Валерий Самохин

САМОЗВАНКА

(Спекулянт. Кн.2.)

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

УБИТЬ ДРАКОНА

Если бы кто-нибудь вложил капитал в размере 1 пенни в год Рождества Христова под 4 % годовых, то в 1750 году на вырученные деньги он смог бы купить золотой шар весом с Землю. В 1990 году он имел бы уже эквивалент 8190 таких шаров. При 5 % годовых он смог бы купить такой шар еще в 1403 году, а в 1990 году покупательная способность денег была бы равна 2200 млрд. шаров из золота весом с Землю.

Из истинной природы денег.

ПРОЛОГ

Москва. 16 апреля. 2009 год.

Центральный военно-морской клинический госпиталь. Реабилитационное отделение.

Сигарета кувыркнулась в воздухе и спланировала в ловко подставленные губы. Фильтром наружу. Рыжеволосый мужчина сплюнул прилипшие табачные крошки и достал из кармана зажигалку.

— Сергеич дым учует — достанется на орехи! — предупредил его коллега, худощавый блондин в белом врачебном халате.

— Он у главного весь день пропадает, сегодня уже в отделении не появится, — пояснил рыжий, щелкая колесиком.

В лекарственные запахи ординаторской вплелись ароматы крепкого табака. По столу прокатилась пара игральных костей, закончившая недолгий бег смотрящими вверх «шестерками».

— Везет, — констатировал блондин, наблюдая за действиями напарника, уверенно двигающего фишки по доске. Через секунду все было кончено: белая армия противника наглухо закрыла черных, лишая их дальнейшего маневра. Продолжать игру не было смысла.

— Еще одну?

— Давай, — охотно согласился рыжий и напомнил: — Это уже третья бутылка. Учти — светлое я не люблю, побежишь за ирландским.

— Жигулевским обойдешься, — пробурчал проигравший. — Бросай, твой ход.

Черные кости с белыми горошинками возобновили свой бег по расчерченному полю. Нарды были неотъемлемой частью обеденного перерыва во многих учреждениях страны. В том числе и медицинских.

— Будешь? — вопросительно посмотрел на партнера рыжеволосый, доставая из тумбочки мензурку с прозрачной жидкостью.

— Шелк номер шесть? — насмешливо взметнулись брови напарника.

— Издеваешься? — в ответ поинтересовался рыжий. — Чистейший, только что из процедурной.

Во время тяжелых ночных дежурств пятьдесят грамм медицинского спирта помогают поддерживать необходимый тонус. Когда заканчивается чистый продукт, в ход идет отработка после стерилизации хирургических нитей. На вкусовых качествах это не сказывается абсолютно.

— Боярышника нет? — задал вопрос блондин.

— И гематогеном закусить, — подытожил собеседник. — Не аптека — госпиталь. Пей давай, не эстетствуй.

Маленькая стопочка опустела в мгновение ока. Следом отправился хрустящий малосольный огурчик. Некоторое время врачи молча истребляли закуску, не забывая и об игре.

— С Анькой что? — нарушил тишину рыжий.

— Да вроде нормально все, — ответил худощавый партнер. — Оклемалась девка.

— А что было-то?

— Неизвестно, — пожал плечами блондин. — Внезапная остановка сердца. На ровном месте — ни с того, ни с сего.

— Она как мужа потеряла в пакистанскую, с тех пор сама не своя, — внес пояснения рыжеволосый. — Месяц как расписались.

— Жалко бабу, — согласился собеседник. — Не знал об этом.

— Тоже, небось, клинья подбивал? — вопрос прозвучал с ехидной усмешкой. Ответ последовал с неохотой:

— Куда мне, со свиным-то рылом… Вокруг нее вечно табун пасется из денежных мешков.

— И что? В голосе рыжеволосого послышалась явная заинтересованность.

— Всех отшивает. Снежная королева.

— Девка видная, все при ней, — согласно кивнул головой рыжий. — Глядишь, и принца своего дождется.

— Как в себя пришла, полчаса чумная ходила. Потом к этому в палату напросилась — дежурить.

Указательный палец нацелился в потолок, и этого пояснения оказалось вполне достаточно. Черные, тем временем, начали атакующую комбинацию. Рыжий задумчиво почесал нос и сгреб кости в кулак, одновременно задав следующий вопрос:

— Что ей вдруг приспичило? Достанут же.

— Из Зимнего постоянно звонят, — подтвердил собеседник. — Сергеич сегодня самолично утку проверял — медсестер строил. После секундной заминки он продолжил:

— Ее дело. Может, понравился он Аньке.

— Может, — охотно согласился рыжий. — Чем не принц? Пресса второй день только о нем и трубит.

— Не задерживай, бросай, — последовало в ответ.

Игральные кости блеснули черными гранями под бледно-голубым светом люминесцентных ламп, подпрыгнули и остановились. В этот раз судьба выбросила две пары.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ПОЛОНЯНКА

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Зимняя степь податливо стелилась под конскую рысь и вырывалась из-под копыт мерзлыми комочками земли, рассыпающимися в морозном воздухе. Полная луна, изредка выглядывая из-за ночных облаков, неохотно освещала дорогу всадникам, мерно покачивающимся в седлах. Ночной дозор Незамаевского куреня объезжал свои владения.

— Нестор, огонь! — крикнул один из них, на секунду поднявшись в стременах.

— Вижу! — послышался сдавленный ответ. — Ходу, братцы!

Жесткие каблуки вонзились в бока скакунов, свист ногаек разбудил дремлющую степь. Казачья стража перешла в галоп и спустя четверть часа ворвалась в Камышовую балку. Несколько избушек полыхали в ночи, отбрасывая зарево на сумрачные лица уцелевших жителей хутора. Черные столбы дыма поднимались вверх и покрывали сажей промерзшую землю.

Гнедой конь под передним всадником нервно прядал ушами и настороженно фыркал при виде неподвижных тел лежащих на земле. За спиной атамана послышались проклятия, извергаемые сквозь сжатые зубы. Нестор Крива соскользнул с седла, направляясь к хуторчанам. В живых осталось только три седобородых старика, в горестном молчании опирающихся на деревянные посохи.

— Споздал ты, казаче, — глухо произнес один из них. — Татары полон увели. Немощных и деток младых под саблю пустили.

По дубленой морщинистой коже скатилась одинокая слеза, но выцветшие глаза смотрели устало и безучастно.

— Никто не уберегся? — жестко спросил Нестор. Молчаливое покачивание головой послужило ответом.

— Что делать будем, атаман?

Из-за спины вынырнул молодой казак Боян Лисица. Мрачно оглядев картину побоища, он снял серую смушковую шапку и перекрестился. Русый оселедец вырвался на свободу, подхваченный порывом ветра.

— По коням! — последовала короткая команда.

Через минуту казачий разъезд вылетел из балки галопом и проскочил сквозь полоску бурьяна, распугав спящую стаю дроф. Бешеная скачка продолжалась какое-то время, и у неприметной развилки отряд остановился и спешился, давая отдых усталым коням.

— Нас всего десяток, Нестор, — к десятскому атаману подошел крепкий коренастый казак, со шрамом на лице. — Может, сперва в курень за подмогой?

— У тебя, Путша, на хуторе не было ни родных, ни близких, — вмешался Лисица. — У меня сестру полонили, а у Палия — невесту.

С этими словами он указал на статного воина, стоящего чуть в стороне. Молодой запорожец был одет в синий жупан венгерского сукна, а задорный чуб выбивался из-под черной мерлушковой шапки. Зеленые глаза мрачно взглянули на товарищей.

— Данила, — подозвал его атаман. — Златка на хуторе гостевала?

Падий молча кивнул головой и положил руку на оголовок сабли, висящей на боку.

— Нестор, они разделились.

Метелица — отрядный следопыт — присоединился к сходке. Отряхнув приставшую к коленям землю, он продолжил:

— Две повозки двинулись на Перекоп. С ними — пяток конных. Остальные ушли вниз по Базавлуку. Три десятка, не меньше.

Десятник почесал затылок: судя по всему, татары решили продолжить набег. Силами его разъезда с основным отрядом не справиться, а ясырь можно попытаться и отбить. После коротких раздумий он принял решение:

— Омелька, пулей скачи в курень и подымай громаду! Остальные — за мной!

Юнак молча кивнул и, развернув лошадь, направился в обратную сторону. Одновременно вскочив в седла, запорожцы продолжили погоню. Проскочив лощину, они вылетели на холм и притормозили, оглядывая голую, безлесную степь.

— Вон они! — выкрикнул быстроглазый Лисица. — В долину уходят.

Неясные размытые силуэты виднелись в серой предрассветной дали. Пришпорив взмыленных коней, казаки с устрашающим гиканьем устремились к врагу. Еще несколько минут стремительной скачки, и тонкая казачья сабля запоет привычную смертельную песню. Уже видны короткие кожуха шерстью наружу и лохматые лисьи малахаи. Уже поднялся настороженный крик в рядах крымчаков и быстроногие степные кони готовы сорваться в паническое бегство. Еще немного и …

— Засада, Нестор! — раздался предупреждающий оклик. — Справа!

Из-за высокого холма вылетела затаившаяся конница. Лунный отблеск на кривых татарских саблях с тонким свистом разрезал сумеречную мглу. Погоня попалась в западню.

— Уходим!

Запорожцы рыскнули влево, уходя по длинной дуге от преследователей. Несколько минут длилась бешеная скачка, сопровождавшаяся гортанными криками крымчаков. Когда свежие татарские кони приблизились на дистанцию выстрела, в воздухе запели стрелы.

— К бою!

Нестор выкрикнул команду и резко дернул уздечку. Развернувшийся десяток встретил врага пистолетными выстрелами. Захрипели жалобно кони, на землю кубарем покатилось трое татар. Рядом охнул Путша — стрела навылет пробила ухо, оставив жалкий клочок. Сабли с шипением покинули ножны.

— Гик!

Боевой клич пронесся по степи. Подбадривая себя воинственными криками, навстречу устремились крымчаки. В жестокой сабельной рубке сошлись два отряда. Степняки широкой подковой окружили запорожцев, пытаясь обойти с флангов. Казачий разъезд дружно, не ломая строй, ударил в центр.

— Бей! Овчинный малахай развалился надвое, брызнув темными каплями.

— Н-на!

Привстав на стременах, старый Метелица сделал короткий замах, и косой удар рассек скуластое лицо.

— Иншалла! Свесился с коня балагур Малк, не дожив до двадцать первой весны.

— Дзябол в харю!

Беглый шляхтич Забельский блокировал саблю в руках крымчака и могучим ударом кулака выбил его из седла.

— Бей!

— Аллах акбар!

На Нестора навалилось сразу трое. Зеленый казачий жупан в нескольких местах покрылся разрезами, а седой оселедец развевался на морозном ветру, как куренной жупел.

— Держись, браты!

Из лощины, с шашками наголо, низко пригнувшись к конским шеям, вылетел сторожевой десяток Переяславского куреня. Вперед вырвался Семен Лузга, кровный побратим Нестора, атаман разъезда.

— Руби басурман!

Татары, несмотря на сохраняющийся численный перевес, брызнули врассыпную. Дичь внезапно превратилась в охотника. Запорожцы рвали уздечки и нещадно терзали конские бока шпорами, пластаясь в погоне, но азарт сыграл с ними злую шутку — конный ясырь уходил в противоположную сторону. Торопливо развернув коней, разъезд бешеным галопом вылетел на торную дорогу, укрывшую полон. Казачьи лошади дышали хрипло и прерывисто.

— Не догнать, — хмуро поведал подъехавший Лузга.

— Ушли! — со злобой сплюнул сквозь зубы Нестор.

— Твои все целы?

Грубое обветренное лицо атамана помрачнело, а рука непроизвольно потянулась к сабле — из его десятка в седлах осталось четверо запорожцев.

— Еще двое догоняют, — показал Семен на приближающихся всадников.

К отряду неспешной рысью подскакали Лисица и Палий. Данила потерял в пылу схватки свою шапку и сейчас, болезненно сморщившись, растирал пятерней затылок.

— Ранен?

— Татарская стрела на излете подрезала подпругу, — пояснил его товарищ атаману. — На полном скаку об земь сыру сверзился.

— Який же он казак, неже скаче как баба? — недовольно спросил Лузга.

— Ты хлопца попусту не хай! — вступился за друга Лисица, побелев от обиды. — Конь провалился в нору и припал на копыта. Даже чорт не удержится в седле.

— Молод еще, на старших голос повышать! — приструнил его Нестор. — Нас Семен крепко выручил, за что поклон ему низкий.

— Коль не нашего полку, то иди себе к волку, — пробурчал себе под нос Лисица.

Переяславец подозрительно посмотрел на него, словно услышал сказанное, но промолчал. Повернувшись к Нестору, он спросил:

— Посеченных сами подберете?

Дождавшись молчаливого кивка побратима, он махнул рукой своим казакам и, залихватски свистнув, ускакал прочь, оставляя за собой клубы пыли. Незамаевцы возвращались в Кош к полудню, ведя за собой в поводу лошадей с печальным грузом. Ехали молча, полностью погруженные в нерадостные думы. Кто-то скорбел о погибших товарищах, а кто-то вздыхал о нелегкой судьбе родных, чужой волей угнанных на чужбину. Лисица сжал коленями бока лошади и в два скачка поравнялся с Данилой, болезненно растирающим виски.

— Зашибся, брат? — участливо спросил он. Палий отрицательно покачал головой и неохотно пояснил:

— Чудное мне примстилось в беспамятстве.

Лисица с любопытством взглянул на товарища, но, не дождавшись продолжения, настойчиво потребовал:

— Сказывай, не тяни рогатого за хвост! Данила задумчиво потеребил чуб и начал рассказ:

— Блазнилось, что лежу я в палатах белокаменных, неведомых, а кругом чужеземцы пришлые, ни на кого непохожие. То ли нехристи, то ли аспиды грешные. Облачены в платья одинаковые, белые, что мужики, что бабы, а в руках инструмент блестящий. И режут они меня ножами острыми под яркими свечами…

Он замолчал ненадолго и внимательно посмотрел на Бояна. В живых глазах товарища не было и намеку на насмешку, только сосредоточенная серьезность. Данила продолжил:

— Потом я памяти лишился…

— Здесь или там? — немедленно последовал уточняющий вопрос.

— Не знаю, — пожал плечами Данила. — Но очнулся оттого, что гладит меня по щеке Златка, смотрит так нежно и говорит ласковыми словами… только речь ее непонятна. Про кукушку сказвала и что искала она меня…

— Характерник ты, брат! — авторитетно заявил Лисица. — Будет у нас теперь свой колдун в десятке.

— Думаешь? — недоверчиво спросил Палий.

— А то ж? Ты судьбину свою зрил, а дивчина на подмогу тебя звала.

Бросив быстрый взгляд на сомневающегося товарища, он с жаром принялся доказывать:

— Байда из Леуштовского товариства в падучей всегда кажет, кто от пули падет, а кто от пики басурманской. Может от сабли заговорить и воду в солончаках отыскать. Колдун ты, брат, даже не сомневайся!

— И что теперь делать? — беспомощно спросил Данила.

— Радоваться! — отрубил Лисица. — Вспомни: ты в Коше седьмой год уже, сколько раз в поход ходил, и на ляхов и на османов, а до сих пор ни одной царапины. И сегодня стрела татарская тебя миновала. — Чуть подумав, он добавил: — И конь твой уцелел.

Последний довод в устах товарища почему-то прозвучал с особой убедительностью. Память вернула молодого казака в давнее прошлое, когда похоронив родного батьку, запоротого до смерти рязанским помещиком Надыйкиным, он подпалил хозяйскую усадьбу и бежал в Запорожскую Сечь. Став лихим рубакой, Данила часто терял в набегах товарищей, но сам, словно и впрямь заговоренный, ни разу не был ранен.

В словах Лисицы был определенный резон, но смущало одно обстоятельство: как воспользоваться неведомым искусством характерника молодой запорожец не знал. Из раздумий его вывел легкий толчок — острый носок турецкого сапога неосторожно поддел правое стремя. Подъехавший Ляшко положил руку на плечо Данилы и спросил:

— О чем шепчетесь, други?

Ясновельможный пан гордо покачивался в седле и взирал на своих товарищей с усмешкой. Пыл прошедшей схватки еще не исчез из голубых глаз, а смолисто-черные усы воинственно топорщились.

— Палий — колдун! — поделился новостью Боян. — Будет клады искать и пули отводить.

— Матка боска! — изумленно вскинулись густые брови. — Что ж ты раньше-то молчал?

Данила неодобрительно покосился на развеселившихся запорожцев и отрезал:

— Хватить лясы точить! Хуже баб базарных.

В Сечь добрались в полдень. Маленький юркий казак со смешным прозвищем Ласка встретил их при въезде:

— Нестор, курень сходку собрал. Поход на Низ объявлять будут.

— И атаман согласен? — поразился десятник.

Куренной атаман Мирон Крысь не был в большом почете у Незамаевского товарищества. Бывший писарь ревизион-коллегии, попавшись на казенном воровстве, спешно бежал в Сечь, заметая следы. С Дона сдачи нет! За короткий срок, хитрый и изворотливый Мирон добился теплого места в войсковой канцелярии и доверия кошевого атамана. Посулами и подкупом, опираясь на поддержку казацкой старшины, он получил и должность куренного атамана, но в набеги ходить не любил и отправлял вместо себя наказного. Старые казаки роптали и на ближайшей раде собирались переизбрать хитрована.

Остатки сторожевого разъезда приблизились к бурлящему гневными выкриками майдану. На высоком крыльце, в окружении ближников красовался в дорогом бархатном кунтуше Мирон. Величав куренной атаман и суров. Серые глаза жестко и цепко следят из-под нависших бровей, а широкая ладонь поглаживает рукоять кривой дамасской сабли. На крепкой шее с трудом сходятся белые воротнички, застегнутые золотой запонкой. Не казак — пан!

— О чем толковище, Иван? — Нестор тронул за рукав зипуна вислоусого хорунжего:

— Товариство требует поход, но Мирон против, — презрительно плюнул на землю бывалый казачина.

— Шо кажет?

— Брешет — войсковая казна пуста. Словно услышав их разговор, из толпы донесся ехидный вопрос:

— Батько атаман! Может, у султана турецкого дозволенья испросим? Полон из неволи выручать?

— Я вам розумным языком повторяю: вернется гетман из Московии и сам решит, быть походу или нет. Одним куренем ворога не одолеть.

— Ханские чамбулы скоро в Кош будут заходить, как к себе в сейбан! — выкрикнул Нестор. — Не окоротим их, сами под ярмом окажемся.

Мирон бросил на своего десятника неприязненный взгляд и, засунув руки в карманы широких шаровар, жестко сказал:

— Чем людей в походе кормить будешь? Порох покупать на что? В казне ни гроша. Нестор упрямо выдвинул подбородок и, насупившись, угрюмо спросил:

— С прошлого похода одних гиней двести монет добыли. И товара несчетно. Может леший спер? Или мыши съели?

Дружный хохот запорожцев поддержал авторитетного десятника. Стоявший рядом хорунжий негромко добавил:

— Атаману пышки, казакам шишки.

Куренной молча разглядывал кончик сафьянового сапога, и отвечать не торопился. Выдержав паузу, он, не отрывая взгляда от земли, бесстрастно промолвил:

— Баешь, гиней полно? И рухляди заморской? Решил проверить, как батька за хозяйством следит? Добре, будет по-твоему. — И, резко обернувшись, гаркнул: — Недаш, книгу тащи!

Войсковой казначей шустро скрылся в дверях. Лица запорожцев потускнели — тягаться в хитрых подсчетах с бывшим писарем было занятием бесполезным. Через минуту, с толстым гроссбухом в руках вернулся запыхавшийся Недаш — старый обещник атамана по кошевой канцелярии.

— Палий! — волосатый палец уставился в молодого казака. — Поди сюда! Данила приблизился и вежливо поздоровался:

— Поклон тебе, батько.

Холодный тон в голосе и лед в глазах не соответствовали учтивому обращению. Но Мирон не обратил на это никакого внимания:

— Ты счету обучен — проверяй! Из казны ни медяка не вкрадено, все на требы куреня пошло.

В его голосе послышалась явная издевка. То, что молодой казак в помещичьих холопах вел учет оброка, роли никакой не играло — слишком велика была разница в знаниях. Данила нерешительно оглянулся на примолкшую сходку и осторожно взял книгу в руки.

— Вот здесь смотри! — атаман небрежно ткнул в предпоследнюю страницу, исписанную мелким забористым почерком. — Вся цифирь по последнему походу: что добыто и сколько трачено.

Палий глубоко вздохнул, сосредоточенно наморщил лоб и медленно зашевелил губами, с трудом продираясь сквозь неровные строки. Запорожцы с отрешенной безнадегой следили за процессом — исход был ясен заранее. Мирон присел на ступеньки крыльца и с насмешкой наблюдал за казаком, бережно переворачивающим последнюю страницу. Остатки слюны с пальца Данила аккуратно обтер о шаровары и продолжил водить им по цифрам.

— Все проверил? — с неприкрытым сарказмом поторопил его атаман.

Молодой человек поднял голову и спокойно встретил в ехидный взгляд куренного. Вопрос, который он задал, возник в голове помимо воли и заставил сходку обменяться настороженными взглядами. Боян Лисица при этом радостно подмигнул и врезал локтем в бок меланхолично жующему собственный ус ясновельможному пану. Вопрос был задан ровным бесстрастным тоном и безмолвно повис в воздухе, так и не дождавшись ответа:

— Если вести счет по-твоему, батько атаман, то трех гиней не хватит на чарку горилки в шинке хромого Ратмира. — Оглядев затаивших дыхание казаков, Данила негромко добавил: — Кросс-курс при конвертации испанских дублонов в польские злотые как считал?..

ГЛАВА ВТОРАЯ

— Сколько хочешь? — сытно рыгнув, спросил мурза Кель-Селим.

— Десять тысяч акче, — быстро ответил ногайский бей Саид-Ахмед. Вытерев рукавом застывший бараний жир с куцей бороденки, он тут же уточнил: — За каждую.

Крымский купец бросил оценивающий взгляд на две стройные фигурки, испуганно прижавшиеся друг к другу в дальнем углу войлочного шатра, и с сожалением произнес:

— Аллах помутил твой разум, несчастный. Двести золотых за тощую гяурку?

Ногаец неторопливо запустил пальцы в котел, зацепил горстку плова и ловким движением бросил ее в рот. Хитро прищурившись, он заявил:

— В Кефе продашь по тысяче. Черненькая украсит любой гарем, даже султанское ложе.

Мурза задумчиво почесал подборок и поманил пальцем одну из девушек. Пленница и впрямь была хороша. Изящна, крутобедра, с гордо поднятой головой. Обхватив себя руками за хрупкие плечи, она со страхом и вызовом смотрела на степняков своими большими черными глазами. Кель-Селим восхищенно цокнул языком и, легко поднявшись с кошмы, раскрытой ладонью приподнял подбородок невольницы. Девушка не замедлила вцепиться зубами в палец.

— Отродье шайтана! — зашипел от боли мурза и отвесил пленнице сильную пощечину. Ногаец испуганно перехватил за руку крымчака:

— Товар испортишь! Плати и делай с ней что хочешь, а пока не смей трогать!

Упавшая на землю невольница лежала без чувств. Подол малинового ситцевого сарафана задрался, обнажив стройные ноги. Бросив похотливый взгляд, Саид-Ахмед облизнулся и осторожно ткнул ее в бок носком сапога:

— Поднимайся!

Не дождавшись ответа, бей подхватил бурдюк с айраном и плеснул ей в лицо. Девушка медленно открыла глаза, с недоумением огляделась вокруг и слабым голосом произнесла:

— Где я? Злобно взглянув на мурзу, ногаец торопливо спросил у нее:

— Как тебя звать, помнишь?

— Нет.

Пленница застонала и принялась ожесточенно растирать виски. Бей вопросительно посмотрел на ее подружку.

— Златой кличут, — испуганно сообщила светловолосая красавица. — А меня Лесей.

Саид-Ахмед раздраженно отмахнулся от нее рукой и повернулся к Кель-Селиму. Хищно раздув ноздри птичьего носа, он с едва скрываемой угрозой потребовал:

— Плати! Мурза выкатил в насмешке свои жабьи глаза и презрительно сплюнул:

— Негодный товар подсунуть хочешь? Одна без памяти, а другая калека.

С этими словами он кивнул на Лесю. Смуглая синеглазая девушка, дрожа всем телом, баюкала опухшую руку. Ногаец насупился и нехотя пояснил:

— Мои нукеры перестарались. Ничего страшно — в Кефе любой лекарь вылечит.

— А кто за лечение будет платить? И ханский саудат? Сам заплатишь?

Таких денег у Саид-Ахмета не было и, скрепя сердце, он нехотя предложил:

— Триста золотых за обеих.

— Двести пятьдесят, — усмехнулся мурза, внутренне торжествуя. Ногаец был прав: гяурки хороши, и можно было неплохо заработать. Благословенные времена, когда за некоторых невольниц удавалось выручить золото по весу, давно минули, но спрос все рано был велик.

— В китабет какую сумму запишем?

Помимо ханского сбора была еще и пошлина — хумс, шариатский налог с добычи. Его еще называли долей имама, и равнялся он одной пятой от стоимости невольника. Дань брала кафинская таможня.

— Сколько есть, столько и запишем. Я не хочу, чтобы какой-нибудь нечестивый сын осла и верблюдицы донес кадиаскеру, — процедил сквозь зубы ногаец и злорадно посмотрел на мурзу. Ему, потомку славного, но обнищавшего рода, приходилось вести торг, словно купцу-иудею.

Кель-Селим молча проглотил оскорбление, выложил кошель с золотом и махнул своим охранникам. Подхватив невольниц, они вышли из шатра, где их дожидались крытые повозки, обитые изнутри мягким войлоком. Ценный груз требовал бережного отношения. Степняки дружно взлетели в седло, свистнула камча, и маленький караван тронулся в дорогу. По Муравскому шляху, тропою слез, через Перекоп. В Кафу. Главный невольничий рынок Крымского ханства.

Степная пыль проникала через щели, оседала на волосах и пыталась забраться в рот, затрудняя дыхание. Пленницы ехали молча, обнявшись, изредка всхлипывая и размазывая грязные потеки слез по лицу. Тягостная тишина прерывалась лишь скрипом колес и глухим стуком копыт по глинистой дороге. Когда повозка в очередной раз подпрыгнула на кочке, Леся болезненно вскрикнула и, сквозь слезы, с тоской в голосе молвила:

— Вкрай погано, подружка. Козаки гонитву прекратили. Теперь продадут нас в туретчину. Златка грустно посмотрела на нее и тихо ответила:

— Дай бог, чтобы не грекам продали. У них долго не протянешь.

— Рука болит, — горестно пожаловалась подружка.

— Хочешь, гляну? — неожиданно для себя предложила Златка и, не дожидаясь ответа, осторожно взяла опухший локоть в руки.

Рассветное солнце с трудом пробивалось сквозь плотный полог, создавая небольшой полумрак в повозке. Златка аккуратно ощупала пальцами больную руку и внезапно указала пальцем в потолок кибитки:

— Дивись, что там!

Подруга вскинула голову наверх и охнула — вывихнутый сустав со щелчком встал на место. Минуту спустя она удивленно поделилась:

— Не болит! — и тут же подозрительно прищурилась. — Ты ведьма?

— Не знаю, — безразлично пожала плечами Златка. — Примарилось мне умение. Когда басурманин ударил, в голове спалахнуло все, голоса дивные явились. Именами разными звали.

— Расскажи, будь ласка! — вспыхнула любопытством Леся.

— Отстань, не до того! — с надеждой прислушалась к голосам снаружи Златка. Громкая перебранка, доносившаяся с тракта, вскоре затихла.

— Чумаки то, — пренебрежительно махнула рукой Леся. — За солью в Крым едут.

— И не боязно им?

— Купцов не трогают, у них ярлыки ханские, охоронные, — пояснила подруга.

— Ох, горюшко лихо! — закручинилась Златка и взмолилась: — Данилушко, сокол мой ясный, приди на допомогу.

— Дождешься, як же, — вздохнула Леся.

— Може, выкупят нас?

— Ты бачила, сколько грошей за нас татарину отсыпали? Откуда у козака таким взяться?

Вопрос остался без ответа. Подруги вновь замолчали, погрузившись в нелегкие думы и покачиваясь на неровностях дороги. Кибитка сильно накренилась и обо что-то ударилась, едва не перевернувшись. Златка тихонько вскрикнула и вновь принялась растирать пальцами виски. На молчаливый взгляд подружки она ответила твердым голосом. Фраза неожиданно всплыла сама собой, откуда-то из глубин сознания, и прозвучала с явственной угрозой:

— Ладно, уроды! Вы еще не знаете, с кем связались!

— Ты о чем? — испуганно прошептала Леся.

— Выкупят нас! — убежденно произнесла Златка, не обращая внимания на недоверчивый взор подруги. — И гроши найдут!..

Кафа встретила соленым морским ветром, золочеными шпилями минаретов, блестящими в лучах заходящего солнца, и заунывным пением муэдзинов. Караван-сарай, где встал на ночлег мурза, находился в румском квартале портового города, и местные цирюльники-греки тут же занялись невольницами. В деревянных бадьях, наполненных горячей водой, отмывалась степная пыль, нежная кожа красавиц натиралась дорогими арабскими маслами, а изодранные сарафаны сменили воздушные шелковые наряды. Утром ценный товар был выставлен на рынок.

Секретарь французского посла в Блистательной Порте, молодой человек, одетый по последней парижской моде, с нескрываемым интересом разглядывал двух красивых девушек, стоящих в самом центре невольничьих рядов. Участившиеся в последнее время набеги снизили цены на живой товар, в изобилии имеющийся на базаре, но около этих пленниц собралась приличная толпа. Торг шел нешуточный.

Ив Костилье присматривал очередную одалиску для своего патрона, барона де Тотта. Официальный Версаль привычно не обращал внимания на мелкие шалости своих дипломатов, хотя расходы на наложниц шли по статье подкупа чиновников. Молодой франт решительно протиснулся сквозь толпу, тронул за рукав своего старого знакомого и учтиво поздоровался:

— Благословит всевышний твои седины, почтенный Кель-Селим.

Хитрые глазки тучного мурзы алчно блеснули — секретарь посла был щедрым партнером. Вместо ответного приветствия он быстро спросил, кивая головой на невольниц:

— Нравятся?

— Сколько хочешь за обеих?

Привычные гризетки остались в далеком Париже, и молодой Костилье был не прочь присоединиться к забавам столичного ловеласа. Не дрогнув ни единым мускулом, он выслушал астрономическую цифру, озвученную мурзой, и вытащил из внутреннего кармана лилового кафтана пергаментный свиток.

— Пятьсот и вот это.

Кель-Селим нетерпеливо развернул свиток и с трудом удержался от довольной улыбки. Документ на предъявителя был заверен консульской печатью, и оставалось только вписать имя. Иностранные купцы платили таможенные пошлины в три раза меньшие, чем местные, более того, с них не брались и внутренние поборы. Право вести торговлю от имени Франции стоило немало, и мурза понимал это прекрасно. Но торг на Востоке неизбежен и татарин привычно качнул головой — мало!

— Я спешу уважаемый, — холодно осадил его секретарь. — Жду ответа.

Немного поколебавшись, мурза согласно кивнул. Подойдя к распорядителю торгов, он шепнул ему несколько слов на ухо, и через минуту девушки стояли перед молодым французом. Взгляд его был прикован к черноволосой невольнице, и даже врожденная галантность не помогла ему удержаться от восхищенного возгласа:

— Quelle femme! Ответ прозвучал с нескрываемым сарказмом, на языке Вольтера:

— Хороша Маша, да не ваша!

— Мадмуазель говорит по-французски? — оторопело спросил кавалер.

— Вы забыли с утра почистить уши?

Обычно резкий провансальский акцент мило прозвучал в ее устах, и громом всколыхнул внезапно наступившую тишину. Леся округлившимися глазами смотрела на свою неуловимо изменившуюся подругу, а мурза прикусил губу и нервно теребил себя за бороду — упущенная выгода была налицо. Ив Костилье первым пришел в себя и поспешно спросил:

— Вы поданная его величества Людовика ХV?

Прекрасные черные глаза слегка затуманились, и по щеке прокатилась одинокая слезинка. Девушка грустно покачала головой. Француз с сожалением развел руками — в посольской казне имелись средства для выкупа соотечественников, но этот случай не попадал под соответствующую статью. Иных мыслей в голове у него не возникло, хотя ситуация выглядела пикантно. Вздохнув, сплюнув и чертыхнувшись — именно в такой последовательности — он проводил невольниц к экипажу и направился с ними в порт. Погода стояла отличная и в Стамбул прибыли через четыре дня.

***

— Других нельзя было купить? — бледное лицо посла начало наливаться краской не подобающего опытному дипломату гнева. — Пусть варварки, но говорить с ними на одном языке…

— Они очень красивые.

Аргумент прозвучал тихо, но весомо. Барон бросил заинтересованный взгляд на своего секретаря и потянулся за трубкой. Задев перебинтованной рукой стоящий на столе бронзовый подсвечник, он зашипел сквозь зубы.

— Не проходит? — хмуро спросил Костилье, даже не сделав попытки изобразить сочувствие. Разнос, устроенный патроном, казался ему несправедливым.

— Чертова страна и чертовы лекаря! — выругался де Тотт. — Неделю ставят припарки, мази, дают вонючие порошки, а толку нет никакого. Лейб-медик английского посольства предлагает резать.

Заморские шарлатаны искуснее доморощенных, но результат обычно одинаков. Об этой нехитрой истине барон позабыл.

— Рак? — чуть ли не шепотом задал вопрос секретарь, опасаясь очередной вспышки ярости. Посол долго молчал, глядя на него выцветшими глазами, лишь спустя минуту нехотя кивнул головой. Багровые пятна понемногу сходили с его лица. Наконец он приказал:

— Приведи ее! Хочу посмотреть, так ли она хороша, как ты описываешь.

Вышколенный секретарь молча скрылся за тяжелой дверью и через некоторое время вернулся в сопровождении невольницы. Девушка мягко прошлась по узорчатому килиму и остановилась в центре комнаты — спокойно, гордо вскинув подбородок, насмешливо взирая на барона.

— Как тебя звать, юная прелестница?

Французского дипломата раздирали двойственные чувства. Вид прекрасной одалиски возбуждал желание, хотелось немедленно схватить ее и увести за собой по лестнице, ведущей на второй этаж: в личные покои. Кровь галантного царедворца подсказывала другое — интрижка могла оказаться презабавной. Незаметно сняв под столом повязку с руки, барон медленно поднялся с кресла. Слегка нахмурив брови, он повторил вопрос:

— Ты не ответила?

— Меня не звали — похитили.

Прозвучало как упрек. Франсуа де Тотт почувствовал себя неуютно — пытаясь разговаривать с девушкой на ее родном языке, он попал в смысловую ловушку. Непростительный промах для дипломата. Продолжил он по-французски:

— Сожалею, мадмуазель, но таковы нравы в этой варварской стране.

— Судя по тому, что я нахожусь здесь, вы их полностью поддерживаете.

Секретарь издал легкий смешок и барон почувствовал, что у него вновь начинает краснеть лицо. От злости он сделал неосторожное движение и вскрикнул от боли, машинально отметив про себя, что опухоль выросла и стала размерами с голубиное яйцо.

— Если хотите, могу вылечить, — спокойно сказала Златка.

Крестный отец, неожиданно всплыла в памяти непонятная фраза. Сделанное предложение также прозвучало помимо воли.

— Вы?! — удивленно взметнулись брови посла.

— Это займет несколько секунд.

— Это неизлечимо.

— У вас банальное вздутие сухожилия. Ничего страшного.

Рука посла была крепко прижата к столу цепкими сильными пальцами фехтовальщика. Ив Кастилье с интересом наблюдал за уверенными действиями невольницы. На глаза барона легла черная повязка, а в воздух взлетела увесистая книга — свод законов королевства Франции. Звонкий хлопок, вскрик и опухоль волшебным образом исчезла.

— Мадмуазель, вас послало само провидение!

Барон не сдерживал переполнявших его чувств, нежно поглаживая исцелившуюся кисть и изумленно взирая на девушку.

— Не знала, что провидение кривоного и ходит в овчинных малахаях.

Девушка невозмутимо уселась на диван, подложив под бок подушку из красной бархатной чатмы. Колдовской взгляд манил и страшил. Посол зябко поежился и растянул тонкие губы в усмешке, показывая, что невеселая шутка оценена по достоинству. Церемонно склонив голову, он произнес со всевозможной учтивостью:

— Приглашаю вас воспользоваться моим гостеприимством.

Невольница спокойно выдержала выразительный взгляд и негромко ответила:

— Хочу предупредить вас, месье. Если вы позволите себе непристойные вольности, это очень сильно не понравится тому, кто скоро придет за мной.

— Для этого ему придется пройти через всю Османскую империю.

Фраза прозвучала резко — барон разозлился на самого себя и дерзкую одалиску. Тонкие пальцы девушки небрежно щелкнули, заостряя внимание, а тихий ответ мурашками пробежался по коже внезапно вздрогнувших мужчин:

— Если потребуется, он просто сотрет ее с лица земли. Вместе с благословенной Францией.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Потемневший от времени стол из крепкого дуба был заставлен нехитрой снедью: кулеш, галушки с салом, загребы грубого помола и локшина. Мутная четвертная бутыль с вареной, заткнутая кукурузным початком, сиротливо ожидала начала трапезы. Поредевший казачий десяток правил печальную тризну по погибшим товарищам. Ждали Криву.

— Батько, атаманские охоронцы Нестору голову пробили!

— Живий? — вскинулся старый Метелица.

Посланный за припозднившимся десятником Путша неопределенно пожал плечами и судорожно потер побелевший от ярости сабельный шрам.

— Чия провина?

Запорожцы молча переглянулись — можно было и не спрашивать. Зарождающийся бунт куренной атаман пресек на корню, выкатив на кош из запасника пять указных бочек с молодым вином и по три ковша горилки на каждый десяток. К заходу солнца Незамаевский полк пребывал в прекрасном расположении духа и искал развлечений. Кулачные бои — шалаш на шалаш — в списке казацких забав шли на первом месте.

— Свидки бают, Нестор бранно Мирона поминал, — поделился информацией гонец. — Вот ближники и покарали.

— Який з них? — прогудел Ляшко Забельский.

— Богдан Пидкова, — нехотя ответил Путша.

Лица казаков потускнели. Десятник охоронцов славился тем, что без труда гнул подковы и в кулачном бою равных себе не имел. Не только в курене, но и во всем Коше. Метелица, задумавшись лишь на секунду, решительно тряхнул оселедцем:

— Ну шо браты, такого спускати не можна!

Бойцовые поединки проходили за станичной околицей. Ровно утоптанный круг был окружен пьяно горланящими казаками. В самом центре горделиво подбоченившись стоял Богдан Пидкова: почти двухметрового роста детина, с перебитым носом и копной пшеничных волос. Его очередной противник стоял на четвереньках и тряс головой, разбрызгивая капли крови по пыльному ристалищу. Метелица с товарищами остановились, не доходя до толпы, и огляделись по сторонам.

— Нестор в беспамятстве лежит, — мрачно поведал подошедший к ним Семен Лузга. — Не жилец боле.

— Где ближники?

— Вон они, — кивнул Лузга в сторону отдельно стоявших крепких, уверенных в себе запорожцев.

Личная охрана куренного атамана вид имела представительный. Из-под дорогих кунтушей венгерского бархата с серебряными пуговицами выглядывали малиновые и синие атласные жупаны, а необъятные пунцовые шаровары были со щегольской небрежностью заправлены в сапоги из цветного сафьяна. Из нестеровского десятка только пан Ляшко красовался в кафтане из зеленого керасера, остальные обходились застиранными свитками и полотняными штанами.

— За Нестора пришли мстить? — выступил вперед смуглый казак, с насмешливым взглядом ярко-синих глаз. — Не забоитесь? Бают, от татар вы швидко тикали.

— У всех панов богато купленных брехунов, — презрительно сплюнул ему под ноги Лисица. — Тот не казак, кто боится собак.

— Где соколы летают, туда ворон на пускают, — последовал ехидный ответ. Метелица придержал рванувшегося вперед Бояна.

— Дозволь мне, батько, — торопливо вмешался Ляшко и, не дожидаясь ответа, скинул кафтан, оставшись в одной сорочке. Сопровождаемый одобрительными возгласами толпы он вышел в центр ристалища. Ниже на полголовы, но шире в плечах, шляхтич выглядел достойным своего соперника.

— Гарный хлопец! — встретил его с усмешкой Богдан.

Слова в бою последнее дело и сильная зуботычина немедленно подтвердила непреложную истину. Ошеломленный казак сделал шаг назад. Поляк, окрыленный успехом, подался вперед.

— Это тебе за батьку, холера ясна!

Шляхтич повторил ошибку противника и битый волчара не замедлил этим воспользоваться. Резкий удар в живот согнул в приступе боли соперника, жесткая рука дернула за роскошный чуб голову, и последовавший за этим короткий апперкот в челюсть отправил пана Ляшко в глубокий нокдаун. Ясновельможные глаза закатились, а подкосившиеся ноги вынесли своего хозяина к краю ристалища — прямо в заботливо подставленные руки товарищей. Издевательский хохот охранного десятка прозвучал вместо гонга.

— Молодо-зелено, — недовольно пробурчал Метелица, закатывая рукава.

— Не спеши, батько, — сильная рука легла на плечо бывалого казака. — Сам управлюсь.

Метелица с сомнением проводил взглядом стройную поджарую фигуру молодого казака, уверенно расталкивающего плечами плотную толпу зрителей. Вслед донесся презрительный свист — рядом с громоздким Богданом молодой Палий выглядел хрупкой тростинкой.

— Не стоило батьку вбивати.

Данила отстраненно наблюдал за противником, двигающимся с мягкой грацией медведя. Хладнокровная угроза была встречена надменной улыбкой — матерый боец не собирался тратить время на разговоры. Одобрительный рев толпы возвестил о начале схватки.

Палий крепко сжал кулаки, но виски кольнуло легкой болью, а мозг пронзил бодрящий импульс. Руки расслабились сами собой. Стойка Роя Джонса, прошелестела в голове непонятная фраза. Наклонить слегка корпус, правая рука у подбородка, левая опущена — атака с разных уровней. Подчиняясь неведомой силе, тело само приняло непривычную изготовку.

— Н-на!

Пудовый кулак просвистел над головой, а стремительная ответная двойка перебила нос и рассекла правую бровь на лице Пидковы. Свист в толпе затих.

— Ах, ты!

Еще один неудачный промах и прямой кросс разбил гортань, выбив темные сгустки крови из разъяренного оскала. Охранный десяток обменялся недоуменными взглядами.

— Х-хе!

Жесткий боковой крюк поймал на вдохе печень, захлебнув яростный рык гиганта. Мгновенный в своей быстроте свинг раздробил тяжелую челюсть на три неравные части.

— Не стоило батьку вбивати!

Глухой треск лопнувшей височной кости ошеломляюще прозвучал в наступившей тишине.

— Есть еще охотники?

Спокойный негромкий вызов остался без ответа. Вид бездыханного тела за спиной Данилы заставил смущенно потупить взоры бывалых кулачных бойцов.

***

— Я иду с тобой, друже! — безапелляционно заявил Лисица.

— Проше пана, но, как гулять или пить горилку, про славного Ляшко всегда забывают, — под дружный смех запорожцев обиженно пробурчал шляхтич.

Данила затянул котомку и серьезно посмотрел на товарищей. Выдержав небольшую паузу, он предупредил:

— Мирон злопамятный и Богдана не простит. За самовольную отлучку из куреня могут вычеркнуть из реестра.

— Вместе с Златой татары увели в полон и Лесю, — напомнил про свою сестренку Лисица. — У нас тобой одна дорога.

— Голдовника не посмеет тронуть, — авторитетно вмешался Метелица. — От же едь, сынку, спокойно, и ни о чем не мысли.

После кулачного поединка запорожцы были единодушны: схватка была выиграна с помощью колдовского искусства казачьего характерника.

— Грошей только нема, — поделился главной проблемой Лисица.

— Десять злотых у меня заховано, — почесав в затылке, неохотно выдал заначку пан Ляшко. Данила молча переглянулся с Бояном — у них за душой не было ни медяка.

— Шоб вы без меня делали? — закряхтел Метелица, снимая с себя потертый пояс. На свет появилась небольшая кучка серебра. — Тридцать рубликов, как едина копеечка.

— На выкуп реестрового козака казна дает двадцать пять, — сообщил Путша, до того безмолвно сидящий в уголке. — Дивчина стоит много дороже.

— Поклон тебе, батько, — поблагодарил старого казака Палий. — Хватит и этого. Остатнее добудем в дороге.

— Купцов много по шляху ездит, — радостно поддержал его Лисица.

Сечь покидали с восходом солнца и уже к вечеру въезжали в пограничный Каменск. На ночлег остановились у кума Лисицы, местного бондаря, имеющего собственную лавку. Утром отправились на базар, покупать новую одежду. Запорожские свитки сменила добротная купеческая обновка.

— Гроши тают як вода, — пожаловался пан Ляшко, скорбным взглядом провожая каждый злотый.

— Вода — это тоже гроши, — глубокомысленно возразил Палий.

— То як же? — удивленно вскинулся ясновельможный пан.

— Боян, узнай у кума, сможет ли он быстро изготовить несколько дюжин бочек, — не ответив на вопрос, Данила повернулся к Лисице. — И еще выясни, где находится лавка менялы. Примерявший новый кафтан запорожец задумчиво почесал затылок:

— Для чого?

— Узнаешь! — отрезал Палий. Последовавшие за этим распоряжения еще больше удивили запорожцев.

— Лайдачный дзябол, — выругался шляхтич, растерянно дергая себя за усы. — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

Узкая улочка петляла среди одноэтажных домов, крытых потемневшей дранкой, и выводила на небольшую площадь, окруженную по периметру торговыми рядами. Дубовая, обитая по краям кованым железом, дверь со скрипом распахнулась, и в меняльную лавку уверенно вошел богато одетый молодой купец. Лазоревый камчатный кафтан был опоясан шелковым персидским кушаком, из-за которого выглядывал черкесский клинок в черных ножнах, оправленных серебром. Золоченные турецкие пуговицы в тон подходили желтым сафьяновым сапогам.

— Что пожелает пан? — в угодливой улыбке расплылся Соломон Иоселевич, безошибочно учуяв выгодного клиента.

— Мне нужна ссуда на месяц, — холодно обронил вошедший. Зеленые глаза высокомерно сощурились. — Основной обоз еще не прибыл из Литвы, а мне необходимо выехать за новым товаром.

— Сколько вы хотите одолжить? — деловито осведомился ростовщик.

— Пятьсот рублей.

— Немалые деньги, — констатировал Иоселевич. — Потребуется залог.

— Семь дюжин бочек оливкового масла устроит?

— Мне необходимо удостовериться.

— Склад находится поблизости.

В полумраке каменного амбара, освещаемого одиноким факелом, в ряд выстроились дубовые бочки, с выжженными на округлых боках иноземными клеймами. Меняла с трудом выдернул пробку и опустил в горловину выструганную сосновую палочку. Со светлого дерева тягуче потекли золотистые капли. Облизнув языком палочку, Соломон удовлетворенно кивнул головой:

— Превосходный вкус. Если хотите, я могу выкупить все.

Молодой купец на секунду замялся, обдумывая заманчивое предложение, и с явным сожалением развел руками:

— Не могу, почтенный. Товар редкий, его ждут в Петербурге.

Нет, так нет. Меняла безразлично пожал плечами и пригласил солидного торговца пройти обратно в лавку. Мелькнувшую было мысль о странном маршруте, он тут же отбросил, не сочтя достойной внимания. В конце концов, это не его дело — московиты хитры и изворотливы, и находят свою выгоду подчас самыми неожиданными путями.

— Куда вы отправляетесь за товаром?

— В Бахчисарай.

— Могу предложить не рубли, а талеры.

Поверх приготовленного договора, лежащего на столе в меняльной конторе, появилась стопочка блестящих монет голландской чеканки.

— Левкоевские? — зло усмехнулся купец и добавил непонятную фразу: — Ищи лохов на Привозе!

Хитрые голландцы выпустили специальную серию талеров из низкопробного серебра для торговли с арабскими странами. Достаточно часто их использовали и в Восточной Европе.

— Поставьте подпись вот здесь, — торопливо сменил тему ростовщик и указал пальцем на строчку. Не удалось обжулить в этот раз, получится в другой. В обмен на ключи от складского амбара он бережно и неторопливо отсчитал серебряные монеты с профилем российской императрицы. Удачный день, щедрый клиент. Что еще нужно для счастья бедному еврею?

***

— Пся крев! Данила, друже, обдурить жида не удавалось даже епископу!

Пан Ляшко гулко захохотал на весь трактир, отложив на время превращение поросенка в груду костей. Лисица поперхнулся пивом, и сидел с выпученными глазами, с трудом сдерживая приступы смеха. Наконец, протолкнув в глотку добрый глоток рвущейся наружу жидкости, он задал нетерпеливый вопрос:

— Как ты удумал такое?

— Физику надо было в школе учить, а не по шинкам шляться — последовал туманный ответ. Продолжение было еще непонятней: — Плотность масла меньше чем у воды, поэтому оно всегда всплывает на поверхность.

Запорожцы понимающее переглянулись: только что их друг-колдун произнес очередной заговор.

— А если бы палочка оказалась длинней? — поинтересовался ясновельможный пан. — Что тогда?

— Ничего, — пожал плечами Палий. — Дерево, проходя сквозь верхние слои, пропитывается маслом, и вода к нему не пристает. Результат был бы тот же самый.

Мудреная речь характерника была понята лишь отчасти, но общий смысл казаки уловили и вновь расхохотались, пугая немногочисленных посетителей трактира. Бондарь Ивашка, кум Лисицы, сидел с мрачным лицом и участия в общем веселье не принимал. Мучивший его вопрос он задал после третьей чарки огненной горилки.

— Соломон подаст жалобу в войсковой суд.

— О чем? — насмешливо поинтересовался Данила.

— Как это о чем? — в свою очередь удивился кум и пояснил: — В бочках вместо масла вода.

— Но масло там есть?

— И что? — продолжал недоумевать Ивашка.

— В договоре записано, что бочки с маслом. Масло в них есть. Какие проблемы?

— Что напишет писака, не слижет и собака, — к месту вставил казачью поговорку Лисица.

Заржали все, в том числе и мрачный бондарь. Праздничное застолье продолжалось до полуночи, а утро трое запорожцев встретили в Диком поле. На закате третьего дня, заплатив положенные пошлины в крепости Ор, проехали Перекоп. Пыльная дорога, заполненная купеческими повозками и угрюмо бредущими пленниками, привела друзей до ворот Кафы. Оставалось выяснить судьбу невольниц…

Мурза Кель-Селим, проходя мимо развалин медресе, привычно помянул шайтана и его ближайшего родственника кошевого атамана Ивана Серко, во время набега которого и было разрушено мусульманское духовное училище. Правильно гласит сура Корана — к сожалению, благочестивый мурза не помнил какая именно — не стоит поминать нечистого всуе. Ненавистные гяуры внезапно скользнули из тени раскидистой пальмы и через мгновенье, обливающийся липким потом страха Кель-Селим лежал на холодном каменном полу со связанными руками и вонючим комком прелой верблюжьей кошмы во рту.

Храбрый потомок славного крымского рода приготовился с молчаливым достоинством отправиться в райские сады, но отрезанное ухо и вылетевшие зубы внесли изменения в первоначальные планы. Внезапно захотелось жить. Извлеченный из котомки кусок свиного сала и клятвенное обещание гяура с зелеными глазами забить его в глотку, сами собой развязали прикушенный от боли язык. Тускло сверкнувший под лунным светом булатный клинок с рукоятью из рыбьего зуба оставил прощальную улыбку на жирной шее правоверного мурзы.

— Сховаем под камнями? — деловито осведомился Лисица, вытирая кинжал о бездыханное тело.

— Пусть лежит, — ответил Палий. — Покойный слишком любил деньги.

В воздухе блеснула серебряная монета. Сильные пальцы раздвинули челюсть и вставили новенький рубль в сжатые предсмертной судорогой остатки зубов.

— Холера ясна! — четко обозначил проблему пан Ляшко.

— Грошей мало, — согласился с ним Лисица.

Сумма выкупа оказалась совершенно иной, нежели ранее представлялось запорожцам. Данила задумался на секунду и задал неожиданный вопрос:

— У пана маршалка ты, друже, войсковым господарством ведал?

— То есть так, — подтвердил бывший интендант панцирной конницы.

— Где ближайшая страховая компания находится, знаешь?

Пан Ляшко недоуменно взглянул на товарища, яростно почесал в затылке и осторожно ответил:

— То в Варшаве, проше пана. Це дерьмо известное.

С оценкой деятельности страховщиков Палий — по неведомым причинам! — был полностью согласен, но вслух сказал иное. Прозвучало задумчиво:

— Дерьмо, так дерьмо. Это тоже деньги. Запорожцы спорить с голдовником не стали — ему видней.

— Будем кидать? — оживился Лисица, удачно ввернув понравившееся ему выражение.

— Будем, — кивнул Данила.

— На сколько?

— Тысяч на пять. Или десять. Хватит с лихвой.

Сказано было небрежно. Названная цифра представлялась вполне достаточной для выкупа любимой. О том, что в колоде европейской политики появился новый джокер, молодому запорожцу известно не было.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Легкий экипаж пролетел по Диван йолу от султанского дворца Топкапы, сооруженного на площади, где когда-то находился древний акрополь Византия, в сторону Андрианопольских ворот и повернул на северный берег Золотого Рога — в Галату, район иностранных посольств. Пугая разжиревших голубей, коляска лихо притормозила перед особняком, отстроенным в вычурном стиле «лалэ». Сухощавый смуглолицый аскери торопливым шагом пересек обширный ухоженный парк — уменьшенную копию версальского — и взбежал по каменным ступеням резиденции французского представительства.

— Срочное послание от эфенди Салима-оглы.

Тайный агент кефинского асес-баши — начальника уголовной полиции — достал из кармана свиток, запечатанный сургучом, и передал его секретарю посольства.

— Больше он ничего не передавал?

Ив Костилье ловким движением фокусника материализовал в руках глухо звякнувший кошель и вопросительно взглянул на стамбульского чиновника.

— Люди фон Рексина что-то вынюхивали, — нехотя выдавил аскери. Профессия шпиона наложила свой отпечаток на османского подданного — речь его была лишена обычных для Востока витиеватых изысков.

Костилье задумчиво почесал наманикюренным мизинцем длинный породистый нос: сообщение оказалось неожиданным. Прусский посол фон Рексин был близким другом личного банкира короля Франции — английского финансиста Баркера, который влиял не только на политику Версаля, но и выделял значительные суммы на подкуп падишаха и его окружения. Интрига закручивалась в невероятную спираль. Тайный агент, тем временем, получив вознаграждение, развернулся и скрылся в тенистой аллее парка.

— Ведьма! — в который раз сегодняшний вечер пожаловался барон де Тотт неслышно подошедшему секретарю.

— Хорошенькая ведьма, — внес поправку в реплику патрона Костилье.

В просторной зале для официальных приемов, застекленной цветными витражами, украшенной изразцовыми панно и искусно выполненными бронзовыми канделябрами играла незнакомая музыка. Звонкую мерную дробь нагары оплетали кружева чарующих звуков кеманы, дальней родственницы кремонских скрипок, родившихся искусством мастера Страдивари. Пронзительная флейта отражалась пленяющим эхом от мраморных сводов, внося в очарование праздника колдовскую нотку вальса венского леса. Примолкшие на минуту французы, затаив дыхание слушали бессмертное творение еще не родившегося Штрауса — в этом мире оно звучало впервые.

— У меня складывается впечатление, что я уже не глава миссии, — горько посетовал на коварную судьбу посол.

Костилье благоразумно промолчал. Поманив пальцем слугу, он молча показал на бутылку красного вина. Дождавшись, когда лысый турок наполнит фужеры, секретарь положил на инкрустированный черненым серебром столик запечатанный свиток.

— Что это? — спросил барон, не отрывая вожделенного взгляда от дальнего угла залы.

При неярком свете ароматных свечей извивались в незнакомом танце две изящные фигурки прекрасных одалисок. Тягучие пластичные движения будоражили сознание и странным образом сочетались с неизвестной классической музыкой. Посол и его секретарь были на этом празднике гостями — о намечающейся вечеринке еще с утра известила черноволосая невольница. Мужчины подчинились. Безропотно.

— Что это? — вновь спросил барон у секретаря.

Костилье, заворожено наблюдающий за соблазнительным представлением, с трудом отвел взгляд от танцовщиц и доложил:

— Депеша от кефинского асес-баши.

Посол вскрыл печать и развернул свиток. По столу покатилась серебряная монета. Сделав небольшой круг под удивленными взглядами, она звонко стукнулась о ножку хрустального фужера, подпрыгнула и затихла.

— Что это? — в третий раз прозвучал один и тот же вопрос.

Секретарь недоуменно пожал плечами. Барон быстро пробежал глазами текст и задумчиво произнес:

— Час от часу не легче. Кель-Селим зарезан. Последняя ниточка оборвалась.

Тайна прекрасной наложницы занимала умы французских посланников все последнее время. Слишком много было в ее истории неясного и загадочного. Опытный дипломат не любил загадки и случайности — следом за ними, как правило, следовали крупные неприятности.

— Давай еще раз пройдемся по всем пунктам, — предложил барон и, не дожидаясь ответа начал перечислять: — Она образованна, умна и разбирается в медицине. Ее манерам могут позавидовать многие придворные дамы, знает французский…

— И английский, — меланхолично добавил Костилье. Его интерес вновь был обращен на танцовщиц.

— Это точно? — вскинулся посол.

— Я слышал, как она поет, — пояснил секретарь. — Песня называется Yesterday.

— И английский, — эхом повторил де Тотт. — Не слишком ли много для простой невольницы из диких степей?

И этот вопрос Ив Костилье слышал от своего патрона за последние дни не в первый раз. И не в первый раз оставил его без ответа.

— Ив, мальчик мой, принеси-ка мне еще шампанского! — донесся мелодичный голос одалиски.

Молодой человек стремительно поднялся из кресла и, покраснев под насмешливым взглядом барона, устремился с бокалом в руке в дальний конец залы. Франсуа де Тотт вернулся к посланию крымского агента, задумчиво перекатывая между пальцев монету с профилем Екатерины II.

— Какой интерес в этом деле у фон Рексена? — вслух озвучил он свои мысли. Мелькнувшая следом неожиданная идея заставила его прищелкнуть пальцами от восторга. Нетерпеливо забарабанив по столу, барон приказал вернувшемуся помощнику:

— Принеси мне карту Запорожской сечи!

Недолгое ожидание было скрашено бокалом превосходного картезианского шартреза, а когда карта с легким шорохом развернулась на столе, тонкий ухоженный палец с фамильным перстнем требовательно ткнулся в небольшой кружок.

— Здесь ее похитили? Ив Костилье молча кивнул.

— Вторая невольница сказала, что в тот вечер наша незнакомка была у нее в гостях. Как называется этот… хутор?

На последнем слове посол споткнулся, вспоминая непривычное название населенного пункта.

— Камышовая балка, — подсказал секретарь.

— Нет… — поморщился барон, сетуя на недогадливость помощника. — Тот, откуда она пришла?

— Берестовка, — поправился Костилье.

— А вот теперь смотри, — ноготь указательного пальца проделал короткий путь по карте и остановился на заштрихованном красным цветом кружке. — Десять верст от хутора. Что это?

— Ставка гетмана запорожцев, — недоуменно пояснил секретарь. Батурин — надпись на карте говорила сама за себя, и вопрос был риторическим.

— А кто сейчас гетман? — продолжал допытываться барон.

— Генерал-фельдмаршал Кирилл Разумовский. Участник дворцового переворота 1762 года, в результате которого взошла на трон Екатерина II, — блеснул познаниями Ив Костилье.

— И родной брат Алексея Разумовского, — довольным тоном продолжил посол. — Тайного супруга императрицы Елизаветы.

— Значит… — вскинулся в догадке секретарь.

— Значит, слухи о дочери царицы верны! — подытожил барон. — И смерть мурзы Кель-Селима лишнее тому доказательство: русские отомстили за похищение.

Монета с профилем императрицы волчком закружилась по столу. Франсуа де Тотт довольно потер руки: попавшая в руки французов невольница меняла все расклады в европейской политике. Каким образом — об этом посол еще не задумывался, но козырь из рук выпускать не собирался.

— А что она делала в ставке гетмана? — задал резонный вопрос Костилье.

— Вот это нам с тобой и предстоит выяснить, — задумчиво потер переносицу барон, принимая из рук слуги чашку ароматного кофе.

Лысый турок, в прошлом — толмач при магистратуре, а ныне правоверный мусульманин, сменивший христианскую веру после трех лет неволи, неслышно удалился. Вечером того же дня он сидел в кабинете российского посла в Оманской империи Обрескова Алексея Михайловича…

***

Разудалая тройка, весело звеня бубенцами, пролетела по Царскому селу и, скрипнув полозьями, остановилась у парадных лестниц дворца. Никита Панин грузно вывалился из экипажа, тщательно отряхнул от снега сапоги и неспешно поднялся по мраморным ступеням мимо вытянувшегося в струнку гвардейского караула. Войдя в Малую белую столовую, жарко протопленную изразцовой гамбургской печью, самый сановитый вельможа империи поклонился государыне и, дождавшись приглашения, присоединился к утреннему чаепитию. Когда озябшие покрасневшие руки отогрелись горячей пиалой, он выложил на стол депешу от Обрескова.

— Еще одна наследница на престол? — бегло пробежавшись глазами по тексту, язвительно спросила Екатерина II и скомкала в руках разорванный конверт.

Григорий Орлов, фаворит императрицы, обмакнув золотистый блин в вазочку с черешневым вареньем, мрачно дополнил:

— Они нынче размножаются, как тараканы.

Панин не вмешивался, ожидая указаний. На его вопросительный взгляд, Екатерина ответила коротко:

— Отправьте срочную депешу в Стамбул.

— Что отпишем?

— Схватить бродяжку! Орлов небрежно уточнил:

— Пускай выкрадет. Прошлый раз ему это удалось.

— Но тогда турки отбили самозванца! — возразил Панин.

В 1747 году армейский поручик Обресков участвовал в тайном похищении Федора Иванова, выдававшего себя за сына царя Ивана Алексеевича. Операция в центре Константинополя прошла успешно, но по дороге янычары сумели вызволить самозванца из плена. Однако таланты поручика не остались без внимания, и он был пожалован чином секунд-майора. Через несколько лет, уже в звании надворного советника, он вернулся в Османскую империю в ранге резидента.

— И что ты предлагаешь, Никита Иванович? — осведомилась императрица.

— Выкупить.

Граф Панин многословностью не отличался. Фаворит при этих словах презрительно усмехнулся — рациональному подходу вельможи он предпочитал силовые методы. Сплюнув косточку на широкую ладонь, он ехидно спросил:

— А если французы не согласятся?

Григорий Орлов был прав: дипломаты короля Людовика XV не поменяют ценный приз ни на какие деньги. Высокомерный Версаль всегда делал политику чужими руками. Излюбленным способом были оплаченные французским капиталом набеги крымских татар на российские территории, а с помощью подложных манифестов, издаваемых самозванцами, провоцировались и поддерживались бунты в различных уголках империи.

— Намекнем, что султану Мустафе III стало известно про самозванку, — немного поколебавшись, предложил Панин.

После минутного раздумья, фаворит расплылся в широченной улыбке: по его лицу было видно, что ему пришла в голову какая-то идея. Согласно кивнув головой, он не замедлил поделиться ей со своими собеседниками:

— Неплохая мысль. Само посольство неприступно, и организовать похищение будет чрезвычайно трудно. Но!.. Если султан заинтересуется бродяжкой, то французы не смогут ему отказать и выход у них будет только один…

— Отправить невольницу в Париж, — прозаически закончил за него Панин.

— Именно так! — прихлопнул ладонью по столу Гришка. — По дороге мы ее и перехватим.

— И как ты собираешься это проделать? — подчеркнуто беззаботно спросила императрица у оживившегося любовника. — Возьмешь на абордаж посольский бриг?

Испортил настроение мерзавец! Стоит замаячить где-то женской юбке, и он уже готов сорваться на край света.

— А почему бы и нет? — с веселой беспечностью ответил фаворит. — Поднимем флаг алжирских пиратов, и комар носа не подточит! Пущай потом Версаль с османами разбирается!

За ваши деньги любые удовольствия! Наводящие ужас на все Средиземноморье лихие рейдеры периодически нанимались европейскими государствами для щекотливых поручений. Чаще всего они использовались в торговых конкурентных войнах.

— Чтобы перехватить корабль во внутреннем море эскадры будет мало, — резонно возразил Панин. — И нет ее у нас там. Орлов небрежно отмахнулся:

— Никто и не собирается гоняться за ними по всем океанам. Выкрадем по дороге в порт.

— Средь бела дня? — усомнился вельможа.

— Какая разница когда? — с раздражением ответил фаворит. — Поедут, скорее всего, без охраны, да и если будет оная, моим молодцам она не помеха.

— Французы могут пронюхать, — продолжая упорствовать, недовольно буркнул Панин.

В ответ перед носом вельможи возникла здоровенная веснушчатая дуля. Самодовольно покрутив ею перед носом опешившего графа, фаворит злорадно пояснил:

— Вот что они будут нюхать!

Екатерина невольно поморщилась: свой казарменный юмор Гришка Орлов использовал не только в узком кругу, но и на официальных приемах. Задумчиво покрутив вилку в руке, она уточнила:

— Хочешь сам поехать?

— Дозволь, Катя! — умоляюще вскинулся фаворит. — Терпежу уж нет более, в столицах прозябать…

Увлекшийся Орлов все говорил и говорил, перечисляя на ходу придуманные детали операции, но императрица слушала его вполуха. Одна единственная мысль занозой поселилась в мозгу: права Прасковья Брюс — любовников нужно менять, время от времени. Пусть едет! Приняв решение, Екатерина облегченно вздохнула:

— Бог с тобой, Гриша! Езжай!

Не дожидаясь ответа, резко поднялась из кресла и величественным шагом покинула столовую, оставив в одиночестве онемевших от неожиданности мужчин.

***

— И русские тоже? — раздраженно переспросил барон де Тотт, продолжая нарезать бесконечные круги по кабинету. — Немедленно готовься к отправке в Париж!

— Мне отправляться вместе с ней? — уточнил секретарь.

— Ну не мне же! — зло бросил посол. Сведения, полученные от агента из дворца Топкапы, ломали все предварительные расчеты: отказать султану, если он потребует одалиску, французы не могли. Выход оставался только один — переправить пленницу в Версаль.

— Вторую невольницу оставим? Посол, задумавшись на мгновенье, начал размышлять вслух:

— В посольство они сунуться не посмеют. Значит, попытку освободить пленницу русские предпримут по дороге в порт. Поэтому, сделаем следующим образом…

Неисповедимы пути господни! В тщательно спланированную операцию вмешался его величество случай. Ранним утром из ворот миссии выехало два экипажа: один из них, с золоченным королевским гербом на дверце, лихо рванул в сторону порта, другой — неказистый с виду — неспешно двинулся в противоположном направлении. Через три квартала роскошная карета была перехвачена неизвестными разбойниками, и спустя три недели светловолосая невольница въезжала в Петербург.

Небольшое быстроходное судно под французским флагом приняло на борт двух пассажиров, добравшихся до причала окольными путями: секретаря посольства и черноволосую красавицу. Облегчение в душе шевалье Костилье наступило вместе с морским туманом, скрывшим из виду очертания турецкого берега. Когда плаванье подходило к концу, посольский бриг был атакован пиратами.

Марокканский бей Юсуф Раис уже неделю барражировал у берегов Франции в поисках подходящей жертвы. В последнее время некоторые европейские государства стали под всевозможными предлогами тянуть с выплатой положенной по договору дани варварийским рейдерам. Неверных следовало наказать! Беззащитное французское судно недолго сопротивлялось опытным захватчикам и спустя несколько часов трюмы марокканцев пополнились новыми заложниками. Дальнейший путь пиратов лежал в Атлантику — к британским берегам. Но Аллах отвернулся от своего верного сына — на этот раз бею не повезло.

Очередная жертва — одинокий ирландский торговец — удирала на всех парусах, когда неожиданно налетевший шторм выкинул погоню под пушечные стволы конвоя, сопровождавшего корабли с партией английских колонистов. Горели ванты и штаги, а огненные факелы парусов окутывали яростно отстреливающихся турецких корсаров. Длинный хобот бушприта уже выпирал над палубой пиратского судна, когда пылающая фор-марс-рея, сбив рангоут, с грохотом полетела вниз, калеча людей. В ожесточенной абордажной схватке никто и не заметил, как шустрым зверьком скользнуло в крюйт-камеру пламя, вожделенно лизнув своим оранжевым язычком пороховые бочки. Раздавшийся через мгновенье взрыв прекратил сражение, окутав белым облаком палубы кораблей.

Среди немногочисленных выживших оказался французский шевалье и черноволосая пленница. Хотя, почему пленница? Купчая, подтверждающая ее невольничий статус, покоилась на дне морском вместе с останками посольского брига, а ближайшее подтверждение этому находилось за сотни миль — в далеком Стамбуле.

Неприветливый капитан английского фрегата не поддался на заманчивые посулы и уговоры Ива Костилье, наотрез отказавшись менять свой маршрут. Через несколько недель плавания перед взорами невольных путешественников показались очертания Новой Англии. Златка, заслышав радостный крик марсового, приятным голосом пропела непонятный куплет красивой незнакомой песни:

Когда умолкнут все песни,

Которых я не знаю,

В терпком воздухе крикнет

Последний мой бумажный пароход.

Good-bуe Америка, о,

Где не была я никогда.

Прощай навсегда.

Возьми банджо,

Сыграй мне на прощанье…

После чего она с лукавой усмешкой взглянула на мрачного шевалье, и с самым невинным видом поинтересовалась:

— Скажите, месье. У вас случайно нет знакомых индейцев?

— Можно подумать, мадемуазель, что у вас они есть, — с осторожным недовольством буркнул Костилье. Все долгое плавание он не оставлял безуспешных попыток добиться расположения черноволосой красавицы, терпеливо снося ее язвительные и часто непонятные шутки.

— Есть, — охотно ответила девушка и начала перечислять, загибая свои тонкие пальчики. — Виниту сын Инчун-Чуна, Чингачгук Большой Змей, Соломон Моисеевич Зоркий Сокол…

— Издеваетесь? — грустно осведомился шевалье. Злата заливисто рассмеялась и загадочно продолжила:

— А про Клондайк вы, конечно же, еще не слышали.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Молния расколола темно-фиолетовое небо надвое, осветив на мгновенье степь, и ливень обрушился на усталых всадников с новой силой. Копыта с глухим чавканьем погружались в липкую грязь, и казалось, что измученные лошади уже никогда не смогут выдернуть их обратно. Весна пришла в Дикое Поле внезапно, пришла вместе с грозами, проливными дождями и раскисшими дорогами. Неделя пути оставила позади Крымское ханство, дальнейший путь друзей лежал на Варшаву.

Данила ехал в молчаливых раздумьях, не вслушиваясь в оживленный спор своих товарищей. В последнее время его все чаще и чаще посещали непонятные мысли и образы. Сами собой возникали знания и пугающие сведения о предстоящих событиях в далеком будущем. Многие слова, всплывающие в голове, он слышал впервые. Единственное разумное объяснение происходящему с ним, молодой запорожец находил в привычной для всех казаков вере в колдовские знания характерника.

— Данила, ну а ты что молчишь? — дружеский хлопок по плечу выбил россыпь брызг из промокшей одежды и едва не свалил его с лошади. — Куда путь держать будем?

Палий, непроизвольно ухватившись за луку седла, недоуменно посмотрел на шляхтича:

— Как это куда? В Сечь.

— Вот и я о том же баю! — поддержал его Лисица. — Нельзя нам без паспортов в Европу. Это не Крымское ханство.

— Доберемся до Львова, я вам любую бумагу справлю, — пренебрежительно махнул рукой пан Ляшко. — Лучше настоящей будет.

— Ну, настоящую нам так и так добыть не удастся, — резонно заметил Данила. — А подпись канцелярии как подделаешь? Если попадется кто знающий, дыбы не миновать.

Официальный заграничный паспорт был разовым документом, выдававшимся купцам губернскими приказами Коллегии иностранных дел, и стоил три рубля серебром. Его фальшивый собрат обходился вдвое дешевле и был неотличим от настоящего документа. Имя, фамилия, рост, цвет волос, куда едет и с какими надобностями — весь биометрический перечень владельца загранпаспорта того времени.

— Как скажешь, — неожиданно легко согласился поляк и, привстав на стременах, радостно воскликнул: — Крепость вижу! Будем сегодня в тепле ночевать, будь я проклят!

После недолгого препирательства с ночной стражей усталые путники въехали в открывшиеся ворота приграничного городка. Взбодрившиеся кони радостно зацокали копытами по булыжной мостовой, безошибочно вынеся своих всадников к постоялому двору. Бросив поводья услужливо подскочившему мальчишке, друзья вошли в жарко протопленное помещение корчмы.

— Пся крев! Где черти носят этого трактирщика! — с грохотом обрушил свой пудовый кулак на столешницу пан Ляшко, едва успев присесть на дубовую лавку. — И музыку хочу! Гей, скрипач, ты что, уснул?

Сухонький музыкант, клевавший носом в углу у камина, испуганно вздрогнул и быстро подхватил видавшую виды скрипку, прижав ее небритым подбородком к костлявому плечу. Поднеся смычок к струнам, он робко и вопросительно взглянул на шляхтича. Тот, уже переключив свое внимание на катящегося колобком к столу корчмаря, пренебрежительно взмахнул рукой — играй, что хочешь!

— Чего изволят панове? — из-за жирных отвислых щек угодливо стрельнули хитрые глазки. — Есть колбаски свиные, каша с печенкой…

— О, матка боска! — воскликнул пан Ляшко, с возмущением глядя на своего земляка-трактирщика. — Куры жаренные по двадцать асмаков, кгарца пива семь грошей… Ты, пан корчмарь, совсем из ума выжил?

Шляхтич с силой хлопнул по столу трактирным меню, вложенным в грубо выделанную кожаную обложку.

— То, пан, не я, — пожал плечами хозяин. — Це мытари гетманские непомерной данью торговлю обложили… чтоб им пусто было!

В доказательство своих слов трактирщик перекрестился и выжидательно уставился на запорожцев.

— Пива неси! — нетерпеливо вмешался Лисица, шумно втянув аппетитные запахи, доносившиеся из кухни. — И горилки захвати — озябли мы.

— Колбасок блюдо, гуся прожарь хорошенько… — сокрушенно вздохнув, начал перечислять пан Ляшко и небрежно бросил на стол звякнувший кошель. — И комнаты для ночлега приготовь. Не забудь воду горячую приготовить — помыться с дороги.

Данила с усмешкой наблюдал за оживившимися друзьями, не вмешиваясь в привычно бессмысленный спор. Его занимали другие думы. Дождавшись, когда принесут глиняные кувшины с пивом, он разлил пенящийся напиток по кружкам и обратился с вопросом к Забельскому:

— Скажи мне, друже, как купцы варшавские товар развозят по стране?

— То просто, пан Данила, — ответил шляхтич, с удовольствием крякнув после доброго глотка пива. — Кто сам везет, а кто и почтой отправляет, если нужда имеется в разные концы перевезти.

Надо же, у них и почта имеется — удивленно мелькнула в голове неизвестно откуда взявшаяся мысль. Почесав в затылке, запорожец задал следующий вопрос, мимоходом хлопнув по спине поперхнувшегося пивом Лисицу:

— А если товар потеряется при перевозке? Почта оплатит его стоимость?

— Не знаю, брат, — смущенно ответил пан Ляшко. — Слышал, что некоторые страхуют в кофейне Ллойда свои грузы, но это обходится дорого.

— Не дороже денег, — непонятно возразил Данила и продолжил расспрос: — А банкирские дома принимают к закладу почтовые расписки? Шляхтич задумался на мгновенье и нерешительно произнес:

— Если товар застрахован, то почему бы и нет? Только, пока не выкупишь расписку, груз получить не сможешь. А ты что задумал?

— Кидать будем, — авторитетно вмешался в беседу Лисица, с наслаждением вгрызаясь в куриную ляжку. — Данила же ясно баял. Страховую компанию и кинем.

— То есть так, проше пана? — приподнял бровь пан Ляшко.

— Посмотрим, — задумчиво пообещал Палий. — Может страховщиков, а может почту… или банк. Скорее всего, всех вместе. Ты мне вот еще что скажи: какой товар самый дорогой у купцов? Ответ последовал быстро и уверенно:

— Заморский! Пряности индийские и китайские. Дороже золота по весу ценятся.

— Значит, пряности, — протянул Данила и усмехнулся, негромко добавив себе под нос: — Надо же, сто лет будет эта схема работать, пока один умный человек не найдет в ней изъян. Лохи, одним словом… по другому не скажешь. Будем учить!

Откуда в нем была эта уверенность и эти знания, он не знал. Зато твердо помнил, что любой новый вид деятельности в финансах в первую очередь подвергается проверке со стороны мошенников. И еще он откуда-то знал, что задуманную им операцию придумал один известный московский аферист в середине девятнадцатого века, и только через два десятилетия полицейские смогли разгадать ее суть. Оторвавшись от раздумий, Данила с улыбкой наблюдал за яростным торгом пана Ляшко с корчмарем. Серебряный рубль молча лежал на столе, ожидая своей разменной участи.

— Два злотых и пятнадцать грошей за стол и ночлег. Так?

— То так, — важно кивал в ответ трактирщик.

— Один талер — это три злотых, что есть девяносто грошей или сорок пять копеек серебром. Так?

— Истинно, пан.

— Значит, ты нам должен … — шляхтич на секунду задумался, молча шевеля губами в сложном подсчете, и наконец выдал окончательную цифру: — Шестьдесят две копейки и два шеляга.

— Один, — поправил его недовольный корчмарь и напомнил: — Один грош это три шеляга.

— Нехай будет один, — снисходительно согласился пан Ляшко и победоносно взглянул на товарищей. Данила весело рассмеялся и поднялся из-за стола:

— Давайте почивать, други. С утра опять в дорогу.

Сладко выспавшись на мягких пуховых перинах, плотно позавтракав перед отъездом, друзья неспешно двинулись в дальнейший путь под теплыми лучами яркого весеннего солнца. Добравшись без происшествий до родного куреня, казаки были радостно встречены своими товарищами, устроившими им веселое застолье за столом летней кухни. Пан Ляшко в лицах расписывал приключения, выпавшие на их долю, особое внимание уделив операции с оливковым маслом. Авторитет Данилы в глазах запорожцев после этого поднялся еще выше. Метелица, вытирая выступившие от смеха слезы, поделился с друзьями новостью:

— Данила, тебя десяток хочет атаманом кричать. Мирон против, но почти вся куренная старшина поддержит. Так что готовься принимать бунчук.

— Да куда мне, батько? — смущенно ответил запорожец. — Молод я еще.

— Зато удал! — возразил старый казак. — И бою, и на кулаках, и…

Тут он замялся, подыскивая нужное выражение и, не найдя, резко взмахнул рукой.

— Характерник, одним словом. Они, брат, всегда у казаков в почете. Один Иван Серко, царствие ему небесное, сколь душ вольных от погибели спас своим умением. И раз тебе судьбина выпала такая, то будешь в ответе за своих товарищей. Так, братцы? — произнеся напыщенную речь, бывалый казак внимательно осмотрел примолкших запорожцев.

— Любо! — дружный рев десятка спугнул стаю ворон с деревьев.

Данила поднялся с лавки, вглядываясь в серьезные лица. Казаки — знакомые и незнакомые, пришедшие на место погибших товарищей — ободрительно кивали ему в ответ.

— Поклон низкий вам, други, за честь великую. Но… — взяв небольшую паузу, он решительно продолжил: — Стребую я с вас по полной мере. Потом не обижайтесь.

За столом раздался дружный смех. Метелица одобрительно крякнул при последних словах и негромко сказал, наклонившись к молодому запорожцу:

— Завтра поутру скачи в Батурин — тебя кошевой к себе требовал.

— Зачем, батько? — недоуменно спросил Данила.

— То не ведаю. Мне не докладывают.

Приняв положенную порцию поздравлений, уже избранный, но еще официально не утвержденный в должности десятник, покинул продолжающееся пиршество, чтобы подготовиться к завтрашней поездке. Из старого сундука на свет было извлечено нарядное платье, а недельная щетина безжалостно уничтожена острым черкесским клинком. Засветло покинув родной курень, уже в полдень Данила переступил порог войсковой канцелярии. Потомившись в приемной около часа, он получил приглашение и вошел в кабинет кошевого атамана Запорожской Сечи.

— Поклон тебе, батько атаман! — стандартно приветствовал он полноватого мужчину с седым оселедцем и длинными усами, вальяжного восседавшего в мягком резном кресле. Синий атласный полукафтан с золотыми позументами ладно сидел на крепкой фигуре Петра Калнышевского, выглядевшего много моложе своих семидесяти лет.

— Проходи казак, присаживайся, — кивнул атаман, не отрываясь от бумаг.

Рядом с ним сидел высокий, сухощавый запорожец средних лет с орлиным носом и жесткими, цепкими глазами — войсковой писарь Трофим Забегайло. Неуверенно потоптавшись на месте, Данила осторожно присел на краешек венского стула, с любопытством оглядывая богатое убранство помещения. Не обращая на него никакого внимания, писарь положил на стол перед атаманом очередной лист бумаги и доложил:

— Из Самарской паланки пришли подводы с солониной, вся порчена.

— Сколько всего? — уточнил Калнышевский.

Трофим пододвинул к себе чистую бумагу, обмакнул перо в бронзовую чернильницу и принялся считать вслух:

— Одиннадцать подвод, да в каждой двадцать четыре бочки, да по пятьдесят фунтов…

— Тринадцать тысяч двести фунтов, — машинально ответил Данила.

Атаман удивленно хмыкнул, а писарь, закончив подсчет, настороженно спросил:

— Откуда ведаешь верный счет? За Данилу ответил кто-то другой — монотонно и заучено:

— При умножении любого двузначного числа на одиннадцать нужно сложить цифры, из которых состоит данное число, и полученную сумму вставить между этими цифрами. Если полученная сумма больше десяти, то к первой цифре прибавляется единица.

— Погоди, погоди! — осадил его заинтересованный писарь. — Повтори еще раз.

Данила повторил. Трофим сделал несколько подсчетов на бумаге, после чего посмотрел на него с откровенным изумлением:

— Сходится! А на пятьдесят как помножил в уме?

— Проще разделить данное число на два и приписать пару нолей. Ничего сложного.

Еще одна проверка и одобрительное кряканье. Кошевой, внимательно наблюдавший за устроенным математическим экзаменом, с усмешкой спросил:

— Значит, правду люди говорят, что у нас в войске появился сильный характерник. Откуда познания, казак?

— Не ведаю, батько кошевой, — честно признался Данила. — Само откуда-то берется. Вмешался Трофим:

— А как другие числа множить, знаешь?

— Знаю, только это немного сложней будет. Надо на бумаге объяснять.

— Пойдешь ко мне в наказные?

— Мне с товариством привычнее, — после минутного раздумья, ответил молодой запорожец и сокрушенно развел руками.

— Погоди ты, со своими подсчетами! — осадил писаря атаман и обратился к Даниле, тщательно скрывая заинтересованность в голосе: — А судьбу можешь предсказать?

— Не знаю, батько, не пробовал.

— А ты попробуй!

На некоторое время над столом повисла тишина ожидания. Кошевой пристально изучал смущенного казака, легонько барабаня пальцами по столу. Войсковой писарь, не обращая на них никакого внимания, продолжал увлеченно скрипеть пером по бумаге, перепроверяя несложную систему подсчета. Первым не выдержал атаман:

— Ну что скажешь, казак?

— Недолго тебе осталось быть атаманом, — тихо произнес Данила.

— Погибель мою кличешь? — сузились в жестком прищуре голубые глаза.

— Да нет, батько, жить ты будешь больше ста лет. Но… войсковая старшина тобой недовольна, подметные письма шлет в Петербург. Лишат тебя булавы вскоре, но ненадолго. Через два года снова призовут. А потом…

Данила замолчал, ошеломленный возникшим в голове знаниям. Последний кошевой Сечи, прошелестела в голове пугающая фраза. Калнышевский, многозначительно переглянувшись с писарем, подстегнул его:

— Продолжай, не тяни! Собравшись с духом, молодой казак глухо произнес:

— Через десяток лет Кош уничтожат! А тебя, батько, предадут. Сгноят в сырых казематах Петербурга.

Напряженное молчание, возникшее после последних слов, прервалось тихим яростным шепотом атамана, с явственной угрозой предупредившего казака:

— Ты понимаешь, что несешь? Голову на плаху решил положить?

И вновь вместо Данилы ответил кто-то другой. Ответил твердым голосом, в котором лязгнул металл, а уверенность была подкреплена властностью человека, привыкшего отдавать команды:

— Недолго ждать осталось, батько. Лишат тебя булавы, а следом и гетмана. А вот когда вновь тебя призовут в кошевые, мы вернемся с тобой к этому разговору.

— Смел ты, казак! И за словом в карман не лезешь, — с неожиданным уважением в голосе поддержал его Трофим.

Калнышевский мрачно посмотрел на них обоих и прихлопнул ладонью по столу:

— Добре! На том и договоримся. Ступай! Только держи язык за зубами, а не то…

Данила, не обратив внимания на многозначительную паузу, поднялся со стула и попросил:

— Дозволь, батько, отлучится в Варшаву на несколько дней.

— Что за нужда тебе к шляхте?

— Невесту у меня турки полонили. Хочу денег добыть для выкупа.

— Масло будешь панам продавать? — с добродушной небрежностью осведомился атаман.

А неплохо у него разведка поставлена, пронеслась в голове неясная мысль. Данила усмехнулся и спокойно ответил:

— Да нет. На этот раз индийские пряности.

Кошевой переглянулся с писарем, и через мгновенье оба расхохотались. Отсмеявшись, атаман махнул рукой:

— Скажешь Мирону, что я разрешил. На обратном пути заедешь ко мне, прежде чем отправляться к османам. Попробую узнать про твою дивчину. И вот еще что. Слышал я, что тебя хотят в десятские выбрать. Поддержу. Если покажешь себя, то сотню доверю. Но авторитет у казаков завоевать нелегко. Справишься ли? Слишком молод ты еще. Данила безразлично пожал плечами:

— Справлюсь или нет, то жизнь покажет. Казаки у меня неплохие, но учить их все равно надо. И дисциплина хромает, подтянуть надо.

— Ишь, ты! — покрутил головой атаман и ехидно спросил: — Не успел бунчук получить, а уже порядки хаешь. Не круто ли берешь, десятник?

Не дождавшись ответа от молодого запорожца, смотревшего уверено и слегка насмешливо, кошевой одобрительно крякнул и заинтересованно спросил:

— С чего начинать думаешь? Учения будешь со своим десятком проводить или что другое? У тебя половина казаков новеньких. Как людей объединять будешь, если они пороха вместе не нюхали? Данила задумался на мгновенье и переспросил:

— Как людей объединять?.. Так то не сложно, батько кошевой. Начнем мы, пожалуй, с самого простого… С футбола!

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Вчера приснился странный сон. Ее бабка, которую на хуторе почитали ведьмой, всегда называла такие сны вещими. На зеленой лужайке, окруженной со всех сторон стройными березами, под теплыми лучами закатного солнца устроились на ласково-шелковой траве две девушки, одетые в незнакомые наряды. На одной был белоснежный халат и такая же шапочка, из-под которой выбивались густые черные локоны. Другая красовалась в черном бесстыдном платье, облегающем стройную фигуру как чешуя русалки; на тонкой шее переливалось дорогое ожерелье из невиданных камней. Девушки спорили между собой, изредка бросая дружелюбные взгляды на Златку, с интересом озиравшую неправдоподобно реальный для сновидения яркий пейзаж.

— Девочке надо возвращаться в Россию!

— Анна, ты думаешь, что говоришь? Кто ее туда пустит? — фыркнула вторая, разливая из затейливо украшенной стеклянной бутылки рубиново-красный напиток в хрустальные фужеры. — Французы не выпустят ее из своих рук ни за что на свете!

— Может, Юлия, ты и права, — вздохнула первая девушка. — Но что она будет делать в Америке, ума не приложу.

— Ну а мы с тобой на что? Поможем!

— Поможем, — эхом отозвалась Анна, и взмахнула рукой. — Иди к нам малышка, не стесняйся.

Златка осторожно приблизилась и плавным движением опустилась на мягкую траву. В руки ей толкнулся бокал вина с незнакомым и приятным вкусом. На некоторое время воцарилось молчание, после чего девушка, которую назвали Юлией, предложила:

— Было бы неплохо найти здесь золото. Но кроме Клондайка я ничего не помню. А он на краю света.

— Я три года работала экспедиционным врачом, — задумчиво проговорила Анна. — В Сибири десяток месторождений с завязанными глазами найду.

— Так то в Сибири. Здесь другой континент.

— Не забывай, кем был мой отец.

— Да помню я. И про то, что вместо кукол ты в детстве играла с минералами, тоже знаю. Но это — Америка.

— В рабочем кабинете отца висела карта, я ее наизусть выучила. С точностью до нескольких километров могу вспомнить крупные прииски и в Дакоте и в Калифорнии. Про Клондайк и говорить нечего — любой школьник Юкон знает.

Златка с испуганным интересом переводила взгляд с одной собеседницы на другую. Почувствовав устремленный на себя взор, Анна обернулась и обняла ее за плечи, ласково взъерошив волосы:

— Не бойся, малышка. В обиду мы тебя не дадим!

Непрошенная гостья не выдержала и разрыдалась. Всхлипывая носом и размазывая слезы по лицу, она умоляющим шепотом спросила:

— Вы можете мне объяснить, что происходит?! Все дни я хожу сама не своя, такое чувство, будто во мне живет кто-то другой. Непонятные голоса в голове… чужие мысли. Вы… вы ведьмы?

— Все мы немножко ведьмы! — рассмеялась Анна. — Не пугайся, малышка, это только сон.

— Сон? — недоверчиво протянула Златка.

— Самый, что ни на есть, настоящий сон. Мы снимся тебе, а ты — нам. Скоро ты проснешься и все забудешь. И мы, скорее всего, тоже. А объяснить, что происходит, извини — не можем. Секунда у нас, вечность у тебя.

— Временной парадокс, — вмешалась Юлия.

— Ты еще ей про искривление пространства расскажи, — усмехнулась Анна и уже деловито продолжила: — Нужно что-то решать — одной ей не справиться.

— Есть шевалье, — напомнила Юлия.

— Симпатичный мальчик, правда? На Тома Круза похож.

— А кто это?

— Скоро узнаешь, — вздохнула Анна. — Но ты права — без его помощи девочке придется несладко. В ее времени мы бесправны.

— Значит, ей придется отобрать у мисс Абигейл Смит лавры первой феминистки Америки! — отрезала Юлия. — Поможем и знаниями: твоими в медицине и геологии, моими — в финансах.

— Ты разбираешься в экономике?

— Не забывай кто мой супруг!

— Обычный спекулянт, — небрежно обронила Анна и примиряюще продолжила, увидев обиженно поджатые губы: — Но для этой эпохи, вполне достаточно и этого. Так что будем делать с шевалье?

— Разберемся и с ним, — туманно пообещала Юлия и весело рассмеялась: — Ведьмы мы, в конце-то концов, или нет?..

Сон вспоминался смутно, неясными урывками. Злата лежала с закрытыми глазами, прислушиваясь к тихому шелесту волн за бортом корабля, вместе с соленой свежестью морского ветерка украдкой пробиравшегося в каюту через приоткрытый иллюминатор. В дверь тихонько постучали. Девушка выскользнула из мягкой постели, закуталась в тяжелый мужской халат, и с трудом отодвинув бронзовую задвижку, приоткрыла дверь. Стоящий у порога матрос, с перебитым носом и щербатой ухмылкой, коротко поклонился и со всей учтивостью, на какую был только способен, произнес:

— Мисс, мы подходим к порту. Вам пора собираться.

— Хорошо, — коротко ответила Злата.

После того, как англичане спасли их из рук пиратов, им были выделены крошечные каюты на офицерской части фрегата — француз поспешил представить девушку, как особу царской крови. Впрочем, на расположении английского капитана это сказалось не сильно: ни Франция, ни Россия не входили в число друзей Британии. Единственной выгодой были обеды за капитанским столиком кают-компании и небольшая сумма денег, которую им ссудил англичанин. Едва сойдя с трапа на деревянный настил портового причала Бостона, девушка задала мучивший ее вопрос:

— Куда мы направимся, месье?

— Где-то здесь живет старый друг моего отца. Я учился у него на юридическом факультете Сорбонны, он читал нам лекции по экономике. Думаю, что он поможет нам добраться до Франции. Без денег это будет сделать сложно, а королевского консульства в этом городе нет.

— А как он здесь оказался? — поинтересовалась Златка.

— Дуэль, — нехотя пояснил шевалье.

— Вы решили возвращаться? — бросила пробный шар девушка.

— А вы хотите остаться в Америке? — изумленно приподнял бровь Костилье.

Златка промолчала. В ближайшей лавке им подсказали адрес Доминика де Брюэ — он оказался крупным скотопромышленником, и жил на своей усадьбе всего в тридцати милях от городской окраины. Через пару часов крытая рессорная коляска домчала их к воротам ранчо. В двухэтажном особняке, отстроенном из белого камня, царил переполох: носились по лестницам слуги, а худая женщина с изможденным лицом, представившаяся как миссис Броуди, мрачно пояснила:

— Патрон при смерти. Уже послали за священником.

— Что с ним случилось? — быстро спросил Костилье.

— Судя по всему перитифлит, — веско пояснил подошедший толстячок, в черном костюме и смешном пенсне. — На все воля божья, но… до утра он, скорее всего, не доживет.

— Я могу взглянуть на больного? — неожиданно поинтересовалась Златка.

— У мисс есть патент врача? — с холодной язвительностью спросил местный лекарь.

Шевалье оглянулся на слуг, с интересом наблюдающих за незнакомцами, и наклонился к уху толстяка. Выслушав короткую фразу, доктор учтиво склонил голову и сделал приглашающий жест в сторону резной деревянной лестницы, ведущей на второй этаж. В небольшой светлой комнате на просторной кровати лежал мужчина, слабо улыбнувшийся при виде вошедших гостей.

— Ив, дружище, как я рад тебя видеть!

Костилье нерешительно приблизился к постели и бережно пожал протянутую руку.

— Месье, у вас сильный жар!

— Так, господа! Все любезности оставим на потом! — вмешалась Златка и присела на стул, стоявший рядом с кроватью. Не обращая внимания на вялые попытки смущенного больного, она решительно откинула одеяло и осторожно нажала пальцами на живот:

— Здесь болит? А так?.. Попробуйте приподнять правую ногу. Больно?.. Все ясно. Док, вы были совершенно правы — это аппендицит.

Толстячок с изумлением наблюдал за решительными действиями девушки, и никак не отреагировал на последнюю фразу. Дальнейшее удивило его еще больше. Златка бесцеремонно забрала у него из рук кожаный саквояж и принялась перебирать содержимое, выкладывая на стол различные хирургические инструменты. Последующие за этим распоряжения предназначались экономке:

— Миссис Броуди. Приготовьте чистые простыни, бинты и вскипятите воду. Еще мне понадобится крепкое вино. Есть что-нибудь в доме?

— Только ром, госпожа, — робко ответила ошеломленная происходящим женщина.

— Сгодится, — кивнула головой Златка и повернулась к доктору. — Инструменты необходимо прокипятить. Нитки обработать в роме. Вы будете мне ассистировать. Вам все ясно?

Ив Костилье с усмешкой наблюдал за бурной деятельностью, развившейся после коротких приказов недавней одалиски. Если ее властному напору не мог противостоять посол французской миссии, то, что можно было ожидать от простых жителей американской глубинки. Спустя короткое время в комнату был внесен большой стол и больного осторожно перенесли с кровати.

— Будет очень больно, — предупредила его Златка и протянула до краев наполненный ромом фужер. — Выпейте это, хотя бы немного поможет. Вы уверены, что выдержите?

Доминик сделал два больших глотка, пролив часть жидкости на грудь, грустно улыбнулся и тихо ответил:

— В молодости, мадемуазель, я был лейтенантом королевских мушкетеров.

— Может быть, вас все-таки привязать к столу?

— Не беспокойтесь, я справлюсь! — с трудом прохрипел больной, откидываясь на подушку. Его глаза закрылись, а по виску сползла прозрачная капля пота. Златка с сомнением покачала головой и взяла в руки скальпель. Оглянувшись на толстячка, она сердито прикрикнула:

— Ну что вы застыли, как истукан? Начинаем…

К утру температура спала, и девушка, просидевшая всю ночь у постели больного, отправилась в гостевую спальню, любезно выделенную ей экономкой. Сладко выспавшись среди горы пуховых одеял, она понежилась в кровати какое-то время, после чего спустилась в гостиную. К ее удивлению, за большим обеденным столом восседал в компании шевалье хозяин дома. Болезненно поморщившись, он сделал попытку подняться, но девушка опередила его, молча положив ему руку на плечо.

— Мадемуазель Злата! — торжественно произнес он. — Вас послало само провидение. Честно признаюсь, что я уже не рассчитывал задержаться на этом свете. Доктор Смит осматривал меня с утра, и только что уехал в полной прострации.

Крепкий седой мужчина с гривой седых волос, зачесанных на высокий лоб, и тонким орлиным носом смотрел на нее с искренним восхищением. Златка засмущалась от пристального взгляда и сердито ответила:

— Вы слишком рано встали с постели! Швы могут разойтись.

— Ерунда! — весело подмигнул ей хозяин и тут же спохватился: — Мадемуазель, вы меня смущаете! Я не король Франции, в присутствии коего дамы стоят.

Злата опустилась на стул, услужливо отодвинутый Костилье, и кивком головы поблагодарила чернокожую служанку, поставившую перед ней чашечку кофе. Молодой француз, между тем, повернулся к хозяину и продолжил разговор:

— Вы неплохо устроились на новой родине, месье. Судя по обстановке дела у вас идут блестяще.

— Увы, мой юный друг, это все в прошлом. Нынче остались только долги.

— А что случилось? — поинтересовался шевалье.

— Губернатор отменил часть налогов для моего конкурента, и мясные лавки отказываются брать мою продукцию — слишком дорого. Еще с полгода я протяну, а потом все имущество пойдет за долги с аукциона.

— А какие здесь налоги? — вмешалась Златка.

— Разные, — нехотя ответил Доминик. — На скот, на рабов, землю… Есть подоходный налог. Хорошо еще, что за воздух не берут, как в Голландии.

— Разве есть такой налог? — изумился Костилье.

— Если бы ты не прогуливал мои лекции, не задавал бы таких вопросов! — отрезал хозяин и с усмешкой пояснил, встретив заинтересованный взгляд девушки: — Этот налог берется за ветер — с мельниц.

— Здорово! — восхитилась Златка.

— Еще ввели гербовый сбор, — вспомнил де Брюэ. — Это чистой воды разбой. Мало того, что мы оплачиваем услуги почты, так еще вынуждены платить незаконный сбор метрополии. Деловая переписка с партнерами стала обходиться очень дорого.

— Эта проблема решается очень просто! — беспечно махнула рукой девушка.

— То есть? — удивленно спросил Доминик.

— Что делают служащие почты, если вдруг обнаруживают у себя в отделении письмо из другого города без гербовой марки?

— Пересылают обратно отправителю, — недоуменно пояснил хозяин.

— Нужно всего лишь поменять местами адреса отправителя и получателя. Тогда корреспонденция попадет к адресату абсолютно бесплатно, — с легкой усмешкой пояснила Злата.

Схема впервые была применена известным американским мошенником в середине двадцатого столетия, но французы, естественно, об этом не знали. На секунду воцарившееся молчание взорвалось оглушительным хохотом. Доминик тут же схватился за бок и, едва сдерживая смех, восхищенно произнес:

— Мадемуазель! Вы не перестаете меня удивлять. Кто бы подумал, что в столь юной очаровательной головке могут родиться такие блестящие идеи! Златка небрежно отмахнулась от восторженного комплимента и продолжила:

— Если пожелаете, могу помочь и с вашей основной проблемой.

— Слушаю вас, — серьезно отозвался хозяин.

— Если компания нерентабельна, списываются ли при этом налоги?

— Да, но только на сумму убытков.

— Значит, нужно переложить все издержки на чужие плечи.

— Каким образом это можно сделать? — изумился Доминик. — И кто на это согласится?

Златка сделала небольшой глоток остывшего кофе и внимательно посмотрела в настороженные глаза собеседника.

— Делается это очень просто. Вы разбиваете свою компанию на мелкие части, и вводите в состав учредителей оптовиков и розничных торговцев. При этом все ваши убытки переходят к ним.

— Но для чего? И какая им выгода будет от этого?

— Слушайте далее, — терпеливо продолжила девушка. — Ваши партнеры снижают сумму своих налоговых выплат ровно на величину ваших издержек. Освободившийся капитал они передают вам в качестве платы за долю в совместном предприятии. Заметьте, что своих денег они при этом не вкладывают ни сантима.

— А дальше? — возбужденно спросил Доминик.

— Дальше все очень просто, — пожала плечами Златка. — Вы получаете необходимый капитал для покрытия долгов и развития предприятия. Ваши новые компаньоны откажутся от услуг конкурента, так как им выгоднее будет продавать собственную продукцию. Спустя какое-то время весь мясной бизнес в штате окажется в одних руках. Подсказать в чьих… или сами догадаетесь?

Не обращая внимания на ехидную шпильку, Доминик де Брюэ подхватил со стола фужер с вином и опустошил его одним глотком. Опытный экономист моментально ухватил суть идеи, впервые примененной только через три столетия, и, встретившись со смеющимся взглядом девушки, торжественно произнес:

— Мадемуазель! Сказать, что я восхищен вашими талантами, значит не сказать ничего. Но других слов я просто не нахожу. Мой юный друг рассказывал мне о вас, но, честно признаюсь, до конца я ему не поверил. Теперь вижу, что был не прав. Скажите, вы и в самом деле дочь русской императрицы?

— Ведьма она! — тихонько буркнул себе под нос Костилье. — Я всегда это говорил.

Выдержав небольшую паузу, девушка внимательно оглядела примолкших мужчин, и негромко спросила:

— Вы и вправду хотите знать кто я? Дождавшись молчаливых кивков, она продолжила:

— Скажите, господа, вы верите в переселение душ?

Просвещенная цивилизованная Европа еще помнила костры инквизиции и французы, многозначительно переглянувшись, вновь синхронно кивнули в ответ. Девушка с таинственным видом оглянулась по сторонам и наклонилась к собеседникам, поманив их пальцем. Когда головы мужчин приблизились, она веселым шепотом произнесла:

— Я — Жанна д'Арк!..

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

— Это уже все или еще нет? — рыжий верзила, одетый в темно-синий мундир служащего королевской почты, демонстративно бросил взгляд на старинные солнечные часы за окном и громко, с хрустом выворачивая челюсть, зевнул. — Так мы до вечера не управимся.

Гора крепко сколоченных ящиков и увесистых тюков из плотной парусины росла на глазах в дальнем углу конторки, а взмыленные казаки торопливо заносили через узкий дверной проем новые партии нескончаемого груза, принимаемого подручными верзилы — старшего приказчика центрального почтового отделения Варшавы.

— Если пан торопится, то мы можем найти и другого перевозчика, — недовольно отреагировал Забельский и тут же, повернувшись на грохот, он грозно прикрикнул: — Плетей давно не пробовали, дзябол вам в харю! Пошевеливайтесь, бездельники, я не собираюсь здесь ночевать!

Данила молча переглянулся с Лисицей и с виноватой улыбкой ответил, бережно поднимая с пола упавшую посылку:

— Прости, хозяин, ради бога. Вдругоряд буду осторожней.

Пан Ляшко брезгливо сморщился и снисходительно кивнул головой, попутно смахнув несуществующую пылинку с богато расшитого камзола. Всем своим видом — важным, чванливым и по-хозяйски неторопливым — пан изображал из себя солидного купца. Повернувшись к приемщику, он со скорбным вздохом пожаловался:

— Пользуются холопы моей добротой, скоро совсем на шею сядут.

— Пороть их надо! — охотно поддержал его рыжий. — Мой батька розги в соленой воде выдерживает и бьет бездельников нещадно. Иначе нельзя.

— Может быть, сразу же начнем взвешивать? — предложил пан Ляшко, резко сменив тему беседы. Приказчик оценивающим взглядом окинул растущую гору и мотнул головой:

— Запутаемся, ясновельможный пан. Ящики нужно складировать отдельно, пойдут как тяжелый груз. Небольшие мешки можно будет отправлять обычной почтой, на легких экипажах. Еще потребуется рассортировать по направлениям. — Он кивнул головой на список, лежащий на столе и уважительно добавил:

— Эвон их сколько! Почти по всей Польше развозить придется. Пан Ляшко важно надул щеки:

— Почти на пятнадцать тысяч талеров.

— Езус Мария! — восхищенно цокнул языком рыжий и тут же деловито осведомился: — Пан будет объявлять ценность?

— То так, проше пана, — подтвердил Забельский и рассудительно добавил: — На дорогах нынче неспокойно, если груз пропадет, кто-то же должен за него отвечать?

Почтовый служащий присел за небольшой столик, заваленный бумагами, порылся в них и извлек на свет солидный документ с сургучными печатями. Медленно шевеля губами, он отчеркнул мизинцем какую-то строчку и вопросительно посмотрел на клиента:

— Страховка обойдется без малого в семьсот талеров. Не считая платы за перевозку.

Пан Ляшко изумленно приподнял левую бровь и хотел что-то сказать, но, оборвав себя на полуслове, надолго задумался. Наконец, привычно дергая себя за ус, он нерешительно произнес:

— Мне нужно подумать. И… пойду, посмотрю, куда опять пропали мои холопы.

— Конечно, конечно, — засуетился рыжий приказчик. — Я понимаю, сумма очень велика. Но… если пан надумает отправлять свой груз через почту дома делла Торе, то это обойдется ему еще дороже.

— Почему? — заинтересованно спросил пан Ляшко.

— У них нет своей страховки, и ее придется оплачивать отдельно — в варшавском отделении Ллойда. Мы королевская почта, а не какая-то там…

Рыжий покрутил рукой в воздухе, но, не найдя подходящего определения для конкурентов, просто сплюнул на пол, вложив в это действо максимум презрения. Забельский круто развернулся и, топая сапогами, вышел на улицу, где в тени раскидистой акации, под мелодичное журчание ампирного фонтанчика, отдыхали, развалившись на пустой подводе, запорожцы. Рядом дожидались своей очереди еще две повозки, под завязку набитые ящиками и тюками. При виде своего «хозяина» мнимые холопы даже не сделали попытки приподняться. Шляхтич недовольно нахмурился и настороженно оглянулся по сторонам. Поймав вопросительный взгляд Данилы, он негромко и торопливо зачастил:

— Приказчик брешет, что можно страховать груз прямо на почте. Раньше такого не было. Что будем делать, брат? Данил легко спрыгнул на землю и так же шепотом ответил:

— То славно, пан Ляшко! Соглашайся.

— Грошей мало, может не хватить и на перевозку, и на страховку.

— Предложи им оплату страховки по частям: половину внесем сразу, оставшуюся сумму — при получении груза.

Пан Ляшко согласно кивнул головой. Услышав за спиной скрип открываемой двери, он немедленно заорал:

— Опять развалились, бездельники? А ну, живо принимайтесь за работу! Подошедшему рыжему приказчику шляхтич смущенно пояснил:

— Понимаете, пан, у меня возникли небольшие затруднения и всю сумму сразу я оплатить не смогу. Нельзя ли некоторую часть внести позже, когда я буду получать отправленный товар?

— В этом случае в расписке появится соответствующая запись, — предупредил его служащий. — Пока вы не оплатите недостающую часть, груз получить не сможете. Но я могу помочь вам…

Он выдержал паузу и многозначительно посмотрел на Забельского. Пан Ляшко моментально понял неприкрытый намек, но, как и положено прижимистому торговцу, огорченно крякнул, выуживая из кармана серебряную монету. Воровато покрутив головой, рыжий наклонился к уху «купца» и горячо зашептал:

— Наши расписки приравниваются к ценным бумагам, и любой банк охотно выдаст вам ссуду под их залог. Вы без труда сможете получить необходимую сумму. Могу порекомендовать местное отделение голландского банкирского дома «Гопе и Ко». У нас с ним давние отношения. Но имейте в виду… — он вновь примолк, с искренним сожалением разведя руками, и продолжил уже без прежнего напора: — Пока вы не выкупите расписки, груз будет лежать на наших складах, и у вас будут дополнительные расходы за хранение.

Пан Ляшко крякнул вторично, но на этот раз с нескрываемой радостью: посещение банка было следующим этапом в тщательно разработанной комбинации, и рекомендация почтовика была не излишней. Неожиданно пришедшая в голову мысль заставила его присвистнуть от восторга. Тщательные наставления, полученные от Данилы, этого не предполагали, но ясновельможный пан решил проявить инициативу. Ожесточенно потянув себя за ус и закончив через некоторое время с привычным ритуалом, способствующим мыслительному процессу, он осторожно спросил у почтового служащего:

— Скажите, пан…

— Яцек, — услужливо подсказал рыжий.

— Пан Яцек, — благодарно кивнув головой, продолжил Забельский. — Дело в том, что я все равно собирался брать ссуду под залог, но, чтобы не заниматься лишней писаниной, предлагаю выдать одну расписку на весь товар. Через месяц я погашу ссуду, и мы с вами переоформим расписку, разбив ее на части.

— Здравая мысль, — уважительно протянул Яцек, но продолжил уже с хитринкой во взгляде: — А как пан собирается…

— Вы пойдете в банк вместе со мной, — торопливо перебил его пан Ляшко. — Как только мне выдадут ссуду, я тут же рассчитаюсь с вами за страховку и…

Он многозначительно умолк, но продолжение не потребовалось — намек был понят с полуслова. Получив на руки гербовую расписку с сургучными печатями королевской почты, солидный «купец» в сопровождении старшего приказчика направился в банкирский дом, занимавший каменный двухэтажные особняк в самом центре Краковского предместья. Тщедушный клерк, услышав названную сумму, расплылся в угодливой улыбке и со всевозможным почтением проводил гостей в кабинет управляющего. Не в пример своему подчиненному, желчного вида, с темными кругами под глазами и с одышкой при разговоре, банкир встретил их неприветливо. Хмуро покрутив в руках почтовую расписку, он небрежно швырнул ее на стол и коротко бросил:

— Пятнадцать процентов!

— Это грабеж! — ахнул Яцек, поймав вопрошающий взгляд пана Ляшко. — Никогда не было больше десяти.

— Кофейня Ллойда оплачивает страховку за порчу и утерю груза в считанные дни, а королевская почта тянет месяцами, — скупо пояснил управляющий. — Я не намерен больше терпеть убытки и ссуда под залог ваших расписок теперь будет обходиться дороже. И еще. Надеюсь, вам известно, что выданная сумма не может превышать половины стоимости товара?

Придержав за рукав старшего приказчика, с возмущением открывшего рот, пан Ляшко торопливо вмешался в спор:

— Я согласен, пан управляющий. Но хотелось бы получить червонными злотыми, а не талерами.

Понимающе кивнув головой — вес семи с половиной тысяч талеров равнялся пятистам фунтам, а золото, при равной стоимости было в пятнадцать раз легче — банкир спросил:

— Австрийские дукаты вас устроят?

— Вполне, — не стал ломаться Забельский.

— Ценный товар? — осведомился управляющий, не выказав, впрочем, особого интереса.

— Кашмирские и персидские ткани, — начал перечислять пан Ляшко, — турецкие шали, восточные пряности, сибирский анис…

— Хорошо, — протянул банкир, думая о чем-то своем. Болезненно поморщившись, он, спустя мгновенье, коротко бросил клерку: — Оформляйте документы.

Через два часа, рассчитавшись с почтовым приказчиком, пан Ляшко присоединился к своим товарищам, коротавшим время за кружкой пива в ближайшей корчме. Неприметный потертый саквояж, весящий без малого пуд, в последний момент предательски выскользнул из широкой ладони ясновельможного пана, и с глухим звоном опустился на дубовую лавку.

— Ума лишился? — яростно зашипев, набросился на него Лисица. — Гуляешь, как поп по майдану… с такими грошами!

— Так то не страшно, — небрежно отмахнулся шляхтич. — Вот если бы ссуду медью выдали…

Запорожцы дружно расхохотались. Еще свежа была в памяти история, как глуховский купец рассчитался с евреем-ростовщиком, заломившим несусветный процент, медными деньгами. Занятая им тысяча серебряных рублей при возврате с трудом уместилась на тяжелую подводу.

— Что дальше, брат? — спросил пан Ляшко у Данилы.

— Валим! — последовал лаконичный ответ.

— Платья бы заменить, — вмешался Лисица. — В наших портках далеко не ускачем.

Замечание было резонным. Вид богато разодетого купца с двумя безоружными холопами даже в этой корчме привлекал внимание подозрительных личностей, бросающих косые заинтересованные взгляды. На неспокойных трактах появление грабителей было гарантировано.

— Переоденетесь в венгерские кафтаны, — предложил пан Ляшко. — Я сойду за вельможу, а вы будете гайдуками — моей охраной.

— Добре! — согласился Данила. — Будем ждать тебя здесь, пока не раздобудешь все необходимое.

— Да где же, проше пана, я добуду платья? — изумился шляхтич. — Кони и оружие — то ладно, в укромном месте нас дожидаются. Но одежда?.. Лавки-то купцы закрыли.

— Ты, брат пан, не рассуждай, а выполняй! — неожиданно для самого себя отрезал Данила и, добавив металла в голос, приказал: — Кру-угом! Шаго-ом марш!

Бывший интендант панцирной конницы Войска Польского поперхнулся пивом и пулей выскочил из-за стола, машинально вытянувшись в строевой стойке. Наткнувшись взглядом на смеющиеся глаза товарищей, он привычно помянул дзябола, его родственников и, круто развернувшись, вышел из корчмы. Проводив его беспокойным взглядом, Лисица любовно прижал к себе тяжелый саквояж и спросил:

— А для чого ты в каждый пакунок поклал коровяк?

— Не люблю я их, — отвлеченно пояснил Данила.

— Кого?

— Страховые компании… банки.

Лисица мрачно усмехнулся: вспомнилась фраза товарища, что дерьмо — тоже деньги. Целую неделю, предшествующую сегодняшнему дню, они сколачивали деревянные ящики, забивая их старым тряпьем, и паковали в непромокаемую плотную парусину прошлогоднее сено. В каждую из посылок Данила засовывал несколько высохших коровьих лепешек. Тяжкий труд в пыльном заброшенном сарае на окраине Варшавы привел к логичному результату: страховщиков и банкиров Лисица теперь тоже ненавидел. Немного грел душу саквояж, уютно прижимающийся к боку казака.

Каким образом Данила смог поменять траву и рухлядь на звонкую монету он не знал, как не знал и того, что их затея вскроется только спустя два года. Королевская почта, получив положенную плату за перевозку, еще долго не будет обращать внимания на невостребованный вовремя груз, зная, что получит дополнительную прибыль за хранение, а банкирский дом через год перепродаст гербовую расписку своему конкуренту — голландскому купцу Фредериксу, придворному банкиру Екатерины II.

Венгерскими платьями удалось разжиться только утром следующего дня и в обратный путь друзья тронулись после обеда. Всю долгую дорогу Данила торопил своих товарищей, беспокоясь за судьбу нареченной. Добравшись до войсковой канцелярии, он с бьющимся от волнения сердцем взлетел по ступенькам крыльца, но спустя час вышел к ожидавшим его друзьям мрачным и подавленным, глухо поделившись с ними новостью:

— Златку увезли в Париж. Лесю высвободил из полона посланник государыни и увез с собой в Петербург.

— Государыни? В Петербург? — с изумлением переспросил Лисица и быстро добавил: — Откуда ведаешь?

— В ставке гетмана батько кошевой разузнал.

— Отправимся во Францию? — деловито осведомился пан Ляшко. Данила горестно покачал головой:

— Там мы ее не разыщем. Надо что-то придумать… Но что?

— Заговор прочитай, — авторитетно посоветовал Лисица. — Ты, брат, характерник, не забывай об этом.

Палий недоверчиво посмотрел на своего товарища, взиравшего на него с сочувствием, сквозь которое, впрочем, пробивалась и радость от полученного известия о судьбе своей сестренки. Приложив пальцы к голове, он несильно сжал виски и, дождавшись привычно стрельнувшей боли, на секунду замер. После чего вздохнул и грустно поведал:

— Ничего. Не вижу и не слышу.

— Не расстраивайся, брат, — положил ему руку на плечо пан Ляшко. — Может быть, махнем все-таки в Париж?

— И как будем искать?

— Зарежем кого-нибудь, — поделился мыслью Лисица. — Мигом расскажут, все что знают. Данила хмыкнул и неожиданно спросил у шляхтича:

— Сколько стоит наемник в Европе? Пан Ляшко, задумавшись на мгновенье, выдал ответ:

— Если добрый воин, то не меньше талера. — И, спустя секунду, потрясенно выдохнул: — Ты, никак, французов воевать собрался? Данила, погруженный в свои мысли, отрицательно качнул головой.

— Тогда зачем тебе наемники?

Вместо него ответил Лисица, с глубокомысленным видом оглядев товарищей. Почесав в затылке, он безапелляционно внес еще одно предложение:

— Надо их кинуть.

— Наемников?!

— Французов, — встретив дикий взгляд шляхтича, терпеливо пояснил Лисица.

— Давайте-ка, братцы, двинем в курень, — очнулся от раздумий Данила. — Завтра все и решим. Утро вчера мудреней…

Майское утро следующего дня выдалось теплым, солнечным и, как верно предсказал казачий колдун, мудреным. Утром в Сечи начался бунт.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

— Жанна д'Арк! — благоговейно прошептал де Брюэ.

— Ну, да, — тоскливо буркнул Костилье. — А еще Афина Паллада и дивная Диана в девичестве. Пообщайтесь с ней, месье, денек-другой, и вы никогда в своей жизни не сможете отличить правду от вымысла. Златка прыснула в кулачок, а Доминик укоризненно покачал головой.

— Право слово, мадемуазель, ну нельзя же так насмехаться над стариком.

Простите меня дуру грешную, мелькнула вдруг фраза, и девушка, рассмеявшись от души, покаянно прижала руки к груди. Высокой и упругой, столь же мимолетно отметили мужчины.

— А ведь чуть было не поверил, — добродушно сокрушался Доминик, но глаза его искрились лукавым смехом.

Чернокожая служанка величественно вплыла в комнату и поставила на стол большую фарфоровую супницу. Сноровисто разлив по тарелкам бульон, она молча удалилась. Луковый суп был пресноватым и слишком горячим, и Златка непроизвольно поморщилась.

— Вам не понравилось? — с искренним огорчением спросил хозяин.

— Майонеза не хватает, — машинально ответила Златка. В последние время словами и поступками девушки руководил кто-то другой, постепенно меняя хуторскую девчонку. Странный сон давно забылся, оставив вместо себя только смутные образы и неясные воспоминания.

— Простите? — изогнул бровь де Брюэ.

— Слишком пресно, — с детской непосредственностью пожаловалась Златка. — Но если добавить капельку майонеза, будет чуть лучше.

— Новая приправа? — вмешался Костилье. — Я о такой не слышал.

— Соус, — лаконично пояснила девушка.

— Вы хотите сказать, что на свете существует соус, который не знают французы? — скептически спросил Доминик.

— А разве он еще неизвестен? — непроизвольно задала встречный вопрос Златка и, тихонько ойкнув, прикрыла ладошкой рот.

— Что значит «еще»? — цепко выхватил невольную оговорку хозяин.

— Это значит, что она ведьма, — внес привычное объяснение Костилье. Иных вариантов у него попросту не было. — Мадмуазель умеет предвидеть будущее, но очень часто путает его с настоящим.

— Это правда? — заинтересовался Доминик. Златка испугано кивнула.

— А мысли? Вы можете сказать, о чем я думаю? Сделав страшные глаза, девушка кивнула вновь.

— И о чем же? — серьезно спросил де Брюэ.

— Она снова издевается! — таинственным шепотом ответила Златка и, не выдержав, прыснула в ладошки.

Через мгновенье к ней присоединились и мужчины. Отсмеявшись и смахнув невольно выступившие слезы, Доминик, держась за оперированный бок, предложил:

— Давайте вернемся к гастрономии. Бульон все равно остыл, но если вы знаете рецепт диковинки, мой повар побалует нас новым блюдом.

Загибая тонкие пальчики, девушка огласила весь список (именно эта фраза пришла ей в голову):

— Яичные желтки, сахар, соль, оливковое масло и немного лимонного сока.

— И это все?

— Еще сам процесс. Проще будет, если я сама покажу.

Масло оказалось провансальским, яйца индюшачьи, а повар местный. То бишь, негр. Классика майонеза, подумалось Златке, хотя червячок сомненья все же шевельнулся — в негре особой уверенности не было. Не прошло и часа, как компания собралась за столом повторно.

— Впечатляет! — аппетитно причмокнув губами, де Брюэ отложил ложку в сторону и лукаво взглянул на девушку. — И какие еще таланты в вас сокрыты?

— Ну-у… еще я умею летать на метле!

— Мадемуазель! — с упреком в голосе протянул хозяин. Девушка слегка отстранилась и скорчила уморительную рожицу:

— Я же только по ночам летаю. Когда никто не видит.

— С вами невозможно говорить серьезно! — огорченно вздохнул де Брюэ.

— Слишком много свалилось на бедняжку за последнее время, — неожиданно вступился за девушку Костилье. — Похищение, рабство… — при этих словах он покраснел, — морское сражение, неведомая земля и…

— И невыносимо скучные мужчины, — закончила за него девушка.

Костилье в ответ лишь сокрушенно развел руками. Немного помолчав, он вкрадчиво продолжил:

— И вскоре ей предстоит еще и обратное путешествие через океан… Месье, — молодой человек смущенно повернулся к хозяину, — мы крайне нуждаемся в вашей помощи. При захвате судна пираты отобрали все золото и…

— Ни слова более! — Вскричал де Брюэ. — Долг дворянина…

В чем заключался долг французского дворянина, услышать было не суждено. Гневно сощурившись, девушка стукнула по столу кулачком, отчего жалобно зазвенели хрустальные бокалы, и язвительно, подчеркнуто разделяя слова, осведомилась:

— Кто это «мы»?

— Простите?

— Я спрашиваю: кто такие «мы» и через какой такой океан эти «мы» собрались в путешествие?

— Атлантический, — глуповато ответил Костилье, слегка ошарашенный яростным напором.

— Ну, слава тебе святая дева Мария! — облегченно вздохнула Златка. — А я уж, грешным делом, подумала, что Индийский. Доминик де Брюэ усмехнулся и поднял руки в примиряющем жесте:

— Друзья, не надо ссориться. Погостите у меня несколько дней, ближайший рейс во Францию все равно ожидается не раньше следующей недели. Судно с чаем только пришвартовалось, и еще не начало разгрузку. В обратный путь тронется с партией рома и грузом пушнины, но… с последним проблемы. Индейцы не самые надежные партнеры.

— Мадемуазель?! — поспешно проглотив то, что жевал последнюю минуту, Костилье вскинулся в удивлении. — Вы намерены остаться в Новой Англии?

— Почему бы и нет? — озорно высунув язычок, спросила девушка. — Когда еще доведется увидеть живого индейца? Месье, — повернулась она к хозяину, — у вас нет на примете парочки знакомых краснокожих?

Доминик, едва сдерживаясь от смеха, молча кивнул. Златка, резко сменив тон, небрежно обронила:

— Кстати, шевалье, вам я тоже не советую возвращаться на родину.

— Но почему?! — оторопело вытаращился Костилье.

— Вам отрубят голову!

— ???!

— Аннушка пролила масло, — бросила она загадочную фразу и, видя озадаченные лица мужчин, лаконично пояснила: — Революция.

— Когда это произойдет? — быстро, с тревогой в голосе, спросил де Брюэ.

— Не скоро, — после небольшой заминки ответила девушка. — Может, наш юный друг успеет к этому времени дослужиться до ранга посланника. Но… это его не защитит.

Костилье был нужен ей здесь. Почему бы и не приврать? Не корысти ради, а пользы для. Возвращаться в Россию в ближайшее время она не планировала. Скучала по Даниле, но… Если любит — подождет.

— Я вам верю, — глухо проговорил шевалье. — Но я присягал на верность короне.

— Забудьте! — беспечно махнула рукой Златка. Легко выскользнув из-за стола, он гордо вскинула подбородок, по хуторской привычке уперев руки в бока, и, торжественно изрекла: — Могущество Франции в ее подданных. Трудиться во благо родины можно и на этой земле.

Костилье скептически хмыкнул. В спор вмешался хозяин, заинтересованно спросив:

— И что же ожидает нашу родину?

По неизвестной причине Златка удостоилась высокой чести быть причисленной к числу сторонников французской короны.

— На чем основано могущество любого государства? — задала девушка встречный вопрос.

— Армия и флот, — важно надув щеки, ответил Костилье.

— И деньги, — внес поправку де Брюэ. Златка согласно кивнула головой и продолжила:

— Если в стране бунт, в войсках разброд, то… что сделает капитал?

— Побежит из страны, — быстро ответил хозяин и, в свою очередь, спросил: — Вы полагаете, что французский капитал ринется в Новый Свет?

— Увы, месье, — огорчила его девушка. — И эта земля вскоре погрязнет в войнах. Сначала это будет война за независимость, следом начнется гражданская. Де Брюэ недоверчиво хмыкнул:

— Значит, бежать некуда?

— Ну почему же? — возразила Златка. — Деньги всегда найдут убежище.

— И где же оно?

— В России, — невозмутимо ответила девушка.

— В России? — хором воскликнули изумленные мужчины.

— Именно так, — подтвердила Златка. — У Российской империи есть то, чего нет у других государств Европы — у нее есть Суворов, Потемкин, Орлов. Есть непобедимая армия, и строится лучший в мире флот. У нее есть главное… — выдержав паузу и обведя внимательным взглядом мужчин, она веско обронила: — У нее есть защита!

Девушка была права. Описывая золотой век Екатерины, историки упускают одну важную деталь: громкие победы, одержанные русской армией, требовали денег, и их катастрофически не хватало. Но когда была повержена Османская империя, когда Европа содрогнулась от мерной поступи российских полков, ситуация волшебным образом переменилась — в Россию хлынул капитал. Первый (и единственный!) в российской истории кэрри-трейд случился в конце XVIII века. Сначала голландский гульден, а следом и французский франк, спасаясь от войн и революций, хлынули в Россию.

Казачьи отряды высекали искры из булыжных мостовых Парижа, и местные трактирщики спешно меняли вывески на своих заведениях: Европа узнала слово «бистро». Разгромленная отступающая армия Наполеона родила ласково-презрительное слово «шаромыжники» (оборванные, замершие французы, клянча еду у российских крестьян, начинали обращение с вежливого «шер ами» — дорогой друг). Европа с жадным интересом ловила новости из северного Петербурга, а парижские кокетки накалывали шелковые платки на граненые штыки российских солдат.

Русская армия могла дать то, чего не могла ни одна армия мира — она могла дать защиту.

— А кто это — Потемкин? — заинтересовался Костилье. — Я о нем не слышал.

— Скоро услышите! — зловеще пообещала девушка.

— Мадемуазель, если вы считаете, что Россия в скором времени будет процветающим государством, то почему вы отказываетесь плыть на родину? — задал резонный вопрос де Брюэ.

— Я хочу создать свое государство. Невозмутимый ответ ошеломил мужчин. Костилье почти неслышно ахнул:

— Вы сошли с ума!

— Я могу обидеться! — пригрозила Златка.

— Простите, — смешался француз. — Но… неужели вы сами верите в это?

— Верю, — просто ответила девушка.

Костилье порывисто поднялся из кресла и взволнованно прошелся по столовой. Де Брюэ, лишенный такой возможности, лишь покачивал головой. Видя смятение мужчин, девушка поспешила внести пояснения:

— Сказано, конечно, громко. Но… пока это будет небольшая территория, хорошо защищенная, с собственной армией и своей денежной единицей. А потом…

— Господин, вождь прибыл.

Прервав беседу, в комнату вплыла чернокожая служанка. В ее пухлых губах это прозвучало торжественно и величаво. Доминик де Брюэ молча кивнул в ответ, взглянув в окно, мутное от потоков дождя, и неожиданно предложил:

— Не желаете познакомиться с вождем? Он сын одного из старейшин племени сиу. Занимается поставками пушнины из Дакоты.

— Дакота? — вскинулась Златка.

— Да, — удивленно ответил де Брюэ. — А почему это вас заинтересовало?

— Да так, — туманно ответила девушка. — Мне необходимо отлучиться… вы позволите?

— Конечно, конечно, — засуетился хозяин. — Марта вас проводит, а мы пока займемся скучными вопросами торговли.

Необъятных форм негритянка, топая слоновьими ногами, неторопливо шествовала по коридору. Златка остановилась — внезапная мысль посетила ее.

— Марта, — тихо окликнула она служанку.

— Да, госпожа?

— Где месье хранит письменные принадлежности?..

Стоя перед зеркалом, оправленным в резную раму, она тщательно, несколько раз стирая и подправляя, воспроизводила смутно помнимый рисунок. Тяжело вздохнув, девушка отложила гусиное перо в сторону, подула на плечо, и скептически осмотрела творение.

— Ладно, сойдет на один раз, — огласила она окончательный вердикт. — Моду на тату придется вводить позже.

Еще раз полюбовавшись на самое себя, Златка показала язык отражению, и осторожно, двумя пальцами, чтобы не размазать едва просохший рисунок, водрузила бретельку платья на место.

На деликатный скрип половых досок синхронно повернулись три головы: две французские и одна индейская. За время ее отсутствия мужчины переместились за небольшой карточный столик, стоящий рядом с камином.

Лакота-сиу выглядел так, как и должен выглядеть индеец. Высокий, поджарый, но широкий в кости. Бесстрастный взгляд глубоко посаженных серых глаз с надменной гордостью сверкал на татуированной физиономии дикаря. Толстая коса, тщательно обернутая узорчатой тряпочкой, ленивым удавом сползала с бритого черепа. Яркая одежда, расшитая бисером и украшенная шкурками горностая, висла мокрой бахромой, роняя крупные капли на вощеный до матового блеска пол. В общем — обычный, ничем особо не примечательный краснокожий. Златка мысленно рассмеялась — именно так она и представляла себе коренного жителя Америки.

— Знакомьтесь, Злата, это — мой друг, Сидящий Медведь, — представил индейца де Брюэ. Девушка удостоилась едва заметного величественного кивка.

— А это — мадемуазель Злата.

Еще один неохотный кивок. Наступило молчание. Медведь пыхнул клубами ароматного дыма из полированной трубки красного дерева и неожиданно сказал:

— У тебя красивая скво, бледнолицый друг. Продай!

Прозвучало как требование. Де Брюэ отрицательно мотнул головой, тщательно пряча усмешку в глазах.

— Двадцать шкурок серебристого горностая, — продолжал упорствовать дикарь. Немного поразмыслив, он внушительно добавил: — Это много!

— У всего племени сиу не хватит мехов, чтобы купить меня! — дерзко заявила девушка.

Индеец окинул ее презрительным взглядом: женщины, не принадлежащие племени, были товаром. То, что товар попался разговорчивый, особой роли не играло. Он настойчиво повторил:

— Продай!

— Ты не ответил мне, вождь! — добавив презренья в голос, сказала Златка.

— Кто ты… Девушка не дала ему договорить:

— Я не знаю, кто я такая. Но моя бабушка мне рассказывала, что когда-нибудь я переплыву Большую Воду и там, в стране Великих равнин, у подножья Черных холмов, найду свой народ.

С этими слова она неторопливо опустила бретельку платья, обнажив прелестное плечико. Костилье шумно сглотнул слюну, де Брюэ нахмурился, а дикарь вонзился взглядом в искусно выполненный рисунок. Вопреки ожиданиям девушки он не стал падать на колени, воздевая руки к небу, и биться лысым черепом о паркет. Но невозмутимость его покинула: индеец побледнел.

— Ты все еще хочешь меня купить, вождь? — с вызовом спросила Златка.

— Прости меня, дочь Великой Совы! — глухо покаялся краснокожий дикарь. — Сидящий Медведь совершил ошибку.

Костилье всхлипнул, торопливо извинился и быстрым шагом покинул комнату. Через мгновенье, сквозь приоткрытую дверь, донеслись приглушенные рыданья с трудом сдерживаемого смеха. Индеец, подозрительно скосив глаза на всхлипывающий звук, вновь перевел взгляд на девушку. Златка поднялась из кресла, подошла к дикарю и покровительственно похлопала ладошкой по лысине. Глаза индейца испугано порхнули в сторону. Через минуту, приняв прежний невозмутимый вид, он с затаенным ожиданием промолвил:

— Племя лакоты с радостью увидит у своего костра дочь Великой Совы.

Де Брюэ выразительно крякнул, а дикарь вопрошающе уставился на девушку. Глубокомысленно прикусив губу, Златка, спустя мгновенье, с достоинством ответила:

— Я принимаю твое приглашение, вождь. Но… не сейчас. Жди меня позже.

— Мы будем ждать, — эхом откликнулся дикарь. — Я оставлю проводника, чтобы дочь Совы пришла к нам по кратчайшему пути.

— Дочь Совы не может заблудиться в лесу! — отрезала девушка.

— Прости меня, — вновь смешался индеец.

— Ступай! — она величественно взмахнула рукой. — А проводник… пусть остается.

Краснокожий дикарь молча кивнул и, столкнувшись в дверях с краснорожим Костилье, исчез, словно его и не было. Шевалье, несколько секунд прислушиваясь к затихающим шагам, с облегченьем разразился полновесным хохотом. Де Брюэ укоризненно покачал головой и требовательно спросил:

— И к чему весь этот спектакль?

— В горах Дакоты есть все, что нужно любому государству.

— А именно?

— Золото и армия, — напомнила девушка.

— Это сиу — армия? — насмешливо усмехнулся де Брюэ.

— Они смелы, воинственны и… не предают друзей, — задумчиво произнесла девушка. — Если их вооружить, то на первое время хватит.

— И вы хотите отправиться к ним в одиночку, — скептически вмешался Костилье.

— Неужели вы способны бросить девушку на растерзанье дикарям? Мужчины замялись и смущенно переглянулись.

— А где же дух авантюризма? И куда пропало хваленое рыцарское благородство? — продолжала наседать Златка.

— Мадемуазель, — осторожно начал де Брюэ. — До гор Дакоты не одна неделя пути. Потребуется снаряжение, специалисты — если вы и в самом деле найдете золото, в чем я глубоко сомневаюсь.

— Найду! — мрачно пообещала девушка. — Но специалисты мне не нужны — обойдусь без них.

— Ну, а рабочие?

— Чтобы через месяц все побережье знало о месторождениях? — возразила она. — Добывать будут индейцы.

— Индейцы? — хмыкнул Костилье. Повисло молчание, нарушаемое лишь тиканьем напольных часов.

— А деньги на экспедицию? — озадаченно отбил дробь по столу де Брюэ. Златка и бровью не повела.

— Биржа в городе есть?

— Есть, но…

— С «но» разберемся позже, — категорично отрезала девушка.

— Это безумство! — с нажимом произнес Костилье. — Вы даже не представляете, что вас ожидает.

— Нас или вас? — ехидно поинтересовалась Златка. Мужчины вновь умолки.

— Скажите, господа, вы верите в рок? В предначертание? Она вновь огорошила их очередным неожиданным вопросом.

— Ну да, верим… а как же еще? — почти беззвучно пробормотал Костилье. — И в предначертание верим, и в переселение душ.

Девушка нахмурила брови и требовательно притопнула каблучком. Де Брюэ усмехнулся:

— Предвестницу рока — femme fatale — я вижу воочию перед собой.

Златка очаровательно улыбнулась. Взглядом указав на колоду карт, лежащую с краешка стола, она озорно предложила:

— Доверимся судьбе. Карты не лгут, и если они укажут нам дорогу, значит — суждено.

Де Брюэ весело рассмеялся и, наблюдая за тем, как неуклюже тасуется колода в руках девушки, спросил:

— Кстати, а что означает сова, нарисованная на вашем прелестном плечике? Ни мало не смутившись, девушка пояснила:

— Это полярная сова. У многих племен индейцев, в том числе и у сиу, она — богиня мудрости и предсказания. В общем…

— Ведьма, — закончил за нее Костилье.

— Она самая, — охотно согласилась девушка, протягивая ему колоду. Недоуменно пожав плечами — не может же кавалер подозревать в очаровательной мадемуазель мошенницу! — он все же снял часть колоды. Острый коготок, вставленный между карт, остался, естественно, незамеченным. Трефовый туз, как и было задумано, оказался сверху. Положив колоду на зеленое сукно, она объяснила правила игры:

— Все просто. Я задаю вопрос, кто-то из вас отвечает. Отвечает быстро, не задумываясь — его устами будет говорить сама судьба. Все ясно? Мужчины, обменявшись быстрыми взглядами, неуверенно качнули головами.

Златка вздохнула. Этому фокусу ее научил Денис, и непрошеная грусть волной поднялась в груди при одном воспоминании. Или… это не ее он учил? И кто такой Денис? Отмахнувшись от назойливых мыслей, она поднялась из-за столика и отошла на несколько шагов в сторону. Колода осталась сиротливо лежать на столе, привлекая внимание заинтригованных мужчин.

— Кто будет устами рока? — заутробным голосом вопросила она.

— Позвольте мне, — криво ухмыльнувшись, вызвался де Брюэ. Костилье зябко поежился.

Фокус был прост и эффектен. Непременным условием является умение заговорить и запутать разыгрываемого, который при этом остается в полной уверенности, что выбор сделан им добровольно.

— Итак, мой яхонтовый, слушаем внимательно, отвечаем быстро, — подражая вокзальной цыганке, пропела Златка. — В колоде два цвета: черный и красный. Выбираем один, другой откидываем.

— Черный, — быстро ответил де Брюэ.

— Хорошо, — затараторила девушка. — Красный отбрасываем, черный оставляем. Черный цвет состоит их двух мастей: треф и пик. Какой будет выбор.

— Пики, — после секундного замешательства последовал неуверенный ответ.

— Прекрасно. Пики отбрасываем, остаются трефы. Теперь, бриллиантовый мой, делаем следующий выбор: картинки или низшая масть?

— Картинки.

— Отлично! Значит, отбрасываем низшие карты, оставляем картинки. Дальше… у нас остались валет, дама, король и туз. Делим по парам — старшие и младшие. Что выбираем?

— Младших.

— Очень хорошо! Младших отбросили, оставили старших. Сейчас — самое трудное… На мгновенье переведя дух, девушка понизила голос:

— В колоде у нас остались туз и король. Так?

— Так, — в один голос ответили мужчины.

— Масть помните?

— Трефы, — заворожено прошептал Костилье.

— Ваш выбор?

— Туз! — выдохнул де Брюэ.

— Откройте верхнюю карту! — устало приказала Златка.

На зеленом сукне трефовым тузом замерцала призрачная звезда короны зарождающейся империи.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Бабочка взмахнула крылом. Весьма мерзкое создание, к слову сказать. Машет крыльями где-то у себя в Бразилии, а бурю пожинает крестьянин Рязанской губернии, со страхом наблюдая за шквалистым ветром, рвущим в клочья соломенную крышу глиняной мазанки. И капусту жрет беспрестанно. Бабочка, естественно, а не крестьянин. Ибо, только соберется расейский дехканин постных щец сварить, ан, нет — кочана-то словно и не бывало.

И в этом мире вредное создание внесло свою лепту. Доподлинно неизвестно, чьи действия послужили тому причиной, но факт остается фактом: бабочка истории, взмахнув крылом, сжала спираль, сблизив на мгновенье витки времени. Бунт, коих на Сечи случалось по десятку за год, неожиданно перерос в полновесное восстание.

Краковский епископ Каэтан Солтык выступил на сейме с пламенной речью, нашедшей поддержку среди противников Станислава Понятовского, ставленника российского престола. Суть речи была ясна и понятна последнему забулдыге: Польша для поляков, а каждый поляк — католик. Несогласных просим удалиться. Король получил плевок в лицо, и Россия немедленно ввела на Правобережье войска. Князь Репнин, полномочный посол в Варшаве, арестовал епископа и его особого рьяных сторонников.

Взбешенная шляхта, создав Барскую конфедерацию, начала войну со схизмой и пришедшими из-за Днепра полками генерала Михаила Кречетникова. Стычки российских войск с конфедератами население восприняло просто: «Ганна не дозволила, так Катерина позволяет». Вновь поползли слухи о Золотой Грамоте.

Преподобный игумен Мелхиседек Значко-Яворский, известный как стойкий борец с унией, собрал в монастыре гайдамацких вожаков и провел обряд освящения ножей. Продолжив это действо по примеру своего краковского собрата по церковному цеху пламенной проповедью, он предъявил казачьей вольнице золоченый свиток, с его слов полученный лично из рук императрицы. В прощальном напутствии прозвучал недвусмысленный наказ «резать с божьей помощью ляхов и жидов, хулителей нашей веры». Правобережье заполыхало, перекинув волну народного гнева на левобережную Сечь.

Запорожская Сечь раскололась надвое. Часть войсковой старшины во главе с кошевым атаманом безуспешно пыталась охолонить буйные головы, взывающие к походу. Хмельная, деятельная натура казаков жаждала крови и наживы. Майдан бурлил не умолкая, и в скором времени казачья лава, вздымая тучи брызг, переправилась на правый берег. Три конные сотни Незамаевского куреня в числе других присоединились к гайдамакам.

Справедливости ради стоит заметить, что не только бабочка послужила виной последовавшим событиям. В этой истории беспредельничала и иная живность.

В благоухающих садах Сераля, стекающих к Босфору, прогуливался падишах Османской империи Мустафа III. Прячась от палящих лучей стамбульского солнца в прохладе журчащих фонтанов, он с мрачным лицом внимал сладкоречивому послу коварного Версаля. Барон де Тотт излагал свою версию похищения красавицы-одалиски.

— О, великий султан! — лился приторный елей в монаршье ухо. — Прахоподобная русская императрица нанесла величайшее оскорбление нашим державам, похитив прекрасную наложницу, предназначенную для султанского ложа.

Посол, со зверским выражением лица, взглянул на великого везира Гамзы-пашу, ярого противника войны с Россией. Сложенный вчетверо лист бумаги обжигал промежность высшего османского сановника сквозь тонкую парчу парадных шаровар. Этот невзрачный листок, до последнего акчэ выявляющий неприглядную картину воровства из имперской казны, был доставлен везиру босоногим посыльным. Короткий допрос указал в сторону французского посольства.

Трудовое законодательство Блистательной Порты в таких случаях предусматривало лишь два варианта лишения должности: либо чашечка крепкого кофе, с растертым в мельчайшую пыль бриллиантом, либо шелковая удавка в руках умелого дворцового палача. Впрочем, наградой могло быть и место на мраморной колонне у дворцовых ворот, куда торжественно водружалось серебряное блюдо с отрубленной головой отставника. Менее знатные сановники обходились деревянными подставками, но это было слабым утешением для великого везира. Дипломатия Версаля как всегда была на высоте.

На молчаливый вопрос угрюмого султана, Гамзы-паша также молча показал доклад стамбульского асес-паши, из коего явствовало, что похищение наложницы было спланировано русским Кабинетом.

— Мы не готовы к войне! — в слабой попытке возразить, обронил Мустафа III, снимая тюрбан с наголо обритой головы и вытирая обильный пот шелковым платком.

— Екатерина становится сильнее с каждым днем, — коварно заметил посол. — Еще несколько лет и мощь ее армии испытают на себе многие державы. Крымское ханство уже сейчас можно считать потерянным…

Султан в глубокой задумчивости затеребил крашеную в иссиня-черный цвет бороду. Он не был гением (как утверждал Вольтер), но не был и идиотом (на чем настаивала Екатерина). Нормальный такой падишах, без особых комплексов. Если наложница приходилась по вкусу, то путь ее, устланный лепестками роз, лежал в гарем. Если же нет… Море рядом, а кожаные мешки имелись в изобилии.

К войне султан относился философски — надо, так надо. У благочестивого правоверного не так уж и много развлечений в бренной жизни. Но начинать ее — войну, не жизнь — прямо сейчас? Времена расцвета Блистательной Порты канули в лету, и империя клонилась к упадку. Мустафа III тяжело вздохнул и вновь прошелся по лысине платком, размазывая белила по лицу.

Жирный сизокрылый голубь, откормленный отборным египетским зерном, лениво парил в безоблачном стамбульском небе. Через мгновенье, зорко выделив крохотный отблеск, голубь произвел прицельный выстрел.

— Нечестивое отродье шайтана! — громко выругался султан. — Чтоб тебя дэвы сожрали! — с ненавистью плюнув сторону недосягаемой птицы, он брезгливо вытер с головы едко пахнущее пятно.

И без того неблестящее настроение было безнадежно испорчено беспримерно наглым пернатым. Круто развернувшись на высоких каблуках, величайший из падишахов рявкнул в оторопелую физиономию везира:

— Посла гяуров — в яму!

Как говорится, ничего личного. В Османской империи заключение под стражу дипломатов враждебного государства было правилом без исключений. Не прошло и часа, как российский посланник Обресков был препровожден в одноместный зиндан Семибашенного замка, меблированный глиняным горшком и ворохом вонючих одеял из верблюжьей шерсти…

Живность продолжала бесчинствовать. В не менее далеком Петербурге, в личных покоях императрицы всю ночь скреблись мыши, гоняя из угла в угол черствую корочку хлеба. Разжиревший дворцовый кот лениво взирал на творящийся беспредел из-под сонно прикрытых глаз, едва шевеля усами. Утром невыспавшаяся Екатерина II раздраженно внимала речам своих подданных. Выслушав доклад о неудавшемся похищении, она гневливо упрекнула фаворита:

— А куклу-то безмозглую зачем с собой приволок? Орлов беспечно пожал плечами:

— Като, она единственная, кто знает в лицо самозванку.

— И лик сей она пытается узреть, не покидая твоих палат? — ехидно вопросила государыня.

Не найдясь, что ответить, фаворит с показным покаянием развел руками: мол, что ж ты хочешь, родная, от здорового мужика.

В кабинете императрицы было тепло и уютно, вокруг тяжелого стола стояли глубокие кресла, на полу лежала бурая медвежья шкура, а с потолка свисала неаполитанская люстра на двадцать пять свечей. Помимо Григория Орлова на совете присутствовал Никита Панин, а в уголочке, стараясь не привлекать к себе внимания, скрипел гусиным пером, высунув от усердия язык, карьерист Безбородко.

— Бегая за одной юбкой, прихватил другую? — подбросила еще одну шпильку Екатерина и, не сдержавшись, протяжно зевнула.

— Он прав, матушка государыня, — поддержка пришла с неожиданной стороны. Панин размерено, хмуро пожевав губами, проскрипел бесцветным, лишенным эмоций голосом: — В руках французов беглянка сулит нам многие беды. Мало нам грамот подметных, самозваных, так еще и живой штандарт узрим…

— Делайте, что хотите, — обречено махнула рукой Екатерина. — Меня другие думы гнетут. Османы голову поднимают, Украина беспокойна.

— Войны с туретчиной так и так не миновать, все в руках божьих, — рассудительно молвил Панин. — А то, что запорожцы шляхту пощиплют, нам только на руку. Паны сами виновны в народном гневе.

— Пощиплют… хе-хе, — в точности скопировав интонации вельможи, хмыкнул Орлов. — А коли во вкус войдут? Иль набеги казацкие на Москву из памяти стерлись? Дай им волю, беды не оберешься.

Басовито гудя, над сановными головами пролетела ярко-желтая оса, скрывая черные полоски за мельтешением прозрачных крылышек. Императрица отмахнулась веером от назойливого насекомого и с едва заметным беспокойством спросила:

— Что ты предлагаешь, Никита Иванович? Говоришь, Гонта и Железняк бунтовщики? Аль запамятовал, что булава Хмельницкого тоже из кровавой купели явилась.

Панин многозначительно замялся, но ответить не успел — его опередил неизвестно чему веселящийся фаворит:

— Много воли взяли запорожцы. Государь Петр разгонял уже единожды Сечь, пришел и наш черед, Катенька.

Екатерина нахмурилась, обменялась быстрым взглядом с кивнувшим в ответ Паниным, и… громко ойкнув, обескуражено произнесла:

— Вот ведь, несносная тварь! Вреда ей не чинила, за что же жалить меня удумала?

— То божья тварь, безмозглая, — философски отметил фаворит. — Так что с Запорожьем делать будем, матушка?

Императрица, поморщившись, потерла укушенное место и, ловко сбив веером настырную осу, раздавила ее каблучком. Ответ прозвучал с неприкрытым злорадством:

— Давить!..

Нарочный курьер вылетел из Царского села, пряча за отворотом камзола царский свиток с личной печатью императрицы. Спустя месяц, двадцатитысячный корпус генерал-поручика Петра Текели осадил Запорожскую Сечь. Живность развлекалась.

***

Туман постепенно редел, расползаясь молочными хлопьями, сквозь которые проступали черные стволы деревьев и взмыленные бока хрипло дышащих скакунов. Солнце едва-едва выглянуло краешком из-за далеких холмов, согревая первыми, робкими лучами прохладное майское утро. Длинные тени скользнули по некошеному травяному полю, играясь с капельками сверкающей росы.

Усталая неполная тысяча бывшего надворного сотника князя Потоцкого, а ныне — полковника Ивана Гонты, скрытно уходила вдоль вод пограничной Синюхи к турецкой Галте. Уходила с потерями, после сокрушающего сдвоенного удара панцирной конницы конфедератов и русских полков генерала Кречетникова. Уходила, оплакивая погибших товарищей, горькую судьбину, и осыпая проклятиями предательство императрицы.

А как славно все начиналось! Выйдя из ворот Мотронинского монастыря во главе небольшого вооруженного отряда, бывший послушник, а ныне вождь гайдамаков Максим Железняк в короткий срок стал единственно реальной силой в крае. Пали Корсунь, Черкассы и Богуслав, волна народного восстания, набирая обороты, докатилась до Галиции и Волыни, сотрясая степь копытами гайдамацкой конницы.

У ворот Умани зажглись костры казачьих отрядов. Знатный пан Цесельский, не без оснований подозревая Гонту в симпатиях к бунтовщикам, отдал короткий приказ: на виселицу. Время было такое, нецеремонное. Спасла сотника жена коменданта крепости. Гонта поклонился в пояс паненке, взглянул на болтающуюся петлю и… ушел со своей сотней к гайдамакам.

Умань брали штурмом, ломая брамы под пушечным огнем. Казачьи сотни в ярости хлынули на узкие улочки, круша саблей правых и виноватых. Пощады не было. Кровь лилась рекой, и бледнели лица привычных ко всему запорожцев. Око за око, кровь за кровь. Паны получили свое с лихвой. Скатилась к ногам надворного сотника голова ясновельможного Цесельского, но та же самая сабля защитила и паненку — не всегда воздается добро злом.

А через неделю поспела депеша из Петербурга. Генерал Кречетников, прочитав ее с сумрачным лицом, скрепя сердце приказал майору Гурову:

— Бунтовщиков в кандалы!

Были арестованы Максим Железняк и сотенный атаман Шило, и лишь Иван Гонта, прислушавшись к совету запорожского характерника Данилы Палия, сумел выскользнуть со своей тысячей из приготовленной ловушки. Атаманов-зачинщиков делили просто: левобережных в цепях отправили в Киев, а правобережных отдали панам. Вдоль пыльных шляхов заколыхались виселицы. Стон и плач прокатились над незалежной Украиной…

Туман опал. Свежий ветерок пах сырой землей, степной травой, дорожной пылью и — тревожно — запахом оружия. Тихо фыркали стреноженные кони, позвякивая уздечками и нервно прядая ушами от пронзительных трелей какой-то полевой пичуги, затерявшейся в небесной синеве. Вдали виднелись зубцы каменной городской стены, с выглядывающими из-за них золочеными шпилями минаретов турецкой Галты.

На зеленой траве был расстелен красный ковер персидской работы, на котором вольготно разлеглась казацкая старшина. Настроение было мрачным. Ко всем бедам добавилась еще одна безрадостная весть, с рассветом доставленная гонцом: в Сечь вошли войска генерала Текели.

От трех сотен Незамаевского куреня, осталось менее половины. Пали в боях сотенные атаманы и Данила, чей десяток отделался лишь легкими царапинами, был жалован наказным бунчуком. Сход запорожцев был единодушен: раз сумел оберечь характерник своих бойцов, то быть ему в ответе и за всю оставшуюся дружину.

— Какие думы маете, казаки? — хрипло спросил, словно прорычал Гонта, окидывая собравшихся рыскающим взглядом затравленного зверя. — В чьи края путь-дорожку держать будем?

— К султану турецкому, куда ж еще, — подал голос сотенный атаман Суховий, крепкий жилистый казак с седыми вислыми усами.

— Османы в поход на Русь собираются, — возразил другой сотник, по прозвищу Секач. По кроваво-бурой тряпице, плотно перехватившей раненную руку, неторопливо ползла крупная зеленая муха. — Срамно оружие супротив братьев своих подымать, за веру басурманскую.

— Тогда одно остается: пасть государыне в ноги и молить о прощении. Повинную голову меч не сечет, — оскалился в невеселой улыбке Гонта.

— Меч-то может и не сечет, а кандалы и веревка уже уготовлены, — язвительно, вполголоса проговорил Секач.

Услышали все. Гонта стянул с себя окровавленную рубашку, смял ее в руках и, прошипев сквозь зубы от стрельнувшей болью раны, зашвырнул комок в кусты.

— Порохом надо присыпать, — негромко посоветовал Данила, глядя на неглубокую сабельную рану, тянущуюся наискось через грудь полковника.

— Заживет и так, — мрачнея, отозвался Гонта. Выдержав паузу, он испытующе уставился на Палия. — Ну а ты что молчишь, колдун? Сумел гибель от нас отвести, выручай еще раз.

Под молчаливыми взорами войсковой старшины Данила привычно потер виски и выдал ответ, удививший его самого:

— За океан надо бежать, батько! В Америку. Поднявшийся было гвалт, был пресечен повелительным жестом полковника:

— В Америку, говоришь? — он усмехнулся в усы. — А ведь добрая мысль, братцы, — оглядев внимательным взглядом примолкших казаков, веско добавил: — Крепкая рука и добрая сабля везде в цене.

Мнения разделились. Ожесточенный спор продолжался до полудня, пока палящее солнце не загнало казаков в тень. Остудив пересохшие глотки кислым вином, к единому решению войсковая старшина так и не пришла. В итоге, судьбу конницы вынесли на кош. Тысячеголосая толпа на закате солнца огласила окончательный вердикт: одна половина решила искать счастья на службе у турецкого султана, вторая — за океаном. Утром следующего дня оставшиеся обсуждали план действий.

— Вот только гроши где раздобыть, ума не приложу, — пожаловался Данила, лихорадочно высчитывая в уме стоимость корабля.

— Сдурел, казак? — изумленно вскинулся Гонта. — Запорожец не купец, так возьмем!

Дружный гогот, сорвав с деревьев испуганную стаю ворон, несколько разрядил невеселую обстановку. Данила смущенно пожал плечами — в последнее время торгашеская жилка давала знать о себе чаще прежнего.

— Раздобудем челны и захватим корабль, — уже спокойно продолжал Гонта. — Чай не впервой.

На том и порешили. В эту же ночь, конная лава стронулась со стоянки в направлении Крымского ханства.

Примерно в тоже время, в далеком Париже, Григорий Орлов мялся срамной болезнью. Безуспешные поиски беглянки наконец-то вывели на след, но прок от него был невелик — отплывать за океан фаворит не собирался. Уже смирившись с потерей, он бесцельно тратил время в постелях искусных куртизанок, пока в одно прекрасное утро нестерпимый зуд не дал о себе знать.

Наружу выплеснулось все: и досада от неудачи, и злость на парижских кокеток, и… В общем, спешно вызванный адъютант получил от яростно чешущего причинное место светлейшего срочный наказ: немедленно доставить грамоту на борт тридцатипушечного фрегата, поджидающего в порту на случай поимки самозванки.

Греческий корсар Ламбро Каччиони, верой и правдой служивший России, хмыкнув в смолисто-черные усы, отдал команду поднять паруса. Путь пирата лежал через океан. Живность нанесла завершающий удар.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Дождь закончился. Утро брызнуло в окно яркими лучами солнца, настырно лезущими сквозь плотно сомкнутые веки. Златка с наслаждением, до хруста в позвонках потянулась. В приоткрытую створку доносились звуки деревенской жизни: звонко щелкали кнутами пастухи (ковбои, вспомнила девушка), мычали коровы и лениво перебрехивались дворовые псы; суматошно голосили куры и деловито гоготали вечно озабоченные гуси. Обычное ранчо пасторальной Америки.

Понежившись еще несколько минут, она кликнула служанку, умылась, причесалась и неспешно отправилась куда глаза глядят. То есть на поиски кухни, где можно было разжиться бутербродами и крепким кофе. А заодно посидеть, обдумать, что делать дальше: за душой ни гроша, а сидеть на шее гостеприимного хозяина не хотелось. Срочно нужна была идея.

— Злата, — послышался за спиной удивленный голос Доминика де Брюэ. — Вы уже проснулись?

— Нет, — хихикнула девушка, зябко поведя плечами; в коридоре было прохладно. — Я лунатик, во сне гуляю.

Доминик непринужденно рассмеялся. Сегодня он выглядел значительно лучше: исчезли синюшные отеки со скул, разгладились морщины у губ, и в глазах появился живой блеск.

— Составите мне компанию за завтраком?

— Не откажусь, — согласилась девушка. — А где Костилье?

— Охотится, — коротко ответил де Брюэ и, встретив недоуменный взгляд, пояснил: — С германским судном прибыл мой давнишний заказ: пара прекрасных мушкетов дворцового оружейника Иоганна Себастьяна Хаушка. Ив заядлый охотник и с утра отправился на дальний выгон, пострелять куропаток. — С сожалением вздохнув, он продолжил: — Увы, но я пока лишен такого удовольствия.

— Покажите! — загорелась Златка, забыв о завтраке.

— Мадемуазель! — укоризненно нахмурился Доминик. — Не пристало столь юной леди брать в руки оружие.

— Если я правильно вас поняла, — с насмешкой подхватила девушка, — оружие достойно лишь мужчин и престарелых дам?

На мгновенье смешавшись, де Брюэ молча усмехнулся в ответ и, галантно подхватив девушку под локоток, проводил ее в кабинет. На небольшом столике, застеленном багрово-красным сукном, матово поблескивала длинноствольная винтовка. Темно-красное ложе светлело серебром вырезанной кабаньей головы, а замок был украшен искусной гравировкой. Ловким, кошачьим движением сцапав оружие, девушка профессионально заглянула в ствол и восхищенно протянула:

— Нарезная?!

— Кхм, — озадаченно крякнул в ответ Доминик, удивленно приподняв бровь. — Вы разбираетесь в оружии?

— Угу… еще и крестиком вышиваю, — подтвердила Златка и, плавно подняв винтовку вверх, медленно опустила ствол, неподвижно замерев в изготовке. — Не «аншутц», конечно, но развесовка очень даже недурна.

— Простите? — задумчиво поглаживая подбородок, спросил де Брюэ.

— Вполне сойдет, — не обращая внимания на ошеломленного француза, девушка повела стволом из стороны в сторону. — Катька Вильхельм, говорят, до сих пор с нашей «ижевкой» бегает…

— Кто бегает? Куда? — вконец растерялся де Брюэ.

— Биатлон, — отвлеченно пояснила Златка, продолжая вертеть в руках изящную смертоносную игрушку. — Вам, мужикам, лишь бы мячик погонять, больше ничто вас не интересует.

— Мадемуазель, я не понимаю ни слова из того, что вы мне говорите, — сокрушенно признался хозяин.

Оставив в покое подбородок, он ухватился двумя пальцами за нос. Златка наконец-то оторвалась от винтовки и посмотрела на него отсутствующим взглядом. С минуту они мерялись недоумевающими взглядами, после чего, испугано ойкнув, девушка делано рассмеялась:

— Не обращайте внимания. Это я о своем, о девичьем. — Быстро свернув опасную тему, она нетерпеливо притопнула каблучком и с просительной интонацией протянула: — Я тоже хочу на охоту!

Де Брюэ с подозрением покосился на девушку, в ожидании очередного розыгрыша и, не найдясь, что сказать в ответ, в замешательстве покачал головой:

— В старые добрые времена леди не брали в руки оружие.

— Вернемся к вопросу о Жанне д'Арк? — ехидно предложила Златка. — Или это были другие старые добрые времена?

— С вами невозможно спорить, мадемуазель, — окончательно сдался де Брюэ.

— А вы и не спорьте, — посоветовала девушка. — Кстати, как она заряжается?

Доминик усмехнулся и достал из выдвижного ящика холщовый мешочек. Развязав тесемку, он вытащил пригоршню круглых свинцовых шариков и протянул их Златке. Взяв двумя пальчиками один из них, она попробовала опустить его в ствол.

— Не лезет! — обескуражено пожаловалась девушка после нескольких бесплодных попыток.

— Пуля забивается молотком, — снисходительно пояснил де Брюэ. — Если сделать ее меньшего диаметра, то винтовые нарезы ствола будут абсолютно бесполезны.

— А как же вы воюете? — поразилась девушка и, спустя мгновенье, прыснула от смеха, представив сражающиеся армии, дружно колотящие молотками по стволу. — Вас десять раз убьют, пока вы перезарядите оружие.

— На войне используют гладкоствольные мушкеты, — скупо поведал Доминик. — Они заряжаются намного быстрей.

Как же звать-то тебя, лягушатник ты наш изобретательный, попыталась вспомнить Златка. Минье? Или Манье? Да нет, этот, вроде бы, картины писал. А, собственно, какая разница? Тряхнув косичкой, девушка вскинула глаза на хозяина, с интересом наблюдавшим за ее умственными терзаниями. В его насмешливо прищуренном взоре легко читался немой вопрос: что еще учудит эта юная леди? Юная леди долго ждать себя не заставила.

— Вы сможете отлить пулю по моему рисунку?

— А…э… — запнулся на миг Брюэ. — У меня хорошие кузнецы, но…

— Сколько времени это займет? — перебила его Златка.

— М-м… — продолжал изъясняться междометиями хозяин. Подсчитав что-то в уме и на пальцах, он выдал не совсем уверенный ответ: — Если партия небольшая, то форму для отливки можно вырезать из дуба. Два-три часа и… — не закончив мысль, он заинтересованно спросил: — Вас посетила очередная гениальная идея?

— Угу, — вежливо подтвердила девушка, старательно водя пером по листу бумаги. — Причем, без стука… Вот, взгляните, — небрежным жестом протянула она свое творение.

Осторожно взяв в руки листок, словно это был не обычный пергамент, а ядовитая гадюка, де Брюэ на несколько минут погрузился в молчание, внимательно изучая рисунок.

— Кхм, — озадаченно начал он и столь же незатейливо продолжил. — М-да…

— Других вопросов не будет? — еле сдерживая улыбку, осведомилась Златка.

— Интересная форма, — наконец-то очнулся Доминик. — Но непонятно назначение этого предмета, — ткнул он пальцем в рисунок.

На чертеже была изображена коническая пуля с углублением в основании хвостовика. Что означала п-образная загогулина, знала только девушка — схематичное обозначение для француза было в диковинку. Златка пояснила:

— Это металлический стаканчик. При выстреле, пороховые газы вдавливают его в свинец, и пуля расширяется, принимая форму ствола. Коническая форма увеличивает дальность и точность стрельбы. Все очень просто.

Француз поднял ошеломленные глаза на девушку. Несколько секунд он пытался что-то сказать, но, не найдя подходящих слов, только махнул рукой. Вновь поднеся листок к глазам, он восхищенно покрутил головой, цокнул языком и, ни слова не говоря, круто развернулся и направился к двери. Уже стоя на пороге, де Брюэ обернулся и виновато сказал:

— Прошу простить меня за неуклюжесть манер, тому виной мое смущение и нетерпение. — секунду помолчав, он добавил: — Я немедленно отдам заказ в кузню, а вы пока подберите наряд для охоты. Марта в вашем распоряжении…

Чернокожая служанка, усердно пыхтя и обливаясь потом, долго швырялась в гардеробе, перебирая пухлыми руками всевозможных фасонов и расцветок платья, пока не пришла к окончательному выводу. Окинув Златку с ног до головы жалостливым взглядом, она насморочным голосом произнесла:

— Госпожа, вы такая худенькая, что на вас невозможно ничего подобрать. Месье вызвал портного из города, но он прибудет только завтра.

Новость о портном девушку порадовала, но сиюминутную проблема она не решала. Задумчиво пробежавшись глазами по вместительному шкафу, она неожиданно указала пальцем:

— А это что такое?

— Это? — удивленно переспросила негритянка. — Это парадный мундир хозяина, но только он ему уже давно не в пору. Раньше наш месье был худеньким…

Не закончив фразу, она еще раз с придирчивым любопытством осмотрела девушку.

— Доставай! — коротко приказала Златка.

Бормоча непонятные фразы на каком-то африканском наречии, Марта извлекла на свет лейтенантскую форму королевских мушкетеров. Протянув ее девушке, она осуждающе покачала головой и открыла рот, пытаясь что-то сказать. Восторженный визг прервал ее словоизлияния.

— Какая прелесть!

Белая шелковая рубашка, роскошный камзол, черные в обтяжку панталоны, искусной выделки ботфорты и, в довершение, синяя накидка, расшитая величественным крестом. Мечта, а не наряд! Быстро (как ей показалось) переодевшись, Златка с нетерпением, не обращая внимания на недовольное ворчание служанки, устремилась к зеркалу. Покрутившись перед серебряной поверхностью пару минут (не больше! — в этом она была твердо уверена), девушка сдвинула набекрень широкополую шляпу, украшенную разноцветными перьями, и лихо отсалютовала отображению тяжелой шпагой.

— Один за всех!..

Лозунг был прерван осторожным стуком в дверь. Рассмеявшись при виде отвисшей челюсти де Брюэ, девушка деловито осведомилась:

— Вы отдали пули на отливку?

— Но, мадемуазель… — обескуражено произнес хозяин, подкидывая в руке небольшой мешочек. — Они уже готовы.

— Так быстро? — поразилась Златка.

— Уже далеко за полдень, — недоуменно пояснил де Брюэ.

— Надо же! — озаботилась девушка, опуская шпагу. — А я и не заметила… Вроде утро было.

С минуту она недоверчиво смотрела на француза, мысленно поражаясь каверзам, творимым изменчивым временем. Понимающе хмыкнув, Доминик одобрительно кивнул:

— А вы чертовски привлекательны в роли мушкетера.

— Ботфорты великоваты, — пожаловалась Златка. Еще раз оглядев себя в зеркале, она весело спросила: —Едем?

— Только шпагу оставьте, — посоветовал де Брюэ, распахивая перед ней дверь. Немного поразмыслив, добавил: — И мушкетерский плащ.

Проводив накидку сожалеющим взглядом, Златка вышла в коридор. Доминик, шагнув следом за порог, запоздало спохватился:

— Мы ведь даже не пообедали.

Резко остановившись, от чего француз едва не врезался ей в спину, девушка прислушалась к предательски заурчавшему желудку и решительно предупредила:

— Только быстро!

На быстрое были жареные бобы с маисовыми лепешками и холодная телячья буженина. Обжигающий кофе — она даже не дала хозяину выкурить неизменную послеобеденную трубку — был выпит второпях, и торопливым шагом (путаясь в ботфортах), Златка вышла во двор. Рыжеволосый кучер, судя по виду — ирландец, услужливо открыл дверцу кареты, бросив на нее дикий взгляд из-под изумленно вздернутых кустистых бровей.

Покачиваясь на мягких подушках уютной коляски, девушка с интересом осматривала мелькающий за окном пейзаж. Над бескрайним зеленым полем облачками висела звенящая мошкара, стрекотали кузнечики и щебетали луговые птахи. Ничем не примечательная местность, едва успела подумать Златка, и испуганно вздрогнула от тоскливого воя, пронесшегося над пыльной, с пятнами подсыхающих луж дорогой. Вой эхом отразился от невысокой каменной гряды и заглох, утонув в непролазной заросли придорожных кустов.

— Койоты, — лениво процедил де Брюэ, не дожидаясь обязательного вопроса.

— Постреляем? — кровожадно оживилась Златка.

— Потерпите, мадемуазель, — от души расхохотался Доминик. — Скоро приедем.

Некоторое время они ехали молча, что для неуживчивой натуры было сущим наказанием. Не прошло и пяти минут, как эта натура не выдержала:

— Скажите, месье, а ассигнации здесь в ходу?

Взглянув на девушку с нескрываемым интересом, де Брюэ отрицательно покачал головой:

— Три года назад Британия приняла «Закон о валюте», запрещающий колонии печатать бумажные деньги. Как таковых их и не было, мы пользовались колониальными расписками, но… — тяжело вздохнув, он продолжил: — Экономика рухнула. Налоги и таможенные пошлины теперь можно оплачивать только золотом или серебром. Денег не хватает, а вся наличность уплывает за океан — в метрополию…

Америка открыла секрет денег. Когда это дошло до Британии, местные банкиры ужаснулись — еще немного и колония станет экономически независимой. Строго контролируя выпуск ничем не обеспеченных расписок, колониальные власти, тем не менее, добились поразительного эффекта: появился платежный инструмент, что в условиях дефицита золотых и серебряных монет позволило экономике региона развиваться стремительными темпами. Бенджамин Франклин позднее писал, что причиной войны за независимость явились не повышения пошлин и сборов, а именно закон, запрещающий выпуск бумажных денег…

— Чудненько, — пробормотала Златка. — А биржа, вы говорите, дышит на ладан?

— Именно так, — подтвердил де Брюэ. — Последний год сплошные убытки. Владелец не знает, как от нее избавиться.

— Замечательно! — продолжала размышлять девушка. — А банк?

— Простите? — не понял француз.

— Я спрашиваю, можно ли открыть собственный банк?

— Очень сложно, — признался де Брюэ. — Потребуется значительный капитал для уставного взноса, необходима поддержка губернатора — лицензиями распоряжается только он.

— Восхитительно! — мрачно прикусив губу, поскучневшим тоном произнесла Златка. — Это не Америка, это… Эфиопия какая-то.

Впереди показалась ограда, сколоченная из длинных жердин, в четыре ряда поднимающихся от земли. Проехав полмили вдоль забора, коляска остановилась перед широкими дощатыми воротами, возле которых стоял звероватого вида ковбой, с короткоствольным мушкетом на одном плече, и свернутым в кольца сыромятным кнутом — на другом. Приподняв мятую шляпу над головой, он молча открыл ворота, ощерившись в душераздирающей гримасе, означающей, видимо, приветственную улыбку.

— Бр-р! — поежилась девушка, встретившись с откровенно ухмыляющимся взглядом. — Мерзкий тип.

— Бывший каторжник, — подтвердил ее опасения де Брюэ.

— И зачем он вам такой?

— Работник неплохой, — пожал плечами француз. — Местные бродяги его пуще огня боятся.

— А давайте его повесим! — загорелась неожиданной идеей Златка.

— Мадемуазель?! — вскинулся в изумлении де Брюэ.

— Ну вот, — обиженно поджав алые губки, девушка демонстративно отвернулась к окошку. — Сплошная скука, никаких развлечений.

Через минуту, сообразив, что попался в сети очередного розыгрыша, француз облегченно вздохнул:

— Вы с ума меня когда-нибудь сведете.

— Признайтесь — вы поверили? — смеющимся голосом спросила Златка.

— Вы кого угодно заставите поверить во что угодно, — согласно кивнул головой де Брюэ.

— Вот и славно, — глубокомысленно протянула девушка и, спустя мгновенье, неслышно пробормотала: — А повесить не мешало бы…

Карета, подпрыгивая на кочках, пересекла пастбище и остановилась у дальней ограды, рядом с небольшим шалашом, свитым из ольховых веток. Перед входом сидел на корточках чернокожий мальчуган, меланхолично помешивая веточкой какое-то варево, кипящее в закопченном котелке на горячих углях. Чуть поодаль стоял Костилье, опершись подбородком на ствол мушкета. При виде стройного мушкетера, ловко выскочившего из коляски, он судорожными движениями принялся искать на боку отсутствующую шпагу. Узрев знакомую улыбку, он язвительно спросил:

— У нас бал-маскарад?

— У нас охота! — с гордым видом отрезала Златка и, с не меньшей язвительностью, спросила, кивая на сиротливую тушку куропатки: — А у вас? Доминик рассмеялся, а Костилье смущенно пояснил:

— Дичь пуганая. Невозможно подойти на дистанцию выстрела.

— Пастухи распугали, — охотно подтвердил де Брюэ.

— Пастухи, — презрительно процедила девушка. — А это что?

Синхронно повернув головы следом за изящной рукой, указывающей направление, мужчины увидели одиноко сидящую куропатку, с трудом различаемую среди ветвей раскидистого тиса.

— Здесь сто шагов с лишним, — снисходительно пояснил Костилье. — Если только случайной пулей удастся зацепить.

— Будьте любезны, месье, зарядите мне мушкет, — попросила Златка, повернувшись к де Брюэ и мило добавила, не забыв очаровательно улыбнуться: — Я сама не умею.

С нескрываем интересом понаблюдав за сложным процессом, в котором участвовали шомпол, рожок для пороха и новоизобретенная пуля, девушка взяла в руки мушкет, плавным движением подняла и замерла статуей античной богини. Через секунду раздался выстрел. Когда клубы дыма рассеялись, Костилье, с некоторой ноткой зависти в голосе, небрежно обронил:

— Повезло.

— Кому? Куропатке? — ехидно осведомилась Златка и, протянув мушкет Доминику, требовательно произнесла: — Еще!

Следующая цель нашлась чуть дальше. Прицелившись, девушка плавно потянула спусковой крючок. Еще одна жертва кровожадности свалилась с ветвей.

— М-да, — закряхтел де Брюэ, с усмешкой наблюдая за пунцово-красным молодым французом.

Охота была прервана конским топотом. Подлетев на полном скаку, невысокий крепыш в коричневой замшевой куртке одним движением соскользнул с седла и мягко приземлился на полусогнутые ноги. Хлопнув по шее нервно перебирающую копытами лошадь, он учтиво поднес два пальца к краям шляпы и поздоровался, слегка шмыгая носом:

— Добрый день, мистер Доминик. — повернувшись к девушке, он удивленно приподнял бровь и, несколько замешкавшись, добавил: — Мое почтение, леди. Костилье удосужился при этом простого кивка.

— Здравствуй, Том, — ответил за всех де Брюэ. — Какими судьбами в наши края?

— Война! — коротко сказал гость.

— Война? — эхом отозвались мужчины.

— Губернатор собирает ополчение, — кивком головы подтвердил крепыш. Постучав плеткой по голенищам запыленных сапог, он продолжил: — Индейцы угнали табун лошадей, и комендант отправил в погоню кавалерийскую роту.

— С чего бы это такая щедрость? — спросил де Брюэ.

— Дык, табун-то племянника губернатора, — простодушно пояснил Том.

Французы с ухмылкой переглянулись. Крепыш тем временем продолжил рассказ:

— Краснокожих догнали, но неожиданно нарвались на засаду. Убиты лейтенант, два капрала и почти три десятка солдат…

— И это все индейцы? — изумился де Брюэ.

Том внимательно оглядел завороженных слушателей, выдержал мастерскую паузу и веско обронил:

— Русские!

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Удача шла о бок всю долгую дорогу. Фарт стоял такой, что уже не только свои — незамаевские, но и правобережные казаки втихомолку перешептывались: а не кликнуть ли Данилу в наказные атаманы. С войной шутки плохи, случись что с Гонтой, подмену искать будет поздно, а сотник Суховий, занимавший эту должность, ушел к османам. Почему Данилу? А кто хана ногайского вокруг пальца обвел? Голдовник казачий. Кто пиратов алжирских обхитрил? Характерник. Так кому ж, как не ему, с наказным бунчуком во красе щеголять?

Когда до конной лавы донеслись первые порывы соленого ветра, вылезли две беды: куда девать лошадей и где раздобыть струги для захвата корабля. Казак без коня — не казак, и отдавать в чужие руки верного боевого товарища жалко до слез, но… Как ты его через океан повезешь? Не всякое судно возьмет такой груз.

Походный совет, собранный на скорую руку, недолго помыслив (но вволю подрав глотки), вынес простое решение: отправить лазутчиков в ближайший городок, пошукать на местном базарчике богатых купцов с толстой мошной. Разведка вернулась споро и не с пустыми руками, попутно ограбив небольшой караван. Мошна была, купцы — увы.

Следующая сходка была обстоятельней. Жарилась косуля на ночных углях, неспешно лилось кислое фламандское вино из дубовых бочонков законной добычи, но ор стоял прежний — яростный, непримиримый. Плох тот казак, что не мнит себя атаманом; полдюжины запорожцев родили две дюжины мнений.

Спор утих. Еще какое-то время войсковая старшина, развалившись на мягкой траве, хрустела нежными косточками степной дичи, обмениваясь недружелюбными взглядами. Выручил досель молчавший характерник, задав немудреный вопрос:

— А кому нужда в конях наипервейшая?

Казаки крякнули дружно, очумело покрутив головами. Ответил за всех сотник Секач, поперхнувшись солеными орешками, прокашлявшись и выкатив удивленные глаза:

— Ну, ты, брат, и спросил. Все нужду мают в добром скакуне: и басурмане, и ляхи… и люд торговый, коль учует, выгоды своей не упустит.

— А земли здесь чьи?

— Ногайские… То каждый суслик ведает.

Запорожцы недоуменно переглядывались, не понимая, куда клонит голдовник.

— Так им и надо продать! — донес свою мысль Данила.

— Кому «им»? — осторожно поинтересовался Гонта.

— Ногайцам, — охотно пояснил характерник, посмеиваясь в глубине души.

— Ты, брат-колдун, вина хмельного лишка испил, — наконец выдавил из себя Секач, с трудом подбирая необидные слова. — У степняков свои табуны несметные, к чему им наши кони? Да и не привык ногаец платить за то, что испокон веков добычей числит.

— А это как торговать, — загадочно ответил Данила. — Беи степные слово крепко держат свое?

Вмешался Гонта, задумчиво перекатывая травинку в поджатых губах. Испытующе прищурившись, он резко спросил:

— Удумал что?

Данила неопределенно пожал плечами, мол, есть кой-какие мыслишки. Неожиданно его поддержал невысокий коренастый казак с насмешливым взглядом на дубленом морщинистом лице: войсковой писарь и казначей Голуб. Отрезав добрый шмат истекающего соком мяса, писарь рассудительно произнес:

— За спрос в рыло не бьют. Погутарим с беями, авось и будет толк.

Гонта вопросительно приподнял бровь, помолчал минуту в раздумьях, прошелся заскорузлой ладонью по седеющей щетине и зычно крикнул куда-то в темноту:

— Лисица! Подь сюда!

Послышалась возня, звук опрокинутого котелка, громкое ругательство, потонувшее в раскатах дружно грянувшего хохота, и через секунду запыхавшийся казак предстал во всей красе, на ходу разглаживая в мокрых пятнах синий жупан.

— Звал, батько? — нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, словно скаковая лошадь, Лисица быстрым взглядом окинул собравшихся.

— Бери свой десяток и разыщи улус ногайский, — приказал атаман. — Да не абы какой, захудалый, ищи род небедный, зажиточный. Найдешь хана…

Взгляд казака предвкушающе полыхнул на мгновенье, а губы изогнулись в недоброй ухмылке.

— Живым брать, али сразу прирезать? — перебив атамана, деловито осведомился он.

— Тю на тебя! — осерчал Гонта. — Послом идешь, скажешь — встречи ищем…

Боян Лисица, на удивление, не стал задавать излишних вопросов, молча кивнул, развернулся и скрылся в редкой заросли. Через секунду раздался переливчатый свист — условным знаком десятник собирал свою ватагу.

В любом бою низовые атаманы казачьего войско идут во главе своих дружин, и первыми попадают под пули и вражьи сабли. В недавнем походе на правобережную шляхту полегло немало вожаков, и их места заняли молодые, но бывалые запорожцы. И пан Ляшко, и Лисица стали во главе десятков…

Проводив посольство, Данила, пошатываясь от выпитого, направился к своему шатру, покинув казацкую пирушку в самом разгаре. Сколько он спал, трудно сказать, проснулся же сотник от негромкой перебранки за откинутым войлочным пологом, сквозь темный проем которого виднелись тускло мерцающие звезды и тающая предрассветная луна. Радостно лыбящийся Лисица бесцеремонно ввалился в походную палатку и шлепнулся на одеяло, скрестив по-турецки ноги.

— Ну, че? — недовольно буркнул Данила, громко зевая и подслеповато щурясь ото сна. Жутко хотелось спать, а голова слегка шумела от вчерашней выпивки. — Раздобыл хана?

— А як же? — с гордостью ответил казак и добавил: — Тебя атаман кличет, к ногайцам в гости.

Мысленно выругавшись, Данила отхлебнул из кожаного бурдюка затхлой солоноватой воды и вылил остатки на хмельную голову.

— Данила, — уже в спину окликнул Лисица.

— Чего тебе еще? — раздраженно обернулся сотник.

Казак смущенно замялся, непривычно-робко взирая голубыми глазами, и, наконец, простодушно вопросил:

— Змея мне приснилась черная, подколодная… к чему бы это?

— Это теща, женишься скоро! — обрадовал колдун застывшего с открытым ртом товарища и побрел в сторону атаманского шатра.

— Кочевье рядом, верстах в тридцати отсель, — без предисловий встретил его Гонта. Молча протянув сотнику кувшин с характерным бодряще-кислым запахом, атаман коротко сказал: — Собирайся!

С утра выпил — весь день свободен, вылезла откуда-то неизвестная поговорка. Данила зябко передернул плечами — под утро похолодало — и, не отрываясь, шумно втягивая носом свежий воздух, опорожнил глиняный жбан…

Это только на первый взгляд степь кажется ровной как стол. Проскакав петляющей ложбинкой, запорожцы, под глухие отголоски громыхающей где-то вдалеке летней грозы, выскочили к небольшой рощице, зажатой с двух сторон невысокими холмами. На берегу узкой — в два шага — мутной речушки, раскинулось пестротой островерхих юрт ногайское кочевье.

Верховный бей одного из киммерийских улусов почтенный Юсуф-мурза выглядел так, как и положено выглядеть чистокровному сыну степей: малорослый, кривоногий, с приплюснутым носом и узкими щелочками хитро бегающих глаз. Незваных гостей (которые, как известно, хуже самого бея) он встретил за богато накрытым обеденным ковром с горкой дымящейся баранины, пенным кумысом и пиалами горячего шулюма, приправленного заморскими специями. Помимо самого бея в переговорах принимал участие его сын — вылитая копия своего отца, и сноровисто сновала по просторной юрте миловидная рабыня. Запорожскую делегацию возглавлял атаман Гонта; вместе с ним вошли войсковой писарь и характерник, охранный десяток остался на улице.

Отдав должное сушеной с перчиком конине и таманскому балыку, казаки неспешно обсудили с хозяином цены на оконную бумагу (выросла, клятая, до 30 пиастров за баллон!), коварных германцев, требующих за свои косы голландские секины (крымский бешлик был не в почете), и хитрожопых армян (хан так сказал, не автор!), подмявших под себя откуп солеварен в Оркопе. Дипломатический протокол был соблюден, и запорожцы приступили к основному действу.

— Нужда нас к тебе привела, почтенный Юсуф-мурза, — степенно начал Гонта, отбросив в сторону отполированную до блеска крепкими зубами мозговую косточку.

Данила незаметно ткнул атамана в бок локтем и достал из посольских подарков оплетенную лозой бутыль с ядреной горилкой. Плеснув из нее на донышко пиалы чистого, как слеза, первача, он добавил кумыса, взболтал и протянул напиток бею. Подозрительно понюхав угощение (Аллах не спит и все видит!), Юсуф-мурза осторожно пригубил его, одобрительно крякнул и одним глотком опростал. Рецепт двадцатого столетия ему явно пришелся по душе — глазки заблестели, а на серой, дубленой коже степняка появился слабый румянец.

— Коней у тебя хотели прикупить, уважаемый бей, — простодушно заявил Данила, не обращая внимания на изумленно хмыкнувшего атамана. — Половина дружины скакунов лишилась… — грипп свинский, едва не добавил он, вовремя прикусив язык.

— А что случилось? — заинтересовался хозяин.

— Вода в колодце оказалась отравлена, — с неохотой пояснил казак. — Испили и пали замертво.

— Казаки? — туповато осведомился бей.

— Лошади, — хмыкнул Данила.

— Ай-вэй! — запричитал Юсуф-мурза, горестно покачивая головой. — Нет коней! В табунах молодняк сплошь и рядом, а справных скакунов са-апсем не осталось.

— Мы верим тебе, почтенный Юсуф-мурза, — сокрушенно промолвил Данила.

Брешешь собака! — слышалось в интонациях. Бей оскорблено вскинулся и быстро сказал:

— Могу поклясться на священном Коране! — взяв в руки лежавшую на небольшом столике книгу, он пояснил: — Великий хан крымский готовит набег, и я сам с радостью купил бы несколько сотен голов. Хоть бы и ваших — тех, что уберечь смогли… — почесав волосатую грудь, Юсуф-мурза с непритворным вздохом закончил: — С чем я на Молдову пойду?

Как ни странно, но бей не врал — поход готовился, и кони нужны были позарез. Но почему бы не продать втридорога гяурам, коль у них такая нужда? У соседей табуны тучные, с ними он всегда договорится.

— На Молдову? — недоверчиво переспросил Данила. Бей молча кивнул.

Эти вас научат кафель ровно класть! — мелькнула злорадная мысль. Отбросив непрошенную гостью, Данила поднялся с ковра и небрежно сказал:

— Ну, нет, так нет! Пошукаем в других улусах.

— Э-э… — всполошился хозяин, видя ускользающую из рук добычу, и поспешно сказал — У других вы тоже ничего не найдете, они сами к походу готовятся.

Гонта переглянулся с Голубом, чему-то ухмыляющимся в седые усы. Молодой ногаец, до того скромно молчавший, торопливо поддакнул отцу, смешно надувая щеки.

— Это точно? — осведомился Данила. — Не бре… истину глаголешь?

— Клянусь! — важно кивнул бей, вытирая вспотевшие руки об парчовый халат.

Маму забыл помянуть… любимого ишака и двоюродного дедушку, язвительно вмешался невидимый голос.

— Значит, нет ни у кого коней? — еще раз уточнил Данила.

— Нет, — подтвердил Юсуф-мурза и многозначительно начал: — Но…

— Тогда купи наших, — перебил его казак и, видя недоумевающий взгляд, пояснил: — Нам они теперь ни к чему, раз других раздобыть не сможем. А тебе пригодятся… — чуть подумав, он веско добавил: — Почему бы не выручить доброго соседа?

— Кхе-кхе… — закашлялся добрый сосед, поражаясь коварству гяуров. Хитрую ловушку, расставленную молодым запорожцем, он раскусил моментально в запоздалой попытке отбрыкнуться: — Зачем мне ваши кони?

«Ты идиот?» — едва не сорвался с языка невинный вопрос, но, вовремя спохватившись, Данила молча указал взглядом на Коран. Дальнейший процесс его участия уже не требовал, и, доверив ожесточенный торг опытному писарю, он вышел на свежий воздух. Через минуту к нему присоединился Гонта. Одобрительно хлопнув казака по спине, атаман с ехидцей спросил:

— Ты, колдун, и с чертями в аду торг поведешь?

— Понадобится, поведу, — невозмутимо ответил Данила. Провожая взглядом босоногую мелюзгу, пытающуюся оседлать козла со спиленными рогами, он задал встречный вопрос: — Струги где будем брать, батько атаман?

— То не проблема, — отмахнулся Гонта. — Недалече — полдня ходу — есть татарская деревушка. Там Гриня Черный свою флотилию в схороне прячет. У него и возьмем… — выдержав паузу, с усмешкой добавил: — На время.

— А как устье пройдем? Там османские галеры на страже денно и нощно стоят.

— Ты, сотник, в морские набеги никогда не ходил? — догадался атаман. Данила отрицательно мотнул головой.

— Камышами пройдем, — снисходительно пояснил Гонта. — Дождемся темной ночи и проскользнем. Чай, не впервой… То не беда.

— А в чем загвоздка?

— Как через пролив океанский проходить будем? Там охрана не чета турецкой — мышь не прошмыгнет… На тебя все надежа, колдун, авось сумеешь глаз отвести.

— Глаз не обещаю, — пробурчал Данила, — а вот зубы заговорить — это влегкую…

Через неделю, миновав Гезлев, на выходе из лимана казачьи челны атаковали мирного греческого торговца. Тактика захвата была тщательно отработана и незамысловата. Низкобортные запорожские струги жертва успевает заметить лишь когда происходит нападение. Уложив мачты вдоль днища, казаки, подкравшись со стороны заходящего солнца, дружно взялись за весла, и спустя час все было кончено. Мирный торговец оказался двухмачтовым галиотом, переделанным под перевозку рабов. Трюмы его были пусты, если не принимать во внимание десяток напуганных полячек-невольниц.

Свежий морской бриз пытался сорвать пламя со смолистых факелов, скудно освещавших палубу захваченного судна, разбойничьим посвистом пели на ветру снасти, и жалобно стонали на корме связанные моряки. Высокомерный грек-работорговец, в богато расшитом камзоле, холодным презрительным взглядом смотрел на запорожцев, без единой капли страха ожидая своей участи.

— Что с командой делать будем? — подошел Данила к еще не остывшему от схватки Гонте.

— Как что? — изумился атаман. — Грека и невольниц продадим татарам, а судно с моряками на дно.

— Ты что, батько? — ошеломленно спросил казак. — На чем далее поплывем, на стругах?

— Тьфу, ты! — в сердцах сплюнул на палубу Гонта. — Привычка треклятая…

Данила понимающе кивнул головой — в набегах казаки брали лишь ценный груз, а команда галеона таковым не являлась. Еще раз окинув взглядом пленных, он встретился с насмешливым взором грека. Неожиданно, откуда-то изнутри, поднялась горячая удушающая волна. Подойдя вплотную к работорговцу, он негромко, едва сдерживаясь от нахлынувшей ярости, спросил:

— Сколько наших дивчин в рабство продал, купец?

Грек безмятежно пожал плечами: мол, что за глупые вопросы, бизнес есть бизнес, ничего личного.

— Лисица! — свистящим шепотом позвал Данила.

Верный десятник вынырнул из-за спины, словно ожидал команды. Сотник молча кивнул на грека. Недобро ухмыльнувшись, Лисица выхватил черкесский кинжал, скользнул к плененному купцу и деловито воткнул его в живот. Резко дернув руку вверх, он цепко подхватил за шиворот скорчившегося от боли грека. Жалобный звериный вой пронесся над палубой, заставив умолкнуть причитающих моряков.

Вынув кинжал из раны, Лисица молча обтер его об купеческий кафтан, убрал в ножны и, ловко подхватив вывалившуюся осклизлую серую массу, одним движением забил ее в открытую глотку. Какое-то мгновенье полюбовавшись своим творением, десятник одним ударом ноги отправил грека за борт.

— Не много воли взял, сотник? — хмуро осведомился Гонта.

— Команда послушней будет, — буркнул Данила, слегка ошеломленный расправой. — Нам еще плыть с ними.

— Ну-ну, — неопределенно пожал плечами атаман и повернулся к подбежавшему Забельскому: — Тебе чего, десятник?

— Батько, там казаки полонянок делят, — доложил запыхавшийся пан Ляшко. Немая мольба за землячек виделась в глаза ясновельможного шляхтича.

— Дозволь, пан-атаман! — молодцевато вытянулся сотник. Добродушно хмыкнув, Гонта молча кивнул головой.

На корме галеота, тем временем, шел яростный дележ добычи. Войсковой писарь, уже успевший оприходовать купеческий сундук с серебром, с трудом отбивался от нападок запорожцев, требующих немедленного раздела наличности и — главное! — живого приза. Самые нетерпеливые уже тянули за руки испуганных полуобнаженных наложниц. Один из запорожцев — рыжий, с отвислой заячьей губой — взвалив на плечо визжащую невольницу, под одобрительный хохот казаков направился с кормы.

— А ну, стоять! — рыкнул Данила, выразительно положив руку на эфес сабли.

— Что, сотник, понравилась девка? — глумливо ощерился рыжий, опуская польку на палубу. — Выбирай скорей, пока всех не разобрали.

— Я вспомнил тебя, казак. Это ведь ты в Умани насилил девочку, пока товарищи твои с ляхами рубились?

Казаки отозвались глухим ропотом. Рыжий, затравленно оглянувшись на мрачнеющих запорожцев, с вызовом ответил:

— А ты что, жидовку пожалел?

— Отпусти девку, — боднув взглядом, Данила угрожающе сказал: — Сдохнешь!

— А ты не пужай меня, колдун! С кем миловаться прикажешь, с тобой? А что… лицом пригож, кожей нежен, могу и приголубить, — сделав похабный жест, казак отпустил полонянку и метнулся к связанным морякам. Выдернув за бороду рослого грека, он с ухмылкой предложил: — Коли девки тебе не милы, смотри — каков красавчик…

Продолжить он не успел. Бородатый грек извернулся, освободив руку из узла, выхватил из-за голенища казака засапожный нож и быстрым движением полоснул мучителя по горлу.

— Сдох, — ошеломленно выдохнул кто-то в толпе.

— Супротив колдуна, дурень лапотный, попер, — добавил другой голос.

Обведя внимательным взглядом примолкших казаков, Данила негромко позвал:

— Пан Ляшко…

— Здесь, пан сотник!

— Дивчин накормить, помыть… — при этих словах запорожцы грохнули дружным хохотом… — и спать уложить, — с улыбкой закончил он.

Провожаемый скабрезными шутками, Данила, обернувшись к Лисице, предупредил:

— Девок под охрану, моряков в трюм. С остальным утром разберемся. — На секунду задумавшись, привычно ляпнул: — Оно вечера мудреней.

Характерник не простой казак, и слова должен произносить осторожно — взвешенно. Утро, как он и пожелал, оказалось мудреным: галеот взяли на абордаж пираты.

ГЛАВА ДВЕННАДЦАТАЯ

Море было ласковым, летним; мерцало золотистой дымкой восходящего солнца и лениво играло с утренним ветерком пенными барашками волн. Едва различимая прибрежная полоска, причудливой нитью вытянувшись вдали у горизонта, пронзительными криками беспокойных чаек извещала мореходов о своей близости. Звенели снасти, тоненько — испуганно! — отзывался судовой колокол, и гудели головы у запорожцев — атаман Гонта излагал незадачливым пиратам свои сокровенные мысли. Излагал внятно, доступно и многоэтажно.

Нет, полковник, конечно, атаман авторитетный. И в рубке толк понимает, и любого краснобая за пояс заткнет. Слова знает, которые Лисица отродясь не слыхал.

Молодой казак даже сощурился от удовольствия, услышав особо изощренную тираду.

Пираты… хе! Это вахтенный из греческих матросов заорал, когда размалеванные усатые хари через борт полезли. Лисица хмыкнул. На беззащитное судно позарились, корсары недоделанные. Захватчики, в хвост их и в гриву. Вот и получайте на пироги!

Абордажная команда смущенно переминалась с ноги на ногу, дергая себя, кто во что горазд: один теребил русый чуб, другой пытался оторвать собственный ус, а иные — безмятежно, привычно — ковыряли в носу, извлекая серо-зеленые катышки. Движения были уверенными, отработанными, а с трудом добытое вещество, с неподдельным интересом изучаемое на свету, явно относилось к мозговым; иначе, чем еще можно объяснить наивно-простодушный взгляд, с коим старатели взирали на атамана. Наконец, выдохшись, Гонта сипло рыкнул:

— Ну?!

— Дык, батько, — с опаской начал один из пиратов, преданно выкатив единственный глаз; другой был скрыт под черной повязкой. — Тута… кажись… — шумно сглотнув слюну, он окончательно умолк, растерянно запустив пятерню в затылок.

— Оно ж, енто… — сокрушенно развел руками стоявший рядом разбойник: густобровый, с вырванными ноздрями и слегка шепелявящий при разговоре. — Не разумели… И его ораторское искусство пропало втуне.

— Дык… енто, — передразнил их атаман, сплюнув на палубу. — Порубали б друг дружку, и что тогда?..

Слава богу, все обошлось — отделались легкими царапинами. Трое убитых матросов в счет не шли.

Спали казаки, дремал на предутренней зорьке уставший караул, когда сотня запорожцев Донского куреня на двух «чайках» незамеченной подкралась к беззащитному галеоту. Уже трещали первые выстрелы, и сабли с радостным шипеньем рвались из ножен, когда боевой казачий клич, с двух сторон прозвучавший в ночи, разом охладил буйные головы. Абордаж закончился внезапно, едва начавшись — тяжелая длань атамана Гонты щедрыми зуботычинами развеяла возникшее недоразумение.

— Вожаков своих, где потеряли? — продолжался допрос. Дончаки мрачно переглянулись. Ответил одноглазый, угрюмо, со вздохом:

— Побили их, батько. Шляхта в сабли взяла. А кто спасся — те в кандалах имперских красуются.

Корабль тихо покачивался на волнах, словно баюкая пригорюнившихся запорожцев. Верхняя палуба трехмачтового судна, еще недавно напоминавшая растревоженный улей, погрузилась в молчание. Данила подошел к атаману и стал сбоку от него. Бросив на него мимолетный взгляд, Гонта вновь повернулся к «пиратским» вожакам.

— Пойдете с нами в страну заморскую? Вопрос был задан в лоб — жестко, требовательно.

— А куда ж нам деваться-то, батько? — пожал плечами одноглазый. — Обратной дороги нет, а султану служить мы не хотим.

— Ну и добре, — кивнул Гонта. — Как кличут тебя, казак?

— Полусотник Илья Смушко! — отвлекаясь от тяжких воспоминаний, на глазах воспрянул «пират».

— Рыбари среди твоих казаков найдутся?

— Через турецкий пролив корабль провести? — догадливо вскинулся полусотник. Дождавшись утверждающего кивка, он продолжил: — Батя мой лоцманом был не из последних, дед Константинополь брал… Я сам на египетские берега ходил, и Варне порох понюхать давал.

— Ночью пойдем? — уточнил на всякий случай атаман.

Илья поднял голову вверх. По раннему чистому небу сиротливо проплывали одинокие облака.

— Придется ждать грозы, — пояснил он. — Анатолийский берег скалистый, и тучи выпадают туманом. Хоть глаз выколи, в двух шагах не видно ни зги. Османские сторожевики уходят на румелийскую сторону, чтоб не побиться… Вот тогда и проскочим. Помолчав минуту, Гонта одобрительно кивнул:

— Ладно, сотник, ступай, займись своими людьми. — И тут же, без паузы, леденящим тоном спросил у Данилы. — Грека почему до сих пор на рее не вижу?

— Какого грека? — изумился тот.

— Который казака зарезал.

Настала очередь задуматься Даниле. И в самом деле — почему? Мелькнула перед глазами давешняя картинка: грек с окровавленным ножом, в черных глазах — обреченное отчаянье, вызов и глухая тоска-безнадега. Отгоняя видение, сотник тряхнул головой и, осторожно подбирая слова, ответил:

— Он воин, батько. Такой же, как и мы. А его зарезать хотели, словно тварь бессловесную…

— Пожалел? — катнув желваками, желчно усмехнулся атаман. — Смотри, как бы боком не вышло.

— Война план покажет, — туманно пообещал Данила.

— Как? — заинтересовался Гонта. — Интересное выражение, не слышал…

Достав из кожаного кисета трубку, он сосредоточенно принялся забивать ее турецким табаком. Чиркнув пару раз кресалом, прикурил, пыхнул душистым облаком, радостно подхваченным ветром, и задумчиво произнес:

— С полонянками ничего не надумал? — Заметив удивленно вскинутые брови, атаман пояснил: — Продать их надо, нельзя баб в плавание брать. Да и казаки, того гляди, глотки из-за них начнут друг дружке рвать… Сам-то, чай, уже глаз положил на какую?

— Ни-ни! — испугано отмахнулся Данила и истово побожился: — Вот те крест, и в мыслях не держал!

День прошел в хлопотах. Пустующие трюмы в срочном порядке переоборудовались в более-менее сносное жилье, благо плотницкий инструмент имелся в достатке. Казачья старшина заняла кубрики для офицеров на второй палубе, Гонте досталась роскошная каюта прежнего хозяина. Обустраивались.

До своей каморки Данила добрался лишь после захода солнца, упал без сил на жесткий матрас, прикрыл на секунду глаза и… моментально уснул, без сновидений. Пробудился он от негромкого плеска волн за бортом, и осторожных попыток кого-то невидимого в темноте стянуть с него сапоги. Сонно ворочая языком, сотник лениво поинтересовался:

— Это ты, Лисица?

Смутный силуэт негромко рассмеялся низким, грудным смехом, присел у изголовья и ласково погладил его по щеке.

— Ты охренел, казак! — сделав попытку подняться, Данила ткнулся носом в мягкие, упругие груди. У Лисицы точно таких не было! — запоздало мелькнула сумасшедшая мысль.

— То я, пан сотник, — горячий девичий шепот сбил дыхание. — Марыся.

Слегка дрожащие тонкие пальчики коснулись губ. Как наяву он увидел стройную фигуру в воздушном платье из белой кисеи, голубой атласный кушак, обтягивающий осиную талию, золотисто-рыжие локоны и лукавую, обещающую улыбку спасенной им невольницы.

Как наяву… Остальное он не видел — чувствовал. И бархатную кожу, и жаркие губы и острые коготки, с болью вонзившиеся в спину, и дурманящий голову сирийский парфюм… Ведьма! Рыжая ведьма из Кракова. Ишь, как глазища горят!

— Дзякую, пан, що спас мене! — мешая польские и украинские слова, полячка ловко стянула с него рубаху.

Гонта утром вздернет меня на рее вместе с греком! — последний разумный проблеск исчез, растворился в сладостной истоме…

Атаман его вешать не стал. Может, не хотел портить аппетит перед завтраком, а может, качка была тому виной: волны стали круче, корабль кренился с боку на бок, и вид болтающегося тела на мачте мог вызвать приступ морской болезни у кого угодно. Казнь не состоялась. Гонта лишь глянул насуплено, и хмуро процедил:

— Если начнется буча, выкину за борт всех… вместе с тобой.

Данила скорчил виноватую физиономию, покаянно вздохнул и отправился в обход по кораблю. Получив по дороге пару одобрительных хлопков по спине от ухмыляющихся казаков и несколько откровенно завистливых взглядов, сотник, мысленно чертыхнувшись, спустился на нижнюю палубу к матросским каютам. Нырнув в полумрак корабельных недр, он нос к носу столкнулся с паном Ляшко.

— Твоя затея? — вместо приветствия, сухо осведомился Данила.

— То, проше пана, не я, — ехидно ответил шляхтич, расплываясь в довольной улыбке: — Це была панночка.

— Тьфу, на тебя! — в сердцах сплюнул сотник. — Ясен пень, что не ты… и не Лисица… — зябко поежившись и бросив подозрительный взгляд на ясновельможную грудь, озабочено спросил: — И что теперь делать?

— Не разумеешь? — радостно заржал пан Ляшко. — Могу подсказать.

— Иди к черту! — беззлобно посоветовал Данила, сплюнув на дощатый настил, и поинтересовался: — Лисицу не видел?

***

Изменился Данила. Сильно изменился. Раньше простой казак был, бесхитростный. А ныне сотник войсковой — бунчуковый, не наказной. Лисица всегда за друга горой стоял, а теперь тем паче — кому хошь за него глотку перережет. И не потому, что он сотник и колдун, а… Просто Данила знает, как по правде. По старой Русской Правде.

Лисице про нее бабка еще сказывала, но он не шибко-то ей и верил. Закон в Сечи простой: что с бою взято, то твое. Серебро, оружие, девки. Хочешь — продай, а хочешь сам пользуй. Когда Умань брали, много казаков легло, но и добыча была немалой. Однако, Данила запретил полон брать. Сказал, что на Руси неволи раньше не было. И он не дозволит.

Десяток роптать начал, но Метелица быстро порядок навел. У него рука крепкая, не забалуешь. И ведь прав оказался характерник! Когда шляхта панцирная ударила, только кони верные спасли от гибели неминуемой. А кто за ясырь свой держался, легли под саблями. Все, до единого.

Еще сказал, что повесит каждого, кто девку силой возьмет. Ему-то что за нужда? Всегда так было. Ну, да ладно — он знает, что говорит. Когда другие казаки жидов вешали — тайники искали — Данила пообещал голову отрубить каждому, кто на безоружного саблю поднимет.

И снова как в воду глядел колдун! Вывели они из Умани семью еврейскую, подальше от города проводили. Отпустили. Жид-меняла сам все отдал, даже кожу сдирать не пришлось! До последнего злотого мошну вывернул. Ну, может, и оставил что себе, но казаки довольны были. Другие не в пример меньше награбили.

Лисица облизал пересохшие губы. Вина бы сейчас глоток, аль меду хмельного. Но нельзя. Вот закончится день, сядет солнце за Черные холмы, и тогда — в казацком кругу — пойдет по рукам ковш с пенной брагой. А пока — терпи казак. Недолго, вечереет уже.

Воткнув топор в ошкуренное бревно, Лисица зачерпнул ладонью пригоршню снега и с наслажденьем растер разгоряченное лицо. От костра потянуло запахом жареного мяса. Казак сглотнул слюну.

— Что, брат, живот к спине прилип? — весело подмигнул пан Ляшко.

Этому все нипочем. Он и в аду ухмыляться будет. А Лисицу от бизонов уже воротит. Сейчас бы галушек со сметаной, или борща с пампушками. Да где ж их взять-то, на чужбине? Намедни вепря добыли, вроде и свинья, но мясо другое — жесткое, вонючее, как козий сыр. Косули еще реже попадаются. Но ничего, обстроимся, до весны доживем, там и разговеемся. А пока и буйвол сгодится. Этого добра здесь — стада несметные.

— Данила как? — вместо ответа буркнул Лисица.

— Оклемался уже, — поспешил успокоить шляхтич. — С утра вставал уже, бульончику похлебал. Денек-другой и опять в седло… — ухмыльнувшись, добавил: — С такой сиделкой и я не прочь поболеть.

Лисица заржал. Сиделка и впрямь была хороша. Только уж больно кричит по ночам. Пан Ляшко еще на корабле объяснил казакам, что характерник обряд творит колдовской с полонянкой. Не все поверили. Тогда пан Ляшко сказал, что колдуну фиолетово (Данилино словечко!) — Марыся, аль казак какой. Есть охотники? Нет? Ну и не лезьте поперед батьки в пекло, он сам знает, что делает. А без колдуна нам никак.

Босфор тогда мышкой проскочили, ни одна собака османская не тявкнула. Хотя собак у них отродясь не было. Но и сами турки ничего не учуяли. Только слышно было вдали, как галеры сторожевые склянками бренчат. На воде звук хорошо доносится, однако туман все скрыл.

А в Средиземноморье пираты напали — всамделишные, не запорожские. Алжирцы или марокканцы, кто их разберет. Данила, что тогда учудил. Казаки в трюм попрятались, на палубе только матросы остались, да старшина войсковая, в платья купеческие ряженая. Флаг торговый спустили. Когда пираты на борт поднялись числом малым, их в трюм проводили — товар показать. И повязали. Без шума и крови.

И здесь без удачи не обошлось. Мальчонка с ними был, юнак. Сыном бея знатного оказался, славу себе решил добыть в походе. Храбрый паренек, хоть и нехристь. Стоит бледный весь, глазенками сверкает, но не дрожит. Добрый воин вырастет, если не раньше повесят.

Долго тогда с ними торговались, какой выкуп за бейчонка брать. Старичок с пиратами был, в халате расшитом и колпаке скоморошьем, со звездами. Данила потом сказал, что он их считает. Дурной совсем. Зачем их считать? Но хитрый. Однако, против колдуна кишка тонка у него. Как тогда Данила сказал? Договор есть непротивление сторон. Звездочет попросил повторить, и записал это в книгу. Дорогая книга, сразу видно. Лисица поначалу стащить ее хотел, потом передумал — все равно читать не умеет.

С пиратами просто договорились: они казаков через пролив проведут под своим флагом, а взамен бейчонка получат. Так и получилось. Гибралтар прошли, ни франки, ни инглизы пискнуть не посмели. Еще бы! Алжирцы с них дань берут, и флаг корсарский в этих морях в почете немалом. Когда в океан вышли, бейчонка отдали, но пушки — от греха подальше — с бригов пиратских сняли.

Как до страны заморской добирались, Лисица не помнил. Болезнь морская скрутила. Когда в залив вошли и на якорь встали, Данила с Гонтой к губернатору отправились местному. Вернулись мрачные. Встретили их неласково и посоветовали убираться подобру-поздорову. Не нужны им сабли казачьи, своих солдат, мол, прокормить едва могут.

Собрали кош, как обычно. Покричали, пошумели, угомонились. Стали ждать, что старшина скажет. Данила предложил Сечь Заморскую основать. Место на карте показал — Дакота называется. Сказывал, что вскоре люд ремесленный и землепашцы в те края будут перебираться. Если форт отстроить (это крепость по-местному), то будут и паланки свои — заморские, не запорожские. Дань будут платить за охрану. Гонта противился поначалу — далече, мол, не ближний свет, но колдун шепнул ему что-то на ухо, и атаман враз согласился. Не иначе слово сказал тайное. Бывалые казаки бают, что со времен Ивана Серко не было еще такого характерника.

Неделю в путь собирались. Скарб закупали, проводников искали. Галеот продать хотели, но купцов не нашлось. Грекам оставили, только пушки забрали. На коленях казаков благодарили. Лисицу аж слеза прошибла. Вот только Янис с ними увязался, он теперь от Данилы ни на шаг не отходит, словно пес цепной. Здоровый, черт! Колдун его бодигардом кличет.

Когда до коней черед дошел, выяснилось, что грошей на них не хватит — дорог за морем скакун, не по мошне. Данила тогда Лисицу отправил платья купить индейские (индейцы — это татары местные), и переодеть в них полусотню. Бойцов отбирал безусых, молодых. Размалевал казаков (словно дьякон пьяный, войско со смеху животы чуть не надорвало), и в набег отправил.

Пять сотен голов с собой привели. И солдат английских. Но это не вояки. Пальнули пару раз по ним из кустов, они и побежали, как поп за поросем…

М-да, свинка сейчас не помешала бы. Лисица вздохнул. Желудок отозвался радостным бурчанием. Предвкушал.

— О чем задумался, пан сотник? — могучий хлопок по спине вывел казака из раздумий, едва не опрокинув его на землю.

Зубы скалит ясновельможный брат. Он-то бунчук уже давно получил, привык к нему. А Лисица лишь вторую неделю в наказных атаманах, Данилу подменяет. Скрутила колдуна лихоманка болотная, десятый день в горячке лежит. Ну да, бог не выдаст, свинья не съест. Кстати, о свиньях…

— Не пора ли на ужин? — озаботился Лисица, шумно втянув морозный воздух. Взглянув на темнеющее небо, подернутое облачной дымкой, он произнес: — Караул еще проверять.

— Да что с ним станется, — беспечно махнул рукой пан Ляшко. — Не украдут, чай! — и гулко расхохотался над собственной шуткой.

Лисица осуждающе покачал головой. Неделю назад прибыли послы от местного племени. Три морщинистых старика с татуированными лицами. С ними конный десяток молодых воинов: краснокожих, невозмутимых, надменных. Переговоры закончились ничем. Индейцы дали семь дней на сборы. Это земля их предков, и Великий Дух не дозволяет бледнолицым строить здесь свои хижины. Семь дней, иначе… Что будет иначе, ясно было и без слов. Жаль, что Данила в беспамятстве лежал, он бы договорился. Гонта осерчал тогда без меры, выгнал послов. Зря он так. Лучше бы просто прирезал.

Индейцы стерпели обиду молча. Сидели с каменными лицами, словно истуканы. Ни один мускул не дрогнул. Лишь молодые воины побледнели. Но тоже ни слова не молвили. Лисица вспомнил об этом с невольным уважением — казаки в такой ситуации глотки порвали бы. И свои и чужие.

— Сегодня срок истекает, — напомнил он шляхтичу.

— Ну и что? — безразлично пожал плечами пан Ляшко. — Дикари они и есть дикари. Ни пушек, ни ружей — одни луки со стрелами. Незамеченными не подберутся — до гор три версты, вокруг равнина… Через месяц-другой форт достроим, сами к ним в гости наведаемся.

Форта, как такового, еще не было. Светлел в сумерках курень сосновым свежешкуреным бревном. Курился дымок над избушкой панночек — им строили в первую очередь, и печь уже просохла, топилась. Были готовы две сторожевые башни, что со стороны гор, и уже возводился частокол между ними. Вот, собственно, и вся крепость. Хорошо хоть из шалашей походных перед морозами успели перебраться.

— Ладно, — нехотя согласился Лисица. — Идем харчеваться.

Лагерь жил своей жизнью. Весело стучали топоры, визжали пилы, и гулко звенел молот кузнеца. Откуда-то издалека, на грани слышимости, доносилось протяжное мычанье бизоньего стада. Просторная палатка, обтянутая бычьими шкурами, служила кухней. Десять полонянок кашеварили с раннего утра до поздней ночи.

Прав был колдун — пригодились панночки. И раздоров не было. Данила просто забрал свою долю от набегов живым призом. Казаки не возражали. А когда спохватились, было поздно. Чужое имущество лапать нельзя. Не по закону. Правда, парочку особо ретивых пришлось вздернуть на суку, но это дело обычное. Татей всегда хватало. Но все же меньше, чем у индейцев. Они, перед уходом, пообещали выкопать топор войны. Это ж что за жизнь такая, раз топоры в землю прячут? — посочувствовал бедолагам Лисица.

— О, панове сотники, проше к столу, — радостно захлопотала Марыся при виде казаков и тут же прикрикнула на своих подружек.

Грубо сколоченный стол был заставлен немудреной снедью в мгновенье ока. Пан Ляшко одобрительно крякнул, проводив взглядом расторопных полонянок. Лисица усмехнулся про себя — молодец девка, боятся ее товарки. Атаман в юбке. Знает Данила, с кем обряды колдовские творить.

— А скажи-ка красавица, — зажмурился от удовольствия пан Ляшко, отведав горячей похлебки. — Как…

Что он хотел узнать, осталось неведомо. Чинное застолье прервалось истошным криком, от которого вздрогнули все:

— Татары!!!

Спустя мгновенье послышались беспорядочные выстрелы. Басовито ухнула пушка. Выскочив на улицу, друзья услышали еще один вопль:

— Индейцы!!!

Неожиданно темноту прочертили огненные полосы. Со звонким чмоканьем, различимым даже в оружейном треске, горящие стрелы вонзались в деревянные строения. Сторожевые башни и частокол вспыхнули разом, словно это был сухой камыш, а не свежесрубленное дерево. Яркое пламя перемежалось клубами черного, зловещего дыма. Порывы ветра донесли незнакомый зловонный запах.

— Колдовство! — испуганно выкрикнул какой-то казак, не забывая, впрочем, выцеливать едва видимые на снегу белые силуэты.

Сделав еще один огненный залп, индейцы исчезли, словно их и не было. Вслед прозвучали бесполезные выстрелы — сражаться было не с кем.

— Прекратить огонь! — в вечернем воздухе разнесся рык полковника. — Беречь заряды! Караулы за стены — в дозор.

Что делать дальше, казаки знали и без приказов. Несколько конных разъездов вылетело за периметр в охранение, остальные бросились тушить разгорающееся пламя. Однако, тушить, собственно, было и нечего. Стрелы, попавшие в курень и избушку, погасли сами собой, а засечная черта полыхала так яростно, что в десятке шагов обжигала жаром. Чудеса.

— Что за чертовщина? — хмуро бросил Гонта, подойдя к группе казаков, оживленно размахивающих руками.

Перед ними на снегу лежал обезглавленный индеец. Белый халат был заляпан кровью, а безвольно откинутая рука крепко сжимала глиняный горшок, из которого вытекала черная маслянистая жидкость.

— Не знаю, батько, — коротко ответил пан Ляшко и легонько поддел носком треснутую емкость. — Первый раз такое вижу, чтобы пал так зачинался.

— Перед избушкой еще один лежит, — задумчиво пояснил Лисица. — Тоже с горшком… И курень не пострадал, стрелы сами потухли.

— Похоже, что они бросали эту гадость на стены, а потом поджигали стрелами, — высказал догадку сотник Смушко. — У византийцев такой огонь есть… А халаты надели, чтобы незаметно подкрасться. Хитро! — протянул он с явным уважением.

— И кто на нас напал: татары, индейцы или византийцы? — ехидно осведомился Гонта. — Османы от страха никому не померещились?

Казаки рассмеялись. Лисица хмыкнул со всеми вместе, почесал в затылке и глубокомысленно предложил:

— Данилу звать надо.

Разрешить загадку мог только колдун. Казаки переглянулись. Гонта уже открыл рот, чтобы отдать команду, как характерник появился сам. Услышал видать. Слегка пошатывающийся, худой, с болезненным блеском в глазах. Окинув взором ждущих товарищей, Данила присел на корточки перед индейцем, обмакнул палец в темную жидкость и поднес к носу. Понюхал, лизнул языком и поднял изумленный взгляд. Вновь посмотрел на убитого и зачем-то помял в пальцах ткань халата.

— Ну что там, не тяни! — нетерпеливо подстегнул его Гонта.

— Греческий огонь? — влез Смушко.

— Может и греческий, а может и «коктейль Молотова», — непонятно ответил колдун, с кряхтением поднимаясь с колен. — Я в этом не шибко разбираюсь. Да и не это главное… — сделав паузу, он внимательно посмотрел на полковника и негромко продолжил: — Мне другое интересно, батько. Какая сволочь одела чингачгуков в маскхалаты?..

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

— Интересно девки пляшут, — вслух пожаловалась Златка. — По четыре штуки в ряд.

Сказано было по-русски, но тревожность интонации де Брюэ уловил и с сочувствием поинтересовался:

— Что-то не так?

— Не так, — кивком головы подтвердила девушка. — Этого просто не должно быть.

— Что мне передать губернатору? — напомнил о своем присутствии Том.

Доминик задумчиво посмотрел на небо. Еще недавно высокое, по-летнему пронзительно-синее, оно быстро заполнялось низкими грозовыми облаками. Откуда-то издалека донеслись глухие раскаты грома. По-разбойничьи налетевший ветерок подхватил прошлогоднюю листву, закружил ее в причудливом хороводе и так же внезапно утих, оставив после себя свежесть прохлады полуденного леса.

— Передайте ему низкий поклон, — вмешалась Златка и, видя недоумевающий взгляд крепыша, непререкаемым тоном изрекла: — Месье Доминик еще не оправился после операции, и доктор категорически запретил ему какие-либо активные действия.

Том молча кивнул в ответ, взялся за потертую луку и одним движением, не касаясь стремян, взлетел в седло. Уже развернув лошадь, гарцуя на месте, он обернулся и воскликнул:

— Да, едва не забыл! Ваш управляющий, мистер, просил передать, что судно Гарнье прибыло в порт. К вечеру он обещался быть в усадьбе…

Спустя секунду только невесомое облачко пыли осталось на месте ускакавшего всадника. Де Брюэ помрачнел.

— Что-то случилось? — встревожилась девушка.

— Торговля, будь она неладна! — нехотя признался француз. — Жан-Поль хороший партнер, а из меня купец получился никудышный. Не мое это… — огорченно вздохнув, он пояснил: — Пушнины мало в этом году, зима была холодной и добыча упала. Гарнье понадеялся на меня, а я его подвел. И чужие контракты не перекупишь — у всех одинаковая проблема.

— А кроме мехов разве нет других товаров? — удивилась Златка.

— Ром и пушнина — это все, чем богаты колонии, — пожал плечами де Брюэ. — Но ром Жану неинтересен. Его торговые дома — поставщики королевских дворов Европы. Все светские модницы у его ног.

— И он больше ничем не торгует? — продолжала допытываться девушка.

— Диковинки разные возит из Индокитая. На них сейчас большой спрос в Старом Свете. Но у нас их нет. Разве что… — сделав паузу, Доминик невесело усмехнулся, — парочку краснокожих ему продать. Этого добра здесь хватает.

— Значит, диковинки… — задумалась Златка. Мгновенье спустя она радостно хлопнула в ладоши: — Будут ему диковинки. Да такие, что вся Европа на уши встанет.

— Куда встанет? — опешил де Брюэ.

— Не обращайте внимания, — беспечно махнула рукой девушка и тут же деловито осведомилась: — Стекло и краски у вас в усадьбе найдутся?

— Найдутся, — коротко ответил француз и настороженно спросил: — Судя по блеску ваших очаровательных глаз, вскоре я услышу очередную идею?

— Не только услышите, но и увидите, — подтвердила Златка. Оглянувшись по сторонам, она спохватилась: — А куда пропал наш юный друг?

Доминик хмыкнул и молча указал тросточкой в сторону леса. В буйных зарослях в сопровождении курчавого негритенка бродил Костилье, сучковатой палкой раздвигая высокую — по пояс — густую траву. Что-то искал.

— Что он там ищет? — удивилась девушка.

— Дичь подстреленную, — улыбнулся де Брюэ. — Если что-то от нее осталось.

— Я в голову целила, — заметила Златка и неуверенно добавила. — Без ужина не останемся.

Яркая вспышка молнии прочертила быстро темнеющее небо. Упали крупные тяжелые капли летнего дождя. Подхватив девушку под локоток, де Брюэ увлек ее к коляске.

— А Костилье? — напомнила она.

— Вскачь доберется, — торопливо открывая дверцу, пояснил француз. — Надо поторопиться, пока дорогу окончательно не развезло.

Выгон покидали уже под ливнем. Грязные потоки воды заструились по обочинам, местами собираясь в небольшие озерца. Лошади испугано всхрапывали при каждом раскате грома и нервно прядали ушами. Полумрак экипажа изредка озарялся зловещими зигзагами огненной стихии.

— Жуть! — зябко подернула плечами Златка.

Бросив на нее мимолетный взгляд, де Брюэ раздраженно постучал набалдашником трости по тонкой перегородке кареты:

— Сэм, прибавь ходу! Тащимся как на похоронах.

— Месье, упряжь не моя, — рыжеволосая физиономия, раздвинув занавеску, показалась в окошечке. — Лошади хлыста не слушаются, Гарри их к свисту приучил… — скорчив виноватую гримасу, кучер с неподдельным огорчением добавил: — Я так не умею.

В то же мгновенье раздался пронзительный свист. Даже ливень, казалось, на секунду примолк. Де Брюэ ошеломленно потряс головой, а кучер исчез, напоследок одарив девушку уважительным взглядом. Коляска резво понеслась вскачь, с громким чмоканьем выбрасывая грязь из-под колес.

— Это не наследница престола, — пробурчал под нос француз. — Это… это даже не ведьма, а дьявол в юбке. Златка заразительно рассмеялась и весело спросила:

— А он богат?

— Кто, кучер? — изумился де Брюэ. Мысль о финансовом положении дьявола в голову ему не пришла.

— Жан-Поль Гарнье, — пояснила Златка.

— Как Крез, — крылатым афоризмом ответил француз.

— Вот и славно, — задумчиво процитировала саму себя девушка.

Де Брюэ подозрительно покосился на нее: что еще пришло в прелестную головку этой непоседливой особы? Он так и спросил, не упомянув, впрочем, про особу.

— Деньги, — просто ответила девушка. — Экспедиция в Дакоту потребует немалых затрат.

— Скажите, мадемуазель, — смущенно прокашлявшись, осторожно начал француз. — Зачем вам все это? Вы молоды, красивы, умны…

— Ослепительно, — вставила реплику Златка.

— Простите? — беспомощно захлопал ресницами де Брюэ.

— Вы забыли добавить «ослепительно красивы», — нимало не смущаясь, заявила девушка. — Настоящий француз сказал бы именно так… — и, грустно вздохнув, огорченно добавила: — Значит, вы не настоящий француз… — и тут же, грозно нахмурив брови, она строго спросила: — Как давно вы работаете на английскую разведку?

Де Брюэ целую минуту хватал ртом воздух, словно пойманный ерш у лунки, затем, закатив глаза, шумно выдохнул и воздел руки к потолку кареты:

— O, mon dieu! С вами невозможно говорить серьезно!

Златка прыснула в кулачок. Де Брюэ, закончив укоризненно качать головой, сосредоточенно наморщил лоб:

— Так на чем я остановился?

— Вы молились, — со всей серьезностью подсказала девушка.

Тут не выдержал и француз, расхохотавшись во все горло. Отсмеявшись, он продолжил:

— Даже если русская императрица не признает вас, Европа примет с распростертыми объятьями. Блестящее будущее вам обеспечено. Откуда эта тяга к приключениям? Avаntures, — так это прозвучало.

И в самом деле — зачем? Вскружить голову какой-нибудь светлости, родить этому сиятельству прорву толстопузых детишек, завести любовника. Или двух. В крайнем случае — троих. Королевские балы, великосветские салоны, собственный замок и беспечная жизнь. Мало развлечений? Фавориты пусть сабельками помашут. Естественный отбор, опять же. Мечта любой женщины этого столетия. Сверкающая вершина бытия. Недосягаемый абсолют… Зачем ей эти дикари?!!

— Не знаю, месье, — честно призналась Златка, отрешенно покусывая стебелек луговой ромашки (когда только успела сорвать?). — Словно подталкивает кто-то меня к этому… — тяжело вздохнув, она замолчала, и устало прикрыла глаза.

Оставшаяся часть пути прошла без разговоров. Уже на повороте перед усадьбой де Брюэ с невинным видом спросил:

— Что же вы все-таки придумали? И откуда такая уверенность, что это заинтересует Гарнье? Златка лукаво улыбнулась и погрозила пальчиком:

— Не торопитесь. Сами все увидите… — и уже в сторону, почти беззвучно произнесла: — Через полстолетия вся Европа будет с ума сходить от этой игрушки. И сейчас никуда не денется. Толстая служанка встретила их в дверях и с порога испуганно сообщила:

— Масса, в гостиной вас сердитый господин дожидается, — и тут же, без паузы, захлопотала вокруг девушка, охая и всплескивая руками: — Госпожа, вы же промокли до ниточки! Пойдемте, скорее переодеваться, грог я уже приготовила, сейчас камин разожгу, не приведи господь, заболеете, вы такая бледненькая, худенькая. Да, русских прогнали, они позорно бежали, наши солдаты самые храбрые. Госпожа вы вся дрожите, дайте мне вашу шляпу, господи, прическа совсем испортилась…

Прогнали, так прогнали. От безудержной трескотни зазвенело в ушах. Златка тронула за рукав озабоченного хозяина и быстро прошептала:

— Задержите гостя, мне нужен час-другой…

Так, скинуть мушкетерский наряд, насухо обтереться — прическа, к счастью, не пострадала, — переодеться в сухое. Марта, поторопись! Времени в обрез. Нет, краситься не будем. Хорошо, только очень быстро. Это что за хламида? Платье племянницы господина? Она что, плюшками питается? Нет, это не я худенькая, это она — корова. Не спорь, высеку. Пошутила я, пошутила, не плачь. Теперь быстренько веди меня к плотнику. Не знаешь кто это? Это тот самый, что виселицы мастерит для нерадивых служанок. Да не реви ты! Хочешь я тебе колечко подарю? Нет, масса ругаться не будет. Племяннице я другое куплю…

А это у нас плотник? Здравствуй плотник, я — Злата. Он что глухой? Боится? Кого, меня? И кто такие страсти рассказывает? Узнаю кто — выпорю розгами. Ишь, что придумали! Я не злая, а строгая. Хватит болтать, давайте делом заниматься. Так, быстренько нарежьте мне стеклышки. Сейчас покажу, какие. Все понятно? Мычать не обязательно, можно просто кивнуть. Марта, скажи мне как художник художнику — ты рисовать умеешь? Краски где, бестолочь?! Да не реви ты, я не сержусь. Голос такой у меня. Нет, цепочку нельзя, хватит с тебя и колечка. Мозаика от витражей осталась? Отлично. Так, что еще? Ножницы, клей, бумага. Вроде бы все…

Не знаешь, что это такое? Закрой один глаз и покрути. Марта, не надо так визжать — свиней напугаешь, нестись перестанут. Верни игрушку, сломаешь. Плотник — ты молодец. Хвалю. Возьми с полки пирожок. Не смотри на меня так — я шучу. Пойдешь на кухню, возьмешь бутылку рома. Да, скажешь — я разрешила. Не надо кланяться, не люблю. Уф-ф, с ума с вами можно сойти! Марта не бурчи, я все слышу. Не реви, сама знаю, что стихийное бедствие. Нет, не сержусь. Все, идем. Где месье? У себя в кабинете? Не отставай…

Дверь открылась в просторное помещение, отдаленно напоминающее офис солидной фирмы. Тускло мерцающая бронзовая люстра, на внушительной цепи свисающая с отделанного дубом потолка. Стены из осветленного тиса, резная ясеневая мебель и натертые до блеска паркетные полы. За арочным окном, наполовину прикрытым тяжелой портьерой — смутная темень и одинокие капли уходящего ливня.

— Ваше вы… — дородный мужчина средних лет, с глубокими залысинами и аккуратной бородкой «а ля Ришелье», торопливо вскочил с кресла и, наткнувшись на предостерегающий взгляд хозяина, торопливо поправился: — Мадмуазель, прошу простить мою неловкость… — он церемонно склонил голову и лихо прищелкнул каблуками. — Мой друг предупреждал меня, что вы путешествуете инкогнито, но смущение явилось тому виной, ибо… — гость замялся и окончательно умолк, виновато разведя руками.

— «Иже паки херувиме» не забудьте добавить, — мило улыбнувшись, посоветовала девушка. По-русски, разумеется. Величаво кивнув в ответ, она царственным жестом протянула руку и продолжила уже по-французски: — Я рада вас приветствовать… месье Гарнье, если не ошибаюсь? — вопросительно взметнулась бровь.

Хватит с него и этого, — решила она, непринужденно опускаясь в услужливо подвинутое кресло.

— Кофе? — спросил де Брюэ и, дождавшись благосклонно дрогнувших ресниц, наполнил миниатюрную чашечку.

В кабинете воцарилось молчание. Пригубив напиток, Златка насмешливо оглядела мужчин и вкрадчиво спросила:

— Уж, не о прекрасных ли дамах шла речь за этим столом, коль так скоро прекратилась беседа?

Жан-Поль Гарнье поперхнулся вином, закашлялся и покраснел. Доминик де Брюэ возмущенно вскинулся, но, наткнувшись на помигивающий украдкой взгляд, мимолетно улыбнулся и смущенно потупил глаза.

На гостя было жалко смотреть. Он нервно вертел в руках тонкостенный фужер, явно порывался что-то сказать в оправдание, с мольбой смотрел на хозяина, словно нашкодивший щенок… В общем, вел себя, как мальчишка, стащивший из вазочки конфетку и застуканный любимой бабушкой за этим занятием.

Браво, Киса! — мысленно зааплодировала Златка. Созрел клиент. Мало ему тайной наследницы на престол, так еще и стрела угодила не в бровь, а в глаз. Мужчины! Поменьше треплите языком — враг не дремлет.

— Мадемуазель Злата, — укоризненно произнес де Брюэ, когда тишина стала напряженно гнетущей. — Беседа наша была скучна и неинтересна. Тем более для ваших прелестных ушек… — неуклюжесть комплимента лишь подчеркнула трагикомизм ситуации. — Мой друг проделал долгий путь через океан, но, к моему глубочайшему сожалению и по причинам от нас не зависящих, корабль уйдет в обратный путь с пустыми трюмами.

— Вам нечем их заполнить? — простодушно спросила Златка у гостя, наивно распахнув глаза. — Разве в колониях нет товара достойного вашего внимания? Еще не пришедший в себя Гарнье отрицательно покачал головой.

Облокотившись на стол, девушка уютно устроила подбородок на подставленные кулачки и посмотрела на гостя влюбленным взглядом. Европеец заерзал в ставшем сразу же неуютным кресле.

— Мне вас так жалко! — промурлыкала Златка и смахнула мизинцем невидимую слезинку. — Это же такие убытки… А дома жена и семеро по лавкам. Голодные, плачут, папку ждут… Правда?

Жан-Поль Гарнье, испугано вздрогнув, вцепился в спасительный фужер и одним глотком опустошил его, судорожно дернув кадыком. Де Брюэ согнулся в кресле и издал звук похожий на… как бы поделикатнее выразиться… да чего уж там — он просто хрюкнул. Бросив на него подозрительный взгляд, гость неуверенно потянулся к графину с вином.

«Не знаешь как себя вести? — злорадно усмехнулась девушка. — А чего ты ждал? Пустопорожней болтовни с дурочкой императорской крови? Получил? Это тебе не мелочь по карманам тырить, тут думать надо».

— Значит так, мой дорогой месье, — произнесла Златка. Произнесла, очаровательно улыбнувшись. Но холодный тон и ледяной взор никак не вязались при этом с доброжелательной улыбкой. — Чтобы ваши милые детки… — при этих словах де Брюэ, не выдержав, расхохотался. Бросив на него уничижительный взгляд, девушка спокойно продолжила: — Чтобы ваши детки не остались голодными, предлагаю вам сделку… В глазах гостя мелькнул огонек интереса…

Время было такое — неторопливое. Не ходили паровозы, не летали аэропланы. Молчал телеграф, и не работал телефон. Никто никуда не спешил. Но когда приходила нужда — беда стучалась в ворота, иль враг стоял у порога — решения принимались быстро и бесповоротно. Другие были люди. Не умней и не глупей нынешних. Просто другие. Но цену знали словам и поступкам. И слово «да» означало — ДА!

Никто не прятался за параграфом инструкций. Ведь что такое параграф? Тоненькая изящная загогулина. Росчерк пера. Но спрячется за ним чиновник, и ни пулей ты его не достанешь, ни ядром. Но это сейчас — не тогда. На пожелтевших от времени листках бумаги той эпохи можно увидеть «казнить» и «помиловать», но никогда: «на рассмотрение». Люди умели принимать решение и не боялись этого…

Парижский гость, недрогнувшей рукой отставив фужер в сторону, сидел спокойно и расслаблено. Непонятная неправильность ситуации ушла, уступив место ожиданию. От него ждали решения, он ждал предложения. Вместе с неловкость исчез и растерянный дворянин — перед девушкой сидел матерый волк. Купец. Но небольшое представление не прошло без следа — его соперник заслуживал уважения.

Не отводя взгляда от настороженных глаз купца, Златка плавным движением потянулась к колокольчику, медленно приподняла его и отрывисто звякнула. Мелодичный «бзыньк» резанул по нервам. Дверь распахнулась и в кабинет, сопя и пыхтя, вплыла Марта, бережно неся на вытянутых руках невзрачную трубку, пахнущую казеиновым клеем. Калейдоскоп. Детская игрушка.

Безделушка, презрительно фыркнет читатель. И будет прав. Кому она нужна? — возмутится он. И ошибется. Минует всего полстолетия, и эта безделица с триумфом пройдется по Европе, России и завоюет далекую Японию. Займет умы светских модниц, циничных политиков и восторженных поэтов. Ученые испишут тома диссертаций, а персидские вышивальщицы ковров будут переносить неповторимые узоры на свои творения. В кабинетах королей и императоров на самом видном — почетном! — месте будет стоять калейдоскоп.

— Что это? — осторожно взяв в руки игрушку, спросил Гарнье.

— Диковинка, — беспечно пожала плечами Златка. — Насколько я знаю, вы охотитесь именно за ними. Покрутив безделушку в руках, купец вопросительно посмотрел на девушку.

— Подзорной трубой умеете пользоваться? — с насмешкой спросила она. — Когда смотрите в глазок вращайте вокруг своей оси.

Даже опыт прожженного дельца не смог удержать его от восхищенного возгласа. Через минуту — а если быть честным, прошло не менее пяти! — игрушка оказалась в руках де Брюэ. Реакция была столь же шумна, как и восторженна.

— Сколько? — деловито, сухим тоном спросил Гарнье.

Время сантиментов прошло — пришла пора принимать решение. Чутье подсказывало… нет, оно кричало — ЭТО надо брать за любые деньги. Брать, пока секрет диковинки не уплыл в чужие руки. Купец был готов услышать астрономическую сумму, но названная цифра ошеломила его. Ввергла в ступор.

— Пять тысяч талеров?! — осипшим голосом повторил он. — Вот за это?! — короткий выдох прозвучал как выстрел. Неказистый цилиндр возмущенно задрожал в руках обескураженного гостя.

— Я не торгуюсь, — бесстрастно обронила Златка и требовательно прищурила глаза. — Итак, ваше слово месье? Секунда, другая и… короткий кивок. Согласен.

— Вот и славно! — она поднялась с кресла и мило улыбнулась.

Холодная расчетливая мадемуазель бесследно испарилась — перед Гарнье вновь стояла очаровательная девушка с лукавой смешинкой в прекрасных черных глазах.

Сославшись на усталость, она направилась к выходу. Открыв дверь, не выдержала — обернулась. Открывшаяся взору картина вызвала снисходительную усмешку: двое мужчин яростно вырвали из рук друг у друга калейдоскоп.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Бал.

Для любой девушки это грандиозное событие, сравнимое по масштабам разве что с открытием Америки. Ну, или с очередным ураганом, разрушившим половину побережья. Это на худой конец. Тем более, если бал ежегодный. Губернаторский.

Златка исключением не являлась. Были отброшены в сторону все расчеты, закинуты на полки метровые списки со снаряжением необходимым для экспедиции, забыты карты равнин, и несчастный проводник племени лакота смог, наконец-то, отдохнуть в блаженном одиночестве от бесчисленных и настойчивых расспросов. Все внимание занял предстоящий выход в свет.

А что самое главное в предстоящем мероприятии? Правильно — бальное платье. Поэтому готовятся к представлению загодя, минимум — за полгода. Подкупаются служанки, горничные и дворовые цирюльники. Надо же знать, какой сюрприз преподнесет соперница. Выписываются модные журналы из далекого Парижа, и каждый корабль в порту заставляет биться сердце в трепетном ожидании… а вдруг оно?! Чудо на обложке, от которого будут повергнуты в прах завистливые подружки, а блестящие кавалеры падут к стройным ножкам в любовном томлении.

Нет, полгода — это непристойно мало. Лучше год. Новый наряд следует подбирать сразу же после окончания очередного бала, тогда ровно через год — аккурат к следующему — ты будешь во всеоружии.

У Златки года не было. И даже месяца. Была всего лишь маленькая крохотная неделька. Обидно до слез. И ничего поделать нельзя. Хотя, почему нельзя?! Да, у нее не было новомодных журналов и бережно спрятанных прошлогодних — особо удачных! — выкроек. Но у нее были тайные подружки. Немного. Всего лишь две. Зато какие! Умные, красивые, образованные и независимые. И, что самое главное, из других — дальних и недостижимых эпох.

Для одной из них — взбалмошной и непоседливой Юлии, блистающей в салонах светского Петербурга, все изыски нынешних модельеров были давно прочитанной книгой. Более того — за полтора столетия в мире моды свершилась не одна революция. И именно на хрупкие плечи воспитанницы аристократического заведения княжны Оболенской легла непосильная ноша. Увлекательная, заметим.

Другая — холодная и язвительная Анна, лепту внесла куда более скромную. Но от этого не менее яркую. Откровения от Coco Chanel были преждевременны для описываемой эпохи, но свежую струйку — сверкающую, восхитительную на вкус — в новый наряд внесли. Не стоит заблуждаться на этот счет: для скромного врача московской клиники изделия от маститых кутюрье были недоступной роскошью. Верхом ее мечтаний стал нечастый интернет-шоппинг от Victoria's Secret. Но попробуйте упрекнуть нашу современницу в незнании новинок мира высокой моды. Рискнете? Ну, то-то же!

Поэтому, когда бостонская звезда модельного искусства («… я все понимаю, мой дорогой Доминик, но поймите и вы — очередь расписана не на один месяц вперед… даже супруга губернатора не имеет привилегий… так что прошу покорно меня простить, но я вынужден вам отказать… особа императорской крови?… ну, хорошо… только имейте в виду — цена будет выше обычной вдвое»)… так вот, когда местный портной постучался в дверь отставного лейтенанта королевских мушкетеров, то глазам обитателей усадьбы предстал вальяжный господин с благообразной седой бородкой, обрамляющей гордо задранный вверх подбородок. Ступал он чинно и важно, бережно неся подмышкой внушительный альбом с многочисленными эскизами.

Уже первые страницы, скрытые под тиснением антилопьей кожи, должны были поразить в самое сердце юную принцессу из заснеженной варварской страны. Но случилось наоборот. Любой художник, творец, в глубине души лелеет надежду на чудо. Что когда-нибудь, в обломках руды и горах песка ежедневного кропотливого труда мелькнет отблеск самородного золота. Свалится с неба в мозолистые руки.

И чудо свершилось. Поэтому поместье покидал совершенно иной джентльмен: это был суетливый старичок с восторженным взглядом и трясущимися руками, цепко прижимающий к груди листки желтоватого пергамента со штрихами угольных набросков. Драгоценный фолиант был небрежно и торопливо всучен вихрастому подмастерью, с трудом поспешающему следом.

***

Суматошной недели хватило едва-едва. Когда запыленная дальней дорогой коляска подкатила к губернаторскому особняку, наследницу русского престола уже ожидали. Нельзя сказать, что с нетерпением — скорее с жалостью (сильная половина) и торжеством едва скрываемого злорадства (из прекрасного числа приглашенных на бал). Модницы колониального Бостона в соперницах ее не числили заранее.

Виной тому был пьяный матрос английского фрегата, на борту коего и пересекла океан Злата. Неизвестно чем не угодила кривоногому британцу юная непоседа, но уже через час после швартовки все завсегдатаи портовой таверны знали мельчайшие подробности из жизни русской принцессы. И что костлява она, как старуха с косой (не за что приятно подержаться!), и что язык ее несносен и ядовит (пустынная змея и та милей!), и что щеки-то она не румянит, и белилами брезгует. И брови-то ее не щипаны, и ступает-то она по палубе как сухопутная утка… в общем, страшна эта девка русская и неказиста. На его, королевского матроса, просвещенный взгляд.

Словом, когда величественный дворецкий огласил прибытие очередной пары гостей, публика была подготовлена и ничего экстраординарного не ждала. Скорее наоборот. Почти двести голов синхронно повернулись к дверям с легким любопытством во взглядах.

— Шевалье Доминик де Брюэ… — хорошо поставленный баритон, которому позавидовал бы и прим Королевской оперы, отразился от черного блеска гранитных полов, змейкой эха скользнул по резным мраморным колоннам и затерялся под витражными мозаичными сводами бальной залы. Когда дело касалось престижа, метрополия средств не жалела.

— Мисс Злата… — с некоторой заминкой объявил дворецкий, подслеповато щурясь на список и осуждающе шевельнув рыжими бакенбардами. Как ему удалось это выразить, неизвестно. Семейная мажордомская тайна, не иначе.

Мисс, так мисс. На лицах гостей не отразилось никаких эмоций. Если желает их варварское высочество побыть таинственной незнакомкой, то она в своем полном праве. В инкогнито игрались многие сильные мира сего. В голландских доках до сих пор ходят пересуды про плотника Питера. Иногда его еще звали херр бомбардир. Так что ничего удивительного. В кулуарах можно и посплетничать, но в глаза не выкажут даже намека — правила игры обязательны для всех.

Тяжелые двустворчатые двери с золоченым гербом Британской империи медленно распахнулись, и ожидание приглашенной богемы завершилось: во всем своем великолепии в полумраке проема возникла элегантная пара — стройный седеющий джентльмен и… здесь просилась фраза: ослепительной красоты (ничуть не лукавила Златка в шутливом упреке!) неземная богиня, с тоненькой ниткой жемчуга в причудливой прическе густых черных волос… но будем честны — то ли хозяин оказался скуп и прижимист, то ли экономка сэкономила на свечах, но гости увидели лишь изящный силуэт. Правда, кое-что рассмотреть они успели. Не солгал матрос в таверне: ни румян, ни белил, ни напудренного парика. Но отчего-то вдруг в прохладной зале сделалось невыносимо душно и жарко. В наступившей тишине пара сделал шаг вперед.

Цветные веера засверкали иероглифами китайских искусников в руках бостонских девиц. И тех, что на выданье, и тех — что уже. Засверкали с утроенной силой, словно пытались развеять ненавистный глазу мираж. Строгие тугие воротники парадных гвардейских мундиров сжали набрякшие шеи доблестных офицеров британской армии, не давая вдохнуть ставший внезапно горячим воздух.

— В ледниках запасы проверить надо, — озаботился вдруг хозяйством де Брюэ. — И винный погреб освежить.

— Боитесь нежданных визитов? — догадалась Златка. Де Брюэ молча кивнул в ответ. Еще один шаг.

Свет тысячи свечей черненой серебром люстры неаполитанских мастеров ласково скользнул по матовой коже, осветив алые пухлые губки, и отразился веселой насмешкой в слегка сощуренных прекрасных глазах. И другой.

Едва слышимый многоголосый «ах», скорее похожий на стон, несдержанно прошелестел по зале, заставив испуганно дрогнуть пламя свечей. Тени в панике метнулись по стенам, и на миг показалось, что величественные портреты английских королей одобрительно подмигнули в ответ. Королевы нахмурились.

Холодный взгляд со стороны заметил бы, что у многих лордов, приглашенных на бал, есть невольницы, мало в чем уступающие таинственной незнакомке. Но не было на приеме холодных взглядов. Были восхищенные, изумленные, ненавидящие… Словом, любые, но не безразличные.

Настоящая красота сродни драгоценному камню. Она сама по себе вызывает восторг и обожание, но если ее — красоту — заключить в достойную оправу, то она способна засверкать новыми, невиданными гранями, и заструиться в переливах разнообразных оттенков. В общем, выразимся коротко: колониальный Бостон был завоеван без единого выстрела.

Первым, как положено по чину, опомнился губернатор. Колобком подкатившись к гостям, Том Хатчинсон весело тряхнул буклями, подняв небольшое облачко пудры, прижал руку к сердцу и шаркнул ножкой:

— Ваше высочество! — выдержав многозначительную паузу — какие, к дьяволу, правила игры, когда тут такое!.. — он почтительно склонил голову перед смеющимися глазами и хриплым от волнения голосом продолжил: — Я безумно счастлив, что вы почтили своим присутствием этот скромный прием… — он обвел рукой залу. — Вы… — не найдя подходящих слов на родном языке, губернатор закончил по-французски: — La femme la plus seduisante de Boston!

В порыве чувств сэр Том вновь расшаркался, отчего пряжки на его чулках, обтягивающих мускулистые ноги, сверкнули матовым серебром. Подхватив Златку под локоток, он увлек ее за собой к отдельно стоящей группе гостей. Скажи ему кто-нибудь, что еще несколько месяцев назад самая обворожительная леди Бостона, босоногая, в затрапезном платье гоняла гусей хворостинкой по пыльным улочкам хутора, он немедля вызвал бы нечестивца на дуэль.

— Никаких ваших высочеств, — шепотом предупредила его девушка. — Просто мадемуазель Злата. Губернатор согласно кивнул.

— Моя дочь Алисия, — представил он молодую девушку, в шифре и кружевном сером платье, опоясанном ниже груди широкой лентой. Алисия присела в легком книксене, жадным взглядом окинув незнакомку.

— Лорд Реднапп…

Массивный молодой человек в светлых панталонах, с высоким жабо и в коричневом фраке учтиво наклонил голову.

— Томас Пейн, наш философ и публицист, — с нескрываемой гордостью губернатор представил очередного гостя.

Через несколько минут Златке вспомнилась булгаковская Маргарита с ее фразой о «тысячах висельников». В глаза зарябило. На помощь неожиданно пришла Алисия.

— Скажите, вам страшно было в руках пиратов? — прощебетала она, прижимая пухлые ручки к нарумяненным щечкам.

— Ничуть, — повела полуобнаженным плечиком Златка. — Милые, доброжелательные джентльмены… мы с ними по чайкам вместе стреляли. На лицах гостей появились первые улыбки. Вмешался Томас Пейн.

— Как у вас в России обстоит дело с правами женщин? — строгим, менторским тоном спросил он. — Очень хотелось бы услышать ваше мнение.

— А что вы сами думаете? — осторожно спросила девушка.

— Даже в странах, где их можно считать наиболее счастливыми, они ограничены в желании распоряжаться своими благами, по закону лишены свободы воли, являются рабынями мнения, которое полностью руководит ими и делает их виновными за малейшие проступки. — Встав в позу «Ленин на броневике» он с пафосом продолжил: — Со всех сторон они окружены судьями, которые одновременно являются их тиранами и соблазнителями и которые, подготовив их вину, наказывают любое отклонение позором, узурпируют право унижать их по одному подозрению.

Златка мысленно поперхнулась. К ее удивлению искрометная речь философа была воспринята слушателями вполне благожелательно. Лишь некоторые из мужчин шепотом обменялись язвительными репликами. У женщин же восторженно загорелись глаза. Чувствовалось, что эта тема была интересна всем и, как минимум, обсуждаема.

— Мадемуазель Злата, — пискнула Алисия и требовательно посмотрела на гостью. — Ответьте нам пожалуйста.

— Мне кажется… — сделав паузу, она лихорадочно вспоминала знаменитую фразу первой феминистки Америки. — Мне кажется, что мы не должны подчиняться законам, в принятии которых мы не участвуем, и власти, которая не представляет наших интересов.

Прозвучало! Несколько секунд стояла оглушительная тишина, внезапно взорвавшаяся шквалом аплодисментов. Даже губернатор несколько раз хлопнул в ладоши.

— Вы имеете несомненный успех, — склонился к уху де Брюэ.

— Не завидуйте! — сурово отрезала Златка. — Это грех. Де Брюэ привычно хрюкнул.

— Мадемуазель, — укоризненно покачал головой губернатор. — Ваши суждения опережают время. Но сказано было уважительно.

— Это не я опережаю, — веско обронила Златка. — Это время не поспевает за мной. Теперь хрюкнул уже губернатор. Поправив парик, он огорченно произнес:

— К сожалению, мы сами ограничены в своих правах. Метрополия дает только законы, а взамен требует налоги. Даже королевских солдат мы содержим за счет колонии. От короны не дождешься ни пенса.

— Страна, которая не кормит свою армию, очень скоро начинает кормить чужую, — глубокомысленно озвучила Златка известное изречение.

— Как? — оживился губернатор и озабоченно пробормотал: — Надо запомнить!

— Мадемуазель! — подскочил молодцеватый полковник в форме кавалериста. — Раз судьба занесла вас в наши края, может быть поделитесь вашими планами? Как скоро вы собираетесь в обратный путь? Златка задумчиво потерла переносицу и лукаво улыбнулась.

— Imperatrice подыскивает для меня хорошую партию, — наивно хлопнув ресничками, пожаловалась она и с детской непосредственностью спросила: — Может быть, у вас я найду что-нибудь подходящее?

— Мы все к вашим услугам! — охотно поддержал шутку полковник, звонко щелкнув каблуками. — Выбирайте! — широким жестом он указал на своих товарищей.

Прекрасная половина светского общества возбужденно загомонила. Послышались змеиные шепотки.

— А хотя бы и вы! — тонкий пальчик уперся в грудь кавалериста.

— Я? — растерялся бравый вояка. — Но у меня уже есть жена!

— А мы ее продадим, — напористо предложила девушка. — Индейцам. У меня есть знакомый вождь, он даст двадцать шкурок горностая.

— Двадцать шкурок? — потерянно переспросил полковник.

— Вы считаете, что это мало? — удивленно нахмурила брови Златка. Раздались робкие смешки.

— Нет, не мало… — окончательно смутился вояка. — Но…

— Тогда в чем проблема? — капризно поджала губы девушка и топнула каблучком. — Я вам не нравлюсь? — с обидой в голосе в лоб спросила она под оглушительный хохот гостей.

— Леди и джентльмены! — на американский манер провозгласил губернатор, прерывая веселье. — Обещанный сюрприз! Мой друг прислал мне в подарок прекрасный оркестр… — сделав паузу, он взмахнул рукой как заправский дирижер. — Вальс!

Звуки скрипки полились со второго яруса, через мгновенье к ним присоединился контрабас. Перед Златкой, как черт из табакерки, возник смазливый молодой человек. Отпрыск какой-то шишки из Палаты лордов, — вспомнила она и, вздохнув, вложила свою руку в тонкой перчатке в подставленную ладонь кавалера.

Примерно через час, когда отзвучала последняя мелодия, Златка стала обладательницей внушительной коллекции: с полсотни изысканных комплиментов, полдюжины пылких признаний в любви и четыре записки.

— Неплохая дискотека! — одобрительно произнесла она и незаметно передала ухмыляющемуся де Брюэ скомканные листочки. — И диск-жокей хорош! — последовал кивок в сторону громогласного губернатора.

— Хорошо, что наш юный друг остался без приглашения, — скучным голосом поведал он, не обратив внимания на непонятные фразы. Привык.

— Почему? — вопросительно приподняла бровь девушка и щелкнула пальцами.

Вышколенный слуга появился моментально, с подносом, заставленным шампанским. Разгоряченная танцами Златка с наслаждением пригубила холодный искрящийся напиток.

— Это уже пятый фужер, — с легким упреком промолвил француз.

— Это же не спирт, — изумленно пояснила девушка и напомнила: — Вы не ответили на вопрос. Де Брюэ усмехнулся и сказал:

— Как минимум о двух дуэлях мне известно. Кто им виновник, думаю не стоит пояснять?

— Надо же, — огорчилась девушка и мечтательно вздохнула: — Какие были мужчины! Француз иронично хмыкнул, но промолчал.

Бал продолжался. Губернатор, объявив публике об очередном сюрпризе, жестом фокусника представил гостям двух танцовщиц. Смуглые невольницы в одних шароварах и прозрачных шелковых накидках заскользили по небольшому возвышению, грациозно извиваясь под заунывные восточные мотивы. Успех был ошеломляющим. У мужчин горели глаза и возбужденно топорщились усы. Леди презрительно поджимали губки, но наблюдали за зрелищем с нескрываемым интересом.

Златке не понравилось. Слишком тягучая пластика, и явно недостаточно экспрессии. Да и танец живота был какой-то… несексуальный, что ли. В общем, ничего необычного.

Эстафету тамады перехватила у губернатора Алисия. Громко хлопнув в ладошки, она объявила игру в фанты. Судя по оживлению среди гостей, игра была известна и популярна. Златка, украдкой позевывая от выпитого шампанского, с явной скукой смотрела за незатейливым развлечением. Единственный номер, привлекший ее внимание, был исполнен тем самым манерным отпрыском, оказавшимся обладателем густого сочного баса.

«С виду гомик гомиком, а поет очень даже ничего», — одобрительно отметила она и вздрогнула от легкого прикосновения.

— Ваш фант, — шепотом подсказал де Брюэ, кивая на ведущего.

Молодцеватый полковник, стоя с завязанными глазами у белоснежного фортепиано, держал в поднятой руке серебряную змейку с изумрудными глазами — браслет юной прелестницы.

— Этот фант… — выдержав театральную паузу, он добавил торжественности в голос: — Этот фант исполнит… — еще одна пауза, перемежаемая возбужденным шепотком гостей… — исполнит восточный танец! — закончил он под дружные аплодисменты.

Гости закрутили головами, разыскивая их варварское высочество. Некоторые — с восхищенным ожиданием, другие — с предвкушающим злорадством.

Будет вам восточный танец! — мстительно пообещала девушка и перехватила у пробегающего мимо слуги запотевший фужер. Медленно, не обращая внимания на заинтересованные взгляды и привычно-осуждающее кряхтение де Брюэ, допила шампанское и с независимым видом подошла к фортепиано. Поманив пальчиком скрипача, наиграла мелодию — известный хит Шакиры.

— Запомнил? — строго спросила она у музыканта.

Лысый араб, вскинув на нее изумленный взор, молча кивнул и бегом бросился к оркестру, восторженно размахивая руками.

— Прикажите погасить свечи, — попросила девушка Алисию.

Через несколько минут зал погрузился в полумрак, оставив освещенным лишь небольшой островок в центре.

Незнакомая музыка завораживающим ритмом ударила по нервам вздрогнувшей публики…

***

— Семь, — едва слышно буркнул под нос де Брюэ, открывая дверцу кареты.

— Что — семь? — удивленно переспросила Златка, поставив ножку на лакированную ступеньку.

— Уже семь дуэлей, — с неподдельным огорчением вздохнул француз, поддерживая ее за локоток. — И это только начало.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Полная луна лениво плыла по звездно-черному небосклону, озаряя спящие деревья мертвенным зловещим светом. Откуда-то издалека — от подножья Священных гор — тоскливо запел свою песню одинокий койот. Эхом отозвался филин, гулко ухая на темной стороне опушки. Ночной лес жил своей жизнью и каждым шорохом, каждым шелестом листвы или треснувшей веткой рассказывал о своих обитателях. Рассказывал тем, кто умел слушать. Тем, чьи предки с незапамятных времен обитали на этих землях.

Вот пискнул жирный заяц, едва успевший скинуть летнюю шкуру. Не помогло. Острые когти ночной хищницы разорвали пушистый мех, и вонзились в трепыхающееся в предсмертной судороге тельце. Неслышимый для неискушенного уха полет сменился шумными взмахами крыльев. С добычей тебя, сестра!

А вот сосна заскрипела в безветренном безмолвии, испуганно качая вершиной и осыпая подтаявший у корней снег колючими иголками. Медведь. Трется бурой мохнатой спиной о шершавый ствол, оставляя хозяйскую метку. Чужак, заблудший во владения, примерит на себя отметину и задумается: убраться ли восвояси или дерзнуть, бросая вызов. Удачи в бою тебе, брат!

А это сойка, роняя перья, всколыхнула ветви столетнего тиса и черной букашкой промелькнула на фоне бледно-желтого диска. Мелькнула, оглашая округу истошной трескотней и радуясь счастливому спасению. Молодая ласка, обиженно фыркнув, раздраженно чиркнула коготками по стволу, досадуя на промах. Удачной охоты, сестра! Ночь только началась.

Седой Вепрь, верховный вождь племен лакота-сиу, невесело усмехнулся, помешивая деревянной ложкой густое мутное варево, кипящее в закопченном котелке на мерцающих в ночи углях костра. Ночь только началась. И каким будет утро, знает только Великий Маниту. И неизвестно, даст ли он ответ на вопрос, мучивший вождя с того самого дня, когда в племя вернулся Сидящий Медведь.

Мягким шагом крадущейся кошки, выдавая себя лишь свистящим дыханием, к костру подошла старуха Ийзека — старейшая жрица племен сиу. Закутанная с ног до головы в цветастое пончо — только крючковатый нос торчит наружу — старуха молча присела на веками отполированное бревно. Теплое дерево, испещренное загадочными рунами, надежно хранило в себе тайны не одного совета старейшин.

Жрица присела, протянув к редким язычкам пламени морщинистые руки. Несколько минут царила тишина.

— Мои уши открыты, сестра, — бесстрастным тоном напомнил о себе Вепрь.

— Но глаза слепы, — язвительно отозвалась старуха, зыркнув бельмом. Вождь промолчал, оставив реплику без ответа.

— Она не дочь Совы, — глухо обронила жрица.

Вепрь чуть-чуть приподнял татуированную бровь. Старуха обмакнула сучковатый палец в кипящее зелье и задумчиво лизнула языком тягучую жидкость.

— Корень пещерных духов? — проблеск интереса чуть оживил скрипучий голос.

Индеец молча кивнул. Крашеная басмой коса едва слышно звякнула вплетенными монетами.

— Смотри, вождь! — каркнула жрица, предупреждающе выставив палец. — Многие воины остались в Стране снов, отведав корень.

Вепрь вновь кивнул, в легкой усмешке раздвинув сухие губы. Чему быть — того не миновать.

— Она не дочь Великой Совы, — повторила старуха Ийзека. Но прозвучало как-то неуверенно.

— Лживый язык — любимая пища пожирателей падали, — равнодушно ответил индеец, снимая котелок с углей. — Когда она вернется, накормим им гиен.

— Она не дочь Совы, — левый глаз жрицы полыхнул черным пламенем. — Она — сама Сова! — Длинный желтый ноготь, загнутый как у рыси, угрожающе мелькнул перед глазами. — И помни о предсказании! — неожиданно легко поднявшись с бревна, старуха исчезла в темноте.

Вождь вновь усмехнулся. После того, что случилось, старуха Ийзека признает в Утреннем Цветке любое божество.

Гостья появилась в племени не так давно — луна едва успела сменить свою шкуру, снова став полной, как беременная самка опоссума. Пришла не одна: с ней было два спутника — молодой и старый. Франки. И в нескольких полетах стрелы от селения стали лагерем другие — их она с собой не взяла.

Ее ждали. Сидящий Медведь рассказал на совете вождей о бледнолицей дочери Совы. Племена разделились. Одни утверждали, что дочь богини не может иметь белую кожу. Другие возражали: Полярная Сова никогда не была краснокожей. Первые говорили, что инглизы хитры и коварны, вторые мудро советовали подождать, что скажут шаманы.

Она пришла. Шаманы творили обряды и… растерянно молчали. Молчали и молодые индейцы племен лакота-сиу. Но дня не проходило, чтобы перед вигвамом Утреннего Цветка (вождь уже не помнил, кто первый назвал ее так) не устраивалось состязание в доблести и воинской сноровке.

А на третий день она вошла в хижину старухи Ийзеки, чей змеиный язык лил яд в уши всех вождей и старейшин. Самозванка — таков был ее приговор. Вошла, невзирая на протесты и проклятия верховной жрицы. Улках — любимый и единственный внук старухи уже год как лежал без движения. Лежал с порезанными сухожилиями на руках и ногах.

Из последнего набега он вернулся один. Вернулся, истекающим кровью и привязанным к лошади.

Индейцы не воюют друг с другом, эту ложь придумали бледнолицые. Им нечего делить. Тучны и несметны стада бизонов, в реках и озерах вдоволь рыбы, а леса готовы поделиться и нежным мясом и теплым мехом. Им не за что воевать. Но они воины. И удаль свою показывают не только у Священного шеста, но и в сражениях. Скальп врага — лучшая награда, только если добыт он в честной битве.

Им не повезло — из дальнего похода Улках вернулся один. И это был не прежний воин, в одиночку ходивший на медведя, а калека, с трудом передвигающийся на четвереньках как новорожденный детеныш росомахи. Им не повезло. Десяток молодых индейцев попал в засаду, устроенную дезертирами. Их много развелось в лесах после войны между франками и инглизами. Они промышляли пушниной и искали золото. И еще охотились за скальпами.

Убили всех, лишь Улкаха оставили в живых, перерезав ему сухожилия на руках и ногах. Чтобы не смог сбежать. И пытали, выведывая тайны Священных гор. Мародерам нужно было золото. Ночью, когда дезертиры пьяные от удачной охоты и рома улеглись спать, индеец бежал, зубами разорвав путы.

До селения он добрался полуживой. Лучшие шаманы племен бессильно разводили руками — такие раны не лечатся. Это подвластно лишь богам, а они — не боги. Жить будет, но калекой.

Племя осталось без лучшего охотника и самого могучего воина. Старуха Ийзека сыпала проклятьями, грозила карами чужакам, пришедшим из-за Большой воды, и предрекала скорые бедствия для племен лакота-сиу. Когда гостья появилась в селении, жрица чуть не лишилась ума, брызжа слюной и ядом — в этом она видела коварную ловушку, приготовленную безжалостными захватчиками.

Два дня Утренний Цветок ходила по селению, знакомясь с его обитателями. По вечерам сидела у костра, пила из деревянных плошек горький настой и пела на незнакомом языке красивые песни. Суровые лица воинов покрывались морщинками улыбок или, наоборот, становились грустными и мечтательными. Индейцу не нужно слов — он умеет слушать не только ушами.

А на третий день она вошла в хижину Улкаха. Неизвестно о чем, и — главное! — на каком они говорили языке, но беседа была долгой. И когда солнце коснулось верхушек деревьев, калека-воин впервые в своей жизни посмел ослушаться старуху Ийзеку. Выпив отвар из красноголовых грибов, коим потчуют себя шаманы, творя обряд, он уснул с блаженной улыбкой на устах, безропотно доверившись тоненьким ручкам гостьи.

Луна не успела поменять свой наряд, как Улках покинул опостылевший вигвам. Вышел на своих ногах, с глуповатой улыбкой на обычно бесстрастном лице и слегка покачиваясь от порывов ветра. Походкой инглиза, перебравшего огненной воды, подошел к Священному шесту и молча воткнул томагавк в землю. Оглядев спокойным взглядом потрясенных собратьев, небрежно пояснил, что каждый, кто посмеет обидеть, да что там — даже просто косо глянуть на Утренний Цветок, должен приготовиться стать украшением на его, Улкаха, родовом поясе. В виде скальпа.

Стоявший рядом Сидящий Медведь с кровожадной ухмылкой добавил, что пока его лучший друг не оправился до конца от болезни, он примет любой вызов вместо него. Желающих не нашлось. Свою лепту внесла и старуха Ийзека, в последний момент не выдержавшая и принявшая участие в лечебном обряде. Яростно вращая бельмом, она прошипела, что гостья ниспослана им Духами Предков. И когда придет время взойти по Тропе воинов в Страну снов и теней, духи спросят у воина, как он привечал их божественный дар.

Молодые индейцы разразились одобрительными криками, и лишь старейшины мрачно качали головами, пряча настороженные взгляды. Еще ничего не решено. Голоса лучших воинов имеют немалый вес, но окончательное слово остается за ними — вождями, шаманами, старейшинами.

Седой Вепрь бережно, стараясь не уронить ни единой капли драгоценного зелья, сцедил из котелка мутное варево в деревянную плошку. Преподнес к губам и сделал маленький глоток. Готово. Остается дождаться, пока остынет, и можно начинать обряд. Танец с Духами.

На прошлом совете они внимательно слушали гостью. Вепрь усмехнулся — из нее получился бы неплохой вождь. Настоящий индеец — тот, который хочет стать великим вождем, должен уметь говорить. И не просто говорить, а так, чтобы его слушали. Как слушали белокожую красавицу: затаив дыхание, с горящими глазами и болью в груди.

То, что она говорила, им было известно и так. И то, что на равнины вскоре придут чужаки. Что земли они будут выменивать у племен на яркие безделушки, дурманя холодные головы вождей коварной огненной водой. Все это они знали и без нее, хотя и верилось в это с трудом. Знали на примере своих собратьев. А вот другое просто не укладывалось в голове. Что бесчисленные стада бизонов будут истреблены, а в Черных холмах будут трудиться бездушные механизмы, оскверняя Священные горы. Что племена лакота-сиу будут загнаны в границы, именуемые резервациями, забросят охоту и рыбалку, а жить будут на подачки бледнолицых.

Утренний Цветок говорила спокойным бесстрастным тоном, делая паузы, чтобы толмач смог перевести ее слова не знавшим языка франков. Холодом веяло от ее слов. Лютой бездной и непроницаемой мглой Страны теней и снов. Она знала, где в Горах находят желтый металл. И вскоре об этом прознают и чужаки. Если она дочь Совы, ничего удивительного в этом нет. Если она не та, за кого себя выдает, то… Тогда у нее одна дорога — по Тропе, ведущей в небо. Как много зим назад взошел по ней отряд монахов-францисканцев.

Тогда еще безусый воин, не успевший получить грозное прозвище Седого Вепря, обменял у проходящего по Великим Равнинам каравана маленький — с ноготь мизинца — камушек цвета крови. И получил за него целую суму пороха и свинца. Гордый своей ловкостью и хитростью он прибежал в селение похвастать перед отцом. Мрачным и внезапно ставшим чужим отцом. Невзрачный камень, прихваченный им в Лунной пещере, через два дня вернулся на свое место. Вместе со скальпами чужаков. Тайна Черных холмов священна. Седой вепрь улыбнулся воспоминаниям и сделал первый глоток из плошки.

Утренний Цветок ничего не просила. Она предлагала свою защиту и покровительство Полярной Совы. И знания, недоступные никому в этом мире. Вождь покачал головой. Она права. Пришло время великих свершений, и отсидеться в горах не удастся никому. Прольется кровь. И неизвестно, сможет ли она победить. Решать им — народу лакота-сиу.

Она не лгала — вождь это чувствовал. И ничего не обещала. И в этом она была похожа на индейцев. Не бледнолицых, с их лживыми раздвоенными языками. Но дочь ли она Совы? Сама она в это верит — вождь это видел. Но ошибаются все, как ошибался старый шаман, возомнив себя птицей. Прыгнул, раскинув руки, с края ущелья, стремясь взлететь ввысь.

Седой вепрь осушил чашку одним глотком и, взяв в руки бубен, сделал первые шаги вокруг костра. Пламя радостно взметнулось вверх, пожирая подброшенную пищу. Над поляной раздались заунывные гортанные звуки, в такт все убыстряющемуся ритму обтянутого кожей буйвола инструмента. Зыбкие бесплотные тени скользнули из темноты, хороводом окружая костер. Танец Духов и Теней. Танец Предков.

«Лунные братья, не верьте им! Они пришли отнять ваши земли». Фраза мелькнула в голове вместе с нарастающим звоном. Не фраза — послание, которое его потомок отправит через две сотни зим к далекой звезде; передаст с американскими астронавтами. Не до конца уловив смысл предсказания гостьи, вождь, тем не менее, верно ухватил его зловещую суть.

Бубен застучал громче и быстрей. Тени сгустились, наступая на костер. Пламя робко задрожало и испуганно юркнуло, прячась в обугленных ветках. Еще быстрей, еще сильней. Шаг ускорился, стал размашистым, но, в то же время, остался плавным, плывущим. На самом краешке мутнеющего сознания всплыло предупреждение старухи Ийзеки. Пророчество! «Вместе с дочерью Совы придет внук Великой Черепахи, на чьем панцире покоится Земля», — судорожным усилием воли вспомнил вождь древние слова и провалился в забытье…

***

— Так вот ты какой, северный олень! — с нескрываемым восторгом прошептала Златка, скинув с головы меховой капюшон.

Вокруг высились заснеженные вершины, поросшие мхом и лишайником. Легкая песцовая куртка — подарок старухи Ийзеки, пришлась весьма кстати. Зима в горах холодная и начинается раньше, чем на равнинах. Тяжелая хмарь, неотступно следовавшая по пятам за маленьким отрядом, сменилась промозглым северным ветром и круговертью метели.

Угрюмые снежные тучи неподвижно нависали над путниками, зацепившись рваными краями за скалистые пики. И лишь в призрачной дали, у самого горизонта виднелся крохотный кусочек чистого небо. Яркие лучи солнца водопадом струились вниз, освещая далекого горного великана, монументального, гордого в своем величественном одиночестве и даже отсюда поражающего своими размерами.

— Мато Типила, — пояснил проводник, неслышно возникнув рядом. — Медвежье Логово. Бледнолицые называют его Башней Дьявола.

— Мы пойдем к нему? — спросила Златка, пригибая ветку сосны, мешающую наслаждаться потрясающим зрелищем.

— Это земли чейенов, — с легким акцентом ответил индеец. — У подножья захоронен великий воин этого народа… — он замялся и после секундной паузы веско обронил: — Табу!

— Жа-алко-о! — плачущим голосом протянула девушка.

— Почему? — звучно хрустнув валежником, небрежно поинтересовался тяжело дышащий после крутого подъема де Брюэ.

Точнее, попытался спросить небрежно, но получилось обречено — вместо вразумительного ответа можно было услышать невесть что. Так и вышло.

— Где-то там, у подножья Башни Спилберг тарелку спрятал… — наткнувшись на изумленный взгляд, она пояснила: — Летающую… — и мечтательно закончила: — Покатались бы…

Де Брюэ даже хрюкать не стал — просто махнул рукой. Привык уже. А индеец, сбросив на мгновенье маску невозмутимости, неуверенно повторил:

— Табу… — и робко взглянул на Златку.

Нельзя, так нельзя. Девушка пожала плечами, еще раз окинула восхищенным взглядом полуторакилометрового великана, и поинтересовалась:

— А как его звали?

— Кого? — спросил индеец.

— Ну, этого… — она покрутила рукой в воздухе. — Чейена.

— Сладкое Снадобье.

Златка прыснула. Де Брюэ и Костилье обменялись веселыми взглядами, но вслух ничего не произнесли; лишь уголки губ дрогнули в мимолетной улыбке.

Кислая Лепешка — а именно такое прозвище носил проводник — неодобрительно покачал головой и ткнул пальцем чуть правее великана:

— Нам туда. До вечера нужно успеть, иначе ночевать придется в лесу.

Девушка вздохнула и направилась следом за двумя индейцами, ведущими в поводу пару низкорослых лошадок с поклажей. Длинный извилистый спуск занял половину дня и к закату солнца вывел отряд к глубокому оврагу. На маленькой площадке, окруженной каменными валунами, споро воздвигли шатер и разожгли костер. Ночь прошла спокойно.

К утру метель утихла, и уже в обед отряд достиг намеченной цели, завершив двухдневный переход. Неприметная тропка, вильнув каменным хвостом, открыла взору путников узкую ложбинку, по краям поросшую елями и густым терновником. В самой середине поблескивала черная лужа шагов пятнадцать в поперечнике.

— Это и есть Мертвое озеро? — недоуменно спросила Златка.

Матовая радужная пленка искрилась, переливалась под лучами зимнего солнца. Склоны ложбинки, еще не успев укрыться под снегом, кое-где обнажались от жухлой растительности, выставив напоказ слюдянисто-бурые проплешины.

Не дожидаясь ответа от проводника, девушка ловко скользнула вниз, перепрыгивая через камни, и, опустившись на колени, обмакнула палец в лужу.

— Нефть! Странно, что не загустела. Ее спутники пожали плечами.

— Зачем она вам? — спросил де Брюэ, вопросительно приподняв бровь.

— Узнаете! — пообещала Златка и, стремительно метнувшись к склону, выхватила нож. Один короткий взмах и в руках у нее оказался маленький осколок.

— Бурый уголь! — последовал еще один возглас. — Вот и разгадка, откуда здесь нефть. Явление редкое, но возможное.

— Мадемуазель Утренний Цветок, — вкрадчиво промолвил де Брюэ. — Может быть, хоть в этот раз вы поделитесь с нами секретом ваших знаний?

Златка оторвалась от созерцания невзрачного камушка, посмотрела на француза отрешенным взглядом — ее мысли явно витали где-то далеко — и простодушно пояснила:

— У меня по химии одни «пятерки» были.

Про папу-геолога она упоминать не стала — сойдет и так. Сошло. Судя по тому, что вопросов больше не прозвучало, француза ответ вполне удовлетворил. Лишь Ив Костилье язвительно пробурчал:

— Ну, слава тебе, господи! А я уж было подумал, что это духи опять нашептали.

Девушка подозрительно покосилась на молодого француза, но, как ни странно, промолчала. Костилье неслышно выдохнул и мысленно перекрестился.

— Начинайте! — коротко скомандовала она индейцам.

Через час все бурдюки были наполнены тягучей маслянистой жидкостью, и отряд отправился в обратный путь. До заката солнца нужно было успеть добраться до прежней стоянки.

Про нефть Златка узнала совершенно случайно, наблюдая за зрелищем Лунного Танца. Ежегодный индейский праздник проводов лета и встречи зимы. Шаманы племени, привычно испив настой «красноголовика», выложили в круг деревянные плошки с чем-то знакомо пахнущим и подожгли их. Огонь взметнулся черными чадящими клубами дыма.

По окончании празднества Утренний Цветок вскользь спросила у одного из шаманов: что это такое и где это растет. Неизвестно что померещилось затуманенному сознанию безобидного старичка, с ног до головы обвешанного клыками зверей, но отвечал он быстро и охотно. И еще долго испуганно вздрагивал, завидев стройный силуэт неугомонной дочери Совы. Результатом вежливой беседы с аборигеном и стала экспедиция в Блэк-Хиллс за «маслом земли».

— Ее в соборах и церквях жгут, — сквозь скрип свежевыпавшего снега прозвучал за спиной голос де Брюэ.

— Что? — обернулась девушка, очнувшись от раздумий. — Вы что-то сказали?

— Я вспомнил, — поделился с ней радостным открытием француз. — Нефть мешают с растительным маслом и заливают в лампадки… — хитро прищурившись, он продолжил: — Признайтесь, вы что-то задумали?

Задумать-то она задумала, вот только месторождения нужны иные, не случайный выброс на поверхность от действия тектонических сил. А в этих краях, если память ей не изменяла, ничего приличного не наблюдалось. Ни в одной из эпох. Да и для того, чтобы вызвать массовый спрос на нефть, нужно сначала наладить производство одной нехитрой штуковины, до изобретения которой оставалось долгих сто лет. Или пятьдесят — точно она не помнила.

— Мадемуазель! — обиженным тоном напомнил о себе де Брюэ. Златка вновь отвлеклась, оставив без ответа последний вопрос.

— Хочу проделать кое-какие опыты, — поделилась она планами. — Вернемся домой, сами все увидите. Прозвучало именно так — «домой».

— Так вы для этого перед выходом из Бостона оставили все аптеки без химических реактивов? — догадливо запыхтел сзади де Брюэ.

— И не только, — подтвердила девушка. — У меня даже перегонный куб есть… — экономя дыхание, она остановилась, обернулась и, не удержавшись, хвастливо добавила: — Я запасливая мадемуазель!

Француз, насмешливо хмыкнув, промолчал, растирая перчаткой заиндевевшие брови.

В селение вошли ночью следующего дня. В обычно спокойном лагере лакота-сиу царил переполох: с воинственными криками носилась ребятня, с сумрачными лицами сновали между вигвамов местные скво и в отдалении, у Священного шеста потрясали томагавками молодые индейцы. Лишь вожди были невозмутимо спокойны и молчаливы.

— Что случилось? — обеспокоенно спросила Златка у проводника.

Кислая Лепешка ловко выцепил за ухо чумазого краснокожего малых лет и задал короткий вопрос. В ответ прозвучала возмущенная тирада, сопровождаемая яростным размахиванием рук.

— Будем говорить или в молчанку играть? — не выдержав, она прикрикнула на индейца. Внимательно посмотрев на нее, Кислая Лепешка глухо промолвил:

— Ты была права, Утренний Цветок. На равнину пришли чужаки. И выхватив из-за пояса томагавк, разразился радостным воплем.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Неправильные были гишпанцы. Кислая Лепешка — лучший толмач племени — понял это сразу. Они не предлагали бусы и зеркала, не меняли порох и свинец на пушнину. Молча сидели. Ждали, что скажет вождь. А то, что это гишпанцы, молодой индеец догадался тотчас, едва они вошли в стан незваных пришельцев. Чужие они. Франков и инглизов он вдоволь повидал, а эти другие. Но не монахи-францисканцы (про тех наслышан был), а воины. Суровые и жестокие. Как и сами сиу.

Седой Вепрь на переговоры не пошел, отправил Желчь. Он еще не стар, и иней не присыпал его косу, но уже вождь. Итанчан. И не просто вождь, а вичхаша-вакхан. Шаман. Его не проведешь. И речь у костра он вел мудрую, неспешную.

Гостям на Равнинах всегда рады. Если они пришли с чистым сердцем. И добрым товаром. Но погостили — и хватит. Пора в обратный путь. Нельзя на этих землях форт возводить. И в Священные горы нельзя чужакам. Табу.

Хорошо говорил Желчь, красиво. Слова текли, как весенние ручьи с Черных Холмов: журча без умолку, баюкая слух и ловко огибая тяжелые глыбы каменных взглядов. Чужих взглядов. Так волк обычно смотрит, перед прыжком. У вождя другие глаза, желтые и голодные. Как у притаившейся рыси.

Лакота не любят войну (здесь Лепешка не выдержал — хмыкнул), но всегда готовы к ней. И даже в самом маленьком племени сиу — миниконжу — воинов больше, чем у гишпанцев. Желчь закурил чханунпу и предложил чужакам. Пусть они сами спросят вакан-танку, если нет веры его словам.

Не взяли трубку. Отказались. Седой итанчан чужаков сказал всего два слова: они остаются. Спокойно сказал, без вызова. А молодой воин с зелеными глазами (Лепешка принял его поначалу за акичиту — стража) провожая их из типи, усмехнулся и коротко обронил: на все воля Великого Отца. Как решит Маниту, так и будет.

Кислая Лепешка аж запнулся при переводе. И не только он — вздрогнул и Желчь. Посмотрел на чужака сузившимися глазами и молча кивнул. Не иначе — своего признал в молодом воине. Вичхаша-вакхана.

Первая вылазка закончилась ничем. Мало у лакота-сиу огненного боя. А у чужаков еще и пушки есть. И бьют они дальше, чем стрелы летят. И на удивление метко, не как инглизы. Ядра легли перед сотней разведчиков, никого не зацепив. И еще раз. Но больше не стреляли. Предупредили. Если б был с ними Улках со своими головорезами, могло и иначе все сложиться. Но дочь Совы наотрез запретила. Сказала: ее спецназ еще не готов.

Она сама хотела идти в разведку, но Седой Вепрь воспротивился. Точнее попросил. Впрочем, Утренний Цветок особо и не настаивала. Молвила непонятное, что этот турпоход ее потихоньку напрягать начинает, и согласилась с вождем. В лагере осталась. Колдовать и зелье варить.

Когда сварила (с третьей попытки — первые две оказались неудачными), Лепешка поразился результату. И не только он. Все племя стояло, разинув рты. Не удивительно. Вид горящей скалы кого хочешь в изваянье превратит. Долго камни горели, черным дымом чадили. Густым и смрадным. Хорошее зелье получилось.

Много чудес ведает дочь Совы. Пол-луны ее мастера снегоступы ладили. Для нее и спецназа. Когда встала на них, самый быстрый скороход племени ее догнать не смог. И в стрельбе с ней сравниться никто не может. Лепешка даже позавидовал Улкаху и его головорезам — их она сама учит. Других индейцев франки обучают. Тоже неплохо, но до Утреннего Цветка им далеко. Очень далеко.

А хитрость какую удумала? Не женскую, воинскую. Обрядила свой спецназ в белые одежды и на снегу их теперь не разглядишь. Добрая битва получилась. Огненным зельем сожгли стены форта, но двоих все же потеряли. Дочь Совы мрачная ходит, подступиться к ней боязно. Ну, да ничего, она что-нибудь придумает.

Кислая Лепешка, шумно вздохнув, попытался прогнать мрачные мысли. Светает, а он так и не сомкнул глаз. Неспокойно горячее сердце, тревожно. Он краем уха слышал беседу вождя с Утренним Цветком. Чует она что-то, а что — сама не знает. Неправильно это, нехорошо. Завтра тяжелый день. Чужаки послов прислали, на переговоры приглашают. Индеец вновь вздохнул. Муторно как-то на душе. Может, ловушка?

***

— Все малюете? — веселый голос атамана ворвался в жарко протопленную избушку вместе с морозными клубами пара.

— Угу, — односложно ответил Данила, покосившись в сторону двери.

Гонта топнул сапогами, сбивая налипший снег, и степенно перевалился через порог, зацепив шапкой низкую притолоку. Чертыхнувшись, привычно поискал глазами красный угол горницы, обнажил голову и размашисто перекрестился.

— Что за зверь-то? — без особого интереса спросил он.

— Черепаха, — за сотника ответил старый казак.

Обмакнув иглу в чернильницу, он закрыл один глаз и осторожно коснулся кончиком кожи груди. Из-под рук бывшего иконописца проглядывала грозная морда панцирного земноводного.

— Долго еще? — утомленно спросил Данила, ерзая на жестком табурете.

— Сиди смирно, не вертись, как егоза! — прикрикнул татуировщик, отдергивая руку. — Не то корову намалюю…

— Дурью маешься, колдун! — упрек из уст атамана прозвучал уже не первый раз. — Баловство это ребячье.

— Фенимора Купера почитай, батько. — Ответ так же не отличался разнообразием.

— Библию надо читать, — наставительно задрав палец, отрезал Гонта. — А не ересь мерзкую, богопротивную.

Данила благоразумно промолчал, едва слышно хмыкнув, и сменил тему разговора, деловито осведомившись:

— Разъезд отправили?

— Два конных десятка, — кивнул атаман и сбросил овчинный тулуп на лавку. — Должны уже быть на месте.

Место для переговоров определили ровно посередине: и с той и с другой стороны день пути. Если верхом.

— В ночь тронемся?

— Засветло должны успеть, — протянув озябшие руки к печи, ответил Гонта и напомнил: — Ты еще посты сторожевые хотел расставить, тайные.

— Угу, — мрачно подтвердил Данила и прошипел сквозь зубы — игла коснулась какого-то нерва.

Греческий огонь и маскхалаты не давали покоя. Неправильные какие-то были индейцы. Слишком умные. Потому-то и татуировку он делал, не особо на нее полагаясь… на всякий случай, просто отдавая дань любимой в детстве книжке. Хоть и умные, но все ж дикари. Чем черт не шутит, когда Маниту спит?

— Ладно, — слегка поморщившись, Гонта брезгливо швырнул в угол шерстяные носки и, кряхтя, полез на полати. Надо вздремнуть… — широко зевнув и перекрестив рот, он сонно пробормотал: — Перед дорожкой.

— Спи, батько — хором отозвались казаки.

— А может зря мы затеяли переговоры, колдун? — голос из-под одеяла звучал глухо, словно из могилы. — Твоя стрельба по этим… как их там… секторам — добрая затея. Знатная. И не дело казаку от драки бегать. Били басурманина, и будем бить. И на родной земле и за океаном. Дикарь — он и в Африке дикарь… — радостно хохотнув, атаман закопошился на печи, укрываясь тулупом. — Что молчишь, характерник?

— Неправильный это дикарь, — огорченно пожаловался Данила. — Не дикаристый какой-то… Могучий храп прозвучал вместо ответа.

***

— Это неразумно, — в сотый раз повторил де Брюэ. — Испанцы всегда были олицетворением лжи и коварства. Вполне достаточного того, что я буду в составе миссии.

Седой Вепрь отстраненно пил горький настой, изредка поглядывая на звездное небо. Свои доводы он тоже приводил, но упрямство Утреннего Цветка безгранично, как Большая вода. Ну что ж, на все воля Великого Отца. И не ему, простому вождю, перечить дочери богини.

— Мадемуазель! — слегка повысил голос француз и требовательно вопросил: — Ну что вы молчите?

Из тени неслышно выскользнул Улках с неименной кровожадной ухмылкой на бронзовом лице и предупреждающе оскалился. Златка оторвалась от созерцания костра и махнула рукой. Индеец послушно исчез, словно его и не было.

— Месье, — устало промолвила девушка. — Я вам в сотый раз повторяю: без меня вам не обойтись. Не могу этого объяснить, но… — она озабоченно нахмурила лоб. — Поверьте на слово — что-то здесь не так. Я чувствую это…

— Мисс Утренний Цветок, я взываю к вашему благоразумию, — де Брюэ горестно воздел руки к небу. — Женщина на переговорах — это признак слабости. Поверьте моему опыту — я знаю, что говорю. Страна, родившая инквизицию, всегда будет смотреть на вас сквозь пламя костра. И еще… По условиям протокола каждая сторона делегирует трех посланников. С нашей стороны — это месье Вепрь, месье Желчь и я. Во всем нашем племени… — при этих словах Златка улыбнулась, а француз обиженно насупился. — Во всем племени только два человека знают испанский язык: ваш покорный слуга и этот… как его… Черствая Булка, — облегченно закончил он, с трудом вспомнив прозвище индейца-переводчика. Златка прыснула от смеха.

— Хорошо месье, — вытерев слезы, она покладисто кивнула головой. — В ваших аргументах имеется определенный резон. Я согласна, что мне не место в составе посольства. Но… — радостно вспыхнувшие глаза француза, настороженно сощурились. Девушка с лукавой усмешкой продолжила: — Предлагаю компромисс. Я переоденусь в индейца и буду стоять в почетном карауле… По пять человек с каждой стороны — ведь именно таковы условия переговоров? — и стремительно поднявшись с бревна, она озорно закончила, не вслушиваясь в очередной поток возражения: — А подслушать и подсмотреть я и снаружи смогу.

Возмущенный до глубины души де Брюэ еще пытался что-то говорить, но, наткнувшись взглядом на умильно скорченную рожицу и дразняще высунутый язычок, лишь бессильно махнул рукой, громким шепотом помянув деву Марию и всех ее несносных родственниц.

Златка круто развернулась на каблучках, отчего полы ее юбки взметнулись, поднимая снежинки с земли, и, вложив два пальца в рот, пронзительно свистнула. В этот раз вместе с Улкахом из тени появился и Сидящий Медведь.

— Пойдемте, мальчишки, — ласково улыбнулась она. — Я вам новый фокус покажу… — и скрылась в ночи, сопровождаемая радостно ухмыляющимися воинами.

***

— Лисица! Возьмешь пятерых и по этой ложбинке проберешься почти до самой поляны! — выслушав разведчика, Данила сосредоточенно рисовал на снегу хворостинкой план местности. — Пан Ляшко… — он повернулся к шляхтичу. — Ты с десятком ждешь сигнала за холмом… — сухая веточка, прочертив кривую линию, звонко хрустнула, оставшись сиротливо торчать в сугробе. — Ну а мы, с божьей помощью, тронемся.

Атаман Гонта и сотник Смушко, проводив взглядами умчавшись запорожцев, неспешной рысью направили коней следом за характерником. Чуть поодаль ломал копытами хрупкий наст верховой караул во главе с греком Янисом. Примерно через две версты посольство поднялось на вершину холма. Одинокий шатер у подножья едва просматривался сквозь внезапно налетевшую поземку.

— Твою… за ногу! — выругался сквозь зубы Данила, опуская подзорную трубу. — Снайперы!

— Кто? — изумленно приподнял левую, перечеркнутую тоненькой ниткой шрама, бровь Иван Гонта.

— Засада! — коротко пояснил сотник.

— Вернемся? — рядом с ними поравнялся Смушко. Данила вновь поднял трубу, внимательно осматривая местность…

***

— Трое на холме… сзади — караул сопровождения. Пятеро, — подышав на линзу, де Брюэ бережно протер ее носовым платком. — Справа в ложбинке наблюдаю движение.

— Гишпанцы! — презрительно процедил Седой Вепрь. Прозвучало как ругательство.

— Что будем делать? Свой вопрос француз адресовал не вождю — девушке.

— Место встречи изменить нельзя… — задумчиво произнесла Златка и решительно тряхнула роскошной короной из разноцветных перьев. — Едем! — Грозная раскраска лица изменилась, став на мгновенье смешной и милой. Вороной жеребец под наездницей всхрапнул, нетерпеливо перебирая ногами.

— Подождите, мадемуазель Злата. — Крепкая рука в черной перчатке легла на поводья. — Предлагаю вам с Улкахом присоединиться к переговорам чуть позже.

— Почему? — невинным тоном осведомилась девушка.

Прекрасно зная, что обычно скрывается за напускным спокойствием непоседы, француз торопливо зачастил:

— Это очень опасно! Испанцы явно подготовили ловушку. Если мы попадемся в нее, вы успеете дать команду своим воинам…

— Вся поляна под прицелом спецназа, — возразила Златка. — Они и так прекрасно знают, что делать.

— Мисс Утренний Цветок! — на де Брюэ было жалко смотреть. — Пожалуйста, хоть один раз в жизни… ради моего спокойствия… — приложив руку к сердцу, он с мольбой посмотрел на девушку.

Невозмутимый Улках, проехав вперед, перегородил дорогу своим жеребцом и едва заметно кивнул головой.

— Хорошо! — внутренне негодуя на предательство телохранителя, нехотя согласилась Златка. — Я дам вам полчаса… нет — четверть! Последние слова, взявшие с места в карьер всадники, не расслышали.

***

— Янис, смотри в оба! — шепотом предупредил Данила бородатого верзилу. — И не забудь про сигнал.

— Все будет в порядке, пан сотник, — успокаивающе пробасил грек и положил руку на эфес сабли.

— А это что за черт? — воскликнул Гонта, вглядываясь в господина европейской наружности, вынырнувшего из-за спин спешивающихся индейцев.

— А это и есть разгадка дикарских хитростей, — угрюмо поведал Данила, катнув желваками. — Только англичан нам не хватало…

— Вы не испанцы! — европеец остановился в трех шагах от казаков, не скрывая изумления.

— И даже не французы, — с иронией ответил Данила, лихорадочно пытаясь просчитать ситуацию. Считать, собственно, было нечего.

Оправившись от шока, высокие договаривающиеся стороны с интересом разглядывали друг друга.

— Милости прошу вас к… — француз смущенно запнулся и, откинув полог шатра, закончил фразу без изысков: — Прошу!

Два молодых индейца, разжигающие огонь очага, молча выскользнули из палатки.

— Позвольте представиться! — окончательно пришедший в себя француз учтиво склонил голову. — Шевалье Доминик де Брюэ, отставной лейтенант королевских мушкетеров.

Напыщенный тон дернул какого-то вредного чертика внутри, и ответ казачьего колдуна прозвучал с не меньшей важностью:

— Перес де Куэльер, генеральный секретарь Организации Объединенных Наций…

***

— Доминик трубу подзорную не оставил, — вслух пожаловалась Златка и беспомощно оглянулась на своего телохранителя.

Улках пожал плечами — несколько десятков английских и французских слов, имеющихся в его лексиконе, не всегда давали возможность для ответа. Но общий смысл он уловил. Подняв ладонь ко лбу, индеец стал напряженно всматриваться вдаль.

— Это не гишпанцы, — делая паузы, медленно произнес он. — Я таких… не видеть.

Сердце прыгнуло в груди, словно испуганный котенок. Повторив жест телохранителя, девушка прищурилась. Далекие фигурки у шатра показались смутно знакомыми.

— Едем! — хриплым голосом приказала она и грозно посмотрела на Улкаха. Второй раз за день перечить он не посмел.

***

— Что, брат краснокожий, — ехидно сказал Янис и презрительно оттопырил губу. — Твои, никак, по дороге заблудились? Где еще двоих потерял?

Казаки за спиной отозвались радостным ржанием. Сидящий Медведь, стоявший слева от входа в палатку, молча сплюнул на снег. Лишь глаза на мгновенье полыхнули яростью.

— Да ладно, не злобись, — добродушно хохотнул грек и кивнул головой. — Вон они скачут… поспешают. Хотя… — он огорченно махнул рукой. — Ты же не слова ни понимаешь по-русски, морда твоя чухонская.

Краснокожий, тем не менее, быстро стрельнул глазами в указанную сторону. Легкая усмешка тронула плотно сжатые губы.

Несколько минут почетный караул настороженно наблюдал за бешеной скачкой стремительно приближающихся всадников.

— Эй-эй! — обеспокоено воскликнул грек. — Ты куда? Охолони чуток… — пальцы заскребли по нарядно расшитому поясу в поисках пистоли.

Молоденький индеец, пулей слетевший с взмыленного вороного, сделал несколько быстрых шагов, резко затормозил и расплылся в глуповато-счастливой улыбке.

— Братцы! Родненькие! Казаки… — и, неожиданно всхлипнув, зарыдал в полный голос.

— Вот тебе бабка и пирожок без никто! — озадаченно крякнул кто-то из запорожцев. Янис, сдвинув на затылок смушковую шапку, стоял с отвисшей челюстью, жадно хватая ртом морозный воздух.

— Данила… — встряхнув одной рукой грека за ворот, молоденький индеец рукавом другой размазывал слезы вместе с краской. Зрелище было жутким. — Данила Палий — он с вами?

Рядом возникла еще одна раскрашенная физиономия, ощерившаяся в грозной ухмылке.

— Он там… — ошеломленный Янис, невольно отшатнувшись, бессильно ткнул пальцем в сторону шатра.

***

— Кровь моих воинов требует отмщения! — скупо ронял слова Седой Вепрь, разглядывая собеседников сквозь щелочки глаз. — Великий Отец…

Делегация запорожцев внимала краснокожему оратору с почтительностью — после дурацкой шутки колдуна переговоры не сразу удалось повернуть в конструктивное русло. Но что случилось с Великим Отцом, узнать было не суждено.

— Да-ани-ила-а!!! — от истошного вопля вздрогнули даже невозмутимые индейцы.

Полог отлетел в сторону, и в ярком проеме возникла тоненькая фигурка индейца.

— Данила… — яростный шепот бритвой скользнул по оголенным нервам.

Сотник Смушко истово перекрестился. Француз вскочил на ноги, опрокинув плошку с горячим кофе на бизоньи шкуры.

— Ты где, гад, пропадал столько времени?! — сорвав с головы перья, индеец сделал шаг вперед и уткнулся в широкую грудь характерника, орошая слезами парадную шелковую рубашку.

— Это просто полный …! — блаженная улыбка расползлась по лицу колдуна, а в округлившихся глазах не было и проблеска разумной мысли.

— Ну что ты молчишь?! — тоненькие ручки с силой рванули рубаху за ворот, разрывая ее до пуповины.

Колдун молчал. Вместо него ответил Седой Вепрь, одним движением поднявшись на ноги.

— Лакота-сиу рады видеть у своего костра внука Великой Черепахи! — голос звенел как натянутая струна. — Сбылось пророчество предков!.. — и с затаенной надеждой индеец одними губами прошептал: — Надеюсь, что дети у тебя с дочерью Совы не будут бледнолицыми…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

САМОЗВАНКА

Бери, бери, я себе еще нарисую

ПРОЛОГ

— Здесь ты другой, — врач ласково провела ладошкой по щеке и грустно улыбнулась. — Вот только глаза прежние…

— Такие же наглые? — Денис прижался сухими губами к руке. Нежная кожа пахла больницей. — Или влюбленные?

— Дурные! — неожиданно рассердилась Юлька. Или ее по другому зовут в этом времени? Он так и спросил.

— Забыл еще спросить, что я делаю сегодня вечером, — язвительно ответила девушка. — У вас ведь так знакомятся, я не ошиблась?

— А что ты делаешь вечером? — глуповато осведомился он. Слегка замутненное сознание машинально отметило — «у вас».

— Все-таки, ты неисправимый идиот, — со вздохом констатировала Юлька и пушистым котенком юркнула под одеяло. По крайней мере, именно такая ассоциация возникла у него.

— Котик, — шепотом позвал Денис.

— Мр-р… — донеслось откуда-то из-под подушки.

— Сейчас лесник придет, — предупредил он.

— Кто? — растрепанная голова показалась на мгновенье и черные глазища удивленно захлопали ресницами.

— Главврач, — быстро поправился Денис, мысленно сетуя на несдержанный язык. Этот анекдот он ей еще не рассказывал.

— Как придет, так и уйдет! — отрезала Юлька.

Прежние властные интонации, никак не вязавшиеся с обликом рядового врача, но вполне обыденные для аристократки XIX столетия хладным металлом прорезались в нежном голоске. Так не бывает? У нее получилось великолепно.

— Даже так? — левая, не заклеенная пластырем бровь взметнулась вверх.

— А ты за дверь выгляни, — посоветовала девушка.

— И что я там увижу?

— Парочку мордоворотов, — скучным голосом поведала она. — Из Службы внешней разведки.

— Почему внешней? — удивился он.

Попытался удивиться. Не вышло. Плевать на них всех, главное — Юлька рядом! Словно услышав его мысли, девушка озорно — как раньше! — улыбнулась, и легонько куснула за мочку.

— Потому что не внутренней, — горячий шепот ласковой змейкой скользнул в ухо.

— Логично! — хмыкнул Денис, осторожно обнимая хрупкие плечи.

Странно, но грудь под повязкой совсем не ощущает боли. Его оперировали? Или ему все приснилось?

— Сегодняшняя медицина творит чудеса, — беспечно повела плечиком Юлька. — Тебе вживили чип, через день-другой будешь как новенький.

Он спросил вслух? Или она может читать мысли? Денис усмехнулся — любимая всегда была ведьмой. Немножко, как и все женщины. Или чуть больше.

— А что за чип? — заинтересовался он. В его время таких технологий не было.

— Обычный. Берет на себя часть функций больного организма и регулирует деятельность регенерирующих препаратов.

— Здорово! — не смог удержаться от восклицания Денис. Нанотехнологии? Или… внезапная догадка мелькнула в голове.

— Значит, у нас все получилось? — возбужденно спросил он. Юлька грустно покачала головой — нет, не получилось.

— А что произошло? — голос прозвучал глухо, натужно.

— Ты сам научил их всему, — в уголках милых глаз появились слезинки. — Я знаю тот… — она подчеркнуто выделила последнее слово… — тот мир только из твоих рассказов, но… — девушка тяжело вздохнула и на секунду примолкла. — Мне кажется, что он был лучше этого… Намного лучше, — еще раз вздохнув, закончила она.

Дорога в ад… Уточнять, кого «их», он не стал — и так все было ясно без слов. Не стал спрашивать и почему. И это было понятно без подсказок. Он сам отдал оружие в руки тех, кто его изобрел. Отдал почти на столетие раньше. Вместе с современными технологиями. Берите, пользуйтесь! На что он надеялся? Один в поле не воин… Глупец. Наивный дурачок. Денис, до боли сжав зубы, катнул желваками.

— А это… — он кивнул головой в сторону окна. Прежняя, привычная глазу Москва жила своей жизнью за тонированными стеклами палаты. — Я не вижу никаких изменений.

Шум авто, гудение троллейбусов, ругань дворников. Легкий запах улицы и, как показалось на мгновенье, возмущенные отголоски обыденной столичной пробки: с сиренами вип-лимузинов, усталой перебранкой водителей и беспомощным свистом дорожной службы. Все, как всегда.

Юлька невесело улыбнулась. Взяв с прикроватной тумбочки матово-серебристый пульт, тонким пальчиком надавила на кнопку. Окно погасло, оставив вместо себя тоненькую рамочку из полупрозрачного пластика. Исчезли и звуки. Испарились вместе с запахами улицами — настенный кондиционер, издевательски подмигнув зеленым светодиодом, выдал струю свежего воздуха с ароматами весеннего леса. Из невидимых динамиков донеслось щебетанье птиц и шум листвы, трепещущей под порывами ветра. Иллюзия.

— И что будем делать? — он вслух задал мучавший его вопрос.

Юлька не ответила. Да и что тут скажешь? Просто жить, как живут миллионы других людей. Привыкать к другому миру.

— А он какой, этот мир? — спросил Денис.

Когда-то, очень давно, такой же вопрос задавала ему Юлька. История всегда повторяется. Но она спрашивала с любопытством, а он — безразличным тоном колхозного активиста на лекции секретаря парткома.

— Разный, — поправила челку девушка и нахмурила брови. — Но чаще — страшный…

Денис легонько ущипнул ее — продолжай. Привычно взвизгнув, Юлька погрозила ему кулачком и неторопливо начала вводить его в реалии:

— Российская империя осталась в прежних границах. Европа объединилась, как и в твоем мире. Соединенных штатов нет — есть Американское Содружество, причем на обоих континентах. Есть Азиатская Конференция с двумя столицами: Пекин и Токио. Австралия — протекторат Объединенной Европы. А Африки нет.

— Как нет? — изумленно переспросил Денис.

— Физически, — обыденным тоном ответила Юлька. — Большая радиоактивная пустыня с обезьянами-мутантами.

— Неплохо погуляли, — он озабоченно почесал затылок. — И это все я?

— Ты про обезьян? — прыснула девушка.

— И про них тоже, — серьезно сказал Денис.

— Ну, здесь-то ты ни при чем, — пухлые губки изогнулись в луковой усмешке. — И без тебя нашлись добрые люди. А вот с остальным… Еще один щипок за мягкое место и ответный шлепок по рукам.

— Банков больше нет, — огорошила его Юлька и, встретив недоуменный взгляд, пояснила: — Есть Единая Платежная Система, которая контролируется Советом государств и наблюдателями от Корпораций.

— Погоди-погоди… — он не на шутку встревожился. — Как это нет? А экономика, финансы, кредиты, в конце концов? Как они регулируют все это?

— Сам все узнаешь, — вздохнула Юлька. — В двух словах не рассказать. Но, самое главное, миром вновь правит «золотой стандарт».

— Не может быть! — поразился Денис. — Это же, сколько тогда можно купить за один грамм металла? Золота ничтожно мало для мировых экономик.

— Много… очень много, — кивком головы подтвердила девушка и продолжила. — Бумажных денег тоже нет, только электронные. Был кризис… большой кризис, закончившийся мировой войной…

Дверь распахнулась без стука. Вошедший мужчина — невысокого роста, поджарый, с красными от бессонницы глазами и жесткими чертами лица — на мгновенье смутился при виде воркующей парочки и виновато улыбнулся.

— Приношу свои извинения за столь бесцеремонное вторжение, — голос был под стать облику: сухой и бесцветный. — Но время не терпит… — прикрыв за собой дверь, он представился: — Шешковский Дмитрий Васильевич, директор Службы внешней разведки… — увидев вопрос в глазах, с усмешкой пояснил: — Потомок того самого… из Тайного приказа.

— Чем обязан? — коротко осведомился Денис безо всякой любезности.

Развернув стул, гость уселся на него, словно на лошадь, скрестив руки на хромированной спинке.

— У меня к вам предложение… просьба, если выразиться точнее. — Тон был властным, не деловым и не просящим. — Ваше письмо на высочайшее имя с пометкой «вскрыть в случае моей гибели» было доставлено адресату… Да-да, 16 апреля 1903 года, на следующей день после покушения на вас. История, рассказанная вами, вызвала интерес у императора, но… — он усмехнулся, — была настолько невероятна в своей сути, что ее просто сочли неудачным розыгрышем. Письмо отправили в архив, где оно и пылилось вплоть до прошлого года.

— И что случилось в прошлом году? — нетерпеливо перебила гостя Юлька.

— Наши ученые сумели доказать возможность переноса матрицы сознания в прошлое. — Шешковский говорил спокойным, размеренным тоном, словно читал лекцию. — В рамках проекта был собрано соответствующее оборудование и начался поиск добровольцев.

— То есть, теперь любой желающий может оказаться в прошлом? — уточнила девушка.

— Нет… — гость удручено покачал головой. — Далеко не любой.

— По каким критериям велся отбор? — Денис приподнялся с подушки.

— Сложно объяснить… — Шешковский замялся на секунду. — Я не ученый. Если говорить образно, то… представьте себе компьютер, подключенный к сети Интернет. Так вот это подключение есть у единиц… у одного на миллион. И есть еще одна проблема, — он замолчал, испытующе оглядывая собеседников.

— Не у всех подходящий трафик? — с усмешкой спросил Денис.

— В точку! — левая бровь посетителя изумленно взметнулась вверх. — Можно сказать «ошибка подключения». Испытателей просто выбрасывает обратно, в наше время. Они успевают заметить лишь смутные образы, какие-то расплывчатые пейзажи… даже не могут определить, в чьем теле они оказались.

— А в моем случае? — серьезно спросил Денис.

— А в вашем случае… и в случае с Юлией Васильевной… — гость принялся сосредоточенно оттирать какое-то пятнышко на тщательно отутюженных брюках. — У вас, если так можно выразиться, безлимитный трафик. — Подняв измученный взор, он пояснил: — Пока вы находились без сознания, аппаратура зафиксировала всплеск небывалой активности… словно вирус, крадущий информацию.

— В прошлое? — на всякий случай уточнил Денис. Шешковский молча кивнул в ответ.

— В какой век?

— Предположительно — в восемнадцатый.

— А почему вы не обратились ко мне еще год назад?

— Мы проверяли вас, — нехотя признался директор СВР. — Вы даже на роль испытателя не подходили… до покушения в метро.

— Значит, это был не теракт? — быстро спросила Юлька. Гость отрицательно покачал головой.

— На каком-то этапе произошла утечка информации.

— И кто наш противник в этих реалиях? — взяв стакан апельсинового сока с прикроватной тумбочки, Денис сделал жадный глоток. Горло внезапно пересохло — вкус показался мерзким.

— Все, — коротко ответил Шешковский. — Миром правят корпорации. Государства выживают. Голод, разруха, войны.

— Весело живете.

— Вашими стараниями. Денис виновато хмыкнул — упрек был более чем справедлив.

— А если я откажусь?

Уточнять, в чем заключается предложение, он не стал — все было ясно и без слов.

— Ваше право, — гость с показным безразличием пожал плечами. — Некоторая часть от вашей империи сохранилась — теперь вы вполне обеспеченный человек. Бумаги на наследование вам оформят без проволочек. Будете жить в свое удовольствие. Есть настоящее мясо каждый день и… даже рыбу сможете себе позволить раз в неделю… — едко усмехнувшись, он добавил: — Вот только речную, тем более ручейную я вам не обещаю — их не осталось. Не приживаются они в наших водоемах.

Облизнув языком губы — неприятный привкус от сока сделался еще острей — Денис зябко повел плечами. Перспектива питаться обещанной рыбой его не прельстила — еще свеж был в памяти вкус нежнейшего волжского осетра, отличавшегося даже от своего собрата двадцать первого века. Собрата второй свежести. Чего же ждать от нынешних?

Ну что ж, сам натворил — сам исправляй. Ладно, ему не привыкать. Сделаем еще одну попытку.

— Хорошо, — охрипшим голосом промолвил он. — Лишь бы хуже не сделать.

— Хуже некуда, — отстраненно поведал гость.

— А как я найду источник, к которому уходила информация?

— Думаю, что это не составит вам особого труда. Гость смотрел внимательно и серьезно. Ждал.

— А нельзя… историю там подучить, технологии какие-нибудь? — Денису вспомнились все его мытарства с внедрениями.

— С тех пор, как вы пришли в сознание, ваш канал сужается буквально ежеминутно, — поморщился Шешковский. — Дорога каждая секунда! Наступило молчание.

— Я с тобой!

Тон, которым это было сказано, не сулил ничего хорошего. Ни новоявленному скитальцу по временам, ни тем паче совратителю от имперской разведки. Спорить в такой ситуации было бесполезно — Денис это знал еще по позапрошлому веку.

— Искренне признаюсь — я сам хотел вам это предложить, Юлия Васильевна, — мягко улыбнулся Шешковский.

— А как мы с тобой встретимся? — Денис почесал в затылке.

— Захочешь — найдешь! — отрезала Юлька.

— А если ты вселишься в тело каннибалки племени Мумбо-Юмбо? — попытка возразить все же последовала. Очень слабая и очень неуверенная. Юлька плотоядно облизнулась.

— Значит, исполнится мое самое сокровенное желание!

Она не шутила — многострадальное ухо подтвердило это тотчас, отозвавшись привычной болью от привычного укуса.

***

— Держи! — тяжелый нож с костяной рукоятью воткнулся в землю, зацепив острием краешек мокасин. — Умри как воин, презренный трус!

Глумливая ухмылка озарила суровое лицо вождя оджубеев. В глубине души он торжествовал: этот сын гиены и лисы посмел отказаться от его дочери? От красавицы, чей лик сравним с молодой луной, а гибкий стан подобен тонкой осине. Что возомнил о себе нечестивый сын пришлой миниконжу и беглого капитана французской армии?

— Великий Отец справедлив в своем милосердии! — скрипучий голос всколыхнул вершины вековых сосен. — И дает тебе последний шанс. Совет старейшин приговорил тебя к изгнанию, но ты должен кровью искупить свою вину. Позор пал на славный род. Твоя трусость стоила жизни трем храбрым воинам и их скальпы украшают ныне пояса шакалоподобных пауни. Сражайся или умри позорной смертью… — переведя дыхание, вождь оглядел круг воинов-оджубеев.

— Кровь бледнолицого убила в тебе дух Предков, — шамкающий лай морщинистого шамана резко контрастировал с напряженным молчанием. — Ты всегда был чужим среди нас, Сладкий Язык. Твоя кожа бледна, а душа темна, как осенняя ночь… Это твоя последняя битва — в племени нет места для тебя. Твой конь заждался тебя — победи в схватке и ты свободен.

На лицах индейцев мелькнули улыбки — соперник презренного труса не имел себе равных в поединках.

— Умри как воин, Сладкий Язык! — вождь ударил в бубен.

Не было в глазах воинов сочувствия и жалости. Не было и состраданья. Лишь девичьи груди вздохнули с огорчением, да томные сердца наполнились неизбывной тоской. Не слышать им больше песен и сказаний, не смотреть в прекрасные серые глаза с пушистыми черными ресницами. И никогда более нежная рука бледнокожего индейца не скользнет мягкой норкой по изгибам стройных тел. И не шепнет на ушко ласковые слова. Никогда.

Сладкий Язык дрогнувшей рукой подобрал нож и сделал неуверенный шаг вперед. В круг.

Гроза Медведей не стал ждать — одним громадным прыжком он покрыл расстояние, разделявшее поединщиков, и мосластый кулак со свистом опустился на макушку жертвы. Индейцы взвыли от восторга.

— Вставай, трус! — жесткий удар по ребрам привел обеспамятевшего неудачника в чувство. Голова шумела, как водопад. — Вставай и дерись!

С трудом поднявшись на ноги, Сладкий Язык сплюнул на траву тягучей, с солоноватым привкусом крови слюной.

— Иди ко мне, сладкоголосый, я обрею твой скальп! — двухметровый воин со следами от когтей на могучей груди радостно ощерился гнилыми пеньками зубов. Подняв руки вверх, он издал воинственный вопль.

— Подмышками себя побрей, обезьяна немытая!

Мотыльком порхнув между пальцев, тяжелый нож уютно улегся в ладони. Привычным обратным хватом.

— Повтори! — устрашающий рык Грозы Медведей спугнул ленивых ворон, наблюдающих за зрелищем. — Повтори и я отрежу твой язык, и скормлю его гиенам!

Сладкий Язык не стал повторять. Зачем? Скользнув вперед, он уклонился от встречного удара, подрубил опорную ногу, и картинно-небрежно чиркнул острым лезвием по сонной артерии. Иппон.

В наступившей тишине — лишь вездесущие сверчки беззаботно трещали в траве, — молодой индеец неторопливо подошел к лошади, поправил подпругу и ловким движением взлетел в седло. Во всем племени только он пользовался седлом — подарком погибшего отца.

— Пока, девчонки! — воздушный поцелуй румянцем лег на татуированные щечки взволнованных красавиц. — Не поминайте лихом… — серые глаза осветились прощальной улыбкой. — Будете проездом в наших краях — заходите в гости. Матушка будет рада. Адреса он, как водится, не оставил.

Краснокожая матушка, испугано прижав ладошки к вискам, слабо улыбнулась вослед исчезнувшему сыну.

***

Бывший горький пьяница, ловелас и — когда-то, очень давно, уже и не упомнить — блестящий режиссер столичного театра, а ныне благочинный помещик захолустного уезда Василий Тертышный был вне себя от ярости. Причина временного умопомрачения была банальна и проста: через час-другой начнут съезжаться гости, но, как это издревле принято на Руси, еще ничего не готово к торжественному приему.

Подгорел, покрылся несъедобной корочкой молочный поросенок, сутки отмокавший в кислой простокваше. Кадушка с огурцами, извлеченная на свет из дальнего погреба, цвела мохнатой плесенью и разносила по всей округе удушливое зловонье. Бочонок десятилетнего вина (говорила бабка: не жалей молочка домовому!) на пробу оказался обычным прогоркшим уксусом. Но, самое главное, бесследно пропал занавес!

Ладно бы занавес — это еще полбеды, но пропала и эта бестолочь Юлька. Роль ее досталась не главная, но и не была второстепенной. Иноземная принцесса. Красавица без реплик.

Хватало с избытком в имении пышнотелых, румяных, густобровых молодух. Кровь с молоком, иначе не скажешь. А изюминка была всего одна. И прекрасна нездешней красотой. Дочь наложницы-гречанки и вельможного сановника из Петербурга.

Черноволоса, смугла и с бездонно-синим взором наивных детских глаз. Тонка в кости, стройна и скорбна умом. Десяток фраз — и те с трудом поймешь. Продать бы ее — и цену дают не скупясь! — но кем он будет любоваться унылыми зимними вечерами? Дворовыми крестьянскими девками? Не для его утонченной души, чьим твореньям рукоплескала сама государыня Елизавета.

Василий Тертышный тяжело вздохнул: любоваться — это все, что теперь ему осталось. Буйная молодость и бесчисленные связи привели к закономерному концу. И слава российского Казановы осталась далеко позади.

«Горе мне, о горе!» — немыслимо изломив руки, патетически воскликнул режиссер. Небеса молчали. Премьера спектакля в постановке крепостного театра была на грани провала.

«О, боги Олимпа, явите чудо!» — несчетный раз взмолился помещик. Из какой оперы была сия цитата, Василий Тертышный уже и не помнил. Но чудо явилось. Оно было в малиновой рубахе навыпуск, опоясанной расшитым поясом, зеленых штанах и начищенных до блеска сапогах. Чудо звалось по новой моде «мажордом», но куда охотней откликалось на менее затейливое «Архип».

— Нашел, барин! — радостно выдохнул доморощенный мажордом, едва не споткнувшись о порог светелки. — Она в конюшне спит!

— Спи-ит?! — с угрозой протянул режиссер и зарычал: — Запорю! Вожжами!

— Ее удар хватил, барин, — вступился за увечную сердобольный Архип. — Шла себе, шла и… хлопнулась оземь. Не иначе голову напекло. Жара, чай, несусветная вторую седмицу стоит. Холоп из псарни вылил на нее бадью колодезную, она и пришла в себя. Да видать не совсем. Побрела куда глаза глядят… вот и забрела.

— Ладно! — смилостивился помещик. — Посидит денек-другой на воде… — чуть подумав, добродушно добавил: — Хлеба черствого корочку будешь давать перед сном… авось поумнеет.

— Это вряд ли, Василь Михалыч, — насупился Архип.

— На все воля божья, — наставительно произнес режиссер и махнул рукой. — Веди, показывай пропажу.

В полутемном углу на копешке свежескошенного пахучего сена, свернувшись в клубок, безмятежно спала прима местного театра. Спала, закутавшись в пропавший занавес из красного бархата.

— Ах, ты!.. — от возмущения у режиссера перехватило дыхание, и он судорожно принялся шарить рукой по стене в поисках вожжей. — Ты глянь, что она творит!

— Совсем страх потеряла девка! — поддержал хозяина Архип и легонько ткнул спящую носком сапога. — Вставай, бесстыдница. Неровен час, барин осерчает и…

Что там за «и» никто так и не узнал. Голос, слегка приглушенный тяжелой тканью, прозвучал раздельно и четко:

— Пошел прочь, холоп!

— Ась? — туповато переспросил Архип.

— Хренась! Губу подбери, сапоги слюной зальешь!

Из-под занавеса послышался смешок — видно собственная же фраза показалась девке забавной. Или что-то напомнила.

Тертышный тихонько охнул и приложил руку к груди. Сердце забилось в радостном предвкушении. Такие властные интонации он слышал только от одной женщины — от государыни императрицы.

«Боже, какой талант!» — ошеломленное сознанье озарилось предчувствием чуда.

— Юленька, солнышко, — ласково-приторный голос растекся елеем. — Проснись, все тебя только ждут.

— А ты кто таков? — из края занавеса показались любопытные глаза.

— Я твой барин, Василий Михайлович.

— А-а… — в сонном голосе явственно прозвучало разочарование. — Тогда прикажи подогреть воду для ванной и подать кофе. Только зерна пусть тщательней мелют, и готовят не на огне, а на горячем песке. И варят на сливках, не на воде.

— Ась?! — на этот раз не смог удержаться и режиссер.

— Ты, барин, плохо понимаешь по-русски? — в бездонно-синих глазах сверкнула искорка гнева. Да и «барин» в ее устах прозвучало с издевкой. — Что ж, повторю на иноземном…

От безупречного французского в ступор впали оба. Впрочем, Архип и без того стоял с отвисшей до пола челюстью.

— Ступайте! — царственному жесту могла позавидовать любая столичная актриса. — И дайте спокойно поспать. Я уже вторые сутки дежурю.

Тертышный машинально поклонился и сделал шаг назад. Спохватившись, он залился багровым румянцем.

— Юлька! — гаркнул он. Точнее попытался гаркнуть, но получилось как-то неуверенно, сипло. — Не смей перечить своему барину.

— Если ты еще раз посмеешь повысить на меня голос… — девка произнесла это скучным тоном, но от ледяных интонаций вдоль хребта побежали мурашки. — Я пожалуюсь мужу. Он тебя в Сибири сгноит. Или повесит … — после небольшой паузы, она с ленцой обронила, тихонько зевнув: — На ржавый крючок. За текстикулы.

Одурманенный происходящим мозг живо нарисовал обещанную картину. Режиссер крепостного театра зашелся в истеричном смехе.

— Барин! — в конюшню вбежала горничная Груша с выпученными глазами. — Гости прибыть изволили.

Бросив умоляющий взгляд на непокорную приму, Тертышный шепотом попросил:

— Юленька! Свет очей моих… — при этих словах Архип шумно икнул. — Христом богом молю, выйди к гостям, не срывай постановку.

— Ладно, — снисходительно пообещала девка. — Так и быть, будет тебе спектакль.

Последняя фраза отчего-то не понравилась режиссеру. Сильно не понравилась. Даже очень.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

— Что пишет князь Долгорукий? — закончив рисовать затейливый узор по запотевшему стеклу, Екатерина резко обернулась и внимательно посмотрела на генерал-прокурора. Князь Вяземский, прервав на полуслове монотонный доклад о состоянии финансов в империи, беспомощно захлопал глазами.

— Османы участили набеги в Валахию, — вместо главы Тайной экспедиции ответил статс-секретарь Олсуфьев. — Князь просит поспешить с провиантом для зимней кампании, на исходе порох и свинец. Гневается на пушки из последнего обоза — железо качества мерзкого, стволы взрываются, людишек калечат… — и чуть слышно вздохнув, скорбным тоном закончил: — И денег просит… хотя бы тысяч сто серебром.

Императорский совет, перехвативший бразды правления из рук одряхлевшего Сената, проходил в личной библиотеке государыни. В малом, усеченном составе: Алехан Орлов громил турецкий флот под Чесмой, граф Панин штурмовал Аккерман, а генерал-аншеф Румянцев с 25-тысячным корпусом гнал 80-тысячное турецко-татарское войско под Ларгой. Российская армия начала свое победное шествие.

— Денег… — задумчиво повторила Екатерина, приоткрыв оконную створку. Вместе с прохладой утренней свежести в кабинет ворвался беззаботный шелест летнего дождя. — Четыре миллиона как в прорубь канули. Война — дорогое удовольствие. Сколько мы соберем до конца года?

— Двадцать миллионов без малого запланировано, — прокашлявшись в кулак, ответил Вяземский. — Из них на армию должно восемь. Остатнее пойдет на внутренние нужды. Больше взять неоткуда, матушка.

— Сборы надо поднять, — подал голос Григорий Орлов. — На соль, винокурни…

— Бунты взамен получим, — отрезала государыня. — А не пополнение казны.

Фаворит безразлично пожал плечами: я предложил — а вы думайте. Не хотите, как хотите… воля ваша. Откинувшись на спинку стула, он продолжил опыты с «электризацией»: маленькие клочки бумаги танцевали на столе, забавно подпрыгивали и прилипали к полированной поверхности костяной расчески. Зарядным устройством служили шелковые обои библиотеки. Светлейший радостно ухал, горделиво взирая на собеседников.

— На… ознакомишься на досуге! — На стол шлепнулась тяжелая книга в кожаной обложке. — Авось умных мыслей прибавится.

— «Трактат об увеличении народонаселения», — вслух прочел заглавие Орлов и насмешливо хмыкнул: — Дожили! Французы амуру российского мужа учить удумали… — простерев руку театральным жестом, он дурашливо продекламировал: — Ужель умом увечны мы, потех любовных и забав… Муза умерла, не успев родиться. Светлейший смущенно затеребил затылок.

— С Васькой Рубиным вчера пьянствовал? — догадалась императрица.

— С Гаврилой Державиным, — обиженно насупившись, признался фаворит.

— Лучше подумай, как казну наполнить, — уже беззлобно посоветовала Екатерина.

Порывшись в кармане, Орлов извлек сложенный вчетверо листок бумаги и неторопливо разгладил его на столешнице.

— А что тут думать-то? — ответ прозвучал с ленцой. — За нас уже подумали…

С минуту в кабинете царила тишина. Екатерина с недоумением вертела в руках диковинную ассигнацию, слегка прищурив глаза. Тишина закончилась — раздалось шипенье разъяренной кошки.

— Это что?!

Генерал-прокурор судорожно дернул пером. Докладная записка украсилась жирной кляксой.

— Что это такое?!

Статс-секретарь попытался изобразить предмет интерьера. Сторонний взгляд отметил бы несомненное сходство с египетской мумией.

— ………………!!! — от души завернула Екатерина.

— Опять с Парашкой Брюс в общие бани ходила, — ехидно ухмыльнувшись, фаворит наклонился к уху Вяземского. — Она всегда оттуда новые словечки приносит.

— Мне кто-нибудь ответит?!

Тонкостенная чашка китайского фарфора, мелькнув на прощанье золоченым узором, с жалобным звоном разлетелась на сотню мелких осколков. Светло-зеленая заварка из драгоценного сбора чайных цветов весело потекла по стенным гобеленам, собираясь блестящей лужицей на вощеном паркете сандалового дерева.

— Като, не шуми… — болезненно поморщившись, Орлов прихватил со стола серебряный кубок почти до краев наполненный ромом. — Голова трещит.

Глава Тайной экспедиции завистливо дернул кадыком, наблюдая за процессом.

— Уф! — довольный возглас эхом булькнул из наполовину опустевшей посудины.

— Похмелился? — высочайший вопрос прозвучал с нескрываемой издевкой. — А теперь рассказывай.

— Ламбро Каччиони секретную депешу прислал… Язвительный комментарий не замедлил себя долго ждать:

— Три года всего прошло.

— Вместе с письмом от беглянки, — не обратив внимания на упрек, фаворит невозмутимо продолжил. — Много интересного рассказал…

— Из Европы тоже много чего шлют, — перебила его Екатерина. — Ноты протестные, жалобы августейшие… газеты на каждом углу кричат про самозванку. Только по их выходит, что она — Великая княжна. Наместница от русского престола в стране заморской…

— Заморье, — вставил реплику Вяземский.

— Что?!

— Это город так называется — Заморье. Столица нашей беглянки.

— Та-ак! — с угрозой протянула императрица. — У нее уже и столица имеется. А что еще? Фаворит переглянулся с генерал-прокурором.

— Своя армия… — виноватым тоном промолвил Орлов.

— Сколько?!

— Никто не знает, матушка, — торопливо вмешался Вяземский. — Доподлинно известно, что две тысячи казаков ушли за море.

— Сербская шляхта от Габсбургов бежит, греки, македонцы, — мрачно дополнил фаворит. — Болгарский гусарский полк в полном составе к беглянке бежал… — он хмыкнул над собственным каламбуром.

— Почему? — Екатерина полностью пришла в себя, и голос звучал спокойно.

— Земли, звания, должности, — пожал плечами Орлов. — Ее манифест, почитай, в каждой стране известен. Едут не только солдаты… италийские зодчие, чешские стеклодувы, германские металлурги…

— Мы предлагаем то же самое! — тон государыни стал резче.

— Мастеровой и крестьянский люд от нас имеет восемь шиллингов на переезд, — статс-секретарь, заглянув в бумажку, осторожно внес пояснение.

— Сколько дают ее эмиссары?

— У нас казны не хватит с ней соперничать. Глава Тайной экспедиции сокрушенно покачал головой.

— Откуда у нее деньги?! — августейший кулак с грохотом опустился на стол. Через секунду на том же месте волчком закружился голубоватый бриллиант размером с перепелиное яйцо.

— Подарок, — скупо поведал фаворит. — Тебе матушка… от беглянки.

Женщина взяла верх над императрицей — какое-то время камень сверкал и перекатывался в ладошках Екатерины. Наконец, оторвавшись от созерцания, она устало приказала:

— Рассказывайте все! И потрудитесь объяснить, почему я получаю новости из чужих рук.

— Матушка! — виновато развел руками генерал-прокурор. — Два года ни слуху, ни духу — одни сплетни да сказки о стране чудесной, заморской. А год назад все резко изменилось…

— До того купцы европейские товары везли за океан, и хороший доход имели, — подхватил эстафету фаворит. — Она платила золотом, не скупясь. А в последнее время в Европу диковинки хлынули. Таких изделий еще никто не видывал. Кто первым поспел — обогатился мгновенно. Ажиотаж поднялся неимоверный, но… — светлейший восхищенно цокнул языком. — Самозванка издала указ: на территории Заморья все расчеты производятся только ассигнациями.

— И в чем подвох? — оживилась Екатерина.

— Никого подвоха, — покачал головой Орлов. — Наоборот. Курс ее денег растет по отношению к золоту.

— Даже так? — высочайшая бровь взметнулась в удивлении.

Любимым занятием всех правителей в кризисные времена была порча монет: уменьшалось содержание золота в металлических деньгах при неизменном номинале. Самый серьезный рост цен Европа испытала после того, как в Старый Свет хлынуло золото конкистадоров. Россию, как обычно, эта волна накрыла чуть позже.

Ассигнационные банки, занимавшиеся введением в обращение бумажных денег, действовали под бдительным оком губернаторов и городничих… с соответствующим результатом. Собственно, кредитных банков было всего два: «Дворянский заемный банк» с отделениями в Петербурге и Москве, и «Купеческий банк» в столице. Ссуды выдавались под залог имущества дворянам и купцам, и не превышали 1000 рублей. Крестьянам — 20 рублей под 6 % годовых.

Денег в стране не хватало катастрофически, а ассигнациям население доверяло мало. Впрочем, в Европе дела обстояли не намного лучше. Потому-то известие о росте курса бумажных денег по отношению к золоту и вызвало столь бурную реакцию.

— Три банка — в Париже, Вене и Риме — меняют заморские червонцы на золото по первому требованию.

— Банки ее? — уточнила Екатерина.

— Неизвестно, — светлейший сделал неопределенный жест рукой. — Но агенты доносят, что граф Шувалов встречался с ее людьми.

Всесильный фаворит Елизаветы Петровны после ее смерти покинул отечество и уехал в Европу. Его влияние в королевских дворах Старого света было столь велико, что он стал единственным иностранцем, получившим приглашение в Сиреневую Лигу — круг приближенных Марии Антуанетты. Там вершилась французская политика.

— Что еще? — бриллиант вновь закружился по столу.

— Многие считали, что это афера, — вновь вмешался Вяземский. — Но она сумела сделать безопасной перевозку золота за океан.

— Каким образом?

— Купцы покупают именные векселя Центрального банка Заморья в Европе, а в Бостоне меняют их на наличное золото. Но в последнее время и этого не делают — нет нужды. Почти вся торговля пушниной в руках самозванки. Индейцы наотрез отказываются торговать напрямую. В результате цены на меха выросли почти вдвое… — причмокнув губами, генерал-прокурор дополнил: — Что нам только на руку.

— Почему?

— Наши меха тоже при этом дорожают, — с некоторым недоумением пояснил князь Вяземский.

— Я не о том! — раздраженно махнула рукой императрица. — Почему индейцы торгуют пушниной только через нее?

— Они считают ее каким-то божеством, — после небольшой заминки ответил генерал-прокурор.

Порывисто поднявшись с кресла, Екатерина вновь подошла к окну. Дождь закончился, напоминая о себе редкими каплями, и солнце робкими лучами пробивалось сквозь низкие облака.

— Векселя подделывают так же, как и паспорта, — задумчиво произнесла она. — Не думаю, что это удачное решение.

— Не скажи, Като, — возразил Орлов. — Купцы, хоть раз побывавшие в Заморье, оставляют оттиски своих пальцев…

— Зачем? — вопрос прозвучал как выстрел.

— Не знаю, — не обращая внимания на укоризненный взгляд, фаворит потянулся за кубком. — Но когда торговец покупает вексель, на нем он тоже ставит отпечаток большого пальца…

— Колдовство?

Просвещенная владычица одной шестой части суши исчезла: перед высшими сановниками империи стояла молодая женщина с горящим взором и возбужденно вздымающейся грудью.

— Не думаю, — осторожно молвил Орлов. — Скорее неизвестная нам наука. Но результат поразителен. Полгода назад исчезли два французских торговца. Или шторм их захватил, или пираты потопили. В общем, сведений не было никаких. Но через какое-то время в Бостоне объявились два купца, выдававших себя за пропавших без вести горе-торговцев. Рассказали трогательную историю о чудесном спасении и предъявили к оплате векселя.

— В Бостоне?

— Да, — коротко кивнул головой фаворит. — Там есть отделение Центрального банка.

— И что дальше?

— На следующий день их нашли с содранной кожей. Еще живыми. А спустя два месяца семьи пропавших купцов получили все деньги — до единого франка. Было еще несколько аналогичных случаев. Теперь ее векселя — самый ходовой денежный инструмент для торговли с Америкой. И самый безопасный.

— Дальше! — голос дрожал, любопытство брызгало через край.

Орлов театральным жестом извлек револьвер с инкрустированной драгоценными камнями рукоятью и с показной небрежностью крутанул барабан.

— Что это? — от нетерпения Екатерина даже притопнула ножкой.

— Пистоль, — нарочито скучным голосом ответил он. — Делает шесть выстрелов за несколько секунд.

— Она торгует ими с Европой? — быстро спросила императрица.

— Нет, — фаворит отбил замысловатую дробь по столу. — Это подарок… Мне, — внушительно закончил он.

— Что еще пишет твой греческий корсар? Откуда у нее капитал?

— Золотой прииск… — повинуясь кивку светлейшего, статс-секретарь Олсуфьев расстелил на столе карту. — Где-то здесь… — увенчанный тяжелым перстнем палец ткнулся в зеленое пятно. — Здесь ее столица. Рядом Черные Холмы, Блэк-Хиллс. Примерно в двухстах верстах на северо-запад находится богатейшее месторождение золота… — тщательно ухоженный ноготь оставил тоненькую полоску на бумаге. — По слухам… точно никто не знает, — после небольшой паузы уточнил Орлов. И с легкой усмешкой добавил: — Только он уже не корсар, а контр-адмирал флота Ее Высочества Великой Княжны Златы Заморской. И сведения дает под ее диктовку.

— Флота?! — в голосе прозвучала угроза, глаза на мгновенье сузились, но тут же распахнулись с прежней жаждой. — А бриллианты?

Уже не женщина — юная голштинская принцесса Фике в предвкушении ерзала в кресле, ожидая продолжения чудесной сказки. То, что ее героиня — опасная самозванка, было забыто, отброшено в сторону.

— Южная Африка, река Оранжевая, — нехотя ответил Орлов.

— Это точно? Фаворит молча кивнул в ответ.

— И в этом суть письма? — догадливо вскинулась Екатерина.

— Она просит войска и людей для разработки месторождения, — тусклым голосом пояснил светлейший. — Взамен предлагает половину доли в концессии. Пока это тайна, но скоро об этом прознают британцы. Или французы.

— Прииск богатый? — деловито осведомилась императрица.

— Цены на необработанные алмазы и изумруды уже упали, чуть ли не вдвое, — поспешил на выручку замешкавшемуся Орлову генерал-прокурор. — Ювелиры Антверпена и Вены стонут… Бразильские копи под угрозой разорения. Ее работа — больше некому.

— И для чего ей это?

— Не знаю, — честно признался Вяземский. — Агенты доносят, что кто-то скупает золото в Европе крупными партиями. В обмен на камни.

— Какие еще… подарки она нам прислала?

Поверх одной карты легла другая — белое пятно Сибири было украшено несколькими красными кружочками.

— Что это? Вопросы императрицы не отличались особым разнообразием.

— Месторождения золота, — лаконично поведал Орлов.

— И что взамен?

— Апшеронский полуостров.

Екатерина нервно рассмеялась: весь этот торг отдавал каким-то безумием. Словно прочитав ее мысли, Орлов вкрадчиво предложил:

— Като! Она есть — и этот факт уже не изменишь. Можно издать манифест и на всю Европу объявить ее самозванкой. Но нам уже не поверят — сочтут очередной дьявольской игрой русского Кабинета. Пусть пока все остается как есть. Слишком много чудес и загадок в нашей беглянке, и я самолично хочу разобраться во всем этом. Дозволь мне снарядить экспедицию в Заморье… — последние слова он произнес умоляющим тоном.

Императрица в последнее время устала от своего фаворита и мысль избавиться от него приходила к ней неоднократно. Момент был подходящим. Слегка поколебавшись, она неуверенно кивнула головой. Орлов расцвел и радостно ухватился за кубок.

— Дай сюда! — она шлепнула его по руке и перехватила серебряную посудину. Отпив небольшой глоток, устало спросила: — Это все на сегодня?

— Личная записка для тебя! — огорченно вздохнул светлейший, сетуя на собственную забывчивость.

Маленький конвертик был разодран в мгновенье ока. Мрачная тень мелькнула по враз постаревшему лицу императрицы.

— Если верить нашей беглянке, — глухим, осипшим голосом сказала она и внимательно оглядела притихших вельмож. — На столицу движется чума… Так что, мой дорогой друг, твой вояж за море откладывается — ты мне будешь нужен здесь… — встретив вопросительные, ждущие взгляды, Екатерина отрицательно качнула головой. — Остальное вас не касается — это личное… — и, судорожно скомкав мелко исписанный листок, с тоской вопросила: — Да кто же она такая, черт побери?!

ГЛАВА ВТОРАЯ

Поганость ситуации заключалась в двух вещах.

Во-первых, он абсолютно не помнил отрезок с момента встречи с «правильными пацанами» до самого покушения. Удачного покушения. Три года жизни выпали в никуда без малейшего осадка. Одна половина помнит, другая — с вагонной полки упала. Вторая попытка — в метро — лишить его бренное тело последних остатков разума, осталась в памяти какими-то смазанными фрагментами. Ну, хоть что-то.

Во-вторых было еще неприятней. Как-то само собой подразумевалось, что перенос произойдет в пределах границ Российской империи. Индейцы племени оджубеев к подданным Ее Величества Екатерины II, как услужливо подсказывала коварная изменница, не относились. Вывод был прост до безобразия: он в Америке.

Логично, похвалил сам себя Денис. Но как теперь встретиться с Юлькой? Перед погружением (термин высоколобого «ботаника», укладывающего их в какой-то полупрозрачный саркофаг, наполненный маслянистой жидкостью) место встречи обозначили старым дедовским способом всех потерявшихся влюбленных — в центре ГУМа у фонтана. То бишь, простым объявлением в газету. «Это у вас продается славянский шкаф?». «Да у нас». «А зачем продаете?». «Выбрасывали, но тараканы обратно заносят». Ну, где-то так, примерно.

Было еще и в-третьих. В кого переселилась Юлька? Как бы шутка насчет людоедки не оказалась пророческой. Интересно, кто родится от союза мирного индейца и кровожадной аборигенки одного из океанских островов? И что ему делать, если она окажется в теле толстой, потной и старой негритянки с немытыми с малых лет заскорузлыми пятками? Пристрелить, чтоб не мучилась?

Ладно, это все можно оставить на потом. Все равно в его походном арсенале огненного боя не наблюдается. А из лука — это как-то не эстетично. В крайнем случае, просто прирежет. Это у него неплохо получается. Не на плантации же ее продавать. По возвращении Юлька это обязательно припомнит, если он такое учудит. Впрочем, сначала надо ее найти…

Да, чуть не забыл, — мысленно хлопнул себя по лбу Денис. Ведя подсчет пакостей, он совершенно упустил из вида самую мерзкую из них: задача, стоящая перед ним, практического решения не имела. Хоть в принципе, хоть без оного. Теоретическая основа была, но все упиралось в людскую сущность. Лень и жадность.

Деньги сами по себе очень сложный инструмент. Особенно бумажные. Их поначалу даже называли по-другому — кредитные билеты. И суть была иной, более правильной. Всего лишь мерило стоимости. Тот, кто превратил их в товар, был гением. Как и тот, кто изобрел атомную бомбу. Причем, во втором случае человечество отделалось, если так можно выразиться, просто испугом. Жертв было меньше на порядок.

Восемнадцатый век можно смело назвать эпохой открытий. Именно в этом столетии была раскрыт секрет денег: достаточно получить право на денежную эмиссию и ты будешь властвовать над миром. Банкиры поняли это очень быстро. Самая быстрорастущая экономика планеты — Североамериканских колоний — сбросив с себя ярмо метрополии, немедля угодила в рабство иного толка. Рабство печатного станка.

Были, впрочем, отдельно взятые несознательные президенты в истории штатов, пытающиеся противостоять прогрессивным идеям европейских финансистов, но их убеждали очень быстро. Нельзя винить народных избранников за непросвещенность и мракобесие — то не вина их была, а беда. Болезнь. Витаминов в организме не хватало. Или железа. Отсюда и скудоумие. А рецепт от такого недуга был прост: несколько свинцовых таблеток на стакан воды. Натощак. Но можно и без воды. И после еды. Не важно. Главное — помогало.

Следующее открытие — общества взаимных кредитов (ОВК), потенциальная угроза для кредитной экономики, на поверку оказалось пшиком. Безобидной хлопушкой. Казалось, чего уж проще. Хочешь накопить на крупную покупку? Сделай несколько взносов, и возьми беспроцентную ссуду. И никакой долговой кабалы. Ан, нет… Лень и жадность. Лень организовываться, и душит жаба, что свои кровные отдаешь без процентов. Банки-то дивиденды платят.

И невдомек обывателю, что банковским процентом он порождает инфляцию, коя и съедает без остатка всю его эфемерную прибыль. Банк — это посредник. Взяв у кого-то 100 рублей взаймы, он отдает их кому-то под проценты. Допустим — под 10 годовых. И этот «кому-то» должен через год вернуть банку уже 110. Но именно этой шапочки в 10 рублей не существует в природе. Их еще не напечатали. Потому-то государство и вынуждено вбрасывать в экономику недостающий червонец, чтобы заемщик смог рассчитаться со своим кредитором. А кому принадлежит печатный станок?

Был еще один камень преткновения на этапе внедрения прогрессивной финансовой системы. Монархия. Как бы мы не относились к ней, но невозможно оспорить один единственный факт: государи императоры в меру сил и способностей служили своему народу. Не банкирам.

Эту проблему решили очень просто. Можно сказать изящно. Монархию объявили не комильфо. Не модна она нынче — демократия рулит. Стадо стало выбирать пастуха. Под неподкупным и беспристрастным взором волков.

Другие шероховатости системы сглаживались ловко выстроенной идеологией от финансов. Без кредитов нельзя. Точка. Экономика сразу умрет. Где взять бедному фабриканту (бакалейщику, купцу и пр.) оборотные средства? Только в банке. Нет, можно, конечно, организовать ОВК для бизнеса, но это хлопотно. Зачем вам лишние головные боли? И кому будет продавать свою, вдруг ставшую излишней, продукцию осчастливленный ссудой фабрикант? Где возьмет деньги обыватель?

И льется в доверчиво подставленные уши реклама. В глазах рябит от придорожных транспарантов. Вас не устраивает банковский процент? Наши специалисты с радостью возьмут ваш капитал в управление. У вас уже много денег и вы не знаете, куда их деть? Лучшие хедж-фонды планеты к вашим услугам. Вперед, братцы-бараны, в счастливое будущее. Мы знаем отличные пастбища с зеленой и сочной травой. Не отставайте, прибавьте шаг! Верьте нам, мы не обманем! А то, что шерсть вашу стрижем, так это только на пользу: легче в пути будет. И не вспотеете…

В первоначальной попытке изменить ход истории Денис вместо одной финансовой системы построил другую — аналогичную. Инерция мышления. Плодами воспользовались уже без него. Убить дракона…

В общем, задача решения не имела. Мелькнула, правда, одна идейка, но показалась столь фантастической, что он отбросил ее без сожаления. Вместе с сучком, на котором едва не остался висеть его глаз.

Прочь дурные мысли! За дорогой лучше смотри, пока шею не свернул. Шлепнув ладонью по крупу, попаданец по прозвищу Сладкий Язык гортанно прикрикнул. Лошадиная команда на местном наречии. Понятливый скакун послушно прибавил шаг.

Звериная тропа, вильнув унавоженным хвостом, вывела его к прозрачному, едва заметному среди буйной лесной поросли роднику. Спешившись, он опустился на четвереньки и принялся с наслаждением лакать обжигающе-холодную воду. Рядом, фыркая от удовольствия, утолял жажду четвероногий друг. Денис, провожая взглядом подхваченную течением белую шапочку пены, запоздало отметил, что на следующем водопое надо будет вставать выше по течению. Выше, чем конь.

Найдя небольшую лужицу, он всмотрелся в собственное отображение. Водяное зерцало бликовало на свету и играло солнечными зайчиками, пряча детали под плавающими листьями. Единственное, что удалось рассмотреть, так это чистое лицо. Низкий поклон вам братья по крови. Хорошо быть трусом. Воинские татуированные знаки доблести изгнанника не прельщали.

Тропка бесшумно стелилась под копыта. Легкая дремота накатила вместе с теплым ветерком, налетевшим из-за холмов. Лаская лицо и путаясь в косичке, воздушный проказник преданно заглядывал в глаза: куда путь держишь, добрый молодец?

К белым людям, куда ж еще. Где-то на задворках сознания испугано копошился Сладкий Язык, подсказывая направление. Недолго осталось.

Не соврал подсказчик — и впрямь недолго. Три разрисованные физиономии радостно скалились из-за натянутых луков. Еще парочка индейцев держала его под прицелом штуцеров. Приплыли. Краснокожий дозор, надо полагать. Лакота-сиу, внес пояснения советчик.

Мысли понеслись вскачь. Галопом. Резко усилившийся поток крови исправно насыщал мозг питательными веществами. Оно и понятно — попробуйте угнаться за собственной лошадью со связанными руками. Денис старался изо всех сил.

До лагеря сиу добрались быстро. Саднила кожа на сбитых коленях и локтях. Плевать, да свадьбы заживет. Лишь бы на местной скво не подженили. Вон как лыбятся. Женихов присматривают? Или это кухарки? Блюдо выбирают. Тогда уж лучше замуж. Он сразу отдастся, даже сопротивляться не будет. Вон та, с пирсингом в носу, вроде бы и ничего. Эй, славяне, вы зачем костер разжигаете? Вдоль хребта пробежал холодок.

Сильные руки втолкнули его в клетку из толстых жердин, связанных между собой сыромятной кожей. Зубами не перегрызешь. Один, похоже, попробовал. Не вышло. Сидит без зуба. Двое других, видать, и не пытались. Эти с зубами. Братья по неволе.

А вот и капо подошел. Солидный дядька, даром, что в перьях. Седой. На дикого кабана похож. Смотрит оценивающе, о чем-то думает. Интересно, о чем? Вот еще один подошел, судя по виду — жрец. Совещаются. Рецепт обсуждают? Или нет… что-то про Утренний Цветок говорят. Мол, рада будет. Рада чему? И кто у них она?

***

С малых лет он был невезуч. Судьба-лиходейка, знать, такая. То полбеды, что крепостным уродился, так еще и рыжим угораздило свет божий узрить. А как солнце пригреет, снега растопит, конопушки высыпают с жаровню размером. Хоть блины на них жарь в масленицу. Пока младой был, вниманья не уделял такому казусу, а как пятнадцать годков исполнилось, так хоть с обрыва прыгай в воду студеную. Тоска-злодейка душу рвет. Его дружки с девками посадскими в хороводе отплясывают, милуются на задворках, а на него лишь Марфа-кривая глазом косит. Как телка в охотку.

Он с детства о море грезил, кораблики мастерил из липы, да в пруду их пускал. Плотник монастырский дядька Семен, что при Петре-батюшке корабельным мастером служил, ему часто байки травил. Как выпьет жбан вина церковного, так сказ ведет долгий, затейливый. Я, говорит, тебе, Алексашка сын Алферьев, как на духу все обскажу. А у самого слеза бежит по морщинистой щеке и голос пропитой дрожит. Да как начнет сказку сказывать — заслушаешься. И про ветер соленый и парус белый, да про даль бескрайнюю и страны заморские. И воду синюю, что взор бесовской Анюткин.

Да только где ж ему морю-то взяться в Вологде, где речушку куры вброд переходят? Так и жил Алексашка, не тужил, лишь во снах да мечтаньях по мачтам лазал, и крики чаек слышал. Да и что тужить-то ему, если барин добрый был, розгами потчевал раз в седмицу, а по праздникам леденцы дарил сахарные да медовые. Ан, нет, беда пришла кручинушка, как всегда незвано. Вороги лютые усадьбу сожгли, дворню покалечили, а старого барина и вовсе живота лишили. Алексашке свезло тогда, в погребе сидел каменном, вот и цел остался.

Возрадоваться не успел спасению чудесному, как продали горемыку купцу иноземному, голландскому. Мошну имел Гендрик Гоутман немалую, и удача сама ему в руки плыла. Торговые лавки в Амстердаме и Вене, каменная палата о трех житьях и семи светлицах в Вологде, дюжина конных стай, да два корабля в володениях.

Богат был купец, жаден и свиреп. Бил он боем Алексашку смертным за малейшую провинность. Мочи не было терпеть муку адскую, да нет худа без добра — исполнилась мечта его детская, море повидал, во многих странах побывал. И науку постиг немалую: языкам обучился, письму чистому и счету торговому. И привыкать уже начал к участи своей горемышной, да денюшку по грошику откладывать на выкуп, как судьба вдругоряд хвостом свои лисьим вильнула. Кончилось невезенье!

Началось с того, что прослышал Гоутман про град дивный — Заморье. Снарядил корабль и отплыл, Алексашку с собой прихватив. Не глянулся мальчугану тогда город. Крепостицы нет, дома в камне, но от силы пяток дюжин наберется — две улицы всего. Даже ярмарки нет. Правда стройка идет великая, но это когда еще возведут? Словом, забили трюм бочками сорокаведерными с напитком неведомым (бурбон называется) и отбыли в Европу.

Знатный доход купец получил, немалый. Собирался вновь плыть, да хлопоты задержали неотложные. Год минул, пока в путь-дорожку собирались. А как дошли санным путем до Заморья, ахнул Алексашка от изумления. Град стоял перед глазами белокаменный с теремами высокими да прошпектами широкими. И люда в нем прибавилось не меряно.

Две седмицы они щи хлебали кислые на постоялом дворе, шага с него не ступая, заказ ожидаючи. Нельзя было гостям без нужды по улицам бродить. Везде секреты да дозоры понаставлены. А как доставили диковинку жданную, тут не только Алексашка — купец рот открыл и пальцами по столу заскреб, скупость свою диавольскую на свет явив. Руки затряслись, как с перепою. Было чему дивиться: перо самописное золоченое, серебром да каменьями украшенное. Да за такое кошель с золотом отдадут, не чинясь, и еще попросят.

Вот тогда-то и случилось все. Оплошал Алексашка, промашку дал нечаянную. Достал украдкой перо из сундука (они в коробочках деревянных, расписных уложены были) и принялся вертеть его на свету, любуясь. Гоутман и застал его невзначай за этим занятием. Схватил за космы огненные, выволок во двор и давай дубиной охаживать, разве что не с оглоблю толщиной. Хрустнуло что-то, Алексашку испуг взял, думал — спина… но, слава богу, обошлось, палка сломалась. Купец в ярость впал, ногами его топтать принялся и…

Когда побои внезапно прекратились, Алексашка поднял голову и обомлел. Стояла пред ним девица красна, одета ладно, но неброско. В шубейке простой и сапожках сафьяновых. Стояла и смотрела на купца взором кротким, ласковым, но отчего-то притих купец и даже подобрел. Оно и ясно: глядеть бы на такую красу, не отрываясь, и любоваться. Он и Анютку враз забыл, и боль из ребер ушла.

— Не много ли воли взял, купец?

Вроде бы тихонько спросила, едва слышно, но стужей повеяло от слов ее, холодом лютым. Охнул про себя Алексашка, девку глупую жалеючи. Скор Гоутман на расправу, и достанется на ей пироги с лепешками. Не поглядит, что чья-то служка, не побоится. Непомерен гордыней купец — заплатит штраф, но гнев свой не спрячет, норов буйный не обуздает. Богат он и родовит, во многих городах ему почет и уваженье. И приказчик местный, что заказами ведает на перо самописное, любезен с ним, как ни с кем другим.

Скорбь затаилась в груди, тревога проснулась. Достанется девке за шалость его детскую, дурость опрометчивую. Шевельнул губами Алексашка, торопясь упредить ее, да слова в горле снежком морозным слепились, и язык к небу примерз, онемев в одночасье. Глянула девка на него быстро, как крапивой ожгла, и подмигнула лукаво. И понял он, что непроста она, как на первый погляд мнится, ой как непроста. Знать не служка чья-то, а дочь вельможи гордого, сановитого.

Но не видел этого купец, встал подбоченись, бороду задрав, и молвил грозно, на яд не скупясь и угрозы суля. Глазом девка не моргнула, бровью не повела. Сказала все так же тихо, лишь пламя сверкнуло в очах:

— Продай мальчонку, купец!

Сердце зашлось от восторга и замерло вновь, когда цену услышал он. Или разум купца помутился, или жадность обуяла его. Уже задним умом догадался Алексашка, решил голландец отвязаться от нее, чтоб под руку не лезла горячую, оттого и заломил неподъемный выкуп. Злопамятен купец. Но и девка непроста. Голосом не дрогнула, рукой махнула.

— Держи!

Упал под ноги кошель, серебром зазвенел. Алексашка сгреб рукой снег и к лицу приложил, жар внезапный унять. А купцу не до него было — стоял багровый сам, буркалы выкатив, и бородой от злобы тряс. Рад бы слово назад вернуть, да нельзя — видоки кругом.

А что дальше было, он плохо помнил, словно в угаре печном. Щелкнула девка пальцами и как из-под земли воины страшные явились числом малым, в полдюжины, не более. Один из них поднял на руки Алексашку и в карету отнес с золоченым вензелем «Z» на дверце. А другой купцу сказал что-то, отчего тот бледен стал, взвыл дурным голосом, рухнув на колени, и пополз лобызать сапожки сафьяновые, за полу шубейки хвататься. Тут-то Алексашка в беспамятство и впал.

Два года минуло с той поры, не узнать его. Раздался в плечах, на лицо округлел. То не диво — он теперь как сыр в масле катается. Важный стал, чинный. Личный порученец самой государыни Заморья, ее верная собачка. Не цепной пес — эту должность Улках занимает, лучший друг Алексашки. А что государыня, за глаза ее все так зовут. А он иногда и в глаза. Она сердится, ножкой точеной топает и пальчиком грозит. Но он не боится. Добрая она, жалостливая, без нужды никого не накажет, да и вину доказанную семь раз перепроверит.

Вот и сейчас Улкаху пеняет, выговаривает. Не дело так над людьми изгаляться. Молчит Алексашка, хоть и не согласен на этот раз со своей государыней. Все верно его друг делает, воин он. И набор в дружину ведет разумно, как встарь на Руси. Будь вольный человек, аль индеец полоненный — все едино. Коль согласен на службу, дай клятву перед богами своими и служи честно во славу государыни и отечества. А если хочешь почетного места в личной охране, да жалованья щедрого, то милости просим. Уменье воинское твое цепной пес проверит и решит — годен на что, или так… пустобрех подзаборный.

Гордость взяла Алексашку за друга — мало кто с Улкахом сравниться может в кулачном бою и воинской сноровке. Да и немудрено то. Науку тайную ему Данила давал, друг сердешный государыни. Целый год обучал, пока в Африку не уплыл. Многое у него Улках перенял, хоть и сам не лыком шит.

Четверо уже в пыли лежат, юшкой кровавой утираются. Оджубеи, исконные враги лакота-сиу. Сам Алексашка их не различает, Сидящий Медведь так сказал. Впрочем, не враги уже, друзья, раз Великим Отцом поклялись служить верой и правдой. Да только вряд ли их в охрану возьмут — и минуты не смогли выстоять против Улкаха. Но ничего, и им подберут ношу по плечу.

А вот и пятый воин слова клятвенные речет. Этот точно судьбу пытать не станет, больно уж хил и тщедушен. Ниже на полголовы и фунтов на пятьдесят легче. Странный индеец, бледнокожий. И держится спокойно, уверенно, хоть и самый слабый из всех полоненных. Но то не диво — они все такие. Воины.

И тут Алексашку пробил озноб: пленник кивнул Улкаху и сделал знак рукой. Поединок. Хотел личный письмоводитель императрицы попросить своего друга, чтоб тот поберег противника, не калечил (глянулся ему чем-то странный индеец), но не успел. Повернул голову пленник, улыбнулся озорно и подмигнул ему весело. Точь-в-точь, как два года назад государыня.

И с ужасом понял вдруг Алексашка, нутром почуял охолодевшим, что победы сегодня Улкаху не видать. Как собственный скальп.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

— Ваше высочество! — голос маленького господина в смешном котелке дрожал от негодования. — Я отказываюсь работать в таких условиях! Это просто… это… awfully!

— Мистер Уатт! — ледяной тон слегка отрезвил бывшего университетского механика, и он судорожно сдернул головной убор. — Вы сдавали экзамен на знание языка?

Один из самых первых Указов давал на изучение русского ровно год. Любому вновь прибывшему в Заморье. Провалил экзамен — милости просим за дверь. В прерии.

— Прошу простить меня великодушно, — Джеймс Уатт виновато потупил глаза. — Это от волнения… — он с испугом покосился на свиту хозяйки Заморья. Свита впечатляла.

По бокам шествовали два английских мастифа: серебристо-палевый кобель и темно-тигровая сука. При виде просителей они синхронно приподнимали верхние губы, обнажая белоснежные клыки, и глухо рычали. С отвисших брылей белыми ниточками тянулись слюни, едва не касаясь мостовой; создавалось впечатление, что четвероногие охранники только что проглотили по кроссовку, оставив шнурки на десерт.

Пятерка телохранителей полукругом расположилась чуть сзади. В парадных одеждах сиу, но без перьев и раскраски. С винчестерами в руках. Но в данный момент внимание охраны отвлекало иное зрелище: их непосредственный командир проводил отбор в свою дружину. Четверых кандидатов постигла незавидная участь — жесткие кулаки Улкаха оставили отметины на каждом из них. Пятый противник — индеец-оджубей с непривычно светлой кожей — готовился к поединку.

— Мистер Уатт, — Златка смягчила тон. — Мы третий год ведем добычу вручную. Десять-пятнадцать фунтов золота в год на одного старателя — это сущие крохи. Если рудники не увидят в ближайшее время горное оборудование, то все наши планы полетят коту под хвост.

То, что не удалось русской императрице — переманить талантливого изобретателя паровой машины, получилось у ее самозваной наместницы. В качестве наживки использовали макет паровоза. И пообещали еще несколько интересных идей. Честолюбие оказалось сильней материальных посулов.

— Ваше высочество! — плечи британца бессильно поникли. — Вы требуете машины для приисков, премьер-министр обещает повесить меня, если через два месяца паровой трактор не выйдет в поле. Если мы заморозим строительство железной дороги к Великим Озерам, металлурги меня четвертуют… Не хватает рабочих, специалистов…

— Джеймс, голубчик… — ее голос стал ласковым, воркующим. — Корабли с переселенцами уже в пути. Месяц-другой и станет чуточку полегче. А пока…

Удивленный многоголосый гул прервал Златку. Глазам предстало необычное зрелище: сухощавый светлокожий индеец слизывал кровь с ободранных костяшек, а непобедимый Улках, стоя на четвереньках, оглушенно тряс головой.

— Однако! — не смог сдержать восклицания чопорный британец, в хищном азарте раздувая ноздри. — Это уже становится интересным!

Обширный двор механических мастерских — вотчины Джеймса Уатта — соседствовал с казармами полицейской управы. Именно сюда доставляли пленных индейцев, дезертиров и пойманных лазутчиков. И именно здесь по праздникам демонстрировали свою удаль лучшие кулачные бойцы гусарских полков, казачьих сотен и головорезов Улкаха. И зрителей здесь всегда было в избытке.

— Алексашка! — негромко окликнула Златка своего личного секретаря. Рыжий паренек, с трудом оторвав ошеломленный взор от поверженного краснокожего друга, мигом очутился рядом. — Кто это?

— Не знаю, государыня, — порученец неопределенно пожал плечами. — Только сегодня доставили. Последняя партия от Седого Вепря.

— Разузнай! — отдала она короткий приказ. Вид побитого Улкаха неприятно царапнул по сердцу. Алексашка послушно кивнул и исчез. Словно его и не было.

— Продолжим? — предложила Златка британцу и потрепала холку кобеля, лапой наступившего на подол платья. С явной неохотой отвернувшись от зрелища и продолжая косить одним глазом в сторону импровизированной арены, Джеймс неторопливо продолжил доклад.

— Утренний Цветок! — довольный вид Улкаха никак не вязался с его опухшей физиономией. Один глаз заплыл полностью, наливаясь синевой, другой возбужденно блестел. — Это мой новый друг — славный воин по прозвищу Сладкий Язык… — ощерившись в радостной ухмылке, он дружески хлопнул по спине сухощавого индейца.

— Очень приятно, — язвительно буркнула Златка и медленно, по слогам спросила: — Ты понимаешь меня? По-французски спросила. В серых глазах мелькнул озорной огонек.

— Может быть, ты знаешь язык инглизов? — так и не дождавшись ответа, резко переспросила она уже по-английски. Добродушно-насмешливый взгляд индейца кольнул раздражением.

— Черт с тобой! — в сердцах произнесла Златка уже на родном языке. — Пусть Улках с тобой разбирается. Авось и сгодишься в спецназ.

— А нельзя ли попросить у Вашего высочества иной должности? — с какой-то ленцой спросил индеец. На русском спросил.

Златка тихонько ойкнула. Едва придя в себя от неожиданности, она с сарказмом спросила:

— И на какой пост претендует столь славный воин?

— Министра финансов.

— А ты, братец, наглец! — искренне восхитилась девушка. — У тебя, наверное, и рекомендации имеются?

— Не без того, — не дрогнув ни единым мускулом, невозмутимо ответил индеец.

Ирреальность ситуации окончательно выбила ее из колеи и следующий вопрос, вместо того, чтобы прозвучать язвительно, получился каким-то обреченным, неуверенным.

— От кого? От твоих краснокожих друзей?

— Нет… — мягко улыбнулся странный индеец. — От ваших бледнолицых подруг.

От звука лязгнувшего металла Златка непроизвольно вздрогнула — главный механик Заморья шумно захлопнул отвисшую челюсть.

***

— Это наш новый министр финансов, — едва открыв дверь, с порога заявила Златка. — Прошу любить и жаловать.

Доминик де Брюэ, в одиночестве перебиравший бумаги в совещательном кабинете, поднял глаза и ошеломленно поперхнулся. Стоявший перед ним ухмыляющийся индеец меньше всего подходил на озвученную должность. Француз уже привык к непредсказуемым выходкам их взбалмошного высочества, но такого он не ожидал даже от нее.

— Вы шутите? — брови недоверчиво поползли вверх.

— Ничуть, — серьезно ответила девушка. Лишь в глубине глаз затаилась смешинка. — Господин Сладкий Язык имеет неплохие рекомендации от наших общих знакомых и богатый послужной список… — она грациозно уселась в услужливо отодвинутое кресло и выжидательно посмотрела на мужчин в предвкушении потехи.

— И что он умеет?

Де Брюэ попытался задать вопрос ровным тоном, но скепсис все равно рвался наружу.

— Скальпы снимать, — бесстрастно поведал свежеиспеченный глава основного для любого государства ведомства. Златка тихонько хихикнула.

— Очень нужная вещь, — язвительно ответствовал француз. — И как скоро вы приступите к этому занятию?

— Сразу же, как изучу ваши отчеты, — невозмутимо ответил Денис и, дождавшись приглашающего жеста, бесцеремонно развалился по правую сторону стола. Чуть помедлив, напротив устроился и де Брюэ.

— И кто будет вашей первой жертвой? — сарказм в вопросе прозвучал уже неприкрыто.

— Банки, страховые компании, корпорации… — безразлично пожал плечами Денис. — Какая разница? Де Брюэ подозрительно прищурился.

— Продолжайте, Денис Иванович, — предложила Златка после минутной заминки.

— Странное имя для индейца, — ехидно заметил француз. — Если мне не изменяет память, только что у вас было другое прозвище.

— Хороший индеец многолик, — последовал напыщенный ответ.

Де Брюэ растерянно взглянул на девушку. Златка прыснула и подмигнула Денису — не стесняйся, начинай.

— Кое-какие вопросы возникли у меня уже сейчас, — прокашлявшись, начал новый министр. — Если я вас правильно понял, Ваше высочество, курс ассигнаций вы поддерживаете искусственно? Златка молча кивнула головой.

— Прошу простить меня за резкость, но это очень неразумный шаг… — подняв ладонь в примиряющем жесте, Денис подождал, пока возмущенно вскочивший француз не усядется обратно в кресло, и спокойно продолжил: — Бумаги, выпущенные вами в обращение, не деньги, а, скорее, извращенный вариант казначейских билетов.

— Поясните! — потребовал де Брюэ.

— Сама по себе задумка неплоха. Повышая курс ассигнаций по отношению к золоту, вы увеличиваете их привлекательность, но, по сути, платите процент их держателям. И в какой-то момент произойдет следующее: наши червонцы превратятся в ценные бумаги с непонятным для потенциального инвестора ценообразованием. То есть, в любой момент — неважно, будет это какой-то кризис или кто-то решит сыграть против нас — мы можем получить панику на рынке и начнется сброс ассигнаций.

— Наш запас прочности с лихвой покроет всю денежную эмиссию, — с некоторой долей самодовольства возразил де Брюэ. — Добыча алмазов в Южной Африке… — он с некоторым сомнением покосился на Златку, раздумывая, можно ли раскрывать сведения этому непонятному индейцу… — и золотые рудники Черных Холмов в разы превышают по стоимости весь выпуск ассигнаций. Любой желающий всегда может обменять нашу валюту на золото в любом отделении банка.

— Неважно, — отмахнулся Денис. — Если курс неизменно стабилен, то червонцы будут представлять интерес только для тех, кто имеет торговые отношения с Заморьем. В вашем же варианте неизбежны спекуляции. И ни к чему хорошему это не приведет. Организовать панику на рынке проще простого, я вам навскидку назову десяток способов.

— Где вы этому обучались? — не смог скрыть удивления де Брюэ.

— У нас шаман в племени грамотный был, — не моргнув глазом, ответил Денис. — Всех учил. До самого последнего оджубея донес эти… — чуточку замявшись, он с усмешкой закончил: — Выбитые на скалах прописные истины.

— И что вы предлагаете? — вмешалась Златка.

— Что я предлагаю… — эхом откликнулся Денис и задумчиво потер переносицу. — Я предлагаю поменять финансовую систему во всех государствах.

— Даже так? — не удержался от скептического возгласа де Брюэ.

— Именно, — со всей серьезностью подтвердил министр финансов.

— Зачем нам это нужно? Какая в этом выгода?

— Пока что мы никому неинтересны. Европейские державы заняты войной с Турцией, разделом Польши и другими молодецкими забавами. Но когда-нибудь монаршьи руки доберутся и до нас… Придется несладко. Очень несладко.

— Я подготовил доклад по этой проблеме, — нехотя признался де Брюэ. — Наше вооружение позволяет противостоять вдесятеро превосходящему противнику, но все что мы имеем — это пять прекрасно обученных полков. Единственный выход я вижу в наемной армии.

Денис встал с кресла и принялся мерить шагами комнату. Наконец, остановившись перед французом, он резко спросил:

— Как обстоят дела в колониях?

— Недовольство усиливается, было уже несколько вооруженных стычек с королевскими войсками. Но признаков полномасштабной гражданской войны пока не наблюдается.

— Будет им война! — мстительно пообещал Денис и недобро усмехнулся. — Но на данный момент меня больше занимает экономика.

— И с чего вы планируете начать?

— Сначала надо исправить то, что вы наворотили здесь без меня, — едва слышно пробормотал министр финансов. — А уж затем приступать к основной операции… — подняв глаза к потолку, он чуть прибавил голос: — Чтобы убить дракона, надо его породить. И самому стать драконом.

— Какого дракона? — недоумение в глазах француза усилилось.

— Зеленого, — отвлеченно пояснил Денис. — С крылышками.

— Какими крылышками?!

— Пупырчатыми…

— Денис Иванович! — укоризненно протянула Златка.

Словно очнувшись, Денис мгновенье созерцал собеседников отсутствующим взглядом, и, усаживаясь в кресло, ворчливо закряхтел:

— Говорил же — не лезь в экономику… Найду — выпорю! Розгами. Ну, Юлька, дождешься ты у меня!

— Какая Юлька? — де Брюэ беспомощно захлопал глазами.

— Зеленая, с крылышками… Тьфу ты! Совсем мне голову задурили, — неизвестно на кого рассердился Денис. — Нет у нее крыльев. И лап нет.

За три года де Брюэ неплохо поднаторел в русской речи, но не настолько, чтобы различать смысловые тонкости. Поэтому он на всякий случай уточнил, приняв соболезнующий вид:

— Она инвалид?

— Кто? Теперь уже Денис впал в ступор.

— Ваша Юлька, — терпеливо разъяснил француз.

— С чего вы взяли?

— Вы сами только что сказали, что у нее нет ног.

— Лап! — окончательно вышел из себя Денис. — Лап у нее нет! А ноги есть. В достаточном количестве!

Де Брюэ обескуражено заскреб в макушке, беззвучно шевеля губами. Судя по затуманившемуся взору, он пытался сообразить какое количество ног будет достаточным для этого странного индейца. Златка же напротив, мысленно представив свою подругу из снов многоножкой, не выдержала и от души расхохоталась.

— Предлагаю вернуться к нашим баранам, — мрачно взглянув на веселящееся высочество, буркнул Денис.

— Но у нас нет баранов, — удивленно развел руками француз. — Свиньи, коровы, лошади… — начал он перечислять, и обиженно умолк, прерванный новым взрывом смеха.

— Доминик… — укоризненно качая головой, Златка мизинчиком смахнула выступившие слезы. — Я вас заставлю сдавать экзамен по языку повторно. И принимать его буду лично. Не узнать родную французскую поговорку в русском переводе… Это уже слишком!

— Как вам будет угодно, Ваше высочество, — покорно склонил голову де Брюэ, не преминув пожаловаться: — Ваш язык чрезвычайно сложен. А в ваших поговорках сам черт лапу сломит.

— Ногу, — машинально поправил его Денис.

— Хватит! — хлопнула ладошкой по столу Златка. — Лапы, ноги, крылья… Зоосад какой-то, а не совещание Кабинета… — мужчины смущенно переглянулись. — Денис Иванович, будьте серьезней!

— Хорошо, — покладисто согласился Денис. — Для начала я хотел спросить у вас вот что… — он внимательно оглядел собеседников. — Вы знаете, с чего начался распад Римской Британии?

— Нет, — с любопытством хлопнула ресничками Златка и заерзала в кресле, устраиваясь поудобней.

— Англосаксонские варвары не смогли справиться с управлением, — практически одновременно с ней ответил де Брюэ.

— Не совсем так, — покачал головой Денис. — Римская монетная система была сложна и использовала три металла: золото, серебро и медь. Все это давало гарантию достаточности средств расчета. Когда варвары захватили Британию, экономика просто лишилась денег. Внешний приток иссяк. И некогда цветущая империя на шесть веков погрузилась в рецессию.

— Наши экономисты считают по-другому, — возразил де Брюэ.

— Они могут считать все, что угодно! — пренебрежительно отмахнулся Денис. — Возьмите нынешнюю Российскую империю. Огромный потенциал и недостаточно средств для расчета. Из-за этого развитие промышленности можно сравнить с гонкой черепах.

— Я слышал, что Екатерина начала печатать ассигнации.

— Эмиссия бумажных денег — палка о двух концах. С одной стороны она создает условия для нормального функционирования экономики, с другой — я не знаю ни одного правительства, избежавшего искушения заткнуть дыры в балансе простым включением печатного станка.

— Это всего лишь теория, — продолжал упорствовать де Брюэ.

Разубеждать его Денис не стал. Как и не стал сообщать французу, что все это — далеко не теория, а практика последних столетий. Вместо этого он задал следующий вопрос:

— Какие недостатки у металлических денег?

— Вес, неудобство транспортировки… — начал перечислять француз.

— Главный недостаток в другом: их тяжело взять под контроль. Особенно это касается серебра — в земных недрах его в пятнадцать раз больше, чем золота. Через несколько десятков лет некоторые особо одаренные личности поймут это, и сделают все, чтобы исключить серебро из металлического стандарта.

— Откуда вам это известно? — с искренним изумлением спросил де Брюэ. — И о каком стандарте вы говорите?

— Шаман сказал, — усмехнулся Денис, оставив без внимания второй вопрос. — Он все знает.

— Господин министр! — предупреждающе постучала ложечкой по краешку фарфоровой чашки Златка. Де Брюэ обиженно поджал губы.

— Есть такая штука — банковский мультипликатор, — как ни в чем не бывало, продолжил лекцию Денис. — Суть его заключается в следующем. К примеру, вы, месье Доминик, решили сделать вклад в моем банке. Скажем, 100 рублей ассигнациями. Государство, обязывает меня иметь страховой фонд… так называемая норма резервирования. Возьмем среднюю цифру в десять процентов. То есть, 10 рублей я откладываю в резерв, а 90 даю в кредит нашему прелестному высочеству. Их прелестное высочество нахмурилось и пригрозило:

— Юлии все расскажу! Сделав испуганные глаза, Денис скорчил покаянную гримасу.

— Смотрите, что произойдет дальше. Наше высочество идет в лавку и покупает на эти 90 рублей соболью шубку. Купец приносит выручку ко мне в банк и делает вклад. Я откладываю десять процентов в резерв и выдаю ссуду 81 рубль кому-то еще… И так — до последнего рубля. То есть, чисто теоретически, мой банк из 100 рублей создает в экономике около 900.

— Очень любопытная теория, — оживился француз. — Никогда про такую не слышал.

— Наш шаман умный, — не удержался Денис, важно надув щеки. Златка вновь прыснула.

— И если я правильно понимаю… — на этот раз де Брюэ не выказал ни малейшего намека на обиду. — Кредиты провоцируют спрос, что в свою очередь ведет к подъему производства. Но как при этом обеспечить контроль над денежной массой?

— Количество наличных денег меняется очень медленно, и растет по мере развития экономики, — пояснил Денис. — Рынок сам регулирует коэффициент мультипликатора. Но… — выдержав многозначительную паузу, он наставительно поднял палец. — Во всем этом есть два негативных момента. Во-первых. Искусственно спровоцированный спрос ведет к перегреву экономики. И, во-вторых, все это в итоге приводит к очередному кризису. И вот тут-то и начинается самое интересное. Когда вы, месье Доминик, приходите в мой банк забирать свой вклад, то, вернув свои 100 рублей, вы, по сути, изымаете из экономики 900. И если ситуация приобретает лавинообразный характер, денежная масса стремительно съеживается и государство вынуждено замещать мультипликационные деньги живыми, наличными. Иначе крах финансовой системы неминуем. И в этот момент проявляется еще один неприятный момент. Государство предоставляет банкам неограниченный кредит, но, опасаясь возросших рисков в период кризиса, банки отказываются кредитовать реальный сектор. И все дармовые ссуды используют для спекуляций. Страх и жадность — неизменные спутницы банковской системы. Создается парадоксальная ситуация: деньги у правительства есть, а предприятия сидят на голодном пайке. И в итоге власть вынуждена применять метод кнута и пряника. Сама она влить деньги в экономику не может… Разве что с вертолета разбрасывать… — последние слова Денис пробурчал под нос, вспомнив знаменитую фразу главы ФРС Бена Бернанке. Именно после этого высказывания он и получил свое прозвище Беня-вертолетчик.

— Тогда для чего вы нам это рассказываете? — недоуменно спросил де Брюэ. Ответить Денис не успел. Дверь в кабинет приоткрылась, в узкую щель просунулась рыжая голова и тревожным шепотом известила:

— Ваше высочество! Гонец доставил срочную депешу.

Златка повелительно махнула рукой. Личный порученец бочком приблизился к столу и почтительно подал конверт, украшенный сургучными печатями.

— Плохо дело! — торопливо пробежав глазами текст, девушка прикусила губу. — На Лысую гору выдвигается полк королевской пехоты.

— Сведения точные? — быстро спросил де Брюэ.

— Подпись сэра Тома, — бросив взгляд на письмо, она дополнила: — И почерк его. Собственноручно писал. Просит сжечь депешу по прочтении.

— Опасается… — усмешка француза получилась откровенно презрительной.

— Если метрополия узнает, то головы ему не сносить, — вступилась за старого знакомого Златка. — И Бостон получит нового губернатора.

— Наместник Британской империи сообщает своему противнику о предстоящем наступлении? — Денис удивленно приподнял бровь.

— Их высочество очень популярно среди офицеров колониального гарнизона, — хмыкнул де Брюэ. — И мистер Хатчинсон прекрасно об этом осведомлен. Если бы он не предупредил об этом нас, нашлись бы и без него добрые люди. Сэр Том всего лишь пытается усидеть на двух лавках. С русскими поговорками у француза был полный порядок.

— А что за гора? — поинтересовался Денис. — И для чего к ней отправляют войска?

— Гора-обманка, — переглянувшись с де Брюэ, ответила Златка. — Настоящие прииски мы стараемся держать в тайне. А на Лысой горе лишь видимость рудников. Место открытое и две сотни казаков прекрасно справляются с охраной. Дикие старатели не оставляют попыток организовать там добычу, но до сегодняшнего дня мы успешно отбивали все атаки. Зато все уверены, что золото мы добываем именно там.

— Как далеко она от Заморья?

— Верст двести, — ответил француз и повернулся к девушке. — Что будем делать, Ваше высочество?

— Англичане будут там не раньше, чем через два месяца, — сосредоточенно наморщила лоб Златка. — Надо снимать охрану — нет смысла ввязываться в войну… — и тяжело вздохнув, огорченно добавила: — Жалко. Следующую экспедицию следует ждать уже в Черных Холмах.

— Я отдам приказ Алексичу, — согласно кивнул де Брюэ. — Сербы давно рвутся в бой. Пусть начинают готовить оборонительные рубежи.

— Не торопитесь, Ваше очаровательное высочество, — Денис лукаво подмигнул девушке. — У меня появилась идейка.

— Слушаю… — Златка украдкой показала ему кулак.

С усмешкой взглянув на замерших в ожидании собеседников, он негромко произнес:

— Я предлагаю продать гору англичанам…

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

— Денис Иванович! — Златка смотрела влюбленными глазами. Так смотрит маленькая девочка на старшего брата, вдоволь наревевшись, в ожидании чуда: пройдет минутка-другая и сильные руки приделают любимой кукле нечаянно оторванную головку. — Долго вы нас еще будете интриговать?

— Очень кушать хочется, — с детской непосредственностью признался Денис. — На голодный желудок плохо думается.

— Хорошо, — неожиданно легко согласилась девушка. — Все равно время обеденное, нас так и так прервут… — поднявшись с кресла, она сделал приглашающий жест: — Прошу следовать за мной, господа…

Небольшой одноэтажный дворец был построен в кратчайшие сроки малоизвестным французским зодчим Никола Леду. Интимный камерный стиль сооружения отличался строгостью линий. Невысокий купол перекрывал овальный зал; парковый фасад дворца с выступающей полуротондой в центре был украшен фигурами кариатид и атлантов, поддерживающих карниз. В левом крыле располагались библиотека, личные покои и малый кабинет, в правом — столовая зала, совещательный кабинет и комната для приемов.

Переход в трапезную не занял и двух минут. Расторопные слуги моментально накрыли стол. Руководила процессом громогласная Марта, захлопотавшая вокруг девушки, как заботливая курочка-наседка. На молодого индейца она взглянула с явным неодобрением: традиционный наряд оджубея мало походил на привычный в этих стенах строгий фрак…

— Необычный вкус, — похвалил Денис, ловко отрезая ножом небольшой кусочек истекающего соком жаркого. — Что за зверь?

— Косуля под грибным соусом, — де Брюэ промокнул салфеткой губы и ехидно прищурился: — Столовыми приборами вас шаман учил пользоваться?

— Не-а… — Денис покрутил фужер в руке, любуясь игрой рубиновых бликов старого флоренского вина. — У нас в племени каждому молодому индейцу полагалось по собственному гувернеру… — отпив небольшой глоток, он блаженно зажмурился и мечтательно добавил: — А особо отличившимся — по персональной гувернерке.

— И о гувернерках Юлии расскажу, — злорадно пообещала Златка. Денис поперхнулся и сокрушенно покачал головой.

— У нас не так много времени, — мягко напомнил де Брюэ. — Мы ждем ваших предложений.

— Ладушки… — Денис усмехнулся уголками губ. Встретив вопросительный взгляд француза, отметил про себя, что надо быть аккуратнее в выборе выражений. — Для начала хотелось бы уточнить некоторые моменты. Во-первых: почему я не вижу остальных членов Кабинета?

— Потому что их нет! — в сердцах бросил де Брюэ. — Я премьер-министр без правительства. Ив Костилье в Европе. Месье Данила в Южной Африке. А других и отродясь не было. Кадровый голод, как любит говорить наше прелестное высочество.

Дурной пример заразителен. Сам того не замечая, француз перенял манеру изъясняться у своего нового министра. Перенял, грубо поправ строжайшие правила придворного этикета. Впрочем, их высочество признаков недовольства не проявило. Напротив, слегка покраснело и мило улыбнулось.

— С этим ясно, — покладисто кивнул Денис. — Следующий вопрос. Добыча алмазов ведется поверхностным способом или уже добрались до кимберлитовых трубок?

Де Брюэ удивленно хмыкнул, но промолчал. Видно понял уже, что вразумительного ответа он все равно не добьется.

— Пока хватает и открытых россыпей, — ответила Златка. — Рынок реагирует очень чутко, и появление большого количества камней его просто обрушит…

— Ну и отлично! — удовлетворенно потер ладони Денис.

— Что же в этом хорошего? — с недоумением вопросил премьер-министр.

— Для спекуляций нет разницы, куда движется рынок: вверх или вниз, — поучительным тоном сказал Денис. — Главное, чтобы он не топтался на месте. И чем сильней и резче движение, тем проще на этом заработать… — чуть подумав, он добавил: — Особенно, если это спланировано тобой, а не кем-то другим.

Совещание прервалось. Краснолицый дородный мужчина в белоснежной ливрее торжественно внес на вытянутых руках серебряный поднос с хрустальными вазочками, с горкой заполненными мороженым.

— Обед был восхитительным, — одобрительно произнес де Брюэ. — Сегодня, Жак, ты превзошел сам себя.

— Благодарю, месье, — шеф-повар почтительно наклонил голову. — Отведайте десерт. Уверяю вас, что столь изысканного лакомства не пробовали даже в Версале… — широко улыбнувшись, он гордо задрал вверх подбородок: — Изготовлено по личному рецепту Ее Высочества!

— Недурственно! — похвалил Денис, нацелившись на очередной шарик белой массы, обильно посыпанный шоколадной крошкой. — Отличный пломбир.

Повар ошеломленно вытаращился на странного индейца: рецепт приготовления держался в строжайшем секрете, как, собственно, и название мороженого.

— Но в шоколаде чего-то не хватает… — критик от кулинарии задумчиво облизнул губы. — По-моему ванили.

— Точно! — радостно оживилась Златка. — Я совсем про нее забыла!

Де Брюэ покосился на них с подозрением. В его взгляде явственно читалось одно: мало мне было чудес от их загадочного высочества, так и еще один кудесник незвано объявился. Взор ливрейного кондитера выражал другое: непечатное возмущение вкупе с безмерным изумлением.

— Экспорт еще не начинали? — поинтересовался Денис.

— Через месяц подготовим пробные партии, — ответил де Брюэ и тяжело вздохнул: — Еще одно предприятие потребует усиленной охраны. Два-три пойманных лазутчика в неделю — это уже норма… — и продолжил, увидев невысказанный вопрос в глазах лже-индейца: — Если разместить цеха в Европе, то секрет узнают очень скоро. Десерт приговорили за пару минут.

— Жак, вы свободны! — Отвесив церемонный поклон, повар бесшумно удалился. — Денис Иванович! — Златка капризно изогнула бровь. — Ваш голод мы утолили, теперь очередь за вами. И прошу вас не забывать — в отличие от любопытства, терпение мое не столь безгранично.

— Если мне не изменяет память, то до открытия наших месторождений основным поставщиком алмазов в Европу были бразильские копи? — дождавшись утвердительного кивка, он задал следующий вопрос: — Доход от продажи камней вы пускали на скупку золота?

— Все верно, — подтвердила Златка. — Но большая часть шла на неотложные нужды.

— Неважно! Самого факта, что появилось неизвестное месторождение, уже вполне достаточно, — нетерпеливо отмахнулся Денис. — Главный вопрос: у нас есть подход к английским банкирам?

— Ив Костилье ведет переговоры об открытии отделений нашего банка в Лондоне, — пояснил де Брюэ и недоуменно пожал плечами. — Так что, какие-то связи он должен был наработать… Но какое это имеет отношение к Лысой горе?

— Самое прямое, — усмехнулся министр финансов. — Нашей основной задачей на ближайшие месяцы будет защита ее от любых посягательств. Нужно срочно перебрасывать войска.

Он умолк, пытливым взором оглядывая собеседников. Ее высочество потянулось в кресле с грацией сонной кошки. Поймав восхищенные взгляды мужчин, она нахмурилась и лениво осведомилась:

— Может палача позвать? Он умеет языки развязывать… — и, подавшись вперед, слегка повысила тон: — Будем говорить, или в молчанку играть?

Денис от души расхохотался. Через мгновенье к нему присоединилась и Златка. Отсмеявшись, она жалобно произнесла:

— Ну нельзя же так измываться над бедной девушкой. Не томите, рассказывайте дальше.

— А дальше все просто. Пока не подготовим основную операцию, гору придется удерживать любой ценой…

— Денис Иванович! — ледяным тоном прервала его Златка. — Я не желаю платить жизнью своих солдат за ваши спекуляции.

— А как вы хотели, Ваше Высочество? — сузив глаза, столь же холодно ответил Денис. — Власть и богатство всегда строились на крови. Это правило без исключений. В нашем случае, мы имеем неплохой шанс обойтись меньшими потерями. И если отдать гору-обманку противнику без войны, то через месяц-другой мы увидим его уже в Черных Холмах. Вот тогда-то и начнется настоящая война. И жертвы будут другими.

— Я помню для чего вы здесь, — медленно, с расстановкой произнесла Златка. — Но помню и другое… Все попытки осчастливить человечество всегда заканчивались большой кровью.

— Человек счастлив тогда, когда никто не пытается сделать его счастливым, — невесело усмехнулся Денис. — Моя задача намного скромней.

— Господин министр абсолютно прав, — как-то неуверенно поддержал его де Брюэ. Последние реплики звучали (для него) зловеще и загадочно. — Армия существует для защиты, а не парадов.

Денис благодарно кивнул в ответ. Сидя в уютном кресле роскошного кабинета и задумывая хитромудрые комбинации, не видишь воочию всех ужасов войны. И людские потери предстают перед глазами не рядами воинских могил, а ровными столбцами цифр штабных отчетов. И как ни убеждай себя, что в противном варианте будет только хуже, легче на душе от этого не становится.

— Хорошо, — нехотя согласилась Златка после минуты тягостной тишины. — Продолжайте.

— Итак, повторюсь: наша первая задача — это всеми средствами обеспечить защиту Лысой горы… — Денис ронял фразы глухо и отрывисто, с силой сцепив руки в замок. — Одновременно мы должны оставить лазейку для диких старателей. Как я понимаю, искать нам их не придется?

— Они появляются с периодичностью в несколько дней, — подтвердил француз. — Но какой в этом смысл? Золота там нет. Если снести всю гору до основания, то, может быть, и удастся намыть пару-тройку унций, не более того.

— Они обязательно должны найти золото! — твердо сказал Денис и подчеркнул: — Обязательно!

— Но как? — чуть ли не хором воскликнули Златка и де Брюэ.

— Можно зарядить ружья золотым песком и самородками, и стрелять в породу. Можно просто рассыпать золото в ручей… Не знаю, здесь я не специалист. Но после того, как старатели проникнут на подготовленный участок, сомнений у них быть не должно: Лысая гора — это новый Клондайк…

— Какой Клондайк? — насторожился де Брюэ. Мысленно обругав себя, Денис быстро поправился:

— Я хотел сказать, что золото ацтеков должно померкнуть перед мифическим богатством горы-обманки. Спектакль должно разыграть как по нотам. Чтоб комар носа не подточил. Когда старатели набьют свои котомки, необходимо устроить погоню… подстрелить пару-тройку… но основная часть должна уйти с добычей.

— Дальше! — нетерпеливо потребовала Златка. Черные глаза искрились любопытством, а щечки порозовели.

«Хороша, чертовка!» — не мог не восхититься Денис. Словно прочитав его мысли, девушка погрозила ему пальчиком. «Ну, точно Юльке нажалуется», — огорченно подумал он и, вздохнув, продолжил:

— На втором этапе мы должны довести эту информацию до Европы. Старателей придется взять под негласную охрану — они наверняка будут хвастать своей добычей в тавернах Бостона. Чем дольше они проживут, тем лучше для нас.

— Франция считает эти земли своими. Когда дело касается золота, Британия может и позабыть об этих правах, но вы представляете, что здесь будет твориться, когда вся Европа узнает о неслыханных богатствах? — с осуждением покачал головой де Брюэ.

— А меня спросили? — резко спросил в ответ Денис.

— Вас?! — француз выглядел ошарашенным.

— Я достойный сын своего народа! Народа оджубеев! — министр финансов повернул голову, давая возможность собеседникам полюбоваться своим профилем. — И ни французам, ни англичанам Лысую гору я не продавал.

Де Брюэ замер на мгновенье, беззвучно открывая рот, и, едва придя в себя, ехидно спросил:

— У вас и грамота дарственная, надо полагать, имеется на гору… от вашего уважаемого шамана?

— А как же? — невозмутимо подтвердил Денис и пошарил глазами по сторонам. Оторвав от скатертной бахромы веревочку, он быстро связал на ней несколько узелков и с гордым видом положил перед французом. — Вот!

— Издеваетесь? — грустно осведомился де Брюэ и брезгливо, двумя пальцами приподнял непонятное изделие за кончик. — Что это?

— Это кипу — узелковое письмо инков… и оджубеев, — охотно пояснил Денис. — Здесь написано, что мое племя доверяет мне вести любые переговоры с представителями других государств и заключать любые сделки по продаже земли и иной собственности… — с трудом подавив смешок, он торжественно обратился к девушке: — Смею надеяться, Ваше Высочество, что Канцелярия Заморья заверит это документально высочайшей печатью.

Позабыв все правила приличия, де Брюэ откинулся на спинку стула и гулко захохотал. Ему заливисто вторила Златка, прижав ладошки к своим прелестным щечкам.

— Подозреваю, что индеец из вас, как… — несколько секунд француз подыскивал необидное сравнение и, не найдя ничего подходящего, махнул рукой: — Мысль ваша очень неплоха, но не думаю, что это поможет нам в обороне горы.

— Не скажите! — слегка обидевшись, горячо возразил Денис. — В нужный момент эта шутка взорвется посильнее ядерного фугаса.

— Что еще за фугас? — быстро переспросил де Брюэ. С реакцией у него был полный порядок. «Ты ему еще про самолеты расскажи» — запоздало упрекнул себя Денис.

— Это наша оджубейская поговорка, — вывернулся он. Так ему показалось, во всяком случае.

— Ну-ну… — многозначительно хмыкнул премьер-министр и настойчиво потребовал: — Выкладывайте свой план до конца.

— На чем я остановился? — почесал кончик носа Денис. — Ах, да… Четвертый этап. На что росли цены в первую очередь, когда золото Кортеса хлынуло в Европу?

— Да, практически, на все, — пожал плечами де Брюэ. — На хлеб, землю, дома…

— Подготовьте необходимый список, — попросил Денис.

— Хорошо, я отдам приказ. Вы ждете нового роста?

— Европа еще не забыла, что было в прошлый раз, — напомнил Денис. — Когда пройдет слух, подтвержденный документально, ситуация непременно повторится.

— Отличная мысль, — одобрил де Брюэ. — Но наши прииски при этом тоже понесут убытки.

— Ненадолго… очень ненадолго, — отвлеченно промолвил Денис и спохватился: — Вот еще что. Немедленно отправьте самый быстрый парусник в Южную Африку. Необходимо срочно увеличить добычу алмазов, и завалить ими европейский рынок.

— Мы обрушим рынок золота, уроним в цене бриллианты… — начал разгибать пальцы премьер-министр. — К нам движется британская пехота, когда про Лысую гору узнают в Европе, проснется Франция…

— Испания, — подсказал Денис.

— Что — Испания? — недоуменно вскинулся француз.

— Этих обязательно надо известить, — озаботился министр финансов. — Земли эти когда-то принадлежали и им. По-крайней мере, они так считали.

— Это все? — с надеждой спросил француз.

— Ваше Высочество, — Денис встретился взглядом со смеющимися глазами девушки. Происходящее явно доставляло ей наслаждение. — Вы не хотите написать письмо своей бабушке?

— Думаю, что это будет излишним, — на мгновенье задумавшись, улыбнулась Златка. — Вы и так достаточно наворотили… — взяв салфетку со стола, она быстро соорудила косынку, на старушечий манер подвязав ее на голову, и продолжила напевом бабушки-сказочницы из детской передачи: — Жила-была Лысая гора. Мирно жила, не тужила. Можно сказать припеваючи. И вдруг… — девушка сделала страшные глаза и понизила голос до трагического. — И вдруг, откуда ни возьмись, появился Денис Иванович.

Рассмеялись все. Де Брюэ позвонил в колокольчик и велел подать кофе. Блаженно потягивая горячий напиток, он коротко приказал:

— Дальше!

— Когда королевская пехота займет позиции, необходимо организовать встречу с их командующим.

— Это не проблема. Они сами пришлют парламентеров и предложат нам добровольно покинуть гору. Но зачем нам это?

— Хочу избежать лишнего кровопролития, — скупо поведал Денис.

Догадавшись, что подробностей он пока не дождется, де Брюэ отставил кофейную чашечку в сторону, поднялся со стула и проследовал к маленькому письменному столику, стоящему подле камина. Взяв с него лист бумаги и перьевую ручку, он вернулся на место и принялся быстро что-то писать мелким почерком. Скорей всего, переносил на бумагу все озвученное, не полагаясь на собственную память. Прервавшись, он поднял голову и измученным тоном спросил:

— Что еще?

— У нас есть типография?

— Хотите напечатать воззвание к коренным жителям Америки? — серьезным тоном спросила Златка. Денис усмехнулся и пояснил:

— Хочу заранее подготовить листовки.

— Устроим маленькую революцию? — догадливо вскинулась девушка.

— Угу… — подтвердил он. — Оранжевую. И следует срочно наладить контакты с Джорджем Вашингтоном.

— Оранжевую, — чиркнув по листку, вслух повторил француз и бессильно выронил перо из рук. — О, святая дева Мария! — вознеся глаза к потолку, взмолился он. — Помоги мне сохранить ясность ума и крепость духа в этом… — виновато взглянув на девушку, он твердо закончил: — В этом приюте для умалишенных… — приложив руку к сердцу, де Брюэ галантно склонил голову: — Простите меня Ваше высочество за крамольные слова, но поверьте — я сам скоро сойду с ума.

— Сварим в кипятке? — деловито осведомился Денис.

— Думаете? — задумчиво сложила губы бантиком Златка и неуверенно произнесла: — Может, лучше кожу содрать живьем?

— Неплохая мысль! — последовал одобрительный кивок. — А потом посадим на кол.

— И все что останется — четвертуем! — радостно подхватила она. — А затем сожжем, и пепел развеем по ветру.

— О, боги! — уже не только глаза, но и руки были обращены вверх. — В жизни не встречал столь несерьезное высочество. Хоть бы рассердилась для приличия… И министр финансов хорош… — француз горестно покосился в сторону Дениса. — Идеальная пара…

— Милый мой Доминик, — девушка ласково посмотрела на Брюэ. — Терпите… еще не то будет… — и, повернувшись к Денису, устало спросила: — У вас все? Заканчиваем?

— Последний штрих, Ваше высочество, — заторопился он. — Еще нам потребуется высокопоставленный перебежчик.

— Английский или французский?

— Наш, — коротко ответил Денис.

ГЛАВА ПЯТАЯ

— Барин, мыла французские круглые доставили ямочной почтой и дюжину веничков перяных для обметания в покоях. — Ключница Аглая с силой провела ладошками по роскошному бюсту и пренебрежительно, с нескрываемым превосходством покосилась на тоненькую фигурку Юльки. — Спрашивают, что еще надобно?

— Пудра хорошего с фиалковым духом фунтов десять и фланели голубой аршин с полдюжины. — Василий Тертышный, резко затормозив каблуками, торопливо выгреб горсть медяков из кармана и высыпал в ловко подставленную ладонь. — Держи, рассчитаешься с посыльным… — и, уже убегая, на ходу крикнул: — Воды пермонтской на столы не забудь поставить и бочку полпива приготовь. Увлекаемая следом Юлька едва не растянулась от сильного рывка за руку.

Театр размещался в небольшом летнем флигеле, скрытом зеленью ухоженного сада. Подмостки поднимались всего на пару пядей от пола, но обзор был прекрасным. Зал для публики заставили легкими столиками. На сиденьях плетеных кресел лежали небольшие пуховые подушки.

Между тем начали прибывать первые гости. Легкие коляски, шурша по гравию, вкатывались во двор, и высаживали местных ценителей театрального искусства.

— Купец Сафонов, хозяин кожевенной фабрики, — снисходительно шептал помещик на ухо своей новой приме, представляя очередного гостя, и важно протягивал тонкие пальцы для пожатия.

— Уездный голова, коллежский советник Вельяминов… — голос становился трепетным, с придыханием. К этому гостю режиссер спешил на полусогнутых, расплываясь в слащавой улыбке, и широко разводя руки в стороны для объятий.

— Представитель сельского дворянства, отставной майор от артиллерии Данилов… — тон был ровным, в меру радостным, без благолепия.

Зачем он ей представлял приглашенных, Юлька не знала. И запоминать их не собиралась. Не было смысла. Кто она здесь? Дворовая девка, крепостная актриса. Забавная игрушка, не более того.

«Лучше бы я в людоедку переселилась, — с запоздалым сожалением подумала она. — Заодно и позавтракала бы». В животе заурчало.

Холопы сцены, тем временем, заканчивали последние приготовления. Подмостки украсились какими-то растениями в горшках, тяжелыми дубовыми креслами, громадными булыжниками и другими, непонятными натюрмортами. Пытаться разгадать, что символизируют эти декорации, занятием было абсолютно бесполезным. Память нового тела наотрез отказывалась пересказывать сюжет предстоящего спектакля. Зато услужливо напомнила другую постановку.

Первым опытом на этих подмостках был Уильям Шекспир. Как и всякий уважающий себя режиссер Василий Тертышный репетиции начал с финальной сцены. Кузнец Ермола, щедро обмазанный сажей (дорогой грим, выписанный с оказией из Лондона, решили приберечь для премьеры), протянул свои лопатообразные ручища к крепкой шее местной Дездемоны и громовым голосом воскликнул: «Молилась ли ты на ночь, Ефросинья?». Фроська тогда сползла под лавку, игравшую роль кровати, корчась от приступов смеха.

Когда во второй попытке кузнец, назвав ее Дезросиньей, смущенно признался, что «эти клятые немчурские имена он ни в жисть не упомнит», режиссер засел за рукопись. Сочинять сценарий новой пьесы на местный лад. С учетом имеющегося актерского материала. Так и Юльке досталась роль. Не главная и молчаливая. Без реплик.

— Юленька! — Взволнованный шепот вернул ее к реальности. — Тебе пора в гримерную. Не забыла — твой выход во втором акте?.. — Льстиво заглядывая в глаза, режиссер торжественно пообещал: — А в следующем спектакле я тебе дам главную роль.

Пятерня растопырилась лягушачьей лапкой и плавно, постепенно ускоряясь, начала движение по направлению к упругому мягкому месту. Юлька холодно взглянула на своего барина и предупреждающе цыкнула. Смущенно закряхтев, Тертышный торопливо спрятал шкодливую ручонку за спину.

Быстро переодевшись в сценическое платье, и с помощью доморощенной гримерши уложив волосы в причудливую прическу, она принялась наблюдать в щелочку кулис за разворачивающимся действием. Уже через несколько минут все стало ясно — более бездарного спектакля Юльке видеть не доводилось. Ни в одной из жизней.

Режиссером Тертышный был неплохим, можно даже сказать талантливым, но вот сценарист из него получился никудышный. Бездарный. Приторная мелодрама с унылым вялотекущим сюжетом и глупыми напыщенными репликами в устах актеров оказала на публику усыпляющее действие. Дамы лениво отгоняли вездесущих мух цветными веерами, украдкой позевывая и сонно хлопая ресничками, а их кавалеры к середине первого акта громким шепотом принялись обсуждать виды на урожай и сводки с фронтов русско-турецкой войны. Разве что свиста с галерки не наблюдалось. Надо полагать за отсутствием оной. Провал был полным.

Словно в тумане, следуя подсказкам суфлера из «ракушки», отыграв свою роль, Юлька с трудом дождалась антракта. Занавес опустился под аккомпанемент разочарованного гула. На режиссера жалко было смотреть. Он даже руки не заламывал — просто ходил по сцене с потерянным видом, шаркая ногами по дощатому настилу, натыкаясь на серые булыжники и не обращая внимания на испуганно скучившуюся в углу актерскую труппу.

— Не убивайся ты так, Василь Михалыч. — Юлька легонько щелкнула по поникшему плечу режиссера, стряхивая невидимую пылинку. — Жизнь-то на этом не кончилась.

Тертышный поднял на нее страдальческий взгляд и несчастным голосом произнес:

— Что ты понимаешь в этом? Для меня — это жизнь… — он обвел сцену дрожащей рукой. — А все что там, за кулисами… нескончаемый пресный театр с бездарными актерами.

— Возьмешь новую пьесу, прорепетируем.

— Да кто ж после такого ко мне приедет? — обреченно помотав головой, режиссер тихонько всхлипнул. — Дня не пройдет, как вся губерния смеяться будет.

Гнетущая тишина повисла над сценой. Молчали актеры, судорожно икал в кулак суфлер, лишь мухи беззаботно жужжали, да заблудившийся шмель басовито гудел с едва заметными нотками недовольства. Тоже, видать, не пришелся по нраву спектакль.

— Отпускную дашь? Вопрос прозвучал резко, как щелчок пастушьего кнута.

— Ась? — беспомощно захлопал глазами барин.

— Побожись, что дашь вольную… спасу я тебе премьеру.

Под требовательным, спокойным взглядом своей будущей примы режиссер невольно поежился.

«А вдруг не врет?» — искорка безумной надежды затлела во мраке угасающей души. — «Вдруг чудо явит неземное?». Мысли путались в голове, судорожно цепляясь за призрачный шанс.

— Все, что пожелаешь! — глотая слова, хрипло выдавил он и размашисто перекрестился: — Перед Христом-Богом клянусь!

— Ну, смотри, барин! — с сомнением протянула Юлька.

— Слово дворянина! — уже твердо ответил Тертышный. — А что ты задумала?

— Фроська! — оставив без внимания вопрос, она поманила пальчиком главную героиню провальной постановки. — Живо отыщи мне скомороший наряд… — и вполголоса добавила: — Ну, Анька, не подведи — текст за тобой. С остальным сама управлюсь.

Когда занавес поднялся перед почтенной публикой стоял самый настоящий скоморох: в широкой рубахе, таких же широких штанах, заправленных в сапоги, в залихватски сдвинутом набекрень колпаке и обаятельной улыбке до ушей. Дождавшись тишины, он негромко начал:

— В давнюю пору это было, еще до Рюриковичей…

Гости примолкли, обмениваясь недоумевающими взглядами. Невесомый шепоток удивления падающей листвой зашелестел по зрительному залу.

— Верьте аль не верьте,

а жил на белом свете

Федот-стрелец, удалой молодец.

И призвал его к себе как-то грозный царь-батюшка.

Сняв с головы шутовской колпак, скоморох весело тряхнул головой, рассыпая по плечам черную гриву непокорных волос, и лукаво прищурил бездонно-синие глаза. Голос поменялся, став хриплым, брюзгливым.

К нам на утренний рассол

Прибыл аглицкий посол,

А у нас в дому закуски

Полгорбушки да мосол.

Снаряжайся, братец, в путь

Да съестного нам добудь

Глухаря аль куропатку,

Аль ишо кого-нибудь.

Не смогешь — кого винить?

Я должон тебя казнить.

Государственное дело

Ты улавливаешь нить?..

Публика притихла. Скоморох неуловимо преображался, в мгновенье ока сменяя образ. Царь, стрелец, посол, нянька, генерал, Маруся.

Через четверть часа раздался чей-то робкий смешок. Следом еще один, такой же несмелый.

Царь

Вызывает антирес

Ваш технический прогресс:

Как у вас там сеют брюкву С кожурою али без?..

Посол

Йес!

Царь

Вызывает антирес

Ваш питательный процесс:

Как у вас там пьют какаву

С сахарином али без?..

Посол

Йес!

Царь

Вызывает антирес

И такой ишо разрез:

Как у вас там ходют бабы

В панталонах али без?

Веера захлопнулись, давно осела пена в забытых фужерах с шампанским, яхонтовые табакерки сиротливо расточали аромат душистого табака. Взгляды примерзли к сцене.

Юлька перевела дыхание. Молодой франт с напомаженными усиками быстро вскочил с места и поднес ей хрустальный бокал с водой. Благодарно кивнув, она сделала глоток…

Что невесел, генерал?

Али корью захворал,

Али брагою опился,

Али в карты проиграл?

Али служба не мила,

Али армия мала,

Али в пушке обнаружил

Повреждение ствола?

Докладай без всяких врак,

Почему на сердце мрак,

Я желаю знать подробно,

Кто, куда, чаво и как!..

Из-за кулис донеслись судорожные всхлипы — то ли плач, то ли рыдания. На мгновенье, раздвинув складки тяжелой ткани, показалась взъерошенная голова Тертышного с горящим взором и блаженной улыбкой на лице…

Дак ведь он из диких мест,

Что увидит, то и ест!

Помнишь вазу из топазу?

Слопал, ирод, вот те крест!

Кабы он просил, злодей,

Лососины да груздей

Дак ведь жрет чаво попало,

От фарфору до гвоздей!..

Зал стонал. Сотрясались мелкой дрожью тугие животы, дряблые щеки и пышные груди; смех рвался наружу, слезы размывали тушь и румяны. Скоморох устало вытер лоб колпаком, и тихо произнес финальный текст:

— А Федот-стрелец ел соленый огурец.

А как съел он огурец, тут и сказке конец!

А что сказка дурна — то рассказчика вина.

Изловить бы дурака,

да отвесить тумака,

ан нельзя никак — ведь рассказчик-то дурак!

А у нас спокон веков нет суда на дураков!

Занавес упал одновременно с восторженными воплями и криками «бис». Шквал аплодисментов всколыхнул тюль на окнах флигеля, взметнул, заставил задрожать пламя свечей и вызвал в ответ яростный лай дворовых собак.

— Юленька! — Тертышный смотрел влюбленным взором. — Ты — богиня! Тебе немедленно надо в Петербург.

— Василь Михайлович. — Невысокий лысеющий толстячок с умными проницательными глазами колобком вкатился за кулисы, прервав излияния режиссера. — Поздравляю с премьерой. — Он крепко пожал руку хозяину. — Ты верно все сделал, прервав постановку. Не то это было, не то… А вот реприза была хороша. Очень даже хороша… — толстячок восхищенно причмокнул губами и оценивающе взглянул на Юльку.

— В том нет моей заслуги, Семен Александрович, — честно признался Тертышный. — Это все она, Юленька. Гость недоверчиво покосился на нее и неожиданно предложил:

— Продай девку, Василь Михалыч!

— Я тебе не девка! — не дав открыть рта своему барину, по слогам отчеканила прима.

— И кто же? — левая бровь скептически поползла вверх.

— Юлия Васильевна! Прошу любить и жаловать!

— Хорошо, пущай так и будет, — покладисто согласился толстячок. — Так продашь де… Юлию Васильевну?

— Ты, Семен, сам с ней решай, — твердо ответил режиссер. — Я ей вольную обещал.

— Кхе-кхе… — поперхнулся гость, замялся на мгновенье и повернулся к девушке: — Не желаете поступить на службу в частную антрепризу графа Шереметьева? Оклад оговорим особо.

— Это какой Шереметьев? — заинтересовалась Юлька, мучительно напрягая память. — Не тот, что женился на крепостной актрисе собственного театра?

— Кто женился? — удивленно выпучил глаза толстячок. — На какой актрисе? Да кто ж дозволит такое непотребство?

— Государь Александр, особым эдиктом… — машинально ответила Юлька, и запоздало прикусила язычок. Не давая времени гостю на очередной вопрос, она быстро сказала: — Хорошо, я согласна!

Спустя час крытая коляска везла ее по пыльной дороге вместе с нехитрым скарбом: застиранным до дыр запасным платьишком, стоптанными парусиновыми туфельками, сломанной расческой из бычьего рога, да побитой молью вязаной душегрейкой. Валенки, как услужливо подсказывала коварная память, сносились еще в прошлую зиму.

Некогда богатейшая, дворянских кровей прелестная особа задорно рассмеялась, мысленно перебирая содержимое котомки. Крепостная девка Агашка — еще один талант, отысканный управляющим театра в соседнем уезде — с испугом покосилась на смуглолицую красавицу с античным профилем. Дальний путь лежал на Москву — в Кусково, родовое имение Шереметьевых.

***

До имения добрались к вечеру третьего дня вместе с первыми каплями теплого летнего дождя.

— Молодой граф из Лейдена на побывку прибыли!

Курчавый арапчонок ловко вскочил на подножку кареты и ослепительно улыбнулся, просунув голову в овальное окошечко. Агашка при виде черномазой физиономии тихонько взвизгнула.

— Проводи девок в людскую избу и помоги устроиться! — приказал ему управляющий, с запоздалым испугом взглянул на Юльку и, с кряхтением покинув экипаж, торопливо засеменил в сторону барского дома.

— Меня Степкой кличут, — приосанился малец, гордо задрав вверх чумазый подбородок. — А вас?

— Агашка… Юлия Васильевна… — хором представились девушки.

— Юлька, значит, — глубокомысленно подытожил арапчонок и немедля вскрикнул от боли: острые коготки безжалостно вцепились в ухо.

— Если еще раз назовешь меня так, язык отрежу!

— Отпусти, скаженная! — захныкал малец в безуспешной попытке вывернуться. — Терпежу нет!

— Ты понял меня?

— Хорошо-хорошо… — сдался Степка, растирая припухшее ухо; обиженно поджав пухлые губы, недовольно буркнул: — Поспешайте за мной, не отставайте.

Отдельные хоромы представляли собой небольшую комнатку с одним единственным окном. Справа от входа ютилась деревянная кровать с пуховой периной, слева — грубо сколоченный столик и глиняный ночной горшок. Иных предметов интерьера не наблюдалось.

— М-да… не «Астория», однако. — Юлька разочарованно оглядела жилище. — И даже не «Бристоль».

Но делать нечего, надо обустраиваться. Скинув запыленное платье, она достала из котомки помятую смену и огорченно уселась на краешек скрипнувшей кровати. Голова немыта, где искать утюг — неизвестно, когда будет баня, ей не доложились…

Ругательство, сорвавшееся с прелестных губ, относилось к концу двадцатого века. Прозвучало оно, правда, весьма неуклюже.

— Ну, Дениска! — вслух пригрозила она. — Дождешься ты у меня… Сам, небось, в кого-нибудь приличного перенесся.

Как ни странно, но она была права в своих подозрениях. Народ оджубеев считался вполне приличным племенем: в людоедстве замечен не был, и жертвы языческим богам приносил крайне редко. В отличие от некоторых других индейских племен.

Вновь облачившись в дорожное платье, Юлька принялась расчесывать непослушные волосы роговой расческой с поредевшими зубьями. Отвлек ее от этого занятия Степка, без стука ввалившийся в каморку.

— Тебя молодой граф кличут, — бесцеремонно заявил он с порога. — Ступай немедля.

— Выйди вон, постучись и спроси разрешения зайти, — едва сдерживаясь от нахлынувшего гнева, приказала девушка.

— Ты че, очумела? — недоуменно вскинулся арапчонок. — Вожжами отходят, аль в холодную посодют… Пойдем скорей, покамест барин не осерчали.

Отложив воспитание мальца на потом, Юлька двинулась следом за ним. Путь до барского дома занял не более пяти минут, но и этого времени оказалось вполне достаточно, чтобы промокнуть до ниточки — ливень разыгрался не на шутку. Тропка освещалась вспышками молний, да искрами из глаз, когда очередная ветка дерева, внезапно вынырнув из наступившей тьмы, разбойничьи ударяла по лбу.

В просторной комнате было светло и тепло. Молодой граф — будущий обер-гофмаршал императора Павла I — оказался молодым круглолицым человеком с пухлыми щечками и пикантной ямочкой на волевом подбородке. С добродушной насмешкой взглянув на Юльку, он приветливо улыбнулся:

— Ну, здравствуй, красавица! Наслышан о тебе, наслышан… Семен говорил, что ты мастерица комедийные вирши слагать?

— Иногда случается, ваша светлость, — в притворном смущении потупила глаза девушка.

— А что еще умеешь? Петь, али танцевать… На каких музыкальных инструментах играть обучена?

— Да на всех… кроме флейты. В синих глазах мелькнул озорной огонек.

— Кроме флейты? — с недоверием переспросил молодой Шереметьев.

— Тяжело на ней играть, — простодушно пожаловалась Юлька. — С нее карты падают.

Секундная тишина взорвалась громовым хохотом. Эхом вторили за окном грозовые раскаты, глухо и протяжно. Дребезжащим смехом рассыпался управляющий, вытирая рукавом невольные слезы.

— А ты и впрямь затейница! — отсмеявшись, промолвил граф. — Хорошая шутка… надо запомнить… — приглашающе кивнув головой, он вновь улыбнулся: — Пойдем, сейчас проверим все твои таланты.

В соседней комнате царил полумрак. Огонь от разожженного камина играл тенями на гобеленовых стенах. В самом центре сверкало черным лаком фортепьяно. Здесь же, в уголочке, словно стараясь спрятаться, стояла Агашка.

— С тебя и начнем, — сказал Шереметьев, откидывая крышку инструмента.

Будущий директор императорских театров профессионально играл на фортепиано, скрипке, виолончели, читал партитуру и управлял оркестром. Но не это удивило Юльку. Когда ее недавняя спутница запела лирическим сопрано, искусно меняя тембр, она даже немного позавидовала. Совсем чуть-чуть… но когда граф обратился к ней с предложением сесть за фортепьяно, в душе проснулся азарт соревнования. Золотая медалистка аристократического заведения княжны Оболенской не любила проигрывать никому. И ни в чем.

— Ноты умеешь читать? — не надеясь на положительный ответ, на всякий случай спросил Шереметьев. Юлька молча кивнула. Граф удивленно хмыкнул.

— Вольфганг Амадей перед отъездом презентовал мне свое последнее творение, — все еще сомневаясь, задумчиво произнес Шереметьев и повернулся к управляющему. — Семен Александрович, голубчик, принеси-ка мне дорожный саквояж. Партитура для фортепиано в нем лежит.

— Не надо! — небрежно отмахнулась Юлька. Пальцы привычно пробежались по клавишам. — Сыграю что-нибудь по памяти. Из того же Моцарта.

В наступившей тишине полились первые аккорды еще не сочиненной великим музыкантом фантазии до-минор.

— Та-ак! — протянул молодой граф, едва угас последний звук. — Это становится уже крайне интересным… — бросив взгляд на потухший камин, он раздраженно поманил толстячка: — Семен, вели свечи разжечь!

— Сию минуту, ваша светлость.

— Хотя, постой… Мне посланник английский диковинку заморскую в подарок прислал. Только-только в Европе появилась. Сходи в светлицу, принеси. Сей момент и испытаем ее.

Пока управляющий театром исполнял указание, Юлька сосредоточенно размышляла: а не натворила ли чего лишнего? Нужно ли ей пристальное внимание на этом этапе? Так и не придя ни к какому выводу, она поднялась со стульчика. Граф возился у маленького столика, производя какие-то манипуляции.

— Что за черт? — донеслось до нее приглушенное бормотание. — Ужель негодную подсунули.

Наряжено согнутая спина его светлости распрямилась, явив взору знакомые очертания. Юлька, чьи мысли были далеко отсюда, безмятежно посоветовала:

— Надо колесико открутить. Иначе работать не будет. Граф резко развернулся, вперившись хищным взглядом.

— Ты знаешь, что это такое? Девушка беспечно повела плечиком.

— У моего батюшки даже на самых глухих заимках знали керосиновую лампу. Что здесь удивительного? Когда она, испугано ойкнув, прикрыла рот ладошкой, было уже поздно.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Неудачи следовали одна за другой весь прошедший год. Были, впрочем, и приятные неожиданности. Основной конкурент — «Индийская компания» — прекратил свое существование. После поражения французов в Семилетней войне это было закономерно. Однако, как часто это бывает, успех вскружил голову победителям. Расхолодил. Зачем они влезли в эту дивани, не имея опыта и абсолютно не разбираясь в местной податной системе? Генерал-губернатор Бенгалии, к сожалению, со своей задачей не справился. Непомерные налоги привели к голоду, и четверть населения колонии уничтожена. Убытки просто колоссальны!

Сэр Уильям Кэйли, один из директоров Британской Ост-индской Компании и, собственно, глава ее секретной службы заскрежетал зубами от бессильной злобы. Ладно, утерянного не вернешь, это внутреннее дело Компании и с генерал-губернатором они разберутся. И дела поправят потихоньку. Хуже другое — из-за всех этих событий начали поднимать голову промышленники. Всем хочется откусить от монопольного пирога. И Палата Лордов поддается их давлению.

Но и не это главное. Неделю назад на континент пришла весть, обрушившая акции Компании сразу на двадцать процентов. Торговый конвой подвергся дерзкой атаке пиратов. Затоплены «Бомбейский Замок» и «Океан», взят на абордаж флагман «Граф Камден». Почти полмиллиона фунтов стерлингов золотом и серебром, отправленные для закупки опия, уплыли на корсарском бриге в неизвестном направлении. Аукнулся провал финансовой политики в Бенгальском президентстве — местная колониальная казна оскудела и для торговли с Китаем потребовались внешние вливания. И виноват во всем этом лично он: не стоило пренебрегать донесениями агентов, сообщавших об уже ставшей легендарной пиратской эскадре с новым, грозным вооружением.

Монопольное право на торговлю чаем с Северо-Американскими колониями было слабым утешением на фоне свалившихся на Компанию бедствий. Да и обошлось оно недешево: полмиллиона гиней пришлось передать в Казначейство. Еще сколько-то придется потратить на подкуп колониальной элиты в Бостоне и Нью-Йорке. Местные торговцы будут очень недовольны новыми правилами игры, и волнений избежать не удастся наверняка. Без губернаторской поддержки придется туго — своих войск у Компании на американском континенте нет.

Эта беда также свалилась нежданно-негаданно: выросли цены на наемников Старого Света. Десятитысячный британский корпус Компании находится на грани бунта. Убытки, сплошные убытки! Ладно, хоть колониальные войска обходятся недорого. Но из Индии их не перебросишь. А жаль. В той же Дакоте они сейчас очень пригодились бы. Совету директоров Компании стоило больших трудов уговорить правительство отправить королевскую пехоту к Лысой горе. Боятся осложнений с Францией, объявившей эти земли под своим протекторатом. А вот Россия ничего не боится.

Хитрая, двуличная сука! Эти слова сэр Уильям произнес вслух, едва вспомнив русскую императрицу. Произнес с искренним восхищением. Это же каким коварством надо обладать, чтобы задумать такую блестящую комбинацию?! В приватных беседах российский Кабинет наотрез отказывается от наместницы Заморья — самозванка, и точка! Но официальных заявлений как не было, так и нет. Ноту протеста предъявлять некому.

Заморье. Еще одна головная боль. Два лучших шпиона канули в Лету — ни слуху ни духу. Информацию приходится добывать буквально по крупицам. Слишком много тайн и загадок хранит этот далекий город. И количество слухов растет со скоростью снежной лавины. Золотые прииски Лысой горы уже полгода будоражат умы искателей приключений и проходимцев всех мастей. Но это всего лишь слухи. А недавно он получил и документальное подтверждение.

Глава секретной службы Компании раскрыл папку с донесениями и еще раз пробежался глазами по кривым неровным строчкам последней агентской записки, срочно доставленной посольским бригом. Четверка сказочно разбогатевших «диких» старателей не устояла перед дармовой выпивкой, выдав все секреты успешной экспедиции. Специальный коктейль с небольшой дозой опия поспособствовал особой разговорчивости.

— Сэр Уильям! — на пороге кабинета возник вышколенный секретарь. — К вам мистер Разин.

— Пригласи его, — после короткой паузы кивнул хозяин.

Этот визит можно было считать некоторой компенсацией за предыдущие неудачи. Когда три недели назад специальный курьер доставил письмо с просьбой о тайной встрече, лорд Кэйли поначалу посчитал это провокацией. Очередным хитрым ходом со стороны русских. В то, что личный помощник наместницы Заморья ударился в бега, верилось с трудом. Но срочно проведенное расследование дало неожиданные результаты.

Во-первых. Личный резидент русской наместницы в Европе Ив Костилье получил экстренный приказ из Заморья о ликвидации беглеца. Об этом доложил тайный агент самого лорда, год назад внедренный в ближайшее окружение эмиссара. И, во-вторых. В архивах секретной службы нашлось еще одно донесение. Когда Компания заинтересовалась Заморьем, собирали любую информацию, в том числе и о свите русской принцессы. Сведения голландского купца тогда показались мало заслуживающими внимания, но в свете сегодняшних событий они приобрели иные очертания. Плут, хитрец и мошенник — так уважаемый торговец охарактеризовал своего бывшего невольника.

Отличная рекомендация! То, что нужно! Ну, а если это все же игра, то не сиволапым варварам тягаться в интригах с потомком славного рода.

— В чем дело, Чарльз? — слегка нахмурил брови всесильный лорд, глядя на замешкавшегося секретаря.

— Он не один, милорд… — чопорный слуга осуждающе покачал головой. — С ним еще какой-то оборванец.

— Даже так? — на холеном породистом лице британского аристократа появились морщинки задумчивого интереса. — Ну что ж, зови обоих.

Дело принимало неожиданный оборот. Любопытно, что задумал этот пройдоха?

— Мое почтение, сэр Уильям.

Вошедший в кабинет молодой человек сверкал огненно-рыжей шевелюрой. Ступивший следом за ним через порог индеец молча поднял правую ладонь в приветственном жесте.

«Только Чарльз мог принять индейца за оборванца», — усмехнулся про себя лорд Кэйли, вставая из-за стола и делая шаги навстречу гостям. Радушно улыбаясь, он протянул руку для пожатия. Но во взгляде появилась настороженность — сюрпризы шеф разведывательного ведомства не любил.

— Это мой друг — славный вождь по прозвищу Сладкий Язык, — представил своего невозмутимого спутника беглый секретарь. — В моем прожекте ему отводится немалая роль.

— Значит, прожект, — кивнул своим мыслям лорд Кэйли и, отдав распоряжение Чарльзу, приглашающе взмахнул рукой. — Прошу вас, господа, располагайтесь.

Александр Разин осторожно присел на кресло в неудобной позе, неестественно выпрямив спину; индеец же, напротив, развалился с какой-то элегантной небрежностью, с бесстрастной маской разглядывая хозяина.

— Я слушаю вас, — невольно поежился под пристальным взором загадочного гостя шеф разведки.

— Насколько мне известно, Британия отправляет экспедиционный корпус к Лысой горе, — начал рыжеволосый посетитель.

— Откуда вы это знаете? — быстро перебил его лорд Кэйли. Сведения о вылазке держались в строжайшей тайне. Губернатору Бостона это предписывалось особо.

— Об этом судачат даже портовые шлюхи, — криво ухмыльнулся Разин.

Лорд невольно поморщился, но промолчал. Неслышной тенью скользнул в кабинет Чарльз, с серебряным подносом в руке. Ловко расставив на столе фарфоровые чашечки, он разлил в них зеленый чай и столь же бесшумно удалился.

— Угощайтесь, господа, — в глубокой задумчивости произнес хозяин, машинально доставая из инкрустированной деревянной коробочки испанскую сигару. Дело принимало неприятный оборот. И сведения, полученные только что от беглого русского (независимо от того, тот ли он за кого себя выдает), представлялись крайне занимательными.

Громкий щелчок и яркая вспышка пламени заставили его резко отшатнуться. Индеец, приподнявшись в кресле, держал в вытянутой руке блестящий металлический предмет, из верхней части которого вырывался ровный, слегка трепещущий от оконного сквозняка язычок пламени.

— Что это? — попытался не выказать изумления шеф разведки, раскуривая сигару от удивительного огнива.

— Зажигалка, — любезно пояснил Разин.

— Одна из диковинок Заморья?

— Она самая.

— Дозвольте полюбопытствовать?

Индеец молча передал зажигалку. Лорд покрутил в руках забавную вещицу с выпуклым золоченым вензелем «Z» на серебряном корпусе, крутанул колесико, полюбовался секунду пламенем и, захлопнув крышечку, так же молча вернул зажигалку. Не удержавшись все же от восхищенного хмыканья.

— Рассказывайте дальше, — не попросил, потребовал он. Колечки ароматного дыма закружились над столом.

— Взгляните сначала на этот документ, — предложил беглый секретарь, положив на стол листок с ровным каллиграфическим почерком.

Лорд сосредоточенно углубился в чтение, беззвучно шевеля губами. Закончив, он с откровенным ехидством поинтересовался:

— Почему я должен вам верить? Это всего лишь копия, без печати и подписи.

В глубине души он торжествовал — если это окажется правдой, о притязаниях Франции на земли Дакоты можно будет позабыть раз и навсегда. Документ являл собой секретный указ русской наместницы о срочной отправке двух казачьих полков к Лысой горе в рамках договора концессии. Между строк читалось, что концессия была получена от индейцев. Французы подобными документами не располагали.

— Это еще не все, — подтвердил его ожидания Разин и повернулся к своему спутнику. — Вождь, покажи свою грамоту.

На стол плюхнулась сложная веревочная конструкция с многочисленными узелками, похожая на швабры, коими матросы отдирают палубы кораблей.

— Что это? — с брезгливым недоумением вопросил сэр Уильям.

— Доверенность, — с легкой усмешкой пояснил беглый секретарь. — Это узелковое письмо народа оджубеев. Здесь сказано, что Сладкий Язык делегирован абсолютными полномочиями от своего племени. В том числе и на ведение переговоров с представителями любых государств.

— И вы хотите, чтобы я принес вот это… — не скрывая раздражения, лорд приподнял над столом «швабру»… — на заседание Палаты Лордов и попросил выдать верительные грамоты вождю, как послу оджубеев?

— Не торопитесь, сэр Уильямс, — вкрадчиво заметил Разин, бережно доставая из папки плотный пергамент. — Это перевод узелковой грамоты, составленный старейшинами племени в присутствии стряпчих и заверенный Канцелярией Ее Высочества Златы Заморской.

— Та-ак… — протянул шеф разведки и требовательно взглянул на собеседника. — Вижу, что и это еще не все. Выкладывайте ваши сюрпризы до конца.

Одного беглого взгляда на документ вполне хватило, чтобы не сомневаться в подлинности печатей. По крайней мере, пока.

— Есть и еще, — с довольной миной подтвердил рыжий интриган, извлекая следующий документ. — А это непосредственно сам договор концессии с индейцами.

Предъявленный договор лорд Кэйли изучал минут десять. И закончил чтение изумленным возгласом:

— Здесь сказано, что срок концессии истекает через месяц?

— Именно так.

— Значит, наш вождь может заключить новый договор с кем угодно?

— С тем, кто больше заплатит, — впервые открыл рот индеец. Шеф разведки вздрогнул: посланник оджубеев говорил с легким акцентом, но фразу построил безукоризненно.

— Тогда почему вы отказываетесь от продолжения сотрудничества с русской наместницей? — подозрительно прищурился он. — Никогда не поверю, что она не пойдет на уступки.

— Она нас предала. — В голосе вождя прозвучало презренье. — Народ оджубеев не ведет дел с лжецами. Англичанин вопросительно приподнял правую бровь.

— Оджубеи и лакота-сиу — исконные враги, — внес пояснения Разин. — Кровные, можно сказать… Ее Высочество благоволит к последним. Даже личная охрана состоит только из сиу. А оджубеев держат в черном теле. Естественно, что нашего славного вождя такое положение дел не устраивает.

— Очень хорошо! — радостно потер руки лорд. Забытая сигара истекала тонкой струйкой дыма в уголочке пепельницы из черепахового панциря. — И какую цену назначит вождь за Лысую гору?

— Она не продается, — отрицательно покачал головой индеец. — Нельзя продавать то, что принадлежит Великому Отцу… — с гордым видом произнеся напыщенную фразу, он хитро сощурился: — Но наше племя готово отдать ее вам в концессию. Последнее слово он выговорил с трудом — по слогам.

— На сто лет! — закинул пробный камень англичанин. Секунду подумав, вождь важно мотнул косой:

— Хорошо. Но все должно быть без обмана.

— Для Британии честь всегда была превыше выгоды! — поспешил заверить его сэр Уильям. С не меньшим пафосом. Индеец удовлетворенно кивнул в ответ.

— Но вы так и не ответили на вопрос о цене?

— За каждый год концессии — десять дюжин одеял, пять бочонков пороха, сто фунтов свинца… — начал перечислять индеец, и был прерван нетерпеливым взмахом руки.

— Хорошо-хорошо… мы заранее согласны на все ваши условия. Вы готовы подписать соглашение прямо сейчас? — от возбуждения англичанин громко хрустнул сцепленными пальцами.

— Не торопитесь, сэр Уильям, — холодно осадил его Разин. — Мы, собственно, еще не перешли к самому прожекту.

Посредник живет один раз. Если голландский купец прав в своей оценке пройдохи, то ему следовало бы это знать. Если нет… ну что ж, это уже не его забота. Лорд Кэйли приготовился к длительному торгу.

— Я предлагаю создать совместную компанию, — деловым тоном начал русский. — С уставным капиталом в миллион фунтов стерлингов. И это по самым скромным подсчетам — на самом деле залежи Лысой горы неизмеримо больше.

— Для чего? — скептически ухмыльнулся англичанин. Никаких компаний с эти наглецом он создавать не собирался. Небольшое вознаграждение за вождя — это все, на что он может рассчитывать. — И кто даст такие деньги?

— Вы, — невозмутимо поведал беглый секретарь.

— А каков будет ваш вклад? Вместо ответа русский молча постучал себя согнутым пальцем по лбу.

— Хорошо, — нехотя согласился лорд. — Выкладывайте ваш прожект. В конце концов, несколько потерянных минут ничего не решают.

— Вы не знаете об одном нюансе. Дело в том, что охрана Лысой горы допустила сбой, и нескольким старателям удалось уйти с добычей. Когда Европа узнает об истинных запасах прииска, начнется настоящее сумасшествие.

— Я знаю об этом.

Лорд откровенно наслаждался изумлением, проступившим на вытянувшейся физиономии наглеца.

— Вынужден признать, что ваши агенты не даром едят свой хлеб, — справившись с удивлением, Разин уважительно покачал головой. — Но сути это не меняет. Времени у нас очень мало. Создав компанию по освоению прииска, мы выпустим акции…

— Британская Ост-индская Компания не создает совместных предприятий. Это не в ее правилах!

Отповедь прозвучала резко. Пусть — выскочку следовало поставить на место.

— Секрет горы очень скоро станет известен всем заинтересованным сторонам, — скучным голосом продолжал русский, не обратив никакого внимания на гневную реплику. — Спрос на акции вырастет неимоверно. Но… — сделав паузу, Разин наставительно поднял вверх палец: — Как только экспедиционный корпус потерпит поражение в битве за гору, курс наших бумаг немедленно пойдет вниз.

— Вы уверены, что королевские войска не смогут разбить казачьи полки? — помимо воли проявил интерес англичанин.

— Они уступают в численности, выучке и вооружении.

— И что дальше?

— Дальше произойдет следующее. Франция обязательно объявит о своих притязаниях и начнет готовить к отправке за океан собственные войска. Как только наши акционеры узнают о поражении и появлении нового игрока, начнется лихорадочный сброс акций…

— И мы их откупим за сущие гроши! — с усмешкой подхватил лорд Кэйли. — А когда на сцену выйдет наш славный вождь, Британия на основании договора концессии направит свои войска и выразит протест Версалю о незаконности притязаний. Курс акций взлетит до небес… — хлопнув несколько раз в ладоши, он с неподдельным уважением произнес: — Блестящий план, молодой человек. Но вы упустили из виду один момент — это будет война.

— Разве Британию это когда-нибудь останавливало? — беглый секретарь даже не пытался скрыть скепсис. — Да и не будет никакой войны. Франция обескровлена и максимум, на что она сейчас способна — это побренчать оружием и выразить протест на первоначальном этапе. Что нам только на руку. А когда наш договор с оджубеями станет достоянием общественности, на этом все и закончится.

— Может быть… — задумчиво побарабанил пальцами по столу сэр Уильям. — И на какую долю вы рассчитываете?

— Половину! — не допускающим возражения тоном изрек Разин. — Мне и моему другу.

Лорд едва сдержался от проявления праведного возмущения. Наклонившись вперед, он свистящим от ярости шепотом спросил:

— А не слишком ли велики ваши запросы?

— Отнюдь, — беспечно пожал плечами наглец. — Товар хорош и покупатель на него всегда найдется.

Намек был более чем прозрачен. Эту же схему он вполне мог предложить и французам. Поумерив пыл, англичанин осторожно сказал:

— Совет директоров вряд ли будет в восторге, когда узнает, что половина Лысой горы будет принадлежать стороннему акционеру.

— Мне не нужна гора. Когда курс акций поднимется, я уступлю свою долю Компании по разумной цене. Заниматься разработкой месторождения я не собираюсь — не забывайте, что за мной охотятся наемные убийцы Ее Высочества. Получив звонкую монету я просто исчезну… Навсегда!

Скорее всего, ты исчезнешь намного раньше, — в члене совета директоров вновь проснулся глава секретной службы. — Вместе со своим бледнокожим вождем. Как только подпишете договор. Злорадная усмешка искривила тонкие губы. Скрывая волну торжества, поднимающуюся откуда-то изнутри, он машинально продолжил торг:

— Думаю, что треть от общей эмиссии будет вполне разумной компенсацией за все ваши хлопоты… — и выжидательно уставился на русского. Неожиданно скрипучий голос индейца заставил его вздрогнуть.

— Я полагаю, что торг здесь неуместен. Серые глаза вождя взирали с откровенной издевкой.

***

— Денис Иванович, а для чего нужна была эта кипа? Разве не хватило бы одного договора?

— Чем нелепей ложь, тем скорее в нее верят люди. Денис с отсутствующим видом рассматривал окрестности.

— Как вы думаете, они попытаются нас убить? Алексашка смотрел с любопытством, без тени страха.

— Обязательно, — подтвердил «вождь».

— И что будем делать? И этот вопрос прозвучал деловито, без панических ноток.

— Меня не это беспокоит сейчас, — отмахнулся Денис.

— А что?

— Да вот пытаюсь представить физиономию вождя оджубеев, когда он получит одеяла, порох и свинец от британцев, — заговорщицки подмигнул юноше Денис. — И это все — в течение ста ближайших лет. Согласно договору концессии…

Добропорядочные лондонцы с испугом косились на странную парочку, радостно ржущую в самом центре самого фешенебельного района столицы Британской империи.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Хвост прицепился от самых дверей «Индийского офиса». Два типа классической наружности с бегающими глазками на мрачных физиономиях изображали из себя прогуливающуюся парочку лондонских бездельников. В одинаковых костюмах, мятых квакерских шляпах и с дешевыми тросточками с металлическими набойками, высекающими искры из булыжной мостовой. Не иначе как особый филерский шик нынешнего сезона.

— Пинкертоны хреновы, — презрительно сплюнул Денис, сделав вид, что завязывает шнурки на мокасинах. Когда пальцы не обнаружили оных, шепотом ругнулся: — И ты тоже хорош, Штирлиц недоделанный!

— Вы о чем, Денис Иванович? — поинтересовался Алексашка, наблюдая за странными манипуляциями шефа.

— Нас пасут. Оглянись осторожно назад, увидишь двух козлов.

— Кого пасут? Какие козлы?

Алексашка недоуменно хлопал глазами. Мысленно чертыхнувшись, Денис прочел короткую лекцию о «наружке», оставив вопрос о козлах открытым.

— И когда они на нас нападут? — рука юноши непроизвольно потянулась к пуговицам камзола. В скрытой кобуре покоился в ожидании револьвер.

— Я тебе уже объяснял! — с легким раздражением ответил Денис. — Пока не подписаны все документы, мы в безопасности. А это… — он кивнул в сторону филеров, — простая предосторожность. Чтобы мы не сбежали, невзначай передумав.

— Извините, шеф! — смущенно улыбнулся Алексашка, покраснев, как девица на выданье. — Сразу и не домыслил.

И здесь — то же самое, услышав обращение, восхитился про себя Денис, лихорадочно вспоминая, что он еще наплел своему спутнику по время долгого путешествия через океан. Спасительный бочонок виски, помогавший справиться с морской болезнью, судя по всему обладал и другими, помимо похмелья, побочными эффектами.

— Давай-ка перекусим чего-нибудь, — решил сменить он тему разговора. — Вон и трактирчик неплохой, если верить вывеске.

Рекламный щит метрового размера сиял позолотой и искусно выгравированными буквами. «Крокфорд» — гласила помпезная надпись над резными дверями с бронзовыми вставками. Стоящий подле швейцар в богатой ливрее с подозрением уставился на проголодавшихся иностранцев.

— Нас туда не пустят, — насупился Алексашка, озираясь в поисках более скромного заведения. — Это частный клуб для местной аристократии.

— М-да… — протянул Денис, с сомнением оглядывая сначала юношу, а затем и свой традиционный костюм оджубея. — Фэйс-контроль с тобой мы точно не пройдем.

— Может быть, до постоялого двора дотерпим? — сглотнув слюну, предложил паренек. — Хозяйка обещалась гуся зажарить по особому рецепту.

Упоминание о гусе склонило выбор в сторону последнего предложения. Трактир с номерами, где они остановились на постой, хоть и находился на границе с Сити — одним из самых бедных районов Лондона, был вполне приличным заведением. Чистые, уютные комнаты с пуховыми перинами, обеденный зал с камином, коврами и зеркалами, и весьма недурственная кухня с обедом из восьми блюд. Жить можно. Вчера на ужин был жаворонок со сливками, сегодня с утра позавтракали оливковым пирогом.

— Поехали! — Денис свистом поднял стайку беззаботных воробьев и махнул рукой, подзывая стоящий поблизости кэб. Через полчаса тряской езды они въехали во двор средневекового отеля. Темнело.

В уютном трактирном зале из десятков столиков был занят лишь один: уже изрядно подвыпившая компания отмечала какое-то торжество. Или удачную сделку. Разобрать в полумраке, кто перед ними — купцы, ремесленники, или солдаты, было затруднительно. Устроились в дальнем углу, отгороженном ширмой.

— Однако… — вгрызаясь в истекающую горячим жиром гусиную ножку, осуждающе покачал головой Алексашка. — Два шиллинга за птицу — это чересчур. У нас намного дешевле.

— Зато пиво по пенсу, — возразил Денис, шумно отхлебывая из глиняной кружки пенящийся напиток. — А вот сюртук или камзол уже целую крону стоят. Может, фабрику откроем по пошиву готового платья?

Вопрос остался без ответа — челюсти были заняты другим, более приятным, чем пустое сотрясание воздуха, делом. Насытившись, Алексашка удовлетворенно откинулся на спинку стула, громко рыгнул и сонным голосом спросил:

— А что дальше будем делать, Денис Иванович?

— Ждать, — с ленцой ответил шеф, осоловелым взглядом прицениваясь к сиротливому крылышку. Уже потянувшаяся к деревянному блюду рука, замерла на полпути и изменила направление, ухватившись за кружку. Все это сопровождалось тяжелым вздохом сожаления и паническими воплями забитого под завязку желудка.

— А чего ждать-то? — не отставал паренек.

— Посмотрим, какие они шаги предпримут, из этого и будем исходить. Варианты разные могут быть.

— Думаете, получится?

— Должно получиться, иначе и быть не может! — твердо сказал Денис и постучал ножом по кружке, подзывая хозяйку. Румянощекая ирландка, получив заказ, буквально через пару минут принесла дымящийся кофе. Достав сигару и чиркнув зажигалкой, индеец с наслаждением затянулся терпким ароматным дымом. Неизменный ритуал из другой жизни. — А вот дальше будет намного сложней.

— А что будет дальше? — заерзал от любопытства Алексашка. Денису он чем-то напоминал Федьку: та же неугомонность, жажда ко всему новому и отчаянная бесшабашность. Вот только он знания впитывал намного быстрей, да языков знал поболее. Но также преданно смотрел на своего нового шефа. Сердце защемило тоской.

— Дальше начнется рутина, — с неожиданной для самого себя лаской взглянул на мальца Денис. — Будем строить фабрики, заводы, железные дороги. Основной рынок для нас — это Европа.

— Так это сколько же денег понадобится? — изумился Алексашка. — А где найдем работников толковых? Ее Высочество кажному инженеру самолично отписывала на казенной бумаге, за личной печатью приглашение особо посылала. А здесь на всю Европу… — он огорченно махнул рукой.

— Сами найдутся, — усмехнулся Денис. — И сами все построят. Никому ничего писать не будем.

Прозвучало небрежно и с легкой долей превосходства. Паренек обиженно насупился: во взгляде явственно читалось одно — пришел тут на все готовенькое и хает облыжно. Денис, рассмеявшись, перегнулся через стол и потрепал огненную шевелюру:

— Не дуйся, как мышь на крупу! Все правильно наше высочество делало. Просто мы с тобой будем действовать чуточку иначе.

— А как? — обида моментально уступила место любопытству.

— Давай представим, что ты купец, — отставив в сторону кофейную чашечку, Денис достал ручку и машинально принялся рисовать на хлопковой салфетке. — Очень скоро наши керосиновые лампы станут известны во всех уголках земного шара. А какой продукт для них необходим?

— Нефть, — легким пожатием плеч отреагировал на простенький вопрос Алексашка.

— И какие будут твои действия? Если ты хочешь опередить своих конкурентов и разбогатеть?

— Займусь ее добычей? — неуверенно спросил паренек.

— Верно, — удовлетворенно кивнул экзаменатор. — Некоторый капитал у тебя есть, но недостаточный. И здесь прихожу я и предлагаю тебе ссуду. Но мало организовать добычу, необходимо еще наладить доставку до потребителя. Как ты себе это представляешь?

— Ну-у… в бочках, наверное, буду возить. А как же еще?

Других способов транспортировки жидких грузов в этой эпохе не знали. Впрочем, в более поздней — тоже.

— Хорошо, — покладисто согласился с ним Денис. — Пусть будут бочки. Ты их грузишь на открытую платформу и везешь по железной дороге. Так?

— Так… — после секундной паузы подтвердил Алексашка, лихорадочно пытаясь обнаружить подвох.

— А вот теперь смотри, — Денис развернул рисунок и пододвинул его поближе к помощнику. — Знаешь, что это такое? Малец отрицательно покачал головой.

— Это нефтеналивная цистерна. И перевезти в ней можно в три-четыре раза больше нефти, чем в деревянных бочках. Улавливаешь, к чему я клоню?

Алексашка вновь помотал рыжими космами. Нет, не улавливает. Денис, еде слышно вздохнув, продолжил рассказ:

— Эти цистерны я сдам тебе в аренду. За копейки. Скажем, на год-два…

— И все мои конкуренты разорятся! — радостно перебил его паренек. — Верно?

— Верно… но не все. Только те, у которых не будет договора на аренду цистерн.

— Здорово! — глаза мальца лучились восторгом. Мгновенье спустя пыл угас, и он недоуменно спросил: — А вам от этого какая выгода будет? Если аренда грошовая?

— Слушай дальше, — Денис пригубил остывающий кофе и затянулся сигарой, выпуская табачное колечко. — Когда ты отладишь свое производство, у тебя появятся надежные партнеры, рынок сбыта, я приду к тебе и скажу: извини, брат Алексашка, договор аренды продлить не смогу. Все цистерны ржа поела… или мыши погрызли. Что тогда будет с твоей компанией?

— Дык… разорюсь, что ж еще? — огорченно развел руками паренек. Широко распахнутые глаза выражали обиду, словно партнер, которому он безоговорочно доверял, только что подвел его к краю долговой ямы.

— А у кого ты ссуду брал, напомнить?

Алексашка яростно затеребил в затылке, кусая губы в глубокой задумчивости, и, наконец, с возмущением выпалил:

— Но это же нечестно! Я буду трудиться, не покладая рук, а вы придете и отберете у меня все за долги. Это просто… это… — не найдя подходящего сравнения, он, разочарованно шмыгнув носом, пробурчал: — Совести у вас нет, Денис Иванович, ни на грош! — еще минуту назад мечтательный взор затуманился, потускнел; исчезли из него буровые вышки, собственный выезд, деревенька на полтыщи крепостных душ и дворовая девка для плотских утех.

— Это ты, братец, верно подметил — сия роскошь для меня недоступна. Но и другого у меня нет: времени! — жестко закончил Денис.

— И где вас только учили таким премудростям? — никак не мог угомониться Алексашка. — Купцов, честью дела ведущих, в кабалу загонять.

Денис промолчал. Учителя и впрямь были неплохие. Эту схему, простенькую на первый взгляд, но от этого не менее эффективную, придумает спустя столетие небезызвестный Джи-Пи Морган. И с ее помощью отхватит приличный кусок нефтепромыслов Северной Америки.

Паб потихоньку заполнялся. Вошла тройка молодых людей, по виду — студентов, приветливо кивнул, спускаясь по внутренней лестнице, сухой как трость голландский купец, занимавший соседний номер, беззаботной стайкой залетели хохочущие горожанки. Может белошвейки, а может и иных профессий дамочки.

Проводив одну из них заинтересованным взглядом, Алексашка попытался отыскать слабое место:

— Ну, а где мы деньжищи такие возьмем? Дороги железные строить, ссуды давать. Да и концессию за здорово живешь никто нам не даст.

— Бумага у нас есть, краска тоже имеется, — ухмыльнулся Денис и, наткнувшись на немой вопрос в глазах сорванца, спросил в свою очередь: — Что делают государства с деньгами в периоды войн и волнений?

— Портят их. Либо ассигнации печатают.

Алексашка ответил правильно. Восемнадцатый век можно смело назвать эпохой захватнических войн, а это занятие всегда относилось к разряду недешевых. Порча монет была излюбленным приемом всех правителей, когда казна оскудевала. Уменьшая количество золота в монетах, они оставляли неизменным номинал. Другой способ был еще проще — печатный станок. Но оба они приводили к единому результату: доверие к национальной валюте падало.

— Был один умный крендель… — как обычно, в моменты задумчивости, Денис переставал контролировать обороты речи. — Схему, которую он придумал, назвали его именем — план Маршалла. Его метод и применим, немного видоизменив. Когда в Европе начнутся революции, мы начнем давать беспроцентные ссуды правительствам в обмен на поддержку наших начинаний. Наш червонец и сейчас уже считается надежным среди торговцев, а через годик-другой, думаю, его популярность только вырастет.

— А какая нам в этом будет выгода? — деловито осведомился Алексашка. Обида в голосе испарилась без следа, остался лишь интерес.

— Начнем, пожалуй, с Францией, — не заметив вопроса, вслух размышлял Денис. — У них заварушка начнется уже скоро… — требовательно взглянув на паренька, он спросил: — Если страна зальется кровавыми бунтами, что будет с франком?

— Золотые по кубышкам попрячут, а бумажные в топку пойдут, — немного поразмыслив, ответил Алексашка.

— Все верно. Денег в стране не останется. Умрет торговля, встанет промышленность. Цены вырастут до небес. Новое правительство начнет выпуск собственных ассигнаций, да толку от этого будет мало. Вот здесь-то мы и предложим свои услуги…

— А почему вырастут цены?

— Как бы тебе это попроще объяснить… — Денис затеребил в затылке. — Вот представь себе деревню. Все необходимое вы производите сами, и только хлеб покупайте в лавке. Денег у жителей имеется на руках 100 рублей…

— Богатая деревушка! — присвистнул Алексашка.

— Не перебивай! Это не суть важно — цифру я тебе с потолка даю. Слушай дальше. Допустим, одна буханка стоит рубль… — увидев округлившиеся глаза сорванца, Денис молча погрозил ему кулаком. — Но мы раздаем жителям еще 100 рублей. Что произойдет с ценами на хлеб, если ни на что другое они деньги не тратят?

— Буханка станет стоить два рубля? — после мучительных подсчетов, робко спросил Алексашка.

— Все верно. А теперь представь, что все это происходит в масштабах страны. Собственная валюта нестабильна, а наши червонцы всегда можно обменять на золото. Догадываешься, что произойдет?

Алексашка, стыдливо покраснев, отрицательно покачал головой. Денис, вздохнув, терпеливо пояснил:

— Если денег в экономике становится больше при неизменном количестве товара, начинается инфляция. То бишь, рост цен, чтобы тебе было понятней. Но это коснется только собственной валюты страны — обесцениваться будет именно она. А наши червонцы, обеспеченные золотом, станут основным средством расчетов.

— Да где ж мы столько золота возьмем? — с крайней долей изумления вопросил Алексашка.

Денис усмехнулся. Щелкнул зажигалкой, раскуривая потухшую сигару, и негромко сказал:

— Все знают, что золота у нас много. Но сколько именно — неизвестно никому. И этого факта вполне достаточно. Когда правительства спохватятся, будет уже поздно. Вся Европа перейдет в расчетах на нашу валюту. И сделать они уже ничего не смогут.

— Почему?

— Печатный станок в наших руках. Мы в любой момент, изменив валютный курс, посеем панику на рынках.

— Но они могут просто не отдавать нам долги, — предупредил Алексашка. — Или начнут поделывать наши деньги.

Мальчишка был прав — долги отдают только сильным. Слабых кидают. Армия Заморья не насчитывала и десяти тысяч солдат. И подделка чужой валюты в те времена считалась безобидной шалостью. Не преступлением.

— Наплевать! — Денис беспечно махнул рукой. — Подделывают только популярные бренды. Как только это произойдет, будем считать, что международный знак качества наши червонцы получили. Обменяем фальшивые ассигнации на настоящие — это только укрепит доверие. И то, что долги не вернут — не страшно. Наш печатный станок выдюжит. А маневр для торга останется. Предложим списать часть задолженности в обмен на концессии. Или иные привилегии.

Часть терминов Алексашке была непонятна, но переспрашивать он не стал. Немного подумав, осторожно спросил:

— Если мы начнем обмен фальшивок, денежная масса еще больше увеличится. Нам это не повредит?

Денис одобрительно кивнул — базовые принципы макроэкономики паренек подхватывал на лету. Не зря его хвалила Ее Высочество. Показав ему большой палец, он продолжил лекцию:

— А это и будет завершающий этап основной операции. Для этого мы выпустим казначейские облигации. То есть, начнем занимать на рынке собственные деньги под проценты. И наши червонцы из простого средства расчетов превратятся в инструмент накопления. Меняя ссудную ставку по облигациям, сможем регулировать объем денежной массы. Повысим — и все побегут в казначейки, возвращая нашу валюту. Доля червонцев на рынке при этом уменьшится, что приведет к повышению курса. Понизим — начнется сброс облигаций и падение курса.

— А для чего нам может понадобится понижение курса?

— Дешевая валюта увеличивает экспорт. Это понятно?

Алексашка неуверенно кивнул в ответ. Денис внимательно посмотрел ему в глаза, но от дальнейших пояснений воздержался — хватит на первый раз.

Концепцию захвата рынков он самым бессовестным образом содрал из будущего. Зачем изобретать велосипед, коль это сделали и без него? Избыточная денежная масса, готовая вот-вот сорвать Америку в спираль гиперинфляции, по плану Маршалла хлынула в послевоенную Европу. Доллар заменял марку и франк, уверенно завоевывая роль резервной единицы во внутренних и международных расчетах. Национальные валюты при этом стремительно обесценивались. Европейцы спохватились в самый последний момент.

Первым опомнился генерал де Голль, в спешном порядке загрузив то ли корабль, то ли самолет «троянскими» наличными. Американцы, как это принято у добропорядочных соседей, пообещали сбить его над Атлантикой. Или потопить. В результате разразился скандал, и Франция пригрозила выйти из НАТО. Заокеанским партнерам пришлось пойти на уступки. Это была лебединая песня «золотого стандарта». И начало мирового владычества ФРС.

Все это, опуская, естественно, подробности, и объяснял сейчас Денис своему помощнику. По сравнению с прародителем валютной махинации у него было два преимущества: Шарль де Голль в этой эпохе не ожидался и самолеты еще не летали. А все остальное не имело значения: деньги всегда оставались деньгами. Что сейчас, что два столетия спустя. В умелых руках это было страшное оружие. Особенно если эти руки контролировали печатный станок. Но до этого было еще далеко.

— А что потом? — затеребил умолкшего шефа Алексашка. В восторженном взоре вновь появилась мечтательная дымка и уже не дворовая девка, а гарем утонченных европейских красавиц кружился в божественном вальсе в глубине голубых глаз рыжеволосого юноши.

Ответить Денису не дали. На плечо опустилась крепкая рука, и пьяный голос развязано произнес:

— А тебя, краснокожий, что за нужда привела в мой город?

Гомон за соседними столиками стих. Денис неторопливо поднялся со стула и дружелюбно посоветовал:

— Иди проспись, служивый.

Вид незнакомца не оставлял сомнений: перед ним стоял воин, с жесткими чертами лицами и холодным, трезвым взглядом. От него за версту разило алкоголем, он слегка пошатывался, но актер из задиры получился никудышный — в то, что он пьян, верилось с трудом. Точнее, совсем не верилось.

— Будешь мне указывать, дикарь?

— Нет, советую.

— Подотрись своими советами.

— Твой язык лучше подходит для этих целей. Незнакомец взревел от ярости:

— Что ты сказал, повтори?!

— Ты еще и глухой?

Пьяно покачнувшись, задира ухватился за спинку и сделал еще попытку спровоцировать противника, презрительно процедив:

— Какой же ты воин, если прячешься за слова, как за женскую юбку?

Видимо отразилось что-то во взгляде индейца, а может, незнакомец просто обиделся, что его сценический талант остался без признания. Неизвестно. Но больше реплик не последовало. Слова заменил боковой удар — резкий, умелый, короткий. Денис едва успел приподнять плечо и расслабить мышцы шеи. Кулак рикошетом от умело подставленной защиты зацепил висок и…

Больше ничего незнакомец сделать не успел. Ответный апперкот приподнял его от пола и швырнул на соседний столик. Денис перетек в левостороннюю стойку, цепко осматривая помещение. Рядом, с грохотом опрокинув стул, с очумелыми глазами встал Алексашка, для устрашения поплевывая в кулаки. Вопреки ожиданиям, на этом драка и закончилась. От подвыпившей компании отделился высокий мужчина и, бросив презрительный взгляд на валявшегося без сознания товарища, учтиво склонил голову:

— Приношу свои извинения, сударь. Мой друг слегка увлекся глинтвейном… — и после небольшой паузы спросил: — Надеюсь, инцидент можно считать исчерпанным?

Денис молча кивнул головой. Когда товарищи, подхватив за руки незадачливого вояку, оттащили его в угол, он шепотом приказал Алексашке:

— Идем спать. Из номера ни на шаг! Смысла провокации он не понял. И это ему не понравилось.

***

Курьер прибыл после полудня. Под сургучной печатью свитка находилось приглашение на торжественное подписание договора концессии. Во дворе ожидала карета и два всадника с горскими палашами. Почетный эскорт. Британская Ост-индская Компания стеснения в средствах не испытывала.

Экипаж доставил их в Центральный офис — на Оксфорд-стрит. Трехэтажный особняк в готическом стиле, широкая мраморная лестница, тяжелые венецианские зеркала и золоченая лепнина на потолках. Власть и роскошь.

Хороший понт дороже денег, — хотел было пояснить Денис открывшему рот Алексашке, но благоразумно сдержался. Промолчал.

Встречал их лично сэр Уильям Кэйли. Больше никого из совета директоров Компании не наблюдалось. Не считать же за них двух услужливых молодых людей с бегающими глазками и повадками базарных воришек. Стряпчие, надо полагать.

Встречал их шеф разведки в просторном кабинете, обставленном мебелью даже в этой эпохе выглядевшей антикварной. Глаза рябило от золота, серебра и натертой до блеска бронзы. Хрусталь сверкал под лучами уходящего солнца, а шаги глушили персидские ковры. Стены, затянутые в лиловый бархат, украшали портреты бородатых мужиков с массивными золотыми цепями на объемистых животах. Местные авторитеты, не иначе. Братва лондонская.

— Бедненько у вас… но чисто, — решил польстить хозяину Денис. Сэр Уильям посмотрел на него диким взглядом. В Эрмитаже видать не бывал, бедолага, — мысленно пожалел его гость.

Придя в себя, шеф разведки закатил получасовую речь о вечной дружбе между божественной Британией и славным народом оджубеев. Последних теперь ждал поистине рай на Земле. Со слов одного из директоров выходило, что он даже завидует индейцам. Рядом с почтительностью внимали стряпчие. В конце, несколько охрипнув, сэр Уильям сбился с мысли, обрадовав своего нового друга-индейца тем, что милостью Компании он теперь будет спать под прекрасными одеялами вместе со своей лошадью, и торопливо свернул спич.

— Чье имя будем вписывать в сертификат? — вкрадчивый голос одного из стряпчих пробудил задремавшего индейца.

— Какой еще сертификат? — окончательно проснулся Денис, разглядывая солидного вида пергамент со множеством печатей.

— На акции, — с некоторой обидой в голосе пояснил сэр Уильям. От его взора не укрылся отсутствующий вид гостя. — Я же объяснил, что выпуск акций и организация новой компании займет какое-то время. А этот документ удостоверяет ваше право на половину доли.

Последние слова, впрочем, он адресовал Алексашке. Объяснять такие вещи индейцу шеф разведки не видел смысла. Никакого.

Беглый секретарь, в свою очередь, беспомощно посмотрел на своего старшего друга — такого их сценарий не предусматривал.

— Так на кого будем выписывать? — повторил свой вопрос стряпчий.

— На предъявителя, — машинально брякнул Денис. Сэр Уильям смотрел на него сузившимися глазами.

***

Оставив ценный документ на хранение в офисе Ллойда, они двинулись к постоялому двору. Кучер наемного кэба, остановившись у границы района, наотрез отказался ехать в Сити ночью. Его жизнь дороже пары лишних шиллингов. И если господа иностранцы не дружат со своей головой, то у него с ней любовь да согласие. За исключением тех случаев, когда он переберет лишка в пабе.

Накинув ему пару пенсов сверх оговоренного за лихую езду (ни к чему было знать филерам, где они оставили сертификат) Денис придержал за рукав юношу, уже направившемуся к переулку. В груди зашевелился холодок — предвестник опасности. Честно говоря, он надеялся, что им дадут убраться их города. Видно зря. Откладывать в долгий ящик возникшую проблему Ост-индская компания явно не собиралась.

— Не торопись, — шепотом предупредил он Алексашку. — Револьвер приготовил?

— Да, шеф, — так же шепотом ответил паренек. Голос его слегка дрожал, но взгляд оставался спокойным.

— Тогда — вперед! И держи глаза на затылке. Алексашка нервно хихикнул.

Им дали пройти ровно двадцать шагов. От темной стены отклеились две зловещие тени. В треуголках, надвинутых на глаза, и черных, до самых пят плащах. В строгом соответствии с жанром. Еще пара ног зашуршала сзади. Путь был отрезан, западня захлопнулась. В голову некстати пришла мысль о различии менталитетов: в России обычно нападали по трое.

— На моем поясе хватает скальпов, — хриплым голосом начал вчерашний незнакомец, сплевывая на мостовую сквозь свежую щербинку в зубах. — Но оджубея в коллекции еще не было.

Его товарищ гнусно расхохотался. Чадящий факел на стене дома отбрасывал длинные тени от фигур наемных убийц, добавляя картине мрачных красок.

— Молчишь? Или в штаны наложил? — с издевкой продолжил главарь. Так и не дождавшись ответа от жертвы, он с пафосом произнес: — Никто не посмеет упрекать Мак Коллинза в бесчестии. Держи… — под ноги Денису со звоном подкатилась шпага. — Сражайся или умри как трус!

Совсем недавно он уже слышал эти слова за много миль отсюда. Безразлично пожав плечами, Денис внимательно посмотрел в ухмыляющиеся глаза вставшего в фехтовальную позу дуэлянта, и молча выстрелил ему в лоб.

***

Серж Анри с детства грезил медициной. А довольствоваться пришлось скучным дипломатическим поприщем. Родители настояли. Не к лицу потомку знатной фамилии препарировать замерзших бездомных и ковыряться в потрохах лягушек. Аппетиту это не способствует.

Он подчинился. А куда было деваться? Его отец — один из членов Тайного кабинета — тяжел на руку и скор на расправу. Вот и приходится прозябать в канцелярской пыли французского посольства в Лондоне. Скукотища.

Одно хорошо — господин посол обожает соколиную охоту. Вот и сегодня, получив приглашение от герцога Батлера, королевский посланник ни свет ни заря умчался стремглав, бросив все дела на второго секретаря. Ему не привыкать. Первый помощник — младший брат одной из фавориток короля — в миссии появлялся только по великим праздникам, предпочитая постылой службе общество лондонских кокеток.

Молодой шевалье устроился поуютней в мягком кресле, вытянув длинные ноги, и раскрыл тяжелую книгу на заложенной странице. Трактат профессора медицины оксфордского университета почтенного сэра Генри «О пагубном воздействии языческих обрядов дикарей на психику Homo sapiens». Многостраничный научный труд подводил черту под долгими исследованиями. В роли подопытных выступали доблестные солдаты британской армии, проводившие колонизацию Северной Америки. Медицинское светило утверждало, что варварские методы войны, применяемые дикарями, не проходят бесследно для ранимой психики цивилизованного человека. И пагубно сказываются не только на самих участниках заокеанских сражений, но и на членах их семейств.

Серж Анри углубился в чтение. Его не отвлекали ни шум за окном, ни ежечасный звон напольных часов. Он отдыхал душой и телом, отдаваясь излюбленному хобби. Не слышал и не видел ничего, кроме ровных строчек драгоценного фолианта.

Когда без стука открылась дверь, и перед ним возник взлохмаченный рыжеволосый субъект с шальными глазами, второй секретарь недовольно поморщился.

— Вождя убили, — весело подмигнув, без церемоний заявил посетитель. — Интересы Франции под угрозой.

Бросив косой взгляд на трактат, шевалье улыбнулся самой ласковой улыбой и мягко сказал:

— Присаживайтесь, месье. Поговорим о вожде.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

— Все разбежались, все! Ни одного не осталось! Один в Африке, другой — в Европе. Доминик уже месяц как пропал. Ни единой весточки. Собственный секретарь и тот в бега подался. Что за мужики пошли — бросили несчастную девушку на произвол судьбы и шляются неизвестно где!.. Ну, а ты что молчишь, горе мое луковое?

Улках виновато взглянул на разгневанную принцессу. Хоть и не он съел ее любимые туфли, но часть ответственности лежала и на нем — мастифы находились под его попечением.

— Моя не грызть! — уже беззлобно передразнила его Златка.

Глава службы охраны расплылся в счастливой улыбке — раз Ее высочество начало подтрунивать над его речью, значит, буря миновала. Может быть, он и изменит своему правилу говорить о себе в третьем лице. Отчего бы и не доставить ей такое удовольствие?

— Но почему молчит де Брюэ? Уже все разумные сроки прошли. Что могло с ним приключиться? Улках, пожав плечами, невозмутимо ответил:

— Он только что подъехал к дворцу. Вместе с каким-то инглизом.

— Где? — порывисто бросившись к окну, девушка через секунду обернулась, гневно сузив глаза: — Почему я узнаю об этом в последнюю очередь? Индеец даже не нашелся, что ответить. Узнала же. Какие проблемы?

— Прикажи, чтобы ожидали! Я сама их вызову!

Дождавшись, когда телохранитель своей бесшумной походкой покинет малый кабинет, она бросилась к зеркалу. Врага надо встречать во всеоружии. Каким образом пара мазков тенями и легкий штрих помады усиливают поражающее воздействие, спрашивать надо у женщин. Для мужчин эти тайны недоступны. Если не принимать во внимание некоторую их часть. В этой эпохе, к счастью, таковые практически не наблюдались.

— Лейтенант-колонель Самуэль Хейз! — браво отрапортовал высокий, сухопарый подполковник с орлиным носом и тусклыми, слегка навыкате глазами. Красный, расшитый золотым галуном, камзол мешковато топорщился, добавляя нескладности сутулой фигуре.

— Ваше Высочество! — де Брюэ прикоснулся губами к милостиво поданной ручке. Торжественность тона не могла скрыть радостных ноток.

— Чем обязана столь неожиданному визиту? — с поистине царским величием опустившись в кресло, холодно спросила Златка.

— Генерал Пейдж предлагает вашим войскам добровольно оставить позиции и подписать акт о передаче золотых приисков ее истинному владельцу — короне Британской империи, — выпятив грудь колесом, напыщенно изрек подполковник. В руках появился украшенный сургучными печатями пергамент.

— А ключи от квартиры, где деньги лежат, ему не нужны? — не удержалось язвительное высочество, игнорируя протягиваемый свиток. Де Брюэ чуть заметно усмехнулся.

— Нет… — растерянно замотал головой вояка. — По этому поводу никаких приказов я не получал.

Наступило молчание. Златка с интересом разглядывала парламентера, машинально теребя за холку пожирателя туфель. Его сообщница виновато выглядывала из-за спинки дивана.

— Так что мне передать его превосходительству? — осмелился напомнить о себе лейтенант-колонель.

— Передайте ему пламенный привет!

Крылатая фраза из исторической комедии прыгнула на язык помимо воли. Де Брюэ укоризненно покачал головой — протокол есть протокол. Тем более, когда речь идет о войне. Потому и поспешил вмешаться:

— Ее Высочество благодарит господина генерала за проявление доброй воли, но, к ее глубочайшему сожалению, вынуждена отказаться от предложенных условий мирного договора. Прииски Лысой горы находятся под защитой Заморья согласно договору концессии с народом оджубеев. Притязания Британии на эту территорию она считает необоснованными. Более того, с точки зрения Ее Высочества, они противоречат всем нормам международной практики касательно освоения новых земель.

Златка благодарно кивнула головой своему премьер-министру — именно это она и сказала. Только другими словами.

— Этот вопрос вне пределов моих полномочий. — Ответ прозвучал в лучших традициях бюрократии. — Мне приказано передать ультиматум. Нотами протеста занимается министерство иностранных дел… — победно усмехнувшись, лейтенант-колонель сделал шаг вперед и вновь протянул свиток.

Раздался сдвоенный рык: Улках и Ирга (так звали суку мастиффа) синхронно приподняли губы в угрожающем оскале. Карри (кобель), едва дернувшись, обиженно затих под вцепившимися в холку коготками.

— Сидеть! — грозный окрик усадил двоих. Ирга, плотоядно облизываясь, спряталась за софу, оставив в пределах видимости лишь горящие глаза да черную пуговку носа; подполковник испуганно опустился на ближайший стул.

— Это я не вам, — раздраженно махнула рукой Златка. Незадачливый парламентер суетливо вскочил, смущенно оправляя камзол. Отбарабанив по столу замысловатую дробь, она мило улыбнулась: — Не в русских традициях вести беседы, не накормив дорогого гостя. Приглашаю вас, господин лейтенант-колонель, составить мне компанию за обедом… — и, не вслушиваясь в изъявления благодарности, тихо прошептала: — Улках, подготовь спецназ.

Обед прошел в светской болтовне. Ни слова о делах. На полигон отправились в разных каретах — Златке не терпелось получить доклад от своего премьер-министра. Де Брюэ уложился в несколько фраз:

— Колонель Хэнкок — командир королевской пехоты — редкостный болван. Как и его протеже, едущий за нами следом. Но, что хуже всего, ни тот ни другой не входят в партию ваших поклонников, мадемуазель Утренний Цветок.

Наедине он иногда позволял себе называть ее полюбившимся прозвищем. В устах элегантного француза это звучало как изысканный комплимент.

— Значит, комендант гарнизона здесь нас переиграл. — Златка не спрашивала, размышляла вслух, отдавая дань генералу Пейджу. — А что губернатор?

— Под ним самим кресло шатается… И есть еще одно неприятное известие — арестован королевский сборщик налогов.

Это был удар ниже пояса. Метрополия, высасывая из колоний последние соки, облагала драконовской пошлиной любые товары, приходящие в портовый Бостон. Обходные пути не отличались особыми изысками: либо контрабанда, либо подкуп королевского сборщика.

— Ну что ж… — с угрозой протянула девушка. — Они сами не оставили нам выбора. Денис Иванович оказался прав — чем раньше начнется война за независимость, тем лучше.

Де Брюэ молча кивнул в ответ — слов не требовалось. Приглашения на заседание Континентального конгресса были отправлены. От некоторых влиятельных плантаторов и членов законодательных собраний уже получены согласия. И не просто согласия — благожелательные отзывы и уверения в поддержке. Единственное, в чем ошибся гость из иной эпохи, так это в предполагаемой роли Джорджа Вашингтона. Сказался стереотип мышления. Будущий президент США сегодня был лишь одним из многих.

Предпринимались и другие шаги. Воззвания, листовки и статьи в газетах. Набор бездельников, готовых драть глотки на митингах за пару медяков в день. Ядовитые памфлеты, в коих правда и вымысел переплетались с иезуитской изощренностью. Прямой подкуп, льстивые обещания и завуалированные угрозы. В ход шло все. Изобретенный рекламщиками от политики «белый шум» стоял во главе угла. Против технологий грязного пиара будущего у нынешних обитателей иммунитета не было. Знаменитое «Бостонское чаепитие», с которого и началась война за независимость, на фоне готовящихся акций выглядело невинной забавой.

Словом, основной источник будущего могущества Британской империи можно было считать отрезанным ломтем. В той истории, получив формальную независимость от метрополии, Америка продолжала платить колониальный налог через финансовые схемы. Правду сказать, продолжалось это недолго — вскоре ученик превзошел учителя, обложив данью весь мир.

— А где ваши войска? — едва покинув коляску, нетерпеливо спросил Самуэль Хейз. Быстро окинув заинтересованным взором учебный полигон, он не удержался от восторженного восклицания: — Очень любопытно задумано!

Зеленое поле, поросшее редким кустарником, было расцвечено ярко-красными пятнами. Деревянные мишени в цветах британской армии стройными колоннами ожидали начала учений. Несколько выкрашенных в черный цвет бревен, как фигуры в «городках» изображали артиллерию. Каждое «орудие» было укомплектовано «расчетами».

— Начали! — Ее Высочество резко взмахнула рукой и, спустя мгновенье, пронзительно свистнула. Как обычно — через два пальца. Наткнувшись на укоризненный взгляд де Брюэ, тихонько хихикнула — без тени смущения, даже не пытаясь принять виноватый вид.

Но парламентер не обратил на детскую выходку никакого внимания — он зачаровано следил за происходящим. Впрочем, следить особо было не за чем. Дружный залп невидимых стрелков уничтожил всю «британскую» пехоту и орудийные расчеты. Небольшие глиняные горшки, заменяющие головы, брызнули в стороны сотнями осколков. Дальняя сторона поля потонула в пороховом дыму. Метров триста — если навскидку.

— Отличная стрельба! — в скупой похвальбе лейтенант-колонель тщетно пытался укрыть завистливые нотки. — На уровне наших лучших снайперов.

Он лукавил — такая дистанция была за пределами возможностей любой из армий мира. За исключением полков Заморья.

— Снайперов? — удивленно переспросила Златка. Ей всегда казалось, что термин появился значительно позже.

— Ну, да… — с не меньшим удивлением выкатил глаза подполковник. — Охотники на бекасов. В эту верткую птицу чрезвычайно трудно попасть. — Бросив взгляд на полигон, он недоуменно спросил: — А почему я до сих пор не вижу ваших солдат?

— Вы их и не увидите. В искусстве маскировки им нет равных.

— То есть, если правильно понял вас, Ваше Высочество… — Самуэль Хейз нахмурил брови. Видно было, что он тщательно подбирает слова. — Вы собираетесь воевать с нами из засад и укрытий?

— А что вас удивляет? — искренне поразилась Златка и обернулась за помощью к де Брюэ. Француз с отсутствующим видом мрачно смотрел куда-то в сторону, явно избегая встречаться взглядом со своей повелительницей.

— Это неблагородно, — безапелляционно заявил парламентер. Породистая бледность лошадиной физиономии расцвела пунцовыми пятнами.

— Скажите еще — не эстетично, — язвительно предложила девушка, скрывая неловкость.

Ей вспомнилось ворчание француза на первых учениях спецназа. Дворяне разных стран той эпохи придерживались негласных правил ведения боя. Стрелять по противнику из засады считалось недостойным занятием. Большинство офицеров даже запрещали своим солдатам выцеливать командиров вражеской армии. Случайно убивать разрешалось, специально отстреливать — возбранялось категорически. Лейтенант-колонель согласно кивнул — не эстетично.

— Зато дешево, надежно и практично.

Де Брюэ осуждающе кашлянул. Златка сердито посмотрела на него — и без тебя тошно. На этот раз лавры первопроходца давили тяжким грузом.

Не говоря ни слова, подполковник резко бросил руку к виску, отдавая честь, круто развернулся на каблуках и, печатая шаг, двинулся к карете.

Спустя две недели полк королевской пехоты под командованием полковника Хэнкока поднялся в самоубийственную атаку на позиции казаков, усиленных сербским батальоном под командованием секунд-майора Алексича. Живыми в Бостон вернулось меньше полуроты. Лейтенант-колонель Самуэль Хейз в их числе не значился. Среди защитников Лысой горы погибших не было. Ни одного.

***

— У батюшки, говоришь? — Шереметьев прищурился. — На дальних заимках последний холоп имел свою лампу?

Голова закружилась. Внезапный озноб пронзил тело с головы до пят. Юлька, тихонько ойкнув, покачнулась и ухватилась за спинку стула.

— Да ты горишь вся! — молодой граф приложил прохладную ладонь ко лбу. — Никак в дороге застудилась? Да под ливень еще угодила. И я не подумал тебя в сухое переодеть… — он выругался сквозь зубы.

Девушка слабо улыбнулась в ответ. Зябко поежившись, она обхватила себя руками за плечи. Влажное платье, еще минуту назад не доставлявшее ни малейшего неудобства, неожиданно превратилось в орудие пытки — морозные щупальца иглами впились в позвоночник. Пламя свечей завертелось, замелькало перед глазами в странном хороводе.

— Пойдем-ка, милая моя, — откуда-то издалека донесся заботливый голос. Приятная тяжесть пледа опустилась на плечи. — Семен, доктора срочно разыщи… — яростный шепот был едва слышен. — Угробите девку, обоих взашей прогоню…

Жар отступил, исчез, оставив вместо себя мокрую от пота подушку. День, два, три или неделю? Сколько она пролежала, то свернувшись в клубок под пуховым одеялом, то разметавшись в бреду, сухими горячими губами шепча далекое, любимое имя? Сколько? Она не помнила.

Яркими вспышками возникают видения. Вот Агашка с круглыми от испуга глазами ложечкой вливает ей в рот горький травяной настой. Молодой граф с озабоченным лицом осторожно гладит ее по голове, что-то говорит… непонятно, слов не разобрать. В глазах туман, уши забиты ватой. А этого господина она не знает. Доброжелательный взгляд за блеском пенсне, мягкие, но сильные пальцы, порошки и пилюли, от которых рот заполняется тягучей слюной. Хочется сплюнуть, но непослушен язык и саднит охрипшее горло.

— Очнулась? — черномазая физиономия скалилась в радостной улыбке. — Побегу барину доложусь, он седня уже трижды справлялся.

Юлька, откинув одеяло, села на кровати. Заметив на маленьком столике — у изголовья — небольшую крынку, жадно приложилась к ней; тоненькая струйка теплого парного молока ласковой змейкой скользнула по груди. Желудок предательски заурчал.

— Изголодалась? — дверь, скрипнув, открылась без стука. На пороге стоял молодой Шереметьев. — Сейчас покормят тебя.

Из-за его спины вынырнула Агашка с деревянным подносом в руках. Юлька бросила голодный взгляд — не удержалась. Тарелка куриного бульона, пышный ломоть свежеиспеченного хлеба… блаженство!

— Ладно, ты поешь спокойно, не буду мешать, — граф мягко улыбнулся. Уже уходя, обернулся: — Сил набирайся… А вот после и поговорим!

Юлька поперхнулась. Не забыл, значит. Придется изворачиваться. Что б ему такого наплести?

Плести ничего не пришлось — после полудня в имение прискакал Федор Козловский, личный курьер императрицы. Заядлый театрал, поэт и ее напарник по висту. Примчался, доставив волнующую весть: государыня милостью своей почтит присутствием очередной прием, устраиваемый старым графом Шереметьевым. Кусково погрузилось в хаос.

Дворовой люд носился очертя голову, из кладовых на свет извлекались окорока, соленья, беспрестанно хлопали двери винных погребов, молодой граф сорвал голос, отдавая приказания. К концу недели обитатели усадьбы напоминали загнанных лошадей. Даже Юльке досталось. Правда, толку от нее было мало, больше путалась под ногами. Но нет худа без добра: и силы восстановились, и Шереметьеву было не до нее.

Когда кавалькада из десятка карет въехала в имение, сумасшествие возобновилось с новой силой. Екатерина II вышла из шестиместного экипажа в дорожном костюме славянского покроя, сверкая бриллиантами голубой Андреевской ленты. Хоровод дворовых девок в нарядных сарафанах и кокошниках закружился вокруг, вздымая пыль каблучками. Арапчонок, лихо выскочив из толпы встречающих, устремился к государыне, держа на вытянутых руках расшитое полотенце с пышным караваем.

Далее следовал торжественный обед. Юлька суетилась вместе со всеми, носила блюда с кухни, убирала грязную посуду, переливала в хрустальные графины вино из дубовых бочек… Словом, познавала светскую жизнь с изнанки. Пару раз поймала на себе оценивающий взгляд фаворита. Когда он подмигнул ей, не удержалась — показала язык. Его светлость расхохотался.

По окончании пиршества императрица в окружении свиты направилась в театр. Юльке тоже нашлось место — за кулисами. Вместе со всеми хлопала в ладоши, зачарованно наблюдая за постановкой. Итальянская опера-балет. Не даром театр Шереметьева считался лучшим на Руси — на миг ей показалось, что она сидит в ложе Большого театра.

— Юлия, — отвлекла ее от сцены запыхавшаяся Агашка. — Идем со мной, поможешь. Барин шампанского требуют.

Бегом на кухню, шагом в зрительный зал. Тонкие фужеры звенят чуть слышно, запотевшее от льда серебряное ведерко с матово-зеленоватой бутылью оттягивает руки.

— Браво, Николя, — императрица, лениво обмахиваясь веером, благосклонно взирает на молодого Шереметьева. — Божественный спектакль! Постарались на славу. Передайте актерам мое восхищенье. На двух девушек с тяжелыми золочеными подносами ноль внимания.

— Всенепременно, Ваше Величество. Я счастлив, что смог доставить вам удовольствие.

— Но почему я не вижу наших русских комедий? Ни в столице, ни у вас, мой юный друг. Сплошь и рядом французы, итальянцы, англичане. Пора создавать свою школу театрального искусства. Не забывайте — идет война. Мой народ должен воспитываться в исконно русском духе. Патриотизм, любовь и милосердие — эти качества всегда были присущи и простому люду и аристократии. Задумайтесь об этом.

— Обязательно, матушка-государыня.

Молодой граф клятвенно прижал руку к сердцу. Заметив Юльку с Агашкой, украдкой поманил их пальцем.

— Вот девки у тебя красавицы. Настоящие русские красавицы, — императрица, пригубив шампанское, внимательно посмотрела на подружек.

Юлька в ее нынешнем теле хоть и была красавицей, но эллинского — не русского типа. Но спорить она не стала. Не по чину. Лишь задумалась слегка, пытаясь представить себя со стороны. Потому и вздрогнула, когда государыня обратилась к ней с вопросом.

— Как тебя зовут?

— Юлия.

— Хорошее имя. Знаешь, что оно означает? Она знала. Но головой покачала отрицательно.

— Пушистая. — Екатерина чуть заметно улыбнулась. — А петь ты умеешь? Знаешь какую-нибудь песню… — чуть задумавшись, продолжила: — О русском воине, что на чужбине проливает кровь во славу Отечества. Или о тех… — голос зазвенел высокой нотой, заставляя умолкнуть разговоры. — Об иных бойцах, кто в заморских странах добывает могущество империи, годами не видя родную землю… Знаешь? Вопрос прозвучал резко, словно выстрел. Юлька молча кивнула — умеет. И знает.

— Вот и хорошо, — поставив фужер на стол, государыня оживилась. Но смотрела с недоверием. — Спой, а мы послушаем.

Беспомощно оглянувшись на графа, девушка под заинтересованными взглядами гостей направилась к фортепиано. Эту песню когда-то, очень давно ей пел Денис. Простая, с незамысловатым мотивчиком, но чем-то цепляющая за душу. Откинув крышку, она выдержала паузу, дожидаясь тишины, и негромко запела:

Я в весеннем лесу пил березовый сок

С ненаглядной певуньей в стогу ночевал

Что любил потерял что имел не сберег

Был я смел и удачлив но счастья не знал

И носило меня как осенний листок

Я менял города я менял имена

Надышался я пылью заморских дорог

Где не пахли цветы не блестела Луна

И окурки я за борт бросал в океан

Проклиная красу островов и морей

И бразильских болот малярийный туман

И вино кабаков и тоску лагерей

Зачеркнуть бы всю жизнь и сначала начать

Полететь бы опять к певунье своей

Но узнает ли старая Родина-мать

Одного из пропавших своих сыновей.

В наступившей тишине не было слышно ни вздоха. Лишь невесомый шелест платьев, да чей-то судорожный всхлип. Поднявшись с кресла, императрица широким шагом пересекла сцену, прижала девушку к груди и троекратно расцеловала.

— Держи — заслужила! — в ладошку упал перстень с крупным бриллиантом. Глаза государыни подозрительно блестели. Повернувшись к молодому графу, она укоризненно покачала головой: — И такие таланты ты, Николя, прячешь от меня… — тихонько шмыгнув носом, гордо вздернула вверх подбородок: — Идемте играть в шахматы. А дев… Юлия будет у меня черной королевой!

Тяжела оказалась корона, высочайшей милостью увенчавшая прелестную головку. Шахматная доска размерами мало уступала теннисному корту. Зал для приемов был забит до отказа: свита, гости из ближайших имений, хозяева — с трудом, но уместились все. В центре, на черно-белых мраморных плитках выстроилось шахматное войско. В роли фигур выступали слуги.

Играли пара на пару. В соперниках у государыни были Григорий Орлов и ее личный курьер. В напарниках — молодой граф Шереметьев. Уже на третьем ходу Екатерина нахмурилась — позиция ей явно не нравилась. Цокая каблучками по «доске», она с задумчивым видом прошлась среди «фигур».

— Лошадью ходите, Ваше Величество, — неведомый черт опять дернул Юльку за язык. Кто-то далекий в голове, хихикнув, прошептал: «Век воли не видать». — На «с6».

— Думаешь? — также тихо вопросила императрица, с сомнением косясь на ожившую «королеву».

— Контргамбит Альбина, — еще тише пояснила Юлька. — У них не будет ни единого шанса.

Королевский гамбит был известен давно, и в этой эпохе он был самым популярным дебютом. Остроатакующее противоядие румынского гроссмейстера по вполне естественным причинам широкого распространения еще не получило. Через десять минут Екатерина подошла со следующим вопросом:

— А теперь куда?

— Начинаем атаку по флангу, — Юлька поправила съехавшую набок корону. — Двигайте пешку с угрозой на коня. Следом офицера на «f5»… И партия в кармане.

Спустя четверть часа все было кончено — белый король позорно бежал с «доски» под восторженные аплодисменты зрителей.

— Дозволь отыграться, матушка? — к принимающей поздравления императрице подошел хмурый фаворит.

— Если только в вист, — довольная Екатерина весело подмигнула Юльке. — А моей напарницей будет она, — высочайший перст указал в сторону девушки.

Не везло сегодня светлейшему. И не в умении провинциальной актрисы было дело — в карты она играла не ахти. Но против фортуны не попрешь. И если она обратила на кого-то свой благосклонный взор, то противник обречен заранее, каким бы искусным игроком он не был.

Кучка золотых монет перед государыней росла беспрестанно. Фаворит хмурился, кусал губы, с яростью бросая карты на столик, но результат был неизменен — он проигрывал. И проигрывал с позором. Уже не в первый раз, пытаясь уловкой отвлечь внимание Екатерины от игры, он вставил реплику:

— Вяземский отписывал, что народ неохотно использует ассигнации. Просит соизволения на размещение вкладов, полагает, что это увеличит интерес. Да и ученые мужи наши поддерживают его в этом прожекте. Как думаешь, матушка, стоящая затея?

На этот раз подействовало. Государыня оторвалась от карт, задумчиво взирая на свою напарницу отсутствующим взглядом. Юлька, в этот момент лихорадочно подсчитывающая расклад, почувствовав взгляд, подняла глаза. И машинально, вместо императрицы, ответила:

— Нельзя давать эмиссионным банкам полномочия депозитных. Ни в коем случае. Беды потом не оберешься.

Когда-то ей это вдалбливал Денис. Почему этого делать нельзя она не помнила, но сам постулат твердо врезался в память.

Орлов изумленно приподнял правую бровь. Юлька, уже привычно за последнее время ойкнув, также привычно прикрыла рот ладошкой. Екатерина посмотрела на нее долгим, внимательным взглядом. Поманив пальчиком Шереметьева, она негромко сказала:

— Можешь обижаться на меня, граф, но дев… но Юлию я у тебя заберу.

Молодой Шереметьев стоял с обиженным видом. Так смотрит маленький мальчик, у которого только что отняли любимую игрушку, с которой он не успел еще наиграться.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Три дня ее никто не тревожил. Комнатку ей выделили в крыле для прислуги, и она мало чем отличалась от предыдущей, что в имении Шереметьевых. Секретарь Козловский впопыхах сунул ей десять рублей — подарок от императрицы. На обустройство. И посоветовал первым делом разыскать дворцовую портниху. С добродушной насмешкой оглядев ее с ног до головы. Что Юлька и сделала, привычно поругавшись по поводу фасона. После чего высокомерные фрейлины, смотревшие обычно на дворовых девок, как на пустое место, несколько раз проводили ее задумчивым взглядом. Одна даже снизошла до вопроса, у кого досель она была в прислугах, и кто ей подарил это платье.

Юлька тогда торопилась по какому-то мелкому поручению. И злая была — в ворохе правдами и неправдами добытых петербургских газет долгожданного объявления не оказалось. Из чего следовал простенький вывод: Дениса в России нет. В общем, настроение было ни к черту, потому и ответила она, не задумываясь.

Фрейлина долго еще стояла с отвисшей челюстью — среди ее знакомых королев в пальто не водилось. Без оного, впрочем, тоже. Но с жалобой на дерзкую девку не пошла. Всем было известно пристрастие императрицы ко всяким уродцам. То ей карлика иноземного в подарок пришлют, то бабу страшенную, бородатую. И пока интерес матушки-государыни к очередной забаве не иссяк, лучше не нарываться. Правда, уродств особых за девкой не наблюдалось, но кто ее знает? Может она огонь глотает, как индийские факиры, или мысли читает, как граф Калиостро. Словом, не ее, фрейлины, дело лезть в высочайшие помыслы и козни чинить. После. Когда государыня наиграется.

А Юлька и забыть забыла. Других хлопот хватало. Быт нехитрый обустраивала, с будущими товарками знакомилась. Но и здесь не сложилось, слишком уж сильно она отличалась от других. И манерами, и речью и осанкой. А уж как за стол садиться, то… Ну не привыкла она одной ложкой обходиться. Вот и шушукались девки дворовые по углам, косыми взглядами одаряя.

Пусть их. Пересуды о том, кто из вельмож к кому забрался под юбку, и какая из девок обрюхатела, Юльку не интересовали. А на четвертый день пребывания во дворце вызвали ее к императрице.

— Жди здесь! — приказал Козловский, заходя в кабинет. Дверь осталась приоткрытой. Юлька навострила ушки.

— Нельзя этого делать, матушка! — громыхал чей-то бас. — Если мы не увеличим запасы серебра и меди в банках, дополнительная эмиссия приведет к обеднению крестьянства и росту цен. И дворянство от этого выгод не получит никаких.

— Это преумножит капитал и окажет содействие развитию кредита, — возражал другой голос, помоложе. — И не забывайте, князь, что война требует денег. А цены наоборот — снизятся. Оживится торговля и производство. И народ будет больше доверять ассигнациям.

— Проходи, тебя ожидают, — выскользнув из кабинета, секретарь подтолкнул замешкавшуюся Юльку к двери.

— Вот у народа сейчас мы и спросим, — приветливо улыбнувшись девушке, Екатерина указала на стул. — Присаживайся, разговор долгим будет, нечего передо мной столбом стоять.

Юлька неуверенно присела на краешек стула. В компании расфуфыренных, как павлиний хвост, сановников она смотрелась замарашкой. Во главе стола восседала императрица. По правую руку от нее небрежно развалился светлейший, с меланхоличным видом покусывая мундштук курительной трубки. Слева грозно взирал генерал-прокурор Вяземский, его Юлька уже встречала в коридорах дворца. Последний участник совещания ей был незнаком. К нему-то и обратилась Екатерина:

— Вот тебе, граф, народ. Спроси у него, что он думает о твоей затее.

Смерив Юльку презрительным взглядом, круглолицый сановник с усмешкой спросил:

— О чем спрашивать, государыня? Она, чай, больше двух копеек и в руках-то не держала.

— Граф Сиверс предлагает увеличить выпуск бумажных денег не обеспеченных серебром, — неожиданно вмешался Орлов, подмигнув девушке. — Князь категорически против этого… — видя ее замешательство, он приободрил: — Не смущайся. Матушка денно и нощно печется о благе своих подданных, и ей хочется знать их помыслы и чаяния. У кого же спрашивать, как не у простого люда?

Любили в то время поиграть в демократию. Просвещенный век. Екатерина II исключением не являлась. Да и видно было невооруженным глазом, что мнение загадочной гостьи ее интересовало крайне. Споры о деньгах в том столетии велись беспрестанно. И знания приходили главным образом практическим путем. Даже влияние ссудной (учетной) ставки на экономику выявили абсолютно случайно. Во времена правления Наполеона. Но для супруги спекулянта из двадцать первого века задачка оказалась детской. Поерзав на стуле, Юлька осторожно спросила:

— А биржа в Петербурге есть?

Сиверс поперхнулся. Генерал-прокурор, озадаченно крякнув, молча кивнул головой.

— И какой курс у ассигнаций?

— Девяносто семь копеек серебром за рубль, — веселым голосом ответил фаворит. Спектакль явно доставлял ему удовольствие.

— Вот вам и ответ на вопрос, — развела руками Юлька. Видя недоумевающие лица, пояснила: — Как только вы начнете необеспеченную эмиссию, курс упадет еще больше. И спрос на ассигнации снизится. Население начнет прятать по кубышкам серебро и медь. И вместо оживления экономики вы получите рост цен и упадок экономики. Вяземский гулко захохотал:

— Уела тебя девка, граф с твоей запиской. Под орех разделала, аки пса шелудивого.

Даже сторонний взгляд отметил бы нелюбовь друг к другу двух вельмож. Проигнорировав выпад, круглолицый сановник завопил:

— Ваше Величество! Да что же это деется? Правительственный совет неделю думу думал, одобрение дал прожекту. А вы девку дворовую слушаете?!

Красносельская бумажная фабрика, занимавшаяся выпуском ассигнаций, принадлежала графу Сиверсу. И интерес его в эмиссии был прямым.

Юлька не привыкла к такому обращению. Позабыв на мгновенье кто она и где, девушка холодно спросила:

— Не желаете узнать, ваша светлость, что будет дальше? Граф смотрел ненавидящим взглядом. Вместо него ответила императрица:

— Говори, Юлия, мы слушаем.

— Под какой процент можно получить ссуду?

— Пять годовых.

— Как только станет известно, что начался выпуск необеспеченных денег, найдутся умные головы, которые начнут скупать золото и серебро. И средства для этого будут использоваться кредитные. Спрос на монеты вырастет в разы и курс ассигнаций рухнет. Вы сами начнете играть против себя собственными деньгами.

Здесь Юлька ошибалась — вряд ли кто-то мог догадаться о такой в принципе примитивной спекуляции. Просто судила с позиций девятнадцатого века. В ее время это было обычным явлением. До введения «золотого стандарта». Но на сановников словно ушат воды вылили. Генерал-прокурор восхищенно покрутил головой и спросил:

— Ты, матушка, где такое чудо раздобыла?

Переглянувшись с фаворитом, Екатерина махнула рукой, оставив вопрос без внимания.

— Ступайте господа. Решение я приму позже… — вскочившей со стула Юльке она негромко приказала: — А ты останься!

Когда, откланявшись, вельможи покинули кабинет, императрица резко спросила:

— Ты кто такая? И откуда ты все это знаешь?

Юлька замялась. Отчаянно взглянув на государыню, она умоляющим тоном промолвила:

— Вы мне все равно не поверите, Ваше Величество.

— Может, к Шешковскому ее отвезти? — лениво посоветовал фаворит. — Он умеет языки развязывать.

Девушка хихикнула — вспомнился глава службы внешней разведки, отправивший их с Денисом в эту эпоху. Заодно и привет передам от потомка, — подумалось ей. Наткнувшись на грозный взгляд Екатерины, она поспешно сказала:

— Да и не знаю я ничего, матушка-императрица. Мне бы мужа моего отыскать, вот он много пользы принесет. Да только в России его нет.

Почему-то она была уверена, что окажись Денис на землях империи, он бы уже ее разыскал.

— А где он?

— Не знаю. Знак надо тайный подать — объявление в газету. Думаю, что в Европе он может быть.

— Музицировать ты умеешь, лампу керосиновую, что десятка на всю Россию не наберется, ты знаешь, — начала перечислять Екатерина. — Манеры у тебя благородные, в делах денежных познания имеешь. Еще и муж тайный, как выяснилось, имеется… Не слишком ли много загадок для простой девки из захолустного уезда?

Юлька ответить не успела. Орлов извлек откуда-то револьвер и резко сунул ей в руки:

— Знаешь, что это?

После памятной встречи в переулке девушка заставила Дениса обучить ее стрельбе. Особых успехов не достигла, но сейчас, увидев знакомый тусклый блеск воронения, она машинально взяла в руки оружие, отщелкнула барабан, вставила его на место и привычно крутанула.

— Знает, — удовлетворенно кивнул фаворит. — И что прикажешь делать с тобой? Скромно потупив глазки, Юлька невинным голоском поинтересовалась:

— Поедем к Шешковскому? Орлов рассмеялся. Усмехнулась и Екатерина.

— Смелая девка, не из робких.

Терять было нечего. Да и память дворянского рода дала о себе знать. Вскинув голову, девушка ледяным тоном отчеканила:

— Извольте, ваша светлость, обращаться к даме благородных кровей с подобающим почтением. Я вам не девка!

— Верю, — неожиданно легко согласился светлейший. — А кто?

— Не скажу, — надулась Юлька и повторила: — Все равно не поверите.

— Подожди Гриша, не пытай ее. Захочет, сама расскажет… — достав из папки листок бумаги, Екатерина перебросила его через стол: — А это тебе знакомо?

Скользнув по лакированной поверхности, листок спланировал прямо в руки. Буква «Z» в обрамлении причудливого плетения и надпись: «Именной вексель». Юлька подняла недоумевающий взгляд:

— Что это? И в третий раз переглянулись высочайшие особы.

— Это подарок от одной незнакомки, — краем губ усмехнулась Екатерина. — Такой же загадочной, как и ты… — и, повернувшись к Орлову, сказала: — Может, воспользуемся предложением?

— Сами управимся, матушка, — пренебрежительно отмахнулся фаворит. — Недолго османам осталось. И года не минует, как падет Оттоманская империя.

— Не падет, — помимо воли вырвалось у девушки. — Союзники бывшие вместе с врагами мир заставят заключить с турками. Пусть и выгодный для России, но империя османов сохранится. И вскоре вновь пойдет войной на нашу землю.

— Та-ак… — многозначительно протянула государыня и потребовала: — Рассказывай.

Этот спор врезался ей в память. Денис отстаивал свою точку зрения, дискутируя с дядюшкой. Рябушинский тогда остался при своем мнении, но доводы мужа Юлька запомнила твердо.

— Вы помните, с чего началась Столетняя война?

Вопрос застал врасплох. После небольшой заминки с легким раздражением ответил Орлов:

— С притязаний Эдуарда III на французский престол. Юлька отрицательно покачала головой:

— Все началось намного раньше. Два флорентийских банкирских дома — Перуцци и Барди — создали «золотую сеть», с помощью которой опутали всю Европу. Очень скоро многие страны, в том числе Англия, Франция и Италия, оказались у них в долговой кабале. Годовых доходов не стало хватать даже на выплаты по ссудному проценту, и государства были вынуждены предоставлять все новые и новые привилегии флорентийским компаниям. Таможня, налоги, сырье — все было отдано им на откуп. Перуцци и Барди, по сути, стали основателями первой пирамиды долга…

Здесь девушка немного ошибалась. Основа создавалась значительно раньше: банковская система в ее нынешнем виде была заложена еще тамплиерами. Они изобрели безналичный перевод денег, аккредитив, банковский чек. Имея приораты во всех государствах Европы, храмовники не занимались перевозкой наличного золота, а переводили его со счета на счет по письмам казначеев Ордена.

Бедные рыцари Христовы создавали свое могущество не булатом, а златом — сиречь ростовщичеством. В залог принималось все: замки, имения, драгоценности. В 1220 году на хранении у тамплиеров оказалась большая королевская печать Англии. Полвека спустя — корона английских королей.

Банкирские дома Флоренции лишь усовершенствовали эту систему. Но в чем им не откажешь, так это в дерзости мысли. Компания Барди завела у себя «счет Господа Бога», куда ежегодно перечислялись кругленькие суммы. Эти деньги передавались папским секретарям на мессу по прощению ростовщичества.

Флорентинцев можно смело назвать первооткрывателями в коллекторской деятельности. В конторских книгах Перуцци есть запись о расходах на получение буллы об анафеме французскому барону, отказавшемуся возвращать долг банкирскому дому. Услуги «агентства по сбору долгов» обошлись недорого: 140 флоринов на дорожные расходы в Авиньон и подарок папскому секретарю. Папа Иоанн XXII отлучил орден госпитальеров Иерусалима, задолжавший компании Барди 133000 флоринов…

— Когда Мортимерам при финансовой поддержке Перуцци и Барди удалось свергнуть Эдуарда II и посадить на трон его наследника, долг Англии перед флорентинцами в кратчайшие сроки вырос до астрономической суммы почти в два миллиона флоринов, — переведя дыхание, продолжила Юлька. — Эдуарду III ничего не оставалось, кроме как объявить войну Франции и Шотландии. Иных способов рассчитаться по долгам у него просто не было. Все военные расходы велись за счет флорентийских кредитов. Король проиграл кампанию шотландцам, а выплата контрибуции легла на плечи итальянских домов. В итоге «золотая сеть» лопнула, обанкротив всю Европу.

— Интересная трактовка, — хмыкнул Орлов. — Первый раз слышу такую версию. Но причем здесь война с турками?

— Долги, — просто пояснила девушка. — Последние десятилетия дела в Османской империи далеко не блестящи. Султан задолжал всем европейским банкирам. И если Россия захватит Стамбул, многие в Европе станут банкротами. Крах банкирских домов Барди и Перуцци еще не забыт и поэтому в скором времени союзники станут врагами. Остановив Россию, они вновь спровоцируют турков на новую кампанию. И внешние займы придется делать и нам и султану. Война прибыльное дело для тех, кто в ней не участвует.

— И что ты предлагаешь? — спросила Екатерина, невольно отметив комизм ситуации: повелительница могущественной империи спрашивает совет у дворовой девки.

— Найдите моего мужа! — твердо ответила Юлька.

— Хорошо, — после длительного раздумья ответила императрица. — Поговорим об этом завтра. А сейчас ступай к себе.

Едва захлопнулась дверь за загадочной гостьей, государыня задумчиво затеребила подбородок.

— Что скажешь?

— Она не холопка, — быстро ответил Орлов. — Может, объявим ее беглой польской дворянкой? Негоже аристократку с чернью вместе держать.

— Я не об этом, — поморщилась Екатерина. — Указ о назначении ее статс-дамой подписать недолго… О другом думаю — права она. Как только мы войдем в Порту, стервятники налетят со всех сторон. И казна пуста, уже сейчас приходится занимать. Может быть, воспользуемся предложением самозванки?

— Десять тысяч наших солдат в обмен на золото Заморья?

— И половина доли в алмазных приисках Южной Африки, — напомнила государыня.

— Так ли они велики, как она обещает? — скептически приподнял бровь светлейший.

— Карту месторождений Сибири она передала нам без всяких условий. Один отчет уже получен — золото там есть. Вот только с освоением возникнут трудности. А про новые алмазные залежи уже вся Европа гудит. Не опоздать бы.

— Получив деньги по ее векселю, мы, по сути, признаем ее членом императорской семьи.

— Ничего мы не признаем. Обычная сделка.

— И кого, Като, мы отправим во главе экспедиции?

Фаворит спросил деловым тоном, словно решение уже было принято. Екатерина, прикусив губу, внимательно посмотрела ему в глаза. В насмешливом взоре светлейшего впервые отразилась тень Потемкина.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Стар он был и мудр. И умел терпеливо ждать.

Сезон дождей ожидался не еще скоро. Обмелели реки, обнажив засохшие, порытые глиняной коркой русла, спряталась живность в зарослях вечнозеленого финбоша; лишь на самом краешке саванны, у далекого горизонта медленно перебирала ногами стайка молодых жирафов. Да черные грифы искали спасения в тени величественных скал, дремля на поросших жухлой травой уступах. Знойно и жарко.

Две мышки-полевки да юркая ящерица, не успевшая скрыться в спасительной щели — вот и вся его добыча за прошедшее утро. Если лететь прямо на солнце, то вместе с сумерками услышишь далекий рокот водопада, где можно поживиться оглушенной рыбешкой и почистить перья в ледяной прозрачной воде. Но лететь не хотелось — стар он был. И мудр. И потому парил сейчас в безоблачной вышине под палящими лучами африканского солнца, зорко вглядываясь в длинную змейку каравана, ползущего по высохшей степи.

Это была еда. Столетний опыт и безошибочное чутье хищника подсказали ему это. Караван двигался к поселению чужаков, что появились на этих землях две зимы назад. И луна не успеет сменить солнце, как они доберутся до цели. И начнется великая битва.

Старому ворону нравились чужаки. Когда они сетями доставали рыбу из реки, ему всегда перепадала жирная трепыхающаяся на берегу мелочь; когда охотники чужаков разделывали туши горных баранов и степных зебр, он лакомился потрохами и сгустками запекшейся крови. Они были с ним одной крови. Чужаки сражались с ненавистными черными людьми, коих ворон помнил, сколько и себя. И так же охотились за маленькими прозрачными камушками, ковыряясь в песке и глине. В его гнезде хранилось несколько таких находок. Он часто любовался ими, когда багряные лучи заходящего солнца отражались от граней, рассыпаясь сверкающей радугой.

Но сейчас чужакам придется несладко. От текущего по земле каравана поднимались волны азарта кровавой битвы. И их намного больше, чем чужаков. Ну что ж, здесь он ничем не сможет помочь. Ему остается только ждать. Пиршество обещает быть обильным, ради этого можно и пренебречь мелькнувшей в невысокой траве спинкой детеныша варана.

Ждать он умел, но что-то не давало ему покоя. Еще раз окинув взором ползущую змейку людей, старый ворон с хриплым карканьем устремился в сторону далекого поселения чужаков. Сигнал — это все, чем он мог отплатить за доброе соседство.

***

— Что-то Черный сегодня раскаркался с утра пораньше. Не к добру это, дзябол ему в печенку!

Пан Ляшко, жмурясь от яркого солнца, задрал голову к небу, наблюдая за полетом чем-то встревоженной птицы.

— Со стороны дальней заставы прилетел, — озабоченно произнес Лисица, вытирая пот со лба. — И смена запаздывает, еще вечор должны были вернуться. Друзья озабочено переглянулись.

— Давай-ка к Даниле, не нравится мне все это! — Пан Ляшко хлопнул по плечу казака и широким шагом направился к штабу.

Адъютант-секретарь Марыся встретила друзей у входа в кабинет роскошной неприступной грудью.

— Их превосходительство заняты! — безапелляционно заявила она. — Пущать не велено… даже вас, господа полковники!

— Панночка моя сладкая, — проникновенным тоном воскликнул шляхтич. — Ты когда пойдешь за меня замуж? Сколько можно ждать? Синие очи прекрасной полячки затуманились слезами.

— Люб он мне, — глухо обронила она. — Хоть и холоден стал, и не нужна я ему боле, но милей для сердца никого нет.

Бросив вороватый взгляд на Лисицу, наблюдавшего за чем-то в открытое окно с показным интересом, пан Ляшко наклонился к уху девушки.

— Не охладел он к тебе, а верность блюдет, — не мог не вступиться за друга шляхтич. — Не ведал он, что отыщет государыню… — и, понизив голос до трагического шепота, добавил: — И благодари деву Марию, что она ничего не прознала. Не то висеть тебе на суку… и Даниле кое-чего лишнего отрезали бы.

— Так, господин полковник! — слезы высохли моментально, и тон стал сухим и бесстрастным. — Если вы по делу, то прошу с докладом после полудня. Приказано не беспокоить без крайней нужды.

Мягко отодвинув девушку в сторону, пан Ляшко открыл дверь, сделал шаг вперед и бросил уже через плечо:

— Она самая и есть… — и замолк, изумленный открывшейся глазам картине.

Генерал-атаман Данила Палий сидел на коленях в углу кабинета и увлеченно ковырял стену узорчатым клинком черкесского кинжала. Рядом высилась горка штукатурки, мундир, волосы и руки покрылись тонким слоем известковой пыли. Подняв веселые глаза, он с гордым видом протянул раскрытую ладонь:

— Смотри, пан Ляшко, что я тут нашел… — среди крепких сабельных мозолей перекатывались три небольших алмаза. — С какого карьера глину для стройки добывали, знаешь? Шляхтич отчаянно помотал головой.

— И я не знаю, — тяжело вздохнул Данила и, поднявшись с колен, принялся отряхивать мундир. — Ну да не беда, выясним… рассказывай, с чем пришел? — резко, без перехода приказал он.

— Тут такое дело, проше пана, — смущенно затоптался поляк. — Смена с дальней заставы не вернулась и… ворон беспокойно себя ведет. Не замечалось за ним такого ранее.

— Ворон, говоришь? — пытливым взором окинув товарища, Данила на мгновенье задумался. — А ну пошли на плац!

Подхватив развлекавшего Марысю Лисицу, они покинули штаб, находящийся на центральной улице крепости.

Если бы ворон, прозванный казаками Черным, умел говорить, то с высоты своего полета он описал бы ее следующим образом. Небольшое плато возвышалось посреди зеленой долины между рек Оранжевая и Вааль. Крутые склоны, сами по себе служившие неплохим укреплением, по всему периметру были усилены невысокой стеной, выложенной из известняка. Четыре караульные башенки смотрели на все стороны света; жерла пушек грозно наблюдали за окрестностями. Само поселение состояло из четырех казарм, где размещался двухтысячный казачий корпус, штаба, войсковой канцелярии, небольшой церквушки и нескольких домов для офицерского состава и женской обслуги.

Для небольших вооруженных отрядов буров из Капской колонии, пару раз добиравшихся до этих земель, крепость была явно не по зубам. Как и для местных племен бушманов и воинственных зулусов. В нескольких стычках казаки доходчиво объяснили всем любопытным, что незваные гости здесь не привечаются. Пропускали лишь купцов, снабжавших их провиантом, который нельзя было добыть охотой и рыбалкой.

— Кто дозорный на башне? — ледяным тоном спросил Данила. Интерес был далеко не праздным: на юго-западе, где и находилась сторожевая застава, к бескрайне-синему небу поднимался черный дымный столб.

Выругавшись сквозь зубы на недотепу-дозорного и собственную бестолковость, Лисица бросился наверх по крутым ступенькам. Спустя минуту, на плац кубарем выкатился молодой казак, подгоняемый безжалостными пинками. Протирая заспанные глаза, он ошарашено оглядывался по сторонам, не понимая, что происходит.

— Повесить! — коротко приказал Данила. Вина была ясна и без слов. Круто развернувшись на каблуках и не обращая внимания на жалостные вопли караульного, он направился обратно в штаб.

— Гонта как? — на ходу спросил он у шляхтича.

— До сих пор в горячке, — грузный пан Ляшко, с трудом поспевая следом, ответил запыхавшимся голосом. Атаман слег от малярии, болотной лихоманки, как звали ее казаки.

— Отправь дозор в разведку.

— Уже сделано.

На минуту остановившись на крыльце, Данила проводил взглядом парящую в небе птицу. Слабая улыбка тронула обветренные губы.

— Надо бойца поставить на постоянное довольствие. Хватит ему крошками перебиваться. Спустя полчаса крепость превратилась в растревоженный муравейник.

***

Задача представлялась простой: десятитысячному экспедиционному корпусу предстояло выбить русских из алмазоносных земель и — заодно, раз уж так легла карта — взять по свой контроль мыс Доброй Надежды. Претензии голландцев решено было не принимать во внимание. Колония буров серьезным препятствием не являлась, а вот русские представлялись крепким орешком. Слухи о новом, грозном вооружении уже поползли по Европе. Впрочем, особо внимания на этом никто не акцентировал — британская армия уже начала свое победное шествие по миру, и дух и доблесть ее сомнению не подлежали.

Приказ генералу вручил лично премьер-министр. На званом приеме. И долго разглагольствовал об интересах империи и короны. А чуть позже его отозвал в сторону глава Ост-индской Компании и без всяких экивоков намекнул, что в случае успешного завершения экспедиции на счет генерала будет переведена кругленькая сумма. Долго тряс руку, выражая свое почтение, и громко восхищался талантом полководца и его славным именем. Но наблюдателя от Компании отправил. На всякий случай.

Сэр Генри Бернард-младший опустил подзорную трубу и презрительно усмехнулся. Торгаши! Боятся за свои сокровища и уже делят добычу. Ее еще надо добыть. Впрочем… Он вновь поднес монокуляр к глазам. Если северные варвары считают это сооружение крепостью, то он — мать Тереза. Высота стен меньше десяти футов, пушек — едва с десяток наберется на одну сторону. Да не пушки это, а легкие мортиры, абсолютно непригодные для обороны. Его солдатам на один зубок.

— О'Коннори!

— Слушаюсь, сэр! Начальник штаба, прошедший с ним не одну войну, вытянулся в струнку.

— Отдай приказ к атаке!

— Мой генерал… — ветеран слегка замялся. — Рекогносцировка не проведена, артиллерия не развернута, солдаты с марша… Может, отложим штурм на утро?

— Пустое! — генерал пренебрежительно отмахнулся. — Отправим Уэльский и Второй Ирландский полки прямо в лоб. Остальные ударят с тыла. Их всего две тысячи и больше часа они едва ли продержатся… — он коротко хохотнул. — Я хочу ночевать в мягкой постели. Походный бивуак мне порядком осточертел. Надеюсь, что кровати у русских имеются.

— Есть! — не рискнул вступать в дальнейшие пререкания полковник.

Четверть часа спустя пронзительные звуки горна разнеслись над долиной. Безупречно отлаженный механизм работал без сбоев: солнце еще не коснулось верхушек деревьев, а королевские знамена и полковые штандарты уже трепетали на ветру. Под барабанную дробь штурмовые колонны, вздымая пыль и печатая шаг, двинулись к стенам крепости.

***

— Десять полков, — закончив подсчет штандартов, Лисица присвистнул: — Многовато.

— Вижу, — процедил Данила. — Когда Ламбро ожидать?

— Давно уже должен быть. Все сроки минули.

Казачье войско было оснащено новейшими винтовками едва ли на треть. У большей части были обычные мушкеты — единственный оружейный завод Заморья не поспевал за спросом. Большой войны в Южной Африке никто не ждал, и корабли адмирала флота Каччиони пополняли арсенал экспедиции по мере возможности. Но винтовки еще полбеды, а вот с патронами и порохом дело обстояло совсем туго.

— От силы на три дня хватит, — высказал вслух мучившую его мысль Лисица. Данила промолчал, лишь мрачно кивнув в ответ.

— Передай приказ: патроны беречь, стрелять по команде. Беглый огонь разрешаю лишь в крайнем случае — когда пойдут на приступ. Лисица исчез.

Зрелище было потрясающим по красоте. Идеально ровные прямоугольники штурмовых колонн молча шли в атаку под торжественную дробь барабанов. Красные мундиры британской пехоты неведомым образом гармонировали с зеленой травой долины и багровым предзакатным небом. Блестели алебарды сержантов, искорками молний сверкали обнаженные палаши офицеров.

Горнист поднес трубу к губам. Высокий звук пронесся над полем и затих, потерялся в далеких скалах. Полки перешли на бег, выдвигая штурмовые лестницы.

— Огонь! — Данила взмахнул саблей.

Слитный залп притормозил на мгновенье устрашающий бег. Басовито ухнули пушки, шрапнелью выкашивая стройные ряды.

— Пли!

В винтовочный треск вплелись звонкие выстрелы штуцеров. Британцы сбились с шага, теряя темп, и огрызаясь беспорядочной стрельбой. Долина окуталась пороховым дымом; крики раненых смешались с жалобным ржанием лошадей.

Самый лучший английский стрелок делал пять выстрелов в минуту. Запорожцы стреляли безостановочно, словно косой прореживая атакующие цепи. Численное превосходство спасовало перед скорострельностью многозарядных винтовок. Через четверть часа прозвучал сигнал отбоя.

— Какие потери? — с крепостной стены осматривая поле битвы, спросил Данила у подбежавшего шляхтича. Вопрос прозвучал резко — давала знать о себе горячка боя.

— Думаю, небольшие, — пан Ляшко пожал плечами, виновато пряча глаза.

— Что еще случилось?!

— Беда, Данила! — хрипло выдохнул поляк. — Вода из колодцев ушла.

Засушливое жаркое лето, какого не помнили даже аборигены, нанесло подлый удар в спину.

***

— Сведения точные? — сэр Генри возбуждено вскочил со стула, отбросив в сторону штабную карту, и стремительным шагом покинул палатку. Полковник О'Коннор выскользнул следом.

— Да, мой генерал. Два негоцианта бежали из крепости, бросив свои товары. Запасов воды у русских нет, а к реке мы их не пропустим. Больше двух дней они не продержатся.

Пнув подвернувшийся по ноги забытый кем-то котелок, генерал радостно потер руки. Далекая неприступная крепость, едва различимая в ночной мгле — лишь факелы караульных мельтешили перед глазами — вдруг стала близкой, податливо доступной.

— Предложим им сдачу? — деловито осведомился полковник. Секунду поразмыслив, генерал задал встречный вопрос:

— И что будем делать с пленными? Корабли уже ушли.

— Будут работать на шахтах.

— Не пойдет, — сумрачно покачал головой сэр Генри. — У русских бунтарский дух передается с молоком матери. О'Коннор вытянулся во фрунт.

— Какие будут приказания, сэр?

— Они еще не знают, что нам известно их бедственное положение, — сорвав травинку, генерал с задумчивым видом перекатывал стебелек губами. — Утром сделаем следующее…

***

— Издеваются, — мрачно кивнул головой Лисица в сторону вражеского лагеря.

— Угу… — подтвердил пан Ляшко, машинально облизав сухие губы. Острый кадык судорожно дернулся под черной щетиной.

Десяток английских солдат усердно таскал воду, парочка слуг поливала двух полуголых лейтенантов из деревянных бадей. Довольные возгласы без труда долетали до стен крепости.

— Может, отсидимся? Дождемся подхода адмирала? — с надеждой вопросил шляхтич. — Англичане от Кейптауна подошли, значит, тропу к укромной бухте не знают.

— А что толку? — с горячностью возразил Лисица. — С Ламбро придет не больше двух сотен. Да и британцы кругом обложили — мышь не проскочит. Единственный выход — это перестрелять их прямо из крепости. Наши винтовки бьют намного дальше.

— Они просто отойдут за пределы досягаемости, и будут ждать, пока жажда не вытолкнет нас за ворота, — сумрачно подытожил Данила. — Да и командующий у англичан, судя по всему, опытен и хитер. Южную заставу они блокировали умело. И агентура наша в Кейптауне — либо их перехватили по пути, либо просто прошляпили высадку, пьянствуя в таверне… Это не выход.

Здесь Данила возводил напраслину на своего резидента — не заметить высадку десятитысячного корпуса мог только слепой. Сэр Генри был грамотным полководцем и первое, что он сделал, это отправил бриг с небольшим десантом на разведку. Одинокого гонца со срочной депешей просто перехватили на выезде из Кейптауна. Казак и шляхтич переглянулись.

— Что будем делать, брат? — вопрос вырвался одновременно у обоих. И прозвучал с безнадежной тоской.

— Объяви построение! — неизвестно кому адресовав приказ, Данила спустился со стены.

Илистую жижу выскребли до дна и тщательно процедили через ткань. Набралось два неполных ведра драгоценной влаги. По чайной ложке на каждого. Всю ночь, сменяя друг друга, казаки долбили скалистую породу, пытаясь добраться до воды. Тщетно.

— Слушайте меня внимательно, братцы! — оглядев неровный строй, негромко начал Данила. В задних рядах зашикали, вытягивая шеи. — С больными, ранеными и женщинами прорваться мы не сможем. У англичан два полка тяжелой конницы против нашей легкой сотни. В чистом поле не уйдем — сомнут в мгновенье ока. И выбор у нас невелик: либо сдаться… — выдержав долгую паузу, он глухо обронил: — Либо погибнуть в неравном бою.

Строй молчал. Гнетущая тишина прерывалась лишь легким покашливанием, да жужжанием мух.

— Негоже ты молвишь, батько атаман, — выйдя вперед, Метелица плюнул на широкую ладонь и пригладил седой оселедец. — Не за то нам матушка-государыня Злата чины дарила, да казной щедро одаряла, чтоб мы труса праздновали, врага узрев. На печи и завалинке каждый хоробр, а настоящий казак биться будет, пока рука саблю держит, да порох в рожке не закончится. А коли сложим буйны головы в схватке удалой, так честь свою воинскую сохраним незапятнанной … — и, обернувшись назад, он зычно крикнул: — Верно я баю, братья-запорожцы?!

— Сечь!!! — единым вздохом отозвался строй. Еще секунду назад тусклые глаза казаков заполыхали мрачным огнем. — Веди нас, батько!..

— Пан Ляшко, ты остаешься в крепости, — дрогнувшим голосом приказал Данила. Предательская слезинка повисла у края глаза. — Ударим по штабу, авось и паника начнется, а там и до победы недалеко. Пойдем пешими, против наших штыков конница бессильна… — боднув тяжелым взглядом возмущенно вскинувшегося шляхтича, повысил голос: — И не перечь — это приказ! Если поляжем, обменяешь алмазы на свободу, женщин спасешь и раненых. Пригрозишь взорвать — согласятся… — и, не слушая протестующих возгласов, он вытащил саблю из ножен…

Ворота распахнулись. Бегом покидая крепость, казаки торопливо строились в каре. Извлеченный из кожаного чехла триколор, перечеркнутый золотистым «Z», весело развевался на ветру, радуясь долгожданной свободе. Данила взмахнул саблей. Грозное каре, ощетинившись штыками, в молчании, мерным шагом двинулось на противника. Полверсты показались вечностью.

Топот копыт за спиной заставил обернуться. Тоненькая фигурка соскользнула с коня, горячие руки обвили шею.

— Данила! — жаркий шепот ударил по натянутым нервам. — Я с тобой! Не оставляй меня одну, любимый!

— Ты с ума сошла! — с трудом освободившись от объятий, он беспомощно оглянулся. Ближние казаки прятали ухмылки в густых усах. — Черт с тобой… — времени на споры не было ни минуты. — Только держись в середине.

Победно сверкнув бесовскими очами, Марыся юркнула в разомкнувшийся на мгновенье строй. На Черного, парившего в вышине и криками пытавшегося привлечь внимание к чему-то далекому, внимания никто не обратил.

***

— Они храбры! — в голосе седого ветерана слышалось неподдельное уважение. — И умны. Бить будут в центр, единым кулаком. Если дальние полки вовремя не подтянутся, нам придется туго.

— Отдать приказ коннице?

— Посмотри, — сэр Генри протянул подзорную трубу полковнику. — Видишь, что делают передовые сотни? Я никогда не видел такого способа заряжать мушкеты. Похоже, что здесь и кроется секрет скорострельности их оружия. Эти русские дьявольски хитры… Нет, конница бессильна против такого каре. Мы только зря положим людей. Сделаем по-другому. Как только они бросятся в рукопашную, подашь сигнал к отступлению — основной удар придется в пустоту. Сомкнем фланги и разобьем их строй. Нам нужно продержаться четверть часа, пока не подоспеют основные силы.

— Но конница может их задержать! — возразил О'Коннор. Генерал покачал головой.

— Это последняя битва в их жизни. Русские достойны уважения. И они его получат.

Страшен штыковой удар. Еще страшней он после ураганной, невиданной по точности и быстроте стрельбы. Дрогнули британские войска, дрогнули и побежали.

— Гик! — боевой клич запорожцев пронесся над южно-африканскими землями.

Но слишком поздно поняли казаки, какую ловушку уготовил им опытный генерал, добывавший себе славу не на одном континенте. Подался центр, прогнулся, и до штабной палатки рукой подать, но растянулась оборона, охватывая кольцом нападающих, и сдвоенный удар флангов превратил стройную атаку в бестолковую свалку. Где каждый сам за себя, и вся надежда на товарища, что вовремя прикроет спину и отведет в сторону предательский удар.

— Ну, вот и все, — удовлетворенно произнес сэр Генри, оглядывая с пригорка поле боя. Трем полкам, спешащим на выручку, оставались считанные метры. — Можете готовить отчет для Компании… — брезгливо добавил он.

Трясущийся наблюдатель от торговой корпорации облегченно кивнул головой.

— Что это?! — О'Коннор резко обернулся назад. Земля под ногами дрогнула, отозвалась далеким гулом. — Кто это такие, дьявол их побери?!

Многотысячная конная лава, вынырнув из холма, стремительно заполняла горизонт. Грозное, раскатистое «ура!» болью ударило по барабанным перепонка.

— Это русские, — после минутной паузы, меланхолично отозвался генерал. — Мы проиграли, мой верный полковник.

Достав из кармана камзола серебряную табакерку, он с невозмутимым видом опустился на походный стульчик.

***

— Генерал-аншеф Григорий Орлов! — голубоглазый богатырь, спрыгнувший с коня, весело скалился белоснежной улыбкой. — А ты, надо полагать, и есть войсковой атаман Палий?

— Он самый, — настороженно ответил Данила, крепко пожимая протянутую руку. Окровавленная сабля повисла на темляке — Благодарю за подмогу. Без вас нам пришлось бы несладко.

— Матушка-императрица жалует тебя чином генерал-поручика русской армии, — Орлов небрежно щелкнул пальцами. Молодцеватый адъютант торопливо протянул запечатанный сургучом свиток. — В твое распоряжение велено передать пять пехотных полков. Дальнейшие инструкции узнаешь в письме.

— У меня есть своя повелительница, — Данила охнул от боли. Лисица, перевязывающий льняной тряпицей раненую руку атамана, виновато захлопал глазами.

— А от нее тебе особый указ, — усмехнувшись, Орлов достал сложенную вчетверо записку. — В нем то же самое, почти слово в слово.

«Данила! Срочно отправляйся в Индию» — липкий пот заливал глаза и дальнейший текст расплывался перед глазами. Лишь последние строчки нахально пролезли вперед, вызвав непроизвольную улыбку: «И не пропадай надолго! Я соскучилась!»

— Господин генерал, — незнакомый лейтенант козырнул Орлову. — Разрешите обратиться к господину атаману? — Получив в ответ молчаливый кивок, он почтительно тронул за разорванный рукав Данилу: — Прошу следовать за мной. Вас просят безотлагательно поспешить.

Стараясь не наступить в кровавые лужи, обходя изрубленные тела и обломки сабель, Данила поплелся за офицером, держа на весу так и не забинтованную руку. Через пару десятков метров взгляд наткнулся на Метелицу. Он сидел на плоском камне, баюкая на коленях Марысю. Из-под расстегнутого мундира выглядывала шелковая рубашка с маленькой дырочкой пониже левой ключицы и быстро набухающим красным пятном.

— Данила… — синие глаза озарились радостью. — Наклонись ко мне.

Без сил опустившись на землю, он ласково провел рукой по волосам. Бескровные губы дрогнули в слабой улыбке.

— Поцелуй меня, любимый, в последний раз! — прерывистым шепотом попросила девушка. Судорожный ком, встав поперек горла, перехватил дыхание. — И поклянись, что будешь помнить меня всегда… Слов клятвы она уже не услышала.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

— Здесь сказано, что вы индеец, — оторвавшись от письма, Ив Костилье недоверчиво покосился на господина европейской наружности и, не дождавшись ответа, пробурчал: — С нашей государыней не соскучишься.

— Денис Иванович — самый взаправдашний вождь оджубеев! — поспешил заверить Алексашка и восхищенно добавил: — Знаете, как он Улкаха побил? — легкая усмешка гостя заставила его обиженно насупиться: — Могу побожиться, коль не верите!

Француз от души расхохотался, с откровенным любопытством разглядывая своего нового патрона. Письмо за личной подписью Ее Высочества Златы Заморской говорило об этом прямо — без недомолвок и околичностей.

— Ты еще здесь? — грозно нахмурил брови Денис. — Быстро дуй в посольство, времени у нас в обрез!

Алексашка исчез, словно его и не было. Лишь тяжелая, солидная дверь роскошного номера возмущенно скрипнула, протестуя на неподобающее обхождение. После вчерашней стычки постоялый двор в спешном порядке поменяли на апартаменты в дорогом пансионе, с видом на Вестминстерское Аббатство и величественно неторопливую Темзу. Немаловажным фактором при выборе нового места было и то, что в этом же отеле находился и Ив Костилье.

Местный цирюльник, разбуженный ранним утром, долго ворчал спросонья (даже щедрая плата не уменьшила брюзжание), но дело свое знал превосходно. Спустя час из зеркала улыбалось отражение молодого человека с длинными, волнистыми волосами, открытым взглядом серых глаз и крепким, волевым подбородком. От девок отбоя не будет — озаботился Денис, разглядывая себя любимого и вспоминая покинутых подружек из родного когда-то племени. А может, и не озаботился.

Загодя пошитое платье аристократа средней руки сидело как влитое, и кардинально завершило преображение.

— Куда вы его отправили, месье? — поинтересовался Костилье. Денис вкратце обрисовал суть произошедших событий.

— Но при чем здесь наше посольство?

— Вы теперь резидент другого государства, — с мягкой укоризной напомнил Денис. — Наш юный друг расскажет историю о коварных англичанах, убивших доблестного и честного вождя оджубеев. Вождя, пришедшего к своим старым союзникам-франкам с посланием от своего народа. И предложением заключить договор концессии на разработку месторождений Лысой горы.

— Вы хотите стравить Британию и Францию? — догадался шевалье. — Но какой нам от этого прок?

Денис мысленно поаплодировал ему — ни единый мускул не дрогнул на лице, ни капли осуждения не промелькнуло в глазах. Долг перед новой родиной оказался превыше патриотических чувств француза.

— Пока не знаю, — честно признался он. — Но в мутной воде рыба всегда ловится покрупней. Война план покажет… — махнув рукой, закончил он.

— А что случилось с наемными убийцами?

— Трое из них кормят рыб. Один отсыпается в соседней комнате — мы с ним славно попировали прошедшей ночью, — кивнув головой в сторону спальни, Денис усмехнулся и бросил взгляд на напольные часы в корпусе из красного дерева. — А последнего я жду с минуты на минуту: он докладывает заказчику об успешно проведенной операции.

— Вы их перекупили?

Вопрос прозвучал с неприкрытым презрением. Французы всегда считали англичан нацией торговцев, даже если это касалось наемных убийц. Денис, слегка замявшись, сумрачно покрутил головой:

— Я пообещал оставшимся в живых, что мои воины снимут скальпы с их жен и детей.

— И они вам поверили?!

— Я умею быть убедительным. — Денис криво ухмыльнулся.

— Это подло, месье! Даже по отношению к наемникам! Шевалье не пытался скрыть осуждения, возмущено выпятив подбородок.

— Не забывайте, что я — кровожадный дикарь, — не преминул заметить Денис. — И если в угрозу поверили даже вы, значит… — оборвав фразу, он улыбнулся: — Тяжело иметь такого патрона?

— Значит, это был блеф? — облегченно выдохнул француз.

— Но я же не дикарь? — резонно, как ему показалось, возразил Денис.

Шевалье поперхнулся, не найдясь с ответом. После небольшой паузы он осторожно спросил:

— Вы сказали, что наемник отправился с докладом. Но разве можно быть уверенным, что ему поверят на слово? Сертификат он предъявить не сможет.

— Пока я приводил себя в порядок… — Денис провел рукой по шевелюре, — мой помощник купил десятифунтовый вексель Компании. Две дырки от шпаги и полпинты свиной крови сделали его неотличимым от чартера на акции.

— Неплохая задумка, — признал Костилье и тут же попробовал найти слабое место: — Но если мы предъявим подлинный сертификат, Компания обязательно его опротестует.

— Было бы наивным полагать, что англичане отдадут дикарю и беглому секретарю половину золотого прииска. Даже если это прописано в договоре. Они в любом случае попытались бы нас кинуть.

— Что сделать? — не понял француз.

— Обмануть, — быстро поправился Денис и продолжил, как ни в чем не бывало: — Самый простой способ — это под залог сертификата получить золото в одном из банков Компании. Причем в тот момент, когда курс акций совместного англо-индейского предприятия по освоению месторождения будет на самом пике. Небольшой дисконт при этом неизбежен, но это не страшно.

— А когда Европа узнает о разгроме британских войск, мы начнем игру на понижение?

— Да, но не с бумагами золотодобывающего предприятия, а с акциями Ост-индской Компании. Этот кусок намного жирней, и мы заработаем значительно больше. Кстати, на какую сумму выпущено их акций?

— Точно не знаю, господин министр, — Костилье прикусил губу, задумавшись. — Но только собственный капитал оценивается не менее десяти миллионов фунтов. Денис криво усмехнулся:

— Пиратство в чистом виде оказывается выгодней.

— Простите?

— Ламбро Каччиони взял приз в полмиллиона фунтов за пару часов. Если мы сможем обрушить курс акций Компании хотя бы на двадцать процентов, то на коротких продажах сможем заработать сотню-другую тысяч. В зависимости от того, сколько сможем подготовить наличных. И займет это у нас не одну неделю. Вот я и говорю, что быть пиратом выгодней, чем спекулянтом. Теперь ухмыльнулся француз:

— У нашего адмирала ставка выше — собственная шея. Нам с вами виселица не грозит.

— Как сказать… — Денис погрузился в собственные мысли. Очнувшись, он спросил:

— Где торгуются акции Компании?

— В Амстердаме. Там же, где и бумаги Банка Англии.

— Разве не на Королевской бирже? — искренне удивился Денис. — Мы вчера проезжали мимо — я собственными глазами видел вывеску из окна экипажа.

— Это товарная биржа. Брокеры, торгующие ценными бумаги, создавали много шума и их попросили на выход. Они теперь заседают в кофейне Джонатана, но там котируются в основном акции лондонских предприятий. Государственные облигации и бумаги крупных европейских компаний — на Амстердамской бирже.

— Занятно, — протянул Денис, разливая виски по бокалам.

Ив Костилье ничего занятного в этом не видел, потому молча пригубил напиток, терпеливо ожидая продолжения. Его собеседник вновь о чем-то задумался.

— Почему вы все усилия сосредоточили именно на Британской Ост-индской Компании, — не выдержал француз, задав давно мучивший его вопрос. — Это самое крупное торговое сообщество в мире. Даже голландцы им уступают. Они нам не по зубам.

— Это так, — кивком головы подтвердил Денис, с отвлеченным видом созерцая янтарную жидкость на свет. — Но некоторые проблемы ей доставить мы просто обязаны.

— Для чего? Какая нам в этом выгода?

— Могущество Британии зиждется на нескольких составляющих. Компания с ее экспансией в колониях — одна из них. Паровой двигатель у англичан мы перехватили, но это лишь малая толика… Необходимо выбить их из Индии, что будет крайне непросто. Но даже это не главное. Основная наша задача — это создание имиджа нашего червонца, как самой надежной валюты в Европе. Франция это сделает сама, как только там начнется революция…

— Вы тоже считаете, что это произойдет? — с неподдельным огорчением перебил его Костилье. — Ее Высочество предупреждало об этом, но, честно признаюсь, я ей не поверил.

— Увы, мой друг, — развел руками Денис, — можете считать это свершившимся фактом. Француз одним глотком осушил бокал и потянулся за новой порцией.

— Берлинский Королевский Банк попадет под раздачу на польских закладных, — вслух размышлял Денис, не обращая внимания на душевные терзания француза. — Но когда это будет — убей бог, не помню.

Тильзитский Мир, по которому Пруссия вместе с рядом польских территорий лишится и значительной части депозитов по закладным, инвестированных туда Королевским Банком, ожидался еще не скоро. Да и будет ли он еще в этой истории, было неизвестно.

— Кстати, какая банковская система считается сейчас самой совершенной?

— Шотландская, — немного подумав, ответил Костилье. И машинально отметил, что с этим лже-индейцем тоже не все чисто — слово «сейчас» в контексте фразы звучало диссонансом. Такие же оговорки частенько допускало и Ее Высочество. — У них достаточно разветвленная сеть и взаимный учет они делают минимум два раза в неделю.

Деньги в восемнадцатом столетии выпускали все, кому не лень. В разных странах были различные законодательные барьеры, но, по большому счету, особых препятствий на открытие эмиссионного банка не было. Правительства запрещали эмиссию свыше собственного капитала (т. е., общий выпуск банкнот не должен был превышать запас золота и серебра в хранилище), но банки, как правило, пренебрегали этим условием. Потому и банкротства были нередким явлением. Увлекшись ничем не обеспеченной эмиссией, банкиры в один прекрасный день прекращали выплаты по собственным обязательствам — банкнотам (от англ. bank note — банковский билет, расписка).

Чужие ассигнации банки принимали, если только имелась возможность проведения взаимных расчетов. И чем дальше гуляла банкнота от банкирского дома, выпустившего ее, тем больше был дисконт при обмене ее на звонкую монету. Либо просто следовал отказ в приеме. Английское законодательство ограничивало количественный состав при открытии эмиссионного банка шестью учредителями. Может быть, в этом и была какая-то логика, но до наших времен она не дожила. В Шотландии ограничений не было.

— «Эйр-банк»… — коварная память в этот раз выдала подсказку без проволочек. Денис испытующе взглянул на француза: — Не слышали о таком? Костилье уважительно кивнул в ответ:

— Солидная контора. Один из самых крупных и надежных банкирских домов, с центральным офисом в Глазго.

— Слушайте меня внимательно, господин Костилье! — поднявшись с диванчика, Денис прошелся по комнате. — Очень скоро у этого банка начнутся проблемы. Его владельцы, как и многие другие, заигрались с необеспеченной эмиссией. Если пустить дело на самотек, то все закончится банальным банкротством, и славное имя будет утеряно. Ваша задача проста… — сделав паузу, он остановился перед французом и внимательно посмотрел ему в глаза. — Начните скупку ассигнаций «Эйр-банка». Не скупитесь — давайте золото и серебро по номиналу банкнот. Желающие сэкономить на учетной ставке всегда найдутся. Когда наберете приличную сумму, предъявите к оплате.

— А если у них окажется достаточно золота?

— Не страшно, — нетерпеливо отмахнулся Денис. — Пообещаете, что такая операция будет проводиться регулярно, пока хранилище банка не опустеет. Если у них есть хоть капля разума, то они продадут нам свою компанию. Недорого продадут, — уточнил он.

— Я, кажется, догадываюсь, что последует дальше, — пробормотал шевалье. Денис, не вслушиваясь, продолжил:

— Как только мы получим контроль над банком, организуете кампанию в газетах о плачевном состоянии банковской системы в Шотландии. Напишите памфлет, наймете людей, распускающих слухи. На этом же этапе выберите небольшой банк и повторите с ним операцию по скупке ассигнаций. Но в этом случае необходимо довести все до банкротства… — он задумался на минуту и удовлетворенно кивнул: — Думаю, что этого будет вполне достаточно. Когда паника уляжется, то на плаву останутся единицы… И наш «Эйр-банк» в их числе.

Гордые сыны шотландского народа, в эту самую минуту мирно попивающие эль в одной из таверн Глазго, даже помыслить не могли, что банк, по сути, уже сменил владельца.

— Ну и методы у вас, Денис Иванович, — осуждающе покачал головой Костилье.

— Методы, как методы, — рассеяно пробурчал в ответ Денис. — И вот еще что…

Договорить ему не дали — в дверь постучали. Получив приглашение, в комнату юркнул посыльный.

— Сэр, к вам мистер Грант с визитом.

Брошенная монетка исчезла сама собой. Как и расторопный служащий пансиона. Вошедший следом за ним мужчина с выправкой военного и резкими, рублеными чертами бесстрастного лица коротко кивнул головой. Лишь в глазах мелькнуло изумление при виде нового облика Дениса.

— Я выполнил ваши условия… вождь, — с легкой запинкой проговорил он. — Могу я забрать своего брата? Голос звучал сухо и неприветливо. С явным пренебрежением.

— Мне верить на слово? — язвительно вопросил Денис. Мужчина оскорбленно вскинулся:

— Мой род обеднел, но не забыл о чести! И еще никто не смел безнаказанно усомниться в слове Самуэля Гранта.

— Потому-то вы и продали свою шпагу наемным убийцам? Широкие плечи мужчины бессильно поникли.

— Если бы я отказался, то мои сестры и больная матушка оказались бы на улице, — глухо пояснил он, опустив глаза. — И это должна была быть честная дуэль… — На стол лег невзрачный листок бумаги. — Вот моя долговая расписка, — добавил мужчина. — Я выполнил заказ Компании и теперь свободен от ростовщической кабалы…

Денис насмешливо хмыкнул: знакомая и банальная история. Завязать ссору, проткнуть шпагой неумелую жертву — в дворянской среде профессия бретера хоть и не слыла почетной, но и обструкции не подвергалась. Он махнул рукой в сторону спальни:

— Забирайте вашего брата. Надоел он мне… изрядно.

Грант-младший ввалился в гостиную, ожесточенно протирая опухшие красные глаза и благоухая перегаром. Узрев Дениса, он расплылся в глуповатой улыбке:

— Сэр Дэнис, вы уже встали? А и я не заметил, как уснул… — громко икнув, счастливым голосом добавил: — А славная была пирушка! — и тут же пожаловался: — Вот только после анжуйского голова трещит. Дрянь трактирщик подсунул приличную… уши ему отрезать надо, чтоб неповадно было благородных господ кислятиной поить.

Подгоняемый безжалостными тычками старшего брата, он исчез за дверью, успев крикнуть на прощание, что следующая пирушка будет за его счет. На пороге Самуэль Грант обернулся:

— Я могу быть уверенным, что моя семья теперь в безопасности?

— Я не воюю с детьми и женщинами! — отрезал Денис. Вспомнив о почетном звании, дарованном ему императором, с пафосом добавил: — Слово дворянина вас устроит?

Наемник недоверчиво прищурился, оглядывая его с ног до головы, и неуверенно кивнул в ответ.

— А не желаете поступить ко мне на службу? — неожиданно для самого себя предложил Денис. Еще один пристальный взгляд и слабый кивок головы. — Вот и славно. Будем считать, что договорились. Подходите вечером, обсудим условия контракта.

— Зачем он вам? — спросил Костилье, когда дверь за визитером закрылась.

— Пригодится, — последовал уклончивый ответ.

Вновь жалобно пропели петли — влетел запыхавшийся Алексашка. Споткнувшись о порог, он чертыхнулся, на ходу пригладил взъерошенные вихры, мимоходом попытался поймать жирную зеленую муху, торопливо поздоровался с шевалье… в общем, вел себя, как обычно.

— Все исполнил, как велено, — затараторил он. — Письмо вручил лично в руки. Секретарь при мне вызвал курьера и отправил его за послом. Там такой сейчас тарарам творится…

— Сядь, не мельтеши! — поморщился Денис. Иногда мальчишка был сродни зубной боли. Прихлопнув ладонью по столу, он подытожил: — Мы можем только ждать. Что предпримет Версаль, сейчас предугадать невозможно. У нас других забот хватает.

— Кстати, о наших заботах, — вдруг вставил реплику шевалье. — Мне кажется, что в ваших расчетах кроется серьезная ошибка.

— Поясните! — потребовал Денис.

— Обрушить курс акций Ост-индской Компании очень нелегко. Основные акционеры — это аристократия Лондона и самые богатые семейства Британии. На руках спекулянтов лишь малая часть бумаг и их сброс очень слабо повлияет на текущий курс.

Денис мысленно выругался — француз уел его, словно начинающего спекуля. Акции в двадцать первом веке и в восемнадцатом — это две большие разницы. Держателями бумаг были обычные рантье, исправно получающие немалые дивиденды. И текущие курсы их мало беспокоили, если только не было по-настоящему сильной паники.

— Весь план летит к чертям, — вынужден был признать он. — Придется что-то срочно придумывать.

— Боюсь, что это невозможно, — сокрушенно покачал головой Костилье. — Я даже не могу себе представить, что может вызвать панику среди акционеров. Разве что… — он усмехнулся, — одновременно с Компанией вдруг не заладятся дела у Банка Англии.

— Банк Англии, говорите? — задумчиво повторил Денис, сосредоточенно о чем-то размышляя. — Ну что ж, значит, займемся и этими коз… уважаемыми джентльменами. Костилье скептически покачал головой.

— Вы представляете себе мощь самого крупного банка в мире? Его позиции может поколебать только смена царствующей династии. Дворцовый переворот, тайный заговор… И даже в этом случае Амстердамская биржа отреагирует лишь небольшим понижением котировок.

— Да, Денис Иванович, здесь вы лишка хватили, — с важным видом поддакнул Алексашка. — Банк Англии — это вам не игрушки.

— Не игрушки, говоришь? — Денис облизнул губы, отсутствующим взглядом провожая надоедливую муху, и, в такт отбивая пальцами дробь по столу, фальшиво пропел: — Новогодние игрушки, свечи и хлопушки… — неторопливо поднявшись с дивана, он отошел к окну, повторяя назойливый мотивчик.

Когда фраза из куплета прозвучала в пятый раз, Костилье, не выдержав, шепотом спросил у Алексашки, что означает эта самая «хлопушка». Сорванец, яростно размахивая руками, охотно бросился в разъяснения. Правда, нормальных слов было всего два, остальная речь изобиловала междометьями и восклицаниями: «бабах!», «хлобысь!», «ка-ак шандарахнет!»… и другими, подобными.

— Скажите, месье, чем вас заинтересовал этот… — шевалье замялся на мгновенье, покрутив растопыренной ладонью в воздухе, и заинтригованно закончил: — Этот фейерверк из конфетти?

— У вас есть знакомые китайцы? — пропустив вопрос мимо ушей, Денис оторвался от созерцания улицы и резко обернулся. — И как часто в Лондоне проходят народные гуляния с праздничными салютами? Любопытство в глазах француза усилилось.

— Праздники здесь не редкость. А зачем вам китайцы?

— Они признанные мастера по изготовлению фейерверков. А хлопушки нам вскоре понадобятся… И в немалом количестве.

Костилье озадаченно взглянул на Алексашку, словно тот мог помочь в разгадке. Сорванец всем свои видом показывал, что уж он-то давно все понял и обо всем догадался, да только врожденная скромность не позволяет лезть поперек батьки. В общем, коль шевалье сам не дотумкал до такой простой отгадки, придется ему ждать пояснений от шефа. Денис, усмехнувшись, спросил:

— Если мне не изменяет память, вы учились в Сорбонне?

— Закончил с отличием, — осторожно подтвердил Костилье, не понимая, куда клонит патрон.

— Тогда вам должно быть известно, что для Банка Англии страшнее хлопушки зверя нет?

Алексашка с победным видом взирал на ошеломленного француза — лично он, к слову сказать, никогда в этом не сомневался. Ну, разве, что самую капельку. Чуть-чуть.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Бостон бурлил. Еще никогда постоялые дворы и харчевни не подвергались такому нашествию гостей. Ушлые трактирщики моментально взвинтили цены, а гости все прибывали и прибывали. Поодиночке, если не считать чернокожих слуг, и делегациями по пять-десять человек. В тяжелых, пропыленных экипажах, утомленные дальней дорогой, и в легких, полукрытых колясках — те, чей путь в портовый город лежал из ближних поместий. Была и пара-тройка рисковых, прискакавших верхом.

На воскресную проповедь церковь оказалась забита до отказа. Местные прихожане тревожным шепотком обсуждали новость, еще вчера свалившуюся на Бостон: тринадцать колоний Северной Америки объявили о проведении Континентального конгресса. Особую пикантность добавлял тот факт, что инициатором съезда стала русская принцесса из загадочного и богатого Заморья.

Когда часы на ратуше пробили полдень, за столом президиума в конвент-холле мэрии пустовало только одно место — отсутствовала, собственно, сама виновница торжества. Решено было начинать без нее. Около часа занял перечень обид, чинимых метрополией: непомерные пошлины на ввозимые товары, гербовой сбор на переписку, монополия английских судовладельцев, бремя прожорливых гарнизонов… В общем, ничего нового делегаты не услышали, если не считать таковыми известия об участившихся вооруженных стычках между колонистами и правительственными войсками. Самая крупная за последнее время случилась в провинции Мэриленд, где доведенные до нищеты сервенты разгромили комендантский отряд.

Континентальный конгресс открылся пламенной речью делегата от Пенсильвании Бенджамина Франклина. Суть ее была проста и понятна каждому из собравшихся: колонии Северной Америки должны обрести независимость от метрополии. Чего бы это не стоило. Его поддержал Самуэль Адамс, глава революционного «Корреспондентского Комитета», напомнив о недавнем вооруженном столкновении с солдатами генерала Пейджа, во время которого погибли несколько жителей Бостона. Ему возразил депутат от Джорджии, заявивший, что необходимо искать мирные пути, а открытое противостояние приведет к полномасштабным боевым действиям и блокаде портовых городов. К вечеру спор достиг высшей точки кипения.

***

Осеннее закатное солнце, непривычно жаркое в этом году, лениво подставило бок одинокой тучке и приготовилось нырнуть за верхушки деревьев. Вечер принес прохладу и дрожащий зыбким маревом воздух становился прозрачным и свежим; лишь черепица городских крыш, отдавая накопленное за день тепло, тускло мерцала струйками восходящих потоков.

Роскошный экипаж в сопровождении верхового эскорта промчался по мощеным улицам, провожаемый испуганными взглядами обывателей. Вензель на дверях кареты был известен даже последнему портовому забулдыге, и спешность, с которой передвигалась кавалькада, могла означать только одно: что-то опасное назревает в Бостоне. Если принять во внимание пугающие слухи, коими полнились таверны и пабы. Город погрузился в тревожное ожидание.

Экипаж, жалобно скрипнув колесами, лихо затормозил у крыльца мэрии. Десяток телохранителей, моментально спешившись, окружил карету, цепко оглядывая окрестности. От караульного взвода, красными пятнами мундиров расцвечивающего серый гранит трехэтажного здания, отделился сухопарый военный. Учтиво склонив голову, он лихо звякнул шпорами:

— Вас заждались, Ваше Высочество. — Придерживающего дверцу кареты де Брюэ комендант гарнизона удостоил лишь мимолетным кивком. — Без вашей крепкой руки эти болтуны не договорятся и до рассвета.

Комплимент получился довольно-таки неуклюжим — изящную ручку, затянутую в тончающую лайку искусной выделки, никак нельзя было назвать крепкой. Да и сама фигурка — тоненькая, в походном охотничьем костюме — не навевала даже подобия такого сравнения. Тем не менее, Златка мило улыбнулась в ответ:

— Вы льстите мне, mon general. Напротив, это я буду чувствовать себя маленькой девочкой в обществе столь уважаемых джентльменов. Генерал Пейдж скривил губы в горькой усмешке, холодно блеснув глазами:

— Слава бежит впереди вас, и для почтенной публики каждое ваше слово будет сродни откровениям Иоанна Богослова. Особенно после того, как вы уничтожили мой полк у Лысой горы.

— Это война, — философски заметила Златка. — Случается, что на ней гибнут.

— Я не в претензии, — поспешил заверить генерал. — Но хочу предупредить вас — кое-кто в Парламенте Британии крайне обеспокоен вашим растущим влиянием. И скажу по секрету… — он оглянулся на своих солдат, с угрюмым видом разглядывающих краснокожий эскорт принцессы, и шепотом продолжил: — В Бостон направляется конвой с гессенскими наемниками и войсками Ост-Индской Компании. От имени главы правительства лорда Норса мне велено передать, что произошедший инцидент будет считаться досадным недоразумением, если… — прокашлявшись в кулак, он с некоторым смущением закончил: — Если ваши казаки добровольно оставят позиции на Лысой горе.

Когда бессильны пушки, в бой вступает дипломатия. Генерал Пейдж, передавая ультиматум — а иначе это было и не назвать — испытывал неловкость именно по этой причине. Но Златка не собиралась жалеть ветерана. Сузив глаза, она ледяным тоном произнесла:

— Передайте вашему премьер-министру, что Заморье не сдает своих территорий ни при каких условиях. — И понизив голос, добавила с легкой угрозой: — Скоро у Британии появятся иные заботы — более существенные, чем наш с вами спор. Англичанин, делано пожав плечами, с показным безразличием произнес:

— Я лишь выполнил, что мне приказано… — и, поднеся два пальца к виску, сухо попрощался: — Не смею больше задерживать Ваше Высочество своим присутствием.

***

— Это Джордж Вашингтон, — подсказал на ушко де Брюэ. — Самый богатый плантатор Виргинии.

— Знаю, — сквозь зубы процедила Златка, с интересом разглядывая сорокалетнего мужчину со слегка отвислым носом.

Только что будущий первый президент США (в той истории!) выступил с гневной отповедью в адрес сторонников войны с метрополией. Дебаты возобновились с прежней силой. Бенджамин Франклин потряс колокольчиком, взывая к тишине, и повернулся к девушке:

— Мы до сих пор не услышали мнение нашей почетной гостьи. И нам до сих пор неизвестно, Ваше Высочество, в каком статусе пребывает на конгрессе русская делегация: как наблюдатель от дружественной державы, или как участник предполагаемых событий?

— Хочу сразу расставить все точки над «i», — обведя притихший зал внимательным взглядом, негромко начала Злата. — Заморье не является колонией Российской империи. Это отдельное государство со своей армией и собственным, независимым правительством. Мы не платим несправедливую дань метрополии, и все налоги идут на наше внутреннее обустройство. Но из этого не следует, что мы отрезаны от помощи нашей родины. Напротив, в любой момент, как мы, так и государыня-императрица всегда готовы прийти на выручку друг другу. Взаимные интересы и обоюдовыгодная торговля мне представляются более удачным сочетанием, чем порабощение слабого сильным… — повысив голос, она торжественно закончила: — Высокие пошлины в портовых городах обременительны не только для вас, но и для нас. И нам не нравится, что у вас не хватает средств, чтобы расплачиваться за наши товары. Но более терпеть создавшееся положение вещей мы не намерены!

Прозвучало! Маски сброшены, слухи, циркулирующие вокруг статуса русской принцессы, получили опровержение из высочайших уст — не доверять такому было не в правилах эпохи. Только что колонистам дали понять, что самая боеспособная армия континента будет воевать на их стороне, защищая свои интересы. Враг моего врага — мой друг.

— Русская императрица оказалась мудрей нашего Парламента, даровав независимость своим переселенцам, — вскочив с места, громогласно возвестил Самуэль Адамс. — Это пример, достойный подражания. И если Британия не хочет последовать ему добровольно, мы защитим свои права силой! Большая часть делегатов взорвалась аплодисментами.

— Это все прекрасно, — сварливо заметил судья Грейг Сименс, делегат от провинции Нью-Хэмпшир. — Но любая война требует денег. И если с ополчением особых трудностей я не предвижу, то вооружение и обмундирование мне представляется задачей трудноразрешимой.

— Конгресс еще не принял решения о вооруженном противостоянии! — резко возразил Вашингтон. Судья, словно не заметив реплики, упорно продолжал гнуть свою линию:

— Если мы не найдем финансирования, то конфликт исчерпает сам себя. И все вернется на круги своя — мы будем стонать под тяжестью налогов, составлять петиции королю и парламенту, но… смысла в этом я не вижу — все это мы проделывали не раз.

Делегаты возбуждено загомонили — вопрос денег был самым болезненым. Богатые плантаторы и купцы готовы были предоставить займы, но — как виделось — этого могло оказаться недостаточно.

— Ее Высочество готово предоставить все необходимые средства, — поднялся со стула де Брюэ. — Под расписки каждого из штатов.

— Золотом? — быстро спросил Франклин. Премьер-министр Заморья отрицательно покачал головой:

— Вы все знаете наши правила — никаких монет. Только червонцы.

Почтмейстера из Пенсильвании это не смутило — ассигнации русской принцессы охотно принимались во многих штатах. Знал он, что ими не брезговали и в Европе. Волновало иное, о чем он и не преминул спросить:

— И какой будет процент?

— Никаких процентов! — голос де Брюэ звучал строго и деловито. — Не в русских традициях наживаться на беде ближнего.

— И мы сможем покупать ваши знаменитые винтовки? Де Брюэ с сожалением развел руками:

— Увы, но это за гранью наших возможностей. Наши заводы не справляются с собственными потребностями.

— Французские колонии с радостью продадут нам все необходимое, — вмешался Адамс.

Ярый революционер был готов искать помощи у кого угодно. Исконный враг Британии представлялся наиболее удобной кандидатурой. В зале воцарилась тишина — депутаты переваривали услышанное.

— Скажите, Ваше Высочество, — вкрадчивый голос седовласого джентльмена с высохшей левой рукой раздался со второго ряда. — Как вы смотрите на присоединение к Заморью новых территорий?

Златка быстро переглянулась с де Брюэ — вопрос застал ее врасплох. Француз, мельком взглянув на говорившего, шепотом пояснил:

— Это Коллинз, наш постоянный партнер. Член конвента Массачусетса и один из самых уважаемых людей Бостона. Благодарно кивнув в ответ, девушка осторожно поинтересовалась:

— Не могли бы вы, мистер Коллинз, разъяснить свой вопрос?

Джентльмен зарделся — видно было, что узнавание пришлось ему по душе. Неловко поднявшись с кресла и придерживая парализованную руку, он произнес:

— Наша фракция на срочном заседании приняла решение обратиться к вам с просьбой о протекторате Заморья над штатом Массачусетс. Если вы дадите высочайшее согласие, вопрос о референдуме будет вынесен на законодательное собрание.

Зал вновь загомонил, но гневных, возмущенных выкриков слышно не было. Богатое Заморье манило многих, и тот же Бостон уже испытывал нехватку квалифицированных специалистов, поменявших угасающее побережье на процветающую глубинку.

Еще один сюрприз. Златка замешкалась, собираясь с ответом, и беспомощно взглянула на де Брюэ. Француз усмехнулся краешком губ и поднял вверх ладонь, пытаясь добиться тишины. Но ответить ему не дали. От дальней стены отделилась высокая, широкоплечая фигура и, подойдя к президиуму, громко заявила:

— Довольно, господа! Я наслушался достаточно, чтобы каждому из вас предъявить обвинение в измене. Объявляю собрание закрытым и предлагаю всем разъехаться по своим городам. В противном случае, я воспользуюсь своими полномочиями и подвергну вас аресту. Судить вас будут уже на материке.

— Кто это? — недоуменно спросила Златка у Франклина.

— Лорд Бернс, — шепотом ответил почтмейстер, не скрывая ненависти. — По слухам, прислан на замену губернатора Бостона, но верительных грамот пока не предъявлял. Родной племянник лорд-канцлера, в прошлом — известный дуэлянт и ловелас. Отличился в составе Вест-Индского экспедиционного корпуса и получил теплое местечко в правительстве.

— Я жду, господа, — со скукой в голосе повторил Бернс. — Не испытывайте мое терпение.

— Вы не входите в число приглашенных, — с возмущением заявил Самуэль Адамс. — Будьте любезны, господин полковник, покинуть съезд.

Протяжно зевнув, лорд прикрыл ладонью рот, и язвительно поинтересовался:

— Мне вызвать караул? — и, резко обернувшись, вперил взор в девушку и холодно добавил: — И не надейтесь на ваших индейцев, милая леди. В порту полным ходом идет высадка правительственных войск.

— Будьте добры обращаться к особе императорской крови с подобающим почтением! — голос де Брюэ дрожал от ярости.

— А где вы видите здесь королевскую особу? — с показным удивлением закрутил головой полковник. — Русский Кабинет, насколько мне известно, не давал по этому поводу официальных заявлений. Британия никогда не признавала Заморье и не имеет с ним дипломатических отношений. А для самозванки я и так достаточно почтителен. Даже чересчур.

— Вы хам, полковник, — вспылил Коллинз. — И вам не место в обществе приличных людей.

— А вы вызовите меня на дуэль, — с издевкой предложил лорд Бернс.

Зал взорвался от негодования — по отношению к калеке это выглядело кощунством. Коллинз побагровел, судорожно сжав шляпу в руках. Де Брюэ вскочил с кресла.

— Я вас вызываю на дуэль, — невозмутимый голос заставил умолкнуть всех. Златка смотрела спокойным, насмешливым взглядом. — Вы оскорбили меня и унизили моего будущего подданного. Как сюзерен, я обязана защищать всех, кто принес мне клятву верности.

Лорд Бернс изумленно вскинул брови и слегка потряс головой, не веря своим ушам.

— У вас проблемы со слухом? — ядовито осведомилась девушка. — Мне повторить вызов? Или такой трус как вы, может сражаться только с инвалидами?

— Это безумие, мадемуазель Утренний Цветок! — от волнения француз забыл о протоколе.

— Не делайте этого, Ваше Высочество, — горячо поддержал его Франклин и, встретив непреклонный взгляд, горестно воскликнул: — Это просто неслыханно — дуэль с благородной дамой… Куда катится этот мир?

***

— Лорд Бернс готов принести свои извинения, — генерал Пейдж выглядел смущенным. — И я лично прошу вас принять их, Ваше Высочество. Прислушайтесь к словам старого ветерана — не совершайте этот опрометчивый шаг.

— Не учите меня жить, mon general, — отрешенно пробормотала Златка, заряжая винтовку. — Лучше помогите материально. Безнадежно махнув рукой, генерал отошел в сторону.

Центральная улица Бостона ломилась от зевак. Весть о необычной дуэли распространилась в мгновенье ока. Ночь спустилась на город, но от сотен факелов было светло, как днем. Ровными рядами стояли военные, толпились горожане, суетливо сновали секунданты.

Лорд Бернс стоял в расслабленной позе в полусотне шагов от русской принцессы. Мысли его были далеко отсюда. Когда адъютант сообщил о десятом по счету вызове, он даже не отреагировал. Карьера рухнула, пятно не отмыть. Коварная самозванка заманила его в ловушку. Откажись он от дуэли — и от клейма труса не отмыться во веки веков. Если он застрелит ее — позорный титул убийцы женщин сохранится за ним до самой смерти. Хотя наступит она незамедлительно — вон, еще один поклонник бежит, торопится успеть с вызовом.

Выход оставался один — достойно умереть от руки русской принцессы. В то, что она самозванка, он уже не верил. На такой поступок способны лишь особы императорской крови. Картинно отставив ногу в сторону, лорд Бернс встал вполоборота и вскинул голову в ожидании сигнала. Стрелять он не собирался. И даже не моргнул, когда две вспышки резанули по глазам.

Он не знал, что против той, кто брал призы в юношеском биатлоне, шансов у него нет никаких. И даже успел удивиться отсутствию боли, когда страшный удар выбил землю из-под ног. И лишь увидев в стороне оторванные каблуки и услышав восторженный рев толпы, догадался, что произошло. Догадался и, обхватив руками голову, принялся раскачиваться из стороны в сторону.

Он так и остался стоять на коленях, не вслушиваясь в умоляющий голос адъютанта. Стоял, пока не опустела улица, и луна не взошла над городом. И очнулся лишь от далекого волчьего воя. С трудом поднявшись с колен, не чувствуя онемевших ног, лорд Бернс неторопливо достал из-за пояса заряженный пистоль и медленно поднес его к виску.

***

Сегодня самый страшный день в его жизни: он должен убить собственного брата. Своего старшего брата — единственного родного человека, оставшегося на этой проклятой всеми богами земле. Проклятой и Буддой и Аллахом. Он должен убить того, кто с малых лет учил его охотиться на юрких куропаток в манговых лесах, идти по следу раненого буйвола и ставить сети в мутных водах Мегхны, избегая острых когтей камышового кота. Того, кто учил его плести корзинки из джута, вить силки на жирных зайцев и прижигать раны от укусов тростниковых змей. Веселого, сильного, ловкого воина с неизменной улыбкой на мужественном, открытом лице. Он должен его убить.

Если он этого не сделает, то на всю жизнь останется маленьким тринадцатилетним мальчиком. Трус и предатель, будет звучать у него за спиной. Этот тот самый, что, испугавшись за собственную шкуру, обрек своего брата на смертные муки? — будут презрительно спрашивать старейшины, щурясь подслеповатыми глазами. Отродье макаки и осла, — будут шептаться девушки на праздниках урожая, ехидно сверкая прекрасными очами. Он должен его убить.

И никто не поймет, что это непросто — взять и нажать на курок, когда по ту сторону мушки находится твой самый близкий человек. И что все оставшиеся годы это будет сниться каждую ночь, как снится сейчас в кошмарах его младшая сестра. Маленькая Лакшми, вся вина которой заключалась лишь в том, что она пыталась тайком принести рисовую лепешку своему плененному брату. Сонному британскому солдату, охранявшему темницу, лень было разбираться в тяжести содеянного и он просто ударил ее. Ударил прикладом мушкета в висок, и уже третий день она лежит в беспамятстве.

Сглотнув слезы, Чаран Индра прошептал молитву. Он уже не верил в богов, отвернувшихся от его земли, и молился привычно, но без души. Лал — так называл его старший брат. Лал — звонкий голосок его сестренки все еще звучал в ушах. Чаран Лал Индра — так было записано в податной книге сборщика налогов Британской Ост-Индской Компании. Запись появилась три года назад, когда в деревушку вошли английские войска.

Цветущее селение угасало на глазах. Первым делом колонизаторы увеличили налоги. Но это еще полбеды — хуже всего, что им запретили торговать собственной продукцией. Плетеные узорчатые корзинки из джута, роскошные ковры умелых рукодельниц, дивный мех бенгальской лисы и белый рассыпчатый рис — все это уходило за бесценок скупщикам Компании. В каждой из деревушек встали на постой гарнизоны, и если им недоставало еды, то староста отправлялся на виселицу.

И еще одна беда пришла вместе с англичанами. И без того скудные поля, страдающие от постоянных наводнений, были перепаханы под плантации опиума. В деревнях начался голод. Те, кто еще был полон сил и здоровья, бросали землю и поступали на службу в войска Компании. Иных ждала другая, печальная участь — участь бессловесных рабов на маковых полях. Добрая треть окрестных селений вымерла под корень.

Родная деревня Индры, всегда славившаяся шумной и богатой ярмаркой, пока еще держалась, но уменьшилась почти вполовину. Исчез детский смех с улиц, и не звучала задорная дробь бахии на вечерних посиделках. Давно он не видел страстной пластики гибких танцовщиц и не слышал мелодий печальной ситары.

А год назад его брат ушел в леса вместе с десятком крепких и отчаянных парней. Через три месяца их стало две сотни. Запылали оружейные склады гарнизонов, с пустыми руками возвращались в Калькутту караваны скупщиков Компании. В деревню зачастили дознаватели генерал-губернатора, а Компания объявила награду за голову его брата — тысячу гиней золотом.

И предатель нашелся. Темной дождливой ночью, когда даже гиббон не кажет носа из ветвей баньяна, а гроза лесов — бенгальский тигр — прячет свой рык в зевотной дремоте, его брат пробрался в деревушку на свиданье с невестой. Связали обоих. И казнь состоится сегодня. Сотня плетей для невесты и виселица для лейтенанта туземной роты, отказавшегося быть палачом для разбойника. Именно так объявлено в указе генерал-губернатора.

Бандит и поджигатель — так зовут его британцы. Мститель и защитник — шепчут в народе. И для него англичане уготовали особую честь: колесование. Брата привяжут к колесу, переломают все кости, позвоночник и привяжут пятки к затылку. И несколько дней он будет мучительно умирать в одиночестве, глядя в далекое синее небо; лишь птицы, что будут склевывать еще живую плоть, станут его проводниками в мир теней.

Он обязан его застрелить. Брат достоин умереть от пули, а не от рук палача. И Лал вызвался сам. Горячие головы из числа повстанцев предлагали идти на штурм, чтобы освободить своего вождя, но две сотни плохо вооруженных воинов против полка регулярной армии — это как хворостинка против взбесившегося слона. Туземную роту, на которую была слабая надежда, обезоружили еще вчера.

Лал всхлипнул, из последних сил сдерживая рыдания. Чтобы отвлечь себя от грустных мыслей, он еще раз ткнул шомполом в ствол, развязал кисет с порохом и осторожно отломил веточку тика, закрывающую обзор. Место он выбрал идеальное: бывшую ярмарочную площадь, на которую согнали все население из окрестных деревень, с трех сторон окружали густые заросли. Полтораста ярдов нешуточная дистанция, но не для него. С такого расстояния он не может промахнуться. Его старенький кремневый мушкет, ухоженный заботливыми руками, ждет своего часа и не подведет в нужную минуту.

Площадь загудела. Вооруженный конвой вытолкнул на лобное место связанных пленников. Все было готово к началу казни: виселица для непокорного лейтенанта, скамья для невесты брата и страшное колесо с тяжелым четырехгранным ломом. Брат гордо поднял голову вверх. Еще минуту… дать ему еще минуту жизни.

На сотом ударе трепетно бьющегося сердца Лал насыпал порох на полку и взвел курок.

— Братья и сестры! — зычный голос бунтаря пронесся над притихшей площадью. — Верьте мне! Наступит тот день, когда наша земля…

Договорить ему не дали — рослый конвоир с размаху ударил его по шее. Подогнулись колени, поникла буйная голова — лишь судорожный всхлип прошелестел в толпе.

Гордость поднялась в душе тринадцатилетнего мальчишки. Гордость за несломленного брата, которого британцы боятся даже перед смертью. Трижды глубоко вздохнув, он припал щекой к гладкому, нагретому солнцем прикладу.

Легкий шорох ветвей заставил его стремительно обернуться. Рука сама скользнула к поясу, пытаясь нащупать небольшой кинжал.

— Тихо, братишка, свои! — страшная, размалеванная усатая физиономия с бритым черепом и седеющим чубом на макушке скалилась в веселой улыбке.

Лал бессильно пискнул, в бесплодной попытке укусить крепкую, пропахшую табаком ладонь. Другая рука незнакомца надежно прижимала его к земле. Немного побарахтавшись, мальчишка замер, поражаясь самому себе — и тени страха не мелькнуло во взбудораженном сознании.

— Вот так-то лучше, — на том же ломаном английском прошептал здоровяк, бесшумной пантерой укладываясь рядом. Через мгновенье, извлеченная из кожаного чехла, тускло сверкнула воронением странная, завораживающая изящными линиями винтовка. Прищурив свои шальные глаза, незнакомец усмехнулся:

— Ну что, брат-бенгалец, повоюем? — и добавил фразу, непонятную из-за последнего слова, произнесенного на чужом языке: — Как говорит наш атаман, будем делать им маленький pizdec!

Спустя четверть часа все было кончено: от полка британской армии осталась лишь жалкая горстка, во всю прыть улепетывающая в сторону Калькутты. Едва отгремели последние выстрелы, Лал вскочил на ноги и рванулся из засады на площадь. Он даже не обернулся в сторону незнакомца, на его глазах застрелившего не меньше десятка англичан. Зачем? Отблагодарить его он всегда успеет, но сейчас не это важно. Важно другое: обнять брата, потереться о его небритую щеку и найти неведомого атамана, про которого говорил усатый воин.

Атаман обязан взять его в свое войско. Он просто не посмеет ему отказать. И когда Лал получит в свои руки винтовку, он будет воевать с англичанами так же, как эти грозные воины. Он научится, не имеет права не научиться. И тогда британцам придет большой pizdec. В этом Лал не сомневался.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Зима в этом году выдалась отменная. Намело сугробов едва ли не с колокольню, встала Нева аршинным льдом, жалобно трещали деревья под тяжестью снега; дворцовый парк утонул под белым пушистым покровом, искрящимся в лучах холодного солнца. Кляли нелегкую судьбину дворники, откапывая занесенные парадные, чертыхался столичный люд, продираясь по утрам узкими тропками, раздолье было лишь детворе. Ледяные горки и снежные крепости возникали в самых неожиданных местах.

Впрочем, нашлось развлечение и для императорского двора. Закончилась унылая дождливая осень, с ее тоскливыми вечерами и скучными балами, пришла иная пора. Забава, еще Петром привезенная из Европы, раскрасила серые будни петербургской аристократии. Первый ледовый бал давал Разумовский, созвав гостей в Аничков дворец. Каток с оркестром и фейерверками, теплыми шатрами, блинами с икрой, пышущими жаром кулебяками и горячим глинтвейном, ярким пятном сверкал на голубом льду Фонтанки.

— Что скажешь, Гришенька? — потирая ушибленное колено, поморщилась Екатерина. Мимолетно отметив, что удобно иметь любовников с одинаковым именем. Не перепутаешь в порыве страсти.

— Ты о чем, Като? — лениво осведомился Потемкин, наблюдая за кружащимися в танце парочками.

— Я про Юлию, мою фрейлину, — отбросив в сторону коньки, государыня с наслаждением опустила ноги в теплые валенки.

— Умна и осторожна… И языком дерзка, — минуту помолчав, фаворит усмехнулся: — В постель ко мне не лезет, протекций для родни не просит.

— Не о том речь веду, — с легким раздражением отмахнулась Екатерина. — Ты странного в ее поведении ничего не замечаешь?

— Танцует хорошо, таких фигур даже французы не знают, — пожав плечами, Потемкин кивнул головой в сторону катка. Там, в окружении поклонников и зевак, Юлия показывала очередной элемент фигурного катания. Придворные дамы старательно — кто-то лучше, кто-то хуже — пытались повторить сложное танцевальное па. — Ишь стоят, рты раззявив! Ехали Русь лапотную умением поразить, ан нет… иначе вышло, — закончил он со злорадным торжеством.

— На, почитай! С посольской почтой пришло. — Екатерина рассерженно сунула ему сложенный вчетверо листок бумаги. Легковесность ответов вывела ее из себя. — Муженек ее нашелся. Глянь, что пишет.

Потемкин поправил повязку на глазу и неторопливо развернул письмо. Мелкие неровные строки прыгали, словно писано было на коленке, впопыхах.

«Мой маленький чертенок! Сейчас закончу маленькое дельце и скоро буду у тебя. Извини за короткое послание и скверный почерк — пишу на ходу, в карете. Люблю, целую, всегда твой — великий вождь Сладкий Язык». Фаворит озадаченно крякнул, прищурив единственный глаз:

— Какой вождь? Что еще за черти с языками?

— Вот и я о том же. Слишком много загадок в ней сокрыто, — пригубив глинтвейн, задумчиво ответила Екатерина. — Самое интересное, что этот вождь индейский представляет Заморье в Европе. Но и не это главное. Князь Барятинский отписывает, что Версаль хочет признать самозванку.

Светлейший нахмурился. Отослав взмахом руки безмолвную служанку, он прикрыл полог шатра.

— Это нам в пику. Турецкую карту можно считать битой и Людовик ищет иные пути. Мой верный человек доносит, что барон Брейтель получил секретный указ на прошлой неделе. О чем — пока неведомо.

— Все, что может погрузить ее в хаос и прежнюю тьму, мне выгодно, ибо я не заинтересован в развитии отношений с Россией, — по памяти процитировала Екатерина одно из перехваченных посланий и в сердцах добавила: — Когда ж он сдохнет, этот самодовольный индюк?!

— Что еще пишет Иван Сергеевич?

— Сладкий Язык… — императрица усмехнулась краешком губ, — сколотил недурной капитал на Амстердамской бирже. Когда все, сломя голову, скупали акции новой британской золотопромышленной компании, он играл на понижение. И едва весть о разгроме англичан у Лысой горы достигла Европы, в выигрыше остался он один… По Версалю гуляют слухи, что Людовик предложил Заморью войска в обмен на половину концессии. Потемкин зябко поежился, плотнее закутываясь в шубу.

— Против англичан у него кишка тонка. Но если наша самозванка согласится с предложением, то Лондону я не позавидую — противостоять ее пушкам и винтовкам крайне тяжело. Даже той малой партии, что она прислала нам в дар, хватило выбить османов из Крыма.

— А ведь права оказалась Юлия, — Екатерина в раздумьях покосилась на блюдо с остывшими кулебяками. — Стоило нам войти в Бахчисарай, Европа сразу заговорила о мире. Боятся, что и Порта окажется под нами.

Фаворит не терзался сомнениями: ловким движением забросив в рот икорный блинчик, неторопливо прожевал его, запил глинтвейном и спросил:

— Вот скажи мне, Катя, как так получается? Войск у самозванки кот наплакал, собственной земли — Рязанская губерния и та поболе будет…

— Бостон к ней присоединился, Нью-Йорк петицию подал о протекторате. Наш славный корсар, а ныне адмирал ее флота Ламбро Каччиони разгромил в заливе эскадру с гессенскими наемниками, — напомнила государыня. — Англичан колонисты американские бьют в хвост и в гриву. Не все ладно у нашего монаршего друга и в Индии — принцесса отметилась и там.

— Вот и я о том же, — подхватил светлейший, машинально отметив, что Екатерина впервые назвала самозванку «принцессой». — Она за несколько лет сделала столько, что иным за столетия не добиться. Войском у нее атаман казачий командует, спекуляции дикарь безграмотный творит… Тут волей-неволей в бабкины сказки поверишь про ведьмаков да леших.

Разговор прыгал с пятого на десятое, но августейших особ смущало не это — морозец под вечер крепчал нешуточно, постепенно забираясь в теплый шатер.

— Умна она, родственница моя самозваная, и удачлива — усмехнулась Екатерина, вставая и отдергивая полог. — Давай-ка, Гриша, домой собираться. Загостились мы ноне, пора и честь знать.

Снаружи, изрядно промерзший, поджидал, переминаясь с ноги на ногу, Разумовский. Расплывшись в улыбке, подскочил, придерживая завесу.

— Довольна ли, матушка? Все ли по нраву пришлось?

— Благодарствую, граф, — императрица милостиво кивнула головой. — Не серчай, что уезжаю столь рано, дела срочные покоя не дают… — и, уже прощаясь, обронила: — Вели моей статс-даме поспешать следом.

О ком идет речь, Разумовский уточнять не стал: с недавних пор фаворитка в свите у государыни была только одна.

В карете ехали молча. В Петергоф прибыли с заходом солнца и сразу проследовали в Малый кабинет. Екатерина, разлив кофе по крохотным чашечкам, неожиданно спросила:

— Знаешь, какой ребус она мне загадала вчера? Я весь день голову ломала. Когда рассказала Эйлеру, он хохотал до упаду.

Потемкин молча ждал продолжения. Под словом «она» государыня обычно подразумевала либо свою фаворитку, либо заокеанскую принцессу.

— Слушай внимательно, — оживленно начала императрица, предвкушая развлечение. — Три студиозуса решили купить экипаж вскладчину. У каждого было по 10 рублей. Они заплатили купцу, забрали покупку и уехали. И тут торговец вспомнил, что по случаю рождения наследника он побожился всем покупателям делать подарки. Отдав приказчику 5 рублей, он велел догнать молодых людей. Служка догнал их, но решил подзаработать. Два рубля он оставил себе, а студиозусам раздал по рублю. А теперь смотри… — торжественно воздев палец, Екатерина сделала паузу. — У них было по червонцу у каждого, то есть — тридцать на всех. По рублю им вернули обратно. Значит, экипаж им обошелся в 27 рублей. Два рубля осталось у приказчика. Куда пропал рубль?

Фаворит беззвучно зашевелил губами, пытаясь найти решение. Через пару минут он попросил повторить условие задачи. Екатерина наблюдала за ним с довольным видом, с наслаждением смакуя кофе. Ребусами увлекалась вся Европа, но этот был в диковинку. Через четверть часа светлейший сдался, сокрушенно покрутив головой:

— Мистика какая-то. А Эйлер решил?

— И минуты не прошло, — смеющимся голосом ответила Екатерина. — На то он и математик… А ты, дружок, помучайся, не мне одной голову ломать.

Взяв в руки самописное перо, Потемкин принялся переносить задачу на бумагу. Неожиданно, словно о чем-то догадавшись, он поднял голову и требовательно вопросил:

— Ты, матушка, и ей какой-то ребус удумала в ответ? Государыня рассмеялась.

— Что касается интриг, ты соображаешь куда быстрей. — Пододвинув кресло к камину, она протянула руки к огню и, не оборачиваясь, произнесла: — Сдается мне, что и наш вождь — ларчик с двойным дном. Все, что касается Заморья, окутано тайнами, как золото Бирона. Вот и думаю отправить ее в наше посольство с инспекцией. Красотами парижскими полюбуется, с муженьком встретится… Очень мне любопытно знать, откуда у простой русской девки, за околицу деревенскую нос не совавшей, друг сердешный из-за океана вдруг объявился.

— Соглядатая приставишь? — догадался Потемкин, яростно чиркая по бумаге. — И кого думаешь отправить?

Екатерина с усмешкой взглянула на увлеченного ребусом фаворита и ехидно предложила еще одну загадку:

— А ты догадайся!

***

Бесконечная заснеженная равнина, череда застав, хуторов и почтовых станций; раболепные городничие уездных городков, угодливые вельможи губернских управ… все слилось в одну тусклую вереницу дней и ночей, когда теряешь ощущение времени и пространства. К концу второй недели мягкие подушки превратились в камень, сбился комками пух в одеялах, а запах мохнатых шкур сводил с ума, превращая карету в берлогу.

А когда-то давно путешествие в спальном вагоне из Петербурга в Москву казалось долгим.

Юлька вздохнула. Молоденький адъютант светлейшего вскинулся, ловя взгляд и пытаясь угадать очередной каприз. Хороший мальчик, в лепешку расшибется. И стихи замечательные пишет. Может, попросить почитать? Или взять лошадь у офицеров эскорта и промчаться версту-другую, чтоб морозный ветер в лицо и разбойничий посвист в ушах? И потом выслушивать княжеские нотации, покаянно пряча глаза. Зачем только ее государыня отправила в Париж? Когда-то это обещал Денис. Вот и сбылась мечта. Прозрачная слезинка скользнула по щеке.

Вздохнул и Потемкин. Его одолевали иные думы. Встреченный под Ревелем курьер торопливо доложил последние вести. Неспокойно в Европе, готовится что-то: то ли смута зреет, то ли заговор. Кто-то невидимый дергает за ниточки, путая хитросплетения политик Старого света. Права государыня, что отправила его во главе инспекции. Не близок путь от столиц европейских до Петербурга — пока доскачет гонец, не одна неделя пройдет. Лучше ему быть в гуще событий.

— Застава! — громкий возглас оживил сонное купе экипажа.

Радостно всхрапнули усталые кони, почуяв близость жилья, веселый свист нагаек прогнал остатки дремоты. Пригороды Парижа пролетели в мгновенье ока.

Костры на заметенных улицах, мрачные гвардейцы короля, толпы горожан с факелами в руках. Бравый караул, вытянувшийся при виде высоких гостей, обледенелые ступеньки посольского приказа, заспанный секретарь, испуганно протирающий красные глаза.

— Где Барятинский? — с порога рыкнул светлейший, не вслушиваясь в положенный по протоколу приветственный лепет.

— Они с визитом отбыли, — заблеял дежурный.

— На ночь глядя? К кому?

— К Денису Ивановичу.

— Это кто еще такой? Секретарь замялся на мгновенье и отчего-то шепотом пояснил:

— Который вождь… Сладкий Язык.

Потемкин покачнулся от внезапного бесцеремонного толчка, сделал шаг в сторону и в гневе оглянулся. Сказать он ничего не успел. Мелькнула светлая шубка, тонкие ручки вцепились в отвороты камзола, голова посольского дежурного затряслась из стороны в сторону.

— Повтори! Повтори, что ты сказал!

Секретарь, опешив от безумного натиска, бросил растерянный взгляд на светлейшего и хрипло выдавил:

— К вождю отбыли.

— Как его зовут?!

— Денис Иванович.

— Едемте, ваша светлость! — Бросив жертву, умоляющим голосом произнесла Юлька. — Едемте, скорее… Я чувствую, что это он!

Потемкин хмыкнул, снял шапку, промокая шелковым платочком вспотевший лоб, и добродушно сказал:

— Погоди, Юлия, не торопись. Мы даже не знаем, куда ехать.

— Это рядом, в двух кварталах, — вздохнув с облегчением, услужливо ввернул секретарь. И мысленно перекрестился, в надежде избавиться от ночных гостей. — Бывший особняк графини д'Эстрэ, что на улице Гренель.

— А что творится в Париже?

— Смута, — секретарь безразлично пожал плечами. — Кто-то чернь подстрекает к бунту, воззвания и памфлеты едкие на плацах разбрасывает.

— Так что же князь в пору смутную по ночам разъезжает? — искреннее возмутился Потемкин. — Жизнь его империи властна и матушке-государыне, а не ему лично. Не дело посла шпагой орудовать, иные цели перед ним ставлены.

— Граф д'Аранда, посол гишпанский укрытия просил, — вступился за шефа секретарь. — У нас гостил, почитай, неделю, но инквизиция ноту прислала, вот и решили от греха подальше его перепрятать. А в приказ посольский, что от Заморья, они не сунутся — от обмена верительными грамотами сами отказались. И караул там грозный, не чета нашему…

Обещанный грозный караул у чугунной ограды отсутствовал. Но стоило выйти из кареты, как пятнисто-серые тени, невидимые доселе на фоне гранитных стен особняка, материализовались словно из воздуха. Угрожающий лязг затворов и бездонные зрачки стволов послужили приветствием для незваных гостей.

— Кто такие и к кому? — широкоплечий офицер с резкими чертами взирал бесстрастно и холодно. На ощетинившихся гвардейцев светлейшего он даже не взглянул.

— Его светлость князь Потемкин с частным визитом, — с вызовом в голосе доложил адъютант.

Бросив резкую команду на английском, офицер сделал шаг в сторону и коротко кивнул головой.

***

Пламя камина играло тенями на парчовых обоях уютного кабинета. За кофейным столиком под настенным светильником сидело трое мужчин: русский посол князь Барятинский, шевалье Ив Костилье и полномочный резидент Заморья славный вождь по прозвищу Сладкий Язык.

Мерцал топазом маслянистый коньяк в пузатых бокалах, тлела забытая сигара на краешке черепахового панциря, запах свежесваренного кофе щекотал ноздри, отвлекая от беседы. Впрочем, Денис особо и не вслушивался в спор собеседников. Беглому кабальеро из испанского знатного рода места в раскладах не находилось. Пока не находилось. А что будет дальше, одному творцу ведомо. Но раз князь просит о помощи, то почему бы и не удружить?

Мысли вождя витали далеко. Эта эпоха поразила его до глубины души. Здесь наемный убийца предлагал дуэль, здесь дворяне — русские, французские, английские — в первых рядах карабкались на крепостную стену и первыми получали мушкетную пулю или каленый клинок в грудь. И лезли не за чинами и наградами, а лишь потому, что они лучшие. Они — дворяне, благородная кровь. И они должны быть лучшими во всем. Даже в смерти.

Да, покупались должности и звания, кто-то искал протекции у августейших особ, не брезгуя подношениями, процветало мздоимство, но… Но были и другие. Те, кто трудился на благо отчизны не из-за имений, поместий и крепостных душ, а по велению сердца и души. И к богатству относился спокойно и даже равнодушно. Рвался во власть не за жирным куском, но за славой для родины. И таких было большинство. Золотой телец еще не воцарился над миром.

Даже девятнадцатый век отличался от этой эпохи. Про более поздние времена не было и смысла говорить. Дениса поразила Злата с ее Заморьем. И у нее были казнокрады, преступники и бездушные чинуши. Но те, кто служил ей верой и правдой, знали одно железное правило. Это правило было вбито в голову и высшему советнику судейского корпуса и низшему чину полиции. Вбито, выжжено каленым железом. Есть всего один закон — справедливость. А все остальное — лишь комментарии к нему.

Как это удалось сделать молоденькой девушке, он не знал. Но и французы, и сербы, не говоря уже о запорожских казаках, твердо верили в одно — за своей государыней они как за каменной стеной. Значит задача его усложнялась многократно. Уничтожив одно, он должен сохранить другое. Тот слабый росток нового мира, создаваемого в Заморье, должен дать побеги, окрепнуть и разрастись по всему миру.

Дверь приоткрылась с легким шорохом, выводя из раздумий. Мелькнули рыжие космы, и тихий шепот взорвался в голове:

— Денис Иванович, там Юлия Васильевна приехали. — Алексашка радостно ухмыльнулся и еще тише добавил: — Злые-е!

На секунду показалось, что он сидит у себя в офисе на Невском проспекте. Лишь на секунду. Потому что в следующее мгновенье тяжелые створки с грохотом распахнулись и нежные руки обвили шею, не давая вздохнуть.

— Я так и знала, что ты в Париже! Опять на француженок потянуло?

Ухо отозвалось привычной болью. Отстранившись от девушки, Денис жадным взором оглядел ее. Ехидный вопрос не замедлил себя ждать.

— Нравлюсь?

— Очень!

— А ты мне — нет!

— А сейчас? Он прикоснулся к ждущим губам легким поцелуем.

— Ну, так немного лучше, — сварливым тоном произнесла Юлька и смущенно обернулась. Усмехался Потемкин, наблюдая за любовной сценой, с открытыми ртами взирали Костилье и Барятинский, округлив любопытные глаза, глуповато улыбался Алексашка.

Первым пришел в себя русский посол. Растерянность не конца покинула его, и протокол оказался несколько скомканным, но церемонию приветствия важного гостя он сумел довести до конца. Чем и выручил хозяина, в чьи обязанности, собственно, это и входило.

Встретившись с изучающим взором одноглазого вельможи, Денис неожиданно для самого себя попросил:

— Господа, вы не могли бы нас оставить наедине с Григорием Александровичем? Буквально на несколько минут.

— Начинается, — недовольно пробурчала Юлька, обижено надув губки. Но длилось это лишь пару мгновений. Озорно блеснув глазами, она весело спросила: — Кто из вас будет меня развлекать?

Раздался дружный смех. Костилье галантно подал руку, Барятинский предупредительно распахнул дверь.

— Спрашивайте, князь, — пододвинув кресло, предложил Денис. Дождавшись, когда гость усядется, налил коньяк в бокалы. — Вижу, что у вас много вопросов ко мне.

Потемкин помолчал минуту, размышляя, осадить ли наглеца за панибратский тон или оставить это без внимания. Не найдя, к чему приравнять статус хозяина, он решил отплатить той же монетой.

— Вопросов много, вождь. Но главный — один. Денис рассмеялся. Прижав руку к груди, признал:

— Туше… — и спросил уже серьезно: — В чем он заключается?

Фаворит, с одобрением отметив про себя, что в собеседнике нет и тени раболепия, ответил не менее серьезно:

— Нам неизвестны ваши истинные цели. Пока что наш союз выгоден и приносит определенные плоды, но чего нам ожидать в дальнейшем? Хотя бы в ближайшее время… Любой ваш неудачный шаг рикошетом ударит по нашим интересам. Денис прикурил сигару, пустил колечко и усмехнулся.

— Это несложно. Ближайшее время я буду занят спекуляцией.

— Хотите подзаработать? — с оттенком брезгливости спросил Потемкин.

— Чуть-чуть… — усмешка стала язвительной. — Миллион-другой. Может и больше… как масть пойдет. Светлейший поперхнулся, недоверчиво покачав головой.

— Такое возможно?

— И не особо сложно. Если знать где и что произойдет.

— Парижская смута ваших рук дело? — подозрительно прищурился Потемкин.

— Моих, — не стал скрывать Денис. — Но это лишь одно из звеньев.

— И вы подстрекаете чернь к бунту лишь из жажды наживы?

Аристократия этой эпохи ко многим вещам относилась с болезненной щепетильностью. И вопрос прозвучал с явным осуждением. Денис тяжело вздохнул.

— Это лишь предварительная операция и цель ее состоит в ином.

— Поясните! — потребовал фаворит.

— Я хочу показать всем, что можно заработать огромное состояние исключительно биржевой игрой. Мне нужно признание.

— Вы тщеславны?

Светлейший злился. Он не мог просчитать ход мыслей этого странного молодого человека и раздражение выплескивалось наружу помимо воли.

— Отнюдь. Но я должен стать путеводной звездой для всех спекулянтов, банкиров и финансистов. И когда добьюсь этого, начнется основная операция.

— В чем она заключается?

— Этот разговор несколько преждевременен, но я привык играть честно. — Внимательно посмотрев на светлейшего, Денис дождался ответного кивка. — Я знаю о вас, Григорий Александрович, не понаслышке. И может быт больше, чем вы сами знаете о себе. Догадываюсь о ваших замыслах в Тавриде… — светлейший заметно вздрогнул. Планами о Новороссии он делился только с государыней, но даже ей не говорил название будущей губернии… — знаю и о «греческом проекте». У меня нет шпионов в Петербурге, но вам придется поверить мне на слово.

Потемкин до боли прикусил губу. Этот загадочный вождь только озвучил имперскую тайну. «Греческий проект» предполагал уничтожение Османской империи и воцарение на престол внука Екатерины (к собственному сыну государыня относилась весьма прохладно). И об этом не мог знать никто — сама идея существовала лишь в головах — не на бумаге.

— Основную операцию я могу провести и без посторонней помощи, — продолжал, как ни в чем не бывало Денис. — Но дальнейшая судьба и Заморья, и Российской империи будет зависеть от одной единственной вещи.

— От какой? — внезапно охрипшим голосом перебил Потемкин.

— Престол Порты должен быть передан Ее Высочеству Злате Заморской, — твердым голосом возвестил Денис.

— Мы оба с вами знаем, что Ее Высочество — самозванка, — ровным тоном произнес светлейший после небольшой паузы. — И августейшей крови в ней нет ни капли. Денис нетерпеливо отмахнулся:

— Да какая разница? Все мы слеплены из одного комка глины. Я не тороплю вас с ответом — время у нас есть. Но чтобы понять всю серьезность вопроса, вам необходимо побывать в Заморье. Все познается в сравнении.

— Не в моей воле принимать решения. Почему вы обратились ко мне, а не к государыне?

Да потому что на хер пошлет, не задумываясь! — едва не сорвалось у Дениса с языка. Ответил он, естественно, иное:

— Вы, ваша светлость, видели жизнь не только из окон дворцовых палат. И можете отличить явь от лубка. Не мне вам говорить о нуждах простого народа. Еще раз повторюсь — я не прошу немедленного согласия. И отказ дать никогда не поздно. И прошу лишь об одном — задуматься о судьбе наших потомков. Тяжело создавать величие державы, но очень легко обратить в прах труды многих поколений. История знает немало таких примеров. И от того, кто находится на престоле, зависит очень многое.

Потемкин покрутил бокал с коньяком в руке и согласно кивнул головой. Просьбу он услышал, время для раздумий есть. Сделав небольшой глоток, он напомнил:

— Вы говорили об основной операции. Ответ прозвучал спокойным и уверенным тоном.

— Я знаю о деньгах все. То, о чем спорят сейчас ученые мужи всех ведущих держав мира, для меня — открытая книга. Я напишу трактат о финансах, и каждый банкир получит его в подарок. Тысяча и один способ, как делать деньги из воздуха. Как обогатиться за короткий срок. Я расскажу им без утайки — все, что знаю сам. Не пройдет и года, как Европа сойдет с ума. Денежный дождь прольется на каждого. И еще через год-другой мир решит, что пришла пора благоденствия и процветания. Экономики начнут расти невиданными темпами и богатые станут богаче многократно. Светлейший скептически изогнул бровь.

— Если будет так, как вы говорите, то в чем смысл этой операции? Я лично его не вижу. Вы только укрепите могущество врагов — и своих, и наших.

— Иного выхода нет, — Денис с сожалением развел руками. — Я должен породить дракона, чтобы его убить… — многозначительно усмехнувшись, он добавил: — Но есть один нюанс: деньги из воздуха могут построить замок богатства. Но стоять он будет на песке. И чтобы удержать его от разрушения, нужен опыт многих поколений… Горький опыт. Но противоядием я делиться с ними не намерен.

— И что потом произойдет?

Вопрос из уст светлейшего вырвался помимо воли — где-то глубоко внутри росло убеждение, что собеседник знает, о чем говорит. Он даже не обратил внимания на оговорку.

— Что потом произойдет… — задумчиво повторил Денис. Раскурив потухшую сигару, он помолчал минуту и хищно сощурился. — А потом к ним приду я!

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Не иначе нечистый в тот день шалил. Либо наговор кто прочитал. Пятьдесят тысяч гульденов улетели в трубу призрачным дымом, не оставив на память о себе самого завалящего стюйвера. Сияющий мираж золотых приисков обернулся черной бездной разора. Надежные акции британской компании обесценились в один миг, покатились под откос Лысой горы вместе с головами солдат королевской пехоты.

Эдвин ван дер Брюйтен глухо застонал, трясущимися руками выдирая клочки из седой бороды. Жизнь окончена. Его уютный каменный особняк в центре Амстердама отберут по закладным ненасытные ростовщики, двухмачтовый бриг уйдет в плаванье под чужим флагом, а торговые лавки опечатают кредиторы. И милые дочурки — умные, красивые, воспитанные, — будут греть постель иноземным морякам, и танцевать на столах портовых таверн. Нищета не в почете у женихов.

Дернул черт его ввязаться в эту аферу! Он купец, не биржевой спекулянт, и ремеслу своему обучен крепко. Но в чужой избушке свои погремушки. Серебро и злато из сундуков обменять на пергамент? Его дед, прогорев во время «тюльпанового бума», завещал своим потомкам на пушечный выстрел обходить биржу. Если бы он послушал его. Если бы время можно было повернуть вспять. Если бы…

Необъятная тень легла поперек стола. Испуганной сойкой вскрикнула дубовая лавка.

— Грустишь?

Старый друг, конезаводчик Тим де Клер скалился белозубой улыбкой. Туша, что у битюга, и брови, как кусты черного пиона. Купец мрачно буркнул:

— А чему радоваться? — и уточнил с невеселой усмешкой: — Иль клад добыл затопленный?

Тим рассыпался дробным смехом. Прыгало болотной жабой брюхо, жалобно звенели пивные кружки; мигнул огонек свечи, грозясь сорваться с фитилька.

— Славные были времена, — подмигнул он, отсмеявшись. — Найди мы тот галеон, не сидел бы ты с поникшей головой в захудалой харчевне.

— Так в чем проблема? — Эдвин вытащил горсть серебра и бросил на стол. — На лодку нам хватит. Нырнем разок-другой, не найдем, так утопнем. Невелика разница как помирать — в пучине морской, аль под забором бродягой бездомным.

Старая была шутка, школярская. Мальчишками беззаботными искали они сокровища затопленного галеона. Слухи ходили среди рыбаков, что нашел погибель богатый торговец у дальних рифов. С сундуками полными самоцветов индийских, да серебра китайского. Не одни они ныряли в глубины темные, но добыча была у всех одна: ракушки склизкие и сети рваные.

— Погодим помирать, — стал серьезным Тим, кусая губы. В афере с акциями он потерял не меньше, точнее — все. — Товарищ наш старый забрел ко мне на огонек намедни. Ави Ихиэль… Помнишь такого?

Кто ж его не помнил? Удачливый игрок, секретарь биржевого комитета. Маклеры несли ему секреты своих клиентов. Солидные банкирские дома просили советов. Знатные вельможи Амстердама по его указке покупали ценные бумаги. Он был единственным, кто вовремя избавился от акций злополучной британской компании. Не считая вождя.

Эдвин ван дер Брюйтен оставил в покое несчастную бороду, ехидно спросив:

— Предложил купить что-нибудь? Покупать было не на что. И совет спекулянта пропадет втуне. Тим отчаянно замотал головой.

— Продать, — шепотом высказался он. — Ихиэль предлагает начать игру на понижение.

— Давай, — охотно согласился Эдвин и повел глазами на серебро. — Капитал у нас есть. Разбогатеем.

Де Клер гулко захохотал. Вы видели смеющегося бегемота? Нет? Тогда представьте. Представили? Так вот — забудьте. Не умеет бегемот смеяться так, как умеет Тим де Клер. Мал он для этого и тщедушен. От смеха конезаводчика трясутся каменные стены харчевни, завсегдатаи давятся пивом и даже привычный ко всему трактирщик роняет на дощатый пол бутылку с шипучим бургундским.

— Он должен нам обоим, — вытирая слезы, напомнил Тим. — Ты спас его во время шторма, а я защитил от грабителей… — ухмыльнувшись, он полюбовался на свой пудовый кулак. — Ави изрядный плут, но добро помнит. Биржевой комитет закроет глаза и примет наши закладные. Для игры хватит с лихвой.

— Если проиграем, то каторга нам обеспечена.

Повторно закладывать уже однажды заложенное имущество считалось дурным тоном в торговых кругах. И наказание было нешуточным.

— Пустое! — отмахнулся Тим и приложился к кружке. Довольно фыркнув, пояснил: — Висельнику плаха не страшна. А дело Ихиэль предлагает верное.

— И что он предлагает? — спросил Эдвин, с удивлением отметив первые признаки азарта. Неожиданно проснулся интерес к жизни.

Тим с таинственным видом оглянулся по сторонам и подался вперед, навалившись грудью на жалобно скрипнувший стол.

— Вождь начал продажу без покрытия казначейских облигаций Франции, акций Банка Англии и Британской Ост-Индской Компании. Все это осторожно, через доверенных лиц, но от Ави Ихиэля сам знаешь — ничего нельзя утаить. А если бы ты знал суммы… — толстяк восхищенно зацокал языком. Прозвучало как выстрел корабельной пушки. Пробегавшая мимо официантка от испуга шарахнулась в сторону. — Предстоит грандиозная игра! И Ави считает, что вождь о чем-то прознал.

Амстердамская биржа знала светское имя удачливого спекулянта. Знала и прозвище. Но все его звали просто: «вождь». За глаза, естественно, потому как в лицо его никто не видел.

Эдвин размышлял ровно секунду. Но все же спросил, сгребая в кулак серебряную мелочь. Спросил неуверенно и с надеждой:

— Думаешь, Ихиэль окажется прав?

Тим молча пожал могучими плечами — ошибиться может любой. Тяжело вздохнув, подбодрил:

— Двум смертям не бывать… — и, уже поднявшись из-за стола, на прощанье бросил: — Я слышал, что вождь поменял имя. Индейцы это делают, когда совершат подвиг или… Или когда встают на тропу Великой войны. Вопрос вырвался сам собой:

— И как его теперь зовут?

— Полярный Лис!

Вслух повторив новое прозвище, Эдвин надолго задумался. Лишь когда опустела последняя кружка, память мучительно выдала ответ:

— Песец! Именно так русские торговцы мехом звали этого пушистого зверька.

***

— Ваше Величество! — измученный, запыленный гонец, придерживая шпагу, припал на колено.

— Поднимитесь, лейтенант! На войне не до церемоний.

Штаб-квартира Объединенной Армии занимала бывшую магистратуру Бостона. Недавняя столица штата Массачусетс теперь была лишь одним из провинциальных городов разрастающейся на глазах империи. Впрочем, морской порт придавал Бостону особый статус.

— Ваше Величество! — вновь повторил лейтенант. — Его превосходительство умоляет отложить наступление хотя бы на две недели. На подходе Добровольческий корпус французов, казачьи полки прибудут не раньше, чем через десять дней. Сербские гусары измотаны боями со Вторым Шотландским полком и им необходим отдых. Если мы начнем штурм собственными силами, потерь не избежать. А так есть шанс, что англичане сдадутся без боя. Это их последний оплот. Златка мрачно покачала головой.

— Передайте генералу Вашингтону, что время не терпит. Наступление следует начать незамедлительно… — устало махнув рукой, она как можно мягче произнесла: — Ступайте, лейтенант. И не забудьте, что репортеры должны видеть все воочию. Это приказ! Едва захлопнулась дверь за гонцом, она пожаловалась:

— Сердце кровью обливается. Джордж абсолютно прав — подожди мы пару недель, и война закончится бескровно. А так…

— Сейчас поздно что-то менять, — де Брюэ пожал плечами. — Денис Иванович ждет вести о разгроме британцев не позднее, чем через месяц. Путь на континент нескор и мы уже не укладываемся в сроки.

— Так-то оно так, — Златка задумчиво сморщила носик. — Но если не выйдет задуманное, многие жертвы окажутся напрасными.

— Выйдет! — уверенно ответил де Брюэ. — Я это точно знаю!

— Откуда, если не секрет?

— Мне шаман сказал, — подмигнул в ответ француз. — Тот, что учил нашего вождя.

— Издеваетесь?

— Вовсе нет, — де Брюэ обиженно насупился. — Седой Вепрь прислал послание. Старуха Ийзека провела прощальный обряд.

— И что в нем? — с любопытством спросила девушка.

— Звезды сошлись! — торжественно изрек премьер-министр. — Духи Предков приняли жертву и Пророчество уже не изменить… — потерев переносицу, он смущенно признался: — Правда, я не понял потаенного смысла. Может, он вам известен?

Златка с подозрением покосилась на него в ожидании розыгрыша. Но де Брюэ ответил серьезным, прямым взглядом. Девушка тяжело вздохнула — сама приучила. Но других способов (кроме мистических) объяснять свои неожиданные познания она не видела. Вот и результат. Премьер-министр на заседании Генштаба просит разъяснить суть древнего пророчества и откровения старухи-колдуньи.

Дожили! Осталось только ввести отдельным указом обязательное камлание на совещаниях Кабинета. Представив себя танцующую вокруг костра в одних страусовых перьях, Бенджамина Франклина с бубном и де Брюэ с шаманской погремушкой, она прыснула от смеха.

***

— Проше пана, но я не понимаю эту дьявольскую абракадабру. Пан Ляшко беспомощно оглянулся за поддержкой к товарищу.

— Туземцы, — презрительно оттопырив нижнюю губу, поддакнул Лисица. — Им баешь розумным языком, а они, знай, свое талдычат… — скорчив рожу, он передразнил: — Куикли, куикли.

Данила усмехнулся. Понять гонца и впрямь было непросто. Смесь английских и индийских слов сопровождалась такой яростной жестикуляцией, что рябило в глазах. Впрочем, смысл был ясен и без этого: командир ополчения просил поскорее начать наступление на Калькутту. Сдерживать повстанцев становилось труднее с каждым днем. Месть затмевала глаза и призрак «черной калькуттской ямы» взывал к штурму стен старого форта. Ямы, в которой несколько лет назад был заживо погребен гарнизон крепости.

Прошлое восстание закончилось разгромом. Войска Британской Ост-Индской Компании мечом и огнем прошлись по Бенгалии, вешая правых и виноватых. Но в этот раз вышло по-другому. Семитысячный кулак русских полков в считанные недели оброс сорокатысячным мясом повстанческой армии. И справляться с такой массой становилось с каждым днем сложней.

— Данила, — тронул его за рукав шляхтич, показывая глазами за спину. — Парламентеры.

Делегацию англичан возглавлял кавалерийский полковник. Молодой, вряд ли старше тридцати, с холеным лицом и жесткими глазами. Коротко представившись, он сразу приступил к сути:

— Господин генерал! Комендант гарнизона предлагает обсудить условия сдачи. Характерник сумрачно покачал головой.

— Сожалею, полковник, но это невозможно. Не в моей власти сдержать туземные полки. Если я попытаюсь это сделать, нас ждет та же участь, что и вас. Незавидная, смею заметить.

— В Калькутте полно женщин и детей! — бледное лицо парламентера пошло красными пятнами. — Вы навеки покроете свое имя позором.

— Ночью мы откроем проход, — после минутной паузы промолвил атаман. — Женщины, дети и священнослужители — их сможем обеспечить охраной. Это все, что я могу для вас сделать. Остальным, включая чиновников колониальной администрации, остается только молиться.

— Благодарю вас, господин генерал. — Полковник учтиво склонил голову. Немного помявшись, он неуверенно попросил: — Не могли бы вы не тянуть со штурмом? Подкреплений нам ждать неоткуда и надеяться не на что. Честно признаюсь, мне непонятно ваше ожидание.

— У меня приказ, — нехотя ответил Данила, опустив глаза. — Весть о разгроме экспедиционного корпуса должна достичь Европы к определенному часу. Не раньше и не позже.

Несколько мгновений полковник обдумывал услышанный ответ. Так и не дождавшись пояснений, он молча козырнул и, круто развернувшись на каблуках, удалился. С неестественно прямой спиной и, словно на плацу, печатая шаг. Тяжело ждать неминуемой гибели. Еще тяжелей, когда твой противник оттягивает этот момент по непонятным причинам. Даже если это приказ.

***

— Три с лишним десятка торговцев и полторы дюжины кораблей конвоя, — закончил подсчет Янис, опуская подзорную трубу. Подняв глаза к мачте, беззвучно зашевелил губами, что-то считая. Через минуту уважительно присвистнул: — Больше тысячи пушек на всех. Изрядно!

Черные точки у горизонта были едва различимы в туманной дымке Бенгальского моря.

— Ерунда! — с изрядной долей хвастовства ответил Ламбро Каччиони, поджарый крючконосый адмирал флота Ее Величества Златы Заморской. Любовно погладив хищный ствол кормового орудия, он ухмыльнулся: — Даже из этой малютки я один потоплю десяток с двух кабельтовых. — Немного подумав (а не хватанул ли он лишку), бывший корсар добавил: — А может и дюжину.

Янис, бросив на него дикий взгляд, благоразумно решил промолчать. Да и спорить, в общем-то, было не о чем: грозная эскадра, вооруженная длинноствольной артиллерией, равных себе не имела. Ни в одном из океанов.

— Жаль, что нельзя взять приз! — в адмирале вдруг проснулся пират. — Столько добра на дно пойдет… — вытянув шею и пытаясь дотянуться до уха бородатого богатыря, он горячо зашептал: — Ты представляешь, сколько там опия? Англичане бегут, как крысы. С этим конвоем идет все, что они награбили за эти годы. Сокровища Великих Моголов, алмазы, золото, серебро… И кому только в голову пришло отдать этот идиотский приказ? Такой шанс дается раз в жизни!

Янис лениво потянулся, звучно хрустнув позвонками. Ухватив двумя пальцами лацканы адмиральского камзола, он негромко сказал:

— Ламбро! Если бы наши деды не были добрыми соседями, если бы наши отцы не протирали вместе лавку невольничьей галеры, ты уже болтался бы на рее. Я не слышал, что ты мне говорил, но запомни — слух у меня хороший! Корсар безмятежно улыбнулся.

— Молод ты и зелен. Думаешь, я не знаю, зачем тебя колдун ко мне отправил? Запомни и ты: слово Каччиони крепче булатной стали… — безнадежно махнув рукой, он с горечью закончил: — Ты просто не понимаешь, каково это — иметь лучший в мире флот, душу вольного брата и ходить под имперским флагом… Тяжело.

— Хватит! — жестко отрезал Янис. — Займись лучше делом! Нам еще полдня конвой догонять.

— На суше будешь командовать, — огрызнулся корсар. Приложив ладонь ко лбу, он вгляделся в даль. — Как только минуют мыс, поднимем паруса. Никуда они не денутся — в этих водах я хозяин… — с этими словами он отправился на нос, переваливаясь как утка. Извечной походкой моряков.

Проводив его задумчивым взглядом, Янис кивком головы подозвал есаула охранной роты, из числа которой и были направлены два взвода на усиление эскадры. Так, по крайней мере, было это представлено адмиралу. Указав глазами на удаляющуюся фигуру, личный телохранитель казачьего атамана молча провел указательным пальцем по горлу.

***

Ожидание само по себе мучительная вещь. Вдвойне оно мучительней, когда на кон поставлена судьба твоей семьи. Целый месяц терзал себя Эдвин ван дер Брюйтен, рисуя в воспаленном воображении один ужас страшнее другого. Проданные без покрытия бумаги стояли крепко, как портовый пирс во время летнего штиля. И если бы не Тим де Клер с его неиссякаемым оптимизмом и железной волей, то неизвестно чем бы все окончилось. Скорее всего, он вышел бы из игры и удавился в пока еще собственном амбаре, не дожидаясь грядущего позора.

Он выдержал. Это стоило ему седых волос в редеющей шевелюре и желудочных колик, но он выдержал. Первая ласточка прилетела неделю назад, принеся ошеломляющую весть: англичане бегут из Индии. Дрогнули котировки Британской Ост-Индской Компании, дрогнули, но остановились. Следующая новость повергла всех в шок: толпы восставших штурмуют Бастилию. А затем все завертелось в круговороте событий. Под Бостоном полностью уничтожен американский экспедиционный корпус. Пал Версаль под натиском революции. Разгромлена эскадра адмирала Брейга в Бенгальском заливе. Туземцы захватили Калькутту.

Амстердамская биржа сошла с ума. Со всех концов Европы летели взмыленные курьеры с один единственным приказом: продавать, продавать, продавать. Безостановочно падали котировки французских долговых бумаг и акций Компании. Тим и Эдвин каждый вечер собирались в любимой таверне и столбиком считали прибыль, низко склонившись над столом, и едва не касаясь лбами друг друга. Для выкупа закладных не хватало самой малости.

А вчера Тим напился, как моряк, впервые сошедший на берег после долгого плавания. Ранним утром гонец доставил сенсационную новость с туманного Альбиона: Банк Англии прекратил платежи по собственным ассигнациям. Шумный праздник в Лондоне закончился фейерверком. Но вместо привычного конфетти на мостовые британской столицы пролился дождь фальшивых ассигнаций. Отличить их от подлинных не могли и специалисты Банка, а количество было таково, что о выкупе не шло и речи. Столько золота не нашлось бы, пожалуй, и во всей Англии.

Тим напился и впервые за последние полгода заснул безмятежным сном. Не было у него больше забот и хлопот. И лишь одна мысль крутилась в голове, прежде чем он провалился в забытье: на биржу он больше ни ногой.

ЭПИЛОГ

— Она красивая! Даже слишком! — Юлька произнесла это с ревностью, не забыв бросить подозрительный взгляд на Дениса.

— Угу, — сказал он, на всякий случай прикрыв ухо ладошкой. А что он еще мог сказать?

— А ты что так долго делал в Америке? — продолжался допрос с пристрастием.

— Да где же долго? — возмутился Денис. — И месяца не пробыл. Сразу к тебе направился.

— В Париж, — уточнила Юлька. — К француженкам. Денис сделал попытку защититься:

— Сначала я поехал в Лондон. Юлька фыркнула:

— Тебе нравятся эти рыжие кикиморы с лошадиными физиономиями? У тебя совсем вкус испортился.

Он счел за благо промолчать. Выручил Потемкин, укоризненно покачав головой:

— Юлия Васильевна! Ну, нельзя же так! На нас уже гости оглядываются.

Гости смотрели не на них. Роскошный Имперский зал дворца Топкапы сверкал и благоухал. Сверкал бриллиантами делегаций и благоухал лепестками миллионов роз, устлавшими благородный мрамор тронного зала. Античным изваянием застыл почетный караул во главе с Улкахом. На коронацию русской принцессы прибыли все получившие приглашение. Прибыли, невзирая на пылающую Европу.

Старый Свет трясло. Три года назад финансовый мир был взорван трактатом, опубликованным самым известным и удачливым биржевым игроком. Пока ученые мужи проводили время в дебатах, практичные банкиры приняли руководство к действию. Первые плоды появились уже через полгода. А еще через год в Европе начался ажиотаж. Студенты Оксфорда, Гарварда и Сорбонны зубрили новые термины. Фьючерс, опцион, синдицированные долговые обязательства, портфель ценных бумаг… Для обывателя это звучало как заклинание индейского шамана. Но это действовало! Пухли на глазах счета вкладчиков, росло состояние владельцев акций.

Пришла эпоха процветания, — такими заголовками пестрели первые полосы газет. Наступил новый золотой век, — вещали с трибун политики. Жажда быстрой наживы охватила всех, начиная от уличного сапожника и заканчивая аристократом в двадцатом поколении. Острожные голоса, раздававшиеся время от времени, тонули в восторженном хоре поклонников новоявленного финансового гуру. На лекции Полярного Лиса невозможно было попасть. Обаятельный индеец разбивал сердца юных барышень и вызывал брожение в умах убеленных сединами государственных мужей. С чьей-то легкой руки к нему приклеилось новое прозвище. На русский манер. И на красочных афишных тумбах европейских городов пестрели радостные объявления: «К нам едет месье Песец!».

А потом все закончилось. Внезапно, как это обычно и происходит. Чья-то безжалостная рука рушила рынки, обесценивала ассигнации частных банков, и доводила до краха процветающие предприятия. И не сразу вспомнился простой вопрос, задаваемый скептиками: почему Полярный Лис не использует новые методы у себя в Заморье? И почему и у русской принцессы, и у Екатерины II действует строжайший запрет на частные банки и финансовые спекуляции?

А когда вспомнили, на улицах европейских столицах начались погромы. И лишь внимательный взгляд мог бы заметить организованность и синхронность. Но такого взгляда не было. Были пылающие от ярости и гнева глаза, или, наоборот, опустошенные и безразличные ко всему безжизненные взоры. Но даже они оживали, читая разоблачительные памфлеты, написанные простым и доступным для обывателя языком.

У толпы появилась цель. Жертва. Банкиров и биржевых спекулянтов вешали на столбах, топили в фонтанах и рвали в клочья. Августейшие особы вздохнули с облегчением: народная ярость нашла себе отдушину. Первой выступила в поддержку своих граждан Французская Республика. Частные банки были объявлены вне закона, а за спекуляции полагалась гильотина. Чопорная, консервативная Британия свой выбор остановила на старой доброй виселице. Вскоре почин подхватила и Австрия. Лишь Пруссия выбилась из общего ряда, заявив, что масла у нее достаточно и дрова для котлов имеются в избытке.

— Ты долго еще будешь на нее пялиться? — гневный шепот Юльки вывел Дениса из раздумий.

— На кого? — глуповато осведомился он.

— На принцессу свою!

— А на кого мне смотреть?

— На меня! — безжалостно отрезала Юлька. Денис уткнулся носом в волосы любимой и нежно прошептал:

— На тебя я всегда успею наглядеться. У нас вся жизнь впереди.

— Ага… — девушка больно ущипнула его за ухо. — Они сейчас выключат там рубильник, и мы исчезнем из этого времени.

— Не получится, — серьезно заявил он. — Это здесь пролетают годы, а там — и доли секунды не пройдет.

— Думаешь? — с сомнением протянула она.

— Уверен.

Вежливый смех прошелестел по тронному залу. Новая владычица Османской империи, примерив корону, пожаловалась с детской непосредственностью:

— Тесная! Жмет… — и, бросив взор на старого знакомого, озорно высунула язык.

Барон де Тотт, вздрогнув всем телом, обменялся быстрыми взглядами с английским посланником. Опытным дипломатам все стало ясно и без слов.

Content

Валерий Самохин
САМОЗВАНКА
(Спекулянт. Кн.2.)

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ УБИТЬ ДРАКОНА

ПРОЛОГ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ САМОЗВАНКА

ПРОЛОГ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ЭПИЛОГ