Дурова Наталья Юрьевна

Большой театр Малышка

Наталья ДУРОВА

БОЛЬШОЙ ТЕАТР «МАЛЫШКА»

Слыхали ли вы, друзья, о микрорайоне? Это, конечно, может быть и участок леса, просеивающий на грибные шляпки и землянику солнечные лучи, и изгиб большой или малой речки, и одна шумная говорливая улица города. Всё это микрорайон! Но здесь, в книге, мне хотелось вам рассказать о том микрорайоне, где я живу и где появился дорогой моему сердцу «Большой театр „Малышка“». Его создали во дворе огромного нового дома, что вырос на Юго-Западе столицы.

Однако прежде несколько слов о доме. Мы увидели его тотчас, как сняли леса. Мы знали, что вскоре здесь будем жить, поэтому с трепетом подходили к нему.

Восьмиэтажный, ещё молчаливый дом важно смотрел чистыми окнами-глазами на нас, будто знакомясь. Шутка ли, шесть тысяч людей — микрорайон жизни, — он должен радушно их встретить и разных людей сделать друзьями и соседями.

Мы смотрели на дом с почтением и восторгом, а голуби, первые новосёлы, уже весело и домовито обживали балконы и подоконники.

День клонился к закату, но мы стояли, не замечая этого. Когда же багрянец, будто сговорившись с неоновой рекламой и светофорами, разлил по окнам своё отражение, маленькая девчушка, протягивая руки, нетерпеливо крикнула:

— Ну, бабушка! Я хочу туда, на ёлку! Видишь, она у всех ведь, ёлка!

Так и случилось, что в преддверии лета каждый из нас вдруг отпраздновал «Новый год».

ЖИВЫЕ КЛЮЧИ

— Простите, у вас нет лишнего… котёнка? — спросил меня гражданин, растерянно топтавшийся у своей гружённой мебелью машины.

— Что? — удивилась я.

— Представляете, прозевал двух котят! Из-под носа ключи отобрали, — воскликнул он в сердцах, поднимая руку с металлическим кольцом, к которому были уже по-хозяйски прикреплены ключи, точно такие же, как и у меня, — ключи от новой квартиры.

— Вася, да ты объясни толком, в чём дело! Видишь, гражданка растерялась, — раздалось из кабины. Вслед за этим дверца открылась, и я увидел мужской бот, вылезший из-под двухъярусной юбки, затем плотную полу весеннего пальто, и сразу перед нами встала властная старуха.

— Моя тёща, — вздохнул тот и сбивчиво заговорил: — Вот, говорит, будто кошка первой должна по половицам пройти, тогда жильё сразу будет обжито.

— Ну, конечно, — произнесла тёща, — примета есть, исстари ведётся.

Кошки — живые ключи от нового дома.

— Входить в квартиру не хочет. Подавай ей кошку, и всё тут. Аквариум купил — не подходит.

— Да нешто я одна выделяюсь, Васенька? Вон, гляди, у каждого на руках кошка, и небось никто не сопротивлялся да не говорил: «паркет не половицы, ключи не кошка» — проворчала старуха, торжествующе глядя на вновь приезжающих.

Двор был точь-в-точь птичий рынок. А новые жильцы всё прибывали с собаками, с нервными кошками разных мастей и, пожалуй, одной породы: обыкновенными, самыми простыми. Мой ангорский кот, по кличке Флюс, казался здесь ещё более надутым и важным.

— Послушайте, ведь у вас много живности: две собаки, попугай, кот.

Последний вам ни к чему, тем более кошка и собака в одной квартире.

Подумайте, — убедительно начал гражданин.

— Видите ли, это моя работа. Я дрессировщик. Флюс, Хвостик и Жако — артисты.

— Но, может быть, хоть напрокат дадите кошечку? На час, на два. Вернём в полном порядке.

— Пожалуйста, — согласилась я. — Только к вечеру я его заберу обратно. У него завтра выступление.

— Премного благодарны, — поклонилась старуха, прижимая кота к себе, и тотчас они шумно направились в подъезд.

…Вечером я пошла за своим гастролёром. Пятый этаж, квартира № 20. Всё правильно, звоню.

— Здравствуйте! Вы за артистом? Сейчас, сейчас. Маша, я пошёл в четвёртый подъезд к Степановым. Нет, нет, вы не волнуйтесь, кот сейчас будет на месте. Я его днём отдал. Прямо умоляли. У них сын в кружке юннатов. На артиста хотелось полюбопытствовать. А ведь и верно кот — артист! Добрых четыре часа в квартире, а чтоб где визитную карточку — ни-ни!

Мы отправились к соседям дальше.

У Степановых кота не оказалось. Там, улыбнувшись, сказали:

— Кот золотой. Его нарасхват. Из седьмого подъезда приходили. Они свою кошку выгнали, ведь квартира новая, кому приятно в доме грязь разводить. Ну, и вашего зверюшечку на часик попросили. Он учёный, — с уважением произнесла хозяйка этой квартиры.

И нам пришлось идти в седьмой подъезд, затем в двенадцатый. Здесь на одной из дверей мы увидели записку: «Ушёл на дежурство. За кота не волнуйтесь. Верну в домоуправление завтра в 9.00».

Василий Степанович, так звали моего нового соседа, уверял меня, что завтра Флюс будет на месте.

— Моя вина, но ничего. Увидите!

Рано утром я действительно увидела… прежде всего домоуправа. Он строго глядел на меня из-под вздыбленных бровей и спрашивал:

— Фамилия, имя, отчество? Учреждение, где работаете?

— В театре зверей, — неуверенно из-за непонятного самой смущения произнесла я.

— Так, так. Вот, гражданка. Если ещё будете распускать по всему дому свой театр, то будем говорить в милиции.

— Я вас не понимаю, — ответила я.

— Зато дворника поймёте: Артемьев, отдай гражданке имущество и покажи руки…

Домоуправ уступил место. Вперёд вышел дворник. Поставил передо мной огромный шевелящийся куль. Показав мне пятнистые от царапин и йода руки, сказал:

— Пострадал на работе. Доконали. Думаете, легко было в один куль все приметы согнать? Получайте. — Он ловко сдёрнул верёвку. И тотчас произошло нечто фантастическое: живой кошачий источник забил из куля. Одна, вторая, третья, десятая — сколько их!

Я отшатнулась.

— Не мои кошки! Нет, нет, тут недоразумение.

— Не отрекайтесь, гражданка. Жильцы подтверждают, что кошек им вчера вы сдавали напрокат. Кстати, за остальными зайдите в домоуправление. Артемьев, сколько их там осталось?

— Семь штук, товарищ домоуправ.

Я не успела ответить, как дверь распахнулась и на пороге появился сияющий Василий Степанович. На руках у него сидел отъевшийся за день своих гастролей мой кот Флюс.

— Товарищ Дурова! Прокат окончен. Принимайте своего артиста. Э, да у вас целый кошачий ансамбль тут…

Это было хуже взрыва.

— Ош-штрафуем! — взревел домоуправ.

— Ишь, на дому театры устраивают, — вторил ему дворник.

На лестничной клетке толпились новые жильцы.

— Немедленно закрыть кошачий распределитель! — сказал домоуправ и в сопровождении дворника удалился.

— Василий Степанович, хотите кошечку, котёнка, выбирайте, теперь есть лишние, сколько угодно, — мрачно, с издёвкой обратилась я к соседу. Тот, виновато опустив голову, пятился к двери.

ГОЛУБИНОЕ СЧАСТЬЕ, ИЛИ КОТ ПОДСУДИМЫЙ

До сих пор мне казалось, что живая очередь — это тогда, когда тебе говорят:

— Вы последняя? Я за вами.

Однако я глубоко ошибалась.

Через неделю после переезда у входа в домоуправление я увидела настоящую живую очередь. Целая вереница владельцев четвероногой живности ожидала вызова на пастеровский пункт.

В настоящей живой очереди вызывали по порядковому номеру квартиры:

— Квартира одиннадцать — кот Черемшанский.

Укол сделан. Остолбеневшего от испуга кота принимает на руки хозяин.

— Квартира двенадцать — шпиц Гай.

«Да, — решила я, — у кота имя было очень благозвучное, но для дрессировки лучше покороче. Кличка играет важную роль. Вот шпиц Гай — быстро и хорошо».

Пока я об этом раздумывала, подошла моя очередь.

— Квартира пятнадцать — собака Дурова.

— Что? — оскорбилась я.

— Да, да, простите, здесь сказано: кот и собака Дуровы.

— Но ведь у животных есть клички, — возмутилась я.

— Выездную пастеровскую станцию клички не интересуют. Они только замедляют работу. Справка выписывается на фамилию владельца. Человеческим языком объясняю… Следующие! Квартира семнадцать — овчарка Меерсон и легавый Охрименко.

Быть может, и разгорелись бы страсти оскорблённых владельцев, если бы не крики, донёсшиеся со двора:

— Ага, поймал… держу! Теперь его и убить-то мало!

Вскоре в домоуправление вбежали мальчишки и девчонки, а за ними шествовал солидный мужчина, державший за шкирку извивающегося тигристого кота.

— Извините… разрешите… виноват, — протиснулся он вперёд. Дети косяком двинулись за ним.

— Факт налицо! — проронил мужчина, брезгливо опуская кота на стол, и, приподняв шляпу для приветствия, трагически добавил: — Помоечник!

— Одну минутку, сейчас запишем, — привычно ответил инспектор пастеровского пункта.

— Обратите внимание, он пятится от чернил, — испуганно прошептала женщина, пряча под жакет дрожащую крохотную собачонку.

— Да, кот в крови. Теперь скажите, случайность или преднамеренность?

Третий голубь в лапах злодея. — Гражданин обессиленно опустился на стул. — Ведь это бешенство! Я требую немедленного уничтожения кота и изоляции ему подобных из стен нашего нового дома.

При этих словах ряды очереди явно уменьшились.

— Не в наших функциях, — ответил инспектор.

— Люди добрые, тогда что делать? Поймите — закон! Об охране природы! А голубь, — лицо мужчины тотчас приняло ласковое выражение, словно он смотрел на своего ребёнка, — птичка-то какая! Символ мира! — тут он повысил голос и гпевно покосился на кота. — Мы должны охранять счастье голубей.

— Дяденька! А вы дайте нам кота, мы его для войны противником сделаем! — азартно подскочил к мужчине один из мальчишек.

— Значит, вы не посодействуете? — снова начал тот, обращаясь к инспектору.

— Но ведь вам же сказали человеческим языком, — устало протянул инспектор. — Право, людям лучше сделали. На дом приехали. А вы спокойно работать не даёте.

— Хорошо. Дети, берите мародёра, он достоин медленной и мучительной смерти.

Разморенный после сытного обеда, кот перешёл в руки мальчишек, и те с воинственными воплями пытались выскочить из домоуправления.

— Нет, стойте, как же так? — не выдержала я.

— Как видите! — отчеканил мужчина.

— Среди них есть ваш сын? — Я преградила детям дорогу.

— Внук, уважаемая! Иннокентий, подойди ко мне, я тебе сколько раз говорил — не ввязывайся в войну.

— Дедушка, но ведь я же выследил кота! — захныкал внук.

— Чтобы это было в последний раз! Следопыт нашёлся! А вам, уважаемая, лучше не вмешиваться, — обратился он ко мне.

— Позвольте! Сегодня ваш внук жестоко поступит с кошкой, завтра будет издеваться над собакой, послезавтра разобьёт очки деду и, почувствовав себя героем, будет во дворе на всех деревьях выпиливать свои инициалы. Значит, такого молодца вы растите, да? — вступила в разговор полная седовласая женщина.

— И вы туда же?!

— Собственно, куда? — возразила она.

— Потворствуете никчемной твари: кошкам. Много ли от них пользы, кроме запаха в подъезде. Кошек в космос, уважаемая, не запускают. Кошка, скажу я вам, знаете ли, не собака! И опять же голуби, голуби в опасности.

— Голуби, я бы их сохранял в питомниках как символ, а не распускал бы по улицам! — присоединился ещё один голос.

— Давайте вынесем на суд общественности. Вам нужны доказательства?

Иннокентий, принеси шесть голубиных лапок и перья! — не унимался мужчина.

— Оставьте, пожалуйста, моя жена тоже может принести доказательства: три дня бедняга мучилась со шляпой, чистила, чистила, и всё без тояку.

Купили на днях новую, а теперь опять с излишеством, слетевшим с неба вроде привета от голубей — ходить нельзя. А подоконники, а кариатиды с загаженными носами по всей Петровке? Как вам это нравится?

При непонятном слове «кариатиды», попавшем в столь великолепную ситуацию, притихшая детвора сразу оживилась и с воодушевлением приготовилась слушать. Детские восторженные и любопытные лица, неугомонные проворные руки, тискающие сейчас подсудимого кота, навели меня на мысль: а что, если во дворе создать звериный театр?

БОЛЬШОЙ ТЕАТР «МАЛЫШКА»

Всякий театр, конечно, имеет свою историю. А всякая история имеет начало. Имеет историю и наш театр «Малышка», несмотря на свою молодость.

Весь вопрос в том, что считать началом. Во всяком случае, я не согласна с управдомом, который склонен считать началом неприятное происшествие со штрафом за первую репетицию футбольного матча между командами «4 — Пудель — 4» и «Разношёрстная дворняжья сборная».

Итак, с чего же началось? Мы не рыли котлованов, не управляли долговязым краном, укладывая тяжёлые блоки фундамента. И если бы даже наш театр имел собственное здание, его по справедливости украшала бы не четвёрка бронзовых коней, а упряжка из пуделя, бульдога, фокстерьера и двух лохматых дворняг.

Началось всё с высыхающих во дворе луж, с громкого чириканья воробьёв, дерущихся из-за первого червяка, — словом, с того дня, когда тупоносые ребячьи калоши уступили место башмачкам-скороходам, бантики в косичках прыгали в лад с крутящейся верёвочкой и слово «ручеёк» уже означало не талую воду, бегущую вдоль улицы, а шумную игру, известную ребятам любого двора в любом городе.

— Пиф-Паф! — обратилась я к своему жёсткошерстному другу, весёлому терьеру, хитро поглядывая на ребят. — А не желаете ли вы продемонстрировать своё искусство?

— Ур-р-р! Гав-гав! — Заливистая и радостная нота прозвучала в ответном лае. Хвост, поднятый торчком на манер большого пальца, сначала пришёл в бешеное движение, а потом выжидательно замер.

Косички повернулись к нам, прыгалка упала на асфальт.

— Нет, нет, не бросайте верёвочку, — сказала я, — покрутим для него.

Пиф-Паф, прошу вас.

— Раз, два, три, четыре, пять, шесть, — хором считали девочки, а мальчишки, забыв о тряпочном мяче «пешего» (без коньков) хоккея, подбежали к нам гурьбой и остановились, наблюдая за быстрым Пиф-Пафом.

— А теперь, Пиф-Паф, будьте добры: сначала вальс, потом прыжок!

— Это вместо прыганья на одной ножке, — сказали бантики.

Опять считающий хор:

— Раз, два, три!

— Погодите, ребята, пусть Пиф-Паф сам ответит, сколько раз он перепрыгнул через верёвочку. Только громче, Пиф-Паф, пожалуйста.

— Гав-гав, гав-гав, гав-гав!

— А сколько раз вы опоздали прыгнуть?

— Гав!

— Один раз, значит? Только один раз? — Я укоризненно посмотрела на Пиф-Пафа и повернулась к ребятам. — Подумайте, какой обманщик! Пиф-Паф, признайтесь же честно.

— Гав, гав-гав!

— Ой, как здорово он считает! — воскликнула девочка.

— У него по арифметике троек нет, как у тебя, — тотчас съехидничал один из мальчишек.

— А где он научился считать? А он всю арифметику знает? — наперебой расспрашивали меня ребята.

Я сделала вид, что обдумываю вопросы.

— Да, пожалуй, он одолел все четыре действия. Можете задавать ему задачи. — И тут же дала команду Пиф-Пафу: — После зарядки, уважаемый Пиф-Паф, недурно заняться и умственной работой. Ну-ка, кто ему даст пример на умножение?

— Я!

— Нет, я!

— Я, лучше я! Мне очень нравится умножение! — облизнув губы, воскликнула толстенькая девчушка.

«Ну, Пиф-Паф, сейчас нам с тобой достанется!» — подумала я.

Примеры посыпались со всех сторон. Я даже устала в уме умножать, делить и складывать.

— Теперь вы убедились, что Пиф-Паф отлично знает арифметику?

— Убедились! — хором закричали ребята, а любительница умножения прибавила:

— Выучил на «пять».

— Ребята, а вы не рассердитесь, если я сознаюсь вам, что пошутила?

— Можно, я скажу? А я сразу знал. В Уголке Дурова — там это тоже показывают! — торопливо выпалил круглолицый паренёк.

— Вот и расскажи ребятам, о чём ты догадался, — предложила я ему.

— А всё очень просто! У меня даже Бурьян теперь знает, сколько будет дважды два. Он как лаять начнёт, нужно если четыре, так после четырёх тихонечко совсем щёлк пальцами — и он перестаёт лаять. Два нужно — так после двух щёлкаешь. Вот и вся хитрость.

— Молодец! — похвалила я, протянув пареньку руку.

А он тотчас шаркнул ножкой:

— Агафьин Михаил.

Я даже оторопела от такой изысканной вежливости и уже хотела тоже представиться, как меня перебил рыженький веснушчатый мальчуган:

— Мишка, он у нас передовой, даже в девчоночий кружок рукоделия ходит!

— Вдвойне молодец, — поддержала я Михаила Агафьина. — Вот, ребята, Миша вам секрет собачьей арифметики почти разъяснил. Мне осталось немного добавить. Конечно, собака считать не умеет…

— Они глупые, — презрительно поджав тонкую нижнюю губу, сказала одна из девочек.

— Ты не права. Ум собаки, естественно, не такой, как у нас с вами, но глупой её назвать нельзя.

— Пиф-Паф, наверное, обиделся, — заметил кто-то из ребят.

— Вряд ли, — возразила я. — Пиф-Паф не понимает, о чём мы с вами толкуем. Ему знакомы лишь некоторые слова: «ко мне», «сидеть», «рядом», «гулять», «лежать».

Бедняга Пиф-Паф, услышав все команды разом, заметался и стал беспокойно смотреть мне в глаза, словно спрашивая, чему же повиноваться.

— Зато у собаки прекрасно развиты и слух, и зрение, и обоняние, — продолжала я. — Собака — необыкновенно чуткое животное. Вот я и заставляла Пиф-Пафа исполнять любое действие по моему сигналу. Ну как, интересно? — спросила я ребят.

Впрочем, незачем было и задавать этот вопрос. Я видела, как всё, о чём я рассказываю, заинтересовало ребят, и решила приступить к главному.

— А что, друзья, не устроить ли нам во дворе, прямо здесь, настоящий театр зверей?

— А можно? — с радостной неуверенностью протянула любительница умножения.

— Можно! Конечно, в нашем театре не будет ни тигров, ни львов, ни слонов, но ведь нас окружает очень много четвероногих и пернатых друзей.

Артисты найдутся.

— А жаль, что без тигра. Вот бы с тигром здорово было! — мечтательно протянул Рыжик.

— У нас пудель есть, бабушка к лету всегда его подо льва стрижёт.

Только вот цвет у него чёрный, совсем не львиный… — смущённо сказала ещё одна девочка.

— Значит, решено. Завтра в шесть собираемся у меня и по-настоящему всё обдумываем, — сказала я ребятам на прощанье. — Ведь у вас скоро каникулы.

Квартира моя — 15.

Я поднялась к себе, распахнула окно и ещё долго наблюдала за стайкой ребятишек, обступивших огромный землекопатель. С каким восторгом следили они за сжатием железного кулака, в котором кубометр земли казался лёгкой горсточкой! А неподалёку, впряжённая в телегу, мерно пожёвывала овёс лошадь.

Ей ребячье внимание уделялось постольку, поскольку лошадь стояла на мостовой, где, громыхая, проносились тяжёлые пятитонки, не имеющие таких, как у неё, устало-грустных и выразительных глаз, но обладающие сотнями лошадиных сил. Я вовсе не сетую, что восторг отдан металлу, вобравшему в себя силу и волю живого существа. Я счастлива волнением дошколят, подростков и солидных людей, ожидающих из космического полёта дворняг, знаменитых не родословной, а заслугами перед наукой, серых и белых мышей, мух и нежных листочков традесканций — всё это крупинки жизни, посланные человеком для утверждения самой жизни во всей Вселенной.

Но мне становится нестерпимо больно, когда те же подростки не видят рядом с собой этой частички жизни, когда у одного рогатка для воробья, у другого камень для кошки или приблудившейся ко двору собаки. Кто же вступится, кто сломает жестокость, идущую у подростка пока не от сердца, а от избытка энергии? Вот оно, дело твоё, театр! Ты должен вырасти во дворе любого дома, где живут дошколята и пионеры. Театр зверей нашего дома, разожги костёр любви к четвероногим и пернатым, у которых тоже есть хрупкое, отбивающее время сердце! Разожги костёр любви ко всем деревцам и травинкам, которые пустили корни в землю, дающую нам жизнь…

КАК Я СТАЛА ДИРЕКТОРОМ ЗВЕРИНОГО «ЛЖЕТЕАТРА»

— Ага, это вы! Очень хорошо, именно вас мне и нужно.

Передо мной на пороге стояла дородная женщина, задыхающаяся от гнева и ходьбы по лестнице. Её тон не предвещал ничего приятного.

— Поскольку вы директор этого лжетеатра собак, кошек, крыс и прочего, надеюсь, убытки будете возмещать вы?

— Но позвольте…

— Не позволю! Следуйте за мной!

Я накинула пальто и безропотно отправилась за женщиной. Миновав двор, который сейчас мне показался нескончаемо длинным, мы вошли в один из последних подъездов. Шли молча, поднимались на лифте тоже молча. Зловещее молчание окончилось, как только мы очутились в квартире. Нас тотчас оглушил зычный мальчишечий рёв и хриплый с захлёбыванием собачий лай.

Картина, представшая передо мной, была ошеломляющей. Бульдог, раскрашенный чёрными полосами, под тигра, лаял на меня по привычке лаять на постороннего, не прекращая попыток освободить лапы, привязанные к ножкам стола. Светлый паркет и дорогая скатерть, забрызганные той же чёрной тушью, напоминали окраской уже не тигра, а ягуара.

Мальчика я уже знала. Хотя заплаканные глаза и нос, распухший от слёз, оттеснили на второй план веснушки, это, несомненно, был Рыжик.

— Испорчена вещь, — перстом указала женщина на скатерть, — изуродована собака! Паркет придётся заново скоблить. Леонид, отвечай: кто тебя научил это делать? — Женщина многозначительно обернулась ко мне.

— Я-я сам… — тихо всхлипнул Рыжик.

— Погоди, зачем же ты… — начала я.

— Нет, это вам так не сойдёт! — снова вскипела женщина.

И тут, пожалуй, впервые я почувствовала себя настоящим укротителем в переполненном зале. Народу собралось очень много. Жильцы толпились на лестничной площадке, стояли на ступенях лестницы, и дверь подъезда гулкими аккордами сообщала о приходе новых и новых. «Чтобы погасить ярость, надо переключить внимание», — вспомнила я одну из первых заповедей дрессировки.

Бульдог по-прежнему извивался, женщина уже не кричала, а визжала, виновник же всех бед Рыжик испуганно всхлипывал.

Чтобы переключить внимание женщины, я храбро пошла на бульдога.

— Что вы делаете, он же кусается! — тотчас забеспокоилась она.

— Одну минутку, как его кличка? — спросила я.

— Гром! — донёсся из-за моей спины отчаянный голос Рыжика.

— Гром! Гром! — строго приговаривая, я шла на бульдога, стараясь придать своим шагам твёрдость и властность. Собака остановилась, оскалилась и стала пятиться, насколько позволяла привязь. Я подошла вплотную и протянула руку.

— Остановитесь, умоляю, ещё этого не хватало!

— Подождите, интересно, что будет дальше, — остановил хозяйку голос из публики.

Бульдог уже слабо реагировал на мои руки, которые быстро распутывали бечёвки, высвобождая лапы из плена.

— Ой, кровь! У вас уже кровь на руке.

— Да не кровь, мамочка, а красная тушь!

— Ты у меня ещё поговори!..

— Ничего, это правда тушь, — вставила я. — А теперь скажи мне, пожалуйста, что ты с бульдогом хотел сделать? — спросила я.

— Я его в тигра хотел переделать и привести к вам в театр дрессированным, а не полуфабрикатом.

— Так, ну, а что же именно он должен был делать?

— А что все тигры делают: прыгать через горящий обруч.

— Вы слышите! Он ещё мог устроить в доме пожар.

— Так! Видите ли, мальчик не знает, что в дрессировке используются природные данные животного. Его метод превращения бульдога в тигра ничего не имеет общего с нашим театром, которого пока ещё нет: мы только задумали его создать во дворе.

Вкратце я, конечно, тут же рассказала о деятельности будущего театра, чтобы потом ни одна мама не сердилась на нас и не добавляла приставки «лже».

Затем пошла лекция о дрессировке. Итак, следовательно, бульдог был не костромская игрушка, вроде фанерного балалаечника. Того в какую краску хочешь — в ту и покрась, и он исполняет свои коленца, если подёргаешь за верёвочку. Можно ли обращаться так с животными? Наверное, можно, если дрессировщик смотрит на них как на фанеру. Но ведь не для этого создаём мы свой театр во дворе! И метод дрессировки у нас другой. Тут стала я рассказывать о дедушке Дурове. Помнила ли я его? Конечно, нет. Мне было всего три месяца от роду, когда дедушки не стало. Меня назвали Наташей, именем его первой дочери, а в наследство дали вот это чувство огромной любви к своей работе. У этой работы есть лапы, хвосты, а главное, говорящие глаза.

Я рассказывала о дедушке Дурове, каким я его представляла. Обыкновенный человек, он становился волшебником, прикасаясь ко всему живому, что его окружало. Сумел из болонки сделать киноактрису, открыл свою сказочную железную дорогу, известную даже сейчас каждому малышу. Он доказал, что можно сломить инстинкт нападения и заставить мирно уживаться волка и козла, крысу и кошку, лисицу и петуха.

Вскоре от рассказа мне пришлось перейти к показу, и бедный бульдог, единственное четвероногое для моего неожиданного представления, должен был садиться по правильной методе. Я брала в руку печенье и заносила руку так, чтобы моя кисть была над мордой собаки, но не совсем на уровне глаз.

Бульдогу хотелось печенья, хотелось не упускать лакомство из виду. Но держать голову запрокинутой было неудобно, и бульдогу приходилось присаживаться. Когда он это делал, я приговаривала: «Сидеть, Гром, сидеть!» — и давала ему вкусное печенье.

Но вот печенье съедено, дрессировка окончена на сегодня, а мне снова приходится рассказывать. Меня просят ещё и ещё. Я вспоминаю своё детство, проведённое в цирке. Вспоминаю сорок первый год.

Смоленск, война, а цирк работает, потому что цирк, как и все, был на своём посту. Недалеко от цирка находился детский сад. Я часто приходила туда со своим попугаем. Детям нравилось, как попугай кричал: «Доброе утро?» — и объявлял: «Сегодня в цирке Дуров!» Попугай прекрасно лаял и мяукал, в ответ на стук кричал: «Кто там?» Пожалуй, это и был весь запас его человеческих слов, если не считать одной песенки, но об этом дальше. Город был полон грохотом близких взрывов, ужасом первых бомбёжек и напряжённо-лихорадочным настроением людей. Попугай, как и все животвые в цирке, чуявший беду, растерял от страха весь запас человеческих слов, кроме двух: он ошалело выкрикивал одну фразу: «Кто там?» Но однажды попугай оказался героем дня.

Биография попугая была неизвестна даже нам. Его подарили отцу матросы.

Он совсем не говорил и часами хохлился в кл&тке, реагируя лишь на кошку. Ни одного русского слова попугай не произнёс, сколько его ни учили. Как-то я зашла с ним во двор цирка, где слон принимал душ. Командуя слоном, отец кричал: «Лили, ком цурюк!» — что означало: «Иди назад!» Вообще по старой традиции дрессировщики иногда употребляют в работе немецкие слова. Услышав их, попугай неожиданно встрепенулся и залился весёлой песенкой на немецком языке. Дома, уже ради шутки, отец поздоровался с попугаем по-немецки, и тот снова спел песенку. Прошёл год; попугай, «вспомнив» немецкую песенку, словно обрёл дар речи, легко заучил русские словч и фразы, а немецкие больше не повторял. Вскоре и мы перестали вспоминать этот забавный случай, а военные тревоги и совсем вытеснили его из нашей памяти. Был получен приказ срочно эвакуировать государственные ценности и учреждения из Смоленска: фронт приближался к городу. Последнее представление в цирке, упаковка за кулисами.

И вдруг появился человек, срочно требующий Дурова. Его провели в гардеробную.

— Юрий Владимирович, — сказал он, обращаясь к моему отцу, — хорошо, что ещё успел вас застать! Уполномочен передать: приказ не действителен. Вы пока остаётесь здесь.

— Значит, цирк получил разрешение выступать в частях действующей армии?

Наконец-то! — обрадовался отец.

В это время в конюшню упала «зажигалка» (так называли мы для краткости термитные бомбы). Отец бросился туда. Незнакомец остался один в гардеробной, опасливо посматривая на раздражённого бомбёжкой гепарда. Возвратившись, отец застал удивительную сцену: попугай выкрикивал развесёлую немецкую песенку, гепард скалил клыки на пришельца, а тот, зажатый между гримировальным столиком и стеной, боялся пошевелиться.

— Вы знаете немецкий язык? — спросил незнакомца вскользь отец, отгоняя гепарда.

— Увы! К сожалению, кроме родного русского, не говорю ни на одном, разве что чуть-чуть балакаю по-украински. Однако сейчас речь о другом. Я остаюсь от управления комитета руководить прифронтовой бригадой.

— Очень хорошо. Тогда позвольте распорядиться, чтобы прекратили упаковку. Извините, что ещё на несколько минут я оставлю вас в этой весёлой компании, — указал отец на гепарда и заливающегося песней попугая.

— Только, пожалуйста, ненадолго! — с досадой обронил пришелец.

Ему действительно долго ждать не пришлось. Через несколько минут два красноармейца выводили его из гардеробной.

Пожалуй, в истории следовательской практики это был первый случай, что диверсанта помог обнаружить цирковой попугай. Отец моментально сообразил, что песенку могли вызвать у попугая только слова, сказанные по-немецки.

Были и настоящие подвиги четвероногих. Смоляне до сих пор помнят выражение «Лили-бум». Лили — слониха, ей в ту пору шёл тридцатый год, и весила она 240 пудов. Она работала и днём и вечером: днём — дружинницей на улицах, а вечером — актрисой в цирке. После вражеского налёта туда, где фугасная бомба проделала воронку или в щепы разнесла дом, срочно с дрессировщиком спешила дружинница Лили. К ней привыкли, её не боялись, и когда раздавалась команда «Лили-бум!», слониха становилсь живым тягачом и подъёмным краном: вытаскивала из воронки машину, разбирала брёвна разбитого дома. Сколько любви и благодарности доставалось ей в те дни! Когда Лили вели на вокзал вместе с цирковой кавалькадой, суровые глаза горожан теплели, провожая её, как солдата. Слониха шла с трудом, левая нога была прострелена и забинтована.

В вагоне Лили почувствовала себя легче, но обрушившаяся на вокзал бомбёжка заставила её «на нервной почве» совершить свой единственный дурной поступок. Людей в вагоне не было, все грузили клетки на платформы, и слониха, заметив ларь с продовольствием, без труда открыла крышку и стала жевать двухнедельные запасы на дорогу, щедро делясь со своими неразлучными друзьями: верблюдом Баядерой и карликовым осликом Пиком. Если б не раненная на боевом посту нога, пришлось бы Лили отвечать по всей строгости: продовольствия после её «работы» осталось только на двое суток.

Я могла бы без устали рассказывать о цирке и о четвероногих артистах, но было уже поздно. Прикорнувший у ног своей хозяйки бульдог Гром так храпел, что не хватало только молнии. И я прервала мою «краткую» речь. Она, как оказалось, длилась три часа и снискала много сторонников нашему будущему театру… А на следующий день я упивалась победой, глядя, как по двору гуляет «химический» Гром — бульдог, окрашенный в тигра чертёжной тушью.

ЗАВ. ПОСТАНОВОЧНОЙ ЧАСТЬЮ, ИЛИ ИВАН ГРИГОРЬЕВИЧ — «НЕ „ЗАНОЗА“»

Вскоре театр стал явью. Уже в красном уголке громоздился первый нехитрый реквизит: погремушки, куклы, сетка от гамака. Кружок «Умелые руки» приступал к тому, чего пока не умел. Там выпиливали деревянные бутылочки для кота и строили «кошкин дом», готовили цифры для собаки-математика. Но, как и в любом деле, здесь тоже были свои упрямые «но», те самые, которые приходилось извлекать, словно занозы.

К занозам относились двое не доверявшие театру людей. То было начальство дома: домоуправ и дворник. Домоуправ предусмотрительно молчал, доверив наблюдение за нашим театром родительскому комитету. Дворник высказывался вслух. Почти каждая репетиция начиналась с его «напутствия».

— И чего людям надо! Двор построен навырост: хочешь, в песочек играй, хочешь, на качелях побалуйся, опять же постарше если, так футбол, теннис или ещё чего — всего достаточно. Нет, понимаете ли, мало. — Он вздыхал, подходил к клетке с пятью крысами, пересчитывал их про себя, затем продолжал: — Если одной когда-нибудь не досчитаюсь — жалобу подам.

Распускать по дому крыс не позволю — вредительство одно получается. Грязь только разводят.

Однако с каждым днём речь его становилась добрее. Он всё чаще останавливался у клетки с крысами и как-то сделал для себя приятное открытие.

— Гляди-ка! — удивлённо говорил он. — Ведь пакость какая, и то чистоту любит. Ишь, морду лапочкой, лапочкой оттирает, умывается вроде. А шёрстку языком волос к волосу кладёт. Н-да, учитесь, — обращался он к нам. — Важно чистоту любить, а важнее — соблюдать. Они вот соблюдают.

Вскоре одним жестом дворник навсегда снял с себя прозвище «Заноза», которое обычно ребята произносили шёпотом за его спиной. Придя на репетицию, он достал из карманов три кулька семечек и сказал:

— Изъял у нарушителей в пользу театра. Пускайте подсолнух в дело, пусть крысики пощёлкают. Заслужили.

С тех пор он стал для нас всеми уважаемый Иван Григорьевич. Теперь ни одной репетиции не проходило без его участия. Иван Григорьевич лично наблюдал за установлением прожектора и макета земного шара. В последнем номере концерта стая голубей должна была слетаться в луче прожектора на макет земного шара. Символика финала была замечательной, зато репетиции трудны и плачевны. Состав голубиного ансамбля, где все были солистами, всё время менялся. К нам слеталось из-за корма такое количество голубей, что всем не хватало места на земном шаре, установленном в центральной клумбе.

Ещё мешали и воробьи. Чуя корм, они, как репьи, увязывались за голубями и портили всю картину. Я сокрушалась, ребята нервничали, а Иван Григорьевич нас успокаивал:

— Право, чего носы повесили? Воробьёв рассматривать надо вроде самодеятельности. Заинтересовались, и хорошо. Радоваться надо, что они при театре. Ведь от безобразия вы их отвлекаете. Раньше они по весне почки на сирени склёвывали, а теперь некогда — репетируют. Театр ваш, значит, полезен. Понимаете, ребятушки, штука какая получается!

Как-то Иван Григорьевич привёл к нам не репетицию мальчишек из соседнего двора.

— Принимайте как делегацию, — отрекомендовал мальчишек, выглядевших сорванцами. — Пусть здесь уму-разуму наберутся. Видали, кроме войны, у них во дворе ничего придумать не могут, — возмущённо закончил Иван Григорьевич.

— Да мы же не в войну играем…

— А что же?

— Мы шпиона ловим.

— Тогда почему дрались? — допрашивал Иван Григорьевич.

— Никто шпионом быть не хочет. По считалочке выпало Мишке, а он всех свиньями обозвал. Тут мы ему сначала за свиней, а потом уже по-настоящему, как полагается шпиону. Ведь Мишка расхныкался — пошёл домой жаловаться.

Разве такой может быть героем или космонавтом? Колька вот может, а он нет — ябеда.

Тут выступил вперёд наш мечтатель, веснушчатый Рыжик, Лёня Тютькин.

— А давайте-ка моего бульдога воздушным шпионом сделаем, в театре покажем.

— Нельзя, — задумчиво ответил Миша, — во-первых, воздушный шпион — шпион-лётчик. А твой бульдог летать не умеет; во-вторых, бульдог уже и судья на футболе и в пожарной команде занят.

— Всегда ты ничего не понимаешь, — обиделся Лёня и вопросительно посмотрел на меня. — Может, орла достать можно?

— Орёл не подойдёт, — ответил Миша Агафьин. — Хоть и хищник, но о нём говорить так нельзя. Вспомни: «Орлёнок, орлёнок…» — запел он и добавил: — Орёл — свобода, сила. А шпион… свинья, и только!

— Правильно, Миша. Вот если бы у нас была свинья, тогда бы обязательно мы сделали сценку про шпиона.

С пылом и жаром вели свою первую репетицию самые, пожалуй, молодые дрессировщики. Так мало было животных в их работе, такие были эти животные будничные, но любовь и вдохновенье вдруг превращали кошку в диковинку, а морскую свинку — в небылицу, которая есть на самом деле. Мы с Иваном Григорьевичем улыбались, глядя на них, и каждый из нас думал, конечно, о своём. Я ведь тоже когда-то верхом на палочке лихо гналась за фашистом, обиженно чувствуя себя рядовым, потому что командиром конного батальона был девятилетний мальчишка. Детство для меня — оно уже становилось дорогим воспоминанием, для них было сейчас жизнью. Будто отвечая на мои мысли, Иван Григорьевич сказал, покачав головой:

— Ведь и мне — не смейтесь, не всегда был стариком — доводилось играть в красных и белых. Теперь не то! Знают, пострелята, такое, что нам сниться-то не могло. Они вон о космических кораблях говорят так, будто всегда на них, как на троллейбусе, ездили…

Спустя два дня у лифта, в маленькой комнатке, появился ещё один артист.

И рукой Ивана Григорьевича было выведено объявление: «Посторонним вход воспрещён». Внизу красовалась табличка: «Подсобное помещение театра зверей нашего двора».

Какая неописуемая радость охватила всех нас: помещение и… поросёнок.

Живой, хрюкающий поросёнок!

— Мне его к празднику родственники на закуску прислали. Отдаю его вам.

Делайте что хотите. Только учтите, хоть и артист он будет, но… жильё таким артистам не предусмотрено в черте города, а второе, самое главное, — поросёнок будет расти, новой жилплощади у нас в доме не сыщешь. В первом случае для него домоуправ сделал исключение, во втором — это уж точно!

Но нас не смутили такие проблемы. Поросёнок был. С ним начинали репетиции. Ребята носили ему и корм и обмундирование. Он визжал, упирался на примерках костюма.

Иван Григорьевич гордился своей бывшей закуской. Смеялся с нами над поросёнком, не желавшим спускаться на парашюте с балкона, и радовался, когда парашютист совершил полёт. И всё же в добрые глаза Ивана Григорьевича прокрадывалась грусть: парашютист рос!

— Не волнуйтесь, Иван Григорьевич, после нашей премьеры мы отдадим поросёнка в Уголок Дурова. Там ему зачислят в стаж даже это время, и он будет трудиться, а потом с почётом выйдет на пенсию, — успокаивала я Ивана Григорьевича, который теперь стал заведующим постановочной частью.

ПЕРВЫЙ ЗРИТЕЛЬ — РОМКА РАКЕТОНОСИТЕЛЬ

С появлением театра «Малышка» всем пионерам нашего двора захотелось немедленно стать дрессировщиками, и они забыли о своей обязанности заботиться о малышах. Ватаги от двух до пяти и от пяти до семи лет делали набеги на клумбы, строили песочные дворцы на мостовой, дрались из-за лопаток и оглашали двор воинственным, упрямым плачем. Всё это (если выражаться словами председателя родительского комитета) ежедневно напоминало, что «дошкольникам нужна забота и надзор».

— Давайте с ними беседу проведём, — предложил Миша Агафьин.

— Попробуй, — насмешливо отозвалась Кета, самая ловкая дрессировщица нашего театра. — Хуже моего брата ничего нет на свете. Папа уверяет, будто недостатки пройдут с возрастом. Но Ромке вот уже скоро шесть лет, а он ни капельки не изменился.

— Давайте я малышам прочту лекцию на тему… — Лёня Тютькин взмахнул вихром и замолчал, подыскивая полезную тему.

— Правильно, правильно. Прочти, есть ли жизнь на Марсе, — засмеялась Кета, — а они у тебя будут спрашивать: что такое жизнь и что такое Марс. А вместо тебя ответит мой братец: Марс — это у нас на даче была овчарка, а у неё водились блохи. И что бабушка говорила: «Легче в лесу с моими очками найти гриб, чем блоху на Марсе».

— Кетка, получишь ещё, посмейся только! — обиделся Лёня. — Я же хочу помочь театру. А ты! Эх!..

— Один ты, что ли, хочешь помочь? И я хочу! А как поможешь, если мама навязала мне Ромку и он за мной везде хвостом бегает? — Кета огорчённо покачала головой и добавила: — А я от него с трудом отвязываюсь.

— Ну уж с трудом, — протянул Миша Агафьин. — Ракетой прилетаешь на репетиции. Эх! Кетка-ракетка!

— Не дразнись! — вскипела Кета.

— Да, здесь нужно хорошенько подумать, — прервала я ребят.

Однако думать долго не пришлось. Под вечер ко мне в дверь тихонько позвонили, звонок был отрывист и еле слышен. Собака, лежавшая под дверью, настороженно подняла уши. Вскоре послышалось шарканье палки о стенку, и снова такой же тихий звонок. Я открыла дверь. На пороге стоял мальчик лет четырёх-пяти с большой линейкой, которой, очевидно, он и нажимал на звонок.

— Ты за бумагой? — спросила я, помня о недавних детских кампаниях по сбору утильсырья.

— Нет!

— Ну тогда за пробками и пузырьками?

— Да нет, я гость.

— Какой гость? — удивилась я.

— Здесь живёт Дурова. Я — Рома. Кета дрессирует у неё в гостях. Меня не берёт с собой. Я, знаете, Ракетоноситель. Это папа так говорит. Я сам пришёл. Вот, — вздохнул мальчик и спокойно, уже без разговора, вошёл ко мне.

— Значит, ты и есть Рома Ракетоноситель? Рада с тобой познакомиться.

Хочешь стать дрессировщиком? — произнесла я то, что теперь привыкла говорить каждому маленькому гражданину нашего дома.

— Не-а. Лучше пылесосом.

— Что?! — опешила я.

— Ага. Он вот шумит сильно-сильно, с грязью возится, а его никогда не ругают, только если уж испортится, конечно.

— Теперь понятно. Мне обидно, что я ничем тебе в этом не смогу помочь.

— А вы театр покажите. Я пришёл сам посмотреть.

— Ты, выходит, зритель?

— Нет, я Рома, Кета мне сестра. Только я ещё младший.

— Раз ты смотришь всё-всё в театре — ты зритель. — Я это сказала скорее для себя, потому что теперь была понятна помощь Лёни. Рыжик проведёт большую работу со зрителем. У меня тут же в уме возник план, но рядом стоял кроха зритель и требовал показа театра.

— Идём, Рома. Театр ведь во дворе.

Мы вышли с ним из парадного, он увидел знакомый ему и ничем не изменившийся двор. Подозрительно смерив меня взглядом, Ромка тотчас спросил:

— Где театр? Ну где?

— Здесь, — ответила я и для полной убедительности топнула ногой по песку.

— Я не вижу где.

— Вот голуби, видишь — они артисты.

— И костюмы у них есть?

— Костюмы, пожалуй, им не нужны.

— Да, бабушка говорит, что им шарф не нужен. Голуби-сизарики не простуживаются. Им сама радуга шарф на грудках оставила насовсем.

— И ты запомнил, что сказала бабушка. Молодец.

Тут я показала Ромке нашу кошку, которая полетит с мышами в ракете. Но он вдруг захотел посмотреть ракету: кошка была обыкновенной, а ракета!..

— А можно мне вместе с ними, в ракете? — спросил Ромка.

Он ухватился руками за воображаемый руль и, представив себя космонавтом, громко закричал:

— Ту-ту-трам, посторонись!

— Кому ты отдаёшь команду? — спросила я.

— Ту — гудок. На небе ведь можно гудеть, там людей нет, и чтоб другая ракета не наехала. Ту-ту-т-трах!

И Ромка побежал, или, в его представлении, полетел по двору, не замечая кошки, которая испуганно юркнула в подъезд.

С этого дня Лёня Тютькин организовал бригаду, которая называлась: «ПТ по Р с МЗ». Конечно, я не могла сразу расшифровать такое многозначительное название, но «ПТ по Р с МЗ» действовало умело и чутко. Сначала игры затейника, потом песни, что касается плясок, то здесь было труднее. Люди от двух до четырёх лет не запоминали нужного па и предпочитали пугать друг друга, двигаясь подчас с рычанием на четвереньках. Только один Ракетоноситель не поддавался Лёне. Он часами сидел у водосточной трубы и, стуча по жести линейкой, напоминал сестре Кете, что ему одному трудно и грустно. Кета сердилась, но выдерживала характер и, бросая косые взгляды в окошко, следила за братом.

Всё же он сумел проникнуть за кулисы нашего театра. И помогла ему я.

Сознаюсь, не устояла. Ромка Ракетоноситель был принят моим ассистентом.

Работала, правда, за него линейка, ставшая реквизитом для морских свинок.

Ромку приняли настороженно. Пришлось объяснить уважительную причину. Я рассказала ребятам о моём разговоре с Ромкой.

Ромка спросил меня:

— У тебя есть дочь?

— Нет, — ответила я.

— А сын?

— Тоже нет.

— А дети вообще есть?

— Нет, вообще нет.

— Тогда бери меня сегодня в театр. Когда дети одни, их берут с собой на работу. Я с мамой ездил, теперь с тобой пойду. Вот.

Последнее «вот» доказало, что решение его бесповоротно и отказу не подлежит.

Ромка теперь с нами, хоть руководитель «ПТ по Р с МЗ» Лёня Тютькин до сих пор упрекает меня в слабохарактерности и подрыве его авторитета. Что ж, он прав, недаром «ПТ по Р с МЗ» есть помощь театру по работе с маленьким зрителем.

НАКАНУНЕ ПРЕМЬЕРЫ

Театр, у которого крыша — небо, а пол — земля, открыл сезон в конце июня. Не было билетов, а следовательно, не было и безбилетников. Чтобы созвать зрителей, мы прибегли к запрещённому методу: к живой рекламе. С утра, когда по всем дворам начинается оживлённое движение людей, спешащих на работу, мы разделились на три группы. Кета с маленьким братишкой Ромкой возглавляла первую. Их рекламой был петух Красный Гребень, который должен был звонким кукареканьем приветствовать прохожих и привлекать внимание к плакату: Спешите! Завтра открытие театра зверей нашего дома!

Петух выкрикнул два раза «кукареку» и сыграл на гуслях, потом его разморило, и он стал часто дышать, напугав Ромку. Ромка от скуки требовал пить, но так как Кета не могла покинуть свой пост, он пригрозил ей, что будет кричать сам, как петух, и немедленно раскудахтался. Устав быть петухом, Ромка протяжно затянул:

— Хочу пи-ить, да-ай пи-ить! Да-ай!

Он тянул своё «да-ай» жалобно и невыносимо долго, и теперь на них уже обращал внимание каждый прохожий.

— Девочка! Ты зачем обижаешь малыша? — говорили Кете сердобольные люди.

А Ромка, чувствуя поддержку, заливался плачем:

— Да-ай!

В первом этаже, поблизости, хлопнуло окно, и донёсся ворчливый голос:

— Безобразие! Распустили детей. С утра отдохнуть не дают!

Ромка смолк, зато петух встрепенулся, и троекратное «кукареку» с гулким эхом прокатилось по двору.

— Ах, вы опять за своё? Ну погодите!

Над Кетиной головой снова послышался стук оконной рамы, а через секунду разъярённая тётенька выскочила из подъезда. А Кета с петухом под мышкой и Ромкой на буксире мчалась в свой двор.

Вторая группа вернулась не так быстро. Мише Агафьину сопутствовал успех.

Наш дрессированный поросёнок оказался на редкость удачной рекламой. Он танцевал вальс. Разворачивал пятачком плакатик. Бил в барабан.

Оставалась третья группа. Мы начинали тревожиться. Было уже далеко за полдень, а Лёня Тютькин всё не возвращался. На разведку в близлежащие дворы отправился Миша. Вскоре разведчик вернулся. Он принёс несколько вороньих перьев и разорванный плакат, где уцелело лишь одно слово: «Спешите!» Лёне было поручено рекламировать театр в сопровождении бульдога и вороны. Ворона должна была выдавать программки, а бульдог лаем оповещать час начала спектакля. Однако — ни Лёни, ни его ассистентов.

«Что с ним случилось?» — тревожно думала я.

— Вот и попробуй тут с Лёнькой открыть театр! — сердилась Кета.

— А может, он не виноват, может, с ним что случилось! — вступился Миша.

Мы все отправились на поиски.

— Вы не видели мальчика, такого рыженького, с бульдогом?

— Нет, — отвечали в одном дворе.

— Нет, — отвечали в другом, и только в третьем сказали, что рыженький пробегал мимо, но без бульдога, во дворе не останавливался.

Что же произошло?

Гадать долго не пришлось, потому что из-за угла выскочила незнакомая дворняжка, за ней Гром, а за ним Рыжик. Он на ходу издали кричал: «Держите!»

Пропустив дворняжку, мы врассыпную бросились наперерез бульдогу.

— Уф! — с трудом перевёл дыхание Лёня.

— Ну?

— Что случилось?

— Где ты был? — тотчас посыпались на него вопросы.

— Уф! — вздохнул он и, погрозив бульдогу кулаком, проворчал: — С этим Громом только и жди неприятностей! Сначала всё правильно шло. Ворона первая начала. И крылья подрезаны, а ка-ак полетит в сторону! Я ловить! Гром за мной! А прохожие решили, что он на меня бросается. И давай за ним, а он от них. Три квартала гнался за ним! Я бы раньше догнал, но ведь сначала он просто так побежал, а потом увидел чужую собаку, и тут уж пошло… Как припустился! Хорошо ещё, что собака в нашу сторону завернула… А то… — Не обращая внимания на провинившегося Грома, Лёня сел прямо на асфальт.

Из-за пазухи у него тотчас выскочила ворона.

— Ну, чего расселся! Работы сколько ещё, а у нас всего один день остался, — скомандовала Кета.

— Светопреставление! — всплеснул руками Миша, поддразнивая Кету.

Конечно, когда началось наше первое представление, или, по-театральному, премьера, я нервничала: ведь и номера и артисты были зрителям знакомы до мелочей; репетиции происходили у всех на глазах. Но по тому, как, зная и наперебой рассказывая друг другу каждый следующий номер, они глядели спектакль, я поняла: театр полюбили. Теперь я не стану описывать тот день.

Для нас он был большим и счастливым.

Мы щедро отдали маленьким зрителям свой труд и увидели, что плоды его приносили радость. Прочтите нашу афишу.

-  ОТКРЫТИЕ ТЕАТРА ЗВЕРЕЙ НАШЕГО ДОМА -

Для вас, малыши и взрослые,

мы представление

НАЧИНАЕМ

Собаки станут «прыгунами» и «математиками», помогут

потушить пожар в кошкином доме, где мыши проживают

Ворона учёная не простая

Мирные парашютисы -  кот и крысы

Чудо-юдо сухопутное -  свинки морские

Шпионская свинья в воздухе, полёт без последствий

Голуби-артисты

Земной шар и голубь мира

- - -

Внимание! В антракте для любителей футбола матч

между командами 4 -  пудель -  4 и разношёрстная

дворняжья сборная. Судья -  бульдог Гром.

К болельщикам лучше не обращаться

Вход в театр со своими стульями, табуретками,

раскладушками. Последние для вместимости

зрителей от 3 до 5 лет очень удобные

Электроосветитель -  солнце

Музыка -  самодеятельность зрителей

Адрес театра -  наш двор

НАША АФИША

Позвольте мне сделать к ней небольшое пояснение: писал текст афиши начинающий поэт, он же дрессировщик и воспитатель, Леонид Тютькин. Если в «парашютистах» отсутствует буква «Т», не удивляйтесь. Лёня объяснил мне, что поэтам разрешаются перестановки букв или, наоборот, недобор для рифмы, а ребята, у которых меняются зубы, всё равно прочитают слово так, как написано у него в афише.

И ещё, друзья, когда мои маленькие коллеги уставали, мне приходилось занимать их рассказами. Если они и вам помогут, я буду рада. Вы найдёте их в этой книге.

__________________________________COMMENT___________________________________ Впервые опубликовано: нет сведений.

Текст подготовлен по изданию: Дурова Н.Ю. Повести и рассказы [Текст].-М.: Сов. Россия, 1986.- 432 с., 1 л. портр..- стр.241–266.

УДК: (470)"197"821.161.1-321.2 Дурова_Наталья_Юрьевна"1934/…"7++ Большой_театр_Малышка"…/1986".01=161.1(0.034.2TXT)

_________________________________COPYRIGHT__________________________________ (c) Text, Дурова Наталья Юрьевна, 19?? (f) OCR, Novice (myscan@yandex.ru), 2006.05.21

Content

Дурова Наталья Юрьевна Большой театр Малышка

Наталья ДУРОВА  БОЛЬШОЙ ТЕАТР «МАЛЫШКА»

ЖИВЫЕ КЛЮЧИ

ГОЛУБИНОЕ СЧАСТЬЕ, ИЛИ КОТ ПОДСУДИМЫЙ

БОЛЬШОЙ ТЕАТР «МАЛЫШКА»

КАК Я СТАЛА ДИРЕКТОРОМ ЗВЕРИНОГО «ЛЖЕТЕАТРА»

ЗАВ. ПОСТАНОВОЧНОЙ ЧАСТЬЮ, ИЛИ ИВАН ГРИГОРЬЕВИЧ — «НЕ „ЗАНОЗА“»

ПЕРВЫЙ ЗРИТЕЛЬ — РОМКА РАКЕТОНОСИТЕЛЬ

НАКАНУНЕ ПРЕМЬЕРЫ

НАША АФИША