех отношениях[2655], то я счел нужным указать тебе на это. Так как я высказал то, что признаю нужным, то остальное ты обдумаешь со свойственным тебе благоразумием. Все-таки, пожалуйста, сообщи мне, к какому времени нам тебя ждать.

DXLI. Гаю Кассию Лонгину, в Брундисий

[Fam., XV, 17]

Рим, начало января 45 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет Гаю Кассию.

1. Письмоносцы у тебя несообразные; впрочем, меня они не обижают; однако, уезжая от меня, они требуют письма; прибывая ко мне, не доставляют. Все-таки это самое они делали бы лучше, если бы предоставляли мне какое-нибудь время для писания. Но они приходят в дорожных шляпах; говорят, что спутники ждут у ворот. Поэтому ты простишь; вот второе краткое письмо, что ты получишь; но жди всего обо всем. Впрочем, к чему я обеляю себя перед тобой, раз твои прибывают ко мне с пустыми руками, а к тебе возвращаются с письмами?

2. У нас здесь — я все-таки кое-что напишу тебе — умер Публий Сулла отец[2656]; одни говорят — от руки разбойников, другие — от несварения. Народ не беспокоился; ведь было известно, что он обижен[2657]. По своему благоразумию, ты это перенесешь спокойно. Впрочем, мы потеряли лицо города. Полагаю, что Цезарь будет огорчен — из опасения, как бы не затянулась продажа с торгов. Торговец съестными Миндий и торговец красками Аттий очень радовались, что потеряли противника[2658].

3. Насчет Испании[2659] ничего нового, но ждут очень многого; слухи несколько печальные, но из неизвестных источников. За два дня до январских календ наш Панса выехал в походном плаще[2660], чтобы любой мог понять то, в чем ты недавно начал сомневаться, — что прекрасное следует избирать ради него самого[2661]. Ведь и потому, что он многим облегчил их несчастья, и потому, что в этих бедах он себя показал человеком, честные люди оказывали ему удивительное расположение.

4. Что ты до сего времени задержался в Брундисии, очень одобряю и радуюсь этому. И, клянусь, считаю, что ты поступишь благоразумно, если будешь свободным от пустых стараний[2662]. По крайней мере, мне, любящему тебя, будет приятно. И, прошу тебя, когда ты впредь будешь отправлять домой какое-либо письмо, — помни обо мне. Я же, когда буду знать, никогда не допущу, чтобы кто-нибудь отправился к тебе без моего письма.

DXLII. Авлу Манлию Торквату, в Афины

[Fam., VI, 1]

Рим, январь 45 г.

Марк Цицерон шлет привет Авлу Торквату[2663].

1. Хотя расстройство всех дел и таково, что каждый чрезвычайно сожалеет о своей участи и всякий предпочел бы находиться где угодно, но только не там, где он находится, — всё же для меня нет сомнения, что в настоящее время для честного мужа величайшее несчастье — находиться в Риме. Ведь хотя у всякого, в каком бы месте он ни был, одно и то же чувство и одна и та же горечь от гибели и государства и его имущества, все-таки скорбь усиливают глаза, которые заставляют взирать на то, что прочие слышат, и не позволяют отвлечься мыслями от несчастий. Поэтому, хотя и тебя неизбежно тревожит тоска по многому, тем не менее освободись от той скорби, которая, по слухам, особенно одолевает тебя, — из-за того, что ты не в Риме. Хотя тебя и сильно удручает тоска по твоим и твоему имуществу, тем не менее то, чего тебе недостает, сохраняется в целости и не сохранилось бы лучше, если бы ты присутствовал, и не подвергается никакой особой опасности. И ты, когда думаешь о своих, не должен требовать какой-то особенной участи или отвергать общую[2664].

2. Что же касается тебя самого, Торкват, то твой долг — быть настроенным так, чтобы к совещанию со своими помыслами не привлекать отчаяния и страха. Ведь и тот, кто до сего времени был к тебе менее справедлив, нежели того требовало твое достоинство3, обнаружил большие признаки того, что он смягчился по отношению к тебе; однако у того самого, от которого добиваются избавления[2665], нет ясного и определенного представления о своем собственном избавлении[2666]. Так как исход всех войн неопределенный, то от победы одной стороны[2667] я не усматриваю никакой опасности для тебя, которая не была бы сопряжена с гибелью всех[2668]: победы другой стороны[2669] ты, я твердо знаю, никогда не боялся.

3. Остается предположить, что тебя чрезвычайно мучит как раз то, что я отношу как бы к утешению, — общая опасность для государства. Что касается этого столь великого зла, то хотя ученые мужи и говорят многое, я тем не менее опасаюсь, что невозможно найти никакого истинного утешения, кроме того, которое столь сильно, сколько у каждого твердости и силы духа. Ведь если честного образа мыслей и правильного поведения достаточно для благополучной и счастливой жизни, то я опасаюсь, что будет непозволительно назвать несчастным того, кто может поддержать себя сознанием правоты своих наилучших намерений. Ведь я не думаю, что мы некогда[2670] оставили отечество, детей и имущество, побуждаемые наградами за победу[2671]; нам казалось, что мы исполняем какой-то законный и священный долг, обязывавший нас по отношению к государству и нашему достоинству; и поступая так, мы не были столь безрассудны, чтобы считать победу несомненной.

4. Потому, если произошло то, что, как нам представлялось, когда мы вступали на этот путь[2672], могло случиться, то мы не должны падать духом так, словно произошло что-нибудь такое, чего мы никогда не считали возможным. Итак, будем держаться того образа мыслей, какой предписывают рассудок и действительность, — с тем, чтобы не отвечать ни за что в жизни, кроме вины; а раз мы от нее свободны, то переносить все человеческое умиротворенно и спокойно. Эта речь клонится к тому, чтобы казалось, что, несмотря на гибель всего, сама доблесть может поддержать себя. Но если есть какая-нибудь надежда на общее дело, ты при любом положении не должен быть лишен ее.

5. И все-таки мне, когда я это писал, приходило на ум, что я тот, чье отчаяние ты обычно осуждал и кого, в его медлительности и неуверенности, ты подгонял своим авторитетом[2673]. Как раз в то время я порицал не наше дело, но образ действий[2674], ибо находил, что мы поздно противодействуем тому оружию, которое гораздо раньше было усилено нами самими, и я скорбел от того, что вопрос о государственном праве[2675] решается копьями и мечами, а не на основании наших советов и авторитета. И когда я говорил, что произойдет то, что произошло, я не предугадывал будущего, но, предвидя, что оно может и произойти и стать гибельным, если оно наступит, я боялся, как бы оно не случилось, особенно когда — в случае, если бы нужно было предсказать тот или иной конечный исход событий — я мог предсказать более надежно, что произойдет то, что и наступило. Ведь мы превосходили тем, что не выходит в бой[2676]; умением владеть — оружием и стойкостью солдат мы уступали. Но прояви, прошу, теперь то присутствие духа, каким мне, по твоему мнению, тогда надо было обладать.

6. Пишу это потому, что твой Филаргир[2677] на все мои вопросы о тебе очень правдиво — по крайней мере, мне так показалось — рассказал, что ты иногда склонен тревожиться сильнее, чем следует. Ты не должен этого делать, как и сомневаться в том, что при каком-либо государственном строе будешь тем, кем ты должен быть, а в случае его гибели — не в более униженном положении, чем прочие. Но в настоящее время, когда все мы убиты и в сомнении, ты должен переносить это более спокойно, так как находишься в том городе[2678], где рождено и вскормлено учение о правилах жизни[2679], и с тобой Сервий Сульпиций[2680], которого ты всегда особенно любил, который, конечно, утешает тебя с благожелательностью и мудростью. Если бы послушались его авторитета и совета, то мы скорее покорились бы власти одетого в тогу, нежели победе взявшегося за оружие[2681].

7. Но это было, пожалуй, более длинным, нежели было необходимо; изложу короче то, что более важно[2682]. Я перед тобой в большем долгу, чем перед кем бы то ни было; тех, перед кем я был в таком долгу, в каком мне, как ты понимаешь, следовало быть[2683], у меня отняла эта несчастная война; но я понимаю, кто я в настоящее время; но так как никто не поражен в такой степени, чтобы он — если будет стремиться только к тому, что он делает, — не мог что-либо выполнить и совершить, то считай, пожалуйста, что все мои помыслы, усилия, во всяком случае, рвение — это мой долг перед тобой и твоими детьми.

DXLIII. Авлу Манлию Торквату, в Афины

[Fam., VI, 3]

Рим, январь 45 г.

Марк Туллий Цицерон шлет привет Авлу Торквату.

1. В предыдущем письме[2684] я был несколько многословен, движимый более расположением, нежели тем, чего требовали обстоятельства. Ведь и твоя доблесть не нуждалась в одобрении с моей стороны, и мое положение и участь не были такими, чтобы я одобрял другого, когда мне самому недостает всего.

2. Я должен быть более краток и в настоящее время: ведь если тогда совсем не было нужды в таком многословии, то в нем отнюдь не больше нужды теперь; если же в нем тогда была нужда, то достаточно того, особенно раз не прибавилось ничего нового. Ведь хотя я и ежедневно узнаю кое-что из того, что, как я полагаю, доносится до тебя, тем не менее итог тот же и тот же исход, который я мысленно вижу так, как то, что мы распознаем глазом, и не вижу ничего, чего бы не видел ты, как я наверное знаю. Ведь хотя никто не может предугадать, каков будет исход сражения, тем не менее я предвижу и исход войны и, если — нет, то во всяком случае — раз неизбежно, чтобы победил один или другой, — какова будет победа либо этой, либо той стороны[2685].

3. И я прекрасно понял это и предвижу такое, что, видимо, не будет никакого несчастья, если даже ранее случится то, что представляется особенно страшным[2686]. Ведь жить так, как придется тогда жить, — величайшее несчастье, смерть же ни один мудрый не назвал несчастьем даже для счастливого. Но ты находишься в том городе, в котором это и даже больше и лучше, по-видимому, могут сказать сами стены[2687].

4. Подтверждаю тебе следующее: хотя утешение на основании несчастий других — слабое, тем не менее ты нисколько не в большей опасности, нежели любой из тех, кто уехал[2688], или из тех, кто остался[2689]: одни сражаются, другие боятся победителя. Но это самое слабое утешение; важнее то, к которому ты, надеюсь, прибегаешь; я, во всяком случае, прибегаю: пока я буду существовать, я не буду тревожиться ни из-за чего, если буду свободен от всякой вины; а если не буду существовать, то буду совершенно лишен чувства[2690]. Но я опять сову в Афины[2691], обращаясь к тебе с этим. Для меня ты, твои и все твое являются и, пока буду жив, будут предметом величайшей заботы. Будь здоров.

DXLIV. Авлу Манлию Торквату, в Афины

[Fam., VI, 4]

Рим, январь 45 г.

1. Нового, о чем я мог бы тебе написать, нет ничего; но если бы было что-нибудь, то, я знаю, твои обычно сообщают тебе. Что же касается будущего, то хотя о нем всегда бывает трудно говорить, тем не менее иногда путем догадок можно подойти ближе, когда дело такого рода, что его исход поддается предвидению. Теперь мы, видимо, понимаем только то, что война[2692] не будет продолжительной, хотя это самое некоторым представляется иначе. Я, со своей стороны, когда пишу это, полагаю, что кое-что уже совершено, — не потому, чтобы я знал наверное, но потому, что догадаться было не трудно: ведь если во всякой войне Марс общий[2693] и исход сражений всегда неопределенный, то в настоящее время, как говорят, с той и с другой стороны имеются настолько большие силы, настолько подготовленные для решающего сражения, что, кто бы ни победил, это не будет чудом. У людей с каждым днем все более и более укрепляется то мнение, что, хотя между поводом для применения оружия и есть некоторое различие, тем не менее между победой одной и другой стороны не будет большого различия: одних[2694] мы уже почти узнали на опыте; что касается другого[2695], то нет человека, который не подумал бы о том, как сильно следует опасаться гнева вооруженного победителя.

2. Если я в этом месте, по-видимому, усиливаю твою скорбь, которую я должен был бы облегчить утешением, то признаюсь, что среди общих несчастий я нахожу только одно утешение, которое тем не менее, если ты можешь его принять, величайшее, и я с каждым днем больше прибегаю к нему: величайшее утешение среди злоключений — сознание честности намерений, и не существует никакого великого зла, кроме вины[2696]; так как мы настолько далеки от нее, что даже держались честнейших взглядов, и порицается более исход нашего решения, нежели само решение[2697], и так как мы выполнили свой долг, перенесем покорно и то, что произошло. Тем не менее не берусь утешать тебя в общих несчастьях, которые требуют для утешения больших способностей, а для того, чтобы их переносить, — исключительной доблести. Кому угодно легко объяснить, почему особенно ты отнюдь не должен скорбеть. Ведь для меня несомненно, что тот, кто, облегчая твое положение, был более медлителен, нежели мы рассчитывали[2698], решил спасти тебя; что же касается других[2699], то не думаю, чтобы ты ждал, что я выскажу свое мнение.

3. Наконец, тебя угнетает, что ты так долго разлучен со своими; огорчительно, особенно — что ты разлучен с этими мальчиками, милее которых ничто не может быть; но, как я писал тебе ранее, время таково, что каждый считает самым несчастным свое положение и каждый менее всего хочет быть там, где он находится. Я, со своей стороны, находясь в Риме, считаю себя несчастнейшим не только потому, что среди всех зол горше видеть, нежели слышать, но и потому, что во всех случаях внезапной опасности мы в более угрожаемом положении, чем если бы мы отсутствовали. Впрочем, меня самого, твоего утешителя, успокоила не столько литература, которой я всегда ревностно занимался, сколько длительное время.

4. Как сильно я скорбел, ты помнишь; при этом первое утешение — в том, что я предвидел больше, чем прочие, когда я жаждал мира хотя бы на несправедливых условиях; хотя это и произошло случайно, не по моему предсказанию, тем не менее я нахожу удовольствие в этой пустой славе проницательности. Затем — это у меня с тобой общий повод для утешения — если бы меня теперь призвали окончить жизнь, я не был бы оторван от того государства, утрата которого мне причинила бы боль, особенно если бы это произошло без какого-либо ощущения. Помогает также возраст и уже пройденная жизнь, которая и радует своим честно завершенным течением и запрещает бояться насилия в том, к чему нас уже почти привела сама природа[2700]. Наконец, в этой войне пал такой муж и даже такие мужи[2701], что кажется бессовестностью отвергнуть ту же участь, если обстоятельства заставят. Со своей стороны, я представляю себе всё, и нет ни одного такого зла, какого я не считал бы угрожающим; но так как в боязни больше зла, нежели в том самом, чего страшишься, перестаю бояться, особенно раз угрожает то, в чем не только не будет никакой скорби, но даже будет окончание скорби. Но это сказано достаточно подробно или, лучше, более подробно, нежели было необходимо. Однако не моя болтливость, а приязнь заставляет меня писать более длинные письма.

5. Отъезд Сервия из Афин[2702] огорчил меня; ведь я не сомневаюсь, что для тебя служили большим облегчением ежедневное общение и беседы как с таким близким человеком, так и с прекрасным и разумнейшим мужем. Что же касается тебя, пожалуйста, по своему долгу и обыкновению, поддерживай себя собственной доблестью. Я же буду ревностно и тщательно заботиться обо всем, чего ты, по моему мнению, захочешь и что будет относиться к тебе и к твоим; делая это, я буду подражать твоему расположению ко мне, но в услугах не сравняюсь. Будь здоров.

DXLV. От Гая Кассия Лонгина Цицерону, в Рим

[Fam., XV, 19]

Брундисий, вторая половина января 45 г.

Гай Кассий шлет большой привет Марку Туллию Цицерону[2703].

1. Если ты здравствуешь, хорошо. Клянусь, во время этого моего странствования я ничем не занимаюсь охотнее, чем письмами тебе. Ведь мне кажется, что я говорю и шучу с тобой самим. И это обычно происходит не из-за Кациевых образов[2704], за что я в ближайшем письме выставлю против тебя столько неотесанных стоиков, что ты скажешь, что Каций родился в Афинах[2705].

2. Тому, что наш Панса выехал из Рима в походном плаще[2706] при всеобщем благожелательном отношении, радуюсь — как за него, так, клянусь, за всех наших. Ведь люди, надеюсь, поймут, насколько всем ненавистна жестокость и насколько все любят честность и — кротость, и что то, чего сильнейшим образом добиваются и жаждут злонамеренные, приходит к честным. Ведь людей трудно убедить в том, что прекрасное следует избирать ради него самого; но что удовольствие и безмятежность создаются доблестью, справедливостью, прекрасным[2707] — и истинно и доказуемо. Ведь сам Эпикур, от которого исходят все Кации и Амафинии[2708], эти плохие переводчики его слов, говорит: «невозможно жить с удовольствием без прекрасной и справедливой жизни»[2709].

3. Поэтому и Панса, который следует удовольствию, сохраняет доблесть, и те, которых вы называете любителями удовольствий, являются любящими прекрасное и любящими справедливое и чтут и сохраняют всяческие доблести. Поэтому Сулла[2710], суждение которого мы должны одобрить, когда увидел, что философы не согласны в мнениях, не спросил, что такое добро, но скупил все добро; клянусь, смерть его я перенес мужественно. Однако Цезарь не потерпит, чтобы мы слишком долго по нему тосковали; ведь он располагает осужденными, чтобы восстановить их в правах для нас в замену ему, и сам он не будет тосковать по скупщику на торгах, когда увидит сына[2711].

4. Теперь — чтобы вернуться к государственным делам — напиши, что происходит в Испаниях. Пусть погибну я, если я не встревожен и не предпочитаю иметь старого и снисходительного господина[2712], вместо того, чтобы испытать господство нового и жестокого. Ты знаешь, как Гней[2713] глуп; ты знаешь, в какой мере считает он жестокость доблестью; ты знаешь, как он убежден, что мы всегда высмеивали его. Опасаюсь, как бы он не захотел над нами в отместку попросту посмеяться мечом[2714]. Если любишь меня, ответь, что происходит. О, как бы я хотел знать, с тревогой ли ты это читаешь или спокойно! Ведь я бы в то же время знал, что мне надлежит делать. Не буду слишком многословен; будь здоров и люби меня, как ты и делаешь. Если Цезарь победил, жди меня скоро.

DXLVI. Публию Корнелию Долабелле, в Испанию

[Fam., IX, 13]

Рим (?), январь 45 г.

Цицерон Долабелле привет.

1. Гай Суберний из Кал и мой близкий и в самых дружеских отношениях с моим самым близким человеком Лептой[2715]. После того как он, ради того чтобы избегнуть войны, выехал в Испанию с Марком Варроном до войны, чтобы быть в той провинции, в которой никто из нас не предполагал возникновения какой-либо войны после победы над Афранием[2716], — он оказался среди тех самых зол, которых он избегал с чрезвычайным старанием. Ведь он был застигнут внезапной войной, так как война, начатая Скапулой[2717], впоследствии была так усилена Помпеем[2718], что он никаким способом не может вырваться из этого несчастья.

2. Почти таково же положение Марка Плания Гереда, который также из Кал, — ближайшего друга нашего Лепты. Итак, вот этих обоих я препоручаю тебе так, что с большей заботой, рвением, душевной тревогой не мог бы препоручить. Желаю им добра ради них самих, и к этому меня настоятельно побуждают и дружба и человеколюбие. Но ввиду того, что Лепта, со своей стороны, так встревожен, что кажется, будто это его имущество попадает в опасное положение, я не могу не тревожиться либо почти так, как он, либо даже одинаково. Поэтому, хотя я и не раз испытал, насколько ты меня любишь, все же, пожалуйста, будь уверен в том, что в этом деле я оценю это выше всего.

3. Итак, прошу или, если ты позволишь, молю тебя сохранить невредимыми людей несчастных и находящихся в бедственном положении[2719] более вследствие судьбы, которой никто не может избежать, нежели по вине, и согласиться, чтобы я, при твоем посредстве, оказал эту услугу как людям, являющимся моими друзьями, как и муниципии Калам, с которой я тесно связан, так и Лепте, которого я ставлю выше всех.

4. То, что я намерен сказать, правда, полагаю я, не особенно относится к делу, тем не менее нисколько не вредно сказать. У одного из них имущество очень незначительное, у другого едва всадническое[2720]. Поэтому, раз Цезарь, по своему благородству, даровал им жизнь и у них особенно нечего отнять, устрой людям возвращение, если ты меня любишь настолько, насколько, конечно, любишь. Единственное препятствие — это длинная дорога, перед которой они не останавливаются именно для того, чтобы и жить со своими и умереть дома. Настоятельно еще и еще прошу тебя постараться об этом и приложить усилия или, лучше, сделать это (ведь я уверен, что ты можешь).

DXLVII. Гаю Юлию Цезарю, в Испанию

[Fam., XIII, 16]

Рим (?), начало 45 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет императору Гаю Цезарю.

1. Из всей знати я более всего любил молодого Публия Красса[2721] и не только возлагал на него наилучшие надежды с его раннего возраста, но и составил себе о нем прекрасное мнение, узнав исключительные суждения, которые ты высказал о нем. Его вольноотпущенника Аполлония еще тогда, когда тот был жив, я высоко ценил и одобрял; ведь он был и предан Крассу и чрезвычайно пригоден для его важнейших занятий; поэтому он был очень любим им.

2. После смерти Красса он потому показался мне более достойным быть принятым мной под мое покровительство и как друг, что он признавал должным уважать и почитать тех, кого тот любил и кому он был дорог. Поэтому он приехал ко мне в Киликию, и его верность и благоразумие принесли мне большую пользу во многих делах, и, как я полагаю, по отношению к тебе во время александрийской войны он не был нерадив — в том, что зависело от его рвения и преданности.

3. В надежде, что и ты так полагаешь, он выехал к тебе в Испанию, правда, главным образом по собственному решению, но также и по моему совету. Рекомендации ему я не обещал, — не потому, чтобы я не считал, что она будет иметь силу в твоих глазах; но мне казалось, что в рекомендации не нуждается тот, кто и был с тобой на войне, и, благодаря памяти о Крассе, является одним из твоих, и, если бы захотел прибегнуть к рекомендации, мог бы, как я видел, достигнуть этого через других. Свидетельство о своем суждении о нем, которое и сам он высоко ценил и которое, как я узнал на опыте, имеет силу в твоих глазах, я дал ему охотно.

4. Итак, я узнал его как ученого человека и преданного прекрасным занятиям и притом с детства. Ведь у меня в доме он с детства проводил много времени со стоиком Диодотом[2722], человеком, по моему мнению, образованнейшим. Но теперь, горя рвением к твоим деяниям, он жаждет написать о них по-гречески. Он это может, полагаю я; он силен дарованием; обладает навыком; уже давно занимается этим родом литературной деятельности; он чрезвычайно жаждет отдать должное бессмертию твоей славы. Вот свидетельство о моем мнении; но ты, по своей исключительной проницательности, гораздо легче будешь судить об этом. И все-таки — от чего я отказывался — препоручаю тебе его; все, что бы ты ни сделал для него, будет особенно приятно мне.

DXLVIII. Публию Сервилию Исаврийскому, в провинцию Азию

[Fam., XIII, 66]

Рим, январь (?) 45 г.

Марк Туллий Цицерон шлет привет пропретору Публию Сервилию.

1. Хотя я и знаю, с какой верностью ты обычно относишься к своим, с какой мягкостью — к находящимся в бедственном положении[2723], я не препоручил бы тебе Авла Цецину, особого рода клиента вашей семьи, если бы и память о его отце, с которым я был в наилучших отношениях, и его судьба не волновали меня так, как должна была волновать судьба человека, теснейшим образом связанного со мной всяческими занятиями и услугами. Прошу тебя со всей настойчивостью, так, что с большей заботой, с большим волнением я не мог бы просить, — пусть к тому, что ты по собственному побуждению, без чьей-либо рекомендации готов сделать для столь достойного человека, находящегося в таком бедственном положении, мое письмо прибавит некую толику, чтобы ты тем ревностнее помог ему, чем только можешь.

2. Если бы ты был в Риме, мы, при твоем посредстве, добились бы даже избавления Авла Цецины; таково мое мнение. Насчет этого я все-таки питаю большую надежду, полагаясь на мягкость твоего коллеги[2724]. Теперь же, когда он, будучи привлечен твоей справедливостью, счел, что твоя провинция — это самая безопасная для него гавань, еще и еще прошу и молю тебя помочь ему в собирании остатков его прежних дел и оберегать и покровительствовать ему в прочих. Ты не можешь для меня сделать ничего более приятного, чем это.

DXLIX. Гаю Требонию, в Испанию

[Fam., XV, 20]

Рим, январь (?) 45 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет Гаю Требонию.

1. Своего «Оратора»[2725] (ведь я так озаглавил) я препоручил твоему Сабину[2726]. Меня побудило его происхождение, так что я считаю, что препоручил ему правильно; разве только, пожалуй, и он, следуя вольности кандидатов, неожиданно присвоил себе это прозвание[2727]; впрочем, его скромное лицо и уверенная речь, видимо, имеют нечто, происходящее из Кур[2728]. Но о Сабине достаточно.

2. Ты же, мой Требоний, — раз ты, уезжая, подлил в мою любовь немного масла, чтобы тем более выносимым был огонек тоски по тебе, — обращайся ко мне с частыми письмами, с тем, чтобы это же происходило с моей стороны. Впрочем, есть две причины, почему ты должен выполнять эту обязанность чаще, чем я: во-первых, потому что те, кто находился в Риме, некогда имели обыкновение писать провинциальным друзьям о государственных делах; теперь надо, чтобы ты писал мне: ведь государство — там у вас[2729]; во-вторых, потому что я могу удовлетворить тебя в твое отсутствие другими услугами; что же касается тебя, то не вижу, чем другим, кроме писем, можешь ты удовлетворить меня.

3. Но о прочем ты напишешь мне впоследствии. Теперь я прежде всего желаю знать следующее: какова твоя поездка, где ты виделся с нашим Брутом[2730], как долго был вместе с ним; затем — когда ты проехал дальше, — о военных действиях, о деле в целом, чтобы мы могли знать, в каком мы положении. Буду считать, что знаю столько, сколько мне будет известно из твоих писем. Береги здоровье и люби меня той своей исключительной любовью.

DL. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XII, 13]

Астурская усадьба, 7 марта 45 г.

1. Волнует меня Аттика, хотя я и согласен с Кратером[2731]. Письмо Брута, написанное и благоразумно и по-дружески, все-таки вызвало у меня много слез[2732]. Это уединение меньше волнует меня, чем та ваша многолюдность. Тебя одного недостает мне; но заниматься литературой мне не труднее, нежели в случае, если бы я был дома. Тем не менее меня гнетет и при мне остается та же самая мука, хотя я, клянусь, не поддаюсь, но противлюсь.

2. Ты пишешь насчет Аппулея; считаю, что в твоих усилиях совсем нет нужды, как и в Бальбе и Оппии. Им он, правда, обещал и даже велел известить меня, что он вовсе не будет докучать мне. Но позаботься, чтобы нездоровье служило оправданием для меня изо дня в день[2733]. Ленат взял это на себя. Обратись к Гаю Септимию, Луцию Статилию. Словом, никто, кого ты попросишь, не откажется поклясться. Если же будет труднее, я приеду и сам поклянусь в том, что я постоянно болен. Хотя мне следует воздержаться от пиров, предпочитаю, чтобы казалось, будто я делаю это по закону, а не от скорби. Пожалуйста, потребуй от Кокцея уплаты; ведь он не делает того, о чем он говорил[2734]; я же хочу купить какое-нибудь пристанище и прибежище для моей скорби.

DLI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XII, 14]

Астурская усадьба, 8 марта 45 г.

1. Накануне я отправил тебе письмо насчет того, чтобы ты оправдал меня перед Аппулеем. Полагаю, что это не представляет труда. Кого бы ты ни призвал, никто не откажется. Но повидай Септимия, Лената и Статилия; ведь нужны трое. Но Ленат мне все обещал[2735].

2. Ты пишешь, что Юний потребовал от тебя уплаты; как бы ни было, Корнифиций богат[2736]; тем не менее я хотел бы знать, когда я, по их словам, поручился; и за отца ли я поручился или за сына? И все-таки повидай, как ты пишешь, управителей Корнифиция и скупщика имений Аппулея[2737].

3. Ты хочешь, чтобы я оправился от этого горя; ты поступаешь, как во всем; но ты сам свидетель, что я старался поддержать себя. Ведь всё, что только написано об облегчении скорби, я прочитал у тебя в доме[2738]. Но скорбь сильнее всякого утешения. Более того — я даже сделал то, чего до меня, конечно, никто не делал, — стараюсь утешиться с помощью литературного произведения; эту книгу я и пришлю тебе, как только переписчики перепишут. Подтверждаю тебе — нет «Утешения» подобного этому. Пишу целые дни — не потому, чтобы это приносило какую-нибудь пользу, но оно на время отвлекает меня; правда, недостаточно (ведь сила давит), но я нахожу облегчение и напрягаю все силы для восстановления не присутствия духа, но хотя бы выражения лица, если это возможно. И когда я так делаю, мне иногда кажется, что я совершаю ошибку, иногда — что совершу ее, если не буду этого делать. Уединение несколько помогает, но оно приносило бы гораздо большую пользу, если бы ты все-таки был здесь. Это для меня и единственная причина для отъезда отсюда; ведь — применительно к несчастьям — место подходящее. Впрочем, именно из-за этого я и скорблю. Ведь ты уже не сможешь быть тем же по отношению ко мне. Погибло то прежнее, что ты любил.

4. О письме Брута ко мне я писал тебе ранее; написано оно благоразумно, но нет ничего, чем оно могло бы помочь мне. Что он написал тебе, того я бы хотел — его присутствия. Во всяком случае он несколько помог бы, ибо он так сильно любит меня. Если ты что-либо знаешь, пожалуйста, напиши мне, особенно же — когда Панса[2739]. За Аттику я страдаю; тем не менее верю Кратеру. Пилии не позволяй тревожиться; достаточно и того, что я горюю за всех.

DLII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XII, 15]

Астурская усадьба, 9 марта 45 г.

Ты позаботишься, чтобы для Аппулея у меня изо дня в день было оправдание, так как ты не согласен на постоянное. В этом уединении я лишен беседы с кем бы то ни было, и всякий раз, как я утром забираюсь в густой и мрачный лес, не выхожу оттуда до вечера. После тебя для меня нет большего друга, нежели уединение. В нем вся беседа у меня — с литературой; однако ее прерывает плач. Борюсь с ним, насколько я могу, но до сего времени мы не равны. Бруту, как ты советуешь, отвечу. Это письмо ты получишь завтра. Когда у тебя будет с кем отправить, отправишь.

DLIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XII, 16]

Астурская усадьба, 10 марта 45 г.

Я не хочу, чтобы ты приезжал ко мне, оставив свои дела. Лучше я приеду, если ты дольше задержишься. Впрочем, я бы даже не выходил из твоего поля зрения, если бы хоть что-нибудь мне сколько-нибудь помогало. Если бы существовало какое-нибудь облегчение, оно было бы в тебе одном, и как только оно от кого-нибудь будет возможно, оно будет исходить от тебя. Однако именно теперь я не могу быть без тебя. Но и у тебя в доме это не было подходящим, и в своем я не мог, и, будь я где-нибудь ближе, я все-таки не был бы с тобой; ведь быть со мной тебе бы помешало то же, что и теперь мешает. Для меня до сего времени не было ничего важнее этого уединения, которое, опасаюсь, нарушит Филипп[2740]; ведь он приехал вчера вечером. Писание и литературные занятия меня не облегчают, а рассеивают.

DLIV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XII, 18]

Астурская усадьба, 11 марта 45 г.

1. В то время как я бегу от воспоминаний, которые как бы укусом причиняют боль, я ищу спасения в напоминаниях тебе[2741]; пожалуйста, прости мне, в каком бы они ни были роде. Некоторые из тех писателей, которых я теперь перечитываю, говорят, что надо устраивать то, о чем я часто говорил с тобой и чему я хочу твоего одобрения, — я говорю о том храме[2742], о котором прошу тебя думать в такой мере, в какой ты любишь меня. Со своей стороны, я не сомневаюсь ни насчет его рода (ведь мне нравится в духе Клуация[2743]), ни насчет работ (ведь это решено), насчет места — иногда; итак, пожалуйста, обдумай. Насколько будет возможно в это столь образованное время, я, конечно, освящу ее[2744] память всякого рода памятниками, заимствованными у всех даровитых художников — и греческих, и латинских. Это, быть может, разбередит мою рану, но я считаю, что теперь я выполняю некий обет и обязательство, и то продолжительное время, когда меня не будет[2745], действует на меня больше, чем это малое, которое всё же кажется мне слишком длинным. Ведь после того как я испробовал всё, мне не в чем найти успокоение; ибо, пока я занимался тем, о чем я писал тебе ранее[2746], я как бы лелеял свою скорбь. Теперь отвергаю все, и самое терпимое для меня — это уединение, которого Филипп не нарушил, чего я опасался; ведь посетив меня вчера для приветствия[2747], он тотчас выехал в Рим.

2. Письмо, которое я написал Бруту, как ты нашел нужным, посылаю тебе. Позаботишься о доставке его вместе с твоим. Все-таки посылаю тебе его копию, чтобы ты не посылал его, если оно не понравится тебе.

3. Мои домашние дела, говоришь ты, ведутся должным образом; ты напишешь, что это за дела; ведь я ожидаю кое-чего. Смотри, чтобы Кокцей не обманул[2748]. Ведь то, что обещает Либон (как пишет Эрот), я не считаю ненадежным. Что касается моих денег, то доверяю Сульпицию и, разумеется, Эгнацию. Что касается Аппулея — какие у тебя основания беспокоиться, раз оправдание легко[2749]?

4. Насчет твоего приезда ко мне, как ты обещаешь, — смотри, как бы это не оказалось нелегким делом. Ведь путь далек, а при твоем отъезде, который, быть может, тебе вскоре будет необходим, я отпущу тебя не без сильной скорби. Но всё — как ты захочешь; что ты ни сделаешь, я сочту и правильным, и даже сделанным ради меня.

DLV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XII, 17]

Астурская усадьба, 12 марта 45 г.

Марциан написал мне, что перед Аппулеем меня оправдали Латеренсий, Насон, Ленат, Торкват, Страбон. Пожалуйста, позаботься, чтобы им от моего имени были вручены письма с извещением, что они сделали приятное мне.

Флавий говорит, что я более двадцати пяти лет назад поручился за Корнифиция; хотя обвиняемый и богат, а скупщик имений Аппулей — благородный человек, всё же, пожалуйста, постарайся расследовать по записям сопоручителей, так ли это (ведь у меня до моего эдильства не было никаких дел с Корнифицием; однако может быть; но я хотел бы знать наверное), и потребуй от управителей уплаты, если найдешь нужным. Впрочем, что мне в том? Тем не менее...[2750] Об отъезде Пансы напишешь, когда будешь знать. Аттике передай привет и заботься о ней, заклинаю, тщательно. Пилии привет.

DLVI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XII, 18a]

Астурская усадьба, 13 марта 45 г.

1. Вчера, узнав из писем других о приезде Антония, я удивился, что в твоем нет ничего; но оно, быть может, было написано за день до того, как было отправлено. Это не тревожит меня, но я все-таки полагаю, что он примчался из-за своих поручителей[2751].

2. Ты пишешь, что Теренция говорит о лицах, которые запечатали бы мое завещание[2752]; прежде всего будь уверен в том, что я об этом не думаю и что и малые и новые заботы совершенно неуместны. Однако, что тут похожего? Она не обратилась к тем, кто, как она полагала, спросит, если не будет знать, о чем говорится. Разве и это представляло опасность для меня? Всё же пусть она сделает то, что я. Свое завещание я дам для прочтения, кому она захочет; она поймет, что насчет внука я не мог распорядиться с большим почетом, нежели распорядился. Что же касается того, что я не призвал для скрепления печатью, то, во-первых, мне не пришло в голову; во-вторых, не пришло потому, что не имело значения. Ты же знаешь — если только помнишь, — что я тогда сказал тебе, чтобы ты привел кого-нибудь из своих. И, право, что за надобность была в многих? Я, со своей стороны, велел домашним. Тогда ты нашел нужным, чтобы я послал за Силием. Это привело к тому, что я послал за Публилием; но необходимости не было ни в том, ни в другом. Это ты уладишь по своему усмотрению.

DLVII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XII, 19]

Астурская усадьба, 14 марта 45 г.

1. Это, право, приятное место и у самого моря, которое видно и из Анция и из Цирцей; но мне следует обдумать, как при всякой смене владельцев, которая в беспредельном будущем может стать бесчисленной, — если только нынешнее положение будет прочно, — оно может остаться как бы посвященным[2753]. Я, со своей стороны, совсем не нуждаюсь в доходах и могу довольствоваться малым. Иногда думаю приобрести какие-нибудь сады за Тибром и особенно по следующей причине: не вижу ничего, что могло бы быть столь многолюдным. Но какие сады, — мы решим при встрече, однако с тем, чтобы храм был закончен этим летом. Ты все-таки реши насчет колонн с Апеллой из Хиоса.

2. То, что ты пишешь о Кокцее и Либоне[2754], одобряю; особенно же насчет моих судейских обязанностей[2755]. Если ты выяснишь что-либо насчет поручительства и особенно — что говорят управители Корнифиция, то я бы хотел знать, но мне не хотелось бы, чтобы ты, столь занятый, затратил на это много труда. Насчет Антония[2756] мне написали и Бальб с Оппием, что это было твое желание — чтобы я не тревожился. Я поблагодарил их. Тем не менее, как я уже тебе писал ранее, я хочу, чтобы ты знал, что я не встревожен этим известием и уже не буду встревожен никаким.

3. Если, как ты думал, Панса сегодня выехал, сейчас же начинай писать мне, чего ты ждешь относительно приезда Брута, то есть — к какому дню. Если ты знаешь, где он теперь, то легко произведешь расчеты.

4. Ты пишешь Тирону о Теренции[2757]; заклинаю тебя, мой Аттик, — возьми на себя все дело. Ты видишь, что это касается и моего долга[2758], о котором ты знаешь, и, как некоторые считают, имущества Цицерона. На меня гораздо больше действует то, что для меня и более свято и более важно, особенно раз это, второе[2759], как я считаю, не будет ни искренним, ни твердым.

DLVIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XII, 20]

Астурская усадьба, 15 марта 45 г.

1. Мне кажется, ты еще не понимаешь, как мало меня взволновал Антоний и как мало теперь может взволновать что-либо в этом роде. Но насчет Теренции я написал тебе в том письме, которое я отправил накануне. Ты советуешь мне — и пишешь, что этого желают и прочие, — скрывать, что я скорблю так тяжко; могу ли я больше, раз я провожу целые дни за литературными занятиями? Если я делаю это и не для того, чтобы скрыть, но скорее ради того, чтобы смягчить и облегчить душевное состояние, то хотя я и в меньшей степени приношу пользу себе, но, во всяком случае, делаю достаточно в смысле притворства.

2. Пишу тебе меньше, так как жду твоего письма в ответ на то, которое я отправил накануне. Но более всего жду известий о храме, а также кое-чего насчет Теренции. Пожалуйста, сообщи мне в ближайшем письме, при жизни ли своего отца или после его смерти погиб во время кораблекрушения Гней Цепион, отец Сервилии, жены Клавдия; и при жизни ли сына Гая Котты[2760] умерла Рутилия или после его смерти. Это имеет отношение к той книге об уменьшении скорби, которую я пишу.

DLIX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIII, 6, §§ 1—3]

Астурская усадьба, середина марта 45 г.

1. Насчет водопровода ты поступил правильно. Смотри, чтобы с меня не причиталось налога на колонны[2761]; впрочем, мне кажется, я слыхал от Камилла, что закон изменен.

2. Что более почетное могу я ответить Писону, нежели насчет одиночества Катона[2762]? А он не только у сонаследников Геренния, но также, как ты знаешь (ведь ты вел переговоры со мной), у мальчика Лукулла занял деньги, которые в Ахайе взял его опекун (ведь и это относится к делу)[2763]. Но он[2764] действует благородно, так как он, по его словам, ничего не намерен делать вопреки нашему желанию. Итак, при встрече мы, как ты пишешь, решим, как нам уладить дело. Что ты виделся с остальными сонаследниками, очень хорошо.

3. Ты просишь мое письмо к Бруту; копии его у меня нет. Тем не менее она в сохранности, и Тирон говорит, что у тебя она должна быть, а я, как припоминаю, вместе с его письмом, содержащим упреки, послал тебе и свое, которым я ответил ему. Прими меры, чтобы я был избавлен от судебных неприятностей.

DLX. От Сервия Сульпиция Руфа Цицерону, в Италию

[Fam., IV, 5]

Афины, середина марта 45 г.

Сервий Цицерону привет.

1. Получив известие о кончине дочери твоей Туллии, я, как и был должен, перенес это действительно тяжело и с прискорбием и счел это общим бедствием; если бы я находился там у вас, то я бы и не оставил без поддержки тебя и лично выразил тебе свое огорчение. Хотя это и жалкий и горький вид утешения, потому что те, через которых оно должно совершаться, — близкие и друзья — сами испытывают равное огорчение и не могут попытаться сделать это без обильных слез, так что они, как кажется, более нуждаются в утешении со стороны других, нежели могут выполнить свой долг перед другими, — тем не менее я решил, не откладывая, написать тебе о том, что мне пришло на ум в настоящее время, — не потому, чтобы я полагал, что ты упускаешь это из виду, но потому, что ты, удрученный скорбью, быть может, меньше сознаешь это.

2. Какое основание к тому, чтобы скорбь по поводу семейных дел в такой степени волновала тебя? Подумай о том, какова была наша судьба до сего времени: у нас отнято то, что должно быть дорого людям не менее, чем дети, — отечество, честь, достоинство, все почести[2765]. Что еще могло присоединиться к скорби, с прибавлением одного этого несчастья? Или какой испытанный в этом дух не должен уже огрубеть и придавать всему меньшее значение?

3. Скажи, ты скорбишь из-за ее участи? Сколько раз ты должен был прийти к заключению (и мне часто представлялось оно), что именно в настоящее время судьба тех, которым было дозволено без страдания обменять жизнь на смерть, не наихудшая? Но что могло бы в настоящее время особенно привлекать ее к жизни? Какие обстоятельства? Какая надежда? Какое утешение для души? Чтобы она прожила свой век, сочетавшись с каким-нибудь знатнейшим молодым человеком? Тебе, уверен я, по твоему высокому положению, было дозволено выбрать из нынешнего юношества зятя, честности которого ты мог бы безопасно доверить свое дитя. Для того ли, чтобы она родила детей, которым бы она радовалась, видя их цветущими? Которые сами могли бы сохранить имущество, переданное им родителями, стали бы последовательно искать почестей[2766], намереваясь пользоваться своей свободой в государственных делах, в делах друзей? Что из этого не было отнято раньше, нежели было дано? — «Но ведь терять детей — зло?». — Зло; но, пожалуй, еще худшее — вынести и вытерпеть настоящее.

4. Я хочу рассказать тебе, что принесло мне немалое утешение, — не сможет ли это же случайно уменьшить твою скорбь? Плывя, при моем возвращении из Азии[2767], от Эгины по направлению к Мегаре, я начал рассматривать расположенные вокруг места. Позади меня была Эгина, впереди — Мегара, справа — Пирей, слева — Коринф[2768]; города эти были некогда самыми цветущими; теперь они лежат перед глазами, поверженные и разрушенные. Я начал так размышлять сам с собой: «Вот, мы, жалкие люди, выходим из себя, если погибает или убит кто-либо из нас, чья жизнь должна быть более короткой, когда

Так много трупов городов Здесь вместе распростерто[2769].

Не хочешь ли ты, Сервий, сдержаться и помнить, что ты родился человеком?». Поверь мне, это размышление немало укрепило меня. Если ты согласен со мной, постарайся представить себе это же. Недавно в одно время погибло столько славнейших мужей, произошло такое уменьшение власти римского народа[2770], потрясены все провинции. Если произошла утрата в виде ничтожной жизни слабой женщины, то ты так волнуешься? Если бы она не встретила своего смертного часа в настоящее время, то ей все-таки предстояло умереть спустя немного лет, так как она родилась человеком.

5. Отвлекись и ты от этого своим умом и помыслами и лучше вспомни то, что достойно тебя: что она прожила столько, сколько ей полагалось; существовала вместе с государством; видела тебя, своего отца, претором, консулом, авгуром; состояла в браке со знатнейшими молодыми людьми[2771]; пользовалась всеми благами; ушла из жизни при падении государства. На что в этом отношении ты или она могли бы жаловаться судьбе? Наконец, не забывай, что ты Цицерон и тот, кто привык наставлять и давать советы другим, и не подражай плохим врачам, которые при болезнях у других заявляют, что обладают знанием врачебной науки, сами же себя не могут лечить; или, лучше, то, в чем ты обычно наставляешь других, примени сам и предложи себе.

6. Нет ни одного страдания, которого бы не уменьшила и не смягчила длительность времени[2772]. Ждать этого времени и, по своей мудрости, не спешить навстречу этому — для тебя позорно; но если какое-нибудь чувство имеется также у мертвых, то, в соответствии с тем, какова была ее любовь к тебе и преданность всем своим, она, конечно, не хочет, чтобы ты делал это. Уступи в этом ей, умершей; уступи прочим друзьям и близким, которые горюют из-за твоей скорби; уступи отечеству, чтобы оно могло пользоваться твоим содействием и советом, если в чем-нибудь понадобится. Наконец, так как нас постигла такая участь, что мы должны считаться даже с этим, не допускай, чтобы кто-нибудь счел, что ты горюешь не столько по дочери, сколько из-за положения государства и победы других[2773].

Больше писать тебе об этом мне совестно, чтобы не показалось, будто я не верю в твое благоразумие. Поэтому закончу письмо одним следующим соображением: мы видели несколько раз, что ты прекрасно переносишь счастливую судьбу и достигаешь за это высокой похвалы; постарайся, чтобы мы наконец поняли, что ты можешь спокойно переносить и превратную, и что это тебе не кажется большим бременем, нежели должно, — чтобы не казалось, будто из всех доблестей тебе недостает одной этой.

Что касается меня, — когда узнаю, что ты настроен более спокойно, извещу тебя о том, что происходит здесь, и как обстоят дела в провинции[2774]. Будь здоров.

DLXI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XII, 12]

Астурская усадьба, 16 марта 45 г.

1. Насчет приданого — тем более позаботься о порядке[2775]. Условие с делегацией[2776] на Бальба — царское. Закончи любым способом. Позорно, чтобы дело не удавалось из-за препятствий. Остров под Арпином[2777] может быть настоящим местом для апофеоза[2778], но я опасаюсь, как бы не показалось, что удаленность уменьшает почет. Итак, мои помыслы — о садах[2779], которые я все-таки осмотрю, когда приеду.

2. Что касается Эпикура — как ты захочешь[2780]. Впрочем, в будущем я изменю этот выбор действующих лиц. Трудно поверить, как некоторые этого ищут. Следовательно — к древним: ведь это не вызывает нареканий. Мне не о чем писать тебе; тем не менее я решил посылать письма ежедневно, чтобы вызвать тебя на письмо, — не потому, чтобы я чего-нибудь в нем ожидал, но все-таки каким-то образом ожидаю. Поэтому, есть ли у тебя, о чем писать, или нет — все-таки напиши что-нибудь и заботься о себе.

DLXII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XII, 21]

Астурская усадьба, 17 марта 45 г.

1. Я прочитал письмо Брута[2781] и отослал его тебе; оно написано совсем не убедительно в ответ на те недостатки, которые ты указал. Но об этом пусть он сам заботится. Впрочем, он не знает этого, к своему позору. Он считает, что Катон первым высказал мнение о наказании, которое все, кроме Цезаря, высказали раньше, и так как мнение самого Цезаря, который тогда высказался в числе бывших преторов[2782], было столь сурово[2783], он считает, что мнения консуляров были более мягкими — Катула, Сервия, Лукуллов, Куриона, Торквата, Лепида, Геллия, Волкация, Фигула, Котты, Луция Цезаря, Гая Писона, Мания Глабриона, также Силана, Мурены, избранных консулов[2784]. «Итак, почему же по предложению Катона?»[2785]. Потому что он охватил тот же предмет более красноречиво и более обстоятельно. Меня же он[2786] хвалит за то, что я доложил[2787]; не за то, что я раскрыл[2788]; за то, что я убедил; что, наконец, сам высказал суждение, прежде чем опросить[2789]. Так как Катон превознес все это похвалами до небес и высказал мнение, что это следует записать, потому, по его предложению, и было произведено голосование. Но он считает, что и он многое воздает мне тем, что написал «лучший консул». И в самом деле, какой недруг сказал более скупо? А на прочее что написал он тебе в ответ? Он только просит тебя исправить насчет постановления сената[2790]; это он сделал бы даже по совету переписчика. Но об этом пусть он опять-таки сам заботится.

2. Что касается садов[2791], — раз ты одобряешь, сделай что-нибудь; мои средства ты знаешь. Если Эрот получил также от Фаберия[2792], то это не составит никакого труда, но я, по-видимому, могу стремиться и без этого. Продаются, во всяком случае, сады Друза, быть может, и Ламии и Кассия; но — при встрече.

3. Что касается Теренции, то не могу писать благожелательнее, чем пишешь ты[2793]. Долг для меня — важнее всего. Если я и ошибусь в чем-нибудь, предпочитаю чувствовать раскаяние из-за нее, а не из-за себя.

4. Овии Гая Лоллия[2794] следует уплатить 100 000 сестерциев; Эрот говорит, что не может без меня, — думаю, потому, что следует принять и передать оцененный участок[2795]. Я хотел бы, чтобы он сказал тебе. Ведь если, как он мне пишет, дело подготовлено и он именно в этом не лжет, то оно могло быть выполнено при твоем посредстве. Пожалуйста, выясни и выполни это.

5. Ты зовешь меня на форум; ты зовешь туда, откуда я старался бежать даже при счастливых для себя обстоятельствах[2796]. Что мне форум без судов, без курии, когда на глаза попадаются те, кого я не могу спокойно видеть? Что же касается того, что люди, как ты пишешь, требуют от меня пребывания в Риме и не соглашаются на мое отсутствие или соглашаются на мое отсутствие на некоторый срок, — то знай, я уже давно одного тебя ставлю выше, нежели всех тех. Не презираю даже себя и решительно предпочитаю руководствоваться своим суждением, а не суждением всех остальных. Однако я не иду дальше, чем мне позволяют ученейшие люди. Все их сочинения, написанные в защиту этого мнения, я не только прочел, что было прямым долгом мужественного больного — принять лекарство, но перенес также в свои сочинения, что, во всяком случае, не было долгом пораженного и сломленного духа. Не зови меня от этих лекарств в ту сутолоку, чтобы я не слег снова.

DLXIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XII, 22]

Астурская усадьба, 18 марта 45 г.

1. Насчет Теренции[2797] ты на меня взваливаешь все бремя; не узнаю твоей снисходительности ко мне. Ведь это те самые раны, которых я не могу касаться без сильнейшего стона. Итак, пощади, прошу, как можешь. Ведь я не требую от тебя большего, чем ты можешь. Но понять, что правда, можешь ты один.

2. Так как насчет Рутилии[2798] ты, мне кажется, сомневаешься, напишешь мне, когда будешь знать, но возможно скорее, а также — была ли жива Клодия после смерти ее сына, консуляра Децима Брута? Это можно узнать от Марцелла или, во всяком случае, от Постумии, а то — от Марка Котты или от Сира, или от Сатира.

3. Насчет садов еще и еще прошу. Мне следует напрячь все средства свои и тех, кто, знаю я, не откажет мне; но я смогу обойтись своими. У меня даже есть, что я мог бы легко продать. Но я могу устроить, чтобы не продавать и платить рост не более года тому, у кого я куплю то, что хочу, если ты мне поможешь. Самые подходящие — сады Друза; он ведь жаждет продать. Следующие, считаю я, — Ламии; но он в отъезде. Ты все-таки пронюхай, если можешь что-нибудь. Силий даже совсем не пользуется своими, а его очень легко можно будет поддержать ростом. Считай это своим делом и имей в виду не то, чего требуют мои имущественные дела, о которых я не забочусь, но то, чего я хочу.

DLXIV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XII, 23]

Астурская усадьба, 19 марта 45 г.

1. Я считал, что у тебя есть что-то новое, так как начало письма было таким: «Хотя я и не разузнал, что происходит в Испании, ты все-таки напишешь», но ты, очевидно, ответил на мое письмо насчет форума и курии[2799]. Но, как ты говоришь, дом — это форум[2800]. Что мне за надобность в самом доме, раз я лишен форума? Пал я, пал я, Аттик, уже давно, но признаюсь в этом теперь, потеряв одно, чем я держался. Поэтому я стремлюсь к уединению и все-таки, если что-нибудь приведет меня туда к вам, постараюсь, если как-нибудь смогу (смогу ведь), чтобы никто, кроме тебя, не почувствовал моей скорби; а если можно будет каким-либо образом, — чтобы даже ты не почувствовал. И еще вот основание не приезжать: ты помнишь, о чем тебя спросил Аледий[2801]? Они даже теперь в тягость мне. Что, по-твоему, будет, если я приеду?

2. Что касается Теренции, устрой так, как ты пишешь, и освободи меня от этого — не очень большого — добавления к очень большим огорчениям. А чтобы ты знал, что я страдаю, но не слег, скажу, что в твоих летописях написано, при каких консулах Карнеад и то посольство прибыли в Рим[2802]; теперь я спрашиваю, что это было за дело; полагаю — по поводу Оропа, но не знаю наверно. А если это так, то какое было спорное дело? Кроме того, кто в то время был выдающимся эпикурейцем и ведал садами в Афинах? Какие также были в Афинах знаменитые государственные деятели? Это, считаю я, можно найти даже в сочинении Аполлодора[2803].

3. Что касается Аттики, — неприятно; но так как легко, то я уверен, что будет благополучно[2804]. Насчет Гамалы у меня не было сомнений; и в самом деле, отчего был столь счастлив отец Лиг? Но что сказать мне о себе, когда я не могу получить облегчение, хотя и получаю все, чего хочу?

Что касается садов Друза, то о цене, о которой ты пишешь, и я слыхал и, как полагаю, вчера написал тебе; но какова бы она ни была, то, что необходимо, покупается дешево. Какого бы мнения ты ни был, — ведь я знаю, какого мнения о себе я сам, для меня все же некоторое облегчение — если не скорби, то лежащего на мне долга.

Я написал Сикке, так как он в хороших отношениях с Луцием Коттой. Если ничего не уладится с затибрскими, то Котта владеет в многолюднейшем месте в Остии, правда, крохотным участком, но все-таки даже более чем достаточным для этой цели. Пожалуйста, подумай об этом. И все-таки не бойся тех цен на сады. Ведь мне теперь не нужно ни серебра, ни одежды, ни каких-либо приятных мест; мне нужно это[2805]. Я также вижу, от кого я могу получить помощь. Но поговори с Силием; ведь нет ничего лучше. Я поручил также Сикке; он ответил, что он с ним устроил. Итак, он мне напишет, что он сделал, и ты позаботишься.

DLXV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XII, 24]

Астурская усадьба, 20 марта 45 г.

1. Авл Силий хорошо поступил, закончив дело. Ведь я и не хотел оставлять его без поддержки и не знал, что я могу сделать. Что касается Овии — закончи, как ты пишешь. Что касается Цицерона — уже, кажется, пора; но я спрашиваю, что ему нужно — иметь ли возможность обменять в Афинах или же ему следует везти с собой; и обдумай, пожалуйста, все дело, как и когда желательно[2806]. Намерен ли Публилий ехать в Африку и когда — ты сможешь узнать от Аледия. Пожалуйста, спроси и напиши мне.

2. А чтобы вернуться к моим пустякам[2807] — пожалуйста, сообщи мне насчет Публия Красса, сына Венулеи: умер ли он при жизни его отца, консуляра Публия Красса, как я, мне кажется, припоминаю, или после его смерти? Это же хочу я знать насчет Регилла, сына Лепида; правильно ли, как мне помнится, что он умер при жизни отца?

3. Ты уладишь Цистиевы, а также Прециевы дела[2808]. Что касается Аттики — превосходно. Передашь привет и ей и Пилии.

DLXVI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XII, 25]

Астурская усадьба, 21 марта 45 г.

1. Сикка подробно написал мне насчет Силия, а также что он сообщил тебе об обстоятельствах дела; ты пишешь об этом то же. Мне нравится и владение и условия, но я предпочел бы наличными, а не на основании оценки[2809]. Ведь Силий не захочет владений, служащих только для удовольствия, а я могу быть доволен доходами — как этими, которые у меня есть, так и едва ли меньшими. Так откуда же наличными? 600 000 сестерциев ты выжмешь у Гермогена[2810], когда будет особенно необходимо, и дома, вижу я, есть 600 000 сестерциев. Я буду платить Силию рост за остальные деньги, пока не расплачусь, получив от Фаберия или от кого-нибудь, кто должен Фаберию. Будет также что-нибудь откуда-нибудь. Но всем делом будешь руководить ты.

2. Эти сады я решительно предпочитаю садам Друза, да их никогда и не сравнивали. Верь мне, меня побуждает одно обстоятельство, которым я, сознаю, отуманен[2811]. Но, как ты и поступаешь, потворствуй этому моему заблуждению. Ты пишешь: «занятие старости»[2812]; с этим покончено; я более ищу другого.

DLXVII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XII, 26]

Астурская усадьба, 21 марта 45 г.

1. Хотя Сикка, как он пишет, и ничего не закончил с Авлом Силием, тем не менее он пишет, что приедет за девять дней до календ. Твои занятия принимаю как оправдание, и они мне известны. В твоем желании быть вместе со мной или, лучше, в стремлении и жажде — не сомневаюсь.

2. Ты пишешь о Никии; если бы я был в таком состоянии, что мог бы наслаждаться его образованностью, я хотел бы, чтобы он одним из первых был со мной. Но уединение и удаление — вот моя провинция. Так как Сикка легко переносил это, мне тем более недостает его. Кроме того, ты знаешь слабость здоровья, изнеженность, привычный образ жизни нашего Никия[2813]. Итак, к чему мне желать быть ему в тягость, раз он не может быть приятен мне? Тем не менее его желание приятно мне. Ты написал мне об одном деле, о котором я решил не отвечать тебе. Ведь я надеюсь, что я упросил тебя избавить меня от той тяготы[2814]. Пилии и Аттике привет.

DLXVIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XII, 27]

Астурская усадьба, 23 марта 45 г.

1. Что касается дела с Силием, — хотя мне и хорошо известны условия, тем не менее сегодня я, как полагаю, всё узнаю от Сикки. Об усадьбе Котты ты, по твоим словам, не знаешь; она лежит за Силиевой, которая, как я считаю, тебе известна; запущенная и совсем крохотная усадебка, без земли; места достаточно только для того, что я ищу. Мне требуется посещаемое место. Но если насчет садов Силия дело заканчивается, то есть если ты заканчиваешь (ведь все возложено на тебя), то нам, разумеется, нечего думать о Котте.

2. Что касается Цицерона, — как ты пишешь, так я и поступлю; ему предоставляю решить насчет времени. Ты позаботишься об обмене денег, сколько ему понадобиться[2815]. Если ты, как ты пишешь, что-нибудь найдешь у Аледия, напишешь. И я замечаю по твоим письмам и ты, конечно, по моим, что нам не о чем писать; ежедневно — об одном и том же, что уже давно совсем исчерпано. Все же не могу заставить себя не посылать тебе их ежедневно, чтобы получать от тебя.

3. О Бруте[2816] все-таки напиши, если будешь знать что-нибудь. Ведь ты, полагаю, уже знаешь, где он ждет Пансу. Если, по обычаю, — в ближней части провинции[2817], то он, видимо, прибудет приблизительно в календы. Я хотел бы, чтобы позже; ведь я по многим причинам очень избегаю Рима. Поэтому сомневаюсь как раз в том, следует ли мне для него приготовить какое-нибудь оправдание; впрочем, это, предвижу я, легко. Но у нас достаточно времени обдумать. Пилии и Аттике привет.

DLXIX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XII, 28]

Астурская усадьба, 24 марта 45 г.

1. Насчет Силия я узнал от присутствующего здесь Сикки отнюдь не больше, нежели из его письма; ведь он написал тщательно. Итак, если ты с ним встретишься, напишешь мне, если что-нибудь покажется нужным. Что касается того, из-за чего, как ты считаешь, ко мне посылали, — не знаю, посылали ли или нет; во всяком случае, мне ничего не было сказано. Следовательно, как ты и начал, если ты что-нибудь закончишь к ее удовлетворению, что я, по крайней мере, не считаю возможным, — прибегнешь к помощи Цицерона, если тебе будет угодно[2818]. Для него отчасти важно, чтобы казалось, что он отнесся к ней благожелательно; для меня важно только то, что ты знаешь, чему я придаю большое значение.

2. Ты призываешь меня вернуться к привычному образу жизни. Моим занятием уже давно было скорбеть о государстве, что я и делал, но слабее; ведь у меня было, где успокоиться[2819]. Теперь я совсем не могу поддержать ни образа жизни, ни самой той жизни и в этом не нахожу должным считаться с тем, что кажется другим. Моя совесть для меня превыше общих толков.

Что касается того, что я сам утешился с помощью литературного произведения, то я не раскаиваюсь в достигнутых успехах; скорбь я уменьшил, боль — не мог, да и не хотел бы, если бы мог.

3. Что касается Триария, ты правильно истолковываешь мое желание. Ты, со своей стороны — только так, как они[2820] захотят. Я люблю его, хотя он и умер; я опекун его детей, почитаю весь дом. Что касается Кастрициева дела[2821], — если Кастриций захочет получить за рабов деньги и чтобы они были уплачены так, как теперь платят, — то конечно, нет ничего более выгодного. Если же решено, чтобы он увел самих рабов, — то это кажется мне несправедливым (ведь ты просишь меня написать тебе, что мне кажется); ведь я не хочу, чтобы брат Квинт испытал какие-либо затруднения, так как, мне кажется, я понял, что тебе кажется то же. Если Публилий ждет равноденствия[2822], как, по твоим словам, говорит Аледий, он, видимо, намеревается отплывать. Но мне он сказал, что через Сицилию. Я хотел бы знать, по какому пути и когда. И, пожалуйста, когда-нибудь навести мальчика Лентула[2823], когда тебе будет удобно, и приставь к нему кого-нибудь из рабов, кого найдешь нужным. Пилии и Аттике привет.

DLXX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XII, 29]

Астурская усадьба, 25 марта 45 г.

1. Силий, как ты пишешь, — сегодня[2824]. Следовательно, завтра или, лучше, когда сможешь, напишешь, если будет что-нибудь, когда повидаешься с ними. Я и не избегаю Брута и все-таки не жду от него какого-либо облегчения. Но были причины, почему я не хотел бы быть там у вас в настоящее время; если они останутся, понадобится найти оправдание перед Брутом, а они, судя по нынешнему положению, видимо, останутся.

2. Насчет садов, прошу, уладь. Главное — это то, что ты знаешь. Далее, кое-что нужно и мне самому, ведь я не могу ни находиться среди толпы, ни быть вдали от вас. Для этого моего намерения не нахожу ничего более пригодного, чем это место. Каково твое мнение об этом? Я вполне убежден и тем более, что это же, как я понял, кажется тебе — что Оппий и Бальб очень любят меня. Сообщи им, как я хочу иметь сады и почему; но что это возможно при условии, если будет закончено то дело с Фаберием; итак, не будут ли они поручителями? Если даже следует понести некоторую потерю при уплате наличными, уговори их — насколько возможно; ведь то все безнадежно. Словом, ты поймешь, склонны ли они сколько-нибудь помочь этому моему намерению. Если что-нибудь будет, это большая помощь; не то — постараюсь каким бы то ни было способом. Считай это либо тем занятием старости, как ты писал, либо погребением[2825]. О том участке в Остии нечего думать. Если мы не приобретем этого (у Ламии не считаю возможным), следует попытаться насчет участка Дамасиппа.

DLXXI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XII, 33]

Астурская усадьба, 26 марта 45 г.

1. Как я писал тебе вчера, если и Силий будет тем, кем ты его считаешь, а Друз окажется несговорчивым, пожалуйста, обратись к Дамасиппу. Он, полагаю, разделил землю на берегу[2826] на участки по несколько югеров с тем, чтобы установить определенные цены, которые мне не известны. Итак, напишешь мне, что бы ты ни сделал.

2. Меня чрезвычайно тревожит нездоровье нашей Аттики, так что я даже опасаюсь, нет ли чьей-нибудь вины. Но, с другой стороны, и честность педагога[2827], и усердие врача, и заботливость всего дома во всех отношениях запрещают мне такое предположение. Итак, заботься о ней; продолжать не могу.

DLXXII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XII, 30]

Астурская усадьба, 27 марта 45 г.

1. Ищу, о чем бы написать тебе, но не о чем. Одно и то же изо дня в день. Что ты навещаешь Лентула[2828], мне очень приятно. Приставь к нему рабов, сколько и кого найдешь нужным. Насчет желания Силия продать и за сколько ты, видимо, опасаешься: во-первых, — что он не захочет; во-вторых, — что за столько. Сикка — иначе, но я согласен с тобой; поэтому, в соответствии с его желанием, я написал Эгнацию. Силий хочет, чтобы ты поговорил с Клодием[2829]; можешь сделать это с моего согласия, и это удобнее, нежели если я сам напишу Клодию, как он просит меня.

2. Что касается рабов Кастриция[2830], то самым удобным, я уверен, было бы, чтобы дело провел Эгнаций, что, по твоему мнению, как ты пишешь, и будет. Постарайся, прошу, чтобы с Овией было закончено. Так как, по твоим словам, была ночь, то в сегодняшнем письме жду большего.

DLXXIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XII, 31, §  3; 32]

Астурская усадьба, 28 марта 45 г.

3. Эгнаций мне написал. Если он о чем-либо будет говорить с тобой (ведь через него удобнее всего уладить), напишешь мне, и я считаю, что это следует сделать; ибо не вижу, чтобы с Силием можно было закончить. Пилии и Аттике привет.

(32) 1. Следующее пишу тебе собственноручно. Подумай, прошу, что делать. Публилия[2831] написала мне, что ее мать, когда покажется нужным Публилию, приедет ко мне с ним, что она сама — также, если я позволю. Она упрашивает, не жалея слов, и умоляет меня позволить и ответить ей. Как это неприятно, ты видишь. Я ответил, что я еще более расстроен, чем тогда, когда я сказал ей, что хочу быть один; поэтому в настоящее время не хочу, чтобы она приезжала ко мне. Я считал, что если я ничего не напишу в ответ, то она приедет с матерью; теперь не считаю. Ведь было очевидно, что то письмо — не ее[2832]. Однако я хочу избежать именно того, что, как я предвижу, произойдет, — их приезда ко мне, и есть один способ избежать этого — мне улететь. Я не хотел бы, но необходимо. Теперь прошу тебя о следующем: выясни, до какого срока я могу быть здесь, чтобы не оказаться застигнутым. Ты будешь действовать, как ты пишешь, осторожно.

2. Пожалуйста, предложи Цицерону — однако при условии, если это тебе не покажется несправедливым, — чтобы он в издержках на это путешествие, которыми он был бы легко удовлетворен, если бы находился в Риме и снимал дом, сообразовался с квартирной платой с Аргилета и Авентина[2833], а когда ты ему предложишь, пожалуйста, сам уладь остальное — как нам из той квартирной платы снабжать его, чем нужно. Я готов ручаться, что ни Бибул, ни Ацидин, ни Мессала, которые, по слухам, будут в Афинах, не будут позволять себе больших расходов, нежели будет получено благодаря этой квартирной плате. Поэтому, пожалуйста, имей в виду, во-первых, какие это наниматели и за сколько; во-вторых, чтобы были такие, которые бы платили в срок, а также — сколько достаточно на путевые расходы, сколько на снаряжение. Повозка в Афинах, во всяком случае, совсем не нужна. Но для пользования в дороге дома их имеется больше, чем нужно, на что и ты обращаешь внимание.

DLXXIV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XII, 31, §§ 1, 2]

Астурская усадьба, 29 марта 45 г.

1. Сикка удивлялся, что Силий переменил решение[2834]. Со своей стороны, я больше удивляюсь тому, что, в то время как он ссылается на нежелание сына, — что мне не кажется несправедливым (ведь у него сын, какого он хочет), — ты, по твоим словам, считаешь, что он продаст, если мы прибавим другое, что он избегает называть, хотя это и было назначено им самим.

2. Ты спрашиваешь меня, какую высшую цену я назначаю и насколько те сады предпочтительнее садов Друза; я ни разу не был там. Знаю, что усадьба Копония[2835] и стара и не велика, что роща пользуется известностью, но дохода не знаю ни от одной, что нам, считаю я, все-таки надо знать. Но любые из них мне следует оценивать более сообразно со своими обстоятельствами, чем с точки зрения стоимости. Однако, пожалуйста, обдумай, могу ли я приобрести их или нет. Если бы я продал обязательство Фаберия, я не поколебался бы приготовить даже наличные деньги для Силиевых, если бы только удалось склонить его к продаже. Если бы у него не было продажных, я обратился бы к Друзу — даже за столько, сколько он хочет, как тебе сказал Эгнаций. Гермоген также может оказать мне большую помощь в доставлении наличных денег. А ты, прошу, позволь мне быть настроенным так, как должен быть тот, кто желает купить, и все-таки я так поддался своему желанию и скорби, что я хотел бы быть руководим тобой.

DLXXV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XII, 34, 35, § 1]

Астурская усадьба, 30 марта 45 г.

1. Я очень легко мог бы быть здесь даже без Сикки (для Тирона ведь лучше), применительно к несчастьям; но так как ты пишешь, что мне следует принять меры, чтобы не быть застигнутым[2836], из чего я могу понять, что ты не знаешь определенного дня их отъезда, то я счел более подходящим приехать туда к вам, что, как вижу, одобряешь и ты. Итак, завтра буду в загородной усадьбе Сикки. Затем, как ты советуешь, думаю быть в фикулейской усадьбе[2837].

2. О чем ты написал мне, мы решим при встрече, раз я сам приезжаю. Чрезвычайно ценю твое расположение, внимание, благоразумие и в управлении моими делами и в придумывании и подаче мне советов в самих письмах, которые ты посылаешь.

(35) 1. Ты все-таки, пожалуйста, сообщи мне, если что-нибудь устроишь с Силием, даже в тот самый день, когда я должен буду приехать к Сикке, особенно — от какого участка он хочет отрезать; ведь ты пишешь: «от крайнего»; смотри, как бы это не был тот самый участок, ради которого мной, как ты знаешь, и задумано все дело. Посылаю тебе письмо Гирция, и недавнее и написанное благожелательно[2838].

DLXXVI. Луцию Лукцею, в Рим

[Fam., V, 13]

Астурская усадьба, март 45 г.

Марк Цицерон шлет привет Луцию Лукцею, сыну Квинта.

1. Хотя само утешение в твоем письме[2839] мне чрезвычайно приятно — ведь оно говорит о глубоком расположении в сочетании с равным благоразумием, — всё же я получил от этого письма ту, даже величайшую пользу, что понял, с каким прекрасным презрением ты относишься к человеческим делам и как превосходно ты подготовлен и вооружен против судьбы. Со своей стороны, я признаю это величайшей славой мудрости — не зависеть ни от чего другого и не определять свои взгляды на образ жизни, счастливый или несчастливый, в зависимости от внешних обстоятельств[2840].

2. Хотя эти мысли и не совсем были забыты мной (ведь они глубоко засели), однако, под действием бурь и ввиду стечения бедствий, они были несколько поколеблены и подорваны. Вижу, что ты поддерживаешь их, и чувствую, что ты это сделал также в своем последнем письме и с большим успехом. Поэтому полагаю, что надо чаще говорить и не только давать понять, но и объявлять следующее: для меня ничто не могло быть приятнее твоего письма.

3. Но для утешения действительно как то, что ты собрал тонко и обильно, так и более всего то обстоятельство, что я понял стойкость и строгость твоего духа, не подражать которым считаю чрезвычайно позорным. Поэтому я оттого считаю себя даже более стойким, чем ты сам, наставник в стойкости, что ты, мне кажется, питаешь некоторую надежду на то, что нынешнее положение когда-нибудь улучшится. Ведь случаи с гладиаторами[2841] и те сравнения, затем доводы, собранные тобой в том рассуждении, запрещали мне совершенно утратить веру в государство. Поэтому одно то, что ты более стоек, надеясь на что-то, — менее удивительно; удивительно другое — что тебя удерживает какая-то надежда. В самом деле, что не поражено так, что его не признаешь разрушенным и уничтоженным? Осмотри все члены государства, которые отлично известны тебе; ты, конечно, не найдешь ни одного, который бы не был сломлен и ослаблен. Я продолжил бы это, если бы либо видел это лучше, чем видишь ты, либо мог упомянуть без скорби; впрочем, на основании твоих советов и наставлений, всякую скорбь следует отбросить.

4. Итак, буду переносить свое так, как ты находишь нужным, а общее положение — быть может, даже несколько более стойко, чем ты сам, который наставляешь меня. Ведь тебя, как ты пишешь, утешает некоторая надежда, а я, даже отчаиваясь во всем, буду стоек, как ты все-таки и советуешь и наставляешь. Ведь ты приводишь мне приятные воспоминания о моей правоте и о том, что я совершил главным образом по твоему совету[2842]. Ведь я сделал для отечества, во всяком случае, не меньше, чем был должен; конечно, больше, чем требовалось от духа и разума какого-либо человека.

5. Ты простишь мне, что я сам несколько превозношу себя: ведь я нахожу успокоение от упоминания о тех событиях, размышление о которых должно было, по твоему желанию, облегчить мою печаль. Поэтому, как ты советуешь, отвлекусь насколько смогу, от всех огорчений и беспокойства и направлю свой ум на то, что украшает счастливые обстоятельства, помогает в превратных, а с тобой буду столько, сколько позволит возраст и здоровье каждого из нас; а если мы сможем быть вместе меньше, чем захотим, то всё же будем так наслаждаться нашим духовным союзом и одними и теми же занятиями, что будет казаться, что мы всегда вместе.

DLXXVII. Гаю Юлию Цезарю, в Рим.

[Fam., XIII, 15]

Астурская усадьба, конец марта 45 г.

Марк Туллий Цицерон шлет привет императору Гаю Цезарю.

1. Прецилия, сына честнейшего мужа, твоего близкого, моего ближайшего друга, препоручаю тебе особенно. И самого молодого человека я чрезвычайно люблю за его скромность, доброту, отношение и исключительную любовь ко мне, и отец его, как я понял и познал, наученный опытом, всегда был лучшим другом мне. Право, это он не раз сильнейшим образом и высмеивал и укорял меня за то, что я не присоединяюсь к тебе, особенно когда ты с величайшим почетом приглашал меня.

Сердца, однако, она моего обольстить не успела[2843].

Ведь я слыхал, как наша знать восклицала:

Должно быть твердым, чтоб имя твое и потомки хвалили...[2844] Так говорил Одиссей. И печаль отуманила образ...[2845]

2. Тем не менее они же утешают меня и человека, уже сожженного пустой славой, хотят воспламенить и говорят так:

Но не без дела погибну, во прах я паду не без славы. Нечто великое сделаю, что и потомки услышат[2846]!

Но они уже менее действуют на меня, как видишь. Поэтому от велеречивости Гомера обращаюсь к разумным наставлениям Эврипида:

Мудрец мне всякий ненавистен, Который для себя не мудр[2847].

Старик Прецилий особенно хвалит этот стих и говорит, что этот человек может видеть и грядущее и минувшее[2848] и тем не менее

Тщиться других превзойти, непрестанно пылать отличиться[2849].

3. Но — чтобы вернуться к тому, с чего я начал — ты сделаешь чрезвычайно приятное мне, если сосредоточишь на этом молодом человеке свою доброту, которая исключительна, и к тому, что ты, полагаю, готов сделать ради самих Прецилиев, еще кое-что прибавишь после моей рекомендации. Я воспользовался новым родом письма к тебе, чтобы ты понял, что это не обычная рекомендация.

DLXXVIII. Гаю Торанию, в Коркиру

[Fam., VI, 21]

Фикулейская усадьба (?), апрель (?) 45 г.

Цицерон Торанию[2850].

1. Хотя, в то время как я пишу тебе это, по-видимому, или близок исход этой губительнейшей войны[2851], или кое-что уже сделано и завершено, тем не менее я ежедневно вспоминаю, что в столь многочисленном войске[2852] ты один был моим единомышленником, а я твоим, и что только мы одни видели, как много зла в той войне, в которой, с утратой надежды на мир, сделалась бы жесточайшей самая победа, которая принесла бы или гибель, если будешь побежден, или, если победишь, — рабство.

Поэтому я, которого те храбрые и мудрые мужи, Домиции и Лентулы, тогда называли боязливым, действительно им и был; ведь я боялся, как бы не произошло того, что случилось; и я же теперь ничего не боюсь и готов ко всякому исходу. Когда, казалось, можно было предотвратить кое-что, тогда я скорбел оттого, что этим пренебрегают. Теперь же, после того как все повержено, когда разумом невозможно принести никакой пользы, мне кажется, есть один способ — благоразумно переносить, что бы ни произошло, особенно раз окончанием всего является смерть, и я о себе самом знаю, что доколе было дозволено, я заботился о достоинстве государства, а с утратой его хотел сохранить благосостояние.

2. Пишу это не для того, чтобы говорить о самом себе, но чтобы ты, который был вполне согласен со мной во взглядах и желаниях, думал то же. Ведь большое утешение, когда вспоминаешь — хотя и случилось иначе, — что ты все-таки держался правильного и верного образа мыслей. О, если б нам когда-нибудь было дозволено наслаждаться каким-либо государственным строем и обсуждать в беседе наши тревоги, которые мы перенесли тогда, когда считались боязливыми[2853], так как говорили, что произойдет то, что произошло!

3. Что касается твоих дел, подтверждаю тебе, что тебе нечего бояться, кроме гибели всего государства. Что же касается меня — пожалуйста, считай, что я, насколько то могу, всегда буду готов с величайшим рвением способствовать тебе, твоему благу и твоим детям. Будь здоров.

DLXXIX. Сервию Сульпицию Руфу, в провинцию Ахайю

[Fam., IV, 6]

Астурская усадьба, середина апреля 45 г.

Марк Цицерон шлет привет Сервию Сульпицию[2854].

1. Да, Сервий, я хотел бы, чтобы ты, как ты пишешь, был здесь при моем тяжелейшем несчастье. Насколько ты мог, присутствуя, помочь мне, и утешая и почти одинаково скорбя, я ведь легко понимаю из того, что, прочитав письмо, я несколько успокоился; ведь ты и написал то, что могло бы облегчить горе, и сам, утешая меня, проявил немалую душевную скорбь. Твой Сервий всеми услугами, которые были возможны в то время, показал, и как высоко он меня ценит, и в какой степени его такое отношение ко мне, по его мнению, будет тебе приятно. Хотя — его услуги и всегда доставляли мне большое удовольствие, они, однако, никогда не были более приятны мне.

Меня, однако, утешает не только твое рассуждение и чуть ли не участие в тоске, но также авторитет. Ведь я нахожу позорным переносить свое несчастье не так, как считаешь нужным переносить ты, одаренный такой мудростью. Но я иногда бываю подавлен и едва противлюсь скорби, так как у меня нет тех утешений, которые, при сходной участи, были у прочих, которых я ставлю себе в пример. Ведь и Квинт Максим[2855], который потерял сына-консуляра, славного мужа, совершившего великие подвиги, и Луций Павел[2856], который потерял двоих в течение семи дней, и ваш Галл[2857], и Марк Катон[2858], который потерял сына, отличавшегося величайшим умом, величайшей доблестью, жили в такие времена, что их в их печали утешало то достоинство, которого они достигали благодаря государственной деятельности.

2. У меня же, после утраты тех знаков почета, о которых ты сам упоминаешь[2859] и которые я снискал величайшими трудами, оставалось одно то утешение, которое отнято. Не дела друзей, не попечение о делах государства занимали мои помыслы; не было охоты заниматься чем-либо на форуме, я не мог смотреть на курию[2860]; я находил — что и было, — что я потерял все плоды и своего трудолюбия и удачи. Но когда я думал, что это у меня общее с тобой и с некоторыми, и когда я сам себя переламывал и заставлял переносить это терпеливо, у меня было, где искать прибежища, где успокоиться, с кем в приятной беседе отбросить все заботы и страдания. Теперь же, при такой тяжкой ране, открываются те, которые, казалось, зажили. Ведь если тогда дом принимал меня, опечаленного государственными делами, чтобы облегчить, то теперь я в печали не могу из дому бежать к государству, чтобы успокоиться в его благоденствии. Поэтому я не бываю ни дома, ни на форуме, так как ни дом уже не может утешить меня в той скорби, которую у меня вызывает государство, ни государство — в моей собственной.

3. Тем более я жду тебя и жажду видеть тебя возможно скорее; большего облегчения, чем возобновление нашего общения и собеседований, мне нельзя доставить. Впрочем я надеялся, что твой приезд близок; ведь так я слыхал. Я, со своей стороны, очень хочу тебя видеть возможно скорее — как по многим причинам, так и чтобы предварительно обсудить друг с другом, каким образом нам следует провести настоящее время, когда во всем следует приспособиться к воле одного[2861] — и проницательнаго, и благородного, как я, кажется понял, и не враждебного мне, и лучшего друга тебе. Хотя это и так, всё же требуется тщательно обдумать, какой путь нам следует избрать — не для того, чтобы делать что-либо, но чтобы жить спокойно с его позволения и по его милости.

DLXXX. Авлу Манлию Торквату, в Афины

[Fam., VI, 2]

Астурская усадьба, апрель 45 г.

Марк Цицерон шлет привет Авлу Торквату.

1. Прошу тебя не считать, что я пишу тебе реже, чем имел обыкновение, оттого что забыл тебя; это — или от тяжести заболевания[2862], в котором однако, по-видимому, уже есть облегчение, или оттого, что я нахожусь вне Рима, так что не могу знать, кто к тебе выезжает. Поэтому, пожалуйста, будь уверен, что я о тебе помню с чрезвычайным расположением и что все твои дела для меня предмет не меньшей заботы, чем мои.

2. Что касается того, что твое дело до сего времени подвергалось большим превратностям, нежели люди хотели или предполагали[2863], то, поверь мне, ввиду несчастий нашего времени у тебя нет оснований огорчаться. Ведь неизбежно, либо чтобы государство вечно страдало от оружия, либо, после того как последнее будет сложено, чтобы оно когда-нибудь возродилось, либо чтобы оно окончательно погибло. Если оружие окажется сильным, ты не должен опасаться ни тех, кто тебя принимает[2864], ни тех, кому ты помог. Если оружие будет сложено на основании условия, либо отброшено вследствие усталости, либо отнято ввиду победы[2865], и государство переведет дух, то тебе будет дозволено наслаждаться и своим достоинством и имуществом. Если же все совершенно погибнет и наступит тот исход, которого проницательнейший муж Марк Антоний[2866] боялся уже тогда, когда подозревал приближение стольких бедствий[2867], то утешение, что никому не следует особенно скорбеть из-за того, что случается со всеми, правда, жалкое, особенно для такого гражданина и мужа, но тем не менее необходимое.

3. Если ты, как ты и делаешь, обратишь внимание на значение этих немногих слов (ведь большего нельзя было доверить письму), то ты, конечно, поймешь и без моего письма, что тебе есть на что надеяться и нечего бояться ни при нынешнем, ни при каком-либо ином положении государства. А если бы все погибло, то, хотя бы ты и не захотел пережить государство, даже имея к этому возможность, следует все-таки переносить свой жребий, тем более что ты в нем нисколько не виноват. Но об этом достаточно. Ты же, пожалуйста, напиши мне, что ты делаешь и где ты будешь, чтобы я мог знать, либо куда мне писать, либо куда мне приехать.

DLXXXI. Публию Корнелию Долабелле, в Испанию

[Fam., IX, 11]

Фикулейская усадьба, конец апреля 45 г.

Цицерон Долабелле привет.

1. Я предпочел бы, чтобы ты не получал моих писем вследствие моей собственной гибели, а не того несчастья, которым я очень тяжко удручен[2868]; во всяком случае, я переносил бы его спокойнее, если бы ты был со мной. Ведь и твоя благоразумная речь и исключительная приязнь ко мне облегчили бы многое. Но так как я — таково мое мнение — в скором времени увижу тебя[2869], ты найдешь меня сокрушенным так, что я смогу получить от тебя большую помощь — не потому, чтобы я был сломлен так, что я либо забыл, что я человек, либо считал должным поддаться судьбе, но моя прежняя веселость и обходительность, которые тебе доставляли большее удовольствие, нежели кому-либо, полностью отняты у меня. Однако стойкость и постоянство, если только они когда-нибудь были мне присущи, ты признаешь теми же, какими ты их оставил.

2. Ты пишешь, что выдерживаешь из-за меня сражения[2870]; я не столько стараюсь о том, чтобы ты опровергал тех, кто меня хулит, сколько желаю, чтобы было понято (это, во всяком случае, понимают), что я любим тобой. Еще и еще прошу тебя так и поступать и простить краткость моего письма. Ведь я и полагаю, что мы скоро будем вместе, и еще недостаточно окреп для писания.

DLXXXII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XII, 35, § 2]

Усадьба Сикки под Римом, 1 или 2 мая 45 г.

2. До того, как я в последний раз от тебя уехал, мне никогда не приходило на ум, что если на памятник затрачено больше некоторой суммы, допускаемой законом[2871], то столько же следует дать народу. Это не особенно волновало бы меня, если бы (не знаю, почему, пожалуй, без оснований) я не хотел, чтобы то называлось как-нибудь иначе, а не храмом[2872]. Раз я хочу этого, я опасаюсь, что смогу достигнуть этого, только переменив место[2873]. Прошу, обдумай положение. Ведь если я и менее подавлен и почти собрался с силами, тем не менее я нуждаюсь в твоем совете. Поэтому еще и еще настоятельно прошу тебя — в большей степени, нежели ты хочешь или позволяешь просить себя, — направить на это весь свой ум.

DLXXXIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XII, 36]

Астурская усадьба, 3 мая 45 г.

1. Я хочу, чтобы это был храм, и это у меня невозможно отнять. Сходства с гробницей я стараюсь избегнуть, но не столько из-за пени по закону[2874], сколько чтобы возможно больше достигнуть апофеоза[2875]. Это я мог бы, если бы устроил его в той самой усадьбе[2876]; но я, как мы часто говорили, страшусь смены владельцев[2877]. Где бы я ни устроил его на открытом месте, мне кажется, можно достигнуть, чтобы потомки относились к нему, как к святыне. Эти мои глупости (я ведь признаюсь) тебе следует переносить; ни с кем, даже с самим собой я не могу делиться так смело, как с тобой. Но если тебе нравится замысел, если нравится место, если нравится план, прочти, прошу, закон и пришли мне. Если что-нибудь придет на ум, благодаря чему мы сможем обойти его, воспользуемся.

2. Если ты что-нибудь напишешь Бруту, побрани его — если не сочтешь неуместным — за то, что он не захотел остановиться в кумской усадьбе по той причине, какую он тебе назвал. Ведь мне, когда я думаю об этом, кажется, что он ничего не мог сделать так грубо.

3. Если ты будешь согласен стараться о храме так, как мы начали, пожалуйста, уговаривай и подгоняй Клуация[2878]. Ведь если мы решим даже в другом месте, то нам, я считаю, следует воспользоваться его содействием и советом. Быть может, ты завтра — в усадьбу.

DLXXXIV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XII, 37, §§ 1—3]

Астурская усадьба, 4 мая 45 г.

1. Вчера я получил от тебя два письма: одно, переданное накануне Гилару, другое — в тот же день письмоносцу, и в тот же день узнал от вольноотпущенника Эгипты, что Пилия и Аттика чувствуют себя вполне хорошо. За письмо Брута благодарю. Он прислал и мне; это письмо было вручено мне на тринадцатый день[2879]. Посылаю тебе это самое письмо и копию моего письма в ответ на него.

2. Что касается храма, то если ты не находишь для меня никаких садов, которые тебе, во всяком случае, следует найти, если ты ценишь меня настолько высоко, насколько ты, конечно, ценишь, вполне одобряю твою мысль насчет тускульской усадьбы. Хотя ты и проницателен, чтобы обдумать — каков ты действительно, — тем не менее, если бы ты не отнесся с большой заботой к тому, чтобы я достиг того, чего я очень хочу, это никогда бы не могло столь прекрасно прийти тебе на ум. Но я — не знаю, почему — ищу многолюдное место; поэтому необходимо, чтобы ты уладил для меня насчет садов. Наиболее многолюдны — у Скапулы; кроме того, они близко, так что там можно бывать без необходимости проводить весь день в усадьбе. Поэтому я очень хотел бы, чтобы ты до своего отъезда повидал Отона[2880], если он в Риме. Если ничего не будет, то, хотя ты и привык переносить мою глупость, я все-таки зайду так далеко, чтобы ты рассердился. Ведь Друз, во всяком случае, хочет продать. Итак, если не будет другого, это будет моя вина, если не куплю. Прошу, прими меры, чтобы я не поскользнулся в этом деле. Но есть один способ принять меры — если мы можем что-нибудь насчет владений Скапулы. И, пожалуйста, сообщи мне, сколько времени намерен ты пробыть в загородной усадьбе.

3. По отношению к Теренции мне нужно как твое влияние, так и авторитет. Но ты поступишь, как найдешь нужным. Я ведь знаю, что то, что для меня важно, обычно заботит тебя больше, нежели меня.

DLXXXV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XII, 37, § 4]

Астурская усадьба, 5 мая 45 г.

4. Гирций написал мне, что Секст Помпей выступил из Кордубы и бежал в ближнюю Испанию; что Гней[2881] бежал — не знаю куда; да я и не стараюсь узнать. Кроме этого, ничего нового. Письмо он отправил из Нарбона за тринадцать дней до майских календ. О кораблекрушении, которое потерпел Каниний[2882], ты сообщил мне известия, вызывающие сомнения; итак, напишешь, если будет что-либо более достоверное. Ты отвлекаешь меня от печали; ты намного облегчишь, если дашь место для храма. Многое приходит мне на ум насчет апофеоза, но очень нужно место. Поэтому повидай также Отона.

DLXXXVI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XII, 38, § 1—2]

Астурская усадьба, 6 мая 45 г.

1. Не сомневаюсь, что ты был чрезвычайно занят, раз ты мне ни одного письма. Но что он за негодный человек[2883], раз он не подождал ради твоего удобства, когда он был послан с одной этой целью! Теперь же, если тебя что-либо не задержало, предполагаю, что ты в загородной усадьбе. А я, проводя здесь целые дни за писанием, действительно не нахожу облегчения, однако отвлекаюсь.

2. Асиний Поллион написал мне о моем мерзком родственнике[2884]. То, что Бальб младший недавно сообщил достаточно ясно, Долабелла — намеками, он — вполне открыто. Я перенес бы это тяжело, если бы было место для нового огорчения. Но все-таки есть ли что-нибудь более мерзкое?

О внушающий опасения человек! Впрочем, лично для меня..., но следует сдержать скорбь. Так как необходимости совсем нет, напишешь что-нибудь при условии, если у тебя будет досуг.

DLXXXVII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XII, 38, §§ 3—4]

Астурская усадьба, 7 мая 45 г.

3. Ты считаешь, что теперь надо узнать мою стойкость, и пишешь, что некоторые говорят обо мне строже, чем пишешь ты или Брут; если бы те, кто считает, что я сломлен духом и ослабел, знали, какое сочинение я заканчиваю и в каком роде[2885], то они, если только они люди, уверен я, сочли бы, что меня не следует порицать, если я нашел такое облегчение, что свободно отдаюсь писанию трудных сочинений, а если я избрал это отвлечение от скорби, которое чрезвычайно благородно и вполне достойно ученого человека, то меня даже надо хвалить.

4. Но хотя я и делаю все, что могу делать, чтобы найти облегчение, ты заверши то, из-за чего ты, как вижу, беспокоишься не меньше меня. Мне кажется, это мой долг, и я не могу найти облегчение, если не выполню его или не увижу, что могу выполнить, то есть если не найду места, какого я бы хотел. Если, как ты пишешь, Отон сказал тебе, что наследники Скапулы думают, что те сады можно продать, разделив на четыре части, то покупателю нечего делать; если они будут продаваться, увидим, что возможно сделать. Ведь тот участок Публиция, который принадлежит Требонию и Кусинию, был мне предложен. Но ты знаешь, что это голое место; не одобряю ни на каких условиях. Сады Клодии вполне подходят, но не думаю, чтобы они продавались. Что касается садов Друза, хотя ты отвергаешь их, как ты пишешь, тем не менее я буду искать там прибежища, если ты не найдешь чего-нибудь. Постройка не волнует меня: ведь я построю только то, что я построю, даже если их у меня не будет. «Кир», книги IV и V, мне понравился, как и прочее у Антисфена[2886], человека более одаренного, нежели образованного.

DLXXXVIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XII, 39]

Астурская усадьба, 8 мая 45 г.

1. Когда письмоносец прибыл ко мне без твоего письма, я решил, что у тебя было то основание не писать, что ты накануне написал то самое, на что я отвечаю этим письмом[2887]. Все-таки я ожидал кое-чего насчет письма Асиния Поллиона; но я — на основании своего досуга — слишком рассчитываю на твой. Впрочем, предоставляю тебе, если не будет необходимости, не считать необходимым писать, если только у тебя не будет полного досуга.

2. Что касается письмоносцев, то я сделал бы то, что ты советуешь, если бы были какие-либо необходимые письма, как было некогда, когда, несмотря на более короткие дни, письмоносцы все-таки ежедневно являлись вовремя и было кое-что — Силий, Друз, кое-что другое. Теперь, если бы не было Отона, нам не о чем было бы писать; это самое отложено. Тем не менее я нахожу облегчение, когда говорю с тобой, отсутствуя, а еще в большей степени, когда читаю твои письма. Но раз тебя нет — ведь я так полагаю — и нет никакой необходимости писать, переписка приостановится, если не появится что-либо новое.

DLXXXIX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XII, 40]

Астурская усадьба, 9 мая 45 г.

1. Какое порицание со стороны Цезаря встретит мое прославление[2888], я понял из той книги, которую прислал мне Гирций[2889]; в ней он собирает недостатки Катона, но с величайшими похвалами мне. Поэтому я послал книгу Муске, чтобы он дал твоим переписчикам. Ведь я хочу, чтобы она распространялась; чтобы это было легче, ты отдашь приказание своим.

2. Часто пытаюсь написать совещательное[2890]; не нахожу ничего. Между тем в моем распоряжении книги и Аристотеля и Феопомпа к Александру[2891]. Но что сходного? Они писали так, чтобы это было и почетно для них и приятно Александру. Что в этом роде ты находишь? Мне, по крайней мере, не приходит на ум ничего. Ты пишешь, что опасаешься, как бы и мое влияние и авторитет не уменьшились от этого моего горя[2892]; я, со своей стороны, не знаю, в чем люди упрекают меня или чего они требуют. Чтобы я не скорбел? Как это возможно? Чтобы я не пал духом? Кто когда-либо в меньшей степени? Пока я находил облегчение в твоем доме, кого я не принял? Кто пришел и получил отказ? В Астуру я выехал от тебя. Те твои веселые, которые порицают меня, прочесть не могут столько, сколько я написал. Насколько это хорошо — совсем не относится к делу, но род писаний был таков, к какому никто не был бы способен, утратив присутствие духа. Тридцать дней пробыл я в садах. Кто без успеха пожелал встречи или возможности побеседовать со мной? Как раз теперь я читаю такое, пишу такое, что те, кто со мной, переносят досуг труднее, нежели я — труд.

3. Если кто-либо спрашивает, отчего я не в Риме, — потому что перерыв[2893]; почему я не в тех моих именьицах, пребывание в которых соответствует этому времени года, — потому что мне было нелегко переносить ту многолюдность. Итак, я там, где тот, кто считал наилучшими Байи[2894], ежегодно проводил это время. Когда я приеду в Рим, то меня не будут порицать ни выражением лица, ни словами. Ту веселость, которой я приправлял печаль настоящего времени, я утратил навсегда; постоянство и твердость духа и высказываний не изменят мне.

4. Что касается садов Скапулы, — кажется, можно достигнуть, отчасти благодаря твоему влиянию, отчасти благодаря моему, чтобы они были предоставлены глашатаю[2895]. Если этого не произойдет, я не буду допущен. Если же я приду на торги, то своим сильным желанием превзойду средства Отона. Ты пишешь мне о Лентуле[2896]; дело не в нем. Только бы было надежным дело с Фаберием[2897] и ты бы старался, как ты и поступаешь, — мы достигнем, чего хотим.

5. Ты спрашиваешь, сколько времени здесь; несколько дней, но наверное не знаю. Как только решу, напишу тебе, а ты мне — сколько времени ты пробудешь в загородной усадьбе. В тот день, когда я посылаю тебе это, мне и пишут и сообщают о Пилии и Аттике то же, что пишешь ты.

DXC. От Луция Лукцея Цицерону, в астурскую усадьбу

[Fam., V, 14]

Рим, 9 мая 45 г.

Луций Лукцей, сын Квинта, шлет привет Марку Туллию Цицерону, сыну Марка.

1. Если ты здравствуешь, хорошо; я здравствую, как обычно, однако даже немного хуже, чем обычно[2898]. У меня часто была потребность повидать тебя. Твоему отсутствию в Риме после моего отъезда я удивился; удивляюсь этому также теперь. Мне не ясно, что более всего не пускает тебя сюда. Если тебе доставляет удовольствие уединение, — хотя ты и пишешь и делаешь кое-что из того, что привык, — я радуюсь и не порицаю твоего решения; ведь ничто не может быть приятнее этого не только при нынешних несчастливых и скорбных обстоятельствах, но даже при спокойных и желанных, особенно для твоего ума, или утомленного, который теперь, после больших занятий, требует отдыха, или образованного, который всегда что-нибудь создает, что другим доставляет удовольствие, а тебя возвеличивает хвалой.

2. Если же ты, как ты указываешь, предался слезам и печали, то я скорблю, так как ты скорбишь и беспокоишься; не могу не обвинять тебя, если ты позволяешь мне сказать более свободно, что я думаю. Как? Ты один не увидишь того, что явно, ты, который по своей прозорливости замечаешь самое скрытое? Ты не поймешь, что не извлекаешь никакой пользы из ежедневных сетований? Не поймешь, что удваиваются тревоги, облегчения которых от тебя требует твое благоразумие?

3. Итак, если я не могу принести какую-нибудь пользу советами, я добиваюсь влиянием и просьбами — если ты сколько-нибудь расположен ко мне, освободись от этих огорчений и вернись к нашему образу жизни, то есть или к нашим общим привычкам, или к твоим личным и тебе свойственным. Я хочу не докучать тебе, если мое рвение не доставляет тебе удовольствия; хочу отвлечь тебя, чтобы ты не утвердился в начатом. Теперь меня тревожат эти два противоположных обстоятельства; в одном из них, пожалуйста, послушайся меня, если можешь; в другом не ошибись. Будь здоров.

DXCI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XII, 42, §§ 1—3]

Астурская усадьба, 10 мая 45 г.

1. Я не просил тебя назначать какой-нибудь день для письма; ведь я видел, что ты пишешь, и все-таки предполагал или, лучше, понимал, что тебе не о чем было писать; но за пять дней до ид я и считал, что ты в отсутствии, и ясно видел, что тебе не о чем писать. Тем не менее, я буду посылать к тебе почти каждый день; ведь я предпочитаю — понапрасну, лишь бы у тебя было, с кем отправить, если случайно будет что-либо, что мне, по-твоему, надо знать. И вот за пять дней до ид я получил твое письмо, лишенное содержания. И в самом деле, о чем тебе было писать? Но каково бы ни было то, что было, — мне оно не было в тягость, — за отсутствием чего-либо другого, — знать, что у тебя ничего нового.

Но ты написал кое-что насчет Клодии. Так где она или когда намерена приехать? Владение мне нравится больше, чем что-либо другое, исключая имение Отона.

2. Но я и не думаю, что она продаст (ведь она любит участок и богата), и тебе известно, как трудно то второе дело. Но, заклинаю, приложим усилия, чтобы придумать что-нибудь для того, чего я желаю.

3. Думаю выехать отсюда на другой день после ид, но либо в тускульскую усадьбу, либо домой[2899], оттуда, быть может, в Арпин. Когда буду знать наверное, напишу тебе.

DXCII. Луцию Лукцею, в Рим

[Fam., V, 15]

Астурская усадьба, 10—12 мая 45 г.

Марк Цицерон шлет привет Луцию Лукцею, сыну Квинта[2900].

1. Вся твоя приязнь ко мне всесторонне проявилась в том письме, которое я недавно получил от тебя; она, правда, хорошо известна мне, но все-таки — лестная и желанная; я бы сказал «приятная», если бы не утратил навсегда этого слова, — и не по одной той причине, которую ты подозреваешь и из-за которой ты, пользуясь мягчайшими и ласковейшими словами, меня тяжко обвиняешь[2901], но потому, что лекарств для столь большой раны[2902], которые должны существовать, не существует.

2. Что же? У друзей мне искать прибежища? Сколь многочисленны они? Ведь у нас были почти общие, из которых одни пали, другие очерствели каким-то образом. Совместно с тобой я, действительно, мог бы жить и очень хотел этого: давность, приязнь, привычка, одинаковые занятия. Какой связи, прошу, недостает нашему союзу? Итак, можем мы быть вместе? И я, клянусь, не понимаю, что препятствует этому. Но, во всяком случае, — до сего времени мы не были вместе, хотя и были соседями по тускульской, по путеольской усадьбе. Что говорить мне «в Риме», в котором, раз форум общий, соседства не требуется?

3. Но — не знаю, какой судьбой, — наш век совпал с таким временем, что как раз тогда, когда нам надо было бы особенно процветать, нам даже совестно жить[2903]. И в самом деле, какое прибежище могло быть для меня, лишенного и дома и на форуме знаков почета[2904] и утешений? Литература, верю я, которой я усидчиво занимаюсь. И в самом деле, что другое могу я делать? Но — не знаю, как — сама она не пускает меня к гавани и прибежищу и как бы укоряет за то, что я остаюсь в этой жизни, в которой нет ничего, кроме продления самого жалкого времени.

4. Здесь ты удивляешься, что я не в том городе, в котором дом совсем не может доставить удовольствие[2905], чрезвычайно сильна ненависть к обстоятельствам, к людям, к форуму, к курии? Поэтому я занимаюсь литературой, на которую трачу все время, так, чтобы искать в ней не длительное лечение, а слабое забвение скорби.

5. Если бы мы — я и ты — сделали то, что нам даже на ум не приходило вследствие ежедневных опасений, мы были бы вместе в течение всего времени, и ни меня не беспокоило бы твое здоровье, ни тебя — моя печаль. Насколько это будет возможно, осуществим это. И в самом деле, что более подходит для каждого из нас? Итак, я с тобой вскоре увижусь.

DXCIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XII, 41]

Астурская усадьба, 11 мая 45 г.

1. Мне не о чем было писать; но я хотел знать, где ты; если ты в отъезде или намерен быть в отъезде, то — когда ты намерен возвратиться. Итак, ты сообщишь. А то, что ты хотел знать, — когда я уезжаю из этой местности, — на другой день после ид я решил остановиться в Ланувии, затем на другой день — в тускульской усадьбе или в Риме. Как я поступлю, узнаешь в тот самый день.

2. Ты знаешь, как несчастье склонно к обвинению; по отношению к тебе, правда, менее всего; тем не менее я весь поглощен храмом; если он не будет, не говорю — закончен, но если я не буду видеть, что он строится (осмеливаюсь сказать это, а ты, как обычно, примешь), моя скорбь набросится на тебя, правда, незаслуженно; ты, однако, перенесешь то самое, о чем я пишу, как переносишь и перенес все, относящееся ко мне. Все свои утешения, пожалуйста, направь на одно это.

3. Если ты хочешь знать, чего я хочу, то, во-первых, владений Скапулы, во-вторых, Клодии, затем — если Силий не хочет, а Друз действует непорядочно, — Кусиния и Требония. Полагаю, есть третий владелец; наверное знаю, что был Ребил. Но если ты стоишь за тускульскую усадьбу[2906], как ты указал в одном письме, я с тобой соглашусь. Ты это непременно закончишь, если хочешь, чтобы получил облегчение я, которого ты даже теперь обвиняешь строже, чем допускает твое обыкновение, но ты делаешь это от необычайной любви и, быть может, под влиянием моей ошибки. Тем не менее, если хочешь, чтобы я получил облегчение, то это — наивысшее облегчение или, если хочешь знать правду, — единственное.

4. Если ты прочтешь письмо Гирция, которое кажется мне как бы прообразом того порицания, которое Цезарь написал о Катоне[2907], сообщишь мне, если тебе будет удобно, каково твое мнение. Возвращаюсь к храму; если он не будет закончен этим летом, которое, как видишь, остается в нашем распоряжении, не буду считать, что я освобожден от обвинения в преступлении[2908].

DXCIV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XII, 42, §  3; 43]

Астурская усадьба, 12 мая 45 г.

(42) 3. Мне пришло на ум напомнить тебе, чтобы ты сделал то самое, что ты делаешь[2909]. Ведь я считал, что ты с большим удобством можешь это же совершить дома, по устранении помехи.

1. На другой день после ид, как я писал тебе ранее, я решил остановиться в Ланувии, затем или в Риме, или в тускульской усадьбе. Ты будешь заблаговременно знать, где. Ты правильно пишешь, что это дело будет для меня облегчением; ты поступаешь хорошо, но верь мне, то[2910] доходит до такой степени, какую ты не можешь себе представить. Обстоятельства показывают, в какой степени я этого желаю, раз я решаюсь признаться тебе, который, полагаю, не особенно одобряешь это[2911]. Но в этом тебе следует переносить мое заблуждение. Переносить? Нет, более того — даже помогать.

2. Насчет Отона я не уверен; быть может, оттого, что сильно желаю. Однако имущество даже больше, чем мои средства, особенно, когда соперник и сильно желает, и богат, и является наследником. Следующее владение, которое я бы хотел, — Клодии. Но если это устроить невозможно, устрой любое. Считаю себя связанным совестью в большей мере, нежели кто-либо был связан каким-либо обетом. Осмотришь также сады Требония, даже если владельцы в отъезде. Но, как я писал тебе вчера, подумаешь также насчет тускульской усадьбы, чтобы не прошло лето, чего, во всяком случае, не следует допускать.

DXCV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XII, 44, 45, § 1]

Астурская усадьба, 13 мая 45 г.

1. Легко мирюсь и с тем, что Гирций, сочувственно написал тебе кое-что обо мне (ведь он поступил любезно), и гораздо легче с тем, что ты не прислал мне его письма; ведь ты поступал еще более любезно. Я для того хочу, чтобы его книгу о Катоне, которую он прислал мне, распространяли твои[2912], чтобы порицания со стороны этих усиливали прославление того[2913].

2. Ты действуешь через Мустелу[2914]; к твоим услугам вполне подходящий человек и очень преданный мне еще со времени дела Понция. Заверши, следовательно, что-нибудь. Но что нужно другое, как не доступ для покупателя? А это может быть осуществлено через любого наследника. Но Мустела, считаю я, завершит это, если ты попросишь. Мне же ты предоставишь место, которого я хочу, для того, чего мы хотим, и кроме того стариковское занятие[2915]. Ведь те владения Силия и Друза кажутся мне недостаточно подходящими для главы дома. И в самом деле, что сидеть целые дни в усадьбе[2916]? Итак, я бы предпочел эти, прежде всего — Отона, затем — Клодии. Если ничего не выйдет, следует либо предоставить игру Друзу, либо воспользоваться тускульской усадьбой.

3. Запершись дома, ты поступил правильно; но прошу, закончи и вернись к нам свободным. Как я писал ранее, на другой день после ид я отсюда — в Ланувий, затем на другой день — в тускульской усадьбе. Ведь я смирился и, быть может, победил самого себя, если только буду тверд. Итак, ты узнаешь, быть может, завтра, самое большее — послезавтра.

4. Но, прошу, что это значит? Филотим говорит, что Помпей не заперт в Картее[2917] (Оппий и Бальб прислали мне копию письма об этом, присланную патавийцу Клодию; они полагают, что это произошло), что предстоящая война будет достаточно большой. Он бывает вполне подобен Фульвинию[2918]. Тем не менее сообщи, если у тебя что-нибудь есть. Хочу знать также о кораблекрушении, которое потерпел Каниний.

(45) 1. Я здесь закончил два больших сочинения[2919], ведь я иначе никак не могу отвлечься от несчастья. Если тебе даже нечего будет писать — вижу, что так и будет, — всё же пожалуйста, это самое и пиши: что тебе нечего было писать, лишь бы не в этих выражениях.

DXCVI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIII, 26]

Астурская усадьба, 14 мая 45 г.

1. Насчет части Вергилия[2920] вполне одобряю. Так, следовательно, и будешь действовать. И это будет первое; следующее — Клодии. Если же ни того, ни другого — боюсь, как бы я не растерялся и не бросился к Друзу. Я не сдержан в своем желании того, о чем ты знаешь; поэтому я каждый раз снова обращаюсь к тускульской усадьбе. Ведь лучше, что угодно, только бы закончить этим летом.

2. Применительно к моему положению, мне легче всего находиться в Астуре. Но так как те, кто со мной, спешат домой — я уверен, вследствие того, что не переносят моей печали, — я, хотя и могу остаться, тем не менее, как я писал тебе, выеду отсюда, чтобы не казаться оставленным. Но куда? из Ланувия, действительно, пытаюсь в тускульскую усадьбу. Но я немедленно сообщу тебе. Ты составишь письма[2921]. Действительно, я пишу невероятно много; более того — даже ночами. Ведь нет сна. Вчера я также составил письмо к Цезарю; ведь ты находил нужным. Написать его не было дурно, если ты случайно считаешь это нужным; применительно к нынешнему положению, совсем нет необходимости посылать; но это — как ты решишь. Все-таки пришлю тебе копию, быть может, из Ланувия, если случайно не приеду в Рим. Но завтра ты будешь знать.

DXCVII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XII, 46, 47, § 1]

Астурская усадьба, 15 мая 45 г.

Мне думается, я одержу победу над самим собой и из Ланувия направлюсь в тускульскую усадьбу; ведь или мне следует навсегда отказаться от того владения (ведь скорбь останется та же, только более скрытая), или уж не знаю, есть ли разница — теперь ли я приеду туда или через десять лет; ведь то воспоминание не сильнее тех, которые беспрестанно гнетут меня дни и ночи. «Так что же, — скажешь ты, — литература нисколько не помогает?». Опасаюсь, как бы именно в этом не было даже наоборот; ведь я, пожалуй, был бы более тверд, так как в образованном уме нет ничего грубого, ничего нечеловеческого.

(47) 1. Итак, ты, — как ты писал[2922], если это не обременит. Ведь можно будет написать даже по письму. Я даже поспешу навстречу, если будет необходимо. Значит, именно так, как ты сможешь.

DXCVIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XII, 47, §§  1—2]

Ланувий, 16 мая 45 г.

1. Что касается Мустелы[2923] — как ты пишешь, хотя это и большое дело; тем более склоняюсь к Клодии. Впрочем, в обоих случаях следует выяснить насчет долга Фаберия; в этом отношении совсем не повредит, если ты поговоришь с Бальбом — кое о чем — так, как есть: что мы хотим купить и не можем без получения того долга и не решаемся при неопределенном положении.

2. Но когда Клодия намерена быть в Риме, и во сколько ты оцениваешь имущество? Я склонен к этому не потому, что не предпочитаю того[2924], но это и большое дело и трудно бороться с сильно желающим, с богатым, с наследником; хотя в отношении сильного желания не уступлю никому; в прочем я слабее. Но об этом при встрече.

DXCIX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XII, 47, §  3; 48]

Ланувий, 17 мая 45 г.

3. Книгу Гирция[2925] распространяй, как ты и поступаешь. Насчет Филотима — и я полагаю то же. Твой дом, предвижу я, будет стоить больше благодаря соседству Цезаря[2926]. Своего письмоносца жду сегодня. Он сообщит о Пилии и Аттике.

(48). Легко верю, что ты с удовольствием дома; но я хотел бы знать, что тебе остается, или ты уже закончил[2927]? Жду тебя в тускульской усадьбе и тем более, что ты написал Тирону, что приедешь немедленно, и прибавил, что считаешь это нужным.

DC. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XII, 45, §§ 2—3]

Тускульская усадьба, 17 мая 45 г.

2. Насчет Аттики отлично. Беззаботность твоя меня волнует, хотя ты и пишешь, что ничего нет. В тускульской усадьбе мне быть тем удобнее, что я и чаще буду получать твои письма и тебя самого иногда буду видеть; ведь в прочем отношении в Астуре было более терпимо, и то, что бередит, здесь гнетет меня не больше; впрочем, где бы я ни был, это — со мной.

3. Насчет соседства Цезаря я писал тебе, так как узнал об этом из твоего письма. Предпочитаю, чтобы он жил в одном храме с Квирином, а не с Благоденствием[2928]. Ты же распространяй Гирция[2929]. Ведь я думал о том же, о чем пишешь ты: чтобы, одобряя дарование нашего друга, высмеивали основное положение — порицание Катону.

DCI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XII, 50]

Тускульская усадьба, 18 мая 45 г.

Как твой приезд облегчил меня, так поразил отъезд. Поэтому, когда сможешь, то есть когда окажешь содействие на торгах у Секста[2930], опять посетишь меня. Даже один день будет мне полезен; что говорить мне: «приятен»? Я сам приехал бы в Рим, чтобы мы были вместе, если бы я достаточно обдумал кое-что[2931].

DCII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XII, 48 (конец); 49]

Тускульская усадьба, 19 мая 45 г.

Я, правда, чувствовал, какую пользу ты приносишь мне своим присутствием. Но после твоего отъезда чувствую это гораздо больше. Поэтому, как я писал тебе ранее, либо я к тебе весь, либо ты ко мне, насколько будет дозволено.

1. Вчера, вскоре после твоего отъезда, какие-то, по-видимому, городские жители доставили мне письменное поручение от Гая Мария, сына Гая, внука Гая[2932]; в длинном письме он, «во имя моего родства с ним, во имя того Мария, о котором я писал[2933], во имя красноречия своего деда Луция Красса, обращается ко мне с просьбой защитить его». И он написал мне о своем деле. Я написал в ответ, что он вовсе не нуждается в защитнике, так как вся власть принадлежит его родственнику Цезарю, прекрасному мужу и благороднейшему человеку; что все-таки я окажу ему содействие. О времена! Чтобы дошло до того, что Курций думает, не домогаться ли ему консульства[2934]! Но об этом достаточно.

2. Тирон заботит меня; но скоро я буду знать, что с ним; ведь я послал вчера человека, который увидит его; я дал ему письмо и к тебе. Посылаю тебе письмо к Цицерону[2935]. Напиши мне, пожалуйста, на какой день назначена продажа садов.

DCIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XII, 51]

Тускульская усадьба, 20 мая 45 г.

1. Тирон оказался у меня скорее, чем я рассчитывал; приехал и Никий, а Валерий, как я слыхал, приедет сегодня. Хотя их и много, тем не менее буду более одинок, нежели был бы, если бы был один ты. Но жду тебя, от Педуцея — во всяком случае[2936]; ты же слегка намекаешь, что даже раньше. Однако пусть будет, как ты сможешь.

2. Что касается Вергилия, — как ты пишешь. Но я хотел бы знать одно: когда продажа с торгов? Обращение к Цезарю с письмом ты, вижу я, одобряешь. Что еще нужно? Это же чрезвычайно одобрил и я, и тем более, что в нем нет ничего, кроме свойственного честнейшему гражданину, но честнейшему в такой мере, какую допускают обстоятельства, покоряться которым учат все государственные люди. Но мне, как ты знаешь, казалось нужным, чтобы сначала прочитали те[2937]. Итак, ты позаботишься об этом. Но если ты поймешь, что они совсем не одобряют, его не следует посылать. Но думают ли они это, или же притворяются — ты поймешь. Для меня притворство будет равносильно отказу. Ты разузнаешь это.

3. Что касается Цереллии, Тирон рассказал мне, какого ты мнения: быть должником не подобает моему достоинству, письменное обязательство ты одобряешь —

Бояться этого, не знать боязни пред другим[2938].

Но об этом и многом другом при встрече. Все же, если ты согласишься, следует воздержаться от уплаты долга Цереллии, пока мы не будем знать и насчет Метона и насчет Фаберия.

DCIV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XII, 52]

Тускульская усадьба, 21 мая 45 г.

1. Луция Туллия Монтана, который поехал с Цицероном, ты знаешь. Я получил от мужа его сестры письмо с извещением, что Монтан должен Планку[2939] 20 000 сестерциев, так как он поручитель за Фламиния; что Монтан на этот счет о чем-то просил тебя. Планка ли следует просить, ты ли можешь чем-нибудь ему помочь — помоги, мне бы очень хотелось. Это входит в мои обязанности. Если дело случайно известно тебе больше, чем мне, или если ты считаешь, что следует просить Планка, пожалуйста, напиши мне, чтобы я знал, каково положение и о чем следует просить.

2. Жду известий о том, что ты предпринял насчет письма к Цезарю[2940]. О Силии совсем не так беспокоюсь. Необходимо, чтобы ты устроил мне с садами или Скапулы, или Клодии; но ты, мне кажется, в чем-то сомневаешься насчет Клодии: насчет ли времени ее приезда или насчет их продажи. Но я слыхал, что Спинтер развелся, — в чем дело?

3. Что касается латинского языка, — не беспокойся. Ты скажешь: «Как ты пишешь такие сочинения?»[2941]. Это переписанное: оно создается с меньшим трудом; я только привожу слова, которые у меня в изобилии.

DCV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XII, 53]

Тускульская усадьба, 22 мая 45 г.

Хотя мне и нечего тебе писать, пишу все-таки, так как мне кажется, будто я говорю с тобой. Здесь со мной Никий и Валерий. Сегодня я ждал твоего утреннего письма. Быть может, будет другое — пополудни, если тебе не помешает письмо в Эпир[2942], которого я не прерываю. Посылаю тебе письма к Марциану и к Монтану. Присоедини их, пожалуйста, к той же связке, если ты случайно уже не отправил.

DCVI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIII, 1]

Тускульская усадьба, 23 мая 45 г.

1. Цицерону[2943] ты написал так, что не было возможности написать ни строже, ни сдержаннее и в большей степени в том духе, в каком я сам хотел бы более всего; вполне благоразумно — также Туллиям[2944]. Итак, либо это принесет пользу, либо следует действовать иначе.

2. Что касается денег, ты, вижу я, прилагаешь или, лучше, приложил всяческую заботливость. Раз ты делаешь это, я получу от тебя сады. Как раз этот род владения я и предпочитаю — более всего, разумеется, ввиду того дела, которое предпринято; от спешки в этом ты избавляешь меня, так как обещаешь или, лучше, берешься в течение лета[2945]. Затем, также для преклонного возраста и уменьшения печали невозможно найти ничего, более подходящего для меня; желание этого иногда заставляет меня хотеть уговаривать тебя; но я сам останавливаю себя; я ведь не сомневаюсь, что в том, чего я, по твоему мнению, очень хочу, ты своим желанием превосходишь меня самого. Потому считаю это уже сделанным.

3. Жду сообщения, как они[2946] решают насчет письма к Цезарю. Никий любит тебя, как он и должен, и чрезвычайно доволен, что ты помнишь его. Я очень люблю нашего Педуцея; ведь я и перенес на него все свое отношение к его отцу[2947] и люблю его самого так же, как я любил того, тебя же — особенно, раз ты хочешь, чтобы мы оба так относились друг к другу. Если ты осмотришь сады и если ты сообщишь мне о письме, то ты дашь мне, о чем писать тебе; если нет — все-таки напишу что-нибудь; недостатка ведь никогда не будет.

DCVII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIII, 2, § 1]

Тускульская усадьба, 24 мая 45 г.

1. Твоя быстрота[2948] приятнее мне, нежели само дело. Ведь что более обидно? Но я уже стал нечувствителен к этому и отбросил всякую человечность. Жду сегодня твоего письма, хотя из него не узнать ничего нового. И в самом деле, что? Тем не менее...

DCVIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIII, 27]

Тускульская усадьба, 25 мая 45 г.

1. Что касается письма к Цезарю, мне всегда представлялось вполне правильным, чтобы раньше его прочли эти твои[2949]. Ведь иначе я по отношению к ним оказался бы нарушившим свои обязанности, а на себя самого — если бы я собирался оскорбить его — едва ли не навлек бы опасность. Но эти — благородно, а мне приятно, что они не умолчали о своем мнении, и даже превосходно, что они хотят изменения столь многого, что у меня нет оснований писать заново.

2. Впрочем, что должен был я иметь в виду насчет войны с парфянами, как не то, чего, как я полагал, хочет он[2950]? В самом деле, какое другое содержание имело мое письмо, как не лесть? Разве, если бы я захотел посоветовать то, что я считаю наилучшим, мне не хватило бы слов? Следовательно, во всем письме нет надобности. Ведь там, где большая удача была бы невозможна, а даже небольшая неудача оказалась бы тяжкой, что за надобность подвергаться опасности? Особенно когда можно столкнуться с тем, что он, раз я ничего не написал ранее, сочтет, что я не намеревался ничего писать до окончания всей войны[2951]. Я также опасаюсь, как бы он не подумал, что я хотел, чтобы это было как бы умилостивлением за «Катона»[2952]. Что еще нужно? Я очень раскаивался, и как раз в этом деле ничто не могло более совпасть с моим желанием, нежели то, чтобы мое усердие не было одобрено. Я столкнулся бы также с теми[2953], среди них — с твоим родственником[2954].

3. Но возвращаюсь к садам. Я совсем не хочу, чтобы ты туда ездил, разве только с большим удобством для себя; ничто ведь не заставляет. Что бы ни было, направим усилия на Фаберия. Но насчет дня торгов — если будешь знать что-нибудь. Того, кто прибыл из кумской усадьбы, так как он и доставил известие, что Аттика вполне здорова, и говорил, что при нем письма, я немедленно отослал к тебе.

DCIX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIII, 28; 29, § 1]

Тускульская усадьба, 26 мая 45 г.

1. Так как ты намеревался осмотреть сады сегодня, о твоем мнении, разумеется, — завтра[2955]. А насчет Фаберия — когда он приедет.

2. Что касается письма к Цезарю[2956], верь моей клятве — не могу, и не позор отталкивает меня, хотя и особенно должен был оттолкнуть. И в самом деле, так ли позорно угождение, когда для меня позорно само то, что я жив? Но, как я начал, это позорное не отталкивает меня; правда, я хотел бы (ведь я был бы тем, кем должен был быть), но ничего не приходит на ум. Ты ведь видишь, каковы советы красноречивых и ученых людей, обращенные к Александру3, к чему они относятся. Молодого человека, воспламененного желанием самой подлинной славы, желающего получить совет, который помог бы приобрести вечную хвалу, они направляют к подвигам. В словах нет недостатка. Я что могу? Тем не менее я вырезал из дуба кое-что, чтобы оно казалось подобным подобию. Так как в нем кое-что было несколько лучшим, нежели то, что происходит или произошло, то оно порицается, — в этом я менее всего раскаиваюсь. Ведь если бы то письмо дошло, то я, поверь мне, раскаивался бы.

3. Как? Ты не видишь, что даже тот ученик Аристотеля[2957], при его необычайном уме, необычайной скромности, после провозглашения царем, был горд, жесток, несдержан? Как? Ты считаешь, что этот лагерный товарищ из сопровождения Квирина[2958] обрадуется этим моим сдержанным посланиям? Нет, пусть лучше он пожелает ненаписанного, чем не одобрит написанное. Наконец — как он захочет. Отошло то, что подгоняло меня тогда, когда я перед тобой ставил архимедову проблему[2959]. Клянусь, я теперь гораздо больше хочу того исхода, которого я тогда — боялся, или любого.

Если тебе не помешает что-нибудь другое, ты приедешь, к моей радости. Никий выехал по настоятельному зову Долабеллы (ведь я прочел письмо), хотя и против моего желания, однако по моему же совету.

(29) 1. Следующее собственноручно. Когда я расспрашивал Никия как бы о другом — насчет людей науки, мы коснулись Тальны. Насчет ума он не сказал слишком много, назвал скромным и порядочным. Но следующее не понравилось мне; он, по его словам, знает, что тот недавно просил руки Корнифиции, дочери Квинта, совсем немолодой и ми ого раз бывшей замужем; он не получил одобрения у женщин, так как они нашли, что дело не стоит более 800 000 сестерциев. Я подумал, что тебе надо это знать[2960].

DCX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIII, 29, §§ 2—3; 30, § 1]

Тускульская усадьба, 27 мая 45 г.

2. Насчет садов я узнал из твоего письма и от Хрисиппа[2961]. В усадьбе, безвкусие которой я хорошо знал, как вижу, изменений совсем нет или есть немногие; тем не менее он хвалит большую баню; из меньшей, говорит он, можно сделать зимнее помещение. Поэтому следует прибавить крытую галерейку; сделать ее таких размеров, каких я сделал ее в тускульской усадьбе, в той местности обойдется почти наполовину дешевле. Но для того изображения, какого я хочу[2962], нет ничего более подходящего, чем роща, которую я хорошо знаю; но тогда она совсем не посещалась, теперь же, по слухам, — необычайно. Ничего не предпочту. В этом исполни — во имя богов! — мою прихоть. Наконец, если Фаберий уплатит мне тот долг, не спрашивай, за сколько; я хочу, чтобы ты одолел Отона[2963]. Но не думаю, что он будет безумствовать; ведь я, мне кажется, знаю этого человека. Однако с ним, по слухам, так дурно обошлись, что он не кажется мне покупателем. Так, что же? Допустит он?

3. Но к чему я привожу доводы? Если получишь от Фаберия, купим даже за большую цену; если нет, — не сможем даже за малую. Следовательно, — к Клодии. На нее, мне кажется, есть надежда по той причине, что и сады много дешевле, и долг Долабеллы, кажется, настолько надежен, что я уверен даже в уплате наличными. О садах достаточно. Завтра — либо тебя, либо причину, которая, я считаю, будет связана с Фаберием. Но — если сможешь.

(30) 1. Отсылаю тебе письмо Цицерона[2964]. О, ты железный человек, раз тебя не волнуют грозящие ему опасности! Он и меня обвиняет. Посылаю тебе половину того письма; ведь вторая — насчет подвигов — у тебя, я считаю, в копии. В кумскую усадьбу я сегодня послал письмоносца. Я дал ему твое письмо к Весторию, которое ты дал Фарнаку[2965].

DCXI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIII, 2, § 2]

Тускульская усадьба, 27 мая 45 г.

Прикажешь доставить письма Оппию и Бальбу и всё же как-нибудь скажи Писону насчет золота[2966]. Если Фаберий приедет, то постараешься, чтобы было переведено столько, сколько причитается, если только будет переведено. Узнаешь у Эрота.

2. Ариараф, сын Ариобарзана[2967], прибыл в Рим. Он, думается мне, хочет купить у Цезаря какое-нибудь царство; ведь при нынешнем положении ему некуда поставить ногу в своем. Им совсем завладел наш Сестий как государственный поставщик[2968], с чем я легко мирюсь. Всё же, так как, благодаря величайшей услуге с моей стороны, у меня тесные дружеские отношения с его братьями, я в письме приглашаю его заехать ко мне. Посылая с этой целью Александра, я дал ему это письмо.

DCXII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIII, 31]

Тускульская усадьба, 28 мая 45 г.

1. За четыре дня до календ, утром, я получил от Демея письмо, отправленное накануне, на основании которого мне следовало бы ждать тебя или сегодня или завтра. Но, как полагаю, я же, который жду твоего приезда, отложу его. Ведь дело с Фаберием, я считаю, не будет столь легким (хотя оно и будет), чтобы не сопровождаться каким-нибудь промедлением. Итак — когда сможешь.

2. Раз тебя и теперь еще здесь нет, пришли мне, пожалуйста, книги Дикеарха, о которых ты пишешь: прибавь также «О спуске»[2969].

3. Что касается письма к Цезарю[2970], я решил. Однако именно то, что он, по словам этих, пишет, — что он пойдет на парфян только по установлении порядка, — я и советовал в том письме; чего бы ему ни захотелось, он может сделать с моего одобрения. Ведь он этого, очевидно, ожидает и не намерен ничего делать без моего совета[2971]. Заклинаю, отбросим это и будем хотя бы полусвободными[2972]; мы достигнем этого и молчанием и скрываясь.

4. Но подступи к Отону, как ты пишешь. Заверши это дело, мой Аттик! Ведь я не нахожу ничего другого, где бы я и не был на форуме[2973] и мог быть с тобой. Но за сколько, — мне пришло на ум следующее: ближайший сосед — Гай Альбаний; он купил тысячу югеров у Марка Пилия, насколько я помню, за 11 500 000 сестерциев. Теперь, значит, все стоит меньше. Но присоединяется желание, и в этом мы, я считаю, не будем иметь ни одного противника, за исключением Отона. Но именно на него ты сможешь повлиять еще легче, если Кан будет с тобой.

О бестолковая глотка[2974]! Мне совестно за отца. Ответишь, если захочешь что-нибудь сказать.

DCXIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIII, 30, §§ 2—3]

Тускульская усадьба, 28 мая 45 г.

2. Только послал я к тебе Демея, как Эрот приехал ко мне. Но в его письме не было ничего нового, кроме того, что торги — в течение двух дней. Следовательно, — после них, как ты пишешь, и, пожалуйста, закончив дело с Фаберием; правда, Эрот говорит, что он не заплатит сегодня; он считает, что завтра утром. Тебе следует оказывать ему почтение; однако эта лесть не далека от преступления. Тебя, как надеюсь, — послезавтра.

3. Раскопай для меня, где только можешь, кто такие были десять легатов у Муммия[2975]. Полибий не называет их по именам.

Я помню о консуляре Альбине и Спурий Муммии; мне кажется, я слыхал от Гортенсия о Тудитане. Но, по летописи Либона, Тудитан был избран претором через четырнадцать лет после консульства Муммия; совсем не сходится. Хочу описать какую-нибудь встречу государственных деятелей в Олимпии или, где покажется уместным, в духе Дикеарха, твоего близкого[2976].

DCXIV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIII, 32]

Тускульская усадьба, 29 мая 45 г.

1. Получив от тебя сегодня второе письмо, я не захотел, чтобы ты удовольствовался одним моим. Да, действуй по отношению к Фаберию, как ты пишешь. Ведь от него зависит все то, что я замышляю[2977]; если бы не появилось этого замысла, верь мне, я не беспокоился бы об этом, как и о прочем. Поэтому — как ты и поступаешь, ведь к этому нечего прибавить — торопи, настаивай, заверши.

2. Пришли, пожалуйста, обе книги Дикеарха «О душе» и «О спуске»; «О тройном государственном устройстве»[2978] я не нахожу, как и его письма, которое он послал Аристоксену[2979]. Эти три книги я очень хотел бы теперь иметь: они пригодились бы для того, что я обдумываю. «Торкват»[2980] — в Риме; я послал распоряжение, чтобы тебе дали; «Катула» и «Лукулла»[2981] ты, я думаю, получил ранее. К этим книгам прибавлены новые предисловия с похвалой каждому из них. Хочу, чтобы у тебя были эти сочинения, и есть кое-какие другие. То, что я написал тебе насчет десяти легатов, ты, я уверен, плохо понял, так как я написал намеками. Ведь я спрашивал о Гае Тудитане, который, как я слыхал от Гортенсия, был в числе десятерых. У Либона[2982] я вижу, что он был претором в консульство Публия Попилия и Публия Рупилия. Мог бы он быть легатом за четырнадцать лет до того, как был избран претором, если бы не был очень поздно избран квестором? Не думаю этого. Ведь я вижу, что он очень легко получал курульные должности в возрасте, установленном законом[2983]. Что же касается Постумия, статую которого ты, по твоим словам, помнишь на Истме[2984], — то я не знал, что он был в их числе. Но это он был консулом вместе с Луцием Лукуллом, которого ты добавил мне как вполне подходящего участника той встречи. Итак, если сможешь, позаботишься о прочих, чтобы я мог торжественно пройти в сопровождении действующих лиц[2985].

DCXV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIII, 2, § 3]

Тускульская усадьба, 29 мая 45 г.

3. Итак, завтра торги у Педуцея; в таком случае — когда сможешь. Впрочем, пожалуй, помешает Фаберий. Все-таки, когда будет можно. Наш Дионисий[2986] горько и все-таки справедливо сетует, что он так давно разлучен с учениками. Он подробно написал мне; я уверен — и тебе. Мне, по крайней мере, кажется, что он будет в отсутствии даже дольше. А я бы не хотел этого; ведь мне очень недостает его.

От тебя жду письма; еще не теперь, разумеется; ведь это я пишу утром.

DCXVI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIII, 3]

Тускульская усадьба, 30 мая 45 г.

1. Я так уверен в этих долгах, что меня волнует только то, что ты, видимо, сомневаешься. Ведь я не принимаю в хорошем смысле того, что ты мне сообщаешь; если бы я сам вел свое дело, я вел бы только по твоему совету. Тем не менее понимаю, что ты делаешь это более из заботливости, которой ты всегда отличаешься, а не оттого, что сомневаешься в этих долгах. Впрочем, насчет Целия ты не одобряешь; большего числа долгов ты не хочешь[2987]. Хвалю и то и другое. Итак, следует использовать этих. Ведь ты когда-нибудь мог бы сделаться поручителем именно при этих торгах[2988]. Итак, всё с моей стороны. Что же касается более длинного срока[2989], — только бы мне удержать за собой то, что хочу; этот срок, я считаю, будет установлен даже глашатаем, во всяком случае — наследниками.

2. Насчет Криспа и Мустелы ты будешь иметь в виду: я хотел бы знать, какова часть двоих этих. О приезде Брута мне сообщено; ведь вольноотпущенник Эгипта доставил от него письмо. Посылаю тебе письмо, так как оно написано благожелательно.

DCXVII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XII, 5, § 2]

Тускульская усадьба, 31 мая 45 г.

2. Насчет Целия ты расспросишь, как ты пишешь; я ничего не знаю. Следует узнать его нрав, не только средства. Насчет Гортенсия и Вергиния — ты сам, если будешь сомневаться в чем-либо; впрочем, насколько я вижу, тебе нелегко будет найти более подходящее. С Мустелой, как ты пишешь, — когда приедет Крисп[2990]. Авию я написал, чтобы он сообщил Писону то, в чем вполне уверен насчет золота[2991]. Ведь я вполне согласен с тобой и в том, что дело ведется слишком долго, и что теперь всё следует собрать отовсюду. Вполне понимаю, что ты делаешь только то, думаешь только о том, что имеет отношение ко мне, и что мои дела препятствуют твоему желанию приехать ко мне. Но я считаю, что ты со мной, не только потому, что ты ведешь мое дело, но также потому, что я, видимо, вижу, как ты ведешь: ведь мне не остается неизвестным ни один час твоих усилий.

DCXVIII. От Сервия Сульпиция Руфа Цицерону, в Италию

[Fam., IV, 12]

Афины, 31 мая 45 г.

Сервий Сульпиций шлет привет Марку Цицерону.

1. Хотя я и знаю, что доставляю вам известие не из приятнейших, всё же, так как над нами властвуют случай и природа, мне показалось нужным постараться сообщить вам о событиях, какими бы они ни были. За девять дней до июньских календ, приехав на корабле из Эпидавра[2992] в Пирей, я встретился там со своим коллегой Марком Марцеллом[2993] и провел там весь день, чтобы побыть вместе с ним. На следующий день, после того как я уехал от него с намерением отправиться из Афин в Беотию и закончить остальное судопроизводство, он, как он говорил, намеревался плыть вокруг Малеи[2994] в Италию.

2. На третий день после того дня, когда я собирался выехать из Афин, приблизительно в десятом часу ночи[2995], ко мне пришел Публий Постумий, его близкий, и известил меня, что Марка Марцелла, моего коллегу, в послеобеденное время[2996] ранил кинжалом его близкий Публий Магий Килон и нанес ему две раны: одну в горло, другую в голову за ухом; однако есть надежда, что он может остаться живым; Магий затем покончил с собой[2997]; сам он послан ко мне Марцеллом, чтобы известить об этом и просить меня собрать врачей. Я собрал и тотчас же отправился туда на рассвете. Когда я был недалеко от Пирея, мне встретился раб Ацидина[2998] с табличками, на которых было написано, что незадолго до рассвета Марцелл скончался. Так славнейший муж претерпел жесточайшую смерть от руки сквернейшего человека, и у того, кого, ввиду его достоинства, пощадили недруги, нашелся друг, который причинил ему смерть.

3. Я все-таки устремился к его палатке; я нашел двоих вольноотпущенников и нескольких рабов; остальные, говорили они, бежали, пораженные страхом, оттого что их господин был убит перед палаткой[2999]. Я был вынужден отнести его в город на той самой лектике, на которой доставили меня[3000], и при помощи моих лектикариев и там, в пределах тех средств, какие были в Афинах, позаботился об устройстве для него достаточно пышных похорон. От афинян я не мог добиться места для погребения в городе, потому что им, по их словам, запрещает это религия; они и ранее никому не делали этой уступки. Лучшее, что оставалось, — похоронить его в гимнасии по нашему выбору, — они позволили нам. Мы выбрали место в знаменитейшем в мире гимнасии Академии[3001] и там сожгли его, а потом позаботились о том, чтобы те же афиняне поручили поставить ему мраморный памятник на этом же месте[3002]. Таким образом, обязанности, какие у меня были как у коллеги и родственника[3003], я перед ним, и живым и мертвым, выполнил все. Будь здоров.

DCXIX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIII, 4]

Тускульская усадьба, 1 июня 45 г.

1. Я получил твой подарок — насчет десяти легатов, плод твоего труда[3004]. А насчет Тудитана считаю то же: ведь сын был квестором год спустя после того, как Муммий — консулом[3005].

2. Но так как ты чаще обычного спрашиваешь, одобряю ли я твои действия насчет долгов[3006], то и я чаще обычного отвечаю тебе, что одобряю. Если сможешь что-нибудь, закончишь с Писоном; ведь Авий, видимо, будет верен обязательству. Я бы хотел, чтобы ты мог приехать пораньше; в противном случае — чтобы мы обязательно были вместе, когда Брут приедет в тускульскую усадьбу. Для меня очень важно, чтобы мы были вместе. Но ты будешь знать, какой это будет день, если поручишь рабу спросить.

DCXX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIII, 5]

Тускульская усадьба, 2 июня 45 г.

1. Я считал, что Спурий Муммий был в числе десяти легатов, но очевидно (и в самом деле, правдоподобно), что он был у брата[3007]. Ведь он был под Коринфом[3008]. Я тебе послал «Торквата»[3009]. Поговори сам с Силием, как ты пишешь, и поторопи. Он отрицал, что тот срок в мае месяце; насчет этого срока он не отрицал[3010]. Но и это, как и все, ты устроишь внимательно.

2. Что касается Криспа и Мустелы, — разумеется, когда ты что-нибудь устроишь. Раз ты обещаешь быть со мной к приезду Брута, — достаточно, особенно когда эти дни уходят у тебя на важное для меня дело[3011].

DCXXI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIII, 33, §§ 1—3]

Тускульская усадьба, 3 июня 45 г.

1. О удивительная небрежность! Неужели, по-твоему, Бальб и Оппий хоть раз сказали мне, что заявление сделано[3012], если по их настоянию я послал человека, чтобы он сделал заявление? Ведь так, по их словам, надлежало. Заявил вольноотпущенник Филотим[3013]. Ты его знаешь, я уверен, — письмоводитель. Но напиши и, во всяком случае о том, что оно закончено.

2. Фаберию я послал письмо, как ты находишь нужным; с Бальбом же ты, я считаю, кое-что уладил сегодня на Капитолии. Перед Вергилием не испытываю стыда. Ведь я и совсем не должен с ним считаться, и если я куплю, то каковы будут его притязания[3014]? Но смотри, чтобы и он не оказался в Африке, как Целий[3015].

Насчет долга ты позаботишься вместе с Циспием; но если Планк назначает цену, то возникает затруднение. Оба мы жаждем твоего приезда ко мне; но того дела никак нельзя оставлять. Ты надеешься, что Отона можно одолеть[3016]; очень хорошее известие. Что касается оценки[3017] — как ты пишешь, когда начнем переговоры; впрочем, он пишет только о размерах участка. С Писоном — если что-нибудь будет возможно. Книгу Дикеарха я получил и жду «О спуске»[3018].

3. ...дашь поручение, он найдет в той книге, в которой записаны постановления сената, принятые в консульство Гнея Корнелия и Луция Муммия[3019]. Что же касается твоего мнения насчет Тудитана, то правдоподобно, что он тогда был либо квестором, либо военным трибуном, так как он был под Коринфом (ведь Гортенсий[3020] говорил не зря), и я именно этому верю. Ты сможешь узнать, разумеется, также насчет Антиоха: в каком году он был квестором или военным трибуном; если — ни тем, ни другим, то хотя бы — был ли он в числе префектов или лагерных товарищей[3021], если только он участвовал в той войне.

DCXXII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIII, 6, § 4]

Тускульская усадьба, 4 июня 45 г.

4. Об этом Тудитане, прадеде Гортенсия, я совсем не знал и считал, что легатом был сын, который тогда им не мог быть. Что Мумий[3022] был под Коринфом, считаю достоверным. Ведь этот Спурий, который недавно скончался, часто читал мне письма, присланные из Коринфа близким и написанные остроумными стишками. Но не сомневаюсь, что он был легатом у брата, не в числе десяти. К тому же я узнал и следующее: предки наши не имели обыкновения назначать в числе десяти легатов тех, кто был родственниками императоров[3023], подобно тому как мы, в неведении прекрасных установлений или, вернее, пренебрегая ими, послали Марка Лукулла и Луция Мурену и прочих к Луцию Лукуллу[3024]. Наиболее правдоподобно одно — что он был у брата среди его первых легатов. О твой обширный труд! Ты и заботишься об этом, и устраиваешь мои дела, и в своих проявляешь не на много менее внимательности, нежели в моих!

DCXXIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIII, 8]

Тускульская усадьба, 8 июня 45 г.

Мне совсем не о чем было писать тебе; ведь ты только что уехал и вскоре отослал тройные таблички[3025]. Позаботься, пожалуйста, о доставке Весторию связки и поручи кому-нибудь узнать, есть ли какое-нибудь продажное владение Квинта Стаберия около Помпей или около Нолы. Пожалуйста, пришли мне извлечение из записок Целия, составленное Брутом[3026], и от Филоксена «О предвидении» Панетия[3027]. В иды увижу тебя с твоими.

DCXXIV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIII, 7, § 1]

Тускульская усадьба, 9 июня 45 г.

1. Сестий был у меня накануне, как и Феопомп[3028]; он рассказывал, что от Цезаря пришло письмо; он пишет, что для него решенное дело — остаться в Риме, и делает приписку о той причине, о которой было в моем письме[3029], — как бы в его отсутствие не пренебрегали его законами, как пренебрегли законом о расточительности[3030] (это правдоподобно, и я подозревал это, но нраву тех твоих[3031] следует потворствовать, если не угодно, чтобы я следовал именно этому мнению); и что Лентул, несомненно, развелся с Метеллой. Все это ты знаешь лучше. Итак, напишешь в ответ все, что захочешь, лишь бы что-нибудь. Ведь я теперь не вижу, что ты можешь ответить, разве только случайно о Мустеле, или если увидишь Силия.

DCXXV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIII, 7, § 2]

Тускульская усадьба, 10 июня 45 г.

2. Брут вчера приехал в тускульскую усадьбу[3032] после десяти часов[3033]. Итак, сегодня он со мной увидится, и я хотел бы, чтобы ты тогда был здесь. Со своей стороны, я велел известить его, что ты ждал его приезда, сколько мог, и приедешь, если узнаешь, и что я немедленно сообщу тебе, как я и поступаю.

DCXXVI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XII, 5, § 3]

Тускульская усадьба, 11 или 12 июня 45 г.

3. Вижу, что Тубул был претором в консульство Луция Метелла и Квинта Максима[3034]. Теперь, пожалуйста, — при каких консулах был народным трибуном верховный понтифик Публий Сцевола? Со своей стороны, я считаю, что при следующих — Цепионе и Помпее; ведь претором — при Луции Фурии и Сексте Атилии[3035]. Итак, ты укажешь трибунат и, если сможешь, — за какое преступление Тубул[3036]. И посмотри, прошу, о Луции Либоне — о том, который насчет Сервия Гальбы[3037] — при каких консулах был он народным трибуном: при Цензорине ли и Манилии или при Тите Квинкции и Мании Ацилии[3038]? Ведь меня смущало в сделанном Брутом извлечении из записок Фанния то, что было в конце, и я, следуя этому, написал, что этот Фанний, который написал историю, — зять Лелия. Но ты меня поправил с геометрической точностью, тебя же теперь — Брут и Фанний. Так, как сказано в «Бруте»[3039], я все-таки взял из хорошего источника — у Гортенсия. Итак, исправишь это место.

DCXXVII. Требиану

[Fam., VI, 11]

Рим, середина июня 45 г.

Марк Цицерон шлет привет Требиану.

1. К Долабелле я ранее только был расположен; обязан ему я не был ни в чем (мне ведь не случалось нуждаться), а он был в долгу передо мной, так как я не оставлял его без помощи в его опасных положениях[3040]; теперь он обязал меня столь большой услугой, так как он и ранее в вопросе о твоем имуществе[3041] и в настоящее время в вопросе о твоем избавлении полностью удовлетворил меня, так что в большем долгу я ни перед кем. С этим поздравляю тебя так горячо, что я бы предпочел, чтобы и ты меня поздравлял, а не благодарил: одного мне совсем не нужно, другого ты сможешь сделать искренне.

2. Что касается остального, — раз твои доблесть и достоинство открыли тебе путь для возвращения к своим, то дело твоей мудрости и величия духа — забыть, что ты утратил, думать о том, что ты себе возвратил. Ты будешь жить со своими, будешь жить с нами. Ты приобрел больше достоинства, нежели утратил имущества; само по себе оно было бы приятнее в том случае, если бы существовал какой-либо государственный строй.

Весторий[3042], мой близкий, написал мне, что ты выражаешь мне величайшую благодарность. Это твое высказывание очень мне приятно, и я легко допускаю его с твоей стороны как в присутствии других, так, клянусь, в присутствии моего друга Сирона[3043]. Ведь своим поступком я желаю особенного одобрения со стороны всякого благоразумнейшего человека. Жажду видеть тебя возможно скорее.

DCXXVIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIII, 9]

Тускульская усадьба, 18 июня 45 г.

1. Едва ты вчера уехал, как явился Требаций, немного спустя — Курций: этот — приветствовать, но остался по моему приглашению. Требаций у меня. Сегодня утром — Долабелла. Много разговоров на весь день. Не могу назвать ничего более ревностного, ничего более дружелюбного. Однако дошли до Квинта[3044]; много не пересказать, не выразить, но одно в таком роде, что — если бы не знало войско — я не осмелился бы не только продиктовать это Тирону, но даже написать сам[3045]. Но достаточно.

Когда у меня был Долабелла, ко мне кстати пришел Торкват, и Долабелла благожелательнейше изложил, в каких выражениях я говорил с ним. Ведь я только что говорил о его деле самым заботливым образом; эта заботливость показалась Торквату приятной.

2. Жду от тебя, если есть что-нибудь насчет Брута[3046]. Впрочем, Никий считал, что дело закончено, но что развод не находит одобрения. Потому я беспокоюсь из-за этого даже более, чем ты. Ведь если есть какая-нибудь обида, это может врачевать.

Мне следует поехать в Арпин; ведь мне нужно привести в порядок те именьица, и я опасаюсь, что у меня не будет возможности выехать, когда прибудет Цезарь. Насчет его прибытия Долабелла того мнения, какое ты составил себе в виде предположения на основании письма Мессалы. Когда я приеду туда и пойму, каковы дела, тогда напишу тебе, к какому дню я возвращаюсь.

DCXXIX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIII, 10]

Тускульская усадьба, 19—21 июня 45 г.

1. Менее всего удивляюсь тому, что ты и тяжко опорочен из-за Марцелла[3047] и опасаешься разного рода опасностей. И в самом деле, кто стал бы этого бояться? Этого не случалось ранее, и природа, казалось, не допускала, чтобы оно могло случиться. Итак, следует опасаться всего. Но вот погрешность против истории, с твоей стороны особенно, — что я единственный консуляр. Как? Кем кажется тебе Сервий[3048]? Впрочем, это, разумеется, — не имеет значения ни в каком отношении, особенно для меня, считающего, что участь тех[3049] не менее хороша. И право, что я и чем могу быть? Дома и вне его[3050]? Если бы мне не пришло на ум писать кое-что, мне не к чему было бы обратиться.

2. По отношению к Долабелле считаю должным поступить так, как ты пишешь — что-нибудь более общее и более относящееся к государству; во всяком случае, кое-что следует сделать; ведь ему очень хочется[3051].

3. Если Брут предпримет что-нибудь, позаботишься, чтобы я знал. Именно ему, я считаю, следует действовать возможно скорее, особенно если он решил[3052]. Ведь он или прекратит, или успокоит всякие толки. Ведь некоторые заговаривают даже со мной. Но это он сам лучше всего, особенно если поговорит также с тобой.

У меня намерение выехать за десять дней до календ. Ведь здесь мне нечего делать; клянусь — даже там[3053] и везде; но там все-таки — кое-что. Сегодня жду Спинтера[3054]; ведь Брут послал его ко мне. В письме он снимает с Цезаря ответственность за гибель Марцелла. На него пало бы некоторое подозрение, даже если бы тот был убит не предательски; теперь же, когда насчет Магия известно[3055], неужели его безумие не причиной всему? Совсем не понимаю, в чем дело. Итак, ты объяснишь. Впрочем, мне не в чем сомневаться, разве только — в причине безумия Магия, за которого я даже сделался поручителем. И, несомненно, это было; ведь он не был платежеспособен. Он, я думаю, попросил чего-нибудь у Марцелла, а тот, как обычно, ответил твердо.

DCXXX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIII, 11]

Арпинская усадьба, 23 июня 45 г.

1. «Различен вид вещей...»[3056]. Я верил, что легко; все это — иное, после того как я стал от тебя дальше. Но следовало постараться установить доходишки с имений, не взваливая на нашего Брута большого бремени уважения[3057]. Ведь впоследствии мы сможем с большим удобством оказывать друг другу почет в тускульской усадьбе. Но в настоящее время, когда он хотел бы видеть меня ежедневно, а я не мог бы у него бывать, он был бы лишен всякого удовольствия от тускульской усадьбы.

2. Итак, если Сервилия[3058] приедет, если Брут что-либо предпримет, даже если он решит, когда навстречу[3059], словом, что бы ни было, что мне следовало бы знать, — напишешь. С Писоном[3060] встретишься, если сможешь. Ты видишь, как это спешно. Тем не менее — насколько тебе удобно.

DCXXXI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIII, 12]

Арпинская усадьба, 24 июня 45 г.

1. Твои письма о нашей Аттике сильно огорчили меня; однако они же излечили. То, что ты сам себя утешал в том же письме, было для меня достаточно надежно для облегчения тревоги.

2. Речь о Лигарии[3061] ты прекрасно распродал. Впредь, что ни напишу, предоставлю тебе быть глашатаем.

3. Ты пишешь мне о Варроне; ты знаешь, что ранее я имел обыкновение писать речи или кое-что в таком роде, что нигде не мог вплести Варрона[3062]. Но после того как я начал это более литературное, Варрон уже известил меня об очень большом и важном обращении[3063]. Прошло два года, а тот Каллиппид[3064], при усиленном беге, не продвинулся ни на локоть, я же готовился на то, что он пришлет мне, — «такою же мерой и больше», если бы я только мог. Ведь и Гесиод добавляет: «если можешь»[3065].

То сочинение о пределах[3066], которым я весьма доволен, я теперь обещал Бруту, как ты нашел нужным, и ты написал мне, что он не против этого. Поэтому то «Академическое»[3067], в котором чересчур тонко говорят те, правда, знатные люди, но отнюдь не ученые, следует передать Варрону. И в самом деле, это взгляды Антиоха[3068], которые он весьма одобряет. Для Катула и Лукулла[3069] я отложу где-нибудь в другом месте, но при условии, если ты это одобряешь. Ответь мне, пожалуйста, и насчет этого.

4. О торгах на имущество Бринния я получил письмо от Вестория. По его словам, имущество без каких-либо споров предоставлено мне. Очевидно, подумали, что я буду в Риме или в тускульской усадьбе за семь дней до квинтильских календ. Итак, ты скажешь либо своему другу Сексту Веттию — моему сонаследнику, либо нашему Лабеону: пусть немного отложат торги; я буду приблизительно в ноны в тускульской усадьбе. Вместе с Писоном в твоем распоряжении Эрот. О садах Скапулы будем думать всеми помыслами. Срок наступает.

DCXXXII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIII, 13; 14, §§ 1—2]

Арпинская усадьба, 26 июня 45 г.

1. Под влиянием твоего письма, которое ты написал мне насчет Варрона, я отнял всю Академию[3070] у знатнейших людей, передал нашему товарищу[3071] и из двух книг переделал в четыре. Они, правда, возвышеннее, чем были те, однако многое выброшено. Но ты — очень прошу — напиши мне, чего он, как ты понял, хочет; одно обязательно желаю знать — к кому он, как ты понял, ревнует; разве только случайно к Бруту; этого клянусь, недоставало! Тем не менее я очень хотел бы знать. Если меня случайно не обманывает присущее всем себялюбие, то книги, право, вышли так, что в этом роде нет ничего подобного даже у греков. Ты же спокойно перенесешь тот ущерб, что имеющаяся у тебя часть «Академиков» переписана понапрасну. Однако это будет гораздо более блестящим, более кратким, лучшим.

2. Но теперь не знаю, куда мне обратиться[3072]. Хочу к Долабелле, очень желающему этого[3073]; не нахожу, с чем, и в то же время «стыд мне пред каждым троянцем»[3074], и я — если найду, с чем — не смогу избегнуть упреков. Итак, следует либо бездействовать, либо что-нибудь придумать. Но что мне заботиться об этих мелочах?

3. Заклинаю тебя, как поживает моя Аттика? Она очень тревожит меня; но я часто снова отведываю твоих писем; в них нахожу успокоение. Тем не менее жду новых.

(14) 1. Вольноотпущенник Бринния, мой сонаследник, написал мне, что сонаследники — он и Сабин Альбий — хотят, с моего согласия, приехать ко мне. Этого я совсем не хочу; наследство того не стоит. Однако они легко смогут дождаться дня торгов (ведь это за два дня до ид), если они встретятся со мной в тускульской усадьбе утром на другой день после нон. Но если они захотят отдалить срок, они смогут или на два дня, или на три дня, как найдут нужным; ведь это не имеет значения. Поэтому, если они еще не выехали, задержишь этих людей.

2. Напишешь о Бруте[3075], если он что-нибудь предпринял, о Цезаре[3076], если будешь знать что-либо; кроме того, о другом, если что-либо будет.

DCXXXIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIII, 14, § 3; 15]

Арпинская усадьба, 27 июня 45 г.

3. Еще и еще, пожалуйста, обдумай, согласишься ли ты, чтобы то, что я написал[3077], было послано Варрону. Впрочем, кое-что относится и к тебе: знай — в тот диалог ты включен третьим. Итак, полагаю, обдумаем. Впрочем, имена уже проставлены, но их можно либо зачеркнуть, либо изменить.

(15) Как поживает, заклинаю тебя, наша Аттика? Ведь в течение трех дней я не получил от тебя ни одного письма, и не удивительно: ведь и никто не приезжал, и, пожалуй, не было причины. Поэтому мне самому не о чем было писать. Но в тот день, когда я дал это письмо Валерию, я ждал кое-кого из своих. Если он приедет и доставит от тебя что-нибудь, у меня, как кажется, не будет недостатка, о чем написать.

DCXXXIV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIII, 16]

Арпинская усадьба, 28 июня 45 г.

1. Хотя и стремлюсь к реке и уединению, чтобы легче поддержать себя, но до сего времени я ни шагу не сделал из усадьбы: такие сильные и непрерывные были у нас дожди. То Академическое сочинение я целиком передал Варрону; вначале оно носило имя Катула, Лукулла, Гортенсия; затем, ввиду того что это представлялось неуместным, так как людям был известен даже не тот недостаток образования, но неискушенность в тех вопросах, я, как только приехал в усадьбу, передал эти беседы Катону и Бруту[3078]. Но вот твое письмо насчет Варрона; образ мыслей Антиоха, казалось, никому не подходил в большей степени, нежели ему[3079].

2. Все-таки, пожалуйста, напиши мне, во-первых, одобряешь ли ты, чтобы к нему что-либо было обращено; во-вторых, — если одобришь, то чтобы именно это?

Как? Сервилия уже приехала? Что делает Брут и когда[3080]? Что слышно о Цезаре? Я — к нонам, как я сказал. Ты — что-нибудь с Писоном, если сможешь[3081].

DCXXXV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIII, 17; 18]

Арпинская усадьба, 29 июня 45 г.

(17) За четыре дня до календ я ждал из Рима чего-нибудь нового. Я тогда дал бы твоим какое-нибудь распоряжение. Теперь то же, прежнее: о чем думает Брут, или, если он что-нибудь сделал, — нет ли чего-нибудь от Цезаря? Но к чему о том, что меня менее заботит? Жажду знать, как поживает наша Аттика. Хотя твое письмо (но оно уже слишком давнее) и велит надеяться на благоприятное, тем не менее жду каких-нибудь свежих новостей.

(18) Ты видишь, что значит быть близко; закончим дело с садами. Когда я был в тускульской усадьбе, казалось, что мы беседуем друг с другом; столь частой была переписка. Но это самое вскоре будет. Между тем я, по твоему совету, закончил действительно удачно написанные книги к Варрону[3082]; но все-таки жду, что ты ответишь на то, что я тебе написал: во-первых, как ты понял, он от меня ждет сочинения, когда сам он, будучи плодовитейшим писателем, никогда не вызывал меня на это; во-вторых, к кому он ревнует: разве случайно к Бруту; если к нему он не ревнует, то гораздо меньше к Гортенсию или к тем, кто беседует о государстве[3083]. Пожалуйста, полностью разъясни мне это, прежде всего, — останешься ли ты при мнении, что мне следует послать ему то, что я написал, или же считаешь, что необходимости нет. Но об этом при встрече.

DCXXXVI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIII, 19]

Арпинская усадьба, 30 июня 45 г.

1. За три дня до календ, едва уехал переписчик Гилар, которому я дал письмо к тебе, как прибыл письмоносец с твоим письмом, отправленным накануне; в нем самым приятным для меня было то, что наша Аттика просит тебя не печалиться и что ты пишешь об отсутствии опасности.

2. Речь о Лигарии[3084], как вижу, прекрасно разошлась благодаря твоему авторитету. Ведь Бальб и Оппий написали мне, что они чрезвычайно одобряют ее и что по этой причине они послали Цезарю эту незначительную речь. Итак, это самое ты писал мне ранее.

3. В вопросе с Варроном[3085] причина — как бы не показаться славолюбивым — не подействовала бы на меня (ведь я решил не включать в диалоги никого из тех, кто жив); но так как ты питаешь, и что это желательно Варрону, и что он придает этому большое значение, я полностью закончил — не знаю, насколько хорошо, но так тщательно, что ничто не может быть выше — все Академическое исследование в четырех книгах[3086]. В них то, что было прекрасно собрано Антиохом против непостигаемости[3087], я отдал Варрону. На это я отвечаю сам; ты — третий в нашей беседе. Если бы я предоставил Котте[3088] и Варрону рассуждать друг с другом, как ты советуешь в последнем письме, я был бы безмолвным действующим лицом.

4. Это приятно получается при действующих лицах древности, как сделал и Гераклид[3089] во многих, и я в шести книгах «О государстве». Есть также мои три книги «Об ораторе», о которых я очень высокого мнения. И в них действующие лица таковы, что мне следовало молчать; ведь говорят Красс, Антоний, старик Катул, брат Катула Гай Юлий, Котта, Сульпиций. Эта беседа ведется в мои детские годы, так что я не мог бы принять участие. Но то, что я написал в настоящее время, — в духе Аристотеля, причем высказывания прочих вводятся так, что первенство остается за ним самим. Пять книг «О пределах»[3090] я составил так, что эпикурейские мнения я отдал Луцию Торквату, стоические — Марку Катону, перипатетические — Марку Писону. Я думал, что это не станет предметом ревности, так как все они умерли.

5. В этих «Академиках» я, как ты знаешь, вел беседы с Катулом, Лукуллом, Гортенсием; они, разумеется, не соответствовали действующим лицам, так как были слишком учеными и, казалось, никогда им даже не снились. Поэтому, как только я прочел твое письмо насчет Варрона, я схватил, словно ниспосланное Гермесом[3091]. Это более всего подходило к тому роду философии, которым он, мне кажется, больше всего восхищается, и к этой роли, так что я не стал стараться о том, чтобы защищаемое мною мнение казалось преобладающим. Ведь взгляды Антиоха чрезвычайно убедительны; точно выраженные мной, они обладают остротой Антиоха, блеском моей речи, если только какой-либо присущ мне. Но ты еще и еще взвесь, следует ли отдать эти книги Варрону. У меня есть кое-какие возражения; но это при встрече.

DCXXXVII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIII, 21, §§ 4—7]

Арпинская усадьба, 30 июня или 1 июля 45 г.

4. Скажи мне, ты хочешь сначала издать без моего распоряжения[3092]? Этого даже Гермодор не делал — тот, который обыкновенно распространял книги Платона, откуда и «речами Гермодор...»[3093]. Как? Неужели ты считаешь правильным послать это кому-либо раньше, чем Бруту, к которому я, по твоему совету и обращаюсь? Ведь Бальб написал мне, что он переписал у тебя пятую книгу «О пределах», в которой я изменил, правда, не многое, но все-таки кое-что. Однако ты поступишь правильно, если задержишь остальные, чтобы и у Бальба не было неисправленного и у Брута — устаревшего. Но об этом достаточно, чтобы не показалось, будто я стараюсь из-за малого. Впрочем, именно теперь для меня величайшее — это; и, в самом деле, что другое? То, что я, по твоему совету, написал для Варрона[3094], я так спешу послать, что уже послал в Рим для переписки. Если захочешь, ты немедленно получишь это. Ведь я написал переписчикам, чтобы твоим была предоставлена возможность переписать, если ты захочешь. Ты это задержишь у себя, пока я сам не увижу тебя. Обычно ты делаешь это внимательнейшим образом, раз я сказал тебе.

5. Как это я раньше упустил тебе сказать? Цереллия, видимо, горя рвением к философии, прекрасно переписала с твоих[3095]; эти самые книги «О пределах» у нее имеются. Но я подтверждаю тебе (ведь я могу ошибаться как человек) — от моих[3096] она не получала; ведь они были всегда у меня на глазах. Более того, они были так далеки от того, чтобы написать в двойном количестве; они с трудом закончили по одной книге. Но со стороны твоих не нахожу никакого проступка и хочу, чтобы ты думал так же; ведь я забыл сказать, что я еще не хочу, чтобы книги вышли в свет. О, как долго о пустяках! Ведь о деле мне нечего сказать.

6. Насчет Долабеллы я согласен с тобой. Сонаследники, как ты пишешь, — в тускульской усадьбе[3097]. Что касается приезда Цезаря, то Бальб писал мне — не раньше секстильских календ. Что касается Аттики, — прекрасно, что все легче и легче и что она переносит весело.

7. Ты пишешь о том моем замысле, в котором я тебе ни в чем не уступаю[3098]; то, что знаю, весьма одобряю — человека, дом, средства. Главное — это то, что его самого я не знаю, но слышу похвальное, недавно и от Скрофы. К тому же — если это имеет какое-нибудь отношение к делу — он даже благороднее, чем его отец[3099]. Итак, при встрече, и я, по крайней мере, склонен одобрить. К тому же, как ты, полагаю, знаешь, я люблю его отца даже более, чем не только ты, но даже чем он сам знает, притом и по заслугам и уже давно.

DCXXXVIII. Луцию Папирию Пету, в Неаполь

[Fam., IX, 22]

Рим, июль 45 г.

Цицерон Пету.

1. Люблю скромность в речах, другие больше — свободу. Однако же последнее было мнением Зенона[3100], человека, клянусь, умного, хотя у нашей Академии и великий спор с ним. Но, как я говорю, стоики полагают, что каждую вещь следует называть ее именем[3101]. Ведь они рассуждают так: нет ничего непристойного, ничего позорного в выражении. Ведь если в непристойности и есть какой-нибудь срам, он либо в вещи, либо в слове; третьего нет. В вещи его нет; поэтому о самой вещи рассказывается не только в комедиях, как тот в «Демиурге»[3102].

...«только что случайно

ты знаешь кантик[3103], помнишь Росция[3104] —

голым так меня пустила»...

вся речь иносказательна, а на деле более бесстыдна; но также в трагедиях; и в самом деле, что означает известное:

«Что за женщина одна, —

что, говорю я, означает, —

Двух на ложе пустит?[3105]».

Что означает:

«Фер, на ложе это Он осмелился взойти?»[3106].

Что означает:

«Девой встарь меня Юпитер против воли взял насильно?»[3107].

«Взял» — хорошо, а означает оно то же самое, но другого никто бы не потерпел.

2. Итак, ты видишь, что, хотя вещь одна и та же, ничто не кажется позорным, раз слова не таковы. Таким образом, дело не в вещи, гораздо меньше в словах. Ведь если то, что обозначается словом, не позорно, то слово, которое обозначает, быть позорным не может. Задний проход ты называешь чужим именем; почему не его собственным[3108]! Если оно позорно, не называй даже чужим; если нет — лучше его собственным. Хвост древние называли penis, отсюда, ввиду сходства, penicillus [кисть]. Но ныне «penis» относится к непристойностям. «Однако знаменитый Писон Фруги[3109] в своих «Летописях» жалуется, что молодые люди преданы penis’у». То, что ты называешь в письме своим именем, тот — более скрыто, penis’ом. Но так как это делают многие, оно стало столь непристойным, как то слово, которым ты воспользовался. А то, что обычно говорится: «Когда мы хотели тебя встретить»[3110], — разве это непристойно? Помню, красноречивый консуляр сказал в сенате: «Назвать ли мне эту вину большей или ту?»[3111]. Мог он непристойнее? «Нет, — говоришь ты, — ведь он так не думал». Итак, дело не в слове; но я доказал, что — не в вещи; следовательно, ни в чем.

3. «Приложить старание насчет детей» — как безупречно говорится! Даже отцы просят сыновей; название этого старания они не осмеливаются сказать. Сократа обучал игре на лире знаменитейший музыкант. Его звали Коннусом[3112]. Разве ты это считаешь непристойным? Когда мы говорили «по три» [terni], мы не говорим ничего срамного; а когда «по два» [bini], — непристойно[3113]. «Для греков», скажешь ты. Следовательно, в слове нет ничего, раз я и знаю по-гречески и все-таки говорю тебе «по два». И ты это делаешь, как будто я сказал по-гречески, не по-латински. Рута и мента[3114] — и то и другое прилично; хочу назвать мяту уменьшительным, как говорят «рутула», — нельзя[3115]. «Bella tectoriola»; так назови таким образом также «pavimenta»[3116]; не можешь. Итак, ты видишь, что нет ничего, кроме нелепостей? Что позора нет ни в слове, ни в вещи, таким образом нигде[3117].

4. Итак, мы вкладываем непристойное содержание в безупречные слова. Как? Не безупречное ли слово «divisio». ? Но ему присуще непристойное, чему соответствует «initerscapedo»[3118]. Итак, разве это непристойно? Однако мы поступаем смешно. Если мы говорим: «Он удавил отца»[3119], предварительно не приносим извинения; если же что-нибудь насчет Аврелии или Лоллии, предварительно следует принести извинение. И даже пристойные слова уже становятся непристойными. «Battuit», говорит он, бесстыдно; «depsit» — гораздо бесстыднее[3120]; однако ни одно, ни другое не непристойно. Всё полно глупцов[3121]. «Testes» самое безупречное слово в суде; в другом месте — не слишком[3122]. Но «colei Lanuvini» — безупречно; «Cliternini» не безупречно[3123]. Как? Сама вещь то безупречна, то позорна. «Suppedit»[3124] — срам. Будет человек наг в бане — не упрекнешь. Вот учение стоиков: мудрый скажет напрямик.

5. Как много из-за одного твоего слова[3125]! Что ты по отношению ко мне осмеливаешься на всё, приятно. Я же сохраняю и сохраню (ведь так я привык) скромность Платона. Поэтому я написал тебе иносказательно то, о чем стоики говорят вполне открыто. Но, по их словам, испускать ветры следует так же свободно, как и отрыгивать. Итак, почет — в мартовские календы[3126]. Люби меня и будь здоров.

DCXXXIX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIII, 20]

Арпинская усадьба, 2 или 3 июля 45 г.

1. От Цезаря я получил письмо с утешением, отправленное в канун майских календ из Гипсала[3127]. Что обнародовано насчет увеличения Рима[3128], я не понял; я очень хотел бы это знать. Что Торквату приятны мои услуги, легко допускаю и не перестану умножать их[3129].

2. К речи о Лигарии прибавить насчет жены и падчерицы Туберона я и не могу уже (ведь она разошлась) и не хочу оскорблять Туберона[3130]; ведь он удивительный любитель обвинять. Театр у тебя был, во всяком случае, прекрасный[3131].

3. Хотя я и очень легко чувствую себя в этом месте, тем не менее жажду видеть тебя. Поэтому приеду, как я решил. Брата ты, я думаю, встретил. Поэтому очень хочу знать, что ты сделал.

4. Насчет молвы[3132] совсем не беспокоюсь; впрочем, я тебе тогда глупо написал «нисколько не лучше»; ведь нечего беспокоиться. А видишь, как по-философски следующее: «в течение всей своей жизни никто не должен ни на ноготь отступать от чистой совести»? Или ты полагаешь, что я понапрасну держу это[3133] в руках? Я не хотел бы, чтобы ты был огорчен тем, что это не имело значения. Ведь я снова возвращаюсь туда же. Ты думаешь, что я во всем этом забочусь о чем-либо другом, кроме того, чтобы не быть по отношению к ней небрежным[3134]. Я, разумеется, стараюсь, чтобы было видно, что я держусь своих решений. «Ведь им не...»[3135]. Мне хотелось бы быть в силах так переносить домашние дела, как презирать то. Но ты считаешь, что я захотел чего-то, что не было совершенно? Свое мнение, разумеется, нельзя высказывать; тем не менее не могу не одобрить того, что тогда было сделано, и все-таки прекрасно могу не беспокоиться, как я и поступаю. Но слишком много о пустяках.

DCXL. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIII, 22]

Арпинская усадьба, 4 июля 45 г.

1. Насчет Варрона[3136] я не без причины так настоятельно спрашиваю твое мнение. У меня кое-какие возражения, но о них при встрече. Тебя же я вплел с величайшей радостью и буду это делать чаще. Ведь из твоего последнего письма я впервые узнал, что ты не против этого.

2. Насчет Марцелла[3137] Кассий написал мне раньше, Сервий — все подробности. О несчастье! Возвращаюсь к первому.

3. Предпочитаю, чтобы мои сочинения были только у тебя, но чтобы они отдавались на сторону тогда, когда мы оба признаем нужным. Я и не ставлю в вину твоим переписчикам, и не осуждаю тебя, и тем не менее написал тебе кое-что другое, — что у Цереллии есть кое-что, которое она могла получить только от тебя. Бальба же, как я понимал, следовало удовлетворить; я только не хотел, ни чтобы Бруту было дано устаревшее, ни чтобы Бальбу — начатое[3138]. Как только увижу тебя, пошлю Варрону, если ты признаешь нужным. Но почему я колебался, ты узнаешь, когда я увижу тебя.

4. Весьма одобряю, что ты взыскиваешь переведенные на меня долги[3139]. Огорчаюсь, что ты мучаешься из-за имения Овии. Что касается нашего Брута, — очень досадно, но такова жизнь. Женщины же[3140] — едва ли достаточно добры, раз они негодуют, хотя обе послушны долгу. Требовать денег от писца Туллия у тебя не было основания; ведь я поручил бы тебе, если бы оно было. Ему ничего не внесено во исполнение обета, но у него есть кое-что мое[3141]; это я и решил обратить на это дело[3142]. Поэтому и я правильно сказал тебе, где они, и он в разговоре с тобой справедливо отрицал. Но я сам немедленно доберусь до этих самых денег. Полного одобрения роще я у людей не нахожу[3143], так как она несколько заброшенная, но это понятно. Однако и это — как ты найдешь нужным, так как всё зависит от тебя. Я приеду, как я решил. О, если бы и ты в тот же день! Но если что-нибудь помешает (ведь есть многое), то обязательно на другой день. Ведь сонаследники: ими я, если не поможет твое лукавство, могу быть уничтожен. Вот уже во втором письме ты мне ни слова об Аттике. Но именно это и подает мне наилучшую надежду; обвиняю в одном — не тебя, а ее: ни даже привета. Но ты и ей и Пилии — самый большой и все-таки не давай ей понять, что я сердит. Письмо Цезаря посылаю — на случай, если ты не читал его.

DCXLI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIII, 33, §§ 4—5]

Тускульская усадьба, 9 июля 45 г.

4. Мы говорили о Варроне; волк в басне[3144]. Ведь он приехал ко мне и как раз в такое время, что его следовало задержать. Но я повел себя так, что не «разорвал пенулы»[3145] (ведь я помню твое выражение): и многие присутствовали и я не был подготовлен. Что за дело? Немного погодя — Гай Капитон с Титом Карринатом; их пенулы я едва коснулся, однако они остались, и случилось прекрасно: Капитон случайно заговорил об увеличении Рима — от Мульвиева моста Тибр направляется вдоль Ватиканских холмов, Марсово поле застраивается, а то Ватиканское поле становится как бы Марсовым полем. «Что ты, — говорю, — а я — на торги, чтобы купить, если удастся, сады Скапулы». «Не вздумай, — говорит, — так как этот закон будет проведен; ведь хочет Цезарь». Со слухом я легко мирился, но огорчаюсь тем, что это происходит. А ты что окажешь? Впрочем, к чему я спрашиваю? Ты знаешь старание Капитона разузнавать новости; он не уступает Камиллу[3146]. Итак, ты сообщишь мне насчет ид[3147]. Ведь это и заставляло меня приехать[3148]. К этому я присоединил прочее, которое я, однако, легко смогу устроить двумя или тремя днями позже. Я все-таки совсем не хочу, чтобы ты изнемогал в дороге; более того, Дионисию прощаю[3149].

5. Ты пишешь насчет Брута; я сделал так, чтобы по отношению ко мне он не был связан. Ведь вчера я написал ему, что его содействие в иды[3150] мне не нужно.

DCXLII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIII, 23]

Тускульская усадьба, 10 июля 45 г.

1. На твое утреннее письмо я тотчас ответил вчера; теперь отвечаю на вечернее. Я бы предпочел, чтобы Брут меня вызвал[3151]. И это было бы более подходящим, раз ему предстоит поездка — и неожиданная и дальняя[3152], и, клянусь, теперь, когда я сражен так, что совсем не могу жить вместе (ведь ты, конечно, понимаешь, на чем более всего зиждется совместная жизнь), я легко примирился бы с тем, чтобы мы были вместе именно в Риме, а не в тускульской усадьбе.

2. Книги, посвященные Варрону[3153], не задержались; ведь они закончены, как ты видел; только устраняются ошибки переписчиков. Насчет этих книг я, как ты знаешь, колебался, но ты решишь. Те, какие я посылаю Бруту[3154], также в руках у переписчиков.

3. Выполни мои поручения, как ты пишешь. Впрочем, по словам Требация, все прибегают к этому удержанию[3155]. Что они, по твоему мнению, сделают[3156]? Дом ты знаешь[3157]. Поэтому закончи путем уступок. Трудно поверить, как мало я забочусь об этом. Подтверждаю тебе всяческими заверениями (пожалуйста, верь мне в этом) — мои владеньица доставляют мне больше неприятностей, нежели удовольствия. Ведь я больше скорблю от того, что мне некому их передать[3158], нежели радуюсь, что у меня есть, чем пользоваться. Но Требаций рассказывал, что он это сказал тебе, ты же, пожалуй, побоялся, что мне будет неприятно узнать. Это, право, было проявлением твоей доброты, но, верь мне, я о том уже не беспокоюсь. Поэтому вступи в разговоры, и взрежь, и заверши, и, говоря с Поллой, считай, будто говоришь с известным Сцевой[3159], и не думай, будто те, кто обычно домогается того, чего не должны, сделают уступку в том, что они должны. Позаботиться только насчет срока[3160], но и об этом по-хорошему.

DCXLIII. От Публия Ватиния Цицерону, в Италию

[Fam., V, 9]

Лагерь под Нароной[3161], 11 июля 45 г.

Император Ватиний[3162] шлет привет своему Цицерону.

1. Если ты здравствуешь, хорошо; я здравствую. Если ты верен своему обыкновению покровительствовать как патрон, к тебе как клиент обращается Публий Ватиний, который просит судебной защиты. Ты, полагаю, не отвергнешь окруженного почетом[3163], чье дело ты взял на себя, когда он был в опасности[3164]. Что же касается меня, то кого мне избрать и призвать, как не того, под чьей защитой я научился побеждать? Опасаться ли мне что тот, кто ради моего спасения пренебрег союзом могущественных людей[3165], ради моего почета не повергнет и не сокрушит хулу и зависть людей мелких и недоброжелательных[3166]? Поэтому, если, по своему обыкновению, ты любишь меня, возьми на себя все мое дело и считай, что как ни велико это бремя и одолжение, тебе, ради моего достоинства, следует взять их на себя и поддерживать. Ты знаешь, что моя удача каким-то образом находит недоброжелателей, хотя я, клянусь, и не заслужил этого. Но какое значение это имеет, если оно все-таки случается в силу какого-то рока? Если кто-нибудь захочет повредить моему достоинству[3167], прошу тебя проявить свое обычное благородство, защищая меня в мое отсутствие. Копию донесения о своих действиях, которое я послал сенату, я для тебя переписал ниже.

2. Мне говорят, что твой беглый раб-чтец[3168] находится у вардеев; насчет него ты ничего не поручал мне; тем не менее я наперед приказал разыскивать его на суше и на море. И я, конечно, найду тебе его; разве только он убежал в Далмацию; все-таки я когда-нибудь отрою его и оттуда. Относись ко мне с приязнью. Будь здоров. За четыре дня до квинтильских ид, из лагеря, из Нароны.

DCXLIV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIII, 24; 25, § 1]

Тускульская усадьба, 11 июля 45 г.

Почему Гермоген Клодий говорит мне, что Андромен сказал ему, будто он видел Цицерона в Коркире? Ведь я считал, что ты слыхал об этом. Так даже ему ни письма? Или он его не видел? Итак, дашь мне знать.

Что мне ответить тебе насчет Варрона[3169]? Четыре свитка в твоем распоряжении. Что ты сделаешь, то я одобрю. И все-таки я не стыжусь троянцев[3170]? В самом деле, почему? Но я больше опасался, в какой мере он одобрит то дело. Но раз ты берешь это на себя, — на другое ухо[3171].

(25) 1. Насчет удержания[3172] я написал в своем ответе на твое тщательно написанное письмо. Итак, ты заверишь и притом без какого-либо колебания и отказа. Сделать это и должно и нужно.

DCXLV. Марку Теренцию Варрону

[Fam., IX, 8]

Тускульская усадьба, 11 или 12 июля 45 г.

Цицерон Варрону.

1. Хотя даже народ склонен требовать дар[3173], хотя его и посулили, только тогда, когда он возбужден, все же ожидание обещанного тобой[3174] заставляет меня напомнить тебе, не потребовать. Однако я послал тебе четыре напоминания, не особенно скромные[3175]. Ведь ты, конечно, знаешь лицо младшей Академии[3176], — и вот, из ее среды я и послал, побудив их, причем они, я опасаюсь, пожалуй, потребуют от тебя; я же поручил им попросить. Я вообще уже давно ждал и сдерживался, чтобы не написать тебе что-нибудь раньше, чем получу что-нибудь[3177], — чтобы быть в состоянии воздать тебе возможно более сходным даром. Но так как ты пишешь медленнее, то есть, как я объясняю, тщательнее, то я не мог удержаться, чтобы не объявить о нашем союзе в занятиях и дружбе сочинением в таком роде, в каком я могу[3178].

Итак, я сочинил беседу между нами, происходящую в кумской усадьбе, когда вместе с нами был Помпоний[3179]. Тебе я предоставил точку зрения Антиоха, которую ты одобряешь, как я, мне казалось, понял; себе я взял точку зрения Филона[3180]. Считаю, что ты, когда прочтешь, удивишься, что мы говорим друг с другом о том, о чем никогда не говорили. Но ты знаешь особенности диалогов.

2. Но впоследствии, мой Варрон, если покажется нужным, — возможно обстоятельнее также о себе, друг с другом; поздно, быть может, но пусть вину несет судьба государства за предшествующее время[3181]; за настоящее мы должны ручаться сами.

О, если бы мы могли предаваться этим совместным занятиям при спокойных обстоятельствах и при каком-то, если не хорошем, то, по крайней мере, определенном государственном строе! Впрочем, даже тогда какие-нибудь другие соображения доставили бы нам почетные заботы и дела. Но почему бы нам теперь хотеть жить без них[3182]? Для меня это едва ли возможно при их наличии, — а с утратой их — совсем невозможно. Но об этом при встрече и не раз. Желаю, чтобы твое переселение и покупка[3183] окончились счастливо, и одобряю твое решение насчет этого. Береги здоровье.

DCXLVI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIII, 25, §§ 2—3]

Тускульская усадьба, 12 июля 45 г.

2. Насчет Андромена я подумал так, как ты пишешь; ведь ты бы знал и сказал мне[3184]. Однако о Бруте ты пишешь мне, а о себе ничего. Но когда он, по-твоему[3185]? Ведь я в Рим — в канун ид. Бруту я хотел написать так (но так как ты пишешь, что ты прочитал, я, быть может, был несколько неясен): я понял из твоего письма его нежелание, чтобы я теперь приезжал в Рим как бы для его сопровождения. Но так как мой приезд уже близок, постарайся, прошу, чтобы иды[3186] нисколько не помешали ему с удовольствием провести время в тускульской усадьбе. Ведь я в нем не буду нуждаться при торгах (отчего в таком деле не достаточно одного тебя?), но я хотел его присутствия для составления завещания, что я теперь предпочитаю в другой день[3187], чтобы не показалось, будто я приехал в Рим с этой целью. Итак, я написал Бруту именно то, что считал, — что в иды совсем не нужно. Потому, пожалуйста, распорядись всем этим так, чтобы даже в какой-нибудь мелочи не создать неудобств для Брута.

3. Но почему, наконец, ты страшишься моего распоряжения отдать книги Варрону под твоей ответственностью[3188]? Если ты и теперь колеблешься, извести меня. Ведь нет ничего изящнее их. Я стою за Варрона, особенно раз он желает; но он, как ты знаешь,

Взметчивый муж: и невинного вовсе легко обвинит он[3189].

Я так часто представляю себе выражение его лица, когда он, возможно, жалуется хотя бы на то, что моя точка зрения в этих книгах защищена красноречивее, нежели его, чего, клянусь, нет, как ты поймешь, если когда-нибудь приедешь в Эпир[3190]; ведь теперь я отступаю перед письмами Алексиона[3191]. Тем не менее не теряю надежды снискать одобрение Варрона, и раз я понес расход на большие листы[3192], легко допускаю, чтобы это удержалось; но — еще и еще говорю — пусть это произойдет под твоей ответственностью. Поэтому, если ты несколько сомневаешься, перейду к Бруту[3193]: ведь и он последователь Антиоха. О, порхающая и подобная себе самой Академия — то сюда, то туда! Но, прошу, мое письмо к Варрону[3194] очень тебе понравилось? Пусть постигнет меня беда, если я когда-нибудь затрачу такой труд на что-либо. Ведь я диктовал даже не Тирону, который обычно схватывает целые периоды, а Спинфару по слогам.

DCXLVII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIII, 35; 36]

Тускульская усадьба, 13 июля 45 г.

1. О недостойное дело! Твой единоплеменник[3195] расширяет город, который он за эти два года впервые увидел, и ему показался недостаточно большим город, который мог бы вместить даже его[3196]. Итак жду твоего письма об этом.

2. Ты пишешь, что ты — Варрону, как только он приедет[3197]. Итак, они уже отправлены, и у тебя нет свободы действий. О, если бы ты знал, с какой ответственностью для тебя! Или, быть может, тебя остановило мое письмо; разве только ты еще не читал его, когда писал свое последнее. Итак, хочу знать, как обстоит дело.

3. Что касается дружбы Брута и вашей прогулки, то, хотя ты и не сообщаешь мне ничего нового, но то же, что часто, — я все-таки слышу это тем охотнее, чем чаще это бывает, и мне тем приятнее, что ты радуешься этому, и оно тем вернее, что говорится тобой.

DCXLVIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIII, 43]

Тускульская усадьба, 14 июля 45 г.

Да, я пользуюсь отсрочкой[3198], и ты поступил чрезвычайно любезно, сообщив мне и притом так, чтобы я получил письмо в то время, когда я не ждал, и написав его во время игр[3199]. Мне, правда, следует кое-что сделать в Риме, но я займусь этим через два дня.

DCXLIX. Гаю Торанию, в Коркиру

[Fam., VI, 20]

Тускульская усадьба, июль 45 г.

Цицерон Торанию привет.

1. За три дня до этого я дал письмо к тебе рабам Гнея Планция[3200]; поэтому теперь буду более краток, и как раньше я тебя утешал, так и в настоящее время буду советовать. Считаю самым полезным для тебя ожидать там же, пока ты не сможешь знать, что тебе следует делать. Ведь помимо опасности долгого зимнего морского плавания, при крайне малом числе гаваней, которой ты избегнешь, не последнее значение имеет даже то, что ты можешь немедленно выехать оттуда, как только услышишь что-нибудь определенное. Кроме того, у тебя нет оснований желать встречи с прибывающими[3201]. Кроме того, опасаюсь многого, о чем я беседовал с нашим Килоном.

2. Что еще? При этих несчастьях ты не мог быть в более подходящем месте, из которого ты мог бы легче и свободнее всего двинуться, куда бы ни понадобилось. Если он[3202] возвратится вовремя, ты будешь здесь; если же (ведь многое может случиться) какое-либо обстоятельство или помешает ему или задержит его, ты будешь там, где ты можешь знать всё. Решительно стою за это.

3. Что касается остального, то, как я часто советовал тебе в письмах, так, пожалуйста, и будь уверен в том, что в этом деле тебе бояться нечего, кроме общей участи государства; хотя она и тяжелейшая, тем не менее мы прожили так и находимся уже в таком возрасте, что мы должны храбро переносить все, что бы ни случилось с нами не по нашей вине[3203]. Здесь все твои здравствуют и, в своей глубокой преданности, тоскуют по тебе, любят и почитают тебя. Ты же береги здоровье и не двигайся оттуда необдуманно.

DCL. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIII, 44]

Тускульская усадьба, 20 или 21 июля 45 г.

1. О приятное твое письмо! Впрочем, шествие[3204] противное; тем не менее знать всё — не противно, даже насчет Котты[3205]. Но народ прекрасен, раз из-за дурного соседа[3206] не рукоплещут даже Победе. Брут был у меня; он очень стоял за то, чтобы я кое с чем к Цезарю[3207]. Я согласился, но шествие пугает меня.

2. Ты все-таки решился отдать Варрону[3208]! Жду его суждения. Но когда он прочтет? Насчет Аттики одобряю. Есть кое-что даже в том, что на душе легче как благодаря зрелищу, так и благодаря мысли и молве о том, что это — религиозный обряд.

3. Пожалуйста, пришли ко мне Котту; Либон со мной, а ранее был Каска[3209]. На основании слов Тита Лигария Брут сообщил мне, что в речи о Лигарии призыв к Луцию Корфидию — ошибка с моей стороны. Но это, как говорят, ошибка памяти[3210]. Я знал, что Корфидий очень близок к Лигариям, но он, вижу я, умер раньше. Поэтому, прошу, поручи Фарнаку, Антею, Сальвию[3211] удалить это имя из всех книг.

DCLI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIII, 34]

Астурская усадьба, 28 июля 45 г.

В Астуру я приехал вечером за семь дней до календ. Ведь я три часа отдыхал в Ланувии, чтобы избежать жары. Если не будет обременительно, устрой, пожалуйста, чтобы до нон мне не понадобилось приезжать туда (ты можешь это через Эгнация Максима); главное — закончи с Публилием в мое отсутствие[3212]. Какая молва об этом, — напишешь.

Охоч народ до сплетен этаких[3213].

Клянусь, не думаю; и в самом деле, это была надоевшая басня, но я хотел заполнить страницу. О чем еще? Ведь я сам буду с тобой, разве только ты на сколько-нибудь оттянешь. Ведь я пишу тебе из садов.

DCLII. Квинту Лепте, в Рим

[Fam., VI, 19]

Астурская усадьба, июль 45 г.

Цицерон Лепте.

1. Радуюсь, что Макула[3214] исполнил свой долг; его фалернская усадьба всегда казалась мне удобной, как заезжий двор, если только в ней достаточно крова для приема моих спутников. В прочих отношениях место не противно мне, но я не потому покину твою петринскую усадьбу[3215]; ведь усадьба и приятное расположение достойны продолжительного пребывания, а не заезда.

2. Насчет некоторого попечения о царских дарах[3216] я говорил с Оппием. Ведь Бальба я не видел после твоего отъезда: он страдает такими болями в ногах, что не хочет посещений. Как мне кажется, ты поступил бы благоразумнее, если бы вообще не старался обо всем деле. Ведь того, чего ты хочешь достигнуть ценой этого труда, ты никак не достигнешь. Ведь приближенных такое множество, что скорее выскочит кто-нибудь из них, чем будет доступ для нового, особенно если он не принесет ничего, кроме старания, по поводу которого тот[3217] — если только он об этом будет знать — сочтет, что оказал услугу, а не принял ее. Но все же кое-что буду иметь в виду, — на что может быть надежда. Иначе, считаю я, не только не следует добиваться, но даже следует избегать. В Астуре думаю пробыть дольше, пока он[3218], наконец, не приедет[3219]. Будь здоров.

DCLIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XII, 9]

Астурская усадьба, 27 июля 45 г.

Право, я жил бы здесь с удовольствием и с каждым днем — большим, не будь той причины, о которой я написал тебе в последнем письме[3220]. Не было бы ничего приятнее этого уединения, если бы несколько не мешал сын Аминты[3221]. О противная, бесконечная болтовня! Что касается прочего, будь уверен — ничто не может быть приятнее усадьбы, берега, вида на море, холмов, всего этого. Но и это не заслуживает более длинного письма, и мне не о чем писать, и клонит ко сну.

DCLIV. Марку Туллию Тирону, в Рим

[Fam., XVI, 22]

Астурская усадьба, 27 июля 45 г.

Туллий шлет большой привет Тирону.

1. На основании твоего письма надеюсь, что тебе лучше; во всяком случае желаю этого. Старайся всячески способствовать этому и не вздумай подозревать, что ты поступаешь против моего желания, раз ты не со мной: ты со мной, если заботишься о себе. Поэтому предпочитаю, чтобы ты служил своему здоровью, а не моим глазам и ушам; ведь хотя я охотно и вижу и слушаю тебя, тем не менее это будет гораздо приятнее, если ты будешь здоров.

Я здесь живу праздно, так как сам ничего не пишу; но читаю очень охотно. Ты там покажешь, если переписчики не поймут чего-либо, написанного моей рукой. Вообще трудна одна вставка, которую я даже сам обычно нелегко читаю, — о Катоне в четырехлетнем возрасте[3222]. Насчет триклиния[3223] позаботься, как ты и поступаешь. Терция будет присутствовать, только бы не был приглашен Публий[3224].

2. Тот твой Деметрий вообще никогда не был Фалерским, но теперь он вполне Беллиен[3225]. Поэтому назначаю тебя заместителем; ты будешь наблюдать за ним. «Хотя», «тем не менее», «что касается их»[3226]... прочее ты знаешь. Однако, если у тебя будет разговор с ним, напишешь мне, чтобы у меня появилось содержание для письма и чтобы я прочел возможно более длинное твое письмо. Береги, мой Тирон, здоровье. Ты не можешь сделать ничего более приятного мне, чем это.

DCLV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XII, 10]

Астурская усадьба, 28 июля 45 г.

Клянусь, дурно насчет Афаманта[3227]. Но твою скорбь, хотя она и человеческая, все-таки следует всячески умерять. Для утешения есть много путей, но вот самый подходящий: пусть разум доставит то, что должно доставить время[3228]. Но позаботимся об Алексиде[3229], подобии Тирона, которого я отослал больным в Рим, и если на холме[3230] есть что-нибудь заразное, переведем его ко мне с Тисаменом. Вся верхняя часть дома свободна, как ты знаешь. Считаю это очень важным обстоятельством.

DCLVI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIII, 21, §§ 1—3]

Астурская усадьба, 29 июля 45 г.

1. Гирцию я отправил очень большое письмо, которое я недавно написал в тускульской усадьбе. На это, которое ты мне прислал[3231], отвечу в другой раз. Теперь предпочитаю другое.

2. Что могу я сделать для Торквата, если не узнаю чего-нибудь от Долабеллы[3232]? Как только узнаю, вы немедленно будете знать. Жду от него письмоносцев сегодня или, самое большее, завтра; как только они приедут, они будут посланы к тебе. От Квинта жду ответа. Ведь я, выезжая из тускульской усадьбы за семь дней до календ, как ты знаешь, послал к нему письмоносцев.

3. Теперь — чтобы вернуться к делу[3233] — то твое выражение «замедлять», которое раньше весьма мне улыбнулось, мне очень не нравится. Ведь это чисто матросское слово. Хотя я и знал это, но я полагал, что весла задерживаются, после того как гребцы получили приказание замедлить. Что это не так, я узнал вчера, когда к моей усадьбе причаливал корабль. Ведь они не задерживают, но гребут иным образом. Это очень далеко от воздержания. Поэтому постарайся, чтобы в книге было так, как было раньше. Скажешь это же Варрону, если он случайно изменил. Нет ничего лучшего, чем у Луцилия:

Сдерживай чаще коней подобно крутому вознице.

А Карнеад[3234] защиту кулачного бойца и сдерживание коней возницей всегда уподобляет воздержанию. Но замедление со стороны гребцов заключает в себе движение, и даже более сильное, — от гребли, направляющей корабль в сторону кормы. Видишь, насколько внимательнее я отношусь к этому, чем к слуху или к Поллиону[3235]. Насчет Пансы также, если что-нибудь более определенное (ведь я уверен, что сделано открыто); насчет Критония — если что-нибудь есть; но во всяком случае — насчет Метелла и Бальбина[3236].

DCLVII. Марку Туллию Тирону, в Рим

[Fam., XVI, 17]

Астурская усадьба, 29 июля 45 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет Тирону.

1. Вижу, о чем ты стараешься: ты хочешь, чтобы и твои письма были включены в свитки. Но послушай, ты, который склонен быть каноном моих писаний, — откуда это столь несовершенное «верно служить здоровью»? Откуда в этом месте пришло «верно»? У этого слова собственное жилище — в обязанности, переселения в чужое — многочисленны; ведь верным может быть названо и учение, и дом, и наука, и даже поле, только бы, как полагает Феофраст, перенесение[3237] было с соблюдением меры. Но об этом при встрече.

2. Деметрий[3238] ко мне приехал; от его сопровождения я избавился достаточно умело. Ты, очевидно, не мог увидеться с ним. Он приедет завтра; следовательно, увидишься. Ведь я думаю отсюда послезавтра утром. Твое здоровье очень тревожит меня, но служи ему и делай всё. Считай, что тогда ты со мной, что тогда ты воздаешь мне самым щедрым образом. Что ты оказал содействие Куспию[3239], мне приятно. Ведь я отношусь к нему очень благожелательно. Будь здоров.

DCLVIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIII, 47b]

Астурская усадьба, 30 июля 45 г.

1. Лепид вчера вечером прислал мне письмо из Анция (он был там); ведь он владеет домом, который я продал. Он настоятельно просит меня быть в календы в сенате[3240]: я сделаю очень приятное и ему и Цезарю. Со своей стороны считаю, что это не имеет значения: ведь Оппий, пожалуй, сказал бы что-нибудь тебе, так как Бальб болен[3241]. Тем не менее я предпочел приехать понапрасну, а не дать заметить мое отсутствие, если бы я был нужен. Я сожалел бы впоследствии. Итак, сегодня в Анции, завтра до полудня дома. Если ты ничем не связан, пожалуйста, будь у меня с Пилией в канун календ.

2. Надеюсь, с Публилием ты закончил[3242]. Я, по крайней мере, в календы возвращаюсь в тускульскую усадьбу; ведь я предпочитаю, чтобы все переговоры с ними происходили в мое отсутствие. Посылаю тебе письмо брата Квинта, правда, не отвечающее с достаточной добротой на мое письмо; всё же оно должно удовлетворить тебя, как я действительно полагаю. Ты сам увидишь.

DCLIX. Марку Туллию Тирону, в Рим

[Fam., XVI, 19]

Тускульская усадьба, начало августа 45 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет Тирону.

Жду твоего письма о многом, тебя самого — гораздо больше. Отдай мне моего Деметрия[3243] и другое, если возможно что-нибудь хорошее. Насчет долга Ауфидия не даю тебе никакого совета; знаю — это заботит тебя. Но закончи, и если ты медлишь из-за этого дела, — принимаю объяснение; если это не удерживает тебя, лети сюда. Очень жду твоего письма. Будь здоров.

DCLX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIII, 48]

Тускульская усадьба, 2 августа 45 г.

1. Мне казалось, вчера я среди шума кое-что услышал, когда ты говорил, что приедешь в тускульскую усадьбу. О, если бы так! Еще раз — если бы! Впрочем, как тебе угодно.

Лепта просит меня примчаться, если ему что-нибудь будет нужно; ведь умер Бабуллий. Цезарь, я полагаю, наследует одну двенадцатую; впрочем, до сего времени — ничего; но Лепта — треть. Он однако опасается, что ему не будет дозволено получить наследство; совсем неразумно[3244]; тем не менее он опасается. Итак, если он призовет, примчусь; если нет — не раньше, чем будет необходимо.

2. Ты же отошли Поллекса, когда сможешь. Хвалебную речь в честь Порции[3245] посылаю тебе в исправленном виде. Я поспешил для того, чтобы — в случае, если бы посылалось Домицию сыну или Бруту, — было послано это. Если тебе будет удобно, пожалуйста, тщательно позаботься об этом и, пожалуйста, пришли мне хвалебные речи Марка Варрона и Оллия[3246], обязательно речь Оллия. Я, правда, прочитал ее, однако хочу вкусить еще раз; ведь я едва себе верю, что прочитал некоторые места.

DCLXI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIII, 37]

Тускульская усадьба, 2 августа 45 г.

1. Это второе письмо сегодня. Что касается долга Ксенона и эпирских 4 000 сестерциев, то не может быть ничего ни более выгодного, ни более подходящего, чем то, о чем ты пишешь[3247]. Об этом со мной так же говорил Бальб младший.

2. Нового совершенно ничего, кроме того, что Гирций сильнейшим образом поспорил из-за меня с Квинтом[3248]; последний повсюду неистовствует и больше всего на обедах — и много обо мне и снова переходит к отцу. Однако он ничего не говорит с такой уверенностью, как то, что мы крайне враждебны Цезарю, что доверять нам не следует, а меня даже следует остерегаться (это внушало бы страх, если бы я не видел, что царь[3249] знает, что у меня нет никакой твердости духа); мой же Цицерон подвергается терзаниям; но это, правда, по его мнению.

3. Радуюсь, что хвалебную речь в честь Порции[3250] я дал письмоносцу Лепты до того, как получил твое письмо. Итак, если ты любишь, позаботишься, чтобы она, если только будет послана, была послана Домицию и Бруту тем способом.

4. О гладиаторах, о прочем, что ты называешь носящимся по ветру[3251], ты будешь сообщать мне ежедневно. Если признаёшь нужным, обратись, пожалуйста, к Бальбу и Оффилию. Насчет объявления о торгах я, со своей стороны, говорил с Бальбом. Он соглашался — полагаю, у Оффилия все имеется в переписанном виде, имеется и у Бальба, — итак, Бальб соглашался на близкий срок в Риме; если Цезарь задержится, можно отложить, но он, видимо, приезжает. Итак, обдумай все в целом; Весторий ведь согласен[3252].

DCLXII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIII, 38]

Тускульская усадьба, около 4 августа 45 г.

1. Когда я перед рассветом писал против эпикурейцев[3253], я при том же масле и труде[3254] нацарапал кое-что тебе и отправил перед рассветом. Затем, когда я вместе с солнцем поднялся после нового сна, мне подали письмо от сына твоей сестры[3255], которое посылаю тебе; начало его — не без величайшего оскорбления; — но, быть может, он не вдумался[3256]. Однако говорится так: «Ведь все нехорошее, что только может быть сказано о тебе, я...». Он хочет, чтобы обо мне можно было сказать много нехорошего, но утверждает, что он не одобряет этого. Может ли быть что-либо более мерзкое, чем это? Прочее ты уже прочтешь — ведь я посылаю тебе — и будешь судить. Побужденный ежедневными и настойчивыми похвалами нашего Брута, которые, как очень многие известили меня, тот мне высказывает, он, я думаю, наконец, написал кое-что мне и тебе, и ты дашь мне знать об этом; ведь что он написал обо мне отцу, я не знаю. О матери — как любовно! «Я хотел, — говорит, — чтобы для меня сняли дом, чтобы я был с тобой возможно больше, и я написал тебе об этом; ты пренебрег; поэтому мы меньше будем вместе; ибо я не могу видеть твой дом; по какой причине, ты знаешь»[3257]. Отец говорил, что эта причина — ненависть к матери.

2. Теперь помоги мне, мой Аттик, советом, — «правдой ли на более высокую стену», то есть открыто ли мне презирать и отвергнуть этого человека, или хитрыми обманами; ведь как у Пиндара, так «у меня разум колеблется, сказать правду»[3258]. Вообще к моему нраву более подходит первое, но второе, пожалуй, — к обстоятельствам. Ты же считай, что я убежден в том же, в чем ты сам убедился. Со своей стороны, сильно опасаюсь, что буду застигнут в тускульской усадьбе[3259]. На людях[3260] это было бы более легким. Не в Астуре ли в таком случае? Что, если Цезарь неожиданно[3261]? Прошу, помоги мне советом. Поступлю так, как ты решишь.

DCLXIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIII, 39]

Тускульская усадьба, 5 августа 45 г.

1. О невероятная пустота! Отцу: «он лишается дома из-за матери»; матери — полное любви[3262]. А он уже размяк и говорит, что тот справедливо сердит на него.

2. Но я последую твоему совету; ведь ты, вижу я, стоишь за «хитрости»[3263]. В Рим приеду, раз ты находишь нужным, но против своего желания; ведь я очень увлекся писанием. «Брута, — говоришь ты, — на том же пути»[3264]. Разумеется; но не будь этого, то дело[3265] не заставило бы меня. Ведь он и приезжает не оттуда, откуда я бы предпочел[3266], и не отсутствовал долго, и ни строки мне. Тем не менее хочу знать, каков был для него итог всей поездки.

Книги, о которых я писал тебе ранее, пожалуйста, пришли и особенно Федра «О богах» и «О Палладе»[3267].

DCLXIV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIII, 40]

Тускульская усадьба, 7 или 8 августа 45 г.

1. Так ли? Брут сообщает, что он[3268] — к честным мужам? Благая весть. Но где они? Разве только он, пожалуй, повесится. Но он — как глупо[3269]! Итак, где то твое искусное произведение, которое я видел в Парфеноне — Агала и Брут[3270]? Но что делать ему? Прекрасно одно: «Даже виновник всего позора[3271] не отзывается хорошо о нашем[3272]». А я опасался, как бы Брут не был расположен к нему; ведь он так намекнул в том письме ко мне: «А я бы хотел, чтобы ты отведал чего-нибудь из россказней». Но при встрече, как ты пишешь.

2. Но что ты советуешь мне? Прилететь ли мне или остаться? Я зарылся в книги и не хочу принимать его[3273] здесь. К нему, как я слыхал, отец сегодня отправляется к Скалам[3274] в чрезвычайном раздражении. Он выезжал в удивительно недружелюбном настроении, так что я упрекал его. Но я сам сглупил. Итак, потом. Ты все-таки обдумай, что ты решишь насчет моего приезда, и, если завтра будет возможно разобраться, утром немедленно дай мне знать о деле в целом.

DCLXV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIII, 41]

Тускульская усадьба, 8 или 9 августа 45 г.

1. Да, я послал Квинту твое письмо к сестре[3275]. Так как он сетовал на войну[3276] между сыном и матерью и говорил, что по этой причине он покинет дом для сына, то я сказал, что тот — матери благожелательное письмо, тебе — никакого. Первому он удивился; что же касается тебя, то он признал свою вину в том, что часто в резких выражениях писал сыну о твоей несправедливости к нему. Что же касается его слов, будто он смягчился, то я, прочитав ему твое письмо, намекнул «хитрыми обманами»[3277], что я не буду сердит. Ведь тогда и было упомянуто о Кане[3278].

2. Вообще если бы это решение было одобрено, то это было бы необходимо; но, как ты пишешь, следует считаться с достоинством, и решение каждого из нас должно быть одно и то же, хотя по отношению ко мне несправедливости и более тяжки и, во всяком случае, более известны. Если же и Брут добавит что-нибудь[3279], тогда сомнения нет. Но при встрече. Дело ведь важное и требует большой осмотрительности. Итак, завтра, если ты не дашь мне какой-нибудь передышки[3280].

DCLXVI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIII, 45]

Тускульская усадьба, 11 августа 45 г.

1. Был у меня Ламия[3281] после твоего отъезда и принес мне письмо, присланное ему Цезарем. Хотя оно и было отправлено раньше, чем те, к Диохару[3282], тем не менее оно ясно указывало, что он прибудет до Римских игр[3283]. В конце его было написано, чтобы он приготовил все для игр и не заставлял его спешить понапрасну. Вообще на основании этого письма казалось несомненным, что он приедет ранее этого срока, и Ламия говорил, что это же показалось Бальбу, когда он прочитал это письмо.

Вижу, что мне прибавлены дни праздников, но сколько — дай мне знать, если любишь меня; сможешь от Бебия или от другого соседа — Эгнация[3284].

2. Ты советуешь мне затратить эти дни на изложение философии; право, ты бегущего...[3285] Но, как видишь, мне придется провести эти дни с Долабеллой. Если бы меня не удерживало дело Торквата[3286], дней было бы достаточно, чтобы я мог вырваться в Путеолы[3287] и вовремя возвратиться.

3. Ламия же слыхал, кажется от Бальба, что дома[3288] есть много наличных денег, которые надо разделить возможно скорее, большое количество серебра; что торги, за исключением продажи имений[3289], должны состояться в ближайшее время. Пожалуйста, напиши мне о своем мнении. Если бы следовало выбирать из всех, я с легкостью избрал бы Вестория[3290], и как самого внимательного, и как самого обязательного, и, клянусь, как самого преданного мне. Я отправил ему очень тщательно написанное письмо; полагаю, ты сделал то же. Мне лично это кажется достаточным. Ты что говоришь? Меня беспокоит одно: как бы мы не показались несколько небрежными. Итак, буду ждать твоего письма.

DCLXVII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIII, 46]

Тускульская усадьба, 12 августа 45 г.

1. Поллекс, как сказал — к секстильским идам, так и явился ко мне в Ланувии в канун ид, но подлинно большой палец, не указательный[3291]. Итак, узнаешь от него самого.

2. С Бальбом я встретился; ведь Лепта, занятый своим попечением игр[3292], привел меня к нему; это было в той Ланувийской усадьбе, которую он передал Лепиду. Первые его слова были следующие: «Немного времени тому назад я получил то письмо, в котором он[3293] решительно подтверждает, что до Римских игр». Я прочитал письмо. Многое о моем «Катоне»[3294], от очень частого чтения которого он, по его словам, обогатил свой язык; прочитав «Катона» Брута, он показался себе красноречивым.

3. Я узнал от него, что принятие наследства[3295] Клувия (о небрежность Вестория!) — это свободное принятие в присутствии свидетелей в течение шестидесяти дней. Я опасался, как бы его не пришлось вызывать[3296]. Теперь следует сообщить, чтобы он принял по моему приказанию. Итак, тот же Поллекс[3297]. Я говорил с Бальбом и насчет садов Клувия; все вполне благожелательно: он немедленно напишет Цезарю; но Клувий из доли Тита Гордеония завещал и Теренции 50 000 сестерциев, и на погребение, и на многое; из моей доли — ничего. Попеняй, прошу, Весторию. Что более заслуживает порицания, чем то, что составитель мазей Плоций через своих рабов столь заблаговременно обо всем сообщил Бальбу[3298], а он не сообщил мне даже через моих.

4. О Коссинии я скорблю: я любил этого человека. Я переведу долги Квинту[3299], если что-нибудь останется после оплаты моих долгов и покупок, из-за которых мне, полагаю, придется еще наделать долгов. Насчет дома в Арпине ничего не знаю.

5. Оснований винить Вестория нет; ведь уже после того как это письмо было запечатано, ночью прибыл мой письмоносец и доставил от него тщательно написанное письмо и копию завещания.

DCLXVIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIII, 47a]

Тускульская усадьба, 13 августа 45 г.

1. «Тотчас же после того, как от тебя, Агамемнон, до моего слуха дошла весть», не «чтобы я приехал» (ведь я бы и это сделал, если бы не было Торквата), но чтобы я написал, — я оставил начатое; отбросил то, что у меня было в руках; вытесал то, что ты велел[3300].

2. Пожалуйста, узнай у Поллекса о состоянии моих денежных дел. Ведь для меня позор, чтобы он[3301], каков бы он ни был, нуждался в течение этого первого года. Впоследствии я ограничу его более тщательно. Того же Поллекса следует отослать — пусть он[3302] примет наследство. Право, не следовало ездить в Путеолы как из-за того, о чем я тебе писал, так и потому, что Цезарь прибывает. Долабелла пишет, что он ко мне — на другой день после ид. О тягостный учитель[3303]!

DCLXIX. Марку Фадию Галлу, в Рим

[Fam., VII, 24]

Тускульская усадьба, 20 августа 45 г.

Цицерон шлет привет Марку Фадию Галлу.

1. Следы твоей приязни, куда бы я ни обратился, — хотя бы недавно в деле Тигеллин[3304]. Ведь я почувствовал из твоего письма, что ты сильно беспокоился. Итак, ценю расположение. Но немного о деле. Ципий, мне думается, некогда сказал: «Не для всех я сплю»[3305]. Так я не у всех рабом, мой Галл! Впрочем, что это за рабство? Прежде, когда считалось, что я царствую[3306], я ни с чьей стороны не пользовался уважением в такой степени, в какой в настоящее время пользуюсь со стороны всех самых близких к Цезарю, за исключением этого. Записываю в доход, что меня не переносит человек, более зачумленный, нежели его родина[3307], и считаю, что он уже тогда был приговорен гиппонактовым объявлением Кальва Лициния[3308].

2. Но посмотри, на что он сердится. Я взялся за дело Фамеи[3309], ради него самого; ведь он был очень близок мне. Он пришел ко мне и сказал, что судья определил, чтобы его дело рассматривалось в тот самый день, когда было необходимо идти на совещание насчет Публия Сестия[3310]. Я ответил, что никак не могу это сделать; что если он выберет любой другой день, я его не оставлю без помощи. Однако он, зная, что его внук[3311] прекрасный флейтист и достаточно хороший певец[3312], ушел от меня, как мне показалось, рассерженным. Вот тебе продажные сардинцы, один гаже другого[3313]. Ты узнал мои основания и неправоту этого хвастуна. Пришли мне своего «Катона»[3314]; ведь я жажду прочесть. Что я не прочитал до сего времени, позор для нас обоих.

DCLXX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIII, 49]

Тускульская усадьба, около 22 августа 45 г.

1. Сначала привет Аттике (она, полагаю, в деревне; итак, большой привет) и Пилии. Относительно Тигеллия[3315], — если есть что-нибудь новое. Как мне написал Галл Фадий, он выражает мне некоторое порицание — совершенно несправедливое — за то, что я не оказал помощи Фамее, взявшись за его дело. Я, правда, взялся за дело против молодых Октавиев, сыновей Гнея[3316], — неохотно; но к Фамее я относился благожелательно. Ведь он, если помнишь, при соискании консульства обещал мне через тебя свое содействие, если бы что-нибудь понадобилось, и я на это смотрел точно так, словно я воспользовался этим. Он пришел ко мне и сказал, что судья определил, чтобы его дело рассматривалось в тот самый день, когда, на основании Помпеева закона, было необходимо идти на совещание насчет нашего Сестия[3317]. Ты ведь знаешь, что дни для того суда были строго установлены ранее. Я ответил, что ему хорошо известно, в каком я долгу перед Сестием[3318], что если бы он выбрал другой день, какой захочет, я не оставлю его без помощи. Так он тогда ушел от меня рассерженным. Думаю, я тебе рассказывал. Я не беспокоился, разумеется, и не думал, что мне следует тревожиться из-за несправедливейшего гнева чужого человека.

2. Но Галлу я, будучи недавно в Риме, рассказал, что слыхал, но не назвал Бальба младшего. У Галла было свое занятие, как он пишет; по его словам, тот[3319] говорит, что я отношусь к нему подозрительно ввиду угрызений совести из-за того, что я покинул Фамею. Поэтому поручаю тебе в таких пределах: разузнай, если сможешь, что-нибудь о том нашем; обо мне совсем не беспокойся. Прекрасно ненавидеть кого-нибудь с удовольствием и, как не для всех спать, так не у всех быть рабом[3320], Впрочем, клянусь, как ты понимаешь, эти[3321] больше в рабстве у меня, если уважать — значит быть рабом.

DCLXXI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIII, 50]

Тускульская усадьба, около 24 августа 45 г.

1. Склоненный одним твоим письмом к решению послать Цезарю более подробное письмо, я — после того как Бальб недавно сказал мне в Ланувийской усадьбе, что он и Оппий написали Цезарю, что я прочитал и горячо одобрил книги против Катона[3322], — составил об этих самых книгах письмо к Цезарю с тем, чтобы оно было доставлено Долабелле. Но копию его я послал Оппию и Бальбу и написал им, чтобы они приказали доставить мое письмо Долабелле в том случае, если сами одобрят копию. И вот они ответили мне, что никогда не читали ничего лучшего, и приказали отправить мое письмо Долабелле.

2. Весторий написал мне, чтобы я приказал передать в собственность его рабу, в пределах моей доли, владение Бринния для некоего Гетерея, чтобы сам он[3323] мог по правилам передать ему в собственность в Путеолах[3324]. Если тебе покажется нужным, пришлешь ко мне этого раба. Ведь Весторий, полагаю, написал также тебе.

3. Насчет прибытия Цезаря Оппий и Бальб написали мне то же, что и ты. Удивляюсь, что ты еще ни о чем — с Тигеллием; хотя бы — о том, сколько он получил; очень хочу знать, однако не придаю этому никакого значения[3325].

4. Ты спрашиваешь, что я думаю насчет выезда навстречу[3326]. Что ты имеешь в виду, если не в Альсий[3327]? Я, правда, написал Мурене насчет пристанища, но полагаю, что он выехал с Мацием. Итак, Саллюстий испытывает беспокойство.

5. Когда последняя строчка была написана, Эрот сказал мне, что Мурена ответил ему любезнейшим образом. Итак, обращусь к нему. Ведь у Силия[3328] нет матрацов, а Дида, полагаю я, уступил гостям всю усадьбу.

DCLXXII. Марку Фадию Галлу

[Fam., XII, 25]

Тускульская усадьба, около 25 августа 45 г.

Цицерон шлет привет Марку Фадию Галлу.

1. Ты огорчаешься, что письмо разорвано[3329]; не беспокойся: дома есть целое[3330]; попросишь его, когда будет угодно. Но что ты меня предостерегаешь, мне очень приятно, и я прошу тебя всегда это делать. Ведь ты, мне кажется, опасаешься, как бы мы, если он[3331] не будет за нас, не посмеялись сардоническим смехом. Но послушай — руку прочь от дощечки[3332]! Учитель прибывает скорее, чем мы полагали; опасаюсь, как бы он катонианцев не в катоний[3333].

2. Мой Галл, не подумай, что существует что-либо лучшее, чем часть твоего письма, начиная с того места — «прочее проходит». Выслушай это тайно, держи про себя, не говори даже своему вольноотпущеннику Апелле. Кроме нас двоих, так никто не говорит; хорошо ли, плохо ли — я увижу; но что бы ни было — дело наше. И, как говорят, ни на ширину ногтя от палочки[3334]; ведь она творец речи[3335]. А я, со своей стороны, уже прихватываю даже некоторую часть ночи.

DCLXXIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIII, 51]

Тускульская усадьба, 26 августа 45 г.

1. Я забыл тогда послать тебе копию того письма, которое я послал Цезарю. И это было не то, что ты предполагаешь, — что мне совестно перед тобой, как бы я смешно не показался Микиллом[3336], и я, клянусь, написал не иначе, чем написал бы равному и подобному себе. Ведь я хорошего мнения о тех книгах[3337], как я тебе сказал при встрече. Поэтому я написал и без лести и всё же так, что он, полагаю, ничего не прочтет с большим удовольствием.

2. Насчет Аттики для меня только теперь выяснилось; поэтому поздравь ее снова. О Тигеллии[3338] — мне всё и притом возможно скорее; ведь я в нерешительности. Расскажу тебе — Квинт[3339] завтра; но ко мне ли, или к тебе — не знаю. Мне он написал, что в Рим — за семь дней до календ. Но я послал человека с приглашением. Впрочем, уже теперь, клянусь, следует приехать в Рим, чтобы тот[3340] не прилетел раньше.

DCLXXIV. Квинту Валерию Орке

[Fam., XIII, 4]

Рим, осень 45 г.

Марк Туллий Цицерон шлет привет легату пропретору[3341] Квинту Валерию, сыну Квинта, Орке.

1. С жителями муниципии Волатерры у меня чрезвычайно тесная связь. Ведь они, очень облагодетельствованные мной, весьма щедро отблагодарили меня: они никогда не оставляли меня ни в дни почета, ни в дни тревог. Если бы у меня не было никаких отношений с ними, все-таки — так как я чрезвычайно расположен к тебе и так как я чувствую, что я высоко ценим тобой — я и советовал бы и уговаривал бы тебя заботиться об их выгодах, особенно когда у них есть почти исключительные основания для признания их прав, во-первых, потому что они, по благоволению бессмертных богов, избежали жестокости времен Суллы[3342]; во-вторых, потому что, при чрезвычайном рвении римского народа, я защитил их в свое консульство.

2. Ведь после того как народные трибуны[3343] обнародовали несправедливейший закон об их землях, я легко убедил римский сенат и народ согласиться на то, чтобы те граждане, которых пощадила судьба, сохранили свое благополучие. Гай Цезарь, в первое свое консульство, подтвердил в своем земельном законе это мое действие и навсегда освободил земли и город Волатерру от какой-либо опасности[3344], так что для меня нет сомнения, что тот, кто завязывает новые дружеские отношения, хочет сохранить свои старые благодеяния. Поэтому долг твоего благоразумия — или следовать авторитету того, чьей партии и власти ты следовал с величайшим достоинством для себя, или, во всяком случае, сохранить ему полную свободу действий. Но ты в одном не должен колебаться: в согласии своей величайшей услугой навсегда обязать столь почтенную, столь надежную, столь уважаемую муниципию.

3. Но написанное выше имеет в виду советы тебе и уговоры. Остальное относится к просьбам: считай, что я не только даю тебе совет ради тебя, но также добиваюсь от тебя и прошу того, что мне нужно. Итак, ты для меня сделаешь чрезвычайно приятное, если согласишься, чтобы волатеррцы были во всех отношениях незатронутыми и невредимыми. Их жилища, самое место, имущество, владения, которые были сохранены бессмертными богами и самыми выдающимися гражданами в нашем государстве, при чрезвычайном рвении римского сената и народа, я препоручаю твоему покровительству, справедливости и доброте.

4. Если бы, в соответствии с моими прежними средствами, обстоятельства в настоящее время позволяли мне быть в состоянии защищать волатеррцев так, как я привык опекать своих, я не пренебрег бы ни одной обязанностью, ни одним, наконец, усилием, которым я бы мог принести им пользу. Но так как я уверен, что пользуюсь у тебя в настоящее время нисколько не меньшим влиянием, чем я всегда пользовался у всех, прошу тебя, во имя нашей теснейшей связи и равного между нами и взаимного расположения, оказать волатеррцам такую услугу, чтобы они считали, что во главе того дела[3345] как бы божественным промыслом поставлен тот, на кого одного я, их постоянный защитник, могу оказать наибольшее влияние.

DCLXXV. Квинту Валерию Орке

[Fam., XIII, 5]

Рим, осень 45 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет легату пропретору[3346] Квинту Валерию, сыну Квинта, Орке.

1. Тем, что тесная связь, существующая между нами, известна очень многим, я не огорчаюсь; и однако по этой причине (что ты можешь прекрасно оценить) не препятствую тебе иметь возможность выполнять взятую на себя задачу, по своей верности и добросовестности, ввиду воли Цезаря, который поручил тебе важное и трудное дело. Ведь хотя многие и добиваются от меня многого, так как не сомневаются в твоем расположении ко мне, я не позволяю себе своим ходатайством затруднять тебе выполнение долга.

2. С Гаем Курцием я с молодых лет поддерживал наилучшие отношения. Я и скорбел из-за его совершенно незаслуженного бедствия во времена Суллы[3347] и, когда тем, кто потерпел подобную же несправедливость, все-таки, после утраты всего имущества, казалось, можно было возвратиться в отечество, с общего согласия, я способствовал его избавлению.

В волатеррской области у него есть владение, в которое он собрал остатки имущества, словно после кораблекрушения. Но в настоящее время Цезарь избрал его в сенат, в каковом сословии он едва ли может удержаться, утратив это владение[3348]. Но ему чрезвычайно тяжело, хотя он сделался выше по сословию, быть ниже по имуществу, и менее всего подобает, чтобы с земли, которая распределяется по велению Цезаря, был удален тот, кто является сенатором по милости Цезаря.

3. Но мне не хочется много писать о справедливости дела, чтобы не показалось, будто я подействовал на тебя скорее сущностью дела, а не своим влиянием. Поэтому настоятельнее обычного прошу тебя считать дело Гая Курция моим; что бы ты ни сделал для меня, — хотя ты сделаешь это ради Гая Курция, — полагай, что то, что он получит благодаря мне, я получил от тебя. Настоятельно еще и еще прошу тебя об этом.

DCLXXVI. Гаю Клувию

[Fam., XIII, 7]

Рим, осень 45 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет Клувию[3349].

1. Когда ты, выезжая в Галлию, посетил меня в моем доме, ввиду наших дружеских отношений и своего чрезвычайного уважения ко мне, я говорил с тобой о доходных землях[3350] муниципии Ателлы[3351], которые находятся в Галлии, и показал тебе, в какой степени я беспокоюсь за эту муниципию. Но после твоего отъезда, когда речь шла о важнейшем деле самой почтенной и теснейшим образом со мной связанной муниципии и о моем высшем долге[3352], я, ввиду твоего исключительного отношения ко мне, нашел, что мне следует написать тебе более тщательно; хотя я хорошо знаю, и каковы обстоятельства, и какова твоя власть, и отлично понимаю, что Гаем Цезарем на тебя возложено поручение, а не судебная власть. Поэтому прошу тебя сделать столько, сколько ты, по-моему, и можешь сделать и охотно сделаешь ради меня.

2. А прежде всего, пожалуйста, считай (как оно и в действительности), что все благосостояние муниципии зависит от этих доходов; что в настоящее время эта муниципия, находясь под гнетом величайшего бремени, испытывает величайшие затруднения. Хотя это, кажется, и общее у многих, всё же эту муниципию, верь мне, постигли исключительные бедствия, о которых не упоминаю именно во избежание того, чтобы не показалось, будто я, сетуя на несчастья своих близких, оскорбляю людей, которых не хочу оскорбить[3353].

3. Поэтому, если бы у меня не было большой надежды на то, что я получу одобрение делу муниципии у Гая Цезаря, то у меня бы не было оснований добиваться от тебя чего-либо в настоящее время; но так как я верю и убежден, что он примет во внимание и достоинство муниципии и справедливость, а также расположение к нему, я не поколебался добиваться от тебя с тем, чтобы ты оставил это дело на его усмотрение.

4. Хотя я просил бы тебя об этом даже в том случае, если бы я совсем не слыхал, что ты совершил подобное, однако я возымел большую надежду на успех ходатайства, после того как мне было сказано, что это же у тебя исходатайствовали жители Регия[3354]. Хотя они и связаны с тобой некоторыми отношениями, однако твоя дружба ко мне заставляет меня надеяться, что то же, что ты уделил своим близким, ты уделишь моим, особенно когда я прошу за одних этих, в то время как у меня очень много близких, которые беспокоятся из-за подобного дела.

Хотя я и полагаю, что ты находишь, что я делаю это не без оснований и добиваюсь этого, не движимый каким-то пустым самолюбием, всё же, пожалуйста, верь моему утверждению, что я в величайшем долгу перед этой муниципией: никогда не бывало ни в дни моего почета, ни в дни тревог, чтобы эта муниципия не проявила исключительной преданности мне.

5. По этой причине, ввиду нашего теснейшего союза и ввиду твоего постоянного и величайшего расположения ко мне, усиленнее обычного еще и еще настоятельно прошу тебя, — раз ты понимаешь, что речь идет о благосостоянии муниципии, которая теснейшим образом связана со мной дружескими отношениями, обязательствами, расположением, — предоставить это мне. Оно будет в таком роде, что если я получу от Цезаря то, на что надеюсь, я признаю, что достиг этого благодаря твоему благодеянию; если нет, то я все-таки сочту это тем же, раз ты прилагал старания, чтобы я получил. Этим ты и доставишь мне огромное удовольствие и величайшим благодеянием навсегда привлечешь к себе и к своим честнейших мужей, почтеннейших людей и в то же время благодарнейших и достойнейших быть в дружеских отношениях с тобой.

DCLXXVII. Марку Рутилию

[Fam., XIII, 8]

Рим, осень 45 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет Марку Рутилию.

1. Хотя я и сознаю про себя, как высоко я ценю тебя, и испытывал твое расположение ко мне, я не поколебался просить тебя о том, о чем мне следовало просить. Как высоко я ценю Публия Сестия[3355], я сам прекрасно знаю; но как высоко должен я ценить его, — знаешь ты и все люди. Узнав от других, что ты чрезвычайно предан мне, он попросил меня написать тебе возможно тщательнее насчет имущества сенатора Гая Альбиния, от дочери которого родился Луций Сестий, прекрасный молодой человек, сын Публия Сестия. Пишу это для того, чтобы ты понял, что не только я должен беспокоиться за Публия Сестия, но что и Сестий — за Альбиния.

2. Обстоятельства дела следующие: Гай Альбиний получил от Марка Лаберия по оценке имения[3356], каковые имения Лаберий купил у Цезаря из имущества Плоция[3357]. Если я скажу, что с государственной точки зрения их не следует дробить, то покажется, что я учу тебя, а не прошу. Однако, раз Цезарь хочет, чтобы продажа и наделы времен Суллы[3358] были утверждены, чтобы тем прочнее считались его продажа и наделы, то какую в конце концов силу сможет иметь его продажа, если будут дробиться те имения, которые продал сам Цезарь? Но ты, по своей проницательности, обдумаешь, как тут обстоит дело.

3. Прямо прошу тебя — и так, что никак не мог бы просить с большим усердием, о более справедливом деле, более от души — пощадить Альбиния и не касаться имений Лаберия. Ты доставишь мне не только большую радость, но также некоторым образом и славу, если Публий Сестий удовлетворит чрезвычайно близкого человека при моем посредстве, так как я в величайшем долгу перед ним одним. Настоятельно еще и еще прошу тебя так и поступить. Ты не можешь оказать мне никакого большего благодеяния. Ты поймешь, что это самое приятное для меня.

DCLXXVIII. Публию Ватинию, в Далмацию

[Fam., V, 11]

Рим, конец октября 45 г.

Марк Туллий Цицерон шлет привет императору Публию Ватинию.

1. Не удивляюсь, что ты благодарен мне за мои услуги[3359]. Ведь я узнал тебя как благодарнейшего из всех и никогда не переставал заявлять об этом. И ведь ты не только почувствовал благодарность ко мне, но и воздал мне самым щедрым образом. Поэтому во всех твоих прочих делах ты узнаешь, что я отношусь к тебе с равным рвением и тем же расположением.

2. Ты препоручаешь мне свою жену Помпею, выдающуюся женщину; прочитав твое письмо, я немедленно поговорил с нашим Сурой[3360], чтобы он предложил ей от моего имени извещать меня обо всем, что бы ни понадобилось ей: я с величайшим усердием и заботой сделаю все, что она захочет; итак, я сделаю и сам повидаю ее, если покажется нужным. Все-таки, пожалуйста, напиши ей, чтобы она не считала ни одного дела ни столь большим, ни столько малым, что оно покажется мне или трудным или мало достойным меня. Всякое занятие твоими делами покажется мне и не затруднительным и почетным.

3. Насчет Дионисия[3361], если любишь меня, закончи; какое заверение ты ни сделаешь ему, я выполню. Но если он будет бесчестен, каков он и в действительности, поведешь его, как пленника, во время триумфа. Да покарают боги далматинцев, которые причиняют тебе неприятности. Но, как ты пишешь, они вскоре будут захвачены и прославят твои деяния; ведь они всегда считались воинственными. Будь здоров.

DCLXXIX. От Мания Курия Цицерону, в Италию

[Fam., VII, 29]

Патры, 29 октября 45 г.

Курий своему Марку Цицерону привет.

1. Если ты здравствуешь, хорошо. Ведь я в смысле пользования твой, в смысле собственности[3362] — нашего Аттика. Таким образом, доход твой, собственность его. Но если он объявит о моей продаже в числе стариков[3363], он выручит немного. Но сколь многого стоит то мое заявление, что тем, что я существую, что я владею имуществом, что я считаюсь человеком, — что все это я получил от тебя! Поэтому, мой Цицерон, продолжай постоянно оберегать меня и препоручи с наилучшей пометкой[3364] преемнику Сульпиция[3365], чтобы я мог тем легче следовать твоим наставлениям, с удовольствием видеть тебя к весне и уложить и безопасно вывезти свое имущество[3366].

2. Но, великий друг, не показывай этого письма Аттику; позволь ему быть в заблуждении и считать, что я честный муж и не имею обыкновения белить две стены из одного и того же горшка[3367]. Итак, мой патрон, будь в добром здравии и передай от меня привет моему Тирону.

DCLXXX. От Публия Ватиния Цицерону, в Италию

[Fam., V, 10b]

Нарона, 5 декабря 45 г.

1. ...[3368] После назначения молений[3369] в мою честь я отправился в Далмацию; шесть городов я взял силой путем осады... Один этот[3370], который был самым крупным, был мной взят уже в четвертый раз; ведь я взял четыре башни и четыре стены и всю их крепость, из которой меня выгнали снега, дожди, и я, мой Цицерон, был вынужден недостойным образом оставить уже взятый город и отказаться от уже законченной войны. Поэтому прошу и молю тебя вести мое дело перед Цезарем, если понадобится, и считать, что тебе следует защищать меня во всех отношениях[3371], полагая, что у тебя нет человека, который любил бы тебя больше, чем я. Будь здоров.

DCLXXXI. Публию Корнелию Долабелле

[Fam., IX, 12]

Помпейская или формийская усадьба, около 17 декабря 45 г.

Цицерон Долабелле.

1. Поздравляю наши Байи[3372], если только они, как ты пишешь, внезапно сделались целительными; разве только они случайно тебя любят и тебе угождают и в течение всего твоего пребывания забыли о себе. Если это так, отнюдь не удивляюсь тому, что даже небо и земля отказываются от своей природы, раз это тебе удобно.

2. Незначительная речь в защиту Дейотара[3373], которую ты просишь, находилась у меня, чего я не думал. Поэтому посылаю ее тебе. Прочти ее, пожалуйста, как произведение слабое и бедное содержанием и не особенно достойное записи. Но я хотел послать человеку, связанному со мной давними узами гостеприимства, и другу пустячный подарочек, сделанный толстой ниткой: в этом роде обычно и его подарки. Будь, пожалуйста, мудр и стоек духом, чтобы твои сдержанность и строгость послужили укором несправедливости других[3374].

DCLXXXII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIII, 52]

Путеольская усадьба, 21 декабря 45 г.

1. О гость, столь для меня тяжкий, не вызывающий сожаления[3375]! Ведь было очень приятно. Но когда он прибыл вечером к Филиппу[3376] на второй день Сатурналий[3377], усадьба была до того наполнена солдатами, что едва оказался свободным триклиний, где мог бы обедать сам Цезарь; действительно, две тысячи человек. Я был очень взволнован — что будет на другой день? Но на помощь мне пришел Барба Кассий[3378]; дал охрану. Лагерь в поле; усадьба под защитой. На третий день Сатурналий он[3379] у Филиппа до седьмого часа[3380] и никого не допустил; полагаю, расчеты с Бальбом. Затем он гулял по берегу; после восьмого часа — в баню; узнав насчет Мамурры[3381], не изменился в лице; был умащен, прилег. Он применил рвотное[3382]: поэтому он ел и пил безбоязненно и с удовольствием, очень богато и великолепно и не только это, но —

сварен отлично, Сдобрен беседой живой и, коль хочешь ты знать, то приятен[3383].

2. Кроме того, в трех триклиниях[3384] были великолепно приняты сопровождавшие его. У менее значительных вольноотпущенников и рабов ни в чем не было недостатка; ведь более значительных я принял изысканно. К чему распространяться? Мы казались людьми[3385]. Однако гость не тот, которому скажешь: прошу сюда ко мне, когда вернешься[3386]. Достаточно один раз. В разговоре ни о чем важном, много о литературе. Что еще нужно? Он получил удовольствие и пробыл охотно. Говорил, что проведет один день в Путеолах, другой — близ Бай. Вот тебе гостеприимство или постой, для меня, сказал я, ненавистный, — не тягостный. Я несколько дней здесь, затем — в тускульскую усадьбу. Когда он проезжал мимо усадьбы Долабеллы, все множество вооруженных — справа, слева по сторонам его коня и нигде в другом месте[3387]. Это — от Никия.

DCLXXXIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIII, 42]

Тускульская усадьба, декабрь 45 г.

1. Пришел он[3388] ко мне и очень понурый. А я: «Чем же ты озабочен?» — «Ты спрашиваешь? — говорит, — меня, которому предстоит поездка, и поездка на войну, притом и опасная, и позорная[3389]». — «В чем же дело в таком случае?» говорю. «Долги, — говорит, — и все-таки нет денег даже на дорогу». В этом месте я заимствовал кое-что из твоего красноречия, так как промолчал. А он: «Но более всего тревожит меня дядя[3390]». — «Чем именно?» говорю. «Тем, что он, — говорит, — сердит на меня». — «Почему ты допускаешь?» говорю; ведь я предпочитаю сказать так, а не «почему ты доводишь?». — «Не допущу, — говорит, — ведь я устраню причину». А я: «Вполне правильно; но если не неприятно, я бы хотел знать, что за причина». — «Дело в том, что, пока я колебался, на ком мне жениться, я вызвал неудовольствие у матери и таким образом также у него. Теперь для меня ничто не имеет такого значения[3391]; я сделаю, что они хотят». «Я хотел бы, чтобы счастливо, — говорю, — и хвалю тебя, но когда?». — «Время, — говорит, — для меня совершенно безразлично, раз я одобряю самое дело». — «А я, — говорю, — нахожу нужным, чтобы до твоего отъезда; так как ты и отцу угодишь». — «Сделаю, — говорит, — как ты находишь нужным». Так был закончен этот диалог.

2. Но послушай: ты знаешь, что мой день[3392] — это за два дня до январских нон; итак, ты будешь здесь.

3. Я уже написал — и вот тебе: Лепид[3393] молит меня приехать. Полагаю, что авгуры хотят моего присутствия для определения границ храма. Следует поехать. Чтобы чеснока...[3394] Итак, увижусь с тобой.

DCLXXXIV. Манию Ацилию Глабриону, в провинцию Сицилию

[Fam., XIII, 30]

Рим (?), 45 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет проконсулу Ацилию[3395].

1. Существует Луций Манлий Сосид[3396]. Он был катинцем, но и вместе с остальными неаполитанцами стал римским гражданином и декурионом[3397] в Неаполе; ведь он был приписан к этой муниципии до дарования прав гражданства союзникам и латинянам[3398]. В Катине недавно умер его брат. Я совсем не думаю, что у него из-за этого наследства будет какое-нибудь спорное дело, и он в настоящее время владеет имуществом[3399]. Но так как у него, кроме того, имеются давние дела в его Сицилии[3400], препоручаю тебе и это наследство от брата и все его дела, а прежде всего его самого, честнейшего мужа и очень близкого мне, преданного тем литературным занятиям и учению, которые доставляют мне величайшее удовольствие.

2. Итак, прошу тебя — независимо от того, явится ли он, или не приедет в Сицилию, — признать, что он принадлежит к числу моих близких и теснейшим образом связанных со мной людей, и обойтись с ним так, чтобы он понял, что моя рекомендация оказала ему большую помощь.

DCLXXXV. Манию Ацилию Глабриону, в провинцию Сицилию

[Fam., XIII, 31]

Рим (?), 45 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет проконсулу Ацилию.

1. С Гаем Флавием[3401], уважаемым и видным римским всадником, я в очень хороших отношениях. Ведь он был очень близок с моим зятем Гаем Писоном[3402] и сам он и брат его Луций Флавий относятся ко мне с глубочайшим уважением. По этой причине окажи мне, пожалуйста, честь и обойдись с Гаем Флавием возможно более почетно и возможно более щедро, в чем сможешь, в соответствии с твоей честностью и достоинством. Это будет так приятно мне, что ничто не может быть приятнее.

2. Но, кроме того, подтверждаю тебе — и делаю это, движимый не самолюбием, а дружбой и тесной связью, а также истиной, — что от обязательности и уважения со стороны Гая Флавия и, кроме того, от его блестящего положения и влияния среди своих ты будешь получать большое удовольствие. Будь здоров.

DCLXXXVI. Манию Ацилию Глабриону, в провинцию Сицилию

[Fam., XIII, 32]

Рим (?), 45 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет проконсулу Ацилию.

1. В городской общине Галесы[3403], столь значительной и столь известной, я связан теснее всего — и узами гостеприимства и дружескими отношениями — с Марком и Гаем Клодиями, Архагафом и Филоном[3404]. Но опасаюсь, как бы не показалось, что я, раз я особенно препоручаю тебе сразу многих, вследствие какого-то честолюбия придаю своим рекомендациям равное значение. Впрочем ты щедро удовлетворяешь и меня и всех моих.

2. Но, пожалуйста, считай так: эта семья и особенно эти люди теснейшим образом связаны со мной давностью, услугами, расположением. Поэтому прошу тебя настоятельнее обычного способствовать им во всем, насколько допустят твои честность и достоинство. Если ты сделаешь это, мне будет чрезвычайно приятно.

DCLXXXVII. Манию Ацилию Глабриону, в провинцию Сицилию

[Fam., XIII, 33]

Рим (?), 45 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет проконсулу Ацилию.

С римским всадником Гнеем Отацилием Насоном я в самых лучших отношениях, — так, что в полном смысле лучших я не поддерживаю ни с кем из этого сословия[3405]; ведь при ежедневном общении его доброта и честность доставляют мне большое удовольствие. Таким образом, тебе нечего ожидать, в каких выражениях я препоручу тебе того, с кем я в таких отношениях, о каких я написал. В твоей провинции он ведет дела, которыми ведают вольноотпущенники Гилар, Антигон, Демострат, которых я, как и все дела Насона, препоручаю тебе так же, как если бы они были мои. Ты сделаешь очень приятное мне, если я пойму, что эта рекомендация имела в твоих глазах большой вес.

DCLXXXVIII. Манию Ацилию Глабриону, в провинцию Сицилию

[Fam., XIII, 34]

Рим (?), 45 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет проконсулу Ацилию.

С лилибейцем Лисоном[3406], сыном Лисона, меня соединяют узы гостеприимства[3407] со времен его деда, и я им глубоко уважаем и признал его достойным и отца и деда; ведь он из знатнейшей семьи. Поэтому настоятельнее обычного препоручаю тебе его имущество и дом и очень прошу тебя постараться, чтобы он понял, что моя рекомендация тебе принесла ему и величайшую помощь с твоей стороны и честь.

DCLXXXIX. Манию Ацилию Глабриону, в провинцию Сицилию

[Fam., XIII, 35]

Рим (?), 45 г.

1. С Гаем Авианием Филоксеном меня соединяют давние узы гостеприимства[3408], а помимо уз гостеприимства он также очень близок мне. Цезарь по моему ходатайству внес его в число жителей Нового Кома[3409]. Имя же Авиания он принял потому, что ни с кем не поддерживал лучших отношений, чем с Флакком Авианием, очень мне близким, как ты, полагаю, знаешь[3410]. Все это я перечислил, чтобы ты понял, что эта моя рекомендация не обычная.

2. Итак, прошу тебя, насколько ты можешь сделать, не обременяя себя, во всем способствовать ему и считать его в числе своих, чтобы он понял, что это мое письмо принесло ему большую пользу. Это будет особенно приятно мне.

DCXC. Манию Ацилию Глабриону, в провинцию Сицилию

[Fam., XIII, 35]

Рим (?), 45 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет проконсулу Ацилию.

1. С Деметрием Мегом меня соединяют давние узы гостеприимства[3411], — а дружба такая, какой нет ни с одним сицилийцем. Долабелла, по моей просьбе, исходатайствовал для него у Цезаря права гражданства; при этом я присутствовал. Поэтому он теперь именуется Публием Корнелием[3412]. А когда Цезарь, из-за некоторых низких людей, которые продавали его милости, велел сорвать доску, на которой были вырезаны имена тех, кому было даровано гражданство, он в моем присутствии сказал тому же Долабелле, что за Мега у него нет оснований опасаться; что его милость к нему остается в силе.

2. Я хотел, чтобы ты знал это, дабы ты относил его к числу римских граждан, а в отношении прочего препоручаю тебе его так, что с большим рвением никого не препоручал. Ты сделаешь очень приятное мне, если обойдешься с ним так, чтобы он понял, что моя рекомендация принесла ему большой почет.

DCXCI. Манию Ацилию Глабриону, в провинцию Сицилию

[Fam., XIII, 37]

Рим (?), 45 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет проконсулу Ацилию.

Препоручаю тебе настоятельнее обычного калактинца[3413] Гиппия, сына Филоксена, соединенного со мной узами гостеприимства[3414] и близкого мне. Как мне сообщено об обстоятельствах дела, его имуществом владеет государство из-за чужого долга, вопреки законам калактинцев. Если это так, то и без моей рекомендации само дело, при твоей справедливости, должно тебя упросить прийти ему на помощь. Но каковы бы ни были обстоятельства дела, прошу тебя, из уважения ко мне, устранить его затруднения и способствовать ему в этом и в прочих делах, насколько допустят твоя честность и достоинство. Это будет чрезвычайно приятно мне.

DCXCII. Манию Ацилию Глабриону, в провинцию Сицилию

[Fam., XIII, 38]

Рим (?), 45 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет проконсулу Ацилию.

Римский всадник Луций Бруттий, молодой человек, выдающийся во всех отношениях, принадлежит к числу моих самых близких и весьма глубоко уважает меня; с его отцом у меня была большая дружба уже со времени моей квестуры в Сицилии[3415]. Вообще сам Бруттий теперь в Риме вместе со мной: все же препоручаю тебе его дом и имущество и управителей так, что с большим рвением не мог бы препоручить. Ты сделаешь очень приятное мне, если постараешься, чтобы Бруттий понял, — в чем я ему поручился, — что эта моя рекомендация оказала ему большую помощь.

DCXCIII. Манию Ацилию Глабриону, в провинцию Сицилию

[Fam., XIII, 39]

Рим (?), 45 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет проконсулу Ацилию.

У меня имеется давняя тесная связь с семейством Титурниев; из него остался Марк Титурний Руф, которого мне следует опекать со всей заботливостью и обязательностью. Таким образом, в твоей власти, чтобы он считал, что я являюсь для него достаточным оплотом. Поэтому препоручаю его тебе настоятельнее обычного и прошу тебя сделать так, чтобы он понял, что эта рекомендация оказала ему большую помощь. Это будет чрезвычайно приятно мне.

DCXCIV. Марку Туллию Тирону

[Fam., XVI, 18]

Рим, конец декабря 45 г.

Туллий шлет большой привет Тирону.

1. Так что же? Надо не так? Я, со своей стороны, полагаю, что так[3416]. Следует прибавить также «своему». Но, если угодно, будем избегать недоброжелательности, которую, впрочем, я всегда презирал.

Радуюсь, что потение принесло тебе пользу; но если бы принесла пользу и тускульская усадьба, — всеблагие боги! — насколько приятнее она была бы для меня! Но если ты любишь меня, что ты либо делаешь, либо прекрасно изображаешь, что однако выходит в меру, — но как бы ни было, ухаживай за своим здоровьем, которому ты до сего времени, усердно служа мне, служил недостаточно. Чего оно требует, ты хорошо знаешь — пищеварения, неутомления, умеренных прогулок, натирания, освобождения живота. Постарайся возвратиться цветущим. Я более полюбил бы не только тебя, но и свою тускульскую усадьбу.

2. Склоняй Паредра[3417], чтобы он сам снял сад. Так ты побудишь этого огородника. Негоднейший Геликон давал тысячу сестерциев, когда не было ни открытого для солнца сада, ни сточной канавы, ни изгороди, ни хижины. Этот готов смеяться надо мной после столь большого расхода? Разожги его, как я Мофона. Поэтому у меня и в изобилии венки.

3. Хотя как раз теперь даже избыток воды, я все-таки хотел бы знать, что делается насчет Крабры[3418]. Я пришлю солнечные часы и книги, если будет сухая погода. Но неужели с тобой нет книжек? Или ты сочиняешь что-нибудь в духе Софокла? Постарайся, чтобы труд появился.

Умер Авл Лигурий, близкий к Цезарю, хороший человек и расположенный ко мне. Дай мне знать, когда мне ожидать тебя. Заботься о себе внимательно. Будь здоров.

DCXCV. Марку Туллию Тирону

[Fam., XVI, 20]

Рим, конец 45 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет Тирону.

Беспокоит меня — да буду я так жив! — твое здоровье, мой Тирон; но я уверен — если ты проявишь заботливость, которую ты начал проявлять, ты вскоре окрепнешь. Приведи в порядок книги; указатель — когда будет угодно Метродору[3419], раз следует жить по его воле. С огородником — как признаешь нужным[3420]. В календы можешь посмотреть на гладиаторов, на другой день возвратиться; и я так считаю. Однако — как признаешь нужным. Заботься о себе, если любишь меня, внимательно. Будь здоров.

DCXCVI. Манию Курию, в Патры

[Fam., VII, 30]

Рим, январь 44 г.

Цицерон шлет привет Курию[3421].

1. Да, я уже и не уговариваю тебя и не прошу вернуться домой; более того, сам жажду улететь отсюда и попасть куда-нибудь,

Где Пелопа сынов ни имен, ни деяний не слышно[3422].

Трудно поверить, как позорно я, мне кажется, поступаю, присутствуя при этом. Право, ты, кажется, гораздо раньше предвидел, что угрожает, — тогда, когда ты бежал отсюда. Хотя это горько, даже когда о нем слышишь, все-таки слышать менее невыносимо, чем видеть. Во всяком случае тебя не было на поле[3423], когда во втором часу[3424], после открытия квесторских комиций[3425], было поставлено кресло Квинта Максима[3426], которого они[3427] называли консулом[3428]; после извещения о его смерти кресло было удалено. А тот[3429], кто совершил гадание для трибутских комиций, руководил центуриатскими; в седьмом часу[3430] он объявил о выборе консула[3431] на срок до январских календ, которые должны были наступить на другой день утром[3432]. Таким образом, знай, что при консуле Канинии никто не позавтракал[3433]. Однако при этом консуле не сделано ничего дурного: ведь он проявил изумительную бдительность, раз он за все свое консульство не видел сна.

2. Это кажется тебе смешным; ведь тебя здесь нет; если бы ты видел это, ты не сдержал бы слез. Что, если я напишу о прочем? Ведь оно неисчислимо и в том же роде; я не перенес бы этого, если бы не направился в гавань философии и если бы участником моих занятий не был наш Аттик. Тем, что ты, как ты пишешь, принадлежишь ему по праву собственности и долгового обязательства, а мне по праву пользования[3434], я доволен. Ведь собственностью каждого является то, из чего каждый извлекает выгоду и чем пользуется. Но об этом в другой раз подробнее.

3. Ацилий[3435], который послан с легионами в Грецию, чрезвычайно мною облагодетельствован; ведь я дважды успешно защищал его в суде, угрожавшем его гражданским правам, а он — человек, отнюдь не неблагодарный и меня глубоко уважает. Я написал ему о тебе заботливейшим образом и присоединил то письмо[3436] к этому; пожалуйста, напиши мне, как он его принял и что обещал тебе.

DCXCVII. Манию Ацилию Глабриону, в провинцию Ахайю

[Fam., XIII, 50]

Рим (?), январь 44 г.

Марк Туллий Цицерон шлет привет проконсулу Ацилию.

1. Ввиду твоего уважения ко мне, в котором я вполне убедился в течение всего времени, проведенного нами в Брундисии[3437], я позволю себе писать тебе по-дружески и как бы по праву; обо всем том, что является для меня предметом сильного беспокойства.

Маний Курий, который ведет дела в Патрах, настолько близок мне, что более тесной связи не может быть. Много с его стороны услуг мне, много ему с моей и — что самое важное — глубочайшее и взаимное расположение друг к другу.

2. Раз это так, если моя дружба подает тебе какую-либо надежду, если ты хочешь сделать те одолжения и услуги, которые ты оказал мне в Брундисии, — хотя они и чрезвычайно приятны, — еще более приятными, если ты видишь, что я любим всеми твоими, дай и даруй мне следующее: сохрани Мания Курия починенным и покрытым[3438], как говорят, и целым и невредимым от какого бы то ни было убытка, ущерба, тяготы. И сам я обещаю и все твои поручатся тебе за меня в том, что от моей дружбы и твоего одолжения мне ты получишь пользу и необычайное удовольствие.

DCXCVIII. От Публия Ватиния Цицерону, в Италию

[Fam., V, 10a]

Нарона, конец января 44 г.

Публий Ватиний шлет привет своему Цицерону.

1. Если ты здравствуешь, хорошо; я здравствую. Насчет твоего Дионисия[3439] я до сего времени ничего не выяснил и тем менее, что далматинский мороз, который выгнал меня оттуда[3440], снова заморозил меня даже здесь. Всё же не перестану, пока когда-нибудь не отрою его. Но ты требуешь от меня все трудное. О Гае Катилии[3441] ты написал мне в духе заботливейшего заступничества. Отстань с нашим Секстом Сервилием[3442]; ведь и я, клянусь, люблю его. Но такого рода клиентов, такого рода дела беретесь вы защищать? Человека, жесточайшего из всех, который убил, захватил, разорил стольких свободнорожденных, матерей семейств, римских граждан, опустошил столько областей? Обезьяна[3443], человек, не стоящий полушки, взялся за оружие против меня, и я захватил его на войне.

2. Но все-таки, мой Цицерон, что могу я сделать? Клянусь, жажду сделать все, что ты приказываешь мне. Вынесенное мной осуждение на казнь, которой я намеревался подвергнуть того, кого я захватил, полностью отменяю в угоду тебе. Что могу я ответить тем, кто требует судебных дел по поводу разграбления имущества, захвата приступом кораблей, убийств братьев, детей, родителей? Клянусь, если б я обладал бесстыдством Аппия[3444], на место которого я избран, я все-таки не мог бы выдержать это. Так что же? Старательно сделаю всё, чего ты, как я узнаю, захочешь. Его защищает твой ученик Квинт Волусий[3445], — если это обстоятельство как-нибудь сможет обратить противников в бегство; на это величайшая надежда.

3. Ты будешь защищать меня, если там будет какая-либо надобность. Цезарь до сего времени поступает со мной несправедливо: о молениях в мою честь[3446] и о моих действиях в Далмации он не докладывает[3447] до сего времени, как будто мои действия в Далмации не дают полного права на триумф[3448]. Ведь если следует ждать, пока я закончу всю войну, то в Далмации двадцать древних городов, а тех, которые они к себе присоединили, — больше шестидесяти. Если в мою честь не назначаются моления, раз я не беру приступом их все, то я нахожусь в совершенно ином положении, нежели прочие императоры[3449].

DCXCIX. Манию Курию, в Патры

[Fam., VII, 31]

Рим, февраль 44 г.

Цицерон шлет привет Курию.

1. Я легко усмотрел из твоего письма то, к чему я всегда стремился, — и что я очень высоко ценим тобой, и что ты понимаешь, как ты дорог мне. Так как каждый из нас достиг этого, нам остается соперничать друг с другом в услугах, в отношении которых я спокойно готов либо превзойти тебя, либо быть превзойденным тобой. С тем, что в подаче моего письма Ацилию не было необходимости, легко мирюсь.

2. Из твоего письма понимаю, что в содействии Сульпиция у тебя не было большой надобности вследствие такого сокращения твоих средств, что, как ты пишешь, — ни головы, ни ног[3450]. Я, со своей стороны, хотел бы, чтобы у них были ноги, дабы ты наконец возвратился. Ведь старинное остроумие, как видишь, уже иссякло, так что наш Помпоний[3451] по праву может сказать:

Мало только нас, хранящих славу Аттики былую[3452].

Итак, он — преемник тебе, я — ему. Поэтому приезжай, прошу, чтобы семена остроумия все-таки не погибли вместе с государством.

DCC. Квинту Корнифицию, в провинцию Старую Африку

[Fam., XII, 21]

Рим, весна 44 г.

Марк Туллий Цицерон шлет привет Корнифицию. Мой близкий друг Гай Аниций[3453], во всех отношениях выдающийся муж, по своим делам послан в Африку на правах свободного посольства[3454]. Помогай ему, пожалуйста, во всем и приложи старания, чтобы он закончил свои дела возможно выгоднее; а прежде всего — что самое дорогое для него — препоручаю тебе его достоинство и прошу тебя о том, что сам я обычно делал в провинции без просьб, — всем сенаторам я давал ликторов[3455]; это же я получил и я узнал, что так поступали мужи самого высокого положения. Итак, ты сделаешь это, мой Корнифиций, и во всем прочем позаботишься о его достоинстве и деле, если любишь меня. Это будет очень приятно мне. Береги здоровье.

ПИСЬМА 44—43 гг. ПОСЛЕ СМЕРТИ ГАЯ ЮЛИЯ ЦЕЗАРЯ. МУТИНСКАЯ ВОЙНА.

DCCI. Луцию Минуцию Басилу

[Fam., VI, 15]

Рим, 15 марта (?) 44 г.

Цицерон Басилу привет[3456].

Поздравляю тебя; радуюсь за себя; люблю тебя; оберегаю твои дела; хочу быть любимым тобой и знать, что ты делаешь и что делается.

DCCII. Марку Юнию Бруту и Гаю Кассию Лонгину от Децима Юния Брута Альбина

[Fam., XI, 1]

Рим, утром 17 марта 44 г.

Децим Брут[3457] своему Бруту и Гаю Кассию привет.

1. Узнайте, в каком мы положении. Вчера вечером был у меня Гирций; разъяснил, каковы намерения Антония, — разумеется, самые дурные и совершенно не заслуживающие доверия. Ведь он, по его словам, и не может передать мне провинцию[3458] и не считает, что для кого бы то ни было из нас безопасно быть в Риме: так велико возбуждение солдат и черни. Вы, я думаю, понимаете, что и то и другое ложно, и верно то, что разъяснил Гирций, — он[3459] боится, что для него, если мы будем располагать даже небольшой опорой для поддержания своего достоинства, не останется никакой роли в государстве.

2. Будучи в этом затруднительном положении, я решил потребовать свободного посольства[3460] для себя и для остальных наших, чтобы получить какой-нибудь почетный предлог для отъезда. Он[3461] обещал исходатайствовать это; однако я не уверен, что он исходатайствует: столь велика наглость людей и гонение на нас. А если они и дадут то, чего мы добиваемся, все-таки, полагаю я, очень скоро нас признают врагами или лишат воды и огня[3462].

3. «Так каков, — говоришь ты, — твой совет?». Следует покориться судьбе; полагаю, следует уйти из Италии, переселиться на Родос[3463] или в какую-нибудь другую страну. Если положение будет лучше, мы возвратимся в Рим; если малоблагоприятным — будем жить в изгнании; если самым дурным — прибегнем к крайним средствам.

4. Быть может, по этому поводу у кого-либо из вас возникнет вопрос, почему нам лучше ждать крайнего срока вместо того, чтобы предпринять что-нибудь теперь. Потому что нам теперь негде удержаться, кроме как у Секста Помпея[3464] и Басса Цецилия[3465], которые, как мне кажется, с получением этого известия насчет Цезаря[3466] станут более крепкими. Мы присоединимся к ним вполне своевременно, как только мы будем знать, сколь они сильны. Я поручусь от имени Кассия и твоего, если вы согласны, чтобы я поручился в чем-либо; ведь Гирций требует, чтобы я сделал это.

5. Прошу вас ответить мне возможно скорее; ведь я не сомневаюсь, что Гирций сообщит мне об этом[3467] до четвертого часа[3468]; ответьте, в каком месте мы можем встретиться, куда мне прибыть.

6. После последней беседы с Гирцием[3469] я решил требовать для нас позволения быть в Риме под охраной государства, чего те, я думаю, не допустят; ведь мы вызовем большую ненависть к ним[3470]. Однако я подумал, что не следует воздерживаться ни от одного требования, какое я признаю справедливым.

DCCIII. От Авла Помпея Вифинского Цицерону, в Италию

[Fam., VI, 16]

Сицилия, март (?) 44 г.

Вифинский[3471] Цицерону привет.

Если бы у меня с тобой не было многих и справедливых оснований для личной дружбы, я искал бы начало дружбы в прошлом у наших родителей; это, полагаю я, следует делать тем, кто сам не продолжил никакими услугами дружбы между отцами. Поэтому удовольствуюсь дружбой между нами самими, в залог которой прошу тебя оберегать меня в мое отсутствие, в чем только ни понадобится, если ты считаешь, что ни одна твоя услуга не умрет для меня. Будь здоров.

DCCIV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIV, 1]

Усадьба Гая Мация под Римом, 7 апреля 44 г.

1. Я завернул к тому, о ком говорил с тобой утром[3472]: ничего хуже, положение безвыходное[3473]. «И действительно, если он[3474], при таком уме, не находил выхода, кто теперь найдет?». Что еще нужно? Он говорил, что все погибло (не знаю, так ли это, но он — радуясь), и утверждал, что меньше чем через двадцать дней будет восстание в Галлии; что после мартовских ид он не беседовал ни с кем, кроме Лепида[3475]; словом, — нынешнее положение не может так прекратиться. О благоразумный Оппий! Он тоскует по нему3 нисколько не меньше, но не говорит ничего, что оскорбило бы кого-нибудь из честных. Но об этом достаточно.

2. Что бы ни было нового (а я жду многого), прошу, не ленись писать, в частности — достаточно ли верно насчет Секста[3476], особенно же насчет нашего Брута[3477]. О нем, по словам того, к кому я завернул, Цезарь обычно говорил: «Очень важно, чего он хочет, но чего бы он ни хотел, хочет он сильно»[3478], и что он заметил это, когда тот говорил в Никее в защиту Дейотара[3479]; как ему показалось, он говорил очень настойчиво и свободно; опять-таки (ведь как только что-нибудь всплывает, я охотно пишу) недавно, когда я был у него3 по просьбе Сестия и ждал сидя, пока меня позовут, он сказал: «Сомневаться ли мне в том, что меня глубоко ненавидят, когда сидит Марк Цицерон и не может поговорить со мной с удобством для себя. А ведь если есть сговорчивый человек, то это он. Однако не сомневаюсь, что он глубоко ненавидит меня». Это и многое в таком роде. Но — к главному: что ни случится, — не только важное, но и малое, — напишешь. Со своей стороны, я ничего не пропущу.

DCCV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIV, 2]

Усадьба Гая Мация под Римом, 8 апреля 44 г.

1. Вчера я получил от тебя два письма; из первого я узнал о театре и о Публилии[3480], о благоприятных признаках со стороны сочувствовавшего народа. Рукоплескания, которыми встретили Луция Кассия[3481], также показались мне милыми.

2. Второе письмо — насчет Лысого[3482], у которого нет плеши, как ты полагаешь; ведь он выдвинулся, но не особенно. Беседа с ним задержала меня слишком долго.

3. То, что я написал тебе, быть может, неясно, такого рода[3483]: по его словам, Цезарь, в то время как я был у него по просьбе Сестия, сказал, когда я сидя ожидал: «Могу ли я теперь быть настолько глупым, чтобы считать этого человека, как он ни сговорчив, своим другом, раз он, сидя так долго, ждет ради моего удобства?». Вот тебе, следовательно, плешь[3484] — злейший враг спокойствию, то есть Бруту[3485].

4. В тускульскую усадьбу думаю сегодня, в Ланувии — завтра, затем в Астуре. Для Пилии кров приготовлен, но я хотел бы видеть Аттику. Но прощаю тебе[3486]. Им обеим привет.

DCCVI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIV, 3]

Тускульская усадьба, 9 апреля 44 г.

1. Твое письмо спокойное. О, если бы дольше так! Ведь Маций отрицал эту возможность. Но вот мои строители[3487], отправившиеся за хлебом, вернувшись с пустыми руками, сообщают упорный слух, что в Риме весь хлеб свозится в дом к Антонию; панический, во всяком случае; ведь ты написал бы. Корумб[3488] Бальба до сего времени не является; имя мне известно, ведь он, говорят, прекрасный архитектор.

2. Ты, видимо, не без оснований был привлечен к запечатыванию[3489]; они[3490] ведь хотят, чтобы мы так считали; не знаю, почему это не может быть их искренним настроением. Но что нам в этом? Все-таки разнюхай намерения Антония; впрочем он, полагаю я, больше имеет в виду обеды, нежели помышляет о каком-нибудь зле. Если у тебя будет что-либо, относящееся к делам, напишешь; если нет — пиши подробно о проявлениях со стороны народа, о репликах актеров[3491]. Пилии и Аттике привет.

DCCVII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIV, 4]

Ланувий, 10 апреля 44 г.

1. Ты думаешь, что я в Ланувии что-либо узнал? А я предполагаю, что ты там[3492] — каждый день что-нибудь новое. События нарастают. Ведь если Маций[3493], то что, по-твоему, прочие? Я, со своей стороны, скорблю из-за того, что ни в одном государстве никогда не случалось, чтобы вместе со свободой не был восстановлен государственный строй. То, что, по слухам, говорят, то, что грозит, — ужасно. К тому же я опасаюсь и войн в Галлии, куда выскользнет сам Секст[3494].

2. Но пусть всё объединится; утешают мартовские иды4. Что же касается наших героев — что они могли совершить самостоятельно, они совершили достославно и великолепнейше[3495]; прочее требует средств и войск, которыми мы не располагаем. Это я говорю тебе. Ты же, если что-либо новое, — ведь я каждый день жду чего-нибудь, — спешно мне, а если и ничего нового, все-таки, по нашему обыкновению[3496], не потерпим перерыва в письмах. Я, со своей стороны, не допущу этого.

DCCVIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIV, 5]

Астурская усадьба, 11 апреля 44 г.

1. Надеюсь, тебе уже так, как я хочу, потому что ты голодал, когда был слегка нездоров; всё же я хотел бы знать, как ты поживаешь. Прекрасный знак, что Кальвена огорчается тем, что он у Брута на подозрении[3497]; не хорош тот знак, что легионы со знаками[3498] прибывают из Галлии. Что, по-твоему, сделают те, которые были в Испании? Не потребуют ли они того же? Что те, которые перебросил Анний? Я хотел сказать «Гай Асиний», но — ошибка памяти[3499]. От игрока[3500] большая суматоха. Ведь этот заговор вольноотпущенников Цезаря[3501] было бы легко подавить, если бы Антоний правильно разбирался.

2. О моя глупая скромность, — раз я не захотел взять на себя посольство[3502] до остановки в государственных делах, чтобы не показалось, будто я убегаю от нарастающих событий! Конечно, если бы я мог врачевать их, я не должен был бы отсутствовать. Но ты видишь должностных лиц, если это — должностные лица; ты видишь, несмотря ни на что[3503], спутников тирана облеченными властью, видишь его же войска, видишь на фланге[3504] ветеранов; все это легко увлечь, а тех, которые должны были не только быть ограждены охраной всего мира, но даже быть великими[3505], только прославляют и любят, но держат за стенами. И как бы они ни были счастливы, государство несчастно.

3. Но я хотел бы знать, каков был приезд Октавия[3506] — не было ли устремления к нему, нет ли какого-либо подозрения насчет переворота? Я, правда, не думаю, но все-таки жажду знать, что бы ни было. Пишу тебе это, уезжая из Астуры, за два дня до ид.

DCCIX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIV, 6]

Фунды[3507], 12 апреля 44 г.

1. Я получил твое письмо в Фундах во время обеда в канун ид. Итак, во-первых, тебе лучше; во-вторых, ты извещаешь о лучшем; ведь прежние новости — о прибытии легионов — были удручающими; насчет Октавия — и так и сяк. Жду, что насчет Мария[3508], который, я полагал, устранен Цезарем. Разговор Антония с нашими героями, применительно к создавшемуся положению, не неблагоприятен; тем не менее до сего времени меня не радует ничто, кроме мартовских ид[3509]. Ведь в то время как я нахожусь в Фундах с нашим Лигуром[3510], меня мучит, что имением Секстилия владеет битый Куртилий[3511]; когда я говорю это, я говорю обо всей породе.

2. Ведь что более жалко, нежели защита нами того, из-за чего мы его[3512] ненавидели? И в течение двух лет также тех консулов и народных трибунов, которых он пожелал? Никак не придумаю, как это я мог бы заниматься государственными делами. Ведь нет ничего столь неправильного, как то, чтобы тираноубийцы были на небесах, а деяния тирана защищались. Но ты видишь консулов, видишь остальных должностных лиц, если это должностные лица, видишь бездействие честных. В муниципиях они вне себя от радости. Ведь невозможно высказать, как они ликуют, как стекаются ко мне, как жаждут слышать мои слова о положении государства. А между тем — никаких постановлений[3513]; ведь наша государственная деятельность такова, что мы опасаемся побежденных[3514]. Пишу тебе это во время второй перемены[3515]. Подробнее и с более государственной точки зрения — потом, а ты — что ты делаешь и что делается.

DCCX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIV, 7]

Формийская усадьба, 15 апреля 44 г.

1. На другой день после ид я видел Павла[3516] в Кайете; он мне — о Марии[3517] и кое-что о положении государства, очень дурное. От тебя, разумеется, ничего; ведь никого из моих. Но нашего Брута, по слухам, видели вблизи Ланувия. Где же он, наконец, намерен быть? Ведь я хочу знать как остальное, так и об этом. Пишу это за шестнадцать дней до календ, выезжая из формийской усадьбы, чтобы затем на другой день — в путеольскую.

2. От Цицерона — письмо вполне отделанное и очень длинное: прочее можно выдумать, но отделка письма показывает, что он кое-чему обучен. Теперь усиленно прошу тебя — об этом я недавно говорил с тобой — позаботиться, чтобы он не нуждался. Это входит в мои обязанности и важно для доброго имени и достоинства; я понял, что ты такого же мнения. Вообще, если я, как хочу, в квинтилии месяце — в Грецию, все будет легче; но так как обстоятельства таковы, что не может быть никакой уверенности в том, что для меня почетно, что дозволено, что полезно, — прошу, приложи старания, чтобы мы обеспечили его с возможно большим почетом и щедростью. Об этом и о прочем, что будет иметь значение для нас, ты, по своему обыкновению, подумаешь и напишешь мне либо о том, что имеет значение для дела, либо, если ничего не будет, — что придет на ум.

DCCXI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIV, 8]

Синуесса, 15 апреля 44 г.

1. Ты думал, когда писал, что я уже в своих приморских имениях, а я за шестнадцать дней до календ получил твое письмо на маленьком заезжем дворе в Синуессе. Насчет Мария — хорошо; хотя я и скорблю о внуке Луция Красса[3518]. Прекрасно, что Антоний теперь находит одобрение даже у нашего Брута. Ты пишешь, что Юния[3519] доставила письмо, написанное мягко и по-дружески; Павел[3520] сказал мне, что оно прислано ему братом; в конце его было, что против него готовятся козни; что эти сведения он собрал из верных источников. Это не нравилось мне и гораздо меньше ему. Бегство царицы[3521] не огорчает меня. Пожалуйста, напиши мне, что сделала Клодия. Насчет византийцев постараешься, как и о прочем, и вызовешь к себе Пелопа[3522]. Но как ты просишь, я, когда ознакомлюсь со сбродом в Байях[3523] и той толпой, о которой ты хочешь знать, тогда напишу, чтобы тебе все было известно.

2. С нетерпением жду — что делают галлы, что испанцы, что Секст[3524]. Ты, разумеется, разъяснишь это, как и прочее. Я легко мирился с тем, что небольшая тошнота дала тебе предлог для отдыха. Ведь при чтении твоего письма мне казалось, что ты немного отдохнул.

О Бруте всегда пиши мне все — где он, о чем помышляет. Надеюсь, что он скоро даже один сможет безопасно ходить по всему Риму. Тем не менее…

DCCXII. Авлу Помпею Вифинскому, в провинцию Сицилию

[Fam., VI, 17]

Путеольская усадьба (?), 44 г.

Цицерон Вифинскому привет[3525].

1. Я и ради прочего желаю, чтобы государственный строй был, наконец, установлен, и хотел бы, чтобы ты мне верил, что к этому присоединяется твое обещание, о котором ты упоминаешь в письме, так что я тем более стремлюсь к этому; ведь ты пишешь, что если так будет, то ты будешь жить вместе со мной.

2. Твое желание очень приятно мне, и ты не делаешь ничего, противного нашим дружеским отношениям и суждениям обо мне твоего отца[3526], выдающегося мужа. Так и считай: значительностью услуг те, кто в силу обстоятельств были влиятельны или являются влиятельными, связаны с тобой больше, чем я; узами дружбы — никто. Поэтому мне приятна и твоя память о нашем союзе и желание даже усилить его.

DCCXIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIV, 9]

Путеольская усадьба, 17 апреля 44 г.

1. О государственных делах я многое узнал из твоих писем, большую связку которых я в одно время получил от вольноотпущенника Вестория. Отвечу кратко на то, о чем ты осведомляешься. Во-первых, имение Клувия доставляет мне необычайное удовольствие[3527]. Но ты спрашиваешь, почему я вызвал Хрисиппа; у меня обрушились две лавки, а в остальных появились щели; поэтому переселились не только наниматели, но даже мыши. Прочие называют это разорением, я не называю даже убытком. О Сократ и последователи Сократа! Никогда не отблагодарю я вас[3528]. Бессмертные боги! Как это ничтожно для меня! Всё же, по указанию и совету Вестория, вырабатывается такой план постройки, чтобы этот урон был прибыльным.

2. Здесь — великое сборище и будет, слыхал я, больше. Двое — как бы избранные консулы[3529]. О всеблагие боги! Тирания живет, пал тиран. Мы радуемся насильственной смерти того, чьи дела защищаем! И вот, как сурово обвиняет нас Марк Курций — так, что совестно жить, — и вполне заслуженно. Ведь умереть в тысячу раз лучше, чем терпеть настоящее, которое, мне кажется, станет даже длительным.

3. И Бальб здесь и подолгу бывает со мной. Вет[3530] прислал ему письмо от кануна январских календ: когда он осаждал Цецилия и уже был готов захватить, парфянин Пакор прибыл с очень большими силами; поэтому тот вырвался от него с большими для него потерями. В этом он обвиняет Волкация. Таким образом, мне кажется, там надвигается война[3531]; но пусть заботятся Долабелла и Никий[3532]. Тот же Бальб насчет Галлии — лучшие известия; двадцать один день назад он получил письмо: германцы и те племена, услыхав насчет Цезаря[3533], прислали послов к Аврелию, который назначен Гирцием, с сообщением, что они будут делать то, что им приказано. Что еще нужно? Все полно мира — не так, как мне сказал Кальвена[3534].

DCCXIV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIV, 10]

Путеольская усадьба, 19 апреля 44 г.

1. Как же так? Мой и твой Брут совершил это[3535], чтобы находиться в Ланувии, чтобы Требоний окольными путями выехал в провинцию[3536], чтобы все сделанное, написанное, сказанное, обещанное, задуманное Цезарем имело большую силу, нежели если бы он сам был жив? Ты помнишь, что я кричал как раз в тот первый день на Капитолии, что сенат должен быть созван на Капитолии преторами[3537]. Бессмертные боги! Что только тогда не было возможности совершить, когда радовались все честные, даже достаточно честные, а разбойники[3538] были сломлены! Ты обвиняешь Либералии[3539]. Что тогда могло произойти? Мы уже давно погибли. Помнишь ли ты, как ты кричал, что дело погибнет, если ему[3540] будет устроено погребение? А он даже был сожжен на форуме и трогательно прославлен, а рабы и неимущие натравлены на наши жилища с факелами. Что потом? Чтобы они осмелились говорить: «Ты против воли Цезаря?». Это и другое я не в силах переносить. Поэтому думаю «из края в край»[3541]. Твой однако открыт ветрам[3542].

2. Тошнота[3543] уже совсем прошла? Мне, по крайней мере, так казалось по догадке на основании твоего письма. Возвращаюсь к Тебассам, Сцевам, Франгонам[3544]. По твоему мнению, они уверены, что будут владеть теми имениями, если у власти будем мы, в которых они предполагали больше доблести, нежели изведали? Разумеется, они сторонники мира, а не зачинщики разбоя, а я, когда написал тебе о Куртилии и имении Секстилия, написал о Цензорине, о Мессале, о Планке, о Постуме, о всей породе. Лучше было, убив того[3545], погибнуть[3546], — чего никогда бы не случилось, — чем видеть настоящее.

3. Октавий приехал в Неаполь за тринадцать дней до календ. Там Бальб встретил его на другой день утром и в тот же день был у меня в кумской усадьбе с известием, что он[3547] примет наследство[3548]. Но, как ты пишешь, большой разрыв[3549] с Антонием. Твое дело в Бутроте[3550] для меня, как и должно, является и будет предметом заботы. Ты спрашиваешь, приносит ли уже наследство Клувия до ста тысяч сестерциев; по-видимому, приближается. За первый год я выручил, бесспорно, восемьдесят тысяч.

4. Квинт отец жалуется мне на сына, — особенно, что он теперь расположен к матери, к которой он ранее относился недружелюбно, несмотря на ее одолжения[3551]. Он прислал мне горящее гневом против него письмо. Но, пожалуйста, напиши мне, что он делает, если ты знаешь и еще не выезжал из Рима, и, клянусь, — кое о чем другом. Твои письма доставляют мне огромное удовольствие.

DCCXV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIV, 11]

Кумская усадьба, 21 апреля 44 г.

1. Третьего дня я отправил тебе более длинное письмо; теперь — на то, что в последний раз. Клянусь, я хотел бы, чтобы Брут был в Астуре. Ты пишешь о необузданности этих[3552]. Ты полагал иначе? Я, со своей стороны, жду даже большего. Когда я читаю речь на народной сходке[3553] «о столь великом муже, о славнейшем гражданине», я не в силах вынести; впрочем, это уже смешно. Но запомни — так воспитывается привычка к пагубным речам на сходках, так что те наши[3554] превратятся не в героев, а в богов с вечной славой но не без ненависти, даже не без опасности. Однако для них большое утешение — сознание величайшего и славнейшего поступка. Какое — у нас, которые, убив царя, не свободны? Но это решит судьба, так как рассудок не охватывает.

2. То, что ты пишешь о Цицероне, мне приятно, я хотел бы успеха. Я очень благодарен тебе за твою заботу, чтобы ему в изобилии доставлялось на потребности и жизнь, и я еще и еще прошу тебя так и поступать. Что касается бутротцев, — и ты правильно полагаешь и я не оставлю этой заботы[3555]; я возьмусь и за все дело, которое, как я вижу, становится более легким с каждым днем. Что касается наследства Клувия — ведь в моих делах ты меня самого превосходишь заботливостью — дело доходит до ста тысяч. Падение[3556] не обесценило имущества; пожалуй, оно сделало его более доходным.

Здесь со мной Бальб, Гирций, Панса. Недавно — в соседнюю усадьбу Филиппа[3557] — приехал Октавий, всецело преданный мне. Лентул Спинтер[3558] сегодня у меня; завтра утром выезжает.

DCCXVI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIV, 12]

Путеольская усадьба, 22 апреля 44 г.

1. О мой Аттик! Опасаюсь, что мартовские иды не дали нам ничего, кроме радости и отмщения за ненависть и скорбь[3559]. Что мне сообщают от вас[3560]! Что я вижу здесь! О прекрасное дело, но не законченное!

Ты знаешь, как я расположен к сицилийцам и сколь почетной считаю ту клиентелу[3561]. Цезарь для них много сделал и не вопреки моему желанию, хотя предоставление латинского права[3562] и было невыносимо. Тем не менее… Но вот Антоний, взяв большие деньги, вывесил закон, проведенный диктатором[3563] через комиции, по которому сицилийцы — римские граждане. Об этом при жизни того[3564] никакого упоминания. Как? Дело нашего Дейотара не такое же? Он достоин всякого царства, но не через Фульвию[3565]. Шестьсот подобных дел. Но возвращаюсь к тому вопросу. Неужели мы не поддержим с какой-нибудь стороны столь ясное и столь засвидетельствованное и столь справедливое дело бутротцев[3566] и тем более, что он[3567] даровал большее?

2. Октавий здесь относится ко мне очень почтительно и очень по-дружески. Свои приветствовали его как Цезаря, Филипп — нет; и я не приветствовал; им, считаю я, не может быть честный гражданин. Так много кругом лиц, угрожающих смертью нашим; говорят, что это невыносимо. Что, по твоему мнению, будет, когда мальчик[3568] приедет в Рим, где наши освободители не могут быть в безопасности? Впрочем, они всегда будут славны, а в сознании правоты своего поступка — даже счастливы. Но мы, если я не ошибаюсь, будем повержены. Поэтому хочу выехать туда, «где Пелопа сынов…», как говорят[3569]. Не люблю даже этих, новоизбранных[3570], которые принудили меня даже произносить речи, так что мне нельзя найти покой на побережье. Но это зависит от моей чрезмерной сговорчивости. Ведь то[3571] когда-то было как бы необходимо; теперь, каковы бы ни были обстоятельства, это не так.

3. Как давно мне не о чем писать тебе! Все-таки пишу — не для того, чтобы доставить удовольствие этим письмом, но чтобы выманить твое. Ты же — если что-нибудь будет насчет прочего; насчет Брута обязательно, что бы ни было. Пишу это за девять дней до календ: возлежу у Вестория, человека далекого от диалектики, в арифметике достаточно искушенного[3572].

DCCXVII. От Марка Антония Цицерону, в Путеолы

[Att., XIV, 13a]

Рим, между 22 и 25 апреля 44 г.

Консул Антоний шлет привет Марку Цицерону.

1. Вследствие моих занятий и твоего внезапного отъезда произошло так, что я не говорю с тобой об этом лично. По этой причине опасаюсь, как бы мое отсутствие не повредило мне в твоих глазах. Но если твоя доброта будет соответствовать моему всегдашнему суждению о тебе, буду рад.

2. Я просил Цезаря о восстановлении Секста Клодия[3573]; я добился. У меня даже тогда было намерение воспользоваться его милостью в том случае, если ты допустишь это. Тем более беспокоюсь я о том, чтобы, с твоего согласия, теперь было дозволено сделать это при моем посредстве. Поэтому, если ты окажешься более суровым к его жалкой и несчастной участи, не стану стараться наперекор тебе, хотя я, мне кажется, и должен следовать записям Цезаря[3574]. Но, клянусь, если ты хочешь обдумывать действия по отношению ко мне и благожелательно, и мудро, и любезно, то ты, конечно, окажешься сговорчивым и согласишься, чтобы Публий Клодий[3575], мальчик, подающий наилучшие надежды, считал, что ты не преследовал друзей его отца, хотя ты и мог.

3. Заклинаю, допусти, чтобы казалось, что ты ради блага государства враждовал с его отцом, а не потому, что ты презирал это семейство[3576]; ведь мы с большей пристойностью и охотнее отбрасываем недружелюбие, возникшее во имя государства, нежели — из-за упрямства. Затем позволь мне уже теперь склонить мальчика к этой мысли и внушить его нежной душе, что недружелюбие не следует передавать потомкам. Хотя я и считаю несомненным, что твоя судьба, Цицерон, вне всякой опасности, все же я полагаю, что ты предпочитаешь провести старость в спокойствии и почете, а не в тревоге. Наконец, прошу тебя об этом благодеянии по праву: ведь ради тебя я сделал всё. Если я не добьюсь этого, я не восстановлю Клодия своей властью, чтобы ты понял, как высок в моих глазах твой авторитет, и благодаря этому оказался более склонным смилостивиться.

DCCXVIII. Марку Антонию, в Рим

[Att., XIV, 13b]

Путеольская усадьба, 26 апреля 44 г.

Цицерон шлет привет консулу Антонию.

1. По одной причине я предпочел бы, чтобы переговоры, которые ты ведешь со мной в письме, ты вел при встрече: ты мог бы усмотреть мою приязнь к тебе не только из слов, но и по выражению лица, и по глазам, и по челу[3577], как говорят. Ведь я всегда любил тебя, сначала побужденный твоей преданностью[3578], потом также услугой[3579], а в настоящее время государство препоручило тебя мне так[3580], что у меня нет никого, кто был бы мне дороже.

2. Но твое письмо, написанное и чрезвычайно по-дружески и чрезвычайно лестно, подействовало на меня так, что мне кажется, будто я не оказываю тебе услугу, но принимаю ее от тебя, просящего так, что ты не хочешь спасти наперекор мне моего недруга, своего близкого, хотя ты и без труда можешь это сделать.

3. Да, я предоставляю это тебе, мой Антоний, и притом так, что полагаю, — раз ты написал в тех выражениях, — что ты обошелся со мной самым благородным и самым почетным образом, и считаю, что мне следует всецело уступить тебе в этом, каковы бы ни были обстоятельства, и уступаю также доброте своей натуры; ведь во мне никогда не было ничего не только жестокого, но даже более строгого и сурового, нежели того требовала государственная необходимость. Кроме того, даже к самому Клодию у меня никогда не было особенной ненависти[3581], и я всегда полагал, что друзей недругов не надо преследовать, особенно друзей, стоящих ниже, и лишать самого себя этого оплота.

4. Что же касается мальчика Клодия, полагаю — это твоя задача питать его нежную душу, как ты пишешь, такими мыслями, чтобы он считал, что в наших семействах не остается никакого недружелюбного отношения. Я боролся с Публием Клодием, когда я защищал государственное дело, он — свое. В нашем столкновении нас рассудило государство. Если бы он был жив, у меня с ним уже не продолжалась бы борьба.

5. Итак, раз ты просишь меня об этом, отрицая свое намерение использовать наперекор мне власть, какой ты обладаешь, предоставь это мальчику также от меня, если найдешь нужным, — не потому, чтобы мой возраст должен был предполагать какую-либо опасность со стороны его возраста, или мое достоинство страшилось какой-то борьбы, но для того, чтобы мы сами были соединены друг с другом теснее, чем были до сего времени; ведь в то время как нас разделяло это недружелюбие, твой ум был для меня более открыт, нежели дом[3582]. Но об этом достаточно.

Закончу одним: то, чего ты, по моему мнению, захочешь и что будет важно для тебя, я без всякого колебания всегда буду делать с величайшим рвением. Пожалуйста, будь вполне уверен в этом.

DCCXIX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIV, 13]

Путеольская усадьба, 26 апреля 44 г.

1. На седьмой день мне, наконец, вручено письмо, которое было отправлено тобой за двенадцать дней до календ. В нем ты спрашиваешь и предполагаешь, что я даже сам не знаю, от холмов ли и от вида[3583] получаю я большее удовольствие или от прогулки вдоль моря[3584]. Клянусь, это так, как ты говоришь, и оба места обладают такой прелестью, что я сомневаюсь, какое из них следует предпочесть.

…но теперь не о пиршествах радостных дело, Грозную гибель, питомец Кронида, близкую видя, В трепете мы, в неизвестности, наши суда мы избавим, Или погубим…[3585]

2. Ведь хотя ты и написал важное и приятное для меня о приезде Децима Брута к его легионам[3586], в чем я вижу величайшую надежду, тем не менее — если произойдет гражданская война, которая, во всяком случае, будет, если не сложит оружия Секст[3587], который, как я твердо знаю, не сложит его, — то что нам следует делать, не знаю. Ведь теперь не будет дозволено то, что было дозволено во время войны Цезаря, — ни сюда, ни туда[3588]; ведь каждого, о ком эта партия погибших будет думать, что он радовался смерти Цезаря, — а мы все вполне открыто проявили радость, — она причислит к врагам. Это грозит величайшей резней. Нам остается направиться в лагерь Секста[3589] или, если случайно удастся, — Брута. Ненавистное дело и не по нашим летам, и, ввиду неверного исхода войны, я как-то мог бы сказать тебе, а ты мне:

Милая дочь! не тебе заповеданы шумные брани; Ты занимайся делами приятными сладостных мыслей[3590].

3. Но это решит случай, — тот, который в таких делах более могуществен, чем рассудок. Нам же следует иметь в виду то, что должно быть в нас самих, чтобы стойко и мудро переносить, что бы ни случилось, и помнить, что это случалось с людьми[3591], и утешаться как в значительной степени литературой, так не в наименьшей также мартовскими идами[3592].

4. Прими теперь участие в моих размышлениях, которые тревожат меня: так много соображений приходит на ум в пользу того и другого решения. Я выезжаю, как я решил, в качестве посла в Грецию[3593]; я, по-видимому, несколько избегаю грозящей опасности резни, но подвергнусь некоторому порицанию за то, что я не поддержал государства в столь тяжелое время. Но если я останусь, я, правда, буду, предвижу я, в опасном положении, но предполагаю, что может случиться, что я смогу принести пользу государству. Теперь личные соображения: чувствую, что мой приезд туда[3594] очень полезен для ободрения Цицерона; да и тогда, когда я решил принять посольство от Цезаря, у меня не было другой причины для отъезда. Итак, ты подумаешь, как обычно, обо всем этом деле, если считаешь, что это имеет для меня какое-либо значение.

5. Возвращаюсь теперь к твоему письму; ведь ты пишешь, что я, по слухам, намерен продать свое имение у озера[3595], а меньшую усадьбу уступить Квинту даже по высокой цене, чтобы туда ввели наделенную приданым Аквилию, как тебе сказал Квинт сын[3596]. Но о продаже я совсем не думаю, разве только найду что-нибудь, что больше понравится мне. Квинт же совсем не старается о покупке в настоящее время; ведь он достаточно мучается из-за долга по приданому[3597], в связи с чем он выражает необычайную благодарность Квинту Эгнацию[3598]. А вступления в брак он так страшится, что утверждает, будто самое приятное — это одинокое ложе. Но и об этом достаточно.

6. Ведь я возвращаюсь к несчастному или, лучше, не существующему государству. Марк Антоний написал мне о восстановлении Секста Клодия[3599]; сколь лестно, насколько это касается меня, — поймешь из его письма (ведь я посылаю тебе копию); сколь развязно, сколь позорно и сколь губительно, так что иногда, как кажется, придется пожалеть о Цезаре, — ты легко оценишь. Ведь то, чего Цезарь и никогда бы не сделал и никогда бы не потерпел, теперь выдвигается на основании его подложных записей. Но я проявил по отношению к Антонию полную сговорчивость. И в самом деле, раз он однажды внушил себе, что ему дозволено то, чего он хочет, он сделал бы несмотря ни на что, наперекор мне. Поэтому посылаю тебе копию и своего письма.

DCCXX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIV, 14; 15, § 1]

Путеольская усадьба, 27 апреля 44 г.

1. «Ну, повтори мне то же свое»[3600]. Наш Квинт увенчан в Парилии[3601]! Только он один? Впрочем, ты присоединяешь Ламию[3602], чему я удивляюсь, но жажду знать, кто были другие; впрочем, достаточно знаю, что не было никого, кроме бесчестных. Итак, разъяснишь более тщательно. Но я случайно, отправив тебе за пять дней до календ достаточно подробное письмо[3603], почти тремя часами позже получил твое и притом увесистое. Поэтому нет никакой необходимости отвечать, что твоим полным острот шуткам насчет Весториевой хватки[3604] и путеольского обычая Ферионов я достаточно посмеялся. Рассмотрим более важное для государства.

2. Брутов и Кассия ты так защищаешь, словно я порицаю тех, кого не могу достаточно похвалить. Ведь я собрал дурные стороны положения, а не людей. Ведь я вижу, что после устранения тирана тирания остается[3605]: то, что он[3606] не намеревался совершить, совершается, как например, относительно Клодия, ради которого, как для меня несомненно, он не только не собирался что-либо делать, но даже собирался не допускать этого[3607]. Последует Весториев Руфион[3608], Виктор, ни разу не упомянутый в записях, прочие. За кем остановка? Мы повинуемся записным книжкам того[3609], чьими рабами мы не смогли быть. Ведь кто мог не прийти в сенат в Либералии[3610]? Допусти, что это было возможно каким-либо образом; разве даже после того, как мы пришли, мы могли бы высказывать мнения свободно? Разве нам не следовало всеми способами защищаться от ветеранов, которые присутствовали вооруженные, тогда как мы не располагали никакой охраной? Что то сидение[3611] на Капитолии не понравилось мне, тому ты свидетель. Так что же? Это вина Брутов? Менее всего тех, но других глупых[3612], которые считают себя искушенными и мудрыми; для них было достаточно радоваться, для некоторых — даже поздравлять, но ни для кого — упорствовать.

3. Но оставим прошлое; будем охранять этих со всей заботой и бережностью и, как ты наставляешь, будем довольны мартовскими идами[3613], которые, правда, дали нашим друзьям, божественным мужам, доступ на небо, но свободы римскому народу не дали. Вспомни свои слова. Разве ты не помнишь, как ты кричал, что все погибнет, если ему7 будет устроено погребение? Это действительно было мудро. И вот, ты видишь, что из этого проистекло.

4. Ты пишешь, что в июньские календы Антоний доложит[3614] насчет провинций — чтобы ему получить Галлии[3615] и чтобы для тех и других срок был продлен[3616]; можно ли будет свободно принять решение? Если будет можно, буду рад восстановлению свободы; если не будет, то что принесла мне та смена властелина, кроме радости, которую я узрел при виде справедливой гибели тирана?

5. Ты пишешь, что в храме Опс[3617] происходят хищения, которые я и тогда[3618] видел. Право, мы и освобождены выдающимися мужами и не свободны. Поэтому слава принадлежит им, вина — наша. И ты советуешь мне написать историю, собрать столь великие преступления тех, кто и теперь властвует над нами. Смогу ли я не прославить тех самых, кто привлек тебя для запечатывания[3619]? И меня, клянусь, не должок волнует, но тяжело преследовать поношением благожелательных людей, какими бы они ни были.

6. Но, как ты пишешь, насчет всех моих соображений мы, полагаю, можем решить более определенно в июньские календы, к которым я приеду, и я приложу все силы и старания, разумеется, с помощью твоего авторитета и влияния и чрезвычайной правоты дела, чтобы насчет бутротцев состоялось постановление сената, о каком ты пишешь[3620]. То, что ты мне велишь обдумать, я действительно обдумаю, хотя в последнем письме я поручил тебе обдумать[3621]. Но ты, словно государственный строй уже восстановлен, возвращаешь своим соседям массилийцам принадлежащее им[3622]. Оружием (сколь надежным мы располагаем, не знаю) это, пожалуй, возможно восстановить; авторитетом — невозможно.

(15) 1. Краткое письмо, которое ты потом написал, — о письме Брута к Антонию и о его же письме к тебе — мне было очень приятно. Положение, видимо, может быть лучше, нежели было до сего времени. Но нам следует предусмотреть, где нам быть и куда нам отправиться уже теперь.

DCCXXI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIV, 15, §§ 2—4]

Путеольская усадьба, 1 мая 44 г.

2. О мой удивительный Долабелла! Ведь теперь я называю его своим; ранее, верь мне, я несколько колебался. Великое зрелище! Со скалы, на крест, повергнуть колонну, то место сдать для замощения[3623]! Что еще нужно? Героические дела! Мне кажется, он отбросил притворную тоску, которая до сего времени прокрадывалась изо дня в день и, сделавшись застарелой, могла, как я опасался, быть опасной для наших тираноубийц.

3. Теперь я совершенно согласен с твоим письмом и надеюсь на лучшее. Впрочем, не могу переносить тех ваших, которые, притворяясь, что хотят мира, защищают преступные действия. Но всего сразу они не могут. Дела начинают идти лучше, чем я считал, и я уеду[3624] только тогда, когда ты сочтешь, что я могу это сделать с честью. Своего Брута я, во всяком случае, ни в каком отношении не оставлю без помощи и, даже если бы у меня с ним ничего не было, я сделал бы это ввиду его исключительной и невероятной доблести.

4. Всю усадьбу[3625] и то, что в усадьбе, предоставляю нашей Пилии, сам выезжая в майские календы в помпейскую усадьбу. Как я хотел бы, чтобы ты убедил Брута побывать в Астуре!

DCCXXII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIV, 16]

Путеолы, усадьба Клувия, 3 мая 44 г.

1. За четыре дня до нон, садясь на легкое гребное судно при отъезде из садов Клувия, отправляю это письмо, после того как я предоставил нашей Пилии усадьбу у Лукринского озера, слуг, управителей. Сам я в тот день угрожал соленой рыбе с сыром нашего Пета[3626]; через несколько дней — в помпейскую усадьбу, затем — поплыть назад в эти путеольские и кумские царства. О места, столь вожделенные вообще, а вследствие множества досаждающих почти избегаемые мной!

2. Но — чтобы перейти к делу — о великий подвиг нашего Долабеллы! Сколь великое зрелище[3627]! Я, со своей стороны, не перестаю прославлять и ободрять его. Ты правильно отмечаешь во всех письмах, какого ты мнения о деле, какого о муже. Мне, по крайней мере, кажется, что наш Брут уже может пронести по форуму даже золотой венок[3628]. Ведь кто осмелится оскорбить его упоминанием о кресте и скале, особенно когда столь сильны были рукоплескания, столь сильно было одобрение черни?

3. Теперь, мой Аттик, постарайся избавить меня от затруднений. После того, как я вполне удовлетворю нашего Брута, жажду умчаться в Грецию. Для Цицерона, или лучше, для меня, или, клянусь, для нас обоих очень важно, чтобы я вмешался в его учение. Ведь чему, прошу, мне особенно радоваться в письме Леонида[3629], которое ты мне прислал. Мне никогда не покажется, что его достаточно хвалят, когда его будут хвалить так: «Применительно к нынешним обстоятельствам…». Это свидетельство не доверяющего, но, скорее, боящегося. Но Героду я поручил написать мне со всеми подробностями. От него до сего времени ни буквы. Боюсь, что он не располагает ничем, что, по его мнению, будет мне приятно, когда я узнаю.

4. За то, что ты написал Ксенону, я очень тебе благодарен; ведь и моя обязанность и доброе имя требуют, чтобы Цицерон ни в чем не нуждался. Я слыхал, что Фламма Фламиний в Риме[3630]. Я написал ему, что поручил тебе в письме переговорить с ним о деле Монтана, и, пожалуйста, постарайся, чтобы письмо, которое я посылаю ему, было вручено, и сам переговори с ним, насколько тебе будет удобно. Полагаю, что если в человеке есть какая-либо совестливость, он постарается не запоздать с уплатой в ущерб мне.

Что касается Аттики, ты сделал очень приятное мне, позаботившись, чтобы я узнал, что ей хорошо, раньше, чем я узнал, что ей было плохо.

DCCXXIII. Публию Корнелию Долабелле, в Рим

[Fam., IX, 14; Att., XIV, 17a]

Помпейская усадьба, 3 мая 44 г.

Цицерон своему другу консулу Долабелле привет[3631].

1. Хотя я и доволен твоей славой[3632], мой Долабелла, и она доставляет мне достаточно большую радость и удовольствие, все же я не могу не признаться, что я преисполняюсь величайшим ликованием от того, что мнение людей обычно распространяет на меня похвалы тебе. Я не встретил никого (между тем я каждый день встречаю очень многих; ведь очень многие честнейшие мужи приезжают в эту местность[3633] для поправки здоровья; кроме того, — очень часто мои близкие из муниципий), кто бы, без исключения, превознося тебя до небес необычайными похвалами, тотчас не выразил величайшей благодарности мне. Ведь они, по их словам, не сомневаются в том, что ты, следуя моим наставлениям и советам, проявляешь себя самым выдающимся гражданином и исключительным консулом.

2. Хотя я и могу отвечать им вполне правдиво, что то, что ты делаешь, ты делаешь по собственному решению и по собственному побуждению и не нуждаешься в чьем-либо совете, тем не менее я и не вполне соглашаюсь, дабы не уменьшить твоей славы, если покажется, что вся она проистекает от моих советов, и не особенно отрицаю: ведь я жаден к славе даже больше, чем достаточно. И все-таки твоему достоинству не противно то, что было почетно для самого Агамемнона, царя царей, — иметь при принятии решений какого-нибудь Нестора; для меня же славно, что ты, молодой консул[3634], превознесен похвалами, будучи как бы питомцем моего учения.

3. Между тем Луций Цезарь[3635], когда я к нему, больному, приехал в Неаполь, хотя он и был измучен болями во всем теле, все же, прежде чем окончил приветствовать меня, сказал: «О мой Цицерон, поздравляю тебя с тем, что ты имеешь такое влияние на Долабеллу; имей я такое влияние на сына сестры, мы теперь могли бы быть невредимыми. А твоего Долабеллу я и поздравляю и благодарю; право, после твоего консульства его одного мы можем по справедливости называть консулом». Затем — многое о твоем поступке и деянии: никогда не было совершено ничего более великолепного, ничего более славного, ничего более спасительного для государства. И таков общий голос.

4. Но тебя я прошу позволить мне принять это как бы ложное наследство в виде чужой славы и допустить, чтобы я в некоторой части разделил похвалы тебе. Впрочем, мой Долабелла (ведь это было шуткой), я охотнее излил бы на тебя все принадлежащие мне похвалы, если только мне принадлежат какие-либо, нежели вычерпал бы какую-нибудь часть принадлежащих тебе. Ведь я всегда относился к тебе с таким расположением, какое ты мог усмотреть, а эти твои поступки так меня воспламенили, что в любви никогда не было ничего более пылкого[3636]. Ведь нет ничего, верь мне, красивее, ничего прекраснее, ничего любезнее, чем доблесть.

5. Как ты знаешь, я всегда любил Марка Брута за его необычайный ум, приятнейший нрав, исключительную честность и постоянство. Тем не менее в мартовские иды[3637] к любви прибавилось столько, что я удивляюсь, что для увеличения было место в том, что мне уже давно казалось избыточным. Кто подумал бы, что к той любви, которую я испытывал к тебе, что-либо может прибавиться? Прибавилось столько, что мне кажется, будто я только теперь люблю, что ранее я питал расположение.

6. Итак, какое основание к тому, чтобы я советовал тебе служить достоинству и славе? Чтобы я приводил в пример славных мужей, которые советуют то, что они обычно делают? У меня нет никого более славного, чем ты сам. Тебе надо подражать себе, состязаться с самим собой. После столь великих деяний тебе даже не дозволено не быть похожим на себя.

7. Раз это так, в советах нет необходимости; поздравление более уместно. Ведь ты достиг того (полагаю, этого никто не достиг), что чрезмерная суровость наказания[3638] не только не вызывает ненависти, но даже угодна народу и чрезвычайно приятна как всем честным, так и любому из черни. Если бы ты достиг этого в силу какой-то судьбы, я поздравил бы твою удачливость; но ты достиг благодаря величию и духа и ума, а также замысла. Ведь я прочел твою речь на народной сходке[3639]: ничего мудрее ее. Как твой подход к вопросу о событии, так и отход были произведены тобой так исподволь и постепенно, что сами обстоятельства, при общем согласии, предоставили тебе возможность своевременного наказания.

8. Итак, ты избавил и Рим от опасности и государство от страха и принес величайшую пользу не только вовремя, но и также для примера. После этого ты должен понимать, что надежда государства — на тебя и что тебе следует не только оберегать, но и возвеличивать тех мужей, которые положили начало свободе[3640]. Но об этом подробнее при встрече — в скором времени, как я надеюсь. Ты же, мой Долабелла, сохраняя государство и нас, старайся оберегать себя самого самым заботливым образом[3641].

DCCXXIV. Гаю Кассию Лонгину, в Рим

[Fam., XII, 1]

Помпейская усадьба, 3 мая 44 г.

Цицерон шлет привет Кассию.

1. Верь мне, Кассий, — я никогда не перестаю думать о тебе и о нашем Бруте, то есть о государстве в целом, вся надежда которого на вас и на Децима Брута. Последняя, правда, представляется мне более твердой после преславных действий моего Долабеллы по управлению государством[3642]. Ведь то зло в Риме распространялось и с каждым днем настолько усиливалось, что я терял веру и в Рим и в спокойствие в Риме. Но оно подавлено так, что мы, мне кажется, уже на все время будем избавлены, по крайней мере, от этой отвратительнейшей опасности.

Предстоящие дела и важны и многочисленны, но все они зависят от вас. Впрочем, рассмотрим каждое по порядку. Ведь, судя по тому что произошло до сего времени, мы, видимо, избавлены не от царской власти, а от царя[3643], ибо, убив царя, мы оберегаем все царские волеизъявления. И не только это, но даже то, чего сам он, если бы был жив, не сделал бы, мы одобряем как задуманное им. И конца этому я не вижу. Прибиваются таблицы[3644]; предоставляются льготы[3645]; распределяются огромные денежные средства; возвращаются изгнанники; представляются подложные постановления сената[3646], — так что кажется, будто мы только избавились от той ненависти к низкому человеку и скорби из-за рабства, а государство страдает от потрясений, в которые он вверг его.

2. Все это вам следует устранить и не думать, что государство уже достаточно получило от вас. Оно, правда, получило столько, сколько мне никогда не приходило на ум желать; но оно не удовлетворено и, соразмерно величию вашего духа и благодеяния[3647], ждет от вас великого. До сего времени оно, благодаря вам, отомстило за свои обиды гибелью тирана — ничего более славного. Но какие свои знаки почета оно себе возвратило? В том ли, что оно повинуется, когда он мертв, тому, кого оно не могло переносить при его жизни? В том ли, что мы защищаем даже собственноручные записи того, чьи медные доски мы были должны сорвать? «Но ведь мы так постановили»[3648]. Мы, правда, сделали это, уступая обстоятельствам, которые чрезвычайно сильны в государственных делах; но кое-кто неумеренно и неблагодарно злоупотребляет нашей сговорчивостью. Но об этом и о многом другом — при скорой встрече[3649]. Между тем будь уверен, что как ради государства, которое всегда было наиболее дорогим для меня, так и ради нашей приязни твое достоинство является предметом моей величайшей заботы. Береги здоровье.

DCCXXV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIV, 17]

Помпейская усадьба, 4 мая 44 г.

1. В помпейскую усадьбу я прибыл за четыре дня до майских нон, накануне, как я писал тебе ранее, устроив Пилию в кумской усадьбе. Там во время обеда мне было вручено твое письмо, которое ты отправил с вольноотпущенником Деметрием в канун календ; в нем многое мудро, но все-таки такое, что весь замысел, как ты сам писал, кажется зависящим от удачи. Итак, об этом — в свое время и при встрече.

2. Что касается бутротского дела[3650] — о, если б я встретился с Антонием! Я, конечно, значительно помог бы. Но полагают, что он не откажется от Капуи[3651]; боюсь, как бы его приезд туда не принес большого зла государству. Таково же было мнение Луция Цезаря, которого я накануне видел в Неаполе тяжело больным[3652]. Поэтому в июньские календы нам следует устроить и завершить те дела. Но достаточно.

3. Квинт сын прислал отцу очень резкое письмо, которое было вручено ему, когда мы приехали в помпейскую усадьбу. Главное в нем было то, что он не потерпит Аквилии как мачехи[3653]. Но это, пожалуй, можно перенести. Но что он, по его словам, Цезарю обязан всем и ничем отцу, а в будущем надеется на Антония, — о погибший человек! Но мы позаботимся.

4. Я написал письма нашему Бруту, Кассию, Долабелле; копии их посылаю тебе — не для того, чтобы обсудить, следует ли их вручать; ведь я вполне уверен, что вручить их следует, так как не сомневаюсь, что ты будешь думать так же.

5. Цицерона моего снабжай, мой Аттик, насколько тебе покажется нужным, и позволь мне возложить на тебя это бремя[3654]. За то, что ты сделал до сего времени, я очень благодарен тебе.

6. Ту мою книгу анекдотов[3655] я еще не отделал, как хотел; но то, что ты предлагаешь включить, ожидает другого отдельного свитка. Но я — верь мне, пожалуйста, — полагаю, что против той преступной партии[3656] можно было при жизни тирана говорить с меньшей опасностью, нежели после его смерти. Ведь он почему-то был удивительно терпим ко мне. Теперь, куда бы мы ни обратились, нам напоминают не только действия, но даже замыслы Цезаря.

Насчет Монтана ты решишь, раз Фламма прибыл[3657]. Считаю, что дело должно быть в лучшем положении.

DCCXXVI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIV, 19]

Помпейская усадьба, 8 мая 44 г.

1. В майские ноны, находясь в помпейской усадьбе, я получил от тебя два письма: одно, отправленное пять дней назад, другое — четыре дня назад. Итак, сначала на первое. Как мне приятно, что Барней своевременно вручил тебе письмо!

Да, устрой с Кассием, как и прочее. Но как удачно, что о том самом, что ты советуешь, я написал ему четыре дня назад и послал тебе копию моего письма! Но после того как я от жадности[3658] Долабеллы (ведь ты так и написал мне) впал в большое отчаяние, вдруг письма и Брута и твое! Он[3659] обдумывает удаление в изгнание. Я же видел другую гавань, более подходящую к моему возрасту[3660]; в нее я, действительно, предпочел бы прибыть при благоденствии для Брута и по восстановлении государственного строя. Но именно теперь, как ты пишешь, — не то, чего хочешь. Ведь ты согласен со мной в том, что наш возраст не пригоден для похода, особенно при гражданской войне.

2. Антоний ответил мне только насчет Клодия — что моя мягкость и снисходительность приятна ему и доставит большое удовольствие мне[3661]. Но Панса, видимо, вне себя из-за Клодия, также из-за Дейотара[3662] и высказывается сурово, если хочешь верить. Одно, как мне, по крайней мере, кажется, нехорошо — он резко порицает действия Долабеллы[3663].

3. Что касается увенчанных[3664], то после того как сын твоей сестры был обвинен отцом, он написал в ответ, что он носил венок в честь Цезаря, снял по причине скорби; в конце — что он охотно выслушивает упреки за то, что любит Цезаря даже после его смерти.

4. Долабелле я написал тщательно[3665], как ты, по твоим словам, находишь нужным; также Сикке; на тебя этого бремени не взваливаю. Не хочу, чтобы он был сердит на тебя. С речами Сервия знакомлюсь: вижу, что в них больше страха, чем разума; но так как все мы перепуганы, соглашаюсь с Сервием. Публилий хитрил с тобой; ведь ими сюда была прислана Цереллия в качестве посла ко мне; я легко убедил ее в том, что то, о чем она просит, мне даже не дозволено, не только не угодно[3666]. Если увижу Антония, настоятельно поговорю насчет Бутрота.

5. Перехожу к более свежему письму; впрочем, насчет Сервия я уже ответил. «Я представляю деяние Долабеллы великим»[3667]. Клянусь, мне кажется, что большее не было возможно в таком деле и в такое время. Однако, что бы я ни воздавал ему, я воздаю на основании твоего письма. С тобой же согласен, что его более великим деянием будет, если он выплатит мне то, что был должен. Я бы хотел, чтобы Брут был в Астуре.

6. Ты хвалишь меня за то, что я не принимаю решения насчет отъезда, прежде чем не увижу, во что это выльется; я изменяю мнение, но все-таки — ничего, пока не увижу тебя. Радуюсь, что моя Аттика благодарит меня за мать; ей я предоставил всю усадьбу и кладовую и думал увидеть ее за четыре дня до ид. Ты передашь привет Аттике, я буду заботливо оберегать Пилию.

DCCXXVII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIV, 18]

Помпейская усадьба, 9 мая 44 г.

1. Ты теперь слишком часто упрекаешь меня в том, что я, видимо, чрезмерно превозношу до небес действия Долабеллы[3668]. Но хотя я и вполне одобряю поступок, тем не менее к столь сильному восхвалению меня привели твои письма — и одно и другое. Но Долабелла совершенно оттолкнул тебя от себя по той причине, по какой он и меня сделал своим злейшим недругом. О бессовестный человек! В январские календы был должен, до сего времени не заплатил[3669], особенно когда он избавился от огромных долгов благодаря записям Фаберия и добивался помощи от Помощи[3670]; ведь можно пошутить, чтобы ты не думал, что я в сильном смятении. К тому же за семь дней до ид я отправил ему письмо рано утром, но в тот же день вечером получил твое письмо в помпейской усадьбе, очень быстро — на третий день после отправки тобой[3671]. Но, как я написал тебе в тот самый день, я отправил Долабелле довольно колкое письмо; если оно не принесет никакой пользы, он, я считаю, постесняется встретиться со мной.

2. Дело Альбия ты, полагаю, закончил[3672]. Что касается долга Патульция, то помощь, оказанная тобой, мне чрезвычайно приятна и подобна всем твоим поступкам. Но я, мне кажется, оставил Эрота, созданного, чтобы улаживать эти дела; не без его большой вины они и пошатнулись; но я решу вместе с ним.

3. Что касается Монтана, то тебе предстоит обо всем позаботиться, как я тебе часто писал[3673]. Что Сервий, при своем отъезде, говорил с тобой с отчаянием, отнюдь не удивляюсь и нисколько не уступаю ему в степени отчаяния.

4. Если наш Брут, исключительный муж, не намерен являться в сенат в июньские календы[3674], то что он будет делать на форуме — не знаю. Но это он сам лучше. На основании того, что, как я вижу, подготовляется, считаю, что мартовские иды[3675] не принесли большой пользы. Поэтому с каждым днем все больше и больше думаю о Греции[3676]. Ведь я не вижу, чем могу я помочь своему Бруту, помышляющему, как он сам пишет, об удалении в изгнание.

Письмо Леонида не доставило мне достаточного удовольствия. Насчет Герода я согласен с тобой. Я хотел бы прочесть письмо Сауфея[3677]. Из помпейской усадьбы думаю — за пять дней до майских ид.

DCCXXVIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIV, 20]

Путеольская усадьба, 11 мая 44 г.

1. Из помпейской усадьбы я приехал на корабле в гости к нашему Лукуллу[3678] за пять дней до ид, почти в третьем часу[3679]. Сойдя с корабля, я получил твое письмо, отправленное в майские ноны, которое твой письмоносец, как говорили, доставил в кумскую усадьбу. От Лукулла я на другой день почти в то же время прибыл в путеольскую усадьбу; там я получил два письма: одно, отправленное в ноны, другое — за шесть дней до ид из Ланувия.

2. Итак, слушай на всё. Во-первых, благодарю за то, что совершено для меня и по поводу уплаты и по поводу дела Альбия[3680]. Что же касается твоего Бутрота[3681] — когда я был в помпейской усадьбе, к Мисену прибыл Антоний. Оттуда он выехал до того, как я услыхал о его прибытии в Самний. Суди, какая на него надежда. Итак, о Бутроте — в Риме. Речь Луция Антония[3682] на народной сходке ужасна, Долабеллы — прекрасна. Пожалуй, пусть он теперь владеет деньгами, только бы уплатил наличными в иды. Выкидышем у Тертуллы[3683] я огорчен; ведь Кассиев теперь следует сеять в такой же мере, как и Брутов. Что касается царицы, — я хотел бы[3684], и даже насчет сына Цезаря. Ответ на первое письмо я закончил; перехожу ко второму.

3. Что касается Квинтов, Бутрота, — когда прибуду, как ты пишешь. За то, что снабжаешь Цицерона, благодарю. Ты считаешь, что я заблуждаюсь, раз я считаю, что государственный строй зависит от Брута; таково положение: либо не будет никакого строя, либо он будет сохранен тем или теми[3685]. Ты советуешь мне послать написанную речь для народной сходки[3686]; прими от меня, мой Аттик, общее соображение о том, в чем я достаточно испытан: никогда не было ни поэта, ни оратора, который считал бы кого-нибудь лучше, чем он сам; это удел даже дурных; что же ты думаешь о Бруте, и одаренном и образованном? Насчет него я недавно даже узнал на опыте — с эдиктом[3687]. Я написал[3688] по твоему предложению. Мой нравился мне, ему — его. Более того[3689], когда я, почти поддавшись его просьбам, посвятил ему «О наилучшем роде красноречия»[3690], он написал не только мне, но также тебе, что того, что нравится мне, он не одобряет. Поэтому позволь, прошу, каждому писать для себя.

Так всякому свою жену, а мне — мою; Так всякому свою любовь, а мне — мою!

Не искусно; ведь это Атилий[3691], грубейший поэт. О, если бы ему было дозволено произнести речь на сходке! Если ему будет дозволено безопасно находиться в Риме, то мы победили; ведь за ним, как за вождем в новой гражданской воине, либо никто не последует, либо последуют те, кого легко победить.

4. Перехожу к третьему. Тому, что мое письмо было приятно Бруту и Кассию, радуюсь. Поэтому я ответил им. Они хотят, чтобы Гирций благодаря мне стал лучше; прилагаю старания, и он высказывается наилучшим образом, но неразлучен с Бальбом, который опять-таки высказывается хорошо. Чему тебе верить, увидишь. Что Долабелла очень нравится тебе, вижу: мне, по крайней мере, — чрезвычайно. Я жил вместе с Пансой в помпейской усадьбе; он ясно доказывал мне, что он честного образа мыслей и жаждет мира. Что ищут повода для войны, вижу ясно[3692]. Эдикт Брута и Кассия одобряю. Ты хочешь, чтобы я обдумал, что им, по-моему, следует делать; решения зависят от обстоятельств, которые, как видишь, изменяются каждый час. И то первое действие Долабеллы и эта речь на сходке против Антония[3693], мне кажется, принесли очень большую пользу. Решительно, дело идет; но теперь у нас, кажется, будет вождь; этого одного недостает муниципиям и честным.

5. Ты упоминаешь об Эпикуре и решаешься сказать: «Не заниматься государственной деятельностью». Не отпугивает тебя от этих твоих слов выражение лица нашего Брута?

Квинт сын, как ты пишешь, правая рука Антония. Следовательно, через него мы легко достигнем, чего захотим. Жду сообщения, какова была речь на народной сходке, если Луций Антоний, как ты считаешь, вывел Октавия[3694].

Пишу это наспех; ведь письмоносец Кассия — тотчас. Намереваюсь немедленно приветствовать Пилию, затем — на обед к Весторию на кораблике. Аттике большой привет.

DCCXXIX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIV, 21]

Путеольская усадьба, 11 мая 44 г.

1. После того как я несколько ранее отправил тебе письмо с письмоносцем Кассия, за четыре дня до ид прибыл мой письмоносец и, подобно чуду, — без твоего письма. Но я быстро догадался, что ты был в Ланувии, а Эрот поторопился, чтобы доставить мне письмо Долабеллы — не о долге мне (ведь он еще не получал моего); он ответил — и вполне благожелательно — на то, копию которого я тебе послал[3695].

2. Но ко мне, после того как я отослал письмоносца Кассия, — тотчас же Бальб. О всеблагие боги! Как легко понять, что он[3696] боится мира! И ты знаешь его — сколь он скрытен; тем не менее он рассказывал о замыслах Антония: что он обхаживает ветеранов, — чтобы они одобрили постановления Цезаря и поклялись, что все они будут находиться в лагере и последний ежемесячно будут осматривать дуумвиры. Он также сетовал на ненависть к нему, и вся его речь клонилась к тому, что он, видимо, расположен к Антонию. Что еще нужно? Ничего искреннего.

3. Но для меня нет сомнения, что дело клонится к походу. Ведь то[3697] было совершено с отвагой мужей, с разумом детей. В самом деле, кто не видит, что оставлен наследник царской власти? Но что бессмысленнее?

Бояться этого, не знать боязни пред другим[3698].

Более того, даже в это самое время много оплошностей. Чтобы неаполитанской усадьбой Понция владела мать тираноубийцы[3699]! Мне почаще следует читать «Катона старшего»[3700], обращенного к тебе. Ведь старость делает меня более придирчивым. Сержусь на всё. Но, по крайней мере, для меня жизнь прожита. Пусть принимают меры молодые. Ты позаботишься о моих делах, как заботишься.

4. Это я написал или продиктовал во время второй перемены[3701] у Вестория. На другой день думал — у Гирция, последнего из пятерых[3702]. Так[3703] подготовляю я переход этого человека к оптиматам. Великий вздор! Нет ни одного из тех[3704], кто бы не боялся мира. Поэтому позаботимся о крылышках к ногам[3705]. Ведь любое лучше, нежели поход.

Аттике, пожалуйста, передай большой привет. Жду речи Октавия на народной сходке. И если есть что-нибудь другое, особенно же — не бренчит ли Долабелла[3706], или же он из-за долга мне учинил новые записи[3707].

DCCXXX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XIV, 22]

Путеольская усадьба, 14 мая 44 г.

1. Извещенный Пилией о том, что в иды к тебе посылаются письмоносцы, я тотчас нацарапал вот эти строки. Итак, во-первых, я хотел, чтобы ты знал, что за пятнадцать дней до июньских календ я отсюда в Арпин. Итак, ты туда пошлешь, если впоследствии что-нибудь будет; впрочем, я сам вот-вот приеду. Ведь я желаю, прежде чем приехать в Рим, повнимательнее разнюхать, что произойдет. Впрочем, боюсь, что я нисколько не ошибаюсь в своих догадках; ведь менее всего тайна, что те[3708] замышляют; мой же ученик[3709], который сегодня обедает у меня, очень любит того, кого ранил наш Брут[3710]. И они[3711], если хочешь знать (я ведь хорошо понял), боятся мира; основное положение у них следующее, и они выставляют его: убит славнейший муж, его гибелью потрясено все государство; то, что он установил, станет недействительным, как только мы перестанем бояться; снисходительность послужила ему во вред; если бы он не проявил ее, ничего в таком роде с ним не могло бы случиться.

2. Но мне приходит на ум, что если Помпей[3712] придет с надежным войском, что правдоподобно, то во всяком случае будет война. Эта картина и помыслы беспокоят меня. И ведь теперь нам уже не будет дозволено то, что тебе было дозволено тогда[3713], ибо мы открыто обрадовались[3714]. И вот наша неблагодарность у них на устах. Никак не будет дозволено то, что тогда было дозволено и тебе и многим. Итак, следует ли показать свое лицо и выступить в поход? Лучше тысячу раз умереть, особенно в этом возрасте. Поэтому мартовские иды[3715] утешают меня не в такой степени, как ранее; ведь в них кроется большая ошибка. Впрочем, те молодые люди[3716]

При подвигах иных смывают сей позор[3717].

Но если ты надеешься на что-либо лучшее, так как ты и больше слышишь и присутствуешь при обсуждении, пожалуйста, напиши мне и вместе с тем подумай, что мне следует предпринять насчет посольства во исполнение обета[3718]. Со своей стороны, я здесь от многих получаю совет не являться в сенат в календы. Ведь к этому сроку, говорят, тайно собирают солдат и притом против тех, которые, как мне кажется, где угодно будут в большей безопасности, чем в сенате.

DCCXXXI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XV, 1]

Путеольская усадьба, 17 мая 44 г.

1. О несчастье с Алексионом[3719]! Трудно поверить, какое огорчение я испытал и, клянусь, вовсе не от того, что большинство мне говорило: «Так к какому же врачу ты обратишься?». Что мне теперь во враче? Или их такой недостаток, если нужно? Любви ко мне, доброты и любезности не хватает мне. Еще одно: чего только не следует нам страшиться, раз воздержанного человека, искуснейшего врача неожиданно погубила столь тяжкая болезнь? Но во всем этом одно утешение — мы родились с тем условием, что не должны отвергать ничего, что может случиться с человеком.

2. Что касается Антония, я уже ранее писал тебе, что я с ним не встретился[3720]. Ведь он прибыл к Мисену, когда я был в помпейской усадьбе. Оттуда он выехал раньше, чем я узнал о его прибытии. Но случайно, когда я читал твое письмо, у меня в путеольской усадьбе был Гирций; я ему прочитал и переговорил[3721]. Сначала он мне не уступал ни в чем важном, затем, в итоге разговора, готов был сделать меня судьей не только в этом деле, но и всего его консульства[3722]. Но с Антонием я буду вести переговоры так, чтобы он понял, что если он удовлетворит меня в этом деле, то я буду всецело в его распоряжении. Долабелла, надеюсь, дома[3723].

3. Вернемся к нашим[3724]. Ты указываешь, что у тебя на них добрая надежда ввиду мягкости эдиктов. Однако, когда за шестнадцать дней до календ Гирций выезжал от меня из путеольской усадьбы в Неаполь для встречи с Пансой, я понял весь его образ мыслей. Ведь я отвел его в сторону и дал совет в пользу мира; он, разумеется, не мог сказать, что не хочет мира, но сказал, что боится военных действий с нашей стороны не менее, чем со стороны Антония, и что все-таки обе стороны не без оснований располагают защитой, но он опасается военных действий обеих сторон. Что еще нужно? Ничего здравого.

4. Насчет Квинта сына я согласен с тобой. Отцу, по крайней мере, твое прекрасное письмо, конечно, было очень приятно. Цереллию же я легко удовлетворил, и мне показалось, что она не особенно беспокоится; а если бы она беспокоилась, то я, во всяком случае, не стал бы[3725]. Что же касается той, которая тебе, как ты пишешь, в тягость[3726], удивляюсь, что ты вообще выслушал ее. Ведь если я похвалил ее среди друзей, в присутствии ее троих сыновей и твоей дочери, то что из этого?

И почему я принужден бродить в личине[3727]?

Иль мало отвратительна личина самой старости?

5. Брут просит, чтобы до календ[3728]; он писал также мне, и я, пожалуй, сделаю. Но я совсем не знаю, чего он хочет. Ведь какой совет могу я подать ему, раз я сам нуждаюсь в совете и раз он позаботился о своем бессмертии лучше, нежели о нашем спокойствии? Насчет царицы[3729] слух замолкает. Что касается Фламмы[3730], заклинаю тебя — если что-нибудь можешь.

DCCXXXII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XV, 1a]

Синуесская усадьба, 18 мая 44 г.

1. Вчера я отправил тебе письмо, выезжая из путеольской усадьбы, и завернул в кумскую. Там я видел Пилию в добром здравии. Более того, я видел ее в Кумах немного спустя: она приезжала на погребение; в этом погребении и я принимал участие. Наш близкий, Гней Лукулл, хоронил мать. Поэтому я в тот день остался в синуесской усадьбе, а на другой день утром, выезжая оттуда в Арпин, нацарапал это письмо.

2. Но не было ничего нового, о чем я мог бы либо написать, либо спросить у тебя, разве только ты считаешь, что к делу относится следующее: наш Брут прислал мне свою речь, произнесенную им на народной сходке на Капитолии[3731], и попросил меня беспристрастно ее исправить, прежде чем он издаст. Речь написана очень изящно и в отношении мыслей, выражений, так что ничто не может быть выше. Однако я, если бы излагал этот вопрос, написал бы с большим жаром. Ты видишь, каково основное положение и личность говорящего. Поэтому я не мог исправить ее. В каком роде хочет быть наш Брут и каково его суждение о наилучшем роде красноречия, — этого он достиг в той речи так, что ничто не может быть изящней. Я же следовал иному — правильно ли это или неправильно. Ты все-таки прочти, пожалуйста, эту речь, если только случайно уже не прочел, и сообщи мне свое мнение. Впрочем, опасаюсь, что ты, поскользнувшись из-за своего прозвания, являешься сверх-аттиком в суждении; но если ты вспомнишь о молниях Демосфена, то поймешь, что можно сказать чрезвычайно сильно даже весьма аттически[3732]. Но об этом при встрече. Теперь я не хотел, чтобы Метродор приехал к тебе без письма или с пустым письмом.

DCCXXXIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XV, 2]

Весцийская усадьба[3733], 18 мая 44 г.

1. После того как я за четырнадцать дней до календ, выезжая из синуесской усадьбы, отправил тебе письмо и завернул к…[3734], я получил твое письмо от письмоносца в весцийской усадьбе; в нем слишком много о Бутроте[3735]. Ведь для тебя это дело не является и не будет предметом большей заботы, нежели для меня. Ведь так приличествует, — чтобы ты заботился о моих делах, о твоих — я. По этой причине я так взялся за это, что ничего не намерен считать более важным.

2. Из твоего письма и из других я узнал, что Луций Антоний[3736] говорил на народной сходке скверно; но каково оно было, не знаю; ведь ты ничего не написал. Насчет Менедема[3737] — хорошо. Квинт, во всяком случае, повторяет то, о чем ты пишешь. Легко мирюсь с тем, что ты одобряешь мое намерение не писать того, что ты от меня потребовал[3738], и ты одобришь его гораздо больше, если прочтешь ту речь, о которой я написал тебе сегодня[3739]. То, что ты пишешь о легионах, верно[3740]. Но ты, мне кажется, не убежден в этом в достаточной мере, раз ты надеешься, что насчет наших бутротцев можно закончить через сенат. Считаю (ведь настолько я предвижу), что в этом мы, видимо, не победим; но — если даже я ошибаюсь в этом — насчет Бутрота ты не ошибешься.

3. О речи Октавия на народной сходке я такого же мнения, какого и ты, а приготовления к его играм и Маций и Постум, как управители, мне не нравятся. Сасерна — достойный коллега[3741]. Но все те, как ты понимаешь, боятся мира не менее, нежели мы военных действий. Я хотел бы, чтобы Бальб благодаря нам избавился от недоброжелательного отношения, но даже сам он не уверен в возможности этого[3742]. Поэтому он замышляет иное.

4. Тому, что первая тускульская беседа тебя ободряет, я очень рад; ведь нет лучшего или более доступного прибежища[3743]. Что Фламма хорошо говорит, меня не огорчает. Что это за дело тиндаридцев, из-за которого он беспокоится, не знаю. Тем не менее я их…[3744] Те обстоятельства, видимо, волнуют последнего из пятерых[3745], прежде всего — требование денег. Об Алексионе[3746] скорблю, но так как его поразила столь тяжкая болезнь, полагаю, что ему повезло. Но я хотел бы знать, кого он назначил вторыми наследниками, и срок завещания[3747].

DCCXXXIV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XV, 16a]

Арпинская усадьба, 19 или 20 мая 44 г.

Говорю тебе, это привлекательная местность, во всяком случае, удаленная и, если хочешь что-нибудь написать, свободная от ценителей. Но — не знаю, каким образом — мило жилье[3748]. Поэтому ноги несут меня назад в тускульскую усадьбу. Эта живописность бережка все-таки, видимо, вскоре вызовет пресыщение. Кроме того, опасаюсь и дождей, если мои «Прогностики»[3749] верны; ведь лягушки ораторствуют. Прошу, дай мне знать, где могу я увидеть нашего Брута и в какой день.

DCCXXXV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XV, 3]

Арпинская усадьба, 22 мая 44 г.

1. За десять дней до календ я получил в арпинской усадьбе два твоих письма, которыми ты ответил на два моих; одно было отправлено за четырнадцать дней до календ, другое — за одиннадцать. Итак, сначала на первое.

Поспеши в тускульскую усадьбу, как ты пишешь; я рассчитываю приехать туда за пять дней до календ. Ты пишешь, что победителям следует покориться; мне, для которого многое предпочтительнее[3750], во всяком случае, не следует. Ты вспоминаешь то, что при консулах Лентуле и Марцелле произошло в храме Аполлона[3751]; но ведь и положение не такое же, и время не сходное, особенно когда Марцелл и другие, как ты пишешь, уезжают. Поэтому нам при встрече придется разнюхать и решить, можем ли мы безопасно находиться в Риме. Жители нового поселения меня сильно волнуют[3752]; ведь я в очень затруднительном положении; но это не имеет значения; более того, я пренебрегаю даже более важным.

Я ознакомился с завещанием Кальвы, человека низкого и грязного. За то, что ты имеешь в виду торги у Демоника, благодарю. Насчет…[3753] я уже давно очень внимательно написал Долабелле, только бы письмо было вручено. Я и желаю и должен желать ему успеха.

2. Перехожу к последнему письму. Насчет Алексиона я узнал, что хотел. Гирций — твой. Что касается Антония, то я хотел бы, чтобы для него обстоятельства были хуже, чем они теперь. Что касается Квинта сына — как ты пишешь, хватит. Об отце переговорим при встрече. Бруту жажду помочь всем, чем могу. Вижу, что о его небольшой речи[3754] ты такого же мнения, какого и я; но я плохо понимаю, что ты предлагаешь мне написать в виде речи, произнесенной Брутом, раз он издал ее. Сколь это, наконец, уместно? Или так, как против тирана, убитого с полным правом? Многое будет сказано, многое будет мной написано, но в другом духе и в другое время. О кресле Цезаря[3755] трибуны — хорошо. Достославны также четырнадцать рядов. Радуюсь, что Брут был у меня[3756], только бы он был и охотно и достаточно долго.

DCCXXXVI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XV, 4, §§ 1—4]

Арпинская усадьба, 24 мая 44 г.

1. За восемь дней до календ почти в десятом часу[3757] от Квинта Фуфия[3758] прибыл письмоносец; какое-то письмецо от него с предложением восстановить хорошие отношения с ним. Вполне нелепо, по его обыкновению; впрочем все то, чего не любишь, кажется совершающимся нелепо. Я написал так, как ты, полагаю, одобришь. Он вручил мне два письма от тебя, одно, отправленное за десять дней, другое — за девять дней до календ. Сначала — на последнее и более подробное.

Хвалю[3759]; если даже Карфулен вспять потек…[3760] Замыслы Антония, говоришь ты, разрушительны. О, если бы он лучше действовал через народ, а не через сенат[3761], что, я уверен, так и будет. Но мне кажется, что весь его замысел клонится к войне, раз у Децима Брута отнимают провинцию. Какого бы мнения я ни был о его силах, мне кажется, что это не может совершиться без войны. Но я не желаю, так как имеется обеспечение для бутротцев[3762]. Ты смеешься? А я скорблю от того, что это совершается не благодаря именно моей настойчивости, заботливости, влиянию.

2. Ты не знаешь, пишешь ты, что следует делать нашим[3763]; меня уже давно тревожит то безвыходное положение. Поэтому утешаться мартовскими идами[3764] теперь глупо; ведь мы проявили отвагу мужей, разум, верь мне, детей[3765]. Ведь дерево срублено, но не вырвано; поэтому ты видишь, как оно дает отпрыски. Итак, вернемся, раз ты часто о них упоминаешь, к тускульским беседам. От Сауфея насчет тебя я скрою, никогда не укажу[3766]. Ты пишешь от имени Брута, что он просит сообщить ему о дне моего предстоящего приезда в тускульскую усадьбу; как я писал тебе ранее, — за пять дней до календ, и я очень хотел бы видеть тебя там возможно скорее. Ведь нам, я считаю, следует отправиться в Ланувий[3767] и притом не без длинной беседы. Но я позабочусь.

3. Перехожу к первому письму; в нем я обхожу первое — насчет бутротцев; оно у меня в самом сердце[3768]; только бы был случай действовать, как ты пишешь. Насчет речи Брута ты решительно настаиваешь, раз ты вновь говоришь столь многословно. Мне защищать то дело, о котором он написал? Мне писать без просьбы с его стороны? Никакая более оскорбительная переработка невозможна. «Но, — говоришь ты, — что-нибудь в духе Гераклида»[3769]. От этого не отказываюсь, но следует и придумать содержание и дождаться более подходящего времени для писания. Ведь ты можешь думать обо мне, как угодно (правда, я хотел бы, чтобы наилучшим образом), но это так распространяется, что кажется (ты перенесешь то, что я скажу), будто мартовские иды не радуют меня. Ведь он[3770] никогда бы не возвратился, страх не заставил бы нас подтвердить его указы; или же — чтобы обратиться к школе Сауфея и оставить тускульские беседы[3771], к которым ты склоняешь также Вестория, — я пользовался бы такой благосклонностью его[3772] (да погубят его боги, хотя он и мертв!), что мне в моем возрасте не пришлось бы бежать от этого властелина, так как мы, убив властелина, не свободны. Я краснею, верь мне, но я уже написал; не хочу стирать.

4. Я хотел бы, чтобы насчет Менедема[3773] было правдой; хочу, чтобы насчет царицы[3774] оказалось правдой. Прочее — при встрече, и особенно — что следует делать нашим, что также нам, если Антоний со своими солдатами осадит сенат. Я опасался, что если я дам письмо его письмоносцу, он его вскроет. Поэтому посылаю надежно. Ведь мне следовало ответить на твои.

DCCXXXVII. От Гая Требония Цицерону, в Италию

[Fam., XII, 16]

Афины, 25 мая 44 г.

Требоний[3775] Цицерону привет.

1. Если ты здравствуешь, хорошо. В Афины я прибыл за десять дней до июньских календ и там — чего я особенно хотел — видел твоего сына, который предан наилучшим занятиям и очень прославился своей скромностью. Какое большое удовольствие я получил от этого, ты можешь знать, даже если я промолчу. Ведь тебе хорошо известно, как высоко я ценю тебя и как, ввиду нашей старейшей и искреннейшей приязни, радуюсь всем твоим, даже малейшим удачам, не только такому великому благу. Не считай, мой Цицерон, что я этим ласкаю твой слух: из всех тех, кто находится в Афинах, нет ничего ни любезнее твоего или, скорее, нашего юноши (ведь у меня ничто не может быть отдельно от тебя), ни ревностнее к тем наукам, которые ты любишь больше всего, то есть к наилучшим. Поэтому — могу сделать это искренне — поздравляю тебя также охотно и не в меньшей степени себя, так как тот, кого нужно было любить, каков бы он ни был, оказывается у нас таким, что мы и охотно любим его.

2. Когда он в беседе намекнул мне о своем желании посетить Азию, я не только пригласил его, но даже попросил сделать это именно во время моего наместничества в провинции. В том, что я с расположением и любовью выполню по отношению к нему твой долг, ты не должен сомневаться. Я позабочусь также о том, чтобы Кратипп[3776] был вместе с ним, дабы ты не считал, что в Азии он будет свободен от тех занятий, к которым его побуждают твои советы. Ведь хотя он, как вижу, готов и выступил полным шагом, мы не прекратим советов, чтобы он, обучаясь и упражняясь, тем дальше шел вперед с каждым днем.

3. Отправляя это письмо, я не знал, каковы у вас государственные дела. Я слыхал о чем-то бурном; желаю, чтобы это было ложным, дабы мы наконец насладились спокойствием и свободой, что мне до сего времени менее всего выпало на долю. Все-таки улучив во время своего плавания немного досуга, я, согласно своему намерению, приготовил тебе подарочек[3777], и включил высказывание, сказанное тобой с большим почетом для меня, и внизу надписал обращение к тебе. Если в этих стишках я, на основании некоторых выражений, покажусь тебе более откровенным, то позор того лица, на которое я нападаю несколько свободно[3778], оправдает меня. Ты также простишь мою вспыльчивость, которая справедлива по отношению к такого рода людям и гражданам. Наконец, почему Луцилию[3779] было дозволено пользоваться большей свободой, нежели мне, раз он, хотя и относился с равной ненавистью к тем, кого он уязвил, тем не менее, конечно, не имел перед собой людей, более достойных быть предметом его нападок с такой свободой выражений?

4. Как ты мне обещал, возможно скорее введи меня в свои беседы. Ведь я не сомневаюсь в том, что если ты напишешь что-либо о гибели Цезаря, ты не допустишь, чтобы мне досталась наименьшая доля, и в деле и в твоей приязни[3780]. Будь здоров и считай мою мать и моих препорученными тебе. Отправлено за семь дней до июньских календ, из Афин.

DCCXXXVIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XV, 4, § 5]

Тускульская усадьба, 27 мая 44 г.

5. Как я хотел бы, чтобы ты мог доказать Бруту свою преданность! Итак, я ему письмо. К Долабелле я послал Тирона с поручениями и письмом. Позовешь его к себе и, если у тебя будет что-либо, что ты считаешь нужным, напишешь. Но вот неожиданно Луций Цезарь просит меня приехать к нему в Рощу[3781] или написать, куда ему приехать; ведь Брут считает нужным, чтобы я встретился с ним. О скучное и неразрешимое дело! Итак, думаю, что выеду, а затем — в Рим, если не переменю намерения. Пока пишу тебе кратко; ведь от Бальба — еще ничего. Итак, жду твоего письма и не только о совершенном, но и о предстоящем.

DCCXXXIX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XV, 6]

Тускульская усадьба, 27 мая 44 г.

1. Когда наш Брут и Кассий написали мне, чтобы я своим авторитетом сделал более честным Гирция, который до сего времени был честным (я знал, но не был уверен, что он будет таким; ведь он, быть может, несколько сердит на Антония, но делу очень предан), — я все-таки написал ему и препоручил ему достоинство Брута и Кассия. Я хотел, чтобы ты знал его ответ, если ты случайно думаешь то же, что и я, — что те[3782] даже теперь опасаются, что наши обладают большим присутствием духа, чем они на самом деле обладают.

«Гирций своему Цицерону привет.

2. Ты спрашиваешь, возвратился ли я из деревни[3783]. Разве я, когда все горят, делаю что-либо вяло? Я даже выехал из Рима: ведь я решил, что отсутствовать полезнее. Пишу тебе это письмо, выезжая из тускульской усадьбы; однако не считай меня столь проворным, что я прибегу назад к нонам[3784]. Ведь нет, как вижу, никакой надобности в моей заботе, так как меры предосторожности предусмотрены на столько лет вперед[3785]. О, если бы ты с такой легкостью, с какой они могут добиться от тебя насчет меня, мог умолить Брута и Кассия не принимать решений сгоряча! Ведь они, по твоим словам, написали это уезжая. Куда и почему[3786]?

3. Заклинаю тебя, Цицерон, — удержи их и не допускай погибели всего этого, что, клянусь богом верности, до основания уничтожается грабежами, поджогами, убийствами. Только бы они, если боятся чего-нибудь, остерегались, ничего не предпринимали сверх того. Клянусь богом верности, самыми решительными мерами они достигнут не больше, нежели самыми вялыми, лишь бы осторожными. Ведь то, что льется, само по себе не длительно; в борьбе они, присутствуя, обладают силами для нанесения вреда. На что ты надеешься с их стороны, напиши мне в тускульскую усадьбу».

4. Вот письмо Гирция; я ответил ему, что они ничего не замышляют сгоряча, и подтвердил это. Я хотел, чтобы ты знал это, каково бы оно ни было.

Когда письмо было запечатано, Бальб сообщил мне, что Сервилия возвратилась и подтверждает, что они[3787] не уедут. Теперь жду письма от тебя.

DCCXL. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XV, 5]

Тускульская усадьба, 28 мая 44 г.

1. От Брута возвратился письмоносец; доставил и от него и от Кассия; они настойчиво спрашивают у меня совета, а Брут — что из двух[3788]. О несчастье! Мне совсем нечего писать. Поэтому думаю прибегнуть к молчанию, если ты не находишь нужным чего-либо другого; но если что-нибудь приходит тебе на ум, напиши, прошу. Кассий же настоятельно молит и просит меня настроить Гирция возможно благожелательнее. Ты считаешь его в здравом уме? Клад — в виде угольев[3789]. Письмо тебе посылаю.

2. О предоставлении наместничества Бруту и Кассию на основании постановления сената Бальб и Оппий пишут то же, что и ты; Гирций же — что будет отсутствовать (и он действительно уже в тускульской усадьбе), и мне настоятельно советует отсутствовать; при этом он — из-за опасности[3790], которая, по его словам, была даже для него; что касается меня, то, хотя опасности и нет, я настолько далек от старания избежать теперь подозрения Антония в том, что мне, видимо, не доставляют удовольствия его успехи, что для меня это причина для нежелания приезжать в Рим, — чтобы не видеть его.

3. Но наш Варрон прислал мне письмо, кем-то присланное ему (имя он стер), в котором написано, что те ветераны, которым отказывают[3791], — ведь часть из них отпущена, — ведут самые преступные разговоры, так что для тех, кто кажется настроенным не в их пользу, пребывание в Риме будет сопряжено с большой опасностью. Далее, каким должно быть наше хождение, возвращение, выражение лица, поведение[3792] среди них? Если, как ты пишешь, Луций Антоний против Децима Брута, остальные против наших[3793], то что делать и как себя вести мне? Для меня при нынешнем положении дело решенное — не быть в том городе, в котором я не только процветал с высшим, но даже был рабом с некоторым достоинством; я решил не столько уехать из Италии, о чем я посоветуюсь с тобой, сколько не приезжать туда к вам[3794].

DCCXLI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XV, 7]

Тускульская усадьба, 28 или 29 мая 44 г.

Благодарю за письма; они доставили мне удовольствие, особенно письмо нашего Секста[3795]. Ты скажешь: «Потому что он хвалит тебя». Клянусь, считаю, что и это отчасти причина; однако, даже раньше, чем я дошел до этого места, мне нравились и его взгляды на государственные дела и старательный способ писать. А миротворец Сервий со своим писарьком, видимо, взял на себя посольство и страшится всех мелких подвохов[3796]. Ведь он должен был «не в притворном бою…»[3797], но то, что следует. Пиши и ты.

DCCXLII. От Марка Юния Брута и Гая Кассия Лонгина Марку Антонию, в Рим

[Fam., XI, 2]

Ланувий, конец мая 44 г.

Преторы Брут и Кассий консулу Марку Антонию.

1. Если бы мы не были убеждены в твоей порядочности и благожелательности к нам, мы не написали бы тебе этого; при таком расположении духа ты, конечно, примешь это в наилучшем смысле. Нам пишут, что в Рим уже съехалось великое множество ветеранов, а к июньским календам оно станет много больше[3798]. Если бы мы насчет тебя сомневались или опасались, мы были бы непохожи на себя. Но, во всяком случае, раз мы сами были в твоей власти и по твоему совету распустили своих сторонников из муниципий и сделали это не только посредством эдикта[3799], но также посредством письма, мы достойны быть участниками твоего замысла, особенно в том деле, которое касается нас.

2. Поэтому мы просим тебя сообщить нам о своих намерениях по отношению к нам. Считаешь ли ты, что мы будем в безопасности среди такого стечения солдат-ветеранов, которые, как мы слыхали, думают даже о восстановлении алтаря[3800]. Этого, по-видимому, едва ли может хотеть или одобрять кто-либо из тех, кто хочет, чтобы мы были невредимыми и в почете. Что мы с самого начала имели в виду спокойствие и не стремились ни к чему иному, кроме общей свободы, — это показывает исход. Ввести нас в заблуждение не может никто, кроме тебя, что, во всяком случае, чуждо твоей доблести и порядочности; но никто другой не имеет возможности обмануть нас; ведь одному тебе мы поверили и намерены верить.

3. Наши друзья в величайшем страхе за нас; хотя твоя порядочность для них и несомненна, тем не менее им приходит на ум, что любой другой легче может возбудить толпу ветеранов, нежели ты — удержать. Мы просим тебя ответить на всё. Ведь ссылка на то, что ветераны оповещены потому, что ты в июне месяце намереваешься доложить о мерах в их пользу[3801], очень легковесна и пустячна. И в самом деле, кто, по твоему мнению, будет препятствовать, когда насчет нас несомненно, что мы будем бездействовать? Мы никому не должны казаться слишком цепляющимися за жизнь, раз с нами ничего не может случиться без гибели и крушения всего.

DCCXLIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XV, 8]

Тускульская усадьба, 31 мая 44 г.

1. После твоего отъезда — два письма от Бальба (ничего нового), также от Гирция, который пишет, что он чрезвычайно обижен из-за ветеранов. Я в нерешительности: как именно мне поступить в связи с календами[3802]. И вот я послал Тирона, а с Тироном многих, чтобы ты мог с каждым из них отправить письмо, как только что-нибудь случится, а также написал Антонию насчет посольства[3803], чтобы вспыльчивый человек не рассердился в случае, если бы я написал одному только Долабелле. Но так как доступ к нему, говорят, несколько труден, я написал Евтрапелу[3804], чтобы он вручил ему мое письмо: мне нужно посольство; более почетно — во исполнение обета[3805], но можно воспользоваться и тем и другим.

2. Что касается тебя, прошу, — еще и еще обсуди; я хотел бы, чтобы ты мог при встрече; если нет — достигнем этого же посредством писем. Грецей[3806] написал мне, что Гай Кассий написал ему, будто подготовляют людей, чтобы послать их с оружием в тускульскую усадьбу[3807]; этого я не предполагал, но все-таки следует остерегаться и обеспечить более многочисленную охрану[3808]. Но завтрашний день даст нам пищу для размышлений.

DCCXLIV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XV, 9]

Тускульская усадьба, 2 июня 44 г.

1. За три дня до нон вечером мне вручили письмо от Бальба, что в ноны соберется сенат, чтобы поручить Бруту закупать зерно в Азии, Кассию — в Сицилии и отправлять его в Рим. О жалкое поручение! Во-первых, что оно вообще дается теми[3809]; во-вторых, если какое-то и дается, то это легатская обязанность[3810]. Но не знаю, не лучше ли это, нежели сидеть у Эврота[3811]? Но это направит судьба. Все-таки, по его словам, в то же время будет постановлено, чтобы и для них и для остальных бывших преторов были назначены провинции[3812]. Это, во всяком случае, лучше, чем тот персидский портик. Ведь я не хочу считать Лакедемон более отдаленным, чем Ланувий[3813]. «Ты смеешься, — скажешь ты, — при таких обстоятельствах?». Что делать мне? От плача я устал.

2. Бессмертные боги! Как меня встревожила первая страница твоего письма! Что это за случай применения оружия в твоем доме? Но я рад, что как раз эта туча быстро прошла. С нетерпением жду известий о том, чего ты достиг в своем и печальном, и трудном посольстве с целью совещания[3814]; ведь положение безвыходное: так мы окружены всеми силами. Меня, по крайней мере, письмо Брута, которое, как ты даешь понять, ты прочитал, так смутило, что я, хотя и ранее был в нерешительности, еще более склонен медлить вследствие душевной скорби. Но подробнее, когда узнаю об этом. А в настоящее время мне не о чем писать и тем более, что я сомневаюсь, получишь ли ты именно это письмо. Ведь нет уверенности, что письмоносец застанет тебя. С нетерпением жду твоего письма.

DCCXLV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XV, 10]

Тускульская усадьба, 5 или 6 июня 44 г.

О дружеское письмо Брута! О твое затруднительное положение, раз ты не можешь поехать к нему! Но что я напишу? Чтобы они воспользовались — милостью тех[3815]? Что позорнее? Чтобы они предприняли что-нибудь? Не осмеливаются и уже не могут. Допусти, что они, по моему совету, сохранят спокойствие. Кто ручается за невредимость[3816]? Но если по отношению к Дециму[3817] — что-либо более тяжкое, то что за жизнь для наших[3818], даже если никто не угрожает? Но не устроить игр[3819]! Что хуже? Возложить снабжение зерном! Какое другое Дионово посольство[3820] и какая государственная должность унизительнее? Вообще советы в таком деле небезопасны даже для тех, кто их дает; но я мог бы пренебречь этим, если бы принес пользу. Но как мне понапрасну вступить на этот путь? Раз он[3821] руководствуется советами или даже мольбами матери, к чему мне вмешиваться? Тем не менее подумаю, в каком роде мне написать; молчать ведь не могу. Итак, немедленно пошлю либо в Анций, либо в Цирцеи.

DCCXLVI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XV, 11]

Анций, 8 июня 44 г.

1. В Анций я приехал за пять дней до ид. Бруту мой приезд был приятен. Затем он, в присутствии многих — Сервилии, Тертуллы, Порции[3822], — спросил, каково мое мнение. Присутствовал и Фавоний[3823]. Я посоветовал то, что обдумал в дороге: чтобы он взял на себя поставку зерна из Азии[3824]; нам уже ничего не остается делать, кроме старания сохранить его; в нем — оплот и для самого государства.

После того как я начал эту речь, прибыл Кассий; я повторил то же самое. В этом месте Кассий, со смелостью во взоре (можно было бы сказать — он дышит Марсом[3825]), сказал, что он не поедет в Сицилию. «Мне принять поношение как милость?» — «Что ты в таком случае сделаешь?» — говорю. А он — что поедет в Ахайю[3826]. «Что ты, — говорю, — Брут?» — «В Рим, — говорит, — если ты находишь нужным». — «Я — менее всего: ведь в безопасности ты не будешь». — «А что, если бы я мог быть, ты бы согласился?» — «Вообще нет, ни на твой отъезд в провинцию теперь, ни после претуры; но не советую тебе доверяться Риму». Я говорил то, что тебе, конечно, приходит на ум, — почему он не будет в безопасности.

2. Затем они долго сетовали, причем именно Кассий больше всего — на то, что случаи упущены, и тяжко обвиняли Децима[3827]. Я говорил, что нечего касаться прошлого, однако соглашался. А когда я начал говорить о том, что надлежало сделать, но не сказал ничего нового, но то, что все говорят каждый день, однако не затрагивал того вопроса, что надо было коснуться еще кое-чего[3828], но сказал, что следовало созвать сенат, более настойчиво возбудить горящий рвением народ, взять на себя все государственные дела, — твой друг[3829] воскликнула: «Но я никогда не слыхала, чтобы это кто-нибудь…». Я прервал ее. Но мне казалось, что и Кассий выедет (ведь Сервилия обещала постараться, чтобы о том снабжении зерном было вычеркнуто из постановления сената), и наш[3830] быстро отказался от той пустой речи, в которой он сказал, что хочет быть в Риме. И вот он решил, чтобы игры[3831] были устроены в его отсутствие от его имени; выехать же в Азию он, как мне казалось, хочет из Анция.

3. Короче говоря, в этой поездке меня обрадовала одна только моя совесть. Ведь не следовало допускать, чтобы он выехал из Италии до встречи со мной. Когда я выполнил эти обязанности, налагаемые приязнью и долгом, мне следовало сказать себе:

Что ныне значит для тебя Сей путь сюда, о прорицатель?[3832]

Корабль[3833] я нашел совсем разломанным, или, лучше, разобранным: ничего по плану, ничего обдуманно, ничего последовательно. Поэтому, хотя я даже ранее не колебался, теперь еще меньше колеблюсь улететь отсюда и возможно скорее туда,

Где Пелопа сынов ни деяний, ни славы не слышно[3834].

4. Но послушай! Чтобы ты случайно не был в неведении: за три дня до нон Долабелла сделал меня своим легатом[3835]. Об этом меня известили вчера вечером. Посольство во исполнение обета[3836] не нравилось даже тебе. В самом деле, было бы нелепо для меня после ниспровержения государственного строя выполнять те обеты, которые я бы дал, если бы он удержался. И, по-моему, свободные посольства, на основании Юлиева закона[3837], предоставляются на ограниченное время, и продлить его нелегко. Я хотел бы посольства такого рода, чтобы дозволялось приезжать, выезжать, когда захочешь; это теперь прибавлено мне[3838]. Но прекрасна свобода на пятилетие, предоставляемая этим правом! Впрочем, зачем мне думать о пятилетии? Для меня срок, видимо, сокращается[3839]. Но оставим хулу.

DCCXLVII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XV, 12]

Анций, 9 или 10 июня 44 г.

1. Насчет Бутрота[3840], клянусь, хорошо. А я послал Тирона с письмом к Долабелле, раз ты велел. Чем это повредит? Но о наших анциатах[3841] я, мне казалось, написал вполне достаточно, чтобы ты не сомневался в том, что они будут иметь досуг и воспользуются оскорбительной милостью Антония[3842]. К делу снабжения зерном Кассий относится с пренебрежением; Сервилия говорит, что упоминание об этом она удалит из постановления сената. А наш[3843] и очень важно — после того как согласился со мной, что для него небезопасно быть в Риме (ведь он предпочитал устроить игры в свое отсутствие), — говорит, что немедленно выедет в Азию, как только передаст приготовления к играм тем, кто ими будет ведать. Он собирает корабли; мысли его в пути. Тем временем они намереваются быть в тех же местах; правда, Брут говорил, что будет в Астуре.

2. Луций Антоний[3844] благородно советует мне в письме отбросить беспокойства. Вот одно одолжение; другое, пожалуй, будет, если он приедет в тускульскую усадьбу[3845]. О невыносимые дела! Все-таки их переносишь. Кто из Брутов несет вину за них ?[3846] У Октавиана, как к понял, достаточно ума, достаточно присутствия духа, и он, казалось будет относиться к нашим героям[3847] так, как мы хотели бы. Но насколько следует верить возрасту, насколько имени, насколько наследству, насколько воспитанию, — требует большого обсуждения. Отчим[3848], по крайней мере, полагал, что — нисколько; его я видел в Астуре. Но всё же его следует вскармливать и, самое главное, отвлекать от Антония. Марцелл[3849] — прекрасно, если наставляет нашего[3850] в наших взглядах. Тот[3851], по крайней мере, мне кажется, расположен к нему. Однако Пансе и Гирцию он не особенно верит. Хорошая способность, только бы она сохранилась.

DCCXLVIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XV, 16]

Анций, 11 или 12 июня 44 г.

Наконец, от Цицерона письмоносец и письмо, написанное, клянусь, с отделкой[3852], что само по себе указывает на некоторый успех; также и прочие пишут о превосходном. Однако Леонид сохраняет свое «до сего времени»[3853], но с необычайными похвалами — Герод. Что еще нужно. В этом отношении я легко утешаюсь словами и охотно оказываюсь легковерным. Если Стаций[3854] написал тебе что-либо, касающееся меня, пожалуйста, сообщи мне.

DCCXLIX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XV, 15]

Анций, 13 июня 44 г.

1. Проклятие Луцию Антонию, раз он притесняет бутротцев[3855]. Я составил свидетельство, которое будет запечатано, когда ты захочешь. Деньги арпинцев, если потребует эдил Луций Фадий[3856], возврати хотя бы все. В другом письме я написал тебе о 110 000 сестерциев, — чтобы их уплатили Стацию. Итак, если потребует Фадий, я хочу, чтобы они были возвращены ему; кроме Фадия — никому. У меня они, я считаю, на хранении. Я написал Эроту, чтобы он возвратил их.

2. Царицу я ненавижу; что я по праву так поступаю, знает Аммоний, поручитель за ее обещания, которые имели отношение к науке и соответствовали моему достоинству, так что я осмелился бы сказать о них даже на народной сходке[3857]. О Саре я узнал, помимо того, что он негодный человек, что он, сверх того, еще заносчив по отношению ко мне: всего один раз видел я его у себя в доме; на мой любезный вопрос, что ему нужно, он сказал, что ищет Аттика. О гордости же самой царицы, когда она находилась в садах за Тибром, не могу вспомнить без сильной скорби. Итак, с ними — ничего; они полагают, что у меня нет не то, что присутствия духа, но даже гнева.

3. Моему отъезду[3858], как вижу, препятствует управление Эрота. Ведь хотя на основании остатков, которые он подсчитал в апрельские ноны, я должен был иметь деньги в изобилии, я вынужден занимать, а то, что было выручено из тех доходных владений[3859], я считал отложенным на тот храм[3860]. Но это я поручил Тирону, которого по этой причине посылаю в Рим. Я не хотел обременять тебя, и без того обремененного.

4. Чем мой Цицерон скромнее, тем больше он трогает меня. Ведь об этом он ничего не написал мне, которому он, без сомнения, прежде всего должен был написать; но Тирону он написал, что после апрельских календ (ведь это окончание его годичного срока) ему ничего не дано. Ты, знаю я, по своей натуре, всегда находил нужным и полагал, что даже для моего достоинства важно, чтобы он был обставлен мной не только щедро, но даже пышно и роскошно. Поэтому, пожалуйста, позаботься (и я не обременял бы тебя, если бы мог сделать это при посредстве другого), чтобы ему было переведено в Афины[3861], сколько ему нужно на расходы в течение года. Разумеется, Эрот уплатит наличными. Ради этого я послал Тирона. Итак, ты позаботишься и напишешь мне, если ты что-нибудь признаешь нужным для него.

DCCL. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XV, 17]

Анций, 14 июня 44 г.

1. Я получил два письма на другой день после ид: одно, отправленное в тот день, другое — в иды. Итак, сначала на первое. Насчет Децима Брута — когда будешь знать. О притворном страхе консулов[3862] я узнал. Ведь Сикка, правда, дружелюбно, но в некотором смятении сообщил мне также об этом предположении. А ты что? «Что тебе дается…»[3863]. Ведь от Сирегия ни слова; мне это не нравится. Я был очень огорчен, что о твоем соседе Плетории кто-то услыхал раньше, чем я. Насчет Сира — благоразумно. Луция Антония ты, как полагаю, очень легко отпугнешь при посредстве брата Марка[3864]. Платить Антрону я запретил, но ты еще не получил письма, — чтобы никому, кроме эдила Луция Фадия[3865]. Ведь иначе невозможно ни с осторожностью, ни по справедливости. Ты пишешь, что тебе недостает 100 000 сестерциев, которые выданы Цицерону, пожалуйста, спроси у Эрота, где квартирная плата. На Арабиона я вовсе не сержусь за Ситтия. О поездке думаю только после подведения счетов; считаю, что ты того же мнения. Вот ответ на первое письмо.

2. Теперь слушай на второе. Ты стараешься, как во всем, не оставлять без помощи Сервилию, то есть Брута. Что касается царицы[3866] — радуюсь, что ты не беспокоишься и что свидетель находит одобрение даже у тебя. О счетах Эрота я и узнал от Тирона и призвал его самого. Я очень благодарен тебе за обещание, что Цицерон ни в чем не будет нуждаться; о нем удивительное рассказывал Мессала, который приезжал ко мне, возвращаясь от тех[3867] из Ланувия, а его письмо, клянусь, написано так дружелюбно и с такой отделкой, что я решился бы прочитать его даже на уроке[3868]. Тем снисходительнее к нему, я считаю, следует быть. Считаю, что Сестий не огорчен из-за Буцилиана[3869]. Как только Тирон возвратится, думаю в тускульскую усадьбу. А ты, что бы ни было, что мне следует знать, немедленно напишешь.

DCCLI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XV, 18]

В пути из Анция в Тускул, 16 июня 44 г.

1. Хотя я, как мне казалось, за шестнадцать дней до календ достаточно написал тебе, что мне нужно и каких твоих действий я бы хотел, если бы это было тебе удобно, все-таки, когда я после отъезда плыл на корабле по озеру[3870], я решил, что к тебе следует послать Тирона для участия в тех делах, которые ведутся, и даже написал Долабелле, что я, если он находит нужным, готов выехать, и попросил его насчет мулов для перевозки[3871].

2. В этом деле (ведь я понимаю, что ты чрезвычайно занят делами бутротцев, делами Брута — забота об устройстве его дорогостоящих игр, как я предполагаю, в значительной части ложится на тебя), итак, в деле этого рода ты окажешь мне некоторое содействие; ведь многого не нужно.

Дело, мне кажется, клонится к резне, и она близка[3872]. Ты видишь людей, видишь оружие. Мне кажется, что я совсем не в безопасности. Но если ты другого мнения, пожалуйста, напиши мне. Ведь я решительно предпочитаю оставаться дома, если могу спокойно.

DCCLII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XV, 19]

Тускульская усадьба, между 17 и 21 июня 44 г.

1. Как следует дальше действовать в пользу бутротцев[3873]? Ведь ты пишешь, что действовал понапрасну. Но отчего возвращается Брут[3874]? Клянусь, я огорчаюсь тем, что ты так занят; это следует поставить в счет десяти человекам[3875]. То, правда, хлопотно, но терпимо и чрезвычайно приятно мне[3876]. Что касается военных действий, я не видел ничего более явного. Потому нам следует бежать и так, как ты говоришь. Чего хочет Феофан[3877] при встрече, не знаю; ведь он написал мне. Я ответил ему, как мог. Но он пишет мне, что хочет ко мне приехать, чтобы поговорить о своих делах и кое о чем, касающемся меня. Жду твоего письма. Прошу, прими меры, чтобы ничего не произошло необдуманно.

2. Стаций написал мне, что Квинт Цицерон[3878] очень настойчиво говорил с ним о том, что он не может переносить этого; для него дело решенное — перейти к Бруту и Кассию. Но я теперь хочу понять это; что это такое, — не могу объяснить; он может быть сердит на Антония за что-либо; может искать уже новой славы; все может быть болтовней и, бесспорно, так оно и есть. Тем не менее и я опасаюсь и отец встревожен: ведь он знает, что тот говорил об этом[3879]; мне же когда-то — невыразимое[3880]. Совсем не знаю, чего он хочет. От Долабеллы у меня будут поручения[3881], какие признаю нужными, то есть — ничего. Скажи мне, хотел ли Гай Антоний[3882] стать септемвиром. Он, во всяком случае, был достоин. Насчет Менедема — как ты пишешь. Будешь извещать меня обо всем.

DCCLIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XV, 20]

Тускульская усадьба, между 17 и 21 июня 44 г.

1. Я выразил благодарность Веттиену[3883]; ведь ничто не могло быть добрее. Поручения Долабеллы пусть будут любые, для меня что-либо, хотя бы такое, чтобы я известил Никия. В самом деле, кто против этого, как ты пишешь, возразит? Сомневается ли теперь кто-нибудь из благоразумных, что мой отъезд[3884] вызван отчаянием, не посольством[3885]?

2. По твоим словам, люди и притом честные мужи уже говорят о конце государства; в тот день, когда я услыхал, что того тирана[3886] на народной сходке называют славнейшим мужем, я начал несколько терять веру. Но после того как я вместе с тобой увидел в Ланувии, что у наших[3887] столько надежды жить, сколько они получили от Антония, я пришел в отчаяние. Поэтому, мой Аттик (пожалуйста, прими это храбро, как я пишу), считая тот род гибели, к которому приводят обстоятельства, позорным и как бы объявленным нам Антонием, я решил выйти из этой ловушки[3888], — не ради бегства, а в надежде на лучшую смерть. Все это — вина Брута[3889].

3. Ты пишешь, что Помпей принят в Картее[3890]. Итак, теперь против него войско. В который же теперь лагерь? Ведь середины Антоний не допускает. Та сторона не стойка, эта преступна; итак, поспешим. Но помоги мне советом: из Брундисия ли, или из Путеол[3891]? Брут, правда, — неожиданно, но благоразумно[3892]. Мне плохо. Ведь когда я его? Но человеческое следует переносить. Сам ты не можешь его видеть. Да покарают боги того мертвого, который когда-то на Бутрот[3893]! Но прошлое позади; посмотрим, что следует делать.

4. Хотя я и не видел Эрота, тем не менее из его письма и из того, что выяснил Тирон, счета его для меня почти ясны. Ты пишешь, что следует сделать новый заем[3894] в сумме 200 000 сестерциев на пять месяцев, то есть до ноябрьских календ; что к этому сроку поступят деньги, которые должен Квинт. Итак, раз ты, по словам Тирона, не согласен, чтобы я ради этого приезжал в Рим, если это нисколько не обидит тебя, пожалуйста, выясни, откуда поступают деньги, внеси их на мой счет. Вижу, что это в настоящее время нужно. Об остальном более тщательно разузнаю у него самого[3895], в том числе о доходах с имений, относящихся к приданому[3896]. Если это добросовестно выплатят Цицерону — впрочем, я хочу, чтобы более щедро, — он все же не будет нуждаться почти ни в чем. Со своей стороны, я вижу, что и мне нужны деньги на дорогу, но ему будут выплачивать доходы от имений по мере поступления, мне же нужна вся сумма. Хотя мне и кажется, что тот, кто боится теней[3897], имеет в виду резню, тем не менее я намерен выехать только после окончательной выплаты. Будет ли она окончательной или нет, узнаю при встрече с тобой. Я счел, что это письмо следует написать собственноручно, и поступил так. Что касается Фадия — как ты пишешь: ни при каких обстоятельствах кому-либо другому. Ответь, пожалуйста, сегодня.

DCCLIV. Марку Туллию Тирону

[Fam., XVI, 23]

Тускульская усадьба, около 21 июня 44 г.

Туллий шлет большой привет своему Тирону.

1. Да, ты закончь объявление[3898], если можешь; впрочем, это деньги такие, что не нуждаются в объявлении. Тем не менее… Бальб пишет мне, что он измучен столь сильным приступом, что не может говорить. То, что Антоний сделал насчет закона[3899], приму как сделанное. Только было дозволено жить в деревне. Вифинскому[3900] я написал.

2. Насчет Сервилия[3901] ты решишь, раз ты не презираешь старости. Впрочем, наш Аттик, когда-то поняв, что меня волнует паническое, всегда думает об одном и том же[3902] и не видит, каким оплотом философии я огражден, а так как сам он боязлив, то он, клянусь, устраивает смятение. Я все-таки очень хочу сохранить старую, без всякой обиды, дружбу Антония[3903] и напишу ему, но не ранее, чем увижу тебя, и все-таки не отвлекаю тебя от получения долга: колено ближе голени[3904]. Завтра жду Лепту[3905] и нашего[3906], к горечи которого мне следует прибавить приятность твоей беседы. Будь здоров.

DCCLV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XV, 21]

Тускульская усадьба, 22 июня 44 г.

1. Говорю тебе — Квинт отец вне себя от радости; ведь сын написал, что он именно потому хотел бежать к Бруту, что, когда Антоний дал ему поручение сделать его диктатором и занять укрепление, он отказался, а отказался он, чтобы не оскорбить отца; после этого тот[3907] ему враг. «Тогда я, — говорит, — собрался с духом, опасаясь, как бы тот, в гневе на меня, чем-либо не повредил тебе; поэтому я умилостивил его. И 400 000 сестерциев — верные, на остальные — надежда». Стаций же пишет, что он хочет жить вместе с отцом[3908] (это удивительно), и радуется этому. Видел ли ты более явного бездельника?

2. Ваше воздержание[3909] насчет дела с Каном[3910] одобряю. Я ничего не предполагал насчет записей; я думал, что приданое возвращено полностью. То, что ты откладываешь, чтобы обсудить со мной при встрече, буду ждать. Письмоносцев задержишь, насколько захочешь; ты ведь занят. Что касается Ксенона — дельно. То, о чем пишу, — когда закончу. Квинту ты написал, что ты послал ему письмо; никто не доставлял его.

3. Тирон говорит, что Брундисий тебе уже не нравится[3911] и что ты высказываешь кое-что насчет солдат; а я уже решил в Гидрунт. На меня влияли твои пять часов[3912]. Но сколь длинное это плавание[3913]! Но мы увидим. В день за десять дней до календ от тебя ни одного письма. Конечно, ведь что теперь нового? Итак, как только сможешь, приедешь. Я тороплюсь, чтобы Секст[3914] не приехал раньше; говорят, он приближается.

DCCLVI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XV, 23]

Тускульская усадьба, 24 или 25 июня 44 г.

Я в чрезвычайной тревоге, однако без скорби, но по поводу моей поездки возникает много соображений за и против. «Доколе?» скажешь ты. Пока дело будет нерешенным, а оно им будет, пока не сяду на корабль. Если Панса ответит на твое письмо, я пришлю тебе и мое и его письма. Жду Силия, для которого составлены записи[3915]. Если что-либо новое… Я послал письмо Бруту. О его поездке я хотел бы получить известия также от тебя, если ты будешь знать что-нибудь.

DCCLVII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XV, 24]

Тускульская усадьба, 26 июня 44 г.

Письмоносец, которого я посылал к Бруту, вернулся с дороги за шесть дней до календ. Сервилия сказала ему, что Брут уехал в тот день в половине первого часа[3916]. Я был сильно огорчен тем, что мое письмо не было вручено. Силий не приезжал ко мне. Дело я изложил, эту книжку посылаю тебе. Я хотел бы знать, когда мне ждать тебя.

DCCLVIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XV, 22]

Тускульская усадьба, 27 июня 44 г.

Радуюсь за нас, что Квинт сын выехал[3917]: не будет докучать. Верю, что Панса высказывается благоприятно; ведь я знаю, что он всегда был в союзе с Гирцием. Считаю его лучшим другом Бруту и Кассию, если это облегчит (но когда он их увидит?), недругом Антонию, — когда или почему? Доколе нами будут играть? Но я написал, что Секст[3918] приближается, не потому, что он здесь, но так как он, во всяком случае, к этому стремится и отнюдь не складывает оружия. Во всяком случае, если он будет продолжать, война неминуема. Однако этот наш Киферидский[3919] полагает, что жить будет только победитель. Что Панса на это? На которой стороне он будет, если будет война? А она, видимо, будет. Но об этом и о другом — при встрече, сегодня же, как ты пишешь, или завтра.

DCCLIX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XV, 14]

Тускульская усадьба, 27 июня 44 г.

1. За пять дней до календ я получил письмо от Долабеллы; копию его посылаю тебе. В нем говорилось, что он сделал все, чего ты хочешь. Я тотчас ответил ему и многословно поблагодарил его. Все-таки, чтобы он не удивлялся, почему я вторично делаю то же, я указал как на причину, что от тебя самого я ранее при встрече ничего не мог узнать. Но к чему много слов? Я послал письмо в таких словах:

«Цицерон консулу Долабелле, своему другу.

2. Ранее, когда я был извещен письмом нашего Аттика о твоем чрезвычайном благородстве и чрезвычайной услуге мне и когда ты сам написал также мне, что ты сделал то, чего мы хотели[3920], я в письме высказал тебе благодарность в таких словах, чтобы ты понял, что ты не мог сделать ничего более приятного мне. Но после того как сам Аттик приехал ко мне в тускульскую усадьбу ради одного того, чтобы высказать мне свою благодарность тебе, чье исключительное и удивительное расположение и особенную приязнь к нему он усмотрел, — я не мог удержаться, чтобы не выразить тебе того же самого в этом письме более открыто. Ведь из всех, мой Долабелла, стараний и одолжений мне, которые чрезвычайны, следующее — знай это — кажется мне наивысшим и приятнейшим: ты сделал так, что Аттик понимает, как сильно я люблю тебя, как сильно ты меня.

3. Что касается остального, то я хотел бы твоего согласия на то, чтобы дело и община бутротцев, хотя они обеспечены тобой (а мы склонны хранить свои благодеяния), все-таки были приняты под твое покровительство и, еще и еще препорученные мною, были под защитой твоего авторитета и содействия, у бутротцев постоянно будет достаточный оплот, и ты избавишь Аттика и меня от большой заботы и тревоги, если из уважения ко мне согласишься, чтобы они всегда были под твоей защитой. Настоятельно еще и еще прошу тебя так и поступать».

4. Написав это письмо, я занялся сочинениями[3921]: боюсь, что они во многих местах нуждаются в твоих пометках воском с киноварью[3922]. В таком я сомнении и затруднении из-за важных раздумий.

DCCLX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XV, 25]

Тускульская усадьба, 29 июня 44 г.

Насчет моей поездки мнения разные; ведь меня навещают многие. Но ты, прошу, возьми на себя эту заботу. Дело важное. Одобряешь ли ты, если я думаю — к январским календам[3923]? Мне безразлично, однако с тем, чтобы никто не был оскорблен. Кстати, знаешь ли ты, в какой день некогда было совершено кощунство[3924]? Как бы то ни было, план моей поездки будет зависеть от случая. Итак, будем в сомнении. Ведь зимнее морское плавание неприятно, и потому я и спросил тебя о дне мистерий[3925]. Думаю, что Брута я увижу, как ты пишешь. Отсюда хочу в канун календ.

DCCLXI. Гаю Требацию Тесте, в Рим

[Fam., VII, 21]

Тускульская усадьба (?), июнь 44 г.

Цицерон шлет привет Требацию.

С делом Силия[3926] я ознакомил тебя. Он потом был у меня. Когда я стал ему говорить, что, по твоему мнению, мы можем без опасения дать следующее обязательство[3927]: «Если претор Квинт Цепион[3928] , на основании своего эдикта, предоставил мне владение имуществом Турпилии,…» — он стал говорить, что Сервий[3929] отрицает, что запись завещания такова, какую установил тот, кто не имел права составлять завещание; что это же говорит Оффилий. Что ты с ним говорил, он отрицал и попросил меня препоручить тебе его и его дело. Нет мужа честнее, мой Теста, нет лучшего друга мне, чем Публий Силий, за исключением тебя все-таки. Итак, ты сделаешь очень приятное мне, если по собственному почину придешь к нему и обещаешь ему; но если любишь меня, — возможно скорее. Настоятельно еще и еще прошу тебя об этом.

DCCLXII. Гаю Требацию Тесте, в Рим

[Fam., VII, 22]

Тускульская усадьба (?), июнь 44 г.

Цицерон шлет привет Требацию.

Вчера за кубками ты пошутил над моими словами, что дело спорное, может ли наследник по праву преследовать за кражу, каковая кража произведена ранее[3930]. И вот, хотя я и возвратился домой, хорошо выпив и поздно, я все-таки отметил ту главу, где имеется этот спор, и посылаю ее тебе в переписанном виде, дабы ты знал, что мнения, которого, по твоим словам, не придерживался никто, придерживались Секст Элий[3931], Маний Манилий, Марк Брут[3932]. Однако я согласен с мнением Сцеволы[3933] и Тесты[3934].

DCCLXIII. Гаю Оппию

[Fam., XI, 29]

Анагнийская усадьба, начало июля 44 г.

Цицерон Оппию привет.

1. При моих колебаниях — об этом знает наш Аттик — по поводу всего этого решения о поездке[3935], так как многое приходило на ум в пользу того и другого решения, твое суждение и совет присоединились как очень веское обстоятельство для устранения колебаний. Ведь и ты открыто написал, какого ты мнения, и Аттик передал мне твои слова. Я всегда находил, что ты обладаешь и чрезвычайной проницательностью при принятии решения и искренностью при подаче совета, и я особенно испытал это, когда я в начале гражданской войны спросил тебя в письме, что мне, по-твоему, следует делать: отправиться ли к Помпею или остаться в Италии? Ты посоветовал мне заботиться о своем достоинстве, из чего я понял, каково твое мнение, и удивился твоей искренности, а в подаче совета — добросовестности, так как, хотя ты и полагал, что твой лучший друг[3936] предпочитает другое, для тебя мой долг был важнее, чем его желание[3937].

2. Я, со своей стороны, и до этого времени почитал тебя, и всегда чувствовал, что ты почитаешь меня. А отсутствуя и подвергаясь большим опасностям[3938], я помнил, что ты опекаешь и защищаешь и меня, отсутствующего, и моих, находящихся с тобой. А как по-дружески ты жил со мной после моего возвращения[3939] и каковы были мои мнения и высказывания о тебе, — в этом для нас свидетели все, кто имеет обыкновение замечать это. Но самое важное суждение о моей искренности и постоянстве ты вынес, когда после смерти Цезаря ты весь отдался дружбе со мной. Если я не подтвержу этого твоего суждения величайшим расположением к тебе и всяческими услугами, я сам не буду считать себя человеком.

3. Ты же, мой Оппий, сохранишь свою приязнь (впрочем, пишу это больше по привычке, нежели считая, что тебе следует напоминать) и будешь оберегать все мои дела; сообщать тебе о них я поручил Аттику. От меня же, когда у меня появится немного досуга, жди более подробного письма. Береги здоровье; ничего более приятного мне ты не можешь сделать.

DCCLXIV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XV, 26]

Арпинская усадьба, 2 июля 44 г.

1. Насчет дела Квинта ты, вижу я, сделал всё; тем не менее он скорбит, колеблясь, сделать ли ему уступку Лепте или же подорвать доверие к сыну[3940]. Я слыхал, что Луций Писон хочет выехать в качестве посла на основании подложного постановления сената[3941]. Я хотел бы знать, в чем дело.

Тот письмоносец, который, как я тебе сказал, был мной послан к Бруту, прибыл ко мне в анагнийскую усадьбу в ту ночь, которая была последней перед календами, и доставил мне письмо; в нем — одно, чуждое его чрезвычайному благоразумию, всё то же — чтобы я присутствовал на его играх[3942]. Разумеется, я написал в ответ, что я, во-первых, уже выехал, так что не располагаю собой; затем, что крайне неуместно, чтобы я, который с начала этих военных действий вообще не приезжал в Рим и сделал это не столько ради своей безопасности, сколько ради достоинства, неожиданно прибыл на игры. Ведь в такое время устраивать игры почетно для того, кому это необходимо; присутствовать же мне и не необходимо, и даже не почетно. Со своей стороны, чрезвычайно желаю, чтобы они были многолюдными и возможно более угодными, и я уверен, что оно так и будет, и прошу тебя описать мне, начиная с состязания, как принимаются эти игры, затем день за днем об остальных играх. Но об играх достаточно.

2. Остальная часть письма, правда, может быть истолкована в двояком смысле, однако местами он мечет несколько огоньков мужества. Чтобы ты мог составить себе мнение об этом, посылаю тебе копию письма. Впрочем, мой письмоносец сказал мне, что он и тебе доставил письмо от Брута и что оно отправлено тебе из тускульской усадьбы.

3. План поездки я составил так, чтобы в квинтильские ноны быть в Путеолах; ведь я очень тороплюсь, но так, чтобы совершить морское плавание наиболее безопасно, насколько может человек.

4. Марка Элия избавишь от беспокойства; скажешь, что я считал, будто несколько футов на краю владения, и притом под землей, будут считаться как бы сервитутом[3943]; что я уже не хочу этого и что вода не является для меня столь ценной[3944]. Но, как ты мне говорил, — возможно мягче; лучше, чтобы он был избавлен от беспокойства, нежели предполагал, что я сержусь на него.

Также о том долге Туллия[3945]: поговоришь с Касцеллием откровенно. Дело малое, но ты хорошо постарался; слишком хитро оно велось. Если бы он обманул меня в чем-нибудь, что он почти сделал, то я, если бы ты не помог своим лукавством, был бы огорчен. Поэтому, как бы ни было, предпочитаю, чтобы возникли затруднения. Помни, что восьмая часть домов Туллия у храма Стрении[3946] предназначается для Цереллии[3947]; позаботишься, чтобы они были ей проданы за ту сумму, которая на торгах была наибольшей. Это, полагаю, 380 000 сестерциев[3948].

5. Если будет что-нибудь новое, и даже если ты будешь предвидеть что-нибудь, что, по-твоему, произойдет, пиши мне возможно чаще. Пожалуйста, помни, что тебе следует извиниться перед Варроном за мою медлительность в писании писем. Пожалуйста, сообщи мне, что сделал этот Мунд с Марком Эннием насчет завещания; ведь я любопытен. Из арпинской усадьбы, за пять дней до нон.

DCCLXV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XV, 27]

Арпинская усадьба, 3 июля 44 г.

1. Радуюсь, что ты советуешь мне то, что я по своему желанию сделал накануне. Ведь когда я отправлял тебе письмо за пять дней до нон, я тому же письмоносцу дал и письмо к Сестию, написанное очень дружелюбно. Но он, сопровождая меня в Путеолы, поступает любезно; сетуя, — несправедливо. Ведь не так я должен был ожидать его возвращения из косской усадьбы, как он — не ездить, прежде чем не повидается со мной, или же быстрее возвратиться. Ведь он знал, что я хочу вскоре выехать, и написал мне в тускульскую усадьбу о своем приезде.

2. Тем, что ты прослезился, уехав от меня, я был огорчен. Если бы ты сделал это в моем присутствии, я, быть может, изменил бы решение насчет всей поездки. Но прекрасно одно — что тебя утешила надежда на скорую встречу, именно это ожидание чрезвычайно поддерживает меня. За моими письмами тебе дело не станет. Насчет Брута напишу тебе все. Вскоре пришлю тебе книгу «О славе», выкую что-нибудь в духе Гераклида, чтобы оно таилось среди твоих сокровищ[3949].

3. Насчет Планка помню[3950]. Аттика сетует справедливо[3951]. За сообщение о венках для Вакха[3952], для статуй я очень благодарен тебе. Впредь ничего не пропускай, не только важного, но даже сколько-нибудь важного. Буду помнить и о Героде и о Меттии, и обо всем, чего только ты, по моим предположениям, ни захочешь. О мерзкий сын твоей сестры[3953]! Когда я это писал, он должен был приехать как раз к поре, как волов распрягают[3954], во время нашего обеда.

DCCLXVI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XV, 28]

Арпинская усадьба, 3 июля 44 г.

Как я написал тебе накануне, я решил приехать в ноны в путеольскую усадьбу. Итак, я изо дня в день буду ждать там твоих писем и более всего об играх, о которых тебе следует написать также Бруту. Копию его письма, которое я сам едва мог себе объяснить, я послал тебе накануне. Перед моей Аттикой, пожалуйста, извинись за меня так, чтобы взять всю вину на себя и все-таки подтвердить ей, что я с собой увез неизменную приязнь к ней.

DCCLXVII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XVI, 16, 16a, §§ 1—7]

Тускульская усадьба, между 3 и 6 июля 44 г.

1. Приятнейшее письмо твое я прочитал. Планку я написал, послал; вот копия. О чем он говорил с Тироном, узнаю от самого Тирона.

2. По отношению к сестре веди себя внимательнее[3955], если ты освободился от того занятия.

Марк Цицерон избранному претором[3956] Луцию Планку привет.

3. Знаю, что нашему Аттику ты очень предан, а общения со мной так жаждешь, что я, клянусь, по моему мнению, располагаю немногими, кто бы относился ко мне с равным уважением и приязнью. Ведь твоя благожелательность ко мне и моя к тебе, равная и взаимная, многое добавили к глубоким и давним и оправданным дружеским отношениям между нашими отцами.

4. Дело бутротцев хорошо известно тебе: ведь я часто говорил с тобой о нем и изложил тебе все дело, которое происходило таким образом. Как только мы увидели, что бутротская земля внесена в списки, Аттик, встревоженный, составил книжку[3957]; он передал ее мне, чтобы я передал Цезарю; ведь я должен был обедать у него в тот день. Эту книжку я передал Цезарю; он одобрил ходатайство, написал Аттику в ответ, что он просит справедливого, однако предупредил, что оставшиеся деньги бутротцы должны уплатить в срок.

5. Аттик, желая спасения города, внес наличными из своих денег. Когда это было сделано, мы явились к Цезарю, высказались в защиту бутротцев, получили самый благожелательный указ, который был запечатан самыми высокими по положению мужами. После того как это было сделано, я был склонен удивляться, что Цезарь допускает собрания тех, кто пожелал получить земли бутротцев, и не только допускает, но даже во главе этого дела[3958] ставит тебя. Поэтому и я говорил с ним и притом чаще обычного, так что даже был им обвинен в том, что мало доверяю его постоянству, и он сказал Марку Мессале и самому Аттику, чтобы они не беспокоились, и явно показывал, что не хочет обижать находящихся здесь (ведь он искал любви народа, как ты знаешь), но что, когда они пересекут море, он позаботится, чтобы их разместили на другой земле.

6. Это было при его жизни. После гибели Цезаря, как только консулы, на основании постановления сената, начали знакомиться с делами, то, о чем я написал выше, было им доложено. Они одобрили дело без какого-либо колебания и сказали, что отправят письмо тебе. Хотя я и не сомневался, мой Планк, что и постановление сената, и закон[3959], и указ, и письмо консулов чрезвычайно авторитетны в твоих глазах, и понимал, что ты благожелателен к самому Аттику, всё же, ввиду нашего союза и взаимного расположения, я взялся просить тебя о том, о чем перед тобой будут ходатайствовать твоя исключительная доброта и величайшая мягкость, то есть — чтобы то, что ты, как я наверно знаю, намерен сделать по собственному побуждению, ты из уважения к нам сделал охотно, щедро, быстро.

7. У меня нет большего друга, чем Аттик, — ни более приятного, ни более дорогого. Раньше дело касалось только его имущества и притом большого; теперь присоединяется также общее мнение, чтобы с твоей помощью он получил то, чего он добился и большой настойчивостью и влиянием и при жизни и после смерти Цезаря. Если это будет исходатайствовано у тебя, считай, пожалуйста, что я истолкую твою щедрость так, что буду считать себя чрезвычайно облагодетельствованным тобой.

О том, чего ты, по-моему, хочешь и что для тебя важно, буду заботиться ревностно и внимательно. Береги здоровье.

DCCLXVIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XV, 29]

Формийская усадьба, 5 июля 44 г.

1. Письмо Брута тебе посылаю. Всеблагие боги, какая беспомощность! Узнаешь, когда прочтешь. Насчет празднования игр Брута я согласен с тобой. К Марку Элию ты — отнюдь не на дом, но если где-нибудь встретится. Что касается половины долга Туллия, обратишься к Марку Аксиану, как ты пишешь. Что ты устроил с Коссианом, — превосходно. Что ты улаживаешь не только мои, но также такие же свои дела, — приятно. Тому, что мое назначение легатом[3960] находит одобрение, я рад. Да совершат боги то, что ты обещаешь! Что, в самом деле, приятнее мне, моим? Но за ту, насчет которой ты делаешь оговорку, я опасаюсь[3961]. Когда встречусь с Брутом, напишу обо всем. Что касается Планка и Децима[3962], то я хотел бы, чтобы все было в порядке. Я не хотел бы, чтобы Секст[3963] отбросил щит. О Мунде — если будешь знать что-нибудь.

2. Я ответил на все твои вопросы. Теперь выслушай мои новости. Квинт сын — до самых Путеол[3964] (удивительный гражданин, так что ты назвал бы его Фавонием Асинием[3965]) и притом по двум причинам: и чтобы быть со мной и из желания совершить возлияние[3966] с Брутом и Кассием. А ты что скажешь? Ведь я знаю, что ты близок с Отонами. Он говорит, что Юлия делает ему предложение; ведь развод — дело решенное[3967]. Отец спросил меня, какова молва; я сказал, что решительно ничего не слыхал, кроме как о ее внешности и об отце (ведь я не знал, почему он спрашивает). «Но к чему?» говорю, а тот — сын хочет. Тогда я, хотя и почувствовал отвращение, все-таки сказал, что не считаю тех сведений верными. Цель — ничего не предоставлять этому нашему[3968], она же — что не в этом дело. Я все-таки подозреваю, что этот, по обыкновению, болтает вздор. Но, пожалуйста, разузнай (ведь ты легко можешь) и сообщи мне.

3. Заклинаю тебя, что это значит? Когда письмо уже было запечатано, формийцы, которые обедали у меня, стали говорить, что за день до того, как я это писал, то есть за два дня до нон, они видели Планка — этого бутротского[3969]

…поникшим, без убора на коне,…[3970]

и что, по словам рабов, он и ищущие земли изгнаны бутротцами. Хвала! Но, прошу тебя, напиши мне подробно обо всем деле.

DCCLXIX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XVI, 1]

Путеольская усадьба, 8 июля 44 г.

1. В квинтильские ноны я приехал в путеольскую усадьбу; пишу это на другой день, выезжая к Бруту на Несиду[3971]. В день моего приезда, когда я обедал, Эрот доставил твое письмо. Так ли? «В июльские ноны»? [3972]  Клянусь, боги их… Но сердиться дозволено хотя бы весь день. Есть ли что-либо более позорное, нежели для Брута «в июльские»? Итак, повторяю свое: «мы все еще позволяем?»[3973]. Ничего подобного я не видел.

2. Но, прошу, по какой это причине ищущие земли, как я слыхал, перерезаны в Бутроте? Но почему это Планк столь поспешно — такие слухи до меня доходили — день и ночь[3974]. Сильно жажду знать, что происходит.

3. Что мой отъезд хвалят, меня радует; следует принять меры, чтобы хвалили мой невыезд. В том, что димейцы, согнанные с земли, являются угрозой морю, — ничего удивительного[3975]. В плавании совместно с Брутом, по-видимому, есть некоторая защита, но его корабли, я полагаю, малы. Но я скоро буду знать и завтра напишу тебе.

4. Сообщение о Вентидии[3976] считаю паническим. Насчет Секста[3977] полагали достоверным, что он складывает оружие. Если это правда, то, вижу я, без гражданской войны быть нам рабами. Что в таком случае? В январские календы надежда на Пансу. Много болтовни в попойках и спанье тех[3978].

5. Насчет 210 000 сестерциев превосходно; пусть дела Цицерона будут улажены. Ведь Овий прибыл недавно[3979]; он сообщает много приятного мне; между прочим — даже неплохое известие, что довольно 72 000 сестерциев, вполне достаточно, но что Ксенон доставляет очень мало и скупо. Разница, которую ты перевел[3980], сравнительно с доходом от домов, пусть будет отнесена на тот год, когда прибавились путевые расходы. Начиная с апрельских календ пусть он рассчитывает на 80 000 сестерциев: ведь теперь доходные дома дают столько. Ведь кое-что следует обеспечить, когда он будет в Риме. Я ведь не думаю, что ту как тещу можно будет переносить[3981]. Пиндару[3982] я отказал в кумской усадьбе.

6. Теперь узнай, из-за чего я послал письмоносца. Квинт сын обещает мне быть Катоном[3983]. И отец и сын говорили со мной, чтобы я поручился тебе, но с условием, что ты поверишь тогда, когда сам узнаешь. Ему я дам письмо, соответствующее его ожиданиям[3984]; пусть оно не действует на тебя. Пишу это с той целью, чтобы ты не считал, что на меня повлияли. Дали бы боги, чтобы он сделал то, что обещает! Ведь это было бы всеобщей радостью. Но я… больше ничего не скажу. Он отсюда — за шесть дней до ид. Правда, он говорит, что в иды платеж[3985], но что он сильно торопится. На основании моего письма ты сообразишь, как тебе ответить. Подробнее — когда увижу Брута и отошлю Эрота. Извинение моей Аттики принимаю и очень люблю ее. Ей и Пилии привет.

DCCLXX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XVI, 5]

Путеольская усадьба, 9 июля 44 г.

1. Брут уже ждет твоего письма. То, что я ему сообщил о «Терее» Акция, для него не было новым; он считал, что это был «Брут»[3986]. Тем не менее повеяло каким-то слухом, что при состязании греков многолюдного сборища не было; в этом я совсем не ошибся; ты ведь знаешь, какого я мнения о греческих играх[3987].

2. Теперь послушай то, что важнее всего. Квинт был со мной много дней подряд и, если бы я пожелал, он был бы даже дольше; но, сколько бы он ни был, трудно поверить, какое удовольствие он доставил мне во всех отношениях и более всего в том, в каком он менее всего удовлетворял меня; ведь он так весь переменился — благодаря и некоторым моим сочинениям, которые были у меня под рукой[3988], и настойчивости уговоров и наставлениям, — что будет относиться к государственным делам так, как мы хотим. После того как он не только заверил, но и убедил меня в этом, он долго и настоятельно говорил со мной о том, чтобы я поручился тебе, что он будет достоин и тебя и меня; что он не просит, чтобы ты тотчас же поверил, но чтобы ты полюбил его тогда, когда сам поймешь. Если бы он не внушил мне доверия и я не считал бы, что то, о чем я говорю, будет надежным, я не сделал бы того, о чем я намерен сказать: ведь я повел юношу к Бруту. То, о чем я пишу тебе, получило у него такое одобрение, что он сам поверил, не захотел взять меня поручителем и, хваля его, весьма по-дружески упомянул о тебе; отпустил, обняв и поцеловав. Поэтому, хотя и больше оснований к тому, чтобы я тебя поздравил, нежели чтобы я тебя попросил, тем не менее я также прошу, — если ранее, вследствие нестойкости, свойственной возрасту, он совершал кое-что, как казалось, с меньшей твердостью, считай, что он это отбросил, и поверь мне, что твой авторитет принесет многое или, лучше, очень многое для укрепления его решения.

3. Хотя я и часто бросал намек Бруту насчет совместного плавания, он, казалось, подхватил не совсем так, как я думал. Я полагал, что он несколько расстроен, и он, клянусь, был, — и более всего из-за игр. Но когда я возвратился в усадьбу, Гней Лукцей, который проводит с Брутом много времени, рассказал мне, что тот очень медлит, не отступая, но выжидая, не будет ли, быть может, какого-либо случая. Поэтому я колеблюсь, не направиться ли мне в Венусию и не ожидать ли там известий о легионах[3989]; если они не прибудут, как кое-кто полагает, то — в Гидрунт; если ни один путь[3990] не будет безопасным, возвращусь сюда же. Ты считаешь, что я шучу. Пусть умру я, если меня, помимо тебя, кто-либо удерживает…[3991] В самом деле, осмотрись, но до того, как я покраснею.

4. О дни, определенные Лепидом при птицегадании великолепно и в соответствии с планом моего возвращения! В твоем письме важное побуждение к отъезду. О, если бы я тебя там! Но — как ты сочтешь полезным.

5. Жду письма от Непота[3992]. Он жаждет моих сочинений, раз те, которыми я более всего горжусь, он не считает заслуживающими прочтения. И ты говоришь «после… великого»[3993]? Нет, ты великий, а он бессмертный. Не имеется никакого сборника моих писем, но у Тирона есть приблизительно семьдесят писем, и некоторые следует взять у тебя; мне нужно их пересмотреть и исправить; только после этого они будут изданы.

DCCLXXI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XVI, 4]

Путеольская усадьба, 10 июля 44 г.

1. Как я сообщил тебе вчера или, пожалуй, сегодня (ведь Квинт говорил, что приедет на другой день[3994]), на Несиду я прибыл за семь дней до ид. Там Брут. Как он огорчился из-за «июльских нон»![3995]  Он чрезвычайно расстроен. И вот он говорил, что напишет, чтобы тот бой с дикими зверями, который должен состояться после игр в честь Аполлона, назначили на день «за два дня до квинтильских ид». Тем временем прибыл Либон[3996]; он сообщил, что вольноотпущенник Помпея Филон и его собственный вольноотпущенник Гилар прибыли от Секста[3997] с письмом к консулам «или они под каким-либо другим именем»[3998]. Копию его он нам прочитал — каково будет наше мнение. Кое-что — не так, как говорят; впрочем и достаточно веско и не оскорбительно. Но только, так как было лишь «консулам», то было признано нужным добавить «преторам, народным трибунам, сенату», чтобы те не отказались выставить для обозрения письмо, присланное лично им.

2. Секст же, как извещают, с одним только легионом был в Карфагене[3999], и ему в тот самый день, когда он взял город Барею[4000], было прислано известие о Цезаре; после взятия города была необычайная радость и перемена настроения и стечение людей со всех сторон; но он возвратился к шести легионам, которые он оставил в Дальней[4001]. Но самому Либону он написал, что для него все это — ничто, если ему нельзя в свой дом[4002]. Итог требований — роспуск всех войск, где бы они ни были. Вот, пожалуй, всё о Сексте.

3. Разузнавая отовсюду о бутротцах, ничего не выяснил: одни — что искавшие земли перерезаны; другие — что Планк[4003], получив деньги, покинув тех, сбежал. Поэтому вижу, что не буду знать, в чем дело, если немедленно не получу письма.

4. Та поездка в Брундисий, насчет которой я колебался, видимо, исключается; ведь легионы, говорят, прибывают[4004]. А это морское плавание[4005] внушает некоторые опасения[4006]. Поэтому я склонялся в пользу совместного плавания; ведь Брута я застал более готовым, нежели он, по слухам, был. Ведь и он и Домиций[4007] располагают вполне исправными двухрядными судами, и, кроме того, имеются отличные корабли Сестия, Буцилиана, прочих. Ведь флота Кассия, который превосходен, я не считаю, раз он по ту сторону пролива[4008]. Меня несколько огорчает одно: Брут, видимо, не особенно торопится. Во-первых, он ожидает известий об окончании игр; затем, насколько я понимаю, намеревается плыть медленно, останавливаясь во многих местах. Все-таки полагаю, что лучше плыть медленно, чем совсем не плыть; а если, когда мы продвинемся, обстоятельства покажутся более определенными, мы воспользуемся этесиями[4009].

DCCLXXII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XVI, 2]

Путеольская усадьба, 11 июля 44 г.

1. За пять дней до ид я получил два письма: одно от моего письмоносца, другое от письмоносца Брута. О бутротцах в этой местности были совсем другие вести, но это следует перенести наряду с многим другим. Эрота я отослал скорее, чем сначала решил, — чтобы было, кому уплатить Гортенсию и Овии, которым он, по его словам, во всяком случае, назначил в иды[4010]. Гортенсий же — бессовестно: ведь ему причитается только в третий платеж, который будет в секстильские календы; из этого платежа как раз большая часть ему внесена несколько ранее срока. Но об этом Эрот позаботится в иды.

Что же касается Публилия, — раз надо записать на счет, полагаю, что не следует делать отсрочку[4011]. Но так как ты видишь, насколько я поступился своим правом, раз я из оставшихся 400 000 сестерциев уплатил наличными 200 000, а на остальное даю письменное обязательство, ты, если найдешь нужным, сможешь поговорить с ним: он должен считаться с моей выгодой, раз я в такой степени пожертвовал своим правом.

2. Но прошу тебя, мой Аттик, — видишь, как ласково? — пока будешь в Риме, все мои дела веди, устраивай так, чтобы от меня ничего[4012] не ожидать. Ведь хотя остальное и вполне достаточно для уплаты, тем не менее часто бывает, что те, кто должен, не платят вовремя. Если случится что-либо в этом роде, пусть самым важным для тебя будет мое доброе имя. Ты постоишь за меня не только путем нового займа[4013], но также путем продажи, если так заставят обстоятельства.

3. Бруту твое письмо было приятно. Ведь я провел у него много часов на Несиде, после того как я несколько ранее получил твое письмо. Мне казалось, он восхищается Тереем и более благодарен Акцию, нежели Антонию[4014]. Что же касается меня, то чем обстоятельства радостнее, тем более меня сердит и удручает, что римский народ утомляет себе руки, занимаясь не защитой государства, а рукоплесканиями. Мне лично кажется, что те[4015] горят желанием даже явно показать свою бесчестность. Но всё же

Только б скорбь они узнали, скорбь изведали любую[4016]!

4. Что мое решение[4017], по твоим словам, с каждым днем больше хвалят, не огорчает меня, и я ожидал, не напишешь ли ты мне чего-нибудь об этом. Ведь я сталкивался с разными отзывами. Более того, я даже потому и тянул, чтобы возможно дольше сохранять свободу действий. Но раз меня выталкивают вилами, думаю — в Брундисий. Ведь, кажется, будет легче и надежнее избежать встречи с легионами, нежели с пиратами, которые, говорят, появляются.

Сестия ждали за пять дней до ид, но он не приехал, насколько я знаю. Кассий со своим маленьким флотом прибыл. Увидев его, я думал за четыре дня до ид — в помпейскую усадьбу, затем в Экулан; остальное ты знаешь[4018].

5. Насчет Туции[4019] я так и считал. Что касается Эбуция, — не верю; однако тревожусь не больше, чем ты. Планку и Оппию я, действительно, написал, так как ты просил; но если ты найдешь нужным, не считай для себя обязательным вручать письмо (ведь раз они все сделали ради тебя, опасаюсь, как бы они не признали мое письмо излишним), — во всяком случае — Оппию, которого я знаю как твоего лучшего друга. Однако — как захочешь.

6. Так как ты пишешь, что проведешь зиму в Эпире, ты сделаешь приятное мне, если приедешь до того, как мне, по твоему совету, следует приехать в Италию[4020]. Пиши мне возможно чаще; если о менее существенном — с кем удастся; если же будет что-нибудь более важное, посылай с кем-нибудь из домашних.

К сочинению в духе Гераклида[4021] приступлю, если благополучно прибуду в Брундисий. «О славе» посылаю тебе. Итак, будешь хранить, как ты привык; но следует отметить избранные места, чтобы Сальвий[4022], найдя хороших слушателей, прочитал их хотя бы на обеде. Мне они очень нравятся; я предпочел бы, чтобы тебе. Еще и еще будь здоров.

DCCLXXIII. Гаю Мунацию Планку (Луцию Плоцию Планку), в Эпир

[Att., XVI, 16b, §§ 8—9]

Тускульская усадьба, вскоре после 6 июля 44 г.

Цицерон избранному претором[4023] Планку привет.

8. Я уже ранее просил тебя в письме, чтобы ты — раз дело бутротцев[4024] одобрено консулами, которым и по закону и на основании постановления сената было позволено разобраться в распоряжениях Цезаря, постановить, решить, — помог этому делу и избавил от тяготы нашего Аттика, которому ты, как я узнал, предан, и меня, который беспокоится не меньше. Ведь после того как всё закончено с большой заботой, большим старанием и трудом, от тебя зависит, чтобы мы могли возможно скорее положить конец своей тревоге. Впрочем, мы понимаем, что ты обладаешь такой проницательностью, что предвидишь большое потрясение, если не будут соблюдаться те постановления консулов, которые вынесены относительно распоряжений Цезаря.

9. Хотя многие решения Цезаря и не одобряются, что было неизбежно при такой его занятости, я, со своей стороны, все-таки, ради спокойствия и мира, обычно защищаю их чрезвычайно настойчиво. Считаю, что тебе следует усиленно делать то же; впрочем, это письмо — не советчика, а просителя. Итак, мой Планк, прошу и еще и еще молю тебя, клянусь богом верности, так, что не мог бы говорить с большим рвением и более от души, — все это дело так веди, так рассматривай, так заверши, чтобы не только легко примириться с получением нами того, что мы, не вызывая никаких сомнений, ввиду чрезвычайной чистоты и справедливости дела, получили у консулов, но даже порадоваться этому. Это свое расположение к Аттику ты, присутствуя, часто выказывал и ему и также мне. Если ты это сделаешь, то я, который был всегда связан с тобой ввиду расположения и дружеских отношений между нашими отцами, буду обязан тебе за величайшее благодеяние, и я настоятельно еще и еще прошу тебя так и поступить.

DCCLXXIV. Гаю Атею Капитону, в Эпир

[Att., XVI, 16c, §§ 10—13]

Тускульская усадьба, вскоре после 6 июля 44 г. (одновременно с письмом DCCLXXIII)

Цицерон своему Капитону привет.

10. Я никогда не думал, что приду к тебе как умоляющий; но, клянусь, легко мирюсь с тем, что представился случай, когда я могу испытать твою приязнь. Сколь высоко я ценю Аттика, ты знаешь. Прошу тебя, сделай для меня также следующее: забудь ради меня, что он когда-то пожелал постановления в пользу своего близкого, твоего противника, когда речь была о его добром имени. Простить это, во-первых, — долг твоей доброты; ведь каждый должен печься о своих; затем, если ты любишь меня (оставь Аттика), сделай все это для своего Цицерона — как высоко ты ценишь его, ты обычно показываешь — с тем, чтобы я теперь вполне понял то, что я всегда полагал: что ты очень любишь меня.

11. После того как Цезарь своим указом, который я запечатал вместе с многими самыми высокими по положению мужами, освободил бутротцев и обещал мне, когда получающие землю[4025] пересекут море, послать письмо с указанием, в какую область их вывезти, случилось так, что он внезапно погиб[4026]. Затем, как ты знаешь (ведь ты присутствовал), когда на основании постановления сената консулам надлежало разобраться в распоряжениях Цезаря, дело было отложено ими на июньские календы. К постановлению сената прибавился закон, который был принят за три дня до июньских нон, каковой закон предоставил консулам разбор того, что Цезарь решил, постановил, совершил. Дело бутротцев было доложено консулам. Указ Цезаря был оглашен и, кроме того, предъявлено много книжек Цезаря[4027]. На основании мнения совета консулы постановили в пользу бутротцев, отправили письмо Планку.

12. Теперь, мой Капитон (ведь я знаю, каким большим влиянием ты обычно всегда пользуешься у тех, с кем ты общаешься, тем более у Планка, доступнейшего и добрейшего человека), постарайся, потрудись или, лучше, выпроси лаской, подействуй, чтобы Планк, который, надеюсь, очень добр, был еще добрее благодаря твоим усилиям. Вообще дело кажется мне такого рода, что сам Планк, по своему уму и проницательности, без чьего-либо влияния не поколеблется соблюсти указ консулов, которые и по закону[4028] и на основании постановления сената разобрались и приняли решения, особенно когда — в случае, если решения этого рода будут поколеблены, — покажутся сомнительными указы Цезаря, подтверждения которых желают в целях спокойствия не только те, для кого это важно, но также те, кто не одобряет их.

13. Хотя это и так, всё же для нас важно, чтобы Планк сделал это охотно и свободно; во всяком случае, он сделает это, если ты приложишь свои силы, не раз изведанные мной, и приятность в обращении, в которой никто с тобой не сравнится. Настоятельно прошу тебя так и поступить.

DCCLXXV. Гаю Купиеннию, в Эпир

[Att., XVI, 16d, § 14]

Тускульская усадьба, вскоре после 6 июля 44 г. (одновременно с письмом DCCLXXIV)

Цицерон Гаю Купиеннию привет.

14. Я очень высоко ценил твоего отца, а он чрезвычайно и уважал и любил меня, и для меня, клянусь, никогда не было сомнения, что ты почитаешь меня; по крайней мере, я не переставал так поступать. По этой причине прошу тебя настоятельнее обычного помочь бутротской городской общине и постараться, чтобы наш Планк возможно скорее подтвердил и одобрил постановление консулов, которое они вынесли в пользу бутротцев, когда по закону и на основании постановления сената они обладали властью решать. Об этом, мой Купиенний, настоятельно еще и еще прошу тебя.

DCCLXXVI. Гаю Мунацию Планку (Луцию Плоцию Планку), в Эпир

[Att., XVI, 16e, §§ 15—16]

Тускульская усадьба, после 6 июля 44 г. (после письма DCCLXXIII)

Цицерон избранному претором Планку привет.

15. Прости мне, что, хотя я ранее очень заботливо написал тебе о бутротцах, я часто пишу об одном и том же. Клянусь, мой Планк, делаю это не потому, что мало доверяю твоему благородству или нашей дружбе, но (так как речь идет о столь важном деле нашего Аттика, а теперь даже об общем мнении — чтобы казалось, что он мог получить то, что одобрил Цезарь, причем засвидетельствовал и запечатал я, который присутствовал при издании указов и ответах Цезаря, особенно раз вся власть в этом деле твоя) для того, чтобы ты не скажу — подтвердил, но ревностно и охотно подтвердил то, что постановили консулы в соответствии с указами и ответами Цезаря.

16. Мне это будет так приятно, что ничто не может быть приятнее. Хотя я уже надеюсь, что, когда ты получишь это письмо, то, о чем я просил тебя в предыдущем письме, будет уже достигнуто, все же не прекращу своих просьб, пока меня не известят, что ты сделал то, чего мы ждем с большой надеждой. Я уверен, что потом я напишу письмо в другим роде и поблагодарю тебя за твое величайшее благодеяние. Если это случится, то считай, пожалуйста, так: тебе будет обязан не столько Аттик, о важнейшем деле которого идет речь, сколько я, который беспокоюсь не меньше, чем он.

DCCLXXVII. Гаю Атею Капитону, в Эпир

[Att., XVI, 16f, §§ 17—18]

Тускульская усадьба, после 6 июля 44 г. (вскоре после письма DCCLXXIV)

Цицерон Капитону привет.

17. Не сомневаюсь, что ты удивляешься и даже сердишься, что я часто говорю с тобой об одном и том же. Речь идет о чрезвычайно важном деле очень близкого мне и во всех отношениях теснейшим образом связанного со мной человека — Аттика. Я знаю твою преданность друзьям, а также преданность друзей по отношению к тебе. Ты можешь сильно помочь мне у Планка. Знаю твою доброту.

18. Мне известно, как ты приятен друзьям. Никто не может помочь мне в этом деле больше, чем ты. А дело так справедливо, как должно быть дело, которое консулы решили на основании мнения совета, когда они разбирались на основании закона и постановления сената. Мы все-таки считаем, что все зависит от благородства твоего Планка, который, я полагаю, как во исполнение долга, так и ради государства и подтвердит указ консулов и охотно сделает ради меня. Итак, ты поможешь, мой Капитон. Настоятельно еще и еще прошу тебя сделать это.

DCCLXXVIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XVI, 3]

Помпейская усадьба, 17 июля 44 г.

1. Ты поступил благоразумно (ведь я только теперь отвечаю на то письмо, которое ты прислал мне после встречи с Антонием в Тибуре), итак, благоразумно поступил, что сдался и даже, сверх того, выразил благодарность[4029]. Ведь мы, во всяком случае, как ты пишешь, скорее утратим государственный строй, нежели достояние. Но ты пишешь, что тебя с каждым днем все больше восхищает «О Тит, если я сколько-нибудь…»[4030]; ты усиливаешь мое стремление писать. Эрота ты ждешь, по твоим словам, не без подарочка; радуюсь, что это не обмануло твоих расчетов. Однако посылаю тебе то же сочинение[4031] снова просмотренным и даже самый архетип[4032] со вставками и дополнениями во многих местах. Перенеся его на широкую бумагу[4033], прочти тайно своим гостям, но, если любишь меня, веселым и после хорошего угощения, дабы они не сорвали своей злости на мне, будучи в гневе на тебя[4034].

2. Что касается Цицерона, то я хотел бы, чтобы это соответствовало слухам. О Ксеноне узнаю при встрече; впрочем, не думаю, что он что-либо сделал невнимательно и неблагородно. Что касается Герода, сделаю, как ты поручаешь, и то, о чем ты пишешь, узнаю от Сауфея и от Ксенона[4035].

3. Что касается Квинта сына, радуюсь, что мой письмоносец вручил тебе мое письмо раньше, чем он сам; впрочем, ты нисколько бы не ошибся[4036]; однако… Но я хочу знать, о чем он с тобой, что ты в ответ, и не сомневаюсь, что и тот и другой в своем духе. Но это письмо мне, надеюсь, вручит Курий. Хотя он и сам по себе приятен и любим мной, всё же твоя рекомендация прибавит многое.

4. На твое письмо я ответил достаточно; теперь послушай то, что я все же пишу, хотя и понимаю, что нет необходимости писать. Многое волнует меня в связи с отъездом; клянусь, прежде всего то, что я разлучаюсь с тобой. Волнуют также трудности морского плавания, которые не соответствуют не только моему возрасту, но и достоинству, и несколько нелепое время отъезда. Ведь я оставляю мир, чтобы вернуться к войне, и провожу в странствовании то время, которое могло бы быть проведено в моих усадебках, и прекрасно построенных и достаточно привлекательных. Утешает следующее: я либо принесу некоторую пользу Цицерону, либо решу, насколько ему возможно принести пользу. Затем ты вскоре приедешь, как я надеюсь и как ты обещаешь. Если это случится, все будет у меня лучше.

5. Но более всего меня тревожит состояние моих денежных дел; хотя они и улажены, всё же, так как среди них есть и долг Долабеллы[4037] и перевод долгов на неизвестных мне лиц[4038]. Я в смятении, и из всех дел ни одно не тревожит меня в большей степени. Поэтому мне кажется, что я не сделал ошибки, написав более откровенно Бальбу, чтобы он — если случится так, что долги не поступят, — пришел на помощь, и поручив также тебе, чтобы ты снесся с ним, если случится что-либо в этом роде; сделаешь это, если признаешь нужным, и тем более, если выедешь в Эпир.

6. Пишу это, отплывая от помпейской усадьбы на трех легких десятивёсельных кораблях. Брут все еще на Несиде; в Неаполе Кассий. Ты любишь Дейотара и не любишь Гиера[4039]. «Как только Блесамий приехал ко мне, он, хотя ему и было предписано ничего не предпринимать без указания нашего Секста[4040], не обратился ни к нему, ни к кому бы то ни было из нас. Нашу Аттику, несмотря на ее отсутствие, хочу поцеловать. Столь сладок показался мне привет от нее, присланный через тебя. Итак, передашь ей большой привет и то же, пожалуйста, скажи Пилии.

DCCLXXIX. Гаю Требацию Тесте, в Рим

[Fam., VII, 20]

Велия, 20 июля 44 г.

Цицерон шлет привет Требацию.

1. Любезнее была мне Велия, так как я почувствовал, что ты ею любим. Но к чему мне говорить «ты»? Кто не любит тебя? Клянусь богом верности, по твоему Руфиону[4041] тосковали так, словно это был один из нас. Но я не упрекаю тебя, раз ты отослал его для своего строительства. Ведь хотя Велия и не хуже, нежели Луперкал[4042], я все-таки предпочитаю быть там у вас[4043], нежели переносить все это. Если ты послушаешь меня, которого ты обычно слушаешь, ты сохранишь эти отцовские владения (ведь велийцы чего-то опасались), и не оставишь славную реку Гелет, и не покинешь дом Папириев[4044]. Впрочем, подле него есть лотос[4045], который обычно удерживает даже пришельцев; однако, если ты срубишь его, то откроешь широкий вид[4046].

2. Но, особенно при нынешних обстоятельствах, кажется очень кстати располагать в качестве прибежища, во-первых, городом тех, кому ты дорог, затем, — своим домом и своей землей, притом в отдаленном, здоровом, приятном месте; и это, полагаю, важно и для меня, мой Требаций. Но будь здоров, и следи за моими делами, и жди меня, с помощью богов, до наступления зимы.

3. От Секста Фадия, ученика Никона, увожу книгу Никона «О многоядении». О приятный врач! Как я послушен этому учению. Но наш Басс[4047] скрыл от меня эту книгу; от тебя, видимо, нет. Ветер усиливается[4048]. Береги здоровье. За двенадцать дней до секстильских календ, из Велии.

DCCLXXX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XVI, 6]

Вибон, 25 июля 44 г.

1. До сих пор (ведь я приехал в Вибон, к Сикке) я совершал плавание скорее с удобством, чем с напряжением; ведь значительную часть — на веслах; предвестников[4049] — никаких. Вот что довольно кстати: было два залива, которые надо было пересечь — Пестский и Вибонский. И тот и другой мы пересекли при попутном ветре[4050]. Итак, я прибыл к Сикке на восьмой день по выезде из помпейской усадьбы, после остановки в Велии на один день. Там я с большим удовольствием пробыл у нашего Тальны[4051], и более щедрого приема, особенно в его отсутствии, не могло быть. Итак, за семь дней до календ — к Сикке; там я, разумеется, словно у себя дома; поэтому я пробыл и следующий день. Но, прибыв в Регий, я считал, что там, дальний наш путь обсуждая[4052], я подумаю, на торговом ли судне выехать мне в Патры или же на легком корабле в сторону Левкопетры Тарентской[4053] и оттуда в Коркиру, а если на грузовом, то прямо ли из пролива[4054] или из Сиракуз. Об этом напишу тебе из Регия.

2. Клянусь, мой Аттик, я часто говорю себе:

Что ныне значит для тебя Сей путь сюда..?[4055]

Отчего я не с тобой, отчего не вижу очей Италии[4056] — своих усадебок? Но вполне достаточно и того, что я не с тобой, убегая — от чего? От опасности? Но ее именно теперь, если не ошибаюсь, нет совсем; ведь к ней меня зовет назад твой авторитет[4057]; ведь ты пишешь, что мой отъезд превозносят до небес, но с тем, чтобы я возвратился до январских календ; об этом я, во всяком случае, постараюсь. Ведь я предпочитаю даже со страхом быть дома, нежели без страха в твоих Афинах. Все-таки выясни, куда клонится дело, и мне либо напиши, либо — что я решительно предпочитаю — принеси весть сам. Об этом достаточно.

3. Пожалуйста, прими в хорошем смысле, что я обращаюсь к тебе, зная, что тебя это заботит больше, чем меня самого: во имя богов, выясни, выплати мои долги[4058]. Я оставил прекрасный итог, но нужна заботливость, чтобы за имущество Клувия сонаследникам было уплачено в секстильские календы. Как следует вести переговоры с Публилием, ты увидишь. Он не должен торопить, так как я не использую права, но все-таки я очень хочу удовлетворить и его. Но Теренции что я скажу[4059]? Даже до срока, если можешь. Более того, если ты, как я надеюсь, вскоре в Эпир, прошу тебя сначала обеспечить то, что я должен на основании поручительства, и вполне уладить, и оставить уплаченным. Но об этом достаточно, и я боюсь, как бы ты не счел, что слишком много.

4. Теперь узнай о моей небрежности. Я послал тебе книгу «О славе». Но в ней то же предисловие, какое и в третьей книге «Академиков». Это произошло по той причине, что у меня есть свиток предисловий. Из него я обычно выбираю всякий раз, как начинаю какое-нибудь сочинение. И вот, еще в тускульской усадьбе, так как я не помнил, что я уже использовал это предисловие, я вставил его в ту книгу, которую послал тебе. Но когда я на корабле читал «Академики», я заметил свою ошибку; поэтому я тотчас набросал новое предисловие и послал тебе. То ты отрежешь, это приклеишь. Пилии передай привет и Аттике, моей баловнице и любимице.

DCCLXXXI. Гаю Требацию Тесте, в Рим

[Fam., VII, 19]

Регий, 28 июля 44 г.

Цицерон Требацию привет.

Смотри, как высоко я ценю тебя. Впрочем, как раз это справедливо; ведь я не превосхожу тебя в приязни. Однако, в чем я почти отказал тебе в твоем присутствии, во всяком случае, не уделил, в том я не мог быть должником в твое отсутствие. Поэтому, как только я отплыл из Велии, я начал составлять «Топики», в духе Аристотеля[4060], — мне внушил это сам город, глубоко любящий тебя. Посылаю тебе из Регия эту книгу, написанную возможно яснее, — как только можно было написать об этом предмете. Но если кое-что покажется тебе несколько неясным, ты должен будешь подумать, что ни одну науку невозможно воспринять из сочинений, без истолкователя и без некоторого упражнения. Тебе недалеко ходить: разве ваше гражданское право можно познать из книг? Хотя их и множество, однако они требуют учителя и освещения. Впрочем, если ты будешь читать внимательно, если будешь читать почаще, то ты самостоятельно достигнешь всего, так что, конечно, поймешь. Но чтобы у тебя, когда будет предложен вопрос, оказывались под рукой также самые положения, — этого ты достигнешь упражнением. В последнем я поддержу тебя, если и благополучно возвращусь и застану благополучие у вас[4061]. За четыре дня до секстильских календ из Регия.

DCCLXXXII. Марку Антонию от Марка Юния Брута и Гая Кассия Лонгина

[Fam., XI, 3]

Неаполь, 4 августа 44 г.

Преторы Брут и Кассий шлют привет консулу Антонию.

1. Если ты здравствуешь, хорошо. Мы прочли твое письмо, чрезвычайно похожее на твой эдикт, — оскорбительное, угрожающее, менее всего достойное быть посланным тобой нам. Мы не вызвали тебя на это, Антоний, никаким незаконным действием и не верили, что ты удивишься, если мы, преторы и люди такого достоинства, путем эдикта чего-либо потребуем от консула[4062]. Если ты негодуешь на то, что мы осмелились сделать это, позволь нам испытать огорчение от того, что даже этого ты не уделяешь Бруту и Кассию.

2. Ты отрицаешь, что ты сетовал на то, что производится набор и истребованы деньги, что подстрекаются войска и посланы извещения за море[4063]; мы, правда, верим тебе, что ты поступил с наилучшими намерениями; но все-таки мы и не признаем ничего из этого и удивляемся, что ты, хотя и умолчал об этом, не мог сдержать своего гнева и не упрекнуть нас в смерти Цезаря.

3. Но подумай сам, как следует переносить то, что преторам не дозволяется, во имя согласия и свободы, посредством эдикта отступить от своего права[4064] без того, чтобы консул не угрожал оружием. Уверенность в последнем — не основание к тому, чтобы ты запугивал нас. Ведь и нам не прилично и не подходит склоняться перед какой-либо опасностью, и Антонию не следует требовать для себя возможности приказывать тем, чьими усилиями он свободен[4065]. Что касается нас, — если бы другое склоняло нас к желанию раздуть гражданскую войну, то твое письмо нисколько бы не помогло. Ведь угрожающий не обладает никаким авторитетом среди свободных. Но ты прекрасно понимаешь, что нас невозможно направить в какую-либо сторону, и, пожалуй, действуешь угрожающе с той целью, чтобы наше решение показалось страхом.

4. Мы следующего мнения: мы желаем, чтобы ты был великим и почитаемым в свободном государстве, не призываем тебя ни к какой вражде, но все-таки ценим свою свободу дороже, чем твою дружбу. Еще и еще посмотри, что ты на себя берешь, что можешь выдержать, и старайся думать не о том, как долго Цезарь прожил, но как недолго он процарствовал. Мы просим богов — да будут твои намерения спасительными для государства и для тебя; если нет, то мы желаем, чтобы они, в невредимом и почитаемом государстве, повредили тебе возможно меньше. В канун секстильских нон.

DCCLXXXIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XVI, 7]

На корабле, в пути в Помпеи, 19 августа 44 г.

1. За семь дней до секстильных ид, когда я, отплыв от Левкопетры[4066] (ведь я оттуда переправлялся), продвинулся приблизительно на триста стадиев[4067], я был отброшен сильным австром[4068] к той же Левкопетре. Когда я ждал там ветра (ведь это была усадьба нашего Валерия, так что я был запросто и с удовольствием), туда прибыли некоторые именитые люди из Регия, совсем недавно из Рима, среди них — связанный с Брутом узами гостеприимства, который оставил Брута в Неаполе. Они доставили следующее: эдикт Брута и Кассия[4069] и сообщение, что сенат соберется в полном составе в календы; Брут и Кассий прислали письмо консулярам и бывшим преторам с просьбой присутствовать. Они извещали о необычайной надежде, что Антоний уступит, что будет соглашение, что наши возвратятся в Рим. Они также прибавляли, что мое отсутствие чувствуют, что меня слегка осуждают. Услыхав это, я без всякого колебания отказался от намерения уехать, которое, клянусь, даже ранее не радовало меня.

2. Но прочитав твое письмо, я удивился, как это ты так резко изменил мнение, однако я полагал, что не без причины. Впрочем, хотя ты не советовал и не побуждал меня к отъезду, ты, во всяком случае, одобрил, — только бы я в январские календы был в Риме. Так и получалось: пока опасность казалась меньшей, я отсутствовал, а приезжал в самое пламя. Но это, хотя и высказано неблагоразумно, все-таки не заслуживает порицания: во-первых, так как это сделано в согласии со мной; затем, даже если бы по твоему совету, то в чем, кроме искренности, должен ручаться тот, кто дает совет?

3. Я не мог достаточно надивиться тому, что ты написал в таких выражениях: «Итак, хорошо — ты, который прекрасную смерть[4070], хорошо! Покинь отечество». Разве я покидал, или тебе тогда казалось, что я покидаю? Ты этому не только не препятствовал, но даже одобрял это. Прочее — важнее. «Пожалуйста, составь для меня какое-нибудь объяснение, что тебе надо было сделать это». Так ли, мой Аттик? В защите нуждается мой поступок, особенно в твоих глазах, раз ты чрезвычайно одобрил это? Да, я составлю это оправдательное сочинение, но для кого-нибудь из тех, вопреки желанию и совету которых я выехал. Впрочем, что за надобность теперь в объяснении? Если бы я упорствовал, — была бы надобность. «Но именно[4071] это не стойко». Ни один ученый никогда не говорил (а по этому вопросу написано много), что перемена решения есть нестойкость.

4. И вот затем следующее: «Если бы ты был из школы нашего Федра[4072], оправдание было бы готово. Теперь что мы ответим?». Следовательно, этому моему поступку я не мог бы получить одобрение у Катона? Разумеется, он преисполнен мерзости и позора! О, если бы ты нашел это сначала! Ты, по своему обыкновению, был бы для меня Катоном.

5. Вот последнее, пожалуй, самое тяжкое: «Ведь наш Брут молчит», то есть: не осмеливается советовать человеку такого возраста. Твои слова, я считаю, не означают ничего другого, и, клянусь, так оно и есть. Ведь когда я за пятнадцать дней до сентябрьских календ прибыл в Велию, Брут услыхал об этом; ведь он со своими кораблями был у реки Гелет, на расстоянии трех миль по эту сторону от Велии. Он тотчас ко мне пешком. Бессмертные боги! Как он, сильно обрадованный моим возвращением или, лучше, поворотом назад, излил все то, о чем молчал, так что я вспомнил твое: «Ведь наш Брут молчит»! Но больше всего он огорчился, что в секстильские календы меня не было в сенате. Писона[4073] он превозносил до небес; но он радовался, что я избежал двух тягчайших упреков; одного, который я, как я понимал, навлекал на себя, предпринимая поездку, — в утрате надежды и оставлении государства (мне везде с плачем сетовали люди, которых я не заверял в своем скором возвращении); другого, по поводу которого Брут и бывшие вместе с ним (их было много) радовались, что я избежал упрека, — будто я, как полагали, выехал на олимпийские игры. Позорнее этого нет ничего при любом положении государства, но при нынешнем это невозможно оправдать. Да, я чрезвычайно благодарен австру3, который отвратил от меня столь великое бесчестие.

6. Вот благовидные причины моего поворота назад; они, право, законны и важны; но нет ни одной более законной, нежели то, что ты же в другом письме: «Если ты кому-либо что-либо должен, прими меры, чтобы было чем сполна уплатить; ведь из-за страха военных действий затруднение необычайно»[4074]. Я прочитал это письмо, находясь в середине пролива[4075], так что мне не приходило на ум, какие меры я мог бы принять, кроме того чтобы защищаться самому, присутствуя. Но об этом достаточно; остальное при встрече.

7. Я прочел эдикт Антония, получив его от Брута, и их[4076] прекрасный ответ, но совсем не вижу, какое действие оказывают эти эдикты или что они имеют в виду. И я теперь приезжаю туда к вам не для того, чтобы взяться за государственные дела, как находил нужным Брут. Ведь что может произойти? Разве кто-нибудь согласился с Писоном[4077]. Разве сам он снова явился на другой день? Но, как говорят, человеку моего возраста не надо быть далеко от могилы[4078].

8. Но, заклинаю тебя, что это я услыхал от Брута? По его словам, ты написал, что Пилия страдает расслаблением. Я очень взволнован; впрочем, он же пишет, что ты надеешься на лучшее. Этого я очень хотел бы, и ты передашь ей большой привет и милейшей Аттике. Пишу это во время плавания, подъезжая к помпейской усадьбе, за тринадцать дней до календ.

DCCLXXXIV. Гаю Мацию, в Рим

[Fam., XI, 27]

Тускульская усадьба, конец августа 44 г.

Марк Цицерон Гаю Мацию привет.

1. Я еще не вполне решил, больше ли огорчения или удовольствия доставил мне наш Требаций, человек и преисполненный чувства долга, и глубоко любящий каждого из нас[4079]. Ведь когда я приехал вечером в тускульскую усадьбу, он, хотя еще недостаточно окреп, утром на другой день пришел ко мне. Когда я стал упрекать его, что он мало бережет здоровье, он — что не мог дождаться встречи со мной. «Разве есть, — говорю, — что-нибудь новое?». Он сообщил мне твою жалобу, по поводу которой я, прежде чем ответить, скажу сначала несколько слов.

2. Насколько я могу возобновить в своей памяти прошлое, у меня нет более старого друга, чем ты; но давность ты разделяешь с многими; любовь же не разделяешь. Я почувствовал расположение к тебе в тот день, когда я узнал тебя, и понял, что ты расположен ко мне. Затем твой отъезд и притом на продолжительное время[4080], искание мною должностей[4081] и несходство жизни не позволили спаять нашу приязнь общением. Всё же я узнал твое отношение ко мне за много лет до гражданской войны, когда Цезарь был в Галлии; так как ты считал это чрезвычайно полезным для меня и небесполезным для самого Цезаря, то ты достиг того, что он стал меня любить, уважать, относить к числу своих. Обхожу многое, весьма по-дружески сказанное, написанное, сообщенное нами друг другу в те времена; ведь последовало более важное.

3. А когда в начале гражданской войны ты направлялся в сторону Брундисия к Цезарю, ты приезжал ко мне в формийскую усадьбу[4082]. Во-первых, сколь ценно именно это, особенно при тех обстоятельствах! Затем, считаешь ли ты, что я забыл твой совет, речи, доброту? В этом, помнится, участвовал Требаций. Не забыл я и твоего письма[4083], которое ты прислал мне, приехав встретить Цезаря, полагаю, в Требульской области[4084].

4. Наступило то время, когда либо моя совестливость, либо долг, либо судьба заставила меня отправиться к Помпею[4085]. Какой предупредительности, какой преданности не проявил ты либо по отношению ко мне, в мое отсутствие, либо по отношению к моим, присутствовавшим? Кого, далее, все мои признали большим другом и мне и себе?

Я приехал в Брундисий[4086]. Думаешь ли ты, что я забыл, с какой быстротой ты прилетел ко мне из Тарента, как только услыхал об этом? Как ты со мной сидел, говорил, ободрял меня, сломленного страхом перед всеобщими несчастьями?

5. Наконец, мы все-таки начали жить в Риме. Чего недоставало нашей близкой дружбе? В том, как мне в важнейших делах вести себя по отношению к Цезарю, я руководствовался твоим советом, в остальных — чувством долга[4087]. За исключением Цезаря, кому, помимо меня, ты оказывал внимание, навещая дома и часто проводя многие часы в приятнейшей беседе? Тогда, если помнишь, ты даже побудил меня написать эти философские сочинения[4088]. Что было для тебя предметом большей заботы после возвращения Цезаря[4089], как не то, чтобы я был ему возможно более близок? Ты достиг этого.

6. Итак, к чему клонится эта речь, более длинная, нежели я полагал? Ведь я удивлен, что ты, который должен знать это, поверил, будто я совершил кое-что, чуждое нашей дружбе. Ведь кроме этого, о котором я упомянул, что засвидетельствовано и очевидно, у меня есть многое, более скрытое, что я едва могу выразить словами. Все в тебе восхищает меня, но более всего и твоя величайшая верность в дружбе, суждение, строгость, постоянство, и обаяние, доброта, образованность.

7. Поэтому — перехожу теперь к сетованиям — я вначале не поверил, что ты подал голос за тот закон[4090]; затем, если бы я поверил, я никогда бы не подумал, что ты сделал это без какого-либо справедливого основания. Твое достоинство делает то, что замечается всё, что бы ты ни сделал, а недоброжелательность людей — что кое-что преподносится более грубо, нежели тобой было сделано. Если ты не слышишь этого, не знаю, что мне сказать; я, со своей стороны, если когда-либо слышу, защищаю так, как ты, как я знаю, обычно защищаешь меня от несправедливых ко мне. Защита, однако, бывает двоякой: одно я обычно отрицаю с уверенностью, как по поводу именно этого голосования; другое я защищаю как совершаемое тобой по долгу и доброте, — как по поводу устройства игр[4091].

8. Но от тебя, ученейшего человека, не ускользает, что, если Цезарь был царем (мне, по крайней мере, так кажется), то о твоем долге можно рассуждать в двояком смысле: либо в том, в каком это обычно делаю я, — что твоя верность и доброта достойны похвалы, раз ты чтишь друга даже после его смерти[4092]; либо в том, в каком это делают некоторые, — что свободу отечества следует ставить выше, чем жизнь друга. О, если бы из числа этих высказываний тебе были сообщены мои рассуждения! Но кто охотнее или чаще, чем я, упоминает о тех двух величайших из числа твоих похвальных поступков: что ты очень ревностно высказывался и против гражданской войны и за умеренность после победы? Я не нашел никого, кто бы не согласился со мной в этом. Поэтому я и благодарен нашему близкому Требацию, который подал мне повод для этого письма; если ты не поверишь последнему, то ты признаешь меня лишенным какого бы то ни было чувства долга и доброты; ничто не может быть ни тяжелее этого для меня, ни более чуждым тебе.

DCCLXXXV. От Гая Мация Цицерону, в тускульскую усадьбу

[Fam., XI, 28]

Рим, конец августа 44 г.

Гай Маций Марку Туллию Цицерону привет.

1. Я получил от твоего письма большое удовольствие, так как понял, что ты обо мне такого мнения, на какое я надеялся и какого желал. Хотя я в нем и не сомневался, всё же, так как я придавал величайшее значение тому, чтобы оно не изменилось к худшему, я беспокоился. Про себя я сознавал, что я не совершил ничего, что оскорбило бы кого-либо из честных. Тем менее я верил, чтобы ты, украшенный изучением очень многих и высших наук, мог опрометчиво дать убедить себя кое в чем, особенно когда я к тебе относился и отношусь с исключительным и постоянным расположением. Так как я знаю, что это так, как я хотел, отвечу на обвинения, против которых ты часто боролся, защищая меня, как и следовало ожидать, ввиду твоей исключительной доброты и нашей дружбы.

2. Мне известно, что на меня возвели после смерти Цезаря[4093]. Мне ставят в вину, что я тяжело переношу смерть близкого человека и негодую, что погиб тот, кого я любил; ведь, по их словам, отечество следует ставить выше дружбы, словно они уже доказали, что его кончина была полезна для государства. Но я не буду лукавить: признаюсь, я не дошел до этой твоей степени мудрости; ведь не за Цезарем последовал я среди гражданских разногласий, но, хотя меня и оскорбляло дело, я все же не покинул друга. И я никогда не одобрял гражданской войны или даже причины разногласия, об устранении которого, даже при его возникновении, я всемерно старался. Поэтому при победе близкого человека я не был увлечен сладостью почета и денег, каковыми наградами неумеренно злоупотребляли остальные, хотя они и пользовались у него меньшим влиянием, чем я. К тому же мое имущество уменьшилось в связи с законом Цезаря, благодаря которому многие, кто радуется смерти Цезаря, остались в государстве[4094]. О пощаде побежденным гражданам я старался в такой же мере, как о своем благе.

3. Итак, могу ли я, который хотел, чтобы все были невредимы, не негодовать из-за гибели того, у кого это было испрошено, особенно когда одни и те же люди были причиной и ненависти к нему и его конца[4095]? «Так ты поплатишься, — говорят они, — раз ты смеешь осуждать наш поступок». О неслыханная гордость! Чтобы одни величались преступлением, а другим не было дозволено даже скорбеть безнаказанно! Но это всегда разрешалось даже рабам, — бояться, радоваться, скорбеть — как вздумается им, а не кому-нибудь другому. Это теперь и пытаются вырвать у нас путем запугивания поборники свободы, как их называют эти.

4. Но они ничего не достигают; никакие страхи перед опасностью никогда не заставят меня изменить долгу или человечности. Ведь я всегда считал, что не следует избегать честной смерти, что нередко даже следует стремиться навстречу ей. Но почему они негодуют на меня, раз я желаю того, чтобы они раскаивались в своем поступке? Ведь я желаю, чтобы смерть Цезаря была всем горька. «Но как гражданин я должен хотеть сохранения целости государства». Если и моя прошлая жизнь и надежда на будущее, несмотря на мое молчание, не доказывают, что я именно этого и желаю, — то я не стремлюсь доказать это высказываниями.

5. Поэтому настоятельнее обычного прошу тебя придавать делу большее значение, чем словам, и верить мне — если ты считаешь, что осуществление справедливости приносит пользу, — что никакое общение с бесчестными[4096] невозможно. Или мне теперь, в преклонном возрасте, изменить тому, чем я отличался в юности, когда мне было простительно даже заблуждаться, и самому распустить свою собственную ткань[4097]? Не сделаю этого и не позволю себе ничего, что может не понравиться, кроме скорби из-за тяжкой участи теснейшим образом со мной связанного человека и знаменитейшего мужа[4098]. Если бы я был настроен иначе, я никогда не стал бы отрекаться от своего поведения, чтобы меня не признали ни бесчестным в проступках, ни трусливым и суетным в притворстве.

6. «Но я ведал играми, которые молодой Цезарь[4099] устроил в честь победы Цезаря»[4100]. Но это относится к личной услуге, не к положению государства. Однако этот долг мне надлежало отдать памяти человека, бывшего моим лучшим другом, и уважению к нему, хотя он и мертв, и я не мог отказать просьбе юноши, подающего наилучшие надежды и вполне достойного Цезаря.

7. Я часто даже приходил в дом к консулу Антонию с целью приветствия[4101]. Ты найдешь, что те, кто считает меня мало любящим отечество, имеют обыкновение приходить к нему в большом числе с целью что-либо выпросить или получить. Но какова надменность: в то время как Цезарь никогда не препятствовал мне общаться с теми, с кем я хотел, и даже с теми, кого сам он не любил, — те, кто отнял у меня друга, своими нападками пытаются заставить меня не любить тех, кого я хочу.

8. Но я не боюсь, что скромность моей жизни окажет в будущем малое противодействие ложным слухам или что даже те, кто не любит меня ввиду моего постоянства по отношению к Цезарю, не предпочтут иметь друзей, подобных мне, а не себе. Если на мою долю выпадет желательное для меня, то остаток жизни я проведу в покое на Родосе[4102]; если какая-нибудь случайность воспрепятствует этому, буду жить в Риме так, чтобы всегда желать осуществления справедливости.

Нашему Требацию я очень благодарен, что он выяснил твое искреннее и дружеское отношение ко мне и сделал так, чтобы я был должен с еще большим основанием уважать и почитать того, кого я всегда с радостью любил. Будь благополучен и здоров и люби меня.

DCCLXXXVI. Марку Туллию Тирону от Марка Туллия Цицерона сына

[Fam., XVI, 21]

Афины, август или начало сентября 44 г.

Цицерон сын[4103] шлет большой привет, своему любезнейшему Тирону.

1. Хотя я нетерпеливо ожидал письмоносцев изо дня в день, они прибыли только на сорок пятый день после того, как выехали от вас[4104]; их приезд был для меня очень желанным. Ведь хотя я и получил величайшее удовольствие от письма добрейшего и любимейшего отца, но твое приятнейшее письмо довершило мою радость. Поэтому я уже не раскаивался в том, что сделал перерыв в переписке, но скорее радовался; ведь от своего молчания я получил большой выигрыш благодаря твоей доброте. Итак, необычайно радуюсь, что ты принял мое оправдание без колебания.

2. В том, что слухи обо мне, которые доходят до вас, тебе приятны и желанны, не сомневаюсь, мой любезнейший Тирон, и постараюсь и приложу все усилия, чтобы это рождающееся обо мне мнение с каждым днем все более и более улучшалось. Поэтому то, что ты обещаешь, — стать трубачом моего доброго имени — ты вправе делать с твердостью и постоянством. Ведь заблуждения, свойственные моему возрасту, причинили мне столь сильную скорбь и мучение, что не только душа питает отвращение к поступкам, но даже слух — к напоминанию. Что ты разделил эту тревогу и скорбь, — мне известно и не оставляет сомнений; да и не удивительно: если ты желаешь мне всяческих успехов ради меня, то ты делаешь это также ради себя; ведь я всегда хотел, чтобы ты был участником моих удач.

3. И вот, так как ты тогда испытал скорбь из-за меня, то теперь я постараюсь, чтобы твоя радость за меня удвоилась. С Кратиппом[4105] я, знай это, связан теснейшим образом — не как ученик, а как сын; ведь я и охотно слушаю его и меня чрезвычайно привлекает его личное обаяние. Я провожу с ним целые дни, а нередко часть ночи; ведь я упрашиваю его обедать со мной возможно чаще. После того как установилось это обыкновение, он часто заходит неожиданно для нас во время обеда и, отбросив строгость философии, добродушнейше шутит с нами. Поэтому постарайся возможно скорее повидать вот такого, столь приятного, столь выдающегося мужа.

4. Что мне сказать о Бруттии[4106], которого я не соглашаюсь ни на минуту отпустить от себя? И жизнь его честна и строга, и общение с ним приятнейшее. Ведь любовь к науке и ежедневное совместное изучение не исключают шутки. Я снял для него жилье рядом и, насколько могу, из своих скудных средств поддерживаю его бедность.

5. Кроме того, я начал декламировать по-гречески у Кассия; по-латински же хочу упражняться у Бруттия. Я близко знаком и ежедневно общаюсь с теми, кого Кратипп привез с собой из Митилены, — с людьми учеными и пользующимися его большим расположением; со мной много времени проводит Эпикрат, первенствующий среди афинян, и Леонид[4107], и прочие, подобные этим. Вот то, что касается меня.

6. Ты пишешь мне о Горгии[4108]; он был полезен как раз в ежедневных упражнениях в декламации. Но я всем пренебрег, только бы повиноваться наставлениям отца; ведь он ясно написал, чтобы я отпустил его немедленно. Противиться я не захотел, дабы мое чрезмерное усердие не внушило ему какого-то подозрения. Затем мне также приходило на ум, что для меня большое дело судить о суждении отца.

7. Но твоя преданность и совет приятны и приемлемы для меня. Твое оправдание насчет недостатка времени я принимаю; ведь я знаю, как ты обычно бываешь занят. Я очень рад, что ты купил имение, и желаю, чтобы это было тебе к счастью. Что я в этом месте поздравляю тебя, не удивляйся; ведь почти в этом же месте и ты сообщил мне о покупке. Ты владелец! Тебе следует отказаться от городской тонкости. Ты стал римским поселянином. Как я теперь представляю себе твой приятнейший образ! Ведь я, мне кажется, вижу тебя покупающим принадлежности для деревни, беседующим с управителем, собирающим семена в полу после второй перемены[4109]. Но что касается дела, огорчаюсь так же, как и ты, что я тогда оставил тебя без поддержки. Но не сомневайся, мой Тирон, что я помогу тебе, если только у меня будет удача, особенно раз я знаю, что это владение куплено у нас сообща.

8. За то, что ты позаботился о поручениях, благодарю. Но прошу тебя — пусть мне возможно скорее пришлют переписчика, особенно грека; ведь у меня уходит очень много труда на писание заметок. Пожалуйста, прежде всего береги здоровье, чтобы мы могли сообща заниматься наукой. Препоручаю тебе Антерота[4110]. Будь здоров.

DCCLXXXVII. Луцию Мунацию Планку, в провинцию Трансальпийскую Галлию

[Fam., X, 1]

Рим, начало сентября 44 г.

Цицерон Планку[4111].

1. Я и отсутствовал, так как направлялся в Грецию, и, после того как меня с середины пути отозвал назад голос государства, никогда не был спокоен из-за Марка Антония, который обладает столь сильной — не заносчивостью (ведь как раз это — распространенный порок), но лютостью, что не может переносить независимости не только в чьем-либо голосе, но даже в выражении лица. Поэтому у меня величайшая забота, правда, не о своей жизни, запросы которой я удовлетворил либо по возрасту, либо поступками, либо — если и это имеет какое-нибудь отношение к делу — славой; но меня тревожит отечество и прежде всего, мой Планк, ожидание твоего консульства[4112]; до него так далеко, что следует желать, чтобы мы могли дожить до того времени, находясь все еще в государстве. В самом деле, какая надежда возможна в том государстве, в котором все подавлено оружием самого необузданного и самого неумеренного человека и в котором ни сенат, ни народ не обладают какой-либо силой и не существует ни каких-либо законов, ни суда, ни вообще какого-либо подобия и следа гражданских прав?

2. Но так как я полагал, что все акты[4113] посылаются тебе, у меня не было оснований писать о частностях. Одно было долгом моей приязни, которую я, почувствовав ее со времени твоего детства, не только сохранил, но и усилил: напомнить и посоветовать тебе служить государству всем помышлением и заботой. Если оно будет доведено до твоего времени[4114], то управление будет легким; но довести его — дело, требующее и большой заботливости, и удачи.

3. Но и ты будешь с нами несколько ранее, как я надеюсь, и — помимо того, что я должен заботиться о государстве, — я также в такой степени способствую твоему достоинству, что все свои помыслы, рвение, услужливость, содействие, труд, заботливость употребляю тебе во славу. Таким образом я, как понимаю, легче всего удовлетворю и государство, которое мне дороже всего, и нашу дружбу, свято блюсти которую считаю себя обязанным.

4. Что ты ценишь нашего Фурния[4115] столь высоко, сколь этого требуют его доброта и достоинство, — не удивляюсь и радуюсь этому. И я хочу, чтобы ты полагал следующее: с каким бы уважением и услужливостью ты ни отнесся к нему, я приму это так, словно ты так отнесся ко мне самому.

DCCLXXXVIII. Луцию Мунацию Планку, в провинцию Трансальпийскую Галлию

[Fam., X, 2]

Рим, конец сентября 44 г.

Цицерон Планку привет.

1. Ввиду наших дружеских отношений я не оставил бы твоего почета[4116] без ревностной поддержки, если бы я мог или безопасно[4117], или с почетом явиться в сенат[4118]. Но никто из людей с независимыми взглядами на положение государства не может находиться в безопасности при полнейшей безнаказанности для мечей, а с моим достоинством, видимо, несовместимо, чтобы я высказывал мнение о положении государства там, где вооруженные слышат меня и лучше и ближе, чем сенаторы.

2. По этой причине в частных делах ты не почувствуешь недостатка ни в услужливости, ни в рвении с моей стороны; даже в государственных, если мое участие будет необходимо в чем-либо, я никогда не оставлю твоего достоинства без поддержки, будь то даже с опасностью для себя. Но в том, что все-таки можно будет завершить несмотря на мое отсутствие, прошу тебя согласиться на то, чтобы я не упускал из виду и своей невредимости и достоинства.

DCCLXXXIX. Луцию Мунацию Планку, в провинцию Трансальпийскую Галлию

[Fam., X, 3]

Рим, конец сентября 44 г.

Цицерон шлет привет Планку.

1. Я повидал Фурния чрезвычайно охотно ради него самого и тем охотнее, что мне казалось, будто, слушая его, я слушаю тебя[4119]; ибо он представил мне и твою доблесть в военном деле, и справедливость в управлении провинцией, и благоразумие во всех отношениях и, кроме того, прибавил о твоей хорошо известной мне приятности в общении и дружеских отношениях и, кроме того, о чрезвычайной щедрости к нему. Все это было приятно мне; за последнее я даже благодарен.

2. У меня, Планк, дружеские отношения с вашим домом установились за некоторое время до твоего рождения, а приязнь к тебе — с твоего раннего детства; а с наступлением твоего зрелого возраста близкая дружба установилась как благодаря моему рвению, так и твоему суждению. По этим причинам я чрезвычайно способствую твоему достоинству, которое, как я нахожу, у нас с тобой должно быть общим. Своего наивысшего положения[4120] ты достиг, имея вождем доблесть, спутником — удачу, и добился этого юношей, несмотря на недоброжелательность многих, которых ты сломил умом и настойчивостью. Если ты теперь послушаешь меня, глубоко тебя любящего, не уступающего никому, кто мог бы быть тебе ближе давностью дружеских отношений, то приобретешь себе достоинство на оставшуюся часть жизни благодаря наилучшему положению в государстве.

3. Ты, конечно, знаешь (ведь от тебя ничто не могло укрыться), что было время, когда люди полагали, что ты чересчур покоряешься обстоятельствам[4121]; и я полагал бы это, если бы находил, что ты одобрял то, что ты терпел. Но так как я понимал, что ты чувствовал, я находил, что ты видел, что ты мог. Теперь положение иное. Суждение обо всем за тобой и притом свободное. Ты — избранный консул в цветущем возрасте, обладаешь необычайным красноречием, при величайшем недостатке таких мужей в государстве. Во имя бессмертных богов, отдайся этой заботе и помышлению, которые могут придать тебе наивысшее достоинство и славу. Но к славе есть один путь, особенно в настоящее время, когда государство истерзано в течение стольких лет, — в честном управлении государством.

4. Я счел нужным написать тебе это скорее под влиянием приязни, а не потому, чтобы я полагал, что ты нуждаешься в напоминаниях и наставлениях. Ведь я знал, что ты черпаешь это из тех же источников, из которых почерпнул я сам[4122]. Потому буду соблюдать меру. Теперь я только счел нужным намекнуть тебе, чтобы скорее высказать тебе свою приязнь, нежели показать проницательность. Между тем я буду ревностно и тщательно заботиться о том, что, по моему мнению, имеет отношение к твоему достоинству.

DCCXC. Гаю Кассию Лонгину, в южную Италию

[Fam., XII, 2]

Рим, конец сентября 44 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет Гаю Кассию.

1. Я чрезвычайно рад, что ты одобряешь мое мнение и речь[4123]; если бы возможно было чаще выступать с речью, восстановление свободы и государственного строя не составило бы никакого труда. Но безумный и падший человек[4124], еще более негодный человек, нежели тот, о котором ты сказал, что «убит величайший негодяй»[4125], стремится начать резню и обвиняет меня в том, что я был зачинщиком убийства Цезаря, только с той целью, чтобы возбудить против меня ветеранов. Этой опасности я не страшусь, только бы она соединила славу вашего поступка[4126] с похвалой мне.

Таким образом, ни Писону[4127], который напал на него первым, никем не будучи поддержан, ни мне, который сделал то же тридцатью днями спустя, ни Публию Сервилию[4128], который последовал моему примеру, нельзя безопасно приходить в сенат[4129]. Ведь гладиатор[4130] ищет резни и решил, что начнет ее с меня за двенадцать дней до октябрьских календ; к этому дню он пришел подготовленным, после того как он в течение многих дней размышлял в усадьбе Метелла[4131]. Но какое размышление было возможно среди распутства и пьянства? Поэтому, как я писал тебе ранее, всем показалось, что он, по своему обыкновению, изблевает, а не говорит[4132].

2. Итак, ты уверен, пишешь ты, что мой авторитет и красноречие могут принести некоторую пользу; кое-какую, применительно к столь великим несчастьям, они принесли. Ведь римский народ понимает, что есть трое консуляров[4133], которые, так как они придерживаются честных взглядов на положение государства и свободно высказались, не могут безопасно прийти в сенат. К тому же нет оснований ожидать что-либо сверх этого. Ведь твой родственник[4134] находит удовольствие в новых родственных узах[4135]. Поэтому он уже не относится с рвением к играм и готов лопнуть от бесконечных рукоплесканий твоему брату[4136]. Другого родственника[4137] смягчили новые записи Цезаря. Но это терпимо; невыносимо то, что находится человек, который считает, что его сын станет консулом в ваш год[4138], и по этой причине выставляет напоказ свое раболепие перед этим разбойником.

3. Ведь Луций Котта[4139], мой близкий, ввиду какого-то рокового отчаяния, как он говорит, реже приходит в сенат. Луцию Цезарю[4140], честнейшему и храбрейшему гражданину, мешает нездоровье. Сервий Сульпиций, обладающий и необычайным авторитетом и честнейшими взглядами, отсутствует[4141]. Что касается остальных, за исключением новоизбранных[4142], — прости меня, если я не считаю их консулярами.

Вот вершители государственных дел; число их было бы ничтожным даже при благополучии; каким ты считаешь его при крушении? Поэтому вся надежда на вас[4143]; если же вы именно для того и отсутствуете, чтобы быть в безопасности, то даже не на вас; но если вы замышляете кое-что достойное своей славы, то я хотел бы — пока я невредим. Если это не так, то все же государство благодаря вам в скором времени восстановит свое право.

Твоих родных я не оставляю без помощи. Обратятся ли они ко мне или не обратятся — все-таки в своем расположении и преданности я поручусь тебе. Будь здоров.

DCCXCI. Марку Туллию Тирону от Марка Туллия Цицерона сына

[Fam., XVI, 25]

Афины, сентябрь или октябрь 44 г.

Цицерон сын шлет большой привет Тирону.

Хотя ты воспользовался законным и удобным оправданием перерыва в твоих письмах, всё же прошу тебя не поступать так впредь. Ведь хотя я узнаю о положении государства на основании слухов и вестей, и отец, по своему расположению ко мне, всегда пишет мне, всё же письмо, написанное мне тобой о любой мелочи, всегда было приятнейшим. Поэтому, так как мне особенно не хватает твоих писем, свою обязанность писать мне избегай выполнять больше извинениями, чем непрерывностью переписки. Будь здоров.

DCCXCII. Гаю Кассию Лонгину, в южную Италию

[Fam., XII, 3]

Рим, начало октября 44 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет Гаю Кассию.

1. Твой друг[4144] с каждым днем усиливает свое неистовство. Прежде всего, на статуе[4145], которую он воздвиг на рострах, он сделал надпись: «Отцу за величайшие заслуги», так что вас признают не только убийцами, но уже отцеубийцами. Почему я говорю «вас признают»? Скорее — нас признают. Ведь тот неистовый[4146] говорит, что я был главарем в вашем прекраснейшем деянии. О, если бы я действительно был им! Он не причинял бы нам неприятностей[4147]. Но это ваше дело; так как оно позади, я хотел бы быть в состоянии дать вам какой-нибудь совет. Но я не нахожу, что следует делать даже мне самому. В самом деле, что может быть сделано против насилия без применения насилия?

2. Но весь их замысел состоит в том, чтобы преследовать за смерть Цезаря. Поэтому за пять дней до октябрьских нон, будучи выведен Каннуцием[4148] для произнесения речи на сходке, он[4149], правда, ушел с величайшим позором, однако сказал о спасителях отечества то, что следовало бы сказать о предателях. А обо мне — без колебания, что и вы сделали всё по моему совету, и Каннуций делает. Каково прочее, суди на основании того, что у твоего легата[4150] они отняли деньги на дорогу. Какие, по твоему мнению, они дают объяснения, поступая таким образом? — Что они[4151], несомненно, доставляются врагу. О несчастье! Господина мы не могли переносить; у товарища-раба[4152] мы в рабстве. И все-таки — правда, я более желаю, нежели надеюсь — даже теперь вся надежда на твою доблесть. Но где силы? Что касается остального, предпочитаю, чтобы ты говорил сам с собой, а не выслушивал мои слова. Будь здоров.

DCCXCIII. Квинту Корнифицию, в провинцию Старую Африку

[Fam., XII, 23]

Рим, середина октября 44 г.

Марк Туллий Цицерон шлет привет Корнифицию.

1. Всю обстановку твоего управления и состояния провинции мне объяснил Траторий[4153]. О, как много невыносимого везде! Но чем больше твое достоинство, тем менее следует переносить то, что с тобой случилось, и то, что ты терпеливо переносишь по величию и духа и ума, не должно быть тобой оставлено без отмщения, даже если из-за этого не следует скорбеть. Но об этом потом.

2. Акты[4154] о происходящем в Риме тебе, я наверное знаю, посылаются. Если бы я не думал этого, я сам написал бы и прежде всего — о попытке Цезаря Октавиана[4155]; насчет этого большинству кажется, что Антонием преступление вымышлено, чтобы посягнуть на имущество юноши; однако проницательные и честные мужи и верят, что это произошло, и одобряют. Что еще нужно? На него[4156] большая надежда. Полагают, что ради чести и славы он готов сделать всё. Антоний же, наш близкий[4157], понимает, что он столь ненавистен, что он, хотя и схватил убийц у себя в доме, не осмеливается разгласить о событии. За шесть дней до октябрьских ид он выехал в Брундисий навстречу четырем легионам из Македонии[4158], которые он думал склонить на свою сторону деньгами, привести под Рим и расставить у нас за спиной.

3. Вот тебе форма государственного строя, если только в лагере может существовать государственный строй; при этом я часто скорблю из-за твоей участи: по своему возрасту ты не мог вкусить и частицы здорового и невредимого государственного строя. Но раньше, по крайней мере, возможно было надеяться; теперь отнято даже это. В самом деле, какая тут надежда, если Антоний осмелится сказать на народной сходке, что Каннуций[4159] ищет для себя места среди тех, для кого не может быть места в государстве, пока он[4160] невредим?

4. Я, со своей стороны, переношу и это и все, что может случиться с человеком, так, что чувствую большую благодарность к философии, которая не только отвлекает меня от тревоги, но и вооружает против всяческих ударов судьбы, и я считаю, что тебе следует делать то же и не причислять к несчастьям ничего, в чем нет вины. Но ты это лучше.

Хотя я и всегда был хорошего мнения о нашем Тратории, но его необычайную верность, заботливость и благоразумие я особенно оценил в твоих делах. Береги здоровье. Приятнее этого ты для меня ничего не можешь сделать.

DCCXCIV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XV, 13, §§ 1—4]

Путеольская усадьба, 25 октября 44 г.

1. За семь дней до календ я получил от тебя два письма. Итак, отвечу сперва на первое. Я согласен с тобой в том, что мы не должны ни быть предводителями, ни замыкать шествия, но должны способствовать[4161]. Посылаю тебе речь[4162]. Спрятать ли ее, или распространить — твое дело решить. Но когда мы дождемся того дня, когда ты сочтешь нужным издать ее?

2. Не думаю, что перемирие[4163], о котором ты пишешь, возможно. Лучше отсутствие ответа[4164], к чему я и предполагаю прибегнуть. Ты пишешь, что два легиона прибыло в Брундисий; вы узнаете всё раньше. Итак, будешь писать, о чем бы ты ни услыхал.

3. Жду диалога Варрона; сочинение в духе Гераклида[4165] я уже одобряю, особенно раз оно доставляет тебе такое удовольствие; но я хотел бы знать, какого ты хочешь. Как я писал тебе ранее и довольно давно (ведь ты предпочитаешь так говорить), ты усиливаешь мое рвение к писанию (ведь тебе можно сказать правду). Ведь к своему суждению, которое было мне известно, ты присоединил авторитет Педуцея, действительно большой в моих глазах и особенно важный. Итак, постараюсь, чтобы ты не видел у меня недостаточного трудолюбия или тщательности. Веттиена и Фаберия[4166] я, как ты пишешь, ласкаю, Клодий[4167], я полагаю, далек от злого умысла; впрочем…, но сообразно с тем, что он совершит. Насчет сохранения свободы, сладостнее которой, во всяком случае, нет ничего, я согласен с тобой. Так Галлу Канинию[4168]? О негодный человек[4169]! Осторожен Марцелл! Я тоже, но все-таки не чрезвычайно осторожен.

4. На более длинное и первое письмо я ответил; что мне теперь ответить на более краткое и более свежее, как не то, что оно было сладостнейшим? Дела в Испании[4170] очень хороши, только бы мне увидеть невредимым Бальбилия, опору моей старости. Насчет Анниана[4171] — то же, ибо Виселлия относится ко мне с большим уважением, — но так водится у людей. О Бруте ты, по твоим словам, ничего не знаешь, но Сервилия говорит, что приехал Марк Скапций[4172] и он не в таком сопровождении[4173], к какому он привык; все-таки он тайно придет к ней, и я буду знать всё. Это я — тотчас[4174]. Тем временем, по ее же словам, прибыл раб Басса[4175] с известием, что александрийские легионы стоят наготове, Басса вызывают, Кассия ждут. Что еще нужно? Государство, по-видимому, восстановит свое право. Но не будем ничего наперед. Ты знаешь их[4176] испытанность в разбое и безумие.

DCCXCV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XV, 13, §§ 5—7]

Путеольская усадьба, 26—29 октября 44 г.

5. Честнейший муж Долабелла[4177] — впрочем, когда я писал за столом во время второй перемены[4178], я узнал, что он приехал в Байи, — все-таки написал мне из формийской усадьбы (это письмо я получил, выйдя из бани), что он сделал все возможное для перевода долга. Он обвиняет Веттиена (он, разумеется, увиливает, как ведающий монетой[4179]), но, по его словам, все дело на себя взял наш Сестий, тот подлинно честнейший муж и чрезвычайно расположенный ко мне. Но что, спрашиваю я, наконец, может сделать в этом деле Сестий, как не то же, что и любой из нас? Но если будет что-либо сверх ожидания, ты меня известишь. Если же, как я полагаю, дело потерянное, все-таки напишешь, и это не взволнует меня.

6. Я здесь философствую (в самом деле, что другое?), великолепно заканчиваю сочинение о должном[4180] и посвящаю его Цицерону. Ведь о чем другом отец напишет сыну? Затем другое. Что еще нужно? От этого пребывания вне дома останется труд. Думают, что Варрон приедет сегодня или завтра; я же тороплюсь в помпейскую усадьбу — не потому, чтобы что-либо было красивее этой местности, но там менее докучливы посетители. Но напиши, прошу, каково обвинение против Миртила (кару, слыхал я, он понес) и достаточно ли ясно, кем он подкуплен[4181].

7. Когда я это пишу, я полагаю, что тебе только что доставлена моя речь[4182]. О, как я боюсь твоего мнения! Впрочем, какое значение имеет для меня речь, которая распространится только в случае восстановления государственного строя? Каковы мои надежды на это, не осмеливаюсь писать.

DCCXCVI. От Децима Юния Брута Альбина Цицерону, в Италию

[Fam., XI, 4]

Цисальпийская Галлия, октябрь или начало ноября 44 г.

Избранный консулом император[4183] Децим Брут шлет привет Цицерону.

1. Если бы я сомневался в твоем расположении ко мне, я в длинном письме просил бы тебя защищать мое достоинство[4184]. Но положение, конечно, такое, в каком я убедился, — я являюсь предметом твоей заботы.

Я продвинулся с войском в область инальпийцев[4185] — не столько гоняясь за званием императора, сколько желая удовлетворить солдат и сделать их надежными для защиты нашего дела.

2. Этого я, мне кажется, достиг, ибо они изведали и мою щедрость и присутствие духа. Я вел войну с самыми воинственными из всех, взял много укреплений, много их опустошил. Сенату я послал письмо не без оснований. Поддержи меня своим мнением[4186]; делая это, ты в значительной мере окажешь услугу общему делу.

DCCXCVII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XVI, 8]

Путеольская усадьба, 2 ноября 44 г.

1. Когда я буду знать день своего прибытия, сообщу тебе. Я должен дождаться поклажи, которая прибывает из Анагнии, да и рабы больны. В календы вечером мне письмо от Октавиана; он замышляет большое дело; ветеранов, которые находятся в Касилине и Калации[4187], он склонил на свою сторону. Не удивительно: дает по пятисот денариев[4188]; думает объехать остальные поселения[4189]. Он имеет в виду именно, чтобы война с Антонием происходила под его водительством. Поэтому, предвижу я, через несколько дней у нас будут военные действия. Но за кем нам последовать? Прими во внимание имя, прими во внимание возраст[4190]. А от меня он требует, во-первых, тайной беседы со мной либо в Капуе, либо невдалеке от Капуи. Это — по-детски, если он считает, что это возможно тайно. Я объяснил в письме, что это и не нужно и не возможно.

2. Он прислал ко мне некоего волатеррца Цецину, своего близкого, который сообщил следующее: Антоний с легионом жаворонков[4191] движется к Риму, требует денег у муниципий, ведет легион под знаменами. Он спрашивал совета, направиться ли ему в Рим с тремя тысячами ветеранов или удерживать Капую и перерезать путь наступлению Антония, или выехать к трем македонским легионам[4192], которые совершают переход вдоль Верхнего моря; они, он надеется, на его стороне. Они отказались принять подарок[4193] от Антония, как этот[4194], по крайней мере, рассказывает, и осыпали его грубой бранью и покинули, когда он произносил перед ними речь. Что еще нужно? Он[4195] объявляет себя вождем и считает, что мы не должны отказывать ему в поддержке. Я, со своей стороны, посоветовал ему направиться в Рим. Ведь мне кажется, что на его стороне будет и жалкая городская чернь и, если он внушит доверие, даже честные мужи. О Брут, где ты? Какой удобный случай ты теряешь[4196]! Этого я, действительно, не предсказывал, но думал, что что-либо в этом роде произойдет. Теперь я спрашиваю твоего совета: приезжать ли мне в Рим или остаться здесь, или бежать в Арпин (в этом месте — безопасно)? В Рим, чтобы не обратили внимания на мое отсутствие, если будет видно, что кое-что произошло[4197]. Итак, разъясни это. Никогда не был я в более безвыходном положении.

DCCXCVIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XVI, 9]

Путеольская усадьба, 4 ноября 44 г.

Два письма в один день мне от Октавиана — теперь уже о том, чтобы я немедленно прибыл в Рим: он хочет действовать через сенат. Я ему — что сенат не может собраться до январских календ; это я, действительно, думаю; но он добавляет «по твоему совету». Что еще? Он настаивает, я же отговариваюсь. Не доверяю возрасту[4198]; не знаю, с какими намерениями. Ничего не хочу без твоего Пансы. Опасаюсь, что Антоний силен, и не хочется уезжать от моря, и боюсь каких-либо подвигов в мое отсутствие. Правда, Варрону замысел мальчика не нравится; мне наоборот. Если у него есть надежные войска, он может иметь на своей стороне Брута[4199], а дело он ведет открыто. Он делит на центурии в Капуе, выплачивает жалование. Вот-вот, вижу я, будет война. Ответь на это. Удивляюсь, что мой письмоносец выехал в календы из Рима без твоего письма.

DCCXCIX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XVI, 11]

Путеольская усадьба, 5 ноября 44 г.

1. В ноны я получил от тебя два письма, одно из которых ты отправил в календы, другое — накануне. Итак, сначала на более раннее. Радуюсь, что ты одобряешь мой труд[4200], из которого ты выбрал самые цветки. Они мне показались более пышными благодаря твоей оценке; ведь я страшился твоего знаменитого красненького карандашика[4201]. Что касается Сикки, это так, как ты пишешь: я насилу удержался от упоминания о той страсти[4202]. Поэтому коснусь этого без какого-либо осуждения Сикки или Септимии, только чтобы дети детей[4203] знали, что он[4204] без Луцилиева фалла[4205] имел детей от дочери Гая Фадия[4206]. О, если бы я дождался дня, когда эта речь[4207] распространится так свободно, что проникнет даже в дом Сикки! Но «нужно то время, которое было при тех тресвирах»[4208]. Пусть умру я, если не остроумно! Ты же прочтешь Сексту[4209] и напишешь мне о его суждении. «Один стоит для меня десяти тысяч»[4210]. Остерегайся вмешательства Калена и Кальвены[4211].

2. Ты опасаешься показаться мне болтуном; кто в меньшей степени — мне, которому, как Аристофану ямб Архилоха[4212], так твое длиннейшее письмо кажется также наилучшим. Что касается твоего совета мне, то если бы даже ты и порицал, я не только легко терпел бы это, но даже радовался бы, так как в порицании содержится благоразумие и доброжелательность. Поэтому я охотно исправлю то, что ты заметил, — «по тому же праву, по какому и имущество Рубрия», вместо «по какому и Сципиона»[4213], — и сниму верхушку с похвал Долабелле. Однако в этом месте, как мне кажется, есть прекрасная ирония: я говорю, что он трижды был в строю против граждан[4214]. Предпочитаю также твое: «самое недостойное — это, что он жив», а не «что недостойнее?»[4215].

3. Твое одобрение «Пеплографии»[4216] Варрона не огорчает меня; я до сего времени не взял у него того сочинения в духе Гераклида[4217]. Советуя мне писать, ты поступаешь по-дружески, но знай — я занят только этим. Твоя простуда огорчает меня; прошу, приложи обычную заботливость. Радуюсь, что тебе приносит пользу «О, Тит…»[4218]. Анагнийцы — это таксиарх Мустела и Лакон, который выпивает больше всех[4219]. Книгу, которую ты просишь[4220], я отделаю и пришлю.

4. Вот ответ на второе письмо. «О должном»[4221], насколько это относится к Панетию[4222], я закончил в двух книгах. У него три; но разделив вначале вопрос о долге на три рода исследования — один, когда мы обсуждаем, почетно ли или позорно; второй, — полезно ли или бесполезно; третий, — как следует рассудить (таков случай с Регулом), когда, как кажется, между собой борются два положения: возвратиться — почетно, остаться — полезно, — два первых он разобрал прекрасно; насчет третьего он обещает впоследствии, но ничего не написал. Это положение разобрал Посидоний[4223].

Я и затребовал его книгу и написал Афинодору Кальву[4224], чтобы он прислал мне главное, — этого я жду. Пожалуйста, напомни ему и попроси — возможно скорее. У него говорится о должном сообразно с обстоятельствами. Ты спрашиваешь о названии; не сомневаюсь, что «должное» — это «обязанность», разве только ты предложишь что-нибудь другое; но название «Об обязанностях» полнее. Посвящаю я сыну Цицерону; это не показалось мне неуместным.

5. Насчет Миртила ясно[4225]. О, как ты их всегда!.. Так ли? Против Децима Брута? Боги их!..

6. Как я писал, я не удалялся в помпейскую усадьбу, во-первых, из-за погоды, отвратительнее которой нет ничего; затем, — от Октавиана каждый день письмо, чтобы я взялся за дело, прибыл в Капую, вторично спас государство[4226], в Рим, во всяком случае, — немедленно.

Вызов стыдились отвергнуть, равно и принять ужасались[4227].

Однако он действовал и действует очень решительно. В Рим он прибудет с большим отрядом; но он совсем мальчик: считает, что сенат соберется немедленно. Кто придет? Если придут, то кто, при неопределенности положения, заденет Антония? В январские календы[4228] он, пожалуй, будет оплотом, или же сразятся ранее. К мальчику муниципии удивительно расположены. Ведь он, совершая поездку в Самний, побывал в Калах, останавливался в Теане; удивительная встреча и поощрение. Ты бы это подумал. Поэтому в Рим я скорее, нежели решил. Как только приму решение, напишу.

7. Хотя я еще не читал договоров[4229] (ведь Эрот не приезжал), всё же, пожалуйста, заверши дело в канун ид. Мне будет удобнее послать письмо в Катину, Тавромений, Сиракузы, если переводчик Валерий сообщит мне имена влиятельных людей. Ведь одни — в одно время, другие в другое[4230], а мои близкие почти вымерли. Я все-таки написал официально, на случай, если бы Валерий захотел к ним прибегнуть; или пусть он сообщит мне имена.

8. Что касается Лепидовых празднеств[4231], то Бальб сказал мне, что они продлятся до дня за два дня до календ. Буду ждать твоего письма и рассчитываю узнать о дельце Торквата. Посылаю тебе письмо Квинта, чтобы ты знал, как сильно он любит того, кто, к его огорчению, менее любим тобой[4232]. Я хочу, чтобы ты от моего имени поцеловал Аттику, так как она — что у детей самое лучшее — веселенькая[4233].

DCCC. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XVI, 12]

Путеольская усадьба, 6 ноября 44 г.

Посылаю тебе копию письма Оппия, так как оно очень любезно. Насчет Оцеллы, пока ты мешкаешь и ничего мне не отвечаешь, я принял решение самостоятельно и потому думаю быть в Риме в канун ид. Мне показалось более удобным находиться там у вас без нужды, когда это не необходимо, нежели не присутствовать, если будет нужно, и в то же время я боялся оказаться отрезанным. Ведь он[4234] уже может подходить. Впрочем, слухи различные, и их много; я хотел бы, чтобы они были верными; однако — ничего определенного. Что бы ни было, мне было бы лучше быть с тобой, нежели тревожиться и за тебя и за себя, находясь вдали от тебя. Но что я скажу тебе? Сохраним спокойствие. Что касается сочинения Варрона в духе Гераклида[4235], то вещь остроумна. Мне, по крайней мере, ничто не доставило такого удовольствия. Но об этом и о другом, более важном, — при встрече.

DCCCI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XVI, 10]

Синуесская усадьба, 8 ноября 44 г.

1. За шесть дней до ид я приехал в свою синуесскую усадьбу. В тот же день повсюду говорили, что Антоний остановится в Касилине. Поэтому я переменил решение; ведь я решил прямо по Аппиевой в Рим. Он легко настиг бы меня; ведь он, говорят, отличается Цезаревой быстротой. Поэтому я повернул от Минтурн в сторону Арпина. Я решил за четыре дня до ид остановиться в Аквине или в аркской усадьбе.

2. Теперь, мой Аттик, направь весь свой ум на следующий вопрос, — дело ведь важное; есть три возможности: оставаться ли мне в Арпине или переехать ближе, или прибыть в Рим? Поступлю, как ты найдешь нужным. Но — возможно скорее. С нетерпением жду твоего письма. Утром, за пять дней до ид, в синуесской усадьбе.

DCCCII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XVI, 13a]

Аквин, 10 ноября 44 г.

1. О удивительный случай! Когда я за четыре дня до ид до рассвета двинулся в путь из синуесской усадьбы и на рассвете прибыл к Тиренскому мосту, который находится в Минтурнах, где дорога поворачивает на Арпин, навстречу мне письмоносец, который застал меня обдумывающим дальнее плавание[4236]. А я тотчас: «Прошу, — говорю, — нет ли чего-нибудь от Аттика?» Я еще не мог читать; ведь я отпустил факельщиков, и еще недостаточно рассвело. Когда же стало рассветать, я из двух твоих писем сперва начал читать написанное первым; оно, право, самое изящное из всех. Да не буду я невредим, если пишу иначе, чем чувствую. Я не читал ничего более любезного. Итак, приеду, куда ты зовешь, только бы с твоей помощью. Но ничто не казалось мне сначала столь неподходящим для Диониса[4237], как этот твой ответ на то письмо, в котором я просил у тебя совета.

2. Вот твое другое, в котором ты советуешь мимо открытого ветрам Миманта, на остров Псиру, то есть оставляя по левую руку Аппиеву дорогу[4238]. Поэтому я остановился в тот день в Аквине. Длинноват путь и дорога плоха. Отправляю это письмо, выезжая оттуда на другой день утром.

DCCCIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XVI, 13b]

Арпинская усадьба, 11 ноября 44 г.

1. …[4239] и в самом деле, письмо Эрота заставило меня отпустить его совсем вопреки моему желанию. Тирон расскажет тебе об этом деле; ты же увидишь, что делать. Кроме того, пожалуйста, пиши мне почаще, могу ли я переехать ближе (ведь я предпочитаю быть в тускульской усадьбе или где-нибудь в подгородной), или же ты считаешь, что мне следует уехать даже дальше. У тебя ведь каждый день будет, кому дать письмо.

2. Кроме того, ты спрашиваешь, что тебе, по моему мнению, следует делать; мне трудно сказать, раз я отсутствую. Все-таки, если они[4240] одинаково сильны, следует бездействовать; если это не так, то события распространятся шире и даже дойдут до нас; тогда решим сообща.

DCCCIV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XVI, 13c]

Арпинская усадьба, 11 ноября 44 г.

1. Жадно жду твоего совета. Боюсь, что отсутствую, когда для меня почетнее присутствовать. Прибыть опрометчиво не решаюсь. О передвижении Антония я слыхал кое-что иное, а не то, о чем я писал тебе. Итак, пожалуйста, выясни всё и пришли мне верные сведения.

2. Что мне сказать тебе насчет остального? Горю рвением к истории; ведь твое поощрение чрезвычайно действует на меня. Но это не может ни начаться, ни осуществиться без твоей помощи. Итак, мы обсудим это при встрече. В настоящее время напиши мне, пожалуйста, при каких консулах Гай Фанний, сын Марка, был народным трибуном. Мне кажется, я слыхал, что при цензорах Публии Африканском и Луции Муммии[4241]. Итак, я хочу знать это. Сообщай мне о происходящих переменах все надежное, ясное. За два дня до ид, из арпинской усадьбы.

DCCCV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XVI, 14]

Арпинская усадьба, середина ноября 44 г.

1. Мне совершенно не о чем было писать, ведь когда я был в Путеолах, каждый день что-нибудь новое насчет Октавиана, также много ложного насчет Антония. Но по поводу того, что ты написал (ведь за два дня до ид я получил от тебя три письма), я вполне согласен с тобой: если Октавиан очень силен, то указы тирана[4242] будут одобрены гораздо тверже, нежели в храме Земли[4243], и это будет направлено против Брута. Но если его победят, то ты предвидишь, что Антоний будет невыносим, так что ты не знаешь, кого тебе желать.

2. Что за негодный человек письмоносец Сестия! Сказал, что будет в Риме на другой день после отъезда из Путеол. Ты советуешь мне — шаг за шагом[4244]; соглашаюсь, хотя я и полагал иначе. И на меня не действует ни Филипп, ни Марцелл; ведь их положение иное[4245], и если это не так, то все-таки кажется. Но у этого молодого человека[4246], хотя и достаточно присутствия духа, мало авторитета. Все-таки обдумай: если для меня, быть может, допустимо[4247] пребывание в тускульской усадьбе, не лучше ли это? Я буду там с большей охотой; ведь я буду знать всё. Или здесь, когда прибудет Антоний?

3. Но — чтобы одно следовало из другого — для меня нет сомнения, что то, что греки называют должным, мы — обязанностью. Но почему ты сомневаешься в том, что это прекрасно подходит также к государственным делам? Разве мы не говорим: «обязанность консулов», «обязанность сената», «обязанность императора»? Прекрасно подходит, или же дай лучшее. О сыне Непота ты сообщаешь дурное[4248]; клянусь, я очень взволнован и огорчен. Я совсем не знал, что у него был такой мальчик. Я потерял Каниния, человека — насколько это касалось меня — не неблагодарного[4249]. Напоминать Афинодору у тебя нет никаких оснований; ведь он прислал достаточно хорошие записки[4250]. Против простуды, прошу, помоги себе всеми мерами. Правнук твоего деда пишет внуку моего отца[4251], что после тех нон, в которые я совершил великое[4252], он освободит храм Опс и сделает это всенародно[4253]. Итак, ты будешь наблюдать и писать. Жду суждения Секста[4254].

DCCCVI. Марку Туллию Тирону, в Рим

[Fam., XVI, 24]

Арпинская усадьба, середина ноября 44 г.

Туллий шлет большой привет Тирону.

1. Хотя я и послал утром Гарпала[4255], всё же, так как у меня было кому с уверенностью дать письмо, я, хотя ничего нового и не было, захотел еще раз написать тебе об одном и том же — не потому, чтобы я не доверял твоей заботливости, но меня волновала важность дела. Для меня, как гласит греческая пословица, носом и кормой[4256] твоей отправки было, чтобы ты уладил мои расчеты. Оффиллия[4257] и Аврелия[4258] следует удовлетворить во всяком случае; у Фламмы, если не можешь всего, вырви, пожалуйста, некоторую часть, и прежде всего пусть уплата будет обеспечена к январским календам. Насчет перевода долга[4259] ты закончишь; насчет уплаты наличными позаботишься. О домашних делах достаточно.

2. О государственных делах — мне всё надежное: что Октавий[4260], что Антоний, каково мнение людей, что, по-твоему, произойдет? Я едва сдерживаюсь, чтобы не примчаться. Но стою[4261]; жду твоего письма. Знай — Бальб был в Аквине тогда, когда тебе было сказано, а Гирций — на другой день. Думаю, и тот и другой — на воды; но «что они совершили»[4262]. Постарайся, чтобы управители Долабеллы получили напоминание[4263]. Потребуешь уплаты и от Папии[4264]. Будь здоров.

DCCCVII. От Луция Мунация Планка Цицерону, в Италию

[Fam., X, 4]

Трансальпийская Галлия, конец ноября 44 г.

1. Мне были очень приятны твои письма[4265], написанные тобой, как я заметил, на основании сказанного Фурнием[4266]. Я же, в качестве оправдания за прошедшее время, выставляю слухи, что ты уезжал и мне стало известно о твоем возвращении[4267] только незадолго до того, как я узнал об этом из твоего письма. Ведь я, мне кажется, не могу пренебречь ни одной, даже малейшей обязанностью по отношению к тебе, не совершив величайшего проступка; к соблюдению их у меня очень много оснований — и твои дружеские отношения с моим отцом, и мое уважение к тебе с детства, и твоя взаимная приязнь ко мне.

2. Поэтому, мой Цицерон, — мой и твой возраст допускают это — будь уверен в том, что в уважении к одному тебе я для себя усмотрел святость отношения к отцу. Следовательно, все твои советы кажутся мне преисполненными необычайного благоразумия в такой же степени, как и искренности, которую я измеряю на основании своего сознания. Поэтому, если бы я держался иных взглядов, то твои уговоры, во всяком случае, могли бы меня побудить следовать тому, что ты считаешь наилучшим. Но что теперь могло бы увлечь меня в другую сторону[4268]? Хотя ты, по своей любви и доброте, слишком высоко оценил все хорошее, что только есть во мне, либо уделенное мне благодеянием судьбы, либо приобретенное моим трудом все же оно, даже по признанию злейшего недруга, столь велико, что, видимо, не нуждается ни в чем, кроме доброго имени[4269].

3. Поэтому будь уверен в следующем: насколько смогу достигнуть своими силами, предвидеть своим умом, убедить своим авторитетом, всё это всегда будет в распоряжении государства. Мне хорошо известен твой образ мыслей, и если бы у меня была возможность, для меня, по крайней мере, желательная, быть вместе с тобой, я никогда не отступал бы от твоих советов и не допущу теперь, чтобы ты мог справедливо порицать какой-либо мой поступок.

4. Я в ожидании известий обо всем, что происходит в ближней Галлии, что произойдет в Риме в январе месяце[4270]. Между тем я здесь испытываю величайшую тревогу и беспокойство, как бы здешние племена, воспользовавшись порочностью врага, не сочли наши несчастья удобным для себя случаем. Если у меня в этом будет успех, как я того заслуживаю, то я, во всяком случае, удовлетворю и тебя, которого больше всего хочу удовлетворить, и всех честных мужей. Береги здоровье и относись ко мне с взаимной приязнью.

DCCCVIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

[Att., XVI, 15]

Арпинская усадьба, до 9 декабря 44 г.

1. Не думай, что я по лености не пишу собственноручно; но, клянусь, — по лености: ведь я не могу сказать ничего другого; однако и в твоих письмах я, мне кажется, узнаю руку Алексида. Но перехожу к делу.

Если бы Долабелла не обошелся со мной бесчестнейшим образом, я, пожалуй, сомневался бы, быть ли мне более снисходительным или требовать на строго правовых основаниях[4271]. Но теперь я даже радуюсь, что мне представился случай, когда и сам он и все остальные почувствуют, что я отдалился от него, и я открыто показываю, что стараюсь его ненавидеть и ради себя и ради государства, так как он, начав под моим влиянием защищать последнее, не только покинул его, подкупленный деньгами[4272], но даже — насколько это зависело от него — ниспроверг.

2. Но ты спрашиваешь, как я решаю действовать, когда придет срок; во-первых, мне хотелось бы так, чтобы для меня не было неуместным находиться в Риме; в этом отношении, как и в прочих, я поступлю, как ты найдешь нужным. Но насчет главного я хочу действительно настойчивых и суровых мер. Хотя предъявление требований к поручителям, по-видимому, сопряжено с некоторым срамом, все-таки, пожалуйста, обдумай, каково это. Ведь мы можем, для предъявления требований к поручителям, вызвать в суд управителей, и ведь они не начнут тяжбы путем вызова свидетелей; этот шаг, как мне хорошо известно, освобождает поручителей от ответственности. Но и для него, полагаю, позорно, если по тому обязательству, по которому он должен при наличии поручительства, его управители не платят, и моему достоинству пристало, чтобы я добивался своего права без крайнего унижения для него. Напиши, пожалуйста, каково твое мнение об этом; не сомневаюсь, что ты устроишь все это мягче.

3. Возвращаюсь к положению государства. Клянусь, ты часто многое высказываешь с государственной точки зрения проницательно, но нет ничего проницательнее этого письма: «Ведь хотя этот мальчик[4273] и силен и в настоящее время прекрасно обуздывает Антония, всё же мы должны ждать исхода». Но какая речь на народной сходке[4274]! Ведь она прислана мне. Он клянется — да будет ему возможно достигнуть почестей отца — и одновременно протягивает правую руку к статуе[4275]. Не рассчитывай на спасение под началом вот этого. Но, как ты пишешь, самым надежным мерилом будет, вижу я, трибунат нашего Каски[4276]; как раз о нем я сказал самому Оппию, когда он уговаривал меня полностью присоединиться к юноше[4277], и ко всему делу, и к отряду ветеранов, что я никак не могу сделать это, если для меня не будет несомненным, что он не только не станет недругом тираноубийцам, но даже станет их другом. Когда тот сказал, что так и будет, «Зачем мы торопимся в таком случае, — говорю, — ведь до январских календ[4278] мое содействие вовсе не нужно ему; мы не поймем его намерения до декабрьских ид на примере Каски». Он вполне согласился со мной. Итак, об этом достаточно. Остается еще добавить, что ты ежедневно будешь располагать письмоносцами, и, думаю, у тебя также ежедневно будет о чем писать.

Посылаю тебе копию письма Лепты, на основании которого мне кажется, что тот начальничек сброшен с высоты[4279]. Но ты, когда будешь читать, сам оценишь.

4. Уже запечатав письмо, я получил письма от тебя и от Секста[4280]. Ничего приятнее письма Секста, ничего любезнее. Ведь твое было кратким, предыдущее — очень подробным. Ты и благоразумно и по-дружески советуешь мне быть именно в этой местности, пока мы не узнаем, чем кончится начавшееся движение.

5. Но меня, мой Аттик, именно в настоящее время не очень волнуют государственные дела, — не потому, чтобы мне что-либо было или должно было быть дороже, но в безнадежном положении даже Гиппократ запрещает применять лекарство. Поэтому — долой это! Меня волнует имущество; говорю «имущество»; нет — доброе имя. Ведь хотя остатки столь велики, до сего времени не собрано даже для уплаты Теренции[4281]. Я говорю «Теренции»; ты знаешь, что я уже давно решил уплатить 25 000 сестерциев по долгу Монтана[4282]; Цицерон попросил самым застенчивым образом, чтобы за его счет. Я очень щедро, как и ты нашел нужным, обещал и велел Эроту отложить эти деньги. Он не только не сделал этого, но Аврелий[4283] был вынужден сделать новый заем с вымогательским ростом. Ведь насчет долга Теренции Тирон написал мне, что, по твоим словам, деньги поступят от Долабеллы. Он, я уверен, плохо понял, если вообще возможно плохо понимать, скорее всего — ничего не понял. Ведь ты написал мне об ответе Кокцея[4284] и почти в тех же словах Эрот.

6. Итак, мне следует прибыть, хотя бы даже в самое пламя; ведь пасть как частный человек позорнее[4285], чем как государственный деятель. Поэтому о прочем, о чем ты написал мне любезнейшим образом, я в душевной тревоге не мог ответить тебе, как я привык. Участвуй в моем избавлении от этой заботы, в которую я погружен. Но каким образом — мне, правда, приходит на ум, но не могу решить ничего определенного, пока не увижу тебя. Однако почему для меня быть там у вас[4286] менее безопасно, нежели для Марцелла? Но дело не в этом, и не это меня заботит больше всего. Что заботит, ты видишь. Итак, приезжаю.

DCCCIX. Марку Туллию Тирону от Квинта Туллия Цицерона

[Fam., XVI, 26]

Рим (?), осень (?) 44 г.

Квинт Цицерон шлет большой привет своему Тирону.

1. Я тебя побил и побранил хотя бы мысленно за то, что мне уже доставлена вторая связка без твоего письма. Ты не можешь избегнуть кары за этот проступок, защищая себя сам; следует привлечь Марка[4287], и постарайся, чтобы он речью, готовившейся долго и в течение многих ночей[4288], мог доказать, что ты не провинился.

2. Прямо прошу тебя — как некогда, помню, делала наша мать, которая запечатывала даже пустые бутыли, чтобы не говорили, что некоторые были пусты, тогда как они были осушены тайком, так и ты, даже если тебе нечего будет писать, все-таки пиши, чтобы не показалось, будто ты искал предлога для праздности. Ведь в твоих письмах я получаю известия и всегда достоверные и очень приятные. Люби меня и будь здоров.

DCCCX. Дециму Юнию Бруту Альбину, в провинцию Цисальпийскую Галлию

[Fam., XI, 5]

Рим, вскоре после 9 декабря (11 декабря?) 44 г.

Марк Цицерон шлет привет избранному консулом императору[4289] Бруту.

1. В то время как наш близкий друг Луп[4290], прибыв от тебя, оставался в течение нескольких дней в Риме, я находился в той местности, где я, как я полагал, был в наибольшей безопасности[4291]. От этого и произошло, что Луп возвращается к тебе без моего письма, хотя он все-таки позаботился о доставке твоего[4292] мне. В Рим я прибыл за четыре дня до декабрьских ид, и первым делом для меня было немедленно повидать Пансу, от которого узнал о тебе то, чего я больше всего хотел[4293]. Поэтому в советах ты не нуждаешься, раз ты не нуждался в советчике даже в том величайшем на памяти людей деле, которое было тобой совершено[4294].

2. Всё же, по-видимому, следует кратко отметить одно: римский народ ждет от тебя всего и возлагает на тебя всю надежду на восстановление свободы в будущем. Если ты будешь помнить днем и ночью (что, я уверен, ты и делаешь), какое великое деяние ты совершил, то ты, конечно, не забудешь, какие великие тебе и теперь следует совершить. Ведь если провинцию захватит тот, кому я всегда был другом, пока я не понял, что он не только открыто, но охотно ведет войну против государства[4295], то, вижу я, на спасение не остается никакой надежды.

3. Поэтому заклинаю тебя теми же мольбами, какими заклинают сенат и римский народ, — навсегда освободить государство от господства царей[4296], чтобы конец соответствовал началу[4297] . Твоя это задача, твой удел; государство или, вернее, все племена не только ждут этого от тебя, но даже требуют. Впрочем, так как ты, как я написал выше, не нуждаешься в советах, я не буду в этом многословен; сделаю то, что составляет мой долг, — обещать тебе все мои услуги, рвение, заботы, помыслы, которые будут иметь значение для хвалы тебе и славы. Поэтому, пожалуйста, будь уверен в том, что я и ради государства, которое мне дороже жизни, и потому, что я сам предан тебе и хотел бы возвеличить твое достоинство, ни в чем не оставлю без поддержки твои честнейшие замыслы, высокое положение, славу.

DCCCXI. Луцию Мунацию Планку, в провинцию Трансальпийскую Галлию

[Fam., X, 5]

Рим, середина декабря 44 г.

Цицерон Планку привет.

1. Я получил от тебя два письма, повторяющее одно другое[4298], что само по себе было для меня доказательством твоей заботливости. Ведь я понял, что ты беспокоишься о доставке мне твоих с нетерпением ожидаемых писем. Я получил от них двойное наслаждение, и мне трудно дать сравнительную оценку — любовь ли твою ко мне следует мне ценить выше или отношение к государству? Вообще любовь к отечеству, по крайней мере, по моему суждению, превыше всего; но приязнь и союз, основанный на расположении, во всяком случае, обладают большой привлекательностью. Поэтому твое упоминание о дружеских отношениях с твоим отцом и о той доброжелательности, с какой ты относился ко мне с детства, и о прочем, в том же смысле — доставили мне невероятную радость.

2. Опять-таки твое заявление о твоем настоящем и будущем отношении к государству было чрезвычайно приятно мне, и эта радость была тем большей, что она присоединялась к упомянутому выше. Поэтому я не только советую тебе, мой Планк, но даже прямо молю (я сделал это в тех письмах, на которые ты самым благожелательным образом ответил[4299]) — направь на государственные дела весь свой ум и все стремления. Ничто не может принести тебе большую пользу и славу, и из всех дел человека самое прекрасное и превосходное — это оказать государству важную услугу.

3. Ведь до сего времени — твоя необычайная доброта и мудрость позволяют мне свободно высказать, что я думаю, ты, с помощью судьбы, по-видимому, совершил величайшее дело; хотя ты и не мог бы сделать этого без доблести, всё же то, чего ты достиг, большею частью приписывается судьбе и обстоятельствам[4300]. При настоящих же труднейших обстоятельствах всякая оказанная тобой государству помощь будет всецело твоим собственным делом. Ненависть к Антонию со стороны всех граждан, за исключением разбойников, невероятна. Большая надежда на тебя, а на твое войско — большие ожидания. Во имя богов, не упускай случая снискать благодарность и славу. Советую тебе так, как сыну; желаю тебе успеха так, как себе; уговариваю тебя так, как уговаривают и ради отечества и лучшего друга.

DCCCXII. Дециму Юнию Бруту Альбину, в провинцию Цисальпийскую Галлию

[Fam., XI, 7]

Рим, 19 декабря 44 г.

Марк Цицерон шлет привет избранному консулом императору Дециму Бруту.

1. После того как Луп повидался у меня в доме со мной, и с Либоном[4301], и с твоим родственником Сервием[4302], ты, полагаю, узнал от Марка Сея[4303], который присутствовал при нашей беседе, каково было мое мнение. Хотя Грецей и тотчас последовал за Сеем, ты все-таки сможешь узнать остальное от Грецея[4304].

2. Но главное — это следующее, что я просил бы тебя внимательнейше выслушать и помнить: в деле сохранения свободы и благополучия римского народа не рассчитывай на авторитет сената, который еще не свободен, и не осуждай своего поступка (ведь ты отнюдь не по всеобщему решению освободил государство, благодаря чему то дело[4305] стало и важнее и славнее) и не считай, что юноша или, скорее, мальчик Цезарь[4306] поступил необдуманно, раз он взял на себя столь важное государственное дело[4307] по личному решению[4308]; наконец, не считай, что деревенские люди[4309], но храбрейшие мужи и честнейшие граждане были безумны — во-первых, солдаты-ветераны, твои соратники; затем Марсов легион[4310], четвертый легион, которые признали своего консула[4311] врагом и предоставили себя для защиты блага государства. Желание сената должно принимать за авторитет, когда авторитет подавляется страхом.

3. Наконец, ты уже дважды делал выбор, так что ты лишен свободы действий, — первый раз в мартовские иды, затем недавно, набрав новое войско и силы[4312]. Поэтому ты должен быть так подготовлен, так воодушевлен ко всему, чтобы не только действовать по приказанию, но чтобы совершить то, что все будут прославлять с необычайным восхищением.

DCCCXIII. Дециму Юнию Бруту Альбину, в провинцию Цисальпийскую Галлию

[Fam., XI, 6]

Рим, вечером 20 декабря 44 г.

Марк Цицерон шлет привет избранному консулом императору Дециму Бруту.

1. После того как наш Луп[4313] приехал в Рим на шестой день по выезде из Мутины[4314], он на другой день утром встретился со мной; он самым тщательным образом изложил мне твои указания и вручил письмо[4315]. Ты препоручаешь мне свое достоинство; полагаю, что ты в то же время препоручаешь мне мое достоинство, которое мне, клянусь, не более дорого, чем твое. Поэтому ты сделаешь очень приятное мне, если будешь считать несомненным, что я ни своим советом, ни рвением ни в каком отношении не оставлю без поддержки твою славу.

2. Когда народные трибуны объявили, чтобы сенат собрался за двенадцать дней до январских календ[4316], и намеревались доложить об охране для новоизбранных консулов, я, хотя и решил не являться в сенат до январских календ, все-таки, так как в этот самый день был представлен твой эдикт[4317], счел преступлением, чтобы на заседании сената умолчали о твоих божественных заслугах перед государством (это произошло бы, если бы я не пришел), или даже если бы о тебе что-либо с почетом было сказано — чтобы я не присутствовал.

3. Поэтому я рано пришел в сенат. Когда это было замечено, сенаторы собрались в полном составе[4318]. Что я предложил в сенате насчет тебя[4319], что я сказал на многолюднейшей народной сходке[4320], — предпочитаю, чтобы ты узнал из писем других. В одном, пожалуйста, будь уверен: все, что будет относиться к возвеличению твоего достоинства, которое, само по себе — высочайшее, я всегда буду брать на себя и защищать с чрезвычайным рвением; хотя я и понимаю, что я буду делать это вместе с многими, все-таки буду стремиться к первенству в этом.

DCCCXIV. Квинту Корнифицию, в провинцию Старую Африку

[Fam., XII, 22]

Рим, после 20 декабря 44 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет Корнифицию.

1. Мы здесь ведем войну с гладиатором[4321], самым последним негодяем — нашим коллегой Антонием[4322], но при неравных условиях: против оружия словами. А он и о тебе говорит на сходках[4323], но не безнаказанно; ведь он почувствует, каких людей он задел. Но тебе, полагаю я, обо всем происшедшем пишут другие; от меня ты должен узнавать будущее, предугадать которое не трудно.

2. Все уничтожено, и у честных нет вождя, а наши тираноубийцы среди далеких племен[4324]. Панса и придерживается честных взглядов и высказывается смело[4325]; наш Гирций выздоравливает несколько медленно. Что будет, совсем не знаю. Все-таки надежда одна — что римский народ когда-нибудь будет подобен предкам. Я, во всяком случае, не оставлю государства без поддержки и, что бы ни случилось, в чем я не буду повинен, перенесу стойко. Одно, конечно, — доколе смогу, буду оберегать твое доброе имя и достоинство.

3. За двенадцать дней до январских календ сенат в полном составе согласился со мной как по поводу прочих важных и необходимых дел, так и по поводу сохранения провинций теми, кто ведает ими, и передачи их только преемникам, назначенным на основании постановления сената[4326]. Я предложил это как ради государства, так, клянусь, ради сохранения твоего достоинства. Поэтому во имя нашей приязни прошу тебя, во имя государства советую — не допускать, чтобы кто-либо обладал в твоей провинции какой-либо судебной властью[4327], и во всем сообразоваться с достоинством, выше которого ничто не может быть.

4. Буду говорить с тобой откровенно, как того требуют наши дружеские отношения: если бы ты послушался моего письма, то в случае с Семпронием[4328] ты снискал бы величайшую похвалу у всех; но это и прошло и менее значительно. Следующее — важное дело; постарайся удержать провинцию во власти государства. Я написал бы больше, если бы твои не торопились. Поэтому, пожалуйста, извинись за меня перед нашим Хериппом[4329].

DCCCXV. Марку Туллию Тирону от Квинта Туллия Цицерона

[Fam., XVI, 27]

Рим, конец декабря 44 г.

Квинт Цицерон шлет большой привет своему Тирону.

1. Ты хорошенько высек меня за праздность своим письмом; ведь то, что брат написал более мягко, разумеется, из скромности и в спешке, ты написал мне без угодливости, как оно было, — и главным образом об избранных консулах: хорошо знаю, что они преисполнены сластолюбия и вялости, свойственных крайне изнеженным душам[4330]; если они не отойдут от кормила, предвижу величайшую опасность вследствие всеобщего кораблекрушения.

2. Трудно поверить, что, по моим сведениям, делали на летних квартирах, расположенных против лагеря галлов, они, которых тот разбойник[4331], если не будет принято более надежных мер, — привлечет к себе общностью пороков. Положение следует укрепить решениями либо трибунов, либо частных лиц. Ведь те двое едва ли достойны того, чтобы им доверить — одному Цесену[4332], другому подвалы харчевен Коссуция[4333]. Ты, как я сказал, у меня перед глазами. Увижу вас за два дня до календ и расцелую твои глаза, если даже, при прибытии, увижу тебя посреди форума. Люби меня. Будь здоров.

DCCCXVI. Дециму Юнию Бруту Альбину, в провинцию Цисальпийскую Галлию

[Fam., XI, 8]

Рим, конец января 43 г.

Марк Цицерон шлет привет избранному консулом императору Бруту.

1. Твоя Полла[4334] сообщила, чтобы я, если хочу, дал письмо к тебе, в то время, когда я не знал, о чем мне писать. Ведь все было неопределенно ввиду ожидания послов[4335], причем еще не было сообщений о том, чего они достигли. Все-таки я счел нужным написать следующее: во-первых, сенат и римский народ беспокоятся за тебя, — не только ради своего благополучия, но и ради твоего достоинства. Ведь удивительно уважение к твоему имени, а любовь к тебе со стороны всех граждан исключительна; они надеются и уверены, что как ранее от царя[4336], так в настоящее время ты освободишь государство от царской власти[4337].

2. В Риме и во всей Италии происходит набор, если это следует называть набором, когда все добровольно предлагают себя: столь сильный пыл овладел душами людей вследствие тоски по свободе и ненависти к длительному рабству. Насчет остального мы теперь должны ждать письма от тебя: что делаешь ты сам, что наш Гирций[4338], что мой Цезарь[4339]? Надеюсь, их вскоре с тобой соединит участие в победе. Мне остается написать о себе самом то, что тебе, как я надеюсь и предпочитаю, следовало бы узнать из писем твоих, — что твое достоинство я ни в каком отношении не оставляю и не оставлю без поддержки.

DCCCXVII. Квинту Корнифицию, в провинцию Старую Африку

[Fam., XII, 24]

Рим, конец января 43 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет Корнифицию.

1. Не пропускаю случая (ведь я и не должен) не только прославить тебя, но даже выразить тебе уважение. Но предпочитаю, чтобы о моем рвении по отношению к тебе и услугах тебе было известно из писем твоих, а не из моих писем. Все же советую тебе отдаться делу государства всеми своими помыслами. Это соответствует той надежде на возвеличение твоего достоинства, какую ты должен иметь.

2. Но об этом я тебе в другое время более подробно. Ведь когда я пишу это, все неопределенно. Еще не возвращались послы, которых сенат отправил не для того, чтобы вымолить мир, но чтобы объявить войну[4340] в случае, если бы он[4341] не повиновался тому, о чем извещают его послы. Всё же я, как только представился случай, защитил дело государства по своему прежнему способу[4342]; перед сенатом и римским народом я объявил себя главой, а после того, как я взял на себя дело свободы, не упустил ни малейшего случая защитить всеобщее благоденствие и свободу. Но предпочитаю, чтобы ты и это — от других.

3. Моего ближайшего друга Тита Пинария препоручаю тебе с таким усердием, что с большим я не мог бы. Я лучший друг ему как за всяческие его доблести, так и ввиду общих стремлений. Он ведает счетами и делами нашего Дионисия[4343], которого и ты очень любишь и я более всех. Препоручать их тебе я не должен, но все-таки препоручаю. Итак, ты постараешься, чтобы я усмотрел из письма Пинария, благодарнейшего человека, твое рвение по отношению и к нему и к Дионисию.

DCCCXVIII. Гаю Кассию Лонгину, в провинцию Сирию

[Fam., XII, 4]

Рим, 2 февраля (?) 43 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет Гаю Кассию.

1. Я хотел бы, чтобы ты пригласил меня на обед в мартовские иды; не было бы никаких остатков[4344]. Теперь ваши остатки мучат меня и притом меня более, чем кого бы то ни было. Впрочем, у нас выдающиеся консулы[4345], но премерзкие консуляры[4346]; сенат храбрый, но всякий, занимающий самую невысокую должность[4347], является храбрейшим. Но нет ничего храбрее, ничего лучше народа и всей Италии. Однако нет ничего отвратительнее послов Филиппа и Писона, ничего бесчестнее: хотя они были отправлены известить Антония об определенных требованиях[4348] на основании постановления сената, они, когда он не повиновался ничему из этого, по собственному почину доставили нам от него невыносимые требования. Поэтому ко мне стекаются, и я в деле спасения уже снискал расположение народа.

2. Но я не знаю, ни что ты делаешь, ни что намерен делать, ни, наконец, где ты. Были слухи, что ты в Сирии, но никто не ручался. Известия о Бруте[4349] кажутся тем надежнее, чем он ближе. Долабеллу люди, очень разумные, сильно порицали за то, что он так быстро сменяет тебя, хотя ты пробыл в Сирии едва тридцать дней[4350]. Поэтому было ясно, что его не надо было допускать в Сирию. Высшая похвала и тебе и Бруту за то, что вы, как полагают, сверх ожидания снарядили войско. Я написал бы больше, если бы знал обстоятельства дела. То, что я теперь пишу, я пишу на основании мнения людей и молвы. С нетерпением жду твоего письма. Будь здоров.

DCCCXIX. Гаю Требонию, в провинцию Азию

[Fam., X, 28]

Рим, приблизительно 2 февраля 43 г.

Цицерон Требонию привет[4351].

1. Как я жалею, что ты не пригласил меня на тот роскошнейший пир в мартовские иды! У нас не было бы никаких остатков[4352]. А теперь с ними так много дела, что то ваше божественное благодеяние вызывает некоторые жалобы. Но за то, что ты, честнейший муж, отвлек его[4353] и что благодаря услуге с твоей стороны до сего времени жива эта пагуба, я иногда немного сержусь на тебя, что едва ли позволительно мне. Ведь ты мне одному оставил больше дела, чем всем прочим, кроме меня. Ведь как только, после позорнейшего отъезда Антония[4354], сенат смог свободно собраться, ко мне вернулось то мое былое присутствие духа, которое всегда было на устах и в сердце у тебя и у твоего отца, доблестнейшего гражданина.

2. Ведь когда за двенадцать дней до январских календ народные трибуны созвали сенат и когда они докладывали о другом деле[4355], я охватил все положение государства, говорил с большим жаром и более силами своего духа, нежели ума, вернул сенат, уже усталый и утомленный, к прежней и обычной доблести[4356]. Этот день и мои усилия и выступление прежде всего принесли римскому народу надежду на восстановление свободы; да я и сам впоследствии не упустил ни одного случая не только обдумать положение государства, но и действовать.

3. Если бы я не полагал, что тебе сообщают о положении в Риме и обо всем происшедшем, я сам написал бы об этом, хотя я и обременен важнейшими занятиями. Но об этом ты узнаешь от других, от меня же — кое-что и то в общих чертах. У нас стойкий сенат, консуляры — частью трусливые, частью злонамеренные. Большую утрату понесли мы в лице Сервия[4357]. Луций Цезарь — честнейшего образа мыслей, но так как он — дядя[4358], он высказывает мнения не очень решительно. Консулы — выдающиеся; прекрасен Децим Брут; выдающийся мальчик Цезарь[4359], на него я действительно надеюсь в будущем. Но считай несомненным следующее: если бы он не набрал быстро ветеранов, и два легиона из войска Антония[4360] не перешли под его начало и Антонию не был противопоставлен тот ужас, то нет того преступления, нет той жестокости, от которой Антоний был бы готов удержаться[4361]. Хотя я и полагал, что ты слыхал об этом, я все-таки хотел, чтобы это было лучше известно тебе. Напишу подробнее, если у меня будет больше досуга.

DCCCXX. Луцию Папирию Пету, в Неаполь

[Fam., IX, 24]

Рим, начало февраля 43 г.

Цицерон Пету.

1. Этому Руфу[4362], твоему другу, о котором ты пишешь мне уже второй раз, я помог бы, насколько могу, даже если бы я был им оскорблен, так как вижу, что ты так сильно стараешься в его пользу. Но так как и из твоего письма и из его письма, присланного мне, я понимаю и заключаю, что мое благо было для него предметом большой заботы, не могу не быть ему другом — и не только ввиду твоей рекомендации, которая, как и следует, имеет громадное значение в моих глазах, но и по моей собственной воле и суждению. Ведь я хочу, чтобы ты знал, мой Пет: для меня поводом для подозрения, настороженности и внимательности было твое письмо; с этим письмом впоследствии согласовались другие письма многих. Ведь и в Аквине и в Фабратерии были приняты решения насчет меня, о которых ты, вижу я, слыхал, и они[4363], как бы угадывая, сколько неприятностей я им доставлю, стремились только к тому, чтобы раздавить меня. Не подозревая этого, я был бы менее осторожен, если бы не был предупрежден тобой. Поэтому этот твой друг не нуждается в рекомендации передо мной. О, если б судьба государства была такой, чтобы он мог узнать, что я — благодарнейший человек! Но об этом достаточно.

2. Что ты перестал посещать обеды, — меня огорчает; ведь ты лишил себя большого развлечения и удовольствия. Затем я даже опасаюсь (ведь можно говорить правду), как бы ты не разучился и не забыл кое-чего, привычного для тебя, — устраивать небольшие обеды. Ведь если тогда, когда у тебя было кому подражать, ты не делал больших успехов, что же ты будешь делать теперь. Спуринна[4364], по крайней мере, когда я ему указал на положение дела и представил твою прошлую жизнь, указал на большую опасность для основ государства, если ты не вернешься к своим прошлым привычкам тогда, когда подует фавоний[4365]; по его словам, в настоящее время это можно переносить, если ты случайно не можешь переносить холод.

3. Но, клянусь, мой Пет, шутки в сторону, советую тебе — это, полагаю, имеет значение для счастливой жизни — жить среди честных, приятных, расположенных к тебе мужей; нет ничего более подходящего для жизни, ничего более приспособленного для счастливого образа жизни. И я отношу это не к удовольствию, не к общности жизни и времяпрепровождения и к успокоению духа, которое достигается более всего дружеской беседой, а она наиболее сладостна на пирах, как их — мудрее, чем греки, — называют наши; те говорят о симпосиях и синдейпнах, то есть о совместных попойках и совместных обедах; а мы — о совместном времяпрепровождении[4366], так как тогда более всего проводят время вместе. Ты видишь, как я, философствуя, пытаюсь вернуть тебя назад к обедам. Береги здоровье. Ты этого достигнешь легче всего, часто обедая вне дома.

4. Но, если любишь меня, не подумай, будто я, оттого что пишу шутливо, отбросил заботу о государстве. Будь уверен, мой Пет, вот в чем: дни и ночи я делаю только одно, забочусь только об одном — чтобы мои сограждане были невредимы и свободны. Не упускаю случая советовать, действовать, принимать меры. Словом, я в таком настроении, что если в этой заботе и хлопотах мне нужно будет положить жизнь, я сочту свой конец прекрасным. Еще и еще будь здоров.

DCCCXXI. Гаю Кассию Лонгину, в провинцию Сирию

[Fam., XII, 5]

Рим, конец февраля 43 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет Гаю Кассию.

1. Зима, полагаю я, до сего времени мешала получению нами от тебя достоверных известий о том, что ты делаешь, и особенно — где ты. Но все говорили (я думаю — потому, что этого хотели), что ты в Сирии и располагаешь войсками. Этому легче верили потому, что оно казалось правдоподобным. А наш Брут снискал исключительную похвалу[4367]; ведь он совершил столь важные и столь неожиданные действия, что они и сами по себе заслуживают благодарности и еще более ценны ввиду быстроты. Итак, если ты удерживаешь то, что мы предполагаем, то государство получило большую поддержку; ведь мы, начиная от ближайшего побережья Греции и вплоть до Египта, будем под прикрытием военной власти и военных сил честнейших граждан.

2. Впрочем, если не ошибаюсь, дело обстоит так, что весь исход войны в целом, по-видимому, зависит от Децима Брута; если он, как мы надеемся, вырвется из Мутины, от войны, по-видимому, ничего не останется. Ведь его теперь осаждают совсем малочисленные войска, так как большим гарнизоном Антоний удерживает Бононию. Но в Клатерне[4368] наш Гирций, под Корнелиевым Форумом[4369] — Цезарь, оба с сильным войском; а в Риме Панса собрал большие силы благодаря набору в Италии. Зима до сего времени мешала действиям. Гирций, как он мне намекает в частых письмах, по-видимому, будет действовать только обдуманно. За исключением Бононии, Регия Лепида, Пармы, мы удерживаем всю Галлию, чрезвычайно преданную государству. Твои клиенты транспаданцы[4370] также оказались очень тесно связанными с нашим делом. Сенат очень стоек, исключая консуляров, из которых один Луций Цезарь стоек и справедлив.

3. Со смертью Сервия Сульпиция[4371] мы лишились большой опоры. Остальные частью бездеятельны, частью бесчестны. Некоторые завидуют славе тех, кто, как они видят, пользуется одобрением в государстве. Но в римском народе и во всей Италии единодушие удивительное.

Вот приблизительно все, что тебе, по-моему, следовало бы знать. А теперь я желаю, чтобы светоч твоей доблести засветил от этих стран Востока. Будь здоров.

DCCCXXII. Гаю Кассию Лонгину, в провинцию Сирию

[Fam., XII, 7]

Рим, 6 или 7 марта 43 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет Гаю Кассию.

1. Предпочитаю, чтобы ты узнал от своих, а не от меня, с каким рвением защищал я твое достоинство и в сенате[4372] и перед народом. Это мое мнение легко одержало бы верх в сенате, если бы не сильное сопротивление Пансы. После того как я высказал это мнение, народный трибун Марк Сервилий вывел меня для речи перед народной сходкой[4373]. Я сказал о тебе, что мог, с таким усилием, чтобы разнеслось по всему форуму, при таких возгласах одобрения народа, что я никогда не видел ничего подобного. Прости мне, пожалуйста, что я сделал это против воли твоей тещи; робкая женщина опасалась, как бы Панса не обиделся. На народной сходке Панса, правда, сказал, что и твоя мать и брат[4374] не хотели, чтобы я высказывал это мнение. Но это не волновало меня; я предпочитал другое. Я старался о деле государства, о котором я всегда старался, и о твоем достоинстве и славе.

2. Что касается того, что я изложил более подробно в сенате и сказал на народной сходке, то я хотел бы, чтобы в этом ты выполнил мое обещание. Ведь я обещал и почти утверждал, что ты не ждал и не будешь ждать наших постановлений, но сам будешь защищать государство по своему усмотрению. И хотя мы еще не слыхали, ни где ты, ни какими силами ты располагаешь, всё же я решил так: все средства и силы, которые находятся в тех областях, — твои. И я верил, что благодаря тебе провинция Азия уже возвращена государству. Постарайся в деле возвеличения своей славы превзойти самого себя. Будь здоров.

DCCCXXIII. От Гая Кассия Лонгина Цицерону, в Рим

[Fam., XII, 11]

Галилея, лагерь под Тарихеей, 7 марта 43 г.

Проконсул[4375] Гай Кассий шлет большой привет Марку Туллию Цицерону.

1. Если ты здравствуешь, хорошо; я здравствую. Знай — я выехал в Сирию к императорам Луцию Мурку и Квинту Криспу[4376]. Храбрые мужи и честнейшие граждане, они, услыхав, что происходит в Риме, передали мне войска и сами вместе со мной с чрезвычайной твердостью духа устраивают дела государства. Знай, что и легион, который был в распоряжении Квинта Цецилия Басса, прибыл ко мне; знай также, что четыре легиона, которые Авл Аллиен[4377] вывел из Египта, он передал мне.

2. Ты, я считаю, теперь не нуждаешься в советах защищать, насколько это в твоих силах, нас[4378], отсутствующих, и государство. Хочу, чтобы ты знал, что вы и сенат не лишены надежного оплота, так что ты можешь защищать дело государства с наилучшей надеждой и величайшим присутствием духа. Об остальном с тобой будет говорить мой близкий Луций Картей. Будь здоров. Отправлено в мартовские ноны из лагеря под Тарихеей.

DCCCXXIV. От Гая Асиния Поллиона Цицерону, в Рим

[Fam., X, 31]

Кордуба, 16 марта 43 г.

Гай Асиний Поллион[4379] шлет привет Цицерону.

1. Тебе должно казаться отнюдь не удивительным, что я ничего не писал о государственных делах с тех пор, как взялись за оружие. Ведь Кастулонский горный проход[4380], который всегда задерживал наших письмоносцев, хотя он теперь и стал более опасным из-за участившегося разбоя, все-таки совсем не является причиной такой большой задержки, какую вызывают те, кто, расположившись во всех местах с обеих сторон[4381], высматривают и задерживают письмоносцев. Поэтому, если бы письмо не было доставлено морем, я совсем не знал бы, что происходит там у вас; но теперь, когда представился случай, после того как началось плавание по морю[4382], я буду писать тебе с величайшей охотой и возможно чаще.

2. Нет опасности, что на меня подействуют слова того, кого люди, — хотя никто не хочет его видеть, — ненавидят все-таки совсем не в такой степени, как он того достоин[4383]. Ведь он настолько ненавистен мне, что я считаю неприятным всё, что только ни является общим с ним. Однако моя природа и занятия[4384] склоняют меня к желанию мира и свободы. Поэтому я часто оплакивал то начало гражданской войны. Но так как мне нельзя было присоединиться ни к какой стороне вследствие того, что у меня на обеих сторонах были сильные недруги, я уклонился от того лагеря[4385], в котором, как я знал, я не буду в полной безопасности от коварства недруга[4386]: вынужденный к тому, чего я менее всего хотел, я, чтобы не дойти до крайности, не колеблясь, пошел навстречу опасностям.

3. Что же касается Цезаря[4387], то, — так как он, хотя и познакомился со мной, только достигнув своего столь высокого положения, принял меня в число самых старых друзей, — я любил его с глубочайшим благоговением и преданностью. Что мне было дозволено совершать по моему желанию, я делал так, что это одобрял любой честнейший человек. Что мне было приказано, я сделал в такое время и так, что было ясно, что повеление было отдано против моей воли. Несправедливейшая ненависть за такое поведение[4388] могла научить меня, сколь приятна свобода и сколь жалка подвластная жизнь. Если дело идет к тому, чтобы все снова было во власти одного, объявляю себя недругом ему, кто бы он ни был, и не существует опасности, которую бы я, сражаясь за свободу, стал избегать или отвращать мольбами.

4. Но консулы ни постановлением сената, ни письмом не наставили меня, что мне было делать. Ведь только после мартовских ид[4389] я получил одно письмо от Пансы, в котором он советует мне написать сенату, что я и войско будем в его власти. В то время как Лепид выступал на сходках и писал всем, что он согласен с Антонием[4390], это было чрезвычайно опасно. Ведь при каких условиях снабжения мне пришлось бы вести легионы через его провинцию[4391] против его воли? Или, если бы я преодолел прочее, разве я мог бы перелететь также через Альпы, которые занимал его сторожевой отряд? Прибавь к этому, что не было возможности доставлять письма ни при каких условиях; ведь они вытряхиваются в шестистах местах, а затем Лепид также задерживает письмоносцев.

5. Ни у кого не вызовет сомнения одно: в Кордубе я сказал на сходке, что передам провинцию только тому, кто явится, будучи прислан сенатом[4392]. К чему мне писать, какие сильные опоры были у меня из-за передачи тридцатого легиона? Кто не знает, насколько, передав его, я стал бы слабее для защиты государства? Ведь это, будь уверен, самый смелый и самый боеспособный легион. Поэтому считай, что именно я являюсь, во-первых, величайшим сторонником мира (ведь я стремлюсь к тому. чтобы все граждане были вполне невредимы); затем, во-вторых, я готов отстаивать свободу и для себя и для государства.

6. Что ты принял моего близкого[4393] в число своих, мне приятнее, чем ты думаешь. Но я завидую ему, что он гуляет и шутит с тобой. Ты спросишь, сколь высоко я ценю это. Если когда-нибудь можно будет жить в спокойствии, ты испытаешь это: ведь я не отойду от тебя ни на шаг. Одно чрезвычайно удивляет меня: ты не написал мне, как я могу лучше выполнить свой долг перед государством: оставаясь ли в провинции, или ведя войско в Италию? Хотя для меня безопаснее и менее затруднительно остаться, однако, так как я вижу, что в такое время легионы нужны гораздо больше, чем провинции, особенно когда последние можно возвратить без всякого труда, я всё же решил, в соответствии с настоящим положением, выступить с войском. Всё дальнейшее ты узнаешь из письма, которое я послал Пансе, так как тебе я послал копию его. За шестнадцать дней до апрельских календ, из Кордубы. Будь здоров.

DCCCXXV. Квинту Корнифицию, в провинцию Старую Африку

[Fam., XII, 25, §§ 1—5]

Рим, приблизительно 20 марта 43 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет Корнифицию.

1. В день Либералий[4394] я получил твое письмо, которое Корнифиций[4395] вручил мне, по его словам, на двадцать второй день. В тот же день сенат не собирался, как и на следующий. В Квинкватр[4396], при полном составе сената, я выступил по поводу твоего дела, не наперекор Минерве[4397]. И действительно, в этот самый день сенат постановил, чтобы моя Минерва, хранительница Рима[4398], которую сбросил вихрь, была восстановлена. Панса прочитал твое письмо; последовало большое одобрение сената к величайшей моей радости и неудовольствию Минотавра, то есть Кальвисия и Тавра[4399]. О тебе вынесено почетное постановление сената[4400]; правда, требовали, чтобы и они были заклеймены, но Панса был более мягок.

2. В тот день, когда у меня, мой Корнифиций, возникла надежда на свободу и я, когда прочие медлили, за двенадцать дней до календ заложил основы государственного строя[4401], в этот самый день я предусмотрел многое и принял во внимание твое достоинство. Ведь со мной согласился сенат насчет управления провинциями[4402]. Да и впоследствии я не переставал подрывать того, кто — в виде величайшей несправедливости по отношению к тебе и к позору для государства — управлял провинцией отсутствуя[4403]. И вот, он не выдержал моих частых или, лучше, ежедневных нападок и возвратился в Рим против своего желания, причем мои справедливейшие и добросовестнейшие упреки не только отняли у него надежду, но и выбили его из уже твердого положения. Меня очень радует, что ты поддержал свое достоинство своей необычайной доблестью и получил величайшие почести от провинции[4404].

3. Ты обеляешь себя передо мной в деле Семпрония[4405]; принимаю оправдание; ведь это было какое-то мрачное время рабства[4406]. Я, творец твоих замыслов и поборник твоего достоинства, раздраженный обстоятельствами, стремился в Грецию, отчаявшись в свободе, когда этесии[4407], словно честные граждане, не захотели сопровождать того, кто покидает государство, а противный австр[4408] сильнейшим дуновением отнес меня назад к членам твоей трибы в Регий, а оттуда я на парусах и на веслах со всей торопливостью поспешил в отечество, а на другой день, среди глубокого рабства для остальных, один я был свободным[4409].

4. Я так напал на Антония, что он не мог вынести и излил всю свою пьяную ярость на меня одного и то хотел выманить меня в целях убийства, то пускал в ход козни; его, изрыгающего и извергающего, я опутал сетями Цезаря Октавиана[4410]. Ведь выдающийся мальчик[4411] создал защиту прежде всего для себя и нас, затем для основ государственного строя; если бы его не было, то возвращение Антония из Брундисия было бы пагубой для отечества. Что произошло впоследствии, ты, полагаю, знаешь.

5. Но вернемся к тому, от чего мы отклонились. Принимаю твое оправдание насчет Семпрония. Ведь при столь сильном потрясении у тебя не могло быть какого-либо определенного решения.

Но с этим днем другая жизнь, другие нравы связаны,

как говорит Теренций[4412]. Поэтому, мой Квинт, взойди с нами — и на корму; ведь теперь один корабль у всех честных, который мы стараемся направить по прямому пути[4413]. О, если бы плавание было счастливое! Но каковы ни будут ветры, наше искусство, во всяком случае, не изменит нам. И в самом деле, за что другое может ручаться доблесть? Старайся сохранять величие и превосходство духа и считай, что все твое достоинство должно быть связано с делом государства.

DCCCXXVI. Луцию Мунацию Планку, в провинцию Трансальпийскую Галлию

[Fam., X, 6]

Рим, вечером 20 марта 43 г.

Цицерон Планку.

1. То, что наш Фурний[4414] сказал о твоем отношении к делу государства, было чрезвычайно приятно сенату, а римским народом очень одобрено; но письмо, которое было прочитано в сенате, как показалось, совсем не согласуется со словами Фурния. Ведь ты высказался за мир, когда твой коллега[4415], славнейший муж, был осажден подлейшими разбойниками; либо они должны, сложив оружие, просить мира, либо — если они требуют его, сражаясь, — мир должен родиться от победы, а не от соглашения. Но о том, как были приняты письма насчет мира, и твое и Лепида, ты сможешь узнать от своего брата[4416], честнейшего мужа, и от Гая Фурния.

2. Однако, хотя у тебя самого нет недостатка в разуме и к твоим услугам должны были быть расположение и преданная проницательность брата и Фурния, все-таки, ввиду многочисленных уз тесной дружбы между нами, я хотел бы, чтобы до тебя дошло некоторое наставление, исходящее от моего авторитета. Итак, верь мне, Планк, — все степени достоинства, каких ты достиг до сего времени (а ты добился самых высоких), будут носить название государственных должностей, но не будут знаками достоинства, если ты не свяжешь себя с делом свободы римского народа и авторитетом сената. Отделись, прошу, наконец, от тех[4417], с кем тебя соединило не твое суждение, но оковы, наложенные обстоятельствами.

3. При потрясении государства есть много так называемых консуляров[4418], из которых никто не признан консуляром, если только он не проявил по отношению к государству духа консуляра. И вот, таким надо быть тебе, с тем чтобы ты, во-первых, отошел от союза с бесчестными гражданами, совершенно непохожими на тебя, и затем, чтобы ты предложил сенату и всем честным свои услуги в качестве советчика, руководителя, полководца; наконец, чтобы ты признал, что мир обеспечивается не тем, чтобы оружие было сложено, а тем, чтобы был отброшен страх перед оружием и рабством. Если ты будешь так и действовать и думать, тогда ты будешь не только консулом и консуляром, но также великим консулом и консуляром. В противном случае в этих достославных названиях государственных должностей не только не будет никакого достоинства, но будет нечто совершенно безобразное.

Движимый благожелательностью, я написал это несколько сурово; проверив это способом, достойным тебя, ты поймешь, что оно истинно.

DCCCXXVII. Марку Эмилию Лепиду, в провинцию Нарбонскую Галлию

[Fam., X, 27]

Рим, вечером 20 марта 43 г.

Цицерон Лепиду привет.

1. Так как меня, ввиду чрезвычайного расположения к тебе, очень заботит, чтобы ты обладал возможно более высоким достоинством[4419], я был огорчен, что ты не выразил благодарности сенату, после того как это сословие возвеличило тебя высшими почестями[4420]. Радуюсь, что ты жаждешь установления мира среди граждан. Если ты отделяешь его от рабства, то ты проявишь заботу и о государстве и о своем достоинстве; но если этот мир восстановит падшего человека[4421] в обладании самым неограниченным господством, то знай, что все здравомыслящие настроены так, что предпочитают смерть рабству[4422].

2. Поэтому ты поступишь разумнее, по крайней мере, по моему мнению, если не будешь вмешиваться в это умиротворение, которое не находит одобрения ни у сената, ни у народа, ни у кого бы то ни было из честных. Но об этом ты услышишь от других или будешь извещен письмом. По своему благоразумию, ты увидишь, что лучше всего сделать.

DCCCXXVIII. Квинту Корнифицию, в провинцию Старую Африку

[Fam., XII, 28]

Рим, вторая половина марта 43 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет Квинту Корнифицию.

1. Согласен с тобой, что те, кто, как ты пишешь, угрожает Лилибею, там и должны были понести кару[4423]. Но ты, по твоим словам, побоялся быть слишком необузданным в своем мщении; побоялся, следовательно, показаться строгим гражданином, показаться слишком храбрым, показаться слишком достойным себя самого.

2. За то, что ты возобновляешь воспринятый тобой от отца союз со мной в деле сохранения государства, благодарю; этот союз между нами всегда останется, мой Корнифиций! Благодарю также за то, что ты не считаешь, что меня следует поблагодарить от твоего имени; ведь между нами этого не должно быть. К сенату чаще обращались бы в защиту твоего достоинства, если бы, в отсутствие консулов, его собирали когда-либо, кроме неотложных случаев[4424]. Поэтому теперь невозможно обсудить в сенате ни насчет 20 000 сестерциев, ни насчет 700 000 сестерциев[4425]. Но тебе, я полагаю, на основании постановления сената[4426], следует истребовать или взять взаймы.

3. О том, что происходит в государстве, ты, я уверен, узнаешь из писем тех, кто должен описывать тебе происходящее[4427]. Я надеюсь на хорошее; от совета, заботы, труда не уклоняюсь; открыто показываю, что являюсь злейшим врагом всем недругам государства. Положение и теперь не кажется мне трудным и было бы легчайшим, если бы кое-кто[4428] не был повинен.

DCCCXXIX. Квинту Корнифицию, в провинцию Старую Африку

[Fam., XII, 26]

Рим, весна 43 г.

Цицерон шлет привет Корнифицию.

1. Квинт Турий, честный и почтенный муж, который вел дела в Африке, сделал наследниками подобных себе[4429] — Гнея Сатурнина, Секста Ауфидия, Гая Аннея, Квинта Консидия Галла, Луция Сервилия Постума, Гая Рубеллия. Из их слов я понял, что они больше нуждаются в возможности выразить благодарность, нежели в рекомендации. Ведь они, по их словам, встретили такую щедрость с твоей стороны, что ты, как я понимаю, уделил им больше, нежели я осмелился бы просить у тебя. Осмелюсь все-таки.

2. Ведь я знаю, какой вес будет иметь моя рекомендация. Поэтому прошу тебя — пусть та щедрость, какую ты проявил без моего письма, благодаря этому письму возрастет возможно больше. Но главное в моем поручении — не допускай, чтобы Эрот Турий, вольноотпущенник Квинта Турия, присваивал себе наследство Турия, как он делал до сего времени, и во всем прочем считай тех заботливо препорученными тебе мной. От их блеска[4430] и оказываемого ими уважения ты получишь большое удовольствие. Настоятельно еще и еще прошу тебя согласиться на это.

DCCCXXX. Квинту Корнифицию, в провинцию Старую Африку

[Fam., XII, 27]

Рим, весна 43 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет Квинту Корнифицию.

Секст Ауфидий[4431] и в смысле уважения, с каким он относится ко мне, уподобляется самым близким, а в смысле блеска римского всадника[4432] не уступает никому. Он так воздержан и умерен в своем поведении, что чрезвычайная суровость сочетается у него с чрезвычайной добротой. Препоручаю тебе его дела в Африке так, что с большим рвением и более от души я не мог бы препоручить. Ты сделаешь очень приятное мне, если приложишь старания, чтобы он понял, что мое письмо имело величайший вес в твоих глазах. Настоятельно прошу тебя об этом, мой Корнифиций!

DCCCXXXI. Квинту Корнифицию, в провинцию Старую Африку

[Fam., XII, 29]

Рим, весна 43 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет Квинту Корнифицию.

1. Полагаю, что не только тебе, которому отлично известно все, касающееся меня, но и всякому среди римского народа хорошо известна та близкая дружба, которая связывает меня с Луцием Ламией[4433]. В самом деле, она была представлена в обширном театре, когда он был выслан консулом Габинием за независимую и смелую защиту моего благополучия. Но не от этого возникла приязнь между нами; так как она была давней и большой, то по этой причине он ради меня не поколебался подвергнуться опасности. К этим одолжениям или, лучше, заслугам присоединяется приятнейшее общение, так что решительно ни один человек не доставляет мне большего удовольствия. Полагаю, что ты уже не ждешь, в каких выражениях я препоручу тебе его; ведь ты понимаешь, каких выражений требует дело столь большой приязни; считай, что я воспользовался всеми ими.

2. Считай, пожалуйста, только одно: если ты будешь защищать дела Ламии, его управителей, вольноотпущенников, рабов, в чем только ни понадобится, то мне будет приятнее, нежели если бы эта твоя щедрость относилась к моему имуществу, и я не сомневаюсь, что ты без моей рекомендации (в соответствии с твоей способностью судить о людях) ревностно сделаешь всё ради самого Ламии. Впрочем, мне говорили, будто ты полагаешь, что при записи одного постановления сената, которое выносилось в ущерб твоему достоинству, присутствовал[4434] Ламия, тогда как он вообще никогда не присутствовал при записи при тех консулах[4435]; далее, тогда сдавались[4436] все подложные постановления сената; разве только ты, пожалуй, считаешь, что я присутствовал при записи того Семпрониева постановления сената[4437], тогда как меня и в Риме не было, как я написал тебе об этом сразу после события. Но об этом достаточно.

3. Еще и еще прошу тебя, мой Корнифиций, считать все дела Ламии моими и позаботиться о том, чтобы он понял, что эта рекомендация принесла ему величайшую пользу. Ты не можешь сделать ничего более приятного мне. Береги здоровье.

DCCCXXXII. Консулам, преторам, народным трибунам, сенату, римскому народу и плебсу от Луция Мунация Планка

[Fam., X, 8]

Трансальпийская Галлия, около 23 марта 43 г.

Избранный консулом, император[4438] Планк шлет привет консулам, преторам, народным трибунам, сенату, римскому народу и плебсу[4439].

1. Если кому-нибудь, может быть, кажется, будто я слишком долго держал в зависимости от моего желания чаяния людей и надежду государства, то, полагаю, мне следует перед ним оправдаться, прежде чем кому-либо что-нибудь обещать насчет предстоящего выполнения долга. Ведь я хочу, чтобы не думали, что я искупил прошлую вину, но что я своевременно высказываю то, что уже заранее обдумано с честнейшими намерениями.

2. При столь сильной тревоге людей и столь потрясенном состоянии государства я не упускал из виду, что самое полезное — это объявить о честных намерениях, и видел, что очень многие достигли благодаря этому высоких почестей[4440]. Но так как судьба поставила меня в такое положение, что я либо сам создавал себе большие препятствия для принесения пользы, быстро давая обещания, либо располагал бы большими возможностями для оказания помощи, если бы уверял себя в этом, то я хотел, чтобы путь был более открыт к всеобщему спасению, чем к моей славе. Ведь кто может — при той судьбе, какова моя, и после той моей жизни, которая, полагаю я, известна людям, и с той надеждой, какая у меня в руках[4441], — или допустить что-либо презренное[4442], или пожелать что-либо пагубное?

3. Но мне потребовалось некоторое время и большие труды и значительные расходы, чтобы довести до конца то, что я обещаю государству и всем честным, и приступить к оказанию помощи отечеству не голыми руками с благими намерениями, но со средствами. Мне следовало укрепить настроение войска, которое не раз волновали большими наградами[4443], — чтобы оно рассчитывало на умеренное от государства, а не неограниченное от одного; следовало укрепить настроение очень многих городских общин, которые в прошлом году были связаны обязательствами благодаря раздачам и льготам, — чтобы они и сочли пустым все это и признали нужным добиваться того же от лучших подателей; следовало привлечь также расположение остальных лиц, которые стояли во главе пограничных провинций и войск, чтобы лучше вступить с большим числом людей в союз для защиты государства, нежели с меньшим числом[4444] разделить победу, роковую для всего мира.

4. Но мне следовало укрепить свое собственное положение путем увеличения войска и умножения вспомогательных сил, чтобы тогда, когда я открыто заявлю о своих взглядах, не было опасности в том, что станет известным, что я буду защищать даже вопреки желанию кое-кого[4445]. Поэтому я никогда не буду отрицать, что я, чтобы достигнуть осуществления этих намерений, и во многом притворился[4446] против своего желания и многое скрыл[4447] со скорбью, так как видел на примере коллеги[4448], сколь опасно преждевременное заявление со стороны честного гражданина, когда он не подготовлен.

5. Также из этих соображений я дал легату Гаю Фурнию, храброму и деятельному мужу, указания[4449] также более словесно, чем письменно, с тем, чтобы и они были переданы вам более тайно и я был в большей безопасности, причем я объяснил, что пригодно и для ограждения всеобщего благосостояния и для укрепления моего положения. Из этого можно понять, что забота о защите основ государства уже давно заставляет меня бодрствовать.

6. Теперь, когда мы, по милости богов, более подготовлены во всех отношениях, я хочу, чтобы люди не только возлагали на нас добрые надежды, но судили с уверенностью. У меня под знаменами пять легионов[4450], и глубоко преданных государству вследствие их собственной честности и доблести и послушных мне ввиду моей щедрости; провинция, вполне подготовленная благодаря согласию между всеми городскими общинами и всеми силами стремящаяся выполнить свой долг; конница и вспомогательные войска такой численности, сколько могут выставить эти племена для защиты своего благополучия и свободы. Сам я настолько готов духом либо оборонять провинцию, либо идти, куда зовет государство, либо передать войско, вспомогательные силы и провинцию, что не отказываюсь даже от того, чтобы весь удар войны был направлен против меня, если только я своей гибелью могу либо укрепить благополучие отечества, либо задержать опасность.

7. Если я обещаю это уже после того, как все улажено, и при спокойствии в государстве, то я буду радоваться благу государства в ущерб своей славе; но если я прибуду, чтобы разделить нисколько не изменившиеся и величайшие опасности, то поручаю справедливым судьям защитить мои намерения от хулы недоброжелателей. Для меня, во всяком случае, достаточно большая награда за мои услуги — это невредимость государства. Что же касается тех, которые, руководствуясь моим авторитетом и в гораздо большей степени доверием к вам, не дали ни обмануть себя никакой надеждой, ни устрашить никакой угрозой, то, мне кажется, вас следует просить считать их препорученными вам[4451].

DCCCXXXIII. От Луция Мунация Планка Цицерону, в Рим

[Fam., X, 7]

Трансальпийская Галлия, приблизительно 23 марта 43 г.

Планк Цицерону.

1. Я написал бы тебе о своих намерениях подробнее и представил общее положение обстоятельнее, чтобы ты тем более убедился в том, что я выполнил для государства всё, что я извлек из твоих советов и что взял на себя, дав тебе заверение; ведь я всегда хотел, чтобы ты одобрял меня не менее, нежели любил, и я не более рассчитывал на тебя, как на своего защитника в случае проступка, нежели хотел, чтобы ты был вестником моих заслуг; но два обстоятельства заставляют меня быть более кратким: одно — что я всё изложил в официальном донесении; другое — что я приказал своему близкому, римскому всаднику Марку Варисидию, самому перевалить к тебе[4452], чтобы ты мог узнать от него.

2. Клянусь богом верности, я испытывал немалую скорбь, когда другие, как казалось, опережали меня, заслуживая похвалы; но я сдерживался до тех пор, пока не доведу дела до осуществления чего-либо достойного и своего консульства[4453] и ваших ожиданий. Если судьба не изменит мне, надеюсь достигнуть того, чтобы люди и теперь почувствовали и впоследствии помнили, что я был величайшим оплотом для государства. Тебя прошу поддержать своим голосованием мое достоинство и впредь укреплять мою бодрость плодами тех надежд, которыми ты призвал меня к славе. Для меня несомненно, что ты можешь не меньше, нежели хочешь. Береги здоровье и люби меня взаимно.

DCCCXXXIV. Луцию Мунацию Планку, в провинцию Трансальпийскую Галлию

[Fam., X, 10]

Рим, 30 марта 43 г.

Цицерон Планку.

1. Хотя я и достаточно хорошо узнал от нашего Фурния, каково твое намерение, каково решение насчет государства, всё же, прочитав твое письмо[4454], я сделал более ясное заключение о твоем образе мыслей в целом. Поэтому, хотя вся судьба государства и решается в одном сражении[4455] (полагаю, что когда ты будешь это читать, это уже разрешится), все же, благодаря разнесшейся молве о твоем намерении, ты уже снискал большую похвалу. Итак, если бы у нас в Риме был консул[4456], то сенат объявил бы с большими почестями для тебя, какой благодарности заслуживают и твоя попытка и приготовления. Для этого время не только не прошло, но не наступило даже теперь, по крайней мере, по моему мнению. Ведь мне кажется почетом именно то, что уделяется и воздается славным мужам не в надежде на будущее благодеяние, но ввиду больших заслуг.

2. Поэтому — только бы существовал какой-либо государственный строй, при котором мог бы сиять почет, — тебе, поверь мне, в изобилии воздадут все высшие почести. Ведь то, что можно назвать подлинным почетом, не является приманкой на время, но наградой за постоянную доблесть. По этой причине, мой Планк, отдайся всем сердцем снисканию славы; приди на помощь отечеству; помогай коллеге[4457]; поддерживай согласие и чрезвычайную сплоченность всех племен. Ты найдешь во мне помощника в твоих замыслах, поборника достоинства, твоего лучшего и преданнейшего друга во всем. Ведь к тем причинам, в силу которых мы соединены приязнью, услугами, давностью, прибавилась любовь к отечеству и она привела к тому, что я ценю твою жизнь выше своей. За два дня до апрельских календ.

DCCCXXXV. Гаю Кассию Лонгину, в провинцию Сирию

[Fam., XII, 6]

Рим, конец марта или начало апреля 43 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет Гаю Кассию.

1. Какое положение было тогда, когда я отправлял это письмо, ты сможешь узнать от Гая Тиция Страбона[4458], честного мужа и придерживающегося честнейших взглядов на положение государства. Ведь к чему говорить мне: «сильнейшим образом желающему тебя видеть», раз он, оставив дом и имущество, выехал именно к тебе? Поэтому я даже не препоручаю его тебе; приезд его к тебе достаточно препоручит его.

2. Пожалуйста, считай и будь уверен в том, что все прибежище честных — это ты и Брут, если — чего я не хотел бы — случится что-либо неблагоприятное. Дело, когда я пишу это, дошло до крайности. Ведь Брут[4459] уже едва держится в Мутине. Если он будет спасен, мы победили; если нет (да отвратят боги этот дурной знак!), все устремления всех — к вам[4460]. Поэтому старайся обладать столь большим присутствием духа и столь большими средствами, какие нужны для восстановления всего государственного строя. Будь здоров.

DCCCXXXVI. Марку Юнию Бруту, в Грецию

[Brut., II, 1]

Рим, конец марта 43 г.

Цицерон Бруту привет.

1. Когда я пишу это, полагают, что дело дошло до крайности, ведь о нашем Бруте[4461] доставляют печальные письма и известия. Меня, правда, они не особенно смущают: ведь я никак не могу не доверять этим войскам и полководцам, которыми мы располагаем, и не соглашаюсь с большинством людей: ведь я не хулил преданности консулов, которая внушала чрезвычайные подозрения[4462]. В некоторых случаях я не находил у них благоразумия и быстроты; если бы они проявили ее, мы уже давно восстановили бы государственный строй[4463]. Ведь ты хорошо знаешь, какое большое значение имеет в государственных делах время и как велика разница, будет ли одно и то же постановлено, предпринято, обсуждено раньше или позже. Если бы все, что со строгостью было постановлено при этом смятении[4464], либо было совершено в день, когда я высказал мнение[4465], и не откладывалось изо дня в день, либо с того времени, когда оно было принято для исполнения, не оттягивалось и не переносилось на завтра, то у нас уже не было бы войны.

2. Брут, я проявил по отношению к государству все, что должен был проявить тот, кто по признанию сената и народа вознесен до того положения, в каком нахожусь я, и не только то, чего одного, бесспорно, следует требовать от человека, — преданность, бдительность, любовь к отечеству; ведь именно это должен проявлять всякий; но я считаю, что тому, кто высказывается о положении государства в числе первых[4466], следует проявлять также проницательность, и я не считаю, что меня — в то время как я взял на себя так много, что овладел кормилом государства, — в случае, если я что-нибудь бесполезно посоветовал сенату, следует порицать менее, нежели в случае недобросовестного совета.

3. О том, что было совершено и что совершается, тебе, знаю я, подробно пишут. Но я хотел бы, чтобы от меня ты знал следующее: моя душа стремится в строй и не ищет никакого отступления[4467], разве только меня случайно заставит повернуть назад польза государства. Но большая часть моей души обращена к тебе и к Кассию. Поэтому, Брут, готовься понять, что либо тебе следует улучшить положение государства, если в настоящее время дело велось хорошо, либо оно должно быть восстановлено с твоей помощью, если в чем-нибудь допущены ошибки.

DCCCXXXVII. От Марка Юния Брута Цицерону, в Рим

[Brut., II, 3 (5, 3)]

Диррахий, 1 апреля 43 г.

Брут Цицерону привет.

1. Очень жду твоего письма, которое ты написал после известий о наших делах[4468] и о смерти Требония; ведь я не сомневаюсь, что ты разъясняешь мне свой замысел. Вследствие недостойнейшего преступления мы и потеряли честнейшего гражданина и вытеснены из провинции, вернуть которую легко, но не менее постыдным или зазорным будет вернуть ее впоследствии.

2. Антоний[4469] до сего времени с нами, но — клянусь богом верности — я и склоняюсь на мольбы этого человека и боюсь, как бы его не похитило чье-либо неистовство. Я прямо вне себя. Если бы я знал твое мнение, я не тревожился бы; ведь я был бы убежден, что оно наилучшее. Поэтому сообщи мне возможно скорее, какого ты мнения.

3. Наш Кассий располагает Сирией, сирийскими легионами, будучи призван Мурком и Марцием[4470], по их почину, и самим войском. Я написал сестре Терции и матери, чтобы они не разглашали того, что прекрасно и очень удачно совершил Кассий, пока не узнают твоего совета и пока ты не найдешь нужным[4471].

4. Прочел я две твои речи, с одной из которых ты выступил в январские календы, — другую ты произнес против Калена по поводу моего донесения[4472]. Теперь ты, разумеется, ждешь, что я похвалю их; не знаю, большая ли похвала твоему присутствию духа или даже дарованию заключается в этих книжках. Я уже соглашаюсь, чтобы они назывались даже «филиппиками», как ты в шутку написал в одном письме.

5. В двух вещах мы нуждаемся, Цицерон: в деньгах[4473] и в пополнении; второе из них может быть доставлено тобой с тем, чтобы некоторая часть солдат была прислана нам от вас либо по тайному соглашению с Пансой, либо на основании решения сената; самим сенатом[4474] — первое, а оно нужнее и притом моему войску не больше, чем войску остальных. Вот почему я скорблю из-за потери нами Азии: по слухам, Долабелла так терзает ее, что убийство Требония уже не кажется самым жестоким его преступлением. Вет Антистий все-таки помог мне деньгами. Сын твой Цицерон так располагает меня к себе настойчивостью, выдержкой, трудом, величием духа, наконец — всякими услугами, что, видимо, вообще никогда не перестает думать о том, чей он сын. Так как я не могу достигнуть этим, чтобы ты выше ценил того, кто тебе дороже всех, то, из уважения к моему суждению, будь уверен в том, что ему не придется злоупотреблять твоей славой, чтобы достигнуть почестей отца. Апрельские календы. Диррахий.

DCCCXXXVIII. Луцию Мунацию Планку, в провинцию Трансальпийскую Галлию

[Fam., X, 12]

Рим, 11 апреля 43 г.

Цицерон Планку[4475].

1. Хотя я и должен особенно радоваться за государство, что ты оказал ему столь сильную защиту, столь сильную помощь в почти безнадежном положении, тем не менее, по восстановлении государственного строя, я обниму тебя как победителя при том условии, чтобы большую часть радости мне принесло твое достоинство, которое, как я понимаю, и теперь является очень высоким и будет таким. Будь вполне уверен, что ни одно донесение никогда не было прочитано в сенате с большей благосклонностью, чем твое. И это было достигнуто как исключительной важностью твоих заслуг перед государством, так и значительностью слов и мнений. Для меня, по крайней мере, это было отнюдь не ново, так как я и знаю тебя и помню обещания, высказанные в твоих письмах, присланных мне, а от Фурния мне хорошо известны твои намерения[4476]. Но сенату это показалось большим, чем он ожидал, — не потому, чтобы он когда-либо сомневался насчет твоих намерений, но он не знал наверное, ни как много ты можешь сделать, ни докуда ты хочешь дойти.

2. Поэтому, когда за шесть дней до апрельских ид утром Марк Варисидий вручил мне твое письмо[4477] и я прочитал его, я был вне себя от необычайной радости, а когда великое множество честнейших мужей и граждан сопровождало меня из дому[4478], я немедленно поделился со всеми своим восхищением. Тем временем ко мне, по своему обыкновению, пришел наш Мунаций[4479], и я ему — твое письмо; ведь он еще ничего не знал, так как Варисидий — ко мне первому и сказал, что ты так поручил ему. Несколько позже тот же Мунаций дал мне прочитать то письмо, которое ты прислал ему, и то, которое ты прислал официально.

3. Мы решили немедленно доставить письмо городскому претору Корнуту, который, ввиду отсутствия консулов[4480], исполнял, по обычаю предков, обязанности консулов. Сенат был созван немедленно и собрался в полном составе вследствие слухов и ожидания письма от тебя. После прочтения письма Корнут столкнулся с запретом со стороны религии ввиду указания пуллариев[4481], что он недостаточно внимательно отнесся к знамениям, и это было подтверждено нашей коллегией[4482]; поэтому дело отложили на следующий день.

Но в тот день у меня из-за твоего достоинства был большой спор с Сервилием[4483]. Когда он своим влиянием устроил так, что его мнение было объявлено первым[4484], сенат в полном составе покинул его и голосовал против; когда же сенат в полном составе соглашался с моим мнением, которое было объявлено вторым, то, по предложению Сервилия, Публий Тиций[4485] наложил запрет. Дело отложено на другой день.

4. Пришел подготовленный Сервилий, враждебный самому Юпитеру[4486], в храме которого дело обсуждалось. Как я сокрушил его и в каком сильном споре отбросил наложившего запрет Тиция, — предпочитаю, чтобы об этом ты узнал из писем других; из моего — только следующее: сенат не мог быть более строгим, более дружественно настроенным к твоей славе, нежели был тогда; но сенат не больший друг тебе, чем все государство. Ведь весь римский народ и люди всякого рода и сословия единодушно сплотились для освобождения государства.

5. Итак, продолжай, как ты действуешь, и вверь свое имя бессмертию, а все это, имеющее вид славы, — собрание знаков пустого блеска, презирай, считай кратковременным, поддельным, шатким. Истинное украшение — в доблести, которая возвеличивается сильнее всего большими заслугами перед государством[4487]. Эта возможность у тебя величайшая; так как ты получил ее и держишь, заверши так, чтобы государство не было перед тобой в меньшем долгу, чем ты перед государством. Ты узнаешь, что я не только поборник, но и прославитель твоего достоинства[4488], полагаю, что это — мой долг как перед государством, которое мне дороже моей жизни, так и перед нашей тесной дружбой. К тому же среди тех забот, какие я проявил ради твоего достоинства, я получил большое удовольствие, еще лучше поняв хорошо известное мне благоразумие и верность Тита Мунация в его необычайном расположении и заботливости по отношению к тебе. За два дня до апрельских ид.

DCCCXXXIX. Марку Юнию Бруту, в Грецию

[Brut., II, 2]

Рим, 11 апреля 43 г.

Цицерон Бруту привет.

1. О замечательном отношении Планка к делу государства, о его легионах, вспомогательных войсках, средствах ты мог заключить из его письма, копия которого тебе, полагаю, прислана[4489]. Легкомыслие, непостоянство и всегда недоброжелательное отношение к делу государства со стороны твоего родственника Лепида, для которого первым предметом ненависти после брата[4490] являются близкие, ты, я уверен, уже понял из письма твоих.

2. Меня тревожит ожидание, которое совсем уже дошло до крайнего предела. Ведь вся надежда связана с освобождением Брута[4491], за которого я очень боюсь.

3. У меня здесь достаточно дела с неистовым человеком — Сервилием, которого я терпел дольше, нежели допускало мое достоинство, но терпел ради государства, чтобы не дать падшим гражданам человека, правда, не особенно здравомыслящего, но все-таки знатного, чтобы они сплотились вокруг него, что они все же делают[4492]; но я считал, что его не следует отталкивать от дела государства. Терпимому отношению к нему я положил конец: ведь он начал проявлять столь сильное высокомерие, что никого не считает свободным. Но в деле Планка он воспылал невероятным негодованием и в течение двух дней так спорил со мной и был так сломлен мной, что он, надеюсь, навсегда станет скромнее. Но во время самого этого спора, когда дело обсуждалось особенно горячо, за четыре дня до апрельских ид мне в сенате было вручено письмо от нашего Лентула[4493] — о Кассии, о легионах, о Сирии; после того как я тут же огласил его, Сервилий пал; кроме него — многие: ведь есть несколько видных людей, которые отличаются бесчестнейшими взглядами, но горше всего Сервилию было то, что со мной согласились насчет Планка. Ведь он большое чудовище по отношению к государству, но чем…[4494]

DCCCXL. Марку Юнию Бруту, в Грецию

[Brut., II, 4 (4, 6)]

Рим, 12 апреля 43 г.

Цицерон Бруту привет.

1. После того как я утром за два дня до апрельских ид дал письмо Скапцию[4495], я в тот же день вечером получил твое, отправленное в апрельские календы из Диррахия[4496]. Поэтому утром в канун апрельских ид, будучи извещен Скапцием, что те, которым я дал письмо накануне, не выезжали и отправляются немедленно, я нацарапал эти несколько слов в самой сутолоке утреннего приветствия[4497].

2. За Кассия радуюсь и поздравляю государство, а также себя самого, так как я, несмотря на противодействие и гнев Пансы, высказал предложение, чтобы Кассий начал войну против Долабеллы. Действительно, я смело говорил, что он и без нашего постановления сената уже ведет эту войну. И о тебе я тогда сказал то, что счел должным сказать. Эта речь[4498] будет доставлена тебе, так как ты, вижу я, получаешь удовольствие от моих филиппик.

3. Ты спрашиваешь моего совета насчет Антония[4499]; полагаю, что его следует держать под стражей, пока мы не узнаем об исходе дела у Брута[4500]. Из того письма, которое ты прислал мне, видно, что Долабелла терзает Азию и ведет себя в ней отвратительнейшим образом. Но ты написал многим, что родосцы не впустили Долабеллу[4501]; раз он подошел к Родосу, он, мне кажется, оставил Азию. Если это так, тебе, я полагаю, следует задержаться там[4502]; но если он уже взял его, тебе, верь мне, нужно будет не медлить, а следовать, я считаю, в Азию[4503]; мне кажется, что в настоящее время ты не сделаешь ничего лучшего.

4. Ты пишешь, что нуждаешься в двух необходимых вещах — в пополнении и деньгах; совет труден[4504]. Ведь я не представляю себе средств, какими ты, как я предвижу, мог бы воспользоваться, кроме тех, о которых постановил сенат, — что бы ты взял взаймы деньги у городских общин. Что же касается пополнения, то я не вижу, что можно сделать. Ведь Панса так далек от того, чтобы уделить тебе сколько-нибудь из своего войска или набора, что даже огорчается тем, что к тебе отправляется так много добровольцев; как я думаю — потому, что он не считает никаких войск слишком многочисленными для тех дел, которые решаются в Италии; как подозревают многие, — потому, что он будто бы не хочет, чтобы даже ты был слишком силен (чего я не подозреваю).

5. Ты пишешь, что написал сестре Терции и матери, чтобы они не разглашали того, что совершил Кассий, пока я не найду нужным; вижу, ты опасался того, чего следовало опасаться, — чтобы партия Цезаря (как даже теперь[4505] называется эта партия) не особенно взволновалась[4506]. Но до получения мной твоего письма это услыхали и распространили; и твои письмоносцы доставили письма многим твоим близким. Поэтому о событии и не следовало умалчивать, особенно раз не было этой возможности, а если бы и была, то я считал бы, что скорее следует распространять, а не скрывать.

6. Что касается моего Цицерона, — если в нем столько качеств, о скольких ты пишешь, то я, разумеется, радуюсь так, как я должен; а если, любя его, ты преувеличиваешь, то я чрезвычайно радуюсь именно тому, что ты его любишь.

DCCCXLI. Марку Юнию Бруту, в Грецию

[Brut., II, 5]

Рим, 14 апреля 43 г.

Цицерон Бруту привет.

1. Какое письмо было оглашено от твоего имени в сенате в апрельские иды и в то же время какое письмо Антония, — тебе, я уверен, написали твои, из которых я никому не уступал[4507]. Но не было никакой необходимости, чтобы об одном и том же писали все; необходимо, чтобы я написал тебе о своем мнении насчет всего характера этой войны и о своем суждении и мнении[4508]. Мое отношение к важнейшим государственным делам, Брут, всегда было таким же, каким и твое; образ действий в некоторых, хотя и не во всех делах, пожалуй, был несколько более решителен. Как ты знаешь, я всегда находил нужным, чтобы государство было освобождено не только от царя, но и от царской власти; ты стоял за более мягкий образ действий[4509] с подлинно бессмертной славой для себя; но что было лучше, — мы почувствовали с большой скорбью, чувствуем с большой опасностью для себя[4510]. В это последнее время ты всё использовал в целях мира, достигнуть которого речами было невозможно; я — всё в целях свободы, которой без мира не бывает; самый мир, полагал я, можно было создать посредством войны и оружия; у людей, просивших оружия, чьи устремления мы подавили и пыл потушили, не было недостатка в рвении.

2. Поэтому дело дошло до того, что если бы какой-то бог не внушил Цезарю Октавиану того образа мыслей[4511], то нам пришлось бы оказаться во власти самого падшего и самого мерзкого человека — Марка Антония; какая и сколь сильная борьба происходит с ним в настоящее время, ты видишь; ее, конечно, совсем не было бы, если бы Антонию тогда[4512] не была сохранена жизнь. Но об этом я умалчиваю: ведь твое достопамятное и почти божественное деяние исключает всяческие упреки[4513], так как за него невозможно воздать даже достаточно подходящую похвалу. Ты недавно принял строгий вид; в короткое время ты самостоятельно собрал войско, средства, подходящие легионы. Бессмертные боги! Какое это было известие, какое письмо, какая радость в сенате, какая бодрость среди граждан[4514]! Я никогда не видел ничего, прославленного всеми столь единодушно. Ждали известий об остатках войск Антония, которого ты лишил значительной части конницы и легионов; это также имело желанный исход: ведь твое письмо[4515], которое было оглашено в сенате, свидетельствует и о доблести императора и солдат и о настойчивости твоих, а среди них — моего Цицерона[4516]. Поэтому, если бы твои сочли нужным, чтобы об этом письме было доложено[4517], и если бы оно не совпало с очень беспокойным временем после отъезда консула Пансы[4518], то были бы также назначены моления бессмертным богам, заслуженные и должные.

3. Но вот в апрельские иды утром прилетает Целер Пилий[4519]. Всеблагие боги! Какой муж, сколь важный, сколь постоянный, сколь преданный честной партии в государстве[4520]. Он доставляет два письма — одно от тебя, другое от Антония, передает народному трибуну Сервилию; тот — Корнуту[4521], они оглашаются в сенате. «Проконсул Антоний»[4522] — большое удивление, словно было объявлено: «Император Долабелла», от которого письмоносцы, правда, прибыли, но не нашлось никого, подобного Пилию, кто осмелился бы предъявить письмо или вручить его должностным лицам[4523]. Оглашается твое, правда, краткое, но очень мягкое по отношению к Антонию; сенат сильно удивлен; но для меня не было ясно, что мне делать. Сказать, что оно подложно? Что, если ты одобрил его? Подтвердить? Не подойдет к твоему достоинству.

4. Итак, в тот день — молчание; но на другой день, когда разговоры участились и Пилий больше примелькался людям, у меня возникло решение: о проконсуле Антонии — многое. Сестий не оставил дела без поддержки: впоследствии он говорил со мной о той опасности, в какой, по его мнению, окажется его сын, в какой — мои, раз они взялись за оружие против проконсула[4524]; этого человека ты знаешь; всё же он не оставил дела без поддержки. Высказались и другие; а наш Лабеон[4525] — что к письму не приложена твоя печать и не указан день и ты не написал своим, как ты имеешь обыкновение: он хотел сделать вывод, что письмо подложно, и — если хочешь знать — это было убедительно.

5. Теперь твое дело, Брут, решить насчет характера войны в целом. Вижу, ты получаешь удовольствие от мягкости и считаешь эту выгоду величайшей; прекрасно, конечно, но для снисходительности есть и должно быть место при других обстоятельствах, в другое время. О чем идет дело теперь, Брут? Храмам бессмертных богов угрожают чаяния неимущих и падших людей, и в этой войне решается только одно: быть нам или нет? Кого щадим мы или чем мы занимаемся? Значит, мы заботимся об этих, после победы которых от нас не останется ни следа. В самом деле, какое различие между Долабеллой и любым из троих Антониев[4526]? Если мы щадим кого-нибудь из них, то мы были суровы по отношению к Долабелле. То, что сенат и римский народ пришли к такому мнению, — достигнуто, хотя вынуждали и сами обстоятельства, все-таки в наибольшей степени моим советом и авторитетом. Если ты не одобряешь этого образа действий, буду отстаивать твое мнение, но от своего не откажусь. Люди не ждут от тебя ничего слабого, ничего жестокого; в этом легко избрать средний путь с тем, чтобы быть суровым к вождям, мягким к солдатам.

6. Цицерона моего, мой Брут, пожалуйста, возможно больше держи при себе: он не найдет лучшей школы доблести, нежели наблюдение и подражание тебе. За семнадцать дней до майских календ.

DCCCXLII. От Сервия Сульпиция Гальбы Цицерону, в Рим

[Fam., X, 30]

Лагерь под Мутиной, 15 апреля 43 г.

Гальба[4527] Цицерону привет.

1. За семнадцать дней до майских календ, когда Панса намеревался быть в лагере Гирция (я был вместе с ним[4528]; ведь я выступил навстречу ему на сто миль, чтобы он поскорее прибыл), Антоний вывел[4529] два легиона, второй и тридцать пятый, и две преторские когорты — одну свою, другую Силана[4530], и часть вновь призванных[4531]. Так он[4532] и вышел навстречу нам, ибо полагал, что у нас только четыре легиона новобранцев. Но Гирций прислал нам ночью, чтобы мы могли более безопасно прийти в лагерь, Марсов легион, над которым я обычно начальствовал, и две преторские когорты[4533].

2. Когда показались всадники Антония, то ни Марсов легион, ни преторские когорты не было возможности сдержать[4534]; мы начали следовать за ними, будучи к этому принуждены, раз мы не смогли удержать их. Антоний держал свои силы у Галльского Форума[4535] и не хотел, чтобы было известно, что у него есть легионы; он давал увидеть только свою конницу и легковооруженных[4536]. Панса, увидев, что легион выступает вопреки его воле, приказал двум легионам новобранцев следовать за ним. Пройдя узкое болотистое и лесистое место, мы построили в боевой порядок двенадцать когорт[4537].

3. Два легиона[4538] еще не подходили. Внезапно Антоний вывел из деревни свои силы в боевой порядок и без промедления вступил в бой. Вначале сражались так, что ни с одной стороны не было возможности сражаться ожесточеннее; впрочем, правое крыло, на котором находился я с восемью когортами Марсова легиона, при первом натиске обратило в бегство тридцать пятый легион Антония, так что оно продвинулось больше чем на пятьсот шагов за пределы того места, где оно стояло строем[4539]. Поэтому, когда всадники хотели обойти наше крыло, я начал отступать и выставлять легковооруженных против конницы мавров, чтобы они не напали на наших с тыла. Между тем я вижу, что нахожусь среди антонианцев и что сам Антоний невдалеке позади меня. Отбросив щит, я погнал коня к тому легиону новобранцев, который подходил из лагеря. Антонианцы — в погоню за мной; у наших — готовность метнуть копья. Так меня сохранила какая-то судьба, ибо наши быстро меня узнали.

4. На самой Эмилиевой дороге, где находилась преторская когорта Цезаря[4540], сражались долго. Левое крыло, которое было несколько слабее, где были две когорты Марсова легиона и преторская когорта, начало отступать, так как его обходила конница, которой Антоний особенно силен. После того как отступили все наши ряды, я начал последним отступать к лагерю. Антоний, считая себя победителем, решил, что он может взять лагерь. Как только он подошел к нему, он потерял там многих и ничего не добился. Услыхав об этом, Гирций с двадцатью когортами ветеранов[4541] устремился навстречу Антонию, возвращавшемуся в свой лагерь, и уничтожил его войска и на том же месте, где сражались, обратил его в бегство до Галльского Форума. В четвертом часу ночи[4542] Антоний с всадниками отступил в свой лагерь под Мутиной.

5. Гирций отошел в тот лагерь, откуда вышел Панса, где он оставил те два легиона, которые подверглись нападению со стороны Антония. Так Антоний потерял большую часть своих сил, состоявших из ветеранов. Но это все-таки не могло произойти без некоторого урона в наших преторских когортах и Марсовом легионе. Было принесено два орла, шестьдесят значков Антония[4543]. Дело было совершено хорошо. За шестнадцать дней до майских календ, из лагеря.

DCCCXLIII. Марку Юнию Бруту, в Грецию

[Brut., I, 2, §§ 3—6]

Рим, приблизительно 17 апреля 43 г.

Цицерон Бруту привет.

3. …Я чрезвычайно рад, что ты убедился в расположении войска и всадников.

4. Что касается Долабеллы, то если у тебя будет что-нибудь новое, ты сообщишь мне, как ты пишешь; в этом отношении я удовлетворен тем, что я раньше предусмотрел[4544], чтобы твое решение вести войну с Долабеллой было свободным. Как я тогда понимал, это имело большое значение для государства; как я теперь сужу, — для твоего достоинства.

5. Ты пишешь, что я действовал чрезвычайно вяло, нападая на Антониев, и хвалишь это; верю, что тебе так кажется, но никак не одобряю этого твоего разделения; ведь ты пишешь, что не допускать гражданские войны следует решительнее, нежели давать волю гневу против побежденных. Я совсем не согласен с тобой, Брут, и не делаю уступки твоей снисходительности, но спасительная суровость побеждает пустую надежду на снисходительность. Итак, если мы хотим быть снисходительными, то гражданские войны никогда не прекратятся. Но насчет этого ты решишь; насчет себя могу то же, что отец в «Трех монетах» у Плавта:

Мой почти окончен век,

Для тебя же самого в том важность чрезвычайная[4545].

6. Верь мне, Брут, — вы будете уничтожены, если не примете мер: ведь у вас не всегда будет один и тот же народ, один и тот же сенат, один и тот же вождь сената. Считай, что это объявлено тебе оракулом Аполлона Пифийского[4546]; ничто не может быть вернее. За четырнадцать дней до майских календ.

DCCCXLIV. Марку Юнию Бруту, в Грецию

[Brut., I, 3, §§ 1—3]

Рим, 21 апреля 43 г.

Цицерон Бруту привет.

1. Наши дела, кажется, в лучшем положении[4547]; ведь я наверное знаю, что тебе написали о том, что произошло. Какими я тебе не раз описывал консулов, такими они и оказались[4548]. Но врожденная доблесть молодого Цезаря удивительна: о, если б мы могли его, в блеске почестей и влияния, так легко направлять и сдерживать, как легко мы сдерживали его до сего времени! Вообще это труднее, но мы все-таки не теряем веры: ведь юноша убежден — и главным образом мною, — что благодаря его стараниям мы невредимы и что, во всяком случае, если бы он не отвратил Антония от Рима, то все погибло бы.

2. Но за три или за четыре дня до этого прекраснейшего события все граждане, пораженные каким-то страхом, стремились к тебе с женами и детьми; они же, оправившись за одиннадцать дней до майских календ[4549], предпочитали, чтобы ты прибыл сюда, вместо того чтобы им ехать к тебе. Именно в тот день я получил величайшую награду за свои большие труды и частые бессонные ночи, если только существует какая-нибудь награда в виде прочной и истинной славы; ко мне стеклось такое множество людей, какое вмещает наш город; проводив меня в самый Капитолий, они возвели меня при величайших кликах и рукоплесканиях на ростры[4550]. Во мне нет ничего тщеславного[4551] (и ведь не должно быть); однако же согласие всех сословий, выражение благодарности и поздравление волнуют меня по той причине, что расположение народа, приобретенное за его спасение, для меня — величайшая слава.

3. Но предпочитаю, чтобы ты узнал об этом от других. Пожалуйста, сообщай мне самым тщательным образом о своих делах и намерениях и имей в виду одно — чтобы твое великодушие не показалось слишком беззаботным[4552]; мнение сената, мнение римского народа таково: никакие враги никогда не были более достойны всяческой казни, нежели те граждане, которые во время этой войны взялись за оружие против отечества; я во всех высказываниях караю и преследую их, с одобрения всех честных. Какого тебе быть мнения об этом, твое дело судить; мое мнение таково: дело троих братьев одно и то же[4553].

DCCCXLV. От Луция Мунация Планка Цицерону, в Рим

[Fam., X, 9]

Нарбонская Галлия, приблизительно 27 апреля 43 г.

Планк Цицерону привет.

1. Радуюсь, что я ничего не обещал опрометчиво насчет себя тебе, а ты — ничего попусту насчет меня прочим. Во всяком случае, вот тебе большое свидетельство моей приязни: я хотел, чтобы мои намерения были известны тебе скорее, чем прочим. Но надеюсь, что ты ясно видишь, как мои заслуги увеличиваются с каждым днем; обещаю, что ты узнаешь это лучше.

2. Что касается меня, мой Цицерон (да освободится так с моею помощью государство от грозящих ему бед!), то я так высоко ставлю почести и награды с вашей стороны — сравнимые, во всяком случае, с бессмертием, — что и без них ни на сколько не ослаблю своего рвения и упорства. Если среди множества честнейших граждан мой душевный порыв не был исключительным, а действия — особенными, то я не хочу, чтобы к моему достоинству что-либо прибавилось от вашего голосования.

3. Однако я ничего не жажду для себя (против этого я сам борюсь) и легко мирюсь с тем, чтобы ты был судьей насчет времени и самого дела. Ведь никакое воздаяние, полученное гражданином от отечества, не может показаться ни запоздалым, ни незначительным.

За пять дней до майских календ я переправил войско через Родан, совершив большие переходы. Из Виенны[4554] я послал вперед тысячу всадников по более короткой дороге. Сам я, если Лепид мне не воспрепятствует, в смысле быстроты удовлетворю; если же он преградит мне путь, — своевременно приму решение. Веду к вам войска, надежнейшие и по своей численности, и по составу, и по верности. Прошу тебя любить меня, если ты знаешь, что будешь делать это, встречая взаимность. Будь здоров.

DCCCXLVI. Марку Юнию Бруту, в Грецию

[Brut., I, 3, § 4]

Рим, приблизительно 27 апреля 43 г.

Цицерон Бруту привет.

4. Мы потеряли двух честных консулов — во всяком случае, честных[4555]: Гирций пал как раз во время победы, после того как за несколько дней до этого он победил в большом сражении[4556]; ведь Панса бежал[4557], получив ранения, которые он не мог выносить. Брут и Цезарь преследуют уцелевших врагов[4558]; а врагами признаны все, кто держал сторону Марка Антония[4559], и большинство толкует так, что это постановление сената относится также к твоим пленным или сдавшимся: я, со своей стороны, не предложил ничего сурового при поименном высказывании мнении о Гае Антонии, так как я решил, что сенату надо узнать о его деле от тебя. За четыре дня до майских календ.

DCCCXLVII. От Децима Юния Брута Альбина Цицерону, в Рим

[Fam., XI, 9]

Регий Лепида[4560], 29 апреля 43 г.

Децим Брут шлет привет Марку Цицерону.

1. Какой ущерб государство понесло с потерей Пансы[4561], тебе вполне ясно. Теперь тебе, в силу своего авторитета и проницательности надо принять меры, чтобы у наших противников, после утраты консулов[4562], не появилось надежды, что они могут оправиться. Я, со своей стороны, приложу старания, чтобы Антоний не мог удержаться в Италии. Буду преследовать его спешно. Надеюсь обеспечить и то и другое: и чтобы Вентидий не ускользнул[4563], и чтобы Антоний не остался в Италии. Прежде всего прошу тебя послать к Лепиду, очень ветреному человеку, и лишить его возможности возобновить против нас войну после присоединения Антония к нему. Ведь что касается Поллиона Асиния, то ты, я считаю, понимаешь, что он будет делать. Легионы Лепида и Асиния и многочисленны[4564], и хороши, и надежны.

2. Пишу тебе это не потому, чтобы я не знал, что твое внимание направлено на то же самое, но потому, что я вполне убежден (если у вас, быть может, есть сомнение на этот счет), что Лепид никогда не поступит честно. Молю вас дать также подкрепление Планку, который после поражения Антония, надеюсь, не оставит государство без поддержки[4565]. В случае перехода Антония через Альпы я решил расположить сторожевой отряд в Альпах и сообщать тебе обо всем. За два дня до майских календ, из лагеря в Регии.

DCCCXLVIII. От Луция Мунация Планка Цицерону, в Рим

[Fam., X, 11]

Область аллоброгов, конец апреля 43 г.

Планк Цицерону.

1. Выражаю тебе и буду выражать вечную благодарность, пока буду жив[4566]; что я докажу ее на деле, утверждать не могу; ведь я, мне кажется, не могу воздать тебе за твои столь большие услуги; разве только ты, как ты очень убедительно и очень красноречиво написал, будешь склонен считать, доказательством на деле то, что я буду хранить ее в памяти. Если бы дело шло о достоинстве твоего сына, ты, во всяком случае, не мог бы сделать ничего более любезного. Твои первые предложения о неограниченных почестях[4567], последующие, составленные применительно к обстоятельствам и суждениям моих друзей, непрерывавшаяся речь обо мне и постоянные препирательства из-за меня с хулителями[4568] очень хорошо известны мне[4569]. Мне надо приложить немалые старания, чтобы показать себя государству гражданином, достойным твоих похвал, помнящим о своей благодарности как твой друг. Впредь сохраняй свою благосклонность ко мне, защищай и поддерживай меня, если ты, на основании исхода событий, признаешь, что я таков, каким мне, по твоему желанию, следовало быть.

2. Переправив войска через Родан[4570] и послав вперед брата с тремя тысячами всадников, а сам направляясь к Мутине[4571], я услыхал в пути о происшедшем сражении и об освобождении Брута и Мутины от осады. Я обратил внимание на то, что у Антония и у остатков войска, находящихся при нем, нет другого места для отступления, кроме как в эту сторону, и что у него только две надежды — одна на самого Лепида, другая на войско. Так как некоторая часть войска[4572] не менее разъярена, нежели те, кто был с Антонием, я отозвал конницу; сам я остановился в области аллоброгов, чтобы быть ко всему подготовленным сообразно с требованиями обстоятельств.

Если Антоний направляется сюда без войска, я, мне кажется, легко могу удержаться самостоятельно и выполнить свою обязанность перед государством в соответствии с вашим мнением, хотя бы он и был принят войском Лепида. Но если он приведет с собой кое-какие войска и если десятый легион ветеранов[4573], который вместе с остальными опомнился благодаря моим стараниям, вновь впадет в то же неистовство[4574], то я все же приложу старания, чтобы не произошло какого-либо ущерба, и надеюсь обеспечить это, пока от вас[4575] не будут переброшены войска и они, соединившись с нами, не облегчат подавление падших.

3. Ручаюсь тебе, мой Цицерон, в следующем: ни присутствие духа, ни заботливость не изменят мне. Клянусь, я желаю, чтобы не оставалось никакой тревоги; но если она будет, никому не уступлю ни в присутствии духа, ни в преданности, ни в упорстве ради вас. Ведь я прилагаю старания, чтобы и Лепида побудить к участию в этом деле, и обещаю ему всяческие уступки, если только он согласится обратить свои взоры на государство. В этом я использую как помощников и посредников своего брата, и Латеренсия[4576], и нашего Фурния[4577]. Личные обиды не помешают мне ради блага государства вступить в соглашение даже со злейшим недругом[4578]. В случае, если я не принесу пользы, я все-таки ничуть не потеряю величайшего присутствия духа и оправдаю ваши ожидания, быть может, с большей славой для себя. Береги здоровье и люби меня взаимно.

DCCCXLIX. От Децима Юния Брута Альбина Цицерону, в Рим

[Fam., XI, 13b]

Лагерь под Пармой, 30 апреля 43 г.

Избранный консулом Децим Брут шлет привет Марку Цицерону.

Несчастнейших жителей Пармы…[4579]

DCCCL. От Марка Юния Брута Цицерону, в Рим

[Brut., I, 11]

Диррахий, начало мая 43 г.

Брут Цицерону привет.

1. Отношение Вета Антистия к государству[4580] таково, что он, без сомнения, по отношению к Цезарю и по отношению к Антонию проявил бы себя самым ревностным поборником всеобщей свободы[4581], если бы ему мог представиться случай; ведь тот, кто, встретившись в Ахайе с Публием Долабеллой, располагавшим солдатами и всадниками, предпочел подвергнуться любой опасности из-за коварства разбойника, вполне готового на всё, но не допустить, чтобы казалось, будто он либо был вынужден дать деньги негоднейшему и бесчестнейшему человеку, либо охотно дал их, — тот добровольно и обещал и дал нам 2 000 000 сестерциев из своих денег[4582] и, что много дороже, предложил свои услуги и присоединился к нам.

2. Мы желали убедить его остаться в лагере в качестве императора и защищать государство; но он решил отправиться домой[4583], так как он распустил войско; но он подтвердил, что немедленно возвратится к нам, взяв на себя посольство[4584], если консулы не созовут преторских комиций; при таких его взглядах на положение государства я настоятельно советовал ему не откладывать на другое время своего соискания; его поступок должен быть приятен всем, кто только считает, что это войско должно принадлежать государству, тебе же — настолько приятнее, насколько с большим и присутствием духа и славой ты защищаешь нашу свободу и сколь большим достоинством ты будешь наслаждаться, если благодаря нашим замыслам будет достигнут исход, какого мы желаем. И я, мой Цицерон, особенно и по-дружески прошу тебя любить Вета и согласиться на то, чтобы возможно более был возвеличен тот, кого — хотя его и ничем невозможно отпугнуть от намеченного — всё же удастся побудить твоими похвалами и благожелательностью к тому, чтобы он еще более держался своего решения и соблюдал его. Это будет очень приятно мне.

DCCCLI. Квинту Корнифицию, в провинцию Старую Африку

[Fam., XII, 25, §§ 6—7]

Рим, начало мая 43 г.

Цицерон Корнифицию привет.

6. Ты препоручаешь мне моего Публия Лукцея[4585]; буду заботливо оберегать его, в чем только смогу. Наших коллег[4586] Гирция и Пансу, людей, спасительных для государства во время их консульства, мы потеряли в очень неподходящее время, когда государство, правда, освобождено от разбоя Антония, но еще не вполне избавлено от затруднений. Если будет возможно, буду оберегать его по своему способу, хотя я уже очень утомлен. Но никакая усталость не должна препятствовать долгу и преданности.

7. Но об этом достаточно. Предпочитаю, чтобы ты узнавал обо мне от других, а не от меня самого. О тебе я слыхал то, чего хочу больше всего. Насчет Гнея Минуция[4587], которого ты в одном письме превознес до небес похвалами, слухи менее благоприятны. Сообщи мне, пожалуйста, в чем здесь дело и вообще что у вас происходит.

DCCCLII. Марку Юнию Бруту, в Грецию

[Brut., I, 5]

Рим, 5 мая 43 г.

Цицерон Бруту привет.

1. За четыре дня до майских календ, когда высказывались мнения о военных действиях против тех, кто признан врагами[4588], Сервилий высказался также о Вентидии[4589] и за то, чтобы Кассий преследовал Долабеллу. Согласившись с ним, я голосовал за большее: чтобы ты, если находишь выгодным и полезным для государства, преследовал Долабеллу военными действиями; если же ты не можешь сделать это ради блага государства или не считаешь, что оно полезно для государства, то чтобы ты держал войско в той же местности. Сенат не мог сделать ничего более почетного, нежели предоставить тебе решить, что, по твоему мнению, более всего на пользу государству. Я, со своей стороны, полагаю так: если у Долабеллы есть отряд, если у него есть лагерь, если у него где-либо есть, где остановиться, то для того, чтобы тебе доверяли, и для твоего достоинства важно его преследовать.

2. О силах нашего Кассия мы ничего не знаем: ведь от него ни одного письма и никаких известий, которые мы могли бы счесть достоверными[4590]; но ты, конечно, понимаешь, насколько важно уничтожить Долабеллу как для того, чтобы он понес кару за преступление[4591], так и для того, чтобы главарям разбойников некуда было направиться после бегства из-под Мутины. И ты можешь вспомнить на основании моего предыдущего письма, что я уже давно был такого мнения; впрочем, тогда и в случае бегства была гавань в твоем лагере и для спасения поддержка в твоем войске; тем более теперь мы, будучи, надеюсь, избавлены от опасностей, должны заняться уничтожением Долабеллы. Но это ты обдумаешь более тщательно, решишь мудро; о своем решении и действиях сообщишь мне, если признаешь нужным.

3. Я хочу, чтобы мой Цицерон был избран в вашу коллегию[4592], полагаю, что в комициях по выбору жрецов суждение об отсутствующих вполне может состояться; ведь это также было сделано ранее: Гай Марий, когда он был в Каппадокии, по Домициеву закону[4593] был избран авгуром, и ни один закон не запретил этого на будущее время; ведь даже в Юлиевом законе, каковой закон является последним насчет жречества, словами «кто будет домогаться и о ком будут иметь суждение» ясно указано, что суждение возможно о том, кто не домогается. Я пишу ему об этом, чтобы он руководствовался твоим мнением, как и во всем; тебе же следует решить насчет Домиция[4594], насчет нашего Катона[4595]; но хотя иметь суждение об отсутствующем и дозволяется, однако для присутствующих все легче; таким образом, если ты найдешь нужным поехать в Азию, не будет никакой возможности вызвать наших для участия в комициях[4596].

4. Вообще, пока Панса был жив, все казалось мне более быстрым: ведь он немедленно провел бы выборы своего коллеги; затем до преторских были бы комиции для избрания жрецов; теперь я предвижу длинную проволочку в связи с птицегаданием: ведь пока будет одно должностное лицо из патрициев, птицегадание не может быть передано патрициям[4597] — очень большое затруднение. Пожалуйста, сообщи мне, каково твое мнение обо всем деле. За два дня до майских нон.

DCCCLIII. Луцию Мунацию Планку, в провинцию Нарбонскую Галлию

[Fam., X, 14]

Рим, 5 мая 43 г.

Цицерон Планку привет[4598].

1. Какая приятная молва распространилась за два дня до победы[4599] — о твоей поддержке, о рвении, о быстроте, о войсках! Но и после того как враги разбиты, вся надежда на тебя. Ведь с поля битвы под Мутиной, говорят, бежали самые известные предводители разбойников[4600]. Уничтожение остатков заслуживает не меньшей благодарности, чем отражение первого натиска.

2. Я, со своей стороны, притом вместе с многими, уже жду письма от тебя и надеюсь, что и Лепид, приняв во внимание обстоятельства, будет действовать сообща с тобой и государством. Итак, отдайся одной заботе, мой Планк: пусть не останется никакой искры омерзительнейшей войны. Если это будет сделано, то ты и окажешь божественное благодеяние государству и сам достигнешь вечной славы. Отправлено за два дня до майских нон.

DCCCLIV. От Децима Юния Брута Альбина Цицерону, в Рим

[Fam., XI, 10]

Дертона[4601], 5 мая 43 г.

Децим Брут шлет привет Марку Цицерону.

1. Я полагаю, что государство передо мной не в большем долгу, нежели я перед тобой. Для тебя несомненно, что я могу быть более благодарен тебе, нежели те, превратно думающие[4602], благодарны мне; если все-таки кажется, будто это говорится под влиянием обстоятельств, то несомненно, что твое суждение я предпочитаю суждению всех тех из других партий. Ведь ты судишь обо мне с определенной точки зрения и справедливо; тем препятствуют так поступать необычайная недоброжелательность и зависть. Пусть они мешают оказанию мне почета; только бы они не мешали мне быть в состоянии с пользой ведать делами государства. В какой оно опасности, изложу тебе возможно короче.

2. Прежде всего тебе вполне ясно, какое сильное расстройство вносит в дела в Риме смерть консулов и какую жадность вызывает у людей наличие незанятых должностей. Полагаю, что я написал достаточно много, насколько можно доверить письму; ведь я знаю, кому пишу.

3. Возвращаюсь теперь к Антонию; имея после бегства крохотный отряд пехотинцев, он, освобождая заключенных рабов и хватая людей всякого рода, по-видимому, собрал достаточно большие силы. К этому прибавился отряд Вентидия[4603], который, совершив труднейший переход через Апеннин, прибыл к Вадам[4604] и там соединился с Антонием. С Вентидием довольно большое число ветеранов и вооруженных.

4. Намерение Антония, должно быть, следующее: либо направиться к Лепиду, если его примут; либо держаться на Апеннине и на Альпах и набегами конницы, которая у него многочисленна, опустошать ту местность, в которую он вторгнется; либо снова отступить в Этрурию, так как эта часть Италии лишена войск. Если бы Цезарь[4605] послушался меня и перешел через Апеннин, я довел бы Антония до такой крайности, что он был бы уничтожен скорее голодом, нежели мечом[4606]. Но и Цезарю невозможно приказать, и Цезарь не может приказать своему войску — одно хуже другого. Раз обстоятельства таковы, я, как я написал выше, не препятствую людям мешать, насколько это будет касаться меня. Боюсь, как бы не стали препятствовать мерам, какими можно было бы найти выход из нынешнего положения, или препятствовать, когда ты будешь искать выхода.

5. Я уже не могу прокормить солдат. Когда я приступал к освобождению государства, у меня было более 40 000 000 сестерциев. Я так далек от того, чтобы какая-либо часть из моего имущества была свободна, что я уже опутал долгами всех своих друзей[4607]. Теперь я кормлю семь легионов; с какими затруднениями — ты себе представляешь. Если бы я располагал даже сокровищницами Варрона[4608], я не мог бы выдержать расходы. Как только у меня будут верные сведения об Антонии, сообщу тебе. Ты будешь любить меня при том условии, если будешь чувствовать, что я поступлю так же по отношению к тебе. За два дня до майских нон, из лагеря, из Дертоны.

DCCCLV. От Децима Юния Брута Альбина Цицерону, в Рим

[Fam., XI, 11]

Область стациеллов[4609], 6 мая 43 г.

Избранный консулом император[4610] Децим Брут шлет привет Марку Цицерону.

1. Мне вручено письмо, повторяющее то, которое было доставлено моими рабами[4611]. Полагаю, что я перед тобой в таком долгу, какой трудно отдать. Я написал тебе, что здесь происходит. Антоний в походе; он направляется к Лепиду. Даже насчет Планка он не оставил надежды до сего времени, как я понял из его заметок, попавших в мои руки; в них он пишет, кого ему послать к Асинию, кого к Лепиду, кого к Планку[4612]. Всё же я не поколебался и немедленно послал к Планку и в течение двух дней жду послов от аллоброгов и из всей Галлии, чтобы, ободрив их, отослать их домой.

2. Ты позаботишься о том, чтобы те меры, которые там у вас понадобится принять, были осуществлены по твоему усмотрению и на пользу государству. Если сможешь, будешь бороться с недоброжелательностью людей по отношению ко мне; если не сможешь, будешь утешаться тем, что они никакой бранью не заставят меня отказаться от своей точки зрения.

Канун майских нон, из лагеря, из области стациеллов.

DCCCLVI. От Гая Кассия Лонгина Цицерону, в Рим

[Fam., XII, 12]

Лагерь в Сирии, 7 мая 43 г.

Проконсул Кассий шлет привет своему Марку Цицерону.

1. Если ты здравствуешь, хорошо; я здравствую. Я прочел твое письмо[4613], из которого усмотрел твою удивительную приязнь ко мне. Ведь ты, мне казалось, не только благоволишь ко мне (это ты всегда делал и ради меня и ради государства), но также взял на себя важную заботу и сильно встревожен из-за меня. И вот, так как я, во-первых, думал, что ты находишь, будто я, после уничтожения государственного строя, не могу быть спокойным; затем, так как я думал, что ты, предполагая, что я действую, опасаешься за мое благополучие и за исход событий, — я, как только принял легионы, которые Авл Аллиен вывел из Египта[4614], написал тебе и послал в Рим нескольких письмоносцев[4615]. Я также написал сенату письмо[4616], вручать которое я запретил, пока оно не будет прочитано тебе, если только мои захотят мне повиноваться[4617]. Но раз письмо не было доставлено, не сомневаюсь, что Долабелла, который, преступно убив Требония, занял Азию, задержал моих письмоносцев и перехватил письмо.

2. Я располагаю всеми войсками, какие были в Сирии. Я несколько задержался, пока выплачивал солдатам обещанное: теперь я уже освободился. Прошу тебя считать, что мое достоинство[4618] препоручено тебе, если ты понимаешь, что я ради отечества не уклонился ни от какой опасности и ни от какого труда, раз я, по твоему настоянию и совету, взялся за оружие против наглейших разбойников, раз я для защиты государства и свободы не только собрал войска, но и вырвал их у жесточайших тиранов[4619]; если бы их захватил Долабелла, то он усилил бы Антония не только благодаря своему прибытию, но и ввиду ожидания и расчетов на его войско.

3. По этим причинам защищай солдат, если ты усматриваешь их большие заслуги перед государством, и сделай так, чтобы никто не раскаивался в том, что предпочел повиноваться государству, а не надежде на добычу и грабежи. Опять-таки, насколько это зависит от тебя, оберегай достоинство императоров Мурка и Криспа[4620]. Ведь Басс подло отказался передать мне легион. Если бы солдаты не прислали ко мне послов вопреки его воле, он удержался бы, запершись в Апамее[4621], пока она не была бы взята силой. Прошу тебя об этом не только во имя государства, которое всегда было самым дорогим тебе, но также во имя нашей дружбы, которая, как я уверен, имеет величайшее значение в твоих глазах.

4. Верь мне, это войско, которым я располагаю, принадлежит сенату и всем честнейшим и более всего тебе; беспрестанно узнавая о твоем образе мыслей, оно необычайно почитает и любит тебя. Если оно поймет, что его благо заботит тебя, оно и себя будет считать перед тобой в долгу во всех отношениях.

5. Написав письмо, я узнал, что Долабелла прибыл в Киликию со своими войсками[4622]. Отправляюсь в Киликию. Постараюсь, чтобы ты быстро получал известия о том, что я совершу. И я хотел бы, чтобы мы были счастливы в меру своих заслуг перед государством. Береги здоровье и люби меня. В майские ноны, из лагеря.

DCCCLVII. От Марка Юния Брута Цицерону, в Рим

[Brut., I, 4, §§ 1—3]

Диррахий, приблизительно 7 мая 43 г.

Брут Цицерону привет[4623].

1. Какую радость я испытал, узнав о действиях нашего Брута[4624] и консулов, тебе легче судить, нежели мне писать[4625]: я восхваляю и ликую как по поводу других событий, так и потому, что вылазка Брута[4626] не только была спасительна для него самого, но и очень сильно способствовала победе.

2. Ты пишешь мне, что дело троих Антониев одно и то же, что мне судить, какого мне держаться мнения; я решаю только следующее: дело сената или римского народа судить о тех гражданах, которые не погибли сражаясь[4627]. «Но именно в этом, — скажешь ты, — ты и поступаешь несправедливо, называя враждебных государству людей гражданами». Наоборот — вполне законно: ведь того, что сенат еще не постановил и римский народ не повелел, я не предрешаю дерзко и не отношу к области моего ведения; я неизменно стою на том, что у человека, убить которого обстоятельства меня не принудили, я и ничего не вырвал жестокостью и ни в чем по слабости ему не уступил и держал его в своей власти, пока была война[4628]. В самом деле, я нахожу, что гораздо честнее и больше в духе того, что могло бы дать государство, — чтобы не посягали на имущество несчастных[4629] и не предоставляли властвующим того, что может разжечь алчность и дерзость.

3. В этом деле, Цицерон, честнейший и храбрейший муж и заслуженно самый дорогой для меня ввиду твоего отношения и ко мне и к государству, ты, по-видимому, слишком веришь своей надежде и тотчас же, как только кто-нибудь сделает что-либо честно, прощаешь и позволяешь ему всё, словно нельзя склонить к дурным намерениям человека, развращенного подачками. По своей доброте ты спокойно будешь терпеть советы, особенно насчет всеобщего спасения; однако ты будешь делать то, что признаешь нужным; даже я, хотя ты и доказал мне,…[4630]

DCCCLVIII. Луцию Мунацию Планку, в провинцию Нарбонскую Галлию

[Fam., X, 13]

Рим, приблизительно 10 мая 43 г.

Цицерон Планку[4631].

1. Как только мне была дана возможность превознести твое достоинство, я, возвеличивая тебя, не пропустил ничего, относившегося и к награде за доблесть и к хвалебным выражениям. Ты сможешь это узнать из самого постановления сената; ведь оно составлено так, как мною по написанному было высказано предложение, которое собравшийся в полном составе сенат и принял с чрезвычайным рвением и в полном согласии.

2. Хотя из того письма, которое ты прислал мне, я усмотрел, что от суждения честных ты получаешь большее удовольствие, нежели от знаков славы, я все-таки признал, что нам, хотя ты ничего не требуешь, следует обдумать, в каком долгу перед тобой государство. Ты сплетешь конец с началом[4632]. Ведь кто уничтожит Марка Антония, тот и завершит войну. Поэтому Гомер назвал градоборцем не Аякса и не Ахилла, а Улисса[4633].

DCCCLIX. От Децима Юния Брута Альбина Цицерону, в Рим

[Fam., XI, 13a, §§ 1—4]

Полленция[4634], приблизительно 12 мая 43 г.

Император[4635] Децим Брут шлет привет Марку Туллию Цицерону.

1. Я уже не благодарю тебя; ведь обстоятельства не позволяют удовлетворить словами того, кому я едва ли могу воздать на деле. Я хочу, чтобы ты обратил внимание на мое нынешнее положение. Ведь от тебя, при твоей проницательности, ничто не укроется, если ты внимательно прочтешь мое письмо. Поспешно преследовать Антония я не мог вот по каким причинам, Цицерон: у меня не было всадников, не было вьючных животных; о гибели Гирция я не знал; о гибели Аквилы я не знал[4636]; Цезарю[4637] я не верил, пока не встретился и не переговорил с ним. Вот как прошел этот день.

2. На другой день утром я был вызван Пансой в Бононию. В дороге я получил известие о его смерти. Я помчался назад к своему маленькому войску; ведь я по справедливости могу его так называть: оно сильно уменьшилось и в самом дурном положении из-за недостатка всего[4638]. Антоний опередил меня на два дня: убегая, он делал гораздо большие переходы, нежели я, преследуя его; ведь он двигался в беспорядке, я — правильным строем. Где он ни проходил, он освобождал заключенных рабов, хватал людей. Он нигде не останавливался, пока не дошел до Вад. Я хочу, чтобы тебе было известно это место; оно лежит между Апеннином и Альпами; проход через него крайне затруднен.

3. Когда я был на расстоянии тридцати миль от него, а Вентидий уже соединился с ним, мне сообщили о его речи на сходке, в которой он начал просить солдат последовать за ним через Альпы; он будто бы вступил в соглашение с Марком Лепидом. Раздались крики и главным образом среди солдат Вентидия (ведь своих у него очень немного), что они должны либо погибнуть в Италии, либо победить, и они начали молить о походе в Полленцию. Так как он не мог удержать их, он перенес свой поход на следующий день.

4. Получив известие об этом, я тотчас выслал в Полленцию пять когорт и направился туда. Мой отряд прибыл в Полленцию на час раньше, чем Требеллий[4639] с всадниками. Я очень обрадовался; ведь победа, по моему мнению, зависит от этого.

DCCCLX. От Луция Мунация Планка Цицерону, в Рим

[Fam., X, 15]

Под Кулароном[4640], 13 мая 43 г.

Планк Цицерону.

1. Написав это письмо[4641], я подумал, что для государства важно, чтобы ты знал о последовавших затем событиях. Мое усердие, как надеюсь, принесло пользу и мне и государству; ведь я вел через настойчивых посредников переговоры с Лепидом о том, чтобы он, прекратив всякие споры и восстановив добрые отношения между нами, поспешил на помощь государству совместными решениями; чтобы он ценил себя, детей и Рим выше, нежели одного падшего и отвергнутого разбойника[4642]; чтобы он, если поступит так, использовал во всех отношениях мою уступчивость.

2. Я преуспел. И вот он через посредника Латеренсия заверил меня в том, что он начнет военные действия против Антония, если не сможет преградить ему доступ в свою провинцию; меня он попросил прибыть и соединить наши силы и тем более, что и Антоний, как говорили, силен конницей, а Лепид не располагал даже слабой конницей. Ведь несколькими днями раньше, при всей ее малочисленности, десять человек[4643], которые были наилучшими, перешли ко мне. Узнав об этом, я не стал медлить, я счел нужным помочь Лепиду на пути добрых намерений.

3. Какую пользу принесет мой приход, я увидел: либо потому, что я мог бы своей конницей преследовать и истребить его конницу, либо потому, что я мог бы, благодаря присутствию своего войска, и привести в порядок и обуздать ту часть войска Лепида, которая развратилась и стала враждебной государству[4644]. Поэтому, построив за один день мост на Исаре, самой большой реке в области аллоброгов, я за три дня до майских ид переправил войско. Но когда меня известили, что Луций Антоний, посланный вперед с всадниками и когортами, прибыл под Форум Юлия, я за два дня до майских ид послал навстречу ему брата с четырьмя тысячами всадников; сам я, совершая возможно большие переходы, выступлю следом с четырьмя легионами легковооруженных и остальной конницей.

4. Если нам поможет хотя бы небольшое счастье государства, мы здесь положим конец и наглости падших и нашей тревоге. Но если разбойник[4645], заранее узнав о нашем приходе, снова начнет отступать в Италию, то выступить навстречу ему будет долгом Брута[4646]. Знаю, что у него не будет недостатка ни в предусмотрительности, ни в присутствии духа. Все-таки, если это случится, то я пошлю вслед за ним брата с конницей для защиты Италии от опустошения. Береги здоровье и люби меня взаимно.

DCCCLXI. От Луция Мунация Планка Цицерону, в Рим

[Fam., X, 21]

Лагерь у реки Исары, 15 мая 43 г.

Планк Цицерону.

1. Мне было бы совестно за непостоянство моих писем[4647], если бы это не зависело от легкомыслия других людей. Я сделал всё, чтобы, соединившись с Лепидом для защиты государства, с меньшей тревогой для вас оказать противодействие падшим. Я и согласился на все его просьбы, и обещал добровольно, и написал тебе двумя днями ранее, что я уверен в том, что Лепид окажется честным человеком и что я буду вести военные действия на основании общих решений. Я поверил его собственноручным письмам, личному подтверждению Латеренсия, который тогда был у меня и молил меня восстановить мир с Лепидом и оказать ему доверие. Дольше оказалось невозможным ждать от него чего-либо хорошего. Во всяком случае, я принял и буду принимать меры предосторожности, чтобы из-за моей доверчивости благо государства не стало жертвой обмана.

2. Когда я, за один день построив мост, переправил войско через реку Исару, действуя быстро ввиду важности дела, так как он сам просил меня в письме ускорить свой приход, тут оказался его рассыльный с письмом, в котором он извещал меня, чтобы я не приходил; он может завершить дело самостоятельно; чтобы я тем временем ждал у Исары. Сообщу тебе о своем опрометчивом решении; я все-таки решил идти, полагая, что он избегает человека, который разделил бы с ним славу. Я считал, что могу нисколько не умалить славу жалкого человека и все-таки быть вблизи, чтобы иметь возможность быстро примчаться на помощь, если положение будет более трудным.

3. Вот что я предполагал, не будучи злонамеренным человеком. Но Латеренсий, честнейший муж, присылает мне собственноручное письмо и в нем, в отчаянии насчет себя, насчет войска, насчет верности Лепида и жалуясь на то, что он обманут, открыто уведомляет меня, чтобы я принял меры, дабы не оказаться обманутым; он выполнил свой долг; мне не следует оставлять государство без поддержки. Копию этого собственноручного письма я послал Тицию[4648]. Но самые собственноручные письма — и те, которым я поверил, и те, к которым я не счел возможным отнестись с доверием, — я передам для доставки Леву Циспию[4649], который присутствовал при всем этом.

4. К тому же, когда Лепид говорил на сходке, его солдаты, бесчестные сами по себе, а также развращенные теми, кто начальствует, — Канидиями и Руфренами[4650] и прочими, о которых вы будете знать, когда понадобится, — закричали (честные мужи!), что они хотят мира и ни с кем не будут сражаться, после того как уже убито двое выдающихся консулов, пало за отечество столько граждан, наконец, все[4651] враги разоблачены и имущество взято в казну. Лепид этого и не покарал и не пресек.

5. Я увидел, что прийти мне туда и бросить против двух соединенных войск преданнейшее войско, огромные вспомогательные силы, главенствующих лиц Галлии, всю провинцию — высшее безумие и опрометчивость и что я, если буду уничтожен при таких обстоятельствах и, вместе с собой, предам государство, после смерти не только буду лишен почета, но и не найду сострадания. Поэтому я намерен вернуться назад и не допущу возможности, чтобы такие дары были принесены падшим людям.

6. Постараюсь держать войско в подходящих местах, оборонять провинцию[4652], даже если то войско[4653] изменит, и сохранить все в целости, пока вы не пришлете сюда войска для подкрепления и не защитите здесь государства с такой же удачей[4654]. Никто не был более готов и отразить, если представится случай, и выдержать осаду, если будет необходимость, и умереть за вас, если придется. Поэтому советую тебе, мой Цицерон, позаботиться, чтобы сюда возможно скорее было переброшено войско, и торопить с этим, прежде чем враги усилятся в большей степени, а среди наших нарушится порядок. Если в этом будет проявлена быстрота, то государство, уничтожив преступников, удержит победу в своих руках. Береги здоровье и люби меня.

7. Оправдывать ли мне перед тобой в письме своего брата, храбрейшего гражданина и вполне готового ко всему[4655]. Он заболел от лишений не прекращающейся и довольно тягостной лихорадкой. При первой возможности примчаться назад к вам он не поколеблется сделать это, чтобы во всякое время служить государству. Прошу тебя считать мое достоинство препорученным тебе. Мне ничего не надо желать[4656]: у меня ты, и глубоко любящий меня и — чего я хотел — обладающий высшим авторитетом. Ты обдумаешь сам, на какое одолжение ты согласен и когда. Прошу тебя только об одном — поставь меня на место Гирция[4657] в смысле твоей приязни ко мне и моего уважения к тебе.

DCCCLXII. Дециму Юнию Бруту Альбину, в провинцию Цисальпийскую Галлию

[Fam., XI, 12]

Рим, между 14 и 19 мая 43 г.

Марк Цицерон шлет привет избранному консулом императору Бруту.

1. Я получил от тебя в один день три письма[4658]: одно краткое, которое ты дал Флакку Волумнию; два более подробных, одно из которых доставил письмоносец Тита Вибия, другое мне прислал Луп[4659]. Если судить по твоим письмам и словам Грецея, то кажется, что война не только не погасла, но что она даже разгорелась. Однако ты, ввиду своей исключительной проницательности, не сомневаюсь, ясно видишь, что если Антоний достигнет сколько-нибудь прочного положения, то все твои достославные заслуги перед государством не приведут ни к чему. Ведь такое известие было послано в Рим, такое убеждение сложилось у всех — Антоний бежал с малым числом безоружных, пораженных страхом, утративших присутствие духа.

2. Если он в таком положении, что сразиться с ним, как я слыхал от Грецея[4660], невозможно, не подвергаясь опасности[4661], то он, мне кажется, не бежал из-под Мутины, но переменил место для ведения войны. Поэтому люди стали другими; некоторые даже сетуют, что вы не преследовали его; они полагают, что если бы была проявлена быстрота, то его можно было бы уничтожить. Вообще это свойственно народу и более всего нашему — злоупотреблять свободой[4662] главным образом по отношению к тому, благодаря кому он ее достиг. Все-таки следует принять меры, чтобы не могло быть какой-нибудь справедливой жалобы. Положение таково: тот завершит войну, кто уничтожит Антония[4663]. Какое значение это имеет, лучше оцени сам, вместо того чтобы я написал тебе более открыто.

DCCCLXIII. От Марка Юния Брута Цицерону, в Рим

[Brut., I, 16]

Лагерь в Македонии, середина мая 43 г.

Брут Цицерону привет.

1. Я прочел присланный мне Аттиком отрывок твоего письма, которое ты послал Октавию[4664]. Твоя преданность и забота о моем благе не доставили мне нового удовольствия; ведь не только обычно, но даже каждый день слышишь насчет тебя о чем-нибудь, честно и с почетом сказанном или сделанном тобой в защиту моего достоинства. Но та же часть твоего письма, написанная обо мне Октавию, вызвала у меня сильнейшую скорбь, какую я только могу почувствовать; ведь ты так благодаришь его за государство, столь смиренно и униженно — что мне написать? Мне совестно за положение и участь, но все-таки следует написать — препоручаешь ему наше спасение (какой смерти не гибельнее оно?), что ты ясно показываешь, что не господство устранено, а переменили господина. Припомни свои слова и посмей отрицать, что это просьбы раба к царю. По твоим словам, от него требуют и ждут одного — согласия на то, чтобы те граждане, о которых честные мужи и римский народ высокого мнения, остались невредимы. Как, если он не хочет, нас не будет? Но лучше не быть, нежели быть с его согласия.

2. Клянусь богом верности, я не думаю, чтобы все боги были настолько враждебны спасению римского народа, что Октавия следует молить о невредимости какого-либо гражданина, не скажу — за освободителей всего мира; ведь красноречиво говорить приятно и, во всяком случае, подобает перед лицом несведущих, — о том, чего следует относительно каждого бояться или чего просить у каждого. Ты признаёшь, Цицерон, что Октавий это может, и являешься ему другом? Или, если я дорог тебе, ты хочешь, чтобы меня видели в Риме, хотя, чтобы иметь возможность там быть, я должен был быть препоручен этому мальчику[4665]? Почему ты выражаешь ему благодарность, если считаешь нужным просить его согласия, чтобы мы остались невредимыми? Или следует считать милостью то, что он предпочел, чтобы он, а не Антоний, был тем человеком, у которого об этом следует просить? Кто же умоляет о согласии оставить невредимыми людей, имеющих величайшие заслуги перед государством, освободителя от чужого господства, а не преемника?

3. Но ваше слабоволие и отчаяние, в которых ты повинен не более, чем все другие, и внушили Цезарю жажду царской власти, и, после его смерти, побудили Антония попытаться занять место убитого, и теперь так вознесли этого мальчика[4666], что спасения таких мужей, по твоему мнению, следует добиваться просьбами, и мы будем в безопасности не по какой-либо другой причине, а благодаря милосердию одного, едва ли — даже теперь — взрослого человека. Если бы мы помнили, что мы римляне, то желание господствовать не было бы более смелым, чем наше сопротивление этому, а царская власть Цезаря воспламенила бы Антония в меньшей степени, чем отпугнула бы его смерть.

4. А ты, консуляр и каратель за столь тяжкие преступления, — боюсь, что после их пресечения погибель отсрочена тобой на короткое время, — как можешь ты взирать на то, что ты совершил, и в то же время либо одобрять, либо терпеть это положение дел так смиренно и легко, что ты похож на человека, который одобряет его? Но какая у тебя личная вражда с Антонием? Конечно, ты счел нужным взяться за оружие, чтобы помешать ему господствовать, так как он потребовал следующего: чтобы его просили о спасении, чтобы мы, от которых сам он получил свободу, были невредимы по его милости, чтобы он решил вопрос о государственном строе; — и, значит, только для того, чтобы, не допустив его, мы стали просить другого, который позволил бы поставить себя на его[4667] место, — или же для того, чтобы государство само распоряжалось и владело собой? — разве только мы случайно отвергли не рабство, но условия рабства. А между тем мы не только могли переносить свою участь при добром господине Антонии, но также, в качестве участников, наслаждаться милостями и почестями, какими бы мы пожелали. В самом деле, в чем бы он отказал тем, в чьей терпеливости он видел величайший оплот своего господства? Но ничто не представляло такой ценности, чтобы мы продали свою верность[4668] и свободу.

5. Что касается этого самого мальчика[4669], которого имя Цезаря, видимо, возбуждает против убийц Цезаря, то какое значение, если есть возможность для сделки, может он придавать тому, чтобы, имея нас советчиками, быть в такой силе, в какой он, конечно, будет, так как мы хотим жить и владеть имуществом и называться консулярами? Впрочем, не понапрасну ли погиб тот, чьей гибели мы обрадовались[4670], если после его смерти мы нисколько не менее должны быть рабами. Ведь другие не прилагают никакой заботы, но у меня пусть боги и богини скорее вырвут всё, чем ту точку зрения, в силу которой я не только наследнику того, кого я убил[4671], не позволил бы того, чего я не переносил в том, но даже своему отцу, если бы он ожил, — чтобы он, с моего согласия, был сильнее законов и сената. Или ты уверен в том, что прочие станут свободными благодаря тому, вопреки воле которого для нас не может быть места в этом государстве? Далее, как возможно, чтобы ты добился того, чего ты домогаешься? Ведь ты просишь его согласия оставить нас невредимыми. Итак, тебе кажется, что мы примем невредимость, если мы примем жизнь? Как можем мы принять ее, если мы сначала отказываемся от достоинства и свободы?

6. Или ты считаешь, что жить в Риме значит быть невредимым? Обстоятельства, не место, должны обеспечивать мне это: я и при жизни Цезаря был невредимым только после того, как совершил то деяние[4672], и не могу быть изгнанником где бы то ни было, пока буду ненавидеть рабство и смирение перед бесчестием сильнее, чем все другие виды зла. Разве это не означает снова оказаться попавшим в тот же мрак, если у того, кто присвоил себе имя тирана, — в то время как в греческих государствах дети тиранов, после свержения последних, подвергаются той же казни, — просят, чтобы освободившие от господства и уничтожившие его были невредимыми? Желать ли мне видеть это государство или вообще считать государством то, которое не может возвратить себе даже переданной и навязанной свободы и больше боится в мальчике имени устраненного царя[4673], нежели уверено в себе, хотя и видит, что именно тот, кто обладал величайшими средствами, устранен благодаря доблести немногих? Меня же впредь не препоручай своему Цезарю[4674] и даже себя самого, если послушаешься меня; ты очень дорого оцениваешь то количество лет, какое допускает этот твой возраст[4675], если по этой причине намерен ты умолять этого своего мальчика[4676].

7. Затем, смотри, как бы то, что ты прекраснейше сделал и делаешь по отношению к Антонию, не изменилось и как бы хвала за величайшее присутствие духа не превратилась в признание боязни: ведь если тебе нравится Октавий, так что от него следует добиваться нашей невредимости, то будет казаться, что ты не бежал от господина, но искал более дружественного господина. Что ты хвалишь его за то, что он совершил до сего времени, вполне одобряю: ведь это достойно похвал, если только он предпринял те действия против могущества другого[4677], а не ради своего. Но раз ты признаешь, что ему не только дозволяется так много, но и должно быть воздано тобой самим с тем, чтобы его следовало просить согласиться оставить нас невредимыми, то ты назначаешь слишком большую награду — ведь ты даруешь ему то самое, чем благодаря ему, казалось, обладало государство, и тебе не приходит на ум следующее: если Октавий достоин этих почестей, так как он ведет войну с Антонием, то тем, кто отрубил то зло[4678], остатки которого теперь имеются, римский народ, если он даже соберет все вместе, никогда не воздаст в полную меру их заслуг.

8. И посмотри, насколько люди больше во власти опасений, нежели во власти воспоминаний: так как Антоний жив и взялся за оружие, а по отношению к Цезарю то, что могло и должно было совершиться, совершено и этого уже не вернуть[4679], то Октавий — тот человек, чьего суждения о нас ждет римский народ, а мы — те люди, о чьей невредимости, по-видимому, следует просить одного человека[4680]. Я же, в вопросе о возвращении туда с вам, не только не склонен умолять, но даже склонен обуздывать требующих, чтобы их умоляли, или же буду вдалеке от раболепствующих и признаю для себя Римом всякое место, где только можно будет быть свободным, и буду жалеть вас, для которых ни возраст, ни почести, ни чужая доблесть[4681] не могли уменьшить сладости жизни.

9. Я же буду казаться себе счастливым при том условии, если только я буду неизменно и постоянно удовлетворен убеждением, что моя преданность государству вознаграждена. Ведь что лучше, нежели пренебрегать человеческим, когда ты доволен памятью о честных поступках и свободой? Но я, во всяком случае, не поддамся поддающимся и не буду побежден теми, кто хочет быть побежден, и испытаю и испробую всё, и не перестану отвращать наших граждан от рабства; если последует счастье, которое должно последовать, то все мы будем радоваться; если нет — я все-таки буду радоваться: и в самом деле, в каких же поступках и помыслах следует провести эту жизнь, как не в таких, которые направлены на освобождение моих сограждан?

10. Прошу и советую тебе, Цицерон, — не изнуряй себя и не теряй веры; предотвращая настоящие несчастия, всегда выясняй также будущие, если заранее не было принято мер против их проникновения, и считай, что смелый и свободный дух, благодаря которому ты, и как консул и ныне как консуляр защитил государство, без постоянства и справедливости — ничто. Ведь я признаю, что положение проявленной доблести более тяжелое, тем положение неузнанной. Мы требуем честных действий, как должного; то, что оканчивается иначе, мы, как бы обманутые в этом, порицаем с неприязненным чувством. Поэтому, когда Цицерон оказывает противодействие Антонию, хотя это и достойно величайшей славы, — никто не удивляется, так как кажется, что прежний консул превосходит своими заслугами нынешнего консуляра.

11. Тот же Цицерон, если он обратит против других свое суждение, которое он с такой стойкостью и величием духа направлял на то, чтобы изгнать Антония, не только завоюет себе славу на будущее время, но и заставит потускнеть прошлое (ведь ничто не славно само по себе, кроме того, что обосновано суждением), так как никому более не пристало любить государство и быть защитником свободы либо умом, либо деяниями, либо рвением и по всеобщему настоятельному требованию. Поэтому не Октавия следует просить о согласии оставить нас невредимыми; сам ты заставь себя думать, что то государство, в котором ты совершил величайшие деяния[4682], будет свободным и чтимым, если только у народа есть вожди для противодействия замыслам бесчестных.

DCCCLXIV. Титу Помпонию Аттику от Марка Юния Брута

[Brut., I, 17]

Лагерь в Македонии, середина мая 43 г.

Брут Аттику привет.

1. Ты пишешь мне, Цицерон удивляется, что я никогда ни в чем не отмечаю его действий; раз ты требуешь от меня, напишу по твоему принуждению, что я думаю. Что Цицерон всё совершил с наилучшими намерениями, я знаю. В самом деле, что может быть для меня более несомненным, чем его отношение к государству? Но он, мне кажется, совершил кое-что — к чему мне говорить «неискусно», раз это муж самый проницательный из всех, или «честолюбиво», раз он не поколебался во имя блага государства вызвать вражду всесильного Антония? Не знаю, что мне написать тебе, кроме одного: и алчность и своеволие мальчика Цицерон скорее подстрекнул, нежели подавил, и он проявляет по отношению к нему[4683] столько снисходительности, что не удерживается от брани, правда, такой, которая падает на него же самого в двух отношениях — так как он, с одной стороны, казнил больше чем одного и ему надо скорее признать убийцей себя, чем упрекать Каску в том, в чем он упрекает его, с другой стороны, в случае с Каской он подражает Бестии[4684]. Или потому, что мы не хвастаем каждый час мартовскими идами[4685] подобно тому, как у него на устах его декабрьские ноны[4686], Цицерон будет порицать прекраснейший поступок, находясь в лучшем положении, чем то, в каком Бестия и Клодий обычно хулили его консульство?

2. Наш Цицерон хвалится передо мной, что он выдержал войну с Антонием, будучи одет в тогу[4687]. Что пользы мне от этого, если в качестве награды за уничтожение Антония просят преемника на место Антония и если избавитель от того зла оказался творцом другого, которое будет иметь более глубокие основание и корни[4688], если мы допустим это, так что теперь то, что он делает — насчет господства или насчет господина, или насчет Антония — есть дело боязливого человека[4689]? Я не чувствую благодарности, если кто-нибудь, страшась попасть в рабство к разгневанному, не молит об отвращении самого рабства; наоборот, голосует за триумф и жалование[4690], а после того, как это назначено, советует ему не стыдиться своего желания получить имущество того, чье имя он[4691] принял; пристало ли это консуляру или Цицерону?

3. Так как мне нельзя было молчать, ты прочтешь то, что, несомненно, будет тебе неприятно; я ведь сам чувствую, с какой скорбью я написал тебе это, и мне хорошо известно твое мнение о положении государства, и сколь безнадежным, хотя и поддающимся лечению, ты его считаешь. И я, Аттик, клянусь, не упрекаю тебя; ведь возраст, нрав, дети делают медлительным, что я заметил также у нашего Флавия[4692].

4. Но возвращаюсь к Цицерону. Какое различие между Сальвидиеном[4693] и им? За что более славное он мог бы голосовать? «Он[4694] даже теперь боится, — скажешь ты, — остатков гражданской войны». Следовательно, кое-кто так боится поверженного, что не считает нужным страшиться ни власти того, кто располагает победоносным войском, ни опрометчивости мальчика[4695]. Или это самое[4696] он делает потому, что считает нужным, ввиду его высокого положения, предоставлять ему уже всё добровольно. О великая глупость страха — так остерегаться именно того, чего боишься, что добровольно призываешь и привлекаешь это, хотя, пожалуй, и мог бы избежать! Мы слишком боимся смерти, изгнания и бедности: это, мне кажется, для Цицерона крайнее несчастье, и, пока у него есть, у кого испросить то, чего он хочет, и есть, кем быть чтимым и восхваляемым, он не отвергает рабства, только бы оно было почетным, если только что-нибудь может быть почетным при крайнем и самом жалком позоре.

5. Итак, пусть Октавий[4697] зовет Цицерона отцом, обо всем ему докладывает, хвалит, выражает благодарность; все-таки станет явным одно: слова противоречат делам. Действительно, что так чуждо человеческим чувствам, как иметь в качестве отца того, кто даже не находится в числе свободных людей? И честнейший муж тянется туда, стремится к тому, добивается такого исхода, чтобы Октавий был милостив[4698] к нему. Я уже не придаю никакого значения тем наукам, в которых Цицерон, знаю я, чрезвычайно сведущ. Действительно, какую пользу приносит ему то, что он очень словообильно написал в защиту свободы отечества, что он написал о достоинстве[4699], что он написал о смерти[4700], изгнании, бедности[4701]? Но насколько в этом, видимо, опытнее Филипп[4702], который уделил пасынку меньше, чем Цицерон, который уделяет чужому! Итак, пусть он, даже прославляя[4703], перестанет растравлять наши страдания. Ведь что для нас в том, что Антоний побежден, раз он побежден для того, чтобы для другого[4704] освободилось то, чем завладел тот[4705]?

6. Впрочем, твое письмо даже теперь намекает на сомнения. Клянусь, пусть живет Цицерон, как может, умоляя и покорствуя, если он не стыдится ни возраста, ни почестей, ни деяний. Во всяком случае, ни одно условие рабства, каким бы хорошим оно ни было, не отпугнет меня от ведения войны с самим рабством, то есть с царской властью, и с чрезвычайными военными полномочиями, и с господством, и с могуществом, которое хочет быть превыше законов, хотя бы это был честный муж, как ты пишешь, чего я никогда не считал[4706]. Но наши предки не хотели, чтобы господином был даже отец. Если бы я не любил тебя так сильно, как Цицерон, по его убеждению, любим Октавием, то я не написал бы тебе этого. Мне прискорбно, что ты теперь сердишься, глубоко любя и всех своих, и Цицерона; но будь уверен, что мое личное расположение нисколько не уменьшилось, мнение же о нем — значительно: ведь невозможно сделать так, чтобы у каждого не было такого мнения о любом предмете, какое у него слагается.

7. Я хотел бы, чтобы ты написал мне, какие условия для нашей Аттики[4707]; я мог бы написать тебе кое-что о моем мнении. Что здоровье моей Порции[4708] тебя заботит, не удивляюсь. Словом, я охотно сделаю то, о чем просишь[4709]; ведь и сестры просят меня. И о человеке я узнаю, и что он собой представляет.

DCCCLXV. От Марка Юния Брута Цицерону, в Рим

[Brut., I, 4, §§ 3—6]

Лагерь в 75 милях к востоку от Диррахия, 15 мая 43 г.

Брут Цицерону привет.

3. … Теперь, Цицерон, теперь следует действовать, чтобы мы не напрасно радовались поражению Антония и чтобы не всегда было основание отрубать всякое первое зло, чтобы возрождалось другое, худшее, чем то.

4. С нами уже не может приключиться никакое несчастье, — неожиданно ли, или при нашем попустительстве, — в котором не будет вины и общей, и особенно твоей, раз с твоим столь великим авторитетом сенат и римский народ не только мирятся, но даже желают видеть его величайшим, — таким, каким в свободном государстве может быть авторитет одного; его ты и должен оберегать, высказывая мнение не только честно, но и проницательно[4710]. Что же касается проницательности, которая у тебя в избытке, то от тебя требуется только мера в воздании почестей. Все другое имеется в такой степени, что твои доблести можно сравнить с доблестями любого из древних: от тебя требуется одно, исходящее от благодарного и щедрого духа, — более предусмотрительная и более умеренная щедрость: ведь сенат никому не должен предоставлять ничего, что бы явилось примером или оплотом для злонамеренных[4711]. Поэтому я боюсь консульства[4712]: как бы твой Цезарь[4713] не решил, что на основании твоих предложений он поднялся выше, нежели он затем спустится, если будет избран консулом.

5. Если для Антония оставленное другим человеком орудие царской власти оказалось средством, с помощью которого он царствовал[4714], то какого образа мыслей, по твоему мнению, будет держаться тот, кто думает, что он — по почину не убитого тирана, но самого сената, — может жаждать каких угодно полномочий[4715]? Поэтому я буду хвалить твою уступчивость и предвидение тогда, когда начну считать несомненным, что Цезарь будет доволен чрезвычайными почестями, которые он получил[4716]. «Следовательно, ты выставляешь меня ответчиком за чужую вину?» скажешь ты. Подлинно — за чужую, если можно было предусмотреть, чтобы ее не оказалось. О, если бы ты мог воочию видеть мой страх из-за него!

6. Написав это письмо, я узнал, что ты избран консулом[4717]. Я только тогда начну представлять себе государственный строй законным и уже опирающимся на свои силы, если увижу это. Сын[4718] здоров и с конницей послан вперед в Македонию. В майские иды, из лагеря.

DCCCLXVI. От Марка Эмилия Лепида Цицерону, в Рим

[Fam., X, 34, §§ 1—2]

Серебряный Мост[4719], приблизительно 18 мая 43 г.

Верховный понтифик, император вторично[4720] Марк Лепид шлет большой привет Марку Туллию Цицерону.

1. Если ты здравствуешь, хорошо; я здравствую. Когда я услыхал, что Антоний, послав вперед Луция Антония с частью конницы, вступает со своими силами в мою провинцию[4721], я двинулся со своим войском от места слияния Родана[4722] и решил идти против них. И вот, непрерывно совершая переходы, я прибыл под Форум Вокония и стал лагерем против антонианцев по ту сторону[4723], у реки Аргентея. Публий Вентидий присоединился к его силам со своими тремя легионами[4724] и стал лагерем по ту сторону от меня[4725]. До того у него был второй легион и множество людей из остальных легионов[4726], но безоружных. Конница у него многочисленная; ведь она вся вышла из сражения непострадавшей, так что всадников свыше пяти тысяч. Ко мне от него перешло немало солдат и всадников, и его силы уменьшаются с каждым днем.

2. Силан[4727] и Куллеон[4728] покинули его. Хотя я и был тяжко оскорблен ими, так как они против моего желания перешли к Антонию, тем не менее, по своей доброте и ввиду дружеских отношений, я решил пощадить их; однако я не пользуюсь их содействием, не допускаю их в лагерь и не поручил им никакого дела. Что касается этой войны, то я не оставлю без поддержки ни сената, ни государства. О том, что я буду делать, сообщу тебе.

DCCCLXVII. От Луция Мунация Планка Цицерону, в Рим

[Fam., X, 18]

Нарбонская Галлия, лагерь, 18 мая 43 г.

Планк Цицерону.

1. Какие намерения у меня были при отъезде Лева и Нервы[4729], ты мог узнать из того письма, которое я дал им, и от них самих; они участвовали во всех моих делах и замыслах. Со мной произошло то, что обычно случается с человеком совестливым и жаждущим исполнить долг перед государством и всеми честными: я следую решению, скорее опасному, но заслуживающему одобрения, нежели осторожному, но которое могло бы вызвать осуждение.

2. Потому после отъезда легатов, когда Лепид в двух письмах подряд просил меня прибыть, а Латеренсий даже гораздо больше — почти умоляя, заклинал, страшась только того же, что и у меня вызывает страх, — переменчивости и неверности его войска, я без колебания счел нужным поспешить на помощь и встретить общую опасность. Ведь я знал — хотя и более осторожным было решение, чтобы я выждал у Исары, пока Брут[4730] не переправит войска, и чтобы я, вместе с коллегой[4731], разделяющим мои взгляды, с единодушным и верным государству войском, вышел навстречу врагам, как поступают солдаты, — итак, я видел, что если Лепид, при честности его взглядов, понесет какой-либо урон, то всё это будет приписано моему упорству или страху, если я либо не окажу помощи неприятному мне человеку, находящемуся в союзе с государством, либо сам уклонюсь от схватки в столь неизбежной войне.

3. Поэтому я предпочел лучше попытаться, не могу ли я своим присутствием и защитить Лепида и поднять дух его войска, — чем показаться слишком осторожным. Во всяком случае, я считаю, что не было человека, находившегося в большей тревоге не по своей вине. Ведь то, что не представляло никакого сомнения в случае, если бы войско Лепида было далеко, теперь вызывает сильную тревогу и таит большую опасность[4732]. Ведь если бы мне удалось первым выступить против Антония, то он, клянусь, не продержался бы часа: настолько я уверен в себе и презираю его пораженные войска и лагерь погонщика мулов Вентидия[4733]. Но не могу не ужаснуться, если под кожей кроется какая-нибудь язва, которая может повредить раньше, чем ее можно будет распознать и лечить. Но во всяком случае, если бы я не держался в одном месте с ним[4734], то большая опасность угрожала бы самому Лепиду, большая — той части войска, которая верна государству. Ведь и падшие враги много выиграли бы, если бы они переманили от Лепида какие-либо силы. Если мой приход пресечет это, то я буду благодарен судьбе и своему постоянству, которое побудило меня предпринять эту попытку.

4. Поэтому за одиннадцать дней до июньских календ я двинулся прочь от Исары; но мост, который я построил на Исаре, я оставил, соорудив два укрепления у его концов, и расположил там сильные сторожевые отряды, чтобы для Брута и его войска, при их подходе, переправа была готова без задержки. Сам я, как надеюсь, через восемь дней со дня отправки этого письма соединюсь с силами Лепида.

DCCCLXVIII. От Марка Юния Брута Цицерону, в Рим

[Brut., I, 6]

Нижняя Кандавия, 19 мая 43 г.

Брут Цицерону привет[4735].

1. Не жди, чтобы я поблагодарил тебя: ведь это уже давно должно быть отменено ввиду наших дружеских отношений, которые перешли в чрезвычайное расположение. Сын твой не со мной; мы встретимся с ним в Македонии; ведь ему приказано вести всадников из Амбракии через Фессалию, и я написал ему, чтобы он выехал в Гераклею навстречу мне; когда я увижу его, мы, раз ты нам позволяешь, сообща решим насчет его возвращения для соискания должности или препоручения[4736].

2. Заботливейше препоручаю тебе Гликона, врача Пансы; он женат на сестре моего Ахилла. Я слыхал, что на него пало подозрение Торквата в том, что он повинен в смерти Пансы, и он под стражей, как убийца. Ничто не заслуживает меньшей веры: в самом деле, кто испытал большее несчастье вследствие смерти Пансы? Кроме того, это скромный и порядочный человек, которого, мне кажется, даже выгода не натолкнула бы на преступление. Прошу тебя и притом очень прошу — ведь наш Ахилл обеспокоен не меньше, чем следует, — вырви его из-под стражи и спаси. Полагаю, что это относится к моим обязанностям в частной жизни так же, как и к какому-либо другому делу.

3. Когда я писал тебе это письмо, легат Гая Требония Сатрии вручил мне письмо: Долабелла разбит и обращен в бегство Тиллием и Дейотаром[4737]. Посылаю тебе письмо некого Цицерея на греческом языке, присланное Сатрию.

4. Наш Флавий[4738] избрал тебя судьей в том спорном деле о наследстве, которое у него с жителями Диррахия; прошу тебя, Цицерон, и Флавий просит — доведи дело до конца. В том, что город был должен деньги тому, кто сделал Флавия своим наследником, сомнения нет; да и жители Диррахия не отрицают, но говорят, что долг был им прощен Цезарем. Не допускай, чтобы твои близкие[4739] совершили несправедливость по отношению к моему близкому. За тринадцать дней до июньских календ из лагеря в нижней Кандавии[4740].

DCCCLXIX. От Марка Юния Брута Цицерону, в Рим

[Brut., I, 7]

Македония (?), после 20 мая 43 г.

Брут Цицерону привет.

1. Как дорог должен быть мне Луций Бибул[4741], никто не может судить лучше, чем ты, чья борьба и тревога за дело государства были столь сильными; поэтому и его доблесть и наши дружеские отношения должны сблизить тебя с ним. Тем меньше мне, полагаю я, следует писать; ведь на тебя должно повлиять мое расположение, если только оно справедливо или возникает во исполнение лежащего на мне долга. Он решил домогаться назначения вместо Пансы[4742]; этого предложения мы и просим от тебя: ты не можешь ни оказать услугу более близкому, чем я тебе, ни предложить более достойного, чем Бибул.

2. Что касается Домиция и Аппулея[4743], то к чему мне писать, раз они сами по себе препоручены тебе самым заботливым образом. Однако Аппулея ты должен поддержать своим авторитетом; но похвалы Аппулею будут содержаться в письме, которое при нем; Бибула не лишай своего расположения; он уже такой муж, из какого, верь мне, может получиться человек, который оправдает похвалы вашей небольшой кучки.

DCCCLXX. Дециму Юнию Бруту Альбину, в провинцию Цисальпийскую Галлию

[Fam., XI, 18]

Рим, 19 мая 43 г.

Марк Туллий Цицерон шлет привет избранному консулом императору[4744] Бруту.

1. Хотя на основании донесений сенату, которые ты дал Гальбе[4745] и Волумнию[4746], мы предполагали то, чего ты считал нужным бояться и что ты считал нужным предполагать, все же донесения показались нам более робкими, нежели это было достойно победы твоей и римского народа. Но сенат, мой Брут, храбр и у него храбрые полководцы. Поэтому он огорчался, что ты, которого он признает храбрейшим из всех, кто только ни существовал, признаешь его робким и бездеятельным.

2. И действительно, если, в то время как ты был заперт, все видели величайшую надежду в твоей доблести, хотя Антоний и был в полной силе, то кто стал бы бояться чего-либо, когда он опрокинут, а ты освобожден? Да и Лепида мы не боялись. Мог ли кто-нибудь считать его столь безумным, чтобы он, который во время величайшей войны заявил себя сторонником мира, во время желаннейшего мира объявил войну государству? Не сомневаюсь, что ты предвидишь больше.

3. Все-таки, когда благодарственное моление, которое мы устроили от твоего имени во всех храмах богов, столь свежо в памяти, возобновление страха доставляло большое огорчение. Поэтому я действительно хотел бы — на что я и надеюсь, — чтобы Антоний был окончательно отброшен и разбит; но если он случайно собрал какие-то силы, то пусть он почувствует, что ни у сената нет недостатка в проницательности, ни у римского народа — в доблести, ни у государства, пока ты жив, — в императоре[4747]. За тринадцать дней до июньских календ.

DCCCLXXI. От Луция Мунация Планка Цицерону, в Рим

[Fam., X, 17]

В походе к Форуму Вокония, 20 мая 43 г.

Планк Цицерону.

1. В майские иды Антоний подошел к Форуму Юлия[4748] с передовыми отрядами. Вентидий от него на расстоянии двухдневного перехода. Лепид стоит лагерем под Форумом Вокония, каковое место находится на расстоянии двадцати четырех миль от Форума Юлия, и решил там ждать меня, как он сам написал мне. Итак, если и он и судьба ни в чем не изменят мне[4749], ручаюсь вам в том, что быстро завершу дело к вашему удовлетворению.

2. Я ранее писал тебе, что мой брат, изнуренный непрерывными лишениями и разъездами, был тяжело болен; тем не менее, как только у него появились силы ходить, он, считая себя выздоровевшим не столько для себя, сколько для государства, не отказался быть первым во всех опасностях. Но я не только посоветовал, но даже заставил его выехать туда к вам[4750], так как я полагал, что он, при его нездоровье, больше мог изнурить себя, нежели помочь мне в лагере, и что государство, ставшее беззащитным вследствие прискорбнейшей гибели консулов, нуждается в таком гражданине — преторе по городским делам. Если кто-нибудь из вас не одобрит этого, пусть он знает, что у меня не оказалось благоразумия при этом совете, а не у него — верности отечеству.

3. Лепид все же сделал то, чего я желал, — прислал ко мне Апеллу[4751], как залог его верности и союза в государственных делах. Луций Геллий доказал мне свою преданность, порвав с троими братьями[4752]; я совсем недавно использовал его как посредника в сношениях с Лепидом. Мне кажется, что я узнал в нем друга государству, и я охотно свидетельствую в его пользу и буду свидетельствовать в пользу всех, у кого есть заслуги перед государством. Береги здоровье и люби меня взаимно, и, если я заслуживаю, оберегай мое достоинство, как ты с исключительным расположением делал это до сего времени.

DCCCLXXII. Марку Юнию Бруту, в Грецию

[Brut., I, 1]

Рим, приблизительно 20 мая 43 г.

Цицерон Бруту привет.

1. Избранный народным трибуном Луций Клодий[4753] очень почитает меня или — чтобы сказать выразительнее — очень любит меня. Раз я так убежден в этом, не сомневаюсь (ведь ты хорошо знаешь меня), что ты признаешь, что и он любим мной; ведь ничто, мне кажется, так не свойственно человеку, как отвечать в любви тем, кто призывает тебя к ней. Он, мне показалось, предполагает — притом не без большой скорби, — что его недругами или, вернее, через его недругов тебе сообщено кое-что, от чего ты несколько отдалился от него. Я не склонен, мой Брут, необдуманно утверждать насчет другого (это тебе, полагаю, известно): ведь это опасно, так как желания людей скрыты и природа их многообразна. Образ мыслей Клодия я постиг, узнал, оценил. Суждения его многочисленны, но писать о них нет необходимости; ведь я хочу, чтобы это казалось тебе скорее свидетельством, чем письмом[4754]. Антонием ему оказана услуга; значительная часть этой самой услуги зависит от тебя; поэтому он хотел бы, чтобы тот был невредим при условии, что и мы невредимы.

2. Однако он понимает (ведь он, как ты знаешь, совсем не глуп), что дело доведено до такого состояния, что и те и другие не могут быть невредимыми; поэтому он предпочитает нас, а о тебе и говорит и мыслит как лучший друг. Итак, если кто-то написал о нем или сказал при встрече иное, то еще и еще прошу тебя верить именно мне, который и легче могу судить, нежели неизвестное лицо, и больше люблю тебя. Считай Клодия своим лучшим другом и таким гражданином, каким должен быть и благоразумнейший и обладающий прекрасным состоянием.

DCCCLXXIII. Марку Юнию Бруту, в Грецию

[Brut., I, 2, §§ 1—3]

Рим, приблизительно 20 мая 43 г.

Цицерон Бруту привет.

1. Когда письмо было написано и уже запечатано, мне вручили письмо от тебя, полное новостей. И удивительнее всего, что Долабелла послал пять когорт на Херсонес[4755]. В таком ли изобилии у него войска, что он, который, как говорили, бежал из Азии, пытается подступить к Европе? Но что рассчитывал он сделать с пятью когортами, когда ты располагал в этом месте[4756] пятью легионами, превосходной конницей, многочисленными вспомогательными силами? Впрочем, эти когорты, надеюсь, уже твои, раз тот разбойник[4757] был столь безумен.

2. Высоко хвалю твое решение: ты двинул войско из Аполлонии и Диррахия не раньше, чем услыхал о бегстве Антония, о вылазке Брута[4758], о победе римского народа. Итак, ты пишешь, что ты потом решил вести войско на Херсонес и не допускать, чтобы власть римского народа была игралищем для преступнейшего врага[4759]; ты поступаешь сообразно со своим достоинством и с пользой государства.

3. Ты пишешь о восстании, которое произошло в четвертом легионе[4760] ввиду обмана со стороны Гая Антония; ты примешь в хорошем смысле[4761] — ведь суровость солдат находит у меня большее одобрение, нежели твоя снисходительность…

DCCCLXXIV. От Децима Юния Брута Альбина Цицерону, в Рим

[Fam., XI, 19]

Верцеллы[4762], 21 мая 43 г.

Децим Брут шлет большой привет Марку Туллию Цицерону.

1. Пожалуйста, донесение, которое я посылаю сенату, ты сначала прочти и измени, если что-нибудь найдешь нужным. Ты сам заметишь что я писал по необходимости; так как я считал, что четвертый и Марсов легионы[4763] будут со мной, как, с вашего согласия, признали нужным Друз и Павел[4764], то я решил, что об остальном можно меньше беспокоиться. Теперь же, раз со мной нуждающиеся во всем новобранцы, я не могу не бояться и за свою и за вашу участь.

2. Вицетинцы[4765] глубоко уважают меня и Марка Брута. Прошу тебя не допускать в сенате какой-либо несправедливости по отношению к ним из-за рабов, родившихся в неволе[4766]. Дело у них честнейшее, сознание долга перед государством необычайное, противники их принадлежат к мятежникам и самым праздным людям. За одиннадцать дней до июньских календ, из Верцелл.

DCCCLXXV. От Марка Эмилия Лепида Цицерону, в Рим

[Fam., X, 34, §§ 3—4]

Серебряный Мост, 22 мая 43 г.

Лепид Цицерону.

3. Хотя между нами, ввиду нашей близкой дружбы, и всегда было соперничество в необычайном стремлении к взаимным услугам и оно, в соответствии с этим, заботливо соблюдалось нами обоими, я все-таки не сомневаюсь, что при столь сильном и столь неожиданном волнении в государстве мои хулители с помощью ложных слухов сообщили тебе обо мне кое-что недостойное меня, что сильно взволновало тебя ввиду твоей преданности государству. Что ты принял это спокойно и не счел нужным сразу поверить, мне сообщили мои управители; как оно и должно быть, это чрезвычайно приятно мне. Ведь я помню и то прежнее, что произошло от твоего желания возвеличить и почтить мое достоинство и что навсегда останется врезанным в моей памяти.

4. Настоятельно прошу тебя, мой Цицерон, — если тебе ясны моя жизнь, рвение, достойные Лепида и так настойчиво проявленные в деле управления государством в прошлое время, то ожидай в будущем равного или более славного, чем это, и считай, что тебе следует защищать меня своим авторитетом в той мере, в какой я, ввиду твоих заслуг, в большем долгу перед тобой. Будь здоров. Написано за десять дней до июньских календ из лагеря, из Серебряного Моста.

DCCCLXXVI. От Децима Юния Брута Альбина Цицерону, в Рим

[Fam., XI, 20]

Эпоредия[4767], 24 мая 43 г.

Избранный консулом император[4768] Децим Брут шлет привет Марку Туллию Цицерону.

1. Чего я не делаю ради себя, то меня заставляют делать ради тебя моя приязнь к тебе и твои одолжения — бояться. Ведь хотя мне часто говорили и я не пренебрег этим, совсем недавно Лабеон Сегулий, человек, остающийся вполне верным себе[4769], рассказал мне, что он был у Цезаря[4770] и что много говорили о тебе; сам Цезарь не высказал никаких жалоб на тебя, за исключением того, что он сказал, будто ты высказал замечание, что юношу[4771] следует восхвалять, украсить, поднять[4772]; что он не допустит, чтобы его можно было поднять. Я полагаю, что это Лабеон сообщил ему или придумал это замечание, а не юноша о нем упомянул. Что касается ветеранов, то Лабеон хотел, чтобы я поверил, будто они высказываются очень враждебно и будто тебе угрожает опасность с их стороны и будто они более всего негодуют на то, что среди децемвиров[4773] не было ни Цезаря[4774], ни меня и будто все было предоставлено на ваше усмотрение.

2. Когда я узнал об этом, уже будучи в походе, я не счел возможным переходить через Альпы, прежде чем не буду знать, что там у вас[4775] происходит. Ведь что касается опасности для тебя, то они, верь мне, надеются крикливыми словами и предупреждениями об опасности, устрашив тебя и возбудив юношу[4776], достигнуть больших наград, и цель всей песенки — возможно больше обогатиться[4777]. Однако я хочу, чтобы ты был осторожен и избегал подвохов. Ведь ничто не может быть для меня приятнее и дороже, чем твоя жизнь.

3. Имей в виду одно: как бы ты из-за боязни не был вынужден бояться сильнее, и в чем только возможно пойти навстречу ветеранам, пойди: во-первых сделай то, чего они желают насчет децемвиров; затем — насчет наград: если ты согласен, выскажи мнение, чтобы земля тех солдат, которые, как ветераны, были с Антонием, была предоставлена этим[4778] нами обоими[4779]; что касается денег, то — сенат решит об этом, не спеша и после учета средств. Для тех четырех легионов[4780], которым вы постановили дать землю, я предвижу возможность надела из земель сулланцев[4781] и кампанской земли. Считаю, что землю надо раздать легионам поровну или по жребию.

4. Писать тебе об этом меня склоняет не мое благоразумие, но приязнь к тебе и жажда спокойствия, которое не может быть прочным без тебя. Я, если не будет настоятельной необходимости, не выйду за пределы Италии[4782]. Вооружаю, готовлю легионы; надеюсь иметь не худшее войско на случай всяких происшествий и нападений людей. Из войска, которое было у Пансы, Цезарь4 не возвращает мне и легиона. Немедленно ответь мне на это письмо и пришли кого-нибудь из своих, если будет что-либо, требующее большей тайны, и ты почтешь, что мне нужно знать это. Будь здоров. За семь дней до июньских календ, из Эпоредии.

DCCCLXXVII. От Децима Юния Брута Цицерону, в Рим

[Fam., XI, 23]

Эпоредия[4783], 25 мая 43 г.

Децим Брут шлет большой привет Марку Туллию Цицерону.

1. Мы здесь вполне здравствуем и приложим старания, чтобы здравствовать еще лучше. Лепид, по-видимому, настроен в нашу пользу. Отбросив всякий страх, мы должны свободно заботиться о государстве[4784]. Если бы даже все было враждебно[4785], все-таки, при наличии трех столь многочисленных, находящихся на стороне государства[4786] сильных войск, ты должен обладать бодростью, какой ты всегда обладал и какая теперь, с помощью судьбы, может усилиться.

2. То, что я собственноручно написал тебе в предыдущем письме[4787], люди говорят, чтобы напугать тебя. Если ты закусишь удила[4788], то пусть я погибну, если все, сколько бы их ни было, смогут выдержать твою попытку заговорить. Что касается меня, то я, как я писал тебе ранее, задержусь в Италии[4789], пока не придет письмо от тебя. За семь дней до июньских календ, из Эпоредии.

DCCCLXXVIII. Гаю Фурнию, в провинцию Нарбонскую Галлию

[Fam., X, 25]

Рим, приблизительно 26 мая 43 г.

Цицерон шлет привет Фурнию[4790].

1. Если, как люди полагают, для государства важно, чтобы ты ревностно служил ему, как ты решил и сделал, и чтобы ты участвовал в величайших действиях, которые направлены на уничтожение остатков войны, то ты, мне кажется, не можешь сделать ничего лучшего, ничего более похвального, ничего более почетного, и я полагаю, что этот твой труд, старательность, отношение к государству следует предпочесть быстроте в достижении претуры. Ведь я не хочу, чтобы ты был в неведении того, какую славу ты снискал; верь мне — непосредственно после Планка, и это по свидетельству самого Планка и, кроме того, по словам и мнению всех[4791].

2. Поэтому, если тебе даже теперь остается затратить какие-то старания, то тебе, я считаю, следует продолжать это, прилагая величайшие старания. Ведь что более почетно или что следует предпочесть почетному? Но если ты считаешь, что ты выполнил долг перед государством, то тебе, полагаю я, следует быстро прибыть к комициям, раз они вскоре состоятся, только бы эта честолюбивая спешка не уменьшила на сколько-нибудь той славы, которую мы снискали. Многие славнейшие мужи, когда они служили государству, не являлись в год соискания. Нам это тем легче, что это не предназначенный тебе год, так что, если бы ты в прошлом был эдилом, то твой год был бы через два года[4792]. Теперь ты, мне кажется, нисколько не пренебрежешь обычным и как бы узаконенным сроком для соискания[4793]. Но я предвижу, что в консульство Планка[4794], даже если твои расчеты обеспечены и без него, все-таки твое соискание будет более блистательным, если только твои действия будут завершены к нашему удовлетворению.

3. Вообще я не считал для себя столь необходимым писать более подробно, раз твое благоразумие и рассудительность столь глубоки. Однако я хотел, чтобы тебе было хорошо известно мое мнение, которое сводится к следующему: я предпочитаю, чтобы ты всё измерял достоинством, а не честолюбием, и усматривал большую пользу в постоянстве славы, а не в быстроте достижения претуры. Это самое я говорил у себя дома, пригласив брата своего Квинта и Цецину[4795] и Кальвисия[4796], глубоко преданных тебе, причем присутствовал твой вольноотпущенник Дардан. По-видимому, все одобряли мои слова. Но лучше всего рассудишь ты.

DCCCLXXIX. Луцию Мунацию Планку, в провинцию Нарбонскую Галлию

[Fam., X, 19]

Рим, приблизительно 27 мая 43 г.

Цицерон Планку.

1. Хотя я и не нуждался в благодарности с твоей стороны, зная, что ты и на деле и в глубине души являешься в высшей степени благодарным, всё же — ведь следует признаться — она была очень приятна мне. Ведь я видел так, словно это — то, что замечается глазом, что я тобой любим. Ты скажешь: «А раньше?»[4797]. Конечно, всегда, но никогда более ясно.

Твое донесение[4798] было необычайно приятно сенату и благодаря содержанию, которое было очень важным и очень обширным и указывало на величайшую храбрость и величайшую рассудительность, и благодаря убедительности мнений и выражений.

2. Но приложи усилия, мой Планк, чтобы окончательно завершить войну. В этом будет вершина и влияния и славы. Все мои желания — на пользу государства; но, клянусь, уже утомленный сохранением его[4799], я стараюсь на пользу отечеству немногим больше, нежели ради твоей славы; величайшую возможность ее, надеюсь, тебе даровали бессмертные боги; заклинаю тебя — приобрети ее. Ведь кто уничтожит Антония, тот завершит эту отвратительнейшую и опаснейшую войну.

DCCCLXXX. Луцию Мунацию Планку, в провинцию Нарбонскую Галлию

[Fam., X, 16]

Рим, приблизительно 27 мая 43 г.

Цицерон Планку.

1. На памяти людей я не видел ничего более славного, ничего более приятного, ничего даже по времени более подходящего, нежели твое донесение[4800], Планк! Ведь оно было вручено при полном составе сената Корнуту[4801], после того как он прочитал весьма холодное и неопределенное донесение Лепида. Тотчас же после него было прочитано твое, не без громких возгласов: ведь оно, будучи чрезвычайно приятно по содержанию и по стремлениям оказать услуги государству, отличалось особенной убедительностью выражений и мнений. Сенат настоятельно потребовал от Корнута немедленного доклада о твоем донесении. Он — что хочет обдумать. В то время как весь сенат резко высказывал ему свое неодобрение, пятеро народных трибунов доложило. Сервилий, будучи спрошен, внес предложение отложить дело: я высказал мнение, с которым согласились все до одного. Каково оно было, узнаешь из постановления сената.

2. Что касается тебя, то хотя у тебя нет недостатка в благоразумии, а есть скорее избыток его, все-таки ты должен быть настроен так, чтобы ни с чем не обращаться сюда[4802] и, при столь неожиданных и затруднительных обстоятельствах, не считать нужным просить совета у сената. Сам будь для себя сенатом, и куда бы тебя ни повела забота о государстве, туда и следуй. Старайся, чтобы мы услыхали о твоем каком-либо выдающемся действии до того, как мы подумаем, что оно произойдет. Обещаю тебе одно: что бы ты ни совершил, то сенат и одобрит как совершенное не только честно, но и мудро.

DCCCLXXXI. Консулам, преторам, народным трибунам, сенату, римскому народу и плебсу от Публия Корнелия Лентула Спинтера

[Fam., XII, 15, §§ 1—6]

Перга[4803], 29 мая 43 г.

Пропретор, проквестор Публий Лентул, сын Публия[4804], шлет привет консулам, преторам, народным трибунам, сенату, римскому народу и плебсу[4805].

1. Если вы и дети ваши здравствуете, хорошо; я здравствую. После того как Азия была захвачена вследствие преступления Долабеллы[4806], я удалился в ближайшую провинцию Македонию и к военным силам государства, которыми располагал славнейший муж Марк Брут, и приложил старания к тому, чтобы провинция Азия и поступления от налогов были переданы в ваше распоряжение при посредстве тех лиц, благодаря которым это было бы возможно скорее всего. Когда Долабелла сильно испугался этого и, опустошив провинцию, захватив поступления от налогов, ограбив главным образом всех римских граждан и распродав их имущество, удалился из Азии быстрее, нежели туда было возможно ввести войска для охраны, я счел невозможным дольше медлить или ждать прибытия войска и признал нужным возможно скорее вернуться к своим обязанностям, чтобы и взыскать остальные налоги, и собрать деньги, которые я сдал на хранение, и возможно скорее узнать, сколько из них захвачено и по чьей вине это случилось, и обо всем сообщить вам.

2. Между тем, когда меня во время моего плавания в Азию мимо островов[4807] известили, что флот Долабеллы находится в Ликии, и что родосцы располагают множеством снаряженных и подготовленных кораблей, спущенных на воду, я с теми кораблями, которые я привел с собой, и теми, которые подготовил проквестор Патиск[4808], — человек, теснейшим образом связанный со мной и дружескими отношениями, и общностью взглядов на государственные дела, — возвратился на Родос, полагаясь на ваш авторитет и на постановление сената, которым вы признали Долабеллу врагом[4809], а также на договор, который был возобновлен с родосцами при консулах Марке Марцелле и Сервии Сульпиции[4810]; на основании его они поклялись считать врагами тех же, кого сочтут врагами сенат и римский народ. В этом я сильно ошибся: ведь я не только не усилил своего флота благодаря их поддержке, но родосцы не допустили наших солдат в город, гавань, к якорной стоянке, расположенной вне города, лишили их подвоза, наконец, воды, а я сам был с трудом принят с малым числом небольших кораблей. Это бесчестие и умаление не только нашего права, но также величества и власти римского народа мы перенесли потому, что узнали из перехваченного письма, что Долабелла, если бы он потерял надежду на Сирию и Египет, что было неизбежно, готов сесть на корабли со всеми своими разбойниками и всеми деньгами и направиться в Италию; что поэтому также его флот стережет стянутые в Ликии грузовые корабли, из которых ни один не вмещал меньше двух тысяч амфор[4811].

3. Напуганный этим, отцы-сенаторы, я предпочел вытерпеть несправедливости и, даже с поношением для нас, испробовать всё. И вот, впущенный по их желанию в город и в их сенат, я со всей настойчивостью, с какой только мог, защищал дело государства и объяснил всю опасность, какая возникла бы, если бы тот разбойник[4812] со всеми своими сел на корабли. Но я заметил, что подлость родосцев так велика, что они склонны считать более сильными всех, но только не честных; что они неохотно верят, что это согласие и сплочение всех сословий для защиты свободы состоялось; что они даже теперь уверены в том, что терпение сената и всех честных продолжается[4813] и что никто не мог осмелиться признать Долабеллу врагом; словом, все то, что вымышляли бесчестные, они находят более соответствующим истине, нежели то, что поистине произошло и на что мы указывали.

4. С этими взглядами, даже до нашего прибытия, после позорнейшего убийства Требония и после прочих стольких и столь преступных деяний, к Долабелле выехало два их посольства и притом в отступление от общепринятого, вопреки их собственным законам, несмотря на запрет со стороны тех, кто тогда был должностными лицами[4814]. С этими взглядами (либо, как они не раз говорили, в страхе за земли, которыми они владеют на материке[4815], либо в безумии, либо вследствие могущества немногих, которые и ранее подвергли такому же поношению достославных мужей[4816] и теперь относятся так к важнейшим должностным лицам) они не захотели, хотя легко могли бы сделать это, — без примера в прошлом и без повода с нашей стороны — устранить опасность, угрожавшую нам, присутствовавшим, а также опасность, угрожавшую Италии и нашему городу, если бы тот братоубийца10, будучи выгнан из Азии и Сирии, направился со своими разбойниками на кораблях в Италию.

5. Некоторым внушали подозрение даже сами должностные лица — в том, что они задержали нас и мешкали, пока флоту Долабеллы не будет сообщено о нашем прибытии. Последовавшие события несколько усилили это подозрение; более всего — то, что легаты Долабеллы Секст Марий и Гай Тиций неожиданно выехали из Ликии, покинув флот, и бежали на военном корабле, оставив грузовые, на сбор которых они затратили немало времени и труда. Поэтому, когда мы прибыли с Родоса в Ликию с теми кораблями, которыми мы располагали, мы отобрали грузовые корабли и возвратили их владельцам и в то же время перестали бояться, что Долабелла сможет прибыть в Италию со своими разбойниками, чего мы опасались больше всего; обратившийся в бегство флот мы преследовали до самой Сиды[4817], которая является самой отдаленной частью моей провинции[4818].

6. Там я узнал, что часть кораблей Долабеллы рассеялась, прочие устремились в Сирию и к Кипру. После того как они были разогнаны, я, зная, что огромный флот Гая Кассия[4819], выдающегося гражданина и военачальника, появится в Сирии, вернулся к своим обязанностям и я приложу старания, чтобы доказать вам, отцы-сенаторы, и государству свое рвение и заботливость; деньги же я соберу в возможно большем количестве и возможно быстрее и пришлю вам со всеми отчетами. Если я проеду по провинции и узнаю, кто доказал свою верность мне и государству сохранением денег, сданных мной на хранение, и кто, по доброй воле преступно передавая государственные средства, в связи с этой услугой стал соучастником Долабеллы в преступлениях, я сообщу вам. Что касается их — если вы признаете нужным, если вы, как они того заслужили, примете строгое решение и подкрепите меня своим авторитетом, то я легче смогу и взыскать оставшиеся налоги и сохранить взысканное. Тем временем, чтобы мне было легче охранять поступления от налогов и защищать провинцию от обид, я подготовил необходимый отряд добровольцев.

DCCCLXXXII. От Публия Корнелия Лентула Спинтера Цицерону, в Рим

[Fam., XII, 14]

Перга, 29 мая 43 г.

Лентул шлет большой привет своему Цицерону.

1. После своей встречи с нашим Брутом[4820] я, понимая, что он прибудет в Азию с опозданием, возвратился в Азию, чтобы закончить оставшиеся труды[4821] и возможно скорее отослать деньги в Рим. Тем временем я узнал, что в Ликии находится флот Долабеллы и более ста грузовых кораблей, на которые может быть посажено его войско, и что Долабелла подготовил это с намерением — если его надежда на Сирию не сбудется — сесть на корабли, направиться в Италию и соединиться с Антониями[4822] и остальными разбойниками. Я так сильно испугался этого, что, оставив все, попытался отправиться к тем кораблям с меньшим числом более слабых кораблей.

2. Если бы родосцы не помешали мне, это, быть может, было бы полностью расстроено; все-таки оно в значительной степени подорвано, так как во всяком случае флот, напуганный нашим прибытием, рассеялся, солдаты и начальники бежали, грузовые корабли все до одного захвачены нами. Во всяком случае, я, мне кажется, достиг того, что Долабелла — этого я боялся больше всего — не может проникнуть в Италию и, усилив своих союзников[4823], создать вам более тяжкие затруднения.

3. В какой сильной степени родосцы утратили надежду на нас и государство, ты узнаешь из моего официального письма[4824]. И я, право, написал гораздо мягче, нежели они, как я обнаружил, в действительности неистовствовали. Но тому, что я написал о них кое-что, не удивляйся: безумие их поразительно. И никакие личные обиды никогда не волновали меня; их недоброжелательного отношения к нашему спасению, сочувствия другой партии, упорного презрения ко всем честнейшим — вот чего не мог я перенести. Однако я не считаю, что все они являются падшими; но те же самые лица, кто тогда не принял моего отца, обратившегося в бегство[4825], кто не принял Луция Лентула[4826], кто не принял Помпея, кто не принял прочих славнейших мужей, те же, словно по воле какого-то рока, и теперь либо являются должностными лицами, либо держат в своей власти тех, кто занимает должности[4827]. Поэтому они в своей подлости обнаруживают ту же надменность. Для нашего государства не только полезно, но даже необходимо пресечь, наконец, их бесчестность и не допускать усиления ее вследствие безнаказанности.

4. Что касается моего достоинства, то я хотел бы, чтобы оно всегда было предметом твоей заботы и, в какое бы время тебе ни представился случай, чтобы ты и в сенате и в прочих местах подавал голос в пользу моей славы. Так как консулам назначена Азия и им, пока они не прибудут сами[4828], разрешено поручить другим управление Азией, прошу тебя добиваться от них, чтобы они облекли этим достоинством именно меня и поручили мне управлять Азией, пока не прибудет один из них; ибо торопиться с приездом сюда, пока они занимают должности, и присылать войско у них нет оснований; ведь Долабелла в Сирии, и, как ты предвидел и предсказал своим божественным умом, пока они прибудут, Кассий[4829] уничтожит его. Ведь Долабелла, не впущенный в Антиохию и дурно принятый при осаде, не надеясь ни на какой другой город, направился в Лаодикею, которая находится в Сирии у моря[4830]. Там он, надеюсь, вскоре понесет кару; ибо ему и некуда бежать и он там не сможет дольше устоять против столь сильного войска Кассия. Я даже надеюсь, что Долабелла уже добит и уничтожен.

5. Поэтому не думаю, чтобы Панса и Гирций во время консульства поспешили выехать в провинцию, но полагаю, что они пробудут в течение консульства в Риме. Итак, если ты попросишь их предоставить мне на это время управление Азией, надеюсь, что ты можешь добиться этого. Кроме того, Панса и Гирций обещали мне при встрече и в мое отсутствие написали мне, и Панса подтвердил нашему Веррию[4831], что он приложит старания, чтобы меня не сменяли в течение его консульства. Но я, клянусь богом верности, хочу продления срока для меня не потому, что жажду наместничества; ведь это наместничество было для меня полным труда, опасности, убытка. Я сильно беспокоюсь, что я напрасно подвергся этому и буду вынужден уехать раньше, чем завершу то, о чем остается позаботиться. Ведь если бы я мог отослать все деньги, какие я взыскал, я потребовал бы, чтобы меня сменили. Теперь я хочу собрать и возместить то, что я дал Кассию, что мы утратили со смертью Требония, что также утратили вследствие жестокости Долабеллы или вероломства тех, кто не соблюл верности мне и государству; это может произойти только в случае, если я буду располагать временем. По своему обыкновению, пожалуйста, позаботься, чтобы я достиг этого благодаря тебе.

6. Полагаю, что у меня есть заслуги перед государством, так что я должен ждать не милости в виде этого наместничества, но столько, сколько ждут Кассий и Бруты[4832], — не только ввиду участия в том опасном деянии[4833], но также ввиду рвения и доблести, проявленных в настоящее время. Первым ведь я нарушил Антониевы законы[4834]; первым я привлек конницу Долабеллы на сторону государства и передал ее Кассию; первым я произвел набор во имя общего спасения, против преступнейшего заговора; один я присоединил к Кассию и государству Сирию и войска, которые там были[4835]. Ведь если бы я не дал Кассию таких больших денег и таких больших отрядов и так быстро, то он не осмелился бы даже двинуться в Сирию, и теперь со стороны Долабеллы для государства возникли бы не меньшие опасности, нежели со стороны Антония.

7. И это все сделал я — тот, кто был товарищем и ближайшим другом Долабеллы, связанный близким кровным родством с Антониями[4836], кто был наместником также благодаря их услуге. Но, отечество свое любя сильнее[4837], я первым объявил войну всем своим. Хотя это, как я замечаю, до сего времени не принесло мне особенно большой пользы, все же я не отчаиваюсь и не устану оставаться стойким не только в преданности свободе, но также в труде и опасностях. Однако, если благодаря услуге со стороны сената и всех честнейших, я получу также поощрение в виде некоторой справедливой и заслуженной славы, то я приобрету больший авторитет в глазах прочих и смогу принести государству тем большую пользу.

8. Твоего сына я не мог повидать по приезде к Бруту, так как он уже выехал с всадниками на зимние квартиры[4838]; но, клянусь богом верности, тому, что его высоко ценят, я радуюсь и за тебя, и за него, и прежде всего за себя. Ведь тот, кто от тебя родился и достоин тебя, мне вместо брата. Будь здоров. За три дня до июньских календ, в Перге.

DCCCLXXXIII. Луцию Мунацию Планку, в провинцию Нарбонскую Галлию

[Fam., X, 20]

Рим, 29 мая 43 г.

Цицерон Планку.

1. Все новости, какие доставляли от вас, были так неопределенны, что я не нахожу, о чем бы тебе написать. Ведь то поступали известия о Лепиде, каких мы хотели бы, то противоположные. Но о тебе молва неизменная — тебя невозможно ни обмануть, ни победить; в последнем судьба играет некоторую роль, первое зависит от твоего собственного благоразумия.

2. Но я получил от твоего коллеги[4839] письмо, отправленное в майские иды, в котором говорилось, что ты написал ему, будто Лепид не принимает Антония. Это будет определеннее, если ты то же напишешь нам. Но ты, пожалуй, не решаешься из-за неоправдавшейся радости, выраженной в предыдущем письме[4840]. Право, мой Планк: кто не видит как возможности того, что ты ошибся (ведь кто избегнет этого?), так и невозможности того, чтобы ты был обманут? Но теперь устранена даже причина для ошибки. Ведь та вина — дважды об один и то же[4841] — осуждена народной пословицей. Но если положение таково, какое ты описал коллеге, то мы избавлены от всякой заботы; однако мы будем избавлены не раньше, чем ты сообщишь нам, что это так.

3. Как я не раз писал тебе, мое мнение следующее: кто уничтожит остатки этой войны, тот окажется завершителем всей войны[4842]; я хочу, чтобы им был ты, и уверен, что ты им будешь. Тому, что мое рвение и преданность тебе, которые, во всяком случае, ничто не могло превзойти, тебе столь приятны, сколь приятными они, по моему мнению, должны были стать, — отнюдь не удивляюсь и чрезвычайно рад. Если у вас все будет благополучно, ты поймешь, что они и глубже и значительнее. За три дня до июньских календ.

DCCCLXXXIV. Преторам, народным трибунам, сенату, римскому народу и плебсу от Марка Эмилия Лепида

[Fam., X, 35]

Серебряный Мост[4843], 30 мая 43 г.

Верховный понтифик, император во второй раз Лепид шлет привет преторам, народным трибунам, сенату, римскому народу и плебсу[4844].

1. Если вы и дети ваши здравствуете, хорошо; я здравствую. Богов и людей, отцы-сенаторы, привожу я в свидетели того, каких мыслей и намерений я держался по отношению к государству, и того, что я признавал самым важным всеобщее спасение и свободу; я вскоре доказал бы вам это, если бы судьба не вырвала у меня моего собственного замысла; ибо все войско, подняв восстание, оказалось верным своему обычаю сохранять жизнь гражданам[4845] и всеобщий мир и, сказать правду, заставило меня взять на себя дело спасения и невредимости столь многочисленных римских граждан[4846].

2. При этих обстоятельствах молю и заклинаю вас, отцы-сенаторы, — отбросив личные обиды[4847], заботьтесь о высшем благе государства и милосердие мое и моего войска во время гражданских раздоров не считайте преступлением. Если вы будете иметь в виду спасение и достоинство всех, то вы лучше позаботитесь и о себе и о государстве. Отправлено за два дня до июньских календ из-под Серебряного Моста. Будьте здоровы.

DCCCLXXXV. Дециму Юнию Бруту Альбину, в провинцию Цисальпийскую Галлию

[Fam., XI, 14]

Рим, конец мая 43 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет избранному консулом, императору[4848] Дециму Бруту.

1. Я необычайно рад, мой Брут, что ты одобряешь мои советы и мои предложения насчет децемвиров[4849] и насчет возвеличения юноши[4850]. Но что в том. Поверь мне, человеку не хвастливому: я уже в полном бездействии, Брут; ведь моим орудием был сенат; он уже распался. Твой достославный прорыв из Мутины, бегство Антония после истребления его войска подали столь сильную надежду на несомненную победу, что общее напряжение прошло, а мои те необычайные усилия[4851] кажутся как бы скиамахиями[4852].

2. Но — чтобы вернуться к делу — те, кто знает Марсов и четвертый легионы, полагают, что их ни на каких условиях невозможно привлечь на твою сторону[4853]. Насчет денег, которые тебе нужны, принять меры возможно и они будут приняты. Насчет вызова Брута[4854] и оставления Цезаря[4855] для защиты Италии я вполне согласен с тобой. Но, как ты пишешь, у тебя есть хулители; я, со своей стороны, очень легко сдерживаю их, но они все-таки создают затруднения. Ждут прибытия легионов из Африки.

3. Но возобновление войны там у вас[4856] вызывает у людей удивление. Это оказалось наибольшей неожиданностью; ведь после известия о победе, полученного в день твоего рождения[4857], мы видели государство освобожденным на многие века. Новые страхи распустили то, что было соткано. В том письме, которое ты отправил в майские иды, ты написал мне, что ты только что получил от Планка письмо с извещением, что Лепид не принимает Антония[4858]. Если это так, то все становится легче; в противном случае задача большая; исход ее не пугает меня; за тобой дело. Я не могу сделать больше того, что я сделал. Но тебя жажду видеть самым великим и самым славным из всех; надеюсь на это.

DCCCLXXXVI. От Гая Асиния Поллиона Цицерону, в Рим

[Fam., X, 33]

Кордуба, конец мая 43 г.

Поллион Цицерону большой привет.

1. Если ты здравствуешь, хорошо; я здравствую. О том, чтобы я позже узнал о сражениях, происходивших под Мутиной, постарался Лепид, который на девять дней задержал моих письмоносцев; впрочем, желательно возможно позже узнавать о таком бедствии для государства, но тем, кто ничем не может ни помочь, ни облегчить положение. О, если бы тем же постановлением сената, которым вы вызвали в Италию Планка и Лепида, вы и мне приказали прибыть! Государство, конечно, не получило бы этой раны. Если кое-кто и радуется этому в настоящее время, так как, по-видимому, и предводители и ветераны партии Цезаря погибли, всё же впоследствии им неизбежно придется скорбеть, когда они оглянутся на безлюдие Италии. Ведь погибли и цвет солдат и молодежь[4859], — если только то, о чем извещают, в какой-либо части справедливо.

2. И я хорошо видел, какую пользу я принес бы государству, если бы я прибыл к Лепиду; ведь я не оставил бы и следа от его медлительности, особенно имея помощником Планка. Но так как он пишет мне письма, какие ты прочтешь, — очевидно подобные речам, которые он, говорят, держал на сходках в Нарбоне, — то было вполне необходимо, чтобы я польстил ему, раз я хотел получать снабжение во время похода через его провинцию[4860]. Кроме того, я опасался, как бы мои хулители, если сражение будет закончено раньше, чем я завершу начатое, не истолковали моего честного намерения[4861] в противоположном смысле, ввиду дружбы, которая была у меня с Антонием, — однако не большая, нежели с Планком.

3. Поэтому в апреле месяце я написал из Гад и тебе, и консулам, и Октавиану, отправив двух письмоносцев на двух кораблях[4862], чтобы вы сообщили мне, каким именно образом я могу принести государству наибольшую пользу. Но, насколько я могу рассчитать, корабли вышли из Гад в тот день, когда Панса вступил в сражение[4863]; ведь по окончании зимы до этого дня морское плавание не было возможно. И я, клянусь, очень далекий от всякого предположения насчет будущей гражданской смуты, разместил легионы на зимних квартирах в удаленной части Луситании. Но оба[4864] так торопились сразиться, словно они ничего так не боялись, как окончания войны путем соглашения, без величайшего ущерба для государства. Но если следовало спешить, то все, что совершил Гирций, было, вижу я, замыслом величайшего полководца.

4. Теперь из Галлии Лепида[4865] мне пишут и сообщают следующее: войско Пансы истреблено; Панса умер от ран; в том же сражении погибли Марсов легион, и Луций Фабат[4866], и Гай Педуцей, и Децим Карфулен[4867]; но в сражении, данном Гирцием[4868], истреблен и четвертый и в равной степени все легионы Антония, а также Гирция; четвертый же, после того как он захватил даже лагерь Антония, был истреблен пятым легионом; там погибли также Гирций и Понций Аквила[4869]; говорят, и Октавиан пал (если это — да отвратят боги! — верно, то я глубоко скорблю); Антоний позорно оставил осаду Мутины, но у него пять тысяч всадников, три вооруженных легиона под знаменами и один Попиллия Багиенна[4870], очень много безоружных; Вентидий также присоединился к нему с легионами седьмым, восьмым и девятым[4871]; если на Лепида нет никакой надежды, он[4872] дойдет до крайностей и поднимет не только племена, но даже рабов; Парма разграблена; Луций Антоний занял Альпы.

5. Если это верно, то ни одному из нас нельзя бездействовать и не следует ждать, что постановит сенат. Ведь положение требует, чтобы при этом столь сильном пожаре поспешили на помощь все, кто хочет, чтобы власть или, наконец, имя римского народа осталось невредимым. Ведь у Брута[4873], я слыхал, семнадцать когорт и два неполных легиона новобранцев, которые набрал Антоний. Но я все-таки не сомневаюсь, что к нему стекаются все, кто уцелел из войска Гирция. Ведь на набор, я считаю, надежда не велика; особенно, когда самое опасное — это дать Антонию время оправиться. Но время года дает мне большую свободу действий, так как хлеб либо на полях, либо в усадьбах[4874]. Поэтому в ближайшем письме я изложу свой замысел, так как не хочу ни оставлять государство без поддержки, ни пережить его. Но более всего я скорблю из-за того, что путь ко мне столь долог и опасен, что все известия до меня доходят на сороковой день после события и даже позже.

DCCCLXXXVII. Марку Юнию Бруту, в Грецию

[Brut., I, 8]

Рим, конец мая или июнь (?) 43 г.

Цицерон Бруту привет.

1. Я буду препоручать тебе многих, и мне необходимо препоручать; ведь всякий честнейший муж и гражданин относится с величайшим одобрением к твоему решению, и все храбрые мужи хотят оказать тебе содействие и проявить рвение, и всякий полагает, что мой авторитет и влияние очень сильны в твоих глазах.

2. Но Гая Насенния[4875], принадлежащего к суесской муниципии, я препоручаю тебе так, что никого не мог бы препоручить заботливее. В критскую войну[4876] при императоре Метелле он начальствовал над восьмым манипулом[4877]; впоследствии он был занят своим имуществом; в настоящее время, побуждаемый как распрями в государстве, так и твоим выдающимся достоинством, он хочет приобрести некоторый авторитет благодаря тебе. Препоручаю тебе, Брут, храброго мужа и дельного человека и, если это имеет какое-нибудь отношение к делу, также богатого. Мне будет очень приятно, если ты обойдешься с ним так, чтобы он за услугу с твоей стороны мог выразить мне благодарность.

DCCCLXXXVIII. Дециму Юнию Бруту Альбину, в провинцию Цисальпийскую Галлию

[Fam., XI, 16]

Рим, май или июнь 43 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет избранному консулом, императору Дециму Бруту.

1. Чрезвычайно важно, в какое время тебе вручено это письмо: тогда ли, когда ты испытывал какую-либо тревогу или был свободен от всяких огорчений? Поэтому я велел тому, кого я посылаю к тебе, выбрать время для вручения письма тебе. Ведь как те, кто сам некстати обращается к нам, часто бывают нам в тягость, так нам причиняют неприятность и письма, врученные не вовремя. Но если, как я надеюсь, тебя ничто не беспокоит, ничто не затрудняет, а тот, кому я поручил, выбрал время для обращения к тебе достаточно умело и как следует, то я уверен, что легко испрошу у тебя то, чего хочу.

2. Луций Ламия[4878] домогается претуры. С ним одним я в лучших отношениях, нежели со всеми. Нас соединяет большой срок, большое общение и, что сильнее всего, для меня самое приятное — это дружеские отношения с ним. Кроме того, я обязан большим одолжением с его стороны и большой услугой; ибо во времена Клодия, когда он был первым в сословии всадников[4879] и ожесточенно сражался за мое спасение, он был выслан консулом Габинием[4880], чего до того времени не случалось в Риме[4881] ни с одним римским гражданином. Раз это помнит римский народ, мне не помнить — величайший позор.

3. Поэтому будь уверен, мой Брут, что это я домогаюсь претуры. Ведь хотя Ламия и обладает необычайным блеском, необычайным влиянием, известен великолепнейшими эдильскими играми, всё же, словно всего этого нет, я взял на себя все дело. Теперь, если ты ценишь меня так высоко, как высоко ты, конечно, ценишь, раз ты держишь в руках центурии всадников, в которых ты царствуешь, сообщи нашему Лупу[4882], чтобы он обеспечил для вас эти центурии. Не стану задерживать тебя больше. Перенесу в конец письма то, что чувствую. Хотя я и жду от тебя всего, Брут, но это самое приятное, что ты мог бы сделать для меня.

DCCCLXXXIX. Дециму Юнию Бруту Альбину, в провинцию Цисальпийскую Галлию

[Fam., XI, 17]

Рим, май или июнь 43 г.

Марк Туллий Цицерон шлет привет императору Бруту[4883].

1. С одним Ламией я в более тесных дружеских отношениях, нежели со всеми. Велики его — не скажу одолжения, но заслуги передо мной, и они хорошо известны римскому народу. Он, самым блестящим образом выполнив обязанности эдила, домогается претуры, и все понимают, что у него нет недостатка ни в достоинстве, ни во влиянии. Но, видимо, происходит такое соискание, что я страшусь всего и считаю, что все соискание Ламии следует поддержать мне.

2. Насколько ты можешь помочь мне в этом, мне легко понять, и я не сомневаюсь, сколь благожелательно ты относишься к этому ради меня. Итак, мой Брут, пожалуйста, будь уверен в том, что я ни о чем не прошу тебя с большим рвением, что ты не можешь сделать для меня ничего более приятного, чем помочь Ламии в его соискании всеми своими средствами, всем рвением. Настоятельно прошу тебя так и поступить.

DCCCXC. Консулам, преторам, народным трибунам, сенату, римскому народу и плебсу от Публия Корнелия Лентула Спинтера

[Fam., XII, 15, § 7]

Перга[4884], 2 июня 43 г.

7. Когда это письмо было написано[4885], около тридцати убежавших из Сирии солдат, которых Долабелла набрал в Азии, прибыли в Памфилию. Они известили меня, что Долабелла прибыл в Антиохию, которая находится в Сирии[4886]; не будучи принят, он несколько раз пытался войти в нее силой; его каждый раз отбрасывали с большим уроном для него; поэтому, потеряв около ста человек, оставив больных, он бежал ночью из-под Антиохии в сторону Лаодикеи[4887]; в ту ночь его покинули почти все солдаты уроженцы Азии; до восьмисот из них возвратилось в Антиохию и сдалось тем, кто, будучи оставлен Кассием, начальствовал над тем городом; прочие через Аман[4888] спустились в Киликию; по их словам, и они[4889] из этого числа; Кассий же со всеми своими силами, по поступившим известиям, был на расстоянии четырехдневного пути от Лаодикеи — тогда, когда Долабелла туда направлялся. Поэтому я уверен, что преступнейший разбойник понесет кару скорее, чем ожидают. За три дня до июньских нон, в Перге.

DCCCXCI. От Децима Юния Брута Альбина Цицерону, в Рим

[Fam., XI, 26]

Из лагеря во время похода в Куларону, 3 июня 43 г.

Император Децим Брут шлет большой привет Марку Туллию Цицерону.

В моей величайшей скорби у меня одно утешение: люди понимают, что я не без причины боялся того, что случилось[4890]. Пусть обсудят[4891], следует ли перебросить легионы из Африки или нет, а также из Сардинии[4892]; и следует ли вызвать Брута[4893] или нет; и дадут ли мне жалование или примут постановление[4894]. Сенату я послал донесение. Верь мне: если все это не произойдет так, как я пишу, то все мы подвергнемся большой опасности. Прошу тебя, подумайте, каким людям вам следует поручить привести ко мне легионы. Нужна и верность и быстрота. За два дня до июньских нон, из лагеря.

DCCCXCII. Дециму Юнию Бруту Альбину, в провинцию Цисальпийскую Галлию

[Fam., XI, 21]

Рим, 4 июня 43 г.

Марк Туллий Цицерон шлет привет избранному консулом, императору Дециму Бруту[4895].

1. Да покарают боги этого Сегулия, человека, негоднейшего из всех, которые существуют, которые существовали, которые будут существовать! Как? По-твоему, он говорил только с тобой или с Цезарем[4896], когда он не пропустил никого, с кем бы он мог поговорить, чтобы не сказать ему того же самого? Все-таки к тебе, мой Брут, я отношусь с такой приязнью, с какой я должен относиться за то, что ты захотел, чтобы я знал эти пустяки, каковы бы они ни были. Ведь ты дал большое доказательство приязни ко мне.

2. Что касается слов того же Сегулия, будто ветераны сетуют, что ты и Цезарь не в числе децемвиров[4897], — о, если бы и мне не быть! Ведь что тягостнее? Однако, когда я высказал мнение[4898], что насчет тех, кто располагает войсками, надо внести предложение, то те же, кто это делает обычно, закричали от неудовольствия. Поэтому насчет вас сделано исключение, хотя я и сильно возражал. Ввиду этого пренебрежем Сегулием, который ищет нового не потому, что он проел старое (ведь у него ничего не было), но он пожрал именно эту последнюю новость[4899].

3. Но ты пишешь, что то, чего ты не делаешь ради себя самого, ты делаешь ради меня, — что ты боишься кое-чего, имея в виду меня; освобождаю тебя от всяких опасений насчет меня, Брут, честнейший и самый дорогой мне человек! Ведь в том, что можно будет предвидеть, я не ошибусь; а о том, от чего нельзя будет уберечься, я не так сильно беспокоюсь. Я был бы бессовестным, если бы требовал больше, нежели человеку может быть дано природой.

4. Ты велишь мне остерегаться, как бы под влиянием боязни я не был вынужден бояться сильнее; ты велишь это и мудро и как лучший друг. Но раз всем известно, что ты отличаешься доблестью такого рода, что ты никогда не боишься, никогда не бываешь в замешательстве[4900], пожалуйста, будь уверен, что я очень близко подхожу к этой твоей доблести. Поэтому я и ничего не буду страшиться и буду остерегаться всего. Но смотри, мой Брут, как бы это не была уже твоя вина, если я испугаюсь чего-либо. Ведь благодаря твоим усилиям и твоему консульству, будь мы даже боязливыми, мы все-таки отбросили бы всякую боязнь; особенно когда все убеждены (а больше всего я), что ты чрезвычайно почитаешь нас.

5. С твоими предложениями, о которых ты пишешь, насчет четырех легионов и насчет наделения землей вами обоими[4901], я вполне согласен. Поэтому, хотя кое-кто из наших коллег[4902] и облизывался на заведование земельным делом, я все расстроил и сохранил для вас нетронутым. Если будет что-либо более тайное и, как ты пишешь, сокровенное, я пришлю кого-нибудь из своих, чтобы письмо было доставлено тебе более надежно. Канун июньских нон.

DCCCXCIII. Дециму Юнию Бруту Альбину, в провинцию Цисальпийскую Галлию

[Fam., XI, 24]

Рим, 6 июня 43 г.

Марк Цицерон шлет привет избранному консулом, императору Бруту.

1. Говорю тебе: раньше я несколько сердился на краткость твоих писем: теперь я сам кажусь себе болтливым; итак, буду подражать тебе. Как много при таком немногословии! Ты чувствуешь себя хорошо; прилагаешь старания, чтобы с каждым днем чувствовать себя лучше; намерения Лепида благоприятны[4903]; надо, чтобы мы в полной мере доверяли трем войскам[4904]. Если бы я был боязлив, то ты своим письмом все же рассеял бы всякие опасения. Но, как ты советуешь, я закусил удила[4905]. В самом деле, раз я, когда ты был заперт[4906], возлагал всю надежду на тебя, то что думаешь ты теперь? Я теперь жажду передать тебе свое место на страже[4907], Брут, но так, чтобы не изменить своему постоянству[4908].

2. Ты пишешь, что задержишься в Италии, пока до тебя не дойдет мое письмо; если враг позволяет, ты не сделаешь ошибки; ведь в Риме много событий; но если благодаря твоему прибытию войну можно закончить, то для тебя не должно быть ничего более важного. Все деньги, какие только были под рукой, тебе отпущены[4909]. Сервий[4910] — лучший друг тебе; я к твоим услугам. За семь дней до июньских ид.

DCCCXCIV. От Луция Мунация Планка Цицерону, в Рим

[Fam., X, 23]

Куларон, 6 июня 43 г.

Планк Цицерону.

1. Клянусь, мой Цицерон, я никогда не буду раскаиваться в том, что подвергаюсь ради отечества величайшим опасностям; только бы я, если со мной что-нибудь случится, был вне упреков в опрометчивости. Я признался бы в том, что по недостатку проницательности сделал оплошность, если бы когда-либо искренно доверял Лепиду. Ведь легковерие — большее заблуждение, нежели вина, и оно очень легко овладевает умом всякого честнейшего человека. Но я почти обманут не этим пороком; ведь я прекрасно знал Лепида. Так что же? Совестливость, которая во время войны чрезвычайно опасна, принудила меня подвергнуться этому испытанию; ведь я опасался, как бы — если бы я был в одном месте[4911] — кое-кому из хулителей не показалось, будто я слишком упорствую в своей обиде на Лепида и своей выдержкой даже поддерживаю войну[4912].

2. Поэтому я привел свои силы почти в пределы видимости для Лепида и Антония и, остановившись на расстоянии сорока миль, укрепился с намерением иметь возможность либо быстро подступить, либо безопасно отойти. При выборе места я обратил внимание также на то, чтобы иметь перед собой реку, переправа через которую была бы задержкой; чтобы под руками были воконтийцы[4913], через область которых, при их верности, для меня был бы открыт путь. Лепид, утратив надежду на мой приход, которого он очень добивался[4914], соединился с Антонием за три дня до июньских календ, и они в тот же день двинулись навстречу мне[4915]. Когда они были на расстоянии двадцати миль, меня известили об этом.

3. С соизволения богов, я постарался и быстро отступить, и чтобы этот отход вовсе не был подобен бегству, чтобы ни один солдат, ни один всадник, ни один предмет из поклажи не были потеряны или перехвачены теми разъяренными разбойниками. Поэтому в канун июньских нон я переправил все войска через Исару[4916], а мосты, которые я построил[4917], я разрушил, чтобы люди имели время собраться и чтобы я между тем соединился с коллегой[4918], которого я жду через три дня после отправки этого письма.

4. И верность нашего Латеренсия и его исключительную преданность государству[4919] я буду признавать всегда. Но, во всяком случае, его чрезмерная снисходительность к Лепиду сделала его менее прозорливым, чтобы оценить эти опасности. Видя, что его завели в ловушку, он попытался наложить на себя руки, в которые он бы мог с большим основанием взять оружие на погибель Лепиду. В это время ему однако помешали, и он до сих пор жив и, говорят, будет жив. Однако мои сведения об этом мало надежны[4920].

5. К великой скорби братоубийц[4921], я ускользнул от них; ведь они приближались, охваченные такой же яростью против меня, как и против отечества. Однако у них были следующие недавние основания для гнева; я не переставал упрекать Лепида с тем, чтобы он потушил войну; я порицал происходившие разговоры[4922]; я запретил легатам, присланным ко мне с поручительством Лепида[4923], являться мне на глаза; я перехватил военного трибуна Гая Кация Вестина, посланного Антонием с письмом к нему[4924], и отнесся к нему, как к врагу[4925]. Это доставляет мне вот какое удовольствие: чем больше они стремились захватить меня, тем, конечно, большее огорчение им доставила неудача.

6. Ты, мой Цицерон, выполняй то же, что ты делал до сего времени, — бдительно и усиленно поддерживай нас, стоящих в строю. Пусть прибудет Цезарь[4926] со своими надежнейшими войсками[4927]; или, если что-либо препятствует ему, пусть будет прислано войско; налицо большая опасность лично для него[4928]. Все, кто только ни ожидался во враждебном отечеству лагере погибших, уже собрались[4929]. Но почему нам не использовать для спасения Рима всех возможностей, какими мы располагаем? Если вы не будете там[4930] бездействовать, то я, поскольку это касается меня, конечно, во всем с избытком выполню свой долг перед государством.

7. Ты же, мой Цицерон, с каждым днем, клянусь, дороже мне, а твои заслуги изо дня в день усиливают мои опасения потерять какую-либо часть твоей приязни или твоего уважения. Желаю, чтобы мне можно было искренностью своих услуг, уже находясь вместе с тобой, сделать твои одолжения более приятными тебе. За семь дней до июньских ид, из Куларона, из области аллоброгов.

DCCCXCV. От Гая Асиния Поллиона Цицерону, в Рим

[Fam., X, 32]

Кордуба, 8 июня 43 г.

Гай Асиний Поллион Цицерону.

1. Квестор Бальб[4931] с большими наличными деньгами, с большим запасом золота, с большим запасом серебра, собранным из государственных поступлений[4932], не уплатив даже жалования солдатам, удрал из Гад и, после того как непогода задержала его на три дня у Кальпы, в июньские календы переправился в царство Богуда[4933] настоящим богачом. Ввиду последних слухов[4934], я еще не знаю, возвратился ли он в Гады, или же направится в Рим; ведь он позорнейше меняет свои намерения при каждом новом известии.

2. Но, помимо воровства и разбоя и сечения союзников розгами, он совершил также следующее (как он сам обычно хвалится, — «то же, что и Гай Цезарь»): на играх, которые он устроил в Гадах, он, даровав в последний день золотой перстень актеру Гереннию Галлу, проводил его, чтобы усадить в одном из четырнадцати рядов[4935] (ведь он устроил столько рядов для всаднических мест); для себя он продлил кваттуорвират[4936]; комиции на двухлетье он провел за два дня[4937], то есть объявил о выборе тех, кого ему было угодно; он возвратил изгнанников[4938], не нынешних, но тех времен, когда сенат[4939] был перебит или разогнан мятежниками, — при проконсуле Сексте Варе[4940].

3. Но вот это уже даже не по примеру Цезаря: во время игр он поставил претексту[4941] о своем походе для привлечения проконсула Луция Лентула[4942] и плакал во время представления, взволнованный воспоминаниями о подвигах. Но во время боев гладиаторов, когда некий Фадий, солдат Помпея, будучи забран в школу[4943], отказался взять на себя обязательство, после того как он дважды даром бился, и скрылся среди народа, он сначала выпустил на народ галльских всадников (ибо в него полетели камни, когда хватали Фадия), а затем, утащив Фадия, он закопал его в школе и заживо сжег[4944]; позавтракав, он прохаживался босой[4945], с распущенной туникой, заложив руки за спину, и когда тот несчастный призывал квиритов — «я римский гражданин по рождению!», — он отвечал: «Ну, ступай умоляй народ о покровительстве»[4946]. Диким зверям он бросил римских граждан и среди них некого скупщика на торгах, известнейшего в Гиспале[4947] человека, так как он был уродлив. Вот с этого рода чудищем я имею дело; но о нем подробнее при встрече.

4. Теперь — и это самое главное — решите, что мне, по вашему мнению, следует делать. У меня три надежных легиона; один из них, двадцать восьмой — после того как Антоний в начале войны привлек его на свою сторону обещанием дать в тот день, когда он прибудет в лагерь, по пятисот денариев[4948] каждому солдату, а в случае победы те же награды, что и своим легионам (кто думал, что им будет какой-либо предел или мера?), — как он ни был возбужден, я удержал, клянусь, с трудом; и я не удержал бы его, если бы он находился у меня в одном месте, так как ведь некоторые отдельные когорты восстали. Он не переставал подстрекать письмами и бесконечными обещаниями и остальные легионы. Да и Лепид не меньше настаивал передо мной посредством писем, и своих и Антония, чтобы я отправил ему тридцатый легион[4949].

5. Поэтому вы должны считать, что то войско, которое я не захотел ни продать ни за какие награды, ни уменьшить в страхе перед теми опасностями, которые предстояли в случае победы тех[4950], удержано и сохранено для государства, и раз я сделал то, что вы приказали, вы должны верить, что я был готов сделать все, что бы вы ни приказали; ведь я удержал и провинцию в состоянии мира и войско в своей власти; за пределы своей провинции я нигде не выходил; ни одного солдата, не только легионера, но даже из вспомогательных войск, я никуда не посылал, а если я захватывал каких-либо всадников, пытавшихся уйти, я подвергал их наказанию. Буду считать, что я досрочно вознагражден за это, если государство будет невредимо. Но если бы государство и большинство сената достаточно знали меня, они получили бы благодаря мне большую пользу. Письмо, которое я написал Бальбу, когда он еще находился в провинции, посылаю тебе для прочтения[4951]. Если захочешь прочесть также претексту[4952], попросишь моего близкого друга Галла Корнелия[4953]. За пять дней до июньских ид, из Кордубы.

DCCCXCVI. Марку Юнию Бруту, в Грецию

[Brut., I, 10]

Рим, начало (до 9-го) июня 43 г.

Цицерон Бруту привет.

1. До сего времени мы не получили от тебя ни письма, ни даже вести, которая указывала бы, что ты, узнав о суждении сената, ведешь войско в Италию. Положение государства настоятельно требует, чтобы ты сделал это и притом поспешно, ведь внутреннее бедствие с каждым днем становится более тяжким, и от внешних врагов мы страдаем не больше, чем от домашних, которые, вообще говоря, существовали с начала войны, но их было легче осилить: сенат, побуждаемый не только нашими предложениями, но и советами, был более стоек; в сенате был достаточно настойчив и деятелен Панса — как по отношению к прочим в этом роде, так и по отношению к тестю[4954]; ему, во время его консульства[4955], не изменило ни присутствие духа вначале, ни верность под конец.

2. Война под Мутиной велась так, что Цезаря[4956] ни в чем не упрекнешь, кое в чем — Гирция; судьба этой войны

Для счастья дней дурна, в несчастье хороша[4957].

Государство оказалось победителем, после того как войска Антония были перебиты, а сам он прогнан; вслед за тем со стороны Брута допущено так много оплошностей[4958], что победа каким-то образом выпала из рук: перепуганных, безоружных, раненых наши полководцы не преследовали, и Лепиду было дано время, чтобы мы испытали в больших несчастьях его не разведанное непостоянство. Имеются хорошие, но необученные войска Брута и Планка, преданнейшие и очень многочисленные войска галлов[4959].

3. Но Цезарю, который до того времени руководился моими советами, который обладает прекрасными врожденными свойствами и удивительным постоянством, некоторые при помощи бесчестнейших писем и лживых посредников и вестей внушили вполне определенную надежду на консульство; как только я почувствовал это, я не переставал ни давать ему советы в письмах в его отсутствие, ни обвинять его присутствующих близких, которые, казалось, поддерживали его вожделения, и не поколебался раскрыть в сенате источники преступнейших замыслов, и я не помню, чтобы поведение сената или должностных лиц было в каком-либо деле лучше. Ведь при оказании чрезвычайного почета[4960] могущественному или, вернее, могущественнейшему человеку — так как могущество уже зависит от силы и оружия — никогда не случалось, чтобы не оказалось ни одного народного трибуна, ни одного другого должностного лица, ни одного частного человека, который внес бы предложение. Но при этом постоянстве и доблести граждане всё же были встревожены: ведь мы, Брут, являемся предметом издевательств то для прихоти солдат, то для наглости императора[4961]. Ведь каждый требует для себя столько власти в государстве, сколько у него сил; не имеет значения ни разум, ни мера, ни закон, ни обычай, ни долг, ни суждение, ни оценка гражданам, ни стыд перед потомством.

4. Предвидя это много ранее, я пытался бежать из Италии — тогда, когда меня отозвала назад молва о ваших эдиктах[4962], но подействовал на меня ты, Брут, в Велии[4963]; ведь хотя я и скорбел оттого, что еду в тот город, из которого бежишь ты, который освободил его, что и со мной некогда случилось при подобной же опасности в более печальном положении[4964], — я все-таки двинулся и приехал в Рим и, не имея никакой опоры, поколебал положение Антония и, в противовес его преступному оружию, укрепил своим советом и авторитетом предложенную нам опору со стороны Цезаря. Если он будет соблюдать верность и слушаться меня, у нас, видимо, будет достаточный оплот. Но если советы бесчестных будут сильнее, нежели мои, и неразумие возраста не сможет выдержать тяжести событий, то вся надежда на тебя. Поэтому лети сюда, заклинаю, и то государство, которое ты освободил своей доблестью и величием духа[4965] более, нежели благодаря исходу событий, освободи благодаря развязке: ведь к тебе все сбегутся отовсюду.

5. Посоветуй это же Кассию посредством писем: надежда на свободу только в главных ставках ваших лагерей. Ведь на западе у нас надежные полководцы и войска. Этот оплот юноши[4966] до сего времени, я уверен, надежен, но многие так подрывают его, что я иногда страшусь, что он поколеблется. Вот тебе все состояние государства, которое было, по крайней мере, тогда, когда я отправлял это письмо. Я хотел бы, чтобы обстоятельства впоследствии улучшились. Но если будет иначе (да отвратят боги это предзнаменование!), я буду скорбеть за участь государства, которое должно было быть бессмертным. Что же касается меня, то сколько мне остается[4967]?

DCCCXCVII. Гаю Кассию Лонгину, в провинцию Сирию

[Fam., XII, 8]

Рим, вскоре после 8 июня 43 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет Гаю Кассию.

1. О преступлении и необычайном легкомыслии и непостоянстве своего родственника Лепида[4968] ты, полагаю, узнал из актов[4969], которые, как я уверен, посылаются тебе. Поэтому мы, закончив войну, как мы полагали, ведем возобновившуюся войну, и вся наша надежда — на Децима Брута и Планка; если хочешь знать правду — на тебя и моего Брута[4970], не только для прибежища в настоящее время, если — чего я не хотел бы — случится что-либо неблагоприятное, но также для укрепления свободы навсегда.

2. Мы здесь слышим о Долабелле то, чего хотели бы[4971], но не располагаем верными источниками. Ты же, знай это, великий человек, как по признанию нынешнего, так и в чаяниях будущего времени. Имея это в виду, старайся стремиться к высшему. Нет ничего столь великого, чего бы ты, по признанию римского народа, не мог совершить и достигнуть. Будь здоров.

DCCCXCVIII. Квинту Корнифицию, в провинцию Старую Африку

[Fam., XII, 30]

Рим, после 8 июня 43 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет Корнифицию.

1. Так ли? Кроме тяжущихся, никто не доставляет тебе моих писем[4972]? Последних, правда, много; ведь это ты достиг того, что без моего письма никто не считает себя препорученным тебе. Но кто из твоих когда-либо сказал мне, что есть кому дать письмо, а я не дал? Или что мне приятнее, нежели писать тебе или читать твои письма, раз я не могу лично беседовать с тобой? Обычно меня больше огорчает одно — мне мешают столь важные занятия, что мне не представляется никакой возможности писать тебе, как я хотел бы. Ведь я подстрекал бы тебя не письмами, а свитками, которыми, впрочем, тебе надо было вызывать на письма меня; ведь хотя ты и занят, все-таки у тебя больше досуга; или, если и ты не свободен, то не будь бессовестным, не показывай мне своего огорчения и не требуй от меня более частых писем, раз ты присылаешь их мне редко.

2. Ведь если я раньше разрывался от важнейших занятий, так как считал, что мне следует всеми стараниями оберегать государство, то в настоящее время я разрываюсь гораздо сильнее. Ведь подобно тому, как тяжелее болеют те, кто, казалось, оправившись от болезни, снова ею поражается, так сильнее беспокоимся мы, которые, доведя войну до конца и почти покончив с ней, вынуждены вести возобновившуюся войну. Но об этом достаточно.

3. Ты же, мой Корнифиций, будь уверен в том, что я не столь слаб духом (не скажу — лишен человеческих чувств), чтобы я мог уступить тебе либо в услужливости, либо в приязни. У меня, действительно, не было сомнений, но Херипп[4973] достиг того, что твоя приязнь стала много яснее мне. Какой человек! Он всегда был угоден мне, а теперь даже приятен. Клянусь, он представил мне даже выражение твоего лица, а не только сообщил о настроении и словах. Итак, не опасайся, что я сержусь на тебя за то, что ты написал мне то же, что и прочим. Я, действительно, хотел особого письма, написанного мне, — но без нетерпения и любя.

4. Что касается расходов, которые ты, по твоим словам несешь и понес на военные цели, то я решительно ни в чем не могу помочь тебе, так как и сенат осиротел с утратой консулов, и невероятно скудны государственные средства, которые собираются отовсюду, чтобы выплатить обещанное наиболее заслуженным солдатам[4974], что, мне думается, неосуществимо без введения налога[4975].

5. Что касается Аттия Дионисия[4976], то я не придаю значения, так как Траторий[4977] ничего не сказал мне. Что касается Публия Лукцея[4978], то я отнюдь не уступаю тебе, чтобы ты был ревностнее меня; ведь он — мой близкий. Но когда я настаивал перед старшинами на отсрочке, они убедили меня, что поступить так им препятствуют и соглашение и клятва. Поэтому Лукцею, полагаю я, следует явиться. Впрочем, если он послушается моего письма, он должен будет быть в Риме, когда ты будешь это читать.

6. Насчет прочего и особенно насчет денег ты, не зная о смерти Пансы, написал о том, чего ты, по твоему мнению, мог добиться от него при моем посредстве. Ты не ошибся бы, если бы он был жив; ведь он тебя уважал. Но что возможно сделать после его смерти, не вижу.

7. Что касается Венулея, Латина, Горация[4979], то я очень хвалю; одно не особенно одобряю: ты пишешь, что ты отнял ликторов также и у своих легатов, чтобы те перенесли более спокойно. Ведь не следовало уравнивать достойных почета с теми, кто достоин бесчестия; а тех, если они не выезжают на основании постановления сената, по моему мнению, следует заставить выехать.

Вот в общем ответ на то письмо, которое я получил в двух списках, повторяющих друг друга[4980]. Что касается будущего, то, пожалуйста, будь уверен в том, что мое достоинство мне не дороже твоего.

DCCCXCIX. Сенату и должностным лицам от Децима Юния Брута Альбина и Луция Мунация Планка

[Fam., XI, 13a, §§ 4—5]

Куларон, приблизительно 11 июня 43 г.

4. …У них[4981] появилась надежда, так как они считали, что четыре легиона[4982] Планка не могут сравняться со всеми их силами, и не верили, что из Италии можно перебросить войско так быстро. До сего времени их натиск выдерживают достаточно дерзко аллоброги и вся конница, которая была послана нами туда, и мы уверены, что с нашим прибытием выдержать его будет легче. Все-таки, если они, благодаря какой-либо случайности, даже переправятся через Исару, мы приложим чрезвычайное старание, чтобы они не нанесли какого-либо ущерба государству.

5. Мы хотим, чтобы вы смотрели на общее положение государства с полной уверенностью и наилучшей надеждой, раз вы видите, что и мы и наши войска объединены исключительным согласием и готовы ради вас на все. Но все-таки вы должны нисколько не ослаблять своего внимания и стараться, чтобы мы, подготовленные возможно лучше и в отношении войск и всего остального, сразились за ваше спасение с преступнейшим сговором врагов, неожиданно превративших в угрозу для отечества те войска, которые они долго подготовляли будто бы для государства.

CM. От Гая Кассия Пармского Цицерону, в Рим

[Fam., XII, 13]

Кипр, Кроммиуакрида[4983], 13 июня 43 г.

Гай Кассий, сын Квинта[4984], шлет привет Марку Цицерону.

1. Если ты здравствуешь, хорошо; я здравствую. Радуюсь не только спасению или победе государства[4985], но и возрождению твоей славы; по поводу того, что ты, величайший консуляр, превзошел себя самого — величайшего консула, я и ликую и не могу достаточно надивиться. Твоей доблести дано что-то роковое, и это мы испытали уже не раз. Ведь твоя тога счастливее, нежели оружие всех[4986]; даже теперь она вырвала из рук врагов и возвратила нам почти побежденное государство. Итак, теперь мы будем жить свободными, теперь тебя, гражданин, величайший из всех и самый дорогой мне (ты узнал это в дни величайшего мрака для государства[4987]), теперь тебя буду я иметь свидетелем своей любви к тебе и к тесно с тобой связанному государству; что же касается того, что ты часто обещал, — и молчать, пока мы в рабстве, и высказать обо мне тогда, когда оно принесет мне пользу, то теперь я не столько пожелаю, чтобы ты говорил об этом, сколько — чтобы ты сам думал это. Ведь я предпочел бы, не чтобы ты препоручал меня суждению всех, но чтобы я сам был достаточно препоручен твоему суждению в меру своих заслуг, с тем чтобы ты признал эти мои последние действия не неожиданными, не неподходящими, не соответствующими тем помышлениям, которым ты свидетель, и чтобы ты считал, что тебе самому следует выдвинуть меня вперед, как не самого незначительного в смысле наилучших надежд, возлагаемых отечеством.

2. У тебя, Марк Туллий, есть дети и близкие, достойные тебя и заслуженно очень дорогие тебе. Вслед за ними тебе также должны быть дорогими те лица в государстве, которые соперничают с тобой в стремлениях; желаю, чтобы их у тебя было множество. Все-таки, я думаю, не очень велика толпа, которая является препятствием тому, чтобы у тебя была возможность поддержать меня и возвысить до всего, до чего ты хочешь и что одобряешь. Мои намерения, пожалуй, получили твое одобрение; что же касается способностей, то каковы бы они ни были, продолжительное рабство, конечно, позволило им проявиться, в меньшей степени, чем они могли бы.

3. Я спустил на воду корабли, какие мог, на морском побережье провинции Азии и на островах. Набор гребцов я произвел при сильном сопротивлении городских общин, но все-таки довольно быстро. Я преследовал флот Долабеллы, над которым начальствовал Луций Фигул, который, часто подавая надежду на переход на нашу сторону и всегда уклоняясь от этого, наконец направился в Корик[4988] и начал держаться, запершись в гавани. Оставив тот флот, так как я полагал, что лучше достигнуть лагеря[4989], и так как следом, под начальством квестора Туруллия, шел другой флот, который в прошлом году снарядил в Вифинии Тиллий Кимвр[4990], я направился к Кипру. О том, что я узнал там, я пожелал написать вам возможно скорее.

4. И тарсийцы, самые дурные союзники, и лаодикейцы[4991], еще менее разумные, добровольно призвали Долабеллу; набрав в этих городах некоторое число греческих солдат, он составил подобие войска. Лагерь он расположил перед городом Лаодикеей, снес часть стены и соединил лагерь с городом. Наш Кассий[4992] с десятью легионами, двадцатью когортами вспомогательных войск и четырьмя тысячами всадников расположил лагерь на расстоянии двадцати миль, под Пальтом[4993], и полагает, что он может победить без сражения. Ведь у Долабеллы пшеница уже стоит три тетрадрахмы[4994]. Если он не подвезет чего-нибудь на кораблях лаодикейцев, то он вскоре неминуемо погибнет от голода. Возможности подвоза его легко лишит и очень большой флот Кассия, во главе которого стоит Секстилий Руф, и три флота, которые привели мы — я, Туруллий, Патиск[4995]. Я хочу, чтобы ты твердо надеялся и был уверен, что подобно тому, как вы там у вас[4996] избавили государство от затруднений, так оно может быть быстро избавлено для вас нашими действиями. Будь здоров. Отправлено в июньские иды с Кипра, с Кроммиуакриды.

CMI. Марку Юнию Бруту, в Македонию

[Brut., I, 9]

Рим, приблизительно 8 июня 43 г.

Цицерон Бруту привет.

1. Я исполнил бы долг, который ты исполнил в дни моего горя[4997], и утешал бы тебя письмами, если бы я не знал, что в тех лекарствах, которыми ты облегчил мою скорбь, ты не нуждаешься при своей, и я хотел бы, чтобы тебе теперь легче было лечить самого себя, нежели тогда меня. Но такому великому мужу, каков ты, несвойственно не быть в силах самому делать то же, в чем ты наставлял другого. Меня как соображения, которые ты привел, так и твой авторитет отвратили от чрезмерного горя; ведь так как тебе казалось, будто я переношу его менее стойко, чем приличествует мужу, особенно такому, который обычно утешает других, то ты в своем письме обвинил меня, допустив более строгие, необычные для тебя[4998], выражения.

2. И вот, высоко ценя твое суждение и побоявшись его, я собрался с силами и то, чему я научился, о чем я читал, что я принял, признал более важным после того, как к этому присоединился твой авторитет. Но мне тогда, Брут, следовало служить только долгу и природе, а тебе теперь, как говорится, народу и сцене[4999]. Ведь раз на тебя устремлены взоры не только твоего войска, но и всех граждан и едва ли не племен, то менее всего подобает, чтобы тот самый, благодаря которому мы, прочие, стали более храбрыми, казался павшим духом. Итак, ты узнал скорбь — ведь ты утратил то, подобного чему не было на земле, — и при столь тяжкой ране следует скорбеть, во избежание того, чтобы самая свобода от всякого чувства скорби не была большим несчастьем, чем скорбь; но для прочих полезно, а для тебя необходимо, чтобы ты скорбел умеренно.

3. Я написал бы больше, если бы даже этого не было слишком много для тебя. Мы ждем тебя и твое войско, без которого мы — если даже все остальное сложится в соответствии с нашими расчетами — едва ли будем достаточно свободны. О положении государства в целом напишу больше и, пожалуй, уже более определенно в том письме, которое думаю дать нашему Вету.

CMII. Дециму Юнию Бруту Альбину, в провинцию Цисальпийскую Галлию

[Fam., XI, 25]

Рим, 18 июня 43 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет Дециму Бруту.

1. В то время как я изо дня в день ждал твоего письма, наш Луп[5000] неожиданно объявил мне, чтобы я написал тебе, если хочу что-либо сообщить. Но я, хотя мне и не о чем было писать, — ведь я знал, что акты[5001] посылаются тебе, а пустые разговоры в письмах, как я слыхал, тебе неприятны, — усвоил себе краткость, научившись от тебя. Итак, знай — вся надежда на тебя и на твоего коллегу[5002].

2. Но о Бруте до сего времени — ничего определенного[5003]; как ты наставляешь, я в частых письмах не перестаю призывать его к участию в общей войне. О, если бы он уже был здесь! Мы менее боялись бы зла в самом Риме[5004], которое не незначительно. Но что я делаю? Не подражаю твоему лаконизму; ведь уже появилась вторая страничка[5005]. Побеждай и будь здоров. За тринадцать дней до квинтильских календ[5006].

CMIII. Гаю Кассию Лонгину, в провинцию Сирию

[Fam., XII, 9]

Рим, середина июня 43 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет Гаю Кассию[5007].

1. Краткость твоих писем и меня заставляет быть более кратким в писании и — сказать откровенно — мне недостаточно ясно, о чем мне писать. Ведь о наших делах, как я наверное знаю, тебе сообщается в актах[5008]; но о твоих мы не знаем. Словно Азия отрезана, так нам ничего не сообщается, кроме слухов об уничтожении Долабеллы, правда, достаточно упорных, но до сего времени без подтверждения.

2. Когда мы считали войну законченной, твой Лепид[5009] неожиданно причинил нам чрезвычайное беспокойство. Поэтому будь уверен в том, что величайшая надежда государства — на тебя и на твои силы. У нас вполне надежные войска; но все-таки для того, чтобы все подвигалось счастливо (надеюсь, что так и будет), очень важно, чтобы ты прибыл сюда. Ведь надежда на сохранение государственного строя незначительна (ибо не хочется говорить, что ее нет). Но, какова бы она ни была, она возлагается на год твоего консульства. Будь здоров.

CMIV. Дециму Юнию Бруту Альбину, в провинцию Нарбонскую Галлию

[Fam., XI, 15]

Рим, конец июня 43 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет избранному консулом, императору Дециму Бруту.

1. Хотя твое письмо и очень приятно мне, все-таки приятнее было то, что ты, при своей чрезвычайной занятости, поручил коллеге Планку оправдать тебя передо мной в письме, что он тщательным образом и сделал. Но для меня нет ничего привлекательнее твоей обязательности и внимательности. Твое соединение с коллегой[5010] и согласие между вами, о котором объявлено в вашем общем письме[5011], — приятнейшее событие для сената и римского народа.

2. То, что остается, продолжай, мой Брут, и состязайся уже не с другими, но сам с собой. Писать больше я не должен, особенно тебе, у которого я думаю учиться краткости[5012]. С нетерпением жду твоего письма и притом такого, какого я более всего хочу.

CMV. Луцию Мунацию Планку, в провинцию Нарбонскую Галлию

[Fam., X, 22]

Рим, конец июня 43 г.

Цицерон Планку.

1. На тебя и на коллегу[5013] вся надежда, с одобрения богов. Согласие между вами, о котором было объявлено в вашем письме сенату[5014], необычайно обрадовало и сенат и всех граждан.

2. Ты написал мне о земельном деле[5015]; если бы сенат был запрошен, то я поддержал бы самое почетное предложение о тебе, какое было бы кем-нибудь высказано; им, во всяком случае, был бы я. Но вследствие медленности высказывания мнений и задержки в делах, когда то, что обсуждалось, не доводилось до конца, мне и брату твоему Планку показалось наиболее подходящим воспользоваться тем постановлением сената; кто воспрепятствовал тому, чтобы оно было составлено согласно нашему желанию, ты, полагаю, узнал из письма Планка[5016].

3. Но независимо от того, недоволен ли ты чем-нибудь в постановлении сената, или в прочем, будь уверен в следующем: среди всех честных расположение к тебе так сильно, что нельзя придумать почести, как бы высока она ни была, которая не была бы для тебя готова. С нетерпением жду твоего письма и притом такого, какого я хочу больше всего. Будь здоров.

CMVI. Гаю Фурнию, в провинцию Нарбонскую Галлию

[Fam., X, 26]

Рим, конец июня 43 г.

Марк Цицерон шлет привет Гаю Фурнию[5017].

1. Прочитав твое письмо, в котором ты объявил, что придется либо потерять Нарбонскую Галлию, либо с опасностью сразиться, я больше испугался первого; тем, что этого избегли, я не огорчаюсь. Ты пишешь о согласии между Планком и Брутом; в этом я усматриваю величайшую надежду на победу. Что касается преданности галлов, то мы, как ты пишешь, когда-нибудь узнаем, чьими стараниями она вызвана более всего; но мы уже, поверь мне, узнали[5018]. Поэтому конец твоего приятнейшего письма рассердил меня. Ведь ты пишешь, что если комиции — на секстилий, то ты возвратишься скоро; что если они уже закончены, то скорее, «чтобы не быть дольше глупцом, подвергаясь опасности»[5019].

2. О мой Фурний, как мало ты знаешь свое дело, ты, который так легко знакомишься с чужими[5020]. Ты теперь считаешь себя кандидатом и думаешь о том, чтобы либо помчаться на комиции, либо, если они уже окончены, быть у себя дома, дабы не оказаться, как ты пишешь, глупейшим, подвергаясь величайшим опасностям. Не думаю, чтобы ты был такого мнения; ведь я знаю все твои устремления к славе. Если ты, как ты пишешь, такого мнения, то я больше порицаю не тебя, а свое суждение о тебе. Нетерпеливая спешка в достижении ничтожнейшей и самой пошлой должности — если ты достигнешь ее так, как большинство[5021], — отвлечет тебя от таких похвал, которыми все справедливо и искренно превозносят тебя до небес? Значит, речь идет о том, в это ли соискание ты станешь претором или в ближайшее, а не о том, чтобы ты оказал государству такие услуги, чтобы быть признанным достойнейшим всякого почета.

3. Ты не знаешь, как высоко ты поднялся, или не ставишь этого ни во что. Если не знаешь, прощаю тебе; в этом мы виноваты. Но если ты понимаешь это, то может ли какая-то претура быть для тебя сладостнее либо долга, которому следуют немногие, либо славы, к которой стремятся все? За это и я и Кальвисий[5022], человек способный судить основательно и чрезвычайно любящий тебя, осуждаем тебя каждый день. Что же касается комиций, то, раз ты зависишь от них, мы, насколько можем сделать, откладываем их на январь месяц, так как по многим причинам считаем это полезным для государства. Итак, побеждай и будь здоров.

CMVII. От Марка Юния Брута Цицерону, в Рим

[Brut., I, 13]

Лагерь в Македонии, 1 июля 43 г.

Брут Цицерону привет.

1. Опасаться из-за Марка Лепида меня заставляет боязнь за остальных[5023]: если он порвет с нами, в чем его — я бы хотел, чтобы опрометчиво и злостно, — кое-кто[5024] заподозрил, то, приводя в свидетели наши дружеские отношения и твое расположение ко мне, молю и заклинаю тебя, Цицерон, — забудь, что дети моей сестры — сыновья Лепида, и считай, что я заменил им отца. Если я добьюсь от тебя этого, то ты, конечно, без колебаний пойдешь ради них на всё. Разные люди живут со своими по-разному; я же ничего не могу сделать для детей своей сестры такого, что могло бы заполнить мое чувство любви или долга. Но что могут воздать мне честные — если только мы достойны, чтобы нам воздавали что-либо, — или что могу я сделать для матери и сестры и этих мальчиков, если в твоих глазах и в глазах остального сената дядя Брут окажется бессильным против отца Лепида?

2. Писать тебе много я, в состоянии тревоги и раздражении, и не могу, и не должен: ведь если в столь важном и столь близко меня касающемся деле мне нужны слова, чтобы подстрекнуть тебя и укрепить в намерении, то нет никакой надежды на исполнение тобой того, чего я хочу и что надлежит; поэтому не жди длинной мольбы. Взгляни на меня самого, который должен добиваться этого от тебя либо частным образом, как от Цицерона, теснейшим образом связанного со мной человека, либо как от мужа-консуляра, отбросив частные дружеские отношения. Пожалуйста, ответь мне возможно скорее, как ты поступишь. В квинтильские календы[5025], из лагеря.

CMVIII. Марку Юнию Бруту, в провинцию Македонию

[Brut., I, 12]

Рим, начало июля 43 г.

Цицерон Бруту привет.

1. Хотя я и намеревался постоянно давать письма Мессале Корвину[5026], я все-таки не хотел, чтобы наш Вет приехал к тебе без моего письма. Государство находится в величайшей опасности, Брут, и мы, победители, снова вынуждены сражаться; это произошло вследствие преступления и безумия Марка Лепида[5027]. При этих обстоятельствах, когда многое удручало меня в связи с той заботой, которую я взял на себя ради государства, самым тяжким, что я тогда терпел, была невозможность для меня уступить мольбам твоей матери, твоей сестры[5028], — ибо тебя (что самое важное для меня) я рассчитывал легко удовлетворить. Ведь не было никакой возможности отделить дело Лепида от дела Антония, и оно, по признанию всех, было даже более тяжким, так как Лепид и был облечен сенатом величайшими полномочиями[5029] и даже за несколько дней до того прислал сенату прекрасное письмо[5030]. Но неожиданно он не только принял уцелевших врагов, но и деятельнейшим образом на суше и на море[5031] ведет войну, грядущий исход которой не ясен. Поэтому, когда нас просят отнестись с состраданием к его детям, не приводят ничего, что бы говорило, что нам не придется подвергнуться жесточайшей казни, если — да отвратит Юпитер это предзнаменование! — победит отец мальчиков[5032].

2. И мне вполне ясно, как жестоко, чтобы преступления родителей искупались наказаниями сыновей, но законом прекрасно установлено следующее: любовь к детям должна делать родителей большими друзьями государству. Поэтому Лепид жесток к детям, а не тот, кто Лепида признаёт врагом. И вот, если бы он, сложив оружие, был осужден за применение насилия[5033], при каковом суде он, во всяком случае, не нашел бы защиты, то это же бедствие испытали бы дети при изъятии имущества в казну. Впрочем, как раз тем, об отвращении чего от мальчиков молят твоя мать и сестра, и многим другим, более жестоким, всем нам угрожают Лепид, Антоний и остальные враги. Поэтому в настоящее время наша величайшая надежда на тебя и твое войско: как из высших государственных соображений, так и для твоей славы и достоинства чрезвычайно важно, чтобы ты, как я написал ранее, возможно скорее прибыл в Италию. Ведь государство чрезвычайно нуждается и в твоих силах, и в совете.

3. На основании твоего письма я охотно обласкал Вета, ввиду его расположения к тебе и исключительной предупредительности, и узнал в нем человека, преданнейшего и глубоко любящего как тебя, так и государство. Своего Цицерона вскоре надеюсь увидеть; ведь я уверен, что он быстро прибудет в Италию вместе с тобой.

CMIX. Гаю Кассию Лонгину, в провинцию Сирию

[Fam., XII, 10]

Рим, начало июля 43 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет Гаю Кассию.

1. В канун квинтильских календ[5034] сенат всеми голосами признал врагами Лепида[5035], твоего родственника и моего близкого, и прочих, которые отпали от государства вместе с ним; однако им дана возможность образумиться до сентябрьских календ. Сенат очень стоек, но более всего благодаря надежде на твою поддержку. Но война, когда я пишу это, очень большая — из-за преступления и легкомыслия Лепида. О Долабелле я изо дня в день узнаю то, что хочу; но до сего времени без основания, без достоверного источника, — вести в виде слухов.

2. Хотя это и так, всё же твое письмо[5036], которое было отправлено из лагеря и получено мной в майские ноны, так убедило граждан, что все уже считают, что он уничтожен и что ты с войском прибываешь в Италию; что мы, таким образом, — если это будет завершено в соответствии с нашими ожиданиями, — будем опираться на твой совет и авторитет; но если что-либо случайно пошатнется, как бывает во время войны, то — на твое войско. Это войско я превознесу, чем только смогу[5037]; для этого время наступит тогда, когда начнет выясняться, какую помощь это войско окажет или уже оказало государству. Ведь до сего времени мы слышим только о попытках, правда, прекрасных и достославных, но ждут действий, которые, я уверен, либо уже в какой-то степени налицо, либо близки.

3. Нет ничего благороднее твоей доблести и величия духа; поэтому мы желаем возможно скорее видеть тебя в Италии. Мы будем думать, что у нас есть государственный строй, если у нас будете вы. Мы победили бы с великой славой, если бы Лепид не принял лишенного доспехов, безоружного, убегающего Антония. Поэтому Антоний никогда не вызывал у граждан такой ненависти, какую вызывает Лепид. Ведь тот начал войну в потрясенном государстве, этот — после установления мира и победы. Ему мы противопоставили избранных консулов[5038], на которых надежда, правда, велика, но имеются опасения вследствие неверного исхода сражений.

4. Итак, будь уверен в том, что от тебя и от твоего Брута[5039] зависит всё, что вас ждут, а Брута — вот-вот. Но если вы, как я надеюсь, прибудете после победы над нашими врагами, все-таки государство будет восстановлено и утвердится в каком-либо сносном состоянии благодаря вашему авторитету. Ведь есть многое, что потребуется врачевать, хотя и будет казаться, что государство достаточно избавлено от преступлений врагов. Будь здоров.

CMX. Аппию Клавдию

[Fam., X, 29]

Рим, 6 июля 43 г.

Цицерон Аппию[5040].

О моем старании в пользу твоего избавления и восстановления ты, я уверен, узнал из писем своих родных, которых я, как я наверное знаю, удовлетворил в самой полной мере. И хотя они и относятся к тебе с исключительной благожелательностью, я в своем желании видеть тебя в полном благополучии не уступаю им. Они неизбежно должны уступить мне в том, что у меня в настоящее время[5041] больше возможности принести тебе пользу, нежели у них; именно это я не переставал и не перестану делать и я уже сделал это в важнейшем деле и заложил основания для твоего восстановления. Ты же старайся быть стойким и мужественным и будь уверен в том, что я ни в чем не оставлю тебя без поддержки. В канун квинтильских нон[5042].

CMXI. Дециму Юнию Бруту Альбину, в провинцию Нарбонскую Галлию

[Fam., XI, 22]

Рим, 6 июля 43 г.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет императору Дециму Бруту.

1. С Аппием Клавдием, сыном Гая[5043], у меня теснейшие дружеские отношения, основанные на многих услугах с его стороны и взаимных моих. Прошу тебя настоятельнее обычного, либо по твоей доброте, либо ради меня, согласиться на его спасение благодаря твоему авторитету, который чрезвычайно силен. Я хочу, чтобы ты, будучи известен как очень храбрый муж, считался также очень снисходительным. Для тебя будет большим украшением, что знатнейший молодой человек сохранен благодаря услуге с твоей стороны. Что касается его дела, то оно должно быть лучше потому, что он присоединился к Антонию, движимый сыновней любовью, ввиду восстановления в правах его отца[5044].

2. Итак, хотя ты будешь защищать и менее справедливое дело, ты все-таки сможешь привести какой-нибудь заслуживающий одобрения довод. Твой кивок может сохранить в государстве невредимым человека самого высокого происхождения, самого высокого ума, самой высокой доблести, кроме того, обязательнейшего и благодарнейшего. О том, чтобы ты это сделал, прошу тебя так, что не мог бы просить с большим усердием или более от души.

CMXII. Марку Юнию Бруту, в провинцию Македонию

[Brut., I, 14]

Рим, 11 июля 43 г.

Цицерон Бруту привет.

1. Кратко твое письмо, я говорю, кратко? Да нет же — это совсем не письмо. В трех ли строчках Брут мне в настоящее время? Я бы лучше ничего не написал. И ты требуешь письма от меня! Кто из твоих близких когда-либо приезжал к тебе без письма от меня? И какое письмо не было увесистым? Если они не доставлены тебе, то, я полагаю, тебе не доставлены даже письма от твоих домашних. Ты пишешь, что дашь более длинное Цицерону; правильно, но и это должно было быть полнее. Я же, после того как ты написал мне об отъезде Цицерона от тебя[5045], тотчас вытолкнул письмоносцев и отправил письмо Цицерону, чтобы он, если даже прибудет в Италию, возвратился к тебе; ибо для меня нет ничего более приятного, для него — ничего более почетного[5046]. Хотя я и несколько раз писал ему, что благодаря моим необычайным усилиям комиции для выбора жрецов отложены на следующий год, — я постарался об этом как ради Цицерона, так и ради Домиция, Катона, Лентула, Бибулов[5047], о чем я написал также тебе[5048], — но, разумеется, когда ты отправлял мне то свое крохотное письмо, тебе это еще не было известно.

2. Поэтому со всей настоятельностью прошу тебя, мой Брут, не отпускать моего Цицерона и увезти его с собой, а это самое тебе, если ты заботишься о государстве, для которого ты был взят на руки[5049], уже вот-вот следует сделать: ведь война возобновилась и не малая — вследствие преступления Лепида. Войско Цезаря[5050], которое было превосходным, не только не приносит никакой пользы, но даже заставляет настоятельно требовать прибытия твоего войска[5051]; если оно достигнет Италии, то не будет ни одного гражданина, — которому было бы позволительно называться гражданином, — который не направился бы в твой лагерь. Хотя Брут и достославно соединился с Планком[5052], однако ты хорошо знаешь, как ненадежны и настроения людей под влиянием партий и исход сражений. Даже более того — если мы, как я надеюсь, победим, все-таки дело потребует большого руководства со стороны твоей мудрости и твоего авторитета[5053]. Итак, приди на помощь, ради богов, и притом возможно скорее, и будь уверен в том, что в мартовские иды, в которые ты избавил своих сограждан от рабства[5054], ты принес отечеству не большую пользу, нежели та, какую ты принесешь, если своевременно прибудешь. За четыре дня до квинтильских ид[5055].

CMXIII. Марку Юнию Бруту, в провинцию Македонию

[Brut., I, 15]

Рим, между 11 и 27 июля (возможно, до 15 июля) 43 г.

Цицерон Бруту привет.

1. Мессала[5056] с тобой. Посредством какого же письма, как бы старательно оно ни было написано, могу я дойти до более точного объяснения событий и положения государства, нежели тебе изложит он, который и прекрасно всё знает и может очень изящно изложить и представить тебе? Не вздумай полагать, Брут, — хотя и нет необходимости, чтобы я писал тебе о том, что тебе известно, но все-таки я не в силах обойти молчанием столь большое превосходство во всякой славе, — не вздумай считать кого бы то ни было подобным ему в честности, постоянстве, заботливости, преданности государству, так что, по-видимому, едва ли уместно восхвалять его красноречие, которым он дивно превосходит других[5057], — хотя в нем больше проявляется сама мудрость: так он усовершенствовался путем строгого суждения и большого искусства в самом истинном роде красноречия; он так трудолюбив и неусыпен в своем рвении, что больше всего следует быть благодарным не его дарованию, которое у него чрезвычайно велико.

2. Но меня увлекает приязнь: ведь назначение этого письма не похвала Мессале, особенно раз оно — к Бруту, которому и его доблесть известна не меньше, чем мне, а эти самые стремления, которые я хвалю, известны лучше. Когда я огорчался, отпуская его от себя, для меня было облегчением одно — что он, выезжая к тебе, словно к моему второму я, и выполнял долг и домогался величайшей похвалы. Но об этом достаточно.

3. Теперь, после очень длинного перерыва, перехожу к одному письму, в котором ты, за многое воздавая мне, порицал одно — что в назначении почестей я, по твоим словам, слишком щедр и как бы расточителен[5058]. Ты порицал меня за это: другой, быть может, — за то, что я в осуждении и наказании несколько суров, или, быть может, ты — за то и другое; если дело обстоит так, то желаю, чтобы мое суждение и о том и о другом стало вполне известно тебе, а не только для того, чтобы применить выражение Солона, который был и мудрейшим из семерых и единственным из семерых[5059], составившим законы: он сказал, что государственный строй поддерживается двумя вещами — наградой и наказанием[5060]; разумеется, и в том и в другом деле существует мера, как и в остальных, и какая-то середина и в том и в другом отношении. Но в этом месте я намерен обсуждать не такой важный предмет.

4. Считаю нелишним открыть, что именно преследовал я во время этой войны, высказывая свои мнения[5061]. Ты не забыл, Брут, о какой оплошности с вашей стороны после гибели Цезаря и ваших памятных мартовских ид[5062] я говорил и какая, по моим словам, буря угрожала государству: великая погибель будет отвращена благодаря вам; большое пятно стерто с римского народа; вы стяжали божественную славу, но орудия царской власти переданы Лепиду и Антонию, один из которых более непостоянен, другой более гадок, но оба боятся мира, недруги спокойствию; в то время как они горели жаждой потрясений в государстве, у нас не было оплота, который мы могли бы противопоставить им: ведь граждане единодушно поднялись во имя сохранения свободы; (5) я был тогда чересчур деятелен[5063], вы, пожалуй, более мудро[5064] оставили тот город, который вы освободили[5065]; Италию, заявлявшую вам о своей преданности, вы не поддержали. И вот, видя, что Рим в руках у братоубийц, и что ни ты, ни Кассий не можете безопасно находиться в нем и что он захвачен Антонием с помощью оружия, я решил, что и мне следует выехать: ведь омерзительно зрелище государства, захваченного нечестивыми, когда возможность прийти на помощь исключена; но дух — такой же, как всегда проникнутый любовью к отечеству, — не мог мириться с уклонением от угрожавших ему опасностей. Поэтому, на половине пути в Ахайю, когда в дни этесий австр[5066], как податель противоположного совета, отнес меня назад в Италию, я увиделся с тобой в Велии и испытал сильное огорчение: ведь ты отступал, Брут, отступал, так как, по утверждению наших стоиков, мудрые не обращаются в бегство.

6. Как только я приехал в Рим, я тотчас выступил против безумия и преступления Антония[5067]; когда я возбудил его против себя, я начал принимать подлинно Брутовы решения для освобождения государства — ведь это свойственно вашей крови[5068]. То, что остается, долго пересказывать, и это следует пропустить; ведь это обо мне; говорю одно: этот юноша Цезарь[5069], благодаря которому мы до сего времени существуем, если мы хотим признать истину, вытек из родника моих советов.

7. Я воздал ему почести, в самом деле, только должные, Брут, только необходимые. Ведь как только мы начали восстанавливать свободу, когда даже божественная доблесть Децима Брута еще не пришла в движение так, чтобы мы могли знать это[5070], и весь оплот был в мальчике[5071], который мог бы отвести удар Антония от нашей шеи, — какой только почет ему не следовало назначить? Впрочем, я тогда воздал ему похвалу на словах, и то умеренную; я предложил предоставить ему военную власть, которая, хотя и казалась почетной для его возраста, всё же была необходима тому, кто имел войско. В самом деле, что такое войско без военной власти[5072]? Филипп[5073] предложил поставить статую, ускорить соискание[5074] — сначала Сервий[5075], а затем — еще больше — Сервилий[5076]; тогда ничто не казалось чрезвычайным.

8. Но люди почему-то легче оказываются благосклонными, когда они в страхе, нежели благодарными после победы. Ведь когда после освобождения Децима Брута[5077] засиял тот в высшей степени радостный для государства день[5078], бывший случайно днем рождения Брута, я предложил, чтобы в фастах[5079] к этому дню было приписано имя Брута, и в этом я последовал примеру предков, которые оказали этот почет женщине Ларенции[5080], которой вы, понтифики, обычно совершаете жертвоприношение в Велабре; когда я воздал это Бруту, я хотел, чтобы в фастах была сделана навеки запись о радостнейшей победе. Но я узнал, что в тот день в сенате недоброжелателей несколько больше, чем благодарных[5081]. В те же самые дни я осыпал — если ты так хочешь — почестями умерших: Гирция и Пансу, даже Аквилу[5082]; кто это будет порицать, кроме тех, кто, отбросив страх, забудет о минувшей опасности.

9. К благодарной памяти о благодеянии присоединялось то соображение, которое могло бы быть полезным также для потомков: ведь я хотел, чтобы остались вечные памятники общественной ненависти к жесточайшим врагам. Подозреваю, что ты не особенно одобряешь то, чего не одобряли твои близкие, правда, честнейшие мужи, но неискусные в государственных делах[5083]: что я предложил, чтобы Цезарю было дозволено с овацией[5084] вступить в Рим. Однако я — но я, быть может, ошибаюсь, хотя я и не таков, чтобы больше всего восхищаться своими действиями, — мне кажется, во время этой войны[5085] не высказывал более благоразумного мнения; но почему это так, открывать не следует, дабы не показалось, что я был больше предусмотрительным, нежели благодарным. Итак, рассмотрим другое. Я предложил оказать почести Дециму Бруту, предложил то же для Луция Планка; правда, это очень высокие умы, которые привлекает слава, но мудр и сенат, который пользуется тем способом, каким, по его мнению, — только бы он был честен — каждого можно заставить помогать государству. Но нас порицают за Лепида, статую которого мы, установив ее на рострах, сами же сбросили[5086]; мы стремились почетом отвлечь его от неистовства; безумие легкомысленнейшего человека победило нашу проницательность; всё же установлением статуи Лепида сделано не столько зла, сколько добра — тем, что она сброшена.

10. О почестях достаточно подробно: теперь следует сказать несколько слов о наказании. Ведь в твоих письмах я часто усматривал твое желание получить похвалу за снисходительность к тем, кого ты победил на войне[5087]. Я, со своей стороны, полагаю, что ты ни в чем не поступил неблагоразумно. Но отказ от наказания за преступление — ведь это то, что называется прощать, — хотя он и терпим при прочих обстоятельствах, в этой войне я считаю губительным: ведь из всех гражданских войн, какие были в нашем государстве на моей памяти[5088], не было ни одной, в которой, — независимо от того, какая сторона победила, — все-таки не должна была бы образоваться какая-то форма государственного строя. Что касается этой войны, то какой государственный строй будет у нас в случае нашей победы, мне не легко утверждать; в случае победы над нами, во всяком случае, никогда не будет никакого. Итак, я сурово высказался против Антония, высказался против Лепида и не столько ради мщения, сколько для того, чтобы и в настоящее время отпугнуть преступных граждан от нападения на отечество и на будущее оставить предостережение, чтобы никто не захотел подражать такому безумию.

11. Впрочем, как раз это было не в большей степени моим мнением, чем мнением всех; в нем жестоким кажется то, что наказание распространяется на детей, которые ни в чем не виноваты, но это древнее и свойственное всем государствам обыкновение, если даже дети Фемистокла[5089] испытывали нужду, а если то же наказание распространяется на осужденных граждан, то как могли мы быть более мягкими к врагам? Но за что может жаловаться на меня кто-либо из тех, кто неизбежно должен признаться, что он, в случае своей победы, был бы более свирепым по отношению ко мне? Вот основания для моих мнений, по крайней мере, об этом роде почета и наказания; ведь о том, что я высказал и что признал нужным насчет прочего, ты, полагаю я, слыхал[5090].

12. Но как раз это не так необходимо; одно крайне необходимо, Брут, — чтобы ты возможно скорее прибыл в Италию с войском. Тебя ждут с большим нетерпением, так что, если ты достигнешь Италии, то к тебе все сбегутся. Ведь или мы победили — а мы прекрасно победили бы, если бы у Лепида не появилось сильное желание погубить все и погибнуть самому со своими, — и тогда нам нужен твой авторитет для установления какого-то государственного устройства; или даже теперь предстоит борьба, — тогда величайшая надежда как на твой авторитет, так и на силы твоего войска. Но поспеши, ради богов! Ты знаешь, как много значат обстоятельства, как много значит быстрота.

13. Как внимательно я забочусь о сыновьях твоей сестры[5091], ты, надеюсь, узнаешь из писем матери и сестры. В этом я больше руковожусь твоим желанием, которое для меня дороже всего, нежели своим постоянством, как думают обо мне некоторые. Но я ни в чем так не хочу и быть и казаться постоянным, как в своей приязни к тебе.

CMXIV. Марку Юнию Бруту, в провинцию Македонию

[Brut., I, 18]

Рим, 27 июля 43 г.

Цицерон Бруту привет.

1. После моих частых советов тебе в письмах, чтобы ты возможно скорее явился на помощь государству и привел войско в Италию, когда я не думал, что у твоих родных есть сомнения по этому поводу, твоя мать[5092], благоразумнейшая и заботливейшая женщина, все помыслы которой обращены к тебе и поглощены тобой, попросила меня прийти к ней за семь дней до секстильских календ, что я, как и был должен, сделал без промедления; когда же я пришел, я застал Каску, Лабеона[5093] и Скапция[5094]. Она обратилась ко мне и спросила, каково же мое мнение и вызываем ли мы тебя и считаем ли мы, что это для тебя полезно или же для тебя лучше медлить и задержаться.

2. Я ответил то, что думал, — что и для твоего достоинства и для доброго имени чрезвычайно полезно, чтобы ты в возможно более скором времени оказал защиту пошатнувшемуся и почти пришедшему в упадок государству. И в самом деле, какого только зла, по твоему мнению, нет в той войне, в которой победоносные войска не захотели преследовать бегущего врага[5095] и в которой оставшийся невредимым император, наделенный славнейшими почестями и величайшими дарами судьбы, — женой, детьми, родством с вами, объявил войну государству[5096]. К чему мне говорить: «при таком единодушии сената и народа», когда внутри стен[5097] столько зла?

3. Но, когда я писал это, я испытывал величайшую скорбь оттого, что, после того как государство приняло мое поручительство за юношу и почти мальчика[5098], я, казалось, едва мог исполнить то, что я обещал. Ведь данное за другого обязательство, касающееся образа мыслей и мнения, особенно в величайшем деле, важнее и труднее, нежели обязательство, касающееся денег; ведь последние можно уплатить, а ущерб для имущества терпим. Но как уплатишь то, в чем ты поручился государству, если тот, за кого ты поручился, нелегко соглашается уплатить[5099]?

4. Впрочем, и его я, как надеюсь, удержу несмотря на сопротивление со стороны многих; ведь в нем, мне кажется, есть хорошие задатки, но возраст податлив, и существуют многие, готовые испортить его, которые уверены, что остроту честного ума можно притупить, представив ему блеск ложного почета. И вот, к моим остальным трудам прибавился также следующий — применить все ухищрения, чтобы удержать юношу и не подвергнуться осуждению за опрометчивость. Впрочем, что такое опрометчивость? Ведь того, за кого я поручился, я обязал больше, нежели обязался сам, и не может быть, чтобы государство раскаивалось в том, что я поручился за того, кто был в своих действиях более стоек и благодаря собственному уму, и благодаря моему обещанию.

5. Но величайшим затруднением в государстве, если только не ошибаюсь, является недостаток денежных средств. Ведь честные мужи с каждым днем становятся более глухи к голосу налога, который собран в виде сотой доли на основании бессовестной оценки богатых и весь тратится на жалование двум легионам[5100]; однако предстоят неограниченные расходы как на эти войска, посредством которых мы теперь защищаемся, так и на твое; ведь наш Кассий[5101], видимо, может прибыть достаточно снаряженным. Но это и многое другое я жажду обсудить при встрече и возможно скорее.

6. Что касается сыновей твоей сестры[5102], то я не стал ждать, Брут, пока ты напишешь; вообще сами обстоятельства — ведь будет вестись война — оставляют тебе свободу действий; но я сначала, когда не мог предугадать продолжительность войны, вел в сенате дело мальчиков так, как ты, полагаю я, мог узнать из писем матери, и я всегда во всем, хотя бы с опасностью для жизни, буду говорить и делать то, чего ты, по моему мнению, хочешь и что для тебя важно. За пять дней до секстильских календ.

CMXV. От Луция Мунация Планка Цицерону, в Рим

[Fam., X, 24]

Нарбонская Галлия, Куларон (?), 28 июля 43 г.

Избранный консулом, император Планк шлет привет Цицерону.

1. Не могу удержаться, чтобы не поблагодарить тебя за всё в отдельности и за твои услуги[5103], но, клянусь, делаю это с чувством стыда. Ведь и столь тесные дружеские отношения, каких ты захотел со мной, видимо, не требуют выражения благодарности, и я неохотно — ввиду твоих величайших услуг — отделываюсь столь ничтожным даром в виде слов и предпочитаю лично уважением, угождением, усердием снискать твое одобрение моей памятливости. Если останусь жив, то своим уважением к тебе, угождением, усердием превзойду всякую приятную дружбу и даже истинно родственное отношение. Что же касается твоей приязни и твоего суждения обо мне, то мне не легко сказать, будут ли они приносить мне больше достоинства на вечные времена или же больше удовольствия изо дня в день.

2. О выгодах солдат ты позаботился[5104]. Я хотел, чтобы сенат оказал им внимание не ради укрепления моего влияния (ведь я знаю, что у меня только здравые помыслы), но так как, во-первых, я признавал, что они заслужили это; затем, так как я хотел, чтобы они на все случаи были теснее связаны с делом государства; наконец, чтобы иметь возможность поручиться вам за них в том, что они так же враждебны всякому подстрекательству со стороны всех, как были до сего времени[5105].

3. Я до сего времени удержал здесь всё без изменений. Хотя я и знаю, как люди — и не без оснований — жаждут решительной победы, я все-таки надеюсь, что вы одобряете это мое решение. Ведь у государства нет наготове больших подкреплений, чтобы оказать противодействие внезапному натиску и разбою братоубийц[5106], если в этих войсках будет какой-нибудь урон. Мои силы, полагаю я, тебе известны: в моем лагере три легиона ветеранов, один — и даже превосходнейший из всех — из новобранцев; в лагере Брута[5107] — один легион ветеранов, другой из солдат двухлетнего срока службы, восемь из новобранцев. Таким образом, все войско по численности очень велико, в смысле стойкости слабое, а насколько в бою следует полагаться на новобранцев — это мы слишком часто узнавали на опыте.

4. Если бы к этой силе наших войск присоединилось либо африканское войско[5108], которое состоит из ветеранов, либо войско Цезаря[5109], то мы спокойно подвергли бы важнейшее государственное дело решительному испытанию. Но так как мы видели, что Цезарь находится несколько ближе[5110], то я не переставал уговаривать его в письмах, и он не переставал подтверждать, что он прибывает без промедления. Между тем он, вижу я, отказавшись от этого намерения, принял другие решения[5111]. Все-таки я послал к нему нашего Фурния с полномочиями и письмом — не сможет ли он случайно сколько-нибудь помочь.

5. Ты знаешь, мой Цицерон, — что касается любви к Цезарю[5112], я твой союзник, потому ли, что при близкой дружбе с Цезарем[5113], при его жизни, для меня уже было неизбежно оберегать и любить его[5114]; или потому, что он, насколько я мог узнать, отличался очень большой умеренностью и человечностью[5115]; или потому, что ввиду моей столь замечательной дружбы с Цезарем[5116] мне кажется позорным не считать его сыном этого[5117], поддержанного суждением[5118] его[5119] и вашим.

6. Но что бы я ни писал тебе, я делаю это, клянусь, скорее со скорбью, чем из недружелюбия. Что Антоний по сей день жив, что Лепид вместе с ним, что у них войска, к которым нельзя относиться с пренебрежением, что они надеются, что они осмеливаются — все это они могут зачесть в приход Цезарю[5120]. Я не стану возвращаться к прошлому; но если бы с того времени, когда он[5121] объявил мне о своем приходе, он захотел прийти, то война была бы либо прекращена, либо перенесена в глубоко враждебную им Испанию[5122] с величайшим ущербом для них. Какие соображения или чьи советы отвлекли его от столь великой, а для него даже необходимой и спасительной[5123] славы и склонили к помыслам о консульстве на два месяца[5124], связанном со страхом для людей и нелепым требованием[5125], — не могу постигнуть.

7. Большую пользу в этом, мне кажется, могут принести и государству и ему его родственники[5126]; величайшую, как я считаю, также ты, у которого перед ним такие заслуги, каких у тебя нет ни перед кем[5127], кроме меня: ведь я никогда не забуду, что я у тебя в величайшем долгу за очень многое. Довести с ним переговоры об этом до конца я и уполномочил Фурния. Если я буду пользоваться у него таким авторитетом, каким я должен пользоваться, то я очень сильно помогу ему.

8. Между тем мы ведем войну в худших условиях, так как мы и не считаем решительное сражение вполне безопасным, и все-таки не намерены допускать, чтобы из-за нашего отступления государство могло понести большой ущерб. Но если Цезарь одумается или если быстро прибудут африканские легионы, то мы устраним опасность, угрожающую вам с этой стороны.

Прошу тебя любить меня, как ты начал, и быть уверенным, что я подлинно твой. За четыре дня до секстильских календ, из лагеря.

ПИСЬМА НЕИЗВЕСТНЫХ ЛЕТ ПИСЬМО К ОКТАВИАНУ ФРАГМЕНТЫ ПИСЕМ

CMXVI. Марку Фадию Галлу

[Fam., VII, 23]

Рим, 61 г. (?)

Цицерон шлет привет Фадию Галлу[5128].

1. Только приехал я из арпинской усадьбы, как мне вручили письмо от тебя, и от того же человека я получил письмо Авиания[5129], в котором было любезнейшее сообщение о том, что он, по приезде, назначит платеж на тот срок, на какой я захочу. Постарайся, прошу, быть тем, кем являюсь я. Совместимо ли с твоей или моей совестливостью сначала просить о сроке, затем требовать более чем на год? Но все было бы легким, мой Галл, если бы ты купил то, что мне было нужно, и в пределах желательной для меня суммы. Все-таки как раз то, что ты купил, как ты пишешь, будет не только одобрено мной, но и приятно мне; ведь я вполне понимаю, что тобой руководило не только рвение, но и приязнь, что ты, человек, как я всегда считал, самый тонкий во всех своих суждениях, скупил то, что восхитило тебя, то, что ты счел достойным меня.

2. Но я хотел бы, чтобы Дамасипп[5130] остался верен своему намерению. Ведь из тех твоих покупок мне вообще ни одной не нужно; но ты, не зная о моем правиле, взял четыре или пять статуй за столько, во сколько я вообще не ценю все существующие статуи. Этих вакханок ты сравниваешь с музами Метелла[5131]. Что похожего? Во-первых, я никогда не оценил бы этих самых муз так высоко и сделал бы это с одобрения всех муз. Однако это подошло бы для библиотеки и соответствовало бы моим занятиям. Но где у меня место для вакханок? «А они красивы». Знаю прекрасно и часто видел их. Если бы они нравились мне, то я, давая тебе поручение, прямо назвал бы эти известные мне статуи. Ведь я обычно покупаю те статуи, которые украшают у меня участок на палестре ради подобия с гимнасиями[5132]. А к чему мне, поборнику мира, статуя Марса? Радуюсь, что не было статуи Сатурна[5133]. Ведь я считал бы, что две эти статуи принесли мне долги. Я предпочел бы, чтобы было какое-нибудь изображение Меркурия; мне думается, я мог бы счастливее закончить с Авианием.

3. Столоносца[5134] ты предназначил для себя; если он восхищает тебя, возьми; но если ты переменил мнение, то я, разумеется, возьму. Право, как раз за эту сумму я гораздо охотнее купил бы заезжий двор в Таррацине, чтобы не всегда обременять хозяина[5135]. Вообще я вижу, что это вина моего вольноотпущенника, которому я дал вполне определенные поручения, а также Юния, который, я считаю, известен тебе, — близкий друг Авиания. Я устроил в галерейке тускульской усадьбы новые небольшие экседры[5136]; их я и хотел украсить картинами. Действительно, если что-либо в этом роде восхищает меня, то восхищает живопись. Итак, если мне следует получить все это, пожалуйста, извести меня, где оно находится, куда послать за ним, каков способ перевозки. Ведь если Дамасипп не останется верен своему намерению, то я найду какого-нибудь Псевдодамасиппа, хотя бы с убытком.

4. Ты снова пишешь мне о доме; выезжая, я уже поручил это своей Туллии; ведь я получил твое письмо как раз в этот час; я говорил также с твоим Никием, потому что он, как ты знаешь, в дружеских отношениях с Кассием[5137]. Но как только я возвратился, я, прежде чем прочитал твое письмо, спросил свою Туллию, что она сделала. Она сказала, что действовала через Лицинию, но Кассий, я полагаю, не так часто встречается с сестрой; далее, что она, по ее словам, так как муж отсутствует (ведь Дексий выехал в Испанию), не решается переезжать в его отсутствие и без его ведома. Меня очень радует, что ты оценил мой уклад и образ жизни столь высоко, что, во-первых, берешь тот дом, чтобы иметь возможность жить не только вблизи от меня, но совсем со мной; затем, что ты в такой степени торопишься переселиться. Но пусть я не буду жив, если я согласен с тем, что ты жаждешь этого больше, чем я. Поэтому я испробую все. Ведь я вижу, что важно для меня, что важно для каждого из нас. Если я добьюсь чего-нибудь, то дам тебе знать. А ты и ответишь мне на всё и, если находишь нужным, известишь меня, когда мне ждать тебя.

CMXVII. Квинтию Галлу

[Fam., XIII, 43]

Рим, 58 г. (?)

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет Квинтию Галлу[5138].

1. Хотя я и надеюсь в очень многих случаях ясно увидеть то, что я и так ясно вижу давно, — что я любим тобой, все же теперь тебе представляется случай легко проявить свое расположение ко мне. Луций Оппий, сын Марка[5139], человек, близкий мне, ведет дела в Филомелии. Его я препоручаю тебе особенно и тем более, что и я люблю его, и он ведает делами Луция Эгнация Руфа[5140], — единственного римского всадника, с которым я поддерживаю самые дружеские отношения и которого связывает со мной как ежедневное общение, так и очень многие важнейшие услуги.

2. И вот — совершенно так, как если бы это были мои дела, — прошу тебя любить находящегося там Оппия и печься о деле отсутствующего Эгнация. В виде напоминания себе, пожалуйста, дай ему какое-нибудь письмо с тем, чтобы оно было вручено тебе в провинции[5141], но составь его так, чтобы тогда, когда ты будешь читать его, ты легко мог вспомнить тщательность этой моей рекомендации. Еще и еще настоятельно прошу тебя об этом.

CMXVIII. Квинтию Галлу, в провинцию Азию

[Fam., XIII, 44]

Рим, 58 г. (?)

Цицерон Галлу привет.

Хотя ты и помнишь о моей рекомендации, как я узнал из письма моего ближайшего друга Луция Оппия, и хотя я, ввиду твоего необычайного расположения ко мне и ввиду наших дружеских отношений, менее всего удивился этому, все же еще и еще препоручаю тебе находящегося там Луция Оппия и дела отсутствующего Луция Эгнация, моего самого близкого друга. У нас с ним такие тесные дружеские отношения, что я не тревожился бы в большей степени, если бы это были мои дела. По этой причине ты сделаешь очень приятное мне, если постараешься, чтобы он понял, что я любим тобой в такой мере, в какой я это сам считаю. Ничего приятнее этого ты не можешь сделать для меня, и я настоятельно прошу тебя сделать это.

CMXIX. Аппулею, в провинцию Азию

[Fam., XIII, 45]

Рим, 58 г. (?)

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет проквестору Аппулею[5142].

Луций Эгнаций — единственный римский всадник, с которым я поддерживаю самые дружеские отношения. Его раба Анхиала и дела, которые он ведет в Азии, препоручаю тебе не менее заботливо, нежели препоручил бы свое дело. Так, пожалуйста, и считай — меня не только связывает с ним чрезвычайно тесное ежедневное общение, но нас соединяют друг с другом большие и взаимные услуги. По этой причине еще и еще прошу тебя позаботиться, чтобы он понял, что я написал тебе достаточно внимательно. Ведь в твоем расположении ко мне он не сомневался. Еще и еще прошу тебя сделать это.

CMXX. Аппулею, в провинцию Азию

[Fam., XIII, 46]

Рим, 58 г. (?)

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет проквестору Аппулею.

Луций Ностий Зоил[5143] — мой сонаследник и наследник своего патрона. Поэтому пишу о двух обстоятельствах — чтобы ты и знал, что у меня есть основание для дружбы с ним, и считал его честным человеком, которого отметил своим суждением патрон[5144]. Итак, препоручаю его тебе так, как препоручил бы одного из своих домочадцев. Мне будет очень приятно, если ты постараешься, чтобы он понял, что эта рекомендация оказала ему в твоих глазах большую помощь.

CMXXI. Марку Фадию Галлу

[Fam., VII, 26]

Тускульская усадьба, 57 г. (?)

Цицерон шлет привет Галлу.

1. Тяжко страдая кишечником уже десятый день и не будучи в состоянии убедить тех, кто хотел воспользоваться моим содействием, что я нездоров, так как у меня не было лихорадки, — я бежал в тускульскую усадьбу, после того как я в течение двух дней воздерживался от пищи в такой степени, что не принимал даже воды. Поэтому, измученный слабостью и голодом, я скорее нуждался в твоих услугах, а не думал, что тебе требуются мои. Я страшусь как всяких болезней, так и той, из-за которой стоики дурно относятся к твоему Эпикуру, так как он говорит, что его тяготят дисурические и дисэнтерические заболевания[5145], одни из которых они считают болезнью от обжорства, другие — даже от более позорной невоздержанности. Я сильно испугался дисэнтерии; но мне, видимо, принесла пользу либо перемена места, либо даже душевный отдых, либо, пожалуй, само ослабление заканчивающейся болезни.

2. Однако, чтобы ты не удивлялся, отчего это произошло или каким образом я допустил это, скажу, что это закон о расходах[5146], который, видимо, принес мне простоту; он и послужил во вред мне. Ведь когда ваши любители пышности хотят отдать честь произведениям земли, для которых закон сделал исключение, они так приготовляют грибы, овощи, всякую зелень, что ничто не может быть приятнее. После того, как я набросился на них на авгурском обеде у Лентула[5147], меня схватила столь сильная диаррея[5148], что она только сегодня, видимо, начала останавливаться. Так я, который легко воздерживался от устриц и мурен[5149], был обманут свеклой и мальвой. Итак, впредь буду осторожнее. Но ты, узнав об этом от Аниция (ведь он видел меня во время тошноты), имел законные основания не только послать письмо, но и посетить меня. Думаю задержаться здесь, пока не поправлюсь. Ведь я и потерял силы и исхудал. Но я надеюсь легко восстановить это, если избавлюсь от болезни.

CMXXII. Квинту Марцию Филиппу, в провинцию Азию

[Fam., XIII, 74]

Рим, 55 г. (?)

Марк Туллий Цицерон шлет привет проконсулу Квинту Филиппу.

Хотя я, ввиду твоего уважения ко мне и ввиду наших дружеских отношений, и не сомневаюсь, что ты помнишь о моей рекомендации, всё же еще и еще препоручаю тебе того же Луция Оппия, моего близкого друга, находящегося там, и дела отсутствующего Луция Эгнация, моего ближайшего друга[5150]. Меня связывают с ним столь тесные дружеские отношения, что если бы это было мое дело, то я тревожился бы не в большей степени. По этой причине ты сделаешь очень приятное мне, если постараешься, чтобы он понял, что я любим тобой в такой мере, в какой я сам это предполагаю. Ничего приятнее этого ты не можешь сделать для меня, и я настоятельно прошу тебя сделать это.

CMXXIII. Публию Ситтию, в Мавританию

[Fam., V, 17]

Рим, 52 г. (?)

Марк Туллий Цицерон шлет привет Публию Ситтию, сыну Публия[5151].

1. В течение последнего времени я не обращался к тебе с письмами не вследствие того, что я забыл о нашей дружбе и изменил своему обыкновению, но оттого что первое время совпало с крушением государства и моим собственным[5152], а последующее помешало мне писать ввиду постигших тебя совершенно незаслуженных и жесточайших бедствий. Но после того как и прошел достаточно длинный промежуток времени, и я старательнее вспомнил о твоей доблести и величии духа, я не счел чуждым своим правилам написать тебе следующее.

2. И в то первое время, Публий Ситтий, когда ты, отсутствуя, подвергся ненависти и обвинению, я защитил тебя, а когда с судом над твоим ближайшим другом[5153] и опасностью для него соединилось обвинение против тебя, я со всей заботливостью, с какой мог, оберегал тебя и твое дело. И недавно, тотчас после моего приезда, хотя я и нашел дело начатым не так, как я бы считал нужным, если бы я был на месте, я все-таки ни в чем не уклонился от содействия твоему избавлению. И хотя в то время, вследствие ненависти из-за недостатка продовольствия, недруги не только твои, но и твоих друзей, несправедливость всего суда и многие другие пороки государства были сильнее, нежели правое дело, я не отказал твоему Публию[5154] ни в содействии, ни в совете, ни в усилиях, ни в благорасположении, ни в свидетельских показаниях.

3. По этой причине, заботливо и свято соблюдая все обязанности дружбы, я не счел даже возможным обойтись без уговоров и просьб к тебе, чтобы ты помнил, что ты — и человек и муж, то есть чтобы ты мудро переносил всеобщее ненадежное положение, которого ни один из нас никаким способом не может ни избегнуть, ни предвидеть, и чтобы ты мужественно боролся со скорбью и судьбой и полагал, что вследствие несправедливых приговоров такие случаи происходили со многими храбрейшими и честнейшими мужами и в нашем государстве и в прочих, достигших владычества. О, если бы, когда я пишу тебе, не было правдой, что ты лишен такого государства, в котором ничто не радует ни одного благоразумного человека!

4. Что же касается твоего сына, то опасаюсь, как бы не показалось, что я не представил свидетельства, которого заслуживает его доблесть, если я ничего не напишу тебе; но если я опишу всё, что чувствую, то — как бы не разбередить своим письмом твою тоску и скорбь. Но все-таки ты поступишь благоразумнее всего, если будешь думать, что его сыновняя любовь, доблесть, трудолюбие принадлежат тебе, где бы ты ни был, что они с тобой; ведь то, что мы охватываем умом, — не менее наше, нежели то, на что мы смотрим глазами.

5. Поэтому для тебя должны быть большим утешением и его исключительная доблесть и глубокая любовь к тебе, а также я и прочие, которые ценим и всегда будем ценить тебя не на основании участи, но на основании твоей доблести, а особенно твое собственное сознание, когда ты подумаешь о том, что на твою долю ничего не выпало заслуженно, и прибавишь, что мудрых людей волнует позор, а не случайности, собственный проступок, а не чужая несправедливость. Я, со своей стороны, и памятуя о нашей старой дружбе, и побуждаемый уважением со стороны твоего сына, не пропущу ни одной возможности ни утешить тебя, ни облегчить твою участь. А если ты случайно напишешь мне что-либо, сделаю так, чтобы ты не подумал, что ты написал понапрасну.

CMXXIV. Публию Силию Нерве, в провинцию Вифинию

[Fam., XIII, 47]

Рим, 51 г. (?)

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет Силию[5155].

К чему мне препоручать тебе того, кого ты сам почитаешь. Но все-таки, чтобы ты знал, что я не только почитаю, но и люблю его, — с этой целью пишу тебе следующее: из всех твоих услуг, и многочисленных и больших, самой приятной мне будет, если ты обойдешься с Эгнацием[5156] так, чтобы он понял, что и он любим мной и я тобой. Еще и еще настоятельно прошу тебя об этом. Итак, то мое не сбылось[5157]. Прибегнем поэтому к обычному утешению: что, если это лучше[5158]. Но об этом при встрече. Ты же старайся любить меня, что ты и делаешь, и знай, что ты любим мной.

CMXXV. Гаю Секстилию Руфу, на Кипр

[Fam., XIII, 48]

Рим, 50—47 гг.

Марк Туллий Цицерон шлет большой привет квестору Гаю Секстилию Руфу[5159].

Препоручаю тебе всех жителей Кипра[5160], а особенно пафийцев; всё, что ты ни сделаешь в их пользу, будет чрезвычайно приятно мне. И я делаю это тем охотнее, то есть препоручаю их тебе, что, по моему мнению, для твоей славы, которой я способствую, выгодно, если ты, первый квестор, прибывший на этот остров, установишь то, чему последуют другие. Надеюсь, ты легче достигнешь этого, согласившись следовать закону твоего родственника Публия Лентула и тому, что было установлено мной. Я уверен, что это принесет тебе великую славу.

CMXXVI. Публию Цесию

[Fam., XIII, 51]

Рим, год не известен

Марк Туллий Цицерон шлет привет Публию Цессию[5161].

Препоручаю тебе, прибегая к той рекомендации, какая может быть самой заботливой, римского всадника Публия Мессиена, обладающего всеми достоинствами и моего близкого друга. Во имя дружбы — нашей и между нашими отцами — прошу тебя принять его под свое покровительство и печься о его имуществе и добром имени. Ты привлечешь к себе честного и достойного твоей дружбы мужа, а для меня сделаешь приятнейшее.

CMXXVII. Курию

[Fam., XIII, 49]

Место и год не известны

Цицерон шлет большой привет проконсулу Курию[5162].

Квинт Помпей, сын Секста, связан со мной дружескими отношениями по многим и давним причинам. Хотя он и ранее привык к тому, что его имущество, влияние и авторитет находятся под защитой благодаря моей рекомендации, но теперь, когда ты управляешь провинцией, он, благодаря моему письму, конечно, должен получить возможность понять, что он никогда никому не был препоручен в большей степени. По этой причине прошу тебя настоятельнее обычного — хотя ты, ввиду наших дружеских отношений, и должен уважать всех моих друзей наравне со своими — прежде всего принять его под свое покровительство так, чтобы он понял, что ничто не могло послужить ему на пользу или во славу в большей степени, чем моя рекомендация. Будь здоров.

CMXXVIII. Квинту Марцию Филиппу, в провинцию Азию

[Fam., XIII, 73]

Место и год не известны

Марк Туллий Цицерон шлет привет проконсулу Квинту Филиппу[5163].

1. Поздравляю тебя с твоим благополучным возвращением из провинции к своим, причем добрая слава и государство невредимы. Если бы я видел тебя в Риме, то я лично поблагодарил бы тебя за то, что мой ближайший друг Луций Эгнаций был предметом твоей заботы, отсутствуя, а Луций Оппий — присутствуя[5164].

2. С Антипатром из Дербы[5165] меня связывает не только гостеприимство, но также чрезвычайно близкие дружеские отношения. Я слыхал, что ты сильно разгневался на него, и я был огорчен. Об обстоятельствах дела судить не могу; я только убеждаю себя в том, что ты, такой муж, ничего не сделал необдуманно. Однако, во имя наших давних дружеских отношений, еще и еще прошу тебя простить ради меня его сыновей, которые находятся в твоей власти, если только, по твоему мнению, при этом не страдает твое доброе имя. Если бы я так полагал, то я никогда не просил бы тебя, и твоя добрая слава была бы для меня гораздо важнее, чем дружеские отношения с ним. Но я убеждаю себя в том — возможно, я ошибаюсь, — что это обстоятельство скорее послужит тебе во славу, чем принесет осуждение. О том, что возможно сделать и что ты можешь сделать ради меня (ведь в том, что ты хочешь, я не сомневаюсь), пожалуйста, извести меня, если тебе не будет трудно.

CMXXIX. Кваттуорвирам и декурионам

[Fam., XIII, 76]

Рим, год не известен

Марк Туллий Цицерон шлет привет кваттуорвирам и декурионам[5166].

1. У меня есть столь важные причины для дружеских отношений с Квинтом Гиппием, что ничто не может быть связано теснее, нежели мы между собой. Если бы это не было так, то я, по своему обыкновению, ничем не докучал бы вам. Ведь вы для меня наилучшие свидетели тому, что я, хотя я и убежден, что могу всё испросить у вас, всё же никогда не хотел обременять вас.

2. Итак, настоятельно еще и еще прошу вас, в виде почета мне, обойтись самым щедрым образом с Гаем Вальгием Гиппианом[5167] и закончить с ним дело так, чтобы то купленное у вас владение, которое принадлежит ему в области Френеллы[5168], могло быть свободным и необлагаемым[5169]. Если я испрошу это у вас, то буду считать, что вы оказали мне необычайную услугу.

CMXXX. Гаю Юлию Цезарю Октавиану

(Pseudo-Cicero ad Octavianum)

Место не известно, между 19 августа и 7 декабря 43 г.

Цицерон Октавиану привет[5170].

1. Если бы твои легионы, чрезвычайно враждебные моему имени и римскому народу, позволили мне явиться в сенат и лично обсудить положение государства, то я сделал бы это и не столько с охотой, сколько по необходимости: ведь никакие лекарства, которые прикладываются к ранам, не причиняют боли в такой степени, в какой ее причиняют те, которые целительны. Но так как сенат, обложенный вооруженными когортами, не может принять искренно никакого другого постановления, кроме того, что он боится, — в Капитолии знамена, по Риму бродят солдаты, на поле[5171] устраивается лагерь, вся Италия разрывается легионами, набранными ради нашей свободы, приведенными для порабощения, и конницей чужеземных народов, — то я в настоящее время уйду, уступая тебе форум, курию и святейшие храмы бессмертных богов, где, в то время как свобода уже вновь оживала, а затем снова была сломлена[5172], сенат ничего не обсуждает, боится многого, потворствует всему.

2. А в ближайшее время, раз обстоятельства требуют этого, я уйду из Рима, который я, сохранив его, чтобы он был свободным, не смогу видеть в рабстве; уйду из жизни, которая, хотя она и тревожна, всё же, если она приносит пользу государству, утешает меня доброй надеждой на будущее; утратив ее, я без колебаний паду и уйду так, чтобы казалось, будто это судьба не поддержала моего суждения, а не присутствие духа — меня. Что же касается того, что является и указанием на недавнюю скорбь, — и свидетельством несправедливости в прошлом, и выражением чувств отсутствующих, то я не премину, — раз мне препятствуют сделать это лично, — отсутствуя, привлечь тебя к ответу за себя и за государство; при этом я говорю «за себя», словно мое спасение либо полезно государству, либо, во всяком случае, связано с всеобщим спасением; ведь, во имя покровительства бессмертных богов — если только я не тщетно призываю, тех, которые не преклоняют слуха и отвернулись от нас, — и во имя Фортуны[5173] римского народа, которая, хотя она враждебна нам, некогда была милостива и, как я надеюсь, будет ею, — кто так чужд человечности, кто до такой степени недруг имени и месту этого города, что может либо скрыть это, либо не скорбеть, либо, если он никак не в силах врачевать недуги государства, не готов путем смерти избегнуть лично ему грозящей опасности?

3. Чтобы повести речь с начала и дойти до конца и последние события сопоставить с первыми — какой последующий день не был горше предыдущего и какой наступающий час не был для римского народа более бедственным, чем предшествовавший? После того как очень отважно, но мало счастливо отстранили Гая Цезаря от господства в государстве, Марк Антоний, муж в высшей степени храбрый (о, если б он отличался также мудрыми намерениями!) пожелал первенства, более царского, нежели это могло бы потерпеть свободное государство: он расточал государственные деньги[5174], опустошал казначейство, уменьшал налоги, на основании записей[5175] предоставлял городам и народам свободу от повинностей[5176]; он осуществлял диктатуру, навязывал законы, препятствовал назначению диктатора, презирал плебисциты[5177], сам царствовал во время консульства, один пожелал все провинции[5178]; ему внушала отвращение провинция Македония, которую Цезарь взял себе как победитель. Какую надежду и какие расчеты следовало нам возлагать на него?

4. Появился ты, как защитник нашей свободы, честнейший, как тогда, по крайней мере, казалось, — о, если бы нас не обмануло ни наше ожидание, ни твоя верность! — и, собрав воедино ветеранов и призвав два легиона для спасения отечества от гибели, ты неожиданно поднял своими усилиями уже почти утратившее надежды, пораженное и поверженное государство. Чего не предоставил тебе сенат раньше, чем ты потребовал, — большее, нежели ты хотел, в большем числе, нежели ты надеялся? Он дал тебе связки[5179], чтобы иметь защитника с авторитетом, а не чтобы вооружить тебя военной властью против самого себя; он провозгласил тебя императором, воздавал тебе почет после обращения в бегство войска врагов, не для того, чтобы тебя называло императором то бегущее войско, истребленное твоей рукой; он постановил воздвигнуть тебе статую на форуме[5180], предоставить место в сенате, высший почет до срока[5181].

5. Если что-либо другое может быть дано, то он прибавит. Существует ли что-нибудь другое, большее, что ты хотел бы взять? Но если сверх положенного по возрасту, сверх положенного по обычаю, даже сверх того, что положено тебе как смертному, тебе уделили всё, то почему ты обманываешь сенат либо жестоко, словно он неблагодарен, либо преступно, словно он не помнит о твоем благодеянии? Куда мы послали тебя? От кого ты возвращаешься? Против кого мы вооружили тебя. Против кого ты думаешь обратить оружие? От кого ты уводишь войска? Против кого выстраиваешь их? Почему врага[5182] оставляют, а вместо врага устремляются против гражданина? Почему с середины пути войско двигается, удаляясь от лагеря противников в сторону Рима? Их надежда заставляет нас бояться кое-чего.

6. О, я никогда не был мудр и меня когда-то напрасно считали тем, кем я не был! Как ты, римский народ, ошибся в своем мнении обо мне! О моя злополучная и неудержимая старость! О покрытые позором седины, в моем преклонном и лишенном разума возрасте! Я побудил отцов-сенаторов к братоубийству, я обманул государство, я заставил сам сенат наложить на себя руки, когда я сказал, что ты дитя Юноны и что плод твоей матери — золотой[5183]. Но рок предсказывал, что ты станешь для отечества Парисом[5184], что ты опустошишь Рим пожаром, Италию войной, будешь устраивать лагерь в храмах бессмертных богов, созывать сенат в лагере.

7. О жалкая и в короткое время столь быстрая и столь разительная перемена в государстве! Кто именно будет обладать таким умом, чтобы быть в состоянии выразить все это в письме так, чтобы оно казалось действительностью, не вымыслом? Кто будет обладать столь большим легкомыслием, чтобы не считать подобным басне то, что сохраняют вполне достоверные воспоминания? Ведь подумай, — Антоний был признан врагом, им был осажден избранный консулом[5185], который является отцом государства, ты выступил для освобождения консула и уничтожения врага, и враг обращен в бегство, и консул освобожден от осады; затем, немного спустя, тот обращенный в бегство враг вызван, словно сонаследник после смерти государства, чтобы получить достояние римского народа; избранный консулом снова заперт там, где ему предстоит защищаться не стенами, но реками и горами[5186]. Кто возьмется изложить это? Кто осмелится поверить этому? Да будет дозволено однажды безнаказанно погрешить, пусть признание будет лекарством для заблуждающегося!

8. Ведь я скажу правду: лучше бы нам было не изгонять тебя, Антоний, как господина, чем принять этого! Не потому, чтобы какое-либо рабство являлось желанным, но так как ввиду достоинства господина участь раба менее позорна, а из двух зол, когда следует избежать большего, следует избрать более легкое. Но он вымаливал то, что он хотел забрать; ты вымогаешь. Он как консул добивался провинции[5187]; ты жаждешь, будучи частным лицом. Он учреждал суды и предлагал законы ради спасения злодеев[5188]; ты — на погибель честнейшим. Он оберегал Капитолий от крови и поджога рабами; ты хочешь уничтожить всё кровопролитием и пламенем. Если тот, кто давал провинции Кассию и Брутам и тем стражам нашего имени, царствовал, то что будет делать тот, кто лишает жизни? Если тот, кто выбрасывал из Рима, был тираном, то как назвать нам этого, который не оставляет даже места для изгнания?

9. И вот, если те погребенные останки наших предков разумеют что-либо, если вместе с телом все чувства не уничтожены — одним и тем же огнем, то что на их вопрос о том, как теперь живет римский народ, ответит любой из нас, кто отойдет в ближайший черед в то вечное жилище? Или какую весть о своих потомках получат те древние Африканские[5189], Максимы[5190], Павлы[5191], Сципионы[5192]? Что услышат они о своем отечестве, которое они украсили добытыми в бою доспехами и триумфами? Что есть какой-то восемнадцатилетний, чей дед был менялой, свидетелем при сделках — отец[5193], но оба получали доход по чужой милости, причем один вплоть до старости, так что он этого не отрицает, другой с детства, так что он не может не признать следующего: что действует, захватывает государство тот, кому это могущество доставили не доблесть, не покоренные путем войны и присоединенные к государству провинции, не достоинство предков, кому наружность ценой срама дала деньги и знатное имя, оскверненное бесстыдством, кто принудил выступить в бою старых Юлиевых гладиаторов, изнуренных ранами и удрученных старостью, эти нищие остатки школы Цезаря[5194]; огражденный ими, он перемешал всё, не щадит никого, живет для себя; тот, кто владеет отказанным ему по завещанию[5195] государством, словно приданым в браке?

10. Услышат двое Дециев[5196], что те граждане, которые обрекли себя в жертву победе, чтобы властвовать над врагами, попали в рабство; услышит, что мы повинуемся бесстыдному властителю, Гай Марий, который и солдат хотел иметь только стыдливых; услышит Брут[5197], что тот народ, который сначала он, а впоследствии его потомки избавили от царей, отдан в рабство в уплату за позорный разврат. Если не кто-либо другой, то, во всяком случае, я, вскоре принесу им эту весть; ибо, если я не смогу избегнуть всего этого при жизни, то я решил бежать одновременно и от этого и от жизни.

ФРАГМЕНТЫ ПИСЕМ[5198]

Раздел I. Марку Титиннию[5199]

Луций Плоций Галл. Цицерон в письме к Марку Титиннию сообщает о нем так:

Я, со своей стороны, помню, что в наши детские годы первым начал обучать нас по-латински некий Луций Плоций[5200]. Когда к нему устремились, так как все наиболее ревностные занимались у него, я огорчался, что мне нельзя того же; однако меня ободрял авторитет ученейших мужей, которые полагали, что упражнениями по-гречески можно лучше воспитывать умы[5201].

Раздел II. Корнелию Непоту

1. — Цицерон во второй книге писем к Корнелию Непоту говорит так:

Поэтому, когда всё то, что я сказал, было сказано — то, что я высказал остроумно и кратко, и тонко, — наши захотели, чтобы оно называлось особым наименованием «высказывания»[5202].

2. — Цицерон Непоту:

Оставалось также, чтобы я был тобой осажден посредством вымышленных даров («чтобы я был осажден» он сказал в страдательном залоге — «чтобы я был осажден»; в том же); кто имеет, того домогаются добровольно; кто беден, тот презирается (в страдательном залоге — «презирается»)[5203].

3. — Цицерон так написал о нем же (о Цезаре) Корнелию Непоту:

Как? Кого ты предпочтешь ему из тех ораторов, которые не защитили ничего другого? Кто острее или богаче мыслями? Кто более изощрен или более изящен в выражениях[5204]?

4. — Как и Туллий указывает в одном письме к Непоту, упрекая Цезаря в жестокости:

И ведь счастье не что иное, как благополучие в честных делах, или — чтобы определить иным способом — счастье есть удача, помощница честным намерениям, лишенный которых никоим образом не может быть счастлив. Итак, в низких и нечестивых намерениях, которыми отличался Цезарь, не могло быть никакого счастья, и Камилл, находившийся в изгнании[5205], по моему суждению, был счастливее, чем Манлий при тех же обстоятельствах[5206], даже если бы он мог царствовать, чего он жаждал[5207].

Раздел III. Гаю Юлию Цезарю[5208]

1. — Марк Туллий в первой книге писем к Цезарю:

Тогда, когда то, чего ты, с величайшим почетом для себя, добился от сената,…[5209]

2. — Марк Туллий в письме к Цезарю, книга первая:

Как высоко я ценю Бальба и как я посвятил ему себя всего, ты узнаешь от него[5210].

3. — Первая книга писем к Цезарю:

Ты должен возненавидеть его[5211] бесчестность, так как он выбрал бессовестнейшее звание[5212].

4. — Марк Туллий в первой книге писем к Цезарю:

Чтобы он знал, что это следует оберегать с большей заботой, нежели та, с какой оно было добыто[5213].

5. — Марк Туллий в первой книге писем к Цезарю:

Поэтому опасаюсь, как бы твои столь высокие суждения о нем[5214] не сделали его более жестоким[5215].

6. — Марк Туллий в письмах к Цезарю, книга первая:

Что считают мудрые или честные люди…[5216]

7. — Во второй книге писем к Цезарю Марк Туллий высказал мнение, что признак памятника следует выводить из способности напоминать:

Что касается назначения памятника[5217], то я руководствуюсь самим названием: он должен иметь в виду более память потомства[5218], нежели благодарность современности[5219].

8. — Значение «сдачи с тортов» явно: сдача с торгов либо работы, либо имения. Марк Туллий во второй книге писем к Цезарю:

Или потому, что сама сдача с торгов[5220] стоит дорого,…[5221]

9. — Распускать — это покидать. Марк Туллий Цезарю, книга третья:

Если бы ты видел это, ты защищался бы, не удерживая войско, но передав или распустив его[5222].

10. — «Презирать» и «пренебрегать» отличаются тем, что презрение тяжелее, чем пренебрежение. Марк Туллий во второй книге писем к Цезарю:

Некоторые друзья хотят, чтобы ты презирал сенат, пренебрегал им и не ставил его ни во что[5223].

11. — Марк Туллий Цезарю:

Ни сколь важно последнее, ни каково оно, — не могу выразить словами[5224].

12. — Марк Туллий Цезарю:

Полагаю, что как раз теперь твоя известность и слава являются и станут большим украшением для меня[5225],… ты избавляешь меня от заботы[5226].

Раздел IV. Цицерону от Октавиана

Веррий Флакк, говорит Плиний, полагал, что слова, которые оканчиваются в именительном падеже на «ns», в отделительном падеже должны оканчиваться на «e». И вот, Цезарь в письмах к Цицерону:

И он (говорит) вел себя в лагере неосмотрительно и невнимательно[5227].

Раздел V. Гаю Юлию Цезарю Октавиану

1. — Марк Туллий в первой книге к Цезарю младшему:

И они явились бы либо к консулам, либо к тебе, либо к Бруту, только бы им не ставили в вину, что они были с Антонием[5228].

2. — Марк Туллий в первой книге к Цезарю младшему:

Спроси его самого[5229], как я принял его в Аримине[5230].

3. — Марк Туллий в первой книге к Цезарю младшему:

Но он быстро раскаялся и возвратился домой; прочие медлили[5231].

4. — Марк Туллий в первой книге к Цезарю младшему:

Я, конечно, не предпочел бы тебе решительно никого и даже не сравнил бы с тобой[5232].

5. — Марк Туллий в первой книге к Цезарю младшему:

При обложении каждой черепицы можно завершить шестьсот раз[5233].

6. — Марк Туллий в первой книге к Цезарю младшему:

Война, по моему мнению, уже была бы закончена при согласии среди граждан[5234].

7. — Марк Туллий в первой книге к Цезарю младшему:

Чтобы дело не тянулось, мы постарались, чтобы антониева Геркулеса[5235] перенесли на другое место[5236].

8. — Марк Туллий в первой книге к Цезарю младшему:

Но из прочих видов (налогов) деньги будут добыты тогда, когда будет предстоять уплата победоносным легионам того, что мы обещали[5237].

9. — Марк Туллий в первой книге к Цезарю младшему:

Но так как я видел, что под названием мира будет скрыта война,…[5238]

10. — Марк Туллий в первой книге к Цезарю младшему:

Было хорошее мнение о Планке, хорошее о Лепиде[5239].

11. — Марк Туллий в первой книге к Цезарю младшему:

Если ты поручишься в моей верности, что ты, я уверен, сделаешь,…[5240]

12. — Марком Туллием в первой книге сказано Цезарю младшему:

Но это мы увидим, когда послы[5241] возвратятся с ответом[5242].

13. — Марк Туллий в первой книге к Цезарю младшему:

Когда я ехал к Аквиле в Клатерну при отвратительнейшей погоде,…[5243]

14. — Марк Туллий в первой книге к Цезарю младшему:

Если бы ты ничего не прибавлял к той услуге, благодаря которой я при твоем посредстве освободил бы себя заодно с государством,…[5244]

15. — Как различается «прощать» и «делать уступку», Марк Туллий открывает в первой книге к Цезарю младшему:

Тому, что ты освобождаешь меня и Филиппа от присутствия[5245], я радуюсь вдвойне, ибо ты и прощаешь за прошлое и делаешь уступку на будущее[5246].

16. — Марк Туллий в первой книге к Цезарю младшему:

В канун февральских нон отправив тебе письмо утром, я спустился на форум в плаще[5247], в то время как остальные консуляры хотели спуститься одетыми в тоги[5248].

17. — Марк Туллий в первой книге писем к Цезарю младшему:

Но он[5249] говорил так нелепо, что вызвал резкие нарекания со стороны сената[5250].

18. — Марк Туллий во второй книге к Цезарю младшему:

На то, на что меня вызвала твоя речь, последовала вялая моя[5251].

19. — Марк Туллий во второй книге к Цезарю младшему:

Хотя и было известно, что Цезарь[5252] предоставил этот налог Луперкам, но как это могло быть известно[5253]?

20. — Марк Туллий во второй книге к Цезарю младшему:

Существует статуя некоего Клодия; знай, что она — после того как он приказал восстановить ее в Анконе — была вместе с господином сброшена на основании постановления сената[5254].

21. — Марк Туллий во второй книге к Цезарю младшему:

Наглый, заносчивый, хвастливый[5255].

22. — Марк Туллий во второй книге к Цезарю младшему:

Я скорблю из-за гибели консула, имеющего такие заслуги перед государством[5256].

23. — Марк Туллий во второй книге к Цезарю младшему:

Было написано, что сражение конницы было очень удачным, но в этом письме — что оно было скорее неудачным[5257].

24. — Марк Туллий во второй книге к Цезарю младшему хотел назвать надежными не только располагающих большими средствами, но и стойких и решительных по отношению к чему угодно:

Решительно ничего определенного, да я и не располагал для этого надежным источником[5258].

25. — Марк Туллий во второй книге к Цезарю младшему:

Антоний в безумии в военном плаще до рассвета…[5259]

26. — Марк Туллий в третьей книге к Цезарю младшему:

Итак, Панса резко напал на это мнение[5260].

27. — Марк Туллий в третьей книге к Цезарю младшему:

Считаю его древнейшим, происходящим от скифов, для которых радость важнее выгоды[5261].

28. — Марк Туллий к Цезарю младшему:

Напишешь мне, каких моих действий ты впоследствии захочешь; я превзойду твои ожидания[5262].

29. — Марк Туллий к Цезарю младшему:

Помни о своих обещаниях[5263].

Раздел VI. Гаю Вибию Пансе

1. — Марк Туллий в первой книге к Пансе:

Насчет Антиоха[5264] ты поступил благородно; я всегда любил его и чувствовал, что я любим им[5265].

2. — Марк Туллий в первой книге к Пансе:

Вырвалось то слово их, о котором я впервые услыхал кое-что от тебя[5266].

3. — Цицерон в третьей книге к Пансе:

Меня волнуют слухи о Вентидии[5267].

4. — Из неизвестной книги:

Дуралеи…[5268]

Раздел VII. Авлу Гирцию

1. — Марк Туллий во второй книге к Гирцию:

Если я в этом слегка ошибся, то ты защитишь мое терпимое заблуждение[5269].

2. — Марк Туллий в пятой книге к Гирцию:

И так как, ввиду нынешних обстоятельств, мне нечего уделить отечеству,…[5270]

3. — Марк Туллий в седьмой книге к Гирцию:

Так как знатность не что иное, как признанная доблесть, то кто усмотрит недостаток древности рода у того, кого он видит стареющим для славы[5271]?

4. — Марк Туллий в девятой книге к Гирцию[5272]:

Ты говоришь, словно такое погибает. Не знаю; впрочем, это было приятно мне; но я опасался, как бы какой-либо случай не погубил предыдущего…[5273]

5. — Из неизвестной книги:

Они сгребали глину и ил[5274].

Раздел VIII. Марку Юнию Бруту

1. — Цицерон в первой книге к Бруту:

Если бы Помпей не просил со всей настоятельностью и уже не убедил меня длинными речами…[5275]

2. — Марк Туллий в седьмой книге писем к Бруту:

Я, как бывает, испытал противоположное и противоречащее этому[5276].

3. — Марк Туллий в восьмой книге писем к Бруту:

И потому что он любит тебя так сильно, что даже меня осмеливается побуждать к этому,…[5277]

Из неизвестных книг

4. — Цицерон Бруту:

Так ты и поступишь и будешь меня или любить, или почитать, чем я довольствуюсь[5278].

5. — Иногда честным советуют не особенно благородное; не особенно честным подаются советы, в которых имеется в виду польза тех, кто советует. И мне вполне ясно, какие мысли могут тотчас возникнуть у читателя: так этому ты учишь и это считаешь дозволенным? Цицерон мог бы оправдать меня, раз он так пишет Бруту, предпослав очень много такого, что можно пристойным образом советовать Цезарю:

Честный ли я муж, если советую это[5279]? Отнюдь нет; ведь цель советующего — польза того, кому каждый советует. «Но это справедливо». Кто отрицает это? Но для справедливого не всегда есть место при подаче совета[5280].

6. — «Содержание» имеет более широкое значение. Ведь и в применения к драматическим произведениям, сочиненным для представления на сцене, говорят «содержание», и сам Педиан[5281], излагая как бы тему речей Цицерона, говорит: «Содержание таково», и сам Цицерон пишет Бруту так:

Он, пожалуй, опасался, как бы я не перенес оттуда кое-чего дурного в своего «Катона»[5282], хотя содержание и не было сходным[5283].

7. — Цицерон справедливо пишет в этих же самых выражениях в одном письме к Бруту:

Ведь я совершенно не признаю красноречия, которое не вызывает удивления[5284].

8. — И ведь те слова, которые теперь являются старинными, некогда были новыми, и употребляются кое-какие совсем недавнего происхождения… Слова «благоволение» (favor) и «обходительный» (urbanus) Цицерон считает новыми. Ведь и в письме к Бруту он говорит:

Ту любовь и то благоволение — чтобы воспользоваться этим словом — я призову на совет[5285].

9. — Та свобода в пользовании числами будет иметь значение более всего при произнесении речей; ведь и Ливий часто говорит: «Римлянин, победитель в сражении», когда он указывает, что победили римляне; наоборот, Цицерон, когда он говорит только о себе, пишет[5286] Бруту:

Мы провели народ и показались ораторами.

10. — Это более частое повторение называют сплетением[5287]; оно происходит от смешения фигур, как я сказал выше; таково письмо к Бруту:

Хотя я и вернулся к добрым отношениям с Аппием Клавдием и вернулся[5288] при посредстве Гнея Помпея,…

Итак, раз я вернулся,…[5289]

11. — Фигуры, которые образуются путем пропуска, достигают особенной красоты краткости и новизны. Одна из них — это, когда какое-либо пропущенное слово достаточно понятно на основании прочих, например, Цицерон Бруту:

Разговор, разумеется, только о тебе; ведь о чем еще? Тогда Флавий[5290]: «Завтра, — говорит, — письмоносцы, и я там же нацарапал это во время обеда»[5291].

Раздел IX. От Марка Юния Брута Цицерону

1. — Брут в письмах:

После того как он, после убийства Гая Цезаря, пересек море, было предоставлено…[5292]

2. — Хуже окончание в виде гексаметра, как у Брута в письмах:

И они[5293] предпочитают не иметь покровителей или защитников, хотя и знают, что на это было согласье Катона[5294].

3. — Брут о диктатуре Гнея Помпея:

Ведь лучше никем не повелевать, нежели у кого-либо быть в рабстве; ведь без первого можно с почетом жить; жить со вторым нет никакой возможности[5295].

Раздел X. Марку Туллию Цицерону сыну

1. — Цицерон в первой книге к сыну Марку:

Поэтому постарайся и добейся превосходства[5296].

2. — Марк Туллий во второй книге к сыну:

Я с величайшей охотой буду ему содействовать, чем только смогу[5297].

3. — Цицерон сыну:

Стертыми записями…[5298]

4. — Как ты признал истину философии, учат наставления, составленные тобой для сына, в которых ты советуешь:

Наставления философии следует знать; жить следует как гражданин[5299].

Раздел XI. Гаю Лицинию Макру Кальву

1. — Цицерон в первой книге писем к Кальву[5300]:

Я был огорчен, что письмо от тебя было доставлено мне стертым[5301].

2. — Цицерон Кальву:

Ум предчувствует и каким-то образом предсказывает, какова будет приятность[5302].

Раздел XII. Квинту Аксию[5303]

1. — Из первой книги. — Цицерон Аксию:

К Марку Бибулу обратились[5304].

2. — Цицерон в первой книге к Аксию:

Если ты можешь сколько-нибудь помочь нам,…[5305]

3. — Марк Туллий во второй книге к Аксию:

Я разорвал бы твое письмо против своего желания: с такой добротой оно было написано[5306].

4. — Каким плачущим голосом говорит Цицерон в одном письме к Аксию уже после победы над Помпеем отцом, когда сын его все еще вновь готовил сломленное оружие!

Ты спрашиваешь, что я здесь делаю. Остаюсь в своей тускульской усадьбе полусвободный[5307].

Раздел XIII. Марку Порцию Катону

Марк Туллий в письме к Катону:

Мне не следует отказываться от своего достоинства именно потому, что многие посягнули на него, но тем более следует восстановить его, что более многочисленны те, кто его желал[5308].

Раздел XIV. Цереллии

(К смешному можно отнести) также то, что Цицерон написал Цереллии[5309] в объяснение, почему он так терпеливо переносит то известное время Гая Цезаря:

Это следует переносить либо с присутствием духа Катона, либо с настроением Цицерона.

В этом «настроение»[5310] есть некоторое подобие шутки[5311].

Раздел XV. Из неизвестных писем

1. — Я не всегда называю умолчанием даже то, в чем что-либо предоставляется подразумевать, как, например, Цицерон — также в письмах:

Написано в Луперкалии, в день, когда Антоний на Цезаря.

Ведь он не умолчал и не пошутил, так как подразумевать можно было только следующее: «возложил венец»[5312].

2. — Полагаю, что «изящный» приложимо не только к смешному. Ведь и Гораций не сказал бы, что природа наделила Вергилия даром изящных песен[5313]. Я считаю, что есть название красы и утонченной изысканности. Поэтому Цицерон и приводит в письмах следующие слова Брута:

Право, ноги у нее изящны и нежны, когда она восхитительно ступает[5314].

3. — Сплетение, сочетание, та фигура речи, при которой то же слово или имя, употребленное дважды подряд, означает разное, например, следующее:

Тем не менее к тому дню[5315] Меммий не был Меммием[5316].

Раздел XVI. Марцеллу

Цицерон сказал Марцеллу[5317] уменьшительно:

Обезьянка[5318].

ОТ РЕДАКЦИИ

Марк Туллий Цицерон является одним из важнейших деятелей античной культуры.

Его историческое значение определяется, с одной стороны, его действенной ролью в процессе образования римской литературной прозы, а с другой — его обширной и не менее важной литературно-популяризаторской работой.

Цицерон популяризировал в Риме все то, что сделано было Грецией в области теории и практики греческой ораторской речи, и он же первый познакомил культурную верхушку римского общества с основными течениями тогдашней философской мысли, которые ясно и общедоступно изложены были им на латинском, родном языке.

Как политический деятель, Цицерон не возвышался над своей эпохой.

Типичный представитель промежуточного сословия всадников, в своей политической практике Цицерон отличался неустойчивостью, непоследовательностью и нерешительностью. Его политические взгляды не были цельными и оригинальными. Историко-познавательная ценность Цицерона лежит не в этих взглядах, а в отмеченных нами культурных его начинаниях, отразивших конкретно-историческую обстановку его эпохи.

Цицерон жил в драматический период смены старой системы Римской республики системой диктатуры Цезаря, подготовлявшей новую, грядущую государственную систему Римской империи.

Цицерон был непосредственным участником современной ему политической борьбы. Он выступал на форуме в качестве политического и судебного оратора, выполнял важные магистратуры и в том числе высшую магистратуру римского консула. Умер он жертвой проскрипций Антония.

Яркие политические события и общественные настроения его времени нашли свое отражение в его «речах», очень далеких, конечно, от беспристрастия, но великолепных по блистательной мощи горящего в них античного ораторского мастерства.

Для историка, однако, может быть, еще больший интерес представляет переписка Цицерона с близкими ему людьми, с друзьями и родственниками, так как в этих частных, интимных письмах легче раскрывается перед нами, порой ничем не прикрашенная, былая историческая и бытовая правда.

Поэтому нам кажется, что дать студентам, аспирантам, ученым специалистам и более широкому кругу советской интеллигенции русский перевод писем Цицерона будет делом безусловно полезным, а для университетского научного преподавания — делом и практически важным.

Академик И. И. Толстой

Ковалев С.И. МАРК ТУЛЛИЙ ЦИЦЕРОН

Расцвет деятельности Цицерона совпадает с последним периодом гражданских войн в Риме. Республика умирала в страшных конвульсиях. Было подавлено последнее грозное восстание рабов, руководимое Спартаком. Римская демократия, обескровленная и в значительной части деклассированная, уже не была способна к крупным выступлениям. На политической арене в сущности осталась только одна реальная сила: профессиональная военщина, которой руководили беспринципные политиканы, стремившиеся к личной власти и обогащению. Помпей, Цезарь, Антоний, Октавиан — за ними почти не было сколько-нибудь определенных социально-классовых группировок. Зато за ними стояла армия, и они были сильны той страстной жаждой «порядка», которая с каждым годом все сильнее охватывала римское общество.

Положение более принципиальных политиков — Цицерона, Брута, Катона — в эту эпоху было невероятно тяжелым. Те из них, что были прямолинейны и непримиримы, — гибли, хотя и со славой, однако ничего не добившись своей гибелью. Те, что были гибки и склонны к компромиссу, — метались из стороны в сторону и тоже гибли, только бесславно... Конечно, политическая и личная неустойчивость Цицерона, иногда граничившая с легкомыслием, до известной степени была результатом его характера. Но в еще большей степени она была следствием классовой принадлежности Цицерона и общей политической обстановки. В этом отношении он был типичен для своего времени.

Марк Туллий Цицерон родился 3 января 106 г. до н.э. в усадьбе своего отца, близ маленького захолустного городка Арпина в южном Лации. Его отец принадлежал к сословию всадников. Он был, по-видимому, довольно состоятельным человеком и не без связей, если смог дать своим сыновьям — старшему, Марку, и младшему, Квинту, — прекрасное образование в Риме. После окончания начальной школы Марк слушал известных греческих риторов и философов и проходил судебную практику под руководством знаменитых римских юристов того времени.

Первые выступления Цицерона в качестве адвоката падают на самый конец 80-х гг. Это была эпоха кровавой диктатуры Суллы, — первого, кто начал закладывать основы римской империи. Социальной опорой этой диктатуры, не считая войска, был нобилитет. Молодой Цицерон, и своим происхождением и своими связями крепко спаянный со всадничеством, оказался в оппозиции аристократическому режиму. Выражением этой оппозиции была его речь в защиту Секста Росция (80 г.).

Это вопиющее дело представляется очень типичным для эпохи. В конце 81 г. в Риме был найден убитым богатый землевладелец из г. Америи в Умбрии, Секст Росций отец. Два родственника убитого, Т. Росций Капитон и Т. Росций Магн, с которыми он был в ссоре, вошли в сделку с любимцем Суллы, вольноотпущенником Хрисогоном, для того чтобы наследство убитого досталось не его сыну Сексту Росцию, а им. С этой целью имя покойного было внесено задним числом в проскрипционные списки (проскрипции прекратились 1 июня 81 г.), хотя он сам являлся сторонником Суллы. После этого имущество Секста Росция было куплено за бесценок с аукциона Хрисогоном. Часть купленных имений Хрисогон предоставил Капитону, а другие отдал Магну. Чтобы отделаться от Секста Росция сына, негодяи обвинили его в отцеубийстве.

Цицерон рискнул взять на себя защиту обвиняемого. Дело было очень опасным, принимая во внимание близость Хрисогона к всемогущему диктатору. Цицерон произнес блестящую речь, где без труда распутал преступные махинации, приведшие Росция на скамью подсудимых. Попутно он дал критику сулланского режима, — конечно, не затрагивая самого Суллу. Обвиняемый был оправдан.

Смелое выступление Цицерона, громко прозвучавшее среди всеобщего безмолвия, доставило ему широкую популярность в демократических кругах, особенно среди всадничества. Это было началом не только его адвокатской, но и политической карьеры.

Вопреки ожиданиям, речь Цицерона сошла ему благополучно. Острота сулланской диктатуры стала ослабевать, Сулла, по-видимому, уже начал подумывать об отказе от власти и махнул рукой на смелого адвоката. А может быть, Сулла пощадил Цицерона благодаря такому же капризу, какому два года назад был обязан жизнью Цезарь...

Однако сам Цицерон и его друзья находили, что ему все-таки безопаснее будет уехать из Рима подальше. Поэтому в следующем году он вместе с братом Квинтом отправляется в Грецию и М. Азию. Длительное пребывание там имело огромное значение для Цицерона. Непосредственное соприкосновение с великой греческой культурой, с ее бессмертными памятниками, лекции знаменитых философов и учителей красноречия — Антиоха Аскалонского, Молона Родосского и др. — оказали сильнейшее влияние на Цицерона. То философское и риторическое образование, которое он получил в молодости в Риме, теперь было расширено и углублено. На Родосе он имел возможность познакомиться с еще сохранившимся там политическим красноречием. Родосская риторическая школа культивировала более простой стиль, чем тот, на котором Цицерон воспитывался в молодости. Впоследствии он сам признавался, что пребывание в Греции и на Родосе заставило его сильно измениться.

После возвращения с Востока Цицерон с успехом продолжал свою адвокатскую деятельность и вместе с тем проходил служебный стаж. Известность, приобретенная им в связи с делом Секста Росция, и симпатия, которой он пользовался в демократических кругах, облегчили ему, человеку «новому» для высшего римского общества, быстрое продвижение по служебной лестнице. В 75 г. мы видим его квестором в Сицилии, в 69 г. — курульным эдилом, в 66 г. — городским претором.

В бытность Цицерона в Сицилии он заслужил уважение провинциалов своей честностью и бескорыстием, — качества, редкие у провинциальных магистратов. Поэтому, когда в конце 71 г. сицилийцы решили привлечь к суду по обвинению в вымогательствах своего наместника Гая Верреса, они обратились для ведения дела именно к Цицерону.

Веррес за время своего пропреторства в Сицилии (73—71 гг.) награбил 40 миллионов сестерций (около 4 миллионов золотых рублей). Так как он принадлежал к нобилитету, то для Цицерона снова представился случай выступить против коррумпированной римской аристократии. Он повел дело с величайшей энергией. Собранный им обвинительный материал был так велик, что Веррес предпочел не дожидаться конца своего дела: он воспользовался правом римского гражданина уйти в добровольное изгнание до окончания процесса и покинул Рим после 1-й сессии (предварительная стадия процесса), на которой Цицерон произнес две речи. Впоследствии он издал их вместе с пятью другими, подготовленными для произнесения на несостоявшейся 2-й сессии.

Громкое дело Верреса имело большое политическое значение, вскрыв на ярком примере методы управления, применявшиеся нобилитетом в провинциях, и обнаружив всю глубину разложения правящей верхушки. Цицерон же значительно приумножил свой политический капитал в качестве передового борца против аристократии.

В 66 г. Цицерон был претором и произнес свою первую чисто политическую речь за манилиев закон о назначении Гн. Помпея полководцем. Народный трибун Гай Манилий в начале 66 г. внес законопроект о передаче Помпею командования в войне против понтийского царя Митридата. Законопроект предусматривал вручение Помпею высшей власти (imperium maius) по отношению к другим полководцам с правом самостоятельно объявлять войну и заключать мир. Это были чрезвычайные полномочия, которыми собирались наделить Помпея представители денежно-торгового капитала (всадники): завоевание Востока открывало им широкое поле действия. Но именно потому, что законопроект был в интересах всадничества, против него выступил сенат. К тому же Помпей в это время делал ставку на демократию, и аристократы опасались его чрезвычайных полномочий.

Таким образом, в 66 г. Цицерон еще продолжает выступать против нобилитета, поддерживая демократический фронт, — в частности, его правое крыло, всадничество. Однако менее чем через три года его политические позиции начинают меняться.

Выборы консулов на 63 г. протекали в обстановке напряженной политической борьбы. Одним из соискателей был Л. Сергий Катилина, человек с далеко не безупречным прошлым, бывший сулланец, но в данное время выступавший с программой социальных мероприятий, среди которых основным была кассация долгов. Поэтому Катилину поддерживал очень пестрый блок социальных прослоек Италии, начиная от разоряющегося крестьянства и деклассированной городской черни и кончая промотавшимися нобилями. Деньги на предвыборную кампанию дали Красс и Цезарь, преследовавшие во всем этом свои личные цели: захват власти и обогащение. Вторым кандидатом демократическая партия выставила некоего Гая Антония, бывшего сулланца, человека совершенно ничтожного.

Однако нобилитет и всадничество единым фронтом выступили против «разрушительных» планов Катилины. Наиболее подходящим кандидатом для того, чтобы возглавить этот блок, являлся Цицерон. К 63 г. он сам, под влиянием полевения народной массы, значительно эволюционировал вправо, выступив с лозунгом «согласия сословий». Таким образом для сената одиозность фигуры Цицерона в значительной степени была ослаблена. Его известность в качестве адвоката гарантировала ему поддержку широких кругов избирателей. Вот почему против Катилины и Антония всадники в блоке с сенаторской партией выставили Цицерона. На выборах Катилина провалился, и консулами на 63 г. были избраны Цицерон и Антоний. Этот последний, подкупленный своим коллегой, устранился от активной деятельности; хозяином положения стал Цицерон.

Наступил знаменитый «год консульства». Цицерон, далеко не обладавший излишней скромностью, впоследствии без всякой меры преувеличил свою личную роль в событиях 63 г. Он даже сочинил две бездарных поэмы: «О своем консульстве» и «О своем времени». В них он с необычайной хвастливостью расписывал свои подвиги...

Время, действительно, было трудное для правящей верхушки римского общества. В самом начале 63 г. правительство вынуждено было заняться проектом большого и сложного аграрного закона. Он был внесен народным трибуном 63 г. П. Сервилием Руллом и инспирирован вождями демократического движения. Законопроект предусматривал широкую раздачу земли беднейшим гражданам без права отчуждения. Для проведения этой меры предполагалось создание на 5 лет комиссии децемвиров, облеченной огромными правами, в которую, в случае принятия законопроекта, конечно, вошли бы вожди демократии.

Цицерон произнес против законопроекта Рулла три речи, в которых ловко использовал настроения нобилитета и всадничества, направленные как против раздачи земли, так и против возможности появления демократической диктатуры в лице аграрных децемвиров. Дальнейшая судьба законопроекта нам не известна. Возможно, что автор, не надеясь его провести, взял его обратно.

Летом 63 г. Катилина снова выставил свою кандидатуру в консулы на 62 г. Одновременно с этим, учитывая возможность нового провала, он тайно начал подготовлять восстание. Агенты Катилины вербовали сторонников и заготовляли оружие. Одним из важнейших центров движения была северная Этрурия, где сторонник Катилины, бывший сулланский офицер Гай Манлий, набирал отряд из разорившихся сулланских колонистов. На юге Италии к движению привлекали рабов.

Чтобы не допустить избрания Катилины, нужно было всячески преувеличить опасность движения для имущих классов. Консульские выборы, состоявшиеся, вероятно, поздним летом или ранней осенью 63 г., проходили в военной обстановке. Цицерон, раздувавший опасность, которой он лично подвергался, руководил выборами в панцире, надетом под тогу, и окруженный охраной. Это был беспрецедентный случай в римской истории. Принятые меры дали свои результаты: рядовой избиратель, запуганный всевозможными слухами, не голосовал за Катилину. Избранными оказались Лициний Мурена и Юний Силан.

Только тогда Катилина решил прибегнуть к восстанию. Факты, связанные с раскрытием заговора и его подавлением, общеизвестны, и мы не будем на них останавливаться. Нужно только подчеркнуть, что и здесь роль Цицерона в значительной степени раздута, — в первую голову им самим. Не нужно было особой проницательности и ловкости, чтобы раскрыть заговор, участники которого подготовляли его почти открыто. Не нужно было особой храбрости, чтобы бросить обвинение Катилине в сенате, окруженном надежной стражей, когда Цицерон прекрасно знал, что Катилина еще до его речи решил покинуть Рим. Что же касается «согласия сословий», которое Цицерон считал своей главной заслугой, то здесь «страх сделал больше, чем могли бы сделать самые прекрасные речи, и в этом смысле можно сказать, что этим соглашением, на которое Цицерон смотрел как на результат своей политики, он скорее обязан Катилине, чем самому себе» (Буассье).

Цицерон служил тем знаменем, вокруг которого собрались все собственнические элементы Италии. Однако нельзя отрицать, что в 63 г. он вел себя нерешительно, трусливо и что он наделал массу ошибок, за которые ему скоро пришлось жестоко поплатиться. Движение Катилины погибло не благодаря Цицерону, а потому, что римско-италийская демократия уже не была способна к революционным действиям...

Незаконная казнь пяти заговорщиков — Лентула, Цетега, Статилия, Габиния и Цепария — подорвала политические позиции Цицерона. Этой казни, вызванной трусостью, демократия не забыла Цицерону. Первое время после гибели Катилины Цицерон играл первую роль в Риме, но скоро положение резко изменилось. В 60 г. между Цезарем, Помпеем и Крассом был заключен союз, известный под названием «I триумвирата». В их лице к власти пришла группировка, враждебная сенату, а следовательно и Цицерону, который с 63 г. тесно связал себя с оптиматами.

Весной 58 г. народный трибун Публий Клодий, агент Цезаря, предложил закон, обрекавший на изгнание должностное лицо, казнившее римского гражданина без суда. Закон был явно направлен против Цицерона.

Поддержать «отца отечества» было некому. Пресловутое единение сословий распалось, как только исчез страх перед Катилиной. Всадничество и нобилитет порознь не были достаточно сильны, чтобы в данный момент играть сколько-нибудь крупную роль. К тому же сенат не мог простить Цицерону, что он, человек незнатный, пробрался в ряды нобилитета. Цицерон, после тщетных попыток избежать ожидавшей его участи, уехал на Балканский полуостров еще до того, как прошел направленный против него закон. Имущество его было конфисковано.

Письма Цицерона из изгнания (58—57 гг.) свидетельствуют о его полной растерянности и упадке духа. С обычной для него экспрессивностью он горько жалуется на свои бедствия и на злобу своих врагов. Он видит все в черном свете, все кажется ему потерянным, он думает о самоубийстве. Такое состояние крайней депрессии было характерно для Цицерона, который очень легко возбуждался, но так же легко впадал в мрачное отчаяние.

Изгнание Цицерона длилось около 1½ года. За это время в Риме произошла некоторая перегруппировка общественных сил. Стало намечаться сближение между Помпеем и сенатом, происходившее на почве их общего страха перед Цезарем, который чрезвычайно успешно воевал в Галлии. Это сближение было ускорено безудержной демагогической политикой Клодия. Чтобы парализовать его влияние, Помпей сблизился с народным трибуном 57 г. Аннием Милоном, в демагогии не уступавшим Клодию. Охлаждением между Помпеем и Клодием воспользовались сторонники Цицерона. С помощью Милона и Помпея изгнанник был амнистирован и в сентябре 57 г. вернулся в Рим, торжественно встреченный населением. «Казалось, — говорил он впоследствии в речи против Писона, — что весь город сорвался с своих основ, чтобы приветствовать своего освободителя»[5319]. Конфискованное имущество было ему возвращено.

Первое время Цицерон наслаждался своим триумфом: «Мне представляется, — говорил он, — что я не только возвращаюсь из ссылки; мне кажется, что я восхожу на небо»[5320]. Однако опьянение скоро прошло. В Риме царила полная анархия. Наемные банды Клодия и Милона, состоявшие из подонков общества, устраивали друг с другом настоящие сражения. Жизни Цицерона не раз грозила опасность. Эта анархия искусственно поддерживалась триумвирами через их агентов, так как она требовала установления диктатуры, к которой стремились и Цезарь и Помпей. Нормальная политическая жизнь в Риме стала невозможной, и Цицерон скоро увидел, что он, в сущности, является только орудием в руках триумвиров.

Цицерон отходит от политики и предается адвокатской деятельности. Вместе с тем он усиленно занимается литературой, которая давала больше возможностей для свободного выражения своих взглядов. В 55 г. он пишет диалог «Об ораторе», в 54 г. — начинает работать над своим знаменитым сочинением «О государстве». И в том и в другом произведении выступает политическая платформа Цицерона данного периода. Он — сторонник умеренной аристократической республики в духе традиционной римской конституции.

В 51 г. Цицерон получил назначение проконсулом в провинцию Киликию, где он, благодаря своему личному бескорыстию, как раньше в Сицилии, приобрел уважение местного населения и популярность в войске.

В конце 50 г. Цицерон вернулся в Рим, где было чрезвычайно напряженное положение. Республика была накануне гражданской войны между Цезарем и Помпеем. Цицерон должен был решить, чью сторону он примет. Выбор был не легок, так как лично он не любил Помпея и не верил в успех его дела. Однако Помпея считали защитником республики, и все друзья Цицерона стояли на его стороне. Это заставило Цицерона после долгих колебаний сделать выбор и отправиться в лагерь Помпея. «Подобно быку, следующему за стадом, — писал он Аттику, — я отправляюсь вслед за честными людьми».

9 августа 48 г. Помпей был разбит при Фарсале. Это заставило Цицерона отказаться от дальнейшей борьбы. Он приехал в Италию и вынужден был 11 месяцев просидеть в Брундисии, прежде чем получил от Цезаря разрешение вернуться в свои поместья.

В период диктатуры Цицерон, конечно, снова отошел от политической деятельности, хотя и выступал иногда перед Цезарем с речами в защиту бывших помпеянцев. Его личные отношения с диктатором были довольно хорошими. Снова, как и в 50-х годах, Цицерон с жаром занимается литературой. Он пишет реторические трактаты «Брут» и «Оратор» и ряд философских произведений: «О пределах добра и зла», «Тускуланские беседы», «О природе богов» и др. Эти последние сыграли огромную роль для ознакомления римской интеллигенции с греческой философией.

15 марта 44 г. Цезарь пал под кинжалами заговорщиков. Для Цицерона наступил новый (на этот раз уже последний) период политической активности. Само собой разумеется, что в борьбе между цезарианцами и республиканской партией он встал на сторону этой последней. В первое время после убийства Цезаря Цицерон мог тешить себя иллюзией, что он, как в 63 г., является вождем сената... Главным врагом республики и продолжателем политической линии Цезаря он считал Антония. Однако уже в конце апреля в Риме появился молодой Октавиан, внучатный племянник Цезаря, усыновленный им, наследник большей части его состояния. Хитрый юноша обманул старого и опытного политика: Цицерон объявил Октавиана «защитником республики» и принял его под свое покровительство. В начале сентября он выступил с первой речью против Антония, требуя объявления его вне закона. Это была первая «Филиппика» Цицерона, за которой последовали 13 других[5321].

Но Цицерон, как это часто с ним бывало, и на этот раз оказался недальновидным. Не он управлял событиями, а они им. Цезарианцам необходимо было на некоторое время объединить свои силы. В ноябре 43 г. был заключен так называемый «II триумвират», официальный союз Октавиана, Антония и Лепида, которым на 5 лет вручались неограниченные полномочия «для устройства государства».

Первым же результатом заключения союза явились политические убийства, проскрипции, по своей обдуманности и жестокости далеко превзошедшие проскрипции Суллы. Заранее был составлен список жертв, куда вошли политические и личные враги триумвиров и много просто богатых людей. Антоний настоял на включении в список Цицерона и всех его родственников. Когда начались убийства, Цицерон решил бежать к Бруту, по слухам находившемуся в это время с большими силами в Македонии. Он даже сел на судно и доехал до мыса Цирцей. «Кормчие, — говорит Плутарх, — хотели немедля отплыть оттуда, но Цицерон, потому ли, что боялся моря, или не совсем еще потерял веру в Цезаря[5322], сошел с судна и прошел пешком 100 стадий[5323], как бы направляясь в Рим, а затем, в смятении, снова изменил намерение и спустился к морю в Астуру[5324]. Здесь провел он ночь в ужасных мыслях о безвыходном своем положении, так что ему приходило даже в голову тайно пробраться к Цезарю в дом и, покончив с собою у его очага, навлечь на него духа мести; и от этого шага отвлек его страх мучений. И опять, хватаясь за другие придумываемые им беспорядочные планы, он предоставил своим рабам везти его морем в Кайету, где у него было имение... Цицерон сошел на берег и, войдя в свою виллу, прилег отдохнуть... Рабы с укором спрашивали себя, неужели будут они ждать, пока не станут свидетелями убийства их господина, и не защитят его... Действуя то просьбами, то понуждением, они понесли его в носилках к морю. В это же время явились убийцы, центурион Геренний и военный трибун Попиллий, которого Цицерон некогда защищал в процессе по обвинению его в отцеубийстве; были при них и слуги. Найдя двери запертыми, они взломали их. Цицерона на месте не оказалось... Трибун, взяв с собою несколько человек, побежал вокруг сада к выходу; Цицерон же, увидев бегущего по дорожкам Геренния, приказал рабам поставить носилки тут же, а сам, взявшись по своей привычке левой рукой за подбородок, упорно смотрел на убийцу. Его запущенный вид, отросшие волосы и изможденное от забот лицо внушали сожаление, так что почти все присутствовавшие закрыли свои лица в то время, как его убивал Геренний. Он выставил шею из носилок и был зарезан. Умер он на шестьдесят четвертом году от рождения[5325]. Затем Геренний, следуя приказу Антония, отрубил Цицерону голову и руки, которыми он написал «Филиппики»[5326].

Отрубленные части тела Цицерона были привезены в Рим и по приказанию Антония выставлены на форуме, — на трибуне, с которой Цицерон прежде обычно обращался к народу с речами. «И посмотреть на это, — замечает Аппиан, — стекалось больше народу, чем прежде послушать его»[5327].

Со смертью Цицерона сошла со сцены крупная фигура. Однако значение его лежит не в сфере политической. Уже само общественное положение Цицерона обрекало его на постоянные колебания и компромиссы. Всадник по происхождению и адвокат по профессии, он занимал вместе со своим сословием промежуточную позицию между нобилитетом и демократией, а деятельность адвоката выработала в нем дар приспособляться ко всяким обстоятельствам. Движение Катилины сблизило его с сенаторской партией. Однако он никогда не мог стать «своим» для римского нобилитета. Аристократы всегда смотрели на него как на выскочку.

К этому присоединялась личная непригодность Цицерона к политической деятельности. У него отсутствовало как раз то, что необходимо для крупного общественного деятеля: проницательность, умение быстро ориентироваться в обстановке, разбираться в людях, решительность и хладнокровие. Цицерон был нерешителен, недальновиден, бесконечно тщеславен, суетлив, легко поддавался минутным настроениям и совершенно не умел разбираться в людях. После заговора Катилины он, действительно, вообразил себя спасителем отечества, и это окончательно вскружило ему голову. Изгнание, в сущности, не отрезвило его. Он продолжал делать одну политическую ошибку за другой, пока не совершил последней, стоившей ему жизни...

Историческое значение Цицерона заключается в его литературной деятельности: в его речах, философских произведениях и в письмах.

В лице Цицерона римское красноречие достигло высшей точки своего развития, хотя и потеряло свою былую непосредственность, которую мы встречаем, например, у Гракхов. Цицерон прошел прекрасную школу реторики сначала в Риме, а затем на Востоке. И тут и там он мог пользоваться советами лучших учителей красноречия и слушать самых блестящих ораторов. Бурные времена, в которые жил Цицерон, открывали широкие возможности для практического применения его теоретических знаний и способностей. Кроме огромного количества судебных и политических речей, произнесенных или написанных[5328] Цицероном[5329], он оставил несколько сочинений по теории ораторского искусства: «Об ораторе», «Брут», «Оратор».

Ораторскую манеру Цицерона можно назвать «умеренным азианизмом»[5330]. Он тщательно отделывал свои речи, построенные по определенным правилам. Как оратор Цицерон необычайно гибок, находчив и разносторонен. Он с одинаковой легкостью прибегает к пафосу, тонкой иронии или к грубой инвективе. В его распоряжении всегда находится огромный словарный запас. Он широко использует синонимы, метафоры и т.п. Азианская школа любила прибегать к ритмической речи. Цицерон также широко использовал этот прием, который для нашего слуха слишком искусствен, но который высоко ценился его современниками.

Речи Цицерона, равно как и другие его литературные произведения, оказали большое влияние на развитие латинской прозы. Но его ценили не только современники и ближайшие античные потомки. Влияние Цицерона простиралось гораздо дальше. В эпоху Возрождения на стиле Цицерона воспитывались создатели литературных языков новой Европы. Деятели буржуазной французской революции XVIII в. тщательно изучали его речи и старались подражать им.

Речи Цицерона, как политические, так и судебные, дают огромный исторический материал, но крайне субъективно освещенный. Самый характер римского красноречия этой эпохи (особенно судебного) допускал не только произвольное освещение фактов, но и прямое их искажение путем одностороннего подбора, умолчания и даже фальсификации. Цицерон, как мы видели, был человеком политически неустойчивым и увлекающимся. В пылу борьбы он смешивал с грязью своих противников, не останавливаясь ни перед чем. Будучи прежде всего оратором, Цицерон часто давал красивой фразе увлечь себя так далеко, как сам не хотел, в чем он впоследствии горько раскаивался.

Философский дух был чужд римлянам: для этого они были слишком практичны. Поэтому в философии сильнее всего выступает их зависимость от греков. Во II—I вв. в Греции наиболее популярными были две философские школы: умеренный академический скептицизм и стоицизм. Цицерон, являвшийся чистейшим эклектиком и поставивший перед собой задачу познакомить римское общество с последним словом греческой философии, соединил в своих взглядах наиболее ходячие представления обеих систем: учение о вероятности как критерии истинности (поздняя Академия) и, в духе стоицизма, допущение некоторых общих понятий, свойственных всем людям: существование бога, бессмертие души и т.п.

Цицерон ставил перед собой не столько научные, сколько просветительные цели. К тому же он не был философом-специалистом. Отсюда вытекают как достоинства, так и недостатки его философских произведений. Они доступны каждому образованному человеку, написаны изящным и простым языком. Цицерон прекрасно справился с трудной задачей перевести на латинский язык греческую философскую терминологию. С другой стороны, Цицерон, не обладая специальными знаниями, часто допускал ошибки в изложении философских систем. Многое у него написано на скорую руку, часто отсутствует критическое отношение к излагаемым взглядам.

Тем не менее Цицерону принадлежит огромная заслуга перед историей культуры, так как именно он впервые в широком масштабе познакомил римское образованное общество с греческой философией. И прежде чем люди новой Европы смогли непосредственно использовать сокровища этой философии, они знакомились с ней, главным образом, через Цицерона.

Большую историческую ценность представляет переписка Цицерона, Сохранилось четыре сборника его переписки: 1) письма к различным адресатам (обычно называются «Письма к близким»), 2) письма к брату Квинту, 3) письма к близкому другу Цицерона, Титу Помпонию Аттику, и 4) переписка с М. Брутом.

Цицерон был большим мастером эпистолярного стиля. Он умел и любил писать. Слог его легок и разнообразится в зависимости от личности адресата. Часть писем несомненно предназначалась для публикации, следовательно была литературно обработана и не имеет поэтому характера непосредственности. Но многие письма не предназначались для опубликования. Поэтому они имеют интимный характер, полны непринужденности и естественности. Это повышает их историческое значение. В переписке Цицерона содержится огромный материал для истории гражданских войн, для характеристики как самого Цицерона, так и его современников. В ней дана яркая картина политической и социальной жизни, картина быта и нравов Рима середины I в. до н.э.

С. Ковалев

Доватур А.И. АНТИЧНЫЕ СБОРНИКИ ПИСЕМ ЦИЦЕРОНА

В письме к Аттику от 9 июля (квинтилия) 44 г. (Att., XVI, 5, 5) Цицерон говорит: «Не имеется никакого сборника моих писем, но у Тирона есть примерно семьдесят писем, и некоторые следует взять у тебя; мне нужно их пересмотреть и исправить, только после этого они будут изданы».

Отсюда можно сделать следующие выводы.

1. За полтора года до смерти Цицерона переписка его еще не была издана.

2. Мысль об издании переписки у Цицерона, однако, уже была.

3. Сборник, предполагавшийся им к изданию, должен был быть небольшим: в него должны были войти семьдесят писем, копии которых хранились у Тирона, вольноотпущенника Цицерона, и некоторое количество писем из собрания Аттика.

4. Предварительно Цицерон предполагал пересмотреть и исправить письма, причем, по-видимому, имелась в виду не только стилистическая правка: политическая обстановка после 15 марта 44 г. требовала очень внимательного пересмотра писем со стороны их содержания.

Вполне законна постановка вопроса о том, удалось ли самому Цицерону издать свою переписку или хотя бы подготовить ее к изданию. Ответить на этот вопрос приходится отрицательно, так как никаких доказательств того, что переписка Цицерона вышла в свет при его жизни, у нас нет. Едва ли имел возможность Цицерон в последние полтора года своей жизни, в период бурной политической борьбы в Риме, заняться подготовкой издания своих писем[5331].

Переписка Цицерона разбивается на два больших отдела: 1) переписка с Аттиком и 2) переписка с другими лицами.

Одно важное античное свидетельство подало повод к заключению, что письма Цицерона к Аттику были изданы еще до 32 г. до н.э. Современник и биограф Аттика Корнелий Непот, сообщая о дружеских отношениях между Цицероном и Аттиком, пишет, что доказательством особенной привязанности знаменитого оратора к его другу служат, кроме опубликованных книг Цицерона, в которых встречаются упоминания об Аттике, также одиннадцать[5332] свитков (volumina) писем к Аттику[5333]. Следует сказать, что в настоящее время мы располагаем не одиннадцатью, а шестнадцатью книгами писем Цицерона к Аттику. Таким образом, те, кто хочет истолковать показание Корнелия Непота как доказательство существования в его время издания писем Цицерона к Аттику, вынуждены признать, что эти письма издавались два раза: в первый раз в одиннадцати книгах еще при жизни Аттика, умершего в 32 г. до н.э. (биография написана до этого года), а во второй раз позже — в шестнадцати книгах. Следующее указание Корнелия Непота позволяло бы уловить отличие этого первого издания от второго, окончательного. Хронологически, по словам этого автора, письма охватывали период «от его [т.е. Цицерона] консульства до самого последнего времени [т.е. до смерти Цицерона]». Между тем самые ранние из писем, сохранившихся до нашего времени, написаны в 68 г. до н.э., т.е. за пять лет до консульства Цицерона, а самое последнее письмо — почти за год до его смерти. Ни один из древних авторов не упоминает, однако же, о двух изданиях. Все известные нам ссылки античных писателей на переписку Цицерона с Аттиком сделаны по сборнику в шестнадцать книг, которым пользуемся сейчас и мы. Далее, сам Корнелий Непот в разбираемом месте биографии Аттика считает доказательством дружеского расположения Цицерона к Аттику упоминания о нем в книгах Цицерона, которые опубликованы (qui in vulgus sunt editi), и одиннадцать свитков самих писем, тем самым довольно ясно давая понять читателю, что письма эти еще не опубликованы. Наконец, нам хорошо известна крайняя осмотрительность Аттика, больше всего занятого своим материальным благополучием и личной безопасностью. Цицерон, судя по его собственным словам (Att., IX, 10, 4), тщательно хранил письма своего друга. Для потомства они пропали, и подозрения в умышленном их уничтожении не миновали Аттика. Забота о собственной безопасности могла заставить его противиться опубликованию писем Цицерона, которые дают ясное представление не только о нравственных качествах его корреспондента, но и о его политических симпатиях и антипатиях и даже позволяют частично восстановить содержание его писем.

Таким образом, те одиннадцать свитков, которые держал в руках Корнелий Непот, могли быть только собранием оригиналов писем Цицерона. В этих одиннадцати свитках могли находиться все письма, впоследствии, при издании, заполнившие шестнадцать книг. «Кто прочитал бы их, — сказано в биографии, — тот не очень нуждался бы в связной истории тех времен». Аттик, по-видимому, дал возможность своему биографу не просто посмотреть на свое собрание, но и ознакомиться с текстом писем. Ничто, однако, не говорит в пользу глубокого изучения Корнелием Непотом упоминаемых у него писем, так что мы вправе не придавать большого значения его хронологическим показаниям о начале и конце переписки Цицерона с Аттиком.

Письма Цицерона к Аттику, надо думать, изданы после смерти последнего, то есть после 32 г. до н.э. Самая ранняя бесспорная ссылка на переписку Цицерона с Аттиком находится в одном письме Сенеки к Луцилию (97, 4), написанном приблизительно в 66 г. н.э.: здесь цитируется одно из писем первой книги (I, 16, 5). Следовательно, письма Цицерона к Аттику были опубликованы до 66 г. н.э.

Найти другую хронологическую границу, а именно — год, когда эти письма не были еще известны, до сих пор не удалось. Иногда указывают на то, что Асконий Педиан, комментатор речей Цицерона, не воспользовался в своих объяснениях материалом, который он мог бы почерпнуть из писем к Аттику. Так как Асконий писал в 54—57 гг. н.э., то отсюда делали вывод о выходе в свет писем Цицерона к Аттику не раньше 60 г. Комбинируя эту дату с той, которая выведена на основании письма Сенеки, получали 60—65 гг. н.э. Однако аргумент, основанный на умолчании (argumentum ex silentio), в нашем случае едва ли может считаться надежным: от работы Аскония Педиана до нас дошло не более одной пятой части, так что отсутствие следов знакомства автора с письмами в сохранившихся частях работы, даже там, где мы вправе были бы ожидать ссылок, вовсе не гарантирует правильности вывода о том, будто письма Цицерона к Аттику не были известны читающей публике в 54—57 гг. Осторожнее поэтому основываться на бесспорных датах и определять время опубликования этих писем широким отрезком времени от 32 г. до н.э. (смерть Аттика) до 66 г. н.э. (письмо Сенеки).

Иначе определяется время выхода в свет писем Цицерона к другим корреспондентам. Здесь нам гораздо яснее роль Тирона. Когда-то раб, впоследствии вольноотпущенник Цицерона, образованный, трудолюбивый и преданный Цицерону человек, он известен нам как издатель трудов Цицерона. Выше мы уже говорили о том, что у него хранилось небольшое собрание копий писем Цицерона к Аттику. В одном из писем к Аттику (XIII, 6, 3) речь идет о копии письма к Бруту, которая, по словам Тирона, должна была находиться у Аттика и действительно была послана ему Цицероном. Судя по одному месту из другого письма Цицерона (Fam., XVI, 17), в круг секретарских обязанностей Тирона входило хранение в известном порядке писем, получаемых его патроном: «Вижу, — пишет Цицерон Тирону, — о чем ты стараешься: ты хочешь, чтобы и твои письма были включены в свитки». Тирон, скончавшийся столетним старцем и намного переживший Цицерона, продолжал и после смерти Цицерона работу по собиранию писем и составлению из них сборников. Были сделаны попытки доказать на основании текста писем, что Тирон пользовался черновиками Цицерона и устанавливал текст писем путем сличения разных редакций, причем иногда помещал рядом, может быть по недосмотру, оба варианта одного и того же письма или отдельных мест в письме.

Сборники писем Цицерона к разным лицам упоминаются в римской литературе, начиная со времен императора Тиберия (14—37 гг. н.э.), когда Сенека-ритор, отец философа, — делает в своих «Суазориях»[5334] ссылку на письмо Цицерона к Гаю Кассию (Fam., XV, 19). Серия дальнейших упоминаний открывается ссылками Квинтилиана на письма Цицерона к сыну, к Цереллии, к Бруту, к Аппию Пульхру[5335]. Таким образом, есть все основания говорить о сравнительно раннем, может быть еще в правление Августа (до 14 г. н.э.), выходе в свет — хотя бы частично — переписки Цицерона с разными лицами (исключая Аттика). Может ли быть после этого сомнение в том, что материалы, собранные и обработанные Тироном, легли в основу дошедших до нас сборников?

Древность не знала сборника писем Цицерона ad familiares в тех шестнадцати книгах, которые сейчас содержат в себе письма, адресованные разным лицам (а отчасти и полученные от разных лиц). Оставим в стороне недоказуемые и противоречащие фактам гипотезы, согласно которым сборник ad familiares представляет собой или выборку из ряда изданных до него сборников, или, наоборот, является наиболее ранним изданием, выпущенным в таком именно виде самим Тироном. Имеющиеся в нашем распоряжении данные подтверждают скорее гипотезу о возникновении этого сборника из слияния более мелких сборников. Письма, о которых идет здесь речь, были изданы первоначально небольшими сборниками, содержавшими письма к одному определенному лицу. Так и цитируются эти письма в древности, по имени их адресата. Образцами подобного рода сборников могут служить письма к брату Квинту или письма к Бруту; те и другие не вошли в сводный сборник и продолжают поныне существовать независимо от него. На основании древних свидетельств мы можем заключить, что ряд таких сборников, ходивших в древности, сейчас утрачен, например письма к Помпею, к Цезарю, к Гирцию, к Пансе, к Аксию и др. По-видимому, в сравнительно позднее время (IV—V вв. н.э.) эти разрозненные сборники начали объединяться в один обширный сборник, который, однако, не охватил всего имевшегося материала. Так возникли шестнадцать книг писем Цицерона, обычно называемых книгами писем Цицерона «к близким» (ad familiares). Тенденция группировать вместе письма к одному адресату и является отражением первоначальной группировки их по отдельным сборникам, хотя такой порядок и не всегда выдерживается. Промежуточной ступенью между первоначальными сборниками и единым большим сборником, возможно, были сборники в восемь книг каждый: ряд рукописей дает или только книги I—VIII, или только IX—XVI.

Основная рукопись сборника — медицейская (codex Mediceus) — общего заглавия ему не дает, в других же рукописях, мы встречаем заглавие «Письма Цицерона» («М. Tullii Ciceronis epistolae» или «Epistolae Ciceronis»). Первые печатные издания ввели общее название — «Epistolae familiares» (без предлога ad). Название «Epistolae ad familiares», которое затем привилось и вытеснило все прочие, в том числе и предложенные впоследствии, впервые появилось в XVI в. (1526 г.) в издании Роберта Стефануса (Робер Этьенн).

Письма Цицерона в древности много читались. Показательно следующее замечание в послании Плиния младшего к одному из его друзей (IX, 2, 2): «У меня положение не то же, что у Марка Туллия, следовать примеру которого ты меня призываешь. Ведь в его распоряжении был богатейший талант и соответствующее его таланту большое изобилие разнообразных и великих событий». Спустя полтораста лет после смерти Цицерона Плинию, который пишет свои письма, имея в виду опубликовать их при своей жизни, указывали на письма Цицерона как на образец, достойный подражания.

Ссылки на переписку Цицерона продолжаются и в эпоху раннего средневековья, но с середины XII в. упоминания о ней прекращаются: писем Цицерона больше не читают и не переписывают. Вновь открыты были они лишь в XIV в.

Долгое время честь этого открытия целиком приписывалась Петрарке; теперь можно считать установленным, что Петрарка открыл лишь часть переписки Цицерона. В 1345 г. он нашел в Вероне рукопись писем Цицерона к Аттику, к Квинту, к Бруту и к Октавиану. И сама веронская рукопись, и снятая с нее рукою Петрарки копия утрачены. Медицейская рукопись, когда-то отожествлявшаяся с копией Петрарки или даже с самой веронской рукописью, есть не что иное, как копия, сделанная в 1393 г. для флорентийского канцлера Колуччио Салутати. Но и эта копия, судя по разночтениям в жизнеописании Цезаря, составленном Петраркою, едва ли сделана непосредственно с веронской рукописи.

Уже после смерти Петрарки (умер в 1374 г.) была открыта в Верчеллах относимая одними исследователями к X или даже к IX в., а другими к XI в. рукопись писем Цицерона, которые составляют так называемый сборник ad familiares. Об этом открытии мы узнаем из одного письма Колуччио Салутати. В 1392 г. Колуччио Салутати просил миланского канцлера сделать для него копию писем Цицерона, имея в виду получить письма к Аттику, но вместо них неожиданно получил копию верчеллской рукописи. До нашего времени дошла и сама эта рукопись и копия с нее, снятая для Колуччио Салутати (медицейские кодексы).

Мы не будем входить в подробное рассмотрение рукописей, содержащих переписку Цицерона. Скажем лишь, что, кроме упомянутых выше медицейских кодексов, в распоряжении филологической науки имеется ряд других рукописей, значение которых разными исследователями оценивается по-разному. Все, однако, сходятся на том, что, во-первых, медицейские рукописи являются основными для установления текста писем и что, во-вторых, некоторые другие рукописи не зависят от медицейских и заслуживают внимания при работе над текстом писем. В частности, «Наставление по соисканию» («Commentariolum petitionis»)[5336] в медицейских кодексах отсутствует.

Особо стоит вопрос о подлинности писем. Бесспорно подлинными признаются: 1) письма к Аттику (16 книг), 2) так называемые письма «к близким» (16 книг), 3) письма к Квинту (3 книги) и 4) «Наставление по соисканию»[5337]. Бесспорно подложным является письмо к Октавиану, представляющее собой более позднее школьное риторическое упражнение. Больше всего споров вызвал вопрос о подлинности писем к Бруту. Следует иметь в виду, что только первая книга писем к Бруту имеется в рукописях, сохранившихся до наших дней. Что же касается пяти писем, составляющих вторую книгу, то для установления их текста мы располагаем не рукописями, а лишь первопечатным изданием Кратандера, вышедшим в Базеле в 1528 г. Так как рукопись, по которой Кратандер готовил свое издание, рано была утрачена, то возникло подозрение, что издатель или сам сочинил эти письма, или был введен в заблуждение ученым филологом, подделавшим рукопись. В настоящее время эти сомнения отпали, но остаются в силе некоторые другие, распространяющиеся одинаково на обе книги писем к Бруту: в них встречаются исторические ошибки, внутренние противоречия, наблюдаются стилевые особенности речи и отклонения от обычных для Цицерона норм, наконец и декламаторская манера изложения мыслей, граничащая порой с бессодержательностью. Все это оправдывает, конечно, постановку вопроса о том, действительно ли перед нами подлинные письма Цицерона (и Брута) или же позднейшая, хотя и античная, подделка. Защитники подлинности этих писем указывают, с своей стороны, на то, что фактические ошибки и противоречия легко могут объясняться недостаточной осведомленностью авторов писем и несвоевременным получением ими информации, и говорят, что нарушения обычных норм литературной латинской речи встречаются (хотя и реже) даже в бесспорно подлинных письмах Цицерона и что декламаторский стиль вообще характерен для Цицерона в последние годы его жизни. Таким образом, доводы одной стороны уравновешиваются доводами другой.

Письма Цицерона в выпускаемом переводе расположены в хронологическом порядке. Такой порядок писем, принятый в ряде авторитетных изданий XIX и XX вв., во многих отношениях удобнее традиционного расположения по сборникам. Довольно безразличный с чисто литературной точки зрения, он как нельзя более облегчает труд историка и биографа; с другой стороны, этот хронологический порядок является привычным для читателей, интересующихся перепиской знаменитых деятелей прошлого. Вслед за порядковым номером письма в настоящем издании указывается имя адресата (или отправителя, если таковым не был сам Марк Цицерон), время и место написания письма, куда оно было послано, а также помещаемое в скобках, во многих случаях очень нужное, указание на место письма в традиционных сборниках. Материал, разбросанный во всех этих справках, объединен в таблицах, помещенных в конце тома.

Остается еще объяснить, почему в письмах к Аттику, в согласии с изданием, по которому сделан перевод, опущена формула обращения «Cicero Attico salutem» — «Цицерон Аттику привет». Опущена она прежде всего потому, что она имеется не во всех рукописях. Далее, филологами было замечено, что до 50 г. Цицерон в самом тексте своих писем называет своего друга Тита Помпония Аттика не Аттиком, а Помпонием. Вот почему повторение во всех письмах (как до, так и после 50 г.) одной и той же стереотипной формулы приветствия неизменно с именем Аттика естественно вызывает сомнения в ее подлинности. Наконец, в своих обращениях к другим корреспондентам Цицерон никогда не придерживался стандартов, и проникновение однообразной формулы «Cicero Attico salutem» в некоторые рукописи следует объяснить по-видимому тем, что переписчики сочли ее удобным внешним признаком для отделения одного письма от другого. Какие формулы приветствия употреблял в письмах к Аттику Цицерон и употреблял ли он их вообще, остается неясным.

Январь 1949 г.

А. Доватур

************

Перевод с латинского сделан по изданиям:

Cicero. The letters to Atticus. With an English translation by E.O. Winstedt. London, vol. I, 1945; vol. II, 1928; vol. III, 1945 (Loeb Classical Library).

Cicero. The letters to his friends. With an English translation by W. Glynn Williams London, vol. I, 1943; vol. II, 1943; vol. III, 1929 (Loeb Classical Library).

Переписка с Марком Брутом, письмо к Октавиану и фрагменты писем переведены по изданию: The Correspondence of M. Tullius Cicero. By R.Y. Tyrrell and L.C. Purser. Vol. VI. Dublin—London. 1899.

Цитаты из греческих авторов, фразы и слова на греческом языке выделены курсивом. Цитаты из "Илиады" даны в переводе Н.И. Гнедича, цитаты из "Одиссеи" — в переводе В.А. Жуковского.

Выдержки из законов, постановлений сената и эдиктов набраны разрядкой.

В тексте писем даты указаны по римскому календарю (но не считая дня, от которого ведется счет), в заголовках писем — в переводе на обозначения юлианского календаря. В I веке до н.э. несоответствие между официальным и истинным календарем по временам доходило до двух месяцев. Реформа календаря была произведена в 46 г. До реформы календаря месяцы март, май, квинтилий (июль) и октябрь имели по 31 дню, февраль — 28, прочие месяцы — по 29 дней. В начале 44 г. месяц Квинтилий был назван в честь Гая Юлия Цезаря июлем; при Августе месяц секстилий был назван августом в честь императора.

1

Т.е. собственность рода Рабириев.

2

Сестерций — серебряная монета, около 7 копеек на наши деньги.

3

Турраний Нигер; Варрон посвятил ему 2-ю книгу своего сочинения «О земледелии».

4

Имеется в виду двоюродный брат — Луций Туллий Цицерон. См. также письмо II, § 1.

5

Гимнасий — греческое слово для обозначения группы помещений, предназначенных для занятий физической культурой. В гимнасиях же греческие философы вели занятия с учениками. Цицерон устроил гимнасий в своей усадьбе с декоративной целью.

6

Помпония, сестра Тита Помпония Аттика и жена Квинта Туллия Цицерона.

7

См. также письма IV, § 1 и IX, § 1.

8

Луций Педуцей, претор в Сицилии в 75 г. Помогал Цицерону, который был при нем квестором, в его борьбе против партии Катилины.

9

Речь идет об историке Лукцее. См. письма IV, § 1; VI, § 1; VIII, § 3; VII, § 1; XX, § 7; CXII.

10

Известны два современника Цицерона, носившие это имя.

11

Usucapio. Приобретение прав собственности на основании пользования чужой вещью в течение срока, установленного законом. По законам Двенадцати таблиц таким сроком для движимого имущества был год, для недвижимого — два года.

12

Уменьшительная форма имени дочери Цицерона Туллии, которой в это время было не больше 9 лет.

13

Цинций — доверенное лицо Аттика.

14

У Аттика было «издательство»; специально обученные рабы размножали литературные тексты; списки поступали в продажу. Это было одним из источников дохода Аттика. Ср. письма CIX, § 1; CX, § 3.

15

Обычная формулировка расписок. Акутилий — кредитор Аттика.

16

Ср. письмо II, § 6.

17

Историк Лукцей. См. прим. 4 к письму II.

18

Гермы — четырехгранные столбы, увенчанные головой Гермеса.

19

Ксист — крытая галерея в греческом гимнасии, рассчитанная на плохую погоду (см. прим. 5 к письму I).

20

Роща около Афин, посвященная герою Академу, где учил Платон, а потом и другие философы, последователи его школы. «Академией» Цицерон назвал свое имение близ Путеол. Другая «Академия» была у него в его тускульской усадьбе.

21

Area — сундук; деревянный, обитый железом или бронзой ящик для хранения денег или ценных вещей.

22

Фиилл — поэт и друг Цицерона. Ср. письмо XVII, § 2; XXII, § 15.

23

Речь идет об элевсинских мистериях. Эвмолпиды — жреческий род. Фиил просит прислать ему материалы, касающиеся элевсинских мистерий: «старина Эвмолпидов» — древние предания, связанные с элевсинским культом.

24

Шутливое сопоставление знаменитого предместья Афин — Керамик и тускульской усадьбы Цицерона. Керамик — один из городских районов Афин, а за пределами города являвшийся в старину местом погребения (античные кладбища представляли собой обычно захоронения, тянувшиеся по бокам дороги, подводившей к городу). Свое название Керамик получил от слова «керамика» (глиняная посуда, ремесло гончара).

25

Лукцей. См. прим. 4 к письму II.

26

Герма с головой Геракла. См. прим. 4 к письму IV.

27

Палестра — первоначально место, где в Греции во время общественных игр происходила борьба, кулачный бой и другие упражнения атлетов. Это понятие часто отождествлялось с понятием гимнасия.

28

Малый атрий (riolum) имеется в некоторых домах в Помпеях. Ср. письмо CXLV, § 1. Атрий — в древнюю эпоху главное помещение в римском доме; в эпоху Цицерона атрий — это центральный зал, парадное помещение, которое отделывали с роскошью. Малый атрий отличался меньшими размерами и более скромной отделкой.

29

Puteal — ограда вокруг колодца; часто украшалась рельефными изображениями.

30

Комиции — народное собрание; одной из функций народных собраний были выборы должностных лиц. В 67 г. Цицерон добивался претуры на 66 г. и был избран.

31

См. письмо IV, § 3.

32

Не историк Гай Саллюстий Крисп, а Гней Саллюстий, друг Цицерона.

33

Лукцей. См. прим. 4 к письму II.

34

Designatus. Так назывались должностные лица, избранные, но еще не приступившие к исполнению служебных обязанностей, В это время их еще можно было привлечь к суду за незаконные действия во время избирательной кампании (подкуп) — crimen de ambitu. См. письмо XXII, прим. 37.

35

Цицерон намекает на меры, предложенные народным трибуном Гнеем Корнелием против злоупотреблений при выборах, и на двукратную отсрочку выборов вследствие разногласий между Гнеем Корнелием и сенатом.

36

См. прим. 1 к письму V.

37

Празднества в честь Юпитера как покровителя древнего союза городов Лация; во время празднества консулы совершали жертвоприношение на Албанской горе.

38

Луций Сауфей — последователь Эпикура.

39

Кайета — город и гавань в Лации, ныне Гаета. Невдалеке находилась усадьба Цицерона в Формиях.

40

Лукцей. См. прим. 4 к письму II.

41

Квинт Цицерон в 66 г. был избран эдилом на 65 г.

42

Ср. письмо II, § 4.

43

Историк Гай Лициний Макр, отец поэта и оратора Кальва, был обвинен в вымогательстве и предстал перед судом, председателем которого был Цицерон, тогда претор (66 г.).

44

Герма с головой Афины Паллады. См. прим. 4 к письму IV.

45

Под названием Caietanum и Formianum имеется в виду одна и та же усадьба.

46

Марк Лициний Красс родился в 114 г. Сторонник Суллы; обогатился во время проскрипций в 82 г. Консул в 70 г. совместно с Помпеем. Стремление последнего к власти вызвало у Красса враждебное отношение к нему; Красс сблизился с Цезарем и в 60 г. поддерживал его при соискании консульства. В конце 60 г. Цезарь, Помпей и Красс составили триумвират. В 55 г. Красс снова был избран консулом вместе с Помпеем. В 53 г. он погиб на войне с парфянами.

47

Vicus — дом в городе, сдававшийся в наем по частям.

48

Публий Сульпиций Гальба был эдилом вместе с Цицероном в 69 г.; добивался консульства, но не был избран.

49

Марсово поле, на котором собирались центуриатские комиции — для выбора должностных лиц.

50

Гай Антоний Гибрида; командовал конницей в 87 г., во время похода Суллы на Восток. В 83 г., оставшись в Греции после завоевания ее Суллой, разграбил страну; затем возвратился в Рим и участвовал в проскрипциях. В 76 г. был привлечен к суду Гаем Юлием Цезарем по обвинению в грабежах в Греции. В 70 г. был за преступления временно исключен из сената. Претор в 65 г. Тайный соучастник заговора Катилины. В 63 г. консул вместе с Цицероном. После раскрытия заговора Катилины ему было поручено вести войска в Этрурию, но он сказался больным и в день битвы под Писторией в 62 г. передал командование Петрею. Впоследствии, в 59 г., был привлечен к суду за грабежи в Македонии и за участие в заговоре Катилины и осужден несмотря на защиту Цицерона. Это дядя триумвира Марка Антония.

51

Квинт Корнифиций в 65 г. добивался консульства вместе с Цицероном.

52

Гай Аквилий, известный законовед, был претором в один год с Цицероном.

53

Луций Сергий Катилина был обвинен Публием Клодием в хищениях во время пропретуры в провинции Африке. Виновность его представлялась Цицерону несомненной, однако впоследствии он собирался защищать его. Ср. письмо XI, § 1. Вследствие привлечения к суду Катилина не мог добиваться консульства на 65 г. Суд над ним происходил в конце лета 65 г. и окончился оправданием, так как Клодий отвел враждебных Катилине судей. См. прим. 2 к письму XI.

54

Марк Ауфидий Луркон, народный трибун 61 г., внес закон de ambitu (домогательство государственной должности незаконным путем, особенно путем подкупа).

55

Марк Лоллий Паликан, народный трибун 71 г., пытался возвратить трибунам власть, отнятую у них Суллой. За демократические стремления был ненавистен оптиматам, помешавшим его избранию в консулы.

56

Луций Юлий Цезарь, двоюродный брат Гая Юлия Цезаря и брат Юлии, матери Марка Антония, был избран вместе с Гаем Марцием Фигулом, консулом на 64 г.

57

Децим Юний Силан, отчим Марка Юния Брута, консул 62 г., первым подал голос за осуждение катилинариев.

58

Главные дороги в Италии (Аппиева, Фламиниева и др.) назывались преторскими дорогами (viae praetoriae) или консульскими дорогами (viae consulares); ими ведали кураторы.

59

Т.е. с Луцием Юлием Цезарем.

60

Гай Кальпурний Писон был проконсулом Нарбонской Галлии. Это место в письме позволяет думать, что ему также было поручено управление Цисальпийской Галлией, как спустя 7 лет Гаю Юлию Цезарю. Жители циспаданской части этой провинции, имевшие право римского гражданства, могли оказать влияние на выборы. Цицерон имеет в виду legatio libera, т.е. поездку, предпринимаемую сенатором или должностным лицом по личным делам (например, подготовка избрания, или для исполнения обета — legatio votiva, legatio voti causa), но на правах посла или должностного лица или сенатора, совершающего служебную поездку. См. также прим. 11 к письму XII.

61

Ирония. О неискренности Помпея ср. письма CXXVI, § 1; CLIV, § 4; CXCI, § 3.

62

Манципация — акт передачи собственности, складывавшийся из произнесения определенной формулы покупки и совершения ряда символических действий.

63

Луций Лициний Лукулл, претор в 77 г., консул в 74 г., прославился в войнах против Митридата понтийского и Тиграна армянского.

64

Луций Понций, богатый римлянин, знакомый Цицерона. Он мог быть старшиной при продаже имущества.

65

Луций Домиций Агенобарб, друг Цицерона, консул 54 г.; пал в сражении при Фарсале в 48 г.

66

Гомер, «Илиада», XXII, 159.

67

См. прим. 4 к письму IX.

68

См. письмо X, § 1.

69

Публий Клодий, обвинитель Катилины (см. прим. 6 к письму X). совершил praevaricatio, т.е. предъявил обвинение только для вида, сговорившись с противной стороной.

70

Консуляр (vir consularis), бывший консул. По закону Гая Гракха (lex Sempronia, 122 г.) еще до выборов новых консулов сенат определял, какую провинцию каждый из них получит для управления по истечении срока его консульских полномочий (decernere provinciam). На это постановление сената народный трибун не мог наложить запрета. Определение численности войск, предоставляемых проконсулу, состава его свиты и отпуск денег на дорогу (ornatio provinciae — определение наместничества) производились уже после того, как консулы приступали к исполнению своих обязанностей.

71

Деметрий Фалерский, греческий политический деятель, философ, оратор, историк IV—III вв. до н.э.

72

Знаменитый афинский оратор IV в. до н.э. Демосфен, обладавший от природы слабым голосом и не умевший выговаривать звук «р», путем длительных упражнений освободился от этих природных недостатков.

73

Город, община. Устройство ее зависело от положения, данного ей Римом. Жители municipium cum suffragio пользовались всеми правами римских граждан. Квинт Цицерон говорит о «собственных» муниципиях, т. е. всецело преданных Марку Цицерону. Ср. § 35.

74

Общества, преследовавшие религиозные цели (collegia compitalicia), а также цехи ремесленников (collegia opificum). Превратившись в политические клубы, эти общества начали играть роль в политической борьбе. Они были запрещены в 64 г., восстановлены в 58 г. и снова запрещены в 55 г.

75

Квинт Цицерон говорит «мы», как бы объединяя себя с братом. Марк Цицерон в письмах к брату часто выражается так же.

76

Луций Кассий, по-видимому, один из участников заговора Катилины. Соперниками Цицерона были: патриции Публий Гальба и Луций Сергий Катилина, плебеи Гай Антоний Гибрида, Луций Кассий Лонгин, Квинт Корнифиций и Гай Лициний. О Гальбе см. прим. 1 к письму X. О Гае Антонии см. прим. 3 к письму X. О Корнифиции см. прим. 4 к письму X.

77

Гай Антоний был избран в консулы вместе с Цицероном.

78

Антоний был обвинен в грабежах в Греции. Привлеченный греками к суду, он был осужден в 76 г.

79

Пантера — судя по имени, владелец или учитель гладиаторов (lanista).

80

Трактирщики — возможно имеются в виду caupones, parochi — смотрители заезжих дворов для послов, а также для сенаторов и должностных лиц, совершавших служебные поездки. Получая некоторую плату от казны, они были обязаны предоставлять перечисленным категориям лиц ночлег и снабжать их всем необходимым. Ввиду того, что к ним иногда предъявлялись чрезмерные требования, Гай Юлий Цезарь в год своего первого консульства (59 г.) провел закон, ограничивающий обслуживание предоставлением самого необходимого (lex Iulia de repetundis).

81

Гай Антоний сделал то, что Цицерон совершил или намеревался совершить сам, т.е. получил legatio libera, чтобы приобрести сторонников в отдельных муниципиях. См. прим. 13 к письму X.

82

Катилина.

83

Жертвы проскрипций Суллы.

84

Марк Марий Гратидиан, дважды претор, был популярен благодаря мероприятиям по чеканке монеты.

85

Надгробный памятник Квинта Лутация Катула находился на холме Яникуле.

86

Намек на связь Катилины с весталкой Фабией, сестрой жены Марка Цицерона Теренции.

87

Друзья Катилины Квинт Анний и Квинт Курий.

88

Имеются в виду, по-видимому, atria auctionaria — залы для продажи. Сапала и Карвилий могли быть писцами.

89

Помпилий — римский всадник, сторонник Катилины. О Луции Веттии ср. письмо LI, § 2—3.

90

Тогу с пурпурной каймой (toga praetexta), помимо должностных лиц, носили мальчики в возрасте до 16 лет.

91

См. прим. 6 к письму X.

92

Намек на подкуп судей Катилиной. См. прим. 2 к письму XI.

93

Гай Целий Кальд был консулом в 94 г. вместе с Гнеем Домицием Агенобарбом. Третий соискатель не известен.

94

На одной табличке для голосования указывалось два имени. См. также прим. 11 к письму XX.

95

Квинт Цицерон, по-видимому, хочет сказать, что со времени Мария новых людей перестали избирать в консулы.

96

Sodalitas — см. прим. 5.

97

Клиенты — в эпоху Цицерона — бедные свободнорожденные граждане (или вольноотпущенники), находившиеся под покровительством влиятельного и богатого гражданина и получавшие от него материальную поддержку. В их обязанности по отношению к покровителю (патрону) входило — приветствовать его по утрам, сопровождать на форум, способствовать его успеху при выборах и пр.

98

Гай Фунданий — друг обоих братьев Цицеронов. Квинт Галлий — претор 65 г.

99

Раб, называвший господину по имени встречных на улице. Законы de ambitu (см. прим. 37 к письму XXII) запрещали кандидату иметь номенклатора, но это не соблюдалось. У Цицерона также был номенклатор.

100

Центурии всадников составлялись из сыновей сенаторов и всадников в возрасте от 17 до 27 лет. Всего было 18 центурий по 100 человек в каждой.

101

Этот обычай назывался салютацией: утренние приветствия клиентов, друзей и почитателей, собиравшихся с ночи или рано утром в вестибюле дома у влиятельного лица.

102

Почет сохранил Квинт Галлий, обвиненный Калидием в попытке отравления и подкупе избирателей; Цицерон защищал его в 64 г. Жизнь и имущество сохранил Секст Росций из Америи, обвиненный в отцеубийстве: после убийства его богатого отца, наследником которого он являлся, родные с помощью Хрисогона, влиятельного вольноотпущенника и фаворита Суллы, задним числом внесли убитого в проскрипционные списки и завладели его имуществом, возбудив обвинение против его сына. Цицерон успешно защищал его в 80 г., выступив в сущности против режима Суллы. Защита в суде была безвозмездной (на основании закона Цинция).

103

Эпихарм (540—448), греческий комический поэт, живший в Сицилии. Ср. письмо XXV, § 8.

104

Через номенклатора.

105

Гай Аврелий Котта, консул 75 г. Цицерон хвалит его как оратора.

106

Для салютации.

107

В 66 г. Цицерон, будучи претором, выступил с речью о предоставлении Гнею Помпею высшей военной власти в Азии и на Востоке, по предложению народного трибуна Гая Манилия (lex Manilia).

108

Гай Манилий, автор lex Manilia, был обвинен по окончании трибуната, но суда над ним не было.

109

В 65 г. Цицерон произнес две речи «В защиту Корнелия»; до нас дошли отрывки.

110

Подчеркивается большое политическое влияние Помпея; см. также § 5.

111

Всадники входили в состав суда совместно с секаторами и трибунами казначейства. См. прим. 13 к письму XXII.

112

Divisor, diribitor. См. прим. 11 к письму XX.

113

Отказавшись по окончании консульства от управления провинцией, Цицерон уступил Метеллу, претору 63 г., управление Цисальпийской Галлией, предоставленной ему как консуляру; поэтому Метелл и называет себя проконсулом.

114

Так было принято обращаться к официальным лицам и женщинам.

115

Имеется в виду постановление сената о лишении полномочий народного трибуна Квинта Метелла Непота и претора Гая Юлия Цезаря в связи с вызванными ими беспорядками и попыткой применения насилия над сенатом во время обсуждения и голосования предложения Марка Порция Катона увеличить раздачу хлеба городскому плебсу.

116

Цецилии, по прозванию Метеллы, начиная с III в. до н.э. занимали высшие государственные должности.

117

Против Катилины во главе трех легионов, преграждая ему путь в сторону Альп. Это продолжалось до поражения и гибели Катилины под Писторией зимой 62 г.

118

Траурные одежды надевались также в случае, когда данному лицу или его близкому было предъявлено или грозило тяжкое обвинение. Здесь гипербола.

119

Намек на то, что Цицерон как «новый человек» не может сослаться на предков. Ср. письмо XII, § 2.

120

См. прим. 2 к письму XIII.

121

Цицерон имеет в виду свою борьбу с Катилиной, в частности казнь его сообщников 5 декабря 63 г. («декабрьские ноны»).

122

Катилина и Гай Манлий.

123

Метелл Целер и преторы. Жеребьевка происходила под руководством Гая Антония, товарища Цицерона но консульству.

124

Консул Гай Антоний.

125

Praescriptio: вначале указывалось звание и имя автора постановления (senatus consultum), затем время и место заседания и перечислялись присутствовавшие сенаторы; затем излагалось дело, предложенное сенату (relatio). Sententia содержала самое постановление. См. прим. 11 к письму XIX.

126

Квинт Метелл Целер, по-видимому, приезжал в Рим зимой 63—62 гг., чтобы поддержать своего двоюродного брата Квинта Метелла Непота, у которого было столкновение с Цицероном; см. ниже §§ 6—7.

127

В сенате 1 января.

128

Клавдия, сестра Публия Клодия. Цицерон обычно пишет «Клодия». Здесь, употребляя старинную, аристократическую форму этого имени, он, очевидно, хочет польстить гордости Метелла. Впоследствии, после смерти своего мужа, Клодия была обвинена в отравлении его. Муция, сводная сестра Метеллов, была женой Помпея, который впоследствии развелся с ней.

129

Клятва в том, что должностное лицо не нарушало законов.

130

Имеется в виду казнь катилинариев, произведенная без формального суда по настоянию Цицерона, которому были предоставлены чрезвычайные полномочия на основании senatus consultum ultimum (см. прим. 11 к письму XIX), принятого 21 октября 63 г.

131

Так говорится в постановлении сената от 3 декабря 63 г.

132

О вызове Помпея с Востока для восстановления спокойствия в Риме.

133

Этим постановлением Квинту Метеллу Непоту были возвращены полномочия народного трибуна. См. прим. 3 к письму XIII.

134

Шутливый ответ на слова Метелла в начале § 2 его письма (XIII).

135

Император — в республиканский период почетное звание, которое полководцу присваивали солдаты после одержанной им крупной победы. Как императора, 23-летнего Помпея в 83 г. приветствовал Сулла, после того как Помпей, будучи частным человеком, собрал в Пицене три легиона и привел их к Сулле, разбив войска Мария

136

Magnus. Прозвание Гнея Помпея, данное ему в 82 г. Суллой после побед в Африке над Гнеем Домицием Агенобарбом и нумидийским царем Ярбой. Помпею в это время было 24 года. Прозвание стало наследственным. В письмах к Аттику Цицерон иногда употребляет его иронически («наш Великий»).

137

См. прим. 2 к письму XIII.

138

Марк Лициний Красс и Гай Юлий Цезарь, властвованию которых, по мнению Цицерона, пришел конец после возвращения Помпея с Востока.

139

Подавление второго заговора Катилины и казнь катилинариев 5 декабря 63 г.

140

Цицерон имеет в виду народного трибуна 62 г. Квинта Метелла Непота, ранее легата Помпея.

141

Публий Корнелий Сципион Африканский Младший (185—129), знаменитый полководец, прославившийся взятием и разрушением Карфагена. В память дружбы между Сципионом Младшим и Лелием Цицерон назвал свой диалог о дружбе «Laelius sive de Amicitia» — «Лелий или о дружбе».

142

Квинт Корнелий и жена Сестия Корнелия были детьми Гая Корнелия Сципиона.

143

Намек на Катилину и его сообщников, запутавшихся в долгах.

144

Подавив заговор Катилины.

145

Плата за ссуду исчислялась по месяцам и допускалась не свыше одной сотой доли за месяц (лунный), т.е. 12% годовых. «Половина платы» — 6% в год.

146

Цицерон выступал против отозвания Гая Антония из провинции Македонии. Ср. письма XVII, § 2 и XVIII; § 3.

147

Намек Цицерона не вполне ясен; имеется ли в виду сам Гай Антоний или, скорее, какая-нибудь из его родственниц, бывшая посредницей в переговорах между Цицероном и Антонием; может быть, Корнелия, жена Публия Сестия, проквестора Антония; ср. письмо XVI, § 1. Антонию грозило отозвание из Македонии и суд по обвинению в вымогательстве. Он просил Цицерона добиваться продления срока его наместничества (что оттянуло бы суд) или защищать его в суде. Антоний был оставлен в Македонии до конца 60 г.; см. прим. 3 к письму X. Ср. письма XIX, § 6; XX, § 7; XVI, § 3; XVIII, § 2.

148

Ростовщики.

149

См. прим. 4 к письму XVI. Квинт Цецилий — дядя Аттика, впоследствии усыновивший его по завещанию. См. письмо LXXVIII, § 1.

150

Реминисценция из Менандра (афинский комический поэт IV в. до н.э.).

151

В Риме обязанностью переводчиков было переводить заявления иностранных послов, а в провинции — переводить с латинского на местный язык официальные объявления и законы.

152

См. прим. 3 к письму V.

153

В то время военный трибун в провинции Македонии.

154

См. прим. 9 к письму XIV. Поведение Муции в отсутствие Помпея не было безупречным.

155

Анагност — раб, обязанностью которого было чтение вслух литературных произведений.

156

См. прим. 1 к письму XV.

157

Аттик. Имя «Аттик» встречается в письмах Цицерона, начиная с 58 г.

158

См. прим. 5 к письму XVI.

159

См. прим. 1 к письму XVII.

160

Ср. письмо XX, § 5. Цицерону ставили в упрек это выражение по поводу заговора Катилины: он будто бы осудил заговорщиков на основании своей «осведомленности».

161

См. письмо XVII, § 1.

162

Речь идет о взыскании Аттиком долга с города Сикиона (северный Пелопоннес); возможно, имеется в виду применение военной силы. Ср. письма XIX, § 1; XXV, § 9.

163

Станция на Аппиевой дороге в 45 км от Рима, между Арицием и форумом Аппия.

164

Hospes, т.е. человек, с которым установлены отношения взаимного гостеприимства («кунак»).

165

Испорченный текст: переведен по конъектуре Мюллера.

166

Амальтей — сад в усадьбе Аттика в Бутроте (Эпир). Название происходит от имени мифической козы Амальтеи, вскормившей младенца Зевса. Под осадой Сикиона имеется в виду взыскание долга; см. прим. 7 к письму XVIII.

167

Гай Кальпурний Писон, консул 67 г., проконсул в Нарбонской Галлии в 66 и 65 гг.; так как в 66 г. восстания аллоброгов в Нарбонской Галлии не было, то это, очевидно, ирония.

168

Princeps senatus. Так назывался сенатор, высказывавшийся первым.

169

Квинт Лутаций Катул Капитолин, сторонник оптиматов, консул 78 г.

170

Квинт Гортенсий Гортал, консул 69 г., знаменитый оратор, соперник Цицерона.

171

Марк Пупий Писон Кальпурниан. Другим консулом был Марк Валерий Мессала.

172

Консуляров.

173

Senatus consultum. Постановления сената имели силу закона, если сенат собирался в установленном месте и составе и под председательством того должностного лица, которому надлежало вести заседание. Если народный трибун налагал запрет на постановление сената на заседании последнего (intercessio, veto) или если упомянутые условия не были соблюдены, то решение сената не получало силы закона, но все же записывалось и называлось senatus auctoritas (суждение сената).

При возникновении внешней или внутренней опасности для государства принималось senatus consultum ultimum — videant consules, ne quid detrimenti res publica capiat («да примут консулы меры, чтобы государство не понесло никакого ущерба»); на основании этого консулы назначили диктатора, а впоследствии, когда должность диктатора была упразднена, получали сами чрезвычайные полномочия — высшую военную и судебную власть в Риме.

174

Rogatio. Законодательное предложение сначала доводилось до всеобщего сведения (promulgatio), для чего за 24 дня до обсуждения его в комициях на форуме выставлялись доски с записью его текста. После принятия его комициями оно становилось законом. Здесь речь идет о предложении консулов, чтобы судьи были назначены претором, тогда как они обычно назначались по жребию.

175

В Риме существовала свобода расторжения браков как по обоюдному согласию (divortium), так и по желанию одной стороны (repudium). В I в. до н.э. расторжение брака стало обычным явлением. Так, Цезарь был женат 4 раза, Помпей — 5 раз.

176

Законодатель Спарты, рассказы о котором носят мифический характер (время жизни, по преданию, — IX в. до н.э.).

177

Марк Порций Катон, посмертно прозванный Утическим, правнук Катона Старшего (234—149 г.), государственный деятель строго консервативного направления. Квестор в 65 г., народный трибун в 61 г.; содействовал наказанию катилинариев, боролся с неумеренными требованиями откупщиков. В 56 г. противодействовал избранию Гая Юлия Цезаря и Гнея Помпея в консулы. Во время гражданской войны бежал из Рима от Цезаря в Сицилию к Помпею, а потом на Родос. После сражения при Фапсе в 46 г. оборонялся с гарнизоном в Утике (Африка) и покончил самоубийством, чтобы не сдаться Цезарю.

178

Помпей, за подавление заговора Катилины.

179

«Топотесия — это место, вымышленное благодаря поэтическому воображению» (определение Сервия, комментатора Вергилия, IV—V вв. н.э.).

180

Т.е. еще более проникнутым духом Аттики.

181

Oratio Metellina. Произнесена в начале 62 г. с целью защиты против народного трибуна Квинта Метелла Непота.

182

См. прим. 1 к письму XVII.

183

Письмо не дошло до нас.

184

На Марсовом поле, вне черты города, чтобы Помпей мог присутствовать, не теряя прав на триумф.

Триумф — торжество в честь полководца, одержавшего крупную победу, решившую исход войны. Право на триумф имел только полководец, самостоятельно командовавший войсками, причем в главном сражении должно было быть убито не менее 5 000 врагов. Согласие на триумф давал сенат, собиравшийся для заслушивания отчета полководца вне городской черты (pomerium), чаще всего в храме Беллоны. До триумфа полководец не должен был входить в Рим; в противном случае он терял право на триумф. Проконсулам, которым давалось согласие на триумф по окончании их наместничества, особым законом на день триумфа предоставлялась военная власть в Риме (imperium in Urbe).

Торжество заключалось в шествии с Марсова поля через триумфальные ворота (porta triumphalis), через цирк Фламиния и по Священной дороге в Капитолий. Впереди шли сенаторы и должностные лица, за ними музыканты, затем везли и несли драгоценную добычу и изображения покоренных стран и городов, далее следовали юноши, ведшие белого жертвенного быка, и за ними — жрецы. Вслед за ними несли захваченное у неприятеля оружие и вели знатных пленников с женами и детьми, а затем прочих пленных в оковах. Ликторы полководца в тогах, со связками, увитыми лавром, шли непосредственно перед золоченой округлой колесницей, запряженной четырьмя белыми конями, на которой стоя ехал триумфатор, увенчанный лавровым венком, в тоге, расшитой золотыми звездами (toga picta); государственный раб держал венок из золота над его головой, за полководцем ехали верхами его легаты и военные трибуны. Шествие замыкали солдаты в лавровых венках и со всеми знаками отличия. Они попеременно то прославляли полководца в своих песнях, то высмеивали его. В Капитолии триумфатор приносил жертву Юпитеру и слагал с себя венок. Торжество заканчивалось пиршеством. Пленников в Капитолий не вводили, а отправляли в тюрьму, где их часто тут же казнили.

185

Nundinae. Восьмой день римской недели. День отдыха от полевых работ и базарный день в городе. Здесь имеется в виду заседание сената; ирония.

186

Ср. письмо XIX, § 3.

187

Аристарх с острова Самофраки, знаменитый грамматик и критик (II в. до н.э.), особенно известный разбором поэм Гомера. Жил в Александрии. Его имя стало нарицательным для обозначения критика.

188

Лекиф — небольшой сосуд для масла или благовонных веществ. Это место Цицерона получило два разных толкования: по одному — здесь намек на усиление звука, когда говорят над кувшином; по другому — речь сопоставляется с благовониями, для которых предназначены лекифы (ср. письмо XXVII, § 1).

189

Цицерон впервые говорил в присутствии Помпея о своих действиях как консула.

190

Древнейшее учреждение в Афинах, происхождение которого относят к мифическим временам; первоначально обладал правительственными и судебными функциями, впоследствии только судебными; свое название ареопаг получил от холма бога Ареса, где происходили его заседания.

191

Мода времен Цицерона.

192

Гай Скрибоний Курион, народный трибун в 90 г., консул в 76 г. Во время заговора Катилины был на стороне оптиматов и поддерживал Цицерона. В 58 г., когда Цицерону грозило изгнание, произнес речь против Клодия и в защиту Цицерона. В дальнейшем противник Цезаря. Его сын Гай Скрибоний Курион был близок к Катилине; после трибуната в 50 г. приверженец Цезаря; обладал ораторским талантом. В 61 г. Цицерон выпустил памфлет «In Clodium et Curionem» («Ha Клодия и Куриона»), известный по отрывкам. Здесь речь идет о Курионе сыне. См. письмо CXXV, § 2.

193

Pontes suffragiorum — временные мостки из досок. По ним голосующие проходили к местам, где происходило голосование; у мостка каждый получал табличку для голосования (tabella) у особого должностного лица — раздатчика (diribitor, divisor), чтобы бросить ее в ящик (cista). «Как предлагаешь» (V R, то есть uti rogas) — выражение согласия голосующего со сделанным предложением. «Оставляю по старому» (A, то есть — antiquo) — выражение несогласия.

194

Возвышение для оратора на форуме, украшенное носовыми частями (таранами) кораблей, захваченных у анциатов в 338 г. до н.э.

195

Commulcium — простонародное слово.

196

Марк Фавоний, сенатор, противник триумвиров, особенно Помпея. Наши сведения о нем относятся к более позднему времени. Претор 49 г. В 48 г. поддерживал Помпея против Цезаря, сопровождал его в его бегстве; был помилован Цезарем и вернулся в Рим; после убийства Цезаря подвергся опале за связь с Брутом и Кассием; попал при Филиппах в плен к триумвирам и был казнен Октавианом.

197

Куриона отца. См. прим. 10.

198

По праву народного трибуна Фуфий мог наложить запрет на постановление сената, но не сделал этого, как и в двух предыдущих случаях в связи с делом Публия Клодия. Ср. письмо XIX, § 3.

199

Ср. письмо XVIII, § 2.

200

Гай Корнут, народный трибун 61 г., претор 57 г. Цицерон хвалит строгость его нравов, сравнивая его с Катоном Старшим (234—149), блюстителем древней римской строгости нравов.

201

Ср. письма XVII, § 1; XIX, § 6.

202

Одну четверть он получил по наследству. Аргилет — сильно населенная часть Рима между Форумом и Субурой. Название происходит от слова argilla, глина.

203

Друг Цицерона, историк, к которому он в 56 г. обратился с просьбой написать историю его консульства. См. письмо CXII.

204

Назначение провинций преторам задержалось в связи с делом Публия Клодия.

205

Гомер, «Илиада», XXII, 268.

206

Намек на способ повествования с последующим изложением предшествовавших событий.

207

Senatus auctoritas. См. прим. 11 и 12 к письму XIX. Суждение сената после того, как было отвергнуто предложение консулов о назначении судей претором.

208

Публий Клодий.

209

«Старики» — это консул Писон, способствовавший тому, чтобы было отвергнуто предложение, внесенное им самим, и Курион отец, до того сторонник партии сената. «Молодежь» — это Клодий, Курион сын и их друзья. См. прим. 10 к письму XX.

210

См. прим. 8 к письму XIX.

211

Консулы Писон и Мессала предложили, чтобы судьи были назначены претором. Народный трибун Фуфий Кален противопоставил этому предложению плебисцит, решивший в пользу обычного способа назначения, т.е. по жребию.

212

Намек на возможность подкупа судей.

213

Речь идет о разоблачении alibi Публия Клодия, заявившего, что в день празднества в честь Доброй богини он находился в Интерамне, в 140 км от Рима.

214

Публий Клодий.

215

См. прим. 6 к письму XIII.

216

Луций Корнелий Лентул Крус, претор 58 г., консул 49 г.

217

Владельцы гладиаторов, продававшие или отдававшие их в наем, разумеется, старались сохранить для себя лучших из них.

218

По закону Аврелия Котты от 70 г. (lex Aurelia de iudiciis) судьи составляли три декурии: в одну входили сенаторы, в другую — всадники, в третью — трибуны казначейства, т.е. граждане, по своему цензу приближавшиеся к всадникам; их называли tribuni aerarii, так как в старину они выплачивали жалование войску. Дав отрицательную характеристику сенаторам и всадникам, Цицерон намекает на подкупность трибунов казначейства.

219

Философ, ученик Платона, известный своей неподкупностью. «Твои сограждане» — шутка Цицерона: Аттик был поклонником Афин.

220

Консул 109 г., обвиненный Марием в вымогательстве.

221

Гомер, «Илиада», XVI, 112—113.

222

Вероятно, Марк Лициний Красс. Ср. письмо XX, § 3. Наннеянцами называли тех, кто купил за бесценок имущество Наннея (Нанния), жертвы проскрипций Суллы. Ср. письмо XII, § 9.

223

Намек на связь Гая Юлия Цезаря с Сервилией, матерью Марка Юния Брута.

224

См. прим. 7 к письму XIX.

225

Цицерон, по-видимому, называет судей вымышленными именами, чтобы подчеркнуть, что они были из числа никому не известных людей.

226

Для наместничества по окончании консульства. См. прим. 1 к письму XII.

227

Т.е. греки. Шутка Цицерона. Ср. письмо XXVII, § 2.

228

Публий Корнелий Лентул Сура, казненный как сообщник Катилины в декабрьские ноны (5 декабря) 63 г., был под судом за хищения во время квестуры 81 г. и впоследствии по не известному нам поводу. Луций Сергий Катилина был судим и оправдан трижды: в 73 г. по обвинению в связи с весталкой Фабией, в 66 г. по обвинению в вымогательстве, в 64 г. по обвинению в убийстве римского гражданина, подвергнутого проскрипции. Цицерон упоминает только о двух случаях, умалчивая о случае с весталкой.

229

Публий Клодий. В подлиннике pulchellus puer — намек на прозвание Pulcher, распространенное в роду Клавдиев. Ср. письма XXVII, § 4; XLV, § 3; XLIX, § 1.

230

Курорт в Кампании, на берегу залива, славившийся целебными минеральными источниками. Смысл упрека, брошенного Цицерону, становится понятным при сопоставлении с известиями древних авторов о распущенности нравов, царившей в Байях.

231

Намек на кощунство, совершенное Публием Клодием.

232

Курион отец, защитник Клодия, купивший после проскрипций усадьбу Мария в Байях.

233

Во время суда над катилинарием Публием Суллой, которого Цицерон защищал, Луций Манлий Торкват назвал Цицерона «третьим чужеземным царем» — после сабинянина Нумы и сына греческого выходца Тарквиния. В этом прозвище был намек на поведение Цицерона во время подавления заговора Катилины в 62 г. Квинт Марций Рекс (имя «Рекс» означает «царь»), консул 68 г., проконсул Киликии в 67 г., был шурином Клодия. Аппий Клавдий Пульхер был заинтересован в получении наследства Квинта Марция более, чем Публий Клодий.

234

Оправдание Публия Клодия.

235

Помпей; см. прим. 2 к письму XV.

236

Луций Афраний, ставленник Помпея, был избран консулом на 60 г. Цицерон в письмах постоянно называет Луция Афрания сыном Авла. Для объяснения этого высказаны различные предположения. Возможно, что Авл не был его отцом в действительности и Цицерон намекает на скандальную связь его матери.

237

Один из оптиматов.

238

Писон. Ср. письмо XIX, § 2.

239

См. прим. 11 к письму XX.

240

О Катоне см. прим. 15 к письму XIX, о Домиции см. прим. 18 к письму X.

241

О Лурконе см. прим. 7 к письму X. Закон Элия (lex Aelia) и закон Фуфия (lex Fufia), принятые в 154 г., определяли право должностных лиц не допускать комиций в течение всего дня, сославшись на дурные знамения; это называлось obnuntiatio.

242

Ambitus, буквально — обход, собственно — домогательство государственной должности. Название произошло от того, что в старину кандидаты обходили граждан на Марсовом поле с просьбой голосовать за них. Впоследствии так обозначалось домогательство незаконным путем, главным образом путем подкупа избирателей при помощи раздатчиков табличек для голосования (см. прим. 11 к письму XX). Против этих злоупотреблений был издан ряд законов и постановлений сената, устанавливавших как меру наказания денежные штрафы и даже изгнание и лишавших права впредь занимать государственные должности. Однако сами законодатели не соблюдали издаваемых ими законов. В 63 г. Цицерон, будучи консулом, внес закон de ambitu, уточнявший смысл и усиливавший кару, установленную законом Кальпурния от 67 г., но сам в том же году защищал Луция Лициния Мурену, обвиненного в этом преступлении.

243

Противопоставление образов «хромой человек» и «доброе знамение» — шутка и отголосок народного поверья о том, что физический недостаток является дурным признаком.

244

До процесса Публия Клодия Курион отец был на стороне оптиматов.

245

Чтение и толкование различны: faba ima — детская игра с применением боба.

246

Об Амальтее см. прим. 4 к письму XIX. О Фиилле см. прим. 3 к письму V. Архий — поэт, которого Цицерон защищал.

247

Т.е. в честь Метеллов, принадлежащих к роду Цецилиев.

248

Гая Антония, проконсула Македонии, за содействие, оказанное им Аттику при взыскании долга с города Сикиона. Ср. письма XIX, § 1; XXV, § 9.

249

Цинций — доверенное лицо Аттика.

250

Ср. письмо XXVII, § 11.

251

Цицерон имеет в виду Помпонию, сестру Аттика и жену брата Квинта.

252

Т.е. выступления в суде.

253

Очевидно, за оправдание Публия Клодия.

254

Designatus. См. прим. 3 к письму VII.

255

О непримиримом отношении Марка Порция Катона к всадникам и о том, как Цицерон расценивал его, см. письма XXIV, § 7; XXVII, § 8.

256

Между сенатом и всадниками.

257

Было условлено, что богатый Лукцей будет раздавать деньги от имени Гая Юлия Цезаря и своего. Оптиматы сделали то же от имени Марка Кальпурния Бибула.

258

Источник цитаты не установлен.

259

Ср. письмо XII, § 34—37.

260

Луция Афрания. См. прим. 31 к письму XXII.

261

Ср. письмо XXII, § 12.

262

Ср. письмо XXIII, § 8.

263

Жертвоприношения богине Ювенте, покровительнице юношества, видимо, были поручены Лукуллам. Менелай — гомеровский герой, супруг Елены, похищенной Парисом; здесь — в нарицательном смысле для обозначения мужа, убедившегося в неверности жены. О Меммии см. прим. 6 к письму XXXVII.

264

Публий Клодий, добиваясь трибуната, старался перейти в плебеи, так как народным трибуном могло быть только лицо плебейского происхождения. Для усыновления взрослого требовалось издание куриатского закона с участием понтификов. Так как это сопровождалось бы сложными формальностями, то народный трибун Геренний предложил закон, по которому это дело должно было быть решено в центуриатских комициях. Клодию удалось перейти в плебеи только в 59 г. (он был усыновлен человеком плебейского происхождения).

265

Так как Геренний как народный трибун не имел права предлагать законопроект в комициях, это согласился сделать консул Квинт Метелл Целер «ради соблюдения закона» (dicis causa), зная, что другие трибуны наложат на него запрет.

266

См. прим. 8 к письму X.

267

По земельному закону Луция Флавия, обнародованному в январе 60 г., между неимущими должны были быть распределены государственные земли (ager publicus), а также земли, скупаемые на 5-процентные отчисления от налогов, установленных Помпеем на Востоке. Ср. письмо XXV, § 4. О законе Плоция сведения недостаточны.

268

В 63 г. народные трибуны Тит Ампий и Тит Лабиен провели при поддержке Гая Юлия Цезаря, несмотря на противодействие Марка Порция Катона, закон, предоставивший Помпею право появляться в цирке в одежде триумфатора, с лавровым венком на голове, а в театре в лавровом венке и в тоге с пурпурной каймой. Цицерон высмеивает тщеславие Помпея. Расшитая тога — одежда триумфатора. См. прим. 2 к письму XX.

269

Беспечные оптиматы. Отмечается страсть богатых римлян к разведению в прудах редких пород рыбы. Ср. письма XXV, § 6; XXVI, § 3.

270

Ср. письмо XXIII, § 9.

271

Прием иностранных посольств обычно происходил в феврале.

272

Т.е. там, где имеется имущество Аттика. По старинным законам, консул имел право взять под стражу того, кто остался incensus, т.е. не давал сведений цензору о себе и своем имуществе.

273

Намек на то, что купцы обычно старались задержать объявление о своем имуществе.

274

Ср.: Цезарь, «Записки о Галльской войне», I, 31. О выражении «братья» см. там же, I, 33.

275

Провинции, предоставлявшиеся консулам 60 г. по окончании срока их полномочий, должны были быть назначены, по закону Семпрония, до выборов 61 г. Управление Галлиями досталось Квинту Метеллу Целеру, но он умер в начале 59 г.

276

Поговорка. Цицерон подчеркивает разницу между консуляром Квинтом Метеллом Критским и бывшим претором Луцием Флакком, с одной стороны, и малоизвестным Лентулом, с другой. Кроме того, игра слов: «Лентул» и «lens» (чечевица).

277

См. прим. 10 к письму XXIV.

278

В 133 г., когда Тиберий Гракх провел земельный закон. Так как эта земля уже была изъята у частных лиц и распределена между поселенцами, то не было необходимости в новом распределении.

279

Волатерры и Арреций — города в Этрурии.

280

В результате побед Помпея на Востоке.

281

Главным образом ветеранов Помпея.

282

Поговорка; смысл: Афраний не имеет представления о консульстве, возможен и намек на подкуп избирателей.

283

См. прим. 7 к письму XXIV.

284

5 декабря 63 г. Цицерон произнес четвертую речь против Катилины, и добился казни его сообщников.

285

Из-за изданного в 61 г., в связи с оправданием Клодия, постановления сената о следствии над теми, кто взял деньги за вынесение приговора (см. письмо XXIII, § 8), и из-за несогласия сената на уменьшение платы за откуп налогов в провинции Азии (см. письмо XXIII, § 9).

286

См. прим. 12 к письму XXIV.

287

Казнь катилинариев.

288

Ср. письмо XXII, § 1.

289

См. прим. 34 к письму XII.

290

Pedarii (от pes — нога) — всадники, избираемые в сенат без предшествовавшего занятия курульной должности; эти сенаторы не высказывались, а только голосовали, переходя к тому, к чьему мнению они присоединялись (pedibus ire in sententiam).

291

Наместники не имели права вмешиваться в долговые обязательства свободных городов (civitas libera), к каковым относился Сикион. Поэтому Аттик не мог рассчитывать на помощь Гая Антония. См. письмо XIX, § 1.

292

Публий Сервилий Исаврийский (победитель исаврийцев, племени Малой Азии, в 75 г.); претор 54 г., консул 48 г.

293

Через Коссиния; см. § 11 и письмо XXVI, § 6.

294

Луций Лициний Лукулл написал историю войны с союзниками (90—88 гг.) на греческом языке.

295

Греческая пословица: кто же похвалит отца, если только не сын-неудачник? Она означает, что отца хвалят тогда, когда самому похвалиться нечем. Цицерон изменил смысл.

296

Хвалебное произведение.

297

См. прим. 44 к письму XXII.

298

Речь идет о Помпее, как и ниже.

299

Как консула; имеется в виду борьба с Катилиной и казнь катилинариев. Ср. письмо XXV, § 8.

300

Намек на стих из «Телефа» Эврипида, полностью приведенный в письме CXIII, § 2. «Ты Спарту получил, так правь теперь ты ею». Имеется в виду сохранение согласия между сенаторами и всадниками.

301

См. прим. 7 к письму XIX. Катул умер в 60 г.

302

Ринтон (IV в. до н.э.), автор трагикомедий, не дошедших до нас.

303

См. прим. 12 к письму XXIV.

304

См. прим. 18 к письму XXV.

305

См. прим. 17 к письму XXV.

306

Ср. письмо XXV, § 2.

307

Луций Афраний. См. прим. 31 к письму XXII.

308

Помпею, ставленником которого был Луций Афраний.

309

Друг Цицерона, не принимавший участия в политической жизни.

310

Народный трибун Марк Цинций провел в 204 г. закон, воспрещавший вознаграждение за защиту в суде, а также дарение вещей стоимостью выше определенной суммы, кроме случаев дарения ближайшим родственникам. Доверенного человека Аттика также звали Цинцием. Шутка Цицерона основана на совпадении имен.

311

См. прим. 2 к письму XIX.

312

Очевидно, сын Марка Метелла, претора 69 г. По-видимому, речь идет об играх в связи с погребением последнего. Об отвращении Цицерона к зрелищам, в том числе и театральным, см. письмо CXXVII, § 3.

313

Ср. Плавт, «Привидение», 273:

Лучший запах в женщине — без запаха

Вовсе быть.

(Перевод А. В. Артюшкова).

314

Исократ — знаменитый афинский оратор (436—338).

315

Посидоний (135—51), философ стоической школы, живший на острове Родосе. Его слушал Цицерон.

316

См. прим. 2 к письму III.

317

Речи афинского оратора Демосфена (385—322) против царя Филиппа Македонского.

318

Цицерон произнес три речи против аграрного закона, предложенного в 63 г. народным трибуном Публием Сервилием Руллом, о распределении между неимущими государственных земель, завоеванных Помпеем на Востоке. Этим распределением должна была руководить комиссия в составе десяти человек, в которой Цезарь и Красс имели бы решающий голос. Законопроект был взят обратно его автором.

319

Луций Росций Отон был освистан народом в театре за закон, предоставивший всадникам первые 14 рядов мест в театре.

320

Сенатор Гай Рабирий был обвинен в государственном преступлении.

321

Цицерон добился сохранения в силе закона, запрещавшего избрание на государственные должности сыновей лиц, подвергшихся при Сулле проскрипциям.

322

В конце 63 г., по окончании своего консульства. Ср. письмо XIV, § 3. См. прим. 1 к письму XII и прим. 1 к письму XIII.

323

Первая речь против Катилины произнесена Цицероном 8 ноября 63 г., вторая — 9 ноября, третья — 3 декабря, четвертая — 5 декабря. Послы аллоброгов были задержаны на Мульвиевом мосту в ночь со 2 на 3 декабря 63 г., причем в руки Цицерона попали прямые улики против Катилины. Перевод «разгласили» дается по конъектуре, принятой в издании Констанса.

324

Из этих речей до нас дошла только одна.

325

Публий Клодий. Ср. письмо XXII, § 10.

326

См. прим. 7 к письму XXIV. Затем следует намек на подавление заговора Катилины.

327

Интерамна находилась в 140 км от Рима. Клодий хотел доказать свое alibi. Ср. письмо XXII, § 2.

328

В доме Гая Юлия Цезаря, в который Клодий проник во время празднества в честь Доброй богини для встречи с его женой Помпеей.

329

О сопровождении кандидата см. письмо XII, § 34—36.

330

Цицерон, бывший в Сицилии квестором в 75 г., и Публий Клодий, бывший там квестором в 61 г., по обычаю становились в дальнейшем покровителями сицилийцев. «Сестра» — это Клодия, жена консула Квинта Метелла Целера. Ее обвиняли в сожительстве с младшим братом — Публием Клодием. Она была воспета Катуллом («Лесбия»). Марк Целий Руф, один из ее бывших поклонников, будучи привлечен Клодией к суду за попытку отравить ее, назвал Клодию на суде «четверть-ассовой Клитемнестрой», намекая на ее доступность и слухи об отравлении ею мужа, умершего в 59 г.

331

В подлиннике игра слов: pes — мера длины и нога.

332

Ср. Теренций, «Девушка с Андроса», V, 1, 11:

Дочь свою за человека выдать очень юного,

Полного другой любви, ко браку и не склонного.

Выдать, стало быть, в неверный брак, на несогласия.

(Перевод А. В. Артюшкова, 1934).

Фабий, — очевидно, любовник Клодии.

333

Испорченное место.

334

О законе Флавия; см. прим. 10 к письму XXIV.

335

Намек на события 5 декабря 63 г., когда сенат собрался в храме Согласия, чтобы судить катилинариев, под охраной всадников, расположившихся невдалеке на спуске с Капитолия.

336

См. прим. 5 к письму XXIII.

337

Квинт Метелл Целер, в связи с противодействием принятию земельного закона Флавия.

338

Корнелиева триба. Фавоний был кандидатом в народные трибуны. Потерпев неудачу, он обвинил своего соперника Квинта Цецилия Метелла Пия Сципиона Насику в подкупе избирателей (ambitus).

339

Игра слов: «mola» — мельница и «Молон». Молон — известный ритор, учитель Цицерона, жил на острове Родосе.

340

Лукцей собирался добиваться избрания в консулы и заключил соглашение с Гаем Юлием Цезарем. Ср. письмо XXIII, § 11; Лукцей не был избран.

341

Публий Сервилий Исаврийский (см. прим. 19 к письму XXV) подражал Марку Порцию Катону в образе жизни.

342

Между сенаторами и всадниками. Ср. письмо XXV, § 9.

343

Цицерон устроил в своей усадьбе в Арпине святилище в честь нимфы (или козы) Амальтеи, считавшейся кормилицей Зевса, наподобие святилища, устроенного Аттиком в его усадьбе в Бутроте.

344

Т.е. заставили наделать долгов. Из коринфской бронзы изготовлялись бюсты, ценные предметы и пр. Говоря о себе как о защитнике чужих долгов, Цицерон имеет в виду свои выступления в суде.

345

Поэма о метеорологических приметах.

346

Ср. письмо XXIV, § 8.

347

См. письмо XXVI, § 7.

348

Гай Октавий, отец будущего императора Августа, сменивший Гая Антония в управлении Македонией.

349

Сын Квинта Цицерона, племянник Марка Цицерона и Аттика.

350

Имеются в виду свитки папируса, навернутые на палку (volumina).

351

Дикеарх (IV—III вв. до н.э.), родом из Мессаны (Сицилия), философ-перипатетик, ученик Аристотеля. Был известен, главным образом, как автор труда по истории культуры («Жизнь Эллады»), не дошедшего до нас. Цицерон имеет в виду другое (также утраченное) произведение Дикеарха: «Государственное устройство Пеллены». Пеллена — город в Ахайе (северный Пелопоннес).

352

Очевидно, Герод написал историю консульства Цицерона, и последнему предстояло прослушать чтение этого произведения.

353

Аттик, по-видимому, писал о лекарствах для молодого Квинта Цицерона.

354

Гай Антоний должен был возвратиться из Македонии, чтобы предстать перед судом по обвинению в вымогательстве, возведенному на него Марком Целием Руфом.

355

Публий Нигидий Фигул, современник и друг Цицерона, славившийся ученостью; претор в 58 г.

356

В Риме.

357

Луций Афраний, консул 60 г. Ср. письма XXII, § 12; XXIV, § 5; XXVI, § 5. См. прим. 31 к письму XXII. О каком Валерии идет речь, не установлено.

358

Эпикрат — буквально «властитель», прозвище Помпея.

359

Известное сочинение Ксенофонта (IV в. до н.э.). Игра слов. Архитектора Цицерона звали Киром.

360

По-видимому, Цицерон излагает теорию Феофраста. Феофраст (умер в 297 г. до н.э.), философ-перипатетик, ученик Платона и Аристотеля. Сохранились его сочинения по ботанике, минералогии, об огне и о характерах.

361

Местности, где были усадьбы Цицерона. Речь идет об отказе от политической деятельности.

362

Марк Аттий Бальб, шурин Гая Юлия Цезаря. Ср. письмо XXXVII, § 1.

363

Текст испорчен; перевод дается по конъектуре Турнеба.

364

Имеется в виду поэма Цицерона о его консульстве.

365

Гомер, «Илиада», XII, 243.

366

Праздник в честь общественных ларов (lares publici). В 59 г. он приходился на 1 января.

367

Сочинение это не сохранилось.

368

Квинту Цицерону управление провинцией Азией было продлено на третий год. Провинция эта, организованная в 133 г. из владений бывшего Пергамского царства, обнимала западные области Малой Азии и лежащие у ее берегов острова.

369

Преторы 60 г. были заинтересованы в предоставлении им провинции Азии на 59 г.

370

Союзники (socii) — это жители провинции, в отличие от римских граждан (cives), часть которых составляли откупщики (publicani). Откупщиками были почти исключительно всадники, объединявшиеся в откупные товарищества (societates).

371

К когорте претора относились квестор, легаты, писцы, глашатаи, переводчики, ликторы и др., а также друзья, большей частью молодые люди знатного происхождения.

372

Accensus. Секретарь, посыльный, служитель; обычно вольноотпущенник. Его обязанностью было созывать народ на сходки, вызывать стороны и поддерживать порядок в суде, объявлять время при восходе солнца, в полдень и при заходе солнца. Он часто пользовался значительным влиянием. Ср. письма XLV, § 4; LIII, § 1—3.

373

Намек на Стация, любимца Квинта Цицерона. Ср. письмо XLIII, § 1—3.

374

Цицерон имеет в виду жизнь в Риме.

375

Траллы — город в Карии. Формии — город в Лации на границе Кампании; здесь находилась усадьба Цицерона.

376

Отношение к мисийцам и фригийцам было самым пренебрежительным.

377

Гней Октавий, претор 79 г., консул 76 г., в то время претор в Македонии (см. прим. 37 к письму XXVII). Ср. письмо XXVII, § 12.

378

Сулланцы — так обычно называли тех, кто приобрел конфискованные земли во время проскрипций при Сулле, частью скупая их за бесценок у солдат.

379

Цицерон признает отсутствие исторической правды в этом дидактическом сочинении Ксенофонта.

380

Публий Сципион Эмилиан Африканский (Младший) (185—129).

381

Ср.: Платон, «Государство», 345 D.

382

Самос был разграблен пиратами во время войны с Митридатом понтийским. Галикарнасс, частично разрушенный Александром Великим, с тех пор не был восстановлен.

383

В Мисии разбой был обычным явлением; отсюда поговорка: «добыча мисийцев».

384

С согласия правителя провинции, эдилы взыскивали с ее населения деньги, необходимые для устройства игр; этому придавался характер добровольного взноса.

385

Речь идет об эдиктах Квинта Цицерона. Специальное разрешение собирать деньги было дано по просьбе самих жителей провинции — так говорит Цицерон. Практика римских правителей в провинциях подсказывает другое решение вопроса: мысль обратиться за разрешением к наместнику едва ли не была внушена провинциалам самим представителем римской власти.

386

Цицерон имеет в виду себя и брата, а не римлян вообще.

387

Платон, «Государство», 473 D.

388

Цицерон имеет в виду свое консульство.

389

Предъявление откупщиками требования об уменьшении платы за откуп налогов в Азии. Ср. письма XXIII, § 9; XXIV, § 7; XXVII, § 8; XLIII, §§ 2 и 4.

390

Пошлины были отменены в 60 г. законом, предложенным претором Квинтом Цецилием Метеллом Непотом по инициативе Цезаря.

391

Ср. письма XXIII, § 9; XXVII, § 8.

392

В 84 г., во время войны с Митридатом, Сулла наложил на Азию контрибуцию в 20 000 талантов. Города заняли деньги у откупщиков, и их долг вследствие ростовщических процентов возрос до 120 000 талантов. Из этого ясно, чего стоит довод Цицерона.

393

Закон, издававшийся цензором на каждое пятилетие (lex censoria), определял ставки различных налогов и условия их взносов. Население провинций могло заключать с откупщиками соглашения об ускорении выплаты.

394

Объединения торговцев и откупщиков.

395

В 63 г. в качестве консула. Хотя после 63 г. Цицерон и не был должностным лицом, но его политическое влияние в сенате и на форуме было столь значительным, что Цезарь, Помпей и Красс в 60 г. стремились сблизиться с ним.

396

Цицерон имеет в виду либо памятники, которые провинциалы воздвигли в честь Квинта (см. § 26), либо «Анналы», написанные Квинтом.

397

Поговорка.

398

Серапион Антиохийский (предположительно III в. до н.э.), географ и математик.

399

Квинт Титиний, богатый римлянин, друг Цицерона.

400

Публий Клодий был послан триумвирами для передачи армянскому царю Тиграну приветствий по случаю его вступления на царство в Гордиене и Софене. Целью триумвиров было достигнуть полного соглашения с Цицероном путем временного удаления Клодия. Ср. письмо XXXIV, § 2.

401

Legatio libera. См. прим. 13 к письму X.

402

Т.е. каким народным трибуном будет Клодий. Говоря о жреце Доброй богини, Цицерон имеет в виду нарушение запрета, совершенное Клодием в 62 г. Ср. письмо XVII, § 3.

403

Намек на союз Красса с Цезарем и Помпеем (триумвират).

404

Священный дуб Зевса в Додоне (Эпир), где находился оракул.

405

Филотим — раб, впоследствии вольноотпущенник Цицерона.

406

О Веттии см. прим. 1 и 17 к письму LI.

407

Владения Марка и Квинта Цицеронов на Палатине были смежными, и палестра Марка Цицерона отделялась от участка Квинта стеной, угрожавшей обвалом. См. прим. 4 к письму VI.

408

Триумвиры Цезарь, Помпей и Красс намеревались отправить Цицерона послом к царю Египта Птоломею XII Авлету.

409

Гомер, «Илиада», VI, 442.

410

Гомер, «Илиада», XXII, 100.

411

Намек на греческое изречение: «один стоит в моих глазах десяти тысяч» (Гераклит, фрагмент 49).

412

Феофан из Митилены, друг Помпея, сопровождал его в походах, получил права римского гражданства; описал деяния Помпея. Ср. письма XXXVII, § 2; XLIV, § 3; CXCIX, § 2.

413

Квинт Аррий, претор 66 г., добивался консульства, но Цезарь не поддержал его, несмотря на оказанные им услуги. Цицерон, не нашедший у Аррия поддержки во время своей борьбы против Публия Клодия, впоследствии подружился с ним.

414

Сервий Сульпиций Руф, друг Цицерона, оратор и знаток права. После квестуры и претуры добивался консульства, но был избран только на 51 г.

415

Авл Габиний, автор принятого в 67 г. закона о предоставлении Помпею полномочий по борьбе с пиратами, консул 58 г.

416

Квинт Метелл Непот, в качестве пропретора.

417

Речь идет о преемнике Квинту Метеллу Целеру, консулу 60 г., недавно умершему.

418

Перевод — «Об Аттии» — основан на конъектуре Констанса. Аттием Цицерон называет Квинта Метелла Целера, занимавшего должность авгура (главная функция: наблюдение и истолкование знамений). Аттий или Атт Навий — легендарный авгур; его имя стало нарицательным.

419

Метелл был в свойстве с Публием Клодием: Клодия, сестра Публия, была женой Метелла Целера, брата консула. Цицерон часто называет Публия Клодия и Аппия Клавдия, с одной стороны, и обоих Метеллов, с другой, братьями; можно предположить родство: Аппий Клавдий Пульхер, отец Публия Клодия и Аппия Клавдия, был женат на Цецилии Метелле, тетке Метеллов. «Братом» Цицерон иногда называет двоюродного брата.

420

См. письмо XXXI, § 4.

421

Поговорка.

422

Эратосфен Киренский (275—194), знаменитый географ, математик, философ и астроном.

423

См. прим. 1 к письму XXXI.

424

Гиппарх (II в. до н.э.), знаменитый математик и астроном (160—125), живший на острове Родосе и в Александрии.

425

Тираннион попал в Рим вместе с пленными, приведенными Лукуллом с войны против Митридата; друг Цицерона, впоследствии учитель его сына. Ср. письма CIV, § 2; CLI, § 4.

426

Консульство Цезаря.

427

Дуумвир — высшее должностное лицо в муниципии или колонии. Здесь Цицерон намекает на свое консульство. Прошлая борьба Цицерона с Катилиной становилась предметом нападок со стороны его врагов.

428

Ватиний — народный трибун 59 г., ставленник Цезаря. См. также прим. 15 к письму XXXVI.

429

Вигинтивиры наблюдали за проведением в жизнь земельного закона Цезаря о распределении между ветеранами Помпея государственных земель

430

Анекдоты — историческое сочинение, не предназначенное для опубликования.

431

Феопомп, историк (IV в. до н.э.); древние называют его злоречивым. Из его сочинений и речей сохранились только отрывки.

432

Обязанностью городских квесторов было снабжать правителей провинций денежными средствами, необходимыми для покрытия первоначальных издержек.

433

Кистофор — монета с изображением полуоткрытого священного ларца Диониса, из которого выползает змея; монета была выпущена Помпеем в Азии во время войны против Митридата. Квесторы должны были выплатить Цицерону деньги, причитавшиеся его брату Квинту за третий год управления провинцией Азией. Квинт Цицерон желал получить денарии, квесторы хотели заплатить часть суммы в кистофорах.

434

Имеется в виду угрожавшая обвалом стена палестры во владении Цицерона на Палатине. Ср. письмо XXXI, § 7.

435

Текст испорчен.

436

Что это за речи, не известно в точности; возможно, Pro Pisone и Pro Murena, произнесенные в 63 г. Цицерон не включил их в «консульские» речи; ср. письмо XXVII, § 3. Слова «чтобы не похвалить того, кого не люблю» могут относиться к Гаю Писону; ср. письмо XIX, § 2, «усмиритель аллоброгов».

437

Публий Клодий. Цицерон делает вид, что не придает значения этому посольству; его цель при этом — вызвать у Клодия недовольство полученным от триумвиров поручением и тем самым создать повод для размолвки между ним и триумвирами. Ср. письмо XXXI, § 2.

438

Клодий угрожал Цицерону привлечением к суду за казнь катилинариев, произведенную без формального суда.

439

Имеется в виду куриатский закон об усыновлении Клодия плебеем; при принятии его Цезарь исполнял обязанности верховного жреца, Помпей — обязанности авгура.

440

См. прим. 10 к письму XXXIII.

441

О Друзе других сведений нет. Ватиний, очевидно, входил в состав septemviri epulonum, т.е. был устроителем торжественных публичных пиров во время религиозных празднеств, при триумфах, при погребениях и т.д. Цицерон намекает на случай с Ватинием, когда тот отправился на поминки в коричневой тоге, вместо белой, как надлежало.

442

Куриона отца. Ср. письмо XXII, § 1 и 10.

443

См. прим. 6 к письму XXXII.

444

Мегабокх — один из участников заговора Катилины; по другому толкованию — прозвище Помпея.

445

Квинквевиры — совет из пяти человек, назначаемый со специальной целью; в данном случае — для наблюдения за распределением земли на основании земельных законов Цезаря.

446

Ср. Лукреций, «О природе вещей», II, 1—2:

Сладко, когда на просторах морских разыграются ветры,

С твердой земли наблюдать за бедою, постигшей другого.

(Перевод Ф. А. Петровского).

447

Из утраченной трагедии Софокла.

448

Трагический актер в Афинах.

449

Ср. письмо XIX, § 1; XXIII, § 11.

450

Гай Скрибоний Курион, сын консула 76 г.; см. письмо XLV, § 1 и прим. 10 к письму XX.

451

Публий Клодий.

452

Окончание стиха Луцилия (римский сатирик II в. до н.э.). Цицерон имеет в виду триумвиров. Ср. письмо CCLXV, § 7 (II том).

453

Ср. письмо VIII, § 1.

454

Празднества в честь богини Палес (Pales), покровительницы стад у латинян.

455

Имеется в виду Неаполитанский залив между мысами Мисеном и Минервой. У Цицерона была усадьба близ Помпей. Он, очевидно, опасается нападок со стороны Клодия; ср. письмо XXII, § 10.

456

В рукописях — лакуна; слово вставлено уже ранними издателями.

457

Публий Клодий. «Диалоги» — насмешка Цицерона.

458

Клодия, сестра Публия. Волоокая — у Гомера эпитет Геры, сестры и жены Зевса: у Цицерона намек на отношения Клодии с братом. См. прим. 19 к письму XXVII.

459

Помпей добился от Клодия обещания ничего не предпринимать против Цицерона.

460

«Иерусолимарий» — победитель Иерусалима — так Цицерон называет Помпея. Окончание «марий» — намек на Гая Мария: Помпей содействовал переходу Публия Клодия в плебеи. «Речи» — это речь в защиту Манилиева закона о предоставлении Помпею неограниченных полномочий на Востоке (66 г.) и речи о Помпее по возвращении его с Востока, после войны с Митридатом, в 61 г.

461

Палинодия — новая песнь, по содержанию противоположная предшествовавшему произведению и предназначенная для отречения от высказанных ранее взглядов или исправления ошибки автора.

462

Публий Клодий.

463

Триумвиры.

464

Сам Цицерон, по выражению Клодия.

465

См. прим. 12 к письму XXIV.

466

Речь идет о погрешностях, допущенных при принятии закона об усыновлении Публия Клодия плебеем в куриатских комициях. Закон Элия давал право консулам не допускать комиций при дурных предзнаменованиях (obnuntiatio, см. прим. 36 к письму XXII). Закон Юния и Лициния (62 г.) предписывал передавать в казначейство копии предлагаемых законов. Закон Цецилия и Дидия требовал, чтобы между временем обнародования законодательного предложения и временем обсуждения его в комициях проходило три нундины (недели).

467

Тетрарх — правитель четвертой части. Галатия, или Галлогреция (область Малой Азии), с 238 г. была разделена в политическом отношении на 4 части, тетрархии, управлявшиеся князьками-тетрархами. Помпей разделил на тетрархии Иудею.

468

См. прим. 4 к письму XXIX. Ср. письмо XLIII, § 3.

469

Консульство в 63 г.

470

Дибаф — пурпурное одеяние жреца. Триумвиры намеревались сделать Ватиния авгуром вместо умершего Метелла Целера. Цицерон в насмешку называл Ватиния struma civitates («толстая шея государства»). Ср. письмо XXXIII, § 2.

471

См. прим. 5 к письму XXIII.

472

Гомер, «Илиада», XXIV, 369. Перевод В. Г.

473

См. прим. 1 к письму XIX.

474

Публий Клодий.

475

Гней Помпей вместе с Марком Аттием Бальбом, шурином Цезаря, входил в состав вигинтивиров, распределявших землю на основании закона Цезаря. Цицерон подчеркивает угодливость Помпея по отношению к Цезарю. См. также прим. 5 к письму XXXIV.

476

Праздник в честь Цереры 19 апреля.

477

К триумвирам.

478

Гай Меммий Гемелл, народный трибун в 66 г., претор в 58 г. В 59 г. относился к Цезарю, бывшему консулом, враждебно; в дальнейшем сторонник Цезаря. Тит Лукреций Кар посвятил Меммию свою поэму «О природе вещей». В 54 г., добиваясь консульства, Меммий совершил ряд неблаговидных поступков, был осужден за подкуп избирателей и отправился в Афины, затем в Митилену, откуда поддерживал переписку с Цицероном. См. письмо CXCIX, § 6.

479

Квинт Цецилий Метелл Непот, народный трибун 63 г.

480

Клодия. См. прим. 3 к письму XXXVI.

481

Афинион — имя одного из предводителей восстания рабов в Сицилии (103—100 гг.). Цицерон, по-видимому, имеет в виду Секста Клодия, который был клиентом Публия Клодия и вербовал для него вооруженных сторонников.

482

Гней Помпей.

483

См. прим. 5 к письму XXXII.

484

См. прим. 3 к письму XXVIII.

485

Игра слов: «Дикеарх» означает «правящий справедливо».

486

Роли переменились: Цицерон удалился в деревню и занялся философией, Аттик живет в Риме и окунулся в политическую жизнь.

487

Город на Аппиевой дороге; назван в честь цензора 442 г. Аппия Клавдия Слепца, при котором дорога была построена.

488

4-й час 20 апреля 59 г. (13 апреля) соответствует времени от 8 ч. 45 мин. до 9 ч. 50 мин.

489

См. прим. 1 к письму XIX.

490

Ср. письмо XIX, § 1.

491

Гомер, «Одиссея», IX, 27—28.

492

Это — письмо XXXVII. См. прим. 1 к письму XIX.

493

Правление триумвиров.

494

Гомер, «Одиссея», X, 81.

495

Помпей. См. прим. 2 к письму XV.

496

Аттик хотел получить официальное письмо, которое помогло бы ему взыскать долг с сикионцев. Ср. письмо LIII, § 8.

497

Очевидно, разговор между Аттиком и Бибулом, возможно, о недопущении последним комиций в связи с дурными небесными знамениями. См. прим. 36 к письму XXII.

498

Клодия. См. прим. 3 к письму XXXVI.

499

Помпей. Намек на победы Помпея над царем Эмеса и Аретусы (Сирия), носившим имя Самсигерам.

500

Имеются в виду законы, изданные во время консульства Цезаря в 59 г.

501

Так назывались в Риме здания с колоннадами и галереями для зрителей, предназначавшиеся для заседаний суда и торговых сделок. Цицерон хочет сказать, что его соседи смотрят на его дом как на здание общественного назначения.

502

Текст испорчен.

503

Считая от восхода солнца. 24 апреля 59 г. соответствует 17 апреля по исправленному календарю; 4-й час — это приблизительно 8 ч. 45 мин.

504

Речь идет о законе, предложенном Цезарем.

505

См. прим. 1 к письму XLI.

506

То есть на противодействие Публия Клодия мероприятиям Цезаря.

507

См. письмо XLI, § 2.

508

По-видимому, стих из поэмы Цицерона о Гае Марии.

509

По-видимому, откупщик или доверенное лицо откупщиков, потребовавшее от Теренции деньги за участок земли, входивший в состав государственной земли (ager publicus).

510

Речь идет о втором земельном законе Цезаря (конец 59 г.) — о распределении земли в Кампании между 5 000 поселенцев из числа ветеранов и отцов не менее троих детей.

511

Цезаря.

512

От триумвиров Цезаря, Помпея и Красса.

513

В 60 г. по закону, предложенному претором Квинтом Цецилием Метеллом Непотом. Ср. письмо XXX, § 33.

514

Пятипроцентный налог, взимавшийся при предоставлении свободы рабу.

515

Помпей.

516

Из утраченной трагедии Софокла. Сурдина — полоска из кожи, которую при игре на флейте помещали перед губами для ослабления звука. Смысл: Помпей не считается с законами и общественным мнением.

517

Речь идет о первом земельном законе Цезаря, исключавшем земли в Кампании, бывшие важным источником государственных доходов, из земли, подлежавшей распределению.

518

Запрет на первый земельный закон Цезаря был наложен тремя народными трибунами.

519

См. прим. 1 к письму XXXII.

520

Obnuntiatio. См. прим. 36 к письму XXII.

521

Цезарь добился уменьшения суммы, установленной за откуп налогов в Азии, на одну треть.

522

Помпей. См. прим. 3 к письму XLI.

523

Имеются в виду солдаты (ветераны).

524

За подавление заговора Катилины в 63 г.

525

О Дикеархе см. прим. 3 к письму XXVIII, о Феофрасте см. прим. 4 к письму XXIX.

526

Из стиха Гомера («Илиада», VI, 181), намек на несоответствие между началом и концом письма Квинта Цицерона.

527

Discedere, т.е. при подаче голосов просто перейти к тому, чье предложение он поддерживает. Так поступали педарии (см. прим. 17 к письму XXV), которые не имели права участвовать в обсуждении, в то время как консуляру Цицерону полагалось выступить в сенате с речью (sententiam dicere) и обосновать свою точку зрения.

528

Дело об уменьшении платы за откуп налогов в Азии, ирония.

529

Оптиматам.

530

Кистофор, см. прим. 14 к письму XXXIII.

531

Ср. письмо XXXIII, § 2.

532

Помпей. См. прим. 3 к письму XLI.

533

Помпей вступил в брак с Юлией, дочерью Цезаря.

534

Второй земельный закон Цезаря предусматривал скупку земель казной для распределения их между поселенцами.

535

Ср. Плавт, «Пуниец», I, 2, 125. Слова женщины, нарядившейся к празднеству, не оправдавшему ее надежд. Впоследствии стали иметь в виду масло, истраченное на освещение.

536

Очевидно, статуя, воздвигнутая неким Курием и впоследствии упавшая.

537

См. прим. 5 к письму XXXII.

538

Помпей. «Владыка над арабами» — намек на победы Помпея на Востоке.

539

Имеются в виду триумвиры. По-видимому, намек на слова, приписываемые Марку Ливию Друзу, народному трибуну 91 г.: «Он ничего не оставил ни для какой раздачи, разве что кто-либо захочет распределить нечистоты или же небо».

540

Гай Скрибоний Курион, см. прим. 10 к письму XX. Ср. письмо XXXVI, § 2.

541

Квинт Фуфий Кален, народный трибун 61 г. См. письмо XXII, § 2. В 59 г. сторонник Цезаря.

542

Ср. письмо XLVII, § 3.

543

Гая Юлия Цезаря. См. прим. 1 и 9 к письму XLIII и прим. 3 к письму XLIV.

544

Легат Марка Эмилия Лепида Марк Ювентий Латеренсий.

545

Цицерон имеет в виду свое консульство, в частности борьбу против заговора Катилины.

546

См. прим. 13 к письму X.

547

Публий Клодий. См. прим. 24 к письму XXII.

548

Любимый раб, впоследствии вольноотпущенник Квинта Цицерона.

549

См. прим. 10 к письму XLV.

550

Теренций, «Формион», 239. Перевод А. В. Артюшкова, 1934.

551

Намек на доисторическую эпоху, когда человек питался желудями, не зная земледелия. Ср. Овидий, «Метаморфозы», I, 106:

Иль урожай желудей, что с деревьев Юпитера пали.

(Перевод С. В. Шервинского, 1937).

552

Триумвиры.

553

Стих из «Аннал» Квинта Энния (239—169) о Фабии Кунктаторе.

554

Против аграрных законов Цезаря, из дружбы к Помпею.

555

Перевод дается на основании конъектуры Констанса. Везенберг предложил: «держусь среднего пути».

556

«Хозяин» — либо Габиний, устроитель игр — см. письмо LI, § 3, либо Помпей; «приспешники» — Цезарь и Красс; см. письма XLI, § 1; XLIV, § 1.

557

Имеется в виду прозвание Помпея; см. прим. 2 к письму XV.

558

За его враждебное отношение к триумвирам.

559

Помпей был уполномочен руководить распределением земель в Кампании между ветеранами.

560

О законе Росция см. прим. 8 к письму XXVII. Закон о распределении хлеба — это закон Кассия и Теренция 73 г. о продаже хлеба по низкой цене.

561

Публий Клодий.

562

В составе квинквевиров для проведения в жизнь земельного закона. См. прим. 11 к письму XXXIV. Косконий — один из вигинтивиров.

563

Со стороны Клодия.

564

Луций Фурий Фил, консул 136 г., друг Лелия.

565

Дядя Аттика, впоследствии усыновивший его по завещанию.

566

Бибул, второй консул 59 г., опротестовал все мероприятия Цезаря, не выходя из дому в течение 8 месяцев. В своих эдиктах Бибул упоминает об участии Красса и Цезаря в первом заговоре Катилины (66/65 гг.).

567

Нумерий Нуместий, по-видимому, приехал в Рим из Эпира с письмом от Аттика и должен был через некоторое время вернуться к Аттику с письмом от Цицерона.

568

См. прим. 16 к письму XLVI.

569

Марк Теренций Варрон (116—28), автор многочисленных сочинений по грамматике, истории литературы, истории культуры, земледелию и др.; из его произведений до нас дошла незначительная часть. Варрон способствовал установлению хороших отношений между Цицероном и Помпеем.

570

Намек на стих Эпихарма. См. прим. 34 к письму XII и письмо XXV, § 8.

571

Ср. письмо XIX, § 1.

572

См. прим. 18 к письму XLVI.

573

Триумвиры.

574

Письмо XLVI, § 5.

575

См. прим. 7 к письму XV.

576

Философ-стоик, некогда учитель Цицерона, живший у него в доме.

577

Архилох Паросский (VII в. до н.э.), греческий поэт, основоположник так называемой ямбической (обличительной) поэзии.

578

Речь идет (ср. письмо XLIX, § 7) о произведениях Александра из Эфеса (I в. до н.э.), автора «Истории» и географической поэмы в трех книгах — «Европа», «Азия», «Ливия».

579

Обычный в древности способ распространения сочинений. Перепиской занимались рабы.

580

Триумвиры.

581

Триумвиры.

582

Помпей.

583

Ср. письмо XLVII, § 4.

584

Ср. письмо XX, § 3. Красс, ныне вступивший в союз с Помпеем, раньше был в дурных отношениях с ним.

585

Речь идет, по-видимому, об Афродите Косской или Афродите Анадиомене Апеллеса. Иалис — родосский герой, основатель города Иалиса. Апеллес и Протоген — знаменитые греческие живописцы IV в. до н.э.

586

Дело об усыновлении Публия Клодия плебеем Публием Фонтеем, которому к тому времени едва минуло 20 лет. Помпей (в качестве авгура) наблюдал за небесными приметами во время усыновления.

587

См. прим. 3 к письму XLVII.

588

Ср. письма XIX, § 1; XXV, § 9; XL, § 2.

589

Публий Клодий. Ср. письмо XXII, § 10.

590

За казнь катилинариев, произведенную в декабрьские ноны 63 г. без формального суда, на основании чрезвычайных полномочий, предоставленных консулу Цицерону согласно senatus consultum ultimum. См. прим. 11 к письму XIX.

591

Аппий Клавдий Пульхер — старший брат Публия Клодия.

592

До того как Публий Клодий приступит к исполнению обязанностей народного трибуна.

593

Красс стремится к тому, чтобы Помпей отошел от Цезаря.

594

Клодия, сестра Публия Клодия. Ср. письма XXXVI, § 1, XXXVII, § 2; XLI, § 1; L, § 3.

595

Триумвиры.

596

Ср. письмо XLVII, § 6.

597

См. прим. 1 к письму XLVII.

598

Цицерон, по-видимому, еще не прибегал к мере предосторожности, о которой он упоминает в письме XLVII, § 5.

599

См. прим. 3 к письму XLI.

600

Публий Клодий. См. прим. 6 к письму XLIX. Цицерон превратил гомеровский эпитет Геры в латинское прозвище.

601

Когда Публий Клодий может быть избран народным трибуном.

602

Луций Веттий (или Вектий) сообщил Цицерону о заговоре Катилины.

603

Безнаказанность для лиц, раскрывших заговор Катилины. См. § 4.

604

Луций Эмилий Павел, квестор в Македонии, консул 50 г.

605

Марк Юний Брут — будущий убийца Гая Юлия Цезаря, был усыновлен своим дядей Квинтом Сервилием Цепионом.

606

Очевидно, владелец гладиаторов.

607

Консуляру Квинту Катулу было поручено перестроить храм в Капитолии. Цезарь хотел, чтобы это было поручено, вместо него, Помпею; когда Катул пожелал выступить по этому делу перед народом, Цезарь не допустил его на ростры, с которых имели право говорить должностные лица, а также частные лица с разрешения должностных.

608

См. прим. 12 к письму XX.

609

Возможен и другой перевод: «Он (Веттий) сказал все, что хотел тот (Цезарь)».

610

Намек на переговоры и близкие отношения между Гаем Юлием Цезарем и Сервилией, матерью Марка Юния Брута.

611

См. прим. 16 к письму X.

612

Противник и обвинитель Публия Клодия в 61 г., позже приверженец Секста Помпея, от которого он перешел на сторону Марка Антония. О сообвинителе см. прим. 2 к письму CXLV.

613

См. прим. 18 к письму X.

614

Гай Сервилий Структ Агала — защитник прав сената и патрициев, боролся с народными трибунами, убил в 439 г. до н.э. народного трибуна Спурия Мелия.

615

Имеется в виду Луций Юний Брут, изгнавший царя Тарквиния Гордого (конец VI в. до н.э.).

616

Упоминается в письме XLV, § 2.

617

По-видимому, не триумвир. Это прозвание носили и другие Крассы. Возможно, что претор Публий Лициний Красс.

618

Crimen de vi. В уголовном праве это понятие сложилось в I в. до н.э. [lex Plautia (Plotia) от 89 г., lex Lutatia от 78 г.]. Состав преступления: возбуждение восстания, насилие над властями и сенатом, занятие площадей вооруженной силой, убийство граждан, разрушение домов. Кара: изгнание и конфискация имущества.

619

Веттий знал слишком много, и Цезарь велел умертвить его в тюрьме.

620

Катул умер в 60 г.

621

См. прим. 1 к письму XLVII.

622

См. письмо XLVII, § 1.

623

Эврипид, «Андромаха», 448:

...о нечистый,

Увертливый, змееподобный ум!

(Перевод И. Ф. Анненского).

624

Эврипид, «Финикиянки», 393: «Нужно переносить глупость властителей». Варрон был другом Помпея. О Варроне см. прим. 3 к письму XLVII.

625

Прозвание оратора Гортенсия; см. прим. 8 к письму XIX.

626

Луций Валерий Флакк, претор 63 г., на основании доноса послов аллоброгов арестовал сообщников Катилины. В 62 г., управляя провинцией Азией, был обвинен в вымогательстве, судим, но оправдан. Его защищали Гортензий и Цицерон (Pro Flacco). См. прим. 12 к письму XXVII.

627

Триумвиры.

628

См. прим. 10 к письму XLV.

629

Гомер, «Одиссея», IX, 513—514.

630

Город во Фригии.

631

Город в Азии (так называлось несколько городов).

632

Город в Мисии.

633

Приморский город в Малой Азии.

634

Город в Малой Азии, к северо-западу от Эфеса.

635

Обычная казнь отцеубийц: после наказания розгами преступника зашивали в кожаный мешок вместе с собакой, петухом, змеями и обезьяной и топили в море или реке.

636

Ср. письмо XXX, § 19.

637

Речь идет о похищении свободных людей для продажи их в рабство и о похищении чужих рабов с этой же целью.

638

Ср. Гомер, «Илиада», XVIII, 108—110:

Гнев ненавистный, который и мудрых в неистовство вводит.

Он в зарождении сладостней тихо струящегося меда,

Скоро в груди человека, как пламенный дым, возрастает!

639

Вергилий был пропретором в Сицилии, Гай Октавий — в Македонии; в некоторых рукописях говорится «Гней Октавий».

640

Сирией в 59 г. управлял Лентул Марцеллин. Правитель Киликии не известен.

641

Так называемые epistulae commendaticiae, т.е. письма, написанные в защиту интересов частных лиц, главным образом откупщиков, например, о взыскании долгов с городских общин. Так, Тит Помпоний Аттик предоставил ссуду городу Сикиону, а Марк Брут — городу Саламину. До нас дошло 72 таких письма Цицерона и, кроме того, 6 его писем, написанных в защиту интересов городских общин. Ср. § 11.

642

См. прим. 30 к письму XII.

643

Designatus. См. прим. 3 к письму VII.

644

По-видимому, народный трибун, заключивший в 60 г. в тюрьму консула Метелла во время борьбы за аграрный закон. Ср. письмо XXVII, § 8.

645

Гай Фунданий, приверженец Помпея, а затем Цезаря, был в дружеских отношениях с Марком и Квинтом Цицеронами. Ср. письмо XII, § 19.

646

Город в Лидии, между Пергамом и Сардами.

647

По-видимому, раб Цицерона.

648

Очевидно, Марк Антоний, будущий триумвир.

649

По-видимому, это Гай Кассий Лонгин, квестор 53 г. и участник похода Красса против парфян, будущий убийца Гая Юлия Цезаря в 44 г., покончивший самоубийством во время битвы при Филиппах в 42 г., и Луций Кассий Лонгин, приверженец Гая Юлия Цезаря, народный трибун в 44 г.

650

Видимо, Квинт Муций Сцевола, сопровождавший Цезаря в Азию в 59 г., народный трибун в 54 г.

651

Первая цитата дополняется следующим образом: «Но знай, Посейдон, я потоплю корабль, не дав ему изменить свой путь». Вторая цитата, по-видимому, из Эсхила, «Прометей», 750:

Ведь много лучше умереть однажды,

Чем день за днем мучительно страдать.

(Перевод В. О. Нилендера, 1943)

652

Город в Лидии.

653

Упоминается у Горация, «Послания», II, 1, 82.

654

Цицерон, видимо, полагает, что Эзоп намерен казнить беглого раба.

655

Гай Порций Катон, впоследствии народный трибун в 56 г. Катоны — ветвь рода Порциев, давшая ряд выдающихся государственных деятелей. Особенно известны Марк Порций Катон, прозванный Старшим (234—149), консул 195 г., цензор 184 г., и современник Цицерона Марк Порций Катон (Утический). См. прим. 15 к письму XIX.

656

Публий Клодий.

657

Имеются в виду триумвиры. Ср. письмо XXXV, § 1.

658

Речь идет о заверениях Помпея в том, что он не допустит выступлений Публия Клодия во вред Цицерону. Ср. письма XLVI, § 4; XLVII, § 6; XLIX, § 2.

659

Designatus. См. прим. 3 к письму VII.

660

Исключая Публия Клодия.

661

Новоизбранные (designati) консулы Луций Кальпурний Писон и Авл Габиний.

662

Луций Домиций Агенобарб, консул 54 г., враг Цезаря.

663

Публий Нигидий Фигул, сенатор.

664

О Меммии см. прим. 6 к письму XXXVII.

665

Публий Лентул Спинтер, консул 57 г., способствовавший возвращению Цицерона из изгнания.

666

Ср. письмо XXIII, § 11.

667

Город в южной Иллирии.

668

Речь идет, видимо, об уплате долга.

669

Марк Валерий Мессала, консул 53 г., был обвинен в 51 г. в незаконных действиях при выборах, судим, но оправдан. Ср. письмо CXCII, § 1.

670

На 50 г. Это двоюродный брат Марка Клавдия Марцелла, консула 51 г.

671

По обвинению в подкупе избирателей. Между Калидиями и Галлиями была постоянная вражда.

672

Публий Корнелий Долабелла — будущий муж Туллии, дочери Цицерона. Квиндецимвиры — коллегия из пятнадцати человек, ведавшая распределением земель, или коллегия, ведавшая хранением книг с предсказаниями кумской Сивиллы.

673

На Марсово поле, где происходили выборы. Вместо Луция Лентула Круса был избран Долабелла.

674

Цезарианец Сервий, после своего избрания и до вступления в должность (см. прим. 3 к письму VII), был осужден за подкуп избирателей.

675

Гай Скрибоний Курион был избран народным трибуном на 50 г.; в дальнейшем цезарианец.

676

Возможно, из опасения, что Курион после своего избрания народным трибуном перейдет на сторону Цезаря.

677

Комиции для выбора курульных эдилов. Марк Целий Руф был избран на 50 г. Очередность выборов была следующая: консулы, народные трибуны, преторы, курульные эдилы, народные эдилы.

678

О назначении Помпея диктатором; Гирр предлагал это в 54 г. Ср. письма CLII, § 2; CLIV, § 4. Марк Целий Винициан был помпеянцем.

679

Вне городской черты (померий), чтобы мог присутствовать Помпей, проконсул Испании, облеченный военной властью.

680

Для войск Помпея, расположенных в Испании. В 53 г. Помпей одолжил Цезарю один легион для возмещения урона в его войсках.

681

Ad urbem. Должностное лицо, облеченное военной властью и ожидавшее своего отъезда в провинцию, а также полководец, ожидавший согласия сената на триумф, должны были находиться в окрестностях Рима; въезд полководца в Рим до триумфа влек за собой потерю права на триумф. См. прим. 2 к письму XX.

682

Луций Эмилий Павел, избранный консулом на 50 г. Избранный консулом (см. прим. 3 к письму VII) высказывал свое мнение в сенате первым.

683

См. прим. 2 к письму CL.

684

Для представлений, которые Целий собирался устроить в случае избрания курульным эдилом.

685

Цицерон всюду имеет в виду Лаодикею и Апамею во Фригии (города этого названия были также в Сирии). В состав провинции Киликии входили следующие области: собственно Киликия, Писидия, Памфилия, Кипр, Исаврия, Ликаония и три округа (диоцеса) провинции Азии, расположенные к северу от горы Тавра, с городами Кибирой, Синнадой и Апамеей.

686

Ежегодно в сентябрьские иды в правую стену храма Юпитера вбивался гвоздь; так отмечалось начало года. Ср. письмо CCIII, § 1.

687

Городской претор.

688

Цезарь в Галлиях или Помпей в Испаниях; ирония.

689

Т.е. личные расходы, не допуская незаконных способов обогащения.

690

Permutatio — переводный вексель для получения денег на месте в другой валюте. Новый заем для погашения старого долга назывался версурой.

691

Аппий Клавдий Пульхер был предшественником Цицерона по наместничеству в Киликии.

692

Мераген — предводитель разбойников в горах Киликии, у которого скрывался беглый раб Аттика.

693

Пословица.

694

Часть государственных земель сдавалась цензором на откуп под пастбища; жители провинций платили за это особый налог (scriptura); на местах сбором его ведали особые старшины.

695

См. прим. 2 к письму XX. Для триумфа требовалось, чтобы в решающем сражении было убито 5 000 (по другим данным, 6 000) врагов (victoria iusta).

696

Борьба из-за наместничества в Галлиях, проконсулом которых Цезарь был сначала на основании закона Ватиния (59 г.), затем на основании закона Помпея и Лициния Красса (55 г.) — каждый раз на пятилетие. Срок наместничества еще не истек. Противники Цезаря добивались, чтобы Цезарь домогался консульства на 48 г., отказавшись от наместничества и начальствования над войском, т.е. сложив военную власть и сделавшись частным лицом; благодаря этому оказалось бы возможным до выборов привлечь его к суду (за вымогательство, преступление против величества) и тем самым лишить возможности быть избранным. Должностное лицо было неподсудно до истечения срока его полномочий.

697

Консул Марк Клавдий Марцелл, враг Цезаря.

698

То есть в 50 г.

699

Закон о вымогательстве, изданный в 59 г. по предложению консула Гая Юлия Цезаря. В нем предусматривалось обслуживание должностных лиц. См. прим. 11 к письму XII.

700

Главный город Киликии.

701

Марк Кальпурний Бибул, проконсул провинции Сирии.

702

Асс — первоначально фунт меди; в I в. до н.э. мелкая медная монета.

703

Сын Марка Цицерона и сын Квинта Цицерона.

704

Тетрарх Галатии, союзник Рима во время последней войны с Митридатом. Сенат объявил его царем и увеличил его владения. Дейотар сражался под Фарсалом на стороне Помпея. Цезарь лишил его части владений, но сохранил титул царя. В 45 г. был обвинен в заговоре против Цезаря; его защищал Цицерон.

705

Ср. письмо CLXXXIV, §§ 1—2.

706

Понтифик Квинт Муций Сцевола был наместником в провинции Азии в 98 г. и оставил память о своем бескорыстии.

707

Город в Памфилии.

708

Закон Луция Корнелия Суллы об управлении провинциями требовал, чтобы прежний наместник оставил провинцию в течение 30 дней со дня прибытия преемника.

709

Evocati — солдаты, отслужившие срок и отпущенные из армии, а затем снова призванные.

710

Коммагена — область на правом берегу Евфрата с главным городом Самосатой. Антиох Коммагенский был другом Рима.

711

Имя парфянского царевича — Пакор.

712

Имеется в виду армянский царь Артавасд.

713

При выборах авгуров в 51 г.

714

Возможно, расчеты Цезаря на продление наместничества в Галлиях.

715

Смысл: к его услугам прибегают немногие.

716

Гай Клавдий Марцелл, избранный консулом на 50 г., был обвинен Калидием в подкупе избирателей. См. прим. 3 к письму VII.

717

Ср. письмо CCV, § 5. Патиск — римский всадник.

718

Т.е. другого курульного эдила, по-видимому, Марка Октавия. Речь идет об общественных играх.

719

Муниципии владели землями, приносившими им доход. Некоторые города Италии владели землями в Киликии.

720

Марк Фавоний, кандидат в преторы, сторонник оптиматов.

721

Т.е. завсегдатаи форума. Цицерон называет их также «слоняющимися под рострами».

722

Квинт Цецилий Метелл Пий Сципион, тесть Помпея и его сторонник.

723

Луций Корнелий Бальб, агент Цезаря.

724

«В своей защите», т.е. при защите от обвинения со стороны Галлиев (ср. письмо CCV, § 1); «в обвинении», т.е. — при обвинении Гая Марцелла (см. § 2). Игра слов (calidus — горячий).

725

См. прим. 3 к письму VII.

726

Гай Клавдий Марцелл, отец консула 50 г., был членом коллегии авгуров, как и Цицерон.

727

Очевидно, подав свой голос за избрание Цицерона консулом на 63 г.

728

Имеется в виду куриатский закон о предоставлении военной власти проконсулу, уезжавшему в провинцию; он предусматривал право на триумф в случае успешных военных действий.

729

См. прим. 1 к письму XV.

730

См. прим. 3 к письму VII.

731

Гай Кассий Лонгин, бывший квестор Красса, управлявший после его гибели провинцией Сирией, будущий убийца Цезаря.

732

Часть Верхней Сирии, расположенная к западу от Евфрата.

733

Этот промежуток времени иногда доходил до нескольких дней.

734

Царь Каппадокии Ариобарзан, должник Марка Юния Брута и Помпея.

735

Ср. письма CXCVIII, §§ 2—5; CXCIX, § 6.

736

Сам Марк Цицерон. Речь идет о Гае Луцилии Гирре, который при выборах авгуров в 51 г. соперничал с Цицероном, а при выборах курульных эдилов — с Марком Целием Руфом. По мнению других ученых о Марке Калидии, обвинявшем в 64 г. Квинта Галлия, которого защищал Цицерон.

737

Царь горной области Аман; возведен на престол Помпеем в 64 г., сражался на его стороне под Фарсалом в 48 г.

738

Население горы Амана.

739

Провинции Азия, Киликия и Сирия были источником важных государственных доходов.

740

Богодиатар в Галатии, Аттал в Пафлагонии, Аристарх в Колхиде, Птоломей в Ливане, Арет в Дамаске.

741

См. прим. 3 к письму CCIX.

742

Ариобарзан III, сторонник Помпея, был прощен Цезарем, впоследствии казнен Гаем Кассием Лонгином. Прозвания «верный долгу» и «любящий римлян» ему даны помпеянцами. Он был должником Помпея и Катона.

743

Ариобарзан II, павший жертвой заговора незадолго до прибытия Цицерона в Киликию.

744

Мопсугестия — «алтарь Мопса», город в Киликии; по преданию, основан аргосским царем и жрецом Мопсом.

745

См. прим. 1 к письму XV.

746

См. прим. 13 к письму CCV.

747

С судейского места.

748

Городские общины провинций отправляли в Рим посольства с хвалебными отзывами о бывших наместниках, для поддержания их притязаний на триумф. Такое посольство должно было отправиться после наместничества Аппия Клавдия. Так как население жаловалось Цицерону на значительные расходы, связанные с отправкой посольства, он запретил относить расходы за счет городов и переложил их на частных лиц, чем вызвал недовольство Аппия Клавдия, против которого эта мера и была направлена.

749

См. прим. 1 к письму CCVI.

750

Жители Киликии собирали сами подати для Рима. В случае недоимок сбор поручался откупщикам, взимавшим их с особенной жестокостью.

751

Луций Клодий, начальник мастеровых в войсках Аппия Клавдия. Ср. письмо CCX, § 2.

752

По авгурату.

753

Банкир (ростовщик) из Путеол.

754

Старинные патрицианские празднества (5—19 сентября).

755

Суд по обвинению в насилии (crimen de vi, см. прим. 17 к письму CL) назначался в спешном порядке. Возможно, что обвинителю предоставлялось право выбора претора, и Семпроний выбрал претора, перед которым он сам был обвинен Тукцием. Сведений об этом процессе нет.

756

На форум.

757

Ввиду спешки. О сообвинителе см. прим. 32 к письму CXLV.

758

По-видимому, Семпроний при содействии Цицерона получил деньги взаймы у Вестория и намеревался возместить долг имуществом, на которое у него были сомнительные права.

759

Гай Клавдий Пульхер, брат Аппия Клавдия, бывший в 55—54 гг. наместником в провинции Азии, в 53 г. был осужден за вымогательство, причем был определен причиненный им ущерб, который, на основании Юлиева закона о вымогательстве, должен был быть возмещен в четырехкратном размере. Павсаний, представитель провинциалов, предъявил иск к бывшему легату Гая Клавдия Сервилию, которому была передана часть денег, но претор не принял дела, возможно, за недостатком улик.

760

Преварикация; см. прим. 2 к письму XI.

761

На основании Аврелиева закона о судопроизводстве (70 г.), приговор выносился порознь тремя декуриями судей — сенаторами, всадниками и трибунами казначейства. См. прим. 13 к письму XXII.

762

С судейского места, с возвышения.

763

Юлиев закон о вымогательстве.

764

Дивинация; см. прим. 2 к письму CXLVII.

765

Аппий и Теттий.

766

Цезарь — из провинций Галлий.

767

Подразумевается — трибы, как всюду ниже. «Присутствовать при записи» — технический термин.

768

Провинция, наместником которой был консуляр, располагавший войском, называлась консульской провинцией; провинция, которой управлял бывший претор, называлась преторской.

769

Закон Пупия не допускал заседаний сената в дни комиций («комициальные дни»).

770

Это составляло около половины числа сенаторов.

771

Т.е. в центуриатских или же трибутских комициях.

772

Срок службы легионеров был: 16 или 20 лет в пехоте, 10 лет в коннице; возраст легионеров — от 17 до 45 лет. Приведенное в письме постановление имело целью возможно больше сократить численность войск Цезаря.

773

Это были следующие провинции: Сицилия, Сардиния с Корсикой, Македония с Ахайей, Африка, Крит, Кирена, Вифиния.

774

Т.е. должностные лица следующего года и т.д.

775

Оговорка в законе Помпея и Лициния гласила (55 г.), что вопрос о преемнике Цезарю не должен обсуждаться в сенате до 1 марта 50 г. Ср. § 4.

776

Т.е. остаться в Галлиях и сохранить военную власть, сняв свою кандидатуру в консулы.

777

Из Галлий.

778

Ср. письма CCV, § 4; CCXII, § 3. Речь идет о поимке и присылке Целию пантер для общественных игр, а также о получении долга.

779

См. прим. 1 к письму XV.

780

Гай Кассий Лонгин был квестором Красса в провинции Сирии и после гибели Красса командовал войсками, оставшимися в Сирии. Проквестором называли квестора истекшего года, если он сохранял полномочия до прибытия нового квестора.

781

Над парфянами под Антиохией. Ср. письмо CCXXV, § 2.

782

Суд за вымогательство, который мог угрожать брату — Квинту Кассию, в прошлом квестору Помпея.

783

Луций Эмилий Павел, избранный консулом на 50 г.

784

Кассий был женат на сводной сестре Марка Юния Брута.

785

См. прим. 3 к письму VII.

786

Гай Луциллий Гирр, соперник Целия на выборах эдилов, картавил, что вызывало насмешки. Острота Цицерона основана на созвучии: Hirrus — Hillus, звательный падеж Hille — ille (указательное местоимение). “Ille” стало прозвищем Гирра.

787

Ямбические стихи неизвестного поэта.

788

Стих комического поэта II в. до н.э. Цецилия Стация.

789

Начало стиха комического поэта Трабеи (о времени его жизни точных сведений нет); окончание: «считаю я тягчайшею ошибкой».

790

Город в восточной Киликии, у подножия горы Амана.

791

См. прим. 3 к письму VII.

792

См. письмо CCXXIV, § 1.

793

Т.е. для получения права на триумф. См. прим. 2 к письму XX.

794

«Тот ли это, который Рим (спас), ... которого сенат (провозгласил отцом отечества)» — в 63 г. в связи с подавлением заговора Катилины. Цицерон имеет в виду себя самого.

795

См. прим. 1 к письму CCVII. В I в. до н.э. солдаты провозглашали полководца императором.

796

Историк, сопровождавший Александра Македонского в походах и описавший его жизнь.

797

К стенам осаждаемого города подводилась земляная насыпь, и на ней размещались осадные орудия и передвижные башни для разрушения стен, а также передвижные щиты (plutei) и крытые навесы из досок и сплетенных веток (vineae), передвигавшиеся на колесах или катках. См.: Военное дело у римлян (приложение к «Запискам Юлия Цезаря». Перевод акад. М. М. Покровского, 1948, стр. 511—512).

798

Речь идет о триумфе Цицерона.

799

Paludamentum; см. прим. 1 к письму CXIX.

800

Т.е. действовать в чью-то пользу.

801

Консулы 51 г.

802

Луций Эмилий Павел, избранный консулом на 50 г., — о своем будущем наместничестве по окончании консульства; закон Помпея (52 г.) установил пятилетний промежуток времени между консульством и наместничеством. Ср. письмо CCLV, § 1.

803

Гай Фурний, народный трибун 50 г., действовал в пользу Цицерона в вопросе о непродлении срока наместничества и о назначении молений.

804

Т.е. Помпей хочет, чтобы земля была заблаговременно распределена между его ветеранами.

805

Военные действия на горе Амане. Ср. письмо CCXXV, §§ 2, 3.

806

Коллегия понтификов, очевидно, не хотела принять в свой состав Куриона, человека дурной репутации.

807

Празднества в честь бога посевов Сатурна, справлявшиеся в Риме с 17 по 24 декабря.

808

Хорошо известные Аттику области в Греции.

809

См. прим. 1 к письму XV.

810

Т.е. добиваться славы в мелочах. Свадебные пироги пекли на лавровых листьях.

811

Начальник первой центурии, т.е. старший центурион манипула. Слова «в своем роде знатного человека» — похвала хорошему солдату.

812

Жители непокоренной части Киликии.

813

См. прим. 9 к письму CCXXV.

814

По-видимому, Публий Элий Лигур, противник Цицерона во время его изгнания.

815

Намек на изгнание Цицерона.

816

1 марта 50 г. в сенате должен был обсуждаться вопрос о назначении преемника Цезарю. См. прим. 23 к письму CCXXII.

817

Марк Плеторий Цестиан был осужден за вымогательство, Марк Сей — за соучастие.

818

По случаю совершеннолетия. В возрасте 15 или 16 лет юноши сменяли тогу с пурпурной каймой на белую (toga pura, toga virilis).

819

Раб Аттика.

820

Тирон.

821

Раб Аттика.

822

Квинт Минуций Ферм, пропретор провинции Азии в 51—50 гг.

823

Богатый римский всадник.

824

По-гречески εὐτραπελία; игра слов, намек на прозвание Волумния — Eutrapelus.

825

Т.е. на остроты.

826

Публий Сестий, народный трибун 57 г., был неумным человеком и обладал тяжелым слогом. Ср. письмо CCCXIV, § 2.

827

Изменяющая смысл нарочитая замена в слове буквы буквой, во фразе слова словом, игра слов.

828

Если слова «в лице Антония» не являются позднейшей вставкой, то Цицерон допускает здесь ошибку: в действительности рассуждение о шутках ведет в диалоге «Об ораторе» Гай Юлий Цезарь Страбон Вописк.

829

Т.е. на пренебрежительное отношение Цицерона к суду.

830

Возможно, литературная реминисценция — Гомер, «Одиссея», XVI, 276. — Ср. письмо CLII, § 2.

831

Очевидно, продажный оратор.

832

Цицерон в шутку пользуется техническим термином: интердиктом городской претор подтверждал право собственности.

833

Гай Скрибоний Курион, избранный народным трибуном на 50 г.

834

Публий Корнелий Долабелла, впоследствии муж Туллии, дочери Цицерона.

835

Последовательный оптимат, народный трибун в 62 г., наместник провинции Азии в 51—50 гг.

836

Парий — город в Мисии у Геллеспонта.

837

Марк Клувий — банкир из Путеол; впоследствии сделал Цицерона одним из своих наследников.

838

Миласа и Алабанда — свободные города в Карии.

839

Поверенные (ecdici) посылались в Рим городскими общинами для защиты интересов городов, если наместник переносил в Рим разрешение спорного дела с римским гражданином; поверенные имели право выступать в суде. Так как отправка их обходилась дорого, городские общины предпочитали соглашение на месте.

840

Закладные на землю.

841

Гераклея и Баргилия — города в Карии.

842

Кавн — город в Карии.

843

Эдикт наместника носил более общий характер, декрет касался отдельного вопроса.

844

Если деньги вносились в депозит (в храм), то начисление процентов приостанавливалось.

845

Пропретор в провинции Вифинии и Понте в 51 г.

846

Второй наследник получал право на наследство в случае смерти первого наследника.

847

Никея — город в Вифинии.

848

Луций Элий Ламия защищал Цицерона в 58 г. и был незаконно удален из Рима консулами Габинием и Писоном. В 48 г. он был посредником при переговорах между Цицероном и Марком Антонием.

849

Целью посещения Тиберия Клавдия Нерона были переговоры о его браке с Туллией, но она к тому времени уже стала женой Долабеллы.

850

Жители города Нисы в Карии.

851

О клиентах см. прим. 28 к письму XII. Клиентела могла распространяться также на муниципии в Италии и городские общины в провинциях. Ср. письмо CCXXXVIII, § 15.

852

Родственник Теренции, жены Цицерона.

853

См. прим. 10 к письму CCVI.

854

Соглашения о взносе налогов. См. письмо XXX, § 35.

855

Второй муж Туллии (с 56 г. по 53 г.).

856

Товарищество откупщиков.

857

Сословие всадников.

858

Трибы.

859

См. прим. 1 к письму XV.

860

В 50 г. 1 августа соответствовало 29 июня по астрономическому календарю; для начала военных действий это был поздний срок.

861

По закону, плата за ссуду не могла превышать одной сотой в месяц, т.е. 12% годовых. Но в провинциях ростовщики доводили ее до четырех сотых в месяц, т.е. 48% годовых. Кроме того, неуплаченные проценты присоединялись к капиталу (анатоцизм — «приращение»).

862

Долги, возникшие от неправильного исчисления процентов.

863

Ср. письмо CCIII, § 1.

864

См. прим. 3 к письму CCX.

865

Ср. письмо CCXX, §§ 4—8.

866

Афинаида — царица-мать, дочь Митридата Великого. Метра и Афиней — друзья римских кредиторов.

867

Противник царя Архелай, жрец храма Артемиды Таврической в понтийской Комане.

868

См. прим. 4 к письму XXX.

869

Киликия и Сирия.

870

Ср. письмо CCXXV, § 3.

871

См. прим. 6 к письму CCXXVIII.

872

См. прим. 9 к письму CCXXV и прим. 7 к письму CCXXVIII.

873

См. прим. 2 к письму CV.

874

Речь идет о Публии Корнелии Лентуле Спинтере, которому Катон отказался вотировать назначение молений; имеется в виду возвращение Цицерона из изгнания в консульство Лентула Спинтера в 57 г.

875

В 63 г., в консульство Цицерона, — за раскрытие и подавление заговора Катилины.

876

Публий Клодий, убитый в 52 г. Титом Аннием Милоном, который за это был осужден на изгнание.

877

Ср. письмо XIV, § 3.

878

Авгурат был предложен Цицерону в 59 г. Он был избран авгуром в 51 г., вместо Марка Лициния Красса, павшего в Месопотамии.

879

Изгнание в 58 г.

880

Триумф; см. прим. 2 к письму XX.

881

См. прим. 3 к письму CCXXXV. Катон был патроном Кипра, после того как он в 58 г. от имени римского народа вступил во владение островом.

882

См. прим. 1 к письму XV.

883

Марцеллины составляли ветвь рода Марцеллов.

884

См. прим. 2 к письму CV.

885

См. прим. 1 к письму XV.

886

Из изгнания в 57 г.

887

Проконсульство.

888

См. прим. 2 к письму CV.

889

В преступлении против величества (см. прим. 10 к письму CXLII) в связи с наместничеством в Киликии. Аппия Клавдия защищали Квинт Гортенсий Гортал и Цицерон, и он был оправдан.

890

См. прим. 13 к письму CCV и прим. 2 к письму XX.

891

Очевидно, из-за поддержки Аппием Клавдием его брата Публия Клодия.

892

Postulatio — обращенная к городскому претору просьба обвинителя о привлечении к суду; затем следовало обвинение в тесном смысле (Nominis delatio). Если обвиняло несколько лиц, то обвинению предшествовало рассмотрение (дивинация, см. прим. 2 к письму CXLVII).

893

Очевидно, подыскать мужа для Туллии.

894

Брак Туллии с Долабеллой.

895

Долабелла.

896

Старший сын Помпея Гней был женат на дочери Аппия Клавдия.

897

Очевидно, воду из общественного водопровода отводили для частных лиц в чрезмерном количестве, и Целий, как курульный эдил, боролся с этим.

898

Если бы дополнительный месяц был введен после 23 февраля, то это отдалило бы обсуждение в сенате вопроса о провинциях Цезаря, назначенное на 1 марта.

899

Закон об обложении путешествующих с большой свитой.

Внесение такого закона, как в случае с аграрным законом Публия Сервилия Рулла (63 г.), сопровождалось бы предоставлением его автору широких полномочий. Курион хотел выиграть время; этому способствовало бы и введение дополнительного месяца.

900

Для устройства игр. «Греческие пантеры», так как М. Азия была эллинизирована.

901

Вдова Луция Сергия Катилины.

902

См. прим. 1 к письму XV.

903

Город во Фригии.

904

Очевидно, местный налог, введенный на нужды строительства в честь Аппия Клавдия.

905

См. прим. 5 к письму XXX.

906

Т.е. между 9 и 12 часами ночи. Ночь делилась на три стражи, по четыре часа в каждой.

907

Тит Ампий Бальб был наместником в Киликии до Публия Корнелия Лентула Спинтера; Лентула сменил Аппий Клавдий.

908

Стоик, впоследствии учитель императора Августа; он назван «сыном Сандона» в отличие от Афинодора из Тарса, по прозванию Кордилион.

909

Гомер, «Илиада», I, 174—175.

910

Марк Фадий Галл, впоследствии написавший панегирик в честь Катона Утического.

911

По сообщению Элиана, эпирский царь Пирр и его приближенный Киней писали сочинения по военному делу.

912

Дидактическое сочинение Ксенофонта.

913

Слова в скобках, возможно, глосса (Тиррелл).

914

Об отрицательном отношении Цицерона к учению Эпикура ср. письма CXCVIII, §§ 2—5; CXCIX, § 6; CCCCLXXIII, § 1.

915

Возможно, Гай Асиний Поллион, оратор, поэт, критик и историк.

916

Ср. письма CCXXI, §§ 2—5, CCXLIII, §§ 2—3.

917

См. прим. 13 к письму CCV. Ср. письмо CCXLI, § 1.

918

Эпикурейцы полагали, что дружба основывается на выгоде. См. прим. 3 к письму CCXLV.

919

Т.е. триумфа.

920

Видимо, имеется в виду сенат с его медлительностью в принятии решений и многоречивостью ораторов. Согласие на триумф давалось сенатом, после чего куриатские комиции предоставляли полководцу на день триумфа военную власть в Риме.

921

В виде авгурской книги. Ср. письмо CXCIV, § 3.

922

Во второй половине января, во время комиций, сенат не мог собираться (на основании закона Пупия); в феврале происходил прием посольств (на основании закона Габиния); таким образом, донесение Цицерона могло быть доложено сенату только в марте.

923

См. прим. 1 к письму XV. Ср. письма CCXXV, § 3; CCXXVIII. § 3.

924

См. прим. 2 к письму CCXVII.

925

Т.е. Ород. Артавасд — царь Армении.

926

Ср. письмо CCXXVIII, § 7.

927

Коллега Целия, курульный эдил, возможно, также просивший Цицерона о присылке пантер.

928

См. прим. 1 к письму CCVIII.

929

Так называемые рекомендательные письма, главным образом в защиту интересов откупщиков, разорительные для населения провинций. Ср. письмо LIII, §§ 8—11.

930

Размещение на постой должностных лиц или войск.

931

Около 500 000 рублей на наши деньги.

932

Скульптурное изображение проконсула на колеснице. Ср. письмо XXX, § 26.

933

Голод в провинции дал Цицерону возможность убедиться в своем влиянии.

934

Так называемый анатоцизм (приращение), соответствующий современным сложным процентам. См. прим. 3 к письму CCXXXVIII.

935

В 56 г.

936

О запрещении провинциалам делать займы в Риме и преторам признавать действительными такие долговые обязательства (67 г.).

937

В депозит. См. прим. 8 к письму CCXXXII.

938

Марк Порций Катон.

939

На простые проценты.

940

Возможно, не Гай Юлий Цезарь (диктатор), которого Цицерон обычно называет Гаем Цезарем, а Гай Юлий, убитый во времена Гая Мария.

941

Сервий Сульпиций, сын Постумии, как муж для Туллии.

942

В честь Доброй богини.

943

Марк Лений Флакк, банкир. Ср. письмо CCXLIX, § 10.

944

Праздник в честь Термина, бога межи и пограничного камня; справлялся 23 февраля.

945

Намек на стихи 235—236 VI песни «Илиады»: Главк дает Диомеду свои золотые доспехи в обмен на медные.

946

См. прим. 4 к письму XXX.

947

См. письмо CCXLIX, § 10.

948

От Марка Юния Брута.

949

См. прим. 3 к письму CCXXXVIII и прим. 11 к письму CCXLIX.

950

См. прим. 23 к письму CCXXXVIII.

951

См. прим. 8 к письму CCXXXII.

952

Консул Луций Эмилий Павел, шурин Марка Брута.

953

Аристофан, «Ахарняне», стих 659.

954

Сочинение Цицерона «О государстве».

955

Комиссия из десяти человек, избранная в 451 г. до н.э. для записи установленных к тому времени законов. Так возникли Законы двенадцати таблиц, первый писанный свод законов Рима; до нас дошли отрывки.

956

Эдил Гней Флавий в 304 г. до н.э. опубликовал судебные формулы и обнародовал календарь (фасты).

957

Сципион Младший.

958

Намек на ораторские приемы Квинта Гортенсия Гортала.

959

Речь идет о предполагаемом браке Туллии. Ср. письмо CCXLIX, § 14. Сауфей — друг Цицерона, эпикуреец.

960

См. прим. 1 к письму CLXXXI. Ирония.

961

Народный трибун. Речь идет, по-видимому, об отъезде наместников из провинций Киликии и Сирии.

962

Знаменитый афинский оратор и учитель красноречия (436—338).

963

Либералии (празднество в честь Вакха) справлялись 17 марта. См. прим. 12 к письму CCXXVIII.

964

Квинт Минуций Ферм — пропретор провинции Азии. Гай Силий Нерва — пропретор провинции Вифинии.

965

Ср. письмо CCVI, § 3.

966

Рос — город в Сирии.

967

Шутка Цицерона над бережливостью Аттика.

968

Марк Кальпурний Бибул в своем эдикте исключил из судопроизводства долги, возникшие вследствие применения насилия или обмана. Оговорка была направлена против откупщиков, т.е. сословия всадников.

969

Сцевола. См. прим. 5 к письму CCIX.

970

Публий Сервилий Исаврийский, завоевавший Киликию в 76 г. Это отец консула 48 г.

971

Квинт Цецилий Метелл Пий Сципион, сын Корнелия Сципиона Насики, усыновленный Метеллом Нумидийским; тесть Помпея.

972

Богиня богатой жатвы, жена бога посевов Сатурна.

973

Современник Аристофана. От написанных им комедий до нас дошли отрывки.

974

См. прим. 3 к письму XXXIII.

975

Греческий историк, живший в III в. до н.э.

976

По преданию, первый греческий законодатель, составивший законы для эпизефирских локров (ю. Италия; VII в. до н.э.).

977

См. прим. 4 к письму XXIX.

978

См. прим. 4 к письму CXII.

979

Гай Фурий Камилл, законовед.

980

Ср. письмо CCXLIX, § 5.

981

В 63 г., по окончании консульства. Ср. письмо XIV, § 7.

982

Намек на прозвание Помпея — «Великий».

983

В этом месте текст, по-видимому, неисправен; перевод дается приблизительный.

984

Гомер, «Илиада», VII, 93.

985

Гай Меммий Гемелл, осужденный за подкуп избирателей при выборах консулов на 53 г. и живший в Митилене. Ср. письмо CXCVIII.

986

В роще, посвященной Диане (недалеко от Ариции).

987

См. прим. 11 к письму CCXLI.

988

Павиан (букв.: песьеголовый).

989

Сестра Марка Юния Брута была женой Марка Эмилия Лепида В подлиннике игра слов: brutus значит глупый, недалекий, тупой; lepidus — красивый, приятный, милый.

990

Ср. письмо V, § 2.

991

Празднество в честь Доброй богини.

992

Т.е. после драки на Аппиевой дороге близ Бовиллы, в которой был убит Публий Клодий. Битва при Левктре, в которой спартанцы были разбиты Эпаминондом, была в 371 г. Ср. письмо CCII, § 1.

993

См. прим. 5 к письму XVII.

994

Празднества в честь Кибелы, Великой матери богов, во время которых курульные эдилы устраивали общественные игры; для них Целию и требовались пантеры.

995

См. прим. 2 к письму CV. Цицерон добивался назначения благодарственных молений и предоставления ему триумфа за его военные действия на горе Амане. Ср. письма CCXXXVIII, §§ 11—14; CCXXXIX; CCXL, §§ 2—3.

996

Комиции не могли собираться в дни молений и в дни, когда должностные лица наблюдали небесные знамения. Ср. письмо CV, § 2.

997

Луций Эмилий Павел, консул 50 г., подкупленный Цезарем, злоупотреблял правом обнунциации, см. прим. 36 к письму XXII.

998

Так называемая преварикация; см. прим. 2 к письму XI. Народный трибун Гай Скрибоний Курион перешел на сторону Цезаря.

999

Т.е. не надеется на них как на средство воспрепятствовать выступлению Куриона в пользу Цезаря.

1000

См. прим. 8 к письму XCI.

1001

О числе животных, которые будут принесены в жертву во время молений. О подсчете см. прим. 6 к письму CLXXXVI.

1002

Сенаторов. Марк Фавоний — курульный эдил, оптимат. Фурний — народный трибун. Лентул — скорее всего, Публий Корнелий Лентул Спинтер, друг Цицерона.

1003

В 55 г. вместе с Крассом, когда консулы провели закон о продлении наместничества Цезаря в Галлиях еще на пять лет.

1004

Целий составлял для Цицерона записки о событиях в Риме. Ср. письма CXCI, § 1; CC, § 1.

1005

Это письмо является ответом на письмо CCXXXVIII.

1006

В 63 г. во время консульства Цицерона, при подавлении им заговора Катилины.

1007

См. прим. 2 к письму CV.

1008

Вольноотпущенник Квинта Цицерона. Ср. письмо LIII, §§ 1—3.

1009

Квинт Цицерон.

1010

См. прим. 3 к письму XXVIII. Возможно, игра слов: tabulae — карты, картины и книги для записи долгов.

1011

Банкиры из Путеол. Путеолы до занятия их римлянами (во время 2-й пунической войны) назывались Дикеархией.

1012

Название и содержание II песни «Илиады».

1013

См. прим. 7 к письму LXIV.

1014

Ср. письмо CCLV, § 1. Курион предложил, чтобы одновременно с назначением преемника проконсулу Галлий Помпей отказался от проконсульства в Испаниях. Его целью было помешать назначению преемника Цезарю.

1015

В Каппадокии. Ср. письмо CCXXXVIII, § 6; CCLI, § 3.

1016

Т.е. не простые, а сложные проценты.

1017

См. прим. 13 к письму CCXLIX.

1018

Руководитель восстания рабов в 73—71 гг.

1019

Сочинение Цицерона «О государстве».

1020

В защиту Аппия Клавдия, обвиненного Долабеллой в преступлении против величества. См. прим. 10 к письму CXLII.

1021

Греческий ритор, учитель Брута.

1022

Банкир.

1023

Толпа клиентов и просителей; ср. § 5.

1024

Дочь Аттика. В 58 г. Аттик был усыновлен своим дядей Цецилием (ср. письмо LXXVIII) и принял родовое имя «Цецилий»; дочь получала родовое имя отца.

1025

Аппий Клавдий Пульхер был консулом в 54 г.

1026

Аппий Клавдий Пульхер был консулом в 54 г.

1027

Старшая дочь Аппия Клавдия была женой Гнея Помпея сына, вторая дочь — женой Брута, третья — женой Лентула.

1028

По авгурату. Далее намек на присылку Аппием Клавдием Цицерону авгурской книги.

1029

Привлечение Аппия Клавдия к суду за преступление против величества.

1030

Курион. Ср. письмо CCLV, § 1.

1031

Гай Антоний был народным трибуном в 49 г.; это брат триумвира Марка Антония. Луций. Антоний был народным трибуном в 44 г. В 50 г. Гай Антоний был квестором в провинции Азии, и Цицерон советовал Ферму оставить его во главе провинции, согласно обычаю.

1032

Скульптор, вольноотпущенник Марка Эмилия Авиания.

1033

Место для хранения родовых святынь.

1034

См. прим. 5 к письму CCLVIII.

1035

Доверенное лицо Аппия Клавдия.

1036

Легат Цицерона.

1037

Об этих процессах Долабеллы сведений нет.

1038

Ср. письмо CCXXI, §§ 2—5. Phrygia Ἐπικτητος — «Присоединенная Фригия», Малая Фригия — была так названа вследствие того, что в свое время пергамские цари завоевали ее и присоединили к Пергамскому царству.

1039

Закон Суллы (81 г.), ограничивавший расходы населения провинций на посольства. См. также прим. 2 к письму CCX.

1040

Речь идет о враждебных отношениях между Цицероном и Публием Клодием (с 62 г. по 52 г.).

1041

В 54 г.

1042

Когда Аппий Клавдий направлялся в провинцию Киликию в качестве проконсула.

1043

Учение авгуров.

1044

Защита Милона Цицероном во время суда над Милоном после убийства Публия Клодия.

1045

Тит Мунаций, Планк Бурса и Квинт Помпей Руф, народные трибуны 52 г., убеждавшие народ в том, что Милон убил Клодия по наущению Цицерона.

1046

Лакуна в тексте.

1047

Река в Малой Азии, начинающаяся на юго-востоке Каппадокии и протекающая через Каппадокию.

1048

Эдил в 65 г., претор в 62 г., вместе с Квинтом Цицероном.

1049

Ср. письмо CCLXV, конец § 1.

1050

Лакуна в тексте.

1051

Празднества в честь Минервы (с 19 по 23 марта); имеются в виду выступления Куриона в пользу Цезаря.

1052

Тетрарх Галатии, впоследствии казненный императором Августом. Диоген, друг Целия, возможно, поехал к Адиаторигу в качестве наставника. Филон — вольноотпущенник Целия.

1053

Ср. письмо XIV, § 3.

1054

Нот — южный ветер, дующий в начале лета. Высказано предположение, что это стихи Архилоха.

1055

Феспротия и Хаония — области в Эпире, где были имения Аттика. Шутка Цицерона.

1056

Сочинение Цицерона «О государстве».

1057

Т. е если Помпей будет влиятелен или если он даже не будет активен.

1058

См. прим. 13 к письму CCV.

1059

Т.е. сложные проценты из расчета 12% годовых. См. прим. 3 к письму CCXXXVIII.

1060

Должность военного трибуна.

1061

Возможно, Луций Куллеол. См. письма LIV. и LV.

1062

Стихи Луцилия. Ср. письмо XXXV, § 1. Граний был глашатаем.

1063

Приглашение друзей на обед в день их приезда было обычаем.

1064

Квинт Пилий Целер, родственник Аттика, обвинил Марка Сервилия в вымогательстве. Ср. письмо CCXXII, § 2.

1065

В обращении иногда встречается переход от речи в третьем лице к речи в первом лице.

1066

См. прим. 10 к письму CXLII. По возвращении из Киликии Аппий Клавдий был обвинен Долабеллой.

1067

Состав преступления против величества — любой акт, нарушающий интересы государства или направленный против должностного лица. Это широкое определение допускало произвольное толкование и затрудняло защиту. Корнелиев закон (Суллы) определил состав преступления точнее. В законе о подкупе избирателей состав преступления был точно определен. После оправдания в первом преступлении Аппий Клавдий был обвинен в подкупе избирателей; он был оправдан.

1068

Первые среди молодежи — principes iuventutis; так назывались лица, которые были записаны первыми в списке всадников (список составлялся цензорами).

1069

Гай Валерий Флакк принадлежал к «когорте» Аппия Клавдия. См. прим. 4 к письму XXX.

1070

См. прим. 13 к письму CCV.

1071

См. прим. 5 к письму XX.

1072

Аппий Клавдий Слепой, цензор 312—308 гг., при котором была начата постройка дороги, названной Аппиевой.

1073

Гай Целий Кальд; ср. письмо CCLXIII.

1074

Т.е. о назначении молений и видах на триумф.

1075

Филотим, вольноотпущенник Теренции. У Цицерона также был вольноотпущенник по имени Филотим, пользовавшийся его доверием.

1076

Тираном Цицерон называет здесь Публия Клодия. Убийца Публия Клодия — Тит Анний, принявший прозвание «Милон» в честь известного атлета из города Кротона. О покупке Цицероном и Филотимом имущества Милона после его осуждения, см. письмо CXCIII, §§ 2—3.

1077

Дочь Аттика. См. прим. 17 к письму CCLVII.

1078

Публий Корнелий Долабелла.

1079

Курион наложил запрет на законопроект о сложении Цезарем военной власти и потребовал, чтобы одновременно Помпей отказался от наместничества в Испаниях.

1080

Марцелл высказался первым как старший консуляр, консул предыдущего года (51 г.). Речь была о назначении преемников проконсулам Цезарю и Помпею.

1081

В случае запрета со стороны народного трибуна (интерцессия) либо постановление сената признавалось недействительным (в таком случае могло быть записано «суждение сената»), либо с трибунами договаривались об условиях, при которых они могли бы снять свой запрет, либо должностным лицам давались полномочия, несмотря на запрет. Здесь имеется в виду второй случай.

1082

Ирония.

1083

Т.е. о заочной кандидатуре Цезаря в консулы на 48 г., без предварительного сложения с себя военной власти. См. прим. 2 к письму CCVII.

1084

Знаменитый оратор Квинт Гортенсий Гортал.

1085

Ср. письмо CCLXVII, § 3.

1086

Рим.

1087

Мина — греческая серебряная монета (= 100 аттических драхм).

1088

Мелкая греческая монета.

1089

Тимофей, вольноотпущенник Милона

1090

Гомер, «Илиада», II, 298 («Стыд нам и медлить так долго»).

1091

Почти так же — Платон, «Горгий», 499 С. Полностью приведена пословица у Олимпиодора, комментатора диалогов Платона (VI в. н.э.): «Воспользуйся тем, что тебе дает судьба».

1092

Убийство его сына в Египте.

1093

Ирония.

1094

Шутка Цицерона: ласкательная форма имени, образованная от прозвания «Аттик». Дочь Аттика звали Цецилией; см. прим. 17 к письму CCLVII.

1095

При обсуждении в сенате вопроса о назначении благодарственных молений.

1096

Северо-западные ветры, господствующие летом в Средиземном и Эгейском морях.

1097

Сын и племянник Цицерона обучались на Родосе философии. Ср. письмо CCLI, § 12.

1098

См. прим. 13 к письму CCV.

1099

Закон о вымогательстве, проведенный Гаем Юлием Цезарем в 59 г. Его коллега Марк Кальпурний Бибул, бывший в 51—50 гг. проконсулом провинции Сирии, объявил в 59 г. недействительными все законы, проведенные Цезарем. Юлиев закон требовал, чтобы наместник и его квестор, при отъезде из провинции, оставляли копии своих отчетов в двух крупных городах провинции.

1100

Т.е. все, кроме Саллюстия, были уверены в том, что парфяне не переправлялись через Евфрат. Ср. письма CCXXI, § 10; CCXXVI, § 2.

1101

Представители казны. Они находились в Риме.

1102

Префекты, командовавшие вспомогательными войсками.

1103

В 51 г. сенат постановил, чтобы Цезарь и Помпей дали по легиону для усиления обороны провинций Киликии и Сирии. Помпей тогда потребовал у Цезаря свой легион, который он одолжил Цезарю в 53 г. Таким образом, у Цезаря было отнято два легиона, но их держали в Кампании на случай войны с Цезарем. Ср. письмо CCV, § 4; Цезарь, «Галльская война», VIII (Гирций), 54; «Гражданская война», I, 4.

1104

Пропретор провинции Азии.

1105

Обмен местной монеты на римскую с выгодой для казначейства.

1106

Вспомогательные войска союзников ставились на флангах легионов. Цицерон отказался от их помощи.

1107

Ср. письмо CCXX, §§ 4—7.

1108

«Подгонять бегущего» — поговорка, часто встречающаяся у Цицерона.

1109

Ср. письма CCLXVII, § 3; CCLXIX, §§ 1—2.

1110

Ср. письмо CCLXXI, § 2.

1111

См. прим. 3 к письму CCLXX.

1112

По обвинению Публия Корнелия Долабеллы. Ср. письмо CCLXVI, §§ 2—3.

1113

Брак Туллии с Долабеллой.

1114

Одновременно с женитьбой на Туллии Долабелла обвинил Аппия Клавдия в преступлении против величества.

1115

Т.е. — времени свадьбы.

1116

Сервилий, доверенное лицо Аппия Клавдия, опасался порчи отношений между ним и Цицероном.

1117

См. прим. 2 к письму CV. Это были вторые моления в честь Цицерона. Первые были назначены в 63 г. после подавления заговора Катилины.

1118

Гай Луцилий Гирр был в 51 г. соперником Цицерона при выборах авгуров и соперником Целия при выборах курульных эдилов.

1119

Марк Порций Катон.

1120

Триумф, предоставлению которого Катон воспротивился.

1121

Очевидно, письмо CCXLI, § 2. Намек на отрицательные качества Долабеллы.

1122

Очевидно, письмо CCLXXII, § 2.

1123

Целий был в дружеских отношениях с Курионом, Марком Антонием и Долабеллой. Ср. письма CCLXVIII, § 2; CCLXXV, § 4.

1124

Хотя квесторы назначались по жребию, Помпей остановил свой выбор на Квинте Кассии, Цезарь — на Марке Антонии.

1125

См. прим. 7 к письму LXIV. Об Оцелле ср. письмо CCXLII, § 2.

1126

См. прим. 3 к письму CCLXX.

1127

Царь Ород. Арсак — это имя первого парфянского царя, впоследствии превратившееся в царский титул.

1128

Часть города Ктесифона, лежавшая на правом берегу реки Тигра.

1129

После смерти Гортенсия кандидатом в авгуры был Луций Домиций Агенобарб; избран был Марк Антоний, которого поддерживали Цезарь и Курион.

1130

Курион или, возможно, Гней Сатурнин.

1131

Гней Домиций, сын Луция Домиция, по поручению отца.

1132

Сын Секста Педуцея, пропретора Сицилии в 75—74 гг. Сущность обвинения не известна.

1133

См. прим. 2 к письму CCVII.

1134

Курион, Долабелла или же помпеянцы.

1135

Цензоры ограничивали расходы частных лиц на предметы искусства, но их эдикт нуждался в утверждении сената.

1136

Закон, каравший за преступления против нравственности; время его издания не известно.

1137

Жалование для войск Помпея, находившихся в Аримине и Испании.

1138

Долабелла. Ср. письма CCLVIII, § 2; CCLXII, §§ 1, 5; CCLXVI, §§ 1—3.

1139

Теренция и Туллия.

1140

Аттик предоставил пшеницу населению Афин. «Книги» — сочинения Цицерона «О государстве».

1141

Ср. письмо CCLI, § 26.

1142

Квестор Гай Целий Кальд.

1143

Философский термин, означающий нерешительность, колебания в присоединении к тому или иному мнению. Ср. письма CCLXXXI, § 3; III том — DCLVII, § 3; DCCLV, § 2.

1144

Видимо, письма, составленные и продиктованные самим Цицероном якобы от имени Аттика.

1145

Это письмо является ответом на письмо CCLVI.

1146

Ср. письмо CXII, § 7. Невий, «Гектор выступающий».

1147

Принадлежность триумфа. См. прим. 2 к письму XX.

1148

В сенате при обсуждении донесения Цицерона и вопроса о назначении молений и предоставлении ему триумфа.

1149

Желания триумфа. Ср. письмо CCXXXVIII, §§ 13—14.

1150

Термин, означающий участие в записи постановления сената. Ср. письмо CCXXII, §§ 5—6.

1151

Имеется в виду Долабелла.

1152

Замужество Туллии.

1153

Это входило в обязанности цензора.

1154

Очевидно, во время судебного процесса, возбужденного против Аппия Клавдия Долабеллой.

1155

Коллегия авгуров, в которую Целий надеялся быть избранным.

1156

Луций Домиций Агенобарб, консул 54 г. вместе с Аппием Клавдием.

1157

Луций Писон, другой цензор.

1158

Ср. письмо CXXXIII, § 2.

1159

В качестве курульного эдила Целий устраивал представления для народа.

1160

См. прим. 10 к письму CCLXXV.

1161

Присвоение государственной собственности было особенно позорным для цензора.

1162

См. прим. 3 к письму VII.

1163

Т.е. сам Марк Цицерон. См. прим. 2 к письму CCXVIII.

1164

Гаем Клавдием Марцеллом и Луцием Лентулом Крусом. Цицерон невысокого мнения об этих соперниках Калидия. Ср. письмо CCCXVIII, § 1.

1165

См. прим. 3 к письму CCLXX.

1166

Военные корабли.

1167

Намек на поведение консула Марка Кальпурния Бибула в 59 г., когда он, после конфликта с коллегой Цезарем, в течение восьми месяцев не выходил из дому, объявляя недействительными все мероприятия Цезаря. Ср. письмо XLVI, § 5; XLVII, § 4; XLVIII, § 5.

1168

Эврипид, «Филоктет», фрагмент 8: «Позор молчать, чтоб варвар речь держал».

1169

Марк Цицерон сын.

1170

Игра слов: намек на Филотима, имя которого означает «честолюбивый». Ср. письмо CCLXVII, § 3; CCLXIX, §§ 1—2.

1171

Это мог быть Луций Преций из Панорма или законовед Прециан. Цицерон, очевидно, хотел продать это имущество.

1172

Ср. письмо CCLXXVI, § 3.

1173

В сенате. См. прим. 9 к письму CCLXXV.

1174

Ср. письмо CCLXXXI, § 2.

1175

Гай Фурий Камилл — законовед.

1176

Друг Цицерона и Аттика, эпикуреец. Ниже намек на прогулки философов, во время которых они вели беседу.

1177

Филотим. Ср. письмо CCLXVII, § 3; CCLXIX, §§ 1—2; CCLXXXI, § 2.

1178

Столкновение между Цезарем и Помпеем.

1179

Гомер, «Одиссея», IX, 33.

1180

Помпей. Имеется в виду возвращение Цицерона из изгнания в 57 г.

1181

Цезарь.

1182

Первый — Помпей, второй — Цезарь.

1183

О заочной кандидатуре Цезаря в консулы на 48 г.

1184

Слова, с которыми председательствующий в сенате мог обратиться к Цицерону, предлагая ему высказать свое мнение.

1185

Возможно, стих древнего поэта.

1186

О том, чтобы Целий предложил закон о заочной кандидатуре Цезаря в консулы.

1187

Т.е. перед римлянами. Гомер, «Илиада», VI, 442. Ср. письмо XXXII, § 1. Цицерон часто цитирует этот и следующий стихи, имея в виду страх перед общественным мнением.

1188

Гомер, «Илиада», XXII, 100. Имеется в виду Аттик.

1189

51 и 50 гг.

1190

Чтение предположительное; возможно также «Сульпиций», «Гилл», «другой».

1191

См. прим. 2 к письму XX и прим. 13 к письму CCV.

1192

См. прим. 4 к письму XXX.

1193

Фукидид, «История», I, 97.

1194

Марк Порций Катон. Ср. письмо CCLVI. «Присутствовать при записи» — технический термин; ср. письмо CCXXII, §§ 5—8.

1195

См. прим. 2.

1196

Возможно, латинизированная форма имени «Лаэртиад», т.е. Одиссей.

1197

Гомер, «Илиада», XVIII, 112; XIX, 65.

1198

Ср. письмо CCLXXXI, § 2.

1199

Тирон, отпущенный Цицероном на свободу в 53 г., по обычаю принял личное и родовое имя своего бывшего владельца; его прежнее имя превратилось в прозвание. Ср. письмо CXLII, § 1.

1200

Во вступительной фразе письма иногда допускалось отсутствие согласования в лицах. Ср. письмо CCLXVI.

1201

Для триумфа.

1202

См. прим. 13 к письму CCV.

1203

Т.е. стал переносить пищу.

1204

Раб Цицерона.

1205

Город в Акарнании, на полуострове, который иногда называется у древних авторов островом Левкадой.

1206

Город на берегу Акарнании.

1207

Владелец гостиницы в Патрах.

1208

Маний Курий, банкир в Патрах.

1209

Местность в Акарнании.

1210

Сможешь писать (эллипс).

1211

Город на о-ве Коркире, к северу от города Коркиры.

1212

Южный ветер (греч.).

1213

Ныне Отранто.

1214

Речь идет о пире с исполнением музыкальных произведений.

1215

У римлян неделя считалась восьмидневной. Счет времени по семидневным периодам был принят у астрономов и врачей; врачи делили течение болезни на семидневные периоды; последний из каждых семи дней считался критическим.

1216

Т.е. чтобы были уплачены деньги («гонорар»).

1217

В связи с вопросом об истечении срока наместничества Цезаря в провинциях Галлиях.

1218

Т.е. поэтов, тяготевших к александрийской поэзии. Онхесмитес — ветер, дующий от Онхесма, приморского города в Эпире.

1219

Лихорадка.

1220

В отличие от Акция в Акарнании. Фиамид — река в Акарнании; вливается в море против о-ва Коркиры.

1221

Карнеад из Кирены (213—129); вначале последователь стоической философии, затем Платона; яркий представитель скептического направления.

1222

Луций Сауфей и Патрон — эпикурейцы.

1223

Сочинение Цицерона «О государстве».

1224

См. прим. 2 к письму CV.

1225

Ср. письма CCXXXVIII и CCLVI.

1226

Благодарственные моления.

1227

Очевидно, Марк Ливий Друз, консул 113 г.

1228

Речь идет о неторжественной форме предоставления свободы рабу — путем объявления об этом в присутствии друзей, как будущих свидетелей: отпущение становится недействительным, если отпускаемый отказывается клятвенно взять на себя известные обязательства по отношению к бывшему владельцу.

1229

Внезапный отход парфян, неожиданная удача.

1230

Город в Самнии, на Аппиевой дороге.

1231

См. прим. 3 к письму XXVIII. Дикеарх считал долгом мудрого служить государству, занимая государственные должности; ср. письмо XLIII, § 3. Противоположного мнения был Аттик, близкий к эпикуреизму.

1232

До издания Корнелиева закона наместник должен был оставаться в провинции, пока его не сменит преемник.

1233

Между Цезарем, с одной стороны, и сенатом, консулами и Помпеем, с другой.

1234

Сочинение Цицерона «О государстве».

1235

Проконсул сохранял военную власть, если он не входил в Рим.

1236

Цезарь.

1237

Легаты Цезаря Гай Фабий и Гай Каниний Ребил.

1238

Перед своим изгнанием Цицерон воздвиг в храме Юпитера статую Минервы с надписью «Хранительница Рима». Возможно, надпись была длиннее.

1239

Луций Волкаций Тулл, консул 66 г., и Сервий Сульпиций Руф, консул 51 г., держали сторону оптиматов, но не выступали решительно против Цезаря.

1240

Цезарь был консулом в 59 г., Цицерон был изгнан в 58 г.

1241

В 55 г., во второе консульство Помпея и Красса (закон Помпея и Лициния); срок наместничества Цезаря в Галлиях (по закону Ватиния) истекал 1 марта 54 г.

1242

Заочная кандидатура Цезаря в консулы на основании «закона десяти народных трибунов», принятого в 52 г. при содействии Помпея. См. Светоний, «Божественный Юлий», 26.

1243

Помпей. Ср. письма CCCXXXII, § 3; CCCXXXVIII, § 1.

1244

Т.е. самое надежное место. Ср. Эврипид, «Троянки», стих 455: «Где корабль полководца?»

1245

Марк Антоний и Квинт Кассий Лонгин. Народный трибун Гай Кассий Лонгин, в котором видели будущего сторонника Цезаря, оказался на стороне Помпея.

1246

Насмешка Цицерона над Марком Целием Руфом, перешедшим на сторону Цезаря после того, как тот уплатил его долги.

1247

Метафора. Лубки надевали детям для выпрямления кривых ног; здесь имеется в виду алчность спутников проконсула. См. прим. 4 к письму XXX.

1248

. Сын недавно умершего Квинта Гортенсия Гортала, который должен выплатить Цицерону деньги, завещанные его отцом.

1249

Марк Целий Руф купил владения Лукцея близ Флументанских ворот. Ср. § 6.

1250

Ср. письмо CCLXXXI, § 1.

1251

Цецилий Стаций, автор комедий (II в. до н.э.).

1252

Теренций, «Евнух», стих 539. Перевод А. В Артюшкова

1253

Теренций, «Евнух», стих 115. Цицерон цитирует на память, неточно.

1254

Цезарь.

1255

Банкир, бравший высокую плату за ссуду.

1256

Луций Корнелий Бальб, агент Цезаря, был родом из Гад (Кадикс) или Тартесса в Испании; поэтому Цицерон называет его презрительно гадитанцем или тартессцем.

1257

Из-за приданого.

1258

Цезарь.

1259

Тесть Помпея Квинт Цецилий Метелл Пий Сципион (ранее Насика).

1260

Помпей.

1261

Цезарь.

1262

См. прим. 13 к письму CCV.

1263

Ср. письмо CCXCII, § 8.

1264

Город в Лации; он назывался также Анксуром.

1265

См. прим. 13 к письму CCV.

1266

7 декабря 50 г. Помпей выехал в Кампанию, чтобы стать во главе войска. Это было равносильно объявлению войны Цезарю.

1267

Цезарь.

1268

Лихорадка.

1269

Гомер, «Одиссея», XII, 209.

1270

В 55 г. См. прим. 12 к письму CCXCIII.

1271

Заочная кандидатура Цезаря в консулы на 48 г.

1272

См. прим. 6 к письму XXXVI.

1273

Помптин, бывший легат Цицерона, вошел в Рим, не дождавшись триумфа Цицерона; отсюда можно было заключить, что он не верил в возможность предоставления триумфа Цицерону.

1274

Празднества в честь ларов — хранителей улиц.

1275

Т.е. триумфа. См. прим. 2 к письму XX и прим. 13 к письму CCV.

1276

Т.е. верх глупости. Жители города Абдер считались глупцами.

1277

Т.е. войду в Рим и тем самым сложу с себя военную власть.

1278

Киликией управлял квестор, Испаниями — легаты; вопрос о назначении наместника в Галлии оставался открытым.

1279

Ср. письмо CCLXVIII, § 2.

1280

О заочной кандидатуре Цезаря в консулы.

1281

Наместничество Цезаря в Галлиях: пять лет по закону Ватиния (59 г.), пять лет по закону Помпея и Лициния (55 г.).

1282

Имеется в виду второй земельный закон Цезаря.

1283

Усыновление Публия Клодия Фонтеем, открывшее Клодию путь к народному трибунату.

1284

Усыновление Бальба (см. прим. 27 к письму CCXCIII) Феофаном из Митилены, который сам стал римским гражданином благодаря Помпею.

1285

Тит Атий Лабиен и Мамурра — цезарианцы.

1286

В 51 г. Цезарь был готов даровать транспаданцам права римского гражданства. Ср. письма CXCI, § 2; CLXXXIV, § 3.

1287

См. прим. 13 к письму CCXCIII.

1288

Проскрипционные списки.

1289

Цезарь.

1290

Консул 87 г. Луций Корнелий Цинна, жестоко расправившийся с сулланцами после овладения Римом.

1291

Цицерон считает Аттика единомышленником Помпея.

1292

День приступа лихорадки.

1293

Ср. прим. 1 к письму LXXVIII. Женщины обладали правом усыновления только посмертно.

1294

Цезарь.

1295

Гомер, «Илиада», XVIII, 309. Смысл: военное счастье переменчиво.

1296

Т.е. с юношеских лет, до получения первой государственной должности.

1297

На основании закона Помпея 52 г. о подкупе избирателей.

1298

Цезарь.

1299

Марк Антоний был квестором Цезаря в Галлии.

1300

На Аппиевой дороге неподалеку от Рима.

1301

Заочная кандидатура Цезаря в консулы на 48 г.

1302

Народные трибуны могли препятствовать выборам, наложив запрет.

1303

См. прим. 9 к письму CXLII.

1304

См. прим. 13 к письму CCXCIII.

1305

Если сенат в своем постановлении признает противогосударственное деяние.

1306

Если сенат признает, что народный трибун превысил свои права.

1307

На основании senatus consultum ultimum. См. прим. 9 к письму XIX.

1308

Цезарь.

1309

Помпей.

1310

См. прим. 2 к письму CCVII.

1311

Помпей.

1312

См. прим. 13 к письму CCV.

1313

Народные трибуны Марк Антоний и Квинт Кассий Лонгин, в ночь с 7 на 8 января 49 г. бежавшие к Цезарю, после чего он выступил против сената под предлогом защиты попранных прав народных трибунов.

1314

Senatus consultum ultimum. Ср. Цезарь, «Гражданская война», I, 5.

1315

Один из квесторов Цицерона в провинции Киликии.

1316

См. прим. 13 к письму CCV.

1317

Вольноотпущенник Цицерона Марк Туллий Лаврея. Ср. письмо CXLII, § 1.

1318

См. прим. 4 к письму CCLXXI.

1319

До издания Юлиева закона. См. прим. 1 к письму CCVIII.

1320

См. прим. 13 к письму CCV.

1321

Банкир в Элиде, сделавший Месциния Руфа своим наследником.

1322

Лакуна в тексте.

1323

Законовед.

1324

Обстоятельства дела, видимо, следующие: Волусий заключил от имени государства договор, который на себя переписал банкир Валерий, причем поручителями были Лепта и один из легатов Цицерона; в срок Валерий мог внести только часть денег, а потому должен был потерять свой залог; он захотел перенести остальной платеж на Волусия; законоведы объявили это незаконным и указали, что недостачу должны пополнить поручители. Цицерон старался помочь поручителям.

1325

Так, возможно, предлагалось в письме Месциния Руфа, которое не дошло до нас.

1326

Возможно, поручитель Валерия.

1327

В спорных случаях деньги вносились в храм (в депозит). В спорном случае между казной и Лукцеем Цицерон положил деньги для Помпея, во втором случае Месциний Руф сделал то же для Публия Сестия, находившегося в Азии и защищавшего интересы оптиматов. Это место и особенно § 9 свидетельствуют о приготовлениях оптиматов и Помпея к столкновению с Цезарем.

1328

Постановление сената, дающее известный срок для представления отчетов. Торопясь с отъездом из провинции, Цицерон, видимо, представил отчеты досрочно.

1329

По возвращении в Рим наместник представлял наиболее отличившихся из своих подчиненных к награде за особые заслуги.

1330

Спутники, когорта; см. прим. 4 к письму XXX.

1331

Этот долг казне числился за Месцинием Руфом, возможно, вследствие ошибки в отчете.

1332

Приморский город в Эолиде.

1333

Очевидно, доход Цицерона во время управления Киликией; деньги поступили к Помпею и были обращены на нужды войны. Ср. письма CCCCII, § 1; CCCCIV, § 3.

1334

Технический термин (aestimationem accipere). Известно, что в 49 г. Цезарь установил, что упавшее в цене недвижимое имущество должно приниматься в погашение долгов по его довоенной оценке, что было выгодно для его приверженцев, обремененных долгами, и невыгодно для кредиторов.

1335

См. прим. 13 к письму CCV.

1336

В Кампанию.

1337

Так как Цицерон рассчитывал на предоставление ему триумфа.

1338

Решение консулов и других должностных лиц оставить Рим и последовать за Помпеем.

1339

Помпей.

1340

Легат Цезаря Тит Лабиен тотчас же после начала гражданской войны перешел на сторону сената.

1341

См. прим. 1 к письму XV.

1342

Эврипид, «Финикиянки», стих 506.

1343

К Помпею.

1344

Во время похода Ксеркса на Грецию.

1345

Во время нашествия галлов на Рим в конце IV в. до н. э.; Рим был взят и разграблен, уцелел только Капитолий.

1346

Гомер, «Илиада», IX, 524.

1347

Луций Скрибоний Либон, народный трибун 56 г. В 49 г. Либон командовал частью флота Помпея.

1348

Помпей.

1349

Цезарь.

1350

Фаларис, акрагантский тиран (в Сицилии, VI в.), был известен своей жестокостью; его имя стало нарицательным. Ср. письмо CCCXVII, § 2.

1351

Гомер, «Илиада», VI, 442. См. прим. 12 к письму CCLXXXIII.

1352

К сыну и племяннику.

1353

Претор 49 г., помпеянец, пал в Африке в 47 г.

1354

Ср. письмо CCCIII, § 1.

1355

Лабиен.

1356

В смысле установления мира в государстве.

1357

Цезаря.

1358

При господстве Цезаря в Риме. Муж Туллии Долабелла был цезарианцем.

1359

Т.е. города, преданные Цицерону. Усадьбы — помпейская, кумская и др.

1360

Вольноотпущенник Цицерона.

1361

На случай грабежей в Риме.

1362

Цезарю. См. прим. 1 к письму CCCIII.

1363

Цезарь был женат на Кальпурнии, дочери цензора Луция Кальпурния Писона, делавшего попытки к примирению враждующих сторон.

1364

Помпей. Речь идет о захвате Цезарем Пиценской области. Ср. Цезарь, «Гражданская война», I, 15 и след.

1365

Оставление Рима.

1366

Легионы, взятые у Цезаря. Легионы были отозваны под тем предлогом, будто они нужны для войны против парфян («хитрость»). См. прим. 8 к письму CCLXXI.

1367

Намек на присутствие галлов в войсках Цезаря.

1368

Ср. письмо CCCV, § 1.

1369

Секст Педуцей, друг Цицерона и Аттика.

1370

Эврипид, фрагмент 973 (Наук):

Гадатель лучший тот, чьи предсказания благи.

1371

Банкиры.

1372

Платон, «Государство», VII, 3, р. 546 В — 547 С. Попытка Платона объяснить физические явления математическими расчетами.

1373

Ср. письмо CCCVI, § 4. «Мешочники» (банкиры, «денежные мешки») — при чтении saccones; при чтении succones — сосальщики, ростовщики; возможна игра слов: Оппии — οπός, сок.

1374

Луций Юлий Цезарь, сын консула 64 г. Поручения были от Гая Юлия Цезаря — насчет условий мира.

1375

Цезарь.

1376

Цезарь.

1377

Побережье Кампании.

1378

Ср. письмо CCCIII, § 1.

1379

Луций Кальпурний Писон, тесть Цезаря.

1380

Луций Месциний Руф, бывший квестор Цицерона в Киликии.

1381

Цезарь.

1382

Помпей.

1383

Тяжеловооруженные гладиаторы. В Капуе была школа гладиаторов, принадлежавшая Цезарю. Ср. Цезарь, «Гражданская война», I, 14.

1384

Секст Педуцей.

1385

В Рим с войском.

1386

Легионы, которые от Цезаря привел к Помпею Аппий Клавдий сын. Ср. письма CCV, § 4; CCCVI, § 2.

1387

См. прим. 13 к письму CCV.

1388

Луций Домиций Агенобарб; речь идет о Трансальпийской Галлии.

1389

По-видимому, бывший претор 52 г.; речь идет о Цисальпийской Галлии. Провинции Цезаря были распределены на основании закона Помпея, принятого в первых числах января 49 г. Ср. Цезарь, «Гражданская война», I. 6.

1390

Т.е. 24 дня; этот срок был установлен для professio, т.е. для всенародного объявления о кандидатуре.

1391

О транспаданцах ср. письма CLXXXIV, § 3; CXCI, § 2.

1392

На Цезаря.

1393

Авл Теренций Варрон Мурена, усыновленный Авлом Теренцием Варроном, помпеянец.

1394

Эврипид, фрагмент 906 (Наук).

1395

Секст Педуцей.

1396

Ср. письмо CCXXIX, § 1.

1397

Помпей.

1398

Т. е. возможности заочно выставить кандидатуру в консулы.

1399

Цезарь.

1400

См. прим. 13 к письму CCV.

1401

Жену Теренцию и дочь Туллию.

1402

Цезарь.

1403

Народный трибун 49 г. Квинт Кассий Лонгин. Его брат Гай Кассий был помпеянцем.

1404

Второе консульство Цезаря.

1405

См. прим. 13 к письму CCV.

1406

Так называемая версура.

1407

«Суд не верши никогда, не узнав показаний обоих». Это изречение обычно приписывается греческому поэту Фокилиду (VI в.).

1408

Цезарь.

1409

См. прим. 2 к письму CCCX.

1410

Цезарь.

1411

Начало стиха, приписываемого греческому комическому поэту Дифилу (IV в.):

А если умереть придется,

То добровольно я умру.

1412

Цицерон, как проконсул, не сложивший военной власти и рассчитывавший на предоставление ему триумфа, еще не отпустил своих ликторов.

1413

См. прим. 4 к письму CCCIV.

1414

Афинский тиран (VI в.), который, по свидетельству греческих писателей, управлял Афинами «скорее, как гражданин, чем как тиран» (Аристотель, «Афинская Полития», 14, 3).

1415

Консулы 49 г. Луций Корнелий Лентул Крус и Гай Клавдий Марцелл.

1416

Цезарь.

1417

Гай Кассий Лонгин, видимо, прибыл от Помпея.

1418

Запасный денежный фонд предназначался для расходов на войну. Он составлялся из военной добычи и пятипроцентных взносов при предоставлении свободы рабам. Ср. Цезарь, «Гражданская война», I, 14.

1419

Лентул написал Помпею. Марцелл еще не приезжал.

1420

Цезарь.

1421

Во власти Цезаря.

1422

Помпей.

1423

Возможно, намек на Антония, Куриона, Целия Руфа.

1424

Ср. письмо CCCVII, § 1.

1425

Помпей.

1426

Цезарь.

1427

Луций Домиций Агенобарб.

1428

Жена Теренция и дочь Туллия.

1429

Публий Нигидий Фигул, претор 58 г., сторонник Помпея во время гражданской войны; умер в изгнании в 45 г. Ср. т. III, письмо CCCCLXXVIII.

1430

Луций Вибуллий Руф, начальник мастеровых.

1431

См. прим. 1 к письму XV.

1432

Луций Домиций Агенобарб был назначен проконсулом Трансальпийской Галлии, на смену Цезарю. Ср. письмо CCCXII, § 3.

1433

В Пиценской области.

1434

Технический термин. См. прим. 10 к письму CCXXIX.

1435

Эврипид, «Медея», стих 352; Цицерон дает его в латинском переводе Энния — фрагмент 272 (Уормингтон).

1436

Луций Афраний и Марк Петрей начальствовали над войсками Помпея в Испаниях.

1437

Намек на подавление заговора Катилины и казнь его сторонников, которая повлекла за собой изгнание Цицерона.

1438

Цезарь. «Наш» — Помпей.

1439

Т.е. внезапное отступление Цезаря, подобное отходу парфян. Ср. письма CCXXI, § 10; CCXXVI, § 2; CCLXXVI, § 3.

1440

Побережье Тирренского моря.

1441

Рим.

1442

См. прим. 4 к письму XXX.

1443

См. прим. 4 к письму CCCXVII.

1444

Помпей в 57 г. способствовал возвращению Цицерона из изгнания.

1445

Захват Пиценской области войсками Цезаря.

1446

Вольноотпущенник Цицерона Марк Туллий Лавреа; ср. письмо CCCI, §§ 1, 8 и 9.

1447

См. прим. 2 к письму CCCXII.

1448

Вдоль берега Верхнего (Адриатического) моря.

1449

Взятые у Цезаря и ненадежные. Ср. письмо CCV, § 4; CCLXXI, § 5; CCCXXXI, § 2.

1450

См. прим. 2 к письму CCCXII.

1451

Легионы, составленные из солдат старых сроков службы (ветеранов), в отличие от новобранцев.

1452

Ср. письмо CCCIX, § 2.

1453

Помпей.

1454

В подлиннике evocati; так назывались солдаты, отслужившие свой срок и вновь вступившие в войска по призыву полководца на добровольных началах.

1455

Афраний и Петрей находились в Испании во главе войск Помпея.

1456

Лакуна в тексте.

1457

Очевидно, в 58 г., когда Цицерон искал защиты перед отъездом в изгнание.

1458

Отметка типа >, употреблявшаяся в рукописях для указания неподлинных или допускавших разночтения стихов; в предназначенных для актеров копиях драматических произведений этим знаком отделяли одну реплику от другой.

1459

Олигархическое правительство в Афинах в 404—403 гг.

1460

Взятые у Цезаря.

1461

Лакуна в тексте.

1462

Под власть Цезаря.

1463

Консульство в 63 г.

1464

Подавление заговора Катилины.

1465

Авгурат в 51 г.

1466

Цезаря.

1467

Имеются в виду земельные законы, проведенные Цезарем во время его консульства (59 г.), несмотря на противодействие его коллеги Марка Кальпурния Бибула, заявлявшего о дурных знамениях (обнунциация; см. прим. 36 к письму XXII).

1468

Управление Цисальпийской Галлией было предоставлено Цезарю по закону Ватиния (59 г.). Сенат распространил наместничество на Трансальпийскую Галлию.

1469

Помпей был женат на дочери Цезаря Юлии, умершей в 54 г.

1470

В 59 г.

1471

Речь идет об изгнании Цицерона.

1472

Наместничество Цезаря в Галлиях было продлено в 55 г. еще на пять лет (закон Помпея и Лициния).

1473

В 52 г. (третье консульство Помпея) десять народных трибунов внесли закон о разрешении Цезарю выставить заочно свою кандидатуру в консулы. Так как это запрещалось законом Помпея о выборе и правах должностных лиц (lex Pompeia de iure magistratuum), то Помпей добавил в свой закон оговорку, допускавшую исключение для Цезаря.

1474

В 51 г. Ср. письма CCVII, § 2; CCXXII, § 4.

1475

Государственное казначейство и денежные запасы были оставлены в Риме и попали в руки Цезаря. Ср. письмо CCCXVIII, § 2.

1476

Ср. письмо CCCIII, § 5.

1477

Помпею.

1478

Тирренское море.

1479

Нападение Цезаря.

1480

Цицерон утратил популярность в народе после казни катилинариев. Ср. письмо CCCXLII, конец § 7.

1481

См. прим. 4 к письму CCCXVII.

1482

На стороне Цезаря.

1483

Консуляры Луций Марций Филипп, Луций Валерий Флакк и Квинт Муций Сцевола оставались в Риме после захвата его Цинной; Сцевола был казнен Гаем Марием младшим в 82 г.

1484

Афинский государственный деятель; после захвата власти тридцатью тиранами (404—403 гг.) бежал и начал борьбу за свержение олигархии.

1485

Ликторы.

1486

Цезарь.

1487

Кайета находилась недалеко от Формий.

1488

К Помпею. Это не сбылось.

1489

См. прим. 1 к письму XV. «Великий» — прозвание Гнея Помпея.

1490

Испорченный текст. Предположительное чтение и перевод.

1491

Лихорадка.

1492

Маний Курий — банкир в Патрах.

1493

См. прим. 3 к письму XXVIII.

1494

Аристоксен из Тарента (IV в. до н.э.), ученик Аристотеля, философ и теоретик музыки.

1495

Столбы или обтесанные камни, которые устанавливали на главных дорогах для указания расстояния. Римская миля (тысяча шагов) равнялась 1/5 географической мили.

1496

Возможно, стих поэта александрийской школы. Ср. Вергилий, «Энеида», XII, 104; Катулл, стихотворение 64, 111; Эврипид, «Вакханки», стих 743:

Свирепые быки, что в гневе раньше

Пускали в ход рога, ...

(Перевод И. Ф. Анненского).

1497

Помпей.

1498

В Корфинии вместе с Луцием Домицием Агенобарбом находились Публий Корнелий Лентул Спинтер, Луций Вибуллий Руф, квестор Секст Квинтилий Вар, Луций Рубрий. Ср. Цезарь, «Гражданская война», I, 23.

1499

От Цезаря.

1500

Цезарь.

1501

Монетный двор находился при храме Юноны (Iuno Moneta). Очевидно, был возможен обмен слитков на деньги.

1502

Банкиры; поэтому — «лагерные товарищи» Аттика, занимавшегося коммерческими делами и дававшего деньги взаймы.

1503

Помпей.

1504

Аристофан, «Ахарняне», стихи 659—661. Пародия на Эврипида.

1505

Это письмо Цицерона, по-видимому — к Цезарю, до нас не дошло.

1506

Цезарь.

1507

Помпей.

1508

Цезарь.

1509

Ср. письмо CCCXXV, § 2.

1510

Сципион Африканский младший.

1511

Аттик и Секст Педуцей.

1512

Т.е. за пределами пригородов Рима. См. прим. 1 к письму CCCXXXVI.

1513

Маний Эмилий Лепид и Луций Волкаций Тулл, консулы 66 г.

1514

Цезарю.

1515

Помпею.

1516

См. прим. 2 к письму CCCXXXVII.

1517

Племянник Луция Корнелия Бальба.

1518

Между Цезарем и Помпеем.

1519

Предложено также чтение: «жестокости Суллы».

1520

Цезарь.

1521

Сочинение «О государстве», в котором изображается идеальный государственный деятель.

1522

См. прим. 1 к письму XV.

1523

Нумидийский царь Юба, мавританские цари Богуд и Бокх, понтийский царь Фарнак.

1524

Между Помпеем и Цезарем.

1525

Дочь троянского царя Приама Кассандра, согласно мифу, получившая от Аполлона дар прорицания, за что она обещала богу свою любовь; так как она не сдержала слова, Аполлон наказал ее тем, что ее предсказаниям не верили, в том числе и предсказанию, что похищение Елены Парисом навлечет гибель на Трою.

1526

Энний, «Александр», фрагмент 69 (Уормингтон).

1527

Т.е. оставили Италию вместе с Помпеем.

1528

Цезарь.

1529

С Помпеем.

1530

В Луцерии была главная квартира Помпея. Ср. письмо CCCXLVIII, § 2.

1531

Консул Луций Корнелий Лентул Крус.

1532

Ср. письма CCCXVII, CCCXXII, CCCXXXIII, CCCXLII.

1533

Т.е. неожиданное отступление парфян из Сирии. Ср. письмо CCLXXVI, § 3.

1534

Ср. письмо CXXV, § 2.

1535

Письмо до нас не дошло.

1536

Имеется в виду капитуляция Луция Домиция.

1537

Т.е. капитуляция и плен.

1538

Изгнание в 58—57 гг. в связи с подавлением заговора Катилины в 63 г.

1539

Речь идет о Цезаре и событиях 50 г.

1540

См. прим. 19 к письму CCCXXXII.

1541

Ср. письмо CCCXLI, § 3.

1542

Речь идет о Цезаре и событиях 50 г.

1543

Письмо до нас не дошло.

1544

Технические термины: «автор закона» (auctor legis), «докладчик» (relator); законопроект докладывался в сенате консулом. Ср. письмо CCCXLI, § 5.

1545

Племянник Бальба.

1546

Цезарь.

1547

Помпей.

1548

Цезарь.

1549

Фералии или Паренталии («родительские дни») — праздник в честь умерших, когда приносились жертвы на могилах. Справлялся 13—21 февраля.

1550

Ср. письмо CCCLXIV, § 7.

1551

Помпей.

1552

Публий Корнелий Лентул Спинтер.

1553

Ср. Цезарь, «Гражданская война», I, 23.

1554

Раб Цицерона.

1555

Луций Вибуллий Руф, начальник мастеровых у Помпея, был послан к Цезарю для переговоров. Ср. Цезарь, «Гражданская война», I, 15 и 34.

1556

Т.е. сохранил ли Луций Домиций Агенобарб, сдавшийся Цезарю в Корфинии, своих ликторов и тем самым военную власть. Домиций был назначен наместником Трансальпийской Галлии на смену Цезарю. Ср. письмо CCCXII, § 3.

1557

Возможно, угроза Помпея при оставлении Рима, что он не пощадит никого из остающихся, даже Юпитера.

1558

Дело Цезаря.

1559

Ср. письма CCCXLVI, § 2; CCCLXIV, § 7.

1560

Цезарь и Помпей.

1561

Аппий Клавдий Пульхер, как цензор, не обладал военной властью.

1562

Цицерон упускает из виду, что при спешном оставлении Рима не был издан закон о предоставлении консулам военной власти (lex curiata de imperio) и что они таковой формально не имели.

1563

Письмо CCCXLIV.

1564

Адриатическое море. «Это море» — Нижнее, Тирренское.

1565

Помпей.

1566

Помпей.

1567

Цезарь. О Писистрате см. прим. 6 к письму CCCXVII.

1568

Помпей.

1569

Помпей.

1570

Цезарь.

1571

Помпей.

1572

Луцерия — город, где временно находился Помпей. Ср. письмо CCCXLI, § 4.

1573

Гомер, «Илиада», VI, 442. См. прим. 12 к письму CCLXXXIII.

1574

Помпей.

1575

Цезарь.

1576

Цезарь.

1577

Городские преторы Гай Сосий и Публий Рутилий Луп.

1578

Квинт Цецилий Метелл Сципион, сын Корнелия Сципиона Насики; Помпей был женат на его дочери Корнелии.

1579

Консулы 51, 50 и 49 гг., оптиматы, враги Цезаря.

1580

Аппий Клавдий Пульхер мог опасаться цезарианца Долабеллы.

1581

Гай Кассий Лонгин, народный трибун 49 г.; Луций Корнелий Сулла Фавст, сын диктатора, зять Помпея.

1582

Квинт Цицерон мог вызвать особенное раздражение Цезаря, так как был его легатом в 54 г.

1583

День приступа лихорадки; возможно, день рождения.

1584

Ср. письмо CCCLXIV. § 8.

1585

В сенате.

1586

Цезарь.

1587

Комиссия из двадцати человек, образованная в 59 г., для распределения земли в Кампании. Цицерон отказался от участия в ней, что оскорбило Цезаря. Ср. письмо XLVI, § 4.

1588

Эврипид, фрагмент 958.

1589

Цезарь.

1590

Цезарь.

1591

Цезарь.

1592

Цезарь.

1593

Преследование Помпея.

1594

Т.е. не закалены.

1595

Так как слава принадлежит Цезарю.

1596

Цезарь.

1597

См. прим. 13 к письму CCV.

1598

Народность в Лигурии; главный городом был Альбий Интимилий (или Интимелий).

1599

«Внук Венеры» — это Гай Юлий Цезарь, род которого, по преданию, восходил к Венере, (от Аскания-Юла, внука Анхиса и Афродиты). Псекада («опрыскивательница») — обычное имя рабыни-парикмахерши; «сын Псекады» — это Беллиен, раб, выросший в доме господина (verna). «Ваш Домиций» — это Луций Домиций Агенобарб, отпущенный Цезарем после пленения его в Корфинии.

1600

Гней Домиций Агенобарб. Его мать Порция была сестрой Марка Порция Катона Утического.

1601

Помпей.

1602

Верхнее море — Адриатическое; Нижнее — Тирренское.

1603

Марк Курций Постум — цезарианец. Ср. письмо CCCLI, § 3.

1604

От Цезаря.

1605

Цезарианцы Марк Курций Постум и Квинт Фуфий Кален, народный трибун 61 г.

1606

См. прим. 9 к письму CCLXXXIII. Ср. письма CCLXXXIII, § 4; CCXCIII, § 5; CCXCVII, § 7.

1607

В битве у реки Алии (приток Тибра) римляне были наголову разбиты галлами в 390 г. до н.э.

1608

58 г., год изгнания Цицерона, когда Помпей отказался выступить в его защиту.

1609

Т.е. чтобы Цезарь казнил Помпея.

1610

Ахилл. Гомер, «Илиада», XVIII, 96, 98—99.

1611

Цезарю.

1612

Обеты муниципий в случае выздоровления Помпея.

1613

См. прим. 13 к письму CCV.

1614

По случаю совершеннолетия.

1615

Речь идет о бегстве Цицерона из Италии.

1616

Ср. письмо CXLV, § 10.

1617

Ложное известие. Помпей покинул Италию не ранее 15 марта; ср. письмо CCCLXX, § 3.

1618

Гомер, «Илиада», X, 93—94.

1619

Дело Цезаря.

1620

Гомер, «Илиада», X, 224. Цицерон пользуется этими словами как поговоркой; смысл: «один ум — хорошо, два лучше».

1621

См. прим. 13 к письму CCV. Ни Цезарь, ни Цицерон не могли войти в Рим, не сложив с себя военной власти.

1622

Особенно Гай Марий и Цинна.

1623

Возможно, письмо CCCLV.

1624

Очевидно, письмо CCCLVIII.

1625

Помпей, который способствовал возвращению Цицерона из изгнания.

1626

Права римского гражданства. См. прим. 27 к письму CCXCIII.

1627

Т.е. как гражданское лицо.

1628

В 52 г., во время суда над Милоном.

1629

Цицерон имеет в виду свое изгнание в связи с подавлением заговора Катилины.

1630

В день приступа лихорадки.

1631

«Быстроногий» — эпитет Ахилла у Гомера.

1632

Вольноотпущенник Аттика.

1633

Секст Педуцей, друг Цицерона и Аттика.

1634

В тексте лакуна.

1635

См. прим. 13 к письму CCV. Встреча с Цезарем. См. прим. 2 к письму CCCLVII.

1636

Цезаря.

1637

Гомер, «Одиссея», XI, 634.

1638

Слова, «как в деле Милона, как в... но довольно», — возможно, глосса.

1639

Дело Помпея.

1640

Со стороны Цезаря.

1641

См. прим. 4 к письму CCCLIX. Помпей.

1642

Ср. Леонид Тарентский (Палатинская антология, X, 1):

Время отправиться в путь! Прилетела уже щебетунья

Ласточка; мягко опять западный ветер подул.

(Перевод Л. В. Блуменау).

1643

Помпей.

1644

Цезарианцев.

1645

Публий Корнелий Лентул Спинтер, друг Цицерона.

1646

Испорченный текст. Луций Манлий Торкват — претор, во время гражданской войны он сдал Цезарю Орик.

1647

Очевидно, продажа цезарианцами военнопленных, взятых в Реате.

1648

Гомер, «Одиссея», III, 2, 2.

1649

День приступа лихорадки.

1650

С согласия Цезаря.

1651

Помпей. Ср. письма CCCXXXII, § 3; CCCXXXVIII, § 1.

1652

См. прим. 4 к письму CCCLIX.

1653

Тиран Дионисий Младший, после изгнания из Сиракуз, поселился в Коринфе и открыл там школу. Цицерон может иметь в виду превратности судьбы вообще или же стремление Дионисия повелевать хотя бы в школе, в последнем случае это место может означать, что оптиматы при первой же возможности пожелают проявить свое дурное отношение к Цицерону. Ср. письмо CCCCLXXII, § 1.

1654

Ср. письмо CCCLVI, § 3.

1655

Сицилия и Сардиния.

1656

Помпей.

1657

Северные ветры способствовали бы прибытию Помпея в Эпир.

1658

Помпей.

1659

Цезаря.

1660

Цезаря.

1661

Марк Эмилий Лепид, претор в 49 г., впоследствии член второго триумвирата.

1662

См. прим. 9 к письму CXLII.

1663

В авгурских книгах.

1664

Члены коллегии авгуров.

1665

Гомер, «Илиада», IV, 182.

1666

Вокруг Помпея.

1667

Т.е. через сколько лет будут возмещены расходы по покупке имения.

1668

В 56 г.

1669

Либералии (празднества в честь Вакха) справлялись 17 марта.

1670

Ср. Платон, Письма, VII, 348 А.

1671

Имеется в виду возвращение Суллы с Востока в 83 г после войны с Митридатом и победы над марианцами.

1672

Изгнанный из Рима царь Тарквиний обратился за помощью к этрусскому царю Порсене. Октавий Мамилий — зять последнего Тарквиния.

1673

По преданию, Гней Марций Кориолан, после неудачной попытки уничтожить народный трибунат, удалился к вольскам и начал войну против Рима (в начале V века).

1674

Ср. письмо CXII, § 5.

1675

Тиран Гиппий, сын Писистрата, вынужденный оставить Афины, обратился за помощью к персам.

1676

Победа Помпея.

1677

Цицерон был провозглашен отцом отечества после подавления им заговора Катилины. Ср. письмо CCXXV, § 2.

1678

Цезарь.

1679

Цезарь.

1680

Помпей.

1681

Цезарь.

1682

Метафора.

1683

Название XI песни «Одиссеи». Имеются в виду сторонники Цезаря.

1684

Помпей.

1685

Накануне приступа лихорадки.

1686

Цезарь.

1687

См. прим. 13 к письму CCV. Речь идет о письме CCCLVII. Ср. письмо CCCLXIII, § 3.

1688

Т.е. по возвращении из Киликии осенью 50 г.

1689

Имеется в виду принятый в 52 г. «закон десяти народных трибунов», о разрешении Цезарю заочно выставить свою кандидатуру в консулы на 48 г. Ср. письмо CCXCVII, § 6.

1690

См. прим. 4 к письму CCCLIX.

1691

Публий Корнелий Лентул Спинтер, в 57 г. способствовал возвращению Цицерона из изгнания; он был взят Цезарем в плен в Корфинии и отпущен им.

1692

Ср. письмо CCCLXV, § 3.

1693

См. прим. 5 к письму CXI.

1694

Празднества в честь Минервы в течение пяти дней, начиная с 19 марта.

1695

Ср. письмо CCCLXIV, § 7.

1696

Письмо CCCLVII.

1697

Цезарь.

1698

Ср. письмо CCCLXIV, § 6.

1699

Помпеянцы.

1700

Цезарианцы.

1701

Помпеянцы — тесть Помпея Квинт Цецилий Метелл Сципион, Луций Корнелий Сулла Фавст, Луций Скрибоний Либон.

1702

Помпеянцы.

1703

Письмо CCCLXV.

1704

Ср. Цезарь, «Гражданская война», I, 25, 26.

1705

Ср. письмо CCCXXXII, § 6.

1706

Подразумевается — бежать.

1707

Философ, друг Сципиона Африканского Младшего и Лелия.

1708

Рим.

1709

О верности Помпею.

1710

Вместе с Помпеем.

1711

Победы Помпея.

1712

Цезарь.

1713

Т.е. Бальбу и Гаю Оппию.

1714

Нумерий Магий, начальник мастеровых Помпея, был взят Цезарем в плен в Корфинии и отпущен им.

1715

Начало палинодии (см. прим. 6 к письму XXXVI) Стесихора (630—550), который, по преданию, был лишен зрения Еленой за то, что он в своем стихотворении осудил ее, как виновницу Троянской войны; после того как Елена явилась к нему во сне, он сочинил палинодию, в которой говорилось, что в Трою был увезен лишь призрак Елены; после этого Стесихор прозрел.

1716

Ср. письмо CCCLXI, § 1.

1717

См. прим. 3 к письму CCCLXVI.

1718

Помпей.

1719

Ср. письмо CCCLXIV, §§ 4—10.

1720

В долгу у Помпея. См. прим. 4 к письму CCCLIX.

1721

Отказ Помпея в 58 г. заступиться за Цицерона, когда ему угрожало изгнание. Ср. письма XLVI, § 4; XLVII, § 2; XLVIII, § 6; XLIX, § 2; LXXII, § 4.

1722

Цезарем (?).

1723

Цезарь.

1724

В тексте лакуна. Предложено чтение «2 000 пехотинцев, 6 000 всадников» (Босий).

1725

Помпея.

1726

Луций Домиций Агенобарб, попавший в плен к Цезарю в Корфинии.

1727

Помпея.

1728

Помпея.

1729

Цезаря.

1730

Платон, письмо VII.

1731

Намек на мысль о побеге.

1732

Секст Педуцей.

1733

Ср. письмо CCCLXIII, § 4.

1734

Публий Корнелий Лентул Спинтер.

1735

Письмо CCCLXVIII.

1736

Сын сестры Цезаря, претор 48 г.

1737

Цезарь, «Гражданская война», I, 25.

1738

Цезарь.

1739

Помпей. Гней Папирий Карбон, бывший консулом в третий раз вместе с Марием младшим, был казнен Помпеем в 82 или 81 г. — Марк Юний Брут, отец убийцы Цезаря, был казнен Помпеем в 76 г. в Цисальпийской Галлии. Другой Марк Брут покончил с собой, чтобы не попасть в руки Помпею.

1740

Цезарь.

1741

Помпей. Гней Папирий Карбон, бывший консулом в третий раз вместе с Марием младшим, был казнен Помпеем в 82 или 81 г. — Марк Юний Брут, отец убийцы Цезаря, был казнен Помпеем в 76 г. в Цисальпийской Галлии. Другой Марк Брут покончил с собой, чтобы не попасть в руки Помпею.

1742

Цезарь.

1743

Помпей. Гней Папирий Карбон, бывший консулом в третий раз вместе с Марием младшим, был казнен Помпеем в 82 или 81 г. — Марк Юний Брут, отец убийцы Цезаря, был казнен Помпеем в 76 г. в Цисальпийской Галлии. Другой Марк Брут покончил с собой, чтобы не попасть в руки Помпею.

1744

Цезарь.

1745

Раб или вольноотпущенник Аттика.

1746

Очевидно, о согласии Цезаря на то, чтобы Цицерон отстранился от посещений сената. Затем следует намек на замысел бежать.

1747

См. прим. 9 к письму CXLII.

1748

От Цезаря.

1749

От Помпея.

1750

О Квинте Муции Сцеволе ср. письмо CCCXXXII, § 6. Луций Сципион был проскрибирован Суллой.

1751

Гомер, «Одиссея», XX, 18:

Сердце, смирись: ты гнуснейшее вытерпеть силу имело.

1752

Изгнание в 58—57 гг.

1753

Гнева Помпея.

1754

Цезарь. См. прим. 1.

1755

Легат Цезаря Тит Каниний Ребил, которого Цезарь посылал к Луцию Скрибонию Либону с мирными предложениями. Ср. Цезарь, «Гражданская война», I, 26.

1756

Афина в образе Ментора. Гомер, «Одиссея», III, 26—27. «Сам» — это Цицерон.

1757

Ср. письмо CCCXIV, § 2.

1758

См. прим. 1 к письму XV.

1759

См. прим. 13 к письму CCV.

1760

См. прим. 13 к письму CCV и прим. 2 к письму CCCLVII.

1761

Т.е. за приезд Цицерона под Рим.

1762

См. прим. 13 к письму CCV.

1763

По случаю его совершеннолетия.

1764

См. прим. 13 к письму CCV.

1765

Для военных действий. В Испании находились легаты Помпея Афраний, Петрей и Варрон; в Греции — сам Помпей.

1766

Т.е. обреченные люди. Ср. письмо CCCLXIV, § 7.

1767

Ср. письма CCCLXIII, § 1; CCCLXXIX, § 2. Сервий Сульпиций Руф — консул 51 г.; Квинт Титиний — друг Цицерона, богач.

1768

Технический термин — κατακλείς, clausula: 1) каждое отдельное условие договора, оговорка; 2) в реторике — конец речевого отрезка, важный по звуковой и стилистической форме.

1769

Очевидно, у Цезаря была усадьба в городе Пед (Лаций).

1770

Ср. письмо CCCLXI, § 5.

1771

Речь идет о неповторении ошибки (союз с Помпеем).

1772

Помпей.

1773

По случаю совершеннолетия.

1774

К Помпею.

1775

Цезарь.

1776

См. прим. 5 к письму CCCLIV.

1777

См. письма CCXCIII, § 3; CCCXXVI, § 3; CCCXLVII, § 2.

1778

Возможно, из-за присутствия пиратов.

1779

С Цезарем.

1780

См. прим. 13 к письму CCV.

1781

Насчет бегства из Италии к Помпею.

1782

Секст Педуцей. В 75 г. его отец был претором в провинции Сицилии; Цицерон был его квестором.

1783

5 декабря 63 г., день осуждения и казни катилинариев.

1784

Гомер, «Илиада», XXII, 304—305. В некоторых рукописях слово «погибну» отсутствует. Высказано предположение, что Цицерон умышленно изменил смысл цитаты.

1785

Очевидно, Гай Скрибоний Курион, долги которого Цезарь уплатил для привлечения его на свою сторону. Возможно также, что это Марк Эмилий Лепид, будущий член второго триумвирата.

1786

Это назначение было дано Гаю Куриону.

1787

И от Цезаря и от Помпея.

1788

Цезарь.

1789

Ср. письма CCCXXXII, § 6; CCCLXVII, § 1; CCCLXXI, § 2.

1790

Сервий Сульпиций Руф.

1791

Ср. письма CCCLXI, § 5; CCCLXXIV, § 3.

1792

Цезарь.

1793

Старинный дворец, по преданию — жилище царя Нумы; в республиканскую эпоху — местопребывание верховного понтифика, в данное время — Цезаря.

1794

Цезарь освободил Цицерона от обязанности присутствовать на заседаниях сената.

1795

Ср. письма CCCLXXIV, § 2; CCCLXXV, § 2.

1796

Имеются в виду триумвиры Цезарь, Помпей и Красс; «союз» был заключен в конце 60 г.

1797

Цезарь.

1798

Помпей.

1799

Помпей.

1800

В 58 г. с мольбой о заступничестве в связи с угрозой изгнания.

1801

Цезарь.

1802

Помпей был женат на дочери Цезаря Юлии, умершей в 54 г.

1803

См. прим. 1 к письму XV.

1804

Сочинение Цицерона «О государстве».

1805

В 63 г. (год консульства Цицерона).

1806

Очевидно, на основании закона 52 г. о подкупе избирателей.

1807

Курион был послан в Сицилию в качестве пропретора.

1808

Народный трибун Луций Метелл пытался помешать Цезарю захватить казначейство. Ср. Цезарь, «Гражданская война», I, 33.

1809

От Цезаря.

1810

При пропреторе Сицилии состояло шесть ликторов, но со связками без лавровых ветвей, так как Курион не одержал победы над внешним врагом; с другой стороны, если бы Цезарь назначил Куриона легатом, то у него было бы двенадцать ликторов. О праве наместников давать ликторов своим легатам см. в III томе письма DCC и DCCCXCVIII, § 7. Постановление сената было вырвано, так как Метелл готовился наложить запрет.

1811

Цезарь.

1812

Очевидно, речь идет о позволении не участвовать в государственных делах и жить, где пожелает.

1813

Согласия Цицерона присутствовать на заседаниях сената.

1814

Сицилия. Верхнее море — Адриатическое.

1815

Interregnum. См. прим. 9 к письму CXLII. «Он» — Цезарь.

1816

Цезарь.

1817

См. прим. 13 к письму CCV.

1818

О переходе Квинта Цицерона сына на сторону Цезаря. Ср. §§ 5—6.

1819

Квинт Цицерон сын.

1820

Оппии — банкиры. Цицерон опасается недостатка наличных денег в Риме. — Речь идет о переводе долга, так называемой делегации; см. прим. 3 к письму CCCCLXV.

1821

Запреты со стороны народных трибунов, особенно Луция Метелла.

1822

Колебания Цицерона по отношению к Цезарю в прошлом, во время первого триумвирата.

1823

Помпей уже был в Греции.

1824

Оптиматы (игра слов).

1825

Целий находился в войсках Цезаря, направлявшихся в Испанию против войск Помпея.

1826

Имеется в виду день отъезда Цицерона из Италии.

1827

Ср. Геродот, I, 66. Ответ дельфийского оракула спартанцам, спросившим о возможности захватить Аркадию: «Ты от меня требуешь Аркадии, ты у меня требуешь многого, не дам тебе».

1828

Банкир из Путеол.

1829

Ср. Теренций, «Братья», стих 414.

1830

Чтобы защитить Испанию от наступления Цезаря.

1831

Речь идет об отъезде Цицерона из Италии.

1832

См. прим. 13 к письму CCV.

1833

В 51 г., когда Сульпиций противодействовал выступлениям своего коллеги Марка Марцелла против Цезаря (досрочное отозвание из Галлии, недопущение заочной кандидатуры в консулы).

1834

При отсутствии консулов и должностных лиц собрание сенаторов не могло считаться сенатом. Ср. письмо CCCLXXVI, § 2.

1835

Цезарь, во время свидания с Цицероном в Формиях. Ср. письмо CCCLXXIV.

1836

Италия и Галлии — во власти Цезаря; Испании, Греция и прочие провинции — во власти Помпея.

1837

Возможно, имеется в виду отсутствие кредита.

1838

В Формии.

1839

Предполагаемый маршрут Аттика Сипонт — город в Апулии.

1840

Помпей.

1841

Мессинский пролив.

1842

См. письмо CCCLXXX, § 8.

1843

Цицерон имеет в виду воспользоваться гостеприимством Аттика, владевшего поместьями в Эпире.

1844

Жена и сын Сервия Сульпиция Руфа.

1845

Действия Цезаря в Испании против легатов Помпея.

1846

Захват Италии и Рима Цезарем.

1847

Т.е. если Сульпиций не решил перейти на сторону Помпея.

1848

Очевидно, решение об отъезде из Италии.

1849

В действительности Цицерон колебался и спрашивал у Аттика совета, что ему делать. Ср. также т. III, письмо CCCCLXXXVI, § 6.

1850

Цезарь.

1851

Цезарь.

1852

Осужденных на основании закона Помпея о подкупе избирателей (52 г.).

1853

Авл Габиний, консул 58 г., враг Цицерона, способствовавший его изгнанию. В сенате присутствовавшие высказывались в определенном порядке: избранные консулами на следующий год, консуляры и т.д.

1854

Секст Клодий, клиент и пособник Публия Клодия, который мог возвратиться из изгнания вместе с Габинием. Ср. т. III, письма DCCXVII и DCCXVIII.

1855

Пособник Публия Клодия.

1856

Так как возвращение изгнанников будет осуществлено противозаконным путем и сам Цицерон будет причастен к этому.

1857

Друзья Цезаря.

1858

Ср. письмо CCCIII, § 3; Геродот, VII, 143.

1859

Испорченный текст; чтение и перевод предположительные. «Его же» — Цезаря (?).

1860

Со стороны помпеянцев.

1861

Со стороны Цезаря.

1862

Ср. письмо CCCLI, § 2.

1863

В 58 г., когда Цицерон был изгнан по указанию Цезаря и с согласия Помпея.

1864

Из коллегии авгуров. Атт или Аттий Навий — легендарный авгур, имя которого стало нарицательным.

1865

Платон, «Государство», VIII, 14, 562; Цицерон «О государстве», I, 43.

1866

Цезарь.

1867

Насилие над народным трибуном Луцием Метеллом, пытавшимся помешать Цезарю овладеть казначейством. «Шесть-семь дней» — промежуток времени между приездом Цезаря в Рим из Брундисия и его отъездом в Испанию. Ср. письмо CCCLXXX, § 8.

1868

Ожидаемое длительное изгнание.

1869

По одной версии, ассирийский царь Сарданапал покончил с собой путем самосожжения вместе с женами и сокровищами; по другой, он умер в старости.

1870

Фукидид, I, 138, 3 (перевод Ф. Мищенка в переработке С. А. Жебелева). Цицерон цитирует по памяти, с незначительными отступлениями от подлинного текста.

1871

Согласно античной традиции, Фемистокл обещал подчинить Грецию Артаксерксу.

1872

Публий Сципион Африканский младший был найден в постели убитым, как предполагали, по проискам Гая Карбона.

1873

День, когда Гай Марий бежал из Рима перед Суллой.

1874

Ср. письмо CCC, § 2.

1875

Ср. письма CCCLXI, § 5; CCCLXXIV, § 3; CCCLXXVII, § 1.

1876

Долабелла, запутавшийся в долгах, требовал выплаты приданого Туллии.

1877

Цезарь дал народному трибуну Марку Антонию звание пропретора.

1878

См. прим. 1 к письму XV.

1879

В 51 г. Цицерон был избран в коллегию авгуров. Антоний, соперничавший с ним, не был избран.

1880

Помпей, который в 58 г. попустительствовал изгнанию Цицерона, а в 57 г. способствовал его возвращению.

1881

Имеется в виду Цезарь.

1882

Так в рукописном предании; вместо «в Германию» предложено чтение «в Галлию».

1883

См. конец письма CCCLXXXVIII.

1884

См. письмо CCCLXXXI.

1885

Легат Помпея, находившийся в Испании.

1886

Сервий Сульпиций Руф.

1887

Лихорадка.

1888

Это письмо — ответ на письмо CCCLXXXI.

1889

Письмо до нас не дошло.

1890

Судьба Цезаря.

1891

Участь Помпея.

1892

Ср. письмо CCCLXXXI, § 1.

1893

Когда Марк Целий Руф был на стороне оптиматов.

1894

Цицерон не отпускал ликторов, не желая отказываться от прав на триумф, и формально сохранил военную власть, как проконсул, так как он не входил в Рим, где он только и мог сложить ее по закону. Императором он был провозглашен в Киликии. Ср. письма CCXXV, § 3; CCXXVIII, § 3.

1895

Связки ликторов полководца-победителя украшались лавровыми листьями.

1896

К Помпею в Грецию.

1897

Цезарь.

1898

Помпей.

1899

Очевидно, по возвращении Цицерона из Киликии.

1900

Помпеянец Тит Ампий Бальб, которого называли «трубой гражданской войны».

1901

Во времена Суллы.

1902

Долги. Днем расчетов с кредиторами были календы и иды.

1903

Сопротивление Афрания, Варрона и Петрея Цезарю, который нанес им поражение и возвратился в Рим.

1904

Намек на времена Суллы.

1905

Гай Оппий — агент Цезаря. Тога с пурпурной каймой — принадлежность должностного лица.

1906

Возможно, Курций Постум, упоминаемый в письме CCCLI, § 3. Дибаф — одеяние авгура.

1907

Игра слов: infector означает «красильщик» и «давший взятку»; имеется в виду Цезарь, обещавший Курцию авгурат для привлечения его на свою сторону и теперь медлящий с исполнением своего обещания.

1908

См. прим. 8 к письму CCCXC.

1909

В целях сохранения тайны, спартанские эфоры писали свои распоряжения полководцам на ремне, намотанном на палку (скиталу); ремень снимали и отсылали; письмо можно было прочесть, только намотав его таким же образом на палку такой же толщины. Цицерон имеет в виду краткость письма.

1910

Возможно, цитата из Пиндара, фрагмент 105.

1911

Расстройство мочеиспускания.

1912

Жители Массилии отказались покориться Цезарю и находились в осаде. Ср. Цезарь, «Гражданская война», I, 34—36; II, 1—16.

1913

Сервий Сульпиций Руф. Ср. письма CCCLXXXIV и CCCLXXXVI.

1914

Марк Антоний.

1915

Актриса. Ср. т. III, письмо D, § 2. О лектике см. прим. 5 к письму CXI.

1916

Цезарь.

1917

Квинт Цицерон сын.

1918

От брата Квинта Цицерона.

1919

Своего сына Марка.

1920

Агент Цезаря, «гадитанец», что и вызывает негодование Цицерона. См. прим. 27 к письму CCXCIII.

1921

Ср. письмо CCCLXXXII, § 3.

1922

Должностные лица, ведавшие чеканкой монеты, назывались triumviri monetales. У Цицерона игра слов: Веттиен назван monetalis (денежный человек; человек, требующий денег) — с намеком на упомянутых должностных лиц.

1923

Марк Антоний. Регин, возможно, — Гай Антистий Регин.

1924

Соглашение с цезарианцами.

1925

Соединение с Помпеем.

1926

Перевод этой фразы дается по тексту Везенберга.

1927

Очевидно, бывший консул 50 г. Ср. письмо CXCVII, § 2.

1928

Сервий Сульпиций Руф.

1929

Гомер, «Илиада», XVIII, 112.

1930

От цезарианцев.

1931

Путь через Сицилию.

1932

Ср. письмо CCCXCI, § 3.

1933

Речь идет не о Марке Целии Руфе, а о Целии, поднявшем восстание против Суллы (ср. Плутарх, «Помпей», 7). Цицерон имеет в виду возможность поднять восстание против Цезаря.

1934

См. прим. 5 к письму CCCXCI.

1935

Цезарь.

1936

Ср. письмо CCCLXXXII, § 2.

1937

Текст безнадежно испорчен.

1938

Ср. свидетельства Плутарха («Антоний», 9) и Плиния (Естественная история, VIII, 55) о том, что Марк Антоний разъезжал после битвы под Фарсалом в колеснице, запряженной львами.

1939

Старшины муниципального совета (сената); кваттуорвир — должностное лицо в муниципии.

1940

До девяти часов утра.

1941

Остров у побережья Кампании, ныне Исхия.

1942

На основании закона Помпея о подкупе избирателей (52 г.).

1943

Сервий Сульпиций Руф.

1944

Помпей — за то, что Сульпиций не покинул Италии вместе с ним, а его сын пристал к Цезарю.

1945

Цезарь — за мнение, высказанное в сенате. Ср. письмо CCCLXXXV, § 2.

1946

Два легиона, вытребованных Помпеем у Цезаря.

1947

Подразумевается — умереть. Ср. письмо CCCCLXXXVIII, § 7.

1948

Если Цезарь восстановит в правах лиц, осужденных на основании закона Помпея о подкупе избирателей.

1949

См. прим. 5 к письму CCCXCIV.

1950

Имеются в виду волнения в войсках Цезаря.

1951

Ср. письма CCCXCIV, § 6; CCCXCVI (конец).

1952

Подразумевается: будет послан для переговоров о мире.

1953

Так называемая версура.

1954

Лихорадка.

1955

Провинции Сицилия и Сардиния имели большое значение для снабжения Италии хлебом; поэтому захват их цезарианцами избавлял Италию от угрозы голодной блокады. Сардиния была занята Квинтом Валерием Флакком; ее оборонял Марк Валерий Котта.

1956

Ср. письмо CCCXCIV, § 6.

1957

Сын оратора Квинта Гортенсия Гортала.

1958

Марк Антоний также был авгуром.

1959

Ср. письмо CCCXCI, § 5.

1960

Лихорадка.

1961

«Поведение было таким же» — испорченный текст; предположительное чтение и перевод.

1962

Диплом — буквально сложенное вдвое; чаще всего — официальное письмо с полномочиями; документ, выдаваемый должностным лицом и предоставляющий известные преимущества; здесь — разрешение на выезд.

1963

По преданию, жители города или местности Корика следили за торговыми кораблями и сообщали о них пиратам; их имя стало нарицательным: шпион, соглядатай. Города с таким названием были — в Ликии и в Памфилии; в Киликии и в Ионии существовали местности, жители которых назывались корикийцами. В частности, в Ионии был мыс Корик, к обитателям которого, по-видимому, и относилось отмеченное предание.

1964

Фурии — богини мести и кары, преследовавшие преступника.

1965

Цезарь.

1966

По учению Гиппократа (460—377), в человеческом теле содержатся четыре жидкости — кровь, слизь, черная желчь, желтая желчь, — от неправильного смешения которых возникают заболевания.

1967

Слова «то есть... Эскулапию» — возможно, глосса.

1968

Цицерон, возможно, намекает на себя самого.

1969

Вольноотпущенник Теренции Филотим.

1970

Т.е. кредита.

1971

См. прим. 14 к письму XXXIII.

1972

Филотим. Ср. письма CCLXVII, § 3; CCLXIX, § 2.

1973

Помпей, которому Цицерон предоставил крупную сумму денег на нужды гражданской войны. Ср. письмо CCCCVI, § 3.

1974

На стороне Цезаря.

1975

На стороне Помпея.

1976

Гнев — на Аппия Клавдия; любовь — к Куриону.

1977

Целий вместе с Гаем Курионом и народными трибунами Марком Антонием и Квинтом Кассием Лонгином ночью 7 января 49 г. бежал из Рима к Цезарю в Аримин.

1978

Дело Цезаря.

1979

Цезарь подтвердил действительность долговых обязательств и привлек на свою сторону ростовщиков и богатых людей. Целия, запутавшегося в долгах, он этим оттолкнул от себя.

1980

Цезарь сделал городским претором Гая Требония, а не Целия.

1981

Цезарь.

1982

Цицерон неоднократно получал наследство от друзей. Ср. письма XLVII, § 6; CLVI, § 2; CLVII, § 8; CCXXXIII; CCLXXXI, § 2; CCXCII, § 3; CCXCIII, § 9; CCCCXXII, § 4; CCCCXXIII, § 3.

1983

Туллия. Приданое выплачивалось в три приема; второй взнос должен был быть сделан до июля. Ср. письмо CCCCVI, § 1.

1984

Ср. письмо CCCCII, § 2.

1985

Т.е. у Эгнация. Ср. письмо CCCCVI, § 3.

1986

Видимо, конфискация дома Цицерона.

1987

Цицерон находился под Диррахием в лагере Помпея, окруженном войсками Цезаря; это письмо, возможно, написано по указанию Цезаря.

1988

Так как вся Италия была занята Цезарем, Долабелла мог получать письма из Рима легче, чем Цицерон.

1989

Как зять.

1990

С этим связаны насмешливые прозвища Помпея — Арабарх, Иерусолимарий, Сампсикерам.

1991

См. прим. 1 к письму XV.

1992

В квинтильские календы (1 июля) Цицерон должен был внести вторую часть приданого Туллии или начать дело о ее разводе с Долабеллой. В первом случае он рисковал деньгами, если бы развод произошел впоследствии; во втором — он портил отношения с цезарианцем Долабеллой, что было опасно ввиду возможной победы Цезаря.

1993

Туллия.

1994

Ср. письмо CCCCIV, § 3.

1995

Помпей.

1996

Перед помпеянцами.

1997

Т.е. о прочем позаботится Квинт Пилий Целер, тесть Аттика.

1998

Помпей — после успешных военных действий под Диррахием.

1999

В счет приданого Туллии. См. прим. 1 к письму CCCCVI.

2000

Долабелла.

2001

«Наша», т.е. — наша дочь Туллия.

2002

Луций Минуций Басил, цезарианец, впоследствии участник заговора против Цезаря. Публий Сервилий Исаврийский — консул 48 г. Ср. т. III, письмо DCCI.

2003

Брат Квинт Цицерон.

2004

Квинт Цицерон сын.

2005

Помпеянцы.

2006

См. прим. 3 к письму CCCXLI.

2007

Помпей.

2008

«Желание» — отказаться от дальнейшего участия в гражданской войне, «решение» — возвратиться в Италию.

2009

Ср. прим. 8 к письму CCCXC.

2010

Триумф.

2011

Помпей был убит в Египте при высадке на сушу — по приказанию царя Птоломея XII; Луций Лентул Крус был казнен в Египте в тюрьме.

2012

Гай Фанний, пропретор провинции Азии, был убит вместе с Помпеем.

2013

Со стороны цезарианцев.

2014

Со стороны помпеянцев.

2015

У Цезаря.

2016

См. прим. 8 к письму CCCXC. Публий Сестий был послан Помпеем в Киликию в качестве пропретора в начале гражданской войны (ср. письмо CCCI, § 5). Таким образом, слово «им» может означать «Помпеем». Признание прав Сестия иметь ликторов является милостью Цезаря, не признававшего постановлений сената, вынесенных после начала гражданской войны. Между тем Цицерон получил своих ликторов законным путем еще в 51 г.

2017

7 января 49 г. народные трибуны Марк Антоний и Квинт Кассий бежали из Рима после неудавшейся попытки наложить запрет на постановление сената об объявлении Цезаря врагом государства.

2018

После битвы при Фарсале Катон не возвращался в Италию и отправился в Коркиру и затем в Африку. Луций Метелл — народный трибун 49 г., враждебный Цезарю.

2019

Цезарь.

2020

В Египет, после поражения при Фарсале.

2021

См. прим. 3 к письму CCCXLI.

2022

Сервий Сульпиций Руф поселился на Самосе.

2023

Т.е. в Рим.

2024

В непосещении Цицерона в Брундисии.

2025

Из Рима.

2026

Речь идет о письмах, которые писал Аттик от имени Цицерона. Ср. письма CCCCIV, § 4 и CCCCXXII, § 4.

2027

Квинт Лепта, бывший начальник мастеровых в войске Цицерона в Киликии, и Гай Требаций Теста посетили Цицерона в Брундисии и затем уехали в Рим.

2028

У Цезаря.

2029

Квинт Фуфий Кален, цезарианец, враг Цицерона уже в 61 г.

2030

Очевидно, чтобы обелить Цицерона в глазах Цезаря.

2031

Имеется в виду возвращение Цицерона в Италию.

2032

Ср. письмо CCCCXVI, § 2.

2033

Вновь избранные трибуны приступали к своим обязанностям 10 декабря.

2034

Скорее всего — Долабелла.

2035

Возможно, закон, предоставлявший Цезарю право поступать с помпеянцами по своему усмотрению. Ср. Дион, 42, 20, 1.

2036

Цезарь.

2037

Квинт Цицерон.

2038

Сестра Аттика и жена Квинта Цицерона.

2039

Дочь Туллия.

2040

Конфискация имущества.

2041

Обряд: отец поднимал новорожденного с земли и тем самым признавал его своим ребенком.

2042

Возможны два объяснения: 1) дочь или сестра Публия Волумния Евтрапела, 2) его вольноотпущенница — актриса Киферида (ср. письмо CCCXCI, § 5), «вторая жена» Марка Антония. Ср. Цицерон, II филиппика, глава 58. Ср. т. III, письмо D, § 2.

2043

Как представитель товарищества откупщиков. См. прим. 10 к письму CCVI. Теренций — родственник жены Цицерона Теренции.

2044

Квинт Кассий Лонгин, оставленный Цезарем в Испании в качестве пропретора, вызвал своими действиями недовольство населения.

2045

Квинт Цицерон и его сын.

2046

Очевидно, возвращение в Италию после битвы при Фарсале.

2047

Брат Квинт Цицерон.

2048

Цезарь.

2049

Ср. письмо XXXVII, § 2.

2050

Т.е. помпеянцы усиливаются, помимо Африки, также в Испании. Пропретор Цезаря Квинт Кассий и его преемник Гай Требоний были вытеснены оттуда.

2051

Имеется в виду рассылка Аттиком писем от имени Цицерона. Ср. письма CCCCIV, § 4 и CCCCXVI, § 11.

2052

Ирония. Долабелла, как народный трибун, пытался провести закон, облегчающий положение должников, или закон об отмене долгов.

2053

Т.е. без ограничительных условий в завещании насчет срока принятия наследства.

2054

Родосцы не приняли Лентула Спинтера. Ср. Цезарь, «Гражданская война», III, 102.

2055

Ср. письма CCCCXXI, § 1; CCCCXXII, §§ 1—2.

2056

На нужды гражданской войны. Ср. письмо CCCI, § 9.

2057

Децим Лелий, народный трибун 54 г., командовал частью флота Помпея у берегов Азии.

2058

Оптиматами.

2059

Цезарь.

2060

Цезарь.

2061

Полученные Цицероном по наследству. Ср. письмо CCCCXXIII, § 3.

2062

Цезарь; положение его в Александрии было затруднительным. См. «Записки об александрийской войне».

2063

Помпеянцы.

2064

Децим Лелий.

2065

Помпеянцы.

2066

Цезарианцы.

2067

Возвращение в Италию после поражения Помпея при Фарсале.

2068

После сражения при Фарсале Цезарь назначил Квинта Фуфия Калена наместником Греции, и многие помпеянцы сдались ему.

2069

Помпеянец Гай Кассий Лонгин.

2070

К Цезарю, с повинной.

2071

Ср. письмо CCCCXXII, § 4.

2072

Сын известного актера Эзопа, оказывавший дурное влияние на Долабеллу.

2073

Ср. письма CCCCXXIII, § 3; CCCCXXIV, § 3. Если наследство не могло быть полностью разделено между наследниками, неделимая часть продавалась с торгов, и выручка распределялась между наследниками.

2074

Письмо, написанное Аттиком якобы от имени Цезаря; впоследствии оказалось, что это не так. «Оплошность» Цицерона — возвращение в Италию после битвы при Фарсале.

2075

Гней Домиций Кальвин потерпел поражение от понтийского царя Фарнака.

2076

Неудача Авла Габиния в Иллирике.

2077

Восстание в Бетике (южная часть Испании), вследствие чего она была очищена Квинтом Кассием.

2078

Затруднительное положение Цезаря в Александрии в связи с начавшейся там войной.

2079

Недовольство в Риме в связи с сохранением в силе долговых обязательств.

2080

Волнения в войсках Цезаря в Италии.

2081

Цезарь.

2082

Благодаря прибытию помпеянцев в Италию. Ср. письмо CCCCXXV, § 1.

2083

Цезаря.

2084

См. прим. 6 к письму CCCCXXV.

2085

Ввиду пребывания Цезаря в Александрии, помпеянцы, находящиеся в Ахайе, могут не сдаваться, между тем Цицерон, приехав в Италию, порвал со своей партией.

2086

Цезарианцы.

2087

См. §§ 1—2.

2088

Квинт Цицерон.

2089

Законовед Гай Фурий Камилл.

2090

См. § 3.

2091

Друг Цицерона Гней Саллюстий. «Цицерон» — сын Марк.

2092

Цезарианцев.

2093

Цезарь.

2094

Ср. письмо CCCCXXVII, § 1.

2095

Как дочери Цицерона и жены Долабеллы.

2096

Цезарь.

2097

В случае высадки помпеянцев.

2098

Цезарианцы.

2099

Цезарианцы.

2100

Цицерон дает понять, что он не в состоянии долго терпеть свое нынешнее положение.

2101

Цезарь.

2102

Ср. письмо CCCCXXVII, § 5.

2103

Туллия; речь идет о ее семейных неладах.

2104

При втором взносе денег в счет приданого Туллии.

2105

Ср. письмо CCCCXXVII, § 1.

2106

Туллия.

2107

См. прим. 5 к письму CCCCXXII.

2108

О разводе. Если бы Долабелла первый заявил о разводе, то он утратил бы право на остаток приданого; если бы о разводе заявила Туллия, то приданое осталось бы у мужа, кроме случая, если бы Туллия могла доказать его недостойное поведение.

2109

Текст испорчен; перевод дается по конъектуре Тиррелла и Пэрсера. Долабелла, предложивший закон об отмене долгов, мог восстановить статую Публия Клодия, народного трибуна 58 г., автора закона о бесплатной раздаче хлеба и закона о восстановлении коллегий, а также закона об изгнании Цицерона.

2110

О разводе. Если бы Долабелла первый заявил о разводе, то он утратил бы право на остаток приданого; если бы о разводе заявила Туллия, то приданое осталось бы у мужа, кроме случая, если бы Туллия могла доказать его недостойное поведение.

2111

Насчет развода Туллии с Долабеллой.

2112

От имени Туллии о разводе.

2113

Долабелла.

2114

О Цезаре. Филотим должен был доставить Цицерону письмо от Цезаря, но он приехал только 12 августа. Ср. письма CCCCXXXV, § 2, CCCCXXXIX, § 4; CCCCXL; CCCCXLI.

2115

О Цезаре. Филотим должен был доставить Цицерону письмо от Цезаря, но он приехал только 12 августа. Ср. письма CCCCXXXV, § 2, CCCCXXXIX, § 4; CCCCXL; CCCCXLI.

2116

«Несправедливость» — со стороны Долабеллы, цезарианца; на него нельзя гневаться, чтобы не вызвать недовольство Цезаря.

2117

Теренция. Ср. письмо CCCCXXVII, § 5.

2118

Имеется в виду возможность конфискации имущества Теренции.

2119

Имеется в виду переводный вексель.

2120

От Цезаря.

2121

Посредством письменных договоров.

2122

Город в Сирии.

2123

Т.е. восстановили благосклонное отношение Цезаря к Квинту Цицерону.

2124

Квинт отец и Квинт сын.

2125

Цезарем.

2126

Помпеянец Гней Саллюстий (не Гай Саллюстий Крисп, историк).

2127

Согласно предположению И. М. Тронского (доклад в Институт языка и мышления Академии Наук), здесь лакуна; выпало упоминание о Сулле, к которому только и может относиться следующая фраза (ср. письма CCCCXLIV, § 2 и CCCCXLV, § 2).

2128

Дело Помпея.

2129

Сражение при Фарсале произошло 9 августа 48 г. (по официальному календарю; 7 июня по юлианскому).

2130

Длительное пребывание Цезаря в Александрии в связи с войной и возобновление помпеянцами военных действий в Африке.

2131

При Фарсале.

2132

Т.е. что победители предложат мягкие условия мира, а побежденные сложат оружие.

2133

Цезарь простил помпеянцев, находившихся в провинциях Африке, Азии и Ахайе; в последней они вначале оказали сопротивление.

2134

Гай Кассий Лонгин встретился с Цезарем в Киликии и был им прощен благодаря заступничеству Брута.

2135

Между сражением при Фарсале и победой Цезаря над понтийским царем Фарнаком.

2136

Гай Кассий, командовавший частью флота Помпея, перешел на сторону Цезаря.

2137

Поговорка, часто встречающаяся у Цицерона.

2138

В связи с законопроектом народного трибуна Долабеллы об отмене долгов и восстанием солдат в Кампании; последнее было подавлено только самим Цезарем.

2139

Цезарь.

2140

Местопребывание Помпея до оставления Италии. Очевидно, Кассий советовал Цицерону оставаться в Италии.

2141

Попытка Квинта Цицерона очернить Марка Цицерона в глазах Цезаря. Ср. письма CCCCX, § 4; CCCCXVII, § 2; CCCCXX, § 1; CCCCXXII, §§ 1—2; CCCCXXIII, § 2; CCCCXXIV, § 3; CCCCXXVII, § 4.

2142

Теренции. Ср. письма CCCCXXVII, § 5; CCCCXXXIV, § 3; CCCCXXXIX, § 2.

2143

Цезарь.

2144

Публий Корнелий Сулла, племянник диктатора.

2145

Цезарь.

2146

Туллия.

2147

Цезарь.

2148

Ср. письмо CCCCXLIV, § 1.

2149

К Цезарю. Речь идет о восстании среди солдат в Сицилии.

2150

Ближе к Риму.

2151

Очевидно, посланных к Цезарю или к друзьям.

2152

Ванна (labrum), точнее — большой сосуд в форме плоской широкой чаши на подставке, устраивалась в Лаконике (потельне). Из ванны черпали воду для омовения перед погружением в бассейн.

2153

Марк Юний Брут был наместником Цисальпийской Галлии.

2154

Марк Теренций Варрон Гибба (не известный ученый Варрон, легат Помпея в Испании).

2155

Т.е. надел тогу взрослого (toga virilis) и начал посещать форум в качестве ученика оратора.

2156

В суде, как обвинитель и как защитник, или в суде по частным делам и по делам о государственных преступлениях.

2157

После победы Цезаря над помпеянцами при Фапсе (в Африке).

2158

Римские муниципии владели землями, приносившими им доходы (agri fructuarii). Эти земли иногда находились в отдаленных провинциях.

2159

Луций Волкаций Тулл, городской претор.

2160

Сын народного трибуна 69 г., квестор Цезаря в 48 г., авгур, поэт.

2161

Заезжий двор принадлежал Цицерону.

2162

Во время гражданской войны Варрон сражался против Цезаря в Испании и под Диррахием; впоследствии был прощен Цезарем.

2163

Цицерон приехал в Рим в конце 47 г., с разрешения Цезаря, после возвращения последнего с александрийской войны.

2164

Во время войны Варрон не прекращал своих литературных занятий.

2165

Цицерон и Варрон владели усадьбами под Тускулом и под Кумами.

2166

Цезарианец, участник африканской войны.

2167

Перед отъездом Красса в Сирию в конце 55 г. на войну с парфянами Капитон заявил о дурных знамениях и был заключен в тюрьму по приказанию Красса. Противник триумвиров.

2168

По приказанию Помпея на нужды гражданской войны.

2169

В лагере Помпея.

2170

При Фарсале.

2171

В 50 г.

2172

Т.е. шестая часть наследства может быть конфискована.

2173

Во время гражданской войны.

2174

Марк Кальпурний Бибул, Луций Домиций Агенобарб, Луций Корнелий Лентул Крус, Публий Корнелий Лентул Спинтер, Гай Курион.

2175

Тесть Помпея Квинт Цецилий Метелл Сципион, который вел войну в Африке; Марк Клавдий Марцелл, добровольно удалившийся в Митилену, затем на Родос. Марк Порций Катон был в Африке; Марк Юний Брут управлял Галлией, Сервий Сульпиций Руф — Ахайей.

2176

Помпей.

2177

Оружие Цезаря.

2178

Ср. письма XXIII, § 10; XXIV, § 3.

2179

Приблизительно в это время произошло сражение при Фапсе и самоубийство Катона.

2180

Ср. письма CCLXXXIII, § 4; CCCXXXVII, § 2; CCCLXXX, §§ 2—3; CCCLXXXV, § 1; CCCCLXVIII, § 3.

2181

Месцинию Руфу был запрещен въезд в Рим, хотя и было разрешено пребывание в Италии.

2182

Стаций Мурк — центурион Цезаря. Гай Асиний Поллион — сторонник Цезаря.

2183

В руки солдат Помпея.

2184

Гней Помпей сын.

2185

Луций Юний Пациек, выходец из Испании, получивший права римского гражданства, сражался в Испании против сыновей Помпея.

2186

Очевидно, в честь Фортуны, которая почиталась в Пренесте.

2187

Исход гражданской войны.

2188

Т.е. принять решение, раз исход войны становится ясным.

2189

Возможно, начало поговорки или испорченный текст.

2190

День для чтения сочинения Тиранниона.

2191

Гай Каниний Галл, народный трибун 56 г., сторонник Помпея.

2192

Известие о победе Цезаря в Африке еще не дошло до Рима.

2193

В Байях (в Кампании), известных своими целебными источниками; этот курорт прославился царившей в нем легкостью нравов.

2194

Намек на присутствие не-римлян среди цезарианцев.

2195

См. прим. 7 к письму CXLIV. Ср. т. III, письмо DXLIII, § 4.

2196

Очевидно, о победе Цезаря в Африке.

2197

Цезарианцы.

2198

Помпеянцы.

2199

Аргонавт, известный остротой зрения. Другое чтение — «рысь», т.е. обладающий рысьими глазами. Смысл тот же.

2200

По поводу победы Цезаря в Африке.

2201

Платон, Аристотель.

2202

Встретиться друг с другом или выехать навстречу Цезарю.

2203

Сначала присоединиться к Помпею, затем, после поражения его при Фарсале, отказаться от дальнейшего участия в войне.

2204

Средства для борьбы с Цезарем после его победы при Фарсале.

2205

В Африке.

2206

См. прим. 1 к письму CCCCLX.

2207

Т.е. стремления, чтобы Варрон и Цицерон были вместе в тускульской или кумской усадьбе. Ср. письма CCCCLIV, § 2; CCCCLX, § 3.

2208

Гомер, «Илиада», X, 224. Ср. письмо CCCLVI, § 6.

2209

Поговорка, связанная с военным делом, — о сражении в конном и пешем строю; здесь — «всеми усилиями» (следует устремиться навстречу Цезарю).

2210

Луций Юлий Цезарь («сын» — в отличие от отца, консула 64 г.) в 49 г. был посланцем Помпея при его переговорах с Цезарем. В 46 г. он был проквестором Катона в Утике и после смерти последнего уговаривал горожан сдаться Цезарю, который его помиловал. Впоследствии он был убит, возможно, по приказанию Цезаря.

2211

Теренций, «Девушка с Андроса», стих 112. Перевод А. В. Артюшкова. Цицерон хочет сказать (предполагая насильственную смерть Луция Цезаря): если Гай Юлий Цезарь так обошелся с незначительным противником, что же ожидает его, Цицерона, давнего врага Цезаря?

2212

Энний, «Анналы», фрагмент 306 (Уормингтон). Имеются в виду сражения, повлекшие за собой смерть Петрея, Катона, Афрания, Сципиона, Юбы и др. Ср. «Африканская война», 94—96.

2213

Термины стоической философии: «предпочтительное» (προηγμένα) и «отвергнутое» (ὰποπροηγμένα) первое — то, что с нравственной точки зрения, само по себе не является благом, но наиболее приближается к нему; второе — то, что приближается к злу, а потому должно быть отвергнуто.

2214

Выехать навстречу Цезарю.

2215

Провинции рассматривались как владения римского народа, главой которого теперь стал Цезарь. Сардиния была известна неблагоприятным климатом, вошедшим в поговорку.

2216

Стих неизвестного поэта (Палатинская антология, XI, 176). Цицерон ранее обучал Долабеллу реторике.

2217

Цицерон прибыл к Помпею в Диррахий в конце 49 г.

2218

Консул Луций Лентул Крус, Сципион.

2219

Сражение вблизи Диррахия, удачное для Помпея.

2220

См. прим. 1 к письму XV.

2221

При Фарсале 9 августа 48 г.

2222

Нумидийский царь, к которому бежал Сципион.

2223

Так поступил Марк Марцелл, удалившийся в Митилену, хотя он и не был осужден; поэтому «словно для изгнания».

2224

После поражения Помпея Цицерон возвратился в Италию.

2225

Трохаический стих неизвестного поэта.

2226

Консульство 63 г. и подавление заговора Катилины.

2227

Намек на Цезаря.

2228

По вине Помпея. Ср. письма CCC, § 3; CCCXXXII, § 3; CCCXXXVIII, § 1.

2229

Добиться заключения мира.

2230

Места добровольного изгнания помпеянцев.

2231

Возможно, дело о разводе Туллии.

2232

Сын Луция Домиция Агенобарба, павшего при Фарсале; также участник сражения при Фарсале; был прощен Цезарем и возвратился в Италию в 46 г. По-видимому, он хотел присоединиться к помпеянцам, находившимся в Испании.

2233

Возможно, последовать за Катоном в Африку и продолжать войну.

2234

Сражение при Фарсале. Метафора «пограничный камень» связана с древним культом межи и пограничного камня, находившихся под покровительством бога Термина.

2235

Порция, сестра Марка Порция Катона.

2236

Очевидно, имеется в виду Катон.

2237

Диодор из Мегары, философ; жил при дворе Птоломея Сотера; умер в 307 г.

2238

Хрисипп, философ стоик, жил в III в. до н.э.

2239

Философ, учитель Цицерона, живший и умерший у него в доме. Он оставил Цицерону значительное наследство.

2240

Историк, упоминаемый только Цицероном и Дионисием Галикарнасским (IV, 15).

2241

Очевидно, долг изгнанного помпеянца, получить который Цезарь позволил Цицерону.

2242

Делегация — термин частного римского права: перевод долгового обязательства с одного должника на другого.

2243

Метон, афинский математик (V в. до н.э.), установил солнечный цикл в 19 лет. «Метонов год» — поговорка: неопределенно длинный период времени.

2244

Ростовщик.

2245

Цезарь.

2246

Луций Корнелий Бальб, если предположительное чтение верно.

2247

Цецилия Аттика — дочь Аттика.

2248

Срок уплаты процентов по долговым обязательствам.

2249

Буквально — подлинник (произведения искусства или рукописи); здесь — шутливое название долговых книг ростовщиков.

2250

Речь идет о сочинении, посвященном Катону после его самоубийства в Утике; оно должно удовлетворить помпеянцев и не задеть Цезаря — задача, требующая высокого ума.

2251

Цезарианцы Гирций, Бальб и др.

2252

Цезарианец, упоминаемый в переписке.

2253

Альсий — приморский город в Этрурии; в его окрестностях находились усадьбы оптиматов.

2254

Варрон собирался выехать навстречу Цезарю, возвращавшемуся из Африки.

2255

Цезарианцы.

2256

Цезарь.

2257

Помпеянцы.

2258

Во время африканской войны.

2259

У Квинта Цецилия Метелла Сципиона и нумидийского царя Юбы были боевые слоны. Ср. «Африканская война», 27, 30, 48, 72, 83.

2260

Цезарианцы.

2261

Пребывание Варрона в его тускульской усадьбе.

2262

Платон, Феофраст.

2263

Реминисценция из Энния. Ср. Авл Геллий, «Аттические ночи», X, 1.

2264

Цезарь восстановил древнюю жреческую коллегию луперков и празднование Луперкалий (15 февраля, на палатинском холме). Очевидно, Квинт Цицерон сын был сделан членом этой коллегии.

2265

Вольноотпущенник Квинта Цицерона. Ср. письмо LIII, §§ 1—3.

2266

Вольноотпущенник Теренции. Ср. письма CCLXVII, § 3; CCLXIX, §§ 1—2.

2267

На расходы в связи с тем, что Квинт Цицерон сын стал членом коллегии луперков.

2268

«Жаждущий источник» — пересохший; метафора: денежные затруднения Аттика. Пирена — источник в Коринфе; Алфей — река в Пелопоннесе; в древности она до своего впадения в море дважды скрывалась под землей и снова появлялась на поверхности; эти ее особенности послужили почвой для создания некоторых мифов.

2269

Ср. письмо CCCCLXVII, § 2. О писателе Луцилии Бассе сведений нет.

2270

Тит Силий Нерва, пропретор Вифинии в 50 г., сторонник Цезаря; извещение могло быть о высказываниях Цицерона против Цезаря.

2271

Цезарианцы.

2272

Судебные термины: внешние признаки (signa) противопоставляются внутренним основаниям (argumenta).

2273

Цезарь.

2274

Намек на консульство Цицерона.

2275

Ср. письмо CCXXIX, §§ 1—2.

2276

Двоюродный брат Пета Сервий Клавдий, после смерти которого в 60 г. Пет передал Цицерону его библиотеку.

2277

Цезарь собирал глубокомысленные и остроумные высказывания. Ср. Светоний, «Божественный Юлий», 56. Сборник шуток Цицерона был составлен Гаем Требонием и Тироном.

2278

Очевидно, Пет, предостерегая Цицерона от неосторожности в речах, процитировал трагедию Акция «Эномай».

2279

Цезарь.

2280

Образ из «Эномая» Акция.

2281

Сократ в Афинах при Тридцати тиранах; Платон и Аристипп в Сиракузах во время тирании Дионисия Старшего.

2282

После трагедий в Риме обычно давались ателланы (короткие сцены из крестьянской жизни вольного содержания), а со времени Суллы — мимы, короткие драматические произведения грубого и веселого содержания. Подобно этому Пет после предупреждений с цитатами из «Эномая» перешел в своем письме к шуткам.

2283

Помпил — рыба-лоцман. Речь идет о простых блюдах.

2284

См. прим. 19 к письму CCCI.

2285

Вольноотпущенник, известный изысканностью своих обедов, начинавшихся поздно.

2286

Т.е. к скромному столу.

2287

Полип — простая рыба, которую подавали под красным соусом, чтобы придать ей окраску морской рыбы. Отсюда сравнение со стоявшим на Капитолии изображением Юпитера, которому в древнейшую эпоху по праздникам раскрашивали лицо киноварью.

2288

Обед обычно состоял, помимо закуски (antecena, promulsis, gustatio — яйца, оливы, соленая рыба, колбаса; питье — медовая сыта, mulsum), из двух перемен: 1) собственно обед (cena) — разнообразные блюда; 2) десерт (mensae secundae) — печенье, сыр и фрукты. Ср. письмо CCCCLXXIII, § 1.

2289

Усадьба банкира Селиция в Неаполе, которую Цицерон хотел купить; очевидно, Пет написал ему, что там есть только соляные промыслы. Двойной смысл слова «соль».

2290

Гирций, Кассий и Долабелла упражнялись под руководством Цицерона в произнесении речей на придуманную тему; с этим связано содержание цитаты из Акция.

2291

Возможно, реминисценция из «Ипполита» Эврипида (стих 113):

Вам много радостей, старик, с Кипридой.

(Перевод И. Ф. Анненского)

2292

Политическая деятельность.

2293

Цезарь, возвращающийся из Африки. См. прим. 1 к письму CCCCLXXI.

2294

Ср. письмо CCCLXIII, § 1.

2295

Во время сражения при Фарсале Цицерон был болен.

2296

Помпей и Лентул Крус были убиты в Египте; Афраний попал в плен к цезарианцам и был казнен; Сципион погиб в Испании в неравном морском бою. Катон покончил самоубийством в Утике.

2297

Самоубийство.

2298

В красноречии.

2299

Павлин считался принадлежностью изысканного обеда. Ср. Марциал, Эпиграммы, XIII, 70.

2300

Гатерий, видимо, законовед.

2301

В подлиннике игра слов: ius — право и соус.

2302

«Свинья учит Минерву» — латинский перевод греческой пословицы: свинья поправляет Афину.

2303

См. прим. 19 к письму CCCI.

2304

Т.е. продал, чтобы питаться на вырученные деньги.

2305

Для возлежания во время обеда.

2306

В подлиннике, возможно, игра слов: malum — яблоко и зло, ругательство; во время обедов шутов за их остроты наделяли, иногда закидывали яблоками. Шут-задира — scurra veles: velites — легковооруженные солдаты, своим нападением на противника открывавшие битву, а затем отступавшие к своим.

2307

См. прим. 19 к письму CCCCLXX.

2308

Должники Пета передали ему в погашение своих долгов свои имения по довоенной оценке. См. прим. 19 к письму CCCI.

2309

Печенье или сдобный хлеб из муки с примесью вина, молока, масла и перца.

2310

Законовед Гай Фурий Камилл.

2311

См. прим. 7 к письму CCCCLXXII.

2312

Салютация. См. прим. 32 к письму XII.

2313

Цезарианцы.

2314

Т.е. прогулка, баня, умащение тела, прием пищи.

2315

Тит Фадий Галл в 52 г. был осужден на изгнание. Ср. письмо CLXXIX.

2316

Очевидно, слова Фадия Галла.

2317

В подлиннике игра слов; намек на право запрета (ius intercedendi): Фадий, очевидно, просил Цицерона заступиться за него (intercedere) перед Цезарем.

2318

Как народный трибун, Фадий Галл в 57 г. способствовал возвращению Цицерона из изгнания.

2319

Благодаря подавлению заговора Катилины Цицероном в 63 г.

2320

Очевидно, Фадий сообщил Цицерону ценные сведения о заговоре Катилины.

2321

За раскрытие и подавление заговора Катилины.

2322

Банкир в Патрах (Ахайя). Ср. т. II, письма CCLXXXVII, § 2; CCXCII, § 3. Курий сделал Цицерона своим наследником.

2323

С греками, местным населением.

2324

В Риме.

2325

Сыновья Пелопа — это Атрей и Фиест. Одна из излюбленных цитат Цицерона. Окончание стиха: «ни имен, ни деяний не слышно». В греческой трагедии Пелопиды изображались как род, над которым тяготеет проклятие; ср.: Софокл, «Электра», стих 504 и след. В данном случае Цицерон имеет в виду Цезаря и его сторонников. Ср. письма DCXCVI, § 1, DCCXVI, § 2; DCCXLVI, § 3.

2326

При салютации. См. т. I, прим. 32 к письму XII. Ср. т. II, письмо CCCCLXXIII, § 3.

2327

Т.е. как редкость. По поверью, белая птица приносила счастье. Ср. Ювенал, Сатиры, VII, стих 202:

Впрочем, счастливец такой реже белой вороны бывает.

(Перевод Д. С. Недовича и Ф. А. Петровского).

2328

«Брут», «Оратор», «Ораторские деления».

2329

Цезарь.

2330

Т.е. цезарианцы; «консуляр» — это сам Цицерон.

2331

От городских ворот.

2332

В подлиннике игра слов, основанная на том, что слово «дом» (domus) в латинском языке женского рода.

2333

Намек на прозвание «Бальб» (balbus — картавый).

2334

Сам Цицерон.

2335

Ср. предыдущее письмо, § 1.

2336

Пет опасался конфискации имений Цезарем для надела землей ветеранов.

2337

Речь идет о милости Цезаря.

2338

В целях раздачи. Капена находилась в Этрурии.

2339

Цезарь.

2340

О предстоящей конфискации земель вокруг Неаполя, где были владения Пета.

2341

Публий Нигидий Фигул считался наиболее образованным человеком в Риме после Варрона, особенно в естествознании и астрономии. Он поддерживал Цицерона в его борьбе против Катилины. Во время гражданской войны Фигул был на стороне Помпея; он умер в изгнании в 45 г.

2342

Ср. т. I, письмо CLXXIII, § 1.

2343

Намек на тяжелое положение Цицерона в 48—47 гг. по его возвращении в Италию после поражения Помпея под Фарсалом.

2344

Умерли Помпей, Публий Лентул Спинтер, Марк Катон.

2345

Намек на помощь Фигула Цицерону при подавлении заговора Катилины. «Пожар» — это заговор Катилины.

2346

Изгнание.

2347

Цезарь.

2348

Имеются в виду помпеянцы, участвовавшие в африканской войне. Ср. письма CCCCLXXIX, § 3; CCCCXCI, § 9; DXXXII, § 1.

2349

Изгнание Цицерона (58—57 гг.).

2350

Квинт Лигарий сражался против Цезаря под Фапсом, был прощен им, но не получил разрешения возвратиться в Италию и жил в изгнании. Он был обвинен Квинтом Тубероном в государственном преступлении — помощи царю Юбе против римлян; его защищал Цицерон (речь в защиту Лигария), после чего Цезарь разрешил ему возвратиться в Италию.

2351

Например Долабелла, Гирций, Бальб, Оппий.

2352

О победе Цезаря под Фапсом — 6 апреля 46 г.

2353

Цезарь был разгневан на Сципиона, Катона и Петрея за продолжение ими гражданской войны после сражения под Фарсалом.

2354

Некоторые помпеянцы, оставшиеся в Фессалии, не сразу сложили оружие.

2355

См. т. II, прим. 12 к письму CCCLXIV.

2356

Сульпиций был консулом в 51 г. Весной 51 г. Цицерон выехал в Киликию.

2357

Помпей, Луций Домиций Агенобарб, Луций Корнелий Лентул Крус, Марк Кальпурний Бибул, Марк Порций Катон, Квинт Цецилий Метелл Пий Сципион.

2358

Сульпиций был законоведом.

2359

Цицерон имеет в виду ораторское искусство, которое теперь не может ему пригодиться ни в сенате, ни при выступлениях перед народом.

2360

Сын адресата.

2361

Цицерон, Сервилий и Цезарь были членами коллегии авгуров.

2362

Сервилий был консулом в 48 г., после чего он был проконсулом Азии.

2363

Во время гражданской войны.

2364

Консул 80 г.

2365

Квинт Корнифиций (сын) был в 48 г. квестором у Цезаря, который в 45 г. сделал его наместником в провинции Сирии, а в 44 г. наместником в провинции Старой Африке. В 46 г. он был наместником в Киликии. После убийства Цезаря он был наместником в провинции Африке и, как сторонник сената, отказался передать ее Луцию Кальвисию Сабину, посланному в Африку Марком Антонием. О Корнифиции, как о поэте, упоминают Катулл и Овидий. Корнифиций, как и Цицерон, был авгуром.

2366

Имеются в виду сочинения: «Парадоксы», «Катон», «Брут».

2367

«Оратор, к Марку Бруту». Ср. письмо DCCXXVIII, § 3. Цицерон написал также более краткое сочинение под названием «О наилучшем роде ораторов».

2368

О Требиане сведений нет.

2369

Ср. т. I, письмо CLXXIII, § 1; т. III, письмо CCCCLXXVIII, § 1.

2370

Ср. письма CCCCLXXVIII и CCCCLXXIX.

2371

Цицерон намекает на свое изгнание.

2372

Цезарь.

2373

Письма с целью утешения.

2374

После битвы при Фапсе.

2375

Изгнание Цицерона в 58 г.

2376

Сословие всадников.

2377

Гней Планций, квестор в Македонии в 58 г. при пропреторе Луции Аппулее, оказал Цицерону гостеприимство во время изгнания последнего. После избрания курульным эдилом в 54 г. он был обвинен Марком Ювенцием Латеренсием в подкупе избирателей. Цицерон защищал Планция, и он был оправдан. Как помпеянец Планций в 45 г. жил в Коркире.

2378

Бывшие противники Цезаря.

2379

Марк Клавдий Марцелл, консул 51 г. и противник Цезаря, в начале гражданской войны бежал из Рима и после сражения под Фарсалом поселился в Митилене и занимался реторикой и философией. В 46 г. его двоюродный брат Гай Марцелл умолил Цезаря в сенате простить Марка Марцелла и позволить ему возвратиться в Рим. Цицерон, находившийся в сенате, выразил Цезарю благодарность в речи «В защиту Марцелла», дошедшей до нас. На пути в Рим Марцелл был убит в Пирее Публием Магием Килоном. См. письмо DCXVIII.

2380

От господства Цезаря.

2381

Цезарь.

2382

Ср. т. I, письмо CXCIX, § 2, где Цицерон с некоторым неодобрением отзывается об одном распоряжении Марцелла.

2383

На заседании сената 1 января 49 г. Марк Марцелл предложил воздержаться от окончательного ответа на требования Цезаря, пока Помпей не закончит набора войска. Ср. т. II, письмо CCC, § 2.

2384

Ср. т. II, письмо CCCCLXII, § 2.

2385

Цезарь. Перифраза, часто встречающаяся у Цицерона в его письмах 46—45 гг., обращенных к противникам Цезаря.

2386

Цезарь.

2387

Цезарь.

2388

Речь идет о расхищении имущества изгнанников их родственниками.

2389

Цезарь

2390

Двоюродный брат Гай Клавдий Марцелл, консул 50 г., муж Октавии, внучатной племянницы Цезаря. Он не участвовал в гражданской войне и оставался в Италии.

2391

К Цезарю. Ср. письма CCCCLXXVIII, § 6; CCCCLXXIX, § 3.

2392

Квинт Муций Сцевола, народный трибун 54 г., легат Аппия Клавдия Пульхра в Киликии в 52 г., авгур в 49 г.

2393

Помпей.

2394

Цицерон имеет в виду либо консула 50 г. Гая Марцелла, двоюродного брата Марка Марцелла, либо консула 49 г. Гая Марцелла, родного брата Марка Марцелла.

2395

Четыре раза. Ср.: Цицерон, Филиппика VIII, 7: война между Суллой и Сульпицием, между Цинной и Октавием, между Суллой и Марием, между Цезарем и Помпеем. Ср.: Гораций, эпод XVI.

2396

Победа Помпея. Ср. т. II, письма CCCXLI, §§ 2—4; CCCXLVIII, § 2; CCCLXI, §§ 4—5; CCCLXIV, §§ 1 и 6; CCCLXVI, § 3; CCCLXXXV, § 1; CCCCLXII, § 2; CCCCLXVIII, § 3.

2397

Цицерон имеет в виду либо консула 50 г. Гая Марцелла, двоюродного брата Марка Марцелла, либо консула 49 г. Гая Марцелла, родного брата Марка Марцелла.

2398

Тит Ампий Бальб был в 58 г. наместником в Киликии; ярый противник Цезаря во время гражданской войны («труба гражданской войны»).

2399

В подлиннике термин “frui usura”, означающий «получать доход с отданных в рост денег».

2400

Гай Вибий Панса, сторонник Цезаря, был в 46 г. наместником в Цисальпийской Галлии; в 44 г. был проведен Цезарем в консулы на 43 г. В 43 г. умер от ран, полученных в сражении с войсками Марка Антония под Галльским Форумом.

2401

Авл Гирций, консул 43 г., пал в сражении под Мутиной в 43 г.

2402

О Бальбе см. т. II, прим. 27 к письму CCXCIII.

2403

Гай Оппий — доверенное лицо Цезаря.

2404

Гай Маций — друг Цезаря. Ср. письмо DCCLXXXV.

2405

Очевидно, военный трибун Марк Курций Постум.

2406

Луций Тиллий Кимвр, сторонник Цезаря, впоследствии один из его убийц.

2407

См. т. II, прим. 2 к письму CCCXCIX; здесь слово «диплом» означает официальное рекомендательное письмо, документ, выданный должностным лицом.

2408

Эппулея — жена, Ампия — дочь Ампия Бальба.

2409

В 46 г. расхождение между официальным и истинным календарем дошло до 80 дней; поэтому, в дополнение к обычному дополнительному месяцу в 23 дня между февралем и мартом, было введено два дополнительных месяца, в 29 и 28 дней, между ноябрем и декабрем, а также добавочный период в 10 дней. Таким образом, в 46 г. было 455 дней.

2410

Ср. письмо DCCIV, § 2.

2411

Авл Цецина, отца которого Цицерон защищал в 69 г., во время гражданской войны был на стороне Помпея. После африканской войны Цезарь пощадил его, но не позволил ему жить в Италии. Цецина написал «Книгу сетований», на которую Цезарь не обратил внимания. Его отец был родом из Волатерр (Этрурия) и был известен как авгур.

2412

Возможно, имеется в виду авгурское право.

2413

Публий Клодий и его покровители в 58 г. Ср. т. I, письмо CLXXXI, § 3.

2414

См. т. I, прим. 2 к письму XIX.

2415

Искусство гадания и предсказывания римляне заимствовали у этрусков. Молодые знатные римляне обучались этому в Лукумонах (Этрурия).

2416

Ср.: Цицерон, Филиппика II, 23—24.

2417

Цезарь.

2418

Цезарь.

2419

Как гражданское должностное лицо, как первоприсутствующий в сенате (princeps senatus).

2420

В 51 и 50 гг. Цицерон высказывался против предложения об отъезде Помпея в Испанию. Ср. т. I, письмо CXCI, § 3; т. II, письма CCXXI, § 10; CCXCIX, § 3. О поездке Помпея в Испанию Цицерон мог говорить в конце января 49 г. на совещании в Капуе. Ср. т. II, письмо CCCXII. § 3; Цезарь, «Гражданская война», I, 10—11.

2421

О заочной кандидатуре Цезаря в консулы на 48 г., на основании закона десяти народных трибунов, принятого в 52 г. при содействии Помпея.

2422

Помпей в 52 г. (третье консульство).

2423

Ср. т. II, письмо CCCLXVI, § 4; Цезарь, «Гражданская война», I, 4.

2424

В Эпир.

2425

В 57 г., когда происходила борьба за возвращение Цицерона из изгнания.

2426

По преданию, Амфиарай, обладавший даром пророчества, предвидел роковой конец похода против Фив (поход семерых), но принял участие в нем, уступив уговорам своей жены Эрифилы, которую подкупил Полиник.

2427

Жадный клев священных кур, ронявших зерна, считался у авгуров добрым знамением.

2428

См. § 3.

2429

Цицерон преуменьшает нападки Цецины на Цезаря в его «Книге сетований».

2430

Имеется в виду конфискация Цезарем имущества Помпея.

2431

Речь идет о Гае Кассии Лонгине; Марк Юний Брут, не бывший претором, стал наместником Цисальпийской Галлии; Сервий Сульпиций Руф — проконсулом Ахайи.

2432

Ср. письмо CCCCXCII, §§ 3 и 4; Светоний, «Божественный Юлий», 28.

2433

Имеется в виду помилование Цезарем лиц, осужденных на основании закона Помпея о злоупотреблениях при выборах (52 г.).

2434

Например, Ликург, Солон, Фемистокл, Аристид, Ганнибал.

2435

О точности см.: Квинтилиан, XII, 10, 58; об изяществе см.: Квинтилиан, X, 1, 78.

2436

Проконсульство в Ахайе, по поручению Цезаря.

2437

Консула 51 г. Марка Клавдия Марцелла. Ср. письма CCCCLXXXVI—CCCCLXXXVIII.

2438

Т.е. Цезарь указал, что это дурное предзнаменование насчет будущего сотрудничества между ним и сенатом, если последний начинает с просьбы о прощении Марцелла, врага Цезаря.

2439

Луций Кальпурний Писон, консул 58 г., тесть Цезаря. Гай Клавдий Марцелл, консул 50 г.; ср. письмо CCCCLXXXVII, § 6.

2440

Постановление было принято сенатом не путем простого голосования (discessio), а путем опроса сенаторов, имевших право высказываться в сенате; опрос мнений происходил по старшинству. См. т. I, прим. 18 к письму XLIII и прим. 6 к письму CLXXXVI.

2441

Луций Волкаций Тулл, консул 66 г. Возможно двоякое толкование текста: 1) Волкаций, будь он на месте Цезаря, не согласился бы на возвращение Марцелла; 2) Волкаций, будь он на месте Марцелла, не согласился бы принять милость Цезаря.

2442

По отношению к консуляру Марку Марцеллу.

2443

Речь Цицерона «В защиту Марцелла».

2444

Цезарь.

2445

Сын адресата.

2446

Т.е. о дальнейшем пребывании в Ахайе в качестве проконсула или о возвращении в Рим.

2447

Цезарь.

2448

Двоюродный брат Марка Марцелла, бывший консул 50 г.

2449

Письмо до нас не дошло.

2450

Возможно, вольноотпущенник или раб.

2451

В 90 г. по Юлиеву закону, предложенному консулом Луцием Юлием Цезарем, право римского гражданства было даровано латинам и союзникам, не участвовавшим в гражданской войне.

2452

Цисальпийская Галлия называлась «одетой в тогу» (togata), так как ее населению было даровано латинское право, а некоторым городам — право римского гражданства. Нарбонская Галлия (южная Франция) называлась Gallia bracata («носящая штаны»), по признаку одежды. Остальная часть Трансальпийской Галлии называлась Gallia comata («косматая Галлия») ввиду ее дикости. Цицерон намекает на то, что Цезарь предоставил право римского гражданства и даже сделал сенаторами выходцев из Трансальпийской Галлии. Ср.: Светоний, «Божественный Юлий», 76 и 80.

2453

Квинт Граний был глашатаем и славился остроумием. Ср. т. II, письмо CCLV, § 7.

2454

Луцилий — поэт, современник Сципиона Младшего и Лелия; писал сатиры.

2455

Луций Лициний Красс (140—91) — известный оратор.

2456

Квинт Лутаций Катул Капитолин, консул 78 г., непримиримый оптимат; в 63 г. он голосовал за казнь катилинариев.

2457

Обычное сравнение государства с кораблем.

2458

Скорее всего — Луций Корнелий Бальб, сторонник и доверенное лицо Цезаря.

2459

Технический термин. Ср. т. I, письмо XXV, § 9; т. II, письмо CCXXII, § 8.

2460

Эту должность сенат предоставил Цезарю после африканской войны. Насмешка Цицерона над угодливостью сената.

2461

Закон Цезаря против роскоши не распространялся на растительную пищу. Ср. письмо CMXXI, § 2.

2462

В Неаполе; возможно, дом Публия Суллы, которого Цицерон с успехом защищал в 62 г.

2463

Сын Сервия Сульпиция Руфа, консула 51 г.; легат Цезаря в Галлии в 55 г. и в Испании в 49 г.; в 46 г. начальствовал над войсками, расположенными в Иллирике. Об императоре см. т. I, прим. 1 к письму XV.

2464

См. т. I, прим. 2 к письму CV.

2465

Город в Иллирике у моря.

2466

Комический поэт. Ср. т. I, письмо CCXXIV, § 2; «Тускульские беседы», IV, 35. Высказано предположение, что начало письма («безумствовать», «подражать молниям») — заимствование у Трабеи: безумен тот, кто подражает молниям Юпитера.

2467

Речь идет о главных лицах городских общин Лация, Сабинской области и Этрурии; эти лица были введены в сенат, когда эти области вошли в состав римского государства.

2468

Т.е. в 444 г. до н.э.

2469

Т.е. были должностными лицами.

2470

Ротацизм — переход звука “s” в “r” в положении между двумя гласными; принято считать, что этот процесс в латинском языке завершился к середине IV в.

2471

Magister equitum — заместитель диктатора.

2472

В некоторых рукописях говорится: «с Кесоном Дуилием».

2473

За время от 333 по 309 г. он был пять раз консулом и дважды диктатором; это главный герой второй самнитской войны.

2474

Восковые изображения предков хранились в домах патрициев; их несли во время погребальных шествий.

2475

Народный трибун 90 г.; он был убит в 82 г.; автор закона. Плавция и Папирия, по которому италики получили право римского гражданства

2476

Об этом деле сведений нет.

2477

Народный трибун 131 г., выдающийся оратор; был обвинен в вымогательстве; кантариды (шпанские мушки) были приняты с целью самоубийства. Ср.: Овидий, «Ибис», стих 306.

2478

Ср. т. I, письмо CII, § 3; т. II, письмо CCCLXXXVIII, § 7.

2479

Гней Папирий Карбон, консул 85, 84 и 82 гг., сторонник Гая Мария.

2480

Гней Папирий Карбон, консул 113 г., потерпевший поражение от кимвров; обвинялся, видимо, в государственном преступлении. Марк Антоний — известный оратор, дед триумвира.

2481

Т.е. отравился медным купоросом (халкант). См.: Плиний, «Естественная история», XXIV, 123.

2482

Луций Скрибоний Либон, тесть Секста Помпея; ярый помпеянец.

2483

Лес вблизи Кум, в котором водились дикие куры.

2484

Дочь Тита Помпония Аттика, которой было 8—9 лет. Ср. т. II, письмо CCXVIII, § 2.

2485

Т.е. в три часа дня. Речь идет о начале обеда. Цицерон занял свое место на ложе за столом; среднее место считалось почетным. Ср. т. I, прим. 5 к письму CLXXXIII.

2486

См. т. I, прим. 1 к письму CXXXI. Впоследствии письмо будет переписано на папирусе секретарем.

2487

См. т. II, письма CCXXIX и CCCCLXXI.

2488

Эпикуреец Дион, см. ниже.

2489

Актриса, вольноотпущенница Волумния; любовница Волумния, а затем Марка Антония. Ср. т. II, письма CCCXCI, § 5; CCCCXIX.

2490

Автор цитаты не установлен. Риббекк, фрагмент 50. Высказано предположение, что она взята у Акция («Эврисак») или у Энния («Теламон»). Ср.: «Тускульские беседы», III, 18.

2491

Глава киренской школы философии, считавшей высшим благом удовольствие данного дня, а благоденствием сумму этих удовольствий. Ср.: Гораций, Послания, I, 17, стих 23. Лаида — известная коринфская гетера.

2492

Закон Цезаря против роскоши (lex Julia sumptuaria); принят в 46 г. Ср. письмо CCCCXCIV, § 5.

2493

См. прим. 1 к письму CCCCXC.

2494

Банкир. Ср. письмо CCCCLXIX, § 2.

2495

Софист и ритор, родом из Магнесии; жил около 300 г. до н.э.

2496

Тираннион написал книгу «О просодии», которую Аттик прочитал, не дождавшись приезда Цицерона. Ср. т. II, письмо CCCCLVII, § 2.

2497

В диалоге «Брут» Цицерон вывел Аттика как одного из участников беседы, происходящей на лугу около статуи Платона.

2498

Теренций, «Самоистязатель», I, 1, 23. Перевод А.В. Артюшкова.

2499

Ср.: Цицерон, «Оратор», 29. Речь идет о стихе Аристофана («Ахарнаняне», 530), по ошибке приписанном Цицероном Эвполиду, автору комедий, современнику Аристофана.

2500

Эллипс; подразумевается: «болеет»

2501

См. т. I, прим. 1 к письму CXXXI.

2502

Речь идет о молодом Марке Цицероне, который хотел ехать в Испанию, чтобы сражаться против помпеянцев.

2503

Сторону оптиматов и Помпея.

2504

Т.е. за Цезаря.

2505

Молодой Квинт Цицерон; имеется в виду расположение Цезаря.

2506

Очевидно — «буду в Риме».

2507

Цицерон хотел отправить сына в Афины для изучения им философии и риторики; «спутник» — Луций Туллий Монтан; ср. письмо DCIV, § 1.

2508

Речь идет о возврате Долабеллой приданого Туллии, ввиду их развода. Ср. письмо DXXXVIII, § 5.

2509

Т.е. Долабелла стремится в лагерь Цезаря.

2510

Квинт Пилий Целер, тесть Аттика.

2511

Т.е., назначит ли Цезарь, находясь в Испании, должностных лиц или допустит выборы на Марсовом поле в Риме? «Поле укропа» находилось в Испании, близ Тарракона; упоминается у Страбона (III, 4, 9).

2512

Очевидно, Пилия и Аттика желали приезда Цицерона в Рим.

2513

Речь идет о смерти Сея. Обычное выражение при получении известия о чьей-либо смерти.

2514

Очевидно, речь идет о предложении вступить в новый брак после развода с Теренцией.

2515

Кибира, Апамея и Синнада. См. т. II, прим. 1 к письму CCVI.

2516

См. т. I, прим. 2 к письму XIX.

2517

Цицерон и Сервилий входили в коллегию авгуров.

2518

Грек, вольноотпущенник Гая Курция Постума. Вольноотпущенники принимали собственное и родовое имя их бывшего владельца, ныне патрона; прежнее имя раба превращалось в прозвание. Такой же порядок соблюдался, если иностранец получал права римского гражданства при посредстве влиятельного римского гражданина.

2519

См. прим. 1 к письму DVII.

2520

Тит Ампий Бальб; см. письмо CCCCLXXXIX.

2521

Грек-вольноотпущенник; см. прим. 2 к письму DVII.

2522

См. прим. 1 к письму DVII.

2523

Очевидно, во время изгнания Цицерона в 58—57 гг.

2524

См. прим. 1 к письму DVII.

2525

Богатая и образованная матрона, с которой Цицерон поддерживал дружеские и деловые отношения. От переписки между ними сохранились фрагменты.

2526

Ср. т. II, письмо CCLI, § 25. О постановлении сената, вынесенном по частному делу вразрез с законом, см. письмо CCXLIX, § 12.

2527

Банкир в Патрах. Ср. письмо CCCCLXXV.

2528

Обычное выражение, означающее: начать самостоятельную жизнь.

2529

Речь идет о гражданской войне.

2530

Ср. т. II, письмо CCLXXXVII, § 2.

2531

См. т. I, прим. 2 к письму XIX.

2532

Во власти Цезаря.

2533

Т.е. на стороне оптиматов и Помпея.

2534

Намек на возможность преследования Лисона, как бывшего сторонника оптиматов.

2535

Ср. т. II, письмо CCXCI, § 2. Асклапон лечил Тирона.

2536

Сикион — город в Пелопоннесе, Кибира — город во Фригии.

2537

При возвращении Цицерона из Киликии в 50 г.

2538

Во время изгнания в 58—57 гг.

2539

Авл Теренций Варрон Мурена, сын консула 62 г. Луция Лициния Мурены, был усыновлен Авлом Теренцием Варроном; во время гражданской войны был на стороне оптиматов; он был прощен Цезарем. Гораций посвятил ему X оду II книги.

2540

См. прим. 2 к письму DVII.

2541

Ср. письмо DXIII.

2542

Очевидно, руководитель группы помпеянцев в Лариссе (Фессалия).

2543

См. т. I, прим. 2 к письму XIX.

2544

Луций Месциний Руф был квестором Цицерона во время его проконсульства в Киликии. Ср. т. II, письма CCCI, CCCLXXXVIII, CCCCLVI.

2545

Ср. т. II, письмо CCCI, § 2.

2546

Ср. т. II, письмо CCXXXII, § 1. При спорном деле у римского гражданина, особенно у сенатора, с городской общиной наместник мог перенести рассмотрение дела в Рим.

2547

См. т. I, прим. 4 к письму CLXVII. Древние юристы указывали в своих формулах на существование многих путей для достижения одной и той же цели. Ср. письмо CL, § 3.

2548

Вольноотпущенник Гая Авиания. Ср. письмо DXV, § 2.

2549

Сын адресата.

2550

Ср. письмо DXX, §§ 1—2.

2551

Обычная формулировка расписок. Ср. т. I, письмо IV, § 1.

2552

Миндий был двоюродным братом Луция Мисциния Руфа. Ср. письмо DXX, § 2.

2553

Аллиен был в 60 г. легатом Квинта Цицерона в провинции Азии; ср. т. I, письмо XXX, § 10. В 49 г. он был претором, в 46 г. был проконсулом Сицилии.

2554

Ср. т. I, письмо XXX, § 16.

2555

Ср. т. I, письмо CLXXX, § 1.

2556

Пропретор Сицилии в 46 г.

2557

Вольноотпущенник Авла Лициния.

2558

См. т. I, прим. 2 к письму XIX.

2559

В гражданской войне на стороне оптиматов.

2560

См. прим. 1 к письму CCCCXCI.

2561

Последний срок пребывания Цецины в Сицилии.

2562

Авл Геллий («Аттические ночи», XVIII, 9) упоминает о шифрованной переписке между Цезарем и Бальбом и Оппием.

2563

У Цезаря.

2564

Выпросить прощение Цезаря.

2565

Судья при процессе Милона; в 46 г. наместник в Сицилии.

2566

Т.е. помпеянцы.

2567

Цицерон защищал Авла Цецину отца в 69 г.

2568

Кем был этот Тиций, не установлено; возможно, что это легат Помпея, к которому обращено письмо CLXXX (т. I).

2569

Древний обряд: отец поднимал новорожденного, положенного перед ним на землю, и тем самым признавал его своим ребенком.

2570

Ксенофонт, «Воспитание Кира», VIII, 7; Платон, «Апология», 40.

2571

Ср.: Эпикур, Письмо к Менекею, 124—125. Сборник — Лукреций, «О природе вещей». Статьи, комментарии, стр. 591. Изд. АН СССР, 1947.

2572

Ср.: Эсхил, «Евмениды», 286:

Дряхлеющее время очищает всё.

Ср.: Софокл, «Электра», 179:

Бог времени — надежный бог.

2573

Предложены также чтения: 1) «твоя в кухне, моя на палестре»; 2) «твоя в кухне, моя тягостна». Слова «в кухне» — упрек в чревоугодии.

2574

Платон («Государство», III, 1, р. 387 В) указывает, что рабство страшнее смерти.

2575

Речь идет о военных действиях Цезаря против сыновей Помпея.

2576

Народный трибун 55 г., автор закона о предоставлении, сроком на 5 лет, Помпею наместничества в Испаниях, Крассу — в Сирии; в 46 г. пропретор в Испании, куда он был послан Цезарем в конце 47 г.; впоследствии участник заговора против Цезаря.

2577

См. ниже § 2. Книга высказываний (апофтегм) Цицерона, составленная Требонием.

2578

В 60 г. Требоний как квестор поддержал консулов Луция Афрания и Квинта Цецилия Метелла Целера против народного трибуна Гая Геренния, предложившего закон о переходе Публия Клодия в плебеи. Коллега Требония не известен. Ср. т. I, письма XXIV, § 4; XXV, § 5; XXVII, § 4.

2579

Во время гражданской войны.

2580

В Брундисии в 48 г. после поражения Помпея под Фарсалом.

2581

Т.е. смех вызывается уже рассказом Требония об обстоятельствах, сопровождавших то или иное высказывание Цицерона.

2582

Гай Лициний Макр Кальв, оратор и поэт; в 54 г. он выступал против Ватиния, которого Цицерон защищал. Ср. т. I, письмо CLIX, § 19.

2583

Т.е. так называемого аттического стиля, отличавшегося простотой. Представителями его считались в Греции Лисий и Демосфен, в Риме — Цезарь и Марк Лициний Кальв. Ср. письмо DCCXXXII, § 2.

2584

Речь идет о «Книге сетований». Ср. письмо CCCCXCI, § 8.

2585

Возможно двоякое толкование: по глупости автора или по глупости читателей.

2586

В подлиннике stilus, заостренная палочка из кости или из металла, которой писали на деревянных дощечках, покрытых слоем воска.

2587

Т.е. как участник гражданской войны.

2588

Цезарь.

2589

Хвалебное.

2590

Римляне оценивали литературные произведения по впечатлению, которое они производили при чтении их вслух. Чтением занимались рабы-чтецы. Ср. т. I, письма XVII, § 4; CLXXI, § 2.

2591

Подразумевается — Цезаря.

2592

В написанном в 46 г. сочинении «Оратор» (10, 35) Цицерон, говоря о своем сочинении, в котором он прославлял Марка Порция Катона, указывает, что оно было написано по желанию Марка Брута.

2593

Ср. письмо DXXVII, § 2.

2594

О восстановлении Цецины в правах и о возвращении его в Рим.

2595

Цицерон и Корнифиций были членами коллегии авгуров.

2596

Квинт Цецилий Басс увел два легиона у Секста Цезаря, которому Гай Юлий Цезарь поручил управление провинцией Сирией, и занял город Апамею после убийства Секста Цезаря солдатами. Смерть диктатора избавила Басса от наказания. Ср. письмо DCCII, § 4; DCCCXXIII, § 1; DCCCLVI, § 3.

2597

Ср. письмо CCCCLXXXVIII, § 3.

2598

Очевидно, представления по случаю победы Цезаря в Африке, происходившие в сентябре 46 г., или по случаю победы в Испании, если письмо написано в 45 г. Ср. письмо DCLII, § 2; Светоний, «Божественный Юлий», 39.

2599

Враг Цицерона Тит Мунаций Планк Бурса. Он был приговорен к изгнанию в связи с поджогом курии в 52 г., после убийства Публия Клодия. Ср. т. I, письма CLXXXI, § 2; CXCI, § 5.

2600

Цезарь заставил римского всадника Децима Лаберия, сочинявшего мимы, выступать в этих мимах одновременно с Публилием Сиром, выходцем из Сирии, также писавшим мимы. Участие в театральных представлениях повлекло за собой исключение Лаберия из сословия всадников, но Цезарь возвратил Лаберию всадническое кольцо, восстановив его тем самым в правах.

2601

Ср. письмо DXXXIII, § 1.

2602

Ср. т. II, письмо CCXCII, § 6. «Город» — это Антиохия.

2603

Раб Аттика.

2604

Никий Курций, уроженец острова Коса, грамматик, друг Долабеллы. Ср. т. II, письмо CCXCII, § 10; письмо DCLXXXII (конец).

2605

Грамматик Аристарх отмечал значком (крестиком) стихи Гомера, казавшиеся ему сомнительными. В подлиннике — versiculus, что может означать «строчка» и «стих».

2606

Никия.

2607

См. прим. 5 к письму DXXXIII. Цицерон представляет Планка Бурсу невеждой.

2608

В Испании.

2609

Ср. письмо DXLI, § 2. Публий Сулла был легатом у Цезаря и в сражении под Фарсалом командовал правым крылом; он скупал на торгах конфискованное Цезарем имущество помпеянцев. Ср. письмо DXLV, § 3.

2610

Намек на теорию зрительного восприятия, выдвинутую школой Эпикура. Ср. т. I, письмо XXIX, § 2. См. Лукреций, «О природе вещей», кн. IV.

2611

Эпикурейцы, к которым Кассий недавно примкнул.

2612

Эпикур, принадлежавший к гаргеттскому дему вблизи Афин.

2613

Стоическая философия. Цицерон шутит, указывая, что Кассий перешел от стоической философии к эпикурейской под давлением войск Цезаря.

2614

Слова интердикта претора. Ср. т. I, письмо CLXIII, § 2.

2615

Технический термин: извещение о расторжении брака.

2616

«Высшее благо» эпикурейцев.

2617

«Книга сетований». Ср. письмо DXXXII, §§ 1 и 6.

2618

Изгнание.

2619

Дело оптиматов.

2620

Цезарь.

2621

Во время наместничества Цицерона в Киликии (51—50 гг.) Лепта был начальником мастеровых в его войсках.

2622

Вольноотпущенник Лепты.

2623

См. т. I, прим. 1 к письму CXXXI.

2624

Юлиев закон о муниципиях (45 г.), лишавший глашатаев и распорядителей на общественных играх и похоронах права быть избранными в муниципальный сенат.

2625

Речь идет о глашатаях при продаже имущества с торгов.

2626

Члены муниципального совета (сената).

2627

Истолкованием знамений и гаданием по внутренностям жертвы занимались гаруспики. Гаруспиками обычно были этруски (чужеземцы). Цицерон намекает на гаруспика Руспину, которого Цезарь сделал сенатором.

2628

Гней Помпей сын.

2629

Луций Юний Пациек, выходец из Испании, которого Цезарь послал против Гнея Помпея сына, осадившего город Улию.

2630

Марк Валерий Мессала, консул 53 г., сторонник Цезаря во время гражданской войны.

2631

Брат Квинта Саласса.

2632

За Гнея Помпея отца. Речь идет о деньгах. Ср.: Валерий Максим, VI, 2, 11.

2633

Сервий Сульпиций Гальба, легат Цезаря во время галльской войны, впоследствии участник заговора против Цезаря.

2634

Сочинение «Оратор» написано в конце 46 г.

2635

Цицерон хочет сказать, что малая ценность «Оратора» доказывала бы отсутствие способностей у его автора.

2636

Сын адресата.

2637

Речь идет о возврате приданого Долабеллой после развода с Туллией.

2638

В усадьбах.

2639

В Риме на Палатинском холме.

2640

Сын адресата.

2641

Гесиод, «Труды и дни», стихи 289—290:

Но добродетель от нас отделили бессмертные боги

Тягостным потом.

(Перевод В.В. Вересаева).

Смысл: успех дается упорным трудом. Слова «и прочее», возможно, принадлежат переписчику, сократившему цитату; Цицерон мог написать стих Гесиода полностью.

2642

Брак Цицерона с Публилией. См. § 3.

2643

Война в Испании, которую Цезарь вел против сыновей Помпея; их победа привела бы к резне, победа Цезаря — к рабству.

2644

Ср. т. II, письма CCCXLI, § 2; CCCLXIV, § 6; CCCLXXX, § 3.

2645

Возможно, намек на право Цезаря на заочную кандидатуру в консулы на 48 г. на основании закона десяти народных трибунов.

2646

Партия оптиматов.

2647

Развестись с Теренцией и жениться на Публилии.

2648

По возвращении в Рим в 47 г. Цицерон нашел, что Теренция вела домашние дела недобросовестно. Ср. т. II, письмо CCCCXXVII, § 5. Говоря о коварстве, Цицерон имеет в виду брата Квинта и его сына, которые, выгораживая себя, старались очернить его перед Цезарем. Ср. т. II, письма CCCCXVII, § 2; CCCCXX, § 1.

2649

Ср. письмо CCCCLXXXV, § 2.

2650

Речь идет о цезарианцах.

2651

Вольноотпущенник Марцелла.

2652

Отъезд из Греции.

2653

Ср. письмо CCCCLXXXVIII, § 1.

2654

Об опасности для имущества Марцелла ср. письмо CCCCLXXXVII, § 5.

2655

Намек на впечатление, которое приезд Марцелла может произвести на Цезаря.

2656

См. прим. 7 к письму DXXXV.

2657

Высказано предположение, что это намек на причастность Суллы к уголовным преступлениям. Возможен также перевод «сожжен» — сожжение трупа.

2658

Названные лица также скупали конфискованное имущество помпеянцев.

2659

Война Цезаря против сыновей Помпея.

2660

См. т. I, прим. 1 к письму CXIX. Очевидно, временный отъезд к Цезарю в Испанию. Чтобы принять у Марка Брута провинцию Цисальпийскую Галлию, Панса выехал из Рима только в марте 45 г. Ср. письмо DLVII, § 3.

2661

Положение стоической философии, которое Кассий, ставший эпикурейцем, теперь должен отвергать.

2662

От стараний восстановить прежний государственный строй.

2663

Авл Манлий Торкват, претор 52 г., помпеянец, жил после победы Цезаря в изгнании в Афинах.

2664

Ср. письмо CCCCLXXXV, § 2.

2665

Цезарь.

2666

Ввиду неясного исхода войны в Испании.

2667

Победа Цезаря.

2668

Всех помпеянцев.

2669

Победа сыновей Помпея.

2670

В начале гражданской войны, когда Помпей перебросил войска в Эпир.

2671

Ср. письмо CCCCXCI, § 6.

2672

На путь гражданской войны; ср. § 5.

2673

Торкват отправился в Грецию, когда Цицерон еще оставался в Италии.

2674

Решение начать военные действия.

2675

Ср. письмо DXXXIX, § 2.

2676

Ср. письмо CCCCLXXXVII, § 2.

2677

Вольноотпущенник Торквата.

2678

В Афинах.

2679

Очевидно, имеется в виду учение Сократа.

2680

В то время проконсул Ахайи.

2681

Цицерон хочет сказать, что лучше было согласиться на консульство Цезаря, чем доводить дело до войны. Ср. письмо DXLIII, § 1.

2682

Для прощения Торквата и восстановления его в правах.

2683

Очевидно, имеются в виду Помпей и Лентул Спинтер, способствовавшие в 57 г. возвращению Цицерона из изгнания.

2684

Письмо DXLII.

2685

Цицерон различает исход сражения, который может быть случайным (ср. письмо DXLIV, § 1), и исход войны и положение государства после победы одной из сторон. Речь идет о войне в Испании.

2686

Т.е. смерть.

2687

В Афинах. Ср. письмо DXLII, § 6.

2688

Из Италии в Эпир в начале гражданской войны.

2689

В Италии, отказавшись от противодействия Цезарю.

2690

См. прим. 4 к письму DXXIX.

2691

Ср. т. I, письмо CXLIV, § 4; т. II, письмо CCCCLVIII, § 2.

2692

Война в Испании против сыновей Помпея.

2693

Т.е. Марс, бог войны, относится безразлично к обеим воюющим сторонам. Ср.: Гомер, «Илиада», XVIII, 309:

Общий у смертных Арей...

Ср. т. II, письмо CCXCVIII, § 4.

2694

Цезарианцы.

2695

Гней Помпей сын. Ср. письмо DXLV, § 4. По мнению некоторых исследователей, здесь говорится о Цезаре; в таком случае выше имеются в виду помпеянцы.

2696

Ср. т. II, письмо CCCCLXII, § 4; т. III, письмо DXLIII, § 4.

2697

Решение начать войну в защиту государственного строя. «Исход» — это поражение оптиматов и победа Цезаря.

2698

Цезарь.

2699

Помпеянцы.

2700

Т.е. в смерти.

2701

Помпей, а также Марк Кальпурний Бибул, Публий и Луций Лентулы, Луций Домиций Агенобарб.

2702

Проконсул Ахайи Сервий Сульпиций Руф.

2703

Ответ на письмо DXXXVI.

2704

Ср. письмо DXXXVI, § 1.

2705

Т.е. что он человек самой утонченной культуры, непохожий на грубых стоиков.

2706

См. прим. 5 к письму DXLI.

2707

Термины эпикурейской школы философии.

2708

Гай Амафиний был первым римским писателем, писавшим об Эпикуре.

2709

Диоген Лаэртский, X, 132.

2710

Публий Сулла. Ср. письмо DXLI, § 2.

2711

Суллу сына.

2712

Цезарь.

2713

Гней Помпей сын.

2714

Ср. письмо DXLIV, § 1.

2715

См. прим. 1 к письму DXXXVIII.

2716

Под Илердой 2 августа 49 г. См.: Цезарь, «Гражданская война», I, 38 и след. Варрон вскоре после этого сдался Цезарю.

2717

Легат Цезаря в Испании, впоследствии изменивший ему.

2718

Гней Помпей сын.

2719

Так как им угрожает изгнание, утрата гражданских прав и конфискация имущества.

2720

Всаднический ценз составлял около 400 000 сестерциев. Таким образом, Цезарь не заинтересован в конфискации незначительного имущества лиц, за которых ходатайствует Цицерон.

2721

Сын триумвира, убитый под Каррами в 53 г.; он был легатом Цезаря во время галльской войны. Ср. т. I, письмо CXXX, § 4. Его вдова Корнелия стала женой Гнея Помпея отца.

2722

Философ, живший в доме Цицерона и умерший в 59 г. Ср. т. I, письмо XLVII, § 6.

2723

См. прим. 5 к письму DXLVI.

2724

Цезарь, коллега Сервилия как авгур и как консул 48 г.

2725

В письмах CCCCLXXXII, § 2 и DCCXXVIII, § 3 Цицерон называет это сочинение «О наилучшем виде красноречия».

2726

Собственное имя, происходящее от названия общины в Средней Италии.

2727

Возможно, речь идет о Публии Вентидии Бассе, домогавшемся в этот год квестуры и присвоившем себе имя Сабина. О возвышении Вентидия Басса от раба до консула см.: Авл Геллий, «Аттические ночи», XV, 4.

2728

Древний город в Сабинской области.

2729

Государство — в лице Цезаря, находящегося в Испании.

2730

С Марком Брутом; очевидно, в Цисальпийской Галлии в 46 г.

2731

Врач, упоминаемый также Горацием (Сатиры, II, 3, стих 161).

2732

Очевидно, Марк Брут выразил Цицерону соболезнование в связи со смертью Туллии, умершей после родов в марте 45 г. После ее смерти Цицерон уединился в своей усадьбе на острове Астуре, расположенном в устье реки Астуры при ее впадении в Тирренское море.

2733

Речь идет о пирах и собраниях авгуров, от участия в которых Цицерон уклоняется; болезнь его, очевидно, должны были засвидетельствовать трое авгуров. Аппулей — авгур.

2734

Возможно, имеется в виду возврат долга.

2735

Очевидно, следует не только удостоверить болезнь, но и найти двух других свидетелей.

2736

Цицерон, видимо, поручился за Корнифиция, который занял деньги у Юния.

2737

Этот Аппулей назван скупщиком имений в отличие от авгура Аппулея, упоминаемого в предыдущем письме.

2738

После смерти Туллии Цицерон провел несколько дней в доме у Аттика, затем переехал в свою усадьбу на острове Астуре.

2739

Т.е. когда Гай Вибий Панса выезжает в свою провинцию Цисальпийскую Галлию. Ср. письмо DLV (конец).

2740

Луций Марций Филипп, второй муж Атии, племянницы Цезаря, матери Октавиана, сосед Цицерона по усадьбе на Астуре. В письме DCLIII он назван сыном Аминты.

2741

О своих намерениях.

2742

Цицерон задумал построить храм, посвященный Туллии. Об этом много говорится в его письмах к Аттику, написанных в 45 г.

2743

Архитектор.

2744

Туллия.

2745

Ср.: Софокл, «Антигона», стих 74:

Ведь с ними [подземные боги]

Всю вечность мне придется провести.

2746

Писанием книг; ср. письмо DLI, § 3.

2747

Салютация; см. т. I, прим. 32 к письму XII.

2748

Речь идет о возврате долга. Ср. письмо DL, § 2. Кокцей и Либон были должниками Цицерона, Сульпиций и Эгнаций — поручителями.

2749

Ср. письмо DL, § 2.

2750

Подразумевается: «потребуй уплаты».

2751

Марк Антоний купил конфискованное Цезарем имущество Помпея, но не уплатил за него сполна; поэтому его поручителям угрожала конфискация имущества, в связи с чем он спешно возвратился в Рим из Нарбона. Ср.: Цицерон, Филиппика II, 29—31 и 76, 77.

2752

Речь идет о завещании в пользу новорожденного внука, сына Туллии. Свидетелем был Публилий, брат второй жены Цицерона; родственники Долабеллы не были приглашены.

2753

Речь идет о храме, посвященном Туллии. Цицерон опасается за его судьбу при возможной смене владельцев участка. Римляне часто хоронили близких в имениях и усадьбах; при продаже имения прежний владелец выговаривал себе у нового владельца право свободного доступа к могилам. Это был один из видов сервитута. См. т. I, прим. 10 к письму CXLV.

2754

Ср. письмо DLIV, § 3.

2755

Очевидно, Цицерону предстояло быть членом сенаторской декурии в суде, и Аттик старался получить согласие Цезаря на освобождение Цицерона от обязанностей судьи.

2756

О возвращении Марка Антония из Нарбона ср. письмо DLVI, § 1.

2757

Речь идет о возврате Теренции приданого в связи с разводом.

2758

Очевидно, сооружение храма в память Туллии.

2759

Т.е. поведение Теренции по отношению к сыну Марку («Цицерон»).

2760

Гай Аврелий Котта, консул 75 г., был известным оратором. Ср. т. I, письмо XII, § 47.

2761

Налог на колонны, очевидно, для борьбы с пышностью архитектуры; возможно, на основании закона Цезаря против роскоши.

2762

Писон, видимо, хотел взыскать с молодого Катона деньги, которые отец последнего был должен наследникам Геренния. «Одиночество» — отсутствие опекунов.

2763

Цицерон и Аттик были опекунами молодого Лукулла. Молодой Катон, очевидно, занял деньги у Лукулла через опекунов последнего.

2764

Писон.

2765

Т.е. право занимать государственные должности, одно из прав римского гражданина.

2766

Порядок занятия государственных должностей был следующий: квестура, народный трибунат, эдильство, претура, консульство, цензура.

2767

Из провинции Азии.

2768

Мегара была разрушена в 307 г. Деметрием Полиоркетом; Эгина в том же году была сожжена морскими разбойниками; Пирей был разрушен Суллой в 86 г., во время войны с Митридатом; Коринф был разрушен Муммием в 146 г. Коринф был восстановлен по приказанию Цезаря уже после его смерти.

2769

Отрывок из неизвестного поэта. Ср. Anthologia latina, III, 2, В (Burmann).

2770

Имеются в виду потрясения, испытанные Римским государством.

2771

С Гаем Кальпурнием Писоном Фруги, с Публием Фурием Крассипедом и с Публием Корнелием Долабеллой.

2772

См. прим. 5 к письму DXXIX.

2773

Намек на победу Цезаря над сыновьями Помпея в Испании.

2774

В провинции Ахайе.

2775

Т.е. чем это труднее. Речь идет о возврате Долабеллой приданого, принесенного ему Туллией, ввиду их развода незадолго до смерти Туллии.

2776

Делегация — перевод долга. Очевидно, Цицерон должен был выплатить Бальбу деньги, которые он был должен Теренции в связи с возвратом ей ее приданого после их развода. См. т. II, прим. 3 к письму CCCCLXV.

2777

Речка Фибрен разделяется неподалеку от Арпина на два рукава, образуя остров.

2778

Т.е. для обожествления Туллии путем сооружения посвященного ей храма.

2779

Сады находились за Тибром.

2780

Возможно, речь идет о взглядах Эпикура, высказываемых одним из собеседников в диалоге Цицерона «О пределах добра и зла».

2781

Речь идет о сочинении Марка Брута с прославлением Катона Утического (ср. письмо DCLXVIII, § 2), которое Брут прислал Аттику для переписки. В этом сочинении Брут, видимо, преуменьшил, по мнению Цицерона, его заслуги в деле подавления заговора Катилины и переоценил заслуги Катона, на что Аттик и указал Бруту; Брут ответил Аттику.

2782

В конце 63 г. Цезарь был praetor designatus, т.е. избранным претором на 62 г.

2783

Цезарь высказался за пожизненное заключение и конфискацию имущества катилинариев.

2784

Речь идет о заседании сената 5 декабря 63 г., когда разбирался вопрос о наказании катилинариев. Сенаторы, имевшие право высказывать мнение, выступали по старшинству: новоизбранные консулы, бывшие консулы, бывшие преторы, бывшие эдилы, бывшие народные трибуны, бывшие квесторы; новоизбранные должностные лица выступали перед сенаторами их ранга. После высказывания мнений происходило голосование педариев (см. т. I, прим. 17 к письму XXV), которые переходили к тому, чье мнение они поддерживали.

2785

Эллипс: устроено голосование. Цицерон как бы приводит возражение Брута.

2786

Брут.

2787

Сенату. Докладывать предложение сенату (relatio) имели право консулы, преторы и народные трибуны.

2788

Заговор Катилины.

2789

Опросить сенаторов, т.е. предложить каждому высказать свое мнение. Цицерон высказал свою точку зрения во время «доклада» сенату; перед голосованием он не выступал с предложением.

2790

Очевидно, Брут признает свою ошибку и просит Аттика исправить ее.

2791

Для устройства храма, посвященного Туллии.

2792

Эрот — раб или вольноотпущенник Цицерона; Фаберий — банкир.

2793

Очевидно, речь идет о завещании Цицерона, составленном после смерти Туллии. Цицерон пригласил как свидетелей для запечатывания завещания Аттика и других друзей, что вызвало неудовольствие Теренции. Ср. письмо DLVI, § 2.

2794

Т.е. «Овии, жене Гая Лоллия».

2795

См. т. II, прим. 19 к письму CCCI.

2796

Т.е. до смерти Туллии.

2797

Речь идет о возврате приданого Теренции.

2798

Ср. письмо DLVIII, § 2.

2799

Ср. письмо DLXI, § 5.

2800

Ввиду множества посетителей.

2801

Аледий — цезарианец.

2802

При консулах Публии Корнелии Сципионе Насике и Марке Клавдии Марцелле, в 155 г. до н.э., в Рим прибыли в качестве послов философы Карнеад, Диоген и Криптолай с ходатайством об отмене штрафа в 500 талантов, наложенного на Афины за набег на Ороп. Штраф был наложен городом Сикионом, союзным с Римом.

2803

Аполлодор — историк и грамматик, живший во II в. до н.э.; от его сочинений, распространенных в Риме, до нас дошли отрывки.

2804

Речь идет о болезни Аттики.

2805

Т.е. участок, где можно было бы построить храм для обожествления Туллии. Предложено чтение, при котором текст звучит как один полный гексаметр и начало другого гексаметра; перевод:

Ни в серебре той нужды, ни в одежде отнюдь не в скотине,

как велика надобность в приятной местности.

Вот в чем нужда!

(Тиррелл и Пэрсер, по Бооту)

2806

Речь идет о деньгах для Марка Цицерона сына, который уезжал в Афины: должен ли он взять с собой переводный вексель (permutatio) или же наличные деньги?

2807

Сочинение «Об уменьшении скорби».

2808

Очевидно, долговое обязательство Цистия и Преция; может быть, наследство. Ср. т. II, письмо CCLXXXI.

2809

Т.е. на основании стоимости участка до гражданской войны. См. т. II, прим. 19 к письму CCCI.

2810

Возможно, сын актера Эзопа, оставившего ему большое наследство, или же ростовщик.

2811

Одержим желанием устроить храм в честь Туллии.

2812

Ср. письмо DLXX, § 2. Аттик советовал Цицерону обратиться к политической деятельности. Ср. письмо DLXIX, § 2. По свидетельству Плутарха («Катон», 24), Катон Старший считал государственную деятельность лучшим украшением старости.

2813

Грамматик, друг Цицерона. Ср. т. II, письмо CCXCIII, § 10.

2814

Дело о выплате Теренции ее приданого.

2815

Ср. письмо DLXIV, § 1. «Обмен» — посредством переводного векселя.

2816

Речь идет о возвращении Марка Брута из Цисальпийской Галлии в Рим.

2817

Как было положено при передаче провинции новому наместнику. Ср. т. II, письмо CCX, § 2.

2818

Речь идет о денежных расчетах с Теренцией.

2819

Имеется в виду любовь Туллии.

2820

Семья Триария.

2821

Квинт Цицерон предложил Кастрицию рабов в уплату долга; впоследствии он изменил свое решение. «Как теперь платят» — по довоенной оценке. См. т. II, прим. 19 к письму CCCI.

2822

Навигация по морю возобновлялась после весеннего равноденствия. Публилий — брат второй жены Цицерона.

2823

Внук Цицерона, сын Туллии и Долабеллы. Долабелла в 49 г. был усыновлен одним из Лентулов, плебеем, чтобы иметь право домогаться народного трибуната.

2824

Подразумевается: «встретится с тобой».

2825

Ср. письмо DLXVI, § 2.

2826

На берегу Тибра.

2827

Раб-воспитатель, приставленный к детям.

2828

См. прим. 6 к письму DLXIX.

2829

Возможно, что это Гермоген Клодий, упоминаемый в письме DCXLIV.

2830

Ср. письмо DLXIX, § 3.

2831

Вторая жена Цицерона, с которой он расстался вскоре после смерти Туллии. Публилий — ее брат.

2832

Т.е. что оно написано под диктовку матери.

2833

Т.е. с доходных домов, расположенных в Аргилете и на Авентинском холме.

2834

Насчет продажи земли.

2835

Возможно, часть владений Друза.

2836

Ср. письмо DLXXIII, § 1.

2837

Усадьба Аттика между Фикулеей и Номентом; иногда она называется номентской усадьбой.

2838

Возможно, с утешением по поводу смерти Туллии.

2839

Письмо Лукцея с утешением по поводу смерти Туллии до нас не дошло.

2840

Ср.: Платон, «Менексен», 20, р. 247 Е — 248 А; Цицерон, «Тускульские беседы», V, 36.

2841

Очевидно, Лукцей предостерегал Цицерона от отчаяния и привел в пример случай с гладиаторами, когда почти побежденный оказывается в исходе боя победителем.

2842

Подавление заговора Катилины в 63 г.

2843

Гомер, «Одиссея», VIII, 258.

2844

Гомер, «Одиссея», I, 302; III, 200.

2845

Гомер, «Одиссея», XXIV, 315. Оптиматы призывали Цицерона к доблести, но его печалит, что он стал врагом Цезаря.

2846

Гомер, «Илиада», XXIII, 304—305. Ср. т. II, письмо CCCLXXVI, § 1.

2847

Эврипид, фрагмент 905 (Наук). Ср. т. I, письмо CXXXV, § 2.

2848

Гомер, «Одиссея», XXIV, 452; «Илиада», I, 343.

2849

Гомер, «Илиада», VI, 208; XI, 784. Ср. т. I, письмо CLIII, § 4. Прецилий хочет сказать, что можно быть мудрецом и преуспевать в жизни. Прецилий, очевидно, был римским всадником; других сведений о нем нет.

2850

Гай Тораний был эдилом вместе с отцом Октавиана и опекуном последнего; в 45 г. он жил в изгнании в Коркире; в 43 г. он был внесен в проскрипционные списки по требованию Марка Антония, с согласия Октавиана.

2851

Речь идет о войне в Испании. Известие о победе Цезаря под Мундой (17 марта) еще не было получено в Риме, но новостей ждали.

2852

В 48 г. в войсках Помпея под Диррахием. Цицерон не одобрял способа ведения войны Помпеем.

2853

Имеется в виду время перед началом гражданской войны, когда Цицерон был сторонником сохранения мира любой ценой. Ср. т. II, письма CCCXXXII, § 3; CCCCLVI, § 2; т. III, письмо DXLIV, § 4; Филиппика II, 37.

2854

Ответ на письмо DLX.

2855

Квинт Фабий Кунктатор, победитель Ганнибала. Его сын был консулом в 213 г. вместе с Тиберием Семпронием Гракхом.

2856

Луций Эмилий Павел, завоеватель Македонии, победил царя Персея под Пидной в 168 г.; он потерял двух сыновей как раз во время своего триумфа.

2857

Гай Сульпиций Галл, консул 166 г., победитель лигурийцев.

2858

Марк Порций Катон Старший; его сын в 152 г. был избран претором (в год своей смерти).

2859

Ср. письмо DLX, § 5.

2860

Гостилиева курия, обычное место заседаний сената.

2861

К воле Цезаря.

2862

В связи со смертью Туллии.

2863

Цезарь позволил Торквату возвратиться в Италию, но не в Рим.

2864

Цезарианцы. Ср. письмо DCXXVIII, § 1.

2865

Ввиду победы одной стороны.

2866

Марк Антоний, известный оратор, был в 87 г. казнен Марием и Цинной.

2867

Т.е. возникновение войны между Марием и Суллой.

2868

Смерть Туллии.

2869

Очевидно, известие о победе под Мундой уже получено в Италии, и в Риме уже ждут возвращения Цезаря, а вместе с ним и приезда Долабеллы.

2870

Долабелла защищал Цицерона перед Цезарем от обвинений со стороны Квинта Цицерона младшего.

2871

Закон против роскоши при погребениях: если расходы превышали известную сумму, то следовало внести в казну сумму, равную этому излишку. Имеется ли в виду закон Цезаря или же закон Суллы, неизвестно.

2872

Цицерон хочет воздвигнуть не мавзолей, не памятник, а именно храм, так как он желает обожествления (апофеоза) Туллии. См. следующее письмо.

2873

Так как в садах за Тибром было много памятников, то и здание в честь Туллии могли счесть мавзолеем, а не храмом.

2874

См. прим. 1 к предыдущему письму.

2875

Т.е. обожествления Туллии.

2876

В тускульской усадьбе, где Туллия умерла.

2877

Так как в этом случае возникла бы необходимость в установлении сервитута. См. прим. 1 к письму DLVII.

2878

Архитектор.

2879

По отправке. Марк Брут находился в Цисальпийской Галлии.

2880

Один из наследников умершего Скапулы.

2881

Гней Помпей сын.

2882

Гай Каниний Ребил, легат Цезаря.

2883

Письмоносец.

2884

Квинт Цицерон младший, находившийся в войсках Цезаря и чернивший Цицерона в глазах последнего.

2885

Очевидно, сочинение «О пределах добра и зла».

2886

Основатель кинической школы в философии (около 400 г. до н.э.); написал сочинение в десяти книгах; четвертая и пятая книги назывались «Кир».

2887

Перевод этой фразы дан по тексту Везенберга.

2888

В ответ на «Катона» Цицерона (панегирик Катону Утическому) Цезарь написал сочинение «Антикатон».

2889

Памфлет Гирция против Катона Утического. Ср. письмо DC (конец).

2890

Древние различали три вида красноречия: 1) совещательное (политические выступления), 2) судебное, 3) показное (эпидиктическое), торжественное. Цицерон думал обратиться к Цезарю с письмом, касающимся общего положения государства.

2891

Сочинение Феопомпа называлось «Советы Александру». См. Афиней, VI, 230 F.

2892

Возможно, Аттик намекнул Цицерону, что его печаль могут объяснить поражением сыновей Помпея в Испании.

2893

Перерыв в заседаниях сената.

2894

Кого Цицерон имеет в виду, неизвестно.

2895

Т.е. переданы для продажи с торгов, а не предоставлены для соглашения между наследниками.

2896

Либо один из должников, от которого Цицерон мог получить деньги, либо внук Цицерона (см. прим. 6 к письму DLXIX). Возможно, что Аттик предостерег Цицерона от больших расходов ввиду его обязанностей перед внуком.

2897

Банкир.

2898

Письмо начинается общепринятыми словами, затем переход к личному; Лукцей отличался слабым здоровьем.

2899

В Рим.

2900

Ответ на письмо DXC.

2901

Ср. письмо DXC, § 2.

2902

Смерть дочери Туллии.

2903

Ср. т. II, письмо CCCCLXII, § 4.

2904

Ср. письмо DLXXIX, § 2.

2905

В Риме находилась вторая жена Цицерона Публилия, с которой он вскоре развелся.

2906

Т.е. за сооружение храма в тускульской усадьбе.

2907

Ср. письмо DLXXXIX, § 1.

2908

Цицерон считает преступным не выполнить своего долга перед умершей дочерью.

2909

Ср. письмо DXCV, § 3.

2910

Горе Цицерона в связи со смертью Туллии.

2911

Намерение Цицерона построить храм, посвященный Туллии.

2912

Переписчики.

2913

Речь идет о Катоне Утическом.

2914

Наследник Скапулы вместе с Отоном, Криспом и Вергилием.

2915

Ср. письма DLXVI, § 2; DLXX, § 2.

2916

Ср. письмо DLXXXIV, § 2.

2917

Город в южной Испании (недалеко от Гибралтара), в который после битвы при Мунде отступил Гней Помпей сын.

2918

Очевидно, некий Фульвиний распространял ложные слухи.

2919

«Академики» и «О пределах добра и зла». Возможно, что Цицерон имеет в виду только две книги «Академиков».

2920

Вергилий был одним из сонаследников Скапулы.

2921

От имени Цицерона.

2922

Эллипс; подразумевается: «приезжай».

2923

Один из сонаследников Скапулы. Речь идет о покупке Цицероном земельного участка.

2924

Владение Отона.

2925

Памфлет Гирция против Катона («Антикатон»). Ср. письмо DXCV, § 1.

2926

Незадолго до того статуя Цезаря с надписью «Непобедимому богу» была установлена в храме Квирина на холме Квиринале; дом Аттика и храм Благоденствия также находились на Квиринале. Ср. письмо DC, § 2.

2927

Очевидно, Цицерон имеет в виду приобретение земельного участка.

2928

См. прим. 2 к письму DXCIX. Цицерон намекает на гибель Ромула, обожествленного под именем Квирина. По одной версии предания, Ромул был растерзан сенаторами, так как он начал домогаться тирании.

2929

Памфлет Гирция против Катона Утического. Ср. письмо DXCIII, § 4. Так как он был обращен к Цезарю, то Цицерон называет его письмом.

2930

Секст Педуцей.

2931

Имеется в виду постройка храма в честь Туллии.

2932

Коновал по имени Аматий или Герофил, выдававший себя за Гая Мария; он был выслан Цезарем из Италии и возвратился в Рим после смерти диктатора. Гай Марий был женат на Юлии, тетке Цезаря; их сын был усыновлен Гратидией, бабкой Цицерона; он женился на дочери оратора Луция Лициния Красса. Ср. письма DCCVIII, § 1, прим. 5; DCCXXI, § 2; DCCXXII, § 2.

2933

Цицерон написал поэму о Гае Марии, не дошедшую до нас.

2934

Речь идет о цезарианце Курции Постуме. Ср. т. II, письма CCCLI, § 3; CCCXC, § 7.

2935

Марк Цицерон младший.

2936

Т.е. после торгов у Педуцея.

2937

Т.е. сторонники Цезаря, друзья Цицерона, как Гирций.

2938

Цицерон был должником Цереллии. Аттик предложил ему дать ей письменное обязательство об уплате долга. Источник цитаты не установлен; цитата повторяется у Цицерона; ср. письмо DCCXXIX, § 3.

2939

Цезарь сделал Луция Мунация Планка одним из городских префектов, обязанностью которых была продажа конфискованного имущества помпеянцев. Если купивший не вносил платы в срок, то префект накладывал арест на имущество его или его поручителя.

2940

Ср. письмо DCIII, § 2.

2941

Аттик, очевидно, указал на трудность передачи философских терминов при переводе их с греческого языка на латинский.

2942

Деловое письмо в Эпир, где у Аттика были владения и дела.

2943

Марку Цицерону младшему.

2944

Луцию Туллию Монтану и Марку Туллию Марциану, которые были в Афинах вместе с Марком Цицероном сыном.

2945

Подразумевается: «закончить постройку храма».

2946

Цезарианцы Гирций, Бальб, Оппий.

2947

Луций Педуцей, претор в Сицилии в 75—74 гг.; Цицерон был при нем квестором в 75 г. Его сын Секст был другом Цицерона и Аттика; цезарианец.

2948

Возможно, извещение об отрицательном мнении Бальба и Оппия насчет обращения Цицерона с письмом к Цезарю.

2949

«Твои друзья» — цезарианцы; ирония.

2950

Цезарь. Цицерон оставлял открытым вопрос, следует ли Цезарю начинать войну с парфянами. Ср. письмо DCXII, § 2.

2951

Очевидно, до окончания войны в Испании против сыновей Помпея.

2952

За хвалебное сочинение в честь Катона Утического.

2953

Цезарианцы.

2954

Квинт Цицерон младший, чернивший Цицерона в глазах Цезаря.

2955

Подразумевается: «напишешь».

2956

Ср. письма DXCVI, § 2; DCIII, § 2; DCIV, § 2; DCVI, § 3; DCVII; DCVIII, § 1.

2957

Александр Македонский. Ср. письмо DLXXXIX, § 2.

2958

Цезарь. Ср. письмо DC, § 3. Во время празднеств по случаю побед Цезаря, впервые справлявшихся осенью 46 г. и ставших ежегодными, статую Цезаря несли вместе с изображениями богов, в том числе и изображением Ромула-Квирина.

2959

О том, что писать Цезарю. Ср. письмо DLXXXIX, § 2.

2960

Возможно, имеется в виду предполагаемый брак дочери Аттика.

2961

Архитектор.

2962

Для статуи Туллии.

2963

На торгах по продаже участка.

2964

Очевидно, письмо Квинта Цицерона младшего, находившегося в войсках Цезаря.

2965

Раб Аттика, переписчик.

2966

Возможно, Писон был банкиром, у которого Цицерон хотел обменять серебряную утварь на золото. Ср. письмо DCXVII, § 2.

2967

Ариараф был братом Ариобарзана III, царя Каппадокии, сторонника Помпея. Ср. т. II, письмо CCXX, §§ 4—6. После поражения Помпея Ариобарзан был прощен Цезарем и оставлен им на престоле. Ариараф был наследником бездетного брата.

2968

См. т. I, прим. 11 к письму XII. Шутка Цицерона.

2969

Описание спуска в пещеру Трофония в Аркадии. Ср. т. II, письмо CCLVII, § 3.

2970

Речь идет о письме, с которым Цицерон хотел обратиться к Цезарю по поводу общего положения государства.

2971

Ср. т. II, письма CCCLXVI, § 2; CCCLXXII, § 2.

2972

Ср. фрагменты писем, XII, 4.

2973

Т.е. отстранился бы от государственной деятельности.

2974

Квинт Цицерон младший.

2975

Речь идет о десяти уполномоченных, отправленных в 146 г. римским сенатом в Грецию после побед Муммия. Цицерон хочет установить, был ли в их числе Тудитан отец или же Тудитан сын.

2976

Дикеарх сочинил такой диалог в трех книгах, с местом действия в Коринфе.

2977

Обожествление Туллии и устройство храма.

2978

Картина идеального государства, сочетание царской власти, аристократии и демократии; описание государственного устройства Афин, Коринфа и Пеллены. Ср. т. I, письмо XXVIII, § 2.

2979

Ученик Аристотеля, основатель теории музыки; жил около 320 г. до н.э.

2980

Т.е. первая книга диалога Цицерона «О пределах добра и зла», в которой речь о «высшем благе» эпикурейцев ведется главным образом от лица Торквата.

2981

«Катул» и «Лукулл» — названия первых двух книг «Академиков» (в их первоначальной редакции).

2982

В летописях Либона.

2983

В эпоху республики для занятия государственных должностей требовался следующий возраст: для квестуры 30 лет, для курульного эдильства 37 лет, для претуры 40 лет, для консульства 43 года.

2984

Коринфский перешеек.

2985

Имеются в виду участники диалога.

2986

Вольноотпущенник Аттика, некогда учитель в доме у Цицерона.

2987

Очевидно, Фаберий предложил, чтобы его должники заплатили Цицерону те деньги, какие они должны Фаберию: либо чтобы Целий внес большую сумму, либо чтобы несколько человек внесли мелкие суммы.

2988

При покупке участка для постройки храма в честь Туллии. Аттик не одобрял этого начинания.

2989

Т.е. отсрочка торгов.

2990

Мустела, Отон, Крисп, Вергиний (Вергилий) — сонаследники Скапулы.

2991

Ср. письмо DCXI (начало).

2992

Город в Арголиде.

2993

Сервий Сульпиций Руф и Марк Клавдий Марцелл были консулами в 51 г. Сульпиций и Марцелл, как и Цицерон, были также членами коллегии авгуров. Поэтому возможен также перевод: «с нашим коллегой».

2994

Мыс на юго-востоке Лаконии. Марцелл не торопился с возвращением в Италию и избрал более длинный морской путь, небезопасный из-за пиратов.

2995

Т.е. в три часа пополуночи. Римляне делили время от восхода солнца до заката («день») и время от захода солнца до восхода («ночь») на 12 часов каждое. Таким образом, продолжительность часа зависела от времени года и широты местности.

2996

Обед происходил обычно в 9-м часу дня по римскому счету, т.е. в 2 ч. 30 м. летом и в 1 ч. 30 м. зимой.

2997

Это вызвало предположение о причастности Цезаря к убийству Марцелла. Цицерон и Брут отрицали это. Ср. письма DCXXIX, § 3; DCXL, § 2.

2998

Молодой человек из богатой семьи, изучавший философию в Афинах. Ср. письмо DLXXIII, § 2.

2999

Марцелл жил в палатке, так как Пирей был разрушен. Ср. письмо DLX, § 4. Рабы боялись обвинения в соучастии в убийстве.

3000

Сульпиций должен был ограничиться собственной лектикой за отсутствием других, более пышных носилок. Лектикарий — носильщик.

3001

О гимнасии см. т. I, прим. 5 к письму I и прим. 1 к письму V. В Афинах было три гимнасия: Ликей, Киносарг и Академия.

3002

. Эта подробность дает представление о тех требованиях, какие даже самые умеренные наместники считали возможным предъявлять к населению провинций. Ср. т. I, письмо XXX, § 26; т. II, письмо CCXLIX, § 7.

3003

В каком родстве состояли между собой Сульпиций и Марцелл, неизвестно.

3004

Ср. письма DCXIII, § 3; DCXIV, § 2. По мнению Аттика, в состав посольства входил Тудитан отец, а не сын.

3005

В 145 г. до н.э.

3006

Ср. письма DCVII, § 1; DCXV, § 2; DCXXI, § 2. Речь идет о взыскании долгов для сбора средств на покупку участка земли, на котором Цицерон хотел построить храм в честь Туллии.

3007

Т.е. легатом у брата. Ср. письмо DCXXII, § 4.

3008

Во время его захвата в 146 г. до н.э.

3009

Т.е. I книгу сочинения «О пределах добра и зла». Ср. письмо DCXIV, § 2.

3010

«Тот срок» — очевидно, срок уплаты долга Фаберию; «этот срок» — срок уплаты на землю, которую Цицерон хотел купить.

3011

Сооружение храма, посвященного Туллии.

3012

Возможно, заявление о доходе в связи с ближайшим цензом (ср. т. I, письмо XXIV, § 8) или о переводе долга Фаберия Цицерону.

3013

Вольноотпущенник и доверенное лицо Цицерона. У Теренции был вольноотпущенник также по имени Филотим, которого Цицерон не считал честным человеком.

3014

Вергилий находился в лагере помпеянцев в Испании, и его доля в наследстве Скапулы могла быть конфискована.

3015

Цицерон, видимо, опасается, что Вергилия не окажется в Италии, когда он должен будет уплатить, как было с Целием. Ср. письмо DCXVI, § 1. Впрочем, текст ненадежен.

3016

Т.е. дать большую цену при аукционе. Отон мог пожелать купить весь участок.

3017

См. т. II, прим. 19 к письму CCCI.

3018

Ср. т. II, письмо CCLVII, § 3; т. III, письмо DCXII, § 1.

3019

В 146 г. до н.э.

3020

Оратор Квинт Гортенсий Гортал.

3021

См. т. I, прим. 4 к письму XXX.

3022

Может быть, это был Спурий Муммий, а не Луций Муммий, консул 146 г.

3023

См. т. I, прим. 1 к письму XV.

3024

Для устройства дел в Понте по окончании войны с Митридатом. Марк Луциний был братом Луция Лукулла.

3025

Тройные дощечки для писания коротких писем или записок на слое воска.

3026

Брут составил извлечения из летописей Луция Целия Антипатра (II в. до н.э.).

3027

Панетий — философ стоик (II в. до н. э), друг Сципиона Младшего и Лелия. Главное сочинение его — «Об обязанностях». Цицерон пользовался им при писании своего одноименного сочинения. Возможно, эти книги были нужны Цицерону для работы над сочинением «О природе богов», где он упоминает о Панетии (II, 8).

3028

Друг Цезаря. См.: Плутарх, «Цезарь», 48.

3029

Письмо, с которым Цицерон хотел обратиться к Цезарю. Оппий и Бальб отсоветовали ему это.

3030

Юлиев закон против роскоши.

3031

Цезарианцы Бальб и Оппий; ирония.

3032

В свою собственную усадьбу под Тускулом.

3033

После четырех часов. См. прим. 4 к письму DCXVIII.

3034

В 142 г. до н.э.

3035

В 136 г. до н.э.

3036

Подразумевается: «был судим». Причина — получение взятки во время суда по поводу убийства. Ср.: «О пределах добра и зла», II, 54.

3037

Подразумевается: «предложил закон».

3038

Т.е. в 150 или 149 гг. до н.э. Либон в 147 г. обвинил Гальбу а том, что он продал в рабство сдавшихся ему луситанцев, нарушив свое обещание сохранить им свободу.

3039

Цицерон, «Брут», 101.

3040

Долабелла в молодости дважды привлекался к суду по обвинению, угрожавшему ему потерей гражданских прав. Ср. т. II, письмо CCLXII, § 5.

3041

Цицерону и Долабелле, видимо, удалось спасти имущество Требиана от конфискации.

3042

Банкир в Путеолах.

3043

Эпикуреец, учитель поэта Вергилия.

3044

Квинт Цицерон младший находился в войсках Цезаря. Он относился к Марку Цицерону враждебно и чернил его в глазах Цезаря.

3045

Очевидно, имеется в виду поведение Цицерона во время гражданской войны 49—48 гг.

3046

Марк Брут развелся с Клавдией, дочерью Аппия Клавдия Пульхра, и собирался жениться на Порции, дочери Катона Утического.

3047

Из-за убийства Марка Марцелла в Пирее. Ср. письмо DCXVIII.

3048

Сервий Сульпиций Руф, консул 51 г.

3049

Помпея и оптиматов, погибших во время гражданской войны.

3050

В частной или общественной жизни.

3051

Речь идет о посвящении Долабелле одного из новых сочинений Цицерона.

3052

Имеется в виду предстоящий брак Брута с Порцией.

3053

В Арпине.

3054

Публий Корнелий Лентул Спинтер, сын консула 57 г., помпеянец.

3055

О самоубийстве Магия.

3056

Эврипид, «Ион», стихи 585—586:

Различен вид вещей — глядишь ли их

Ты издали иль подойдешь, — чтоб видеть.

(Перевод И.Ф. Анненского).

3057

Приезжая в свою тускульскую усадьбу, Брут обычно посещал Цицерона. Теперь Цицерон хочет избавить Брута от этой обязанности.

3058

Мать Брута.

3059

Очевидно — «когда ему выехать навстречу Цезарю».

3060

Банкир, у которого Цицерон рассчитывал занять деньги на покупку участка для сооружения храма в честь Туллии.

3061

Ср. письма CCCCLXXIX; CCCCXC, § 2.

3062

Как участника диалога.

3063

О посвящении Цицерону сочинения «О латинском языке».

3064

Возможно, актер, упоминаемый Аристотелем в «Политике», гл. 26. Возможно также, что это имя вошло в поговорку — медлитель.

3065

Гесиод, «Труды», стих 350:

Меряй такою же мерой, а можешь, — так даже и больше.

(Перевод В.В. Вересаева).

3066

«О пределах добра и зла».

3067

«Академики», в двух книгах.

3068

Антиох из Аскалона, которого Цицерон и Варрон в молодости слушали в Афинах; философ-эклектик, излагавший учения стоиков, эклектиков и Новой Академии.

3069

Главные участники диалога в первой редакции «Академиков».

3070

Сочинение «Академики». Ср. письмо DCXXXI, § 2.

3071

Варрон.

3072

Т.е. кому посвятить сочинение?

3073

Ср. письмо DCXXIX, § 2.

3074

Гомер, «Илиада», VI, 442; XII, 100. Цитата эта часто встречается у Цицерона; смысл: Цицерон боится общественного мнения. Долабелла был цезарианцем.

3075

Очевидно, о женитьбе Марка Брута на Порции.

3076

О возвращении Цезаря из Испании.

3077

Четыре книги «Академиков».

3078

Вторая редакция «Академиков»: Катон введен вместо Гортенсия, Брут — вместо Лукулла.

3079

Ср. письмо DCXXXI, § 3.

3080

Сервилия — мать Марка Брута; речь идет о его браке с Порцией.

3081

Банкир.

3082

«Академики».

3083

Ср. т. I, письмо CXL, §§ 2—3.

3084

Речь в защиту помпеянца Квинта Лигария. Ср. письмо DCXXXI, § 2.

3085

Насчет введения Варрона в число участников диалога, вместо Катула и Лукулла.

3086

Ср. письмо DCXXXV (18).

3087

Акаталепсия — термин скептиков и представителей Новой Академии: непостигаемость (вещей). Об Антиохе см. прим. 8 к письму DCXXXI.

3088

Гай Котта излагает учение Академии в сочинении Цицерона «О природе богов»; другим участником является Квинт Луцилий Бальб.

3089

Гераклид Понтийский — философ, ученик Платона; жил в IV в. до н.э. Нам известны только названия его сочинений.

3090

«О пределах добра и зла».

3091

Т.е. как божий дар.

3092

Цицерон упрекает Аттика в самовольном распространении отрывков диалога «О пределах добра и зла», посвященного Марку Бруту.

3093

Гермодор — ученик Платона; его обвиняли в продаже речей Платона в свою пользу. Окончание ставшего поговоркой стиха: «торгует».

3094

«Академики».

3095

Возможен перевод: «с твоих списков» или «у твоих переписчиков».

3096

Т.е. от моих переписчиков.

3097

Подразумевается: «встретятся со мной».

3098

Возможно, речь идет о замужестве Аттики. Ср. письмо DCIX (29), § 1.

3099

Так как его мать была более знатного рода, нежели отец.

3100

Зенон из Кития на Кипре, основатель школы стоической философии; жил в IV—III вв. до н.э., современник Эпикура.

3101

Ср. § 5.

3102

«Демиург» — комедия Секста Турпилия.

3103

Canticum — монолог актера под аккомпанемент флейты.

3104

Знаменитый комический актер, бывший раб; выкупив себя на свободу, он стал носить имя Квинт Росций Галл. Речь Цицерона, защищавшего его в суде, дошла до нас. Росций умер в 62 г.

3105

Возможно, стих из «Клитемнестры» Акция; упрек Электры, обращенный к матери.

3106

Источник цитаты не известен. «Фер» — одно из чтений.

3107

Возможно, из «Антиопы» Пакувия; «другое» — непристойное слово.

3108

Podex.

3109

Возражение Пета. Писон Фруги — народный трибун 149 г. до н.э.

3110

В подлиннике «cum nos te voluimus convenire». Слова «cum nos» могли слышаться как «cunnos» — непристойное слово.

3111

В подлиннике «hanc culpam maiorem an illam dicam?». Два последних слова в живой речи слышались, как слово с непристойным значением (landica).

3112

См. прим. 11.

3113

Terni — по три; bini — по два. Напоминает греческое βινεῖν — совокупляться.

3114

Ruta — горькая трава; menta — мята.

3115

Получилось бы mentula — половой член.

3116

Bella tectoria — красивая штукатурка; pavimenta — полы; уменьшительно было бы pavimentula; см. прим. 16.

3117

Иронический тон Цицерона; так сказал бы стоик.

3118

Divisio — разделение; dividere — разделять; это слово имеет также непристойное значение. Interscapedo — перерыв, промежуток; pedo — испускать ветры.

3119

Strangulare — душить, мучить и обнимать сладострастно. Аврелия и Лоллия — случайно выбранные женские имена.

3120

Battuo — бить, ударять. Depso — мять, месить. Оба глагола могли иметь непристойное значение.

3121

Снова замечание как бы от имени стоиков.

3122

Testis — свидетель и яичко (анатомический термин).

3123

Смысл не ясен; colei — может быть, провинциальная форма слова culeus или culleus, мешок, мошонка (анатомический термин). Ланувий и Клитерны — города в Лации.

3124

См. прим. 19.

3125

Из-за слова mentula; ср. § 2.

3126

1 марта — праздник в честь Юноны, справлявшийся замужними женщинами (Matronalia). Цицерон хочет сказать, что загладить грубость языка стоиков можно в беседе с матронами.

3127

Город в южной Испании, ныне Севилья.

3128

Ср. письмо DCXLI, § 4. Об обнародовании законопроекта см. т. 1, прим. 12 к письму XIX.

3129

Ср. письма DCXXVIII, § 1; DCLVI, § 2. Действия Цицерона в пользу Торквата через посредство Долабеллы.

3130

Туберон был обвинителем Лигария. Возможно, что жена и падчерица побудили Туберона выступить с обвинением против Лигария.

3131

Слово «театр», быть может, следует понимать как кружок слушателей у Аттика при чтении речи в защиту Лигария, которую переписали рабы Аттика.

3132

Возможно, о добрых отношениях между Цицероном и Цезарем.

3133

Сочинения по философии.

3134

Предположительное чтение и перевод: «к ней» — к Туллии; имеется в виду храм. Предложено также чтение «in Bruto» вместо «in toto»; тогда это место относится к женитьбе Марка Брута. Другая конъектура: «к себе» — (вместо «к ней»).

3135

Можно подразумевать: «следует уступать» и т.п.

3136

Во включении Варрона в число участников диалога в «Академиках».

3137

Об убийстве Марка Клавдия Марцелла ср. письма DCXVIII и DCXXIX.

3138

Ср. письмо DCXXXVII, § 4, где Цицерон пользуется греческими словами.

3139

На основании делегации, т.е. перевода долга с одного должника на другого.

3140

Имеются в виду Порция, дочь Катона Утического, на которой Марк Брут собирался жениться, и его мать Сервилия, которая была против этого брака; возможны также чтение и перевод: «по отношению к каждой он послушен долгу».

3141

Т.е. деньги Цицерона.

3142

На постройку храма («обет»).

3143

Так как роща подходит для посвящения божеству, а не смертному.

3144

Поговорка: легок на помине.

3145

Пенула — дорожное платье. «Разорвать пенулу» — поговорка: неотступно просить, не отпускать.

3146

Гай Фурий Камилл — известный законовед.

3147

День торгов для продажи имения Скапулы.

3148

В Рим.

3149

Ирония по поводу возможного приезда Дионисия в тускульскую усадьбу.

3150

День торгов для продажи имения Скапулы.

3151

В Рим, вместо своего посещения тускульской усадьбы.

3152

Навстречу Цезарю, возвращающемуся из Испании.

3153

«Академики».

3154

«О пределах добра и зла».

3155

На основании закона, проведенного Цезарем в 49 г., должники имели право передавать заимодавцам в погашение долгов, сделанных до гражданской войны, свою недвижимость по довоенной оценке, причем уплаченные раньше проценты засчитывались в уплату долга; тем самым общая задолженность уменьшалась приблизительно на одну четверть. (Светоний, «Божественный Юлий», 42).

3156

Речь идет о должниках Цицерона.

3157

Это место объясняют различно: 1) жилой дом, который можно было бы передать в погашение долга, — см. прим. 5; 2) толпа должников.

3158

Так как дочь Туллия умерла, а сын Марк во время своего пребывания в Афинах не оправдывал надежд отца.

3159

Кто такой Полла, неизвестно. Сцева — любимый центурион Цезаря; ср. письмо DCCXIV, § 2. Смысл: помни, что ты имеешь дело с цезарианцами, господами положения.

3160

Насчет срока платежа.

3161

Город на побережье Иллирика, между Диррахием и Истрией.

3162

Публий Ватиний стал наместником Иллирика в 46 или 45 г. и был провозглашен своими солдатами императором за успешные военные действия против местных племен. См. т. I, прим. 1 к письму XV.

3163

Как наместник.

3164

В 55 г. или в начале 54 г. Ватиний был привлечен к суду за подкуп избирателей, и Цицерон успешно защищал его по требованию Цезаря и Помпея. Ср. т. I, письмо CLIX, §§ 4 и 19.

3165

В 55 г. или в начале 54 г. Ватиний был привлечен к суду за подкуп избирателей, и Цицерон успешно защищал его по требованию Цезаря и Помпея. Ср. т. I, письмо CLIX, §§ 4 и 19.

3166

Врагов Ватиния, стремившихся умалить его заслуги в Иллирике.

3167

Препятствуя назначению благодарственных молений, которого Ватиний мог бы добиваться. См. т. I, прим. 2 к письму CV.

3168

Дионисий. Ср. письма CCCCXCV, § 3; DCXCVIII, § 1. Племя вардеев жило вблизи Нароны.

3169

О посвящении «Академиков» Варрону.

3170

Гомер, «Илиада», VI, 442; XXII, 100. Ср. т. I, письмо XXXII, § 1; т. III, письмо DCXXXII, § 2.

3171

Т.е. могу спать спокойно, повернуться на другой бок. Ср.: Теренций, «Самоистязатель», стих 342:

Беспечно можешь хоть на оба уха слать.

(Перевод А.В. Артюшкова).

3172

См. прим. 5 к письму DCXLII.

3173

В подлиннике игра слов: munus — дар и бой гладиаторов, цирковые представления для народа.

3174

Т.е. сочинения, посвященного Цицерону. Ср. письмо DCXXXI, § 3.

3175

Четыре книги «Академиков» в окончательной редакции; так называемые Academica posteriora; до нас дошли часть первой книги и фрагменты остальных.

3176

Так Цицерон называет Новую Академию; ирония.

3177

См. прим. 2.

3178

Философским сочинением.

3179

В промежуток времени от смерти Туллии и до написания «Академиков» такой встречи в кумской усадьбе в действительности не было, и Цицерон предупреждает удивление Варрона.

3180

Об Антиохе из Аскалона см. прим. 8 к письму DCXXXI. Филон из Лариссы был главой Новой Академии. Цицерон в молодости слушал их обоих.

3181

Когда участие в гражданской войне не позволяло Цицерону и Варрону заниматься литературой.

3182

Без совместных занятий.

3183

Об этом сведений нет.

3184

Ср. начало письма DCXLIV.

3185

Подразумевается: «приедет».

3186

День торгов для продажи садов Скапулы.

3187

Alio die, технический термин: слова авгура, когда он требовал, чтобы комиции были отложены ввиду неблагоприятных знамений (обнунциация).

3188

Речь идет об «Академиках».

3189

Гомер, «Илиада», XI, 654.

3190

Подразумевается: «где у тебя будет досуг для чтения».

3191

Раб Аттика, очевидно, находившийся в Эпире.

3192

Листы папируса для «Академиков».

3193

Т.е. участником диалога вместо Варрона будет Брут.

3194

Письмо DCXLV.

3195

Т.е. архитектор-афинянин. Часто встречающаяся шутка Цицерона.

3196

Цезаря.

3197

Аттик пишет, что он передает Варрону «Академики».

3198

Речь идет об отсрочке торгов.

3199

Во время цирковых представлений.

3200

Гней Планций, как и Тораний, находился в изгнании в Коркире. Тораний хотел встретить в Цисальпийской Галлии Цезаря, возвращавшегося из Испании, и испросить у него прощение.

3201

С Цезарем и его сторонниками.

3202

Цезарь.

3203

Ср. письмо DLXXX, § 3 (конец).

3204

Шествие во время цирковых представлений, причем изображение Цезаря несли среди изображений богов, вслед за изображением Победы.

3205

Котта предложил, чтобы Цезарь принял титул царя, так как в книгах Сивиллы было предсказание, что Парфия может быть покорена только царем.

3206

Дурной сосед — изображение Цезаря.

3207

Т.е. чтобы Цицерон посвятил Цезарю какое-нибудь сочинение.

3208

Речь идет об «Академиках». Ср. письмо DCXLVI, § 3.

3209

Высказано предположение, что Цицерон имеет в виду сочинения этих лиц. Об анналах Либона упоминается в письмах DCXIII, § 3 и DCXIV, § 2. О сочинении Каски сведений нет. «Котта» — возможно, сочинение о римском государстве, написанное по-гречески Луцием Аврелием Коттой.

3210

В дошедшей до нас речи Цицерона в защиту Лигария эта ошибка осталась неисправленной (гл. 33).

3211

Переписчики Аттика.

3212

Насчет возвращения приданого его сестре Публилии, с которой развелся Цицерон.

3213

Теренций, «Девушка с Андроса», стих 185. Перевод А. В. Артюшкова.

3214

Возможно, Публий Помпей Макула, любовник Фавсты, дочери Суллы.

3215

Около Синуессы, вблизи горы Петрин.

3216

«Царем» Цицерон иногда называет Цезаря; ср. письмо DCLXI, § 2. Лепта хотел взять на себя поставку вина для угощения народа во время празднеств, устроенных Цезарем по случаю победы в Испании. Ср. письмо DCLXVII, § 2.

3217

Цезарь.

3218

Цезарь.

3219

Из Испании.

3220

Возможно, дело о разводе с Публилией. Ср. письмо DCLI.

3221

Т.е. Луций Марций Филипп; шутка Цицерона: Аминта был отцом македонского царя Филиппа (359—336).

3222

Речь идет о бесстрашии и твердости духа, проявленной Катоном Утическим в детстве. Ср.: Плутарх, «Катон Младший», 2. В 46 г. Цицерон написал панегирик Катону, а впоследствии сделал в нем добавление об этом эпизоде, но неотчетливым почерком.

3223

См. т. I, прим. 5 к письму CLXXXIII.

3224

Терция (уменьшительное — Тертулла) — видимо, Юния Терция, жена Гая Кассия Лонгина, сводная сестра Марка Брута. Публий, возможно, — Долабелла.

3225

Деметрий Фалерский — греческий политический деятель и философ. Ср. т. I, письмо XII, § 3. «Твой Деметрий» — очевидно, Деметрий из Гадары, вольноотпущенник Помпея. Ср. т. I, письмо CXXV, § 1; т. III, письма DLVII, § 2; DLIX. О Беллиене ср. т. II, письмо CCCLII, § 2.

3226

Возможно, Цицерон подражает выражениям Деметрия.

3227

Раб или вольноотпущенник Аттика; Цицерон получил известие о его смерти.

3228

См. прим. 5 к письму DXXIX.

3229

Любимый раб Аттика. Ср. т. II, письмо CCXXVIII, § 9.

3230

На холме Квиринале, где находился дом Аттика. Тисамен — его раб.

3231

Т.е. на письмо Гирция, которое Аттик переслал Цицерону.

3232

Долабелла находился в Испании вместе с Цезарем.

3233

К вопросу об «Академиках», о формулировке философских терминов. Речь идет о переводе терминов ἐποχή, ἐπέχειν — воздержаться от суждения, быть в сомнении. Ср. «Академики», II, 94; т. II, письма CCLXXIII, § 3; CCLXXXI, § 3; т. III, письмо DCCLV, § 2.

3234

См. т. II, прим. 4 к письму CCXCII.

3235

Гай Асиний Поллион находился в это время в Испании вместе с Цезарем.

3236

Очевидно, имеются в виду анекдоты, слухи и мелочи городской жизни.

3237

Translatio, реторический термин: образное выражение, метафора.

3238

Деметрий из Гадары, вольноотпущенник Помпея. Ср. письмо DCLIV, § 2.

3239

Ср. т. I, письмо CXIX, § 1.

3240

Марк Эмилий Лепид в 45 г. был консулом.

3241

Ср. письмо DCLII, § 2. Бальб страдал болезнью суставов.

3242

Насчет возвращения Цицероном приданого Публилии ввиду развода.

3243

Т.е. «верни мне расположение Деметрия». Ср. письмо DCLVII, § 2.

3244

Цицерон не допускает возможности того, что Цезарь может злоупотребить своей властью и завладеть долей Лепты.

3245

Сестра Марка Катона Утического, вдова Луция Домиция Агенобарба, павшего под Фарсалом. Цицерон написал надгробную речь по случаю ее смерти.

3246

Варрон и Оллий также написали речи в честь Порции.

3247

Ксенон был должником Аттика. Аттик предложил передать эти деньги молодому Марку Цицерону, находившемуся в Афинах. Ср. письмо DCCXXII, § 4.

3248

Квинт Цицерон младший.

3249

Цезарь. Ср. письмо DCLII, § 2.

3250

См. предыдущее письмо, § 2.

3251

Т.е. слухи.

3252

Речь идет о наследстве Клувия из Путеол. Сонаследники — Цицерон, Оффилий, Гордеоний и др. — намеревались продать имущество на торгах в Риме и ожидали возвращения Цезаря из Испании; Цезарь также был одним из наследников.

3253

Речь идет о второй книге «Тускульских бесед».

3254

См. т. I, прим. 4 к письму XLIV.

3255

От молодого Квинта Цицерона.

3256

Не вдумался в то, что он пишет.

3257

Выдержка из письма молодого Квинта Цицерона его отцу, которую последний сообщил Марку Цицерону.

3258

Цитата из Пиндара (Шредер, фрагмент 213; Пюэш, фрагмент 90): «Восходит ли земной род людей на более высокую стену правдой или хитрыми обманами? Разум мой колеблется, сказать правду». Ср.: Платон, «Государство», II, 365 В. Цицерон спрашивает, обнаружить ли ему свое недовольство племянником или скрыть его.

3259

Речь идет о встрече с племянником.

3260

Т.е. в Риме.

3261

Подразумевается: «приедет».

3262

См. предыдущее письмо.

3263

См. предыдущее письмо, § 2.

3264

Подразумевается: «встретишь» или «застанешь за той же работой».

3265

Желание встретиться с Брутом в Риме.

3266

Т.е. Брут приезжает из лагеря Цезаря, а не из лагеря врагов Цезаря.

3267

Федр — эпикуреец. Ср. т. I, письмо CXCVIII, §§ 2—5.

3268

Цезарь, который по возвращении из Испании принял звание «префект Рима», что было истолковано Брутом как поворот к республиканскому образу правления.

3269

Чтение предположительное.

3270

«Парфенон» — библиотека в доме Брута. По сообщению Непота («Аттик», 18), Аттик составил родословную рода Юниев, к которому принадлежал и Луций Юний Брут, по преданию освободивший Рим от тирании Тарквиниев. Мать Марка Брута происходила из рода Сервилиев. Гай Сервилий Структ Агала был известен как защитник прав сената. Ср. т. I, письмо LI, § 3; т. II, письмо CCCLXX, § 2, прим. 4.

3271

Гирций, рекомендовавший Цезарю молодого Квинта Цицерона.

3272

О молодом Квинте Цицероне.

3273

Молодой Квинт Цицерон.

3274

На Фламиниевой дороге в 9 милях от Рима.

3275

Письмо к Помпонии, сестре Аттика.

3276

Ср. т. I, письмо XXVII, § 5. Видимо, цитата из комедии.

3277

Ср. письма DCLXII, § 2; DCLXIII, § 2.

3278

Дочь Квинта Геллия Кана, с которой предполагался брак молодого Квинта Цицерона. Текст ненадежен.

3279

Т.е. какой-нибудь довод в пользу молодого Квинта Цицерона.

3280

Т.е. позволишь не приезжать в Рим. Шутка Цицерона.

3281

Луций Элий Ламия, друг Цицерона.

3282

Вольноотпущенник Цезаря. Письма, видимо, насчет приготовлений к встрече Цезаря.

3283

Театральные представления в честь Юпитера, Юноны и Минервы (4—11 сентября).

3284

Речь идет об отсрочке торгов по продаже имения Клувия. Таким образом, Цицерон может не приезжать в Рим.

3285

Подразумевается: «подгоняешь». «Подгонять бегущего» — поговорка, часто встречающаяся у Цицерона.

3286

Исходатайствование через Долабеллу прощения Торквата Цезарем. Ср. письма DXLII; DXLIII; DLXXX, § 2.

3287

По делу о наследстве Клувия.

3288

В доме Клувия в Путеолах.

3289

Высказано предположение, что имения были изъяты из продажи для того, чтобы Цезарь мог награждать ими своих сторонников.

3290

Банкир в Путеолах.

3291

В подлиннике игра слов: pollex — большой палец на руке; index — указательный палец и указчик, осведомитель. Раб Аттика Поллекс (Pollex) не доставил Цицерону сведений ни о торгах для продажи имения Клувия, ни о деньгах для сына Марка, находившегося в Афинах.

3292

Ср. письмо DCLII, § 2.

3293

Т.е. Цезарь пишет о своем приезде до Римских игр.

3294

О панегирике Катону, написанном Цицероном, см. т. II, письмо CCCCLXVII, § 2; т. III, письма DLXXXIX, § 1; DCVIII, § 2.

3295

Cretio (юридический термин). Cretio testibus praesentibus — формальное принятие наследства в присутствии свидетелей, без обязательного присутствия наследника, которого могло представлять доверенное лицо, в данном случае — Весторий.

3296

Т.е. вызвать Вестория, чтобы он ознакомил Цицерона с обстоятельствами дела до поездки Цицерона в Путеолы.

3297

Можно дополнить: «может быть уполномоченным».

3298

Бальб защищал интересы Цезаря, который был одним из наследников Клувия.

3299

Делегация. См. т. II, прим. 3 к письму CCCCLXV.

3300

Это место читается в рукописях по-разному; начало, возможно, — цитата из трагедии (обращение Клитемнестры к Агамемнону?). Цицерон пишет, что он отложил работу над сочинением «О природе богов» и написал письмо Цезарю.

3301

Сын Марка Цицерона.

3302

Весторий.

3303

Ср. т. II, письмо CCCCLXX, § 7. Цель посещения Долабеллы — советы Цицерону насчет его поведения по отношению к Цезарю.

3304

Галл был обеспокоен тем, что Цицерон испортил отношения с музыкантом Тигеллием, который пользовался расположением Цезаря. Тигеллий упоминается у Горация — Сатиры, I, 2, стих 3; 3, стих 4.

3305

Цицерон имеет в виду анекдот о некоем Ципии, который притворялся спящим, когда его жена была слишком любезна с некоторыми гостями, но сразу проснулся, когда его раб попытался украсть кубок.

3306

Ср. т. I, письмо XXIII, § 10.

3307

Тигеллий был родом из Сардинии, известной своим нездоровым климатом.

3308

Гиппонакт из Эфеса (VI в. до н.э.) считается создателем особой формы стиха (ямбический триметр со спондеем в последней стопе), носящей его имя. Цицерон намекает на стихи Лициния Кальва, направленные против Тигеллия.

3309

Дед Тигеллия; он умер в 49 г. Ср. т. II, письмо CCCCLXX, § 8; т. III, письмо DCLXX, § 1.

3310

Сестий был обвинен в подкупе избирателей, на основании закона Помпея 52 г.

3311

Т.е. Тигеллий.

3312

Предложено также чтение «умащатель». См. т. I, прим. 48 к письму CLIX.

3313

Рабы из Сардинии появились в Риме после завоевания ее Тиберием Семпронием Гракхом в 177 г. Ввиду их непригодности к работе возникла поговорка, которую приводит Цицерон.

3314

Фадий Галл, как и Цицерон и Брут, написал панегирик Катону Утическому.

3315

См. предыдущее письмо.

3316

Гней Октавий был консулом в 76 г.

3317

См. предыдущее письмо, § 2. Дошедшая до нас речь Цицерона относится к 56 г.

3318

За содействие Сестия возвращению Цицерона из изгнания в 57 г.

3319

Тигеллий.

3320

Ср. предыдущее письмо, § 1.

3321

Цезарианцы.

3322

Памфлет против Катона Утического. Такие памфлеты выпустили Цезарь и Гирций. Ср. письма DLXXXIX, § 1; DXCIII, § 2; DXCV, § 1; DXCIX, § 3; DC (начало).

3323

Весторий.

3324

Цицерону досталась по наследству часть находившегося в Путеолах имения Бринния; он продал ее Гетерею и должен был приехать в Путеолы для совершения манципации (см. т. I, прим. 15 к письму X); Весторий предложил прислать к Цицерону своего раба, чтобы владение путем манципации было передано последнему и тем самым его владельцу Весторию, с тем чтобы Весторий передал его Гетерею путем манципации. Ср. письмо DCLXVII, § 3.

3325

Что здесь имеется в виду, неизвестно.

3326

Навстречу Цезарю, возвращавшемуся из Испании.

3327

Город в Этрурии в 24 милях от Рима.

3328

По смыслу получается, что в §§ 4 и 5 должно быть в обоих случаях или «Саллюстий» или «Силий».

3329

Возможно, имеется в виду письмо DCLXX, которое Галл разорвал, так как Тигеллий пользовался большим расположением Цезаря.

3330

Очевидно, копия. «Он» — Тигеллий; «он» — может быть и Цезарь.

3331

Тигеллия. Сардонический смех — горький смех, который в древности объясняли действием трав, растущих в Сардинии. Ср.: Вергилий, Эклоги, VII, стих 41. Одновременно намек на происхождение Тигеллия.

3332

От дощечки для писания, от школьной доски. Возможно также «От панегирика Катону». Учитель — Цезарь, прибывающий из Испании.

3333

Подземное царство (греческое слово).

3334

Заостренная палочка для писания на навощенных дощечках.

3335

Одно из любимых изречений Цицерона. Ср.: «Об ораторе», I, 150, 257; III, 190; «Брут», 96.

3336

Текст испорчен; чтение предположительное; имя «Микилл» встречается в греческой антологии (VII, 460); другое чтение — amicillus — необычное уменьшительное от amicus — «дружок»; может быть, — «льстец».

3337

О памфлетах Цезаря и Гирция против Катона Утического см. прим. 1 к письму DCLXXI.

3338

См. письма DCLXIX и DCLXX.

3339

Квинт Цицерон младший.

3340

Цезарь, возвращающийся из Испании.

3341

В 57 г. Квинт Валерий Орка, будучи претором, способствовал возвращению Цицерона из изгнания. В 45 г. Орка был членом коллегии по распределению земли между ветеранами Цезаря; на этом основании он обладал властью пропретора.

3342

Волатерры — муниципия в Этрурии. Город был взят Суллой за предоставление убежища проскрибированным, земля была объявлена конфискованной, а жители лишены права римского гражданства; но римский суд не подтвердил лишения прав гражданства, и земля осталась во владении населения. Ср. т. I, письмо XXV, § 4.

3343

Публий Сервилий Рулл и Луций Флавий. Об обнародовании законопроекта см. т. I, прим. 12 к письму XIX.

3344

Цезарь благожелательно отнесся к волатеррцам как к сторонникам проскрибированных марианцев.

3345

Распределение земли между ветеранами.

3346

См. прим. 1 к письму DCLXXIV.

3347

См. прим. 2 к письму DCLXXIV. О Гае Курции других сведений нет.

3348

В республиканский период для принятия в сенат требовался ценз не ниже всаднического (400 000 сестерциев); для должностных лиц, вступавших в сенат по истечении срока их полномочий, ценз не имел значения.

3349

Это, очевидно, начальник мастеровых в войсках Цезаря в Испании, а не путеольский банкир, упоминаемый в письме DCLXVII, § 3.

3350

Ср. т. II, письмо CCCCXLIX, § 1.

3351

В Кампании.

3352

Цицерон был патроном муниципии Ателлы. Ср. т. I, письмо CXXXVII, § 3.

3353

Т.е. цезарианцев, которых можно было бы счесть повинными в тяжелом положении муниципии Ателлы.

3354

Регий Лепида, римская колония (поселение) на Эмилиевой дороге, между Мутиной и Пармой.

3355

Публий Сестий — народный трибун 57 г., способствовавший возвращению Цицерона из изгнания; в 56 г. он был привлечен к суду по обвинению в противогосударственном деянии, но оправдан; речь Цицерона в его защиту дошла до нас. К его сыну Луцию Сестию обращена ода Горация (I, 4).

3356

См. прим. 5 к письму DCXLII.

3357

Лаберий купил конфискованное имущество Плоция, видимо, помпеянца; возможно, что это был Плоций (Плавций) Гипсей, осужденный за подкуп избирателей.

3358

Т.е. распределение земель проскрибированных между сторонниками Суллы, частью продажа их за бесценок. Ср. т. I, письмо XXX, § 21.

3359

Цицерон способствовал назначению благодарственных молений по случаю побед Ватиния в Иллирике.

3360

Возможно, вольноотпущенник и доверенное лицо Ватиния.

3361

Ср. письмо DCXLIII, § 2.

3362

Противопоставление этих понятий часто встречается у Аристотеля в «Политике» и «Этике». Ср.: Лукреций, «О природе вещей», III, стих 971:

В собственность жизнь никому не дается, а только на время.

(Перевод Ф. А. Петровского).

Ср. письмо DCXCVI, § 2.

3363

Старые рабы, не представлявшие ценности, продавались оптом.

3364

Т.е. с наилучшим отзывом. Метафора из области виноделия. Ср.: Гораций, Оды, II, 3, стих 8:

Вином Фалерна лучшей метки...

(Перевод А. П. Семенова Тян-Шанского).

3365

Маний Ацилий Глабрион, сменивший в конце 45 г. проконсула Ахайи Сервия Сульпиция Руфа.

3366

Из Ахайи в Рим.

3367

Поговорка, заимствованная у греков: служить двум господам, двух зайцев убить. Ср.: Петроний, «Сатирикон», 39.

3368

Окончание письма; начало его утрачено.

3369

Благодарственные моления были назначены, скорее всего, в сентябре, по возвращении Цезаря в Рим. Ср. письмо DCLXXIX, § 1.

3370

Другое чтение: Ульциний (название города, находившегося к северу от Диррахия, на берегу моря).

3371

Это место свидетельствует о строгом отношении Цезаря к промахам и неудачам его полководцев и о том влиянии, какое приписывалось Цицерону.

3372

Приморский курорт близ Неаполя, известный своими источниками и царившей в нем распущенностью нравов.

3373

Тетрарх Галатии; во время гражданской войны 49—48 гг. был на стороне Помпея, но был помилован Цезарем. В 45 г. его внук обвинил его в заговоре против Цезаря во время пребывания последнего в Галатии в 47 г. Дейотара защищал Цицерон; исход суда не известен. Ср. т. II, письма CCXVII, § 4; CCXIX, § 6; CCXX, § 2; т. III, письмо DCCIV, § 2.

3374

Других цезарианцев.

3375

Цезарь. Предложено также следующее чтение и перевод: «О тяжкий для меня гость, однако не вызывающий сожаления!» (Тиррелл и Пэрсер).

3376

Луций Марций Филипп, консул 56 г., отчим Октавиана, владел усадьбой вблизи Путеол.

3377

18 декабря.

3378

Друг Цезаря и Антония. Охрана должна была преградить солдатам доступ в усадьбу Цицерона.

3379

Цезарь.

3380

До 12 часов дня. См. прим. 4 к письму DCXVIII.

3381

Мамурра был начальником мастеровых в войсках Цезаря в Галлии, разбогател и выстроил себе роскошный дом в Риме. Ср.: Катулл, стихотворения 29 и 57. О каком происшествии здесь говорится, неизвестно.

3382

Во избежание последствий неумеренного приема пищи.

3383

Стих Луцилия; в начале его подразумеваются слова: «обед был» или т.п.

3384

Триклиний здесь — не в смысле «три ложа» (см. т. I, прим. 5 к письму CLXXXIII), а в смысле «столовая». Цицерон угощал Цезаря и его спутников отдельно: наиболее богато — самого Цезаря и ближайших к нему лиц.

3385

Т.е. Цезарь не старался казаться полубогом.

3386

Возможно, цитата из комедии.

3387

Подразумевается: «этого не было». Проезжая мимо усадьбы Долабеллы, Цезарь устроил в его честь военный парад. В связи с предстоявшим отъездом на войну с парфянами Цезарь сделал Долабеллу, которому было только 35 лет, консулом-заместителем (consul suffectus). Курций Никий — грамматик, грек по происхождению.

3388

Квинт Цицерон младший.

3389

Речь идет о войне с парфянами. Поездка опасна из-за зимнего морского плавания и позорна, так как Квинт Цицерон бежит от заимодавцев.

3390

Тит Помпоний Аттик.

3391

Можно дополнить: «как примирение с дядей».

3392

День рождения.

3393

Марк Эмилий Лепид был заместителем (начальник конницы, magister equitum) диктатора Цезаря, и его влияние было очень велико. Ср. письмо DCLIX, § 1. По свидетельству Диона Кассия (XLIV, 5), речь идет об освящении Лепидом храма Счастья (Felicitas). Ср. фрагменты писем, II, 4.

3394

Начало греческой пословицы: «чтобы мне не пришлось есть чеснока и бобов». Чеснок ели лица, поступавшие на военную службу; бобы употреблялись в Афинах в качестве жребиев при замещении должностей.

3395

Маний Ацилий Глабрион был в 48 г. легатом Цезаря; в 48—45 гг. он был проконсулом Сицилии, а в конце 45 г. был назначен проконсулом Ахайи на смену Сервию Сульпицию Руфу. Цицерон дважды защищал его в суде. Ср. письмо DCXCVI, § 3.

3396

Грек Сосид, получивший права римского гражданства благодаря Луцию Манлию. См. прим. 2 к письму DVII.

3397

Декурион — член муниципального сената.

3398

Т.е. принадлежал к общине Катина (или Катана, на западном побережье Сицилии); права римского гражданства были предоставлены неаполитанцам в 90 г.

3399

При отсутствии полных гражданских прав в случае передачи собственности допускалось только владение по квиритскому праву (dominium); при этом претор передавал имущество лицу, которое, по его мнению, имело наибольшее право на него или уже владело им; если это временное владение (bonorum possessio) продолжалось два года, то имущество переходило в полную собственность. См. прим. 2 к письму DCCLXI.

3400

Т.е. на его родине.

3401

Начальник мастеровых в войсках Марка Брута; он был убит при Филиппах. Впоследствии Флавий предложил Аттику собрать денежные средства для поддержки убийц Цезаря, от чего Аттик уклонился. Ср. письма DCCCLXIV, § 3; DCCCLXVIII, § 4.

3402

Первый муж Туллии, умерший в 57 г.

3403

Город на северном побережье Сицилии, первым присоединившийся к Риму во время первой пунической войны.

3404

Первый был вольноотпущенником Марка Клодия, второй — вольноотпущенником Гая Клодия. См. прим. 2 к письму DVII.

3405

Из сословия всадников.

3406

В 75 г. Цицерон был квестором в Лилибее (Сицилия) при преторе Луции Педуцее.

3407

См. т. I, прим. 2 к письму XIX.

3408

См. т. I, прим. 2 к письму XIX.

3409

См. т. I, прим. 1 к письму CXCIX.

3410

Ср. письмо DXXV.

3411

См. т. I, прим. 2 к письму XIX.

3412

См. прим. 2 к письму DVII.

3413

Калакта — город на северном побережье Сицилии.

3414

См. т. I, прим. 2 к письму XIX.

3415

См. прим. 1 к письму DCLXXXIX.

3416

Цицерон в обращении не пишет «Марку Тирону»; пропуск собственного имени в обращении считался признаком тесных дружеских отношений. Ср. т. II, письмо CCXXIX, § 1. Здесь Цицерон предвосхищает замечание Тирона, что обращение к нему без упоминания собственного имени не соответствует положению каждого из них.

3417

Огородник или садовник.

3418

Водопровод, соединявший Тускул с Римом. За пользование водой Цицерон платил городской общине Тускулу.

3419

Врач.

3420

См. предыдущее письмо, § 2.

3421

Ответ на письмо DCLXXIX.

3422

См. прим. 4 к письму CCCCLXXV.

3423

На Марсовом поле, где происходили выборы должностных лиц.

3424

Около 8 часов утра. См. прим. 4 к письму DCXVIII.

3425

Т.е. трибутские комиции, на которых избирались квесторы, эдилы и народные трибуны. Консулы, преторы и цензоры избирались центуриатскими комициями. Так как Цезарь получил право председательствовать при выборах должностных лиц, а он возвратился из Испании только в начале сентября и потом праздновал триумф и устраивал игры для народа, то выборы были перенесены на декабрь; обычно они происходили летом.

3426

По указанию Цезаря, после его возвращения из Испании, Квинт Фабий Максим и Гай Требоний были избраны консулами на последние три месяца 45 г.; Цезарь сложил с себя консульство. В течение первых девяти месяцев 45 г. Цезарь был консулом без коллеги.

3427

Партия Цезаря.

3428

Пока думали, что он жив.

3429

Цезарь.

3430

Считая от восхода солнца, т.е. между 12 и 13 часами. См. прим. 4 к письму DCXVIII.

3431

На место умершего Квинта Фабия Максима был избран как консул-заместитель Гай Каниний Ребил, бывший легат Цезаря в Галлии, Африке и Испании.

3432

Сутки официально считались от полуночи до полуночи, естественный день — от восхода до захода солнца.

3433

Так как об избрании Ребила было объявлено уже после завтрака. Эта кратковременность консульства Ребила явилась мишенью для многих острот.

3434

Ср. начало письма DCLXXIX.

3435

Маний Ацилий Глабрион, сменивший Сервия Сульпиция Руфа, как наместник в провинции Ахайе.

3436

См. следующее письмо.

3437

В 48—47 гг., когда Цицерон, возвратившись в Италию после поражения Помпея под Фарсалом, ждал решения своей участи.

3438

Ср.: Плавт, «Три монеты», стих 317 (II, 2, 36).

3439

Ср. письмо DCXLIII, § 2.

3440

Ср. письмо DCLXXX, § 1.

3441

По-видимому, помпеянец, ставший пиратом. Предложено также чтение: Гай Атилий.

3442

О Сексте Сервилии сведений нет.

3443

Сравнение с обезьяной как выражение пренебрежения. Ср. т. II, письмо CCLXXIX, § 2; фрагменты писем, XVI.

3444

Очевидно, имеется в виду Аппий Клавдий Пульхер, умерший в 48 г. Ватиний был избран на его место в коллегию авгуров.

3445

Волусий был вместе с Цицероном в Киликии. Ср. т. II, письмо CCCI, § 3. Он мог обучаться красноречию у Цицерона.

3446

Моления были назначены в сентябре 45 г., но не состоялись.

3447

Цезарь, как консул, мог доложить сенату (relatio).

3448

См. т. I, прим. 2 к письму XX.

3449

См. т. I, прим. 1 к письму XV.

3450

Поговорка. Возможна также игра слов: caput — голова и капитал.

3451

Это не Тит Помпоний Аттик, а Луций Помпоний из Бононии, автор ателлан; см. т. II, прим. 13 к письму CCCCLXX.

3452

Стих Луция Помпония. «Слава Аттики» — остроумие.

3453

Ср. письмо CMXXI, § 2.

3454

См. т. I, прим. 13 к письму X. Цицерон во время своего консульства боролся с предоставлением свободных посольств, но ему удалось только ограничить срок посольства одним годом.

3455

Это было незаконно, так как в провинциях ликторы были положены только должностным лицам, облеченным доенной властью.

3456

Луций Минуций Басил, участник галльской войны, впоследствии примкнул к заговору. О нем упоминается также в письме CCCCX, § 3 (II том). Принято считать, что это письмо написано Цицероном 15 марта в ответ на извещение Басила об убийстве Цезаря и до встречи Цицерона с заговорщиками; иначе он не стал бы осведомляться о ходе событий

3457

Децим Юний Брут Альбин (дополнительное прозвание «Альбин» было получено им в связи с усыновлением его Авлом Постумием Альбином, консулом 99 г.) командовал флотом Цезаря в 56 г.; в 52 г. он находился в войсках Цезаря в Галлии; в 49 г. командовал флотом Цезаря и принудил Массилию к сдаче. В 44 г. Цезарь сделал его наместником Цисальпийской Галлии и выдвинул его, вместе с Луцием Мунацием Планком, в консулы на 42 г. Децим Брут оказался одним из заговорщиков; вскоре после убийства Цезаря он выехал в Цисальпийскую Галлию. Письмо написано 17 марта, до заседания сената в храме Земли, на котором была объявлена амнистия убийцам Цезаря. Наличие этого письма среди писем Цицерона объясняется тем, что заговорщики пересылали ему копии писем, которые они считали важными.

3458

Цисальпийская Галлия.

3459

Марк Антоний.

3460

См. т. I, прим. 13 к письму X.

3461

Авл Гирций.

3462

Объявление вне закона, связанное с утратой гражданских прав и конфискацией имущества.

3463

Обычное местопребывание политических изгнанников. Родос был союзным городом (civitas foederata), Митилена — свободным городом (civitas immunis et libera); эти города имели право принимать политических изгнанников.

3464

После поражения под Мундой Секст Помпей отступил в Тарраконскую Испанию и находился в области лацетанов, у подножия Пиренеев; против него стояли войска Асиния Поллиона.

3465

О Квинте Цецилии Бассе см. прим. 2 к письму DXXXIII.

3466

О смерти Цезаря.

3467

О свободном посольстве; см. §§ 1—2.

3468

Приблизительно до 10 часов утра; см. прим. 4 к письму DCXVIII.

3469

Очевидно, приписка.

3470

Децим Брут предполагает, что граждане будут недовольны Антонием и цезарианцами, если окажется, что избавители отечества от тирании Цезаря нуждаются в охране.

3471

Авл Помпей Вифинский, цезарианец, в 44 г., по-видимому, был пропретором в Сицилии; впоследствии он был казнен Секстом Помпеем за участие в заговоре против него. Это письмо, видимо, написано после того, как Авл Помпей узнал об убийстве Цезаря.

3472

К Гаю Мацию. См. письмо DCCLXXXV.

3473

Мнение Мация.

3474

Цезарь.

3475

Маций опасался, что Цицерон заподозрит его в переговорах с цезарианцами.

3476

Насчет Секста Помпея, находившегося в Дальней Испании.

3477

Насчет Марка Юния Брута.

3478

См.: Плутарх, «Брут», 6.

3479

О Дейотаре см. прим. 2 к письму DCLXXXI. Остается неясным, о какой Никее идет речь: о Никее в Вифинии или о Никее в Лигурии. Возможно, что оценка, данная Бруту Цезарем, связана с этим выступлением Брута.

3480

О миме Публилия Сира, представленном в театре. Ср. письмо DXXXIII, § 2.

3481

Народный трибун 44 г., брат Гая Кассия Лонгина.

3482

Речь, возможно, идет о Гае Мации. Шутка Цицерона: madarus (греч.) — лысый; далее текст ненадежен. Цицерон называл Мация также Кальвеной (от слова calvus — лысый).

3483

Ср. предыдущее письмо, § 2.

3484

Речь, возможно, идет о Гае Мации. Шутка Цицерона: madarus (греч.) — лысый; далее текст ненадежен. Цицерон называл Мация также Кальвеной (от слова calvus — лысый).

3485

Маций мог явиться мстителем за смерть Цезаря.

3486

За то, что Аттик не отпускает дочери.

3487

Работавшие в тускульской усадьбе.

3488

Раб или вольноотпущенник Бальба.

3489

Как свидетель при составлении завещания Цицероном.

3490

Цезарианцы, которые рассчитывали на завещание Цицерона в их пользу.

3491

Ср. т. I, письмо XLVI, § 3.

3492

В Риме.

3493

Ср. письмо DCCIV, § 1.

3494

Секст Помпей.

3495

Убийство Цезаря.

3496

Правило писать ежедневно даже при отсутствии содержания для письма.

3497

Ср. письмо DCCV, § 3.

3498

Игра слов: signum — знак, признак и войсковое знамя; ср. т. I, письмо CLXI, § 2. Имеются в виду войска Цезаря.

3499

Гай Асиний Поллион перебросил в Испанию часть войск Цезаря; кроме того, в Испании были войска, отправленные туда раньше.

3500

Игрок в азартные игры (aleator); имеется в виду Марк Антоний. Ср.: Цицерон, Филиппика II, 56.

3501

Речь идет о движении Лже-Мария (см. прим. 1 к письму DCII). Вернувшись в Рим после похорон Цезаря, Герофил устроил на месте сожжения тела Цезаря алтарь и возбуждал народ против убийц Цезаря и сенаторов. Консул Антоний казнил Герофила в середине апреля, но алтарь остался, и рядом с ним была воздвигнута колонна — с надписью «Отцу отечества». Это движение было подавлено Долабеллой. Ср. письма DCCXXI, § 2; DCCXXII, § 2.

3502

Ср. письмо DCCII, § 2.

3503

Хотя «тиран» (Цезарь) и устранен.

3504

В Кампании, где ветераны получили от Цезаря земельные наделы.

3505

Заговорщики, убийцы Цезаря.

3506

В Рим.

3507

Город в Лации, на Аппиевой дороге.

3508

См. прим. 5 к письму DCCVIII.

3509

15 марта, день убийства Цезаря.

3510

Возможно, Марк Элий Лигур, упоминаемый в письме DCCLXIV, § 4.

3511

Секстилий — помпеянец, Куртилий — вольноотпущенник Цезаря. Цицерон приводит это как правило, характерное для диктатуры Цезаря. Ср. письмо DCCXXIX, § 3.

3512

Цезаря.

3513

Постановление сената в защиту Марка Брута и Гая Кассия.

3514

Цезарианцев.

3515

См. т. II, прим. 19 к письму CCCCLXX.

3516

Луций Эмилий Павел, консул 50 г., брат будущего триумвира Марка Эмилия Лепида.

3517

См. прим. 5 к письму DCCVIII.

3518

Незадолго до того Лже-Марий был казнен по приказанию Марка Антония. См. прим. 1 к письму DCII.

3519

Сводная сестра Марка Брута и жена Марка Лепида. Ср. т. II, письмо CCLI, § 25.

3520

Луций Эмилий Павел. Письма были от Марка Лепида Марку Бруту и Луцию Павлу.

3521

После смерти Цезаря Клеопатра покинула Рим.

3522

Возможно, то лицо, к которому Цицерон обратился с письмом по поводу почестей, которые ему хотели оказать византийцы (Плутарх, «Цицерон», 24), или же раб или вольноотпущенник.

3523

Имеются в виду Гирций, Панса, Бальб, проводившие время в праздности в Байях.

3524

Секст Помпей.

3525

Ответ на письмо DCCIV.

3526

Квинт Помпей Вифинский, получивший это прозвание за свою деятельность в Вифинии, когда она была завещана Риму царем Никомедом III. Он погиб вместе с Гнеем Помпеем в Египте в 48 г.

3527

Имение было получено Цицероном по завещанию. Хрисипп — архитектор.

3528

Цицерон хочет сказать, что своим спокойным отношением к жизненным невзгодам он обязан изучению философии.

3529

Авл Гирций и Гай Вибий Панса, намеченные Цезарем в консулы на 43 г.

3530

Гай Антистий Вет, осаждавший Квинта Цецилия Басса в Апамее. Осада была снята вследствие вторжения в Сирию парфян и арабов.

3531

С парфянами. Провинция Сирия была сенатом предоставлена Гаю Кассию Лонгину, но Долабелла хотел получить ее для себя.

3532

Никий Курций, грамматик, находившийся вместе с Долабеллой. Шутка Цицерона.

3533

Об убийстве Цезаря.

3534

Гай Маций. Ср. письмо DCCIV, § 1. См. прим. 3 к письму DCCV.

3535

Убийство Цезаря.

3536

Гай Требоний, единственный консуляр среди заговорщиков, в середине апреля выехал в провинцию Азию; эта провинция была ему предоставлена Цезарем и утверждена за ним постановлением сената 18 марта 44 г.

3537

После убийства Цезаря заговорщики заняли Капитолий, где к ним присоединились Цицерон, Долабелла и некоторые другие лица. День 16 марта ушел на обращение к народу и переговоры с Марком Антонием и Марком Эмилием Лепидом. 17 марта, в день Либералий, было заседание сената в храме Земли, на котором было принято предложение Цицерона об амнистии убийцам Цезаря и подтверждены указы Цезаря; по предложению друзей Цезаря, было постановлено огласить его завещание и устроить торжественные похороны.

3538

Цезарианцы.

3539

Т.е. постановления, принятые в сенате 17 марта (в день Либералий) 44 г. Ср. письмо DCCXX, § 2.

3540

Цезарь.

3541

Эсхил, «Прометей», стих 682:

Я ж из края в край,

Безумием терзаемый, блуждаю

По всей земле.

(Перевод В. О. Нилендера)

3542

Имеется в виду Эпир, где были имения Аттика: Эпир ближе к Италии, и в нем нельзя спастись от потрясений, связанных с гражданской войной.

3543

Ср. письмо DCCXII, § 2.

3544

Ветераны Цезаря, владевшие конфискованными землями помпеянцев. Ср. письмо DIX, § 1.

3545

Цезарь.

3546

В борьбе с цезарианцами; но этого, по мнению Цицерона, не произошло бы, если бы республиканцы проявили стойкость.

3547

Октавий.

3548

Наследство Цезаря на основании его завещания.

3549

Испорченный текст; предположительное чтение и перевод.

3550

Предотвращение конфискации земли для раздачи ее ветеранам Цезаря. Отмена конфискации была обещана Цезарем, причем Аттик поддерживал ходатайство городской общины. В настоящее время Цицерон ходатайствует об этом перед консулами Марком Антонием и Долабеллой. Ср. письма DCCXVII и след.

3551

Квинт Цицерон развелся с Помпонией, сестрой Аттика, их сын оказался на стороне матери, с которой он раньше не ладил.

3552

Цезарианцев.

3553

Речь консула Марка Антония.

3554

Участники заговора и убийства Цезаря.

3555

См. прим. 15 к письму DCCXIV.

3556

Ср. письмо DCCXIII, § 1: «у меня обрушились две лавки».

3557

Луций Марций Филипп был отчимом Гая Октавия.

3558

Сын консула 57 г. Публия Корнелия Лентула Спинтера, друга Цицерона. Он уезжал в провинцию Азию вместе с Гаем Требонием.

3559

Ненависть к Цезарю, скорбь в связи с его диктатурой.

3560

Из Рима.

3561

Цицерон был патроном сицилийцев после своей квестуры в Лилибее в 75 г. Ср. т. I, письмо XXVII, § 5.

3562

Латинское право (ius Latii) — совокупность прав, которые Рим предоставлял некоторым общинам Лация; оно предоставлялось также колониям, которые основывались выходцами из этих городов.

3563

Цезарь.

3564

При жизни Цезаря.

3565

Тетрарх Галатии Дейотар был отстранен Цезарем за помощь Помпею во время гражданской войны. Марк Антоний за деньги, переданные ему через его жену Фульвию, восстановил Дейотара на престоле. Ср.: Цицерон, Филиппика II, 93—95.

3566

Ср. письмо DCCXIV, § 3.

3567

Цезарь

3568

Цицерон и Марк Брут в своих письмах нередко называют Октавия мальчиком (puer), хотя он в то время носил тогу взрослого; pueritia (детство и отрочество), по римским воззрениям, оканчивались в 15—16 лет. Слово puer имело и другое значение — взбалмошный, легкомысленный, слуга, раб. После битвы под Мутиной употребление этого слова (в применении к Октавию) было запрещено постановлением сената (по свидетельству Сервия — Ad Ecl. I, 42). Ср. письма DCCXCVII, § 1; DCCXCIX, § 6; DCCCVIII, § 3; DCCCXII, § 2; DCCCXIX, § 3; DCCCXV, § 4; DCCCLXIII, §§ 2 и 6; DCCCLXIV, §§ 1 и 4; CMXIII, § 7; CMXIV, § 3; Филиппика IV, I, 3. См. Светоний, «Октавиан», 12.

3569

Ср. письма CCCCLXXV, § 2; DCXCVI, § 1.

3570

Новоизбранных консулов Авла Гирция и Гая Вибия Пансу, которые вместе с Долабеллой обучались у Цицерона красноречию. Ср. т. II, письмо CCCCLXX, § 7.

3571

Уроки реторики, которые раньше были необходимы для поддержания хороших отношений с цезарианцами в целях облегчения положения помпеянцев, находившихся в изгнании.

3572

Речь идет об обеде у Вестория; Цицерон говорит о триклинии. См. т. I, прим. 5 к письму CLXXXIII.

3573

Вольноотпущенник и агент Публия Клодия, убитого в 52 г. Милоном. Секст Клодий был в 52 г. приговорен к изгнанию по обвинению в применении насилия (участие в восстании и поджоге курии).

3574

К Марку Антонию, как к консулу, поступили все документы Цезаря.

3575

Сын убитого Публия Клодия и пасынок Марка Антония, женившегося на Фульвии, вдове Публия Клодия.

3576

Семью Публия Клодия.

3577

Ср. т. I, письма XII, § 44; CLIX, § 17.

3578

Речь идет о поддержке, оказанной Марком Антонием Цицерону во время борьбы последнего против Публия Клодия.

3579

Благожелательное отношение Антония к Цицерону после возвращения последнего в Брундисий в 48 г. после поражения Помпея под Фарсалом.

3580

Имеется в виду миролюбие, проявленное Марком Антонием 17 марта в сенате, когда убийцам Цезаря была объявлена амнистия.

3581

Ср. т. II, письмо CCLI, § 26 (конец). Цицерон питал исключительную ненависть к Публию Клодию.

3582

Намек на жену Марка Антония Фульвию, ненавидевшую Цицерона. Фульвия, до своего брака с Антонием, была женой Клодия, а затем женой Гая Скрибония Куриона, павшего в 47 г. в Африке.

3583

В Арпине. Ср. письмо DCLIII.

3584

В Путеолах.

3585

Гомер, «Илиада», IX, 228 и след.

3586

В Цисальпийскую Галлию.

3587

Секст Помпей.

3588

Т.е. соблюдение нейтралитета.

3589

Цезарианцы.

3590

Гомер, «Илиада», V, 428—429. У Гомера последнее слово — «браков». Цицерон изменил цитату.

3591

Т.е. что мы смертны.

3592

День убийства Цезаря.

3593

Ср. письмо DCCII, § 2.

3594

В Афины, где Марк Цицерон сын изучал философию.

3595

У Лукринского озера.

3596

Квинт Цицерон, после своего развода с Помпонией, хотел вступить в брак с Аквилией, что и вызвало злое замечание его сына насчет высокой цены усадьбы.

3597

Так как Квинт Цицерон должен возвратить приданое Помпонии ввиду расторжения их брака.

3598

Банкир, ссудивший деньгами Квинта Цицерона.

3599

Ср. письмо DCCXVII.

3600

Цитата из «Илионы» Пакувия (II в. до н.э.).

3601

На празднества в честь божества Палес (21 апреля) Квинт Цицерон младший появился в венке; год назад в этот день праздновалась победа Цезаря над сыновьями Помпея при Мунде в Испании. Ср. письмо DCCXXVI, § 3.

3602

Луций Элий Ламия помогал Цицерону в его борьбе против Клодия; в настоящее время он добивался претуры.

3603

Это письмо DCCXIX.

3604

Весторий — банкир. В подлиннике игра слов: haeresis — школа, секта (ср. русское — ересь) и хватка. Ср. конец письма DCCXVI. О Ферионах (чтение предположительное) сведений нет. «Путеольский обычай», возможно, также игра слов: Путеолы и puteal Libonis в Риме, место, где собирались ростовщики. См. т. I, прим. 6 к письму VI.

3605

Ср. письмо DCCXIII, § 2.

3606

Цезарь.

3607

Ср. письмо DCCXVII.

3608

Гай Семпроний Руф. Ср. т. I, письмо CLXXIV, § 2. Он в шутку назван «Весториевым» в связи с его постоянной враждой с Весторием. Виктор — неизвестное нам лицо.

3609

Цезарь.

3610

Имеется в виду заседание сената 17 марта в храме Земли, когда была объявлена амнистия убийцам Цезаря, но подтверждены его указы. Ср. письмо DCCXIV, § 1; Филиппика II, 35 и 89. Очевидно, Аттик обвинял Цицерона в нерешительности.

3611

Бездействие.

3612

Бруты — это Марк и Децим Бруты. Часто встречающаяся у Цицерона игра слов с использованием значения прозваний. Brutus значит глупый, несообразительный. Ср. письма CCLI, § 25 (т. II); CCCCLXXVI, § 2; DCLXVIII, § 1.

3613

Т.е. устранением Цезаря.

3614

В сенате. Речь идет о так называемом законе об обмене провинциями. Марк Антоний хотел получить Цисальпийскую Галлию, предоставленную Дециму Бруту, и отдать ему Македонию.

3615

Антоний потребовал и получил Цисальпийскую Галлию и находившуюся в ведении Луция Мунация Планка Трансальпийскую Галлию, но не от сената, а от комиций; это произошло после заседаний сената 1 и 5 июня 44 г.

3616

Срок наместничества не только обоих проконсулов, но и других наместников. По закону Цезаря (lex Julia de provinciis) срок наместничества в консульских провинциях был установлен в 2 года, по закону Антония — в 6 лет. Ср.: Цицерон, Филиппика V, 7.

3617

Антония и Долабеллу обвиняли в расхищении государственных средств, хранившихся в храме Опс. Ср. письмо DCCXXVII, § 1.

3618

До своего отъезда из Рима.

3619

Речь идет о завещании Цицерона и о расчетах цезарианцев. Ср. письмо DCCVI, § 2.

3620

Речь идет об отмене конфискации земли в Бутроте. Ср. письма DCCXVI, § 1; DCCLXVII, § 4.

3621

Имеется в виду поездка Цицерона в Грецию. Ср. письмо DCCXIX, § 4.

3622

Массилийцы, поддерживавшие Помпея во время гражданской войны, были наказаны Цезарем конфискацией их имущества. Аттик готов восстановить их в правах; почему они названы соседями Аттика, неизвестно.

3623

См. прим. 5 к письму DCCVIII. Цицерон рассчитывал на разрыв между Антонием и Долабеллой, что могло бы привести к падению Антония.

3624

В Грецию, на правах свободного посольства.

3625

У Лукринского озера.

3626

Ср. т. II, письмо CCCCLXX, § 7.

3627

Ср. предыдущее письмо, § 2.

3628

Т.е. как триумфатор. См. т. I, прим. 2 к письму XX.

3629

Учитель Марка Цицерона сына. Ср. письмо DCCLXXXVI, § 5.

3630

Ср. письмо DCIV, § 1.

3631

Долабелла был консулом-суффектом, т.е. консулом-заместителем; он должен был приступить к исполнению обязанностей консула после отъезда Цезаря на войну с парфянами.

3632

См. прим. 5 к письму DCCVIII.

3633

В Байи. Ср. Гораций, Послания, I, 15, стих 2 и след.

3634

Долабелла не достиг установленного для получения консульства возраста (43 года) и стал консулом благодаря Цезарю; претором он не был.

3635

Луций Юлий Цезарь, консул 64 г. Это отец Луция Цезаря, о котором говорится в письме CCCLXI, § 2 (т. II). Его сестра Юлия была по первому браку женой Марка Антония Критского и матерью триумвира Марка Антония. Впоследствии Антоний согласился на требование Октавиана о внесении Луция Цезаря в проскрипционные списки, получив взамен этого согласие Октавиана на внесение в эти списки Цицерона. Луция Цезаря спасла его сестра Юлия.

3636

Ср. письма DXXXV, § 1; DCXXVII, § 1.

3637

День убийства Цезаря.

3638

Речь идет о суровых наказаниях участников движения Лже-Мария, распятие рабов на кресте, свержение свободных с Тарпейской скалы. Ср. письмо DCCXXI, § 2.

3639

На сходке после подавления волнений. Ср. письмо DCCXXVIII, § 4.

3640

Т.е. заговорщиков, устранивших Цезаря.

3641

Против Марка Антония.

3642

Ср. письма DCCXXI, § 2; DCCXXIII.

3643

Имеется в виду Цезарь.

3644

Таблицы с указами Цезаря, иногда подложными. Ср. письма DCCXVI, § 1; DCCXIX, § 6; Филиппика V, 4.

3645

Освобождение от налогов и повинностей, предоставляемое городам и провинциям. Ср.: Филиппика I, 3.

3646

Записи постановлений сената передавались для хранения в казначейство.

3647

Устранение Цезаря.

3648

В сенате 17 марта 44 г., когда были подтверждены указы Цезаря. Ср.: Филиппика I, 16.

3649

Цицерон встретился с Кассием в Анции в начале июня. Ср. письмо DCCXLVI, § 1. «Кое-кто» — это Марк Антоний.

3650

Ср. письма DCCXVI, § 1; DCCLXVII, § 4.

3651

Как римская колония, Капуя была основана в 59 г. Цезарем, поселившим в Кампании 20 000 римских граждан. Поэтому основание новой колонии было бы незаконным, и Антоний мог только распределить освободившиеся земельные наделы или изъять наделы у их владельцев.

3652

Ср. письмо DCCXXIII, § 3.

3653

Ср. письмо DCCXIX, § 5.

3654

Речь идет об отправке денег Марку Цицерону сыну, находившемуся в Афинах.

3655

Ср. т. I, письмо XXXIII, § 2, прим. 11. Высказано предположение, что Цицерон имеет в виду свою поэму «О моем времени», которую его сын опубликовал после его смерти.

3656

Против цезарианцев. «Тиран» — это Цезарь.

3657

Ср. письмо DCCXXII, § 4.

3658

В подлиннике «aritia»; возможно, описка Аттика вместо «avaritia» скупость (Аттик «так и написал»); возможно также, что текст испорчен.

3659

Брут.

3660

Намек на смерть.

3661

Ср. письма DCCXVII; DCCXVIII; DCCXIX, § 6.

3662

Ср. письмо DCCXVI, § 1.

3663

Ср. письмо DCCXXI, § 2.

3664

Ср. письмо DCCXX, § 1.

3665

Письмо DCCXXIII.

3666

Речь идет о попытке помирить Цицерона с его второй женой Публилией. Ее брат и мать присылали для этого к Цицерону Цереллию.

3667

Слова Аттика. Игра слов, основанная на двойном значении слова πρᾶξις: 1) деяние, действие и 2) получение денег.

3668

Ср. письмо DCCXXI, § 2.

3669

Речь идет о возврате Долабеллой приданого Туллии в связи с расторжением их брака.

3670

Фаберий был секретарем Цезаря; по указанию Марка Антония он вносил дополнения в записи Цезаря. Цицерон распространяет на Долабеллу возводимое на Антония обвинение в расхищении государственных денежных средств, хранившихся в храме богини Опс (ops — помощь, сила). Ср. письмо DCCXX, § 5.

3671

Обычно письмо шло из Рима в Помпеи четыре дня. См. начало предыдущего письма.

3672

Альбий хотел купить имущество, оставленное Цицерону. Ср. письмо DCXXXII, § 1.

3673

Монтан, клиент Цицерона, был поручителем за Фламиния Фламму, который был должником Планка

3674

1 июня в сенате должен был обсуждаться закон об обмене провинциями, внесенный консулом Марком Антонием. Ср. письмо DCCXX, § 4.

3675

Убийство Цезаря.

3676

О поездке в Грецию на правах свободного посольства.

3677

Леонид и Герод — греческие философы, которых слушал Марк Цицерон сын. Сауфей — эпикуреец, друг Цицерона и Аттика.

3678

Гней Лукулл — друг Цицерона. Эта усадьба под Неаполем принадлежала раньше Луцию Лицинию Лукуллу.

3679

Около 10 часов утра. См. прим. 4 к письму DCXVIII.

3680

Ср. письмо DCXXXII (14), § 1. См. прим. 5 к письму DCCXXVII.

3681

Ср. письмо DCCLXVII, § 4.

3682

Брат Марка Антония. Речь шла о распределении земли между неимущими, против чего возражал Долабелла. Ср.: Цицерон, Филиппика XIII, 37.

3683

Юния Терция (уменьшительное — Тертулла), сводная сестра Марка Брута, была женой Гая Кассия Лонгина.

3684

Речь идет о Клеопатре. Можно дополнить: «чтобы известие оказалось верным». Ср. письмо DCCXXXVI, § 4. Сына Клеопатры звали Птолемеем; в Египте народ презрительно называл его Цезарионом («Цезаренок»). Цезарь отрицал свое отцовство.

3685

Т.е. Марком Брутом и его партией.

3686

Очевидно, составить речь для Марка Брута и послать ему.

3687

Возможно, эдикт, упоминаемый в письме DCCXLII, § 1.

3688

Очевидно, проект эдикта.

3689

Цицерон приводит другое подтверждение «общего положения».

3690

Это сочинение так названо также в письме CCCCLXXXII, § 2. Чаще встречается название «Оратор».

3691

Марк Атилий был автором трагедий и комедий; о его жизни и произведениях сведения недостаточны.

3692

Намек на Марка Антония.

3693

Ср. письмо DCCXXIII, § 7.

3694

Как частное лицо, Октавий мог выступить перед народом только с разрешения должностного лица, которое предоставило бы ему слово. Луций Антоний был в 44 г. народным трибуном.

3695

Письмо DCCXXIII.

3696

Марк Антоний.

3697

Убийство Цезаря. Ср. письмо DCCXXXVI, § 2.

3698

Первый — Цезарь, второй — Марк Антоний.

3699

Сервилия, мать Брута, владела усадьбой под Неаполем, принадлежавшей раньше помпеянцу Понцию. По слухам, Сервилия была в близких отношениях с Цезарем. Ср. т. I, письмо LI, § 3.

3700

Сочинение Цицерона «О старости или Катон Старший» начинается с обращения к Аттику: «О, Тит,…» Эти слова — начало стиха Энния («Анналы», фрагмент 327, Уормингтон). В этом и двух следующих стихах говорится: «О Тит, если я сколько-нибудь помогу тебе или облегчу заботу, которая тебе гложет и терзает сердце, то какая будет мне награда?».

3701

См. т. II, прим. 19 к письму CCCCLXX.

3702

Если чтение правильно, то в Путеолах могли быть Авл Гирций, Гай Вибий Панса, Гай Октавий, Публий Корнелий Лентул Спинтер (сын) и Луций Марций Филипп.

3703

Встречами на обедах.

3704

Из цезарианцев.

3705

Т.е. о бегстве. Сандалии с крылышками или крылышки у щиколоток считались принадлежностью Гермеса и Минервы. Ср.: Гомер, «Илиада», XXIV, 340; Цицерон, «О природе богов», III, 23.

3706

Деньгами, т. е. не собирается ли он уплатить долг.

3707

Т.е. отмену долгов. Намек на старания Долабеллы провести отмену долгов во время его трибуната в 47 г.

3708

Цезарианцы.

3709

Гирций; ученик Цицерона в красноречии. Ср. т. II, письмо CCCCLXX, § 7.

3710

Цезаря.

3711

Цезарианцы.

3712

Секст Помпей.

3713

Соблюдать нейтралитет.

3714

Смерти Цезаря.

3715

Убийство Цезаря.

3716

Марк Брут и Гай Кассий.

3717

Стих неизвестного поэта. См. Наук, фрагмент 105.

3718

См. т. I, прим. 13 к письму X.

3719

Речь идет о смерти Алексиона, врача Аттика.

3720

Ср. письмо DCCXXVIII, § 2.

3721

Речь идет об отмене указа Цезаря о конфискации земли у жителей Бутрона. Ср. письмо DCCLXVII, § 4.

3722

Гирцию предстояло консульство в 43 г.

3723

Т.е. в Риме; таким образом, Долабелла может оказать помощь.

3724

К Бруту и Кассию.

3725

Ср. письмо DCCXXVII, § 4.

3726

Намек не ясен; возможно, имеется в виду мать Публилии, желавшая примирения Цицерона с ее дочерью, или же какая-нибудь претендентка на брак с Цицероном.

3727

Стих неизвестного поэта. Если принять второе предположение прим. 8, то это может значить: зачем скрывать свою старость и думать о новом браке?

3728

Т.е. чтобы я приехал в Рим до календ.

3729

Клеопатра.

3730

Ср. письмо DCCXXII, § 4.

3731

15 марта после убийства Цезаря.

3732

Аттическая школа красноречия отличалась простотой языка; по мнению Цицерона, это не исключает большой силы, которой Брут, принадлежавший к этой школе, не достиг в ответственный исторический момент. Об аттической школе см. прим. 8 к письму DXXXI.

3733

Весция — городок в Лации, на реке Лирис.

3734

Испорченный текст.

3735

Об отмене конфискации земли в Бутроте. Ср. письмо DCCLXVII, § 4.

3736

Народный трибун, брат Марка Антония.

3737

Менедем был ставленником Цезаря; прошел слух о его казни.

3738

Ср. письмо DCCXXV, § 6.

3739

Речь Марка Брута. См. предыдущее письмо, § 2.

3740

О намерении Марка Антония перебросить четыре легиона из Македонии в Италию. Ср. письмо DCCXCIII, § 2.

3741

Игры были устроены Октавием в память победы Цезаря под Фарсалом; Маций, Курций Постум и Сасерна — цезарианцы.

3742

Ср. письмо DCCXXIX, § 2.

3743

Чем смерть, о которой говорится в первой «Тускульской беседе».

3744

Фигура умолчания; можно добавить: «я буду защищать».

3745

Гирций. Ср. письмо DCCXXIX, § 4.

3746

Ср. письмо DCCXXXI, § 1.

3747

Вторые наследники получали наследство в случае смерти или отказа первых. «Срок завещания» — последний срок для выполнения формальностей по принятию наследства.

3748

Поговорка. Ср. т. I, письмо CXIV, § 1.

3749

Сочинение Арата, переведенное Цицероном на латинский язык.

3750

Например, смерть или изгнание.

3751

В январе 49 г., в начале гражданской войны, на заседании сената, когда сенат принял обращение ко всем честным гражданам.

3752

Жители поселения ветеранов, основанного Марком Антонием в Кампании. Они могли быть враждебно настроены к Цицерону.

3753

Испорченный текст; предложено чтение: «Мария», «Манлия», «беды» (malo).

3754

Ср. письмо DCCXXXII, § 2.

3755

Речь идет о золотом кресле Цезаря, в котором он сидел во время игр; когда Октавиан приказал принести это кресло, ему воспрепятствовали народные трибуны, что вызвало рукоплескания среди всадников, занимавших в театре первые четырнадцать рядов (на основании закона Луция Росция Отона).

3756

В астурской усадьбе.

3757

Приблизительно в четыре часа дня. См. прим. 4 к письму DCXVIII.

3758

Квинт Фуфий Кален, сторонник Цезаря, а впоследствии Марка Антония; консул 47 г.

3759

Очевидно, поведение Марсова легиона, который, по слухам, оставил Марка Антония и перешел на сторону Октавиана. Карфулен — центурион Марсова легиона, перешедший на сторону Октавиана.

3760

Превратившийся в поговорку стих Эврипида («Медея», стих 409):

Реки священные вспять потекли.

(Перевод И. Ф. Анненского).

3761

В целях получения наместничества в Цисальпийской Галлии, предоставленного Дециму Бруту еще Цезарем, Антоний собирался внести 1 июня в сенат так называемый закон об обмене провинциями.

3762

Ирония: Цицерон не хочет войны, так как нынешнее положение, когда указы Цезаря сохраняют силу, избавляют бутротцев от конфискации их земли. См. письмо DCCLXVII, § 4.

3763

Марку Бруту и Гаю Кассию.

3764

Убийство Цезаря.

3765

Ср. письмо DCCXXIX, § 3.

3766

Сауфей и Аттик были сторонниками учения Эпикура, которое подвергается критике в первой «Тускульской беседе».

3767

Для свидания с Марком Брутом.

3768

Возможно, цитата из поэтического произведения. Ср. письмо DXXXVI, § 2.

3769

Гераклид Понтийский, ученик Платона, был автором сочинений на политические темы.

3770

Цезарь не возвратился бы с войны против парфян.

3771

Сауфей и Аттик были сторонниками учения Эпикура, которое подвергается критике в первой «Тускульской беседе».

3772

Цезаря.

3773

См. прим. 5 к письму DCCXXXIII.

3774

Клеопатра. Ср. письмо DCCXI, § 1.

3775

Гай Требоний, один из руководителей заговора против Цезаря, вскоре после убийства Цезаря выехал в провинцию Азию, предоставленную ему еще Цезарем; там он был убит Долабеллой в январе 43 г.

3776

Философ-перипатетик, живший в Афинах; учитель Марка Цицерона младшего.

3777

Ср. письмо DXXXI, § 1. Речь идет о книге изречений (апофтегм) Цицерона.

3778

Консул Марк Антоний; нападки были направлены против него как консула.

3779

Гай Луцилий (род. в 148 г.), родоначальник римской сатиры. От его сатир до нас дошли отрывки. Луцилий отличался резкостью выражений. Ср.: Ювенал, Сатиры, I, стих 163:

Только взмахнет, как мечом обнаженным, пылкий Луцилий.

(Перевод Д. С. Недовича и Ф. А. Петровского).

3780

Роль Требония во время убийства Цезаря выразилась в том, что он вступил в разговор с Марком Антонием у входа в курию Помпея и задержал его. Цицерон обещал Требонию ввести его как участника в свои диалоги.

3781

Священная роща Дианы близ Ариции. Вблизи находилось имение Луция Цезаря. Ср. т. II, письмо CCLI, § 25.

3782

Цезарианцы.

3783

В Рим, чтобы присутствовать да заседании сената 1 июня.

3784

В ноны (5 июня) должно было быть заседание сената.

3785

Ср. письмо DCCIX, § 2.

3786

Гирций опасался, что Марк Брут и Гай Кассий покинули Рим, чтобы собрать войска и возвратиться, опираясь на военную силу.

3787

Брут и Кассий.

3788

Т.е. Брут спрашивает, следует ли ему возвратиться в Рим и присутствовать на заседании сената 1 июня или же оставаться в Ланувии.

3789

Испорченный текст; перевод по конъектуре Виктория. Предложено также чтение: «валяльщик — угольщик», т.е. не занимайся не своим делом: речь идет о привлечении цезарианца Гирция на сторону сената и оптиматов; Кассий предлагает Цицерону замяться этим, а Цицерон считает себя неподходящим для этого человеком (Тиррелл).

3790

Из-за опасности со стороны масс, враждебно настроенных по отношению к участникам заговора против Цезаря.

3791

В земельных наделах; о требованиях ветеранов см. письмо DCCXLII.

3792

Слова «хождение… поведение», возможно, цитата из драмы.

3793

Луций Антоний был народным трибуном. Речь идет о возможном судебном процессе против убийц Цезаря, несмотря на объявленную 17 марта 44 г. амнистию. Марк Антоний мог использовать такой процесс как средство для достижения популярности.

3794

В Рим.

3795

Речь идет о Сексте Педуцее, друге Аттика и Цицерона.

3796

Речь идет о Сервии Сульпиции Руфе, консуле 51 г., пытавшемся достигнуть примирения между сенатом и Марком Антонием.

3797

Цитата из Энния. Ср. т. I, письмо CLXIII, § 2. У Энния далее говорится о применении оружия. Цицерон хочет сказать, что время для переговоров прошло и на очереди военные действия.

3798

В начале мая Марк Антоний предпринял поездку по Италии с целью вызова ветеранов в Рим к 1 июня. О поездке Антония и его возвращении см.: Цицерон. Филиппика II, 100—108. В конце мая Антоний, по-видимому, был уже в Риме. Ср. письмо DCCXXXVI, §§ 1 и 4.

3799

Преторский эдикт о роспуске личной охраны. Ср. письмо DCCXXVIII, § 4; Филиппика X, 7.

3800

См. прим. 5 к письму DCCVIII. Ср.: Цицерон, Филиппика I, 5.

3801

Т.е. предложить закон о распределении земли между ветеранами.

3802

Т.е. приезжать ли в Рим для участия в заседании сената 1 июня?

3803

Свободное посольство в Грецию. Ср. письмо DCCII, § 2.

3804

Публий Волумний Евтрапел, начальник мастеровых в войске Антония. Ср. т. II, письма CCXXIX и CCCCLXXI; т. III, письмо D, §§ 1—2.

3805

См. т. I, прим. 13 к письму X.

3806

Друг Марка Брута.

3807

Для конфискации тускульской усадьбы.

3808

Текст испорчен; предложено чтение «усадьбы» («виллы»).

3809

Цезарианцами.

3810

Т.е. второстепенная по своему значению, что усугубляет унижение. Брут и Кассий были городскими преторами.

3811

Очевидно, Брут, поклонник Спарты, назвал Эвротом реку в своем имении в Ланувии и построил портик, который он, в честь Персидского портика, сооруженного спартанцами в память победы при Платее, также назвал персидским.

3812

См. т. I, прим. 1 к письму XII.

3813

Где находилось имение Брута.

3814

Имеется в виду поездка Аттика в Ланувий для совещания с Брутом и Кассием о политическом положении.

3815

См. предыдущее письмо, § 1.

3816

Брута и Кассия.

3817

Речь идет о попытке Марка Антония отнять у Децима Брута провинцию Цисальпийскую Галлию, назначенную ему сенатом. Это послужило поводом к мутинской войне.

3818

Брута и Кассия.

3819

Марк Брут, как городской претор, должен был руководить устройством игр в честь Аполлона; однако, не решаясь явиться в Рим, он передал это дело своему коллеге Гаю Антонию.

3820

Тиран Дионисий младший под видом отправки в посольство изгнал философа Диона из Сиракуз. Выражение «посольство Диона», видимо, стало поговоркой.

3821

Марк Брут.

3822

Сервилия — мать Марка Брута; Юния Терция (Тертулла) — его сводная сестра и жена Гая Кассия; Порция — вторая жена Брута; это дочь Марка Катона Утического.

3823

Марк Фавоний — республиканец; он попал в плен к Октавиану в сражении при Филиппах и был им казнен. Ср. т. I, письмо XC, § 7.

3824

5 июня в сенате было решено, что Марк Брут будет снабжать Рим хлебом, который он будет закупать на Крите, а Кассий будет закупать хлеб в Кирене. Это постановление, возможно, исходило от друзей заговорщиков, искавших законного предлога для удаления Брута и Кассия из Рима, где они должны были находиться как городские преторы. По слухам, оказавшимся ложными, Бруту предстояло выехать с этой целью в провинцию Азию, а Кассию — в Сицилию. Ср. письмо DCCXLIV, § 1.

3825

Ср. т. I, письмо CLI, § 6

3826

Чтобы жить там как частное лицо.

3827

Децим Брут, который, в расчете на триумф, вел в Цисальпийской Галлии войну с местными племенами, вместо действий против Марка Антония.

3828

Т.е. устранить не только Цезаря, но и Марка Антония.

3829

Сервилия. Ср. письмо DCCL, § 2.

3830

Марк Брут.

3831

См. прим. 4 к письму DCCXLV.

3832

Очевидно, стих из комедии; снова цитируется в письме DCCLXXX, § 2.

3833

Обычное у древних сравнение государства с кораблем, часто встречающееся у Цицерона.

3834

Излюбленная цитата Цицерона (из «Пелопа» Акция). Ср. письма CCCCLXXV, § 2; DCXCVI, § 1; DCCXVI, § 2.

3835

Долабелла, будучи проконсулом Сирии (ср. письмо DCCXIII, §§ 2—3), сделал Цицерона своим легатом, предоставив ему право находиться там, где он сам пожелает.

3836

См. т. I, прим. 13 к письму X. Ср. письмо DCCII, § 2.

3837

Закон Цезаря против вымогательства.

3838

См. прим. 14.

3839

Ввиду опасности мести со стороны цезарианцев. Ср. письмо DCCLI, § 2.

3840

Ср. письмо DCCLXVII, § 4.

3841

О Марке Бруте и Гае Кассии.

3842

См. предыдущее письмо, § 1.

3843

Марк Брут.

3844

Народный трибун, брат Марка Антония.

3845

Ср. письмо DCCXLIII, § 2. Ирония: посещение брата консула будет честью даже в том случае, если целью этого посещения будет конфискация имущества.

3846

Децим ли Брут (ср. письмо DCCXLVI, прим. 6) или Марк Брут за то, что вместе с Цезарем не был убит Марком Антонием; ср. письмо DCCLIII, § 1. Возможна также игра слов (brutus — глупый); ср. т. II, письмо CCLI, § 25, прим. 46.

3847

К участникам заговора.

3848

Луций Марций Филипп, отчим Октавиана.

3849

Шурин Октавиана. Текст в этом месте ненадежен.

3850

Марк Брут.

3851

Октавиан.

3852

Ср. письма DII, § 4; DCCX, § 2.

3853

Ср. письмо DCCXXII, § 3.

3854

Вольноотпущенник Квинта Цицерона. Ср. т. I, письмо LIII, §§ 1—3.

3855

Луций Антоний ведал распределением земли между ветеранами и оспаривал отмену указа Цезаря о конфискации земли бутротцев. Ср. письмо DCCLXVII, § 4.

3856

Фадий был эдилом в Арпине. Цицерон был должником городской общины. Ср. письмо DCXCIV, § 3.

3857

Клеопатра, жившая в Риме, очевидно, обещала Цицерону какие-то подарки — книги или скульптуру (?) — и не исполнила своего обещания. Аммоний и Сара — приближенные Клеопатры. Предложено также чтение «Серапион».

3858

В Грецию, на правах свободного посольства.

3859

Квартирная плата. Ср. письмо DCCL, § 1.

3860

Речь идет о храме в честь Туллии в связи с ее обожествлением. Ср. письма к Аттику 45 года.

3861

Посредством переводного векселя.

3862

Консулы Марк Антоний и Долабелла распустили слух, будто Марк Брут и Гай Кассий покушаются на их жизнь; под этим предлогом Антоний окружил себя телохранителями.

3863

Ср.: Платон, «Горгий», р. 499 С: «Воспользуйся тем, что тебе дает судьба». Ср. т. II, письмо CCLXIX, § 2. Что здесь имеется в виду и кто такой Сирегий, неизвестно.

3864

Имеется в виду конфискация земли бутротцев. Ср. письмо DCCLXVII, § 4. «Брат Марк» — это консул Марк Антоний.

3865

Ср. предыдущее письмо, § 1.

3866

Клеопатра. «Свидетель» — это Аммоний. Ср. письмо DCCXLIX, § 2.

3867

От Сервилии, Марка Брута и Гая Кассия. Ср. письма DCCXLVI, §§ 1—2; DCCXLVII, § 1.

3868

Во время урока красноречия.

3869

Один из участников убийства Цезаря.

3870

По Альбанскому озеру.

3871

Цицерон в это время был легатом Долабеллы. Ср. письмо DCCXLVI, § 4.

3872

Ср. письмо DCCXLVI, § 4 (конец).

3873

Для предотвращения конфискации земли. Ср. письмо DCCLXVII, § 4.

3874

В Рим, вместо продолжения поездки в Азию.

3875

Речь идет о децемвирах (комиссия в составе десяти человек) для распределения земли в Эпире между ветеранами. В Италии этим же занималась комиссия в составе семи человек (септемвиры).

3876

Что здесь имеется в виду, неизвестно; возможно, что Цицерон цитирует письмо Аттика.

3877

В прошлом вольноотпущенник и доверенное лицо Гнея Помпея.

3878

Квинт Цицерон сын, цезарианец

3879

О Марке Антонии.

3880

Ср. письмо DCCXXV, § 3.

3881

Цицерон был в это время легатом проконсула Долабеллы.

3882

Брат Марка Антония. О септемвирах см. прим. 3.

3883

Банкир в Путеолах.

3884

В Грецию.

3885

Ср. письмо DCCII, § 2.

3886

Цезаря. Возможно, имеется в виду речь Марка Антония на похоронах Цезаря. Ср. письмо DCCXIV, § 1.

3887

У Марка Брута и Гая Кассия.

3888

Из Рима.

3889

В том, что Брут не устранил Марка Антония вместе с Цезарем. Ср. письмо DCCXLVII, § 1.

3890

Город в Испании, недалеко от мыса Кальпы (современный Гибралтар).

3891

Подразумевается: «отплыть мне в Грецию».

3892

Марк Брут выехал в Азию.

3893

Речь идет о Цезаре, который решил конфисковать земли бутротцев, вследствие чего Аттик должен был задержаться в Риме и не смог сопровождать Брута. Цицерон встретился с Брутом на острове Несиде 8 июля. Ср. письмо DCCLXIX, § 1.

3894

Так называемая версура — новый заем для погашения старого долга.

3895

У Эрота.

3896

Доходные дома на Авентине и Аргилете, входившие в состав приданого Теренции и оставшиеся у Цицерона после расторжения их брака, для обеспечения интересов их сына. Ср. письма DLXXIII, § 2; DCCL, § 1.

3897

Марк Антоний, который опасается покушения со стороны Брута и Кассия. Ср. письмо DCCL, § 1.

3898

Возможно, объявление об имуществе перед цензом. Ср. т. I, письмо XXIV, § 8.

3899

Возможно, имеется в виду земельный закон Луция Антония или закон Марка Антония о консульских провинциях. Другое чтение: «о посольствах»; в таком случае речь шла бы о свободных посольствах для убийц Цезаря.

3900

Ср. письмо DCCIII.

3901

Публий Сервилий Исаврийский, консул 79 г., незадолго до того умерший в глубокой старости.

3902

Т.е. что я боюсь смерти. Ср. письмо DCCXIII, § 1.

3903

Ср. письмо DCCXVII.

3904

Ср. Аристотель, «Никомахова этика», IX, 8, 2. Выражение превратилось в пословицу. Соответствующая латинская пословица — tunica propior pallio (туника ближе плаща); русская — своя рубашка ближе к телу.

3905

Ср. письма DXXXVIII и DCLII.

3906

Чтение предположительное; возможно, имеется в виду Квинт Цицерон сын.

3907

Марк Антоний. Сообщение Квинта Цицерона является вымыслом, так как Антоний сам предложил закон об упразднении диктатуры.

3908

Раньше Квинт Цицерон сам отказывался жить вместе с отцом. Стаций — вольноотпущенник последнего.

3909

См. т. II, прим. 6 к письму CCLXXVI.

3910

Очевидно, речь идет о предполагаемом браке между молодым Квинтом Цицероном и дочерью Кана, которая незадолго до того разошлась с мужем. «Записи» могли относиться к приданому. Ср. письма DCXII, § 4; DCLXV, § 2.

3911

Как место для отъезда в Грецию.

3912

Т.е. указание Аттика, что переезд из Гидрунта в Эпир длится всего пять часов.

3913

С западного берега Италии.

3914

Чтобы Секст Помпей не явился в Италию с войском до отъезда Цицерона.

3915

Ср. письмо DCCLXI.

3916

В 6 ч. 30 м. утра. См. прим. 4 к письму DCXVIII.

3917

Из Рима.

3918

Секст Помпей.

3919

Прозвище, данное Марку Антонию по имени актрисы Кифериды. Ср. т. II, письмо CCCXCI, § 5.

3920

Речь идет об отмене конфискации земли бутротцев. Ср. письмо DCCLXVII, § 4.

3921

«Об обязанностях».

3922

Римляне наклеивали облатки из воска, окрашенного в красный цвет, в тех местах рукописи, которые требовали пересмотра.

3923

Подразумевается: «возвратиться из Греции».

3924

Текст ненадежен. Перевод дается по конъектуре Босия. Скорее всего, имеется в виду поведение Публия Клодия во время празднества в честь Доброй богини 3 декабря 62 г. (ср. т. I, письмо XVII, § 3); возможно, что Аттик в своем письме указал Цицерону на эту дату. Предложено также чтение: «олимпийские игры».

3925

Возможно, элевсинских; см. прим. 2.

3926

Дело о наследстве по завещанию некой Турпилии в пользу Силия. По закону, женщины были вправе завещать только с согласия своих агнатов (родичи по мужской линии); обойти это условие можно было путем сложных формальностей, чего Турпилия не сделала; поэтому Сервий Сульпиций и Офилий признали ее завещание недействительным.

3927

Sponsio — обязательство временного владельца имущества по отношению к наследнику, не упомянутому в завещании и оспаривающему законность последнего. См. прим. 5 к письму DCLXXXIV.

3928

Городской претор Марк Юний Брут. Он был усыновлен дядей по матери Квинтом Сервилием Цепионом и принял имя Квинт Сервилий Цепион Юниан Брут. Ср. т. I, письмо LI, § 2.

3929

Сервий Сульпиций Руф и Офилий — законоведы. Об Офилии ср. письма DCLXI, § 4; DCCCVI, § 1.

3930

Т.е. до того, как он получил по наследству украденное имущество.

3931

Консул 198 г. О нем упоминает Энний («Анналы», фрагмент 326, Уормингтон):

Что за ума глубина, разуменье у Элия Секста!

3932

Отец городского претора Марка Брута, убийцы Цезаря.

3933

Публий Сцевола, верховный понтифик, консул 133 г. до н.э.

3934

Адресат письма.

3935

В Грецию. Ср. письма DCCLXXXVII, § 1; DCCCXXV, § 3.

3936

Цезарь.

3937

Ср. т. II, письмо CCCLV, § 2. Оппий, видимо, находил, что Цицерону следовало соединиться с Помпеем.

3938

Во время гражданской войны в 48 г. Услуги, оказанные Цицероном Оппию, не известны. Ср. т. II, письма CCCCXXIX, § 2; CCCCXXXI, § 2.

3939

Речь идет о возвращении Цицерона в Италию в ноябре 48 г. после поражения Помпея под Фарсалом.

3940

Квинт Цицерон младший был должником Лепты и перевел свой долг на отца.

3941

Луций Кальпурний Писон, тесть Цезаря, легко мог получить такой документ от Марка Антония. Речь идет о свободном посольстве.

3942

См. прим. 4 к письму DCCXLV.

3943

См. т. I, прим. 10 к письму CXLV.

3944

Текст испорчен; перевод по конъектуре Турнеба-Мадвига.

3945

Ср. письмо DCCLXVIII, § 1.

3946

Чтение Ламбина и Турнеба.

3947

Чтение Шэкборо.

3948

Ср. письмо DCIII.

3949

См. прим. 13 к письму DCCXXXVI. «Сокровища» — очевидно, наиболее ценные рукописи в библиотеке Аттика, к которым имели доступ избранные.

3950

Речь идет об отмене конфискации земли бутротцев. Ср. письмо DCCLXVII, § 3.

3951

Ср. письмо DCCLXVI.

3952

Гревий предложил чтение «О Бакхиде, о венках для статуй» и предположил, что это была актриса, выступавшая во время представлений, устроенных Брутом.

3953

Квинт Цицерон младший.

3954

Гомер, «Илиада», XVI, 779; «Одиссея», IX, 58.

3955

Сестра Аттика Помпония незадолго до того развелась с Квинтом Цицероном. «То занятие» — хлопоты по делу бутротцев.

3956

Это не Луций Мунаций Планк, наместник Трансальпийской («Косматой») Галлии в 44 г., а его брат Гай, который был усыновлен Луцием Плоцием и принял имя Луций Плоций Планк; он был избран претором на 43 г.

3957

Т.е. письменное заявление с просьбой об отмене конфискации земли. См. прим. 15 к письму DCCXIV.

3958

По распределению между ветеранами земли бутротцев, подлежащей конфискации.

3959

О том, чтобы консулы разобрали бумаги, оставшиеся от Цезаря.

3960

См. прим. 14 к письму DCCXLVI.

3961

Речь идет о болезни Цецилии, дочери Аттика.

3962

Луций Мунаций Планк и Децим Брут.

3963

Т.е. чтобы Секст Помпей сложил оружие.

3964

Эллипс; можно добавить: «провожал меня».

3965

Марк Фавоний был непримиримым республиканцем, Гай Асиний Поллион — цезарианец. Слова Цицерона могут означать, что Квинт Цицерон младший служит обеим сторонам.

3966

Возлияние богам по случаю заключения мира или союза; обычай греков.

3967

Юлия (по чтению Тиррела и Пэрсера — Туция) предлагает Квинту Цицерону младшему вступить с ней в брак после ее развода с Оттоном.

3968

Квинт Цицерон не намерен давать деньги сыну.

3969

См. прим. 2 к письму DCCLXVII.

3970

Отрывок стиха из комедии. Ср. письма DCCLXIX, § 2; DCCLXXI, § 3; DCCLXXII, § 1.

3971

Островок у побережья Кампании; на нем была усадьба Лукулла, у которого гостил Марк Брут.

3972

В начале 44 г., еще при жизни Цезаря, месяц квинтилий, на который приходился день его рождения, был переименован и назван «июлем». Это было одним из выражений обожествления Цезаря при его жизни. В объявлении об играх, которые должны были быть устроены от имени Марка Брута, очевидно, говорилось «в июльские ноны». Цицерон усмотрел в этом выпад против участников заговора.

3973

Греческий перевод начальных слов первой речи Цицерона против Катилины (63 г.). Поэтому Цицерон и пишет «повторяю».

3974

Эллипс; можно дополнить: «едет». См. прим. 2 к письму DCCLXVII.

3975

Пираты, которых Помпей поселил близ города Димы в Ахайе, будучи теперь лишены своей земли, вернулись к своему прежнему промыслу.

3976

Сообщение о том, что Публий Вентидий Басс, сторонник Марка Антония, собирает войска в Апулии и Лукании. Ср. фрагменты писем, VI, 3. Этот слух оказался ложным.

3977

Секст Помпей.

3978

Речь идет о Пансе и Гирции, которые были избраны консулами на 43 г.

3979

Из Афин.

3980

Посредством переводного векселя («пермутация»).

3981

Возможно, Цицерон имеет в виду свой новый брак.

3982

Речь идет, видимо, о предложении продать кумскую усадьбу.

3983

Т.е. будет вести строгий образ жизни. Часто встречающееся сравнение.

3984

Очевидно, письмо DCCLXX, § 3.

3985

Из текста неясно, является ли Квинт должником или кредитором.

3986

«Брут» — это название трагедии Акция, в которой, очевидно, выведен Луций Юний Брут, по преданию, избавивший Рим от тирании Тарквиниев. Речь идет о представлении для народа, устроенном от имени Марка Брута. Ср. письмо DCCLXXII, § 3.

3987

Очевидно, театральные представления на темы из истории Греции или греческой мифологии.

3988

Возможно, сочинение «Об обязанностях».

3989

Насчет четырех легионов, которые ожидались из Македонии по вызову Марка Антония. Цицерон не желал встречи с ними.

3990

Ни через Гидрунт, ни через Брундисий.

3991

Здесь возможен пропуск в тексте, так как следующая фраза представляется неоправданной.

3992

Историк Корнелий Непот.

3993

Ср.: Гомер, «Одиссея», XI, 468-469:

Бодрый Аякс, меж ахейцами мужеским видом и силой

После Пелеева сына великого всех превзошедший.

Аттик в своем письме, возможно, указал, что Непот как историк — первый после Цицерона, как Аякс — первый после Ахилла. Цицерон отвечает, что Аттик является Ахиллом, а он, Цицерон, — Аяксом, Непот же является бессмертным, т.е. божеством.

3994

Цицерон поручил племяннику Квинту доставку писем и датирует свое письмо не днем его отправки, а днем получения его Аттиком.

3995

Ср. письмо DCCLXIX, § 1.

3996

Луций Скрибоний Либон, народный трибун 56 г., помпеянец, тесть Секста Помпея и брат Скрибонии, впоследствии жены Октавиана.

3997

Секст Помпей, находившийся в Испании.

3998

Намек на то, что консулы на 43 г. были назначены Цезарем, а не избраны свободно. Ср. письма DCCVIII, § 2; DCCXIII, § 2.

3999

Новый Карфаген, в Испании.

4000

Барея находилась к юго-западу от Нового Карфагена.

4001

В Дальней (южной) Испании.

4002

Т.е. в дом, принадлежавший его отцу, конфискованный Цезарем и проданный Марку Антонию. Секст Помпей ставит возвращение ему дома условием прекращения войны.

4003

Гай Мунаций Планк (Луций Плоций Планк), которому консулы поручили землеустройство в Бутроте. См. прим. 2 к письму DCCLXVII.

4004

Четыре легиона, которые Марк Антоний вызвал из Македонии. Ср. письмо DCCLXXII, § 4.

4005

Из Путеол.

4006

Из-за угрозы со стороны пиратов.

4007

Гней Домиций Агенобарб, сын консула 54 г. Луция Домиция Агенобарба, павшего в 48 г. в сражении под Фарсалом. Сестий и Буцилиан — участники заговора против Цезаря.

4008

Сицилийский (Мессанский) пролив.

4009

Северо-западные ветры.

4010

Испорченный текст. «Овии» — конъектура Гурлитта. Другое предложенное чтение — «сонаследникам», «Гортенсию» — возможно, ошибка; следовало бы «Гордеонию»: речь идет о покупке Цицероном у сонаследников части наследства Клувия. Ср. письмо DCCLXXX, § 3.

4011

Речь идет о возврате приданого второй жене Цицерона Публилии в связи с расторжением их брака. Деньги следовало внести на счет ее брата Публилия.

4012

Никаких денег.

4013

Версура — новый заем для погашения старого долга

4014

Ср. письмо DCCLXX, § 1. Во время представления «Терея» Акция зрители выражали одобрение спектаклю. Цицерон объясняет это как одобрение убийства Цезаря; ср.: Филиппика II, 31. По свидетельству Аппиана («Гражданская война», III, 24), взрыв негодования против убийц Цезаря заставил последних покинуть Италию. Городской претор Гай Антоний был устроителем игр по поручению и от имени Марка Брута.

4015

Цезарианцы, партия Марка Антония.

4016

Стих Луция Афрания (конец II в. — начало I в.), автора комедий, последователя Менандра.

4017

Насчет поездки в Грецию вместе с Марком Брутом.

4018

Намек на отъезд в Грецию.

4019

Ср. письмо DCCLXVIII, § 2; о «Юлии» см. прим. 8 к письму DCCLXVIII.

4020

Т.е. до 1 января 43 г.; ср. письмо DCCLXXXIII, § 2.

4021

См. прим. 13 к письму DCCXXXVI.

4022

Анагност (раб-чтец) Аттика. См. т. I, прим. 9 к письму XVII.

4023

См. прим. 2 к письму DCCLXVII.

4024

Ср. письмо DCCLXVII, § 4.

4025

Agrarii. В других местах Цицерон называет их «ищущими земли» (agripetae).

4026

Эвфемизм: Цицерон пишет цезарианцу.

4027

Т.е. документы, оставшиеся после Цезаря.

4028

См. прим. 5 к письму DCCLXVII.

4029

Луций Антоний встретился с Аттиком в Тибуре, в усадьбе, принадлежавшей раньше Квинту Метеллу Сципиону, и заверил его, что имения Цицерона останутся целы даже в случае конфискации земель в Тускуле. Народный трибун Луций Антоний стоял во главе комиссии, ведавшей распределением земли между ветеранами (септемвиры). Ср. письмо DCCXLVII, § 2.

4030

См. прим. 6 к письму DCCXXIX.

4031

«О славе». Ср. письмо DCCLXXII, § 6.

4032

Подлинник сочинения, первоначальная рукопись.

4033

Склеенные листы папируса (macrocolla).

4034

Намек на скупость Аттика. Ср. т. II, письмо CCLI, § 13.

4035

О Ксеноне ср. письмо DCCLXIX, § 5. Герод — учитель Марка Цицерона младшего. Сауфей — эпикуреец, друг Аттика, часто упоминаемый в переписке Цицерона.

4036

Ср. письмо DCCLXIX, § 6.

4037

В связи с возвратом приданого Туллии после их развода.

4038

Так называемая делегация. См. т. II, прим. 3 к письму CCCCLXV. Речь идет о долговых обязательствах в пользу Цицерона.

4039

Гиер и Блесамий были агентами царя Дейотара, который поручил им путем подкупа (через жену Антония Фульвию) добиться у Марка Антония присоединения Армении к владениям Дейотара. Так как последнему удалось достигнуть этого самостоятельно, он отрекся от своих агентов. Ирония: Гиер так же скверен, как Дейотар.

4040

Секст Педуцей.

4041

Распространенное имя раба. Речь идет о вольноотпущеннике Требация, видимо, архитекторе, которого он отправил в Рим для наблюдения за постройкой дома.

4042

Пещера на Палатинском холме в Риме, посвященная богу Луперку, покровителю стад.

4043

В Риме.

4044

Дом Требация в Велии, где остановился Цицерон, ранее принадлежал одному из Папириев.

4045

Ламбин предложил чтение: «роща» (lucus).

4046

Это обстоятельство ценилось при планировке. Ср. т. I, письма XXIX, § 2; CXXVII, § 1.

4047

Возможно, Луцилий Басс, которого Цицерон считает плохим писателем. Ср. т. II, письмо CCCCLXIX, § 2.

4048

Северо-западные ветры.

4049

Предвестниками (prodromi) назывались северные ветры, дувшие в течение недели до появления созвездия Пса; они дули до начала этесий (северо-западные ветры).

4050

В подлиннике технический термин — pedibus aequis — при шкотах одинаковой длины; pedes — веревки, тянущиеся от углов паруса (шкоты). Выражение Цицерона указывает, что ветер был попутным и парус был натянут поперечно.

4051

Предложено чтение «Теста», вместо «Тальна» (см. предыдущее письмо); но о Тальне упоминается также в письме DCIX, § 4.

4052

Гомер, «Одиссея», III, 169. Перевод В. Г.

4053

В письме DCCLXXXIII, § 1, возможно, говорится о другой Левкопетре.

4054

Из Сицилийского (Мессанского) пролива.

4055

Цитата из неизвестного поэта. Ср. письмо DCCXLVI, § 3.

4056

Ср.: Катулл, стихотворение XXXI, стих 1.

4057

К 1 января 43 г. Ср. письмо DCCLXXXIII, § 2.

4058

Ср. письмо DCCLXXII, § 1.

4059

Речь идет о возврате Цицероном приданого его первой жене Терентии и второй жене Публилии, после расторжения брака.

4060

Topica — сочинение об общих местах в реторике (loci communes). Ср.: «Топики», глава 5.

4061

В Риме.

4062

Марк Брут и Гай Кассий, очевидно, потребовали освобождения их от обязанностей по снабжению Италии хлебом, которые они считали оскорбительными для себя; ср. письма DCCXLVI, §§ 1—2; DCCXLVII, § 1, но они не обратились с письмом к консулам, а выпустили преторский эдикт, что и вызвало резкое письмо Марка Антония; настоящее письмо является ответом на последнее.

4063

На направленную против Марка Антония агитацию в войсках, находившихся в Македонии и Сирии.

4064

Имеется в виду «преторское право» (ius praetorium): городские преторы были обязаны находиться в Риме, но в то же время имели право объявить о своем желании выехать в провинции, если они находили, что их пребывание в Риме является причиной несогласий.

4065

Намек на убийство Цезаря, «устранение тирана».

4066

Мыс на крайнем юго-западе Италии.

4067

Около 40 миль.

4068

Южный ветер.

4069

Ср. письмо DCCLXXXII.

4070

Подразумевается: «предпочитаешь». Ср. письмо DCCLIII, § 2.

4071

Возвращение в Италию.

4072

Философ-эпикуреец, живший в Афинах. Ср. т. I, письмо CXCVIII, §§ 2—5. Цицерон цитирует письмо Аттика.

4073

Тесть Цезаря Луций Кальпурний Писон выступил с речью против Марка Антония. Ср.: Цицерон, Филиппика I, 10.

4074

Недостаток денег.

4075

Речь идет о Сицилийском (Мессинском) проливе.

4076

Ответ Брута и Кассия — письмо DCCLXXXII.

4077

В сенате, на заседании 1 августа 44 г.

4078

Цицерон хочет сказать, что он вернулся, чтобы умереть на родине, а не с целью участвовать в политической жизни.

4079

Гай Маций и Гай Требаций Теста служили вместе в Галлии под началом у Цезаря.

4080

Маций уехал в Галлию в 53 г. Здесь Цицерон, очевидно, имеет в виду отъезд Мация в Грецию в молодые годы с целью изучения философии.

4081

Должностная карьера Цицерона закончилась в 63 г., с окончанием его консульства.

4082

19 марта 49 г. Ср. т. II, письмо CCCLXVI, § 2.

4083

Возможно, письмо CCCLXXI (т. II). В 49 г. Цезарь возвратился из Брундисия, после того как Помпей перебросил войска в Эпир.

4084

Требула находилась несколько к северу от Капуи.

4085

В 49 г. Ср. т. II, письмо CCCLXII, § 1; т. III, письмо CCCCXCI, § 6.

4086

Осенью 48 г., после поражения Помпея под Фарсалом.

4087

Например, в своем заступничестве за Марка Марцелла, за Квинта Лигария.

4088

«Академики», «О пределах добра и зла» и, возможно, «Тускульские беседы».

4089

Из Испании в 45 г.

4090

Скорее всего, закон об обмене провинциями, принятый в начале августа 44 г. Согласно этому закону Марк Антоний получал наместничество в Цисальпийской Галлии и, возможно, в части Трансальпийской Галлии и командование легионами, прибывавшими из Македонии; наместничество в Македонии передавалось Дециму Бруту. Маций голосовал за этот закон.

4091

Это были представления, устроенные Цезарем по случаю победы под Фарсалом.

4092

Имеется в виду Гай Юлий Цезарь.

4093

Ответ на § 7 письма DCCLXXXIV.

4094

Юлиев закон о способе предоставления займа и владения в Италии (lex Julia de modo credendi et possidendi intra Italiam), проведенный Цезарем в 47 г. после попытки народного трибуна Долабеллы добиться отмены долгов. Этот закон был издан в дополнение к Юлиеву закону о предоставлении займов (lex Julia de pecuniis mutuis), изданного в 49 г. Ср. т. II, письма CCCCLXX, § 7; CCCCLXXII, § 4. Закон 47 г. разрешал иметь в наличии не более 60 000 сестерциев; остальные деньги должны были быть вложены в землю. Этим законом облегчалось положение должников.

4095

Маций имеет в виду Гая Кассия и, возможно, Марка Брута.

4096

Имеются в виду убийцы Цезаря.

4097

Ср. письмо DCCCLXXXV, § 3. Метафора.

4098

Цезарь.

4099

Октавия.

4100

Эти игры были устроены между 20 и 30 июля 44 г.

4101

Салютация. См. т. I, прим. 32 к письму XII.

4102

Родос и Митилена были местом пребывания политических изгнанников, в частности — помпеянцев.

4103

Марк Цицерон младший родился в 65 г.; в 51 г. он сопровождал своего отца в Киликию, в 49 г. — в Грецию, где он командовал отрядом конницы; после сражения под Фарсалом он возвратился вместе с отцом в Брундисий. В 46 г. он был избран эдилом в Арпине, но вскоре поехал в Грецию для пополнения образования. Поведение молодого Цицерона в Афинах вызвало неудовольствие его отца.

4104

Т.е. пробыли в пути вдвое дольше обычного. Ср. т. II, письмо CCLXXXII, § 1.

4105

Философ-перипатетик из Митилены, пользовавшийся большим уважением Цицерона. В 48 г. Кратипп сопровождал Помпея после его поражения под Фарсалом; впоследствии он поселился в Афинах, где при содействии Цицерона открыл школу. Цицерон выхлопотал ему у Цезаря права римского гражданства.

4106

Кроме сведений, приводимых ниже, нам больше ничего не известно о Бруттии.

4107

Леонид известил Цицерона о слабых успехах его сына. Ср. письма DCCXXII, § 3; DCCXLVIII. Об Эпикрате сведений нет.

4108

Ритор, написавший сочинение «О фигурах мысли и речи». Па свидетельству Плутарха («Цицерон», 24), он вел беспорядочный образ жизни и дурно влиял на молодого Цицерона.

4109

См. т. II, прим. 19 к письму CCCCLXX. — Рачительный хозяин собирает семена плодов и овощей для посева.

4110

Раб-письмоносец.

4111

Луций Мунаций Планк в 44 г. был наместником так называемой «Косматой» Галлии, т.е. Трансальпийской Галлии, без ее юго-восточной части (Нарбонская Галлия, наместником которой был Марк Эмилий Лепид). Планк вступил в управление провинцией после смерти Цезаря и вначале поддерживал сенат в его борьбе против Марка Антония, но после перехода Лепида на сторону Антония сам присоединился к последнему.

4112

Консульство Планка и Децима Брута было намечено Цезарем на 42 г.

4113

См. т. I, прим. 7 к письму LXIV.

4114

Т.е. до консульства Планка.

4115

Гай Фурний, народный трибун 50 г., во время гражданской войны был сторонником Цезаря; в 44 г. был легатом Планка и перешел вместе с ним на сторону Антония.

4116

Очевидно, имеются в виду благодарственные моления (суппликация), в связи с чем Планк мог бы получить звание императора.

4117

Опасность появилась для Цицерона со стороны Марка Антония после произнесения первой филиппики. Ср. письмо DCCXC, §§ 1—2.

4118

Имеется в виду заседание сената 19 сентября 44 г., во время которого Антоний выступил с резкими нападками против Цицерона. Последний не присутствовал и ответил Антонию второй филиппикой, не произнесенной, но выпущенной в виде памфлета.

4119

Легат Гай Фурний, видимо, приезжал в Рим по поручению Планка, и Цицерон отправил с ним это письмо.

4120

Т.е. консульства. Консульство Планка и Децима Брута было намечено Цезарем на 42 г.

4121

Планк был легатом Цезаря во время галльской войны, затем во время гражданской войны — в Испании и Африке. Ср. письмо CMXV, § 5.

4122

Т.е. из философских учений.

4123

Речь идет, очевидно, о первой филиппике, произнесенной Цицероном в сенате 2 сентября 44 г., в отсутствие Марка Антония.

4124

Марк Антоний.

4125

Цезарь.

4126

Убийство Цезаря.

4127

Луций Кальпурний Писон, тесть Цезаря, выступил 1 августа в сенате против Марка Антония.

4128

Публий Сервилий Исаврийский, консул 48 г.

4129

Ср. письмо DCCLXXXVIII, § 1.

4130

Антоний. Слово «гладиатор» было бранным («головорез»).

4131

Имеется в виду выступление Антония против Цицерона в сенате 19 сентября, к которому он, по словам Цицерона, готовился в доставшейся ему тибурской усадьбе погибшего во время гражданской войны Квинта Цецилия Метелла Сципиона (тестя Помпея).

4132

Намек на невоздержанность Антония и на обычай римлян принимать рвотные средства перед пиром. Ср. письмо DCLXXXII, § 1.

4133

Марк Цицерон, Луций Кальпурний Писон и Публий Сервилий Исаврийский.

4134

Марк Эмилий Лепид, женатый на Юнии, сводной сестре Марка Брута. На другой сестре (Юнии Терции, Тертулле) был женат Гай Кассий. Обе они были дочерьми Децима Юния Силана, консула 62 г., и Сервилии.

4135

Сын Лепида женился на дочери Марка Антония.

4136

Народный трибун Луций Кассий, устраивавший игры в честь Аполлона от имени отсутствовавшего Гая Кассия. Ср. письмо DCCV, § 1. Луций Кассий не участвовал в заговоре против Цезаря.

4137

Это — или Долабелла, или Луций Эмилий Павел, консул 50 г., или Гай Марцелл, или Луций Марций Филипп, консул 56 г.

4138

Так как Гай Кассий был претором в 44 г., то он имел право быть избранным в консулы в 41 г. Кого Цицерон имеет в виду, неизвестно.

4139

Консул 65 г.

4140

Луций Юлий Цезарь, консул 64 г., брат Юлии, матери Марка Антония; он пытался добиться соглашения между Антонием и сенатом.

4141

Сервий Сульпиций Руф покинул Рим в мае 44 г. Ср. письмо DCCXXVII, § 3.

4142

Авл Гирций и Гай Вибий Панса.

4143

На Гая Кассия и Марка Брута.

4144

Марк Антоний.

4145

Речь идет о статуе Цезаря.

4146

Марк Антоний.

4147

Намек на то, что Цицерон постарался бы об устранении Антония вместе с Цезарем. Ср. письмо DCCCXVIII, § 1.

4148

Народный трибун Тит Каннуций, враг Марка Антония. Впоследствии он был казнен Октавианом.

4149

Марк Антоний. «Спасители отечества» — это участники заговора против Цезаря.

4150

Как наместник Сирии, Гай Кассий имел легатов.

4151

«Они» — это деньги; «враг» — это Гай Кассий. Ирония.

4152

Т.е. у Марка Антония, который и сам был рабом Цезаря.

4153

Очевидно, легат Корнифиция; так как после смерти Цезаря Корнифиций оказался на стороне сената, то Марк Антоний послал на смену ему Гая Кальвисия Сабина, но сенат 20 декабря 44 г. продлил полномочия как Корнифицию, так и другим наместникам, поставленным Цезарем.

4154

См. т. I, прим. 7 к письму LXIV.

4155

Незадолго до своего отъезда из Рима в Брундисий Марк Антоний обвинил Октавиана в попытке покушения на его жизнь; это произошло 5 или 6 октября.

4156

На Октавиана.

4157

Ирония. Ср. письмо CMIX, § 1.

4158

Легионы II, IV, XXXV и Марсов. Марк Антоний выехал навстречу им 9 октября. Марсов и четвертый легионы вскоре перешли на сторону Октавиана.

4159

См. прим. 4 к письму DCCXCII.

4160

Марк Антоний.

4161

Марку Бруту — в устранении Цезаря.

4162

Имеется в виду вторая филиппика, памфлет против Марка Антония, написанный в виде речи.

4163

С Антонием.

4164

Смысл: Цицерон готов воздержаться от распространения второй филиппики, которая явилась его ответом на выступление Антония в сенате 19 сентября.

4165

Ср. письмо DCCXXXVI, § 3.

4166

Возможно, должники Цицерона.

4167

Очевидно, Клодий, упоминаемый в письмах DCCXVII и DCCXVIII.

4168

Можно добавить: «угрожает Антоний». Так как Каниний Галл уже умер (ср. письмо DCCCV, § 3), то, возможно, что речь идет о конфискации его имущества.

4169

Марк Антоний.

4170

Военные действия Секста Помпея против цезарианцев в Испании. Бальбилий, видимо, друг Цицерона, находившийся в войсках Секста Помпея.

4171

Другой возможный перевод: «насчет усадьбы Анния». Виселлия — неизвестное нам лицо.

4172

Ср. т. II, письмо CCXLIX, § 10.

4173

Испорченный текст.

4174

Можно дополнить: «проверю» или «тебе сообщу».

4175

Квинт Цецилий Басс, поднявший восстание в Сирии. Ср. письмо DCCXIII, § 3. Речь идет о военных приготовлениях республиканцев.

4176

Цезарианцев.

4177

Ирония: намек на неаккуратность Долабеллы в возврате Цицерону приданого умершей Туллии.

4178

См. т. II, прим. 19 к письму CCCCLXX.

4179

Т.е. делец. Ср. т. II, письмо CCCXCII, § 5.

4180

Сочинение «Об обязанностях».

4181

Миртил — раб, заподозренный Марком Антонием в подготовке покушения на его жизнь и будто бы подкупленный Децимом Брутом. Ср. письмо DCCXCIX, § 5.

4182

Вторая филиппика.

4183

Децим Брут был намечен Цезарем в консулы на 42 г. (вместе с Луцием Мунацием Планком). Как императора его приветствовали его солдаты за военные действия против альпийских племен.

4184

Очевидно, Децим Брут желал постановления сената о благодарственных молениях (суппликации), что явилось бы подтверждением объявления его императором. См. т. I, прим. 1 к письму XV.

4185

Современные Савойя и Пьемонт.

4186

В сенате.

4187

Города в Кампании.

4188

Серебряная монета, около 40 копеек на наши деньги.

4189

Поселения ветеранов.

4190

Имя Цезаря, возраст — 19 лет. Ср. письмо DCCXLVII, § 2.

4191

Это был легион, набранный Цезарем в Галлии. Название его объясняют тем, что солдаты этого легиона носили на шлемах пучок перьев, напоминавший хохолок жаворонка, или тем, что на значках легиона был изображен жаворонок. Солдат этого легиона называли «жаворонками» (alaudae).

4192

Из четырех легионов, прибывших из Македонии в Брундисий, Марсов легион к этому времени уже перешел на сторону Октавиана; три других двигались вдоль берега Адриатического (Верхнего) моря в сторону Аримина; четвертый легион вскоре также отпал от Антония.

4193

Антоний предложил каждому солдату по 100 денариев.

4194

Цецина.

4195

Октавиан.

4196

Намек на устранение Октавиана насильственным путем. Ср. письмо CCCCLXXVI, § 1.

4197

Ср. следующее письмо.

4198

Ср. письмо DCCXCVII, § 1.

4199

Т.е. Децима Брута, наместника Цисальпийской Галлии.

4200

Очевидно, речь идет о II филиппике, так как ниже говорится о Сикке.

4201

Ср. письмо DCCLIX, § 4.

4202

Текст испорчен; предложены чтения: 1) ab asta — от страсти, от вожделения; 2) от Септимии; 3) ab ista, т.е. от этой (имеется в виду та же Септимия). Ввиду своего расположения к Сикке, Цицерон воздерживается от упоминания о близких отношениях между Марком Антонием и Септимией, женой Сикки.

4203

Гомер, «Илиада», XX, 308.

4204

Марк Антоний.

4205

Чтения различны: 1) sine φαλλῷ Luciliano; φαλλός — мужской половой член; 2) sine vallo Luciliano — без препятствий со стороны Луцилия; 3) sine φραγμῷ Luciliano — без оговорок со стороны Луцилия. О Луцилии см. прим. 5 к письму DCCXXXVII.

4206

Фадия, вторая жена Антония, была дочерью вольноотпущенника.

4207

Вторая филиппика.

4208

Это место было истолковано как цитата из письма Аттика, отметившего свободу слова во время триумвирата Помпея, Цезаря и Красса. Был также усмотрен намек на трех любовников Септимии или трех братьев Антониев (Марк, Луций, Гай).

4209

Секст Педуцей, друг Цицерона и Аттика

4210

Гераклит, фрагмент 49.

4211

Друзья Антония — Квинт Фуфий Кален и Гай Маций; последнего Цицерон называл плешивым, плешью (Calvena, Madarus, μαδαρός, φαλάκρωμα).

4212

Аристофан Византийский — грамматик III в. до н.э. Поэт Архилох Паросский (VII в. до н.э.) считался создателем литературного ямба.

4213

Ср.: Цицерон, Филиппика II, 103; Цицерон обвиняет Антония в том, что он приобрел имение тестя Помпея, Квинта Цецилия Сципиона, через подставное лицо (Луций Рубрий).

4214

Вместе с Цезарем в Фессалии, в Африке и в Испании. Ср.: Цицерон, Филиппика II, 75.

4215

Ср.: Цицерон, Филиппика II, 86. Это исправление не было сделано.

4216

В Афинах, в праздник Панафиней, богине Афине Палладе приносили в дар пеплос (одеяние), расшитый и украшенный изображениями из мифологии и истории. Варрон назвал «Описанием пеплоса» свое сочинение, заключавшее 700 жизнеописаний выдающихся деятелей.

4217

См. прим. 13 к письму DCCXXXVI.

4218

Т.е. обращенное к Аттику сочинение Цицерона «О старости». См. прим. 6 к письму DCCXXIX.

4219

Ср.: Цицерон, Филиппика II, 106. Таксиарх (греч.) — военачальник. В имени «Лакон» можно усмотреть намек на lacus — озеро, т.е. намек на пьянство.

4220

Сочинение Цицерона «Топики». Ср. письмо DCCLXXXI.

4221

Сочинение «Об обязанностях».

4222

См. прим. 3 к письму DCXXIII.

4223

Посидоний — философ-стоик (135—51); жил на Родосе; Цицерон слушал его в молодости, во время путешествия в Грецию.

4224

Стоик, живший в Тарсе. Ср. письмо DCCCV, § 4.

4225

См. прим. 5 к письму DCCXCV.

4226

В первый раз Цицерон «спас государство» в 63 г., раскрыв заговор Катилины и добившись осуждения его сообщников. Ср. т. I, письмо XIV, § 7.

4227

Гомер, «Илиада», VII, 93.

4228

1 января 43 г. должны были приступить к исполнению своих обязанностей новые консулы Авл Гирций и Гай Вибий Панса.

4229

Имеются в виду договоры в связи с продажей недвижимости Цицерона или с поручительством за Долабеллу.

4230

Подразумевается: «влиятельны».

4231

Празднества по случаю избрания Марка Эмилия Лепида верховным понтификом, вместо Цезаря. Как верховный понтифик, Лепид определял дни для ауспиций и неприсутственные дни, когда сенат не мог собираться.

4232

Квинт Цицерон сын.

4233

Дочери Аттика было около 7 лет.

4234

Марк Антоний.

4235

См. прим. 13 к письму DCCXXXVI.

4236

Гомер, «Одиссея», III, 169. Ср. письмо DCCLXXX, § 1.

4237

Т.е. неуместные вообще. Выражение возникло на основании греческой поговорки «ничто для Диониса».

4238

Гомер, «Одиссея», III, 171—172. Мимантом Цицерон называет Апеннины, Псирой — остров неподалеку от Арпина, на реке Фибрене.

4239

В тексте лакуна.

4240

Октавиан и Марк Антоний.

4241

Слово «цензорах» вставлено издателями, так как Луций Муммий и Публий Сципион Африканский не были коллегами по консульству. Они были цензорами в 142 г. Фанний — один из собеседников в диалоге Цицерона «О дружбе».

4242

Т.е. Цезаря.

4243

На заседании сената 17 марта 44 г., когда были подтверждены указы Цезаря, объявлена амнистия его убийцам и постановлено устроить ему торжественные похороны. Ср. письмо DCCXIV, § 1.

4244

Аттик, видимо, посоветовал Цицерону занять выжидательную позицию по отношению к Марку Антонию и быть более осторожным с Октавием; ср. письмо DCCXCIX, § 6.

4245

Луций Марций Филипп был отчимом Октавиана; Гай Клавдий Марцелл был женат на его сестре. Они, очевидно, не одобряли решительного образа действий Октавиана.

4246

Октавиан.

4247

С точки зрения долга гражданина.

4248

Обычный ответ на известие о чьей-либо смерти.

4249

Речь идет о смерти Луция Каниния Галла, которого Цицерон защищал в 55 г.

4250

Ср. письмо DCCXCIX, § 4.

4251

Квинт Цицерон младший сыну Марка Цицерона.

4252

Декабрьские ноны (5 декабря) 63 г., день осуждения и казни катилинариев.

4253

В храме богини Опс находилось казначейство; Квинт Цицерон хочет сказать, что он всенародно потребует у Марка Антония отчета в расходовании захваченных им денег, положенных в храм Цезарем. Ср. письмо DCCXX, § 5.

4254

Секст Педуцей.

4255

Очевидно, раб; о нем больше нигде не упоминается.

4256

Т.е. главное основание.

4257

Сонаследник Цицерона по завещанию Клувия. Ср. письма 45 г.

4258

Управитель Монтана, поручившийся Планку за Фламиния Фламму и теперь вынужденный погасить задолженность последнего. Монтан ездил в Афины вместе с Марком Цицероном младшим. Ср. письма DCIV, § 1; DCCXXII, § 4; DCCCVIII, § 3.

4259

Т.е. чтобы должники Цицерона уплатили его кредиторам («делегация»). Ср. письмо DCVII, § 1.

4260

В письмах к Аттику Цицерон, начиная с письма от 9 июня 44 г., говорит «Октавиан»; это позволяет думать, что к этому времени были закончены формальности по утверждению усыновления Октавия Цезарем по его завещанию. Таким образом, наличие слова «Октавий» вызывает сомнения в правильности датировки этого письма (Тиррелл).

4261

Чтение предположительное.

4262

Можно дополнить: «мне безразлично». Ср. письмо DCCLIV, § 1.

4263

Об уплате денег в связи с возвратом Долабеллой приданого умершей Туллии.

4264

Об этом деле сведений нет.

4265

Письма DCCLXXXVII, DCCLXXXVIII, DCCLXXXIX; ответом Цицерона на это является письмо DCCCXI.

4266

Ср. письмо DCCLXXXIX, § 1.

4267

Из задуманной, но неосуществленной поездки в Грецию, в августе 44 г.

4268

Т.е. на сторону Марка Антония.

4269

Ср. письмо DCCLXXXIX, § 3.

4270

Ср. письма DCCXCIX, § 6; DCCCVIII, § 3.

4271

Речь идет о неаккуратности Долабеллы при возврате приданого умершей Туллии.

4272

Подкупленный Марком Антонием.

4273

Октавиан.

4274

Октавиан дважды выступал перед народом. О его первой речи упоминается в письме DCCXCII, § 2; здесь говорится о его второй речи.

4275

К статуе Цезаря, находившейся на рострах. Цицерон хотел видеть в Октавиане спасителя от Антония, но не второго Гая Юлия Цезаря, т.е. не диктатора.

4276

Т.е. отношение Октавиана к избранию Публия Каски Лонга народным трибуном. По свидетельству древних историков, Каска нанес Цезарю первый удар.

4277

Октавиан.

4278

Т.е. на заседания сената и начала консульства Гирция и Пансы. Народные трибуны приступали к исполнению обязанностей 10 декабря.

4279

Речь идет об Антонии, часть солдат которого, очевидно, перешла к Октавиану.

4280

Секст Педуцей.

4281

Цицерон должен был вернуть Теренции приданое в связи с расторжением их брака.

4282

Ср. письмо DCIV, § 1.

4283

Управитель Монтана.

4284

Кокцей — один из дельцов; он, видимо, написал о неплатежеспособности Долабеллы.

4285

Т.е. разориться.

4286

В Риме.

4287

Т.е. Марк Цицерон (отец).

4288

Это место может указывать на то, что Цицерон много работал над своими речами.

4289

См. прим. 1 к письму DCCXCVI.

4290

Возможно, Публий Рутилий Луп, народный трибун 56 г., помпеянец, или же другое лицо, легат Децима Брута.

4291

Цицерон выехал из Путеол между 9 и 20 октября 44 г. и возвратился в Рим 9 декабря. Луп приезжал в отсутствие Цицерона.

4292

Это письмо до нас не дошло.

4293

Т.е. что Децим Брут на стороне сената.

4294

Заговор и убийство Цезаря.

4295

Марк Антоний.

4296

Выражение, часто встречающееся у Цицерона, особенно применительно к Цезарю.

4297

Т.е. чтобы за устранением Цезаря последовало устранение Марка Антония.

4298

Письмо DCCCVII было послано в двух экземплярах — мера предосторожности на случай пропажи письма.

4299

Письма DCCLXXXVII; DCCLXXXVIII; DCCLXXXIX.

4300

Намек на милость Цезаря. Ср. письмо DCCLXXXIX, § 3.

4301

Луций Скрибоний Либон, тесть Секста Помпея, во время гражданской войны он командовал флотом Помпея.

4302

Сервий Сульпиций Гальба, автор письма DCCCXLII.

4303

Очевидно, сын Марка Сея, друга Цицерона, о нем упоминается в письмах CCCCLXI, § 1 (т. II); DV.

4304

Друг или, возможно, легат Децима Брута. Ср. письмо DCCXLIII, § 2.

4305

Убийство Цезаря.

4306

Октавиан.

4307

Окончательный разрыв с Марком Антонием.

4308

Ср.: Цицерон, Филиппика III, 3. Ср.: Анкирская надпись, I, 1.

4309

Ветераны Гая Юлия Цезаря, получившие земельные наделы. Ветераны, поселившиеся в Калации и Касилине, первыми перешли на сторону Октавиана.

4310

Марсов легион изменил Антонию в середине ноября; через несколько дней его примеру последовал IV легион; оба они расположились невдалеке от Альбы.

4311

Марк Антоний.

4312

В Цисальпийской Галлии.

4313

Луп приехал в Рим, по-видимому, вечером 18 декабря 44 г. См. прим. 2 к письму DCCCX.

4314

Отступая перед войсками Марка Антония, Децим Брут в декабре 44 г. укрепился в Мутине.

4315

Письмо до нас не дошло.

4316

В отсутствие консулов сенат созывали народные трибуны.

4317

О том, что Децим Брут удержит провинцию для сената и римского народа. Ср.: Цицерон, Филиппика III, 8.

4318

Возможно, преувеличение, так как в это время в сенате было много сторонников Марка Антония.

4319

Третья филиппика, произнесенная Цицероном в сенате 20 декабря 44 г. Ср. письмо DCCCXIV, § 3. Сенат постановил, чтобы новые консулы обеспечили безопасность для сенаторов 1 января 43 г.; он одобрил эдикт Децима Брута и предложение Цицерона, чтобы наместники в провинциях, назначенные Цезарем, оставались на своих местах до смены их сенатом; было также решено, что о назначении Октавиана верховным главнокомандующим и о награждении его ветеранов и примкнувших к нему легионов (это было предложено Цицероном) сенату доложат новые консулы.

4320

Четвертая филиппика, произнесенная перед народом также 20 декабря.

4321

Ругательное слово — «головорез». Ср.: Цицерон, Филиппика VII, 17.

4322

По авгурату.

4323

На сходках солдат или в городах Цисальпийской Галлии. Антоний хотел, чтобы Корнифиций передал наместничество в Старой Африке Гаю Кальвинию Сабину.

4324

Марк Брут был в Македонии, Децим Брут — в Цисальпийской Галлии, Гай Кассий — в Сирии, Гай Требоний — в Азии.

4325

Цицерон высказывался о Пансе по-разному. Ср. письма DCCLXIX, § 3; DCCCXV, §§ 1—2.

4326

Ср. письмо DCCCXIII, § 2.

4327

Имеется в виду Гай Кальвисий.

4328

Возможно, Гай Семпроний Руф, упоминаемый в письме CCXXII, § 1 (т. II); что Цицерон имеет в виду, неизвестно.

4329

Друг Цицерона, один из «когорты» Квинта Цицерона во время его наместничества в Азии в 60 г.

4330

Гирций и Панса. Ниже явное преувеличение со стороны Квинта Цицерона: оба консула пали на войне с Антонием в 43 г.

4331

Марк Антоний.

4332

Цесена — городок неподалеку от Аримина. Речь идет о Гирции.

4333

Коссуций — не известное нам лицо. Речь идет о Пансе; ср. письмо DCCLXIX, § 4.

4334

Полла или Павла, жена Децима Брута; ср. т. II, письмо CCXLII, § 2. Это различное произношение одного и того же имени, ср. «Клавдий» и «Клодий».

4335

5 января сенат отправил к Марку Антонию, осаждавшему запертого в Мутине Децима Брута, посольство в составе Сервия Сульпиция Руфа, Луция Кальпурния Писона и Луция Марция Филиппа с требованием прекращения военных действий, отвода войск из Цисальпийской Галлии и приостановки набора. Сульпиций умер в пути; прочие уполномоченные не выполнили своей задачи. Ср.: Цицерон, Филиппики VI, 4; VII, 26.

4336

Цезарь.

4337

Власть Марка Антония.

4338

В январе Гирций выступил против Антония и соединился с Октавианом. Панса оставался в Риме.

4339

В это время Цицерон возлагал большие надежды на Октавиана, которого сенат 2 января облек полномочиями пропретора и утвердил командующим собранными им войсками. Ср.: Цицерон, Филиппики III, 3; IV, 4; V, 48.

4340

B этом вопросе Цицерон был более непримирим, чем большинство сенаторов, которые не хотели доводить дело до конфликта. См. прим. 5 к письму DCCCXVI.

4341

Марк Антоний.

4342

Имеются в виду пятая филиппика, произнесенная 1 января 43 г. в сенате, и шестая филиппика, обращенная 4 января к народу.

4343

Возможно, бывший учитель сына и племянника.

4344

«Обед» — это убийство Цезаря; «остатки» — Марк Антоний и его сторонники.

4345

Авл Гирций и Гай Вибий Панса.

4346

Очевидно, Луций Кальпурний Писон и Луций Марций Филипп, возвратившиеся 2 февраля с ответными требованиями Марка Антония.

4347

Т.е. бывшие квесторы, бывшие эдилы, бывшие преторы (не консуляры).

4348

См. прим. 3 к письму DCCCXVI. Ср.: Цицерон, Филиппики VI, 4; VII, 26.

4349

Марк Брут находился в это время в Греции.

4350

Соль шутки Цицерона в том, что Долабелла, по мнению Цицерона, вовсе не имевший прав на наместничество в Сирии, которое ему было предоставлено Марком Антонием, старался овладеть провинцией; между тем Корнелиев закон о провинциях (закон Суллы) предоставлял сменяемому наместнику право находиться в провинции в течение 30 дней со времени приезда нового наместника. Ср. т. II, письмо CCX, § 3.

4351

Гай Требоний был убит Долабеллой в Смирне в конце января 43 г.; это письмо уже не застало его в живых.

4352

Ср. начало предыдущего письма.

4353

15 марта 44 г. Требоний вступил в беседу с Марком Антонием у входа в курию Помпея и задержал его, чем он облегчил заговорщикам расправу с Цезарем; по мнению Цицерона, вследствие этого Антоний не разделил участи Цезаря.

4354

28 ноября 44 г. из Рима в Аримин, при получении известий о переходе четвертого легиона на сторону Октавиана. Ср.: Цицерон, Филиппика V, 24.

4355

Возможно, о мерах для обеспечения безопасности сената 1 января 43 г.

4356

Имеется в виду третья филиппика (20 декабря 44 г.).

4357

Сервий Сульпиций Руф, умерший в январе 43 г. по дороге в Мутину. См. прим. 3 к письму DCCCXVI.

4358

Луций Юлий Цезарь был братом матери Марка Антония.

4359

Октавиан.

4360

Четвертый и Марсов легионы. Ср. Цицерон, Филиппика III, 3—7.

4361

Примером жестокости Марка Антония может служить казнь в Брундисии 300 центурионов и солдат трех легионов, отказавших ему в повиновении. Эти легионы, в составе четырех, прибыли по его вызову из Македонии осенью 44 г. Ср. письмо DCCCXLII, § 2.

4362

Возможно, Сальвидиен Руф, упоминаемый в письме DCCCLXIV, § 4, или Насидиен Руф, упоминаемый Горацием (Сатиры, II, 8, стих 1). О заговоре, на который Цицерон намекает ниже, сведений нет.

4363

Сторонники Марка Антония.

4364

Авгур, предупредивший Цезаря незадолго до его смерти, что его жизнь в опасности.

4365

Теплый западный ветер, появлявшийся в начале февраля; это считалось началом весны. Ср.: Гораций, Оды, I, 4.

4366

В подлиннике — латинское слово convivium (буквально: «совместная жизнь»).

4367

В начале 43 г. Марк Брут собрал армию и занял Грецию и Иллирик.

4368

Город, находившийся на расстоянии 10 миль к северо-востоку от Бононии.

4369

Город, находившийся на расстоянии 13 миль к северо-востоку от Клатерны.

4370

Сведений о том, что Гай Кассий был патроном транспаданцев, нет, и это указание Цицерона тем более странно, что они получили право римского гражданства от Цезаря (Юлиев закон 49 г.) и потому едва ли могли быть на стороне оптиматов.

4371

Ср. письмо DCCCXIX, § 3.

4372

Филиппика XI.

4373

Эта филиппика до нас не дошла. Марк Сервилий — родственник Сервилии, матери Марка Брута, и Юнии Терции, жены Гая Кассия.

4374

О матери Кассия сведений нет. Его брат Луций Кассий устраивал представления для народа от его имени. Ср. письмо DCCV, § 1.

4375

Гай Кассий никогда не был консулом, но получил полномочия проконсула.

4376

Луций Стай Мурк был послан Цезарем во главе трех легионов против Квинта Цецилия Басса, поднявшего восстание в Сирии. Наместник Вифинии Квинт Марций Крисп направился в Сирию с тремя легионами на помощь Мурку. Звание императоров они, видимо, получили от своих солдат.

4377

Легат Долабеллы Аллиен набрал в Египте четыре легиона и привел их в Сирию; он сдался Кассию после небольшого сопротивления. Это могли быть остатки войска, оставленного Цезарем в Египте для Клеопатры, или же остатки армии помпеянцев.

4378

Т.е. Гая Кассия и Марка Брута.

4379

Гай Асиний Поллион во время гражданской войны был на стороне Цезаря и участвовал в сражении под Фарсалом и в походах в Африку и Испанию; впоследствии он был послан, в качестве наместника Дальней Испании, для оказания сопротивления Сексту Помпею. В 43 г. Поллион примкнул к Марку Антонию.

4380

Проход в северо-восточной части Бетики.

4381

Речь идет о сторожевых постах Лепида и Антония.

4382

Навигация начиналась с 5 марта.

4383

Поллион, вероятнее всего, имеет в виду Марка Антония; но речь может быть и о его квесторе Бальбе, племяннике Луция Корнелия Бальба, приближенного Цезаря. Ср. письмо DCCCXCV, §§ 1—2.

4384

Занятия историей. Ср.: Гораций, Оды, II, 1, стих 1.

4385

От лагеря Помпея.

4386

Возможно, Гай Порций Катон, обвиненный в 54 г. Поллионом, но оправданный; ср. т. I, письмо CXL, § 5. Возможно также, что это Лабиен. Ср.: Квинтилиан, I, 5, 8.

4387

Гая Юлия Цезаря. По свидетельству Плутарха («Цезарь», 32), Цезарь в начале гражданской войны советовался с Поллионом насчет перехода через Рубикон.

4388

Ненависть со стороны сторонников свободы, противников Цезаря.

4389

День убийства Цезаря.

4390

Это место показывает, что Лепид занял враждебную сенату позицию сразу после убийства Цезаря.

4391

Ближняя Испания и Нарбонская Галлия.

4392

Попытку захватить провинцию мог сделать Марк Антоний. См. прим. 1 к письму DCCXCIII.

4393

Поэт Корнелий Галл, друг Вергилия и Овидия. Ср. письмо DCCCXCV, § 5.

4394

Празднества в честь Вакха; справлялись 17 марта.

4395

Сын адресата.

4396

Празднества в честь Минервы; справлялись с 19 по 23 марта.

4397

Поговорка, означающая «разумно, с пониманием дела, с успехом». Ср. т. I, письмо CLXXVIII, § 1; Гораций, «Наука поэзии», стих 385.

4398

Статуя Минервы с надписью «Хранительница Рима», которую Цицерон воздвиг на Капитолии в 58 г., перед своим изгнанием. Ср. т. II, письмо CCXCIII, § 3.

4399

О Гае Кальвисии см. прим. 1 к письму DCCXVIII. Тит Статилий Тавр был его легатом. Прозвище «Минотавр» может означать, что эти лица действовали совместно.

4400

По-видимому, о деятельности Корнифиция в Африке.

4401

20 декабря 44 г. Цицерон произнес третью и четвертую филиппики.

4402

См. прим. 1 к письму DCCXVIII.

4403

Гай Кальвисий, оставивший легатов в Утике и возвратившийся в Рим. Ср. письмо DCCCXCVIII, § 7; Филиппика III, 26.

4404

Очевидно, в городах провинции.

4405

Намек не ясен. Возможно, это Семпроний Руф, упоминаемый в письмах CCXXII, § 1 и CCLVII, § 10 (т. II).

4406

Текст испорчен; возможно, что это реминисценция из «Одиссеи», XVII, 322—323:

Тягостный жребий печального рабства избрав человеку, Лучшую доблестей в нем половину Зевес истребляет.

4407

Северо-западные ветры, дующие летом.

4408

Южный ветер.

4409

Цицерон приехал в Рим 31 августа 44 г. Первая филиппика была произнесена в сенате 2 сентября; 1 сентября Цицерон не присутствовал на заседании сената.

4410

В октябре 44 г., когда Марк Антоний возвратился из Брундисия, у Октавиана была уже значительная армия, составленная из ветеранов и новобранцев. Ср.: Цицерон, Филиппики III, 3, 10; IV, 2—6.

4411

Октавиан.

4412

Теренций, «Девушка с Андроса», стих 189 (I, 2, 18). Перевод А. В. Артюшкова.

4413

Часто встречающееся у древних сравнение государства с кораблем. Ср. т. I, письмо LIII, § 13.

4414

Ср. письмо DCCLXXXIX, § 1.

4415

Децим Брут, которого вместе с Луцием Мунацием Планком Цезарь наметил в консулы на 42 г. Речь идет об осаде Мутины войсками Марка Антония.

4416

Гай Планк (Луций Плоций Планк). Ср. письма DCCLXVII, § 2; DCCLXXIV; DCCLXXVI.

4417

Очевидно, имеется в виду Марк Эмилий Лепид. Ср.: Цицерон, Филиппика XIII, 13—15.

4418

Очевидно, имеются в виду Квинт Фуфий Кален, Луций Кальпурний Писон, Луций Марций Филипп. Ср.: Цицерон, Филиппика VIII, 20.

4419

Т.е. чтобы Лепид занимал высшую государственную должность — был консулом.

4420

В честь Лепида в ноябре 44 г. были назначены благодарственные моления (Филиппика III, 23), а 1 января 43 г. было принято постановление воздвигнуть его статую и устроить ему триумф (Филиппики V, 41; XIII, 9).

4421

Марк Антоний.

4422

Ср. письмо DXXX, § 2 (конец).

4423

Очевидно, речь идет о попытке сторонников Антония захватить Лилибей (Сицилия); она была отражена Корнифицием, который взял их в плен и отпустил.

4424

При отсутствии консулов в Риме сенат созывался городским претором, но только в случаях крайней необходимости. Ср. письмо DCCCXXXVIII, § 3.

4425

Речь идет, видимо, о двух ассигнованиях для Корнифиция; предложено чтение: 20 000 000 сестерциев.

4426

Очевидно, постановление сената об определении наместничества. См. т. I, прим. 1 к письму XII.

4427

Корнифиций, видимо, поручил друзьям писать ему о событиях в Риме; ср. письмо DCCCXIV, § 1. Цицерон, уезжая в 51 г. в Киликию, оставил такое поручение Марку Целию Руфу. Ср. т. I, письма CXCI; CXCII; CXCVI; CC, § 1.

4428

Имеются в виду консуляры Кален, Писон, Сервилий и др. Ср. письма DCCCXXVI, § 3; DCCCXXXIX, § 3.

4429

Т.е. дельцов. О Квинте Турии сведений нет.

4430

Всадники, обладавшие сенаторским цензом, но оставшиеся в сословии всадников, именовались «известными, первейшими, блистательными» (illustres, primores, splendidi).

4431

Ср. предыдущее письмо, § 1.

4432

См. прим. 2 к предыдущему письму.

4433

Луций Элий Ламия защищал Цицерона в 58 г., когда ему грозило изгнание, и сам был изгнан консулами Габинием и Писоном. В 54 г. он вернулся в сенат; в 48 г. он был посредником при переговорах между Цицероном и Антонием; он был эдилом в 45 г.

4434

«Присутствовать при записи» (постановления сената) — технический термин. Ср. т. II, письмо CCXXII, §§ 5—6.

4435

При консулах Марке Антонии и Долабелле, в 44 г., после убийства Цезаря.

4436

На основании закона Юния и Лициния (62 г.), записи постановлений сената должны были сдаваться на хранение в казначейство. О составлении подложных постановлений Антонием ср. письма DCCLXIV, § 1; Филиппики V, 12; XII, 12.

4437

Возможно, предложение Семпрония о назначении Гая Кальвисия на смену Корнифицию; ср. письмо DCCCXXV, § 3.

4438

Возможно, что Планк получил звание императора за победу над ретами (триумф — 29 декабря 44 г.). Это звание упоминается в надписях, относящихся к Планку.

4439

Официальные письма обычно адресовались должностным лицам (консулам, преторам, народным трибунам) и сенату; прибавление «римскому народу и плебсу» встречается также в письмах DCCCLXXXI и DCCCLXXXIV; слова «и плебсу» — отголосок того времени, когда под римским народом подразумевались только патриции.

4440

Считают, что Планк имеет в виду Лепида, Октавиана и Эгнатулея. Ср.: Цицерон, Филиппика V, 41, 46, 52.

4441

Имеется в виду консульство, предстоявшее Планку в 42 г.

4442

Намек на союз с Марком Антонием.

4443

Намек на Марка Антония. Ср. ниже «от одного» .

4444

Речь идет об освобождении от налогов и предоставлении прав гражданства; это производилось Марком Антонием на основании подложных записей Цезаря, составлявшихся его писцом Фаберием. Ср. письмо DCCXVI, § 1; DCCXIX, § 6; Филиппики II, 92, 97; III, 30.

4445

Имеется в виду Марк Антоний.

4446

О стремлении Планка к миру ср. письмо DCCCXXVI, § 1.

4447

Преданность сенату.

4448

Децим Брут, осажденный Антонием в Мутине.

4449

Ср. письмо DCCCXXVI, § 1 — несоответствие между словами Фурния и указанием Планка.

4450

В письме DCCCLX, § 3 Планк говорит о четырех легионах, в письме CMXV, § 3 — о трех легионах ветеранов и одном легионе новобранцев, преуменьшая свои силы. Здесь он, возможно, преувеличивает их.

4451

Речь идет о солдатах. Ср. письмо CMXV, § 2.

4452

Через Альпы.

4453

Консульство было назначено Планку Цезарем на 42 г. (совместно с Децимом Брутом).

4454

Это не письма DCCCXXXII или DCCCXXXIII, которые могли быть получены не раньше 7 апреля. Упоминаемое здесь письмо не дошло до нас.

4455

Военные действия под Мутиной.

4456

Авл Гирций покинул Рим в январе 43 г., Гай Вибий Панса — 20 марта.

4457

Децим Брут, коллега Планка по предстоявшему им консульству в 42 г.

4458

Это лицо более нигде не упоминается.

4459

Децим Брут. Выше речь может быть или о Дециме Бруте или о Марке Бруте, находившемся в Азии.

4460

К Гаю Кассию и Марку Бруту.

4461

О Дециме Бруте.

4462

В письмах к Аттику Цицерон отрицательно отзывается о консулах, особенно о Пансе. Ср. письма DCCXXVIII, § 4; DCCLXIX, § 4. В речах он дает им высокую оценку; ср. Филиппики III, 2; X, 17; XII, 6. Ср. также письмо DCCCLI, § 6.

4463

О медлительности консулов часто говорится в филиппиках: III, 2; V, 26—34; VI, 7, 15; XI, 25; особенно V, 53.

4464

В Филиппике VIII, 2 и след. Цицерон подчеркивает, что состояние чрезвычайной опасности более серьезно, чем война.

4465

Цицерон имеет в виду свое выступление в сенате, — возможно, первую филиппику.

4466

Т.е. первенствующих в сенате, старших консуляров.

4467

Ср.: Цицерон, Филиппика XI, 26.

4468

О взятии в плен Гая Антония в Аполлонии (Македония). Гай Требоний был подвергнут пытке и убит в Смирне по приказанию Долабеллы. Ср.: Цицерон, Филиппика XI (начало).

4469

Гай Антоний.

4470

Ср. письма DCCCXXIII, § 1; DCCCLVI, § 3.

4471

Ср. письмо DCCCXL, § 5.

4472

Речь идет о пятой филиппике, произнесенной Цицероном 1 января 43 г., и о десятой филиппике, произнесенной в конце февраля.

4473

Марк Брут получил два миллиона сестерциев от Антистия Вета (см. письмо DCCCL, § 1) и 300 000 сестерциев от Аттика (Непот, «Аттик», 8).

4474

Испорченный текст; перевод по конъектуре Тиррелла и Пэрсера.

4475

Это письмо является ответом на письма DCCCXXII и DCCCXXXIII.

4476

Ср. письмо DCCCXXVI, § 1.

4477

Ср. письмо DCCCXXXIII, § 1.

4478

Именитых римлян друзья и клиенты обычно сопровождали от дома до форума или до курии, а также на обратном пути. Ср. т. I, письмо XII, §§ 36—37.

4479

Родственник адресата, но не его брат, который был вместе с ним в Галлии; ср. § 5.

4480

Гай Вибий Панса выехал из Рима 20 марта, в день, когда Цицерон произнес тринадцатую филиппику и отверг миролюбивые предложения Планка и Лепида, добившись ранее отмены постановления сената об отправке второго посольства к Антонию (двенадцатая филиппика). В отсутствие консулов сенат созывался городским претором.

4481

«Цыплятники» — должностные лица, охранявшие священных кур и наблюдавшие приметы; жадный клев кур считался добрым предзнаменованием. Ср. письмо CCCCXCI, § 7.

4482

Коллегия авгуров.

4483

С Публием Сервилием Исаврийским, консулом 48 г.

4484

Председательствовавший в сенате устанавливал очередность выступлений сенаторов и порядок голосования. Ср. т. II, письмо CCLXVIII, § 2. См. прим. 4 к письму DLXII.

4485

Народный трибун, снова упоминаемый в письме DCCCLXI, § 3.

4486

Поговорка; ср. т. II, письмо CCCXLVII, § 2.

4487

Ср. письмо DCCCXXXIII, § 2; Филиппика IV, 13.

4488

Ответ Цицерона на письмо DCCCXXXIII, § 1.

4489

Письмо DCCCXXXII.

4490

Луций Эмилий Павел, консул 50 г. Он впоследствии голосовал за объявление Лепида врагом государства и был проскрибирован триумвирами. Он был женат на Юнии, сводной сестре Марка Брута.

4491

Имеется в виду Децим Брут, осажденный Антонием в Мутине.

4492

Ср. письмо DCCCXXXVIII, §§ 3—4 (обращение к цезарианцу Планку).

4493

Квестор Гая Требония. Это письмо не дошло до нас.

4494

Конец письма утрачен.

4495

У Брута было два агента по имени Скапций — один в Киликии (ср. т. II, письмо CCLI, § 4), другой в Каппадокии (ср. письмо CMXIV, § 1).

4496

Т.е. письмо DCCCXXXVII.

4497

Салютация. См. т. I, прим. 32 к письму XII.

4498

Ср. Филиппику XI, 26 и след. Цицерон сказал, что Марк Брут занят защитой Македонии и потому действия против Долабеллы следует поручить Гаю Кассию.

4499

Гай Антоний, взятый Марком Брутом в плен в Аполлонии.

4500

Об освобождении Децима Брута от осады в Мутине.

4501

Это известие оказалось неверным. Ср. письма DCCCLXXXI, §§ 2—3; DCCCLXXXII, §§ 2—3.

4502

В Греции и Македонии.

4503

Т.е. если Долабелла взял Родос, то Бруту следует двинуться против Долабеллы.

4504

Ср. письмо DCCCXXVIII, § 2 и Филиппику X, 26.

4505

Т.е. после смерти Цезаря.

4506

В сенате опасались усиления военной мощи Марка Брута и Кассия. Ср.: Цицерон, Филиппики X, 14, 15; XI, 36 и след.

4507

Следует дополнить: «в приязни к тебе».

4508

Речь идет о мнении, высказанном в сенате.

4509

Т.е. Брут был против убийства Марка Антония.

4510

Цицерон имеет в виду последствия того, что при убийстве Цезаря пощадили Марка Антония.

4511

Речь идет о походе Октавиана на защиту Рима в ноябре 44 г. Ср.: Цицерон, Филиппика III, 3—6.

4512

В мартовские иды 44 г., когда был убит Цезарь.

4513

Ср. греческую цитату в письме DCCXXX, § 2.

4514

Речь идет о первом донесении Брута о том, что Гай Антоний окружен в Аполлонии; оно послужило Цицерону поводом для произнесения десятой филиппики.

4515

Второе донесение Брута — о взятии в плен Гая Антония.

4516

По свидетельству Плутарха, Марк Цицерон младший успешно действовал против Гая Антония до окружения последнего в Аполлонии.

4517

В сенате.

4518

Перед отъездом Пансы из Рима (вечером 19 или 20 марта) донесение Брута было прочитано в сенате вместе с письмом Лепида, склонявшего к миру с Антонием. В связи с этим Цицерон произнес тринадцатую филиппику.

4519

Квинт Пилий Целер, тесть Аттика.

4520

Ирония: Пилий Целер был цезарианцем.

4521

Как городской претор, Корнут созвал сенат ввиду отсутствия консулов.

4522

В феврале 43 г. сенат назначил наместником Македонии Квинта Гортенсия. Поэтому сенаторы удивились, что Марк Брут позволил своему пленнику Гаю Антонию, ставленнику Марка Антония, назвать себя проконсулом в его письме к сенату.

4523

Долабелла также прислал из Сирии письмо в сенат, но никто из его друзей, к которым попало его письмо, не уподобился Пилию в дерзости и не предъявил этого письма должностным лицам.

4524

Сестий выразил опасение, как бы сыну Цицерона и его собственному сыну не поставили в вину, что они сражались против Гая Антония, если он действительно будет признан проконсулом. Цицерон считал Сестия недалеким человеком. Ср. т. II, письмо CCCXIV, § 2.

4525

Сегулий Лабеон, один из убийц Цезаря, был легатом у Марка Брута в 42 г. О нем упоминается также в письмах DCCCLXXVI, § 1; DCCCXCII, §§ 1—2. После битвы при Филиппах вольноотпущенник Сегулия Лабеона убил его по его же приказанию.

4526

Марк Антоний, Луций Антоний (народный трибун 44 г.), Гай Антоний.

4527

Сервий Сульпиций Гальба был легатом Цезаря в Галлии и претором в 54 г. Так как Цезарь отказал ему в консульстве, он оказался в рядах заговорщиков. Это прадед императора Гальбы.

4528

С Гаем Вибием Пансой.

4529

Из-под Мутины в сторону Галльского Форума в ночь с 13 на 14 апреля 43 г.

4530

Преторской когортой называлась когорта, служившая для охраны полководца. Марк Юний Силан — старший сводный брат Марка Брута.

4531

См. т. II, прим. 3 к письму CCX.

4532

Марк Антоний.

4533

Т.е. свою преторскую когорту и когорту Октавиана. Марсовым легионом и обеими преторскими когортами командовал Децим Карфулен, о котором Гальба не упоминает. Ср. письмо DCCXXXVI, § 1.

4534

Марсов легион был настроен против Антония, казнившего в 44 г. в Брундисии многих центурионов этого легиона. Так как Марсов легион дезертировал от Антония в Альбе, то легионеры не рассчитывали на пощаду.

4535

Город на Эмилиевой дороге, находившийся в 10 милях к юго-востоку от Мутины. Между Аримином и Плаценцией Эмилиева дорога проходила по насыпи; местность была болотистой.

4536

Чтобы заманить войска Пансы.

4537

Десять когорт Марсова легиона и две преторские когорты. В распоряжении Антония были более крупные силы на каждом из трех участков сражения: 1) к северу от Эмилиевой дороги у него был весь XXXV легион против 8 когорт Карфулена и Гальбы; 2) к югу от Эмилиевой дороги у него был II легион против трех когорт (двух когорт Марсова легиона и преторской когорты Пансы); 3) на самой Эмилиевой дороге, проходившей по насыпи, против преторских когорт Антония и Силана стояла одна преторская когорта Октавиана.

4538

Легионы новобранцев.

4539

Возможно, что это был преднамеренный отход XXXV легиона с целью окружения преследующего противника.

4540

Октавиан.

4541

Т.е. с IV и VII легионами. Ср.: Цицерон, Филиппика XIV, 10, 27.

4542

Т.е. около 12 часов ночи. См. прим. 4 к письму DCXVIII.

4543

Серебряный орел — знамя легиона. Значок — принадлежность манипула; в каждом легионе было 30 манипулов; таким образом, если верить Гальбе, все знамена двух легионов Антония достались противнику.

4544

Ср.: Цицерон, Филиппика XI, 26—27.

4545

Плавт, «Три монеты», II, 2, стих 42. Перевод А. В. Артюшкова.

4546

Ср. Теренций, «Девушка с Андроса», IV, 2, стих 15:

Такой ответ мой: он верней ответа Аполлона.

(Перевод А. В. Артюшкова).

4547

Известие о гибели обоих консулов могло дойти до Рима не раньше 26 апреля.

4548

Ср. письма DCCXIII, § 2; DCCXVI, § 2; DCCXXVIII, § 4; DCCLXIX, § 4.

4549

Т.е. после получения в Риме известия о битве под Галльским Форумом. См. письмо DCCCXLII.

4550

Ростры (см. т. I, прим. 12 к письму XX) находились не на Капитолии, а на форуме; поэтому следует считать, что в тексте имеется лакуна.

4551

Ср. т. I, письмо XLIV, § 2.

4552

Намек на мягкое обращение Брута с Гаем Антонием, взятым им в плен в Аполлонии.

4553

Марк, Луций и Гай Антонии. Луций находился в армии Марка.

4554

Город на левом берегу Родана (Рона).

4555

Ср. письмо DCCCXXXVI, § 1 (оценка консулов).

4556

Под Галльским Форумом. См. письмо DCCCXLII.

4557

Панса не бежал, а отступил, получив тяжелые ранения, оказавшиеся смертельными.

4558

Этот слух оказался ложным.

4559

Т.е. вне закона, как враги государства. Это решение могло быть принято 26 апреля.

4560

Город на Эмилиевой дороге между Мутиной и Пармой, по преданию, построенный консулом 187 г. Марком Эмилием Лепидом, построившим Эмилиеву дорогу.

4561

Панса умер в Бононии 23 апреля.

4562

Авл Гирций пал в сражении под Мутиной 21 апреля. Консулам Пансе и Гирцию были устроены торжественные похороны. Могила Гирция была обнаружена в 1939 г. при раскопках в Риме.

4563

Публий Вентидий Басс в это время вел к Марку Антонию три легиона из Пиценской области; в середине мая он соединился с Антонием в Лигурии (у Сабатских Вад). О карьере Вентидия — от раба до консула — см.: Авл Геллий, «Аттические ночи», XV, 4. В молодости Вентидий снабжал перевозочными средствами наместников и выдвинулся благодаря этому. Ср. письмо DCCCLXVII, § 3.

4564

У Лепида было семь легионов, у Гая Асиния Поллиона — три.

4565

Децим Брут намекает на свое недоверие к Планку, которого только поражение Антония может заставить быть верным делу сената.

4566

§ 1 письма является ответом на письмо DCCCXXXVIII.

4567

В сенате 8 апреля. Ср. письмо DCCCXXXVIII, § 3. «Последующие» — сделанные на другой день; ср. то же письмо, § 4.

4568

Главным из них был Публий Сервилий Исаврийский. Ср. письмо DCCCXXXVIII, §§ 3—4. Перекрестные реплики, прения противопоставляются непрерывавшейся речи, как в письме XIII, § 8 (т. I).

4569

Из писем других лиц.

4570

Это произошло 26 апреля у Виены. Ср. письмо DCCCXLV, § 3.

4571

На помощь Дециму Бруту. Ср. письмо DCCCXXXIV, § 2.

4572

Речь идет о войске Лепида; солдаты ожесточены против сената и готовы перейти на сторону Марка Антония.

4573

Легион Цезаря, сражавшийся под его началом в Галлии; теперь он находился у Лепида.

4574

Намек на восстание X легиона в 47 г., перед отправкой его в Африку. См.: Светоний, «Божественный Юлий», 70.

4575

Т.е. из-за Альп; имеются в виду войска Децима Брута.

4576

Марк Ювенций Латеренсий был в 43 г. легатом Лепида и покончил с собой, после того как последний примкнул к Антонию. Ср. письма DCCCLXI, § 3; DCCCXCIV, § 4.

4577

Легат Планка. Ср. письмо DCCCXXXVIII, § 1.

4578

Т.е. с Лепидом. Ср. письма DCCCLX, § 1; DCCCLXVI, § 2; DCCCXCIV, § 1.

4579

Этот отрывок, скорее всего, говорит о жестоком обращении Луция Антония с населением Пармы во время его отступления из-под Мутины.

4580

Ср. письмо DCCCXXXVII, § 5.

4581

Имеется в виду убийство Цезаря. Сожаление о том, что одновременно не был убит Марк Антоний, неоднократно высказывается Цицероном.

4582

Т.е. из государственных денег, находившихся у Антистия Вета. Брут и Кассий считали себя законным правительством и претендовали на государственные средства. Брут даже выпускал монету.

4583

Т.е. в Рим. Текст, видимо, испорчен; перевод по конъектуре Тиррелла и Пэрсера.

4584

Очевидно, свободное посольство. См. т. I, прим. 12 к письму X.

4585

Упоминается только здесь и в письме DCCCXCVIII, § 5.

4586

По авгурату.

4587

Возможно, должностное лицо в провинции Старой Африке.

4588

Ср. письмо DCCCXLVI, § 4.

4589

См. прим. 4 к письму DCCCXLVII.

4590

Из Сирии в Рим письмо шло не менее 50 дней; поэтому письмо DCCCXXIII могло еще не дойти. Цицерон мог кое-что знать о Кассии из письма Лентула; ср. письмо DCCCXXXIX, § 3.

4591

Убийство Гая Требония в Смирне.

4592

В коллегию понтификов. Об этой кандидатуре Марка Цицерона младшего упоминается только в переписке с Марком Брутом.

4593

Плебисцит 103 г.

4594

Сын Луция Домиция Агенобарба, павшего под Фарсалом, и Порции, сестры Марка Катона Утического.

4595

Сын Катона Утического, на дочери которого Порции был женат Марк Брут.

4596

Так как молодые люди должны будут сопровождать Брута и не смогут приехать в Рим.

4597

Цицерон указывает на проволочку, возможную при избрании интеррекса. С одной стороны, комициями для избрания консулов может руководить только консул (ср. т. II, письмо CCCLXIII, § 3); с другой стороны, ауспиции должны производиться группой патрициев, прежде чем интеррексу будет поручено произвести выборы консулов; но пока ауспициями ведает должностное лицо из патрициев, они не могут быть переданы другим патрициям; таким образом, следует добиться, чтобы патриции сложили с себя должностные обязанности; это вызывало большую проволочку. Затруднение разрешалось тем, что консульскими правами наделяли двоих частных лиц, которые и проводили выборы консулов.

4598

Это письмо является ответом на письмо DCCCXLV.

4599

Под Мутиной.

4600

Это выражение связано с тем, что сторонники Марка Антония были объявлены вне закона.

4601

Город, находившийся в 34 милях к северу от Генуи.

4602

Враги Децима Брута. Ср. письмо DCCLXXXV, § 2.

4603

О Вентидии ср. письмо DCCCXLVII, § 1, прим. 4.

4604

Сабатские Вады — в 30 милях к западу от Генуи, у моря.

4605

Октавиан.

4606

22 апреля, при свидании с Октавианом, Децим Брут, видимо, предложил последнему перейти через Апеннин и перехватить Вентидия, в то время как сам он захватит Никею, опередив Марка Антония.

4607

Т.е. вовлек в долги всех тех, кто снабжал его деньгами, например, Понция Аквилу.

4608

У нас нет сведений о богатствах Варрона, которые вошли бы в поговорку. Высказано предположение, что Брут имеет в виду утраченную сатиру Варрона, в которой изображается такой богач.

4609

Стациеллы — племя, жившее в Лигурии, к северо-западу от Генуи; их главный город назывался Аквы Стациеллов.

4610

См. прим. 1 к письму DCCXCVI.

4611

Так как письмо могло быть перехвачено, то Цицерон послал копию с другими письмоносцами. Так же поступали и его корреспонденты.

4612

Гай Асиний Поллион был наместником Дальней Испании, Марк Эмилий Лепид — наместником Нарбонской Галлии и Ближней Испании, Луций Мунаций Планк — наместником Трансальпийской («Косматой») Галлии.

4613

Возможно, письмо DCCCXXII.

4614

См. прим. 3 к письму DCCCXXIII.

4615

См. прим. 3 к письму DCCCLV.

4616

Это письмо не дошло до нас.

4617

Близкие Гая Кассия, особенно его теща Сервилия, были в натянутых отношениях с Цицероном. Ср. письмо DCCCXXII, § 1.

4618

Притязания Кассия на формальное утверждение его наместником Сирии.

4619

Марк Антоний и Долабелла.

4620

См. прим. 2 к письму DCCCXXIII.

4621

Город, находившийся в 60 милях к юго-востоку от Антиохии. Одноименный город был также во Фригии. О Квинте Цецилии Бассе см. прим. 2 к письму DXXXIII; письма DCCII, § 4; DCCCXXIII, § 1.

4622

У Долабеллы было два легиона; он встретил поддержку в Тарсе.

4623

Это письмо — ответ на письмо DCCCXLIV.

4624

Децим Брут.

4625

Марк Брут еще не знает о смерти консулов.

4626

Ср. письмо DCCCLXXXV, § 1. Вылазкой командовал Понций Аквила, который был при этом убит.

4627

Ср. письмо DCCCXLIV, § 3.

4628

Речь идет о Гае Антонии, попавшем в руки Брута в Аполлонии. Так как Брут говорит, что Антоний был «в его власти», а не «под стражей», то можно думать, что Гай Антоний не содержался в тюрьме. Ср. письмо DCCCXLI, § 5.

4629

Т.е. конфисковать имущество врагов, павших в гражданской войне.

4630

Конец письма утрачен.

4631

Это письмо — ответ на письмо DCCCXLV.

4632

Метафора из области ткацкого ремесла.

4633

Так как Троя, по преданию, пала вследствие хитрости Одиссея, построившего деревянного коня, а не благодаря подвигам Ахилла и Аякса. В принятом в настоящее время тексте «Илиады» Ахилл назван градоборцем в четырех местах, но римляне, очевидно, следовали тексту Аристарха, который отвергает стихи, где этот эпитет был применен к Ахиллу; «Илиада», VIII, 372; XV, 77; XXI, 550; XXIV, 108. Ср. «Одиссея», IX, 504, 530.

4634

Полленция — город в Лигурии, в 45 милях к северо-западу от Сабатских Вад. Датировка этого письма (§§ 1—4) и письма DCCCXCIX (§§ 4—5) принята в соответствии с изданием Тиррелла и Пэрсера.

4635

Децим Брут получил звание императора за военные действия против альпийских племен.

4636

Легат Децима Брута Понций Аквила был убит во время вылазки из Мутины. В Медицейской рукописи этой фразы нет; она имеется в других рукописях.

4637

Октавиан.

4638

Брут преуменьшает свои силы. Ср. письма DCCCLXXVI, § 4; DCCCLXXVII, § 1.

4639

Народный трибун 48 и 47 гг., сторонник Марка Антония.

4640

Ныне Гренобль.

4641

Эти слова указывают, что данное письмо является добавлением к другому, очевидно, к письму DCCCXLVIII, хотя оно и написано спустя некоторое время после первого.

4642

Марка Антония, объявленного врагом государства, т.е. вне закона.

4643

Указание Планка на столь малое число всадников вызвало сомнения в правильности текста. Возможно, десять декурий всадников.

4644

Особенно десятый легион. Ср. письмо DCCCXLVIII, § 2.

4645

Марк Антоний

4646

Децим Брут, находившийся в Цисальпийской Галлии.

4647

Ср. письмо DCCCLXXXIII, § 1.

4648

Возможно, народный трибун Публий Тиций, упоминаемый в письме DCCCXXXVIII, § 3.

4649

Легат Планка, упоминаемый также в письме DCCCLXVII, § 1.

4650

Очевидно, легаты или центурионы Лепида.

4651

Гипербола; врагами были объявлены только Антоний и его сторонники.

4652

Трансальпийскую («Косматую») Галлию.

4653

Войско Лепида.

4654

Т.е. с такой же удачей, как под Мутиной.

4655

Возможно, что этими словами начинается новое письмо или же это приписка к письму. В связи со смертью консулов Цицерон просил Луция Планка отослать в Рим своего брата, городского претора Планка, бывшего у него легатом.

4656

Ответ на § 5 письма DCCCXXXVIII.

4657

Подразумевается: «в своем сердце».

4658

Письма DCCCXLVI, DCCCLIV и DCCCLV.

4659

Волумний Флакк, Тит Вибий и Публий Рутилий Луп — легаты Децима Брута.

4660

Друг Марка Брута. Ср. письмо DCCCLIII, § 2.

4661

Так как Марк Антоний, соединившись в середине мая с Вентидием в Сабатских Вадах, стал сильнее.

4662

Здесь имеется в виду свобода высказывания; в придаточном предложении — свобода в более широком смысле.

4663

Эта же мысль повторяется в письмах DCCCLXVIII, § 2; DCCCLXXIX, § 2; DCCCLXXXIII, § 3.

4664

Здесь и в других местах Брут говорит «Октавий», а не «Октавиан», как бы — не признавая усыновления Октавия Гаем Юлием Цезарем по его завещанию (см. т. I, прим. 7 к письму CLXXV). Ниже в § 6 и в письме DCCCLXIV, § 4 он говорит «твой Цезарь», подчеркивая свое отрицательное отношение к Октавиану.

4665

Октавиан.

4666

Октавиан.

4667

Т.е. на место Антония.

4668

Верность республиканским традициям.

4669

Октавиан.

4670

Диктатор Цезарь.

4671

Диктатор Цезарь.

4672

Убийство Цезаря.

4673

Диктатор Цезарь.

4674

Октавиан.

4675

Годы, которые Цицерону осталось прожить.

4676

Октавиан.

4677

Имеется в виду Марк Антоний.

4678

Диктатура Цезаря.

4679

Имеется в виду убийство Цезаря.

4680

Т.е. того же Октавиана.

4681

Пример тираноубийц, рисковавших жизнью за свободу.

4682

Намек на деятельность Цицерона во время его консульства — подавление заговора Катилины.

4683

К Октавиану («мальчик»).

4684

Возможно, что Цицерон, желая установить хорошие отношения с Октавианом, назвал убийцей Публия Каску Лонга (Филиппика II, 31), к которому Октавиан относился особенно враждебно. Ср. письмо DCCCVIII, § 3. Луций Бестия был народным трибуном в 59 г. и ярым противником Цицерона. «Казнь больше чем одного» — казнь катилинариев 5 декабря 63 г. Публий Клодий — это народный трибун 58 г., враг Цицерона.

4685

Убийство Цезаря.

4686

События 5 декабря 63 г. — суд над катилинариями и казнь их.

4687

Т.е. как гражданское лицо, без применения оружия.

4688

Имеется в виду возможная тирания Октавиана, завоевавшего симпатии Цицерона, «избавителя от того зла», т.е. от тирании Цезаря.

4689

Брут ставит в вину Цицерону то, что его вражда к Марку Антонию была вызвана личными мотивами, а не ненавистью к тирании или к Антонию как тирану.

4690

За триумф для Октавиана и выдачу жалования его войскам. Ср. письмо CMXIII, § 9. «Кто-нибудь» — это Цицерон.

4691

Октавиан. Речь идет об имуществе диктатора Гая Юлия Цезаря, которым Гай Октавий был усыновлен и чье имя он принял.

4692

О Флавии см. письмо DCCCLXVIII, § 4.

4693

Сальвидиен был вначале сторонником Октавиана и командовал его флотом, действовавшим против Секста Помпея. В 40 г. он был обвинен в заговоре против Октавиана и казнен.

4694

Цицерон.

4695

Октавиан.

4696

Т.е. особенно благожелательное поведение Цицерона по отношению к Октавиану.

4697

См. прим. 1 к письму DCCCLXIII.

4698

В подлиннике «propitius» — милостивый; так говорили о богах.

4699

Возможно, имеется в виду сочинение «О славе», не дошедшее до нас.

4700

Возможно, первая книга «Тускульских бесед».

4701

Возможно, письма к помпеянцам, находившимся в 46—44 гг. в изгнании после победы Цезаря.

4702

Ср. письма DCCXVI, § 2; DCCXLVII, § 2. Октавиан был пасынком Луция Марция Филиппа, консула 56 г.

4703

Речь идет о предложении Цицерона назначить триумф для Октавиана, что было особенно больно республиканцу Бруту, действия которого не получили оценки, какой он ожидал.

4704

Для Октавиана.

4705

Марк Антоний.

4706

Имеется в виду Октавиан.

4707

Речь идет о предполагаемом обручении дочери Аттика Цецилии, которой было 9 лет.

4708

Жена Марка Брута, дочь Катона Утического.

4709

Очевидно, личное дело; о нем сведений нет.

4710

Ср. письмо DCCCLXIV, § 1.

4711

Намек на Лепида, который мог бы потребовать таких же почестей, каких удостоился Октавиан, или же на Октавиана, который мог бы решиться на захват власти.

4712

Консульство Октавиана.

4713

См. прим. 1 к письму DCCCLXIII.

4714

Речь идет о положении непосредственно после убийства Цезаря, когда Марк Антоний был консулом.

4715

Намек на Октавиана. См. прим. 7 к письму DCCCXVI.

4716

Ср.: Цицерон, Филиппика V, 46. Октавиан был объявлен пропретором и допущен в сенат на правах бывшего претора, а также получил право соискания должностей, как если бы он был квестором в истекшем году, т.е. словно ему исполнилось 32 года. Ср. фрагменты писем, III, 1.

4717

Ложный слух. Это место может служить доказательством подлинности письма, так как если бы оно было сочинено впоследствии, то его автор должен был бы знать, что Цицерон не был избран в консулы в 43 г.

4718

Марк Цицерон младший, находившийся в войске Марка Брута. Ср. письмо DCCCLXVIII, § 1.

4719

Серебряный Мост (Pons Argenteus) находился нa дороге между Форумом Юлия и Аквами Секстиевым, на реке Аргентей. «Мост» с прилагательным — часто встречающееся название станции на переправе через реку.

4720

См. т. I, прим. 1 к письму XV.

4721

Нарбонская Галлия.

4722

С рекой Друенцией.

4723

Т.е. к востоку от города.

4724

VII, VIII и IX легионы. Ср. письмо DCCCLXXXVI, § 4.

4725

Т.е. к востоку.

4726

Очевидно — из второго и тридцать пятого легионов, пострадавших под Галльским Форумом, и трех других. В Филиппике VIII, 25 указывается, что у Антония было шесть легионов.

4727

Марк Юний Силан, сводный брат Марка Брута.

4728

Квинт Теренций Куллеон охранял, по приказанию Лепида, горные проходы в Альпах, но Марк Антоний убедил его пропустить его войска.

4729

Легат Планка Циспий Лев упоминается также в письме DCCCLXI, § 3.

4730

Децим Брут.

4731

Т.е. с Децимом Брутом. См. прим. 1 к письму DCCXCVI.

4732

Ввиду ненадежности Лепида.

4733

О Вентидии см. прим. 4 к письму DCCCXLVII.

4734

С Лепидом.

4735

Это ответ на письмо DCCCLII.

4736

Ср. письмо DCCCLII, § 3. Под препоручением здесь имеется в виду подготовка избрания при следующих выборах, если бы кандидат опоздал к ближайшим комициям.

4737

Луций Тиллий Кимвр — один из заговорщиков, в то время наместник в Вифинии. Дейотар — тетрарх Галатии.

4738

Начальник мастеровых в войсках Брута.

4739

Т.е. городская община Диррахий. Цицерон был патроном Диррахия. Ср. т. I, письма LXXXII, § 7; LXXXIV, § 4.

4740

Горная область на границе Эпира и Македонии.

4741

Очевидно, сын жены Марка Брута Порции от ее первого брака с Марком Кальпурнием Бибулом, коллегой Цезаря по консульству 59 г.

4742

Возможно, что речь идет об авгурате.

4743

Это, видимо, Гней Домиций, сын консула 54 г. Луция Домиция Агенобарба. Аппулей был авгуром двумя годами ранее (ср. письмо DL, § 2) и впоследствии оказал Бруту значительные услуги в подготовке армии и сборе денег.

4744

См. прим. 1 к письму DCCXCVI.

4745

Автор письма DCCCXLII.

4746

Легат Децима Брута. Ср. письмо DCCCLXII, § 1.

4747

См. т. I, прим. 1 к письму XV.

4748

Форум Юлия — ныне Фрежюс; Форум Вокония (ныне Ле Кане) лежал на 24 мили к северу от первого.

4749

Планк выражает свое недоверие к Лепиду ввиду его колебаний. Ср. письма DCCCLXI, § 2; DCCCLXVI, § 2.

4750

Т.е. в Рим.

4751

Очевидно, грек-вольноотпущенник.

4752

Текст испорчен; слово «порвав» — перевод ко конъектуре Гильтбауера. Возможно, имеются в виду Марк, Луций и Гай Антонии.

4753

Бывший начальник мастеровых в войсках Аппия Клавдия. Ср. т. I, письма CXCIV, § 1; CCIV, § 3; т. II, письма CCX, § 2; CCXXI, § 7.

4754

Т.е. не обычным рекомендательным письмом, а поручительством.

4755

Полуостров, образующий северо-западный берег Геллеспонта (ныне Дарданелльского пролива), — обычное место переправы из Европы в Азию. Пять когорт могли удержать полуостров. Известие оказалось ложным.

4756

Не на Херсонесе, а в Греции.

4757

Долабелла.

4758

О вылазке Децима Брута, осажденного в Мутине. Ср. письмо DCCCLVII, § 1.

4759

Долабелла.

4760

Текст ненадежен; слова «в четвертом» — конъектура. Четвертый легион находился в северной Италии и был под началом Октавиана. Предложено также чтение, допускающее перевод: «в одном из легионов».

4761

Брут, проявивший мягкость по отношению к Гаю Антонию, захваченному в плен в Аполлонии, мог истолковать слово «обман» как укор, направленный против него самого.

4762

Город в транспаданской части Цисальпийской Галлии.

4763

Эти легионы отказались подчиняться кому бы то ни было из убийц Цезаря. Ср. письмо DCCCLXXXV, § 2.

4764

Ливий Друз, отец Ливии Друзиллы, жены Октавиана. Луций Эмилий Павел, консул 50 г.

4765

Жители Виценции (ныне Виченца); Марк и Децим Бруты, видимо, были их патронами.

4766

Возможно, уже ставших вольноотпущенниками и отстаивавших свои права.

4767

Город в Цисальпийской Галлии на реке Дурии, ныне Иврея.

4768

См. прим. 1 к письму DCCXCVI.

4769

Т.е. сплетник, интриган.

4770

Октавиан.

4771

Октавиан.

4772

Т.е. устранить: умершего украшали, затем поднимали на носилках. В подлиннике игра слов, основанная на двойном значении глагола tollere: 1) поднять и 2) устранить, уничтожить. Ср. письмо DCCXCVII, § 2.

4773

Комиссия, которой было поручено обеспечение ветеранов землей.

4774

Октавиан.

4775

В Риме.

4776

Октавиан.

4777

«Песенка» — повторение каламбура, который приписывали Цицерону (§ 1). Смысл: люди, окружающие Октавиана, рассчитывают, что Цицерон, под влиянием опасности, предложит вознаградить солдат Октавиана более щедро, чем солдат Децима Брута.

4778

Т.е. ветеранов наших войск.

4779

Т.е. Октавианом и Децимом Брутом.

4780

Очевидно, имеются в виду Марсов и четвертый легионы, перешедшие к Октавиану от Антония, и два легиона ветеранов, собранные Октавианом.

4781

Т.е. за счет земли, находившейся во владении сулланцев, захвативших государственную землю или скупивших за бесценок владения жертв проскрипций. Ср. т. I, письмо XXX, § 21. Предложено также чтение: «стеллатская земля»; последняя нередко упоминается наряду с кампанской как объект для надела.

4782

Здесь под Италией подразумевается вся территория вплоть до Альп. Ср. начало § 2.

4783

См. прим. 1 к письму DCCCLXXVI.

4784

Децим Брут относился к Лепиду с недоверием. Ср. письмо DCCCXLVII, § 1. Цицерона это известие весьма обнадежило; ср. письмо DCCCXCIII, § 1.

4785

Намек на возможность выступления Лепида на стороне Антония.

4786

Войска Октавиана, войска Планка и его собственные.

4787

Т.е. письмо DCCCLXXVI, §§ 1—2.

4788

Т.е. будешь непоколебим. Ср.: Эсхил, «Прикованный Прометей», стихи 1009—1010:

Как юный конь, грызущий удила,

Уперся он и борется с вожжами.

(Перевод В. О. Нилендера и С. М. Соловьева)

4789

См. прим. 13 к письму DCCCLXXVI.

4790

См. прим. 5 к письму DCCLXXXVII.

4791

Похвалы Цицерона Фурнию и Планку, видимо, вызваны их успешными переговорами с Лепидом. Ср. письмо DCCCXLVIII, § 3.

4792

Между эдильством и претурой полагался промежуток в два года. Фурний, видимо, выставлял в 44 г. свою кандидатуру в эдилы на 43 г.; таким образом, он мог бы выставить кандидатуру в преторы только в 42 г. на 41 г.

4793

Двухгодичный промежуток времени между эдильством и претурой соблюдался на основании обычая; закон такого промежутка не требовал.

4794

Т.е. в 42 г.

4795

Это мог быть Цецина (ср. письма CCCCXCI и DXXXVII) или его сын, упоминаемый в письме DCCXCVII, § 2, друг Октавиана.

4796

Очевидно, это не Гай Кальвисий Сабин, которого Антоний направил в Старую Африку на смену Корнифицию, а другое лицо, упоминаемое снова в письме CMVI, § 3.

4797

Т.е. «любил ли ты меня раньше?»; эллипс.

4798

В этом донесении, очевидно, говорилось о том же, о чем и в письме DCCCIX.

4799

Ср. письмо DCCCLI, § 6.

4800

Донесение сенату, очевидно, о тех же событиях, о каких упоминается в письмах DCCCXLVIII и DCCCLX. Поездка из Куларона в Рим продолжалась 13—14 дней; таким образом, письма были получены в Риме приблизительно 26 мая.

4801

Городской претор, который после смерти консулов председательствовал в сенате. Ср. письмо DCCCXXXVIII, § 3.

4802

В Рим.

4803

Город в Памфилии.

4804

Публий Корнелий Лентул Спинтер, сын консула 47 г., после смерти Цезаря был благодаря Марку Антонию назначен квестором к Гаю Требонию в провинцию Азию. Он управлял провинцией после убийства Требония Долабеллой. Это и следующее письма являются отчетом о его деятельности. Лентул называет себя пропретором, так как он вступил в управление провинцией на смену наместнику; проквестором — так как срок его квестуры истек в конце 44 г.

4805

См. прим. 2 к письму DCCCXXXII.

4806

Захват провинции и убийство проконсула Требония.

4807

Т.е. по Эгейскому морю, в отличие от пути через Геллеспонт из Херсонеса. См. прим. 1 к письму DCCCLXXIII.

4808

Упоминается в письме CCXII, § 3 (т. II).

4809

Это постановление было принято в середине марта 43 г.

4810

В 51 г.

4811

Это соответствует приблизительно 60 тоннам. Амфора вмещала около 30 литров.

4812

Долабелла.

4813

Т.е. родосцы уверены в бессилии сената.

4814

Посольства были отправлены советом («сенатом») родосцев, который вместе с населением острова стал на сторону Долабеллы, в то время как высшие должностные лица (пританы) были на стороне римского сената. Внешними сношениями ведали пританы, а не сенат; поэтому Лентул и пишет: «вопреки их собственным законам».

4815

Т.е. на побережье Малой Азии, с главными городами Дедалой, Калиндой, Кавном, Фиском и Фениксом.

4816

Ср. письмо DCCCLXXXII, § 3.

4817

Город в Памфилии.

4818

Провинция Азия.

4819

Гай Кассий Пармский (именуемый так по месту рождения — Парма) — один из убийц Цезаря, противник триумвиров. После гибели Марка Брута и Гая Кассия Лонгина он присоединился к Сексту Помпею, а после гибели последнего сдался Антонию и был с ним в сражении при Акции (31 г.); он был казнен Октавианом.

4820

С Марком Брутом.

4821

Взыскание налогов. Ср. предыдущее письмо, §§ 1 и 6.

4822

Марк, Луций и Гай Антонии.

4823

Марк, Луций и Гай Антонии.

4824

Ср. письмо DCCCLXXXI, §§ 2—3.

4825

В 48 г. после поражения Помпея под Фарсалом.

4826

Луций Корнелий Лентул Крус, консул 49 г., помпеянец.

4827

Ср. предыдущее письмо, § 4.

4828

Лентул, видимо, еще не знает о смерти консулов, последовавшей в конце апреля.

4829

Гай Кассий Лонгин.

4830

Во Фригии также был город Лаодикея.

4831

Возможно, что это тот же Веррий, о котором говорится в письмах CCCCLXXIII, § 2 (т. II); D, § 1.

4832

Гай Кассий Лонгин, Марк и Децим Бруты.

4833

Убийство Цезаря 15 марта 44 г. Лентул считал себя участником заговора.

4834

Возможно, намек на привилегии, которые Антоний, ссылаясь на указания, якобы найденные им в архиве Цезаря, предоставлял за деньги городским общинам и отдельным лицам. Ср. письма DCCXIV, § 1; DCCXIX, § 6.

4835

У древних историков нет указаний на действия, о которых говорит Лентул; возможно, что он преувеличивает свои заслуги.

4836

Марк, Луций и Гай Антонии.

4837

Ср.: Плутарх, «Наставление по политической деятельности» — Praecepta rei publicae gerendae, с. 14, p. 809 D; Ликург, «Против Леократа», § 101; Эврипид, фрагмент 411 (Наук):

Люблю детей, но родину свою люблю сильнее.

4838

Марк Брут, заняв Грецию, привлек в свои войска многих молодых римлян, живших в Афинах, в том числе Марка Цицерона младшего.

4839

От Децима Брута, коллеги по предстоявшему им обоим консульству 42 г.

4840

Ср. письма DCCCLX, §§ 1—2; DCCCLXI, § 1.

4841

Имеется в виду греческая пословица: позорно дважды удариться об один и тот же камень. Она была известна также в латинском переводе. См.: Овидий, «Тристии», II, стих 16.

4842

Ср. письма DCCCLXII, § 2; DCCCLXXIX, § 2.

4843

См. прим. 1 к письму DCCCLXVI.

4844

О консулах Лепид не упоминает, зная, что они погибли. См. прим. 2 к письму DCCCXXXII.

4845

Приказ «сохранять жизнь гражданам» приписывается Цезарю перед сражением под Фарсалом. См.: Светоний, «Божественный Юлий», 75.

4846

Имеются в виду солдаты Антония, объявленные врагами, т.е. вне закона. По свидетельству древних историков, восставшие открыли ночью ворота лагеря Антонию, который явился к палатке Лепида и вместе с солдатами начал умолять его спасти римских граждан.

4847

Возможно, намек на вражду между Цицероном и Антонием.

4848

См. прим. 1 к письму DCCXCVI. Это письмо является ответом на письма DCCCLXXIV и DCCCLXXV и написано почти в одно время с письмом DCCCLXXXIII.

4849

Комиссия, которая должна была осуществить найденные в архиве указания диктатора Цезаря и провести в жизнь акты Антония; это относилось главным образом к наделу ветеранов землей и выдаче им денежного вознаграждения.

4850

Октавиан.

4851

Имеются в виду выступления против Антония («филиппики»).

4852

Практиковавшийся в гимнасиях кулачный бой или фехтование с воображаемым противником; буквально — «бой с тенями».

4853

Ср. письмо DCCCLXXIV, § 1.

4854

Сенат обратился за помощью к командующим войсками в Африке и Македонии; два легиона прибыли из Африки, но перешли на сторону Октавиана. Марк Брут, не одобрявший союза Цицерона с Октавианом, был связан родством с Лепидом, женатым на сестре Брута, и не был склонен к военным действиям против Лепида.

4855

Октавиан.

4856

В Нарбонской Галлии.

4857

Известие о победе под Мутиной (21 апреля) было получено в Риме 26 апреля, в день рождения Децима Брута. Усмотрев в этом совпадении доброе предзнаменование, Цицерон предложил в сенате внести имя Децима Брута в календарь (фасты).

4858

Ср. письмо DCCCLXXXIII, § 2.

4859

Т.е. и ветераны, и новобранцы.

4860

Ближняя Испания и Нарбонская Галлия.

4861

Вести войско из Испании в Италию на помощь сенату. Ср. письмо DCCCXXIV, § 6.

4862

Обычная предосторожность для обеспечения доставки хотя бы одного экземпляра письма.

4863

Сражение под Галльским Форумом произошло 14 апреля 43 г.

4864

Марк Антоний и Гай Вибий Панса.

4865

Нарбонская Галлия, в отличие от Цисальпийской (провинция Децима Брута) и «Косматой» (провинция Планка).

4866

Луций Росций Фабат был вместе с Луцием Юлием Цезарем посредником при переговорах между Цезарем и Помпеем во время гражданской войны. Ср. т. II, письмо CCCXLIII, § 1.

4867

О Гае Педуцее больше нигде не упоминается. Децим Карфулен — участник сражения под Галльским Форумом. Ср. письмо DCCCXLII, §§ 1—2.

4868

Сражение под самой Мутиной, 21 апреля.

4869

Понций Аквила погиб при вылазке из Мутины. После его смерти сенат воздал ему почести и постановил выплатить его наследникам большую сумму денег, которую Аквила занял у Децима Брута на военные нужды.

4870

«Попиллий Багиен» — чтение Гартгаузена. Племя багиеннов жило между верховьями р. Пада (По) и приморскими Альпами. Антоний мог произвести там набор и образовать легион.

4871

Вентидий Басс присоединился к Марку Антонию в Сабатских Вадах в конце мая 43 г.

4872

Марк Антоний.

4873

У Децима Брута.

4874

Благодаря этому снабжение войск Поллиона меньше будет зависеть от Лепида в случае похода через его провинцию. Ср. § 2.

4875

Это имя нередко встречается в надписях.

4876

Война, окончившаяся покорением острова Крита, которую вел проконсул Квинт Цецилий Метелл, получивший впоследствии прозвание «Критский».

4877

См.: Юлий Цезарь, «Записки о галльской войне». Перевод и комментарии акад. М. М. Покровского. М.—Л., 1948. Приложение, стр. 502—512, Военное дело у римлян в эпоху Цезаря.

4878

См. прим. 1 к письму DCCCXXXI.

4879

В каждом эскадроне конницы (turma) было шесть командиров — три декуриона и три опциона (адъютанта). Первый декурион первого эскадрона назывался princeps equitum Romanorum, princeps equestris ordinis. Ср. т. I, письмо XII, § 33. Публий Клодий был народным трибуном в 58 г.

4880

Высылка (relegatio), в отличие от изгнания (exsilium), не сопровождалась утратой гражданских прав и происходила либо по постановлению комиций, либо по постановлению сената. Ср.: Овидий, «Тристии», II, стих 137.

4881

Это может указывать на то, что Ламия был первым римским гражданином, высланным за проступок, совершенный в Риме, в то время как до того этому наказанию подвергались лица, совершавшие преступления вне Рима. Высказано, впрочем, мнение, что слова «в Риме» — позднейшая вставка.

4882

См. прим. 2 к письму DCCCX.

4883

Это письмо является повторением предыдущего; возможно, что оно было послано на случай, если бы первое не дошло.

4884

См. прим. 1 к письму DCCCLXXXI.

4885

Т.е. письмо DCCCLXXXI.

4886

Города под этим названием были также в Писидии и Карии.

4887

Также в Сирии; город под этим названием был также во Фригии.

4888

Горная цепь на границе Сирии и Киликии.

4889

Т.е. тридцать солдат, упомянутые в начале письма.

4890

Имеется в виду присоединение Лепида к Антонию, равносильное измене Лепида делу сената. См. письмо DCCCLXXXIV.

4891

В сенате.

4892

В Сардинии не было значительных военных сил. Возможно, что текст испорчен.

4893

Марка Брута.

4894

Т.е. будут ли немедленно отпущены наличные деньги, или же постановят выплатить жалование из будущих поступлений. Речь идет о жаловании для войска.

4895

Это письмо — подробный ответ на письмо DCCCLXXVI.

4896

Октавиан.

4897

Децемвиры. См. прим. 2 к письму DCCCLXXXV.

4898

В сенате.

4899

В подлиннике игра слов, основанная на разном значении слова res: res novae — государственный переворот и новости; res — имущество. «Последняя новость» — о недовольстве среди ветеранов.

4900

Согласно учению стоиков, мудрый должен быть свободен от страхов и тревог.

4901

Ср. письмо DCCCLXXXVI, § 3.

4902

Из децемвиров.

4903

Известие о переходе Лепида на сторону Антония (29 мая) еще не дошло до Рима.

4904

Т.е. войска Лепида, Планка и Децима Брута.

4905

Ср. письмо DCCCLXXVII, § 2.

4906

В Мутине.

4907

На страже интересов и целости государства.

4908

Возможно, намек на надежды, которые Цицерон возлагал на Октавиана.

4909

Ср. письмо DCCCXCI.

4910

Сервий Сульпиций Гальба, автор письма DCCCXLII.

4911

Т.е. на Исаре. Ср. письмо DCCCLXVII, §§ 2—3.

4912

Так как Антоний усиливается, раз Планк и Лепид медлят объединиться против него.

4913

Воконтийцы — галльское племя, жившее на левом берегу Родана, между реками Исарой и Друенцией.

4914

Ср. письмо DCCCLXI, § 2.

4915

Марк Антоний с главными силами. Это произошло 29 мая. Лепид оставался у Серебряного Моста, откуда им было отправлено письмо DCCCLXXXIV.

4916

На правый берег реки Исары.

4917

В письмах DCCCLX, § 3; DCCCLXI, § 2 и DCCCLXVII, § 4 говорится об одном мосте на Исаре.

4918

Децим Брут, находившийся у Серебряного Моста в Цисальпийской Галлии.

4919

Марк Ювенций Латеренсий, легат Лепида, покончил с собой после перехода Лепида на сторону Антония. Ср. письма DCCCXLVIII, § 3; DCCCLXI, § 1; DCCCLXII, § 2; DCCCLXVII, § 2.

4920

Латеренсий умер; в благодарность за его преданность республике сенат постановил воздвигнуть ему статую.

4921

Цезарианцы, а впоследствии антонианцы называли убийц Цезаря отцеубийцами (parricidae; это слово может значить также «братоубийцы»), так как они убили «отца отечества» Цезаря. Цезарианец Планк называет так антонианцев, что должно было найти сочувствие у Цицерона.

4922

Братание между солдатами Лепида и Антония, предшествовавшее измене Лепида.

4923

Речь идет о легатах или представителях Антония, явившихся к Планку для переговоров.

4924

К Лепиду.

4925

Слова «и отнесся… врагу» отсутствуют в медицейской рукописи.

4926

Октавиан.

4927

Марсов и четвертый легионы.

4928

Со стороны Антония.

4929

В лагерях Антония и Лепида.

4930

В Риме.

4931

Племянник Луция Корнелия Бальба, сторонника Цезаря. В 49 г. он был посредником при переговорах между Цезарем и консулом Луцием Лентулом Крусом (ср. т. II, письма CCCXXXIX, § 4; CCCXLVII, § 3; CCCLVI, § 1). В 48 г., перед сражением под Фарсалом, он проник в лагерь Помпея, желая подкупить Лентула Круса и привлечь его на сторону Цезаря.

4932

В Испании добывалось много золота и серебра; эти металлы сдавались в казну в счет налогов.

4933

Гады — современный Кадикс. Кальпа — скала, у подножия которой лежит современный Гибралтар. Богуд или Бог — царь Мавритании, сторонник Гая Юлия Цезаря.

4934

По-видимому, о присоединении Лепида к Антонию.

4935

Золотой перстень был принадлежностью сословия всадников; вручив перстень актеру, Бальб сделал его всадником. См. прим. 6 к письму DXXXIII. По закону Луция Росция Отона (плебисцит 67 г.), всадникам были предоставлены первые четырнадцать рядов в театре; это соблюдалось также в провинциях. Ср.: Ювенал, Сатиры, III, стих 159:

Так нас Росций Отон разместил с его глупым законом.

(Перевод Д. Т. Недовича и Ф. А. Петровского)

4936

Гады, как муниципия, управлялись советом из четырех членов (кваттуорвиры); продление их полномочий квестором было подражанием действиям покойного диктатора Цезаря. Бальб был также кваттуорвиром.

4937

Бальб провел выборы местных должностных лиц на два года вперед, подобно тому как Цезарь (незадолго до его убийства) назначил должностных лиц в Риме и наметил будущих консулов на три года вперед.

4938

Подобно тому как Цезарь возвратил изгнанных на основании закона Помпея о подкупе избирателей (52 г.) — за исключением Тита Анния Милона.

4939

Здесь имеется в виду совет, управлявший муниципией. Члены его назывались декурионами.

4940

Очевидно, имеется в виду проконсул Дальней Испании Секст Квинтилий Вар (56 г.).

4941

Fabula praetexta (praetextata) — трагедия с сюжетом из истории Рима; действующие лица выступали в ней в тогах с пурпурной каймой (toga praetexta), т.е. это были должностные лица. Ср.: Гораций, «Наука поэзии», стих 288.

4942

См. прим. 1.

4943

В школу гладиаторов.

4944

Этот способ казни применялся в Карфагене. Ср.: Авл Геллий, «Аттические ночи», III, 14, 19.

4945

Без обуви, т.е. так, как возлежали за столом.

4946

В случае смертного приговора римский гражданин имел право апеллировать к народу.

4947

Ныне Севилья.

4948

Столько же, сколько Октавиан дал своим ветеранам.

4949

Ср. письмо DCCCXXIV, § 5.

4950

Победа Антония и Лепида.

4951

Это письмо не дошло до нас.

4952

Трагедии Гая Асиния Поллиона были написаны на современные ему темы; они утрачены.

4953

Поэт Корнелий Галл. Ср. письмо DCCCXXIV, § 6.

4954

Квинт Фуфий Кален. Ср.: Цицерон, Филиппика VIII, 19.

4955

Ср. письмо DCCCXXXVI, § 1.

4956

Октавиан.

4957

Ср. т. I, письма XC, § 8; XCI, § 1.

4958

Цицерон, очевидно, имеет в виду недостаточную активность Децима Брута при преследовании Марка Антония, отступавшего в сторону Нарбонской Галлии; может быть, также неумение Децима Брута установить хорошие отношения с Октавианом.

4959

Ср. письмо DCCCLXI, § 5.

4960

По своему возрасту (19 лет) Октавиан еще не имел права быть избранным в консулы. См. прим. 7 к письму DCXIV и прим. 1 к письму DCCCLXV.

4961

Притязания Октавиана на избрание консулом.

4962

Ср. письма DCCLXXXII, § 1; DCCLXXXIII, § 1; Филиппика I, 8. Цицерон выехал в Грецию в июле 44 г., возвратился в Рим 31 августа 44 г.

4963

Ср.: Цицерон, Филиппика I, 9.

4964

Цицерон намекает на свое изгнание в 58 г.

4965

Намек на убийство диктатора Гая Юлия Цезаря.

4966

Октавиан.

4967

Подразумевается: «жить».

4968

Т.е. о переходе Лепида на сторону Антония. Гай Кассий и Лепид были женаты на сводных сестрах Марка Брута. Ср. письмо DCCCXXXIX, § 1.

4969

Из актов сената. См. т. I, прим. 7 к письму LXIV. Копии актов рассылались в провинции.

4970

Марк Брут.

4971

После убийства Гая Требония, Долабелла, объявленный врагом государства, заперся в Лаодикее в Сирии, и войска Гая Кассия осадили его.

4972

Наместник обладал судебной властью, и потому лица, обращавшиеся в суд, не могли миновать его.

4973

«Спутник» Квинта Цицерона во время его наместничества в провинции Азии в 61—59 гг., друг Марка Цицерона. Ср. т. I, письмо XXX, § 14.

4974

Четыре легиона Октавиана, перешедшие на его сторону от Антония. Ср. письмо DCCCLXXVI, § 3.

4975

Речь идет о налоге на имущество, который не вводился в Италии с 167 г. до н.э.; он был введен триумвирами в конце 43 г.

4976

Возможно, бывший учитель сына Марка и племянника Квинта.

4977

Очевидно, легат Корнифиция.

4978

О Публии Лукцее упоминается также в письме DCCCLI, § 6. Лукцей, очевидно, был должником лица, имущество которого подлежало продаже с торгов ввиду его несостоятельности. «Старшина» ведал продажей с торгов; «соглашение» — между сторонами о передаче дела в третейский суд.

4979

Возможно, что это легаты Гая Кальвисия, оставленные им в Утике при его возвращении в Рим, или же сенаторы, имевшие ликторов.

4980

См. прим. 4 к письму DCCCLXXXVI.

4981

У Антония и Лепида.

4982

В письме DCCCXXXII, § 3 говорится о пяти легионах; в письме DCCCLX, § 3 — о четырех легионах; в письме CMXV, § 3 — о трех легионах ветеранов и одном легионе новобранцев.

4983

Мыс на северном берегу острова Кипра.

4984

О Гае Пармском см. прим. 17 к письму DCCCLXXXII. Высказано также предположение, что автором этого письма является квестор Луций Кассий, сын Квинта Кассия, племянник Гая Кассия Лонгина, павший под Филиппами. См.: Аппиан, IV, 135.

4985

Речь идет о победе над Антонием, одержанной под Мутиной.

4986

«Тога» — метафора: гражданская власть. В своей поэме «О моем времени» Цицерон, отдавая предпочтение гражданской власти перед военной, писал:

Тога превыше меча, заслуги превыше триумфа.

Этот стих встретил порицание. Ср.: Квинтилиан, XI, 1, 24.

4987

Возможно, имеется в виду период времени после поражения Помпея под Фарсалом, когда Цицерон, находясь в Брундисии в 48—47 гг., мог встретить хорошее отношение со стороны Кассия.

4988

Порт в Киликии. Ср. т. II, прим. 1 к письму CCCC.

4989

Лагеря Гая Кассия Лонгина.

4990

Луций Тиллий Кимвр, один из убийц Цезаря. Туруллий также был участником заговора против Цезаря; впоследствии он сражался на стороне Октавиана против Антония.

4991

Тарс — главный город Киликии. Лаодикея — город в Сирии.

4992

Гай Кассий Лонгин.

4993

Город в Сирии, находившийся к югу от Лаодикеи, у моря.

4994

В Греции мерой сыпучих тел был медимн (около 52.5 литра). Тетрадрахма — около полутора рубля.

4995

О Патиске ср. т. II, письмо CCXII, § 3; т. III, письмо DCCCLXXXI, § 2.

4996

В Италии под Мутиной.

4997

Смерть дочери Туллии в 45 г. Это письмо написано в связи со смертью Порции, жены Брута. Существует также версия, что Порция покончила с собой, узнав о самоубийстве Брута после его поражения под Филиппами.

4998

Ср. письма DLI, § 4; DLIX, § 3.

4999

Т.е. народным массам. Ср.: Гораций, Сатиры, II, 1, стихи 71—72.

5000

См. прим. 2 к письму DCCCX.

5001

См. т. I, прим. 7 к письму LXIV.

5002

Луций Мунаций Планк. См. прим. 1 к письму DCCXCVI.

5003

Марк Брут находился в Македонии и не был склонен двигаться с войсками в Италию. Ср. письмо DCCCLXXXV, § 2.

5004

Ср. письмо DCCCXCVI, § 2. Возможно, намек на происки Октавиана, добивавшегося консульства. Эта опасность стала явной только в июле 43 г. Ср. письмо CMXV, § 6.

5005

Возможно, что краткое письмо было написано на деревянных дощечках, покрытых слоем воска (codicilli).

5006

Месяц квинтилий в это время официально назывался июлем в честь диктатора Гая Юлия Цезаря, но Цицерон придерживается старого названия. Ср. письма DCCLXIX, § 1; прим. 2; DCCLXXXI, § 1.

5007

Возможно, что это письмо — ответ на письмо DCCCXXIII.

5008

См. т. I, прим. 7 к письму LXIV.

5009

См. прим. 1 к письму DCCCXCVII.

5010

Децим Брут, перейдя через Альпы, соединился с Планком приблизительно 12 июня 43 г.

5011

Возможно, письмо DCCCXCIX.

5012

Ср. письма DCCCXCIII, § 1; CMIII, § 1.

5013

См. предыдущее письмо, § 1.

5014

Возможно, письмо DCCCXCIX.

5015

Децим Брут и Планк, заинтересованные в том, чтобы их ветераны были наделены землей, желали участвовать в комиссии, ведавшей распределением земли (децемвиры). Ср. письмо DCCCLXXVI, § 1.

5016

Очевидно, Публий Сервилий Исаврийский. Ср. письмо DCCCXXXVIII, § 3.

5017

См. прим. 5 к письму DCCLXXXVII.

5018

Цицерон дает понять, что это старания самого Фурния.

5019

Речь идет о том, что Фурний стремился в Рим в связи с предстоящими выборами преторов. Слова «чтобы не быть… опасностям», возможно, из письма Фурния.

5020

Очевидно, Фурний вел дела в суде.

5021

Т. е. люди без заслуг перед государством.

5022

См. прим. 7 к письму DCCCLXXVIII.

5023

За его семью; речь идет о возможной конфискации имущества Лепида после его перехода на сторону Антония и объявления его врагом государства. Ср. письмо DCCCLXVI; Лепид был женат на сводной сестре Марка Брута.

5024

Возможно, намек на то, что Лепид с самого начала был на стороне республиканцев против своего желания.

5025

Ср. конец письма CMII. Брут, как и Цицерон, не пользуется новым официальным названием «июль».

5026

Марк Валерий Мессала Корвин, сторонник Брута и Кассия, впоследствии участник сражения при Филиппах; оратор и знаток греческой литературы; впоследствии покровитель поэта Тибулла.

5027

Имеется в виду переход Лепида на сторону Марка Антония.

5028

«Мать» — это Сервилия; «сестра» — это Юния, жена Лепида.

5029

Наместничество в Нарбонской Галлии и Ближней Испании.

5030

Очевидно, письмо в духе писем DCCCLXV и DCCCLXXV.

5031

Возможно, что у Лепида был флот и что он действовал совместно с Секстом Помпеем. Возможно также, что Цицерон преувеличивает, чтобы оправдать перед Брутом объявление Лепида вне закона.

5032

Лепид.

5033

См. т. I, прим. 17 к письму LI.

5034

См. прим. 7 к письму CMII.

5035

После избрания Октавиана консулом 19 августа 43 г. это постановление было отменено.

5036

Ср. письмо DCCCLVI.

5037

О пожеланиях Кассия ср. письмо DCCCLVI, §§ 3—4.

5038

Децим Брут и Планк, намеченные консулами на 42 г.

5039

Марк Брут; последний направился в Азию вместо Италии.

5040

Сын Гая Клавдия Пульхра, наместника в провинции Азии в 55—54 гг., о котором упоминается в письме LXXV, § 1 (т. I), Аппий Клавдий был в 52 г. обвинителем Тита Анния Милона. Историк Аппиан упоминает об Аппии Клавдии, проскрибированном триумвирами и спасенном его рабом. Имеет ли он в виду то же лицо, неизвестно.

5041

«В настоящее время» — когда Цицерон фактически стоял во главе партии сената, т.е. правительства.

5042

См. прим. 7 к письму CMII.

5043

См. прим. 1 к письму CMX.

5044

По возвращении из Азии Гай Клавдий Пульхер был осужден за вымогательство; Марк Антоний вскоре восстановил его в правах.

5045

Речь идет о предполагавшемся отъезде Марка Цицерона младшего в Рим. Ср. письмо DCCCLII, § 3.

5046

Обычный путь из Греции в Рим лежал через Диррахий и Брундисий. Цицерон, зная, что выборы, на которые торопился его сын, отложены, хотел задержать выезд сына из Греции или даже вернуть его к Бруту с дороги; он полагал, что его возвращение в Италию вместе с Брутом, на победу которого он рассчитывал, будет более почетным.

5047

Домиций — это, очевидно, сын консула 54 г. Луция Домиция Агенобарба; Катон — сын Марка Порция Катона Утического; Бибулы — сыновья Марка Кальпурния Бибула, консула 59 г., врага Цезаря. О каком Лентуле здесь говорится, неизвестно.

5048

Это письмо утрачено.

5049

Древний обряд. См. т. II, прим. 11 к письму CCCCXVIII.

5050

Октавиан.

5051

Речь идет о требовании, предъявленном солдатами Октавиана, чтобы последний был избран консулом. Приход 400 центурионов и ветеранов Октавиана в сенат с упомянутым требованием, о чем сообщают древние историки, вероятнее всего, имел месте в августе 43 г.

5052

Соединение войск Децима Брута с войсками Планка произошло в Нарбонской Галлии приблизительно 12 июня; об этом стало известно в Риме в конце июня.

5053

Ср. письмо CMIX, § 4.

5054

Убив диктатора Гая Юлия Цезаря.

5055

См. прим. 7 к письму CMII.

5056

Ср. письмо CMVIII, § 1.

5057

Мессала с успехом выступал в суде по делу Ауфидии против Сервия Сульпиция Руфа (между 46 и 44 гг.).

5058

Ср. письма DCCCLVII, §§ 2—3; DCCCLXV, §§  3—5. Речь идет об Октавиане.

5059

Имеются в виду семь мудрецов Греции. Согласно традиции, это были: Фалес, Солон, Биант, Хилон, Клеобул, Питтак, Периандр.

5060

Ср. т. I, письмо CLIX, § 18, где мнение, близкое к этому, приписывается Платону.

5061

В сенате; речь идет о мутинской войне.

5062

15 марта 44 г., день убийства Цезаря. Так как здесь говорится «после гибели Цезаря», то Цицерон, видимо, имеет в виду часто упоминаемую им ошибку заговорщиков, заключавшуюся, по его мнению, в том, что они не убили Марка Антония одновременно с Цезарем; возможно, что речь идет также о выжидательном поведении заговорщиков и переговорах с Лепидом, несозыве сената в Капитолии 16 марта, незанятии Рима войсками Децима Брута в апреле 44 г., после того как Антоний покинул Рим. Ср. письмо DCCXLVI, § 2.

5063

Ср. письмо DCCCXLI, § 1. Цицерон, возможно, имеет в виду свои действия вечером 15 марта 44 г. и в последующие дни: он был противником переговоров с Антонием и настаивал на созыве сената преторами Брутом и Кассием. Ср. письмо DCCXIV, § 1; Филиппика II, 89.

5064

Ирония.

5065

Рим.

5066

Этесии — северо-западные ветры, господствующие летом в западной половине Средиземного моря; австр — южный ветер. Ср. письмо DCCCXXV, § 3.

5067

В первой филиппике, произнесенной в сенате 2 сентября 44 г.

5068

Намек на Луция Юния Брута, которому предание приписывало главную роль в истории свержения последнего римского царя — Тарквиния Гордого. Марк Брут считал Луция Юния Брута своим предком.

5069

Октавиан.

5070

Подразумевается: «что мы восстановим свободу».

5071

Октавиан.

5072

Ср.: Цицерон, Филиппика V, 45.

5073

Луций Марций Филипп.

5074

Т.е. за допущение кандидатуры Октавиана, несмотря на его молодость. См. прим. 7 к письму DCXIV и прим. 7 к письму DCCCLXV.

5075

Сервий Сульпиций Руф.

5076

Публий Сервилий Исаврийский.

5077

После битвы под Мутиной, когда была снята осада Мутины.

5078

День, когда известие о победе под Мутиной было получено в Риме, — 26 или 27 апреля 43 г. Ср. письмо DCCCLXXXV, § 3.

5079

В календаре. См. прим. 9 к письму DCCCLXXXV.

5080

Акка Ларенция, почиталась как один из общественных ларов, покровителей Рима. Праздник в ее честь назывался Ларенталиями (23 декабря).

5081

Ср. письма DCCCLIV, § 1; DCCCLV, § 1.

5082

Консулам и Луцию Понцию Аквиле были устроены общественные похороны.

5083

Возможно, Публий Каска Лонг. Ср. письма DCCCLXIV, § 1 и CMXIV, § 1.

5084

В письме DCCCLXIV, § 2 Брут говорит о назначении триумфа в честь Октавиана. Овацией называлось празднество в честь полководцев, справлявшееся в тех случаях, когда не было условий для триумфа (см. т. I, прим. 2 к письму XX) и когда сенат все-таки хотел почтить полководца. Последний вступал в город пешком или въезжал верхом, был одет в тогу с пурпурной каймой и имел лавровый венок на голове; он приносил в жертву овцу (ovis), с чем некоторые связывают происхождение слова «овация». Иногда овацией называли триумф; см. Анкирская надпись, I, 21.

5085

Мутинская война.

5086

На основании постановления сената от 30 июня, когда Лепид был объявлен врагом государства. Ср. письмо CMIX, § 1. О рострах см. т. I, прим. 12 к письму XX.

5087

Имеется в виду мягкое обращение Марка Брута с Гаем Антонием, взятом в плен в Аполлонии. Ср. письма DCCCLVII, § 2; DCCCLXXIII, § 3.

5088

См. прим. 4 к письму CCCCLXXXVIII.

5089

В связи с его изгнанием. Ср. т. I, письмо CXII, § 5; т. II, письма CCCLXIV, § 3; CCCLXXXVIII, § 7.

5090

Из писем друзей и актов сената.

5091

Речь идет о сыновьях Лепида, женатого на Юнии, сводной сестре Марка Брута. Ср. письмо CMVII, § 1.

5092

Сервилия.

5093

Участник заговора против Цезаря; Лабеон пал в сражении при Филиппах.

5094

Доверенное лицо Марка Брута. Ср. т. II, письмо CCLI, § 5.

5095

Намек на медлительность Децима Брута в преследовании Марка Антония, отступавшего после сражения под Мутиной.

5096

Имеется в виду Лепид, перешедший на сторону Антония.

5097

В городе Риме.

5098

Октавиан. Ср.: Цицерон, Филиппика III, 3.

5099

Намек на враждебную позицию Октавиана по отношению к сенату. Октавиан уже в июле 43 г. начал требовать, чтобы его избрали консулом.

5100

По свидетельству Диона (XLVI, 31, 3), к этому времени налоги дошли до 4 % обложения доходов и обложения каждой черепицы по 22/3 сестерция; но — ввиду злоупотреблений — получаемых сумм хватало только на содержание двух легионов. Ср. фрагменты писем, V, 5.

5101

Гай Кассий Лонгин, находившийся в провинции Сирии.

5102

Ср. письмо CMXIII, § 13.

5103

Речь идет о выступлении Цицерона в сенате в пользу Планка. Ср. письмо DCCCLXXX, § 1.

5104

Имеются в виду земельные наделы. Ср. письма DCCCLXXVI, § 3; DCCCXCII, § 2. Цицерон был членом комиссии из десяти сенаторов, образованной после сражения под Мутиной для наделения солдат землей.

5105

Ср. письмо DCCCXXXII, §§ 3 и 7 (конец).

5106

См. прим. 11 к письму DCCCXCIV.

5107

Децим Брут. См. прим. 2 к письму DCCCXCIX.

5108

См. ниже § 8. Это войско состояло из двух легионов и тысячи всадников и было под командой Квинта Корнифиция. Когда Октавиан подступил к Риму, чтобы добиваться консульства, оно выступило на защиту Рима, но потом присоединилось к Октавиану.

5109

Октавиан.

5110

Т.е. что войска Октавиана находятся ближе, чем африканские.

5111

Домогательство консульства. После сражения под Мутиной сенат поручил Дециму Бруту и Октавиану вести войну против Антония. Октавиан не повиновался и отправил в Рим в июле или августе 43 г. 400 центурионов и солдат с требованием консульства. После отказа сената он двинулся на Рим во главе своих восьми легионов; 19 августа, под давлением военной силы, он был избран консулом вместе с Квинтом Педием.

5112

Октавиан.

5113

Диктатор Гай Юлий Цезарь.

5114

Октавиан.

5115

По отношению к убийцам Цезаря.

5116

Диктатор Гай Юлий Цезарь.

5117

Октавиан.

5118

Об усыновлении Гая Октавия говорилось в завещании диктатора. Куриатский закон, подтверждавший это усыновление, был принят уже после избрания Октавиана консулом.

5119

Диктатор Гай Юлий Цезарь.

5120

Выражение, в данном случае означающее: «они обязаны этим Цезарю» (Октавиану).

5121

Октавиан.

5122

В Испании республиканцы пользовались значительным влиянием.

5123

Ввиду вражды с Марком Антонием. Ср. письмо DCCCXCIV, § 6.

5124

Либо нарочитое преуменьшение со стороны Планка, так как события происходили в июле и речь была о консульстве на шесть месяцев; либо чтение текста неправильно и следует читать: «на шесть месяцев».

5125

По свидетельству Светония («Октавиан», 26), центурион Корнелий, командовавший солдатами, прибывшими в Рим с требованием консульства для Октавиана, после отказа сената показал сенаторам свой меч со словами: «вот он изберет, если вы не изберете».

5126

Возможно, отчим Октавиана Луций Марций Филипп (ср. письмо DCCXVI, § 2) и Гай Клавдий Марцелл, консул 50 г., женатый на его сестре; ср. письмо DCCXLVII, § 2. Ср. также Филиппику III, 17.

5127

1 января 43 г. Цицерон предложил в сенате предоставить Октавиану право домогаться государственных должностей, как если бы он был квестором в истекшем году (Филиппика V, 46). 21 апреля 43 г., по получении в Риме известий о победе под Галльским Форумом, Цицерон предложил устроить благодарственные моления в честь консулов и Октавиана длительностью в 50 дней. Ср. Филиппику XIV, 37.

5128

Друг Цицерона, написавший панегирик в честь Катона Утического. Ср. письмо DCLXIX, § 2.

5129

Гай Авианий Эвандр, вольноотпущенник Гая Авиания Флакка. Ср. т. II, письмо CCLX. Фадий Галл купил у него статуи для Цицерона.

5130

Знаток искусства, который хотел перекупить у Цицерона статуи. О нем упоминается у Горация (Сатиры, II, 3).

5131

Квинт Цецилий Метелл Сципион, тесть Помпея. Ср. т. II, письмо CCLI, § 17.

5132

Ср. т. I, письма I, § 2; IV, § 2, V, § 2; VI, § 3.

5133

Марс и Сатурн предвещали дурное, Меркурий приносил удачу. Цицерон — «поборник мира», так как он отдавал предпочтение гражданской власти перед военной. См. прим. 4 к письму CM.

5134

Подставка для стола в виде фигуры. Ср. Ювенал, Сатиры, III, стих 205:

Там же под мрамор доски завалилась фигурка Хирона.

(Перевод Д. Т. Недовича и Ф. А. Петровского)

5135

Hospes. См. т. I, прим. 2 к письму XIX. Вблизи Таррацины (Анксур) у Цицерона были имения, и он нуждался в пристанище во время разъездов.

5136

Полукружное расширение портика, которое служило комнатой для беседы, читальней.

5137

Галл купил у Кассия дом, временно еще занимаемый сестрой последнего Лицинией и ее мужем Дексием.

5138

Возможно, легат Квинта Марция Филиппа, проконсула Азии; год его проконсульства не известен.

5139

Ср. т. II, письмо CCCXC, § 7.

5140

Ростовщик, снабжавший деньгами Марка и Квинта Цицеронов. Ср. т. II, письмо CCCXV, § 4.

5141

Это место указывает на то, что Галл еще не выезжал в провинцию.

5142

Проквестор проконсула Азии Квинта Марция Филиппа. Проквестором называли квестора, продолжавшего исполнять свои обязанности, после того как срок его квестуры истек.

5143

Вольноотпущенник Луция Ностия. См. прим. 2 к письму DVII.

5144

В завещании последнего.

5145

Дисурия — расстройство мочеиспускания; здесь, очевидно, мочеполовые заболевания. Дисэнтерия — кишечное заболевание.

5146

Если предполагаемая дата письма правильна, то речь идет о законе Эмилия 115 г.

5147

Публий Корнелий Лентул Спинтер, сын консула 57 г. Он был избран авгуром в 57 г. Это место может служить основанием для датировки письма.

5148

Понос.

5149

Морская рыба, считавшаяся лакомым блюдом.

5150

Ср. письма CMXVII и CMXVIII.

5151

Публий Ситтий, римский всадник, был причастен к заговору Катилины. В связи с этим он переселился в Мавританию. Во время африканской войны 46 г. он оказал большую помощь Цезарю, который сделал его правителем Нумидии, где он, после смерти Цезаря, был предательски убит Арабионом, сыном царя Масиниссы. Ср. письмо DCCL, § 1.

5152

Изгнание в 58—57 гг.

5153

Катилинарий Публий Сулла, племянник диктатора; Цицерон успешно защищал его в 62 г. в суде; он обвинялся в участии в заговоре Катилины.

5154

Сын адресата.

5155

Публий Силий Нерва в 51 г. был пропретором Вифинии и Понта. Ср. т. II, письмо CCXXXIII.

5156

Ср. т. II, письма CCCXV, § 4; CCCLXXXII; CCCXCVII, § 4; т. III, письмо CMXVII, § 1.

5157

Возможно, имеются в виду старания Цицерона уклониться от проконсульства в Киликии. Некоторые исследователи считают, что это Силий, упоминаемый в письме DLXIII, § 3; в таком случае речь должна быть о покупке Цицероном садов Силия и это письмо следует отнести к 45 г.

5158

Ср. т. II, письмо CCXCIII, § 2.

5159

Гай Секстилий Руф, видимо, был послан на остров Кипр Цезарем в 49 г. В 43 г. он командовал флотом Гая Кассия Лонгина.

5160

Кипр входил в состав провинции Киликии, наместником которой в 56—54 гг. был Публий Корнелий Лентул Спинтер, а в 51—50 гг. Цицерон. Паф — город на Кипре.

5161

Высказано предположение, что письмо написано в 56 г. и обращено к Публию Цесию из Равенны, который получил права римского гражданства в 90 г. благодаря Гнею Помпею Страбону, отцу Гнея Помпея Великого.

5162

О Курии упоминается в письме CCLXIII, § 2 (т. II). Какой провинцией он управлял и когда, неизвестно.

5163

Год проконсульства Квинта Марция Филиппа не известен.

5164

Эгнаций и Оппий были банкирами в провинции Азии. Ср. письма CMXVIII и CMXIX.

5165

Город в Ликаонии.

5166

Кваттуорвиры и декурионы — выборные должностные лица и совет (сенат) муниципии. О какой муниципии здесь говорится, неизвестно. Возможно, что письмо написано в год консульства Цицерона (63 г.).

5167

Очевидно, сын Квинта Гиппия, усыновленный Гаем Вальгием.

5168

В Лации.

5169

Явно противозаконное требование.

5170

Считается установленным, что письмо к Октавиану является сочинением неизвестного ритора. Оно имеется в большинстве дошедших до нас рукописей.

5171

На Марсовом поле.

5172

Перевод дается по тексту Везенберга.

5173

Римская богиня счастья и удачи.

5174

Ср.: Цицерон, Филиппика II, 93 и след.

5175

На основании записей диктатора Цезаря, якобы обнаруженных Антонием в архиве последнего. Ср. письма DCCXVI, § 1; DCCXIX, § 1; DCCCLXXXII, § 6.

5176

Ср. конец письма CMXXIX.

5177

Плебисцит — постановление трибутских комиций.

5178

Имеется в виду закон об обмене провинциями, проведенный Марком Антонием в июне 44 г. На основании этого закона Цисальпийская Галлия, провинция Децима Брута, должна была отойти к Антонию, который предоставлял Дециму Бруту Македонию.

5179

Т.е. ликторов со связками. Ликторы полагались высшим должностным лицам.

5180

Ср.: Цицерон, Филиппика V, 46.

5181

Ср. письма DCCCLXV, § 5; CMXIII, § 7; см. прим. 7 к письму DCXIV.

5182

Марк Антоний, объявленный врагом государства.

5183

Имеется в виду сон Цицерона об Октавиане. Ср.: Плутарх, «Цицерон», 44; Светоний, «Октавиан», 94; Дион Кассий, XIV, 2.

5184

Сын троянского царя Приама, по преданию, похитивший Елену, жену Менелая, царя спартанского; похищение Елены повлекло за собой поход греков против Трои, закончившийся разрушением последней.

5185

В Мутине Децим Брут, намеченный Цезарем в консулы на 42 г.

5186

В Нарбонской Галлии.

5187

Цисальпийской Галлии в обмен на Македонию, на основании закона об обмене провинциями.

5188

Имеется в виду закон Марка Антония о судопроизводстве, на основании которого была создана третья судейская декурия из центурионов и солдат легиона Жаворонка («алавды»). По закону Аврелия (70 г.) в состав суда входило три декурии: сенаторы, всадники, трибуны казначейства; последняя декурия была упразднена Цезарем в 46 г.

5189

Прозвание Публия Корнелия Сципиона Старшего, победителя Ганнибала, и Публия Сципиона Эмилиана, завоевавшего Карфаген и Нуманцию.

5190

Прозвание многих выдающихся государственных деятелей и полководцев из рода Фабиев (IV—II вв. до н.э.).

5191

Ветвь рода Эмилиев, из которой вышли выдающиеся полководцы (III—I вв. до н.э.).

5192

Ветвь рода Корнелиев, давшая в III—II вв. до н.э. ряд государственных деятелей и полководцев.

5193

Имеются в виду Октавиан, его отец и дед.

5194

Имеется в виду школа гладиаторов.

5195

Речь идет о завещании Гая Юлия Цезаря.

5196

Публий Деций Мус, консул 340 г., по преданию, пожертвовал собой и этим доставил победу римлянам над латинами. Его сын, посвятив себя подземным богам, пал во время второй самнитской войны, врезавшись в гущу врагов и воодушевив своим примером римское войско (295 г.).

5197

Луций Юний Брут, по преданию, освободивший Рим от тирании царей Тарквиниев; первый римский консул.

5198

Фрагменты VIII, 9; X, 3; XVI, 3; XIX, 2 и 3 (по Тирреллу и Пэрсеру), содержащие непереводимую игру слов или грамматические особенности, представляющие интерес только в подлиннике, опущены. В последнем примечании к каждому фрагменту указывается, из какого автора взят фрагмент.

5199

О Титиннии сведений нет.

5200

Современники (Варрон) высмеивали грубость, какую Плоций проявлял во время занятий.

5201

Ср. письмо DCLXXXIII, § 3. — Suetonius, De rhetor., 2.

5202

Macrobius, Saturnalia, II, 1, 14.

5203

Priscianus, VIII, 4, 17 = 2, 383, 1 Keil.

5204

Suetonius, Iulius, 55.

5205

Марк Фурий Камилл, цензор 403 г., выдающийся полководец; был обвинен в утайке части военной добычи и добровольно удалился в изгнание; после поражения римлян при Аллии и занятия Рима галлами в 390 г. он был вызван из изгнания и назначен диктатором; он освободил Рим от галлов.

5206

Марк Манлий Капитолийский, консул 392 г., спас в 390 г. Капитолий от галлов; впоследствии он был обвинен в стремлении к царской власти и убит. Плутарх считает виновником его смерти Камилла.

5207

Ammianus Marcell., XXI, 16, 13.

5208

Высказано предположение, что письма этого раздела обращены не к диктатору Гаю Юлию Цезарю, архив которого попал в руки Марка Антония и едва ли мог быть опубликован, а к Цезарю младшему, т.е. к Октавиану.

5209

Это относится к почестям, оказанным Октавиану сенатом 20 декабря 44 г. (Цицерон, Филиппика III, 38, 39; IV, 2, 4) и 2 января 43 г. (Филиппика V и VI) — звание пропретора, место в сенате среди консуляров, согласие на соискание консульства на 10 лет раньше установленного срока, сооружение статуи. Ср. письма DCCCLXV, § 5; DCCCXCVI, § 3; CMXIII, § 7. — Nonius, v. consequi, p. 270, 15; v. honor, p. 319 sq.

5210

Возможно, фрагмент рекомендательного письма к Октавиану. Бальб встретился с Октавианом в Неаполе 19 апреля 44 г. Ср. письмо DCCXIV, § 3. — Nonius, v. dicere, p. 287, 25.

5211

Возможно, что речь идет о Марке Антонии, который стал именовать себя императором, после того как он осадил Децима Брута в Мутине в конце декабря 44 г.

5212

Nonius, v. improbum, p. 327, 5.

5213

Возможно, что это относится к Дециму Бруту. Ср. письмо DCCCX, § 2. — Nonius, v. tueri, p. 413, 29.

5214

Речь идет о Марке Антонии; имеется в виду речь Октавиана об Антонии в ноябре 44 г. Ср. письмо DCCCVIII, § 3.

5215

Nonius, v. ferox, p. 305, 5.

5216

Возможно, имеется в виду посягательство Октавиана на жизнь Антония в октябре 44 г. Ср. письмо DCCXCIII, § 3. — Nonius, p. putare, р. 369, 30.

5217

Речь идет о статуе Октавиана, воздвигнуть которую сенат постановил 2 января 43 г. Ср. Аппиан, III, 64.

5218

Ср.: Цицерон, Филиппика V, 17.

5219

Nonius, р. 32, 16.

5220

Возможно, речь идет о подряде на устройство погребальной церемонии в честь консулов, павших в мутинской войне. Ср.: Цицерон, Филиппика XIV, 38.

5221

Nonius, p. 340, 15.

5222

В конце 43 г. Гирций как консул принял командование над всеми войсками, находившимися в северной Италии, среди которых было два легиона (четвертый и Марсов), перешедшие на сторону Октавиана от Марка Антония. Цицерон здесь, видимо, склоняет Октавиана к передаче этих легионов Гирцию. — Nonius, p. 286, 12.

5223

Возможно, намек на обращенное к сенату требование Октавиана (в июле 43 г.) о предоставлении ему консульства. — Nonius, p. 436, 22.

5224

Nonius, p. 270, 19.

5225

1 января 43 г. в пятой филиппике (гл. 51) Цицерон поручился в том, что Октавиан будет верен республике. Ср. письмо CMXIV, § 3.

5226

Nonius, р. 366, 22.

5227

Возможно, речь идет о поведении Гирция под Мутиной или об измене конницы галлов (Дион Кассий, XI, VI, 37). — Charisius, I, 21, 66 ( = 1, 126, 9 К.).

5228

Речь идет об амнистии солдатам Марка Антония, которые сдадутся до 15 марта 43 г. Это постановление было принято сенатом 3 февраля. Ср.: Цицерон, Филиппика VIII, 33. — Nonius, p. 238, 2.

5229

Речь может быть о Гирции, который выехал из Рима 5 января 43 г. и мог встретиться с Октавианом в Аримине в середине января. Это письмо — от Октавиана к Цицерону.

5230

Nonius, v. accipere, p. 239, 22; v. rogare, p. 383, 7.

5231

Nonius, p. 252, 17.

5232

Высказано предположение, что это фрагмент из письма Октавиана к Цицерону. Ср. письма DCCXCVII; DCCXCVIII; DCCCI. — Nonius, р. 255 sq.

5233

Речь идет о дополнительном налоге на военные нужды в 43 г. См. прим. 9 к письму CMXIV. — Nonius, р. 268 sq.

5234

Ср. письмо DCCCXXI, §§ 2—3. — Nonius, p. 269, 16.

5235

Т.е. статую Геркулеса, поставленную Марком Антонием, почему она и называлась «антониевым Геркулесом». Были известны статуи Геркулеса (Геракла), воздвигнутые Помпеем, Суллой и называвшиеся «помпеев Геркулес», «Суллов Геркулес». Антоний считал своим родоначальником Антона, сына Геракла, и, подобно последнему, разъезжал в колеснице, запряженной львами. Ср.: Плиний, «Естественная история», VIII, 55.

5236

Nonius, р. 283 sq.

5237

Возможно, что фрагмент 5 и этот принадлежат одному и тому же письму; речь идет о выплате вознаграждения ветеранам. Ср.: Цицерон, Филиппика V, 53. — Nonius, p. 297, 7.

5238

Ср.: Цицерон, Филиппика VII, 19. — Nonius, р. 328, 26.

5239

Надежда, которую партия сената возлагала на Лепида в начале 43 г. (ср. письмо DCCCLXXXVI, § 1), ослабела в марте; ср. письмо DCCCXXVII; Филиппика XIII, 13—15. — Nonius, p. 356, 13.

5240

См. прим. 18 к III разделу фрагментов.

5241

Послы, отправленные сенатом к Антонию, отсутствовали с 5 января по 2 февраля 43 г. Ср. письма DCCCXVI, § 1; DCCCXVII, § 2.

5242

Nonius, р. 380, 37.

5243

Ср. письмо DCCCXXI, § 2. Клатерна лежала на Эмилиевой дороге между Бононией и Корнелиевым Форумом. Аквила — это Луций Понций Аквила, легат Децима Брута, убитый при вылазке из Мутины. — Nonius, p. 394, 7.

5244

Это письмо было написано, возможно, после 20 декабря 44 г. Ср. письмо DCCCXVII, § 2; Филиппика III, 28. В подлиннике технический термин «vindicare in libertatem» — освободить от рабского состояния (отпустить раба) посредством показного судебного процесса. — Nonius, p. 419, 10.

5245

В сенате. Речь идет о Луции Марции Филиппе, отчиме Октавиана.

5246

Это последние строки Цицерона, дошедшие до нас. Письмо написано в августе 43 г., после избрания Октавиана консулом. Ср.: Аппиан, «Гражданская война», III, 92. Слова «прощаешь за прошлое» объясняются как намек Цицерона на его выжидательную, недоверчивую и даже враждебную по отношению к Октавиану позицию в 44 г. Ср. письма DCCXCVII, § 2; DCCXCVIII; DCCCLXXVI, § 1, а также примечание 9 к письму DCCXVI. — Nonius, p. 436, 21.

5247

Военная одежда (sagum). Ср.: Цицерон, Филиппика VIII, 6.

5248

Nonius, p. 538, 26.

5249

Возможно, Публий Сервилий Исаврийский; ср. письмо DCCCXXXIX, § 3; или же Квинт Фуфий Кален (?).

5250

Nonius, p. 33, 13.

5251

Высказано предположение, что это отрывок письма Октавиана к Цицерону. — Nonius, p. 33, 18.

5252

Диктатор. Вопрос об этой льготе для коллегии Луперков обсуждался в январе 43 г. (Цицерон, Филиппика VII, 1); до середины марта эти доходы изымались у Луперков (Филиппика XIII, 31).

5253

Nonius, р. 273, 3.

5254

Текст испорчен, перевод по конъектуре Тиррела и Пэрсера, которые полагают, что «он» — это Долабелла, который воздвиг в Анконе статую какого-то Клодия подобно тому, как он воздвиг статую народного трибуна 58 г. Публия Клодия в Риме; после объявления Долабеллы врагом государства эта статуя, как и статуя Долабеллы, была, по обычаю, сброшена. — Nonius, p. 288, 25.

5255

Nonius, p. 322, 11.

5256

Очевидно, это отрывок из письма Октавиана, так как Цицерон узнал о смерти обоих консулов в одно и то же время. В виду того что Панса умер после битвы под Мутиной, здесь речь должна идти о Гирции. Ср. письмо DCCCLIX, §§ 1—2. — Nonius, p. 344, 25.

5257

Высказано предположение, что в начале фрагмента имеется лакуна; должно быть: «в том письме». Стычки между конницей Антония и конницей Октавиана и Гирция происходили в марте 43 г. (Дион Кассий, XLVI, 37). — Nonius, p. 389, 28.

5258

Возможно, речь идет об отсутствии определенных известий от Гая Кассия Лонгина. Ср. письмо DCCCXXI, § 1. — Nonius, p. 462, 10.

5259

Антоний выехал из Рима 28 или 29 ноября 44 г. Цицерон был в это время вне Рима. Октавиан был в Риме с 10 ноября. Таким образом, это, видимо, отрывок из письма Октавиана и он относится не к II, а к I книге, которая содержала письма от февраля 43 г. — Nonius, p. 538 sq.

5260

Ср. письмо DCCCXXII, § 1. — Nonius, p. 326, 30.

5261

О ком Цицерон говорит, неизвестно. Предложено чтение «справедливость», вместо «радость». — Nonius, p. 426, 12.

5262

Ср. т. I, письмо CXII, § 1. — Nonius, p. 356, 22.

5263

Nonius, p. 362, 26.

5264

Чтение Присциана; предложено также чтение: «насчет Антистия».

5265

Nonius, p. 509, 14. Priscianus, XV, 3, 13 ( = 3, 70, 13 К).

5266

Nonius, p. 126, 18.

5267

Слухи, что Вентидий Басс собирает силы в Апулии и Лукании. Письмо, очевидно, относится к лету 44 г., когда Цицерон собирался уехать из Италии. Ср. письмо DCCLXIX, § 4. — Nonius, p. 92, 17.

5268

Ср. т. I, письмо CXCIX, § 6; т. III, письмо D, § 3. — Gramm. inc. de generibus nominum, n. 19, ed. Otto.

5269

Nonius, p. 204, 10.

5270

Nonius, p. 37, 21.

5271

Nonius, p. 437, 24.

5272

Переписка Цицерона с Гирцием началась в 46 г. (ср. письма CCCCLXX, § 7; CCCCLXXIII, § 2) и закончилась в 43 г.; часть этого времени они провели вместе; поэтому сомнительно, чтобы переписка с Гирцием могла составить девять книг.

5273

Лакуна в тексте. — Nonius, p. 450, 2.

5274

Возможно, фрагмент из письма Гирция; речь идет об осаде Мутины. — Nonius, p. 212, 14.

5275

Ср. т. II, письмо CCLVII, § 10. Возможно, что следует начать: «Я бы сделал для Аппия все возможное, даже если бы Помпей…». — Servius, Ad Vergil. Aeneid., VIII, 395.

5276

Nonius, p. 296, 9.

5277

Nonius, p. 527, 23.

5278

Nonius, p. 421, 27.

5279

Возможно, что Цицерон имеет в виду письмо о положении государства, написанное им Цезарю в 45 г. Ср. письма DCXII, § 3; DCL, § 1. Здесь он указывает, что при подаче совета практические соображения могут быть сильнее требований морали.

5280

Quintilianus, III, 8, 42.

5281

Квинт Асконий Педиан, историк и грамматик I в. н.э., толкователь речей Цицерона. До нас дошли отрывки его комментариев к ряду речей Цицерона.

5282

«Катон» — сочинение Цицерона в честь Марка Порция Катона Утического.

5283

Quintilianus, V, 10, 9.

5284

Quintilianus, VIII, 3, 6.

5285

Quintilianus, VIII, 3, 34.

5286

Quintilianus, VIII, 6, 20; cf. § 55.

5287

Сплетение, копуляция, клока, антиметатез — реторические термины, означающие повторение в предложении одного и того же слова с разным значением. Ср. раздел XV, фрагмент 3.

5288

Цицерон возвратился из изгнания в 57 г.

5289

Quintilianus, IX, 3, 41.

5290

Это, возможно, Флавий, о котором упоминается в письме DLV.

5291

Quintilianus, IX, 3, 58.

5292

Priscianus, IX, 7, 38 = 2, 474, 3 К.

5293

Возможно, жители Саламина на острове Кипре, патронами которых были Марк Брут и Катон Утический. Ср. т. II, письмо CCLI, § 5. Цицерон мог обратиться к Бруту с просьбой не допускать разорения Саламина своими требованиями уплаты по займу; ср. т. II, письма CCXLIX, § 13; CCLVII, §§ 8—9.

5294

Quintilianus, IX, 4, 75.

5295

Ср. письмо DCCCLXIII, § 8. — Quintilianus, IX, 3, 95.

5296

Priscianus, VIII, 17, 96 = 2, 445, 1 К; cf. X, 6, 36 = 2, 527, 8 К.

5297

Nonius, p. 275, 16.

5298

Diomedes, p. 372 = I, 375, 27 К.

5299

Lactantius, Inst., III, 14, 17.

5300

Гай Лициний Макр Кальв — оратор и поэт, противник Цицерона; умер в 48 г.

5301

Priscianus, IX, 10, 54 = 2, 490, 8 К.

5302

Nonius, p. 469, 12.

5303

Квинт Аксий, банкир, был в дружеских отношениях с Цицероном. Ср. т. I, письмо CXLII, § 5; т. II, письмо CCCXCII, § 4; т. III, письмо CCCCXCIX, § 2.

5304

Arusianus Messius, 7, 453, 13 К.

5305

Arusianus Messius, 7, 453, 23 К.

5306

Nonius, p. 509, 20.

5307

Ср. письмо DCXII, § 3. — Seneca, De brevitate vitae, 5.

5308

Возможно, фрагмент письма Цицерона к Катону Утическому с просьбой о содействии назначению триумфа. Ср. т. II, письмо CCXXXVIII, §§ 11—16. — Nonius, p. 438, 30.

5309

Цереллия — римская матрона, с которой Цицерон был в дружеских и деловых отношениях. Ср. письма DCIII, § 3; DCXXXVII, § 5; DCXL, § 3; DCCXXVI, § 4; DCCXXXI, § 4; DCCLXIV, § 4.

5310

Слово stomachus, употребленное здесь Цицероном, означает не только «настроение», но и «желудок», а также «раздражение».

5311

Quintilianus, VI, 3, 112.

5312

Имеется в виду событие 15 февраля 44 г., в день Луперкалий, когда диктатор Цезарь отверг диадему, всенародно предложенную ему консулом Марком Антонием. — Quintilianus, IX, 3, 61.

5313

Ср. Гораций, Сатиры, I, 10, стих 44.

5314

Латинский текст допускает также перевод: «ноги у него…, когда он…». — Quintilianus, VI, 3, 20.

5315

Об этом дне сведений нет.

5316

Aquila Romanus, § 28, p. 31 Halm. См. прим. 13 к VIII разделу фрагментов.

5317

Предложено чтение «Марию». Ср. т. I, письмо CLXXXI, § 3.

5318

Charisius, р. 84, Р. = 1, 108, 26 К.

5319

«Против Пизона», 22. См. также письмо к Аттику, стр. 196 настоящего издания.

5320

Речь «О своем доме», 28.

5321

4 речи были произнесены в 44 г., 10 — в 43 (по апрель).

5322

Октавиана.

5323

Ок. 18 км.

5324

Тут находилось одно из поместий Цицерона.

5325

7 декабря 43 г.

5326

Плутарх, Цицерон, 47—48.

5327

Аппиан, Гражданские войны, IV, 20.

5328

Не все речи произносились Цицероном. Например, из 7 речей против Верреса только 2 были действительно произнесены.

5329

До нас сохранилось 57 полных речей, а от 20 дошли фрагменты.

5330

Азианская, т.е. малоазиатская риторическая школа отличалась чрезвычайной вычурностью, погоней за внешними эффектами, напыщенностью, ритмическим построением речи и т.п.

5331

Предположение о раннем издании XIII книги ad familiares самим Цицероном или Тироном — недоказуемая догадка некоторых западноевропейских ученых.

5332

Мы не будем касаться здесь произвольной попытки исправить текст Корнелия Непота путем замены числительного «одиннадцать» числительным «девятнадцать».

5333

Корнелий Непот. Биография Аттика, 16.

5334

Seneca, Suasoriae, 1, 5.

5335

Quintilianus, Institutia oratoria (Обучение оратора), I, 7, 34; VI, 3, 112; VIII, 3, 34—35.

5336

Письмо XII настоящего перевода.

5337

Сомнения по поводу подлинности «Наставления», основанные на наблюдениях над стилем этого произведения, в настоящее время можно считать устраненными.

Content

Цицерон Марк Туллий Письма к Аттику, близким, брату Квинту, М. Бруту

ПИСЬМА 68—64 гг. ДО КОНСУЛЬСТВА ЦИЦЕРОНА

I. Титу Помпонию Аттику, в Афины

II. Титу Помпонию Аттику, в Афины

III. Титу Помпонию Аттику, в Афины

IV. Титу Помпонию Аттику, в Афины

V. Титу Помпонию Аттику, в Афины

VI. Титу Помпонию Аттику, в Афины

VII. Титу Помпонию Аттику, в Афины

VIII. Титу Помпонию Аттику, в Афины

IX. Титу Помпонию Аттику, в Афины

X. Титу Помпонию Аттику, в Афины

XI. Титу Помпонию Аттику, в Афины

XII. Квинт Туллий Цицерон

ПИСЬМА 62—60 гг. ОТ КОНСУЛЬСТВА ЦИЦЕРОНА ДО ПЕРВОГО КОНСУЛЬСТВА ГАЯ ЮЛИЯ ЦЕЗАРЯ

XIII. От Квинта Цецилия Метелла Целера Цицерону, в Рим

XIV. Квинту Цецилию Метеллу Целеру, в провинцию Цисальпийскую Галлию

XV. Гнею Помпею Великому, в провинцию Азию

XVI. Публию Сестию, в провинцию Македонию

XVII. Титу Помпонию Аттику, в Афины

XVIII. Гаю Антонию Гибриде, в провинцию Македонию

XIX. Титу Помпонию Аттику, в Эпир

XX. Титу Помпонию Аттику, в Эпир

XXI. Титу Помпонию Аттику, в Эпир

XXII. Титу Помпонию Аттику, в Эпир

XXIII. Титу Помпонию Аттику, в Эпир

XXIV. Титу Помпонию Аттику, в Эпир

XXV. Титу Помпонию Аттику, в Эпир

XXVI. Титу Помпонию Аттику, в Эпир

XXVII. Титу Помпонию Аттику, в Грецию

XXVIII. Титу Помпонию Аттику, возвращающемуся в Рим

XXIX. Титу Помпонию Аттику, возвращающемуся в Рим

ПИСЬМА 59 г. ГОД ПЕРВОГО КОНСУЛЬСТВА ГАЯ ЮЛИЯ ЦЕЗАРЯ И НАЧАЛО ПЕРВОГО ТРИУМВИРАТА

XXX. Квинту Туллию Цицерону, в провинцию Азию

XXXI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

XXXII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

XXXIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

XXXIV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

XXXV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

XXXVI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

XXXVII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

XXXVIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

XXXIX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

XL. Титу Помпонию Аттику, в Рим

XLI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

XLII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

XLIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

XLIV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

XLV. Титу Помпонию Аттику, уехавшему в Эпир

XLVI. Титу Помпонию Аттику, в Эпир

XLVII. Титу Помпонию Аттику, в Эпир

XLVIII. Титу Помпонию Аттику, в Эпир

XLIX. Титу Помпонию Аттику, в Эпир

L. Титу Помпонию Аттику, в Эпир

LI. Титу Помпонию Аттику, в Эпир

LII. Титу Помпонию Аттику, в Эпир

LIII. Квинту Туллию Цицерону, в провинцию Азию

LIV. Луцию Куллеолу, в провинцию Иллирик

LV. Луцию Куллеолу, в провинцию Иллирик

ПИСЬМА 51—50 гг. ПРОКОНСУЛЬСТВО ЦИЦЕРОНА В ВЕРХНЕЙ КИЛИКИИ

CCV. От Марка Целия Руфа Цицерону, в Киликию

CCVI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCVII. От Марка Целия Руфа Цицерону, в провинцию Киликию

CCVIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCIX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCX. Аппию Клавдию Пульхру, в провинцию Киликию

CCXI. Марку Порцию Катону, в Рим

CCXII. От Марка Целия Руфа Цицерону, в Киликию

CCXIII. Гаю Клавдию Марцеллу, в Рим

CCXIV. Гаю Клавдию Марцеллу, в Рим

CCXV. Марку Клавдию Марцеллу, в Рим

CCXVI. Луцию Эмилию Павлу, в Рим

CCXVII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCXVIII. Титу Помпонию Аттику, в Эпир

CCXIX. Консулам, преторам, народным трибунам и сенату

CCXX. Консулам, преторам, народным трибунам в сенату, в Рим

CCXXI. Аппию Клавдию Пульхру, в Рим

CCXXII. От Марка Целия Руфа Цицерону, в провинцию Киликию

CCXXIII. Гаю Кассию Лонгину, в провинцию Сирию

CCXXIV. Марку Целию Руфу, в Рим

CCXXV. Марку Целию Руфу, в Рим

CCXXVI. От Марка Целия Руфа Цицерону, в провинцию Киликию

CCXXVII. Гаю Скрибонию Куриону, в Рим

CCXXVIII. Титу Помпонию Аттику, в Эпир

CCXXIX. Публию Волумнию Евтрапелу, в Рим

CCXXX. Квинту Минуцию Ферму, в провинцию Азию

CCXXXI. Квинту Минуцию Ферму, в провинцию Азию

CCXXXII. Квинту Минуцию Ферму, в провинцию Азию

CCXXXIII. Публию Силию Нерве, в провинцию Вифинию

CCXXXIV. Публию Силию Нерве, в провинцию Вифинию

CCXXXV. Публию Силию Нерве, в провинцию Вифинию

CCXXXVI. Публию Силию Нерве, в провинцию Вифинию

CCXXXVII. Публию Фурию Крассипеду, в провинцию Вифинию

CCXXXVIII. Марку Порцию Катону, в Рим

CCXXXIX. Гаю Клавдию Марцеллу, в Рим

CCXL. Луцию Эмилию Павлу, в Рим

CCXLI. От Марка Целия Руфа Цицерону, в провинцию Киликию

CCXLII. От Марка Целия Руфа Цицерону, в провинцию Киликию

CCXLIII. Аппию Клавдию Пульхру, в Рим

CCXLIV. Марку Целию Руфу, в Рим

CCXLV. Луцию Папирию Пету, в Италию

CCXLVI. Гаю Тицию Руфу, в Рим

CCXLVII. Гаю Курцию Педуцеану, в Рим

CCXLVIII. Аппию Клавдию Пульхру, в Рим

CCXLIX. Титу Помпонию Аттику, в Эпир

CCL. Публию Силию Нерве, в провинцию Вифинию

CCLI. Титу Помпонию Аттику, в Эпир

CCLII. Квинту Минуцию Ферму, в провинцию Азию

CCLIII. Квинту Минуцию Ферму, в провинцию Азию

CCLIV. Марку Целию Руфу, в Рим

CCLV. От Марка Целия Руфа Цицерону, в провинцию Киликию

CCLVI. От Марка Порция Катона Цицерону, в провинцию Киликию

CCLVII. Титу Помпонию Аттику, в Эпир

CCLVIII. Марку Целию Руфу, в Рим

CCLIX. Квинту Минуцию Ферму, в провинцию Азию

CCLX. Гаю Меммию Гемеллу

CCLXI. Гаю Меммию Гемеллу

CCLXII. Аппию Клавдию Пульхру, в Рим

CCLXIII. Гаю Целию Кальду

CCLXIV. Марку Целию Руфу, в Рим

CCLXV. Титу Помпонию Аттику, в Эпир

CCLXVI. Аппию Клавдию Пульхру, в Рим

CCLXVII. Титу Помпонию Аттику, в Эпир

CCLXVIII. От Марка Целия Руфа Цицерону, в провинцию Киликию

CCLXIX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCLXX. Гаю Клавдию Марцеллу, в Рим

CCLXXI. Гнею Канинию Саллюстию, в провинцию Сирию

CCLXXII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCLXXIII. Аппию Клавдию Пульхру, в Рим

CCLXXIV. Марку Целию Руфу, в Рим

CCLXXV. От Марка Целия Руфа Цицерону, в провинцию Киликию

CCLXXVI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCLXXVII. Марку Порцию Катону, в Рим

CCLXXVIII. Аппию Клавдию Пульхру, в Рим

CCLXXIX. От Марка Целия Руфа Цицерону, в провинцию Киликию

CCLXXX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCLXXXI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCLXXXII, Теренции, в Рим

CCLXXXIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCLXXXIV. Марку Туллию Тирону, в Патры (Ахайя)

CCLXXXV. Марку Туллию Тирону, в Патры

CCLXXXVI. Марку Туллию Тирону, в Патры

CCLXXXVII. Марку Туллию Тирону, в Патры

CCLXXXVIII. Марку Туллию Тирону, в Патры

CCLXXXIX. Марку Туллию Тирону, в Патры

CCXC. Марку Туллию Тирону, в Патры

CCXCI. Марку Туллию Тирону, в Патры

CCXCII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCXCIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCXCIV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCXCV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCXCVI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCXCVII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCXCVIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCXCIX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

ПИСЬМА 49—46 гг. ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА

CCC. Марку Туллию Тирону, в Патры

CCCI. Луцию Месцинию Руфу

CCCII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCIV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCV. Теренции и Туллии, в Рим

CCCVI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCVII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCVIII. Теренции и Туллии, в Рим

CCCIX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCXI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCXII. Марку Туллию Тирону, в Патры

CCCXIII. От Квинта Туллия Цицерона Марку Туллию Тирону, в Патры

CCCXIV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCXV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCXVI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCXVII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCXVIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCXIX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCXX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCXXI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCXXII. От Гнея Помпея Цицерону, в Формии

CCCXXIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCXXIV. Луцию Домицию Агенобарбу от Гнея Помпея, в Корфиний

CCCXXV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCXXVI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCXXVII. Гнею Помпею, в Луцерию

CCCXXVIII. Луцию Домицию Агенобарбу от Гнея Помпея, в Корфиний

CCCXXIX. Луцию Домицию Агенобарбу от Гнея Помпея, в Корфиний

CCCXXX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCXXXI. Гаю Клавдию Марцеллу и Луцию Лентулу Крусу от Гнея Помпея

CCCXXXII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCXXXIII. От Гнея Помпея Цицерону, в Формии

CCCXXXIV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCXXXV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCXXXVI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCXXXVII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCXXXVIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCXXXIX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCXL. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCXLI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCXLII. Гнею Помпею, в Брундисий

CCCXLIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCXLIV. От Луция Корнелия Бальба Цицерону, в Формии

CCCXLV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCXLVI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCXLVII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCXLVIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCXLIX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCL. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCLI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCLII. От Марка Целия Руфа Цицерону, в Италию

CCCLIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCLIV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCLV. От Луция Корнелия Бальба и Гая Оппия Цицерону, в Формии

CCCLVI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCLVII. От Гая Юлия Цезаря Цицерону, в Формии

CCCLVIII. Гаю Оппию и Луцию Корнелию Бальбу от Гая Юлия Цезаря, в Рим

CCCLIX. От Луция Корнелия Бальба Цицерону, в Формии

CCCLX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCLXI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCLXII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCLXIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCLXIV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCLXV. Гаю Юлию Цезарю

CCCLXVI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCLXVII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCLXVIII. От Луция Корнелия Бальба Цицерону, в Формии

CCCLXIX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCLXX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCLXXI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCLXXII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCLXXIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCLXXIV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCLXXV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCLXXVI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCLXXVII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCLXXVIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCLXXIX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCLXXX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCLXXXI. От Марка Целия Руфа Цицерону, в Кумы

CCCLXXXII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCLXXXIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCLXXXIV. Сервию Сульпицию Руфу, в Рим

CCCCLXXXV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCCLXXXVI. Сервию Сульпицию Руфу, в Рим

CCCCLXXXVII. Луцию Месцинию Руфу

CCCLXXXVIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCLXXXIX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCXC. Марку Целию Руфу, в Испанию

CCCXCI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCXCII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCXCIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCXCIV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCXCV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCXCVI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCXCVII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCXCVIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCXCIX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCC. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCCI. Теренции и Туллии, в Рим

CCCCII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCCIII. От Марка Целия Руфа Цицерону, в Эпир

CCCCIV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCCV. От Публия Корнелия Долабеллы Цицерону

CCCCVI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCCVII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCCVIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCCIX. Теренции и Туллии, в Рим

CCCCX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCCXI. Теренции, в Рим

CCCCXII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCCXIII. Теренции, в Рим

CCCCXIV. Теренции, в Рим

CCCCXV. Теренции, в Рим

CCCCXVI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCCXVII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCCXVIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCCXIX. Теренции, в Рим

CCCCXX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCCXXI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCCXXII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCCXXIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCCXXIV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCCXXV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCCXXVI. Теренции, в Рим

CCCCXXVII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCCXXVIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCCXXIX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCCXXX. Теренции, в Рим

CCCCXXXI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCCXXXII. Теренции, в Рим

CCCCXXXIII. Теренции в Рим

CCCCXXXIV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCCXXXV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCCXXXVI. Теренции, в Рим

CCCCXXXVII. Теренции, в Рим

CCCCXXXVIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCCXXXIX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCCXL. Теренции, в Рим

CCCCXLI. Теренции, в Рим

CCCCXLII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCCXLIII. Гаю Кассию Лонгину, в провинцию Азию

CCCCXLIV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCCXLV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

CCCCXLVI. Теренции, в Рим

CCCCXLVII. Теренции, в Рим

CCCCXLVIII. Марку Юнию Бруту, в Цисальпийскую Галлию

CCCCXLIX. Марку Юнию Бруту, в Цисальпийскую Галлию

CCCCL. Марку Юнию Бруту, в Цисальпийскую Галлию

CCCCLI. Марку Юнию Бруту, в Цисальпийскую Галлию

CCCCLII. Марку Юнию Бруту, в Цисальпийскую Галлию

CCCCLIII. Квинту Корнифицию

CCCCLIV. Марку Теренцию Варрону

CCCCLV. Луцию Мунацию Планку, в Африку

CCCCLVI. Луцию Месцинию Руфу

CCCCLVII. Титу Помпонию Аттику

CCCCLVIII. Марку Теренцию Варрону

CCCCLIX. Марку Теренцию Варрону

CCCCLX. Марку Теренцию Варрону

CCCCLXI. Марку Теренцию Варрону

CCCCLXII. Марку Марию, в Помпеи

CCCCLXIII. Гнею Домицию Агенобарбу

CCCCXXIV. Марку Теренцию Варрону

CCCCLXV. Титу Помпонию Аттику

CCCCLXVI. Титу Помпонию Аттику

CCCCLXVII. Титу Помпонию Аттику

CCCCLXVIII. Марку Теренцию Варрону

CCCCLXIX. Титу Помпонию Аттику

CCCCLXX. Луцию Папирию Пету, в Неаполь

CCCCLXXI. Публию Волумнию Евтрапелу

CCCCLXXII. Луцию Папирию Пету, в Неаполь

CCCCLXXIII. Луцию Папирию Пету, в Неаполь

CCCCLXXIV. Титу Фадию Галлу

ПИСЬМА 46—44 гг. ДИКТАТУРА ГАЯ ЮЛИЯ ЦЕЗАРЯ

CCCCLXXV. Манию Курию, в Патры (Ахайя)

CCCCLXXVI. Луцию Папирию Пету, в Неаполь

CCCCLXXVII. Луцию Папирию Пету, в Неаполь

CCCCLXXVIII. Публию Нигидию Фигулу

CCCCLXXIX. Квинту Лигарию

CCCCLXXX. Сервию Сульпицию Руфу, в провинцию Ахайю

CCCCLXXXI. Публию Сервилию Исаврийскому, в провинцию Азию

CCCCLXXXII. Квинту Корнифицию, в провинцию Киликию

CCCCLXXXIII. Требиану

CCCCLXXXIV. Требиану

CCCCLXXXV. Гнею Планцию, в Коркиру

CCCCLXXXVI. Марку Клавдию Марцеллу, в Митилену (Лесбос)

CCCCLXXXVII. Марку Клавдию Марцеллу, в Митилену (Лесбос)

CCCCLXXXVIII. Марку Клавдию Марцеллу, в Митилену (Лесбос)

CCCCLXXXIX. Титу Ампию Бальбу

CCCCXC. Квинту Лигарию

CCCCXCI. Авлу Лицинию Цецине, в провинцию Сицилию

CCCCXCII. Сервию Сульпицию Руфу, в провинцию Ахайю

CCCCXCIII. От Марка Клавдия Марцелла Цицерону, в Рим

CCCCXCIV. Луцию Папирию Пету, в Неаполь

CCCCXCV. Публию Сульпицию Руфу, в провинцию Иллирик

CCCCXCVI. Луцию Папирию Пету, в Неаполь

CCCCXCVII. Марку Марию

CCCCXCVIII. Луцию Папирию Пету, в Неаполь

CCCCXCIX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

D. Луцию Папирию Пету, в Неаполь

DI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DIV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DVI. Публию Сервилию Исаврийскому, в провинцию Азию

DVII. Публию Сервилию Исаврийскому, в провинцию Азию

DVIII. Публию Сервилию Исаврийскому, в провинцию Азию

DIX. Публию Сервилию Исаврийскому, в провинцию Азию

DX. Публию Сервилию Исаврийскому, в провинцию Азию

DXI. Сервию Сульпицию Руфу, в провинцию Ахайю

DXII. Сервию Сульпицию Руфу, в провинцию Ахайю

DXIII. Сервию Сульпицию Руфу, в провинцию Ахайю

DXIV. Сервию Сульпицию Руфу, в провинцию Ахайю

DXV. Сервию Сульпицию Руфу, в провинцию Ахайю

DXVI. Сервию Сульпицию Руфу, в провинцию Ахайю

DXVII. Сервию Сульпицию Руфу, в провинцию Ахайю

DXVIII. Сервию Сульпицию Руфу, в провинцию Ахайю

DXIX. Сервию Сульпицию Руфу, в провинцию Ахайю

DXX. Сервию Сульпицию Руфу, в провинцию Ахайю

DXXI. Сервию Сульпицию Руфу, в провинцию Ахайю

DXXII. Сервию Сульпицию Руфу, в провинцию Ахайю

DXXIII. Сервию Сульпицию Руфу, в провинцию Ахайю

DXXIV. Авлу Аллиену, в провинцию Сицилию

DXXV. Авлу Аллиену, в провинцию Сицилию

DXXVI. Квинту Марцию Рексу, в провинцию Сицилию

DXXVII. Авлу Лицинию Цецине, в провинцию Сицилию

DXXVIII. Титу Фурфанию Постуму, в провинцию Сицилию

DXXIX. Титу Тицию

DXXX. Гаю Кассию Лонгину, в провинцию Азию

DXXXI. Гаю Требонию, в Испанию

DXXXII. От Авла Лициния Цецины Цицерону, в Рим

DXXXIII. Квинту Корнифицию, в провинцию Киликию

DXXXIV. Квинту Корнифицию, в провинцию Киликию

DXXXV. Публию Корнелию Долабелле

DXXXVI. Гаю Кассию Лонгину, в провинцию Азию

DXXXVII. Авлу Лицинию Цецине, в провинцию Сицилию

DXXXVIII. Квинту Лепте

DXXXIX. Гнею Планцию, в Коркиру

DXL. Марку Клавдию Марцеллу, в Митилену (Лесбос)

DXLI. Гаю Кассию Лонгину, в Брундисий

DXLII. Авлу Манлию Торквату, в Афины

DXLIII. Авлу Манлию Торквату, в Афины

DXLIV. Авлу Манлию Торквату, в Афины

DXLV. От Гая Кассия Лонгина Цицерону, в Рим

DXLVI. Публию Корнелию Долабелле, в Испанию

DXLVII. Гаю Юлию Цезарю, в Испанию

DXLVIII. Публию Сервилию Исаврийскому, в провинцию Азию

DXLIX. Гаю Требонию, в Испанию

DL. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DLI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DLII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DLIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DLIV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DLV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DLVI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DLVII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DLVIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DLIX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DLX. От Сервия Сульпиция Руфа Цицерону, в Италию

DLXI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DLXII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DLXIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DLXIV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DLXV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DLXVI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DLXVII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DLXVIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DLXIX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DLXX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DLXXI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DLXXII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DLXXIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DLXXIV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DLXXV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DLXXVI. Луцию Лукцею, в Рим

DLXXVII. Гаю Юлию Цезарю, в Рим.

DLXXVIII. Гаю Торанию, в Коркиру

DLXXIX. Сервию Сульпицию Руфу, в провинцию Ахайю

DLXXX. Авлу Манлию Торквату, в Афины

DLXXXI. Публию Корнелию Долабелле, в Испанию

DLXXXII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DLXXXIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DLXXXIV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DLXXXV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DLXXXVI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DLXXXVII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DLXXXVIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DLXXXIX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DXC. От Луция Лукцея Цицерону, в астурскую усадьбу

DXCI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DXCII. Луцию Лукцею, в Рим

DXCIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DXCIV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DXCV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DXCVI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DXCVII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DXCVIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DXCIX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DC. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCIV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCVI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCVII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCVIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCIX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCXI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCXII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCXIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCXIV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCXV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCXVI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCXVII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCXVIII. От Сервия Сульпиция Руфа Цицерону, в Италию

DCXIX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCXX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCXXI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCXXII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCXXIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCXXIV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCXXV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCXXVI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCXXVII. Требиану

DCXXVIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCXXIX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCXXX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCXXXI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCXXXII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCXXXIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCXXXIV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCXXXV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCXXXVI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCXXXVII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCXXXVIII. Луцию Папирию Пету, в Неаполь

DCXXXIX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCXL. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCXLI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCXLII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCXLIII. От Публия Ватиния Цицерону, в Италию

DCXLIV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCXLV. Марку Теренцию Варрону

DCXLVI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCXLVII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCXLVIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCXLIX. Гаю Торанию, в Коркиру

DCL. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCLI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCLII. Квинту Лепте, в Рим

DCLIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCLIV. Марку Туллию Тирону, в Рим

DCLV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCLVI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCLVII. Марку Туллию Тирону, в Рим

DCLVIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCLIX. Марку Туллию Тирону, в Рим

DCLX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCLXI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCLXII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCLXIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCLXIV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCLXV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCLXVI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCLXVII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCLXVIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCLXIX. Марку Фадию Галлу, в Рим

DCLXX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCLXXI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCLXXII. Марку Фадию Галлу

DCLXXIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCLXXIV. Квинту Валерию Орке

DCLXXV. Квинту Валерию Орке

DCLXXVI. Гаю Клувию

DCLXXVII. Марку Рутилию

DCLXXVIII. Публию Ватинию, в Далмацию

DCLXXIX. От Мания Курия Цицерону, в Италию

DCLXXX. От Публия Ватиния Цицерону, в Италию

DCLXXXI. Публию Корнелию Долабелле

DCLXXXII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCLXXXIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCLXXXIV. Манию Ацилию Глабриону, в провинцию Сицилию

DCLXXXV. Манию Ацилию Глабриону, в провинцию Сицилию

DCLXXXVI. Манию Ацилию Глабриону, в провинцию Сицилию

DCLXXXVII. Манию Ацилию Глабриону, в провинцию Сицилию

DCLXXXVIII. Манию Ацилию Глабриону, в провинцию Сицилию

DCLXXXIX. Манию Ацилию Глабриону, в провинцию Сицилию

DCXC. Манию Ацилию Глабриону, в провинцию Сицилию

DCXCI. Манию Ацилию Глабриону, в провинцию Сицилию

DCXCII. Манию Ацилию Глабриону, в провинцию Сицилию

DCXCIII. Манию Ацилию Глабриону, в провинцию Сицилию

DCXCIV. Марку Туллию Тирону

DCXCV. Марку Туллию Тирону

DCXCVI. Манию Курию, в Патры

DCXCVII. Манию Ацилию Глабриону, в провинцию Ахайю

DCXCVIII. От Публия Ватиния Цицерону, в Италию

DCXCIX. Манию Курию, в Патры

DCC. Квинту Корнифицию, в провинцию Старую Африку

ПИСЬМА 44—43 гг. ПОСЛЕ СМЕРТИ ГАЯ ЮЛИЯ ЦЕЗАРЯ. МУТИНСКАЯ ВОЙНА.

DCCI. Луцию Минуцию Басилу

DCCII. Марку Юнию Бруту и Гаю Кассию Лонгину от Децима Юния Брута Альбина

DCCIII. От Авла Помпея Вифинского Цицерону, в Италию

DCCIV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCCV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCCVI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCCVII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCCVIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCCIX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCCX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCCXI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCCXII. Авлу Помпею Вифинскому, в провинцию Сицилию

DCCXIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCCXIV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCCXV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCCXVI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCCXVII. От Марка Антония Цицерону, в Путеолы

DCCXVIII. Марку Антонию, в Рим

DCCXIX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCCXX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCCXXI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCCXXII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCCXXIII. Публию Корнелию Долабелле, в Рим

DCCXXIV. Гаю Кассию Лонгину, в Рим

DCCXXV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCCXXVI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCCXXVII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCCXXVIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCCXXIX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCCXXX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCCXXXI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCCXXXII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCCXXXIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCCXXXIV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCCXXXV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCCXXXVI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCCXXXVII. От Гая Требония Цицерону, в Италию

DCCXXXVIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCCXXXIX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCCXL. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCCXLI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCCXLII. От Марка Юния Брута и Гая Кассия Лонгина Марку Антонию, в Рим

DCCXLIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCCXLIV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCCXLV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCCXLVI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCCXLVII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCCXLVIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCCXLIX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCCL. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCCLI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCCLII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCCLIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCCLIV. Марку Туллию Тирону

DCCLV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCCLVI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCCLVII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCCLVIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCCLIX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCCLX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCCLXI. Гаю Требацию Тесте, в Рим

DCCLXII. Гаю Требацию Тесте, в Рим

DCCLXIII. Гаю Оппию

DCCLXIV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCCLXV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCCLXVI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCCLXVII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCCLXVIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCCLXIX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCCLXX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCCLXXI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCCLXXII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCCLXXIII. Гаю Мунацию Планку (Луцию Плоцию Планку), в Эпир

DCCLXXIV. Гаю Атею Капитону, в Эпир

DCCLXXV. Гаю Купиеннию, в Эпир

DCCLXXVI. Гаю Мунацию Планку (Луцию Плоцию Планку), в Эпир

DCCLXXVII. Гаю Атею Капитону, в Эпир

DCCLXXVIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCCLXXIX. Гаю Требацию Тесте, в Рим

DCCLXXX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCCLXXXI. Гаю Требацию Тесте, в Рим

DCCLXXXII. Марку Антонию от Марка Юния Брута и Гая Кассия Лонгина

DCCLXXXIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCCLXXXIV. Гаю Мацию, в Рим

DCCLXXXV. От Гая Мация Цицерону, в тускульскую усадьбу

DCCLXXXVI. Марку Туллию Тирону от Марка Туллия Цицерона сына

DCCLXXXVII. Луцию Мунацию Планку, в провинцию Трансальпийскую Галлию

DCCLXXXVIII. Луцию Мунацию Планку, в провинцию Трансальпийскую Галлию

DCCLXXXIX. Луцию Мунацию Планку, в провинцию Трансальпийскую Галлию

DCCXC. Гаю Кассию Лонгину, в южную Италию

DCCXCI. Марку Туллию Тирону от Марка Туллия Цицерона сына

DCCXCII. Гаю Кассию Лонгину, в южную Италию

DCCXCIII. Квинту Корнифицию, в провинцию Старую Африку

DCCXCIV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCCXCV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCCXCVI. От Децима Юния Брута Альбина Цицерону, в Италию

DCCXCVII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCCXCVIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCCXCIX. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCCC. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCCCI. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCCCII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCCCIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCCCIV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCCCV. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCCCVI. Марку Туллию Тирону, в Рим

DCCCVII. От Луция Мунация Планка Цицерону, в Италию

DCCCVIII. Титу Помпонию Аттику, в Рим

DCCCIX. Марку Туллию Тирону от Квинта Туллия Цицерона

DCCCX. Дециму Юнию Бруту Альбину, в провинцию Цисальпийскую Галлию

DCCCXI. Луцию Мунацию Планку, в провинцию Трансальпийскую Галлию

DCCCXII. Дециму Юнию Бруту Альбину, в провинцию Цисальпийскую Галлию

DCCCXIII. Дециму Юнию Бруту Альбину, в провинцию Цисальпийскую Галлию

DCCCXIV. Квинту Корнифицию, в провинцию Старую Африку

DCCCXV. Марку Туллию Тирону от Квинта Туллия Цицерона

DCCCXVI. Дециму Юнию Бруту Альбину, в провинцию Цисальпийскую Галлию

DCCCXVII. Квинту Корнифицию, в провинцию Старую Африку

DCCCXVIII. Гаю Кассию Лонгину, в провинцию Сирию

DCCCXIX. Гаю Требонию, в провинцию Азию

DCCCXX. Луцию Папирию Пету, в Неаполь

DCCCXXI. Гаю Кассию Лонгину, в провинцию Сирию

DCCCXXII. Гаю Кассию Лонгину, в провинцию Сирию

DCCCXXIII. От Гая Кассия Лонгина Цицерону, в Рим

DCCCXXIV. От Гая Асиния Поллиона Цицерону, в Рим

DCCCXXV. Квинту Корнифицию, в провинцию Старую Африку

DCCCXXVI. Луцию Мунацию Планку, в провинцию Трансальпийскую Галлию

DCCCXXVII. Марку Эмилию Лепиду, в провинцию Нарбонскую Галлию

DCCCXXVIII. Квинту Корнифицию, в провинцию Старую Африку

DCCCXXIX. Квинту Корнифицию, в провинцию Старую Африку

DCCCXXX. Квинту Корнифицию, в провинцию Старую Африку

DCCCXXXI. Квинту Корнифицию, в провинцию Старую Африку

DCCCXXXII. Консулам, преторам, народным трибунам, сенату, римскому народу и плебсу от Луция Мунация Планка

DCCCXXXIII. От Луция Мунация Планка Цицерону, в Рим

DCCCXXXIV. Луцию Мунацию Планку, в провинцию Трансальпийскую Галлию

DCCCXXXV. Гаю Кассию Лонгину, в провинцию Сирию

DCCCXXXVI. Марку Юнию Бруту, в Грецию

DCCCXXXVII. От Марка Юния Брута Цицерону, в Рим

DCCCXXXVIII. Луцию Мунацию Планку, в провинцию Трансальпийскую Галлию

DCCCXXXIX. Марку Юнию Бруту, в Грецию

DCCCXL. Марку Юнию Бруту, в Грецию

DCCCXLI. Марку Юнию Бруту, в Грецию

DCCCXLII. От Сервия Сульпиция Гальбы Цицерону, в Рим

DCCCXLIII. Марку Юнию Бруту, в Грецию

DCCCXLIV. Марку Юнию Бруту, в Грецию

DCCCXLV. От Луция Мунация Планка Цицерону, в Рим

DCCCXLVI. Марку Юнию Бруту, в Грецию

DCCCXLVII. От Децима Юния Брута Альбина Цицерону, в Рим

DCCCXLVIII. От Луция Мунация Планка Цицерону, в Рим

DCCCXLIX. От Децима Юния Брута Альбина Цицерону, в Рим

DCCCL. От Марка Юния Брута Цицерону, в Рим

DCCCLI. Квинту Корнифицию, в провинцию Старую Африку

DCCCLII. Марку Юнию Бруту, в Грецию

DCCCLIII. Луцию Мунацию Планку, в провинцию Нарбонскую Галлию

DCCCLIV. От Децима Юния Брута Альбина Цицерону, в Рим

DCCCLV. От Децима Юния Брута Альбина Цицерону, в Рим

DCCCLVI. От Гая Кассия Лонгина Цицерону, в Рим

DCCCLVII. От Марка Юния Брута Цицерону, в Рим

DCCCLVIII. Луцию Мунацию Планку, в провинцию Нарбонскую Галлию

DCCCLIX. От Децима Юния Брута Альбина Цицерону, в Рим

DCCCLX. От Луция Мунация Планка Цицерону, в Рим

DCCCLXI. От Луция Мунация Планка Цицерону, в Рим

DCCCLXII. Дециму Юнию Бруту Альбину, в провинцию Цисальпийскую Галлию

DCCCLXIII. От Марка Юния Брута Цицерону, в Рим

DCCCLXIV. Титу Помпонию Аттику от Марка Юния Брута

DCCCLXV. От Марка Юния Брута Цицерону, в Рим

DCCCLXVI. От Марка Эмилия Лепида Цицерону, в Рим

DCCCLXVII. От Луция Мунация Планка Цицерону, в Рим

DCCCLXVIII. От Марка Юния Брута Цицерону, в Рим

DCCCLXIX. От Марка Юния Брута Цицерону, в Рим

DCCCLXX. Дециму Юнию Бруту Альбину, в провинцию Цисальпийскую Галлию

DCCCLXXI. От Луция Мунация Планка Цицерону, в Рим

DCCCLXXII. Марку Юнию Бруту, в Грецию

DCCCLXXIII. Марку Юнию Бруту, в Грецию

DCCCLXXIV. От Децима Юния Брута Альбина Цицерону, в Рим

DCCCLXXV. От Марка Эмилия Лепида Цицерону, в Рим

DCCCLXXVI. От Децима Юния Брута Альбина Цицерону, в Рим

DCCCLXXVII. От Децима Юния Брута Цицерону, в Рим

DCCCLXXVIII. Гаю Фурнию, в провинцию Нарбонскую Галлию

DCCCLXXIX. Луцию Мунацию Планку, в провинцию Нарбонскую Галлию

DCCCLXXX. Луцию Мунацию Планку, в провинцию Нарбонскую Галлию

DCCCLXXXI. Консулам, преторам, народным трибунам, сенату, римскому народу и плебсу от Публия Корнелия Лентула Спинтера

DCCCLXXXII. От Публия Корнелия Лентула Спинтера Цицерону, в Рим

DCCCLXXXIII. Луцию Мунацию Планку, в провинцию Нарбонскую Галлию

DCCCLXXXIV. Преторам, народным трибунам, сенату, римскому народу и плебсу от Марка Эмилия Лепида

DCCCLXXXV. Дециму Юнию Бруту Альбину, в провинцию Цисальпийскую Галлию

DCCCLXXXVI. От Гая Асиния Поллиона Цицерону, в Рим

DCCCLXXXVII. Марку Юнию Бруту, в Грецию

DCCCLXXXVIII. Дециму Юнию Бруту Альбину, в провинцию Цисальпийскую Галлию

DCCCLXXXIX. Дециму Юнию Бруту Альбину, в провинцию Цисальпийскую Галлию

DCCCXC. Консулам, преторам, народным трибунам, сенату, римскому народу и плебсу от Публия Корнелия Лентула Спинтера

DCCCXCI. От Децима Юния Брута Альбина Цицерону, в Рим

DCCCXCII. Дециму Юнию Бруту Альбину, в провинцию Цисальпийскую Галлию

DCCCXCIII. Дециму Юнию Бруту Альбину, в провинцию Цисальпийскую Галлию

DCCCXCIV. От Луция Мунация Планка Цицерону, в Рим

DCCCXCV. От Гая Асиния Поллиона Цицерону, в Рим

DCCCXCVI. Марку Юнию Бруту, в Грецию

DCCCXCVII. Гаю Кассию Лонгину, в провинцию Сирию

DCCCXCVIII. Квинту Корнифицию, в провинцию Старую Африку

DCCCXCIX. Сенату и должностным лицам от Децима Юния Брута Альбина и Луция Мунация Планка

CM. От Гая Кассия Пармского Цицерону, в Рим

CMI. Марку Юнию Бруту, в Македонию

CMII. Дециму Юнию Бруту Альбину, в провинцию Цисальпийскую Галлию

CMIII. Гаю Кассию Лонгину, в провинцию Сирию

CMIV. Дециму Юнию Бруту Альбину, в провинцию Нарбонскую Галлию

CMV. Луцию Мунацию Планку, в провинцию Нарбонскую Галлию

CMVI. Гаю Фурнию, в провинцию Нарбонскую Галлию

CMVII. От Марка Юния Брута Цицерону, в Рим

CMVIII. Марку Юнию Бруту, в провинцию Македонию

CMIX. Гаю Кассию Лонгину, в провинцию Сирию

CMX. Аппию Клавдию

CMXI. Дециму Юнию Бруту Альбину, в провинцию Нарбонскую Галлию

CMXII. Марку Юнию Бруту, в провинцию Македонию

CMXIII. Марку Юнию Бруту, в провинцию Македонию

CMXIV. Марку Юнию Бруту, в провинцию Македонию

CMXV. От Луция Мунация Планка Цицерону, в Рим

ПИСЬМА НЕИЗВЕСТНЫХ ЛЕТ ПИСЬМО К ОКТАВИАНУ ФРАГМЕНТЫ ПИСЕМ

CMXVI. Марку Фадию Галлу

CMXVII. Квинтию Галлу

CMXVIII. Квинтию Галлу, в провинцию Азию

CMXIX. Аппулею, в провинцию Азию

CMXX. Аппулею, в провинцию Азию

CMXXI. Марку Фадию Галлу

CMXXII. Квинту Марцию Филиппу, в провинцию Азию

CMXXIII. Публию Ситтию, в Мавританию

CMXXIV. Публию Силию Нерве, в провинцию Вифинию

CMXXV. Гаю Секстилию Руфу, на Кипр

CMXXVI. Публию Цесию

CMXXVII. Курию

CMXXVIII. Квинту Марцию Филиппу, в провинцию Азию

CMXXIX. Кваттуорвирам и декурионам

CMXXX. Гаю Юлию Цезарю Октавиану

ФРАГМЕНТЫ ПИСЕМ

Раздел I. Марку Титиннию

Раздел II. Корнелию Непоту

Раздел III. Гаю Юлию Цезарю

Раздел IV. Цицерону от Октавиана

Раздел V. Гаю Юлию Цезарю Октавиану

Раздел VI. Гаю Вибию Пансе

Раздел VII. Авлу Гирцию

Раздел VIII. Марку Юнию Бруту

Раздел IX. От Марка Юния Брута Цицерону

Раздел X. Марку Туллию Цицерону сыну

Раздел XI. Гаю Лицинию Макру Кальву

Раздел XII. Квинту Аксию

Раздел XIII. Марку Порцию Катону

Раздел XIV. Цереллии

Раздел XV. Из неизвестных писем

Раздел XVI. Марцеллу

ОТ РЕДАКЦИИ

Ковалев С.И. МАРК ТУЛЛИЙ ЦИЦЕРОН

Доватур А.И. АНТИЧНЫЕ СБОРНИКИ ПИСЕМ ЦИЦЕРОНА

1