У. Мор, А. В. Селлвуд

«Летучий голландец» Третьего рейха. История рейдера «Атлантис». 1940–1941

Введение

Эта книга, повествующая о судьбе корабля, которым я когда-то командовал, — рейдера «Атлантис» — вернула меня к самым ярким и мучительным воспоминаниям моей жизни. Это воспоминания о настоящей дружбе, способной выдержать любые испытания, и о чудовищной трагедии, страшнее которой не знало человечество.

Людям, служившим на море, Вторая мировая война не давала передышек. Британская блокада была постоянной. Не прекращались и немецкие атаки на торговые пути противника. Как приливно-отливные течения, война за господство на море испытывала взлеты и падения, но велась беспрерывно.

Некоторые бывшие противники не могли не признать тот факт, что я всегда относился к ним с глубоким уважением. Я пришел в военно-морской флот пятнадцатилетним юношей и на всю жизнь запомнил неизменное благородство капитана Мюллера, командовавшего «Эмденом», а позже — гросс-адмирала Редера. И теперь мне горько думать, что такое поведение может считаться странным и необычным.

Война — суровый «работодатель», выдвигающий жесткие требования и руководствующийся своей системой ценностей. Чем больших успехов добивались немецкие рейдеры, тем упорнее настаивало британское адмиралтейство, и это вполне понятно, на том, чтобы команды торговых судов посылали радиосообщения о местонахождении противника. И чем чаще выполнялась это инструкция, тем меньше оставалось у нас возможностей действовать рыцарскими методами ведения войны — давать сигнал лечь в дрейф и делать предупредительный выстрел перед носом атакуемого судна.

В результате гибли люди, которые вполне могли бы жить дальше. Но вряд ли солдат на войне мог вести себя иначе.

Следует отметить, что во многих отношениях нам, команде «Атлантиса», повезло больше, чем подводникам и летчикам. Когда в бой вступают надводные корабли, существует больше возможностей сохранить человеческую жизнь, выполнив свою задачу. И ни одну из этих возможностей, я не могу не отдать должное своей команде, мы не упустили, нередко при этом идя на значительный риск.

Читая рассказ об «Атлантисе», вы узнаете о мужестве британских моряков, которые выполняли инструкции своего адмиралтейства, зная, что тем самым вынуждают нас открыть огонь.

Вы также познакомитесь с моими офицерами и матросами, одни из них погибли позже на других фронтах, другие, оставаясь вдали от дома и цивилизации на протяжении почти двух лет, сохранили спокойствие и выдержку, и за это время я ни разу не столкнулся с серьезными нарушениями дисциплины.

В общем, я могу сказать, что люди, участвовавшие в сражениях в океане, будь это немцы или британцы, скандинавы, голландцы или французы, оставались настоящими моряками, далекими от фанатизма и не находящими «очарования» в войне. Они спокойно делали дело, которое считали своим долгом, и при этом не только подвергались опасности в любую минуту быть уничтоженными противником, но и отражали постоянные, ни на мгновение не прекращающиеся атаки Его Величества Моря.

Я искренне надеюсь, что эта книга, повествующая о суровых буднях войны на море, вызовет у читателей мысль о том, что беспримерная отвага моряков должна служить значительно более высокой цели — миру.

Адмирал Бернгард Рогге, Гамбург.

Январь 1955 года.

Предисловие

И я слышал голос нищего,

взывающего о пощаде.

И я узнал голос — и он был мой.

Из стихотворения Киплинга

Бывает очень неприятно понять, что ты угодил в ловушку и что проходящее мимо твоего корабля мирное торговое судно на самом деле оказывается волком, надевшим овечью шкуру. Еще более неприятно обнаружить себя под дулами 6-дюймовых орудий, направленных на тебя в упор.

Именно в таком положении я оказался июньским утром 1940 года, когда мое судно «Сити оф Багдад» встретилось в море с немецким рейдером «Атлантис», команде которого не потребовалось много времени, чтобы убрать маскировку с весьма внушительного вида орудий. А наше вооружение состояло из единственного орудия для защиты от подводных лодок. Выражаясь языком Стэнли Холлоуэя,[1] о сопротивлении «я и не думал». И хотя мы не «взывали о пощаде», когда над головами полетели вражеские снаряды, следовало попросить помощи и призвать к отмщению!

Но наши попытки не увенчались успехом. Едва наш радист успел передать литеру R — сигнал об атаке немецкого рейдера — и наши координаты, пытаясь предупредить об опасности другие суда и дать им возможность скрыться, а также призвать на помощь Королевские ВВС, снаряд сбил стеньгу вместе с закрепленной на ней радиоантенной. Следующий залп — и снаряд угодил в радиорубку, ранив радиста и вдребезги разбив передатчик. Это был конец.

Таковы были неприятные обстоятельства, при которых я, мои офицеры и матросы познакомились с командой корабля, который снова вышел в плавание на страницах этой книги.

После столь жестокого начала того июньского утра последовало ничуть не более приятное продолжение. Нам пришлось наблюдать, как «Сити оф Багдад» медленно скрылся под поверхностью воды. Наше судно присоединилось к другим своим неудачливым собратьям на морском дне. Потом мы в течение ста семи суток находились в качестве пленных на борту «Атлантиса», а помощник капитана Ульрих Мор, который теперь рассказывает историю «Атлантиса», какой он ее видел глазами немца, был нашим «тюремщиком». Наше судно стало третьей жертвой этого рейдера, за ним последовали другие, коих, увы, было очень много. Все они не смогли противостоять мастерству Рогге, его умению застигнуть противника врасплох, действовать стремительно и, я бы сказал, нагло.

Существование британских пленных на борту «Атлантиса» вряд ли можно было назвать приятным, но на «адском судне» «Дурмиторе», описанном Мором с удивительной откровенностью, все обстояло намного хуже.

Когда «Атлантис» атаковал очередное судно, а это, к сожалению, бывало отнюдь не редко, нас запирали под палубой, и, естественно, в такие минуты мы предавались тревожным размышлениям. С одной стороны, мы знали, что, если отсутствует ответный огонь, нашим товарищам по несчастью на каком-то другом судне приходится нелегко. Но, с другой стороны, если подвергшееся нападению судно отвечало огнем, у нас тоже не было повода радоваться, поскольку наше тюремное помещение находилось как раз над погребом боезапаса.

Не думаю, что мне когда-нибудь удастся забыть те ужасные минуты: каждый из нас находил себе занятие, одновременно делая вид, что все происходящее его нисколько не трогает. Шахматные партии, когда фигуры на доске подпрыгивают и падают при орудийном залпе, карточные игры, сопровождавшиеся пронзительным воем снарядов и топотом сапог немецких моряков над нашими головами, книги, которые читающие их люди держали вверх ногами, сами того не замечая… Такие моменты забыть невозможно, они навсегда останутся с нами, так же как и память о раненых и убитых товарищах.

Но были и другие штрихи этой картины, которые для нас, бывших пленников «Атлантиса», также останутся незабываемыми. Лично для меня история «Атлантиса» уникальна, причем вовсе не из-за числа успешных операций — такие успехи, и Рогге признал бы это первым, в конечном счете — пустой звук. Все дело в том, что, несмотря на уродство и грязь войны, несмотря на применение самых безжалостных приемов боя, на этом судне существовал дух рыцарства, истинное благородство в отношениях человека к человеку, которое оставляет после себя не ненависть, а уважение.

С тех первых дней войны утекло уже много воды, и много англичан, переживших военное лихолетье, нередко удивляются странной «перегруппировке» сил, происшедшей среди народов. Некогда могущественные европейские государства стремительно утрачивают свои позиции, уступая их другим странам. Мир, как и прежде, остается вооруженным лагерем, где все тратят на вооружение максимум, что могут себе позволить, поглядывая по сторонам с ненавистью и подозрением. Сегодня наши бывшие союзники стали «врагами», а бывшие враги перешли в стан «друзей».

Во время своего вынужденного пребывания на «Атлантисе» я часто размышлял о странности происходящего вокруг: сначала затрачивается масса усилий на то, чтобы уничтожить судно, а потом делается все возможное, зачастую с риском для жизни, чтобы спасти уцелевших жертв своего «успеха». Людей сначала ранят, потом, не жалея сил, лечат. Я вообще часто думал, благо времени для этого у меня было предостаточно, о судьбах людских и их причудливом переплетении, о добре и зле. На берегу концентрационные лагеря были переполнены, под гнетом жестокой тирании гибли невинные люди, а в это время моряки «Атлантиса», и первым из них был Мор, рисковали жизнью, чтобы в условиях страшного шторма подобрать уцелевших моряков с только что потопленного судна и обеспечить им безопасность.

Когда нападению подвергся «Сити оф Багдад», Рогге прекратил огонь в тот самый момент, когда мы были выведены из строя, лишившись своего единственного реального оружия — радиопередатчика. Обращение с нашими ранеными было выше всяких похвал. Продовольствие распределялось справедливо. Отношение команды было корректным, а офицеров — по-настоящему рыцарским. Все это значительно отличалось от ситуации на других судах. Хотя мы ненавидели жизнь в неволе, все же не могли не признать, что переполненность «тюремных трюмов» и связанный с ней дискомфорт в конечном счете явился следствием желания Рогге спасти как можно больше людей, не бросая их на волю волн.

Когда я отчаянно молился, чтобы Всевышний направил один из наших крейсеров, чтобы воздать «Атлантису» по заслугам, я и подумать не мог, что однажды назову пленивших нас офицеров своими друзьями. Однако не только я, но и офицеры с других судов, не только британских, но и норвежских, несмотря на суровые обстоятельства, испытали подобные чувства и впоследствии встречались с Рогге и Мором с большой сердечностью. Именно это, я полагаю, делает историю «Атлантиса» отличной от большинства других.

На страницах этой книги вы прочтете, как постепенно счастье начало изменять немецкому рейдеру. К несчастью, это произошло не скоро. Вы узнаете, как охотник стал дичью. Думаю, в конце вы почувствуете, что оба — и охотник и дичь — по сути, похожие человеческие существа, волею обстоятельств одетые в разную форму и состоящие на службе разных государств.

Мне кажется, все должны понять: если мы, люди, не усвоим истину, гласящую, что «в войне не выигрывает никто», наша раса вполне может исчезнуть с лица земли, как птица додо. Это относится ко всем людям, независимо от владеющих ими в данный момент идей, расовой и классовой принадлежности.

Иначе

«За пологом про „я“ и „ты“ порою шепчут,

Но полог упадет — и где мы, ты и я?»

Омар Хайям. Рубай XXXII

Капитан Дж. Армстронг Уайт.

«Сити оф Дурбан» (первый рейс, август 1954 года).

К читателю

Мое знакомство с приключениями корабля-16 началось с элементарного журналистского любопытства. Сначала меня всего лишь привлекло название, и лишь потом я понял, что должен узнать все, что можно, о странствиях этого удивительного корабля.

Мор неоднократно упоминал, что его больше всего удивил сам факт выхода «Атлантиса» в море. «Наши планы постоянно срывались, и временами мы считали, что никогда не начнем».

То же самое можно сказать и о книге «Рейдер-фантом». Когда я впервые познакомился с информацией о корабле-16, шел 1947 год. Когда я начал обдумывать возможность написать о нем, был уже 1949 год. Новая информация о его деятельности стала доступной только в 1953 году. После нескольких фальстартов я, наконец, в конце декабря 1953 года дал себе команду «полный вперед!» и получил свидетельство очевидца «с другой стороны», ответственного за многие военные хитрости, позволившие рейдеру-фантому совершить самый длительный в истории войны на море боевой поход.

Мой интерес к истории «Атлантиса» возник в процессе изучения материалов совещаний фюрера по военно-морским делам, протоколов встреч Гитлера с руководителями военно-морского флота Германии, которые были захвачены в конце войны и изданы адмиралтейством.

Мне крепко запомнилась одна фраза из доклада Редера. Не знаю почему, тем более что она была очень короткой, ведь мозг главнокомандующего ВМФ был занят куда более серьезными проблемами. Согласно протоколу далее главнокомандующему предстояло «обсудить в личной беседе с фюрером детали, касающиеся вторжения в Англию».

«Корабль-16 должен установить мины в районе мыса Агульяс и вести военные действия против торгового судоходства в Индийском океане…»

Корабль-16? Я о таком не слышал. Говоря о надводной составляющей войны на море, вспоминаются «Бисмарк» и «Тирпиц», «Шарнхорст» и «Гнейзенау», «Хиппер» и «Ойген». Эти имена символизировали мощь, которой так долго противостоял Королевский военно-морской флот и над которой в конце концов одержал такую убедительную победу. «Граф Шпее» и его дымящиеся обломки в устье Ла-Платы, «Адмирал Шеер» и беспримерный героизм команды вспомогательного крейсера «Джервис Бей».[2] «Дойчланд» и его переименование в «Лютцов», поскольку фюрер не мог допустить мысль о возможной гибели корабля с таким названием — слишком велик удар по морали. Об этих карманных линкорах мы слышали более чем достаточно. Но что за корабль-16?

В документах я обнаружил повторяющиеся ссылки на то, что корабли, первоначально названные так же загадочно, позже получали новые имена: «Комет» и «Тор», «Орион» и «Виддер», «Пингвин» и «Корморан». Как и «Атлантис», все они были вооруженными торговыми рейдерами, иначе говоря, переоборудованными торговыми судами, о которых мы, всецело поглощенные обширным и безжалостным наступлением немецких подводных лодок в Атлантике или периодическими, но весьма зрелищными вылазками крупных военных кораблей, почти ничего не знали. Призрачный флот по своей «змеиной» хитрости стал достойным преемником получивших широкую известность хищников Первой мировой войны — «Зееадлера», «Вольфа» и «Мёве».

В качестве объекта для последующих исследований я решил изучить деятельность рейдеров и их столь же неуловимых коллег — торговых судов, прорвавших блокаду. Я хотел знать, как они действовали, в каком обличье, какая их постигла судьба — счастливая или несчастная. Так я мог собрать достаточно материалов для книги.

Но что стало с кораблем-16? Этот вопрос не давал мне покоя. И я начал искать информацию. Один факт выяснился довольно скоро. Не оказалось никакой тайны в том, каков был его конец. Корабль-16 покоился на морском дне в Южной Атлантике, куда его отправили орудия крейсера «Девоншир». Но датой его гибели считалось 22 ноября 1941 года, а «Атлантис», если верить материалам совещаний, ушел из Германии в начале 1940 года. Что он делал почти два года? Я попытался найти упоминание о возвращении в Германию и отбытии во второй поход, но такого не оказалось. Получалось, что «Атлантис» находился в море на протяжении шестисот двадцати двух суток, а его команда существовала как единое целое в течение шестисот пятидесяти пяти суток!

Искушение сделать что-нибудь было чрезвычайно велико, но это было не так просто. Чтобы выяснить, что происходило на протяжении почти двух лет, было необходимо провести серьезное исследование. А у меня и без того работы хватало. Я никак не мог выкроить время, поэтому идея, едва только была сформулирована, оказалась на полке и, возможно, оставалась бы там до сих пор, если бы ни одно совпадение, случившееся пять лет спустя.

Новый этап в написании истории «Атлантиса» начался, когда я получил для ознакомления книгу, посвященную военному опыту разных моряков, в том числе капитана А. Хилла, командовавшего сухогрузом «Мандасор». И хотя это судно было одним из многих, в одиночестве путешествовавших под «красной тряпкой»[3] по морским путям востока, история «Мандасора» показалась мне особенно интересной. Оно неоднократно отражало атаки базировавшегося на немецком рейдере гидросамолета, который впоследствии затонул при посадке, да и самому рейдеру оказало достойный отпор и капитулировало лишь после уничтожения радиопередатчика и потери всего орудийного расчета.

Капитан Хилл привел название рейдера — «Темезис», которого я раньше не слышал. Но фамилия командира «Темезиса» была Рогге.

Рогге! Это был знак! И я сдул пыль с заметок, сделанных еще в 1947–1948 годах. Корабль-21 (фон Рюктезеель)… Корабль-36 (Вейер)… Корабль-16 (Рогге)! Итак, «Темезис» был псевдонимом, а заинтриговавшая меня история относилась к кораблю, возбудившему мое любопытство, еще когда я изучал переоборудованные и получившие вооружение торговые суда. Больше у меня не осталось оправданий собственной лени, и я принялся за поиски информации.

Начало было довольно-таки многообещающим. «Неизвестный» «Атлантис», как мне сообщили в адмиралтействе, был самым результативным из всех немецких рейдеров и уничтожил или захватил тоннаж, в два раза превышающий уничтоженный легендарным «Графом Шпее». Но о деталях его деятельности ничего не было известно. Корабельный журнал оставался недоступным для посторонних, поскольку являлся объектом изучения военно-морскими офицерами, занятыми более серьезными делами, чем написание книг. Не помогли и подшивки газет, обычно являющиеся кладезем информации. Да и не все сохранились, поскольку с 1945 года прошло уже много времени и газеты подверглись многократному изучению желающих получить информацию о «мелких» военных эпизодах. Более того, поиски осложнялись тем, что «Атлантис» так часто менял название, что очень немногие его жертвы, по крайней мере, те, кто давал интервью прессе в военные годы, знали настоящее. В результате мне пришлось изучать бесчисленные рассказы о столкновении с неким немецким рейдером, и очень часто взятый след оказывался ложным, поскольку приводил к «Пингвину» или «Комету».

Не скажу, что поиски оказались вообще бесплодными. «Лайф» исчерпывающе описал эпизод с «Замзамом». Австралийская газета напечатала большую статью моряка, взятого на «Комиссар Рамель». В адмиралтействе я узнал, что «Кеммендайн» — еще одна жертва «Атлантиса», уцелевшие члены его команды были отправлены в Восточную Африку и позднее освобождены нашими войсками. Интервью с ними было опубликовано в «Лондон таймс» в июне 1941 года. Последнее стало весьма ценным открытием, потому что в газете были напечатаны имена и адреса членов команды, но главная цель все же оставалась неуловимой.

Ни один из пленных не находился на рейдере более или менее длительное время, никто из них не вел записи, которые могли бы помочь взглянуть на него «изнутри». Конечно, при наличии времени можно было составить достаточно полный рассказ, побеседовав с уцелевшими моряками, но первые же шаги в этом направлении убедили меня, что процесс слишком трудоемок и никак не совмещается с выполнением еще и моей основной работы. Таким образом, в конце ноября 1953 года я решил раз и навсегда отказаться от этого проекта. Не стану утверждать, что решение далось мне легко, потому что к тому времени уже было совершенно ясно, что история «Атлантиса» намного интереснее, чем я первоначально предполагал.

Создавалось впечатление, что успехи этого рейдера почти не оставили горечи в сердцах его жертв. Такое положение было удивительным, даже более того, уникальным. Рогге проводил боевые операции решительно и безжалостно. «В конце концов, — сказал один из матросов, — нельзя ожидать, что кровавая война будет вестись, как чайная церемония». Но командир «Атлантиса», прежде всего, был джентльменом и достоин всяческого уважения. Я чрезвычайно удивился, услышав вместо горьких жалоб расточаемые ему похвалы. Он был справедлив, гуманен, уважал и понимал чувства своих «гостей». В общем, он вел себя как истинный моряк.

Именно всеобщее уважение натолкнуло меня на мысль о другом подходе ко всей истории. Быть может, следует изложить ее «с другой стороны»? Идея, сначала показавшаяся мне не слишком удачной, по мере изучения бывшего «врага» начинала нравиться все больше и больше. Какими представлялись наши моряки глазами немца? Что чувствовали матросы «Атлантиса» под огнем «Девоншира» и «Дорсетшира»? Как они жили, вели себя в разных жизненных ситуациях? Кто может рассказать об этом лучше, чем непосредственные участники событий?

Но на этом пути тоже были препятствия, и главное из них — сложность поисков рассказчика. После гибели «Атлантиса» прошло четырнадцать лет. Где искать знающего человека в Германии, еще не оправившейся от поражения в войне?

Ответ был найден тремя неделями позже, когда мне представился случай посетить судно «Сити оф Пэрис», капитан которого Дж. Армстронг Уайт должен был вскоре принять новый роскошный лайнер Эллермана — «Сити оф Дурбан». Встреча оказалась для меня воистину судьбоносной, поскольку капитан был не только бывшим пленником «Атлантиса», но и, по воле случая, сумел возобновить отношения с его офицерами и стал близким другом и Рогге, и Мора. Похоже, все-таки «Атлантису» было предназначено судьбой стать героем книги.

Со дня гибели «Атлантиса» прошло уже много времени. Учитывая, что на человеческую память далеко не всегда можно положиться, а корабельный журнал все еще оставался недоступным для ознакомления, Мор и я считали необходимым по возможности производить двойную проверку фактов, чтобы обеспечить точность. И в этой связи я, отвечавший за английскую часть повествования, очень благодарен британским офицерам, откровенно и подробно рассказавшим мне о своем участии в событиях.

Я особенно признателен капитану в отставке Эгеру, кавалеру орденов «Крест Виктории» и «За боевые заслуги». Этот замечательный офицер командовал крейсером «Дорсетшир» при спасении остатков экипажа «Атлантиса» и был убежденным противником участия рейдеров в войне на море, но был настолько любезен, что прочитал рукопись и исправил самые явные неточности, допущенные мной, новичком в морском деле, при переводе рассказа Мора.

Мне было очень интересно наблюдать, как по-разному выглядит одно и то же событие, когда его описывают два одинаково честных участника, находившиеся по разные стороны баррикад. Каждый из них, безусловно, излагает правду такой, как видит ее, не всегда осознавая всю полноту сопутствующих обстоятельств.

Взять, к примеру, лайнер «Кеммендайн». Услышав рассказ Мора, я связался с капитаном М. М. Рамси, служившим офицером на «Кеммендайне», а теперь получившим собственное судно. В ответ он написал:

«Вы упомянули, что Рогге или Мор рассказали, как мы открыли огонь после первого залпа. В принципе так оно и было, но только обстоятельства сложились особые».

Далее он объяснил:

«При первом залпе осколок снаряда повредил палубный паропровод возле самого мостика. Рев стоял такой, что мы не слышали голосов друг друга. Телефонного сообщения между мостиком и орудием не было, и второй артиллерийский офицер открыл огонь без приказа. Мы не слышали выстрела с нашей стороны и только недоумевали, почему с рейдера последовал еще один залп».

А что Рамси думает об «Атлантисе»?

«Должен признать, к нам обращались с должным уважением. Те четыре месяца, что мы провели на рейдере, капитан Рогге неуклонно придерживался международных законов, всегда был вежлив и справедлив. Еды было достаточно, и она отличалась высоким качеством. Жилые помещения были чистыми и настолько удобными, насколько позволяли обстоятельства. Не хватало только питьевой воды, выдача которой строго нормировалась. Однако немецкая команда получала воду по тем же нормам. На „Атлантисе“ был превосходный хирург, который даже однажды сделал протез для лишившегося ноги офицера».

Когда я спросил капитана Хилла с «Мандасора» что он думает о рейдере, которому было оказано столь упорное сопротивление, тот ответил:

«Он задал нам изрядную взбучку, но имей мы хотя бы малейший шанс, с радостью ответили бы тем же. Война есть война. Но в качестве пленных нам не на что было жаловаться. Рогге и Мор были порядочными, даже, пожалуй, приятными людьми. Они делали для нас все, что могли, а немецкие врачи ухаживали за ранеными, не обращая внимания на национальную принадлежность. Мы не можем сказать ничего плохого об отношении к нам ни на „Атлантисе“, ни на прорвавшем блокаду „Танненфельсе“, на который были переведены позже. Наши несчастья начались только на берегу — в лагере. Только там мы встретили по-настоящему ужасных людей».

Полагаю, читатели этой книги сразу поймут, что ни Мор, ни Рогге не имели никакого отношения к нацистской партии, так же как и к многочисленным присоединившимся к ней дочерним организациям. После окончания войны пять из пятнадцати пленных британских офицеров приложили немало усилий, чтобы найти своих прежних «врагов», которые, и это важно, после прекращения военного противостояния были оставлены на свободе.

Рогге, один из нескольких, не подвергшихся интернированию старших офицеров военно-морского флота Германии, был назначен военным правительством союзников на официальный пост, а Мор после сдачи флота в Киле осуществлял связь между ВМФ Германии и Королевским ВМФ.

Соглашение о написании этой книги было достигнуто в доме Рогге, выходящем окнами на Эльбу. Дом был под стать своему хозяину. В холле стояла большая модель рейдера, который так долго нес разрушения на морских путях Второй мировой войны. А как раз, когда мы собрались вместе, по реке в сторону Северного моря прошел британский сухогруз. Мы проводили его глазами и выпили за мир.

А. В. Селлвуд.

Коттедж Святого Антония, Ширли, Суррей, Рождество 1954 года.

Глава 1

В Бремене

Бременский докер вытер пот со лба и сделал глоток эрзац-кофе, надеясь смыть набившуюся в рот пыль. Он чувствовал, что заслужил небольшой отдых. Весь день разгружая нейтральные шведские и норвежские суда, которые, проскользнув на юг вдоль датского побережья, сумели миновать линию английской блокады, человек до смерти устал, тем более что ему уже давно перевалило за пятьдесят. Но что делать? Молодые ушли на фронт, на войну, которой было уже шесть недель от роду. И все это из-за англичан! Докер сплюнул.

Где-то далеко на равнинах Польши щелкающие каблуками эмиссары вермахта предлагали плоды победы высоким особам. В Кельне полиция убирала листовки, разбрасываемые «военно-воздушными силами Чемберлена». А в Лондоне, как читал докер, население охвачено всеобщей паникой и бежит из больших городов. Последняя информация несколько его озадачила. Он уже имел опыт общения с англичанами во время Первой мировой войны. Истории о том, что они заняты наклеиванием кусков коричневой бумаги на трещины в окнах и дверях или закупают рулоны черной ткани для затемнения, он сразу же счел бы ложью Геббельса, потому что докер, побывавший на Сомме, мог лучше понять людей, стремящихся убраться с дороги чего-то, столь пугающе огромного, как военно-воздушная армада рейхсмаршала, а не терять время на ребяческие предосторожности. Машины. Именно они сегодня выигрывают войны. А у людей нет ни одного шанса.

Последняя мысль понравилась докеру, и он сделал еще один глоток. «Пот негра» — так называли этот напиток на флоте, правда, его товарищи дали ему другое, более меткое название.

Забавная штука, эта война на море. Обстановка в порту, должно быть, показалась бы вполне нормальной посетителю, незнакомому с обстоятельствами: визжали лебедки, двигались краны, над открытыми трюмами то и дело появлялись грузы, и все причалы были заняты. Не слишком внимательный наблюдатель, конечно, не стал бы задаваться вопросом, почему вся суета происходит только вокруг скандинавских судов, и любопытствовать, по какой причине так много других судов стоят заброшенными, без признаков жизни. Доки Бремена были забиты, что объяснялось очень простой причиной: их обитателями были немецкие суда, не имеющие возможности выйти в море и возить грузы. Они просто стояли и ожидали каких-нибудь перемен.

И все из-за англичан, торжественно разглагольствовавших о свободе на море. Именно они остановили движение грузов от Бергена до Английского канала и крепко заперли парадную дверь Германии. Они заставили людей потуже затянуть пояса.

И хотя докер часто повторял, что не все из них ублюдки, сейчас ему, с отвращением глотавшему «пот негра», хотелось надеяться, что на этот раз они не останутся безнаказанными. Поживем — увидим. Фюрер преподаст им хороший урок.

Работяга не часто подходил к грузовому судну, носящему имя «Гольденфельс». Оно стояло у причала, находившегося в стороне от его привычного маршрута, и докеру там попросту нечего было делать. Но сейчас ноги сами привели его именно к этому судну, как и многие другие, после 3 сентября стоявшему без дела, и он заметил человека, шагавшего к трапу.

Докер уже видел его раньше — такого трудно не заметить, — хотя он, вероятно, не смог бы объяснить почему. Нельзя сказать, что у него было что-то необычное в одежде: белый шелковый шарф, хорошо сшитый костюм, пальто — так всегда одевались капитаны торговых судов в свободное от службы время. Немного выделялся только старомодный котелок. Да и комплекцией этот человек обладал вполне обычной. У докера были такие же широкие плечи, а ростом он был даже выше одного метра девяноста сантиметров незнакомца. Возможно, подумал он, все дело в голосе. Он как-то раз слышал его голос, в котором прусская отрывистость смягчалась неповторимой мелодичностью. Голос был медленным, низким и очень уверенным. Его обладатель явно знал себе цену.

Докер ухмыльнулся. Конечно, мы теперь все господа. Каждый сам себе хозяин, даже докер.

Он увидел, как незнакомец приблизился к одному из членов команды, оставшейся на борту судна после его прибытия. Ну надо же! К полному изумлению докера, тот, другой парень вытянулся, щелкнул каблуками и поднес руку к козырьку фуражки, отсалютовав незнакомцу! Самое настоящее, принятое на военно-морском флоте приветствие!

Этот парень, должно быть, просто дурак, если салютует подобным образом. Что толку кадровым морякам рядиться в гражданскую одежду, если они не могут отказаться от такой показухи.

Высказав виновному свое неодобрение, капитан цур Зее Бернгард Рогге, давний знаток парусного флота, позже капитан и командир элитного немецкого учебного парусного корабля для подготовки офицеров, с облегчением снял котелок и положил его на доски, лежавшие на будущей платформе для кормового 5,9-дюймового орудия. Его пальцы — ловкие, сильные, с аккуратным маникюром — развязали надоевший и очень раздражавший шелковый шарф. Пора было приниматься за работу.

В архивах адмиралтейства в Берлине, отмеченные знаком высшей степени секретности, имелись записи о том, что торговое судно «Гольденфельс» стало кораблем-16. Рогге слегка улыбнулся. Он понимал, что так нужно для обеспечения безопасности, но все же стремился как можно скорее дать судну имя. Номер хорош для подводной лодки, а у надводного корабля есть душа.

«Атлантис»… Такое имя он выбрал для своего корабля. Оно сделает его детище отличным от океанских ящиков Пандоры, напичканных торпедами, орудиями и минами. В нем есть нечто загадочное и таинственное, именно такое, каковой и является жизнь посреди океанской стихии. Рогге был доволен, сумев найти такое удачное имя.

Ему впервые предложили пост командира рейдера, когда господин Чемберлен вернулся из Мюнхена с обещанием мира. Тогда эта должность казалась гипотетической, поскольку перспектива военного конфликта между Германией и Великобританией представлялась весьма отдаленной.

Что ж, самое страшное произошло — а для Рогге война с Англией действительно была худшим из зол, — и теперь ему предстояло выполнить свой долг. Он был доволен уже тем, что на своем посту ему не придется каждые пять минут спрашивать разрешения сделать то или это. Хотя задача перед ним стояла отнюдь не легкая, он нередко размышлял о ней безо всякого оптимизма. Предстоит сделать еще очень много, а времени отведено мало. Рогге подумал, как бы поступил Сесил Роде, будь он назначен на первый рейдер, которому предстояло покинуть рейх. Как бы он справился с бесчисленными препятствиями, встречающимися на каждом шагу. Перед ним, Рогге, стояла задача атаковать морские торговые пути Великобритании, задача, которую во время Первой мировой войны выполняли такие известные рейдеры, как «Мёве», «Вольф» и «Зееадлер». Однако предшествием драмы стала почти комическая опера.

Ему было особо указано, что никуда не должно просочиться ни намека на наше намерение использовать надводные рейдеры. Вероятно, именно поэтому на стене бременских казарм на всеобщее обозрение был выставлен большой щит с надписью:

«Штаб вооруженных вспомогательных крейсеров».

Странная все-таки штука жизнь. Когда он обратился в отдел, занимающийся распределением офицерского состава, ему сказали: «Что? Вы требуете девятнадцать офицеров, которые наверняка погибнут?»

Чтобы получить обычный секстант, приходилось обращаться непосредственно в ОКМ,[4] а в современной системе управления огнем ему было отказано, поскольку, как ему объяснили, существовала слишком высокая вероятность того, что судно затонет раньше, чем появится возможность ее применить. А что уж говорить о вопросах каждодневного соблюдения секретности! Что ж, Рогге оставалось только радоваться тому, что чувство юмора все еще остается при нем. Он лишь улыбнулся, вспомнив панику, воцарившуюся, когда разбился один из грузившихся ящиков и по причалу раскатились тропические шлемы.

Хотя, конечно, сомневаться не приходится: вопрос секретности чрезвычайно важен. Его главное оружие — маскировка. Чтобы выбраться из порта, прорваться сквозь плотный заслон, установленный англичанами вокруг «ворот» Германии, в открытое море, «Атлантис» должен притвориться тем, чем на самом деле не является. И, даже преодолев это препятствие, он должен был часто менять обличье и всякий раз выглядеть очень убедительно. Отсюда всевозможные сценические уловки и «грим». Вражеский глаз не должен проникнуть под фальшивый облик тех, кого союзники позже назовут нацистскими судами-ловушками или менее лестно — гремучими змеями океанов. Поэтому его раздражение излишним рвением откозырявшего безголового старшины вполне обоснованно. Такие ошибки не должны повторяться впредь. Рогге вызвал помощника…

В это время на сцене появился я. (Мор.)

Никто не рискнул бы назвать корабль-16 красивым. Он был довольно новым, но слишком широким, приземистым, чтобы выглядеть грациозным. Когда он стоял у причала, с палубой, заваленной ящиками и досками и без всякого «грима», такому грязному неряхе вовсе не хотелось доверять свою жизнь. Рассматривая беспорядок и нагромождение мусора на палубах, я не почувствовал ни искры любви, которая так сильно разгорелась позже. На какой-то момент я даже пожалел, что не пошел на минный тральщик, а, воспользовавшись дружбой моего моряка-отца с Рогге, оказался на этой куче хлама, по недоразумению считавшейся океанским рейдером.

Нельзя сказать, что должность я получил только благодаря протекции. Рогге был не таким капитаном. Он увидел пользу от моего знания языков, опыта путешествий в Штаты, Японию и Китай. Даже тот факт, что я прежде был доктором философии, вовсе не делал меня непригодным к должности помощника, потому что его прежний помощник был блестяще образованным человеком — профессором истории.

Итак, профессор был рекомендован Рогге для использования на береговых должностях и был отправлен глухим и слепым чиновничьим аппаратом на минный тральщик. Я же занял роскошную каюту с ситцевыми занавесками, мягкими коврами, радио и перспективой, о которой тогда не подозревал, принять участие в самом длинном плавании в истории.

Глава 2

Волк в овечьей шкуре

Мы должны были действовать на морских коммуникациях противника очень далеко от дома. Нам следовало выступать против Англии от Гренландии до мыса Доброй Надежды. Корабль-16, под таким обозначением нас знали в Берлине… Корабль С по классификации британской разведки… «Атлантис» — один из девяти коммерческих рейдеров.

Рогге сидел за столом, задумчиво разглядывая глобус. Левой рукой он обхватил чисто выбритый подбородок, правой вертел ручку.

Тишины, так необходимой капитану военного корабля для принятия судьбоносного решения, пока не было и в помине. Доносившийся со всех сторон рев пневматических дрелей, грохот молотков, так же как и крики и ругань портовых рабочих, приступивших к переоборудованию «Атлантиса», но не представлявших, что именно они делают, не помогали сосредоточиться. Хотя для Рогге, размышлявшего о будущем, все эти звуки слились в некую часть корабельной симфонии, продолжением которой был шум бьющихся о корпус волн, пронзительные голоса чаек, ритмичный гул работающих дизелей. Рогге всем сердцем стремился в море, но был не настолько слепо нетерпелив, чтобы не оценить помощь береговых служб, делавших все возможное, чтобы отправить его в боевой поход. Хотя, видит бог, почти 400 000 человеко-часов, то есть почти восемьдесят дней работы было бы достаточно, считал он, чтобы снарядить в море линкор.

«Велики люди земные, но еще более велики люди морские…»

Рогге только вздохнул, припомнив слова старой ганзейской поэмы. Через полуоткрытый люк до него доносилось деловитое пыхтение паровоза на причале, лязганье вагонов на железнодорожных путях и чуть слышный, немного грустный, словно воспоминания о любви, голос сирены уходящего в море судна. Рогге подумал, что все собравшиеся сейчас в Бремене навеки связаны с морем и ждут его неслышного зова, как суда ожидают прилива или отлива. От объема работы, выполненной на «Атлантисе», зависело, когда рабочие отправятся домой к женам или подругам, оплата, которую они получат, еда и выпивка, которую смогут купить. Иными словами, работая на судне, они обеспечат себя и своих домашних. А что дальше? Корабль, который они, вероятнее всего, сразу после окончания работ забудут, оставаясь для них невидимым, будет продолжать оказывать еще большее влияние. Ведь бомбы, угроза которых для Германии однажды станет реальностью, — Рогге не испытывал иллюзий по поводу громогласных обещаний Геринга — будут зависеть от морского транспорта, который должен доставить их компоненты. Двигателям вражеских самолетов необходима постоянная подпитка из идущих по морю танкеров, да и пилоты не смогут летать, не получая хлеба, также доставленного по морю. Все, что Британия сможет использовать во вред Германии, должно сначала пройти по морским путям, и задача Рогге заключается в создании на пути судов с грузами максимального количества препятствий. Для «Атлантиса» уничтожение вражеского судоходства является задачей второстепенной. Его главная цель — спорадические атаки в удаленных друг от друга районах, вызывающие изменения маршрутов движения и задержки транспортов. Он должен вынудить британский военно-морской флот, и без того испытывающий непосильные нагрузки, еще больше распыляться, организуя охоту на рейдер и эскорт своих торговых судов.

Человек в рабочем комбинезоне заглянул в дверь, пробормотал извинения и поспешно ретировался. Плотник, наверное, вздохнув, подумал Рогге. На этом корабле, таящем тысячи секретов, люди постоянно теряются. Он не мог избавиться от мыслей о том, что, несмотря на все меры по обеспечению секретности, многие из рабочих уже давно догадались, с какой целью производятся все метаморфозы с бывшим «Гольденфельсом».

Капитан цур Зее Бернгард Рогге на минуту представил себе внешний вид корабля: нагромождение ящиков с оборудованием и грузами, брошенные кисти, измазанные в свинцовом сурике, емкости с краской и деревянные подмости, в общем, никакой эстетики. Он снова тяжело вздохнул и попытался сосредоточиться на своем дневнике. Он ухмыльнулся, припомнив реплику Мора о внешнем виде корабля. Как он его назвал? Грязнулей? Неряхой? Внимательно, аккуратно и решительно рука с офицерским перстнем-печаткой завершила дневные записи словами:

«Когда корабль будет полностью готов, мы будем им гордиться, но, как и всем женщинам,[5] на подготовку требуется очень много времени».

Мир считают единым и неделимым. Такое же толкование применимо к войне на море. Акция, проведенная в Индийском океане, может оказать влияние на ситуацию в Северном море или в Арктике. Атака у побережья Восточной Африки может привести к отвлечению крупных сил, охраняющих западные подходы к Британским островам. Из-за каждого судна, потопленного одиночным рейдером в течение нескольких часов, много других будут отправлены по другим маршрутам или на долгие недели останутся в гаванях. А на операции гигантских армейских соединений, сражающихся на огромных пространствах от Ливии до Волги, может повлиять судьба небольшого торгового судна, о существовании которого в войсках даже не слышали.

Хотя большинство военно-морских стратегов считали, что вооруженные торговые крейсера (они же вспомогательные крейсера) отжили свой век, Рогге придерживался иного мнения. Он поддерживал меньшинство, утверждавшее, что возросшей угрозе с воздуха можно противостоять с помощью искусной маскировки, а преимущества, полученные рейдером вместе с дизельными двигателями, с лихвой компенсируют увеличение возможностей противника по обнаружению судов в море. Он подчеркивал, что, если во время Первой мировой войны «Кайзер Вильгельм дер Гроссе» мог находиться в море менее трех недель, имеющий дизеля «Атлантис» сможет пройти без дополнительной бункеровки 60 000 миль. Поэтому, утверждал Рогге, современный рейдер не только менее скован в своих перемещениях соображениями, где и как получить топливо, но также может не встречаться с танкерами или угольщиками, если при этом существует риск уничтожения или захвата.

Хотя профессиональным качествам Рогге была чужда война машин, «мясорубка», в которую позднее превратились сражения между немецкими подводными лодками и конвоями союзников в Северной Атлантике, его вера в ведение военных действий рейдерами на торговых коммуникациях противника была основана на более солидной почве, чем консервативные предрассудки. Подводные лодки 1939 года могли нанести удар по хорошо охраняемому «сердцу» противника, но только мы могли добраться до более удаленных и менее защищенных «артерий».

В подобного рода отвлекающей деятельности у атакующего на руках все козыри. За ним, охотником, остается выбор места и времени. Он также имеет явное преимущество, будучи уверенным, что практически любое встреченное им судно является противником, в то время как силы, брошенные на его уничтожение, должны найти одно судно из множества, подозревая каждого.

И наконец, если вы все еще не поняли, почему мы в начале тотальной войны чувствовали такую уверенность в будущем делающего максимум 17 узлов торгового судна, оснащенного орудиями, бывшими в ходу еще в Первой мировой войне, я могу процитировать слова командира. Рогге, подводя итог дискуссии в кают-компании о современной технике, используемой противником, сказал: «Рискуя показаться банальным, господа, я все же хочу подчеркнуть, что океан велик и несколько часов из двадцати четырех погружен во тьму».

— Это, господин капитан, — сказал я, опустив на рычаг телефонную трубку и отбросив в сторону карандаш, — был уже четырнадцатый звонок в вышестоящие инстанции и третий день бесплодных попыток добыть у них всего лишь четыре ракетницы! Все они упорно не желают понимать, зачем нам нужны эти чертовы ракетницы, которые почему-то не входят в перечень поставляемого оборудования, а для чиновников это главное.

Рогге улыбнулся:

— Полагаю, вы предприняли все возможные действия?

— Господин капитан, — с жаром ответствовал я, — я звонил в Берлин. Я обращался прямо в адмиралтейство. Я оборвал телефоны берегового командования Балтийского флота. Я даже пробился к адмиралу, в ведении которого находятся военно-морские судоверфи. Куда бы я ни обратился, меня отправляют к кому-то еще. Почему никто не понимает, что нам понадобятся ракетницы для наших призов?

— Призов? Вероятно, нас подозревают в излишнем оптимизме.

В конце концов мы все-таки получили ракетницы, все четыре. Но пришлось направить рапорт о создавшейся ситуации в Берлин лично гросс-адмиралу Редеру, чтобы береговые чиновники смилостивились и выделили нам это необыкновенно ценное оборудование.

Шли дни, и чудеса, творящиеся на берегу, постепенно истощили наше терпение. Мы начали понимать, что повсеместно превозносимая нацистская военная машина, возможно, и проявила свою эффективность где-нибудь еще, но уж точно не в нашей сфере — подготовке вспомогательных крейсеров к войне на море. Несмотря на наличие весьма убедительной теории, расхождение мнений между теми, кто считал, что у вспомогательных крейсеров есть будущее, и теми, кто в это не верил, привело к полумерам в реализации проекта. Вопреки убеждениям союзников и нашим собственным ожиданиям, в сентябре 1939 года флот рейдеров существовал только на бумаге. Стратегическая теория была одобрена и принята к исполнению. И этим все кончилось. Наши экипажи проводили бесконечные недели в праздном безделье, прежде чем суда хотя бы заводили в доки, и, хотя перед войной на переоборудование была выделена правительственная субсидия, ее хватило только на отдельные работы, такие как укрепление палубы для установки орудий. Мы еле дождались окончания работ на «Атлантисе», на которые потребовалось девяносто суток! Причем это благодаря Рогге, установившему хорошие отношения с инженерами верфи, было рекордом скорости! Один рейдер готовился выйти в море восемнадцать месяцев.

Пятьсот книг для судовой библиотеки. Это был предел моих желаний. Каких-то пятьсот книг!

На берегу были явно озадачены. Книги? Для библиотеки? Но у команды не будет времени читать!

Железные кресты… Вот в них недостатка не было. Рогге категорически отверг предложение взять на борт изрядный запас этих наград, чтобы раздавать по мере надобности.

Он весьма холодно возразил:

— Позвольте нам сначала выйти в море и дождаться появления этой самой надобности.

Нам очень нужны были люди, которые стали бы хорошими товарищами и смогли вынести тяготы длительного и опасного морского путешествия. Капитаны судов и клерки адмиралтейства сговорились направлять к нам пользующийся самой дурной славой человеческий материал, потеря которого никого не волнует.

Люди с вздорными, неуживчивыми характерами, преступники, получившие отсрочку исполнения приговора, тунеядцы… Я не мог взять таких на борт! И Рогге не взял.

От него потребовались колоссальные усилия, прежде чем мы наконец набрали команду.

С другой стороны, я обнаружил, что даже подготовка к боевому походу, а не продолжительному круизу имеет эстетические стороны, о которых ничего не говорится в соответствующих справочниках. Например, как выбрать подходящую картину, чтобы украсить стену в кают-компании. Поскольку мнения по этому поводу разошлись, мы, до крайности раздраженные, организовали для принятия решения комитет.

Один из офицеров твердо заявил:

— Никаких видов немецких городов. Никаких деревьев, лугов и гор. Это вызовет тоску по дому.

— Ладно, — покладисто согласился я, — тогда, может быть, фотографии красоток?

— Никаких женщин! — активно запротестовал другой. — Мы все знаем, к чему это может привести. Нет, только не женщины.

— Превосходно, — сказал я, когда мы наконец пришли к соглашению и выбрали изображение красивого парусника. — Посмотрим, что скажет командир. — И, ощущая гордость столь достойным выбором, я отправился к Рогге.

Сокрушительный удар!

— Ни в коем случае! — взорвался он. — Я не допущу появление такого безобразия на моем корабле. У него же фор-стеньги-стаксель стоит неправильно!

Когда капитан решительно отверг одобренную всеми идею, комитет потерял интерес к дальнейшим спорам, и решение было доверено мне. И я принес картину Марка [6] «Красные кони». Что касается корабля, мой выбор оказался очень удачным и впоследствии вызвал много интереса со стороны посетителей и пленных офицеров. В Германии картину Марка сочли «деградировавшим искусством» и в конце концов запретили.

Вопрос украшения помещений для матросов разногласий не вызвал.

— Цветы, — твердо заявил Рогге. — Цветы — лучшее для моряков. К тому же они решительно нейтральны.

Что ж, цветы так цветы.

Пока суд да дело, мы оставались у причала.

— Форменной одежды не будет, — предупредил нас с самого начала Рогге. — И офицеры, и матросы будут носить гражданскую одежду. Отдавать честь старшим не разрешается. Хотя рабочие наверняка уже о чем-то догадываются, очень важно, чтобы они не знали командира, офицеров и численности команды.

Не думаю, что нам удалось кого-то обмануть: абсолютно все скрыть невозможно, а люди наблюдательны, но в главном принятые меры предосторожности были правильными и послужили своей цели. Некоторые члены команды включились в игру с небывалым энтузиазмом и выбирали для себя самые экстравагантные стили одежды. Лично я с удовольствием наслаждался свободой, которую давало ношение моего любимого костюма. Но котелок Рогге забавлял всех без исключения. Когда же кто-то из нас позволял себе высказывания по этому поводу, он неизменно отвечал:

— Понаблюдайте за средним капитаном парусного судна. Он непременно носит котелок.

— Но мы же не на парусном судне.

— Нет, теория остается той же, я имею в виду, теория головного убора. Поля котелка почти не создают сопротивление ветру, он имеет обтекаемую форму и не слетит с головы, если надо будет убегать.

Нам предстояло выступить против Англии, и многие из нас чувствовали, что мы задержались на якоре слишком уж долго. Только 28 декабря мы наконец ушли из Бремена, получив приказ перейти для окончания работ в Киль. Там же мы должны были получить продовольствие и боеприпасы для предстоящих боевых действий.

Темная ночь, неожиданный толчок, легкое покачивание и внезапно наступившая тишина — замолчали двигатели. А потом громкие проклятия девятнадцати униженных офицеров. Чертов корабль сел на мель.

«Атлантис», будущий рейдер, вспомогательный крейсер, едва дождавшийся выхода в открытое море, позорно увяз в илистых донных отложениях Везера. Думаю, не стоит приводить высказывания, которыми сопровождалось это действо. Вины Рогге в случившемся не было. Судно находилось под управлением лоцмана, который не знал новых знаков навигационной обстановки. Но независимо от того, кто был ответственен за происшествие, невозможно было оспорить следующий факт: начало вряд ли оказалось таким, о каком мы все мечтали. Поэтому на «Атлантисе» воцарилось уныние.

Фелер, наш эксперт-подрывник, попытался разрядить обстановку:

— Совершенно не о чем беспокоиться. Это добрый знак. Вспомните, «Вольф» тоже начал свою карьеру с посадки на мель, а как многого достиг?

Аналогия была неудачной, и лысина Каменца, нашего штурмана-ветерана, покраснела от гнева.

— Да, кретин, — прошипел он, — а что стало с его капитаном? Его в два счета убрали!

Мрачное воспоминание заставило нас почувствовать себя еще более несчастными. Слишком уж похожими были оба случая. Случай с «Вольфом», происшедший в устье Эльбы, тоже не был следствием ошибки командира. Тем не менее адмиралтейство уволило его, мотивируя свое решение тем, что капитан рейдера должен обладать не только мастерством, но и везением.

Если подобное было возможно в 1914 году, то чего мы могли ожидать в 1939-м, когда во главе рейха стоял фюрер, верящий в звезды и судьбу?

Мысль о возможности остаться без капитана удовольствия никому не доставила. Рогге был настоящим человеком с твердым, решительным характером и не имел ничего общего с всеобщей нацистской истерией на берегу. Он обладал всеми старыми прусскими добродетелями и, вероятно по причине строгого религиозного воспитания, минимумом новых прусских пороков. Приверженец строгой дисциплины, он никогда никого не запугивал и не угрожал. Он принял командование «Атлантисом», хорошо понимая связанную с этим постом ответственность, понятие, которое он впитал с материнским молоком. За весьма недолгое время мы успели понять, что наш капитан строг, но разумен, добр и справедлив, и в ответ на наше хорошее отношение отдавал себя всего щедро и до конца. Мы уже были его людьми и провели шесть весьма неприятных часов, размышляя о нежелательности видеть на этом месте кого-нибудь другого. Потом начавшийся прилив освободил «Атлантис» из плена.

Но только через неделю мы успокоились, убедившись, что случай прошел без последствий.

Звезда Рогге осталась на небосклоне.

Глава 3

Держитесь в стороне от наших винтов!

Наступил март 1940 года. Шла третья неделя месяца, и день выдался дьявольски холодным. Кильский канал был покрыт льдом, берег оставался белым от снега. Шел последний месяц казавшейся бесконечной зимы, прелюдия первой военной весны. Миру осталось только шестнадцать дней до того, как оглушительный гром конфликта нарушит тишину «странной войны», [7] предвещая грядущие кровопролития.

22 марта. В устье Эльбы показалась плавбаза. Две трубы, окрашенный в серый цвет корпус, носовые и кормовые орудия, флаг на корме.

24 марта. У Зюдерпипа стоит на якоре норвежский сухогруз. Одна труба, окрашенный в зеленый цвет корпус, ослепительно белая надстройка, желтый карантинный флаг.

9 апреля. Мимо Бергена прошло русское вспомогательное судно. Серп и молот на надстройке, красная звезда на крышке второго трюма, надпись на кормовом подзоре: «Остерегайтесь наших винтов».

Мы надеялись, что Королевский ВМФ поймет намек!

Только мы и пославшие нас люди знали, что немец, норвежец и русский — это один и тот же корабль — рейдер «Атлантис». Ему предстояло прорвать блокаду и двигаться на север для выполнения своей миссии — нападения на морские коммуникации противника.

В Киле мы довели до совершенства все детали маскарада, набросили на спину старого волка овечью шкуру и спрятали его острые зубы под трехслойной маской.

Шесть 5,9-дюймовых орудий, четыре торпедных аппарата, пушки, пулеметы и запас мин.

Таково было вооружение нашего рейдера, «скобяные изделия», которые 8000-тонный сухогруз должен был не только перевезти, но и как следует спрятать, причем спрятать так, чтобы их можно было достать и привести в рабочее состояние в течение нескольких секунд.

Но как вырваться на свободу? Рогге всегда повторял, что это будет самой серьезной проблемой нашего похода, главной головной болью. Прежде всего следовало попасть на океанские просторы. «В море полно места, независимо от того, есть самолеты или нет, и мы сможем хорошо поработать». Но вначале, во время прохождения через блокаду, нам всем следует показать, на что мы способны, и обеспечить безупречную маскировку. У наших берегов сосредоточены мощные силы противника, его разведка работает превосходно, и мы должны рассчитывать на то, что он обладает большим объемом информации. Начало. Это действительно была сложнейшая проблема, ведь нам предстояло пройти через водное пространство, плотно патрулируемое и кораблями, и самолетами англичан, и даже на базе мы не скрыты от их воздушной разведки. В случае перехвата в Северном море на стороне англичан будут все преимущества, а у нас не останется ни единого шанса. Поэтому, сказал Рогге, нашим главным оружием должна стать маскировка. Мы должны превзойти ловкостью змею и смелостью волка.

Моряк в рабочем комбинезоне аккуратно вывел адрес на большой упаковочной клети. Выпрямившись, он взглянул на результат своей работы с удовлетворением мастерового, хорошо знающего свое дело, и пристроил рядом внушительного вида ярлык.

Я с интересом наблюдал за ним.

— По-моему, — сказал он, ухмыльнувшись, — выглядит достаточно достоверно.

Что находилось внутри? Тяжелый пулемет, готовый открыть огонь в тот момент, когда упадут деревянные стенки.

На ярлыке значится… скоропортящийся продукт. Символично, не правда ли?

Жизнь — забавная пьеса, и я в ней играю не самую незаметную роль.

Палуба была «фальшивой», своеобразной крышкой, скрывающей четыре 5,9-дюймовых орудия, чтобы их нельзя было разглядеть с воздуха. Корпус в этом месте был двойным, иначе говоря, имелись стены, чтобы защитить те же орудия от нескромных взглядов с моря. Даже с набережной невозможно было различить, не напрягая зрение, стыки откидных листов, за которыми они скрывались, а система противовесов позволяла убрать маскировку за две секунды и уже через пять секунд открыть огонь.

В корме в огромном ящике с ярлыком «промышленное оборудование» стояло пятое тяжелое орудие, а шестое было замаскировано под палубный кран. Удивительно, действительно удивительно, как много можно сделать, имея чуть-чуть проволоки, краски, богатое воображение и внимание к деталям. Кран внешне ничем не отличался от настоящего крана. А на ящике значилось имя грузополучателя и вся остальная информация, обычно наносимая при маркировке грузового места.

Да, овечья шкура у «Атлантиса» была весьма качественная — от дальномера, замаскированного под емкость для воды, до трюма, где прятался гидросамолет. Потребовался бы острый глаз, недюжинное воображение и крайне неудачное для нас стечение обстоятельств, чтобы заметить на наших мачтах, на фоне звездного неба выглядевших совершенно обычными мачтами торгового судна, наблюдательные посты. Посредством специальных перископических приборов наши наблюдатели, сидящие в специальных люльках, могут заметить противника на расстоянии 20 миль.

Таким образом, «Атлантис» получал весомое преимущество: возможность видеть, оставаясь невидимым. Мы могли заметить потенциальную добычу или, наоборот, охотника, держась за линией горизонта.

Отрывки из моего дневника.

«10 января. „Гольденфельс“ уже давно приказал долго жить, и отныне мы являемся очень респектабельной плавбазой, стоящей на якоре на территории военно-морской верфи в Киле. Чтобы ликвидировать все остатки своего торгового прошлого, нам потребовалась вторая дымовая труба, сооруженная из дерева и полотна, и несколько вполне убедительно выглядящих „орудий“. Эти самодельные полотняно-деревянные шедевры весьма удачно маскировали нашу истинную сущность, а чтобы скрыть наше намерение снова вернуться в исходное состояние гражданского судна, „ящики с грузом“, в свою очередь, были надежно замаскированы. Временами даже нам было трудно отличить реальность от фикции.

Январь. Прибыл адмирал с инспекцией. Был изрядно впечатлен. Сказал, что не смог отличить нас от настоящей плавбазы. Даже с 10 метров! Мы, конечно, довольны, но не вполне уверены, что похвала не преувеличена. Удивительно, как тяжелые военно-морские прожектора на поперечных балках могут придать судну военный вид.

31 января. Нам оказана большая честь. Сам гросс-адмирал Редер прибыл из Берлина, чтобы пожелать нам удачного плавания. Подарил нам роскошное издание „Директив и распоряжений“. Украшено по первому разряду. Дорогая красная кожа, золотое тиснение — все это для нас. Четыре слова были выделены особым шрифтом: вы никогда не сдадитесь.

28 февраля. Прощание главнокомандующего 31 января оказалось явно преждевременным. Мы все еще здесь. И похоже, здесь и останемся. „Что ты сделал для отечества? Мерз в Киле“.»

Зима обрушилась на «Атлантис», словно насмехаясь над усилиями команды и планами капитана. Рогге, первоначально планировавший выйти в ноябре, когда можно было использовать в качестве дополнительного преимущества полярную ночь, очень нервничал из-за дополнительных задержек, вызванных природными условиями, добавившихся к простоям по вине властей.

Лед схватил корпус судна корявыми холодными пальцами, мириадами сталактитов свисал с такелажа и надстройки, лежал сверкающим покрывалом на набережной. Рогге уже ненавидел зрелище белой монотонной береговой линии, покрытых сугробами причалов, черных и неподвижных кранов.

На северном солнце все окружающее казалось бело-голубым. Лед обжигал и обдирал в кровь руки матросов, очищающих от него снасти, а их хриплые голоса далеко разносились над замерзшей бухтой. Восточные ветра обрушивались на неподвижное судно, принося с собой снег и крупу, валя с ног моряков, пробирающихся по жидкой слякоти палубы, и промораживая их до костей. Все шло не так, как хотелось бы. Холод заморозил клапаны торпед, а лед сделал невозможным буксировку мишеней, а следовательно, и учебные стрельбы. Кроме того, Рогге чувствовал, что временами происходит утечка информации, и бывали случаи, когда терпение некоторых офицеров лопалось, когда им приходилось сталкиваться с напыщенностью и самодовольным безразличием береговых «воинов», главным оружием которых являлся карандаш.

Необходимо, сказал Рогге, чтобы на «Атлантисе» появился телефон. Я с энтузиазмом согласился. Ближайшая будка была довольно далеко от судна, и, если нам требовалось сделать официальный звонок, а такая необходимость возникала несколько раз в день, офицеру рейдера (обычно это был я) приходилось устраивать спринт на 200 метров сквозь метель и пристраиваться в хвост очереди.

Но когда я обратился к соответствующему служащему, расположившемуся в удобном обогреваемом помещении на набережной, с просьбой позаимствовать один из их двадцати (!) телефонов, создалось впечатление, что наступил конец света.

— Невозможно! Это совершенно невозможно! — возмущенно заявил он. — Мои телефоны необходимы для очень важной работы.

— Но тот, о котором я говорю, стоит в подвале, — запротестовал я, — где, насколько мне известно, находится центральная котельная. Разве не так?

— Всеми телефонами, — ответил он, раздувшись от сознания собственной важности, — распоряжаюсь я. Вам придется поискать где-нибудь в другом месте, лейтенант.

Я так и сделал. Наши жалобы в адмиралтейство привели к тому, что мой толстый знакомец испытал самое серьезное потрясение в своей жизни. Ему позвонили из самого Берлина! И мы получили телефон.

За шесть недель нашего пребывания в Киле я получил двести восемьдесят пять совершенно секретных документов для изучения, ознакомления или ответа. Бумажная война велась с превеликим энтузиазмом.

Маскировочные приспособления, необходимые для нашего прорыва через блокаду, были приготовлены за много недель вперед. Мы надеялись, что «Гольденфельс» уже окончательно похоронен, но существовала возможность прохождения «рутинного» доклада вражеской разведки об отходе плавбазы из Киля, а сложить два и два вовсе не трудно. Поэтому мы решили организовать двойной блеф. Сначала «Атлантис» покажется в роли плавбазы в разных частях побережья, а потом появится к северу от Куксхафена в облике норвежского сухогруза. Но даже ожидая последнего приказа на выход, с него будут передавать в Киль информацию, используя кодовые сигналы плавбазы. Таким образом, запрашивая буксиры или доковые мощности для ремонта, сообщая о прохождении канала такого-то числа в такое-то время и ведя подобные переговоры, мы имели целью не только убедить англичан в том, что плавбаза обязательно вернется, но и старались обезопасить себя от маловероятной, но вовсе не являющейся невозможной утечки информации от своих же военно-морских властей. Заранее рассчитывая на успех таких манипуляций, мы все же сознавали опасность того, что погода может заставить нас провести несколько суток вдали от берега, и тогда англичане могут заинтересоваться странным норвежским судном и его повторным появлением на севере. Что делать? И какой должна быть наша окончательная маскировка в решающий момент прохождения блокады? Решение Рогге использовать русский флаг потрясло нас своей наглостью.

Русские, объяснил он, всегда были самым скрытным народом, имели обыкновение отправлять свои суда куда хотят без предварительного уведомления и поэтому при их идентификации нередко возникали трудности. Также командир учел определенные трения, существовавшие между Англией и Советами, в результате которых представлялось маловероятным, что командир британского военного корабля рискнет принять слишком суровые меры для остановки русского судна на основании одних только смутных подозрений. Были и другие преимущества, добавил Рогге.

— Советские порты избавлены от любопытных глаз, поэтому англичане вряд ли сумеют быстро установить, где находится «оригинал». Да и языковой барьер никто не отменял… Интересно, — усмехнулся Рогге, — сколько англичан так и не смогли его преодолеть.

Разобравшись в планах командира, мы горячо одобрили его намерения, однако санкция Берлина была дана с большой неохотой. В это время на Вильгельмштрассе старались не раздражать русских, и, попросив советский военно-морской флаг, Рогге получил его только при условии, что передача будет произведена в условиях абсолютной секретности. Флаг, завернутый в большое количество упаковочной бумаги и тщательно увязанный, будет отправлен начальнику штаба командования Балтийским флотом (адмиралу), который передаст посылку Рогге лично в руки.

Такие предосторожности вполне устраивали командира «Атлантиса», который тоже, правда, отнюдь не по политическим мотивам, желал избежать огласки. Когда же долгожданная посылка в конце концов, с большим опозданием, прибыла, она прошла через обычную корабельную почту и к тому же оказалась вскрытой по дороге.

Дело в том, что, составляя столь сложный план пересылки, военная разведка упустила одну маленькую деталь — забыла предупредить начальника штаба.

Позже тот удовлетворил любопытство Рогге:

— Русский флаг? Да, он пришел в посылке, адресованной мне, поэтому я, конечно, ее вскрыл. Мне она показалась неважной, поэтому я и переправил ее почтовому ведомству для доставки. Кстати, а почему вы коллекционируете именно флаги?

Вернувшись на корабль, Рогге изрядно позабавился, заметив, как молодые офицеры отчаянно стараются справиться с любопытством и не задавать вопросов. Он решил подержать их еще немного в напряжении — лишняя тренировка в искусстве маскировки.

Однако пришло время, когда уже нельзя было отделываться обычными лаконичными фразами.

— Итак, господа, — сказал он, — мы не можем провести учебные стрельбы на покрытой льдом Балтике. Поэтому нам предстоит провести их в Северном море.

Северное море!

Последовала длительная пауза. Мыслительный процесс активизировался настолько резко, что казалось, движение мыслей можно было услышать. Северное море? Это действительно будут стрельбы? Или мы, наконец, выходим в поход? Но Рогге не сказал больше ничего.

Прошло несколько дней.

По кораблю прошел слух: «Выходим в понедельник».

— Как в понедельник? Это же 13-е число!

Рогге ухмыльнулся:

— Не беспокойтесь, господа. Я получил разрешение поднять якорь 12-го в 23.55.

У нас на корабле не развевался на ветру боевой флаг, не было прощаний, улыбок, слез, поцелуев, никакой суеты. Одиссея «Атлантиса» началась с ползания, медленного, изнуряющего, монотонного движения вслед за древним «Гессеном» — бывшим дредноутом, чья молодость совпала с юностью кайзера, который теперь использовали для очистки пути ото льда. Новоявленный ледокол выполнял свою новую задачу с большим достоинством, словно хозяин, волею случая вынужденный вести слугу — наглого выскочку.

А тем временем в Киле мой отец, береговой служащий военно-морского флота, с грустью смотрел на кипу писем и посылок, сложенных в комнате по соседству с его кабинетом.

Чтобы сохранить в тайне дату выхода в море, мы оставили на берегу матроса, поручив ему специальное задание — ежедневно ходить в почтовый офис и забирать пришедшую в наш адрес почту. Потом он складывал письма и посылки в комнату, которой никто не пользовался.

Мой отец, единственный из родителей, знавший, что происходит, часто с грустью смотрел на эти свидетельства любви тех, кто ни о чем не ведал, и потом сказал мне, что это было одно из самых душераздирающих зрелищ. Ведь люди писали, их любящие сердца страдали и напрасно ждали ответа, не подозревая о том, что ждут они зря, а их любимые находятся очень далеко, на другом конце света.

Когда «Атлантис» вышел в Северное море, оказалось, что буксиры, первоначально выделенные для буксировки мишеней, отправлены на выполнение тягостного и заведомо обреченного на неудачу задания — спасти команду подводной лодки, несколько часов назад потопленной британским самолетом.

Начало было неудачным, но иначе и быть не могло — тринадцатое есть тринадцатое. Все-таки в предрассудках определенно что-то есть. Дальше было не лучше, и мы не слишком удивились, когда выделенный нам в конце концов буксир оказался слишком маломощным, чтобы буксировать мишень с необходимой скоростью против течения.

В итоге результаты стрельб оказались значительно менее удачными, чем мы рассчитывали, хотя в последнюю ночь мы и получили некоторое удовлетворение, став причиной общей тревоги на берегу. Использование трассирующих снарядов, производящих вспышку над мишенью, оказалось настолько энергичным, что в Берлин было отправлено следующее сообщение:

«Имел место очень серьезный морской бой. Вероятно, британский флот атаковал крупными силами».

К 19-му числу все снова было в порядке. Мы так и не знали, является ли наш выход началом большого боевого похода, или мы просто вернемся обратно в Киль. Страхи и сомнения развеял Рогге, объявив:

— Я получил приказ готовиться к прорыву.

Наконец-то наступил момент, которого мы ждали семь долгих месяцев, финальная прелюдия, за которой начнется действо. В течение какого-то часа моральный дух команды взлетел на небывалые высоты, и, пребывая на подъеме, мы взяли курс на Зюдерпип, где должны были окончательно «принять обличье» норвежского судна, которое можно впоследствии легко переделать в русское.

На Зюдерпипе в это время года тихо, спокойно, нет людей, а значит, и посторонних глаз. По крайней мере, мы на это рассчитывали.

23 марта. Наступила ночь, над морем и заснеженной землей подул холодный, насыщенный влагой воздух. Люди на берегу начали укладываться в теплые постели, радуясь, что им не надо выходить из дома, а лучи далеких прожекторов лениво зашарили по черному, низко нависшему небу. В это время на пришвартовавшейся к причалу плавбазе начали происходить весьма странные события.

— Веселее, художники! Работаем быстро и качественно!

На свет были извлечены краски, кисти и подмости, а из помещений команды стали выползать замерзшие, дрожащие люди, громко проклиная погоду и вполголоса ругая командиров, назначивших их на такую собачью работу.

— Здесь надо наложить еще один слой…

— Шевелись ты!

— Эй, вы там, вы кем себя возомнили? Рембрандтами? Время уходит! Красим быстро и качественно!

Всю ночь под тусклым светом прикрытых, чтобы не привлекать внимание, фонарей люди красили немеющими от холода руками корпус, болтаясь на ветру в маленьких люльках, карабкались на мачты, вкладывая все накопившиеся в душе чувства в быстрые мазки кистями. Воцарившийся вокруг хаос был кажущимся: через несколько часов работа будет сделана.

Среди этих страдающих и очень жалеющих себя корабельных «золушек» был матрос по фамилии Хелл, и он чувствовал себя в полном соответствии с английским значением своей фамилии.[8] Настоящий художник, наделенный, как и все его собратья по профессии, излишней чувствительностью, он испытывал отвращение к выполняемой им работе, так же как и к речам своих товарищей — «Боже мой, — думал он, — ужель это и есть военная слава? Поэзия сражения?» На несколько секунд Хелл погрузился в романтические мечты о героических битвах и падающих замертво врагах. Из приятных грез его вырвал грубый голос старшины, завопившего прямо в ухо:

— Эй, ты, шевели своей чертовой задницей! Подумаешь, Микеланджело гребаный. У тебя нет в запасе семи лет, чтобы созерцать свои проклятые полотна!

Люди вокруг захихикали. Хелл со злостью воткнул лохматую вульгарную кисть в огромную емкость с вязкой субстанцией, названной «филистимлянами» краской. Его тонкие, чувствительные пальцы болели от холода, и еще до исхода ночи они покрылись кровавыми волдырями.

Посторонних глаз на Зюдерпипе действительно не было, если, конечно, не считать материализовавшегося прямо над нашей головой британского самолета. Но и он пролетел мимо — летчики явно не обратили на нас никакого внимания. Возможно, их интересовали только подводные лодки? Потом нам повезло — от спокойной черной воды поднялся туман, накрывший нас серо-зеленым одеялом. Под таким хорошим прикрытием мы смогли без помех опустить фальшивую трубу — последняя деталь нового облика.

Шкиперу рыболовного траулера пришлось резко переложить руль до упора, когда из тумана возник темный грозный силуэт.

— Это еще что за птица? — спросил он помощника. — Какого черта он здесь делает?

Потом нос траулера медленно повернулся, и судно исчезло во мраке, словно призрачный Летучий голландец.

Но этот шкипер оказался не единственным человеком в рыболовном флоте, заметившим укутанное туманом судно, стоящее на его пути. Не прошло и пяти минут, как стихли его ругательства, когда туман совершенно неожиданно и очень быстро рассеялся, открыв «Атлантис» всем желающим нескромным взорам. Наш корабль оказался застигнутым врасплох, словно актер при преждевременном поднятии занавеса.

— Странно, очень странно, — говорили рыбаки на берегу.

— Вы видели трубу? Вторую трубу? Что, черт возьми, было не так?

— А вы заметили, какая у них большая команда? Люди толпились на палубе!

Рыбаки были озадачены. Они хотели, из самых лучших побуждений, предложить свою помощь! Но навстречу вышел военно-морской катер и отослал их.

Зюдерпип был таким уединенным местом в это время года… зря мы на это рассчитывали.

— Близко прошли, — отметил один из матросов на борту «Атлантиса». — Интересно, что они расскажут на берегу?

Мы это очень скоро узнали! Нашим следующим визитером был спасательный катер из Куксхафена. Но только к моменту его прибытия мы уже стали норвежцами, очень мрачными норвежцами, недовольными тем, что оказались «под арестом». Карантинный флаг висел смятой тряпкой, но был вполне заметен, а эскортирующий катер превратился в «полицейского».

Картина не была необычной, во всяком случае, для этих мест во время войны. Совершенно очевидно, что норвежское судно было остановлено для досмотра. Спасатели сошлись во мнении, что оно везло лес в Англию. Но куда делось терпящее бедствие двухтрубное судно, о котором говорили рыбаки? Да черт его знает, пожимали они плечами. По прибытии домой им пришлось выслушать немало намеков на весьма своеобразное влияние шнапса и тумана на воображение отдельных людей. На том и порешили.

Спасатели были правы, по крайней мере, в одном. У нас на борту действительно был лес, хотя и не для Англии.

Нашим был лес фальшивых орудий, сейчас разобранных и уложенных в трюмы, чтобы впоследствии появиться как дополнение к разным обличьям, как того потребует сценарий.

Был апрель. Апрель 1940 года. Шла первая неделя месяца и ночь густого тумана. Воды Северного моря были неспокойны, с земли дул пронизывающий ледяной ветер. Это было начало боевого похода, за время которого нам предстояло пройти расстояние, равное четырем длинам экватора. Это было начало самого длительного и разрушительного морского рейда в истории войн на море. Почти два года мы не должны были знать другого дома, кроме своего корабля. Почти два года мы должны были сражаться с капризами лучшего друга и злейшего врага — моря.

Внизу включенное на полную громкость радио орало бравурный марш, а на палубе было тихо. Мачты и надстройку окутал туман — мокрый, холодный, липкий. Молчаливые люди двигались, словно привидения в стране теней.

Нас не провожали родственники, на причале не играл оркестр, оставшийся позади берег не подмигивал яркими огнями. Музыкальным сопровождением начала нашего путешествия стал ритмичный шум двигателей, которому вторили гудки далеких судов, таких же одиноких странников.

Мы вышли в море 1 апреля. В день дурака.

Глава 4

Мы бросаем вызов

Корабль провалился во впадину между волнами, напряженный и вздрагивающий, словно готовая к нападению собака. Потом он взлетел на гребень, отряхивая с себя воду, напоминая опять-таки собаку, но теперь уже после купания, и обрушивая на поверхность каскад пены, брызг и мелких льдинок.

Мы уже прошли минное поле и теперь двигались сквозь темноту и мелкий дождь, напряженно вглядываясь в пасмурное небо, где каждое пятнышко могло оказаться вражеским самолетом. Наши уши глохли от пронзительных завываний ветра, а руки коченели на ледяном ветру. На мостике обычная кружка горячего чая представлялась предметом невообразимой роскоши, заставлявшим наши внутренности сжиматься в ожидании благодатного тепла. Несмотря на все неудобства, мы были чрезвычайно взволнованы, возбуждены вагнеровским грохотом моря и ветра и яростью бушующих волн. Все это казалось новым и необычным после столь длительного пребывания на берегу.

На нашем пути было три крайне опасных участка. Первый — это канал, ведущий через гигантское минное поле, тянущееся от Фризских островов на север. Второй — Горло — самый узкий участок между Норвегией и Британскими островами, и третий — Датский пролив — вход в Северную Атлантику — всегда покрытый туманами проход между Исландией и паковыми льдами Гренландии. Мы бросим вызов англичанам, потому что британские субмарины имеют дурную привычку ожидать в засаде на выходе из канала через минное поле, британские крейсера господствуют в Горле, а британские самолеты контролируют обширное морское пространство, базируясь на Шетландских островах.

На первом участке нас сопровождал эскорт торпедных катеров, чтобы прикрыть от возможного нападения из глубины, и истребители — защитники от угрозы с неба. Но что дальше? Нам пообещали подводную лодку для ближнего эскорта и гидросамолет Do-26 для разведки в Северном море. Это было самое большее, что адмиралтейство могло для нас сделать. Потом, сказал Рогге, все будет зависеть только от нас, ну и, конечно, удачи.

— Удача не должна нам изменить, — добавил он.

— Кое-кто будет сегодня крепко спать на берегу, — кисло сморщился Каменц, провожая взглядом эскортирующие нас катера, которые, выполнив свою миссию, развернулись и рванулись к берегу, как стайка подростков, бегущая из школы домой.

— Чего хнычешь? — рассмеялся один из нас. — Все равно же никуда не денешься.

И Каменц, вспомнив о первых часах нашей миссии и чувстве невыразимого облегчения, охватившем нас, когда «Атлантис» наконец вышел в открытое море, был вынужден признать, что говоривший прав.

Ведь именно этого мы хотели. Мы знали, что нам предстоят действия на морских торговых коммуникациях противника, и шли на это с открытыми глазами. Из-за многочисленных ограничений, связанных с обеспечением секретности, мы не смогли в полной мере насладиться приятностями береговой жизни и поэтому не слишком страдали из-за их отсутствия. Главным ощущением первых часов похода было непередаваемое чувство свободы, заставившее нас на время позабыть сожаления о несказанных словах прощания, горечи разлуки на неопределенный срок. Началась наша новая жизнь на океанских просторах.

Мучительные сожаления и горькие мысли еще вернутся и будут нас изводить долгими бессонными ночами, являться в снах. Но 1 апреля 1940 года мы оставили свое «вчера» позади, его эхо постепенно затихало, хотя все еще старалось быть услышанным. Его заглушили наши голоса, громкие, чтобы перекричать шум ветра и шум винтов, взбивающих холодную воду в белую пену по мере продвижения «Атлантиса» к северу.

— Вот она! — воскликнул сигнальщик. — Красный [9] сорок пять.

На гребне волны показалась круглая черная и очень грозная мина. Торчащие из воды проржавевшие «рога» придавали ей вид некого уродливого живого существа, порождения морских глубин.

По пути на север нам предстояло встретить еще немало таких нежелательных и незваных гостей, но пока шел только первый день нашего путешествия, и монстр, покачивающийся в обрамлении клочьев пены всего лишь в 35 метрах от борта, являл собой новое, непривычное зрелище. У борта собрались матросы, чтобы рассмотреть диковину поближе.

— Мина определенно британская, — сказал один из молодых матросов. Его голос был необычно громким и звенел от волнения и желания произвести впечатление.

— Сынок, — заметил моряк постарше. — На это нам наплевать. Она могла родиться на Руре и иметь на боку свастику, но при столкновении убьет нас так же легко, как британская.

Наступил вечер, а с ним и волнения другого рода.

— Вижу мачты прямо по курсу!

В сгущающихся сумерках можно было различить три небольших суденышка, спешащие к норвежскому берегу. Они держались очень близко друг к другу.

— Траулеры, — сказал Рогге, — но они мне очень не нравятся.

Суда довольно быстро скрылись из вида, но мы продолжали их слышать, поскольку радист, исполненный сознания собственной важности, доложил:

— Траулеры передают сообщения в эфир.

Что они посылали, нам так и не довелось узнать, потому что мирные рыболовные траулеры использовали британский военно-морской шифр.

В своем дневнике я записал:

«Нелегкая ночь».

Со стороны кормы всплыла эскортирующая нас подводная лодка. Она раскачивалась, как гигантский поплавок, иногда демонстрируя нам знаки на бортах, подмигивала сквозь облако брызг, словно глаз скелета, и выплевывала в воздух клубы черного дыма.

Хартман, командовавший лодкой, был чрезвычайно недоволен и взирал на не слишком изящную, тяжело двигающуюся посудину, которую был вынужден сопровождать, с откровенной неприязнью. Какой неудачный конец столь многообещающей карьеры! Какое неприятное задание, последнее перед переходом на должность инструктора и командира учебной флотилии на Балтике! Хартман хмурился все сильнее. А ведь он так хотел потопить еще хотя бы несколько судов до того, как уйдет с боевой службы, ему нужно было только несколько жалких тонн, которых хватило бы для получения Рыцарского креста. До появления «Атлантиса» эта вожделенная награда представлялась вполне достижимой, а его репутация безжалостного и высокоэффективного командира в кругах подводников была настолько прочной, что он был просто обязан завершить свою карьеру каким-нибудь зрелищным успехом. Хартман с тоской смотрел на серую поверхность воды вокруг боевой рубки. Он чувствовал себя не в своей тарелке, так же как и, наверное, его подводная лодка U-37. Их лишили права свободной охоты, подняли из привычных морских глубин и заставили заниматься черт знает чем! Быть может, он бы не расстраивался так сильно, если бы чувствовал, что U-37 будет по-настоящему эффективной, если над кораблем-16 нависнет реальная угроза. У Хартмана давно уже не осталось иллюзий. Если погода будет продолжать ухудшаться, от U-37 будет не больше пользы, чем от случайно попавшего в эти воды кита-переростка. Это было плохо, слишком плохо.

Шторм обрушился на «Атлантис», когда он подходил к Горлу — району между Шетландскими островами и Бергеном. Рогге планировал миновать этот опасный район до рассвета, но быстро утратил надежду выдержать свое расписание, даже в компании с подводной лодкой, сражавшейся с десятибалльным штормом.

Поэтому он решил распрощаться с ее защитой и отправил лодку под командованием до крайности раздосадованного капитана вниз, назначив рандеву позже. Когда рассвело, море все еще было неспокойным, однако в небе не было ни единого облачка.

Рогге прочитал донесение разведки. Его содержание не утешало. Три британских крейсера контролируют Горло, три вспомогательных крейсера действуют в Датском проливе, наблюдается повышенная активность вражеской авиации.

— Что ж, пока мы еще с ними не столкнулись, — заметил Рогге.

Впередсмотрящий заметил противника первым — две тонких черных иглы, поднимающиеся из моря на западе.

Он несколько секунд помедлил, прежде чем поднять тревогу. В условиях волнения очень сложно твердо держать бинокль, а причудливые краски рассвета и ветер зачастую обманывают воспаленные глаза. Он постарался занять устойчивое положение в своей ненадежной люльке на топе мачты и снова взглянул в нужном направлении. Нет, ошибки не было.

— Вижу мачты, — сообщил он по телефонной линии, соединяющей его уединенное «гнездо» с мостиком.

— Боевое расписание!

Когда прозвучал сигнал тревоги, моряки, весьма темпераментные люди, что бы они ни делали — шутили или ругались, всегда предававшиеся своему занятию всей душой, — немедленно перестали поминать «ублюдков на берегу» и заняли свои места. Не зная Каша, нашего артиллериста, можно было посчитать его итальянцем: слишком уж темпераментными были его реакции на успехи и неудачи. Сейчас этот невысокий жилистый смуглый человек присел на корточки возле дальномера над нашей головой. Его возбуждение выдавали фанатично горящие глаза.

— Орудия готовы к бою!

Только легкое подергивание кончика длинного тонкого носа и более высокий, чем обычно, голос выдавали эмоции, владеющие Пфайлстикером, когда он приступил к выполнению своих обязанностей связиста. Когда война призвала его из классных комнат сельской школы, многие родители были расстроены. Подумать только, их замечательный директор школы станет обычным рядовым! Но Пфайлстикер чувствовал себя вполне счастливым, в свободное от служебных обязанностей время формируя учебные группы из числа команды. Он был твердо убежден, что мозг человека должен постоянно работать.

Ясное и трезвое мышление, быструю реакцию, без которых при нашей службе не обойтись, можно требовать только от человека, постоянно повышающего свой образовательный уровень, расширяющего кругозор.

Нет, подумал Рогге, внешне остававшийся совершенно спокойным. Красный свет на фок-мачте ведущего судна — это определенно не навигационный огонь. Неожиданно оба незнакомца выполнили согласованный поворот и двинулись в нашем направлении. Вокруг более высокой иглы возникло и начало принимать форму черное пятно — дымовая труба. Рогге не мог терять время и знал это.

— Инженера на мостик! — приказал он, и через несколько минут появился Кильгорн.

Он тяжело дышал — сказывалось наличие лишнего веса, так же как и переход из жары машинного отделения на морозный воздух.

— Итак, чиф, что вы можете для нас сделать?

Круглое и жизнерадостное лицо Кильгорна сморщилось — так он изображал мыслительный процесс. Впрочем, ответил он довольно быстро:

— Шестнадцать, максимум семнадцать узлов. Полагаю, это все. Старушка и так ведет себя лучше, чем можно было ожидать.

Удача. Пиратское счастье. Везение «Атлантиса». Последовал двойной звонок машинного телеграфа, и, к нашему немалому удивлению, мачты и трубы незнакомых судов начали медленно удаляться, а потом и вовсе скрылись за линией горизонта. А «Атлантис», никем не преследуемый, продолжил путь на север.

Счастливый случай. Напряжение начало спадать. Пфайлстикер, пытающийся читать «Покорение галлов», неожиданно почувствовал, что печатное слово утратило над ним свою волшебную власть. Мысленно он постоянно возвращался к событиям последнего часа, оказавшим на него необыкновенно возбуждающее действие. Всегда считавший себя лишенным всяческих эмоций, Пфайлстикер вдруг понял, что в его душе, надежно упрятанной под внешней оболочкой сухости и напускного спокойствия, живет романтик.

Счастливый случай? Каш полагал, что так оно и было, если, конечно, это были военные корабли англичан. А если вспомогательные крейсера? При мысли о вызове на бой противника, равного по силе, неизменно невозмутимый и убийственно логичный Каш уступал место Кашу — пламенному борцу.

Что ж, думал Рогге, снова и снова перебирая в уме события последнего часа, опасность была близко, но ее удалось благополучно избежать. Задача «Атлантиса» заключается в том, чтобы миновать блокадные заслоны, а не ввязываться в бой, который, даже если закончится победой, приведет к скорому возмездию или преждевременному возвращению домой.

Нам, скорее всего, повезло, потому что хотя мы и предполагали, что встреча с неизвестными судами не сулит нам ничего хорошего, но все же не догадывались о степени опасности, которой избежали.

За несколько дней до начала немецкой оккупации британское правительство решило вынудить норвежцев согласиться с требованиями, касающимися судов-рудовозов, отправив мощные военно-морские силы для минирования канала, расположенного между материковой частью Норвегии и островами и используемого судами, занятыми в торговле с Германией. Мы заметили краешек этого соединения военных кораблей, состоящего из линкора и шестнадцати эсминцев. Это далеко не пустяк!

Справа по борту остался одинокий остров Ян-Майен. Вскоре к нам снова присоединилась подводная лодка U-37.

Теперь мы оказались в зоне низкого атмосферного давления. Ветра не было, и на протяжении короткого северного дня яркое солнце заставляло поверхность моря сверкать, словно зеркало. Безбрежность окружающего нас океана еще более подчеркивалась полной неподвижностью водной глади. Везде царило абсолютное безмолвие, которое не тревожили даже крики птиц. Единственными нарушителями спокойствия были мы — «Атлантис» и подлодка U-37, которая следовала за нами, взбивая воду в облака молочно-белой пены.

В те дни я записал в своем дневнике:

«Отправили на U-37 свежие булочки, немного поболтали. Амбиции Хартмана, касающиеся потопления судов, типичны для подводника. Интересно, если бы „Атлантис“ был потоплен какой-нибудь британской субмариной, как бы доблестные подводники поступили с оставшимся после него странным мусором — веселые летние платья, детские коляски».

Должно быть, результаты ловкости и изобретательности нашего ума на холодной морской поверхности явились бы впечатляющим зрелищем. А уж британцев они уж точно привели бы в полное недоумение. Ведь вместе с колясками — Рогге так и не сказал нам, зачем они нужны, — среди обломков плавал бы военно-морской флаг, а также флаги с норвежским крестом, серпом и молотом и восходящим солнцем.

Итак, наше путешествие продолжалось. Дни становились короче, а ночи длиннее. Когда же северное сияние воспламенило небеса, ни один из членов команды не смог остаться равнодушным к этому волшебному зрелищу. Теперь корабль стал для нас землей, а все окружающее стало казаться странным и далеким, словно звезды.

Мы преодолели два препятствия из трех: минное поле и Горло остались позади. Оставалось еще одно, последнее — Датский пролив.

Чтобы снизить шанс нежелательной встречи, Рогге выбрал для «Атлантиса» самый северный из всех возможных маршрутов, планируя держаться как можно ближе к гренландским паковым льдам и, несмотря на определенные навигационные трудности, оставаться на максимально возможном расстоянии от берегов Исландии. Люди пребывали в состоянии повышенной готовности. Половина команды постоянно находилась на своих местах по боевому расписанию. Офицеры, и уж тем более Рогге, тоже не имели возможности отдохнуть.

Напряжение еще больше усилилось, когда до нас стали доходить новости из внешнего мира.

В моем дневнике 8 апреля записано:

«Вокруг норвежского вопроса воцарилось какое-то странное спокойствие. Я бы сказал, подозрительное спокойствие».

9 апреля:

«Мы вошли первыми».

Я услышал о вторжении в Норвегию по Би-Би-Си — ко мне, как помощнику Рогге, разумеется, не относилось правило о том, что за прослушивание вражеских радиостанций можно поплатиться головой. Коммюнике немецкого Верховного командования последовало намного позже и было передано по судовой трансляции. Что мы почувствовали, услышав об этом историческом событии? Буду откровенен. Все мы испытали большое облегчение, потому что сумели вовремя ускользнуть и не оказались между двумя противоборствующими силами. Правда, радость несколько умеряли вполне обоснованные опасения активизации британских операций в Северной Атлантике, а также понимание того, что наши шансы на возвращение, если, конечно, вообще удастся вырваться, представляются не слишком реальными.

Старшина-рулевой Пигорс высказался так:

— Нам, конечно, будет нелегко, но им все равно хуже.

Мне оставалось только кивнуть. Конечно, «Атлантису» будет несладко, но, как выразился ветеран парусного флота, подводникам будет хуже, для них начнется настоящий ад.

Барометр падал. Волны становились все выше и выше, и спустя десять минут на нас в полную силу обрушился завывающий на все лады арктический шторм — его я не забуду до конца своих дней.

Только что все было спокойно, но уже в следующий момент на нас обрушилась стихия, наверное подгоняемая всеми силами ада. Гигантские водяные волны обрушивались на судно, заставляя его содрогаться в агонии и стирая краски с лиц людей. Вокруг «Атлантиса» творилось нечто невообразимое. Первозданная дикость, яростное буйство швыряло корабль, словно крошечную скорлупку, стремясь разнести его на части, изломать мачты, трубу и надстройку, развеять по ветру такелаж. Мы не слышали даже собственных голосов, ничего, кроме грохота волн и воя ветра, все остальные звуки в мире перестали существовать.

Вода вливалась сквозь щели орудийных люков, намерзала на орудиях, вынуждая усталых и измученных людей счищать лед с орудийных замков и прицелов, только для того, чтобы уже через несколько минут снова вернуться к той же работе, поскольку белая масса восстанавливалась с поразительной быстротой. Термометры показывали семнадцать градусов ниже нуля. Наши желудки были пустыми, ноги стали ватными и немели от усталости, головы гудели, а летящие с моря тучи брызг и льдинок хлестали по щекам, липли к ресницам, и тяжелые веки сами закрывались.

«Атлантис» бросало из стороны в сторону, причем сильнейшая килевая качка сменялась бортовой, которая оказывалась ничуть не слабее, а потом снова следовала килевая. Под ударами ледяной воды мы чувствовали себя как под обстрелом. Корабль кренился. Дрожал, подпрыгивал и по-человечески стонал. Но не сдавался. Он был ошеломлен, возможно, деморализован, но слепо продвигался вперед. Это было состояние, когда все чувства уже умерли, осталась только воля и желание выжить.

Потом волнение стихло, но холод стоял воистину адский. Наше дыхание оседало дымкой на металлических частях биноклей, и с каждым вздохом в легкие врывался болезненно холодный воздух. Наши меховые шапки — в таких ходят русские офицеры — уже давно перестали быть просто предметом маскировки. Просоленные, пропитанные влагой от постоянных брызг, они защищали наши уши от обморожения и немного смягчали резкость ветра, причитающего, словно стоны валькирий.

«Атлантису» было плохо, но для подводной лодки наступил сущий ад. Ее боевая рубка покрылась многотонным слоем льда. Именно многотонным, здесь нет никакого преувеличения. При таком разгуле стихии нам оставалось только удивляться, как она выжила. И все же подводники выполняли приказ, а их впередсмотрящие подвергались жесточайшим пыткам, когда лодка взлетала на гребень очередной волны, потом обрушивалась во впадину, но лишь для того, чтобы снова взлететь на гребень следующей.

Когда шторм утих, выяснилось, что наш русский «реквизит» изрядно истрепался. Красная звезда, которую мне изготовили в машинном отделении, чтобы «присвоить» звание советского военно-морского флота, оторвалась и потерялась. Наш хирург Райль и его помощник — очень юный младший лейтенант Шпрунг были заняты сломанными конечностями, рваными ранами и обморожениями. И все же погода, нанесшая такой жестокий урон, уберегла нас от более тяжелых потерь.

Шторм унес дрейфующий лед, окаймлявший пролив, отогнав его ближе к ледяному поясу Гренландии. Таким образом, у нас появился шанс проскользнуть по тем участкам, которые обычно бывают покрыты льдом, а значит, можно предполагать, что там нет англичан. Отогнав плавучие льдины ближе к паковому льду, шторм расширил канал для нашего прохода, и Рогге постарался использовать создавшуюся ситуацию с максимальной выгодой для нас, проведя «Атлантис» всего лишь в 45 метрах от чрезвычайно опасных, сверкающих на солнце голубовато-белых полей, видневшихся по правому борту.

Мы попрощались с сопровождающей нас субмариной, на этот раз навсегда. Перед уходом подводники передали нам сообщение, состоящее из двух слов: «Удачной охоты!»

Теперь самое трудное осталось позади. В своем дневнике я записал:

«Вчера мы шли мимо полосы пакового льда. Пейзаж был странным и необычным, напоминающим лунный — с горами и кратерами. А сегодня я увидел Гольфстрим, причем действительно увидел в самом прямом смысле этого слова. Там, где теплые воды встречаются с холодными, из океана поднимается пар, и создается впечатление, что вода кипит. Пока свободная от вахты часть команды оживленно обсуждала это своеобразное природное явление, мы неожиданно поняли, что северные ветра остались позади: завершился первый и самый сложный этап нашего путешествия.»

На следующий день мы пересекли торговые пути англичан в Северной Атлантике, видели много британских кораблей, для которых мы не представляли интереса. Один из них прошел так близко, что мы смогли во всех деталях рассмотреть палубные орудия. Однако наши инструкции были вполне определенными. Мы не должны были проявлять себя в этих водах, если только не подвергнемся нападению.

Наша оперативная зона находилась в 1000 миль южнее. Мы миновали Северную Атлантику и взяли курс на юг.

Глава 5

Корсары и кимоно

Я так и не знаю, что это было за судно. В то время мы идентифицировали его как скандинавское. Но Рогге сказал:

— Даже если бы оно было британским и набито под завязку военной контрабандой, я бы все равно не смог его потопить. Да и какой моряк в наши дни сможет потопить парусное судно?

Зрелище парусника, освещенного первыми лучами восходящего солнца, чарует и завораживает. Когда изящный трехмачтовый барк с трепещущими на ветру белоснежными парусами движется по волнующемуся морю, создается впечатление, что утонченная леди в кринолине надменно выступает по грязной мостовой.

Внизу в кают-компании мы досаждали командиру намеками на его «личную привязанность» к барку, хорошо зная его любовь к парусам, которые он всегда предпочитал паровым и дизельным двигателям. Полагаю, что решение не трогать парусник было принято вполне обоснованно. Судно шло под флагом нейтральной страны, а мы все еще находились в непосредственной близости от Северной Атлантики, а значит, приказ не стрелять, если на нас никто не нападает, и не привлекать к себе внимания оставался в силе. Поэтому прелестное видение прошествовало мимо, оставшись в блаженном неведении о том, какой опасности избежало. Его высокий форштевень рассекал воду, словно серебряный нож, а переплетение снастей казалось сверкающей паутиной, сплетенной неким неведомым пауком. Несмотря на хрупкость, в паруснике чувствовалась сила, и он весь представлялся совершенным творением природы, а не человека.

В это время мы уже шли через фиолетовые воды Саргассова моря, и «Атлантис» «снял свой маскарадный костюм». Советский флаг и красная звезда на крышке люка ушли в прошлое, и теперь мы изображали судно такой же загадочной неизвестной нации, как и русские. Короче говоря, мы плыли под флагом с изображением восходящего солнца и назывались «Касии Мару». 8400-тонное судно перевозило «пассажиров» и имело статус нейтрального.

Процесс, в результате которого мы приняли обличье этого судна, был довольно сложен. Сначала я выбрал из регистра Ллойда все суда, построенные после 1927 года и имевшие, это было самое главное, крейсерскую корму. Список получился очень длинным — помню, при взгляде на него меня все время бросало в дрожь. После долгой, скучной и кропотливой работы я определил, что только двадцать шесть судов обладают достаточным сходством с нами, но и этот список следовало сократить. Нам следовало исключить все суда, хорошо известные офицерам британских вспомогательных крейсеров, а поскольку последние чаще всего принадлежали линии Р&О, необходимо было исключить все суда, посещавшие южноафриканские и бельгийские порты в Африке. Но и после этого моя работа не была завершена, надо было учесть и другие соображения. К примеру, мы не могли использовать судно, имеющее белую ватерлинию, потому что ее очень трудно закрасить.

Со временем у меня остался совсем небольшой выбор, и после длительного обсуждения мы утвердили кандидатуру «Касии Мару», в общем, потому что это было единственное подходящее японское судно.

Перед началом боевых действий наступили дни, исполненные истинного восторга. По пронзительно голубому небу, где не переставало сиять яркое солнце, плыла фантастическая процессия причудливых белых облаков. Они следовали величественно и неспешно, эти облачные каравеллы, свысока игнорируя все происходящее внизу, а отбрасываемые ими легкие тени мелькали и терялись в море. Море было таким ярко-синим, что на него больно было смотреть. Его украшали молочно-белые полоски пушистой пены, венчавшей гребни волн. Временами в воде можно было разглядеть переливающиеся множеством цветов звезды медуз, иногда над поверхностью показывались серые блестящие спины дельфинов, выполнявших свои сложные акробатические номера. После суровости севера теплый бриз казался особенно приятным, он нежно ласкал обмороженную кожу, вливая жизнь в усталые мышцы и вдохновляя людей на новые свершения. Безо всяких напоминаний команда работала споро и с полной самоотдачей. Море и небо явно вступили в сговор, имеющий целью показать нам всю прелесть тропиков без изнуряющей жары и сводящей с ума влажности, с которыми мы встретились позже. Ночь одевала окружающий нас мир в другой наряд, ничуть не менее красивый. На залитой лунным светом поверхности воды мелькали светящиеся рыбы, окрашивая волны в мириады ярких цветов. Вода переливалась самыми необычными цветами, и создавалось впечатление, будто мы попали в чудесную волшебную сказку. Мир вокруг нас был прекрасен, и я до сих пор иногда вспоминаю сопровождавшее нас в те дни ощущение полного покоя, предшествующее долгим месяцам нервного напряжения и ужасов кровопролития.

Нет, было бы неверно утверждать, что мы проводили дни напролет в праздности. Принять обличье японца требовало большой работы, далеко выходящей за рамки моего изучения регистра Ллойда. Самая большая проблема — это ватерлиния. Ни одно уважающее себя судно не допустит, чтобы его заметили на океанских путях с потертым и заржавевшим железным поясом на том месте, где должны находиться аккуратно проведенная линия и отметки грузовой марки. Поэтому наш второй помощник Кюн стал ответственным за наличие ватерлинии. Операция по ее нанесению, впоследствии ставшая для него одним из самых ужасных ночных кошмаров, выполнялась в море с приданием судну искусственного крена. В ней участвовало сто человек, которые забирались на подмости и балки, привязанные к борту «Атлантиса» маниловыми канатами, а еще несколько избранных в это время старались выполнить незавидную задачу — нанести краску на свес кормы с резиновой лодки, прыгающей вверх-вниз в промежутках между мазками на 3 метра. В это время вооруженные часовые стояли на палубе и внимательно осматривали поверхность моря, опасаясь акул, а впередсмотрящий с самым острым зрением высматривал непрошеных визитеров из числа людей. Причем кого из них следовало бояться больше, это еще большой вопрос. Обычно сразу же после окончания работ усиливалось волнение и смывало свежую краску, поэтому весь процесс приходилось повторять заново. Короче говоря, это была не самая приятная из работ. Матросы ругались и жаловались, офицеры орали и срывали голоса, в общем, горячились все. Однако наше превращение в «Касии Мару» прошло без привычного раздражения и ругани, и, возможно, потому, что разительный контраст между ледяной атмосферой Северной Атлантики, окружавшей нас во время превращения в русское судно, и ласковой погодой тропиков снизил накал страстей.

Дни и ночи сменяли друг друга, и Южный Крест, наш путеводный маяк, становился все ярче и ярче. Где-то гремела война, но мы не ощущали ни волнения, ни беспокойства. Нельзя сказать, что мы не думали о конечной цели нашего путешествия. Просто нам стало казаться, что единственное, что имеет значение, это море и небо вокруг, а от берега нас теперь отделяет вовсе не 6000 миль, а нечто гораздо более существенное, например три тысячи лет. Романтика бескрайних просторов бесцеремонно вторглась в наши души, и мы почувствовали себя первыми аргонавтами, а маскировка, ежедневные тренировки и все с ними связанное казалось не более чем утомительными формальностями, вульгарным вторжением уродливой обыденности в мир возвышенного.

— Вижу мачты!

Это был лайнер Эллермана «Сити оф Эксетер», идущий из южных морей в Англию. На нем много пассажиров, команда. Станет ли он нашей первой целью? Мы все считали именно так. Расстояние между судами постепенно сокращалось, артиллерист сообщал дистанцию, поправки на дальность и высоту, на мостике воцарилось напряженное ожидание, все взоры были устремлены на капитана. Наконец Рогге опустил бинокль и сухо проговорил:

— Атаки не будет.

Но почему? Мы недоуменно переглянулись, затем снова уставились на Рогге.

— Нет, — повторил он, — мы не будем атаковать. — Он объяснил, что на раннем этапе не хочет отягощать себя пленными, которых на таком судне будет много, может быть, не одна сотня, причем некоторым вполне может потребоваться особый уход, возможно, диета, которую мы в существующих условиях обеспечить не сможем — сами довольствуемся только самым необходимым. Но даже если отбросить соображения гуманности, добавил он, напомнив, что при нападении на такое судно могут погибнуть женщины и дети, нам еще рано привлекать к себе внимание.

«Хорошо бы, — подумал я, — наша маскировка не вызвала подозрений у дотошных британцев. Особенно это чертово название». И действительно, у меня были основания беспокоиться о японских буквах на носу и корме. Я аккуратнейшим образом перерисовал их с картинки в журнале, но на ней было изображено не судно, а рекламная вывеска на одном из домов в неизвестном мне японском городе. Я не имел ни малейшего понятия, как выглядит название «Касии Мару», если его изобразить японскими иероглифами, и, когда работа была закончена, наши остряки предположили, что я нанес на корпус судна написанное по-японски приглашение посетить и получить удовольствие в квартале красных фонарей.

Несколькими днями раньше мы стали свидетелями разгадки тайны, которая немало озадачила нас во время подготовки в Германии. Рогге заказал детские коляски, и, несмотря на всеобщее зубоскальство по этому поводу, неудачливому штабному офицеру было поручено их достать. И только во время генеральной репетиции пьесы, в которой мы теперь играли, стало ясно, зачем они нужны. Это самая убедительная деталь «сценического реквизита», которая непременно заставит зрителей поверить, что у нас на борту мирные пассажиры. Сейчас, когда к нам приближался «Сити оф Эксетер», все стало совершенно очевидно. Невысокий худощавый помощник кока начал медленно катать коляску взад-вперед по палубе. Он был одет в веселенькое летнее платье в цветочек. (Первоначально мы предложили кимоно, но получили ответ, что современные японские женщины предпочитают одеваться в западном стиле.) Для полноты картины на палубе имелся и «гордый отец» — одетый в гражданский костюм артиллерист. Ну чем не комическая опера? В корме лениво прогуливались около десятка самых низкорослых членов команды. Их головы были покрыты немецкой имитацией «тэнуи» — своего рода полотенцем, а основным предметом одежды были рубашки с развевающимися на ветру нижними концами. Очень в японском стиле!

Я стоял у штурманской рубки и обворожительно (хотелось бы в это верить) улыбался, глядя на приближающийся «Сити оф Эксетер». На плечи я накинул роскошный восточный халат, а на голову водрузил широкополую соломенную шляпу. Облик довершали темные очки, придававшие мне, на мой взгляд, зловещий вид, но, возможно, у японцев другие стандарты.

Сейчас мне этот бурлеск представляется забавным, но в тот момент все его участники были серьезны и сосредоточенны. Расчеты стояли у орудий, готовые по приказу тотчас открыть огонь. Если бы англичане что-то заподозрили, им пришлось бы об этом здорово пожалеть. Мы не могли позволить, чтобы в эфир пошло предостережение о наличии рейдера — не на этом этапе нашего путешествия. С чистого и нарядного «Сити оф Эксетера» нас рассматривали в бинокль — мы заметили несколько ярких проблесков. Мне было очень любопытно, что они там думают о нас, и я некоторое время размышлял о роскоши и комфорте, окружавших британских пассажиров, от которых их на несколько минут отвлекло наше появление. Они, наверное, сейчас смотрят на нас и тоже испытывают любопытство. О чем они при этом могут говорить? Ты только посмотри, дорогая, настоящее японское судно! А те желтые коротышки на палубе — японцы.

На безукоризненно чистом мостике британского судна столпились офицеры — они внимательно нас изучали. Но вот они потеряли к нам интерес и разошлись по своим делам, очевидно, их вполне удовлетворило увиденное. Судя по всему, наша внешность показалась офицерам «Сити оф Эксетера» столь непрезентабельной, что они даже не сочли нужным из вежливости поприветствовать нас.

Но мы не обиделись. Мы впервые получили доказательство того, что работали не зря. Тогда мы еще не знали, что именно сообщение с «Сити оф Багдадом» спустя несколько недель заставить нас снова пройти через очень болезненный процесс принятия нового обличья.

Разрабатывая очередной камуфляж, следует предусмотреть множество разных вещей. В роли японца «Атлантис» имел на орудийных люках изображение восходящего солнца. Но и тут не обошлось без проблем. Люки имели обыкновение ржаветь именно в местах «тайных» соединений и привлекали к себе внимание толстыми красными полосками. Этот недостаток, к счастью, еще не был слишком заметным при нашей встрече с «Сити», но позже требовал от нас неустанного внимания.

Таких проблем, бывших головной болью капитана, имелось множество. Он часами совещался со штурманом Каменцем, бывшим капитаном торгового флота, о способах и средствах придать «Атлантису» наиболее нормальную и безобидную внешность. Он часто приказывал спустить на воду катер, чтобы в очередной раз обойти вокруг «Атлантиса», — в этих поездках я его часто сопровождал. Мы фотографировали или делали зарисовки отдельных частей судна, чтобы потом тщательно сравнить их с оригиналом. Рогге понимал, насколько важна каждая мелочь, от надписи на фальшивом ящике, прикрывающем орудие, до высоты пиллерсов, и настаивал на точности во всем.

Во время таких поездок мы наблюдали действие наших «обманных огней» — сущее наслаждение для каждого, поскольку оно было очень эффективным. Хитрость заключалась в том, что щелчком выключателя в штурманской рубке можно было изменить навигационные огни — на обоих бортах и мачтах имелся комплект альтернативных. Так, мы имели возможность показать красный огонь на левом борту, а зеленый на правом, кормовой огонь на мачте, [10] и соответственно, следуя определенным курсом, создавать видимость движения в противоположном направлении.

Утром 3 мая спокойное течение нашей жизни было прервано. Раздался крик впередсмотрящего «Вижу мачты!», и через несколько минут мы уже шли к британскому судну «Сайентист» — нашей первой жертве.

Глава 6

Крещение кровью

Слегка прищурившись, Каменц рассматривал приближающееся английское судно. Старый морской волк, он никогда не мог до конца понять отношения профессионалов к подобным случаям.

Он был старше, чем большинство офицеров «Атлантиса», и оставил на берегу жену. Каменц считал войну необходимым, но ужасно неприятным занятием, и первым бы порадовался ее окончанию. Он не одобрял начавших ее англичан, однако ненависть, настоящую ненависть, заставляющую людей очертя голову бросаться в бой, он приберегал для франкмасонов и популярного в Германии певца — «сухопутного моряка». Что бы тревожного ни происходило в мире, Каменц упрямо повторял: «Снова эти франкмасоны. В них корень всех зол». Когда же из репродуктора доносился звучный голос Ганца Альберса, приглашавшего насладиться радостями жизни на море, Каменц, словно разозленный бык, выбегал из кают-компании или выключал радио.

Каменц еще раз покосился на английское судно. О да, это действительно англичанин, в каждой своей линии. Длинные поперечные балки, длинная труба, старомодная корма и мрачная, массивная надстройка. Судно английское в своей предусмотрительности и английское в своей классической древности. Каменц почувствовал легкую грусть, ведь прошло не так уж много времени с тех пор, как одновременный заход английских и немецких судов в порт означал дружную попойку.

Офицер, выполнявший на «Атлантисе» административные функции, взирал на приближающееся судно со значительно меньшей долей ностальгии. Человек серьезный, член партии, он был очень удивлен, когда война занесла его на военно-морской флот. Но он был искренне предан фюреру и рвался служить ему. Даже во время приступов морской болезни, коих было немало, он сохранял чувство гордости своей принадлежностью к великой партии. Он не мог опустить бинокль — мешало волнение — и уже в который раз изучал каждую деталь судна противника. Чаще всего его взгляд останавливался на красном пятне на кормовом флагштоке. Это было свидетельство происхождения, символ служения стране, флаг, от присутствия которого в океане фюрер пожелал избавиться.

Итак, это было начало. К нему мы готовились долгие месяцы на берегу. Начиналась наша война.

Еще не успел отзвучать сигнал тревоги, как мы уже стояли у орудий, и даже самый толстокожий из нас почувствовал, что с появлением английского судна у нас начинается новая жизнь. Помню, я подумал, что еще немного, и мы переступим черту, отделяющую притворство от реальной жизни. Для нас наступал момент истины.

Даже сегодня, спустя пятнадцать лет, я отлично помню чувство облегчения, сменившее первоначальное возбуждение от встречи с судном «Сайентист». Скорость развития событий резко снизилась, их неторопливость казалась почти насмешкой — душа требовала немедленных действий.

Я оглянулся. Ситуация была уже давно отработана нами на тренировках. Последовательность действий основывалась на аналогичных прецедентах — операциях рейдеров периода Первой мировой войны. В определенном смысле информации было вполне достаточно. Сначала — сигнал, требующий остановиться, затем предупредительный выстрел перед форштевнем вражеского судно и в заключение — вежливое принятие капитуляции. Но у нас сохранялось ощущение, что историки не слишком подробно описали все, что должно происходить между моментом первоначального обнаружения противника и прибытием на борт «гостей». В общем-то мы были готовы к некоторым отклонениям, допускали, что между прологом и эпилогом может происходить нечто большее, чем описано историками.

Что ж, посмотрим. Будем учиться на собственном опыте.

Англичане видели на нашем мостике только двух человек: капитана и меня — вахтенного офицера, ответственного за передачу приказов капитана и их выполнение. С мостика английского корабля нельзя было заметить артиллериста Каша и трех матросов, скорчившихся за полотняным ограждением дальномера. Также ничто не указывало на то, что на нашем, можно сказать, пустынном мостике находится старшина-рулевой, торпедный офицер со своими людьми, штурман и группа сигнальщиков.

Вот он, момент истины. Сейчас станет ясно, нужна ли была наша подготовка. А так ли я себе это представлял? Теплый летний день, очень спокойное море, яркое солнце. Если бы не война, самое время расслабиться и отдохнуть. А мы ждали, когда сократится расстояние между нами и противником. Оказывается, очень тяжело вынести пытку двухчасового ожидания, когда минуты кажутся годами и нет возможности отвлечься, чтобы ускорить их бег. Никакой душераздирающей драмы, просто в открытом море медленно сближались два судна, все шло мирно, неторопливо и вполне предсказуемо. Я мысленно видел, где и в каком положении будут находиться противники, когда прогремит предупредительный выстрел.

На шлюпочной палубе наш летный персонал, одетый в летние платья, возил взад-вперед коляски, которые уже обманули офицеров «Сити оф Эксетера». Булла, наш летчик, досадуя на временную безработицу, уныло прогуливался здесь же, облаченный в серый фланелевый костюм. Декорации расставлены, засада подготовлена.

Я прислушивался к монотонным голосам матросов, повторяющих расстояния. 8000 метров, 7500 метров, 7400 метров, 7300 метров…

Сигнальщик уже был готов поднять на мачту сигнальный флаг XL (стой, иначе буду стрелять). Наготове у него был и второй сигнал — не используйте радиопередатчик. Удачная мысль пришла в чью-то светлую голову — использовать разные флаги.

Англичанин приближался. Мы прислушивались к голосу, сообщавшему расстояния, и посматривали на часы. Я опустил бинокль и вопросительно взглянул на Рогге. Тот кивнул. Наше время пришло.

— Fallen Tarnung! [11]

На мачтах взметнулись флаги. «Кран» превратился в орудие номер 3, и конструкция на корме рухнула, явив взорам серую угрозу еще одного 5,9-дюймового орудия. На ветру затрепетал боевой флаг. Вся операция заняла не более двух секунд.

— Как часы, — проговорил один голос.

— Он подохнет от шока, — добавил другой.

А меня охватило странное чувство отрешенности, словно я находился в зале кинотеатра и в пятый или шестой раз смотрел фильм.

Подъем сигналов, приведение в действие небольшого орудия, стоявшего у нас в носовой части палубы, и предупредительный выстрел перед форштевнем судна противника, явившийся весомым подкреплением нашего предупреждения, — все это заняло меньше времени, чем мне потребовалось, чтобы написать эти строки.

Но со стороны англичанина не последовало никакой реакции. Это нас удивило. Во всяком случае, ничего подобного мы не ожидали.

Старший матрос Хельмле, получивший прозвище Лягушка, еще в мирное время был истинным фанатиком радио. Попав в военное время в радиорубку «Атлантиса», он счел, что очутился в раю. Здесь у него было множество возможностей проявить свои знания и смекалку. Он не ограничился тем, что аккуратнейшим образом записывал долгожданные сообщения из дома. Ему мы были обязаны появлением радио «Атлантиса». В процессе своей трудовой деятельности он не только собирал язвительные комментарии и новости, касающиеся привычек и характеров своих коллег, но также усовершенствовал довольно замысловатый музыкальный автомат. Теперь можно было за одну марку прослушать свою любимую пластинку, а тот, кому она не нравилась, мог заплатить пять марок, чтобы ее разбить.

Но такие организационные шедевры, как «все для Красного Креста», были бесконечно далеки от Лягушки. Сейчас он неподвижно стоял у приемника, прослушивая волну английского судна. Малейший намек на сигнал — и офицеры на мостике должны быть уведомлены. Занятый своим делом, он не слышал грохот предупредительного выстрела — его уши были закрыты чувствительными наушниками, которые он, для верности, прижимал к голове руками.

Неожиданное жужжание, а за ним писк морзянки. «QQQ… QQQ… Неустановленное торговое судно приказывает мне остановиться». Рука Хельмле нажала лежащий перед ним ключ, прервав крик англичанина о помощи, и одновременно он сообщил на мостик: «Судно вышло в эфир!»

«Забавно, — подумал он, — но несколько слов простого моряка могут подтолкнуть всю команду к немедленным действиям. Да, таков уж я, Лягушка, душа любой компании».

Противник не ответил на наш сигнал XL, потому что просто-напросто не прочитал его. В какой-то момент, если не считать этого неподчинения, все казалось вполне нормальным, на борту английского судна было пусто — только на мостике стояла одинокая фигура. Но уже в следующий момент его силуэт начал стремительно меняться. На наших глазах оно быстро «худело» — становилось меньше и тоньше. Оно поворачивало! Вот оно выполнило поворот, и мы увидели перед собой клочья белой пены, вырывающиеся из-под его кормы. Англичанин уходил!

Из состояния удивленного оцепенения нас вырвал голос Лягушки, сообщивший, что судно продолжает передавать.

— Feuerlaubnis! [12] — рявкнул Рогге.

Каш одобрительно улыбнулся, блеснув ровными белыми зубами, и, поразив своей внезапностью, началась наша война.

Когда прозвучал бортовой залп, мои уши пронзила острая боль, а подошвы на мгновение оторвались от пола — «Атлантис» содрогнулся всем корпусом. Ноздри наполнились едкой и очень противной вонью кордита. Орудийный дым, заполнивший мостик, на какое-то время скрыл от нас мишень. Когда он рассеялся, я увидел четыре пенных фонтана, почему-то очень медленно поднимающиеся из моря со всех сторон от британского судна. Они немного постояли, изображая колонны, прежде чем снова обрушиться в воду с грохотом, сквозь который я едва услышал голос Каша, восклицавший:

— Еще! Еще раз!

— Передача продолжается! Они радируют в эфир!

— Несчастные ублюдки, — грустно заметил кто-то.

— Это точно, — буркнул кто-то еще.

— Тихо вы! — прикрикнул Пигорс.

Две вспышки, казавшиеся пронзительно красными, возникли на палубе английского судна. Его окутало пыльным облаком — черно-серым, — такое появляется, когда выбивают очень грязный ковер. Все, происходившее перед нами, было совершенно не похоже на то, что мы видели при попадании в учебную мишень. Вот и пыльное облако почему-то не осело, а стало медленно подниматься в небо. Наши орудия пристрелялись.

— Еще! Еще раз!

На этот раз, еще над морем не успел стихнуть залп, радист сообщил:

— Передача прекратилась.

Вслед за пылью появилось облако девственно белого пара, поднимающегося из трубы мишени. На фоне синего безоблачного небо оно образовало некую странную фантастическую картину и поплыло прочь.

— Прекратить огонь! — приказал Рогге, и на нас навалилась нереальная тишина.

Мы видели, что британское судно остановилось. Его палубы, только что пустынные, теперь ожили, по ним метались люди, спешившие занять места в спасательных шлюпках. В нескольких местах были заметны языки пламени. Следующим этапом наших действий была отправка абордажной партии, в состав которой входил и я. Мне предстояло ступить на «британскую землю».

За мной в шлюпку забрался Фелер, который, заняв устойчивое положение, перегнулся через планшир, поднял один из 15-килограммовых ящиков с динамитом и поставил его в шлюпку. Его рыжая борода, которую он любовно выращивал, — ему нравилось, что цветом она очень гармонировала с такими же пламенеющими, хотя и не всегда чистыми волосами, — решительно торчала вперед. Раньше я этого не замечал, должно быть, сказалась важность момента. Наш взрывник наконец оказался при деле. Его задача заключалась в установке и подрыве зарядов, которые должны затопить вражеское судно. Он трудился с энтузиазмом профессора, который как раз собирался продемонстрировать доказательства научного тезиса, осмеянного всеми, кроме него.

Фелер имел авантюрную жилку пирата, но его подход к пиратству заключал в себе пытливую жажду исследовать и экспериментировать, как у университетского профессора. Любитель подшучивать над другими, в часы досуга развлекавшийся такими выходками, как впрыскивание хинина в тюбики с зубной пастой своих коллег, он имел нюх на работу с бризантными взрывчатыми веществами, в результате чего в нем удачно сочетался блестящий профессионал и бесшабашный авантюрист.

Его монолог, начавшийся сразу после отхода нашей шлюпки от борта «Атлантиса», касался исключительно технических деталей. Он решил разместить взрывчатку в двух стратегических точках: у переборки, отделяющей машинное отделение от переднего трюма, и у переборки между машинным отделением и кормовым трюмом — как сказано в инструкции.

— Но я не понимаю, почему мы должны заниматься таким трудоемким делом, как транспортировка зарядов по внутренним помещениям судна, — сказал он и задумчиво добавил: — Возможно, в будущем я попробую снаружи и опущу их с палубы на канатах.

Позже он действительно ввел именно такую процедуру, но в тот момент мы хотели быть совершенно уверены, что все делаем правильно. О да. Мы работали в точности «по инструкции». Я, к примеру, имел при себе совершенно ненужный груз в виде большого маузера, закрепленного на поясе, остальные члены абордажной партии тоже двигались отнюдь не налегке. У них были ручные гранаты, оружие на портупеях и автоматы. Только по прошествии некоторого времени я отказался от столь впечатляющего вооружения, как абсолютно лишнего, оставив при себе только объемистую полотняную сумку, в которую складывал судовые журналы, газеты и документы.

Когда мы отошли от борта, «Атлантис» оказался с наветренной стороны от нас и шлюпок с «Сайентиста», играя, таким образом, роль укрытия. И я смог как следует рассмотреть наши жертвы. Скажу откровенно, моим первым впечатлением было удивление, искреннее изумление при виде множества темных лиц. Я никогда раньше не встречал индусов и полагал, что на английском судне должен быть чисто британский экипаж.

На «Сайентисте» остался только один человек, который, когда я поднялся на борт, окинул меня холодным взглядом и скупо, но вежливо поздоровался. Мы оба были несколько растерянны. Я нарушил молчание первым:

— Предъявите, пожалуйста, судовые документы.

Оказалось, что «Сайентист» — судно фирмы Гаррисона. Оно везло груз руды, хрома, красной меди, шкур, коры для дубления, маиса, муки и джута и направлялось из Дурбана во Фритаун, где собирался конвой в Англию.

Когда с формальностями было покончено, Фелер занялся зарядами, а я принялся обыскивать каюту капитана, мостик и штурманскую рубку в надежде обнаружить приказы, секретные документы, шифры и почту. Эта неприятная работа ничего не дала, поскольку капитан «Сайентиста» хорошо знал свое дело и еще до нашего прибытия успел уничтожить все мало-мальски интересное. Поэтому мою добычу составили несколько биноклей, сигнальные флажки и хронометр. Мы занимались новым для себя делом, поэтому и Фелер, и я потратили больше времени, чем рассчитывали. Даже сознание того, что мы находимся на борту британского судна при столь необычных обстоятельствах, заставляло нас двигаться медленнее. Было что-то очень странное в том, что мы ходили по каютам, где на переборках висели фотографии жен и подруг, матерей и детей. Они, казалось, упрекали нас за то, что мы роемся в личных вещах тех, кто еще несколько часов назад был здесь. Но война есть война, и британским матросам еще здорово повезло. Все могло сложиться намного хуже.

Обыскивая каюты офицеров, я был удивлен, увидев, в какой тесноте они жили. «Сайентист» был старым судном, и даже каюта капитана была вдвое меньше, чем мои личные апартаменты на «Атлантисе». Радиорубка тоже представляла интерес, правда, несколько иного рода. Каш относился к своей работе ответственно. Прямое попадание снаряда превратило это помещение в груду обломков, деревянных, пластиковых, металлических. Чудо, что при этом уцелел радист, отделавшись незначительными ранениями.

Все помещения судна постепенно заполнялись острым запахом горящего джута. Я вышел на палубу и наткнулся на тело убитого матроса-индуса. Он лежал на животе в луже крови — осколки разнесли ему череп и искромсали плоть. Конечно, мне уже приходилось видеть трупы, как-никак я посещал занятия в анатомичке. Но эта бесформенная куча сломанных костей и разорванной плоти, двадцатью минутами раньше бывшая здоровым сильным человеком, произвела на меня незабываемое впечатление.

У меня не было времени предаваться горестным раздумьям. Я оглянулся на молодых матросов из абордажной партии, молчаливой группой стоявших позади меня. Их лица были бледны и несчастны. Несколько человек едва сдерживали рвоту.

— Так, — решительно заявил я, — хватит глазеть. Надо работать.

Для полной уверенности в том, что «Сайентист» затонет, мы не только установили заряды, но и открыли кингстоны.

Вернувшись на «Атлантис», мы столкнулись с еще одной проблемой, напрямую связанной с потоплением вражеских судов. Следовало разместить его команду, обеспечить ее предметами первой необходимости и позаботиться о раненых.

В первую очередь мы раздали постельные принадлежности и посуду. Затем переписали все пленных и даже провели несколько допросов. Впоследствии мы от них отказались — процедура оказалась совершенно бессмысленной.

Нам было очень интересно узнать, как поведут себя пленные.

Радист «Сайентиста» стал первым «вражеским» пациентом доктора Райля. Преданность радиста своему делу оказалась бессмысленной. Позже Лягушка сказал мне, что, хотя англичанин успел выйти в эфир, его сигнал остался незамеченным. Это разочарование не уменьшило его жизнерадостности, радист «Сайентиста» оказался на редкость веселым, неунывающим малым — товарищи назвали его Солнечный Джим.

Капитан «Сайентиста» — Виндзор, кавалер ордена Британской империи 4-й степени — очень сожалел о нашем пиратском счастье. Оказалось, что, когда «Атлантис» появился в пределах видимости, его не было на мостике — он отдыхал после вахты. Несмотря на строгий приказ будить его немедленно в случае обнаружения любого судна, капитана вызвали на мостик, когда уже было слишком поздно. На этой стадии войны многие торговые моряки посмеивались над предупреждениями об опасности немецких рейдеров. За это их вряд ли можно было винить, пока свое счастье в этом деле испытал только «Граф Шпее», но Виндзор, умный и опытный капитан, тяжело переживал неудачу.

Он искренне горевал о потере судна и был уверен, что, если бы его вовремя предупредили, «Сайентист» не попал бы в руки врага.

Мы обнаружили, что и офицеры, и матросы с нашей первой жертвы являются хорошими профессионалами старого доброго торгового флота. Разместив их в помещениях для пленных, Фелер и я настолько устали, что у нас уже не было сил праздновать победу. Решение проблемы пленных потребовало четыре часа.

Встреча с «Сайентистом» имела для нас очень большое значение во многих отношениях. В частности, она продемонстрировала, что, несмотря на все флаги и выстрелы перед форштевнем, британские моряки все равно будут использовать радиопередатчики. Процедуру атаки следовало пересмотреть. После «Сайентиста» мы стали применять своеобразную «шокотерапию» — производили одновременно несколько предупредительных выстрелов, но и это не помогло. Рука адмиралтейства сжимала торговый флот все крепче, и вследствие этого наши меры становились более жесткими. Мы пробовали одновременно с объявлением о своих намерениях открывать огонь непосредственно по радиорубке, но и эта тактика оказалась негодной. Теперь все суда были предупреждены о наличии немецких рейдеров и уходили, едва заметив другое судно. После этого мы были вынуждены перейти на ночную тактику, или приближаясь в сумерках и обстреливая противника с очень короткого расстояния, при этом он не успевал воспользоваться рацией, или преследуя его в темноте и атакуя на рассвете. Если торговое судно останавливалось, а его передатчик молчал, мы прекращали огонь, но к этому времени часто потери были уже довольно велики.

Когда «Сайентист» затонул, кто-то из офицеров на мостике радостно выкрикнул:

— Вот оно! Хотел бы я увидеть, как все их лоханки отправятся на дно!

Рогге задумчиво покачал головой:

— Я не могу с вами согласиться. Давайте относиться к этому как к необходимой работе. Корабли — как люди. Каждый живет своей жизнью и умирает своей смертью. И мне очень жаль видеть, как они уходят.

Такая философия не могла быть в должной мере оценена большинством команды, но лично мне она дала богатую информацию к размышлению, и, подумав, я почувствовал правоту Рогге.

Корабли умирают по-разному. Одни уходят молча, грациозно, другие — нет. Некоторые долго сражаются и погружаются в пучину под аккомпанемент взрывов, рева пламени и скрежета разрываемой стали. Другие переворачиваются вверх килем и скрываются под водой, словно гигантский кит. А некоторые, как, например, «Сайентист», уходят тихо, унося с собой свою гордость.

Глава 7

Опасность у берега

Тихая ночь, спокойное море. С маяка скользнул луч света. Он на мгновение осветил темную водную гладь, потом, словно куражась, покрыл палубу высокого серого судна причудливыми пятнами света и тени и снова продолжил свой путь по застывшей поверхности воды.

Кажущаяся невинность судна была всего лишь плащом, наброшенным для выполнения одной из самых беспокойных и опасных миссий: рейдер «Атлантис» направлялся к берегу.

— Проклятая ночь для такой работенки, — проговорил голос из темноты.

Я, не оборачиваясь, кивнул. Над нами раскинуло свой купол бархатное небо, усыпанное яркими южными звездами. Оно плавно опускалось, сливаясь где-то в темной дали с морем, и только к северу от нас темноту прорезал пульсирующий луч маяка. Там же клубились густые тени, родившиеся не на море и не на небе. Впервые после ухода из Северной Атлантики мы двигались в полной темноте в непосредственной близости от берега, но этот берег был таким же чужим и враждебным к нам, как и наша миссия в этих спокойных теплых водах. «Атлантис» медленно шел вперед, оставляя после себя смертельный след из мин — их было почти сто единиц. Только они вносили диссонанс в величественную симфонию тишины, грохоча по направляющим рельсам и с громким всплеском падая в воду, поднимая фонтанчики серебристых брызг. Пенная струя, тянущаяся за кормой судна, была перерезана светящейся дорожкой, отбрасываемой луной на поверхность моря.

А внизу в минном отсеке Фелер нетерпеливо посматривал то на часы, то на рельсы, матово мерцавшие в тусклом свете. Очередная черная стальная рыбка как раз находилась в пути. Окруженная «спаржей», мина была похожа на некое странное морское чудовище, неведомо как уцелевшее с первобытных времен. Всплеск, еще один, еще один… Фелер криво усмехнулся, заметив непристойное предложение, написанное мелом на одной из мин. «Вы неправильно написали фамилию Черчилль, — подумал он, — в ней два „л“.»

Я не слишком одобрял решение заняться установкой мин под самым носом у англичан. Чем быстрее мы избавимся от игрушек Фелера, тем лучше. Я напряженно вглядывался в темнеющий вдали берег. Если разобраться, даже Фелер не проявлял очевидной заинтересованности в проекте. Было что-то отвратительно безличное, зловещее в том, как эти штуковины взрывались без какого бы то ни было предупреждения, невзирая на то, друг на них наткнулся или враг. Что же касается Фелера, его не интересовал взрыв, которым он не мог управлять.

Легкий ветерок доносил до нас с берега таинственный воздух Африки, насыщенный ароматами пряностей, густыми запахами лесов, испарениями болот. Мы находились так близко к мысу Доброй Надежды, что могли разглядеть свет фар несущихся по прибрежной дороге машин, вырывающий из темноты окружающие ее скалы. Эта ночь была удивительно спокойной и казалась идиллически-прекрасной.

Но при существующем положении дел у большинства из нас не было времени получать эстетическое наслаждение. Мы были заняты подсчетом многочисленных опасностей, которые грозили нам благодаря принятой Рогге тактике минирования водного пространства в миле от берега. Любой из нас с радостью отказался бы от чистого, усыпанного звездами неба в пользу низкой облачности, а неподвижной поверхности воды предпочел бы волнение. Все вокруг таило угрозу. Нам казалось, что с берега за нами следят чужие, подозрительные глаза. Впрочем, наблюдателей хватало везде: мимо нас то и дело проходили мирные суда, капитаны которых считали нас одним из них — неагрессивных, спокойных, торопящихся по своим торговым делам.

С чувством облегчения те из нас, кто не был занят на других работах, приняли участие в постановке шоу для пленных. Английские моряки были вполне способны сложить два и два, поэтому мы намеревались обратить их проницательность себе на пользу. Они, вероятно, хорошо представляют себе, что происходит, и в случае непредвиденной случайности, такой как их освобождение с тюремного судна, куда мы надеялись их перевести, расскажут обо всем британской разведке. Это было бы крайне неприятно. Но каким образом можно скрыть от умных людей род наших занятий? Я решил прибегнуть к театральным эффектам. Вместо пресловутой «красной селедки»[13] я хотел предложить им «нацистскую субмарину» — подлодку, созданную с применением специальных звуковых эффектов, которая отвлечет внимание пленных от происходящего в действительности и даст им пищу для разговоров.

Все началось с маневрирования, которое должно было дать понять наблюдателям, что к борту «Атлантиса» подошло еще одно плавсредство. Далее были спущены трапы — шум, производимый при выполнении этой операции, легче всего идентифицировать. И в завершение всего для полноты картины по трапам вверх-вниз начали ходить люди, а из лазарета был срочно вызван доктор. Последней хитростью мы особенно гордились, ведь об этом наверняка узнает находящийся там раненый радист «Сайентиста» и не преминет рассказать часто навещавшему его капитану Виндзору.

Читатель может решить, что мы имели обыкновение делать из мухи слона, но на деле мы просто качественно играли свою роль, даже в мельчайших деталях.

От блефа, разыгранного специально для пленных, у которых, в конце концов, если и был шанс освободиться, то чисто теоретический, мы перешли к другой стадии игры. Почему бы не пойти в деле создания иллюзии дальше. Ведь можно было оставить определенные подсказки и для британских властей на берегу. Если мы сумеем распространить слух о том, что в этих безопасных водах появилась «волчья стая» субмарин, последствия могут быть весьма выгодными.

И мы подготовили «доказательства».

Прежде всего мы раздобыли спасательный буй, на котором написали «U-37», после чего частично замазали надпись. Таким образом мы хотели создать впечатление, что сей опознавательный знак из соображений секретности пытались закрасить, но неудачно. С этим буем мы изрядно позабавились: сначала его били и топтали, потом вымазали машинным маслом и в конце концов, приведя его в весьма непрезентабельный вид, выбросили за борт. При этом мы всерьез рассчитывали, что его непременно кто-нибудь выудит и передаст британской разведке в Дурбане.

Если так и будет, у работающих в разведке джентльменов вполне хватит мозгов, чтобы методом дедукции (в лучших традициях Бейкер-стрит) прийти к выводу, к которому мы их и подталкивали: в районе мыса Доброй Надежды появились немецкие подводные лодки. Вполне вероятно, именно они занимаются минированием прибрежных вод.

Несмотря на подобные «развлечения», мы ни минуты не пожалели, когда все мины были сброшены, и на рассвете «Атлантис», к тому времени находившийся уже достаточно далеко от берега, снова направился на северо-восток, взяв курс на Индийский океан.

В своем дневнике я записал:

«18 мая. Наконец-то с минами покончено. Я слышал в передаваемых из Кейптауна новостях о „взрыве в районе мыса Агульяс“.

22 мая. Перехватили радиограмму от адмирала из Коломбо, предупреждающую все суда о наличии рейдера, „замаскированного под японское судно“. Итак, грехи нашей молодости выплыли на поверхность. Какой удар! Неужели кто-то с „Сити оф Эксетер“ проболтался людям, умеющим складывать два и два?

23 мая. Отныне судно „Касии Мару“ мертво. Теперь „Атлантис“ — респектабельный лайнер „Аббекерк“, следующий под флагом Нидерландов. Яркое сочетание цветов японцев сменилось тусклым коричневым цветом и скучным оливковым. А жаль…

25 мая. Вот это номер! А мы-то старались соблюдать секретность! Министерство пропаганды с ликованием сообщило, что восемь (!) британских судов потеряно на минах, установленных немецким рейдером (!) в районе Агульяс. Вдобавок, заявило министерство, три судна опоздало, а также подорвалось и затонуло три вражеских минных тральщика. Кто сказал, что доктору Геббельсу недостает журналистского чутья?»

В это время новости значительно более важные, чем информация о деятельности отдельного корабля, заставили нас всех «прилипнуть» к радиоприемникам. Начался блицкриг! Вся Германия в строю! Всего лишь через несколько дней после эпизода с «Сайентистом» наши танковые дивизии устремились на Запад, сметая все на своем пути. «Атлантис» продвигался в северном направлении к Индийскому океану, а наши умы и сердца были заняты событиями в далеком Дюнкерке, мы мысленно были там, смотрели в его пламенеющие небеса. В каждом коммюнике Верховного командования звенели победные фанфары, возвещая о новой победе нашего оружия, о том, что англичане ударили по себе же, Франция охвачена хаосом, скоро наступит мир. Каждый день ситуация казалась лучше, чем была еще вчера. Каждый выпуск новостей информировал о выигранных сражениях и павших городах. Мы были очень молоды и, наверное, глупы, но многие сожалели об упущенной возможности прославиться. Правда, самая разумная часть команды больше думала о том, как будет пожинать сладкие плоды мира.

«Париж пал!» Эта новость облетела все помещения корабля даже раньше, чем Рогге объявил ее по радио.

Бравурные марши, которые теперь постоянно гремели из репродукторов, взбадривали, возбуждали нас. Но наша реакция не имела ничего общего с нацистской идеологией. Моряков не слишком заботили последствия этих побед для Европы. Их значительно больше интересовали данные последствия лично для себя. Они не сомневались, что война практически закончилась, и радовались тому, что ежедневные тренировки, тяготы, лишения и опасности войны, так же как и жизнь вдали от дома, скоро закончится. Они вовсе не были одержимы желанием болтаться по морям и отправлять на дно суда других стран, подвергаясь при этом опасности тоже погибнуть. Люди с куда большим удовольствием думали о посадке огурцов в своих маленьких огородиках, разведении голубей или приятном времяпрепровождении в уютной пивной. Команда считала, что наши перспективы вполне благоприятны. Мы еще не успели далеко уйти от мыса Доброй Надежды. Возвращение домой представлялось очень приятным, быть может, с отдыхом на пляжах Дурбана? Или с небольшим отпуском в компании симпатичных кейптаунских девушек?

Чтобы отметить падение Парижа, Рогге приказал выдать всем по пинте пива.

— А почему только по одной? — интересовались самые смелые.

— Так ведь ничего еще не кончилось, — отвечал Рогге.

Неизменно сохраняя необходимую при его положении сдержанность, капитан всегда был в курсе всего, что происходило на корабле. Даже самые мелкие отклонения в размеренной жизни «Атлантиса» не оставались им не замеченными. Если же люди выливают в море пиво, то самое пиво, которое он лично им раздал, это не может считаться нормальным. Что-то здесь не так.

Матрос, как раз собиравшийся выбросить что-то за борт, виновато потупился, заметив приближающегося дежурного офицера, и спрятал руку за спину.

— Что у тебя там? — спросил офицер.

— Бутылка.

— Какая бутылка?

— Бутылка пива.

— И что же ты хотел с ней сделать?

— Выбросить за борт.

— Как? Бутылку?

— Нет, пиво, господин офицер.

— Почему?

— Оно горячее.

Рогге вызвал буфетчика.

— Что случилось с пивом, которое раздали людям? Мне сказали, оно теплое.

— Вы понимаете, господин капитан, — замялся буфетчик, — погода…

— Но офицеры и я наслаждаемся ледяным шампанским.

— Конечно, но оно из того холодильника, что в кают-компании. А места для пива не нашлось.

— Я понял, — вздохнул Рогге, — первым делом офицеры.

— Конечно, господин капитан.

— Нет, — твердо заявил Рогге. — Так не пойдет. Если невозможно охладить пиво для команды, больше никто не получит и холодного шампанского.

Нет нужды упоминать, что решение капитана не нашло поддержки среди офицеров. Но на несчастного буфетчика обрушился такой мощный поток всеобщего недовольства, что он легко обеспечил всю команду холодным пивом при следующем праздновании — капитуляции Франции. Холодное шампанское тоже лилось рекой. Франция пала — такое событие нельзя было не отпраздновать. В кают-компании весело хлопали вылетавшие пробки, раздавался звон бокалов и тосты за здоровье родных и близких. Много говорили о доме. Очень скоро все закончится, и мы вернемся к семьям. Дома жизнь на корабле покажется далеким воспоминанием.

Пройдут годы, но мы не забудем эту ночь, ставшую началом конца.

— А как насчет Англии? — спросил кто-то.

В ответ раздался дружный смех.

— Англия сама по себе долго не продержится, — последовал уверенный ответ.

— А американцы? Не забывайте о заверениях Рузвельта!

— Не станут они вмешиваться.

«Боже мой, — подумал я, — теперь не хватает только цитат из „Майн Кампф“. Но мы только что прослушали краткую речь Фелера о „вырождении“ и „расовой чистоте“.»

— Вот что я вам предлагаю. Давайте заключим пари. Я имею в виду, кто угадает, когда все закончится. Лично я ставлю на сентябрь, — сказал он и обвел кружком этот месяц в календаре.

— Через месяц, — предположил другой офицер.

— А я думаю, не раньше чем к Рождеству, — заявил третий.

Каждый из них отмечал свой месяц в календаре, а один офицер собирал ставки.

Большинство сходилось на том, что война продлится еще от четырех недель до четырех месяцев.

— А вы как считаете, доктор?

Райль выглядел непривычно задумчивым.

— Если вы настаиваете, я, конечно, выскажу свое мнение, — сказал он. — Полагаю, это будет июль, июль 1944 года.

Это заявление было встречено дружным смехом.

— Вы необычайно оптимистичны, — объявил Фелер.

Доктор пожал плечами и повернулся ко мне:

— А что думаете вы, Мор?

Я улыбнулся:

— Я предполагаю примерно то же, что и вы, Райль. Причем я, пожалуй, поставлю на июль 1945 года.

Когда новый взрыв смеха стих, офицер, собиравший ставки, с улыбкой заявил: вам повезет, если удастся сохранить наличные так долго.

Я так и не получил свой выигрыш. Конечно, к тому времени он изрядно обесценился, но, так или иначе, у меня не было возможности его забрать.

Четыре года… Пять лет… В те дни громких, оглушительных успехов никто так далеко не загадывал, поэтому мы с доктором были с ходу определены в разряд «корабельных пессимистов». Наши предположения всем показались настолько абсурдными, что их никто не воспринял всерьез, даже наш администратор — самый убежденный партиец. Он упорно продолжал внушать основные принципы нацизма дюжине моряков, и май 1940 года оказался для него серебряным месяцем, а июнь и июль — золотыми, как и орел, которому он честно и преданно служил.

Календари и шампанское на войне немного значат.

Норвежское судно «Тиррана» мы заметили 10 июня. Сближение шло медленно на сходящихся курсах, его капитан торжественно объявил:

— Я не могу позволить проклятому голландцу нас обставить!

Гонка продолжалась около трех часов. «Атлантис» приблизился на дистанцию выстрела, и…

Норвежец оказался безрассудной дичью. Едва рядом с судном начали рваться наши снаряды, он открыл ответный огонь и начал выкрикивать в эфир предупреждения. Нам потребовалось тридцать залпов, чтобы заставить замолчать проклятое радио, и «Тиррана», наша вторая жертва, понесла заслуженное наказание.

Когда я поднялся на борт, оказалось, что ее верхняя палуба буквально залита кровью. Она стояла лужами, и невозможно было пройти, чтобы не наступить в одну из них. Пять человек погибли, но было очень много раненых. Капитан пребывал в состоянии шока и, увидев меня, разрыдался, твердя словно заведенный: «Но ведь у Норвегии с вами мир!» Это был новый для меня аргумент и повлек за собой долгие и серьезные размышления на тему важности континентальных побед в то время, как война на море продолжается. С одной стороны, у нас действительно было соглашение с новым правительством Норвегии, но с другой — норвежские суда продолжали выходить в море. Они следовали в порты, находящиеся под британским контролем, везли грузы для англичан и, следовательно, работали на возвращение ссыльного норвежского правительства.

«Тиррана» оказалась ценным призом — это было современное, вместительное и быстроходное судно. Ее груз также был весьма ценным: 3000 тонн пшеницы, 6000 тюков шерсти. Кроме того, она перевозила 178 грузовиков, 5500 ящиков пива, 300 ящиков табака и гору всевозможного продовольствия, среди которого было 3000 ящиков консервированных персиков и 17 000 ящиков джема.

Мы уже забыли вкус фруктов, поэтому какое-то количество персиков оставили себе, но весь остальной груз планировали отправить в Германию. «Тиррана» была слишком ценным призом, чтобы его потопить, к тому же она была быстроходной и выглядела-достаточно по-норвежски, чтобы на пути в Германию избежать бдительного ока англичан.

Но на ней оказался и особый груз, несравнимый по ценности с продовольствием или продукцией машиностроения.

На судно была погружена почта Австралийского экспедиционного корпуса, первая после отправки войск в Египет, носившая бесчисленные следы женской любви и заботы. Здесь были посылки с продуктами, сигаретами, конфетами и по меньшей мере 5000 пар носков, связанных из самой лучшей, очень мягкой шерсти.

Писем были тысячи. Они были написаны женами и матерями, сестрами и подругами, отцами, бабушками, дедушками, короче говоря, людьми, проводившими своих любимых на станцию и вернувшимися домой, чтобы излить свое сердце на бумагу. «Припев» в них был один и тот же: «Напиши поскорее», «Напиши, как только сможешь», «Береги себя». Были и другие приписки, читать которые оказалось не менее мучительно: «Надеюсь, тебе понравился пирог, который я отправляю ко дню твоего рождения».

Что же делать, война есть война. С горькой иронией офицеры «Тирраны» рассказали нам, что официальные лица Мельбурна заверили их в полной безопасности здешних вод и предположили, что мины в районе Агульяса — есть не что иное, как наследство, оставленное «Графом Шпее», который потоплен уже несколько месяцев назад.

Мы не могли позволить себе слишком долго возиться с грузом «Тирраны», поскольку, хотя в ее радиопередаче содержались неверные координаты, да и мы быстро пресекли ее, следы нашего сражения были слишком очевидны. Поэтому мы постарались быстрее отправить судно на юг с небольшой призовой командой на борту и приказом спрятаться во льдах и ждать, пока мы к ним не присоединимся.

Англия продолжала сражаться, и к моменту атаки на «Сити оф Багдад» некоторые из нас уже простились с надеждой выиграть в памятном пари.

Огонь был открыт 11 июля, причем в этом действе определенно присутствовал элемент иронии, поскольку судно было бывшим ганзейским кораблем, взятым союзником в качестве репараций после Первой мировой войны. Его обводы были истинно немецкими, а осматривая судно, я обнаружил, что в машинном отделении еще осталось много оборудования, произведенного немецкими фирмами.

После того как судно отказалось остановиться, передало в эфир сигнал SOS, координаты и наше описание, мы открыли огонь. Расстояние между нами составляло менее 3000 метров.

Первый же залп снес переборку между радиорубкой и каютой капитана, ранив радиста и заставив передатчик умолкнуть.

Поднявшись на борт, я заглянул в разбитое помещение, в надежде отыскать там капитана. Армстронг Уайт стоял, склонившись над своим столом, и энергично обшаривал ящики, желая убедиться, что все документы уничтожены. Каюта была полностью разрушена. Капитану явно повезло, что он остался в живых.

Он стоял спиной к пролому и меня не видел. Понаблюдав за ним несколько секунд, я проговорил светским тоном:

— Здесь немного грязновато, не правда ли, сэр?

Он не оборачиваясь буркнул:

— Это уж точно.

— Здорово здесь все разнесли, капитан.

— Да что за идиот… — завопил он и, повернувшись, застыл на месте.

Он был, мягко говоря, потрясен, увидев мою немецкую форму. Не приходилось сомневаться, что капитан «Сити оф Багдада» был докой в своем деле. Его сигналы, почти сразу прерванные нами, оказались услышаны. Несмотря на все наши усилия, их услышали на американском судне и передали запрос:

— Кто вас обстрелял?

Этот пробританский нейтрал желал получить наше описание! Нам оставалось только проклинать тот факт, что он оказался слишком близко и выказал явное желание помочь. Но тут меня осенило, и мы вышли в эфир с нашего передатчика, используя коды «Сити оф Багдада», и кратко ответили:

— Все в порядке. Ошибка.

Хотелось надеяться, что американцы не заметили разницу.

Мне запомнились два случая, связанные с потоплением «Сити оф Багдада». Один из них касался Фелера, который отправился на борт, чтобы покончить с английским судном.

— Куда, черт возьми, — пробормотал Рогге, глядя в бинокль на только что отвалившую от борта «Сити оф Багдада» шлюпку с взрывниками, — подевался Фелер?

Я тоже навел бинокль на шлюпку, но обладателя роскошной рыжей бороды там не было.

— Я тоже его не вижу, — ответствовал я.

А через мгновение прогремел взрыв. Большое облако черного дыма поднялось в небо и медленно поплыло над морем. И тут мне в голову пришла ужасная мысль. Я совершенно явственно услышал, как знакомый голос задумчиво произносит: «Интересно, как чувствует себя человек, оставшийся на тонущем судне?»

Фелер был достаточно безрассуден, чтобы решиться на такой смертельно опасный эксперимент.

Рогге, казалось, прочитал мои мысли.

— Если этот безмозглый…

Как раз в это время на сильно накренившейся палубе появилась фигура. Она с видимым трудом добралась до борта, после чего, к нашему немалому облегчению, перевалилась через него и рухнула в воду.

Намного позже, после длительной и вряд ли приятной беседы с Рогге, Фелер сказал:

— Я только хотел испытать это ощущение.

— Надеюсь, — злобно ответствовал я, — тебе понравилось.

Второй случай — мое несколько необычное знакомство с капитаном «Сити оф Багдада» — имел более далеко идущие последствия. Уважение к достойному противнику, которое я испытал с самой первой минуты, переросло в искреннюю дружбу, которая стала еще крепче после войны.

Благодаря выпускам, регулярно транслируемым нейтральными радиостанциями, мы не только были в курсе событий в мире, но иногда узнавали забавную информацию, связанную непосредственно с нами.

Примерно в то же время, когда произошла встреча с «Сити оф Багдадом», я как-то слушал обзор новостей из Сан-Франциско. Неожиданно насморочный голос диктора коротко сообщил: «Голландское судно „Аббекерк“ потоплено…»

«Аббекерк»? Знакомое название. Как «Аббекерк»? Это же мы!

Вскоре недалеко от места, где «голландское» судно «Аббекерк» выполняло свою немецкую работу, объявился нейтральный швед. Он благоухал свежей краской, пиллерсы — их было на два больше, чем у голландца, — выглядели очень достойно. Немногие наблюдатели смогли бы заподозрить, что им всего лишь два дня от роду, а сделаны они из старых бочек, парусной ткани и дерева, которое раньше составляло главное вооружение плавбазы.

Проверяя трофеи, полученные с трех первых жертв, я и подумать не мог, что следующая встреча «Атлантиса» принесет совсем иные плоды — детскую игрушку.

Глава 8

Дети под дулами наших орудий

Когда шлюпка с горящего лайнера «Кеммендайн» подошла к борту «Атлантиса», у борта съежился и горько плакал и молился маленький мальчик-индус.

— Пожалуйста, Господи, спаси меня. Прошу тебя, Господи, помоги ему. Молю тебя, Господи, не дай мне умереть. Сохрани его, Господи.

Черные глаза малыша, в которых плескался ужас и недетская тоска, следили за плывущим моряком, и, даже когда мужчина ухватился за уключину и, подтянувшись, перевалился через борт в шлюпку, ребенок не прекратил мольбы. Оказавшись на «Атлантисе», мальчик продолжал молиться. Казалось, он никогда не остановится.

— Успокойся, — сказали ему. — С ним все в порядке. Он спасен. И ты спасен. Вы оба в безопасности.

Но от шока, в ледяные объятия которого попал мальчонка, когда наши орудия начали стрелять по «Кеммендайну», избавиться было не так легко. Он, словно заезженная граммофонная пластинка, твердил одно и то же до тех пор, пока не уснул.

«Кеммендайн» мы встретили 13 июля. Лайнер шел из Кейптауна в Рангун, среди пассажиров были британские женщины и дети, отправившиеся к своим мужьям в Бирму. Также на борту были индусы, в основном торговцы, эвакуированные вместе с семьями из Гибралтара. В то теплое солнечное утро они вовсе не думали об опасности, ведь судно находилось в районе, свободном от немецких подводных лодок. Когда матросы убрали затемнение с окон салона, а произошло это днем или двумя ранее, было много добродушных шуток об излишней осторожности капитана, настаивавшего на соблюдении этой меры безопасности так долго. Пассажиры как раз закончили завтрак, когда прошел слух, что в пределах видимости замечено незнакомое судно, и с волнением, которое всегда охватывает морских путешественников в такие минуты, англичане прервали свои обычные занятия и отправились на шлюпочную палубу наблюдать за процессом расхождения судов. Даже индусы, до сих пор активно обсуждавшие ребенка, который вот-вот должен был родиться у одного из них, поддались общему настроению. Для пассажиров «Кеммендайна» война была очень-очень далеко.

Мы услышали, как на «Кеммендайне» заработал радиопередатчик. В 9.30 наши орудия открыли огонь.

— Хорошая работа, Каш, — отметил Рогге.

Лайнер остановился. Его радио молчало. На мачте подняли флаг, сигнализирующий о капитуляции. Ослепительная белизна надстройки начала медленно тускнеть — ее постепенно окутывало дымом.

Каш довольно ухмыльнулся. Да, действительно получилось неплохо. Артиллеристы сработали на совесть. Налицо явная экономия снарядов. Одного залпа оказалось достаточно, чтобы выполнить поставленную задачу. Один снаряд пробил корпус в районе ватерлинии, второй разрушил радиорубку. Каш обвел глазами своих людей, довольный, что удалось создать из них безукоризненную команду. Каша намного больше интересовали математические результаты его деятельности, чем влияние его работы на человеческий фактор противника. То, что его точная стрельба позволяла сохранить чью-то жизнь, было, конечно, хорошо, ведь менее опытные артиллеристы могли всякий раз устраивать бойню. Но это была, так сказать, техническая деталь. Больше всего его интересовала скорость действий артиллерийских расчетов и точность огня.

Мы пошли на сближение, наблюдая за происходящим на палубах «Кеммендайна». Там пассажиры рассаживались в шлюпки. Я занялся проверкой оборудования, необходимого абордажной партии. А потом произошло невероятное. Орудие в корме «Кеммендайна» неожиданно выстрелило! Кто-то выкрикнул:

— Противник открыл огонь!

Раздался грохот и всплеск — снаряд разорвался в море не так далеко от борта «Атлантиса». Столб воды, взметнувшийся высоко в небо и частично обрушившийся на палубу, стал символическим восклицательным знаком, завершившим весьма эмоциональные высказывания наших офицеров.

Я никогда раньше не видел Рогге по-настоящему обозленным: в любых ситуациях он держался в рамках, сказывалась самодисциплина, практикуемая в течение многих лет. Поэтому мы привыкли считать капитана спокойным и невозмутимым, как скала.

— Залп! — приказал Рогге, и орудия заговорили.

Мы только вздрогнули. У всех одновременно появилось ощущение, что Рогге намерен разнести лайнер на куски. Каменц поморщился от острого запаха пороха.

— Это может быть какая-то ошибка, господин капитан. — Но на нашего нападающего противника снова обрушился град снарядов. Каменц снова взглянул в сторону «Кеммендайна». — Там у орудия только один человек. Чертов фанатик, не считающийся ни с кем, кроме собственных бредовых идей.

Рогге не ответил, но явно засомневался, потом махнул рукой.

— Прекратить огонь!

Однако он все еще был в ярости, причем имел для этого все основания. Он велел прекратить огонь, потому что вмешательство Каменца помогло ему понять, что в создавшихся условиях мы могли устроить на «Кеммендайне» настоящую бойню. Но эта мысль заставила капитана разозлиться еще сильнее. Больше всего Рогге ненавидел ненужный риск и уничтожение, а следствием идиотского поступка неведомого артиллериста неизбежно являлось и то и другое.

Когда же стало очевидно, что наша месть вызовет обязательные потери среди женщин и детей, ярость Рогге достигла точки кипения.

Женщины… дети… Поднимаясь на палубу «Кеммендайна», я мысленно проклинал войну, но, очутившись среди пылающих обломков, отбросил соображения гуманизма и сосредоточился на выполнении своей первоочередной практической задачи — обыскать горящее судно. Я сфотографировал салон — зрелище, явившееся прекрасной иллюстрацией к мыслям об опустошающем расточительстве войны и внезапности, с которой обыденное и привычное окружение превращается в разрушительную угрозу. Над тлеющими деревянными обломками взлетали мириады искр и огненными мухами сыпались на устилавшие полы толстые ковры. Я навел объектив фотоаппарата на стол, очевидно незадолго до нападения застеленный чистой белоснежной скатертью, которую уже осторожно лизали желтые языки пламени. Неожиданно она вспыхнула вся, мгновенно превратившись в огненное полотно. Еще минута, и пламя поползло во все стороны, охватывая обломки того, что еще совсем недавно было уютным салоном. У меня под ногами бесформенными грудами лежали ножи, вилки, посуда, салфетки, разбитая мебель, в общем, все, что обеспечивало пассажирам комфортную жизнь.

Минуты были дороги, и я, оторвавшись от грустного зрелища, отправился в каюту начальника хозяйственной части, в надежде обнаружить там какие-нибудь документы. Но едва я приступил к поискам, помещение заполнилось едким дымом. Черный и удушающий, он стелился по полу, а за ним наступал гудящий и потрескивающий огонь. Бросив свое занятие, я поспешил на палубу. Когда я там оказался, мое сердце отчаянно колотилось где-то в животе, глаза слезились, я кашлял и никак не мог отдышаться.

Уже ставшая привычной последовательность действий на захваченном судне была полностью нарушена. У нас не было шансов найти что-нибудь ценное, это было мнение всех членов абордажной партии, собравшихся на палубе.

— Это все 13-е число! — зло выкрикнул Фелер. — Мы даже не сможем взорвать эту чертову лоханку. Это напоминает мне…

— Боже правый… — проговорил я.

— Заряды, — продолжил Фелер.

Поднявшись на борт «Кеммендайна», мы сложили их на палубе, и теперь, к нашему ужасу, к ним вплотную подобралось быстро распространяющееся пламя.

— Все за борт! — заорал я.

Реакция матросов оказалась быстрой. Офицеров тоже. Мы в мгновение ока оказались в лодке и отплыли так быстро, что не сумели взять с собой ничего. В последний момент я подхватил две чудом уцелевшие детские плюшевые игрушки — медведя и кролика.

А в это время у борта «Атлантиса» раскачивались на сильном волнении спасательные шлюпки с «Кеммендайна». Команда собралась у борта и с любопытством взирала на необычное зрелище — испуганные женские лица среди множества мужских. Принятие новой партии пленных на борт обещало стать делом нелегким, поскольку волны становились все выше и выше, и, если моряк может помочь себе сам, от женщин и детей того же ждать не приходится. Потом кто-то задумчиво проговорил: «Угольные ведра», и проблема была решена. Угольные ведра — это действительно именно то, что нужно.

Ведра — емкости высотой 1,5 метра и шириной 70 сантиметров — были спущены за борт на канатах, и дети были благополучно подняты на палубу. Никто из них даже не ушибся, хотя матери, глядя на эту операцию, определенно испытали немало неприятных минут. Затем подошла очередь женщин. Каждую обвязывали канатом вокруг талии и втаскивали на палубу — участь незавидная и весьма опасная, поскольку успех миссии в значительной степени зависел от того, сумеют ли женщины покинуть лодку точно в нужный момент, когда лодка поднимается на высшую точку волны. К счастью, и здесь обошлось без увечий. Последней подняли, соблюдая все мыслимые меры предосторожности, беременную женщину, уложив ее в гамак.

С появлением на борту такого числа пленных наши некогда сверкающие чистотой палубы приобрели, мягко говоря, несколько неопрятный вид. К такому выводу я пришел, когда, вернувшись на «Атлантис» с горящего «Кеммендайна», был вынужден пробираться сквозь толпу женщин, детей, британских моряков и индусов.

Рогге был недоволен, выслушав мой рассказ о неудачах на «Кеммендайне». Он терпеть не мог расходовать ценные торпеды, а наша неудачная попытка взрыва судна означала, что его торпедирование — единственный оставшийся выход. Потопление «Кеммендайна» стоило нам двух стальных рыбок. После торпедирования судно сложилось пополам — его нос и корма образовали стороны огромной, сотрясающейся в предсмертной агонии буквы V, которая через несколько минут скрылась под неспокойной поверхностью моря.

Наш хирург Райль был не только способным доктором, но и прекрасным психологом и просто хорошим человеком. Поэтому во время сражения он предпочитал находиться в своем сверкающем стерильной белизной лазарете, понимая, что его пациенты испытывают дополнительный стресс, слыша шум боя, который они не могли увидеть. А вид спокойного, уверенного в себе врача, безусловно, действовал умиротворяюще. Кроме того, он использовал это время для подготовки инструментов, понимая, что, когда в лазарет начнут поступать раненые, каждая минута станет на вес золота. Райль любил своих пациентов, и они, как правило, отвечали ему тем же. Он ненавидел оружие, и, когда на «Кеммендайне» неожиданно открыли огонь, только выругался, ощутив ярость нашего ответного удара. Райль всегда недоумевал, почему никто не думает о том, чтобы уменьшить силу вибрации, сотрясавшей в такие моменты корпус «Атлантиса». Доктор опасался, что тряска может помешать проведению сложных операций.

Теперь у него появилась новая работа, и, направляясь в кают-компанию, он мысленно поминал недобрым словом Рогге, поручившего ему такую деликатную миссию. Ему предстояло стать другом и наставником женщин и детей, взять на себя ответственность за их самочувствие на все время, что они будут находиться на «Атлантисе». Конечно, не обошлось без завистливых комментариев коллег-офицеров, комментариев, отличавшихся друг от друга только степенью непристойности. Но только Райль не был доволен. Его значительно больше интересовали чисто медицинские аспекты деятельности, а твердая уверенность капитана в том, что в отсутствие священника на корабле доктор является единственным надежным защитником для слабых женщин, его чрезвычайно раздражала. Подойдя к двери кают-компании, щегольски одетый доктор замедлил шаги и нервно поправил галстук…

Он распахнул дверь и едва не отпрянул, оглушенный возмущенными криками.

— Непростительно! Абсолютно непростительно! — с пафосом восклицала некрасивая дама, сидевшая в углу. — Странно, что нас всех не убили!

— Но, мадам, — вяло возражал растерянный молодой офицер, выполнявший функции хозяина, — все было вполне…

Райль не расслышал конец фразы, потонувший в очередном взрыве негодования.

— Соблюдайте, пожалуйста, спокойствие, — проговорил Райль с порога.

Наступила пауза — женщины рассматривали нового человека. Райль отметил, что все женщины, за исключением некрасивой дамы, сохраняли спокойствие и собранность. Но некрасивая дама была еще той штучкой! Едва оказавшись на палубе «Атлантиса», она осыпала немецких моряков всеми бранными словами, которые, как она, должно быть, считала, могут составлять лексикон леди. «Негодяи, убийцы, люди, развлекающиеся расстрелом невинных детей» — это были еще самые пристойные термины, которыми она наделяла каждого встречного.

Юный офицер с благодарностью и облегчением взглянул на Райля. С максимальной учтивостью, на которую он был способен, доктор обратился к скандальной даме, отметив про себя, что она любит потакать своим желаниям, весьма вульгарна, возможно, имеет склонность к повышенному кровяному давлению. Но эти мысли он благоразумно оставил при себе и, обворожительно улыбнувшись, проворковал:

— Примите мои искренние извинения, мадам. Что поделаешь, мы живем в очень беспокойное время. А теперь, быть может, вы пожелаете что-нибудь выпить?

Сработало. Произнеся еще несколько успокаивающих слов, Райль получил возможность познакомиться с другими пленными, за которых он отныне нес ответственность. Его внимание привлекла женщина, стоящая отдельно от остальных со своей четырнадцатилетней дочерью. Девочка крепко держала мать за руку и испуганно озиралась. Райль сделал все возможное, чтобы произвести на них самое благоприятное впечатление. Он выяснил, что девочка только что из монастырской школы, и ее мать отчаянно беспокоилась, какое влияние окажет на нее жизнь среди грубых матросов.

Райль познакомился с пожилым офицером «Кеммендайна», говорившим с певучим ирландским акцентом. Его фамилия была Макговэн, и он был судовым доктором.

— Выпить — это чертовски хорошая идея, — одобрил он. — При шоке нет ничего лучше, чем добрый глоток старого ирландского виски.

Райль обоснованно предложил, что выпивка не помешает и его британскому коллеге.

— Вам двойной?

— Конечно, и, пожалуйста, чистый.

Но что случилось с маленьким мальчиком в углу? Он горько плакал, не обращая внимания на попытки женщин его успокоить.

— Где мой маленький стульчик? — сквозь слезы бормотал он. — Что вы сделали с моим маленьким стульчиком?

— Какой стульчик он имеет в виду? — поинтересовался Райль.

Одна из женщин объяснила, что плотник на «Кеммендайне» смастерил специально для мальчика стул, который ему было позволено взять с собой на берег в Рангуне. Последние несколько дней путешествия мальчик непрерывно наблюдал за процессом окончательной отделки подарка, восхищенный мастерством добросердечного плотника.

«Бедный малыш, — подумал Райль, — ведь это для него действительно страшная потеря».

Райль налил еще порцию виски британскому доктору и, подумав, плеснул и себе тоже. Он чувствовал, что ему совершенно необходимо выпить.

Я нашел Рогге в его каюте — капитан продолжал злиться из-за того, что на «Кеммендайне» после капитуляции открыли огонь.

— Мы не можем это так оставить, — заявил он. — Вы выяснили, что представляет собой этот идиот артиллерист?

— Он очень молод и совершенно неопытен, — ответил я, — и к тому же новичок на море. Родом он из Лондона и в мирное время был мойщиком окон.

— Мойщиком окон? — искренне удивился Рогге.

— Во всяком случае, так мне сказали.

Рогге вздохнул и пожал плечами.

— Ну ладно. Действительно, что можно ожидать от простого мойщика окон?

Размышляя о том, что наши лучшие люди — резервисты и добровольцы — в мирное время водили трамваи, работали на молочных фермах и цементных заводах, я так и не смог для себя уяснить, как довоенная профессия человека связана с его эффективной деятельностью на море.

— Значит, никакого военного трибунала?

— Не в этих обстоятельствах, — ответил Рогге и уткнулся в бумаги, лежавшие перед ним на столе.

Если вам когда-нибудь понадобится выйти из неловкой ситуации, не теряя лица, берите пример с Рогге.

Как выяснилось позже, действия так называемого «мойщика окон» (насколько мы поняли, в мирной жизни он с той же вероятностью мог быть барристером [14]) впоследствии были признаны правомерными.

Оказалось, что наш первый залп повредил паропровод на «Кеммендайне», вследствие чего слышать голоса друг друга стало невозможно. Телефонная связь с мостиком также была нарушена. Артиллерист попросту не знал, что судно сдалось. А цель была близка и искушение велико.

Для нас, в течение пяти месяцев не видевших детей, их появление на «Атлантисе» стало событием первостепенной важности. Заботу об их развлечении с удовольствием взяли на себе члены команды, оставившие на берегу семьи. Первым делом у нас появился «детский сад». Название, конечно, было внушительным, но в действительности это была всего лишь куча песка, сваленная в углу фальшивого люка. Песок мы извлекли из балластных емкостей, добавили несколько игрушек, которые смастерили наши умельцы, а рядом поставили несколько стульев для матерей, чтобы те могли следить за своими чадами. Хотя оборудование «детского сада», прямо скажем, было бедновато, он вскоре приобрел необыкновенную популярность среди наших юных гостей, которые, если не дурачились в компании Ферри — скотчтерьера Рогге и талисмана «Атлантиса», — играли там часами. Здесь же обычно собирались их поклонники, и немецкие, и британские, хотя должен признать, что в этой битве за детскую привязанность наши противники обычно выходили победителями. Один из них — старшина-рулевой «Кеммендайна» — навеки покорил детские сердца фантастическими историями о морских путешествиях, в которых главным героем всегда был он сам.

Робина я запомнил из-за его неистощимого любопытства и огромного интереса ко всему механическому. Поэтому большую часть своего времени он проводил рядом с нашим учебным орудием, завороженно следя за тем, как учебный снаряд заряжают, после чего он «выстреливает» и выкатывается в корзину. Во время соревнований между артиллерийскими расчетами он неизменно был восхищенным зрителем, и наши бдительные друзья-противники не преминули воспользоваться возможностью превратить его в «невинного» шпиона. Видя, что наша команда относится к нему снисходительно, они всегда выспрашивали его об услышанных им слухах, всячески стремились выудить у него информацию о планировке «Атлантиса».

Два маленьких индуса тоже быстро стали всеобщими любимчиками: шестилетний мальчик Гопи и семилетняя девчушка Бати. С ловкостью, свойственной их расе, они старались использовать даже очень слабые шансы получить удовольствия, существовавшие на нашем корабле. Как-то раз, когда все ждали прихода кока, девочку случайно ушибли резко распахнувшейся дверью. Она устроила настоящую истерику и ревела до тех пор, пока не получила в качестве «успокоительного» чашку шоколада. Гопи, увидев, к чему приводят слезы, последовал ее примеру и тоже «выплакал» себе чашку вкусного напитка. После этого сообразительных детей можно было часто заметить у двери камбуза. Они пищали и вскрикивали «от боли» всякий раз, когда она открывалась. Их методика была очевидной для каждого. Однажды юная парочка дружно взвыла еще до того, как дверь открылась, но у кока не хватило твердости духа отказать им в сладком утешении.

Появление «привилегированного класса» пленных существенно обострило проблему их размещения. Часть женщин и детей мы устроили в каюте на баке, где из мебели было шесть коек, пара скамеек и ванна. Это, конечно, было не то, что необходимо, но другими возможностями мы не располагали. У некоторых из пассажиров не было личных вещей — конец «Кеммендайна» оказался столь быстр, что мы не смогли, как обычно, собрать их одежду. Пришлось идти на хитрости.

Из наших футболок женщины кроили и шили для себя нижнее белье, а одна дама, старающаяся при любых условиях оставаться элегантной, переделала рубашку, отданную ей одним из офицеров, в своеобразное «вечернее платье», добавив шика с помощью парчи.

Девочка из монастырской школы оставалась очень скованной и насмерть перепуганной, от нее никто не мог добиться ни слова. Правда, ее мать немного успокоилась, и, когда Райль предложил ей ключ, чтобы она могла запирать каюту, она отказалась, заверив, что чувствует себя на «Атлантисе» в безопасности.

Индусы! Их присутствие оскорбляло чувствительный персонал нашего камбуза.

— Черные ублюдки в моем камбузе! — восклицал кок. — Старик, должно быть, лишился рассудка, если считает, что я это буду терпеть!

Случайно услышав эту реплику, я приоткрыл дверь камбуза и просунул голову в образовавшуюся щель.

— Привыкнешь, — сообщил я.

Рогге был первым, кому пришло в голову, как можно обратить присутствие индусов на корабле себе на пользу. Большой любитель карри, он всегда критиковал кока за неумение приготовить ароматный рис. В появлении на борту азиатов он увидел шанс отведать любимое блюдо и воспользовался им.

— Прекрасно, — сказал он. — Если наш кок не может это сделать, сделают пленные индусы.

От использования индусов на камбузе до их привлечения к другим работам оставалось сделать один лишь маленький шаг. Кок постепенно примирился с присутствием в своих владениях ассистентов, которые безропотно выполняли любую работу и ни на что не жаловались. В других сферах деятельности они тоже зарекомендовали себя хорошо. Восточные пленные вообще оказались людьми исключительно полезными.

Тридцать индусов трудились смазчиками и уборщиками, а Мохаммед, несмотря на белую бороду и преклонный возраст отзывающийся на имя «Мальчик», взял на себя все бухгалтерские работы. Китайцы стали стюардами, а те, что были покрепче, — грузчиками. Индусы чувствовали себя вполне счастливыми, если поощрялись их многочисленные предрассудки в части кастовости и религии. У них были свои повара, которые готовили пищу без использования животного жира. Китайцы были довольны, если их работа приносила «процент». Однажды после захвата судна, перевозившего большое количество предметов одежды, я увидел, как каждый из желтых тружеников придержал для себя более двадцати шляп, которые гордо водрузил на голову, как телескопическую колонну.

Среди туземных пассажиров «Кеммендайна» оказался один очень старый и еще более строгий индус, который держал все свое семейство, насчитывающее четырнадцать человек, в затворничестве. Несмотря на жаркую погоду, несчастные ни разу за все время, что они оставались с нами, не видели света дня.

Большинство индийских купцов вместе с судном потеряли все свое богатство и удивляли нас своим философским восприятием случившегося. Там, где были все основания ждать горького отчаяния, мы видели смех и небрежное пожатие плечами.

— Главное, мы остались живы, — заметил один.

— Мы сумеем как-нибудь вернуть свои деньги, — сказал другой.

Они были правы. Все действительно получилось именно так, как они предсказывали. Два года назад, по пути в Турцию, я зашел в Гибралтар, где встретил своего бывшего пленного. Его дела обстояли «очень хорошо, спасибо». Его симпатичный магазинчик ломился от индийских сундуков, шелков и ковров. Наша встреча закончилась предложением «любому из ваших друзей, кто интересуется товарами из Индии, заходить в магазин».

Наши отношения с европейскими женщинами, к которым мы приставили двух стюардов с «Кеммендайна», были официальными и очень корректными. Вопреки мрачным опасениям Рогге, команда очень скоро перестала относиться к пленным как к чему-то диковинному.

Они были сдержанными и смелыми, эти слабые женщины, и я могу припомнить только одну, неоднократно проявлявшую антипатию к Британии и ее делу. Странно, но все мы посчитали бы ее последней, кто мог бы испытывать подобные чувства. Ведь это была та самая некрасивая дама, жалобы которой были частыми и всегда громко высказывались. Она настолько надоела всем своими бесконечными претензиями к мелочам, которые другие пассажиры попросту не замечали, проявляя достойное спокойствие, что мы окрестили ее Дьявольской Глоткой.

Дьявольская Глотка была человеком весьма своеобразным и со временем стала скорее забавлять нас, чем раздражать. Совершенно очевидно, что хорошо она относилась только к одному человеку — себе любимой. В частности, она часто упоминала возмутительный, по ее мнению, факт — то, что бармен «Кеммендайна» покинул свой пост после первого же выстрела.

— Вы можете себе представить, — возмущалась она, — этот мерзавец оставил свой бар в такое время! Более того! Он его запер!

Утешением для оскорбленных чувств этой женщины обычно являлась изрядная порция трофейного шотландского виски.

Однажды, когда после «вечеринки» в помещении для пленных виски кончился, на помощь пришла Дьявольская Глотка.

— Это может показаться странным, — заявила она, — но у меня совершенно случайно завалялась еще одна бутылка в каюте.

Мы обменялись понимающими улыбками. Но как ее достать? Мы не могли сами зайти в каюту для женщин — Рогге следил за исполнением этого требования воистину ястребиным взором. Женщины-пленные тоже не могли свободно разгуливать по кораблю. Поэтому мы приставили к ней эскорт, вооруженный, согласно правилам, пистолетом и двумя ручными гранатами. Мы наблюдали за отбытием процессии: очень корректный, хотя и смущенный эскорт и целеустремленная, преисполненная сознанием собственной значимости дама.

Когда они вернулись, я заметил, что бутылка не полная, а охрана выказывает не свойственную ей доселе робость. Мы решили не задавать вопросов.

Только после того как гости с «Кеммендайна» покинули «Атлантис», в составленном нами представлении о вспыльчивой властной женщине, которая всегда называла вещи своими именами и не терпела никаких возражений, появилась диссонирующая нота. Просматривая почту, захваченную на одном из следующих судов, я наткнулся на разведывательное донесение британского агента в Бирме, касающееся мужа нашей пленной. Оказывается, он был заподозрен в шпионаже в пользу японцев. Оценив мужа по своим впечатлениям от жены, я долго смеялся и в конце концов решил, что не только в Германии непопулярные высказывания берутся на карандаш любителями совать нос в чужие дела. Но Рогге задумался. Он получил письмо от дамы, в котором она благодарила его за хорошее отношение и таинственно намекала, что она не англичанка, а ирландка, и считала бестактным упоминать об этом факте в присутствии остальных. «Ну и что из этого?» — удивился Рогге.

Наше недоумение вскоре забылось, потерявшись в череде ежедневных проблем. Однако, вернувшись в Германию, мы были потрясены, узнав, что ирландцы выступают с нашей пропагандой на радио и, более того, в Германии ими написана антибританская книга.

Интересно, как эта дама поживает сегодня?

2 августа. «Атлантис» остановился для профилактики двигателей и перекраски.

В течение шести недель мы держали «Тиррану» «во льдах». Она ожидала нас в спокойных южных водах. Когда мы вернулись, призовая команда с тоской поведала, что с момента нашего ухода на горизонте ни разу не появилась даже верхушка мачты. Из чего Рогге сделал вывод, что это вполне подходящий морской район для проведения давно откладываемых технических работ. А после их завершения мы намеревались отослать «Тиррану» домой, использовав ее в качестве удобного судна для перевозки женщин, детей и других пассажиров, чье присутствие на «Атлантисе» в преддверии новых атак станет неудобным.

Мы приступили к работе, и очень скоро на корабле появились башни лесов и гирлянды емкостей с краской. Маляры сидели, как птицы на насесте, или на манер летучих мышей свисали с такелажа. Моряки «лечили» сталь, покрывая ее ртутной смазкой и краской, ацетиленовые горелки вспарывали металл, повсюду звучал стук молотков, в общем, обстановка больше напоминала судоверфь. Кюн сорвал голос и смотрел на всех окружающих волком. Быть может, за это бывший боцман снискал суровое прозвище Капитан Блай,[15] хотя все знали, что у этого человека золотое сердце.

За профилактическим ремонтом посреди океана последовала не менее тяжелая работа — перегрузка с «Тирраны» грузов, которые могли оказаться нам полезными, на «Атлантис». Операция завершилась перекачкой 100 тонн дизельного топлива. Топливные шланги были отсоединены, и «Атлантис» медленно двинулся на буксире за своим призом, прокладывая себе путь через бушующее море, причем тяжелая якорная цепь была сцеплена с буксирным тросом, чтобы предохранить его от слишком сильного натяжения и разрыва. К моменту окончания работ довольны были только наши медики, которые, не участвуя в них непосредственно, сумели получить весьма полезные штучки «для дела».

В течение довольно длительного времени наш младший доктор — помощник Райля — жаловался всем, кто соглашался его слушать, на невозможность продолжать учебу. Он пожаловался и мне, когда мы вместе направлялись на шлюпке к очередной жертве. Наша призовая команда просмотрела большое количество документов и почты, после чего сбросила все это за борт, и вода вокруг шлюпки была покрыта обрывками бумаги. Тут я заметил, что рядом с бортом нашей шлюпки медленно плывет книга в красивом переплете. Я выловил ее, прочитал название и с улыбкой протянул доктору:

— Эта литература по вашей части, а не по моей.

Шпрунг кисло покосился на книгу, и вдруг его глаза загорелись.

— О боже! — воскликнул он. — Это чудо!

Книга оказалась руководством по новейшей технике полевой хирургии.

Шпрунг снова был весел и доволен. Его внимание привлекла дрель, которой пользовался радиолюбитель на борту «Тирраны».

— Какая тонкая, — с благоговением прошептал он, — как хорошо сбалансирована!

— Что? — не понял я. — Наш младший гений собирается сконструировать собственный радиоприемник?

— Трепанация черепа, — пробормотал он и погладил дрель пальцем. — Имея такую маленькую штучку, я могу отремонтировать любую черепную коробку.

Я мысленно понадеялся, что, какие бы ранения мне ни предстояли в будущем, они затронут другие части моего тела, но, как оказалось, дрель действительно оказалась полезной. Вскоре Шпрунгу пришлось оперировать британского пациента с осколком в мозгу, и любительский инструмент помог его извлечь. После операции, вытирая со лба пот, Шпрунг сказал:

— Может быть, она не вполне соответствует спецификациям Харли-стрит, но результат меня вполне удовлетворяет. Пациент будет жить.

В первое время погода благоприятствовала проведению ремонтных работ, порадовав нас спокойным морем и чистым небом. 2 августа пошел дождь. Это событие оказалось важным, потому что именно в результате сопровождавшего дождь тумана пятая жертва пришла к нам сама.

Пфайлстикер так быстро бежал к месту, которое должен занимать по боевому расписанию, что задохнулся и в первый момент не смог вызвать орудийные расчеты на связь.

Незнакомое судно появилось из тумана совершенно неожиданно и всего лишь в нескольких сотнях метров от «Атлантиса», который, окутанный лесами, больше всего напоминал жирную неповоротливую утку, болтающуюся на волнах. Когда взревел сигнал тревоги, даже Рогге на какой-то момент утратил свою обычную невозмутимость.

На борту «Атлантиса» воцарилось смятение. Люди бросали ведра с краской и скатывались с мачт или, наоборот, карабкались на борт со шлюпки за кормой, словно коты на дерево. Они подбегали к орудиями в рабочих комбинезонах или голые по пояс, покрытые сложной смесью масла, краски и пота. Один матрос замешкался в шлюпке и, когда мы запустили двигатели, начал отчаянно грести, опасаясь, что его забудут в море.

— Идиот! — рявкнул Пфайлстикер, когда кто-то пробегавший мимо наступил ему на ногу, и тут же покраснел, поскольку как раз в этот момент поднимал телефонную трубку. Он никогда не ругался.

Капитан Блай тоже чертыхался, но в этом как раз ничего нового не было.

Неразбериха быстро улеглась, заработал налаженный механизм. Мы снова превратились из ремонтных рабочих в тренированных моряков на военном корабле. Теперь следовало выяснить, кем является наш гость.

Крейсер? Вряд ли. По невероятному стечению обстоятельств пришелец оказался норвежским судном «Таллейранд», принадлежавшим к той же серии, что и «Тиррана». Оно вышло из дождя, не замечая ничего, кроме своего «родственника».

Через пять минут после объявления тревоги мы открыли огонь, и «Таллейранд», застигнутый врасплох, сдался без кровопролития.

Подготовка к рейсу «Тирраны» была практически завершена, но мы понимали, что следует связаться с Берлином по радио. Ведь если мы не сообщим о нашем призе и его курсе, на долгом пути домой судно вполне может подвергнуться нападению наших субмарин.

Но как при этом не выдать свое местоположение англичанам? После недолгих размышлений Рогге решил, что, прежде чем отправить сообщение, мы перейдем на 1000 миль в южном направлении, передадим информацию и на полной скорости устремимся к северной части Индийского океана. Мы надеялись, что, если, конечно, англичане не наткнутся прямо на нас, пеленгаторы приведут наших преследователей туда, где нас нет.

4 августа мы попрощались с «Тирраной». На ней в далекий путь отправились все дети и женщины, около пятидесяти мужчин-пленных, ее собственная команда и команда «Таллейранда», несколько индусов и пятнадцатилетний курсант.

Расставание не было грустным. Когда «Тиррана» тронулась в путь, все пассажиры «Кеммендайна» собрались на палубе. Они размахивали руками и пели. Все были в хорошем настроении, и британские пленные, пока остававшиеся на «Атлантисе», подхватили припев.

Тогда я не осознал, но та мелодия произвела на меня сильное впечатление, и с тех пор, услышав ее, я всегда мысленно возвращаюсь в те далекие военные годы. Она навевает грусть и трогает до глубины души. Никто из нас не предчувствовал ничего дурного для «Тирраны» и ее пассажиров. Мы провожали ее с радостью и легким сердцем. А песня называлась «Прощай, Салли».

Глава 9

Девять смертельных встреч

Ремонтные работы были завершены. Мы шли по переливающимся самыми разными оттенками водам Индийского океана, и доминирующим фактором нашей жизни снова стало разрушение. Все остальное исчезло, растаяло, словно несбыточная мечта, скрылось с глаз, как плавающие в море обломки, которые на мгновение показались и пропали где-то за пределами тянущейся за кораблем пенной струи.

«Сайентист», «Тиррана», «Сити оф Багдад», «Таллейранд» и «Кеммендайн», мины в районе мыса Доброй Надежды остались в прошлом. Штормовой августовской ночью мы подходили к судну «Кинг Сити». Честно говоря, все они казались мне ближе, когда я садился писать эту главу, чем когда происходили события, связанные с ними. Важно всегда то, что будет, а не то, что было. Охотник и дичь в одном лице (к тому времени по «семи морям» рыскало около тридцати британских вспомогательных крейсеров), мы не имели возможности предаваться воспоминаниям о прошлом. Если постоянно оглядываться назад, удачи не будет.

«Кинг Сити» мы заметили 24 августа недалеко от Мадагаскара. Эта встреча принесла мучительную горечь нашим британским пленным, да и у нас не оставила приятных воспоминаний.

Мы обстреляли «Кинг Сити», хотя в этом не было никакой нужды. Мы обстреляли его, не зная, что перед нами безобидное торговое судно. И мы убили шестерых членов команды, среди которых было четыре совсем молодых паренька, едва вышедшие из подросткового возраста. Но такова война с неизбежно сопутствующей ей грязью. Я и сейчас не вижу, как, не будучи ясновидящим, можно избежать подобных осложнений. В общем, произошла трагедия, о которой впоследствии один из британских пленных написал: «Эта самая грустная история, которая только могла произойти на корабле».

Наши впередсмотрящие впервые заметили «Кинг Сити» ночью. Несчастья этого судна начались, когда мы обратили внимание, что в тех водах, где торговые суда обычно следуют крадучись, переменными курсами и стремятся побыстрее их миновать, оно стояло, застопорив машины. Это было подозрительно.

Я вышел на мостик и в первый момент ничего не увидел. После яркого света каюты темнота казалась особенно густой и непроглядной. Ночь была беззвездной, да к тому же шел мелкий дождь, больше похожий на туман, еще более снижавший видимость. Море было неспокойным.

— Почем нынче тропики, — пробормотал вахтенный офицер и поднял воротник куртки.

Я протиснулся за его спиной и покосился влево. Нет, глаза еще не привыкли к темноте. Черт, как холодно. Мерзкая ночь.

— Странно все это, — буркнул вахтенный. — Черт знает, что у него на уме.

Сквозь ночной бинокль я различил серую горбатую тень, выступившую из темноты. Совершенно верно, судно. Но какое? Труба казалась отростком квадратного мостика, но мачт, обычных для торгового судна, я не мог разглядеть. Еще один взгляд, и судно скрылось в вихре налетевшего шквала. Подошел Рогге.

— Мы повернем и ляжем на обратный курс, — сказал он. — Я собираюсь увеличить скорость до максимума и рассмотреть его вблизи.

Началось маневрирование. Кто-то сказал:

— Смотрите, вот оно!

Туманная мгла рассеялась, и незнакомое судно обрело более четкие очертания. Теперь он двигалось малым ходом. Мы несколько минут следили за его движением, потом судно неожиданно снова остановилось. Нас заметили? Вероятно, да. Мы были в этом уверены, совершенно уверены.

— Подумайте сами, — сказал офицер-сигнальщик. — Если ты обычный невинный торговец, то какого черта не делаешь то, что тебе предписывает твое драгоценное адмиралтейство и не уходишь?

— А значит, — сухо добавил кто-то из нас, — невинный торговец на самом деле хитроумное судно-ловушка для подлодок, только ищет не субмарины, а нас…

Ловушка? Очень может быть. Мы знали, что британские вспомогательные крейсера охотятся за нами. Быть может, они взяли пример с нас? Спрятали свои орудия? Зубастый волк натянул овечью шкуру?

Пока мы размышляли, что делать дальше, неизвестное судно снова запустило двигатели и начало неторопливое таинственное движение. Почти час мы шли следом параллельным курсом в полной боевой готовности, ожидая в любой момент увидеть яркие вспышки его орудий в темноте. Судно продолжало двигаться прежним курсом, не проявляя к нам никакого интереса.

— Хладнокровный мерзавец, — заметил офицер, высказавший предположение о судне-ловушке. — Хочет поиграть с нами в нашу же игру.

И даже неразговорчивый Каменц, нарушив традицию, высказался.

— Странно, — проговорил он. — Очень странно.

Каш стоял рядом с Рогге — две темные фигуры в тусклом свете нактоуза.

— Будем ждать рассвета, — решил Рогге, — если они нам позволят.

— А потом начнем. Сначала два выстрела — на случай, если мы ошиблись. Если же нет, они получат все сполна, — продолжил Каш.

«Скорее бы все решилось, — подумал я. — Нет сил ждать».

Я чертовски устал, а об удобствах на мостике говорить не приходилось. Больше всего на свете мне хотелось положить голову на подушку и закрыть глаза, ни о чем другом я думать уже не мог.

Голоса наших 5,9-миллиметровых орудий стали громогласным салютом рассвету. На мачте уже трепетал боевой флаг. Оба снаряда попали в цель. Точно в цель. Два прямых попадания. Над судном поднялся столб дыма. Последовала пауза, достаточно длительная, чтобы человек успел призвать на помощь Создателя, и над палубой заплясали языки пламени. Мостик охватило огнем.

Мы ждали ответного выстрела. И не дождались. Наши снаряды произвели эффект спички, брошенной в бочку с бензином, вызвав пожар необыкновенной силы. И на фоне этого рукотворного ада стало отчетливо видно вооружение нашего противника — слабенькое малокалиберное орудие. И все. У единственного орудия не было людей, да и дуло его было повернуто в сторону собственной кормы. Палубы, где, как мы считали, были замаскированы шестидюймовки, предстали взорам во всей своей невинности, пустые и изодранные, как вскрытая банка сардин.

— Спустить шлюпку!

Теперь мы были обязаны оказать посильную помощь. Волнение было сильным. Едва взглянув за борт, я почувствовал тошноту. Секундная ошибка в расчетах, напомнил я себе, и тебе, чертову кретину, придется лететь 6 метров, когда волна уйдет из-под шлюпки. Человека может изувечить, а то и разбить насмерть при ударе о борт корабля. Гигантские массы воды переворачивают лодки, словно игрушечные кораблики. Так что брось скулить, нытик, и сосредоточься.

Под грохот волн и скрип шлюпбалок наша посудина коснулась поверхности океана. Нас тут же бросило вниз, словно лифт рухнул в шахту, после чего мы, изрядно промокшие и просоленные, снова очутились на гребне волны. Вокруг нас творился сущий ад. Не в первый и далеко не в последний раз мы помянули добрым словом «Тиррану» и доставшиеся с ней трофеи. Мы взяли с собой вельботы с норвежского корабля, обладавшие превосходными мореходными качествами и управляемые румпелем. В такую ночь они нам очень пригодились.

Рулевой Кросс, казалось, прочел мои мысли.

— Хорошо, что мы сейчас не на нашем катере! — прокричал он.

Я кивнул в ответ. Мы уже успели познать на собственном горьком опыте, что наши катера при сильном волнении совершенно бесполезны. Волны снова швырнули лодку, и Кросс, должно быть не заметив моего жеста, чуть повернул ко мне мокрое лицо и снова проговорил:

— Я сказал, господин… — Остаток фразы утонул в шуме волн.

Наш противник выглядел ужасно. В быстро распространяющемся пламени метались фигурки — люди пытались спустить шлюпки, это была их единственная надежда на спасение. За борт бросили спасательный плотик. Я видел, как он шлепнулся в воду, и вокруг сразу же появились головы пловцов. Жар чувствовался даже на расстоянии 250 метров от судна. Из гигантского костра периодически вырывались снопы искр, дождем падающие на разбросанные по воде обломки, на головы гребущих в шлюпках людей.

— Похоже на чудо, — констатировал я позже, когда узнал, что жертвы нашего залпа так и не разглядели «Атлантис» в разверзнувшейся вокруг них преисподней. Они взяли с собой всех раненых, и со временем мы все-таки сумели отыскать их и спасти. Действительно чудо.

Когда спасательные работы были завершены и орудия снова открыли огонь, на этот раз чтобы прекратить агонию «Кинг Сити», я сделал несколько фотографий. Тем дьявольским утром все шло неправильно. Мы находились в 200 метрах от мишени, а осколки наших же снарядов летели обратно, заставляя нас время от времени пригибаться. «Кинг Сити» вез 5000 тонн угля из Кардиффа в Сингапур. Его объемные чернильные массы двигались и, грохоча, перекатывались в трюмах, прежде чем извергнуться, словно вулканическая лава, через зияющие пробоины в корпусе. Мы молча наблюдали, как мрачные башни черного дыма возносились в небо, а в воде, теперь пугающе спокойной, отражались кровавые отблески огня.

Когда судну пришел конец, «Кинг Сити» испустил, громкий вздох, словно морское чудовище, страдающее от нестерпимой боли. Вода, окружавшая раскаленный докрасна корпус, испарялась, окутывая судно пеленой белого пара. Раздалось пронзительное шипение, агонизирующий монстр перевернулся на живот и стал медленно погружаться в воду. Он почти по-человечески хрипел и задыхался, и над его могилой еще долго бурлила и пузырилась вода.

Мы вернулись на «Атлантис» задумчивые и подавленные. Кросс был более чем обычно спокоен. В этом человеке, одном из самых вежливых людей на судне, с первого взгляда нельзя было распознать ловкого и умелого рулевого, непревзойденного мастера маневров небольших шлюпок, мужественного и сильного человека. Он был уныл и мрачен. Я тоже. Мы получили возможность увидеть варварскую поэзию войны во всей ее красе, и увиденное нам не понравилось.

— Итак, — сказал позже Рогге, — теперь мы знаем причину странного поведения англичан.

Она была элементарна. Трагически проста. Нас просто не видели.

Со временем мы узнали всю историю. Когда, наконец, наше присутствие было обнаружено, первый помощник «Кинг Сити» побежал за лампой, чтобы дать нам сигнал, но было уже поздно. Наши орудия выстрелили, и снаряды попали в цель.

— Но почему вы так странно двигались? — спросил я. — Остановились, потом прошли немного, снова остановились.

— Всемогущий Боже, — вздохнул измученный моряк. — Только не говорите, что вы не знали!

Как выяснилось, первый раз «Кинг Сити» остановился из-за поломки вентилятора в котельной. Его сумели починить и потихоньку двинулись дальше, но он снова отказал.

Описанный мной эпизод был настоящей трагедией, и уже на следующий день мы отметили определенную холодность в отношении к нам английских пленных.

Один из них сказал мне:

— В случае с «Кинг Сити» вы слишком поспешили открыть огонь. У парней не было ни единого шанса. Вы стреляли по неподвижной мишени и сразу убили четырех мальцов, которые спокойно спали в своих койках. Потом умер еще один, а в лазарете при смерти лежит матрос, которому осколком вспороло живот, выпустив кишки наружу. Он женат. Он спешил домой к маленькому сыну, которого еще даже не видел. Вы хорошо поработали, господа. — С этими словами британский офицер удалился.

В первый момент меня охватила ярость. Когда все и так плохо, хуже не придумаешь, можно было бы воздержаться от комментариев. Я рванулся за ним следом, хотел объяснить, что к трагедии привела цепь совпадений, но остановился. Подумав, я решил, что этого делать не стоит.

Откуда мы могли знать? Как вообще кто-то может что-то определенно знать в подобной ситуации? Если бы наша цель действительно оказалась тем, что мы подозревали, тогда нам пришлось бы сражаться с волнами и умирать в огне. Колебания могли стать нашим общим концом.

Собравшись в кают-компании, мы пришли к выводу, что для всех было бы лучше никогда не встречать это злосчастное судно. Хотя такие мысли вряд ли можно себе позволить в военное время.

Инцидент с судном «Этелькинг», имевший место спустя две недели после трагедии «Кинг Сити», тоже сопровождался непониманием.

Его капитан, человек очень осторожный, распорядился привести орудия в готовность, когда мы находились еще очень далеко — на расстоянии 11 морских миль. Пока мы ничего не предпринимали и не меняли курс, орудия молчали. Но лишь только Рогге приказал прибавить обороты и начать атаку, на «Этелькинге» открыли ответный огонь.

И надо же такому случиться, что у нас вышла из строя электрическая цепь рулевого управления, и мы беспомощно закружились на месте. Потребовалось некоторое время, но мы справились с ситуацией и вернули «Атлантису» управляемость. А «Этелькинг» вскоре после этого сдался, подняв на мачте сигнал W (мне нужен врач).

Райль уже забрался в шлюпку, когда сигнальщик закричал:

— На судне возобновили передачу!

Короткий приказ, и мы открыли огонь, но сразу же прекратили его, услышав голос сигнальщика:

— Ошибка! Ошибка! Это другое судно!

Сигнал QQQ в действительности был сигналом с судна «Бенарти», которое, как оказалось, подошло уже совсем близко. На нем перехватили и снова передали сигнал с «Этелькинга», и именно его «голос» мы услышали по радио.

Даже получив смертельный удар, «Этелькинг» не желал отправляться на дно. Его носовая часть торчала из воды, словно грозящий палец, и в конце концов нам пришлось избавиться от него, изрешетив из автоматов его носовые трюмы.

— Что ж, даже океанский рейдер должен когда-то отдыхать, — сказал Рогге, склонившись над картой.

До сих пор «Атлантис» хорошо выполнял свою работу. На нашем счету уже было восемь торговых судов суммарным тоннажем 60 000 тонн. Совсем не плохо. Хотя наш поход был довольно долгим, но период непосредственных боевых действий начался после встречи с «Сайентистом». Старый ганзейский лайнер заставил командование Королевского ВМФ серьезно задуматься, именно с него началась война в доселе спокойных водах. Из потока радиосообщений и захваченных документов было ясно, что противник в полной мере ощутил все неудобства, связанные с нашим присутствием, следствием которого явились внезапные изменения маршрутов движения, отмены рейсов и задержки прибытия срочных грузов.

«Думай как твой противник!» Это была максима Рогге, и именно поэтому стену кают-компании украшала огромная карта Индийского океана с надписью: «Адмирал Коломбо».

Представляя себя находящимся в «сердце» разведки Королевского ВМФ на Цейлоне, Рогге нанес на карту маршрут движения «Атлантиса», каким он должен был представляться британцам. Для этого он соединил точки проведения первых трех операций — с «Сайентистом», «Сити» и «Тирраной». Поразмыслив, он решил, что грамотный разведчик сопоставит все факты и придет к выводу, что рейдер направляется в Австралию. В июне другой рейдер действительно начал действовать в районе Новой Зеландии, и это как нельзя лучше подтверждало наше алиби. Имелось намерение ввести противника в заблуждение в части идентификации наших рейдеров, и Рогге посмеивался, представляя, что будет, если к этому прибавится еще и наш отвлекающий маневр с «буйками с подводной лодки». Если он сработал, путаница станет еще больше. Ведь ни одна немецкая подводная лодка пока не забиралась так далеко на юг от экватора.

— Поставьте себе на место противника, — всегда советовал Рогге. — Думайте так, как думал бы он. Он должен вас где-нибудь искать, и чем больше энергии он потратит на эти поиски, тем лучше.

Черные точки на карте, которыми отмечались перемещения британских военных кораблей (эту информацию нам сообщали из Берлина), сгущались вокруг нашей оперативной зоны. Вполне успешно справившись с задачей «поджечь» Индийский океан, Рогге принял решение немного отдохнуть, тем самым дав время «пожарным бригадам» израсходовать свою энергию на поиски.

«Атлантис» направился на юг, в район, куда почти никогда не заходят суда, и, пересекая так называемый Австралийский торговый путь, неожиданно наткнулся на «Комиссара Рамеля» — туманный силуэт двигался без огней.

— Судно отправляет сигналы на средних и коротких волнах.

Голос Лягушки еще не успел смолкнуть, как раздался приказ открыть огонь.

В темноту устремились разноцветные ленты трассирующих снарядов. Они летели в среднюю часть судна противника, чтобы в первую очередь заставить замолчать передатчик, выдающий наше местонахождение. Между «Атлантисом» и его добычей изогнулся светящийся мост, и из самого центра вражеского судна вырвалось грибовидное дымное облако, совсем как при ядерном взрыве, вслед за которым свой бесшабашный танец начали языки пламени.

Как и в случае с «Кинг Сити», пожар распространялся очень быстро. Мы заметили, что в корме замигала сигнальная лампа. Наши сигнальщики разобрали слова «вышлите шлюпку», после чего свет лампы потерялся в пламени пожара.

Мы погрузились в вельбот. Море вокруг вздымалось высокими крутыми волнами. Пожар освещал обширное пространство, но вельбот то взлетал на гребень волны, то проваливался в очередную впадину, так что мы видели судно только в короткие интервалы «взлетов». Насколько мы смогли разглядеть, изо всех сил напрягая уставшие, горящие от соленой воды глаза, шлюпки с «Комиссара» на ветру разделились. Нам пришлось временами стопорить двигатель и двигаться по воле волн, чтобы засечь направление, откуда человеческие голоса, такие слабые по сравнению с воем ветра, звали на помощь. К счастью, на спасательных жилетах членов команды были огоньки, что существенно облегчило поиски. Но ничего более жуткого нам еще не доводилось видеть. Офицеры «Комиссара» на спасательных шлюпках зажгли факелы, но мы замечали только слабые искорки, иногда мелькавшие в белой пене, венчавшей гребни волн.

— Что это? — крикнул Кросс.

Я посмотрел вправо. Там на гребне волны на мгновение показался какой-то непонятный предмет и скрылся во впадине между волнами.

— Может быть, обломок, хотя…

Это оказался маленький плотик, в который мертвой хваткой вцепился юноша, почти мальчик. Мы подошли к нему и хотели помочь, но он лишь крепче ухватился за плот и не делал ни одного движения нам навстречу.

— Давай руку, кретин, — крикнул я, — иначе погибнешь!

Я успел заметить белое от ужаса, перекошенное паникой лицо мальчика, его разинутый в крике рот, но тут вельбот сильно накренился, и мы потеряли его из вида.

В конце концов нам все-таки удалось втащить его на борт. Это был обычный мальчишка лет пятнадцати, только он изо всех сил вырывался и вопил:

— Не убивайте меня, пожалуйста, не убивайте!

Сначала я решил, что это обычная истерика — нормальная реакция для новичка в такой ситуации. И только намного позже понял, что мальчик искренне верил, что мы спасли его единственно для того, чтобы пытать и убить. Так мы впервые познали плоды пропаганды относительно нашей деятельности.

Спасательные работы продолжались два или три часа. Мы промокли и продрогли до костей. Лично из меня море вытрясло всю душу, я чувствовал себя измученным и потрепанным.

Наш противник все еще оставался на плаву, но теперь его корпус раскалился докрасна. Адское пламя, видное сквозь иллюминаторы, создавало обманчивую иллюзию: казалось, что перед нами обычный пассажирский лайнер, приплывший из канувших в Лету дней мира, приветливо подмигивающий в ночи ярко освещенными окнами. Правда, оттуда не было слышно обычной для такой сцены музыки, а звуковое сопровождение состояло из воя ветра и громкого треска, доносившегося изнутри судна.

Потопление «Комиссара» было осуществлено в вагнеровских традициях, начало которым положил «Кинг Сити»: гигантская масса раскаленного металла со страшным грохотом погрузилась в океан, причем так быстро, что мы на несколько мгновений ослепли. Только сейчас на фоне темного неба резвились яркие языки пламени, а в следующее мгновение вокруг воцарилась темнота. Было очень холодно, пронизывающий, несущий влагу ветер заставлял нас ежиться и поднимать воротники, не было слышно ничего, кроме глухих ударов волн по корпусу судна и рева бушующего урагана.

На борт «Атлантиса» поднялась команда «Комиссара», оказавшаяся весьма разношерстной. Капитан, шестидесятичетырехлетний шотландец, был призван из отставки. Он тихо и мирно доживал свой век в Австралии. Из других шестидесяти двух человек было двенадцать французов, девять негров, остальные — австралийцы или британцы. Профессиональных моряков среди них почти не было.

— Почему вы оказались на торговом флоте? — спросил я у одного из матросов, загорелого, закаленного жизнью австралийца.

— Мне это показалось забавным, — ответствовал он.

Глава 10

Гибель «Тирраны»

Было 22 сентября 1940 года.

Старший матрос Зигер взял карандаш и написал на календаре над 22-м числом одно слово: дома! Потом он отбросил карандаш и, посвистывая, вышел на палубу.

У Зигера были все основания чувствовать себя счастливым. Сначала, когда Старик назначил его членом небольшой призовой команды, которой предстояло отвести «Тиррану» домой, он был не слишком доволен. Все было бы неплохо, думал он, но 10 000-мильная экскурсия сквозь английскую блокаду на судне, где четырнадцать охранников сторожат триста пленных, — это далеко не увеселительная прогулка.

Если принять во внимание все детали, в особенности тот факт, что давно ожидаемый французский берег находится всего лишь в милях, то есть в 4500 дразнящих метрах или в трех четвертях часа неспешного хода, все получилось неплохо. Они были дома, ну или почти дома. Довольный Зигер засвистел громче. Он насвистывал «Типперери». [16] Вы можете подумать, что выбор мелодии несколько странный для пламенного борца за Третий рейх. Но она была легко запоминающейся и возвращала в памяти к «Атлантису». Он вспомнил, что пленные с «Кеммендайна» рассказали ему, как пели эту песню и «Мадемуазель из Арментьера» [17] всего лишь за день до плена.

Забавно, как навязчивы бывают некоторые мелодии. Его отец частенько насвистывал «Типперери» — услышал, и запомнилось. Как там говорят англичане? «Перед нами долгий путь…»

Лейтенант Мундт глазел на французские рыболовные суда, стоящие у корпуса «Тирраны», и людей, с откровенным непониманием прислушивающихся к его неуверенному французскому. Они показались ему столь же символичными, как голубь, опустившийся на Ноев ковчег.

Он едва мог поверить в случившееся. Опаснейший поход завершился, и постоянное напряжение, поддерживавшее его все эти дни, съежилось и исчезло, как пробитый пулей воздушный шарик.

Через четверть часа он, Мундт, будет на берегу. Он бодро зашагает по булыжной мостовой, станет смотреть, как солнце весело отражается в лужах, слушать скрип колес и радостные женские голоса, радоваться виду зеленых ставень на серых каменных стенах. Он имел приказ доложить о прибытии призового судна военно-морскому командованию и организовать его прием. Он все еще не мог поверить, что все закончилось благополучно. Возможно, его ожидает награда? Или даже две? А может быть, их встретит оркестр?

— Mais je ne comprends pas?… [18]

Голос и непонимающее выражение смуглого обветренного лица французского шкипера грубо вернуло Мундта на землю. Он глубоко вздохнул и снова занялся трудным делом — попытался разговорить кучку идиотов, не знающих собственного языка. Понимание, что благоговейный трепет его команды перед лингвистическими способностями своего командира с каждой минутой слабеет, он очень медленно, старательно выговаривая каждый слог, словно обращался к недоразвитому ребенку, объяснил, что ему необходимо попасть на берег. Процесс оказался сложным, потребовал много сил, и, когда договоренность в конце концов была достигнута, Мундт почувствовал, что вспотел.

Оказавшись в шлюпке, Мундт попытался вступить в беседу с французами, но те хранили упорное молчание. Они посматривали на него с флегматичным безразличием, которое заставляло немецкого лейтенанта чувствовать определенное неудобство, и, очутившись на берегу, он почувствовал, что его первоначальные восторги несколько поутихли. Он беспомощно оглянулся в поисках какого-нибудь ответственного лица, и его охватило странное, доселе неизведанное чувство. «Атлантис» был замкнутым мирком, а «Тиррана» — его продолжением.

И теперь Мундт неожиданно для себя ощутил первые результаты своей долгой оторванности от берега. Он был одиноким и потерянным среди людей, чувствовал непонятную отстраненность от них, смущение в непривычной обстановке. Нет, оркестра явно не будет. Это он понял уже через пять минут.

Ему предстояла дьявольская работенка — пробиться по телефону в военно-морской штаб. Он не знал, с кем разговаривал, но его собеседник был крайне раздражен тем, что его оторвали от дела, которым он занимался. Уже на второй минуте разговора Мундт начинал чувствовать свою вину и необходимость извиниться. Потом он поговорил с кем-то другим. Его новый собеседник отнесся к прибытию с другого конца света загруженного судна-приза с меньшим энтузиазмом, чем начальник шлюза, которого отрывают от воскресного обеда, чтобы пропустить резиновую лодку.

«Тиррана» должна была оставаться на месте. Из-за наличия вражеских минных полей она не могла войти в Жиронду без эскорта тральщиков, который может быть выделен только на следующее утро.

— Завтра утром? — поразился Мундт. — Но это же еще двенадцать часов!

— А что такое двенадцать часов? — безразлично проскрипел голос в трубке. — Подождете.

— Но вдруг появятся вражеские субмарины? — запротестовал Мундт.

— Не волнуйтесь, — засмеялись в ответ. — Их здесь нет.

Мундт снова вышел на залитый солнцем причал. Он чувствовал смутное беспокойство, от которого никак не мог отделаться. Военно-морское командование «Запад» работает здесь постоянно, убеждал он сам себя, и знает обстановку лучше. Да и не может быть, чтобы судно совершило такое путешествие, как «Тиррана», и попало в передрягу в самом конце. Это было бы слишком несправедливо.

Английские пассажиры «Тирраны» рассматривали французский берег с несколько меньшим удовольствием, чем остальные пленные. Тем не менее даже они признавали, что все не так уж плохо. После спартанских условий «Атлантиса» «Тиррана» им показалась роскошной. Здесь было достаточно места для девяноста пяти белых пассажиров и ста семидесяти девяти индусов, а для гражданских лиц были выделены удобные каюты и обеспечено обслуживание. Но все равно нельзя было утверждать, что люди чувствовали себя как на отдыхе в морском круизе. Все понимали, что конечной целью их путешествия являлся лагерь.

На первом этапе путешествия оптимисты каждый день ожидали встречи с британским военным кораблем. Когда же через два дня после выхода в плавание «Тиррана» только по счастливой случайности разошлась с британским крейсером, они искренне радовались этому. Людям было сказано, что «Тиррана» не будет ввязываться в бой — с таким грузом и мизерной командой это было бы смешно, но кто знает. Случиться может всякое. Поэтому стали появляться новые опасения. Подходы к занятым немцами портам плотно патрулировались британскими подводными лодками, кораблями, от которых трудно было ожидать большой разборчивости в выборе жертв или нежной заботы о пассажирах и команде. Поэтому на появившийся вдалеке испанский берег пленные взирали с неоднозначными эмоциями. Оказавшись, так сказать, на вражеской территории, они решили примириться с неизбежным, и будь что будет. Что бы их ни ожидало, одно не подлежало сомнению: им удалось уберечь детей от опасностей моря.

Вернувшись с берега, Мундт заметил двух или трех детишек, весело бегающих по палубе. Что их ждет? Непривычные условия лагеря для интернированных вряд ли окажут на них такое же сильное влияние, как на взрослых. Странно, но дети всего мира, казалось, обладали неким защитным рефлексом, своеобразной эластичностью, способностью находить удовольствия там, где оказались.

Зигер физически ощущал любопытство пленных, когда, вместо того чтобы сразу войти в Жиронду, «Тиррана» медленно двинулась вдоль берега.

Он слышал, как кто-то спросил:

— Какого черта мы здесь ждем?

Ответная реплика была произнесена хорошо потрепанным жизнью норвежцем — его голос Зигер узнал.

— Наверняка какая-нибудь ерунда на берегу.

Зигер, знавший истинную причину, держал рот на замке, но слухи все равно поползли, как это всегда бывает. Королевские ВВС сбросили в реку мины, сделав ее небезопасной для судоходства. Но повода для тревоги нет. Никакого. Утром подойдет эскорт тральщиков и проведет «Тиррану» в порт.

— Что ж, значит, мы проведем еще одну ночь в море, — бодро заявил один из англичан. В его радостном голосе явственно ощущалась гордость за Королевские ВВС, которые так хорошо поработали.

— Это надо отметить, — с очевидным сарказмом отметил другой. Это был старый моряк, проведший в море много лет.

Мундт нервничал и не находил себе места. Чем дольше «Тиррана» оставалась в море, тем меньше это ему нравилось. Куда к дьяволу подевались тральщики? Ночь уже давно миновала. Рассвет тоже. Подошло время ленча. А они все еще болтались в море. Мундт все чаще и чаще бросал мрачные взгляды в противоположную от берега сторону.

Зигер продолжал насвистывать «Типперери», но выглядел более рассеянным, чем обычно. Что, в конце концов, происходит? Почему они не могут войти в порт?

Прошел еще час и еще. Ленч закончился. Самых маленьких детей уложили спать — даже война не отменяет дневной сон для малышей. Некоторые женщины сидели на палубе, мягкое солнце ласкало их задумчивые лица. Они размышляли о доме, гадали, какая судьба их ожидает на этом в одночасье ставшем чужом берегу.

«Не беспокойтесь, лейтенант, в этом районе нет субмарин».

Торпедный удар… Одна… две… три!

В течение короткого мгновения царило молчание. Люди замерли от ужаса и удивления. А потом разверзся ад.

Доселе горизонтальная палуба сильно накренилась, один поручень почти коснулся воды, другой взмыл высоко в воздух. Когда прозвучал сигнал тревоги, Мундт вскочил и попытался сосредоточиться. Надрывалась сирена, кричали женщины, триста пассажиров метались вокруг, подгоняемые жаждой выжить. Потрясенный Мундт несколько мгновений тупо взирал на воцарившийся хаос, потом его взгляд остановился на гражданских пассажирах, скатывающихся по наклонной палубе в воду.

— Не туда! — закричал он. — Если судно быстро перевернется, оно вас накроет.

Зигер был моряком и выбрал правильный — трудный путь. Он вскарабкался по палубе вверх к поручню, отчетливо видному на фоне голубого неба, и уже совсем было собрался перевалиться через него, когда увидел женщину. Англичанка стояла, вцепившись в поручень, а ее взгляд был устремлен в небо. Зигер задержался и крикнул женщине, чтобы она спасалась, но та не обратила никакого внимания. Она застыла на месте, следя напряженным взглядом за редкими облаками, и мысленно явно находилась очень далеко от окружавшего ее кошмара.

— Ради бога, прыгайте! — завопил Зигер.

Женщина никак не отреагировала.

— Прыгай, идиотка! Судно тонет!

Чертыхаясь и проклиная некстати пробудившуюся совесть, не давшую ему позаботиться о спасении собственной шкуры, он перебрался, почти вися на поручнях, к женщине.

— Пошли, мы прыгнем вместе, — сказал он и похлопал ее по плечу. — Там внизу вам помогут.

Женщина обернулась. Ее лицо было спокойным и каким-то застывшим. «Она мысленно где-то очень далеко, здесь ее просто нет», — подумал моряк. Она не понимала, что происходит, шок парализовал не только мысли, но и страх. Зигер попытался оторвать ее руки от поручней, но безуспешно. Нежные тонкие пальцы впились в металл.

Неожиданно судно резко дернулось. В отчаянии Зигер стукнул кулаком по ее запястьям, надеясь заставить разжать пальцы.

— Да прыгай же ты! — почти прорыдал он. Еще одно сотрясение, и способность думать покинула его.

Он пришел в себя только в воде и понял, что отчаянно гребет прочь от водоворота, создаваемого тонущим судном.

«Не беспокойтесь, лейтенант…»

А на Жиронде уже давно стояла в готовности флотилия минных тральщиков. Они стояли много часов, ожидая приказа. Моряки были готовы, офицеры нетерпеливо посматривали на часы. Дело было только за приказом, которого не было. Вследствие чьей-то грубой ошибки приказ поступил за несколько минут до получения «Тирраной» смертельного удара, иными словами, слишком поздно. Так что вместо триумфального сопровождения в порт ценного приза на долю команд тральщиков выпала грустная задача — разыскивать уцелевших людей среди плавающих обломков. Приказ выходить в море поступил так поздно, что они не преуспели даже в этой благородной миссии. На место трагедии первым прибыл самолет германских военно-воздушных сил, а за ним быстро подошел эсминец.

При входе в зону блокады пассажиров предупредили, что они должны постоянно, день и ночь оставаться одетыми и держать при себе спасательные жилеты. В результате этой разумной предосторожности много людей было спасено. Однако процент погибших все же был трагически велик. Несчастье произошло так быстро, что у детей не было шансов выжить.

Робин, Салли и их мать — все погибли. Девять маленьких индусов тоже утонули, среди них был и младенец, рожденный матерью, которую мы поднимали на «Атлантис» в гамаке.

Когда «Тиррана» погрузилась, Мундт стал грести в сторону, крича остальным, чтобы делали то же самое. Он знал, что при внезапном затоплении судна на поверхность часто выбрасываются обломки, которые двигаются со скоростью торпеды и способны убить или искалечить несчастного, попавшегося на пути. Уже будучи в безопасности, он никак не мог позабыть трех сцен разыгравшейся на его глазах трагедии.

Маленький ребенок, на которого матросы пытаются надеть спасательный жилет.

Английская девочка, горько рыдающая, потому что не могла найти свою маму. Он только что потеряла очки и была так близорука, что все равно ничего не видела даже в нескольких метрах от себя. Когда ее нашли, она была одна и держалась за спасательный круг, и ей пришлось сказать, что, даже если бы очки у нее были, маму она все равно бы не увидела.

И еще доктор Макговэн с «Кеммендайна». Он стал самым важным и нужным человеком в мире. Его приемная, она же операционная, расположилась на раскачиваемом волнами плотике. Он спасал человеческие жизни с хладнокровием именитого хирурга, которому утром рабочего дня в городском госпитале привозят в стерильную операционную пациентов на каталке с резиновыми колесиками.

Когда Мундт, сделавший все, что мог, для спасения пассажиров, добрался до берега, он все время бормотал: «Нет субмарин… в этот район они не заходят, лейтенант». А потом повалился на причал в приступе истерического смеха.

О трагедии «Тирраны» мы услышали через несколько недель. Новости потрясли всех — и нас, и пленных. Особенно удручала гибель женщин и детей. Больше всех горевал кок. Я заметил, что он особенно раздражался, когда дверь камбуза неожиданно распахивалась.

Но мы тогда еще не знали, что после трагедии «Тирраны» нас окрестили самыми низкопробными нацистскими убийцами. Мы приобрели репутацию грязных негодяев, безжалостно уничтожающих невинных детей, пока они беспомощно плачут в спасательных шлюпках.

К счастью, этот слух дошел до нас только после войны.

После потопления вражеского судна мы всегда старались, чтобы спасательные шлюпки и другие плавсредства, которые могли бы выдать противнику место действия, были уничтожены. Когда все пассажиры и члены команды «Кеммендайна» были подняты на борт «Атлантиса», мы решили потопить шлюпки пулеметным огнем. Так одновременно достигались две цели: уничтожались свидетельства боя и команда получала стрелковую практику. К сожалению, две шлюпки остались на плаву.

Когда их обнаружило британское судно, спасатели сделали собственные мрачные выводы относительно судьбы находившихся в ней людей. Их вряд ли можно за это винить. Пустые, изрешеченные пулями и покрытые пятнами крови (кровь принадлежала раненым матросам, впоследствии успешно вылеченным в нашем лазарете), они казались явным свидетельством зверства нацистов. Два и два было сложено, и, поскольку гибель «Тирраны» явилась причиной задержки информации о судьбе пассажиров «Кеммендайна», ответом стало зловещее пять. [19]

Глава 11

Гости фюрера

Британский моряк тихо сидел у трапа подбитого судна. Его нога была почти полностью оторвана — держалась лишь на небольшом лоскуте кожи. Чтобы остановить кровь, она была перетянута жгутом. Когда мы поднялись, он повернулся и взглянул прямо на нас. Его лицо было пепельно-серым.

Вперед выступил еще один уцелевший.

— Ваш первый снаряд… — начал он.

Британский моряк с трудом разжал стиснутые невыносимой болью губы и криво ухмыльнулся. Из уголка рта у него свисала сигарета.

— Эй, приятель, — прохрипел он. — А как насчет моей ноги? Я должен взять ее с собой?

Эта черная шутка приобрела необыкновенную популярность в нашей команде, и уважение к крутым английским парням, которые могут шутить, даже находясь, грубо говоря, «в заднице», сильно возросло. Наиболее серьезные из нас принимались размышлять о моральных качествах противника, которые доселе не имели возможности постичь… Зато теперь возможностей узнать точку зрения англичан у них было сколь угодно на много месяцев вперед.

При уходе из Германии команда «Атлантиса» насчитывала 347 человек. К маю у нас появилось 76 пленных. В июне добавилось еще 99. К середине июля число пленных достигло 327. Но даже после перевода большей части из них на другое судно благодаря новым победам к сентябрю «коробочка» снова была полна. На «Атлантисе» находилось 293 пленных. За все время боевого похода на борту побывало 1283 «гостя» с потопленных судов.

Приказ Верховного командования был точен и ясен. Кредо фюрера заключалось в отсутствии контактов с противником. Пленных следовало держать в тюремном помещении, давая им только короткое время для разминки. Иными словами, контакт между немцем и англичанином допустим только на уровне, установленном в лагерях, что, может быть, вполне разумно для отдельных категорий людей на берегу, но никак не применимо к условиям нашей жизни на «Атлантисе», где не было «приятностей», характерных для береговых лагерей. Лихорадка «колючей проволоки» была обычной на берегу. На корабле, с его ограниченностью площадей, который, в довершение всего, имея на борту пленных, должен вступать в бой, ее распространение было невозможным.

Рогге тщательно обдумал проблему, принял во внимание стресс, которому подвергаются люди, загнанные в подпалубное пространство в условиях тропической жары, стресс, усугубленный страхом, поскольку над головой грохочут орудия, и решил, что такие условия содержания людей можно назвать, мягко говоря, нездоровыми. Он решил несколько модифицировать инструкции, дав пленным столько свободы, сколько позволят обстоятельства, при безусловном обеспечении безопасности корабля.

В общем-то проблема пленных поставила нас перед весьма специфическим выбором. С одной стороны, мы не могли бросить людей на произвол судьбы в уединенных водах. С другой стороны, мы не могли заходить в часто посещаемые воды, тем самым подвергая риску себя. И в любом случае шлюпки вовсе не были «безопасным» местом, предписанным международными законами. И с каждого судна, которое мы топили, в наши помещения для пленных поступали новые обитатели. В конце концов мы приняли решение спасать всех, кого сможем, и даже пошли на определенный риск, позволяя пленным оставаться на палубе до десяти — двенадцати часов в день.

Людям был необходим свежий воздух, и мы старались им его дать. Помещения пленных, по вполне очевидным причинам, находились на нижней палубе, ниже, чем помещения нашей команды. Хотя, когда число пленных возросло, мы перевели азиатов в минный отсек, все равно условия для европейцев оставляли желать лучшего. Трудно описать, что чувствуют люди, пребывая в столь стесненных условиях, когда температура воздуха постоянно превышает тридцать градусов по Цельсию. Несмотря на наличие специальных вентиляторов, это место больше напоминало печь, и один из пленных, побывавший там, житель Лондона, как-то сказал мне: «Это была смердящая темница, плотно набитая телами». Точное описание.

Самые худшие моменты для пленных наступали, когда мы вступали в бой с другими судами. Хотя мы и обещали, что, если окажемся побежденными, им будет дана возможность спастись, такая же, как членам команды, на деле они понимали, что на этом пути их могут подстерегать немалые трудности. Когда я однажды напомнил одному из пленных, что мы все находимся в одной лодке, он описал их положение одной меткой фразой:

— Да, приятель, но нас бы больше устроило, если бы ваша посудина перевернулась вверх килем.

В другом случае английский пленный заявил:

— Почему бы вам не прорезать спасательный люк в днище и не дать ключи нам?

Изменить что-то все равно было невозможно. Положению пленных, запертых внизу, трудно было позавидовать. Им было плохо, но и нам не слишком уж хорошо. В дневное время неутомимый капитан Виндзор имел обыкновение гулять по палубам и убеждать всех, кто соглашался его слушать:

— Вы же понимаете, что это не может продолжаться вечно. Скоро, уже совсем скоро вы повстречаете крейсер, который положит конец вашим деяниям.

Но, несмотря на напускную браваду Виндзора и других пленных, мы точно знали, что они испытывают муки ожидания, страха перед такой встречей, причем настолько сильные, что в сравнении с ними наши собственные неприятности казались мелкими. Какая ужасная дилемма! Знать, что орудия твоих соотечественников стали врагами, которых следует опасаться в первую очередь, понимать, что пытливый друг может стать палачом.

Во время наших первых операций пленные ничего не знали ни о судне, которое мы обстреливаем, ни о текущем положении дел. Их сон прерывался сигналом тревоги, за которым следовали разные шумы, свидетельствующие о спешной подготовке к бою. Полагаю, больше всего беспокойства им доставлял лязг, с которым осуществлялся подъем боеприпасов через стальную шахту, проходящую через их помещение. Потом орудия открывали огонь — при этом звук в металлической коробке трюма должен быть весьма впечатляющим, а сотрясение распространялось по раскаленной стальной палубе, как электрический разряд, и в завершение — стаккато падающих на палубу гильз.

Я только однажды был в помещении для пленных во время тревоги. Это была всего лишь учебная тревога, но я хорошо понял, что они чувствуют, когда идет настоящий бой. Именно там, среди двухсот человек, в тесном полутемном помещении, наполненном не слишком приятными запахами, где на протянутых между койками веревках раскачивается выстиранное белье, задевая всех, кто проходит мимо, я принял решение сделать все от меня зависящее, чтобы уменьшить хотя бы страхи этих людей.

С тех пор мы стали информировать пленных о том, что собираемся атаковать, что цель — торговое судно и что все закончится быстро. Мы также постоянно повторяли, что, если попадем в ловушку, у пленных будут такие же шансы на спасение, как у нас. Слабое утешение? Возможно, но только для тех, кто не оказывался в плену, в запертом тесном помещении под огнем. Я верю, что в такие минуты даже к самым непримиримым из наших «гостей», которые страстно молились о конце «Атлантиса», приходила жажда выжить, которая является к каждому человеку, сколь бы силен ни был его дух.

В моем дневнике имеется запись о беседе с капитаном Виндзором, который аккуратнейшим образом суммировал разные взгляды на «ситуацию», преобладающие среди пленных и тех, кто взял их в плен. Мы разговаривали с Виндзором о самых жарких точках на планете.

— Это Аден или Сайгон, — предположил я.

— Вы, юноша, пока не знаете, где жарче всего, — проворчал он.

— Где же?

— В аду.

— Тогда мы отправимся туда вместе, — немного раздраженно ответил я.

Такой обмен колкостями был отнюдь не редким в, как правило, сердечных беседах между немцами и англичанами. Все же, хотя каждая сторона испытывала уважение к отдельным личностям другой стороны, мы не забывали, что волею войны, ответственной за нашу встречу, являемся врагами.

Шли дни, и странный характер нашего сообщества постоянно подчеркивался манерой, в которой противники вели неспешные беседы в периоды, когда никаких событий не происходило, но только чтобы моментально разделиться на противоположные лагеря, подчиняясь воинской дисциплине, перед очередной атакой. Звучал отрывистый приказ: «Огонь!» — и через некоторое время на борту появлялись новые лица, звучали новые голоса — это шла команда с нашей очередной жертвы. Среди них были раненые, некоторые бились в истерике.

Мы стали свидетелями удивительного превращения. Рогге поощрял общение между командами! Британские пленные посещали наши соревнования по боксу. Офицеры союзников собрались вместе и создали превосходное место развлечений — «Бар на Бродвее». В действительности норвежцы были старшими партнерами в этом детище двух пассажиров, оба — служащие китобойной компании, хотя британцы вскоре тоже проявили интерес. Цепь члена клуба состояла из пуговиц норвежских офицеров, нанизанных на тонкую леску. А сам бар представлял собой скамью, на которой стояло либо весьма посредственное виски — добыча, которую мы благородно продавали по цене от 1/6 до 2 долларов за бутылку, поскольку нам самим этот напиток не нравился, или видавшие виды кружки с холодным чаем вместо спиртного… Этим убежищем они очень дорожили, а чтобы еще более усилить иллюзию цивилизованной клубной жизни, придумали правила поведения для его членов. Клубный комитет постановил принимать немецких офицеров в качестве членов, но и на гостей, и на хозяев распространялось обязательное правило: никаких политических дискуссий. Так мы на время забывали о войне, беседовали о своей жизни, фильмах, увиденных перед войной, прочитанных книгах, приключениях, которые успели пережить в той прошлой жизни, закончившейся много веков тому назад. Но как мы ни старались, перед нами все равно рано или поздно возникала голова несчастного короля Карла, причем все еще в крови! Разговоры о доме вызывали мысли о родных и близких. Мысли о родственниках заставляли думать об опасностях, которым они тоже подвергаются. Начинаешь думать об этом и волей-неволей касаешься запретной темы: причины войны, кто виноват, чья страна права, а чья — нет? Автоматически беседа переходит на повышенные тона, страсти разгораются, ведь каждый участник — патриот своей страны…

— Все это безумно интересно. Но давайте лучше поговорим о сексе.

Эта ремарка не могла не подействовать охлаждающе на раскалившуюся атмосферу спора. Впервые ее произнес один из старших британских офицеров — капитан Армстронг Уайт, чье судно «Сити оф Багдад», как вы помните, было нашей третьей жертвой. «Давайте поговорим о сексе…» В те дни эта фраза стала надежным рецептом возвращения разгулявшихся страстей, подогреваемых военным временем и атмосферой тропиков, в рамки хороших манер. Однако обмен любезностями в повседневном общении ни в коем случае не исключал практических шагов, касающихся более широкого спорного вопроса. Ох уж этот спор, острый, всеобъемлющий, когда в ход идут любые возможности. Я вспоминаю некоторые примеры «маневров», происходивших за кажущимся сердечным фасадом.

Дружелюбный Армстронг Уайт вел список наших призов, имен пленных, прибытия и отправления судов снабжения, а также собирал другую информацию, впоследствии оказавшуюся весьма полезной для британской разведки.

Неутомимый Виндзор сконструировал для себя секстант, с помощью которого получал довольно точные данные о нашем курсе. Капитан Смит с «Замзама», переведенный на «Дрезден», помогал вооруженному моноклем доктору Хантеру прокладывать курс.

«Простые» матросы проделали глазок в переборке, через который могли наблюдать за тем, что происходит в трюме, где находится гидросамолет.

Они же регулярно бросали в воду кусочки бумаги и делали расчеты скорости и пеленгов.

Все это всплыло на поверхность, как такая же составная часть саги «Атлантиса», как любое из деяний наших людей, когда орудия противника в конце концов решили его судьбу. Пока наш корабль странствовал по безбрежным океанским просторам, подобное представлялось бессмысленным, да и производилось лишь от случая к случаю. Когда же невидимый дух войны, повелевающий людскими судьбами, ввергал нас в пучину боевых действий, такие действия стали равноправной частью нашей повседневной жизни, как еда или питье.

Мы использовали маскировку нейтралов, чтобы спрятать орудия. Мы изучали и анализировали каждый документ, который удавалось найти на захваченных судах, после чего отправляли кажущиеся нам важными сведения в Берлин. Наши пленные получали информацию в процессе дружеских бесед с членами команды.

Я вспоминаю день, когда наш доктор устроил вечеринку в честь дня рождения одного из английских капитанов, которая закончилась тем, что англичанин, мертвецки пьяный, уснул на кровати доктора, а тот приблизительно в таком же состоянии растянулся на диване. Я также помню, как английский художник, используя каждую возможность контакта, составил, на основании услышанного, удивительно точный план нашего корабля. Он ошибся лишь в одном — указал на нем одно 8-дюймовое орудие. Так проходили наши дни — в составлении заговоров, их раскрытии и общем обмене любезностями.

Конечно, какие-то трения возникали, но их было так мало, что это удивляет меня до сих пор. В «Общих правилах для пленных» я лично отредактировал правило номер шесть. Оно начиналось следующими словами: «Командование облегчает условия содержания, разрешая проводить время на палубе, предоставляя возможности для соблюдения личной гигиены и т. д.». Я добавил: «Мы хотим слышать дружелюбное „доброе утро“, когда командир или знакомые офицеры проходят по палубе, видеть уважение, с которым пленный освобождает дорогу, и сотрудничество, выражающееся в соблюдении чистоты на палубе и в помещениях».

«Доброе утро» оказалось последней каплей. Один из воинственно настроенных офицеров довольно резко поинтересовался, что мы имеем в виду. Должен ли он приказать людям говорить «доброе утро» и вставать при появлении немецкого офицера? Если да, можно ожидать неприятности. Я объяснил, что включил этот пункт только из-за грубости небольшой части членов команд, которые, обнаружив, что мы не такие уж звери, как они полагали, заняли открытую обструкционистскую позицию. Мы, сказал я, стараемся вести себя пристойно, насколько это позволяют реалии войны, и хотели бы, чтобы наши пленные это ценили. Что должен подумать офицер, если, войдя в какое-нибудь помещение своего же судна, ему придется пробираться через вытянутые ноги развалившихся бездельников? Объяснение показалось бойкому офицеру разумным, и больше аналогичных вопросов не возникало.

Только один раз мы были вынуждены применить меры дисциплинарного воздействия к пленному, да и то по причине его дерзости по отношению к британскому офицеру. С самого начала у нас была альтернатива или унизить британских офицеров, взяв на себя полный контроль над пленными, или поддержать и укрепить их власть в пределах границ, установленных обеспечением безопасности корабля. Мы выбрали второй путь. Насколько это представлялось возможным, команды судов содержались вместе. Их офицеры передавали наши распоряжения и отвечали за их исполнение, то есть сохраняли относительную власть. По большей части команды старались держаться вместе и поближе к своим офицерам, но в любой семье не без урода, и в команде всегда находилась небольшая группа недовольных — балласт для любого корабля.

Для таких людей, критиканов и спорщиков, наше появление означало только одно: отныне их офицеры утратили право командовать, а значит, вечные спорщики получили право делать все, что пожелают.

В описываемом мной случае матрос отказался выполнять приказ своего капитана, и тот, лишившись в своем новом качестве пленного былой уверенности, собрался сделать работу сам, но вмешался один из наших людей. Матроса привели ко мне.

— Почему вы отказались выполнять приказ и оскорбили своего капитана?

— Я не его чертов слуга, — ответил он, — теперь мы все равны. Он ничуть не лучше меня и не может меня заставить делать то, что хочет.

Мы отправили его в карцер, чтобы он на досуге подумал над своим поведением. Когда же капитан попросил о снисхождении для строптивого матроса, Рогге со своей обычной грубоватой прямотой ответил:

— Вы утверждаете, что это мелочи, но в данном случае меня не интересует ваше мнение. Зато меня очень интересует дисциплина. Если другие увидят, что парню легко сошло с рук неподчинение, они станут брать с него пример. А потом дойдет и до наших матросов. Такие вещи распространяются быстрее любой заразы.

Матросу карцер не понравился, и за каких-то несколько часов он полностью осознал, что был не прав.

Более суровое наказание было определено военным трибуналом за другой проступок, касающийся наших пленных, но на этот раз преступником оказался немецкий моряк. После захвата его судна британский офицер поинтересовался, что случилось с его биноклем, который по личным мотивам был ему очень дорог. Я ответил, что бинокли находятся на борту «Атлантиса», и, хотя мы не можем позволить ему иметь эту вещь во время рейса, он будет храниться, как его собственность. Но при проверке мы нужного бинокля не обнаружили. Расспросы ни к чему не привели, и мы провели расследование. Как-то раз возле двери моей каюты была найдена адресованная мне записка. В ней было сказано: «Вы никогда не найдете бинокль, который ищете. Я выбросил его за борт». Я чувствовал, что это, скорее всего, правда, но продолжал расследование. В конце концов наш список «подозреваемых» сократился до пяти человек. Я приказал каждому переписать записку. Один из моряков, человек достаточно образованный, допустил в тексте две ошибки. Стало ясно, что он сделал это намеренно, и его арестовали. Он сознался и был приговорен к трем месяцам заключения.

Британский офицер явился с просьбой о смягчении наказания. Поняв, что мы ничего не намерены менять, он запротестовал:

— Я бы ни за что не упомянул об этой вещице, если бы знал, что парня накажут так сурово.

Рогге, всегда горой стоявший за своих людей, служивших верой и правдой, холодно пожал плечами:

— Все останется как есть. Если я уступлю одному, то не смогу сдержать других.

Первой же оказией матрос был отправлен в Сомали отбывать заключение.

— Мне не нужен на корабле вор, — сказал Рогге.

Как офицер, ответственный за пленных, я получал постоянные жалобы на питание, и в дневнике, конфискованном у одного из пленных, прочитал следующее язвительное замечание о кухне «Атлантиса»:

«Затем нам дали какую-то совершенно неудобоваримую субстанцию, нечто премерзкое, приготовленное, по-видимому, из шпината, по виду напоминающее раскисшие водоросли или болотистую слизь. На вкус это было еще гаже…»

Нет, с этим я не могу согласиться. Наша пища, конечно, была не слишком популярна, но пленные по возвращении в Англию оказались достаточно объективными, чтобы признать: в основном мы ели то же самое. И нам доставило немалое удовольствие прочитать об этом в найденном на одном из захваченных судов номере «Дейли телеграф». Больше всего нареканий вызывал хлеб. Мы не только привыкли к черному хлебу, но считали, что он питательнее белого и является полезным дополнением к нашему небогатому меню. По будним дням, не считая карри по средам, мы ели одно блюдо: горох, бобы, чечевица или лапша с маленькой порцией кровяной колбасы (тоже чрезвычайно не любимой англичанами). По воскресеньям мы получали сухие картофельные чипсы (не путать с вкуснейшими жареными чипсами), немного консервированных овощей и консервированного мяса или гуляша.

Я с усмешкой прочитал рассказ одного из пленных о том, что самым ужасным испытанием для всех оказалась вечно кислая капуста. Что вы, кислая капуста была деликатесом, слишком ценным, чтобы раздавать ее направо и налево. Но англичане относились к ней совсем не так, как мы, поэтому и воспоминание об этом блюде оказалось столь ярким. На завтрак мы пили эрзац-кофе — «пот негра» — и съедали кусок хлеба с маргарином и иногда ложечкой джема. Меню ужина было примерно такое же.

Самым страшным казалась нехватка воды. Каждый человек, будь то немец, англичанин, норвежец или туземец, получал около кварты[20] в день для того, чтобы мыться и пить. Все краны были закрыты, воду выдавал специально назначенный человек. Мы получали ее дважды в день — после завтрака и после чая, и было странно видеть нетерпеливую очередь из пленных и тех, кто их в плен взял, одинаково жаждущих получить свою порцию. Да, чтобы удовлетворить простую человеческую потребность, приходилось ждать в очереди.

Ничего не пропадало. Если после еды оставался чай, его следовало выпить в течение дня. Если после приема пищи оставались излишки еды, их надо было вернуть. Полагаю, «Общие правила для пленных» в достаточной степени отражали принципы ведения нашего хозяйства.

«Берите только необходимое количество пищи. Если этого окажется недостаточно, попросите еще. Пища, не съеденная из-за того, что пришлась не по вкусу или по другим причинам, ни при каких обстоятельствах не должна сбрасываться в мусорные бачки или емкости для сбора пищи, предназначенной свиньям. Ее следует вернуть на камбуз. Возврат пищи не повлечет за собой снижение рациона, а выбрасывание пищи — повлечет. Расточительное отношение к питьевой воде, чаю и кофе также повлечет снижение рациона».

Все в одной лодке…

Как, ежедневно видя незавидное положение пленных, мы могли строго придерживаться правил? Как мы могли оставаться безразличными к людям, которых видели каждый день прячущимися под спасательными шлюпками или в тени дымовой трубы, ищущими любую возможность хотя бы на короткое время укрыться от палящего зноя? Струящийся по всем телам, независимо от их национальности, пот уничтожал традиционные барьеры между пленными и победителями. Иногда мы спорили между собой: не являемся ли все мы в той или иной степени пленниками самой суровой из стихий — моря?

Команда старалась установить корректные отношения с англичанами, но постоянно оставалась настороже, чтобы не дать застать себя врасплох.

Капитан Хилл с «Мандасора» после освобождения говорил, что мы «хорошие парни, но…». Если же обобщить наше отношение к Хиллу и его друзьям, можно сказать: «Это люди, с которыми приятно поболтать, но в военное время очень опасно слишком доверять им».

Глава 12

«Адское судно»

Его назвали «Плутарх», но это было в далеком 1912 году, когда новенькое, сверкающее свежей краской 5000-тонное судно сошло со стапелей, построенное специально для торговых рейсов меж частей богатой и процветающей Британской империи.

Спустя двадцать лет пережившее войну и экономический кризис, лишившееся блеска судно с требующими ремонта двигателями было продано англичанами за границу. Югославы переименовали его в «Дурмитор».

Но в конце 1940 года «Плутарх» по имени «Дурмитор» получил другое название, ставшее широко известным, нелестный титул «адского судна».

Мы встретили его 22 октября, проржавевшего ветерана, внешность которого отнюдь не улучшили годы и перемена флага, бродягу из бродяг, труба и надстройка которого были черны от копоти. Перегруженное судно так глубоко сидело в воде, что его грузовую марку не было видно.

Тем не менее в этом плавучем металлоломе заключалась единственная надежда «Атлантиса» освободиться от массы пленных. Их уже было слишком много, и они создавали массу проблем.

Мы не могли кормить столько лишних ртов, условия в перенаселенных помещениях для пленных стали невыносимыми, в общем, плохо было всем. Но главное, постоянное присутствие на борту сотен людей затрудняло выполнение следующего этапа нашей миссии — проведение серии атак на торговое судоходство на подходах к Бенгальскому заливу.

Мы надеялись, что «Комиссар Рамель», встретившийся так неожиданно, будет захвачен неповрежденным, тогда проблема пленных была бы решена быстро. Это судно имело как раз подходящие размеры для размещения трехсот пленных, которых мы намеревались отправить.

Но этому не суждено было случиться. Эффектный, но никому не нужный конец «Комиссара» лишь усложнил нашу проблему, добавив к уже имеющимся на «Атлантисе» пленным еще одну команду. Больше ждать было нельзя.

— «Дурмитор» — вряд ли то судно, которое вы бы выбрали для океанского путешествия, — сказал я. — Нам оно тоже не нравится, но ничего лучшего найти мы не можем. Теперь все зависит от вас. Если вы будете сотрудничать с лейтенантом Денелем, он сможет обеспечить вам вполне сносные условия.

Пленные собрались передо мной. Одни сохраняли серьезность, обдумывая практические проблемы предстоящего путешествия, другие ехидно ухмылялись. Несколько человек тихо перебрасывались короткими фразами. Я обвел взглядом офицеров. Они уже стали нашими старыми знакомыми, с которыми мы беседовали, иногда пили. Это были те самые «отличные парни, но…». И я подумал, что их ведь почти триста человек, а нас всего четырнадцать.

— Должен подчеркнуть, — добавил я, — что любая попытка сопротивления будет подавлена. Не рассчитывайте, что сможете одержать верх, не стоит даже пытаться. На «Дурмиторе» имеются бомбы с часовыми механизмами. В случае серьезных неприятностей судно будет немедленно затоплено.

Мои угрозы не слишком испугали англичан. Не встревожила их и перспектива сменить «Атлантис» на заросшее ракушками старое корыто, которое должно было отвезти их в итальянский лагерь для военнопленных. Наше прощание оказалось, в общем, сердечным, а на «Дурмитор» пленные перешли с радостью, должно быть надеясь получить шанс спастись. Людям свойственно надеяться на лучшее.

Денель поглаживал свою аккуратно подстриженную бородку. Наблюдая, как пленные поднимаются на борт его первого судна, он весь лучился энергией и уверенностью. Он не закрывал глаза на ожидавшие впереди трудности, но был уверен, что справится с ними. Денель любил преодолевать трудности. Это помогало ему держать себя в форме и не расслабляться. Он был преисполнен сознания собственной значимости и очень гордился оказанным доверием.

По предварительным расчетам рейс «Дурмитора» должен был продлиться девятнадцать суток. Пленным сказали, что они будут в море две недели или чуть больше. Для поддержания мирного настроя пленных Денель должен был регулярно ссылаться на только что полученное сообщение с «Атлантиса», это создаст иллюзию нахождения рейдера в непосредственной близости и усмирит бунтарские настроения, ежели таковые возникнут. Нельзя сказать, что Денель был всерьез обеспокоен перспективой бунта на корабле. Конечно, лучше, если путешествие пройдет в дружественной обстановке, но если нет, в его распоряжении имелись весьма эффективные способы подавления беспорядков.

На мостике был установлен пулемет, нацеленный на носовую часть судна, где за ограждением из колючей проволоки содержались пленные. Когда охранник призвал гомонящую толпу из трех сотен человек к молчанию, Денель сказал:

— Джентльмены, я бы хотел вам кое-что продемонстрировать. — Он махнул рукой, и тишину разорвала длинная пулеметная очередь. Пули, влетая в воду, поднимали фонтанчики брызг.

Оказалась ли «демонстрация» эффективной? Некоторые члены призовой команды, глядя на спокойные лица пленных, сомневались в этом. Но, как говорится, наше дело намекнуть, а уж их дело — понять этот намек или нет.

В первую очередь пассажирам «Дурмитора» доставлял беспокойство его груз.

Соль. Они возненавидели название этого продукта, его запах, вкус и больше всего — ощущение соли на ощупь.

Единственные помещения, пригодные для содержания европейцев, находились в первом и втором трюмах. Они были освобождены следующим образом: находящаяся там соль сбрасывалась за борт до тех пор, пока не образовывалось пространство, достаточное для того, чтобы сто человек могло лечь и вытянуться во весь рост.

Соль. Из нее были сделаны кровати, на которых они лежали, остававшиеся каменно твердыми, как бы усердно пленные ни работали лопатами, чтобы их смягчить. Кроме того, они были холодными, причем от холода не спасал даже брезент, выданный людям вместо матрасов. Сон на такой «постели» приносил не отдых, а ломоту во всем теле, но ничего поделать было невозможно.

Соль. От нее на коже появлялись раздражения и воспалялись порезы. Она пропитывала одежду и забивала ноздри.

Соль. А под ней великое множество нор — город паразитов. Это место обитания крыс, тощих злых крыс, которые выползают по ночам и бегают по лицам людей, а когда наглеют, начинают обкусывать ороговевшую кожу на ногах.

Да, соль была самым страшным врагом. Во всяком случае, так казалось пленным в первые дни путешествия. Но для того чтобы «Дурмитор» получил титул «адского судна», понадобилось нечто больше, чем простой дискомфорт. Настоящий дьявол жил в бункерах судна, дьявол, превративший скудную диету в голодовку, дьявол, растянувший пятнадцать дней ожидаемых неприятностей в двадцать девять суток сущего ада.

Кто-то проворачивал свои личные делишки в начале рейса «Дурмитора». Кто-то смошенничал со снабжением углем. Его оказалось катастрофически мало.

Новость произвела на Денеля впечатление боксерского удара в челюсть. Когда судно отправлялось в рейс, по документам значилось, что на нем имеется минимальный запас угля, необходимый, чтобы добраться до Могадишо. Минимум плюс небольшой резерв. Но все оказалось совсем не так. Весь запас подошел к концу. О резерве и речи не было. Цифры, представленные югославским механиком, оказались безнадежно ошибочными. Денель с ужасом понял, что у «Дурмитора» почти нет шансов добраться до берега.

Рацион питания был достаточно скуден даже для расчетного периода времени. Из соображений экономии мы снабдили призовую команду продовольствием, исходя из более низких норм, чем существовали на «Атлантисе». Нам приходилось думать о будущем, и это решение, казавшееся вполне разумным на момент его принятия, как выяснилось, имело далеко идущие последствия. Чем больше Денель экономил топливо, тем дольше «Дурмитору» предстояло провести в море, а чем длиннее путешествие, тем ниже рацион.

Думая о безрадостных перспективах, Денель мрачно хмурился. Рейс будет намного длиннее, чем первоначально планировалось, и вероятность благополучного прибытия представляется, мягко говоря, весьма сомнительной. Но в одном сомневаться не приходилось. Он был патриотом и верил в правоту дела, за которое боролся. Он решил во что бы то ни стало выполнить свой долг, как бы ни были тяжелы последствия.

И приказал снизить скорость до 5,5 узла.

Когда «Дурмитор» ушел, прогноз погоды обещал сильные дожди. Прошло семь дней, но ни одного дождя так и не было. На «адском судне», все больше и больше раскаляющемся под тропическим солнцем, быстро истощались запасы воды.

Денель отдал приказ: одна чашка на человека в день.

Отчаявшиеся от жары люди стали цедить из паропроводов теплую ржавую воду, открывая дорогу кишечным инфекциям. Охранники не препятствовали. Их было слишком мало, чтобы активно вмешиваться в повседневную жизнь пленных, а когда назрел кризис, перед ними стояла только одна главная задача — не допустить бунта.

Наконец пришли долгожданные дожди, и люди высыпали на палубу, подставляя благословенной прохладной влаге свои растрескавшиеся губы и измученные тела. Они собирали драгоценные капли во все емкости, которые только могли найти. Но дождь, к сожалению, принес с собой не только облегчение. В некотором смысле он оказался еще худшим кошмаром. Вода, просочившись в трюмы, превратила доселе твердую соляную поверхность в жидкую грязь, знакомя тех, кто не мог сделать для себя гамак, с ужасами ревматизма и гноящихся язв.

Шли дни, и среди пленных стали распространяться слухи. Немецкая команда жирует, питается беконом, кофе и свежими фруктами. Денель лично принял депутацию пленных и пригласил их проверить склад продовольствия. Деликатесов там не оказалось, но ненависть продолжала усиливаться. Люди роптали, глядя на блестящие в лучах солнца пулеметы, а вид стоящего на мостике офицера в белой фуражке стал для них живым олицетворением причин их несчастий и страданий, воплощением всего, что они ненавидели и против чего боролись.

11 ноября и англичане, и немцы приняли участие в поминовении жертв Первой мировой войны. Денель произнес короткую речь. Винтовочный выстрел дал начало двухминутному молчанию, другой выстрел его завершил.

После этого жизнь, вернее, существование продолжилось своим чередом. Судно шло по экваториальной штилевой полосе со скоростью 3 узла. Морская поверхность была спокойной, словно стекло, вода, казалось, прилипала к днищу.

Маклеод, второй помощник с «Кеммендайна», за время пребывания в плену смастеривший секстант, вел наблюдения и расчеты, которые показали: «Дурмитор» не идет на Мадагаскар, чтобы высадить их на нейтральной территории, а направляется в Сомали.

Правду о курсе «Дурмитора», так же как и о катастрофической нехватке топлива, больше скрывать было невозможно. На Судне распространилось зловоние, во всех помещениях царил удушливый смрад горящей краски, вызывая у измученных людей приступы тошноты. Сначала пленные решили, что судно горит, но потом поняли: это очередной продукт изобретательности Денеля. Когда в бункерах осталась только угольная пыль, он стал изготовлять топливные брикеты из пепла и краски.

Денель делал все от него зависящее. Куски брезента были связаны вместе и размещены на салинге, в попытке использовать силу ветра. Вся судовая мебель отправилась в топку. «Дурмитор» медленно продвигался вперед. Встревоженный, вспотевший лейтенант, совсем не похожий на неизменно аккуратного Денеля, в какой-то момент даже поверил, что приз все-таки доберется до Могадишо.

Но неудачи преследовали злосчастное судно. Из перехваченного радиосообщения стало очевидно, что британские крейсера обстреливают город. Убежище следовало искать где-нибудь в другом месте.

В топку пошли крышки люков. Кормовые стрелы были срезаны и отправились туда же. А за ними и деревянная обшивка палубы. И судно продолжало идти дальше.

22 ноября «Дурмитор» достиг небольшого поселения под названием Варшайк. Вместо восемнадцати суток путешествие растянулось на двадцать девять.

Денель, у которого не было карт морского района, начал вызывать с берега лоцмана. Но Варшайк казался вымершим. Ответа с берега не последовало.

К четырем часам терпение Денеля истощилось. Он решил вести «Дурмитор» к берегу сам. И спустя пять минут судно закончило свой путь на коралловом рифе.

Итак, это было Сомали, но вместо славы их ожидали потрепанные грузовики. Если быть точным, грузовиков было восемь, и погрузили в них не только британских пленных, но и разъяренного, протестующего Денеля вместе с призовой командой. Все они оказались захваченными «победоносными» итальянцами, отвезены в Могадишо, где с триумфом были продемонстрированы населению, чтобы укрепить несколько пошатнувшийся моральный дух. Ну что за победа!

Прошло много часов, прежде чем Денелю удалось объясниться с властями, после чего он и югославы вернулись на корабль, явно ходивший под несчастливой звездой, который к тому времени уже снова был на плаву. Но, как выяснилось, неприятности еще не кончились.

Как только Денель приступил к маневрированию, чтобы вывести судно в море, оно снова село на грунт. С превеликим трудом освободившись, Денель привел-таки судно в Могадишо, где итальянцы, вовсе не обрадовавшиеся, потребовали, чтобы он немедленно вышел в море. Они считали, что пребывание злосчастного судна в порту может спровоцировать британские бомбардировки.

Только приведя судно в Кисимайо, Денель смог наконец отделаться от осточертевшей ему посудины, с облегчением вздохнуть и начать готовиться к возвращению на «Атлантис».

А что же стало с «Дурмитором»? Судно захватили наступавшие британцы и со временем передали его югославам. Оно благополучно здравствует и по сей день: Фелер недавно видел его в спокойных голубых водах Средиземного моря.

Приключения «Дурмитора» содержат ряд факторов, на которых я не могу подробно останавливаться, поскольку не считаю себя достаточно компетентным. Но из имеющейся у меня информации, состоящей из массы жалоб британских пленных, и заявления Денеля о том, что они могли бы помочь ему облегчить их судьбу, мне представляются не подлежащими сомнению три момента.

Во-первых, рейс стал испытанием мастерства Денеля, который действовал в очень сложных условиях, но все же сумел выполнить задание. Во-вторых, его манера общения с пленными, возможно, была агрессивной, но все же до кровопролития дело ни разу не дошло. И последнее: рейс был связан с множеством трудностей и невзгод и «Дурмитор» по праву заслужил звание «адского судна».

Положение европейских пленных в итальянском лагере оказалось даже хуже, чем на «Дурмиторе». Им была обеспечена только самая примитивная медицинская помощь. Четверо пленных умерли от дизентерии, которую подхватили в рейсе, девяносто семь человек перенесли жесточайшую лихорадку. Но даже после освобождения испытания этих людей не закончились.

В одной австралийской газете того времени я прочитал: «Одна из самых горьких обид, которую пережили некоторые моряки, связана с их приемом в Британской Восточной Африке после освобождения. Королевский военно-морской флот имел специальную организацию, занимающуюся вопросами освобожденных пленных, армия тоже. Торговые моряки оказались, как никому не нужные дети, оставлены за порогом».

Борьба с чиновничеством объединяет народы! В то время как британские крейсера следовали за «Дурмитором» в Могадишо, мы на «Атлантисе» не без раздражения слушали передачу нашего министерства пропаганды, высмеивающую неспособность британского ВМФ найти и уничтожить единственный немецкий рейдер.

Глава 13

Этот дартмутский[21] вид

Томительной тропической ночью норвежский танкер, застопорив машины, покачивался на волнах в Индийском океане. Его команда, вооружившись винтовками, стояла на палубе, глядя в темноту, откуда приближался катер. На нем находился одетый в безукоризненную форму британский офицер и два матроса.

Катер подошел к борту. Несколько мгновений он двигался вдоль черной громады корпуса: офицер смотрел вверх, на палубу судна, люди с палубы настороженно глядели вниз — на него. Когда катер приподнялся на очередной волне, офицер ухватился за нижнюю цепь ограждения и секундой позже уже стоял на палубе судна. Левой рукой он расстегнул форменный китель, правой сорвал эмблему британского адмиралтейства — увитый цепью якорь. Еще одно движение, и на его голове оказалась немецкая военная фуражка, а в руке — пистолет.

— Я офицер военно-морского флота Германии, — сказал он. — Вы — мои пленные.

10 ноября 1940 года наш летчик во время облета территории заметил «Оле Якоб». А Рогге спланировал операцию таким образом, чтобы исключить использование орудий, спасти танкер от уничтожения и сохранить ценный приз. А уж на мою долю выпало переодевание и лицедейство. Я временно стал лейтенантом Королевского ВМФ — эта метаморфоза осталась незамеченной британским адмиралтейством, так же как и временное превращение «Атлантиса» в британский вспомогательный крейсер «Антенор».

А получилось вот как…

Когда летчик сообщил информацию о танкере, мы стали размышлять, каким образом захватить судно неповрежденным. «Оле Якоб» был слишком ценным призом, чтобы его уничтожить. Проблема осложнялась тем, что достаточно одного снаряда, чтобы на танкере вспыхнул пожар. Но как же обойтись без снарядов?

Рогге сказал:

— Все очень просто. Вы, Мор, станете британским офицером, а «Атлантис» соответственно британским судном. Мы захватим «Оле Якоб» хитростью.

На этой стадии войны мы получали из Берлина ежедневные разведывательные донесения, содержавшие название британских вспомогательных крейсеров и их оперативных зон. Эта информация поставлялась не тайными агентами, а являлась результатом деятельности криптографов Кригсмарине, расшифровывавших перехваченные британские радиограммы. Информация была в высшей степени надежной, но, поскольку процесс дешифровки занимал много времени, она поступала к нам с опозданием в две-три недели и посему обычно бывала бесполезной в оперативном отношении. Сообщения из Берлина давали нам некую укрупненную основу. По крайней мере, мы знали хотя бы океан, в котором находится противник. Название судно «Антенор» было выбрано как раз потому, что о его действительном нахождении в этих водах вполне мог знать норвежский капитан.

Темной беззвездной ночью мы приблизились к танкеру. Я вышел из своей каюты. Совершенный продукт Дартмута! Во всяком случае, я на это рассчитывал, поскольку имел немало сомнений относительно своего нового облика. Хотя в первый момент я почувствовал себя вполне удовлетворенным «английским видом» своей персоны, несколько взглядов в зеркало заставили меня заподозрить, что я выгляжу именно тем, кто я есть, — немцем, нацепившим чужую форму. И чем дольше я смотрел в зеркало, тем больше убеждался в своей правоте. Даже британское снаряжение, которое я позаимствовал вместо моего кожаного ремня, к которому была пристегнута кобура, приобрело какой-то агрессивно немецкий вид. Но больше всего меня беспокоила фуражка. Под каким углом ее носят британские офицеры? Соблюдается ли сейчас «угол Битти»?[22] Но возможно, я волновался напрасно, поскольку, хотя Каменц, глядя на меня, ехидно расхохотался и сообщил, что мне не удастся никого обмануть, Рогге одобрительно кивнул и сказал: «Сойдет».

Наши мощные прожектора замигали:

«Это британский вспомогательный крейсер „Антенор“. Какое судно?»

После паузы последовал нерешительный ответ:

«Норвежский танкер „Оле Якоб“.»

Еще одна пауза, и снова сигнал:

«Пожалуйста, не преследуйте нас».

«Остановитесь», — просигналили мы.

Но «Оле Якоб» медлил. Он казался неуверенным и робким, как старая дева, которую ночью в парке остановил незнакомец.

Сигнал с «Оле Якоба»:

«Почему вы останавливаете нас?»

Наш ответ:

«Это британский вспомогательный крейсер…»

Но «старой деве» этого оказалось мало. Ей требовалось нечто большее, чем наше заявление. Ее радист послал в эфир крик о помощи QQQ — сигнал, которого мы опасались больше всего. И тем не менее мы не открыли огонь. Вместо этого мы со всей властностью, на которую способны британские военные моряки, потребовали, чтобы норвежцы прекратили использовать радио и немедленно остановились, поскольку нам необходимо поговорить с капитаном.

Радио замолчало. Мы хорошо представляли себе негодование моряков: эти подозревающие всех британцы вынуждают нас терять драгоценное время, когда мы так спешим… Вместо того чтобы сто раз проверять наши документы, лучше бы искали немецкие рейдеры.

Обмен сигналами продолжался еще несколько минут, но все же танкер подчинился, начал снижать скорость и остановился.

Я забрался в катер. Рядом со мной стояло два матроса. Было сделано все, чтобы со стороны казалось: кроме нас в нем ничего нет. Но под брезентом прятались еще семь наших товарищей, вооруженных пистолетами, автоматами и ручными гранатами.

Нам пожелали удачи, и спектакль начался. Мне казалось, что я чувствую волны сомнения и подозрительности, исходившие от танкера. Никогда еще приближающееся судно не казалось мне таким пугающе огромным, никогда еще оно не было таким откровенно враждебным. Мы видели, что несколько норвежцев собрались у орудия. Многие наверняка прятались в тени. Никто не произнес ни слова. Зловещее молчание таило в себе угрозу. Мне все это категорически не нравилось. Какие-то они уж слишком подозрительные. Правая рука инстинктивно двинулась к кобуре. Но я сдержал этот естественный порыв. Если все пойдет не так, как мы рассчитывали, пистолет мне все равно не поможет.

Мы подошли к борту, и чей-то хриплый голос — его обладателя не было видно за светом прожектора — спросил:

— Вы англичане?

Наш ответ утонул в скрежете носа катера о корпус танкера. Я поискал глазами трап — его не было. Дело плохо. На палубе собрались офицеры. Мы могли разглядеть контуры предметов, которые они держали в руках: винтовки! Секунды шли, мы болтались у борта — ни приветственного слова, ни протянутой руки помощи. Тишину нарушал только плеск воды — волны лениво поднимали наш катер, потом снова опускали его и ударялись о корпус танкера. Так дальше продолжаться не может! Дождавшись, когда катер в очередной раз поднимется на волне, я ухватился за нижнюю цепь ограждения палубы, подтянулся и оказался среди норвежцев. Я был один перед лицом исполненной недоверия, подозрительной толпы.

В своем дневнике я позже записал:

«Сейчас или никогда! Я не допущу, чтобы меня разоблачили, и сыграю свою роль до конца. Через секунду я сбросил маску и показал свое истинное лицо. Как это нередко бывает на войне, неожиданность лишила противника инициативы. Я подошел к стоящему впереди офицеру, взял у него из рук винтовку и бросил ее за борт. Затем я показал на катер, из которого уже поднимались на борт мои люди. Получив столь весомую поддержку, я побежал к трапу, ведущему на мостик. Там меня встретил капитан. Он все видел. Я еще не успел отдышаться, когда он проговорил: „Я сдаюсь“.»

Этот отрывок, записанный через день или два после захватывающего приключения, весьма точно передает волнение, овладевшее мной, когда все было уже кончено. В то время, когда разворачивалось действие, у меня не было времени для эмоций. Все произошло очень быстро. Если бы первый человек, у которого я взял винтовку, оказал сопротивление, началась бы перестрелка, которая означала бы конец и для абордажной партии, и для норвежцев.

Но сопротивления не было. Нам удалось захватить приз неповрежденным и без лишнего кровопролития. И только по прошествии некоторого времени, как-никак тогда я был на четырнадцать лет моложе, я почувствовал странную слабость в коленках, а по спине заструились ручейки холодного пота. После капитуляции команды мы тщательно осмотрели приз. «Оле Якоб» вез не топливо, как мы надеялись, а несколько тысяч тонн авиационного спирта. Хорошо, конечно, что удалось лишить противника такого груза, но только нас он не слишком интересовал. Но это была уже не моя проблема. Пока же нам следовало принять меры, чтобы успокоить подозрения тех, кто мог открыть на нас охоту, услышав первый крик о помощи «Оле Якоба».

Несмотря на все наши уловки, его сигнал все-таки пошел в Коломбо, поэтому мы использовали рацию танкера с характерным ключом, чтобы аннулировать сообщение, и проинформировали англичан, что продолжаем двигаться своим курсом после ложной тревоги. Эта нехитрая операция имела довольно забавные последствия, поскольку не только полностью удовлетворила противника, но также, и это самое смешное, ввела в заблуждение наше командование в Берлине. Оттуда нам прислали коммюнике, в котором утверждалось, что суда в Индийском океане настолько обеспокоены нашим присутствием, что норвежский танкер поднял панику при подходе британского вспомогательного крейсера, хотя позднее и аннулировал сигнал о помощи.

Инцидент с танкером «Оле Якоб» стал для нас, во всяком случае в воспоминаниях, приключением, составившим приятный контраст с обычной жестокостью нашей миссии. Во время захвата судна не было пролито ни капли крови и не было причинено никакого ущерба, если, конечно, не считать таковым оскорбленные чувства. Чтобы исключить неправильное понимание нашей тактики, объясню, что поднимать чужой флаг или «идти под фальшивыми цветами» по нормам международного права является совершенно законной военной хитростью. Единственное условие — не предпринимать враждебных действий до того, как маскировка сброшена.

Причем допустимо использовать не только флаги нейтральных стран, но и флаг своего противника. Вышеупомянутое условие касается не только корабля в целом, но и отдельного его представителя. Поэтому я должен был до того, как достать оружие, сначала сбросить британский маскарад и явить миру свою немецкую военную форму, а на «Атлантисе» до начала обстрела всегда взвивался военный флаг.

Тонкое различие? Акцент на букву, а не на дух закона? В праве все нюансы определены достаточно точно, и мы старались соблюдать, по крайней мере, букву закона.

Примерно в это же время и аналогичным способом, хотя и при менее напряженных обстоятельствах, мы захватили еще один норвежский танкер — «Тедди», подчинившийся нашим сигналам сразу.

— Немедленно остановиться! Какое судно? — просигналили мы.

— Что вы хотите?

— Произвести досмотр.

— Хорошо. — И через несколько минут: — Мы можем следовать своим курсом?

— Нет. Ждите нашу шлюпку.

— Какое судно?

— Корабль его величества «Антенор».

«Тедди», однако, удалось поквитаться с нами на прощание, и к тому времени, как с ним удалось покончить, наши физиономии пылали ярче, чем лица его офицеров.

Приняв команду «Тедди» на борт, мы отправили ретивого Фелера на борт танкера для установки зарядов. К сожалению, на этот раз его энтузиазм взял верх над разумом, и заряды, более мощные, чем обычно, взорвались с таким зрелищным эффектом, что судно выбросило облако дыма, которое можно было наблюдать на много миль вокруг. Мощная черная колонна могла послужить отличным ориентиром для ищущих нас англичан. Фелер сотворил извержение своеобразного морского вулкана, тем самым вынудив нас быстро уносить ноги с места действия, словно грабителей, при вскрытии сейфа случайно задевших сигнализацию.

Я, наверное, был единственным, кто обрадовался этому неожиданному зрелищу, поскольку получил возможность заснять захватывающие кадры потопления на кинопленку, кадры, которые позднее были использованы в киноверсии «Жестокого моря».[23] Я не получил никакой благодарности за сей шедевр. У меня не спрашивали разрешения его использовать и не заплатили гонорар. Эта часть «конфискованной собственности врага», так же как все остальное, осела в архивах британского адмиралтейства, откуда и была получена. Не знаю, какой военной хитростью воспользовался господин Монсаррат, чтобы получить кинокадры гибели танкера, но одно могу сказать точно: ужасы, изображенные в «Жестоком море», в действительности не существовали. Жертв на «Тедди» не было.

Нам приходилось маскироваться не только под военных, но и под торговых моряков британского флота. Во время своих странствий мы как-то раз изображали британское торговое судно. Для этого нам даже пришлось уничтожить две шлюпки, которые везли с собой из Германии для использования на Тихом океане, поскольку они были бы не к месту на британском торговом судне. Мы даже соорудили в корме весьма убедительно выглядевшее фальшивое орудие на платформе — в точности, как мы видели на своих жертвах.

Капитан Виндзор, однажды заявивший, что ни за что не обманулся бы нашими модификациями силуэта, конечно, если бы располагал нашим первоначальным описанием, посеял семена недовольства в мозгу Рогге. Этим семенам суждено было прорасти во время нашего долгого боевого похода. Мы так никогда и не узнали точно, что именно в силуэте нашего корабля было не так. Возможно, замечание капитана Виндзора было основано на том факте, что суда, построенные на реке Клайд, имеют значительно более низкие поперечные балки, чем наше. Кроме того, на британских судах того времени не часто можно было видеть современный мейеровский нос[24] и крейсерскую корму.[25] Их мостики были ниже и палубы — не такими гладкими. Но, несмотря на такие различия, мы обнаружили, что небольшое количество грима — например, надеть на моряков британские головные уборы и британские же противогазы — дает весьма неплохие результаты.

В деле обмана важнейшим орудием, как охотника, так и дичи, стало радио, и, как показал эпизод с «Оле Якобом» и другими судами, оно тоже могло носить «чужие цвета».

Во время Первой мировой войны об оперативном наращивании сил вполне можно было судить по изменению потока радиосигналов, и Лондон, так же как и Берлин, научился этим пользоваться. Наши собственные методы — в адмиралтействе — заключались в поддержании постоянного потока сигналов все время, независимо от срочности. Соответственно более девяносто одного процента сообщений могли быть просто «наполнителями», например длинными статьями из «Фёлькишер беобахтер», или рекламными объявлениями вроде «Молодая дама предлагает…». Кодовый сигнал в начале текста показывал оператору, получающему сообщение, что на него не следует обращать внимание и можно не терять время на переписывание. Мы приучили своих военных радистов придерживаться единого стиля передачи, избегать существенных изменений скорости и не давать ключей для идентификации отправителя. Это единство, однако, имело ряд недостатков, становившихся очевидными, когда нам приходилось отправлять сообщения, которые, подразумевалось, исходили от других источников, отличных от немецких. Для таких случаев у нас имелись два бывших радиста, служившие на торговом флоте, их мы привезли с собой из Киля. Эти люди брали в руки ключ, когда мы передавали сообщения на Маврикий или в Коломбо. Им было запрещено перенимать обезличенную манеру военных радистов, наоборот, требовалось сохранять свой индивидуальный стиль.

На следующий день после успеха с «Оле Якобом» — это было 11 ноября, годовщина установления перемирия — наши мысли были далеки от мирных. Наши взоры были обращены вдаль, где виднелся мощный столб черного дыма, означавший приближение очень важной жертвы.

Глава 14

Совершенно секретно

Дым, поднимавшийся из трубы «Автомедона», виднелся прямо перед нами, у нас даже не было необходимости менять курс. Через каких-то пару часов мы подошли так близко, что, помедли мы чуть дольше, пришлось бы начать срочное маневрирование, чтобы избежать столкновения.

«Если они выйдут сейчас в эфир, — подумал я, — это будет самоубийство».

Но через несколько секунд после нашего предупредительного выстрела эфир взорвался криком о помощи. Это было отважно. Это было бесполезно. Это действительно было самоубийство.

— Огонь!

И в корпус старого парохода с длинной антикварной трубой полетели снаряды.

Мне уже приходилось видеть суда после обстрела нашими орудиями. Но «Автомедон» выглядел хуже всего. Поднявшись на борт, первое, что я испытал, было изумление, даже, пожалуй, недоумение степенью произведенных нашими снарядами разрушений. «Автомедон» сильно качало, и в такт качке по палубе двигались разорванные тросы и шланги, осколки дерева и металла. Со всех сторон доносилось шипение пара, вырывающегося из пробитых труб. Дымовая труба была продырявлена и стала больше похожа на дуршлаг, пиллерсы были иссечены осколками, а на том месте, где раньше находилась радиорубка, теперь лениво дымилась груда деревянных обломков.

Один из членов абордажной партии обвел глазами разрушения и потрясенно присвистнул. Часть жилой палубы отсутствовала — в ней зияло отверстие с неровными зазубренными краями (как у вскрытой штыком консервной банки) размером с амбарные ворота. Повсюду валялись разорванные и выпотрошенные мешки с песком, сброшенные с пулеметных точек взрывной волной. Их содержимое присыпало бесформенные груды всевозможных обломков и обрывков.

Но самое страшное ожидало меня впереди. Проявив чудеса ловкости и сумев-таки забраться по наполовину разрушенному трапу на мостик, перепрыгивая через дыры, оставшиеся вместо ступенек, стараясь не порезаться об острые, словно бритва, стальные пластины и обходя ловушки повисших электрических проводов, я увидел мертвецов. Все офицеры «Автомедона» были мертвы. Они умерли вместе и сразу, а причиной их смерти стало прямое попадание снаряда в самый центр мостика.

Мы приступили к работе и с удивлением обнаружили, что эта древняя посудина везла пятнадцать мешков с секретной почтой, в том числе центнер кодовых таблиц, приказов по флоту, артиллерийских инструкций и так называемых военно-морских разведывательных донесений. О чем, интересно, думали британцы, поразился я, доверяя столь ценный груз тихоходной ржавой лоханке? Здесь куда больше подошел бы современный военный корабль. Этого я понять никак не мог.

Но, проведя час с топором в руках, пытаясь вскрыть массивный сейф «Автомедона» и не найдя там ничего, кроме нескольких шиллингов наличности, я нашел самую ценную добычу. Она находилась в штурманской рубке в метре от лежащих вповалку тел погибших офицеров, и только тогда я осознал в полной мере трагическую иронию ситуации.

Все шестеро верой и правдой служили своему делу, но именно всеобщность их жертвы нанесла непоправимый вред объекту, ради которого она была принесена. «Автомедону» были доверены совершенно секретные документы, о которых команда ничего не знала, а офицеры, хорошо понимавшие их значение, погибли раньше, чем успели отдать приказ их уничтожить или сделать это сами.

Наша ценная добыча была заключена в длинный узкий конверт, помещенный в зеленую папку с отверстиями, сделанными, чтобы внутрь могла проникнуть вода и уничтожить документ. На папке значился гриф «Совершенно секретно, подлежит уничтожению» и адрес — лично главнокомандующему вооруженными силами на Дальнем Востоке.

— Прекрасно, Мор, — отметил Рогге. — Вы отлично поработали.

Содержимое конверта было разложено перед ним на столе. Яркое тропическое солнце проникало в помещение сквозь небольшой просвет между задернутыми занавесками его каюты, заставляя искриться полировку стола и массивную хрустальную пепельницу. Обстановка была такой мирной, что память о разрушениях и трупах «Автомедона» показалась мне безмерно далекой.

Мы были очень рады своей удаче. Захваченные документы были составлены стратегами военного кабинета и являлись последней оценкой военной мощи империи на Дальнем Востоке. В них содержались детали развертывания и оснащения подразделений Королевских военно-воздушных сил, данные о мощности военно-морских сил, дислоцировавшихся в этом регионе. Также там было изложено мнение о роли Австралии и Новой Зеландии, и кроме того, и это самое пикантное, имелся длинный параграф о возможности вступления в войну Японии, сопровождаемый подробностями строительства укреплений Сингапура.

Эти данные, безусловно, чрезвычайно полезны для немецкого командования.

— Мы должны максимально использовать то, что попало к нам в руки, — сказал Рогге, — и вот как мы это сделаем…

Нам требовалось дизельное топливо. «Оле Якоб» вез авиационный спирт. У нейтральных японцев имелось дизельное топливо. Японцам был нужен авиационный спирт. А теперь, чтобы преодолеть возможные политические проблемы, у нас появились бесценные документы.

Рогге вызвал Каменца.

— У меня есть для вас работа, — сказал он. — Вы должны отвести «Оле Якоб» на север и помочь нам, поучаствовав в дипломатическом процессе.

В переполненной гавани Йокогамы команда сухогруза наблюдала за неторопливыми движениями норвежского танкера. Вот с судна бросили якорь, были выполнены таможенные формальности, и тендеры и шлюпки с людьми начали одно за другим отходить от борта танкера по направлению к берегу.

Что ж, завидовали наблюдатели, норвежцы даром времени не теряют, не то что некоторые.

Через несколько часов после прибытия на танкере снова подняли якорь, но только после возвращения из увольнительных матросов, изрядно повеселившихся в городских барах и других злачных местечках, стала известна вся история. Норвежский танкер оказался давно потерянным «Оле Якобом», захваченным в плен немцами. Он зашел в порт только для того, чтобы высадить на берег прежнюю команду, и снова отбыл в неизвестном направлении.

«Оле Якоб» оставил на берегу и нечто еще, кроме двух освобожденных команд и пакета с документами для немецкого военно-морского атташе. На берег также сошел один из офицеров «Атлантиса», который вместе с документами должен был быть переправлен в Берлин. Вы скажете, что доставить человека в Германию, окруженную кольцом врагов, было куда сложнее, чем просто положить конверт в мешок с дипломатической почтой? Вовсе нет. Путешествие Каменца, неожиданно вызванного на конференцию в Берлин, оказалось достаточно простым.

Действительно, что может быть проще? Сначала на судне нейтральных японцев до Владивостока, затем с помощью русских, которым еще только предстояло стать союзниками англичан, по Транссибирской железной дороге в Германию. Раз — и дома.

Каменц наслаждался каждой минутой. Это было интереснейшее путешествие, сказал он нам позже, а средства транспорта уж точно более подходящие, чем те, что доставили его обратно. Дело в том, что, когда наш странствующий штурман вновь присоединился к нам на борту «Атлантиса», это произошло только после 16 000-мильного путешествия на субмаринах — немцы больше не были «персонами грата» у комиссаров, началось осуществление плана «Барбаросса».

Пока Каменц наслаждался жизнью в купе советского поезда, в затерянном уголке Тихого океана, у далеких Каролинских островов был продемонстрирован пример получения политической и экономической выгоды. Там спокойно стоял «Атлантис», принимая на борт необходимое ему дизельное топливо, а у Марианских островов шел процесс передачи авиационного спирта с «Оле Якоба» японцам. Обмен был произведен.

Рогге сказал:

— Это миниатюрная копия политики Рузвельта по отношению к Британии.

А один молодой офицер жизнерадостно заметил:

— Эти японцы очень предприимчивые ребята. Помню, я читал книгу о том, как во время прошлой войны в Циндао…

Циндао![26] Воцарилось неодобрительное молчание. Все же некоторые люди обладают удивительной способностью говорить не вовремя и не к месту.

Превратности судьбы делают партнерами очень разных людей. Успех обеспечил для Германии 1940 года других, не менее странных.

«Комет», пятое и последнее судно из нашей так называемой первой волны рейдеров, появился на тихоокеанских коммуникациях. Меня чрезвычайно занимал вопрос, каким необычным способом этот рейдер, который позднее потопил 18 000-тонный «Рангитан», ухитрился избежать сетей Королевского ВМФ.

«Комет» выбрался из Германии через заднюю дверь, пройдя через территориальные воды Советского Союза Северным морским путем, а потом преодолев в сопровождении русских ледоколов замерзающее Берингово море. Его путешествие было необычным. Вероятно, под давлением британской дипломатии красные передумали нам помогать и, когда рейдер находился как раз на полпути, отправили приказ возвращаться. Командир «Комета» отказался подчиниться и, хотя (после прощальной вечеринки с водкой) ледоколы были отозваны, продолжил свой путь, несмотря на отсутствие морских карт района и лежащую перед ним 700-мильную полосу паковых льдов.

«Комет», казалось, окружала аура «дипломатического происшествия». Как-то раз он так хорошо замаскировался под японца и укрылся среди четырех японских судов, что капитан одного из них даже намеревался заявить протест. Позже в районе острова Науру он отличился, сначала просигналив на берег рождественские поздравления, а потом, предложив людям укрыться в безопасном месте, открыл огонь по разработкам фосфатов. Зрелище оказалось весьма эффектным, но, к сожалению, оказало отрицательное влияние на восточный конец оси — разработки контролировались японцами.

Нейтралитет, как выяснили мы, простые моряки, прикрывал великое множество грехов. Он же мог создать немало затруднений.

До встречи с «Автомедоном» нашей наиболее выгодной с точки зрения разведывательной информации добычей было 6000-тонное судно «Бенарти», которое, ретранслировав сигнал с «Этелькинга», не только вынудило нас повторно открыть огонь по «Этелькингу», но и подписало собственный смертный приговор. Ведь когда мы убедились, что «Этелькинг» не виноват и сигнал передало другое судно, мы начали поиски…

Обстоятельства, приведшие к перехвату сигнала, а также мощность и четкость сигнала, принимаемого в нашей радиорубке, определенно указывали на то, что виновник где-то рядом. Но его нужно было не только найти — это как раз было не слишком сложно, его следовало захватить. На нем наверняка служили умные люди, но, понимая, что навлекают на себя опасность, продолжали исполнять свой долг, ежеминутно отправляя в эфир сигнал R.[27] Судно шло где-то впереди нас. Мне даже показалось, что «Атлантису» все-таки изменила удача. Раньше чем мы успеем его догнать, все вокруг окутает темнота. Мы сможем начать активные действия только с рассветом, но к этому времени судно будет уже слишком близко к берегу, чтобы мы могли чувствовать себя в безопасности.

Рогге вслух размышлял о потенциальном противнике.

— Полагаю, там туземная команда?

— Видимо, да, господин капитан, — ответил я. Интересно, почему вдруг его заинтересовал цвет кожи противника?

Рогге обернулся к Булле, пилоту гидросамолета.

— Вы сможете подлететь достаточно близко, так сказать, «походить по трубе»?

— Конечно, господин капитан, — ответил Булла, — но возможны непредвиденные случайности.

— Прекрасно, — удовлетворенно улыбнулся Рогге, проигнорировав слова о случайностях, — тогда у «Арадо» есть шанс урвать себе немного славы. Если мы не можем достать англичанина снарядами, возьмем его паникой. Распугай цветных парней на палубе!

План сработал. Когда гидросамолет почти вертикально спикировал прямо на корму «Бенарти», его артиллерист произвел один выстрел в воду перед собой, и этим дело закончилось. Эффект появления «Арадо» оказался весьма впечатляющим. Когда самолет пошел на второй заход, по палубе уже металась толпа китайцев и индусов, подчиняющаяся только инстинкту самосохранения. Несколько английских офицеров не могли сдержать охваченную паникой массу людей.

Дальнейшее оказалось делом техники.

Наша новая добыча везла очень ценный военный груз: 1000 тонн свинца, 100 тонн цинка и 400 тонн вольфрама. Последний в Германии ценился на вес золота, но был упакован так неудобно, что мы смогли перегрузить на «Атлантис» только очень небольшое его количество. Теперь над нами нависла серьезная опасность — эфир был наполнен сигналами.

— Тем не менее, — сказал Рогге, — мы сумели лишить противника ценного груза, и это тоже большая удача.

В отличие от доктора, получившего приз в виде нескольких сотен изготовленных на Востоке манильских сигар и чуть не умершего, пытаясь к ним привыкнуть, мои люди в первую очередь интересовались перевозимой на судне корреспонденцией. По большей части она была для нас очень полезной, но даже из той, что оказывалась бесполезной, я узнал немало любопытных вещей. Оказывается, война с бюрократией у англичан занимает ничуть не меньше времени, чем у нас: о каждой болячке на ноге слонихи Бха Манг докладывают в лондонский офис, а чтобы получить термометр с военно-морского склада в Рангуне, необходимо оформить двадцать три копии документа на выдачу.

Наш захват «Бенарти» вполне можно отнести к классике жанра. О таких операциях приятно вспоминать, поскольку их успех не омрачен кровопролитием. Шанс их провести выпадает крайне редко, не говоря уже о достижении полного успеха.

За уничтожение «Автомедона» японцы наградили Рогге искусно сделанным самурайским мечом, доставка которого, правда, несколько задержалась. Он был вручен через восемнадцать месяцев после кровавой бойни… через восемнадцать месяцев после падения Сингапура.

Глава 15

Земля!

— Земля!

Она выплыла из мрака, словно серый корабль-призрак из темного бушующего моря. Подгоняемый ветром и безукоризненно работающими дизелями, рейдер «Атлантис» добрался до островов Отчаяния.

— Земля!

Крик сразу же унесло ветром. Занимался тоскливый серый рассвет. Проснувшиеся матросы потянулись на палубу. Перед нами простиралась длинная темная полоса рифов. Озаренные первыми, еще бледными лучами восходящего солнца, они казались мрачными монстрами, высунувшими из воды свои уродливые головы. Тяжелые облака плыли медленно и низко, почти касаясь земли. Они иногда разделялись, открывая взорам черные конические вершины гигантского горного хребта. Бьющиеся о корпус корабля волны создавали облака мелких брызг, которые оседали на наших замерзших щеках, проникали под одежду, стекали в ботинки, и довольно быстро у нас появлялось ощущение, что ноги находятся в ледяной луже. Но мы были слишком взволнованны, чтобы обращать внимание на погоду, — все взоры были прикованы к берегу. После операции по минированию прибрежных вод в районе мыса Доброй Надежды мы еще не видели земли. А уж родной фатерланд и вообще находился на другом конце света.

По решению Рогге из прогретых солнцем районов Индийского океана мы пришли в эту пустынную область Антарктики, поближе к черно-белому безмолвию Кергелена.

Мы остро нуждались в пресной воде. После ухода из Германии прошло уже девять месяцев, и наши танки с пресной водой угрожающе опустели. Обычно в таких ситуациях помогает опреснительная установка, но она работает на угле, а уголь, расходуемый из балластных отсеков, снижал остойчивость рейдера.

Вода была везде, но на двадцати восьми миллионах квадратных миль Индийского океана нельзя было найти ни капли воды питьевой. Что же делать? Рогге, штурман и я извлекли на свет все карты и руководства, которые имели. Остров Принс-Эдвард был неприемлем из-за частых туманов и большого количества навигационных опасностей. Новый Амстердам и Сен-Поль также были неприемлемы, но по причинам противоположного характера — они находились на главных морских путях, а у нас не было желания оказаться застигнутыми врасплох забредшим туда британским крейсером. В конце концов мы выбрали Кергелен. Расположенная в районе, почти не посещаемом судами, эта группа островов имела бесчисленное множество бухточек и фьордов, где можно было спрятаться надежно и надолго. Раньше там работали норвежские китобои, но представлялось весьма вероятным, что в настоящее время там нет никого. К тому же благодаря немецкому судну «Газелле» у нас имелись подробные карты этого региона.

Итак, в начале декабря, в первое воскресенье Рождественского поста, жарким и влажным полднем мы изменили курс и повернули на юг. Линия горизонта мерцала в легкой туманной дымке, над нами раскинулся голубой купол неба, на котором не было видно ни единого облачка. Солнце светило вертикально вниз, обжигая обнаженные вспотевшие плечи и раскаляя палубу «Атлантиса». Мы шли по штилевому району, где ветра не тревожат неподвижное зеркало моря. Хотя зеркало все равно оставалось кривым, искажая облик нашего красавца корабля, отражая его изящный облик в виде гротескной карикатуры. «Атлантис» разрезал форштевнем воду, совсем не чувствуя сопротивления. Наш древнейший враг под килем оставался вялым и безжизненным. Если в зеркале появлялась тень, то причиной тому было вовсе не дуновение ветра, а некое изменение состава морской воды, тусклой и нездоровой, больше похожей на густое масло, чем на освежающую воду. Я поневоле стал присматриваться, не остаются ли на корпусе корабля пятна от вязкой субстанции, лишь по недоразумению названной водой. Таковы были декорации, когда Рогге после молитвы завел с командой разговор о предстоящем переходе. Нам выпало счастье снова увидеть землю, ощутить под ногами ее восхитительную твердость, порадовать легкие новой порцией свежего прохладного воздуха.

Свежий воздух! По мере продвижения на юг температура начала падать. Каждый новый день был холоднее, чем предыдущий. Вскоре мы позабыли о тропическом лете, окунувшись в разгар самой настоящей зимы. Кожаные пальто и куртки, некоторые из них — военные трофеи, изменили нашу внешность до неузнаваемости. Менялась погода, а с ней изменялся и окружающий нас пейзаж. Огромные темные столбы дождевых шквалов неспешно двигались над изрезанными гребнями волн, такими же зазубренными, как у волн в «Бесхитростной симфонии».[28] Ветер, теперь обычно западный, с каждым часом крепчал. Все началось с приятного дуновения ветерка, который постепенно усилился, перешел в легкий бриз и в конце концов загрохотал, завыл на все лады, исполняя безумный концерт, в котором «Атлантис» тоже стал инструментом, внося свой голос в общий диссонанс волн и ветра.

Мы подошли к «ревущим сороковым», стране штормов, которой восхищаются школьники и которую старые морские волки поминают кто злым, а кто и романтическим словом. Нам не понадобилось много времени, чтобы понять: все, что мы читали или слышали об этом районе, — истинная правда. Вокруг наших мачт, казалось, кружили все земные ветра, словно стремясь увлечь за собой корабль в гигантский катастрофический водоворот. С каждым часом море становилось темнее, а небо тяжелее. Облака неслись по небу с неправдоподобной крейсерской скоростью, а наш корабль ритмично взбирался на очередной гигантский гребень и рушился оттуда в бездонную пропасть, после чего все повторялось заново. Раненые сплошным потоком поступали в лазарет. Прочувствовав на собственной шкуре радости болтанки, я понял, что в рассказах старых моряков, бывавших в этих широтах, не так уж много преувеличений. Пока «Атлантис» взлетал, падал и раскачивался, меня выбросило из койки, проволокло по каюте, стукнуло о шкаф, потом снова протащило по полу и ударило о койку. Ящики вылетали из комода, как снаряды из пушки, попутно выбрасывая из себя все содержимое, посему довольно скоро моя каюта стала напоминать галантерейный магазин после налета. Но убирать было бесполезно, поскольку все моментально возвращалось на круги своя. В этом «море насилия» койки, причем тяжелые морские койки, разворачивало и срывало с мощных крюков, на которых они висели.

Для просвещения экипажа я ежедневно вывешивал на доске объявлений очередную главу триллера под названием «Факты о Кергелене». К сожалению, факты никого не могли порадовать. Острова получили свое название по имени неисправимого оптимиста — француза Ива Жозе де Кергелен-Тремарека. Этот командир фрегата решил, что открыл Австралию, и так обрадовался, что, не сойдя на берег, поспешил обратно во Францию, чтобы собрать полномасштабную экспедицию. В Бастилии, где он находился после провала дорогостоящего проекта, он придумал другое имя для своего детища — остров Отчаяния.

Следующий посетитель оказался более удачливым. Им был капитан Кук. И с 1776 по 1873 год здесь промышляли китобои и охотники на тюленей. Они использовали остров для отдыха во время рейсов, которые длились до трех лет. Но если не считать китобоев, охотников, а также изредка заходящих на острова военных кораблей всех наций, острова оставались необитаемыми до тех пор, пока некий господин Босьер, имевший, по всей вероятности, много денег и мало здравого смысла, не решил выращивать здесь овец. Для этого он взял в аренду у французского правительства изрядный кусок территории. Через несколько лет он вернулся во Францию, лишившись здоровья и богатства, но так и не вырастив овец.

Вот в такой рай мы и пришли: омываемый ледяными водами неприветливый берег, покрытый плотной пеленой тумана. Даже кораблю здесь не нравилось — он жалобно скрипел и стонал.

В девять часов утра на корабле прозвучала боевая тревога. Даже если остров был необитаемым, рисковать не стоило, и мы навели орудия на берег. Постепенно низкий хребет стал виден более отчетливо — угрожающее непривлекательное нагромождение черных скал. Его мрачное одеяние слегка оживляли лишь редкие вкрапления серого цвета — другие геологические породы — и зеленые пятна мха. Но пока мы наблюдали за тем, что еще пару недель назад было всего лишь точкой на карте, а теперь превратилось в унылую череду угрюмых вершин и монотонных равнин, наши души воспарили, а сердца наполнились радостью. Даже безжизненные острова оказались милы нашим сердцам. Все-таки это была земля!

Поток приказов. Звяканье машинного телеграфа. И вот, наконец, громыхая цепью, в воду с громким всплеском рухнул якорь — впервые за двести пятьдесят суток!

Впереди располагалось узкое бутылочное горлышко — вход на защищенную якорную стоянку, где мы собирались обосноваться. Это укрытие называлось Газеллехафен, по имени обследовавшего ее немецкого судна. Справа по борту тянулся низкий мыс. Мы знали, что где-то за ним некогда находилось поселение китобоев и охотников, и Рогге опасался, что англичане могли его снова занять, разместив там наблюдательный пост и радиостанцию. И я был назначен главой отряда, которому предстояло высадиться на берег и провести разведку территории за мысом. Если там действительно находилась британская радиостанция, мне было приказано внезапно захватить ее, не дав противнику шанса поведать миру о нашем прибытии. На нас была гражданская одежда, поскольку мы выдавали себя за обычных безобидных рыбаков, и для правдоподобности мы приготовили для высадки на берег захваченный норвежский вельбот. В нем мы замаскировали автоматы — их было легко достать, но заметить с берега было невозможно. А под одеждой спрятали пистолеты и ручные гранаты. Мы рассчитывали, что такая маскировка поможет нам подойти достаточно близко к противнику, если, конечно, таковой на острове имеется.

Рогге пожелал нам удачи, и мы направились к берегу. Морская вода своим спокойствием (но не температурой и цветом) напоминала тихоокеанскую лагуну.

По мере приближения мы внимательно осматривали берег, напряженно вглядываясь в серые камни, глыбы гранита, отлогие склоны холмов. Неожиданно старшина-рулевой схватил меня за плечо и прошипел прямо в ухо:

— Что-то двигается на берегу.

Назад дороги не было. Мы быстро запустили двигатель и на максимальной скорости понеслись к берегу, каждую минуту ожидая начала стрельбы. Это означало бы, что война достигла и этих далеких широт. Но ничего не произошло. Мы обогнули мыс и увидели небольшую открытую долину с четырьмя или пятью хижинами, стоящими у подножия холма. Хижины располагались в некотором удалении от скал, были хорошо освещены и казались абсолютно безжизненными. Один из домиков был снабжен совершенно неуместной в данных условиях верандой, словно кто-то перенес в Антарктику швейцарское шале. Потом мы заметили фигуру, неуверенно двигавшуюся вдоль кромки воды и явно наблюдающую за нашим приближением. Это определенно было то самое «нечто, движущееся на берегу». Матрос, сидевший в носовой части вельбота, достал автомат и навел его на странную фигуру. Ничего не происходило.

— Быть может, это звучит безумно, — сказал старшина-рулевой, — но мне кажется, что этот парень пьян. Или спятил.

Мы продолжали наблюдать. Напряжение нарастало. Но вот «пьяницу» (или «психа») осветило солнце, и все сразу стало ясно. Это был великолепный образец морского льва. Мы вернули автоматы в укрытие на дно лодки. А потом достигли берега. Просто достигли берега? Пожалуй, это не слишком удачное выражение. Мы прыгали, бегали и плясали, как дети. Трогали руками мерзлую землю и вдыхали ее запах. Почувствовав под ногами твердую почву вместо вечно качающейся палубы, мы позабыли о сдержанности, и прошло несколько минут, прежде чем мы смогли взять себя в руки и продолжить разведку. Первым делом мы обшарили склады у кромки воды. Они насквозь провоняли китовым жиром, а в одном мы даже обнаружили емкость с этим продуктом, правда затвердевшим от времени. Но никакая вонь не могла перебить восхитительный запах земли. Я и представить себе не мог, что человек, так долго ощущавший только соленый запах моря, может с таким наслаждением вдыхать этот неповторимый и ни с чем не сравнимый аромат. Здесь даже ничего не значащие мелочи, вроде ржавых петель на скрипящих обшарпанных дверях, приобрели необыкновенную важность: они напоминали о далеком доме, о цветущих садах, о домашней работе, которая ждет нашего возвращения.

Мы двинулись по узкой тропинке к домам. Неподалеку журчал небольшой ручей, между камнями виднелись клочья жесткой бурой травы. Нас окружали горы, такие высокие, что казалось, они упираются вершинами в небо. Мы приближались к дому с верандой. Он был больше остальных — размерами с небольшой отель. Распахнув дверь, мы увидели длинную комнату. Здесь была плита, стол и два стула. С потолка свисала старомодная лампа. В этом уединенном жилище XIX века мы с удивлением обнаружили висящий на стене календарь 1936 года с изображением скудно одетых девиц. Дата 8 ноября была обведена кружком. Календарь был отпечатан на Мадагаскаре. Уделив умеренное внимание зазывно подмигивающей со стены блондинке, мы перешли к обыску расположенных у стены шкафов, но, увы, все обнаруженные там бутылки были пусты. Осмотрев их — серьезное испытание для измученных жаждой людей, — мы подтвердили свои догадки о национальности посетителей острова. Менее искушающей, хотя и представляющей больший научный интерес, оказалась другая находка — половина буханки хлеба, который, насколько я мог судить, благодаря особенностям климата был вполне пригоден в пищу. Это не могло не удивлять, потому что в литературе сказано, что в таких условиях должны активно размножаться мыши и крысы. Через окна были видны остатки проволочных заборов — памятники безрассудству бедного господина Босьера, — ограждавших загон для скота, в котором когда-то жалобно блеяли овцы, требуя корма.

Затем мы вошли в «спальню». Перед нами оказалась гигантская старомодная кровать с медными шишечками. Одинокий господин Босьер! Впрочем, рядом с его кроватью стояла вторая, почти такая же. Еще мы обнаружили емкости с заплесневевшим джемом, ржавые банки с фруктами, а в ящике для инструментов — динамит. Нам стало интересно, почему господин Босьер убыл с острова столь поспешно. Поразмыслив, мы пришли к выводу, что судно за ним, вероятно, прибыло неожиданно и ему даже не дали времени упаковать вещи. В свинарнике мы обнаружили еще одно любопытное явление, явившееся следствием островного климата, — две мертвых мумифицированных свиньи. Мы обошли все остальные строения, после чего доложили на «Атлантис», что поселение необитаемо и в нем нет следов англичан. Рогге приказал возвращаться.

На борту наш отряд был буквально атакован товарищами, жаждущими услышать рассказ о приключениях на берегу. А я отправился с Рогге в его каюту, где он поделился своими соображениями о наших дальнейших планах. Главная задача заключалась в том, чтобы провести «Атлантис» в гавань, куда еще никогда не заходили такие большие корабли. От нашей теперешней якорной стоянки в гавань вел узкий канал шириной около 150 метров. Было решено отправить шлюпки для выполнения промеров и выставления буев. Отчеты моряков, выполнивших эти задачи, показались нам весьма удовлетворительными. Глубина в основном превышала 20 метров, и они обозначили канал шириной около 30 метров.

— Мы войдем в гавань с утренним приливом, — решил Рогге.

Мы так и сделали и попали в серьезные неприятности. У многих даже появилось ощущение, что наш поход завершился.

Глава 16

На скалах

Отвратительный скрежет, треск, звук рвущегося металла. Дрожь, потрясшая весь корабль. Резкий рывок назад, выбивший «почву» из-под наших ног. И наконец, остановка.

Наш корабль получил пробоину! Он сел на скалу в самом центре канала, обозначенного нами как безопасный для судоходства.

В то утро, когда мы подняли якорь, ничто не предвещало неприятностей. Нависало свинцово-серое небо, однако море было спокойным, проход, ограниченный буйками, был четко виден. Осталось только пройти по нему во внутреннюю гавань. Что может быть проще?

«Атлантис» вошел в канал и медленно двинулся вперед по затененной прибрежными скалами воде, держась точно посредине между двумя рядами буйков, выставленных нашими матросами, промерявшими глубину. Звякнул машинный телеграф — корабль немного снесло вправо. Осторожный Рогге приказал снизить скорость, чтобы выправить положение. Тут подводная скала и нашла нас.

В первое мгновение никто не понял, что случилось. Я резко покачнулся, но устоял на ногах и раздраженно подумал: «Что за черт?» Но тут кто-то крикнул:

— Боже! Мы на что-то напоролись!

— Скала! — проговорил другой голос. — Мы застряли на скале.

Первые действия были выполнены автоматически. Прозвучал приказ «Полный назад!», и двигатели заработали, изо всех сил стараясь стянуть корабль с препятствия. Эффекта не последовало, только раздражающий скрип и скрежет, от которого заныли зубы и натянулись в струну нервы, к которым добавился еще один странный угрожающий звук — злобное ворчанье камня, все глубже вгрызающегося в корпус.

Рогге машинному отделению:

— Вода поступает?

— Нет, господин капитан, — ответил Кильгорн.

Через несколько минут последовал новый доклад:

— Питьевая вода в носовых танках стала соленой.

Итак, наши худшие опасения подтвердились. Соленая вода поступала в танки питьевой воды, расположенные в двойном дне между внешним и внутренним корпусом. А скала, ставшая причиной столь тяжких повреждений, держала нас крепко.

Мы сделали все, что могли, для своего освобождения, только положительного эффекта не было. Даже наоборот, создавалось впечатление, что все наши усилия стащить корабль со скалы только ухудшают положение. С каждым движением звук, создаваемый скалой, раздирающей сталь, становился громче.

В воду отправили водолаза. Тот доложил:

— Огромная дыра. Сидим прочно, как на вертеле.

Весьма уместное сравнение. Гранитная игла шириной 1,5 метра воткнулась в корпус «Атлантиса», загнав шпиль паравана на 3 метра внутрь, повредив форпик и внешнюю обшивку.

— Бесполезно, — сказал водолаз, — нечего и пытаться.

Мы похолодели. Промер показал, что глубина справа по борту составляет 60 футов. Слева тоже. Каменный крюк, расположившись точно по центру канала, разодрал стальные «внутренности» нашего корабля. Но Рогге не терял надежды. Он решил, что должен все увидеть своими глазами, и настоял на собственном участии в следующем погружении, хотя никогда не делал этого раньше. Никакие другие предложения его не удовлетворяли. Вернувшись, он не утратил оптимизма.

— Плохо, — сказал он, — очень плохо. Но не так плохо, как могло быть. Мы справимся.

Якоря были перенесены с носа на корму. Рогге хотел развить максимальное усилие, одновременно включив на реверс двигатели и выбирая якорную цепь обоими кабестанами. Не помогло.

— Ладно, — сказал Рогге, — попробуем что-нибудь еще.

Он приказал принести ему всю имеющуюся информацию о приливно-отливных явлениях в этом районе и регулярно вести наблюдение за уровнем приливов и отливов с берега, чтобы точно синхронизировать наши усилия с максимальным подъемом воды. А тем временем мы занялись перемещением всего, что возможно, с носа на корму. И накануне Рождества мы начали без устали сновать под мокрым снегом по палубе, таская тяжести из носовой части корабля в кормовую, — занятие, которое при всем желании вряд ли можно было назвать приятным.

Матросы проклинали все на свете, когда металл снарядов обжигал их натруженные руки. Да и весили наши 5,9-дюймовые снаряды немало — более 45 килограммов, а средств механизации не было никаких — только руки и плечи адски уставших людей. Затем подошла очередь песчаного балласта, который следовало насыпать в ведра, поднять по трапу на палубу и пронести по ней. Но и это было еще не все. Измученным людям пришлось перетаскивать на корму кабели, канаты и много всякого оборудования из боцманских запасников. Воздух звенел от ругани и проклятий, когда люди, валясь с ног от усталости, вручную переносили тяжеленные детали, мешки, ящики и бухты тросов. Когда работы подходили к концу, некоторых юнцов приходилось подгонять, используя для этого лексикон и методы, бывшие в ходу еще на старом парусном флоте.

Задание было выполнено. Все, что можно было переместить из носа в корму, было перенесено. Наступил момент максимального прилива. Мы решили попытать счастья. Оно нам не улыбнулось. Мы попробовали еще раз с тем же результатом. Скала крепко держала киль «Атлантиса». Мы были горько разочарованы и уже готовы опустить руки, но наш командир был полон энергии. На этот раз мы закачали воду в минный отсек, поместив, таким образом, еще один тяжелый груз на чашу весов, в которую теперь превратился наш корабль. Но даже 3000 тонн воды не помогли нам сдвинуться с этой чертовой скалы.

Офицеры собрались на совещание. Один из нас предложил выкачать топливо. Капитан не согласился. Это приведет, объяснил он, к потере тысяч тонн ценного дизельного топлива и может лишить нас возможности действовать на неопределенный срок. Но что еще можно предпринять?

Динамит! Предложение, конечно, поступило от Фелера. Надо попробовать подорвать скалу.

Мы сразу забраковали идею Фелера, считая, что взрыв может повредить корабль сильнее, чем скала. Тогда было выдвинуто еще несколько менее эффектных предложений, также не принятых, и мы разошлись, так и не придя ни к какому решению. Договорились снова собраться утром.

Через несколько часов, стоя на мостике, я с тоской осматривал место нашей вынужденной стоянки, снова и снова прикидывая, что будет дальше. Все имеющиеся альтернативы казались одинаково непривлекательными. Мы могли провести время, оставшееся до окончания войны, либо влача жалкое существование на Кергелене, либо в лагере для военнопленных. Конечно, существовала вероятность того, что нас подберет собрат-рейдер, но даже эта мысль не утешала. Я содрогался, представляя, сколько унижения это «спасение» принесет Рогге. Никогда раньше я не восхищался нашим командиром так сильно, как сейчас. Он с достоинством переносил обрушившиеся на нас несчастья, заставляя всех, и в первую очередь себя, работать до седьмого пота. Это был настоящий командир — спокойный, знающий, излучающий уверенность, использующий любые средства, чтобы справиться с судьбой.

Я почувствовал легкое дуновение ветра у своей щеки. Это было нечто новое, непохожее на уже ставшее привычным холодное оцепенение. Влажное касание, оно повторилось снова и сопровождалось далеким шепотом, отличным от монотонного ритмичного гула моря. Поднимался ветер, которому совсем скоро предстояло стать разрушительным ураганом. А между тем по неподвижно замершему кораблю прокатилась вибрация действия, дрожь движения прошла от обшивки палубы под моими ногами по телу вверх и передала мозгу сигнал тревоги, побуждающий к генерации новых идей. Скала скрипела и скрежетала, но звук был необычным, и вибрация, которую она передавала корпусу, тоже была необычной. Наконец я понял, что происходит. Ветер, быстро набиравший силу, толкал «Атлантис» вправо, и наш корабль раскачивался на скале, словно дверь на петлях.

С одной стороны, это не сулило ничего хорошего, потому что постоянное трение металла о гранит могло увеличить пробоину, но с другой стороны, здесь можно было усмотреть шанс на спасение. Я связался с Рогге, который незадолго до этого ушел в свою каюту немного отдохнуть после тягот дня, и объяснил, что происходит.

— Хорошо, — сказал он, — я сейчас буду.

Вскоре я почувствовал его присутствие, хотя и почти не видел в ночной темноте.

Под натиском ветра корабль повернулся почти на девяносто градусов. Теперь следовало попытаться обратить силу шторма себе на пользу, выбирая кормовую якорную цепь, чтобы помочь корме преодолеть ветер. Это у нас получилось, и теперь нас, как мы и хотели, подталкивало в противоположном направлении.

Носовая часть корабля задрожала от напряжения. Раздался звук рвущегося металла, корабль качнулся, потом еще раз, затем последовал еще один громкий звук, толчок, и «Атлантис» соскользнул со скалы.

Свободны! Но как долго продлится эта свобода? Мы находились на корабле с одним винтом, дрейфовавшем боком в узкости, лишь не намного шире длины корпуса. Корабль был поврежден, потрепан непогодой, а мы, судоводители, даже не видели берега — только некую бесформенную темную массу на фоне чуть более светлого неба. А слева по борту нас подстерегает все та же угрожающая, острая, словно бритва, гранитная игла, готовая снова вонзиться в корпус.

Несмотря на адский холод, я почувствовал, что сильно вспотел. Пот струился по моему телу с головы до самых пят. Рогге отдавал приказы. Нашими глазами, на которые можно было положиться, стали два человека с лотами, занявшие места в носовой и кормовой частях корабля. Им с немалым трудом удавалось перекричать завывания ветра. «Десять саженей! Восемь саженей! Шесть саженей! Полный вперед!» Лязганье машинного телеграфа слилось в один постоянный звук. Мы отчаянно пытались избежать нового столкновения, повернув против ветра. Менее чем за четыре часа я передал в машинное отделение более двух сотен приказов! И только тогда мы, наконец, вырвались из ловушки в открытый залив. Когда загремели цепи и якоря устремились вниз к морскому дну, я услышал громкий шепот и только через мгновение понял, что это я сам возношу Господу благодарственную молитву. В это время на мостик поднялась темная фигура и раздался холодный равнодушный голос:

— Все в порядке?

Это был офицер, пришедший сменить меня. Он, как и все остальные, был настолько измотан напряженным ритмом последних дней, что проспал финал.

За завтраком последовали умеренные выражения восторга, весьма сдержанные, потому что ни для кого не было секретом, сколько проблем еще предстоит решить. Прежде всего следовало придумать, каким образом, пребывая в столь пустынной местности, залатать пробоину в корпусе. Чувство подавленности и уныния, которое, казалось, окутывало эти острова, подействовало и на нас. Мы предчувствовали грядущую трагедию. И не ошиблись.

Глава 17

Могила на далеком юге

В обдуваемом ледяными ветрами пустынном уединении Кергелена находится самая южная могила немецкого солдата.

Зимой она сковывается сверкающим голубым льдом, летом — окутывается туманами и поливается дождями. Установленный на ней крест увековечивает память первого покинувшего нас члена команды — старшего матроса Германа. Этот человек оставил дома жену и детей, которых надо было кормить. За день до Рождества он «пал за фюрера».

Накануне рокового Рождества Герман занимался дымовой трубой. Он раскачивался у ее края в импровизированной канатной люльке, наверняка думая о предстоящих праздниках, вспоминая о доме. Он был очень молод, а жизнь так прекрасна… На его долю выпал один шанс из тысячи: канат, на котором он висел, попал в струю выхлопных газов дизеля, который как раз в эту минуту запустили для проверки. Потребовалась секунда, чтобы канат лопнул и юноша полетел вниз.

Трагедия произвела на всех нас удручающее впечатление. Друзья любили его, считали хорошим товарищем. Для остальных же он был одним из многих, одним из 347 членов команды, каждый из которых, конечно, обладает определенными достоинствами и недостатками, но в целом ничем не выделяется из общей массы. Только смерть сделала его из серой личности самой важной персоной на корабле, сполна наделила достоинством, величием, которого он был лишен при жизни. Он стал фигурой, прикоснувшейся к вечной тайне и достойной любых почестей.

Мы организовали из его ближайших товарищей похоронную команду. Соорудили массивный дубовый крест, с почетом проводили покойного на берег, где ему предстояло навеки остаться в печальном одиночестве. Теперь его друзьями стали мороз, туман и ледяной ветер. Командир, одетый в парадную форму и с непокрытой головой, произнес траурную речь. Прозвучал торжественный салют, эхом прокатившийся среди холмов, и неожиданный порыв ветра пошевелил флаг, прикрывавший гроб. И тут меня захлестнуло огромное, всепоглощающее чувство потери. Оно было таким сильным, что, учитывая мое шапочное знакомство с пареньком, показалось неразумным, а грянувшая вслед за салютом «Песня мертвых солдат» обрела особое, очень личное значение. «У меня был товарищ…»

Я стал сентиментальным? Позже я с облегчением узнал, что подобные чувства были свойственны не только мне одному. Мы уже были привычны к зрелищу смерти, но символизм этой одинокой могилы, которую вечно будут посещать только холодные ветра, тронул каждого.

«У меня был товарищ…» Прощальный салют, движения в рядах друзей покойного, укладывающих камни вокруг креста, громкий приказ, и мы снова направились на корабль к его проблемам, которые все еще не были решены и требовали всего нашего внимания.

В первую очередь было необходимо завести «Атлантис» во внутреннюю гавань, и мы почувствовали немалое облегчение, когда это наконец было сделано. В этот раз наш проход был лишен драматизма. Затем нам следовало обезопасить себя на период ремонта от незваных гостей, и в этом отношении Каш оказался воистину незаменимым. Он так точно и аккуратно выполнил свою работу, что мы даже понадеялись на появление британского крейсера. Знай наших!

На переднюю часть скалы перед кораблем была нанесена серия цифр, каждая из которых обозначала квадрат на наших артиллерийских картах. Далее мы навели орудия на скалы, точно рассчитав угол и расстояние. Каш был скрупулезен и дотошен. Ветер, температура, атмосферное давление — все жизненно важные факторы были учтены, а на гребне были расставлены посты артиллеристов и сигнальщиков, имевших специальные приборы, позволяющие немедленно сообщать, в каком квадрате появился противник.

Короче говоря, мы удобно устроились, могли видеть и обстреливать противника, оставаясь незамеченными. В случае начала обстрела противник даже не узнает, откуда летят снаряды. На фоне моря он станет отличной мишенью и непременно будет уничтожен.

Следующая проблема не поддавалась быстрому решению. Как отремонтировать корабль?

Дыра в корпусе имела размеры 2 на 5 метров, и все водолазы сравнивали ее с распахнутыми воротами амбара. При существующих условиях мы ничего не могли с ней поделать, только проверить прочность связей, формирующих «скелет» корабля.

Два члена команды, в мирное время работавшие на стройке, заделывали пробоину в форпике. Их опустили в отсек, куда предварительно погрузили цемент, песок и плитку, передали им большую корзину со съестными припасами, затем люк закрыли и подали внутрь сжатый воздух, чтобы вытеснить воду наружу, сделав место течи сухим и доступным. В течение двух суток эти люди находились в добровольном заточении, ожидая, пока раствор затвердеет и сможет выдерживать напор забортной воды. Работа была сделана на высшем уровне.

Проблемы… море проблем. Интересно, они когда-нибудь кончатся?

Мы отправили под воду людей, снабженных подводными газорезками последней модели, чтобы убрать разорванный зазубренный металл вокруг шахты паравана, но они не работали, и все наши попытки оживить их не дали результата. Это был весьма чувствительный удар. Как иначе можно вырезать эти тяжелые деформированные куски стали?

— Остается одно, — сказал Рогге, — водолазы должны присоединить к ним цепи, а мы будем тянуть с помощью якорных лебедок, пока они не отломаются.

Я не помню работы медленнее и утомительнее. Водолазы проводили целые дни в ледяной воде, вручную просверливая отверстия в пластинах, вставляли в них серьги, к которым цепляли цепи. Потом мы начинали очень медленно наматывать цепи на лебедки, и постепенно металл ломался. К моменту окончания работ эти несчастные люди, которых изначально заподозрили в преувеличении опасности, чтобы затянуть наше пребывание на островах, достигли состояния полного изнеможения — напряжение, переутомление и холод взяли свое.

Для тщательного обследования внутренней части двойного дна у нас имелся инженер, который обожал необычные, а еще лучше — невыполнимые задачи. Ему нравилось, чтобы проблему обрисовывали именно так, поскольку тогда он мог доказать, что для него она вполне выполнима, даже проста, и, таким образом, почувствовать свое превосходство над «палубными офицерами». Кильгорн был круглолицым, весьма практичным баварцем, большим любителем пива и работы, для выполнения которой нужно было вымазаться машинным маслом с головы до пят.

Люк, ведущий к отсекам двойного дна, в это время закрывала куча песка — несколько сотен тонн. В основном мы его убрали, когда занимались облегчением носовой части корабля, но много еще осталось, и его следовало переместить. И снова проклятия измученной команды, и снова тяжелый, изнуряющий труд. Но вот сквозь желтый песок блеснула сталь, а вскоре показалось и кольцо из винтов на крышке люка. Но только отверстие, обеспечивавшее доступ инженера внутрь, допускало туда и море — снаружи давила морская вода. Задачка как раз по сердцу Кильгорну!

— Мы построим кессон над люком, — радостно заявил он, — и тогда обеспечим себе легкий доступ.

В течение двух суток трюм номер 1 стал средоточием таинственной технической деятельности. Мы слышали только шипение паяльных ламп и стук молотков. Каждые несколько часов капитану докладывали об остатке кислорода — он не любил, когда активно расходовался ценный материал. Иначе мы вообще ничего не узнали бы о ходе работ: от нас элементарно отмахивались! Как же! Эксперты трудятся! Но когда нас, наконец, допустили оценить плоды их трудов, мы от восхищения лишились дара речи. Великолепно! Мы увидели красивую новую конструкцию, расположенную в 12 метрах внизу, своеобразную собачью конуру из стали, построенную над отверстием, с точно таким же отверстием на крыше, сложное убежище, оборудованное воздуховодами и телефонной связью. Рядом стоял инженер, рвущийся испробовать все сам. Кильгорн и его спутник, который так сильно шепелявил, что был постоянным объектом насмешек корабельных остряков, залезли внутрь. Как сказал Кильгорн, первым делом они получили возможность лицезреть нескольких рыб, которые приплыли посмотреть, что происходит, и с недоумением взирали на людей. Кильгорн постоянно докладывал по телефону обо всем, что видел.

— Рамы погнуты, килевая пластина обшивки отсутствует, каркас кажется достаточно прочным… — И после паузы последовало оптимистичное заявление: — В общем, все в порядке.

В этом парни оказались правы. Как выяснилось впоследствии, течь не повлияла ни на мореходные качества «Атлантиса», ни на скорость.

В разгар напряженной работы наступило Рождество. Мы постарались на некоторое время забыть о серьезных проблемах, во всяком случае, спрятать их за фасадом веселости. Мы очень старались, но не у всех это хорошо получалось. Во всяком случае, товарищам покинувшего нас Германа было явно не слишком весело.

Фелер, наш организаторский гений, на время отвлекся от своих детонаторов и занялся дизайном и изготовлением рождественских украшений. Он соорудил из метлы елку, в которой роль иголок играли куски канатов и проволоки, для пущего эффекта сбрызнутые зеленой краской. Рогге стал Санта-Клаусом и раздал команде подарки — трофеи, захваченные на потопленных нами судах, — туфли, сигареты, шоколад, карандаши и т. д.

Когда капитан, выглядевший великолепно в парадном одеянии, вышел на палубу, матросы благочестиво запели «Я спустился из райских высот». Это был шок для религиозной чувствительности Рогге, но он понял, что люди руководствовались только лучшими побуждениями. В тот вечер мы ужинали вместе с командой, которая проявила себя с самой лучшей стороны во время нашего похода и которую ожидало впереди еще много трудностей. Наше торжество имело ностальгический оттенок, еще более усилившийся из-за новостей о начавшихся бомбежках дома. Мне особенно запомнилось, как наш сигнальщик Винтер, обычно веселый, заводной человек, душа любой компании, тихо сидел и грустно рассматривал фотографию оставшихся дома детей и жены.

На этой вечеринке мы получили редкую возможность услышать открыто высказываемые мнения команды, из которых стало ясно, что романтических иллюзий, окружавших поход «Атлантиса», изрядно поубавилось. Было очевидно, что большинство резервистов, несмотря на безусловную преданность кораблю и капитану (в этом мы ни минуты не сомневались), были уже сыты по горло. Женатые люди хотели вернуться домой, хотя неженатые были вроде бы не против «пересидеть» войну на Кергелене. Это был вечер откровений и неожиданных открытий, и позже, когда над темными водами разнесся вечерний гимн, я долго размышлял об услышанных откровениях. В конце концов я пришел к выводу, что беспокоиться не о чем. В команде были хорошие надежные ребята. Нас, офицеров, тоже угнетала перспектива войны, теперь грозящей затянуться на неопределенный срок, но дурные предчувствия не мешали нам оставаться преданными делу. Так же обстояли дела и с матросами. Что бы они ни думали о политиках или о роли, которую эти господа предназначили им, они будут продолжать работать в команде. Правда, еще хотелось бы знать, ради чего? Что за причудливый рок повелел людям охотиться и убивать друг друга на океанских просторах, таких огромных, что люди по сравнению с ними кажутся пылинками? Но подобным философствованиям не было места на Кергелене, для этого просто не было времени, надо было справляться с явлением, благодаря которому эти острова получили название «Земля тысячи ветров».

Вахта на мостике была усилена, и в качестве предосторожности мы бросили второй якорь, хотя, несмотря на усиливающуюся ярость ветра, море оставалось относительно спокойным. Палуба была покрыта снегом, звезд не было видно из-за низкой облачности, и, когда свободные от вахты люди начинали петь рождественские песни, их товарищи оставались настороже. Они каждую минуту ожидали сигнала, после которого темноту разорвут вспышки орудий, и наши снаряды полетят в изящный серый корпус вражеского судна (на котором тоже поют рождественские песни).

Интересное Рождество… наводящее на размышления…

Во время нашего пребывания на Кергелене большинство матросов смогли провести на долгожданной земле не более нескольких часов. У людей было так много работы, что о длительной прогулке можно было только мечтать. В этом плане мне и сопровождавшим меня десантным отрядам повезло больше. В горах был обнаружен водопад, и нам было предписано найти способы и средства доставки чистой ледниковой воды на судно. Конгениальное поручение, хотя и предваренное предостережением Рогге:

— Только ради всего святого, Мор, не позволяйте Фелеру использовать для этой цели слишком много динамита!

Доставка воды на корабль оказалась делом непростым. Мы выяснили, что, для того чтобы использовать водопад, придется построить трубопровод длиной 1100 метров, который пройдет по почти отвесному склону, плоскому берегу и над водной поверхностью. Эта проблема была решена путем использования всех труб корабельных систем пожаротушения и перекачки топлива. Через двое суток танки «Атлантиса» были наполнены 1000 тонн самой чистой, холодной и освежающей жидкости, которую нам когда-либо доводилось пить. Операцию пришлось продумать с большой тщательностью, поскольку расстояние было большим, а труб в нашем распоряжении оказалось до обидного мало: в дело пошли все.

На нашу долю — не зря нас считали счастливчиками — выпало много приключений. Чтобы провести разведку местности, находящейся за пределами нашего ограниченного холмами рая, я организовал большую экспедицию. Мы исследовали ручей, текущий между безжизненными скалами и опасными болотами. Для этого нам пришлось совершить великолепную экскурсию, сопровождаемую веселым журчанием горных ручьев, вливающих свои чистые воды в мощные потоки, стремящиеся вниз — к морю. Пейзаж вызвал ностальгические воспоминания о юге Германии.

Притягательная сила гор оказала наиболее сильное влияние на наших баварцев, и, несмотря на мои постоянные напоминания о том, что целью нашей экспедиции являются поиски продовольствия, они продолжали завороженно созерцать окружающие красоты, мечтали о восхождении к сверкающей громаде ледника на горе Росс, возвышающейся над нами почти на 2000 метров. В конце концов я решил пойти на компромисс и предложил им подняться на более доступную (с моей точки зрения) гору. К несчастью, до меня слишком поздно дошло, что я, как ответственный офицер, должен их сопровождать. Наши баварцы оказались сущими горными козлами! Они легко взбирались наверх, цепляясь за едва заметные уступы и трещинки, я же, с большим трудом добравшись до вершины, был полумертвым от усталости. Стоила ли игра свеч? Я задумчиво оглядел раскинувшийся внизу дикий пейзаж — ничего подобного мне больше никогда не приходилось видеть ни раньше, ни впредь. Поверхность равнин казалась отполированной под мерцающими сквозь облака солнечными лучами. Они были совершенно плоскими — сказывалось действие ледников и безжалостного ветра. Я взглянул в сторону якорной стоянки. «Атлантис» казался маленькой детской игрушкой. Унылый пейзаж? Да. Безжизненный? Безусловно. Но тем не менее неизмеримо привлекательный для нас, так долго не видевших земли. Да и неизвестно, когда мы увидим ее в будущем. Короче говоря, мы вдоволь напились из источника духовных радостей и перешли к нуждам телесным, то есть к цели нашей экспедиции. Водой мы себя обеспечили, теперь хотелось бы добавить к ней еды. Но где ее взять? На этой земле не цвели цветы, не было даже деревьев, которые могли бы оживить безрадостную черно-белую гамму ледников и гранита. Животных здесь не было, птиц тоже. Что же делать? Как выяснилось, Кергелен мог предложить нам только одно растение — капусту.

Этот низкорослый, чахлый овощ был частью местной дикорастущей флоры, которую, кроме него, составляли редкие клочья травы и мох. Зато его было много. Мы собрали довольно много капусты, чтобы команда могла попробовать. В сыром виде овощ оказался совсем не плох, но готовить его было невозможно, при нагревании он начинал распространять отвратительный запах, быстро наполнявший все помещения корабля.

В этот период на борту «Атлантиса» оставалось всего несколько пленных. Все время пребывания на островах они оставались в помещении для пленных. Рогге решил, что, если они поймут, где мы находимся и с какой целью, это подвергнет опасности не только нас, но и другие суда ВМФ Германии. Правда, им, как и всем остальным членам команды, дали блюдо из капусты. А поскольку вонь, сопровождавшую приготовление этой местной достопримечательности, скрыть не представлялось возможным, я нередко размышлял, что они думают по этому поводу и имеют ли смысл наши меры безопасности.

Блуждая по острову в поисках еды, мы однажды заметили стайку кроликов, которые каким-то образом, уж не знаю, как объяснят сей феномен географы и натуралисты, сумели выжить в этой безжизненной местности.

Кролики! В первые минуты мы взирали на грызунов с сочувствием и явной симпатией. Но при мысли о жарком из кроличьего мяса у нас потекли слюнки, и, ни минуты не сомневаясь, все открыли огонь. Когда стрельба стихла, мы отправились собирать трупы павших на поле брани. Но их не оказалось! Ни одного! Каким-то чудом всем до единого кролика удалось ускользнуть! Меткие стрелки немецкого военно-морского флота оказались посрамлены и с позором отправились обратно к шлюпкам. Как, должно быть, посмеялся над нашим позорным отходом Братец Кролик, наверняка наблюдавший за нами из укрытия.

Фелеру, однако, повезло больше. Когда в Бремене он принес на борт свое охотничье ружье, мы только подивились его оптимизму, зато теперь ему удалось подстрелить нескольких уток. Это было очень кстати. Дело в том, что мы, конечно, приноровились и стали вполне успешно отстреливать зазевавшихся кроликов, но с тех пор наше меню постоянно состояло из кергеленской капусты и кролика под соусом карри или, в качестве приятного разнообразия, капусты под соусом карри и кролика. Удачной находкой оказалась большая колония мидий, и мы провели много приятных часов, собирая этих изысканных на вкус моллюсков.

Некоторые наши забавы могли показаться ребяческими, да они, наверное, такими и были. Доктор, к примеру, лихо прокатился на морском льве. Мы с удовольствием фотографировали пингвинов, и даже одного поймали, хотя преследовали при этом политические, а не практические цели. Наш капитан распорядился, чтобы офицеры появлялись на мостике только «одетые должным образом». Нравилось нам это или нет, при любых обстоятельствах мы должны были, являясь на вахту, не забывать об аккуратном черном галстуке-бабочке — «клейме» офицера ВМФ Германии. Вот мы и подарили капитану пингвина, украшенного предписанным галстуком, обвивавшим его жирную шею. Рогге поблагодарил за подарок, но намек проигнорировал.

Как-то раз мы решили поэкспериментировать с динамитом, которого было довольно много в заброшенных складах на острове. Мы много часов подряд палили по нему из пистолетов и винтовок, после каждого выстрела прячась за большим валуном, но наша надежда на «большой бух» так и не была воплощена в жизнь.

Опыт пребывания на острове пса Ферри был крайне неудачным и ограничился всего одним случаем, после которого он был бесконечно счастлив снова вернуться на борт. Оказавшись на берегу, маленький скотчтерьер принялся суетливо принюхиваться к незнакомым запахам. Он носился по берегу и выражал свои чувства громким тявканьем. Его эйфория продолжалась не более двух минут. Нарушителя спокойствия атаковала стая чаек, причем с такой яростью, что боцману пришлось срочно выручать малыша и отправлять обратно на борт хозяину.

А тем временем наш гидросамолет тоже был занят делом. Летчики совершали регулярное патрулирование в небе над нашим удаленным убежищем. Они вели наблюдения, имевшие целью не дать противнику застигнуть нас врасплох, а заодно изучали географию острова. В частности, именно воздушная разведка определила, что ледники сползли со склонов горы Росс, а не с горного хребта на юго-западе, как до этого утверждали хуже оснащенные технически исследователи острова. Также всплыло много других неточностей, и мы между делом выполнили новую топографическую съемку местности, которая окажется весьма полезной будущим посетителям острова.

В общем, скучать на острове нам не приходилось, но я был рад, когда ремонт закончился, якоря были подняты и мы осторожно двинулись через злополучный канал в открытый залив. А через несколько часов «Атлантис» уже шел в открытом море. За кормой остался неприветливый берег, укрытый белой крышей облаков. Вскоре он превратится в неясное темное пятно на фоне неба и моря. На этом берегу навечно осталось тело нашего товарища и крест с его именем.

Нас снова ожидала работа. Прошло несколько дней, и мы снова оказались под палящими лучами жаркого тропического солнца. В конце января мы приступили к действиям в районе Сейшельских островов — северо-восточнее Мадагаскара. Мы начали преследование британского сухогруза «Мандасор», который удалось одолеть только с помощью летчиков.

Глава 18

Где встречаются волки

Сквозь перископ немецкой подводной лодки U-43 пароход на горизонте выглядел стопроцентно британским, в этом не было никаких сомнений.

— Первая торпеда пошла! Вторая… Третья…

Три белых пенных следа на синей воде, взрыв, смявший цель, отлично видную в перископ. Это был явный очередной успех подводников, и команда имела все основания испытывать законное удовлетворение.

Откуда могли знать немецкие подводники, что судном, которое они только что потопили, командовал немецкий офицер, на нем была немецкая команда, оно возвращалось после одного из самых опасных приключений, известных в истории войн на море, а его груз был жизненно важен для рейха.

Да, «Спейбэнк» — судно, которое я не скоро забуду, и не только из-за его ужасного конца, но также потому, что оно сослужило нам прекрасную службу. Этот 5000-тонный британский сухогруз мы встретили меньше чем через неделю после потопления «Мандасора», захватили его, поставили свою команду и в течение нескольких недель использовали при выполнении разведывательных заданий для «Атлантиса». Командование было поручено лейтенанту Шнейдевинду — бывшему старшему помощнику на «Танненфельсе», немецком судне, готовившемся к отплытию из Сомали, которого Рогге «реквизировал» и взял на борт «Атлантиса», вопреки открытому недовольству его прежнего капитана.

«Спейбэнк» (мы переименовали его в «Доггербэнк») оставался с нами до марта, когда мы отправили его домой. Судно было необходимо отремонтировать и переоборудовать для дальнейшего использования на немецком флоте. В мае оно пришло в Бордо и в течение нескольких месяцев простояло в доке, где на нем оборудовали дополнительный минный трюм. В начале 1942 года оно снова вышло в море, также под командованием лейтенанта Шнейдевинда, с приказом установить мины в районе Кейптауна.

Уже самое начало похода оказалось неудачным. Судно попало в жесточайший шторм, во время которого мины сорвались со своих креплений и начали кататься по трюму. Так продолжалось до тех пор, пока команде, подвергавшейся нешуточной опасности, не удалось снова закрепить смертоносный груз. Корабль дошел до Кейптауна без происшествий, но здесь привлек внимание вражеского самолета. Сигнальщики передали, что корабль под названием «Левенбэнк» следует из Нью-Йорка в Кейптаун, и самолет удалился, приняв объяснение.

Шнейдевинд, безусловно, заслуживал высокой оценки, данной ему Рогге. Хладнокровный юноша подвел корабль в Тейбл-Бей так близко к берегу, что его часто освещали лучи британских прожекторов, но он спокойно продолжал делать свое дело. Оставаясь на расстоянии не больше мили от береговых наблюдателей, сбросил за борт половину имеющихся на борту мин. Остальные мины, готовые к установке, лежали на палубе, поэтому команда «Спейбэнка» с некоторыми опасениями — именно такое сдержанное выражение употребил бы Шнейдевинд — заметила приближение британского крейсера класса «Бирмингем». Но все обошлось благополучно. С крейсера, подошедшего на расстояние мили, осветили судно прожектором. Но только луч прожектора был направлен довольно низко, и заполненная минами палуба оставалась в темноте. С крейсера запросили:

— Какое судно?

— «Левенбэнк», — ответил Шнейдевинд, — следует в Дурбан. Доброй ночи.

— Желаем команде хорошего путешествия, а капитану доброй ночи.

Поблагодарив вежливых англичан, «Спейбэнк» продолжил свой путь, но, устанавливая оставшиеся мины в районе мыса Агульяс, был замечен британским вспомогательным крейсером, перевозившим несколько сотен солдат, которых легко можно было различить на палубе. На этот раз «Спейбэнк» миновал опасность под именем «Инвербэнк».

Вскоре удача улыбнулась юному лейтенанту и его судну. После второго рейса в Йокогаму, во время которого они встретили рейдер «Тор», которым командовал капитан Гумприх, судно было отправлено в Германию со стратегическим военным грузом на борту. Это случилось на неделю раньше запланированного срока, что не могло не радовать. Именно это изменение планов ускорило конец судна, конец не только исполненный горькой иронией, но и страшный. Из всей команды спасся только один человек. Все остальные, погрузившись в единственную пригодную для этой цели спасательную шлюпку, погибли мучительной смертью после долгих скитаний в открытом море. Не выдержав мучений, одни прыгали за борт, другие пускали себе пулю в лоб, третьи покорно дожидались своего конца в лодке — их тела иссохли от обезвоживания.

Но до того как произошла трагедия, в январе, когда «Спейбэнк» был еще с нами, Рогге и меня больше всего интересовало совершенно секретное сообщение, полученное из нашего далекого адмиралтейства. Очень уж волнующим оно оказалось. Карманный линкор «Шеер», чей первый выход в море ознаменовался знаменитым инцидентом с вспомогательным крейсером «Джервис Бей», снова в море. Более того, он находится совсем рядом, и нам представится возможность увидеть немецкий военный корабль и поговорить с соотечественниками, не входящими в наш узкий круг. Пока только Рогге и я знали о предстоящем рандеву и в разговорах между собой неоднократно упоминали, что хотели бы ознаменовать такой случай очередной победой. Говорят, желание — отец мысли, в нашем случае оно оказалось отцом дела.

2 ноября мы заметили быстроходный норвежский танкер «Кетги Бревиг». Танкер! И как раз в тот момент, когда и мы, и «Шеер», и итальянцы в Сомали отчаянно нуждаются в топливе! Мы решили атаковать ночью. Рогге особенно заботился о полной внезапности. К этому времени, стремясь избежать ненужного кровопролития, мы установили довольно хитроумную систему прожекторов, благодаря которой по приказу наше судно ярко освещалось и становилась отчетливо видной надпись:

«Стоять! Не использовать рацию!»

Мы, конечно, знали, что адмиралтейство настойчиво требует, чтобы капитаны, независимо от обстоятельств, передавали по радио сигнал о нападении рейдера или, по крайней мере, делали такую попытку. Но в случае с «Кетти Бревиг» мы имели причину пойти на риск более гуманного подхода: достаточно одного попадания, чтобы на танкере воспламенился груз, превратив его в костер, в котором поджарится вся его команда. Нам же в качестве трофея достанется разве что обугленная оболочка.

— Не стрелять по судну! — напутствовал Рогге. — Попробуем обойтись надписью и предупредительным выстрелом.

— Свет!

И через мгновение наша палуба, доселе надежно скрытая покровом ночной тьмы, оказалась залитой светом, как спортивная арена во время международного ралли.

— Орудие номер один, огонь!

Раздался грохот выстрела, свист снаряда и яростный вопль офицера-артиллериста:

— Чертов идиот! Ты попал в дымовую трубу!

Над «Кетти Бревиг» поднялось облако пара. Судно остановилось с похвальной быстротой. В течение нескольких секунд мы с тревогой ожидали появления языков пламени, но по необъяснимой причине их не было.

— Шлюпку за борт!

Отдавая приказ, я уже в который раз пожалел о том, что война поручила мне такое занятие. «Хороша работенка, — думал я, когда мы приближались к подбитому танкеру, — лезть на судно, где даже случайно брошенная спичка может стать причиной трагедии, и пытаться спасти судно, которое из-за неловкости одного из нас превратилось в смертельную ловушку». Очевидно, безопасность «Кетти Бревиг» вызвала сомнения не только у меня: частые всплески воды у борта судна свидетельствовали о быстроте, с которой покидала судно китайская команда.

Забравшись на палубу, я увидел возникшего из темноты китайца.

— Как называется судно? — спросил я.

При виде меня его узкие восточные глаза стали круглыми от испуга. Издав вопль ужаса, он метнулся к борту и прыгнул в море. «Интересно, — подумал я, — неужели я выгляжу столь страшным монстром, что от меня нужно бежать даже таким небезопасным способом». Пожав плечами, я невесело ухмыльнулся. Ладно, тогда я сам выясню ответы на все вопросы. Включив фонарик, я начал искать радиорубку, которую быстро нашел по табличке на двери. Что же за груз везет «Кетти Бревиг»? Да и есть ли груз вообще? Может быть, судно идет в балласте? Пришлось тщательно обшарить каюту капитана. В конце концов я отыскал грузовой манифест. Что ж, дела обстоят даже лучше, чем мы рассчитывали. На судне 4500 тонн дизельного топлива и 6000 тонн топлива других видов.

Вернувшись на «Атлантис» вместе с китайцами, попутно выловленными из воды, мы решили, что «Кетти Бревиг» необходимо спасти. Поэтому Фелер и я отправились обратно, чтобы вернуть перепуганных жителей востока, если потребуется, с применением силы, к исполнению своих обязанностей. На борту танкера состоялся военный совет. Сидя вокруг стола в темноте — единственным источником света был карманный фонарик, — Фелер, я, норвежский капитан и механик обсуждали возникшие проблемы. Их было немало, потому что из-за нашего неудачного выстрела в котлах упало давление. Мы предложили добавить воды.

— Не получится, — покачал головой норвежский капитан, — у нас нет ручных насосов.

— А как же тогда вы разводите пары на берегу?

— Он поступает с берега.

— Оригинально…

Больше нам нечего было сказать.

— Это еще не самое оригинальное, — ухмыльнулся механик, — что есть на нашем судне.

Как выяснилось позже, он ничуть не преувеличивал. Мы испробовали все, но создавалось впечатление, что способа перегнать воду в котлы из цистерн «Кетти Бревиг», имевших более чем странную конструкцию, попросту не существует. Следовало подумать, каким образом не выпустить то небольшое количество пара, что еще осталось. Один из наших людей добровольно вызвался добраться, завернувшись в одеяла, сквозь облако обжигающе горячего пара к главному клапану и закрыть его. Второй доброволец стоял рядом на палубе, готовый в случае неудачи занять место первого. Но и первый доброволец вернулся живым и здоровым, хотя, оказавшись на палубе, все-таки потерял сознание. А прекратившееся шипение доказало, что задание он выполнил. Что ж, будем считать это определенным успехом, хотя ситуация продолжала оставаться сложной.

Мы долго обсуждали, стоит ли наполнить один из котлов забортной водой, но это бы привело к значительному сокращению срока его службы, и топливные насосы не работали. Положение спасли наши механики, вовремя появившиеся с одной из своих, как всегда амбициозных, идей. Они измерили главную паровую трубу, и той же ночью в мастерских «Атлантиса» был изготовлен кожух, закрывающий разрыв. К рассвету дыру заделали. Теперь оставалось поднять давление пара. Но как? За дело взялся Фелер и приказал изрубить всю имеющуюся на танкере мебель на дрова. Первые обороты «Кетти Бревиг» были сделаны благодаря энергии, порожденной столами, стульями и комодами.

После этого я вернулся на «Атлантис», и мы во главе колонны из еще трех судов — «Танненфельса», «Спейбэнка» и «Кетти Бревиг» — отправились к месту рандеву.

О нашем «свидании» с «Шеером» команде было неизвестно, и, когда раздался крик впередсмотрящего «Вижу мачты!», в глазах Рогге зажглись загадочные огоньки. Затем поступила информация, что корабль, к которому мы направляемся, судя по всему, военный. Люди, как обычно, заняли места по боевому расписанию. Рогге и я обменялись хитрыми улыбками, поскольку оба почувствовали повисшие в воздухе невысказанные вопросы. Какого дьявола? Почему мы держим курс прямо на военный корабль? Неужели капитан избрал такой способ самоубийства? Мы продолжали держать своих товарищей в неведении, пока впередсмотрящий не доложил о трехорудийных башнях на носу и корме. Это означало, что перед нами «один из наших».

Команда «Шеера» тоже была удивлена. Вместо ожидаемого одного судна на рандеву явилось четыре. Мы гордо продемонстрировали свои призы, потом подошли к правому борту нашего «большого брата», чувствуя себя рядом с закованным в броню рыцарем неряшливыми купцами. Погода разошлась не на шутку: ветер достиг ураганной силы, огромные волны подбрасывали «Атлантис», словно детскую игрушку. С «Шеера» передали сочувственное сообщение, что «они вполне понимают невозможность нашего прибытия на борт до улучшения погоды». Но Рогге был человеком упрямым и сразу ответил: «Я все равно прибуду». Он был уверен, что норвежские вельботы превосходят командирский катер карманного линкора, но даже если бы их не было, мы все равно попали бы на «Шеер», пусть даже пришлось бы добираться вплавь.

Хорошо, что прибегать к крайним мерам все-таки не пришлось. После искусного маневрирования, как-никак волны были размером с дом, мы все же оказались на палубе «большого брата». Правда, переход был мало приятным, а как раз когда я приготовился вскарабкаться на палубу линкора, наша лодка рухнула во впадину между волнами, и чертов корабль выбрал именно этот момент, чтобы последовать за ней.

Для нас устроили хорошую вечеринку, но шторм был настолько силен (дело было именно в шторме, а не в радушном гостеприимстве военных моряков), что, когда пришло время возвращаться, я остался на «Шеере». В критический момент Рогге успел запрыгнуть в вельбот, а я отстал, лишившись шанса на возвращение. И хотя здесь было намного удобнее, меня очень тревожило, что «Атлантис» по какой-то причине может неожиданно уйти, а я останусь.

Но все обошлось. Мы совершили совместный переход в южном направлении к более спокойным водам, где смогли провести время со всей приятностью. Некоторые старшины и матросы с «Атлантиса» получили приглашение на «Шеер» и смогли испытать глубочайшее удовлетворение, вдоволь покрасовавшись перед новичками из команды линкора, — что ни говори, они были настоящими ветеранами по сравнению с салажатами, которые три месяца назад впервые увидели море.

Также мы обменялись подарками, весьма щедрыми — ведь они нам ничего не стоили. Из своих трофеев мы снабдили каждого члена команды «Шеера» авторучкой. Позже у нас появился повод пожалеть о своем великодушии: через несколько лет мы с удивлением узнали, что «Шеер» сам добыл эти трофеи.

Ответный подарок привел нас в некоторое замешательство. Перед рандеву с нами «Шеер» захватил английский рефрижератор «Дукеза» с грузом яиц. Их там оказались буквально миллионы. Нам выделили 150 000 штук. В течение двух недель каждый член команды и каждый пленный — никто из них не видел свежих яиц уже много месяцев — съедал (мы специально подсчитали) от 6 до 12 штук в день. Мы ели яйца вареные, жареные и яичницу-болтунью. Мы наслаждались всевозможными омлетами и «шотландскими яйцами».[29] Когда же нам смертельно надоели яйца во всех мыслимых видах, их еще оставалось несколько тысяч штук. Они частично начали портиться и издавали невыносимую вонь. Поэтому никто не пожалел, когда в конце концов их было приказано выбросить за борт.

Топливо с нашего последнего приза получили «Шеер», «Танненфельс» и мы. Его запасы казались неисчерпаемыми.

Позднее, находясь в этом удаленном районе Индийского океана, мы приступили к серьезнейшей работе — передаче топлива итальянским субмаринам. Для нас это было интересное задание, потому что нам пока не представлялась возможность познакомиться с южными союзниками, если не считать таковой случайную отправку пленных в Сомали. Из того, что мы видели, у нас создалось впечатление, позднее подтвердившееся, что мастерство и настроение итальянской команды целиком зависит от их командира. Многие итальянские командиры субмарин были опытными и храбрыми людьми, но, в общем, нам показалось, что старшим офицерам итальянского флота не хватало того, что американцы называют ноу-хау. Кроме того, мы были потрясены шириной и глубиной социальной пропасти, разделявшей офицеров и команду. Как правило, итальянский офицер жил в наилучших условиях, которые только может позволить обстановка, но матросы существовали в воистину скотских условиях и на голодной диете. Поэтому вряд ли стоит удивляться отсутствию всеобщего энтузиазма.

Между тем, когда мы получили срочный приказ обеспечить бункеровку субмарины «Перла», следующей из Массауа, мы поспешили к месту рандеву, обуреваемые любопытством, и прибыли в точку встречи, расположенную на тридцать третьем градусе южной широты, точно по расписанию. Никакой субмарины там не оказалось. Испытывая законное недовольство, мы ждали: Рогге ворчал, да и наше терпение постепенно истощалось. Затем, в нарушение всех правил о радиомолчании, мы получили радиограмму с субмарины, в которой итальянцы интересовались, почему их заставляют ждать. Субмарина находилась на 33-м градусе широты. Мы ее легко запеленговали, но то же самое мог сделать любой британский крейсер, рыскающий в непосредственной близости. Он мог поймать нас обоих, и тогда попытка проявить солидарность со страной, находящейся на южном конце оси, обошлась бы Германии очень дорого. Однако мы благополучно перегрузили на «Перлу» 7 тонн смазочного масла — этого ей должно было хватить надолго. Но ее командир, воздав хвалу нашим «удивительным успехам», имел наглость потребовать еще 70 000 сигарет.

Мы с сожалением попрощались с «Шеером». Такие чувства могут испытывать люди, знающие, что каждый новый день может стать для них последним, прощаясь с соотечественниками и сомневаясь, доведется ли им еще когда-нибудь свидеться. Мы почувствовали себя более одинокими, чем до встречи с карманным линкором. По сравнению со стальными палубами «Шеера», его мощными орудийными башнями, «Атлантис» показался маленьким и каким-то несерьезным, что ли… Линкор словно принес нам весточку из уже почти забытого Киля со всеми его приятностями. Но как сказал Каменц — старый торговый моряк:

— На этих стальных кораблях так удушающе жарко… Согласитесь, на нашем «Атлантисе» намного комфортнее.

Мы только теперь начали осознавать, как широко распространилась рейдерская деятельность и как сложно ее организовать при таких огромных масштабах.

Мы слышали новости о наших победах, о том, как наш коллега — «Пингвин» — захватил в полном составе норвежский антарктический китобойный флот. «Пингвин» долго преследовал свою добычу, наблюдал за разбросанным на огромном пространстве флотом, оставаясь вне пределов видимости, пока не установил местонахождение плавучего рыбозавода. Остальное было делом техники: подойти к рыбозаводу, захватить его, выяснить секретный код, по очереди созвать ничего не подозревающих китобоев и захватить их.

Скажете, тут нет никакой хитрости? Возможно. Но этот захват имел важнейшее значение для страны и, в отличие от множества грязных страниц войны, обошелся без единой жертвы. Этот эпизод тем более замечателен, что впоследствии весь флот был отведен в оккупированную Францию и прибыл туда в целости и сохранности.

«Пингвин» нанес противнику тяжелый урон и вплотную приблизился к установленному нами рекорду потопленного тоннажа. Он был единственным рейдером, которому это удалось. Если бы мы знали, что ему осталось всего три месяца… Доходили до нас сведения и о потерях, среди которых оказался единственный вышедший в море итальянский вспомогательный крейсер. Ему не повезло — корабль сразу наскочил на британский вспомогательный крейсер. Много наших судов снабжения были потоплены или захвачены. Тем не менее район деятельности рейдеров был так обширен, а британцы испытывали столь настоятельную необходимость сосредоточить все свои основные силы в Северной Атлантике и на Средиземноморье, что мы, даже прослышав, что на нас охотится британский вспомогательный крейсер «Ранчи», находящийся к северу от Чагоса, наслаждались свободой. Полагаю, противник об этом не догадывался.

«Шеер» во втором боевом походе больших успехов не достиг. После войны его деятельность подверглась обширной критике. Утверждалось, что в ней отсутствовала дерзость, которая могла привести к тяжелейшим потерям союзников. Те, кто придерживался этой точки зрения, утверждали, что у англичан в Южной Атлантике или на Средиземноморье не было ни одного корабля, способного противостоять тяжелому вооружению «Шеера». С другой стороны, находясь во время войны в море, мы не могли в полной мере осознать все то, что представляется очевидным кабинетным ученым, имеющим в своем распоряжении все необходимые документы. Как бы то ни было, именно присутствие «Шеера» привело к разрушению путей сообщения союзников.

Что же касается «Атлантиса», на нашем счету пятая часть всего торгового тоннажа, потопленного надводными кораблями германского флота.

Глава 19

Международный инцидент

— Тараканы, — пробормотал стоящий рядом со мной матрос. В его голосе звучало удивление и отвращение.

Я переступил порог грязного камбуза и посмотрел в угол, к которому был прикован взгляд матроса. По заляпанному полу двигался черный ручеек.

Я впервые оказался «за кулисами» пассажирского судна, и, хотя не ожидал здесь стерильной чистоты роскошных круизных лайнеров, все же камбуз «Замзама» был хуже самых страшных ночных кошмаров.

— Тараканы, — скривившись, повторил матрос.

Они были везде. Особи длиной 5 сантиметров выползали со всех сторон, передвигаясь внушительными отрядами. Они словно стремились покинуть тонущее судно.

— Фу, — сказал другой матрос, случайно заглянувший в камбуз, — здесь воняет.

Двигаясь к трапу, ведущему на верхнюю палубу, я подумал: «Здесь, может быть, и воняет, но страшно подумать, какая поднимется вонь, когда союзники узнают про „Замзам“.» «Вторая „Лузитания“» — так они назвали нашу жертву. «Новый акт варварства», — так они описали потопление.

В течение следующих недель история «Замзама» широко освещалась в западной прессе как очередной пример наплевательского отношения немцев к международным законам, — в нее было вовлечено 138 граждан тогда нейтральной Америки. Международный инцидент…

Мы атаковали «Замзам» 17 апреля, прячась под покровом ночи и темнотой западной части неба, в то время как его силуэт отчетливо вырисовывался на фоне первых рассветных лучей. Мы потопили его после терпеливого многочасового преследования, ознаменовав этой операцией временное возвращение в наши первые «охотничьи угодья» — Южную Атлантику. Эта история привлекла к нам всеобщее внимание, мы удостоились статей и писем в «Таймс» и «Лайф».

Один из «писателей» заявил:

— Они зашли слишком далеко, пора их достать.

Их — это значит нас. Выразив свой программный лозунг, этот «писатель», житель Браунвуда, штат Техас, добавил:

— Если эти стервятники хотят связаться с нами здесь, думаю, все техасцы готовы встретиться с ними на полпути.

Связаться! Действительная история потопления этого проклятого египетского судна была воистину фантастична и явилась результатом стечения обстоятельств. Судно, которое мы обстреляли с расстояния 3 мили, было вовсе не тем, что мы считали! «Замзам» стал жертвой совпадения, случайного стечения обстоятельств, чтобы в этом разобраться, следует вернуться в мирный 1937 год к дружественному визиту Рогге в Англию.

Это было королевское лето и королевские мероприятия. Рогге, представлявший Германию на регате шестиметровых яхт, проводимой во время торжеств по случаю коронации короля Георга VI, наслаждался жизнью — Англия принимала немецкие команды с большим гостеприимством. Как не похожа, думал он, была ситуация 1937 года на ту, что сложилась в англо-германских отношениях несколькими годами раньше. А увидев рекламный плакат, приветствующий яхтсменов Германии в Торбее, он выпросил его у торговца газетами в качестве сувенира. Это сослужит хорошую службу англофобам дома, подумал он. Юго-западное побережье Великобритании было окутано аурой подлинного товарищества, и немало стаканов вина было поднято за истинную дружбу между британскими и немецкими морскими офицерами. Именно в это время Рогге получил приглашение посетить колледж военно-морского флота в Дартмуте.

Рогге любил Дартмут. Профессионал в нем восхищался нерушимыми традициями, которые олицетворял этот город, художник и яхтсмен — любовался красотой пейзажей: обширным заливом, маленькими суденышками, покачивающимися на его голубой глади на фоне укутанных пышной зеленью холмов, серыми и бурыми скалами. Только одна вещь удивила его — среди военных кораблей на якорной стоянке находилось два торговых судна, причем явно не первой молодости — с четырьмя мачтами.

— У вас здесь двое чужаков, — сказал он. — Я считал, что сюда заходят только военные корабли.

Директор колледжа мельком взглянул на пароходы, беззаботно пожал плечами и ответил:

— Здесь их можно видеть очень часто. Они, можно сказать, местные. Это пароходы компании «Биби». Мы их нередко фрахтуем. Перевозка войск и все такое, понимаете?

— Конечно, — ответил Рогге и больше не вспоминал об этом до роковой ночи 16 апреля 1941 года.

— Догоняем в сумерках, атакуем на рассвете! — приказал Рогге, когда ему доложили о появлении на горизонте четырехмачтового парохода.

«Догоняем в сумерках, атакуем на рассвете». Старый рецепт, проверенная временем микстура. Этот метод мы неоднократно применяли в Индийском океане, где теперь для нас стало слишком жарко. Но на этот раз было и некоторое отклонение. Никаких предупреждений! Наши снаряды должны сразу попасть в цель, без задержки, которая дала бы противнику преимущество. Быстрый огонь до капитуляции или уничтожения врага.

— Они еще не знают, — сказал Каш, услышав, что противник без огней и флага следует своим курсом — Они ничего не знают о том, какой неприятный сюрприз их ожидает утром.

Мы так долго убегали, преследуемые по пятам англичанами в водах, где сами же раздули нешуточный пожар, что были рады возможности снова стать охотниками. Тем более что перед нами была достойная жертва — лайнер компании «Биби», либо используемый в качестве вспомогательного крейсера, либо перевозящий войска.

Только Рогге, человек, отдававший приказы, не выглядел довольным. Он вспоминал события четырехлетней давности, мирные воды Дартмута, где он впервые увидел такое судно и узнал, как оно используется. «Мы их нередко фрахтуем. Перевозка войск и все такое…»

Первый залп — недолет, второй — перелет, третий разнес в щепки судовую радиорубку, четвертый — и в разных местах на палубе вспыхнул пожар.

И ни единого выстрела в ответ. Непонятно.

Мы продолжали обстрел. Через восемь минут на борту судна противника замигала сигнальная лампа. Нас просили прекратить огонь.

— Прекратить огонь!

Дело было сделано, и мы с легким сердцем направились к подбитому судну. Приблизившись, мы увидели мечущихся по палубе полуодетых людей, среди которых было много женщин и детей. Каждую минуту толпа пассажиров становилась все больше…

Лайнер компании «Биби»? Перевозка войск? Какого черта!

На палубе «Замзама» царила паника. От борта одна за другой отходили шлюпки, но в них были в основном матросы, а не пассажиры.

Боже милостивый! Что же это? И тут я остолбенел, услышав над водами звуки божественного гимна. В одной из лодок кто-то с большим чувством играл на корнете «Ближе к Тебе, Господи».

— Так, — пробормотал кто-то за моей спиной, — я никогда не видел такую толпу на борту британского военного корабля.

Его сарказм был столь же приятен, как соль, высыпанная на открытую рану.

— Дайте мне пистолет, я пристрелю мерзавца! — проревел Рогге, изо всех сил стукнув кулаком по переборке.

«Мерзавец» — худощавый матрос-араб — совершенно спокойно карабкался на нашу палубу. Канат, который мы ему бросили, чтобы привязать переполненную шлюпку, он воспринял как приглашение спасти лично его ценную шкуру и полез вверх, предоставив сорока несчастным болтаться в шлюпке около корпуса «Атлантиса». «Мерзавец» осторожно добрался до поручней, перевалился через них на палубу и с сияющей улыбкой стал благодарить шокированных матросов. Рогге схватился за кобуру. К счастью, ее у него не было.

— Уберите ублюдка с глаз долой, — рыкнул он, — иначе я отправляю его за борт!

Араба, так и не понявшего, что он сделал не так, поспешно и не вполне вежливо отволокли в сторону.

Мы бросили другой конец.

И только тогда увидели флаг. Он уныло повис на развороченной корме «Замзама» — его подняли уже после начала обстрела. Это был флаг Египта.

Мы не могли знать, что лайнер компании «Биби» сменил хозяина только за несколько месяцев до начала войны. Британия продала его Египту, и теперь вместо ожидаемых войск он вез триста двадцать пассажиров, в основном женщин и детей.

В воде вокруг «Замзама» плавали люди — мужчины и женщины, отчаянно боровшиеся за жизнь. Среди них мы заметили женщину, прижимавшую к себе ребенка. Египетская команда так торопилась отойти от судна, что женщина была вынуждена прыгнуть и упала в воду между шлюпкой и тонущим судном. Но даже после этого моряки не посчитали своим долгом подобрать ее с ребенком и продолжали с энтузиазмом грести прочь. Только через несколько минут ее подобрал санитар-американец на плоту.

Спасательные шлюпки по большей части были наполовину пусты — результат паники среди команды. Пассажирам, не получившим помощи, пришлось помогать друг другу.

Хорошо проявили себя американцы — двадцать молодых добровольцев, направлявшихся во французский полевой госпиталь де Голля. Они спасали женщин и детей, вытаскивая их из воды на дрейфующие плоты, пока не была организована спасательная операция. Один из священников устроил отвратительный спектакль. Позаботившись о спасении своей шкуры, он принялся громко вещать, видимо решив таким образом позаботиться о поднятии морального духа общества:

— Это вам Господне наказание за грехи ваши!

Но остальные священнослужители (на борту «Замзама» оказалось много миссионеров) всячески старались успокоить рыдающих женщин и детей, пребывающих в состоянии тяжелого шока.

На палубе «Замзама» меня встретил пожилой британский капитан. Он был угрюм и холоден.

— Почему, черт побери, вы не просигналили раньше? — спросил я. — Чего ждали? Зачем довели до такого?

— Потому что, — горько усмехнулся офицер, — ваш третий выстрел уничтожил нашу сигнальную лампу.

В руке он все еще держал факел, с помощью которого сумел все-таки остановить обстрел. Смит был одним из очень немногих уравновешенных и хладнокровных людей на судне, вторым был молодой египетский курсант, который во время обстрела не покинул капитана. Он сохранял непоколебимое спокойствие и впоследствии, когда остальные его соотечественники осаждали нас петициями с требованием освободить их, как представителей нейтральной страны. И на мостике судна, и в плену он был рядом со своим капитаном.

До встречи со Смитом я и не подозревал, какую «рыбку» мы выловили. Но, сопровождая меня при осмотре судна, он дал некоторые пояснения, посвятив меня в существо проблем, с которыми нам предстояло столкнуться.

На «Замзаме» находилось более сотни священнослужителей двадцати разных вероисповеданий. Также на нем было семьдесят шесть женщин, из них пять беременных. Из тридцати пяти детей на борту некоторые были немногим старше грудничков. Среди пассажиров также была американская санитарная команда, несколько пожилых британцев, жены офицеров, несколько в высшей степени фотогеничных греческих медсестер и одна француженка.

У Смита, насколько я понял, не было особых хлопот с пассажирами. До появления «Атлантиса» они разделились на три враждующие группы: американские миссионеры, желавшие, чтобы бар был постоянно закрыт, американские санитары, требовавшие, чтобы бар был постоянно открыт, и британцы, которые не возражали, чтобы он закрывался в 10.30 вечера.

Многие пассажиры появились на борту «Атлантиса» в ночных сорочках и не успели ничего захватить с собой. Поэтому Рогге отправил меня и Фелера, вручив нам вместо ключа топор, доставить с «Замзама» всю одежду, которую сможем. Я сказал об этом Смиту. Тот криво усмехнулся.

— Какое совпадение, — сказал он, — я как раз планировал костюмированную вечеринку для пассажиров. Ничего официального — просто хотел их немного развеселить. Ирония судьбы, не правда ли?

— Осторожно, посторонитесь! — и через поручни «Атлантиса» перелетела кипа женского нижнего белья.

Рулевой Кросс волком смотрел вверх из ожидавшего катера и хмурился, когда ему на голову сыпалось что-то кружевное и шелковое, но тем не менее он старался поймать легкие лоскутки.

— Аккуратнее! — завопил он. — Надо уважать чужую собственность. — При этом он ловко подхватил какую-то розовую тряпочку, которую ветер вознамерился швырнуть в воду.

Не стану утверждать, что мы очень старались как следует упаковать вещи. Моряки хватали все, висевшее на веревках и вешалках, вытаскивали содержимое ящиков и бросали его в катер.

Старая посудина уже дала сильный крен, и мы боялись, что она в любой момент затонет. Поэтому ни Фелер, ни я не обрадовались полученному заданию и перемещались по судну с максимально возможной быстротой. Внизу в машинном отделении вода с оглушительным ревом врывалась в пробоину, била по переборкам с силой тяжелого молота, клокотала и бурлила вокруг машин. Судно скрежетало и скрипело, крен с каждой минутой становился больше. А потом произошла странная вещь: когда вода достигла уровня 3,5 метра, ее вес распределился так, что судно стало практически на ровный киль. Это дало нам возможность провести на нем еще четыре или пять часов и, уже не обращая внимания на тараканов, опустошить его кладовые. Мы доставили на «Атлантис» фруктовый сок и лобстеров, мороженых гусей и уток. И естественно, мы не забыли о содержимом бара.

Конечно, мы поймали не ту дичь, но раз уж поймали, следовало взять с собой все, что можно.

По пути в Европу на борту блокадопрорывателя «Дрезден» американцы начали протестовать против условий своего содержания. Они особенно подчеркивали тот факт, что покинули «Соединенные Штаты на борту невооруженного судна под флагом невоюющего государства». А нам египетские офицеры передали многословную петицию, в которой утверждали, «что Египет до сегодняшнего дня является невоюющим суверенным государством. По международным законам „Замзам“ является нейтральным невооруженным судном».

Почему же, если уж «Замзам» был захвачен по ошибке, мы его потопили? Какое право мы имели решать его судьбу? С какой целью мы уничтожили пассажирское судно? Для нас ответ был вполне ясен. Египет был воюющим государством, поскольку не сумел вести себя как невоюющее. На его территории находились базы, и он предоставил свою территорию для войск стран, находящихся в состоянии войны с Германией. А сделано это было с охотой или нет, вопрос другой и особого значения не имеет. Это «нейтральное» судно подчинялось текущим приказам адмиралтейства, не выполнило условие о том, что нейтральные суда должны быть освещены ночью, да еще и везло контрабанду. Мы установили, что «Замзам» вез далеко не одних только миссионеров, американских санитаров и медсестер. На борту у него имелось 10 000 баррелей нефти и 100 американских грузовиков. Груз шел в Кейптаун и, судя по маркировке, был предназначен для использования страной, находящейся в состоянии войны с Германией.

Иными словами, приз был вполне достойный, хотя Рогге быстро понял, какие сложности явятся следствием нашей акции. Они представлялись труднопреодолимыми. Египетское судно — это одно, а американские пассажиры — совсем другое, особенно в то время, когда администрация Соединенных Штатов пользуется любой возможностью, чтобы обратить подобные ситуации на пользу своей политике поддержки Великобритании.

Незадолго до встречи с «Замзамом» мы получали продовольствие с «Дрездена», и теперь Рогге назначил еще одно рандеву, чтобы завершить процесс. 18-го мы передали туда пассажиров «Замзама».

Но все это было после, а пока все «пленные» были с нами, и мне предстояло встретиться с ними лицом к лицу.

Следует отметить, что у некоторых из них были весьма своеобразные представления о нас. Я слышал, как один из них предсказывал, что мы их доставили на борт только для того, чтобы убить и тем самым уничтожить свидетелей.

Я понимал, конечно, что мы не должным образом представились. Вряд ли побудка, сыгранная 5,9-дюймовыми орудиями является наилучшим способом начала дня.

Ко мне подошли две американские девушки. Их лица выражали крайнюю степень беспокойства.

— Как хорошо, что вы говорите по-английски, — сказала одна, — покажите, пожалуйста, где здесь есть апельсины.

Апельсины! Они были от нас так же далеки, как и солнечная Испания. Где есть апельсины? Уж точно не на «Атлантисе».

— Что же нам делать? — расстроились американки. Они были в полном недоумении, явно не понимая, как можно существовать без апельсинов.

Этого я не знал. Как выяснилось, американские девушки обладали неутолимой жаждой апельсинов, но я не мог им помочь утолить ее. Если не считать добычу с «Тирраны», мы сами не пробовали этих сочных фруктов вот уже целый год.

Я шагал по палубе, заполненной пассажирами и их личными вещами. Многим из этих людей пришлось пройти через немыслимые испытания во время обстрела лайнера. Одна мама надела на своего мальчонку лет шести спасательный жилет и тащила его за собой в воде. Мальчик, как мне показалось, не пострадал, наоборот, воспринял все происшедшее как грандиозное приключение, но его мать, как и многие другие пассажиры, была в шоке.

Глава американской санитарной команды был одним из трех тяжелораненых. Он лежал внизу — в корабельном лазарете. Осколок снаряда разворотил бедро этого симпатичного жителя Нью-Йорка, но его товарищам пришлось силой заставить египтян взять его в свою шлюпку.

Тут же находились и другие выдающиеся личности, к счастью не получившие ранений. Это господин Дж. В. Мерфи, тогда один из издателей «Форчун», и доктор Д. Э. Граффхантер — главный топограф Индии.

— Что вы задумали? — спросил я.

Между двумя вооруженными матросами стоял несколько растерянный и встревоженный пассажир.

— Он фотографировал, — сказал один из матросов и в качестве доказательства протянул мне камеру.

— Как вас зовут? — поинтересовался я.

— Шерман. Дэвид Шерман.

— Кто вы? — Он мог быть миссионером, санитаром или еще кем-нибудь. Пассажир слабо улыбнулся.

— Я фотограф. Снимаю для «Лайф».

Ну конечно же Дэвид Шерман. Фоторепортер «Лайф»! Будучи не слишком умелым, но старательным любителем, я был восхищен возможностью увидеть за работой талантливого профессионала. К очевидному неудовольствию матросов, камера была торжественно возвращена Шерману, и мы оба стали снимать финальные сцены потопления нашей ошибочной жертвы.

«Замзам» ушел под воду быстро. Мне показалось, что судно было радо отправиться на вечный покой.

В точку рандеву с «Дрезденом» мы шли под аккомпанемент гимнов, распеваемых миссионерами, и нашей собственной «Атлантической специальной» — старой немецкой народной песни, пришедшей к нам с парусного учебного судна, которым раньше командовал Рогге. Когда мы пели, наши пассажиры хранили молчание и, казалось, не слишком понимали, о чем речь.

Один из них с любопытством спросил:

— Не могли бы вы сказать, что означают слова этой песни и на мелодию какого из нацистских маршей она написана?

И я торжественно повторил бессмысленные рифмы:

Добрый вечер. Доброй ночи. Предлагающий розы.

Покрытый гвоздиками.

Завтра утром, если Господь пожелает,

Ты проснешься.

Любопытный пассажир очень внимательно выслушал меня и нетерпеливо переспросил:

— Да, я слышу, но что здесь имеется в виду?

— Если честно, — ответил я, — понятия не имею.

Только намного позже, после длительных размышлений, мне показалось, что я понял смысл, который удивительно точно соответствовал нашим обстоятельствам. Никто из нас этого раньше не замечал.

Рогге, понимая, какое влияние будет иметь инцидент с «Замзамом» на формирование американского общественного мнения, повторил свое обещание, что пассажиры будут или переданы по пути на нейтральное судно, или высажены на берег в нейтральном порту. Он уже предвидел реакцию прессы на нашу последнюю победу.

Но нам не пришлось сдержать обещание. Через три или четыре дня после того, как мы расстались с «Дрезденом», было получено кодированное сообщение от «вышестоящего командования», в соответствии с которым, в нарушение всех прежних инструкций, «Дрездену» было предписано следовать в оккупированную Францию. Рогге был очень зол из-за этой неожиданной перемены в политике, предчувствуя, что его обещание и его точка зрения, записанная мной в корабельный журнал, станут причиной сурового взыскания для нас обоих.

Каковы бы ни были мнения относительно военного аспекта проблемы и риска использования судна снабжения, такого как «Дрезден», для доставки пленных в нейтральный порт, я до сих пор уверен, что было бы намного лучше, если бы мы выполнили свое первоначальное обещание. И даже риск потерять «Дрезден» из-за интернирования или блокады мог бы считаться оправданным. Даже не принимая во внимание гуманитарную составляющую проблемы, выполнение обещания диктовалось практической целесообразностью. Нарушив слово, мы навлекли на себя всеобщее презрение. Поэтому мы с особенным нетерпением ожидали информации о судьбе «Дрездена» и с облегчением узнали о его благополучном прибытии на территорию оккупированной Франции.

Рогге говорил:

— Подводники редко дают себе труд разобраться, какой груз перевозит вражеское судно, а мина, та вообще слепа.

Путешествие домой оказалось довольно неприятным для пассажиров «Замзама». Оно продолжалось пять недель, на протяжении которых они жили впроголодь, в антисанитарных условиях, и подчинялись дисциплинарным правилам, бывшим вынужденно суровыми, потому что мы смогли выделить только полдюжины матросов для укрепления команды «Дрездена», и они должны были контролировать многократно превосходящих их по численности пленных.

Перед уходом «Дрездена» я дал Шерману записку с адресованной военно-морским властям просьбой — как раз на случай, если они изменят свою позицию относительно нейтрального порта назначения, — позволить ему сохранить фотографии, которые он в моем присутствии сделал на рейдере. Они были совершенно безобидны. У военно-морских властей сложилось другое мнение, и фотографии были конфискованы.

Зато другие фотографии, о существовании которых я не подозревал, опасные изображения «Атлантиса», снятые им во время обстрела, Шерман сумел провезти в Америку. Одна из них и помогла капитану «Девоншира» идентифицировать нас при роковой для нас встрече.

Когда «Дрезден» скрылся из вида, все с облегчением вздохнули. «Замзам» оказался для нас явным перебором. Напряжение, связанное с надобностью обеспечить всем необходимым такое количество женщин и детей, да к тому же «нейтралов», было слишком уж сильным.

Пигорс одобрительно заметил:

— «Атлантис» никогда не был таким опрятным, да и таким спокойным тоже. Строго установленный порядок, — добавил он, — начинаешь ценить только тогда, когда приходится некоторое время обходиться без него. Не говоря уже о вечной головной боли — кормежке тридцати пяти малышей…

Но эпопея с «Замзамом» еще не окончилась. Облегченно вздыхая при виде удаляющегося «Дрездена», мы не могли не почувствовать острый и очень неприятный запах.

— Эта жуткая вонь, — заметил я, — становится все сильнее. Все начиналось с легкого запашка, но теперь он превратился в сущий кошмар. Создается впечатление, что вонь идет от вентиляторов. Что, черт возьми, это может быть?

— Не удивлюсь, — мрачно предсказал Фелер, — Что скоро мы все умрем.

Вонь превратилась в самую насущную проблему. Она постоянно усиливалась и быстро стала невыносимой. Уже четверо суток «детективы» обследовали корабль. Сначала мы решили, что в вентиляционных шахтах каким-то образом появились дохлые крысы. Мы уже однажды обнаружили труп грызуна в мешке с почтой. Сдохшая крыса поздно поняла, что номера «Эсквайра» совершенно недостаточно для поддержания в ней жизненных сил. Мы начали искать, обследовали все, что могли, но результата не было. А вонь продолжала усиливаться.

Я уже не помню, кто установил истинную причину распространившейся по всем помещениям корабля вони. Но в конце концов след привел к мешку, доставленному нами с «Замзама», в котором содержались карты, флаги, компасы и так далее, он был оставлен на прогулочной палубе, чтобы позже его разобрать.

Кто-то запихнул туда три или четыре десятка мороженых тушек гусей из рефрижераторов «Замзама». Трупы почти сорока гусей в разных стадиях разложения лежали у заборных отверстий наших вентиляторов.

Фу!

Вскоре эпизод с «Замзамом» стал просто не слишком приятным воспоминанием о нервном напряжении и страхах, которые нам довелось пережить лунной ночью в Южной Атлантике.

Настала наша очередь узнать, какие ощущения испытывает дичь, находящаяся под ружьем охотника.

Глава 20

Корабли, которые проходят

Только 19 мая — за сутки до высадки пассажиров и команды «Замзама» во Франции — англичане объявили об «опоздании» судна. Несмотря на кажущееся спокойствие противника, мы не испытывали иллюзий относительно последствий нанесенного нами удара. «Атлантис», подчиняясь требованиям момента, полным ходом шел в менее обитаемые воды, на просторах которых мы желали раствориться. Но охота уже началась, и уже через несколько суток после расставания с «Дрезденом» наш сон был прерван сигналом тревоги — неожиданным, громким, пронзительным.

— Занять места по боевому расписанию!

Сквозь тяжелую дремоту я слышал топот многих ног по палубе над головой. Что, черт возьми, происходит? Еще не вполне проснувшись, я пытался вычленить из общего шума, стоящего вокруг, отдельные звуки, а рука уже сама тянулась к телефону.

Голос с мостика:

— Замечено два судна.

Я скатился с койки и устремился к двери. Два судна? Даже несмотря на крайнюю степень усталости, я сразу понял, что это может значить. В лучшем случае это может быть судно настолько важное, что оно имеет хорошее вооружение и идет под эскортом военного корабля. В худшем случае это два военных корабля. Для нас оба варианта являлись непривлекательными. Я взлетел на мостик, где возле вахтенного офицера уже стоял Рогге.

— Удачное они выбрали время, — пробормотал он.

«Атлантис», застопорив машины, медленно покачивался на волнах. Тишину его уединения нарушал только скрип, который издавал корпус, когда корабль переваливался с одного борта на другой. Шум, вызванный тревогой, стих. Но только теперь тишина на «Атлантисе» не была сонной. Это было напряженное спокойствие людей, готовых ко всему.

Я внимательно всмотрелся в даль. Да, к сожалению, никакой ошибки не было. Кораблей действительно было два, и каждый имел пирамидальную надстройку, безошибочно определяющую его принадлежность к военным судам. Оба шли на высокой скорости прямо на нас. Не слишком приятное зрелище, мигом уничтожившее остатки сна в моих глазах и вялость в мозгу. Каждый нерв включился в работу, став частью аппарата самосохранения. Я начал автоматически производить вычисления расстояния, скорости сближения и наших шансов уцелеть. Последние представлялись минимальными.

До этого момента ночь по южноатлантическим стандартам была темной. Но сейчас в небе за приближающимися силуэтами появилась луна, представ перед нами в своем холодном великолепии. Она пробилась сквозь хмурые тяжелые облака и светила прямо на нас, словно прожектор вражеского корабля. Дурной знак. И все же эта явная помеха имела и свои положительные стороны. Лунный свет, создавая в обширном море теней еще и свои собственные тени, будет скорее препятствовать, чем помогать вражеским впередсмотрящим. Он смажет цвета «Атлантиса», покрыв его серо-черно-белыми пятнами, оденет наш корабль в своеобразный камуфляж моря и неба.

— Орудие номер один готово…

— Орудие номер два готово…

— Орудие номер три готово…

— Торпедные аппараты готовы.

Мы выслушали эти доклады, стоя на мостике и наблюдая за приближением противника.

— Запустить машины! — приказал Рогге.

— Запустить машины, — повторил я, непроизвольно понизив голос.

Мы не могли действовать слишком быстро. Явная спешка могла нас выдать. Приходилось удаляться потихоньку, бочком. Еще один взгляд в бинокль. И еще один. Нет, это не может быть правдой! Я напряг глаза. Неужели я не ошибся? За моей спиной кто-то присвистнул и пробормотал:

— Следующая остановка рай.

Но Рогге загадочно хмыкнул, и я понял, что не ошибся. В мире существовало только два корабля, которые хотя бы отдаленно напоминали первый из приближающихся гигантских военных кораблей. «Нельсон» или «Родней»?

Корабль за кормой этого стального монстра можно было легко идентифицировать, во всяком случае, определить его класс: это авианосец. Мне представлялись вероятными две альтернативные возможности наших взаимоотношений. Они могли знать о нас все и подойти достаточно близко, чтобы дать бортовой залп из орудий среднего калибра, не желая расходовать на «мелочь» вроде нас ценные 16-дюймовые снаряды. Хотя, возможно, они ничего о нас не знали и наткнулись по чистой случайности. В этом случае нас ожидал тот же неприятный конец, только с небольшой отсрочкой: противнику понадобится некоторое время на то, чтобы запросить секретный позывной и выяснить, что мы его не знаем.

Нам предстояло, и, к сожалению, сомневаться в этом не приходилось, героически погибнуть за фатерланд, при этом наши 5,9-дюмовые орудия, бесполезные, как детские пугачи, стреляющие горошинами, будут вести огонь до последнего, и, когда мы скроемся в морских глубинах, на мачте «Атлантиса» будет развеваться боевой флаг. Я криво усмехнулся, подумав, как этот случай представят наши «поэты» из министерства пропаганды. А мы ждали, страшась получить вопрос, на который не можем дать ответа, и увидеть вспышки вражеских орудий.

Но госпожа Фортуна, очевидно, все еще считала нас своими любимчиками.

Авианосец прошел так близко, что мы отчетливо видели бурлящую воду за его кормой, а клочья взбитой винтами молочно-белой пены летели прямо на нас. Он был так близко, что нам пришлось всерьез прикидывать варианты ухода от столкновения. Мы все-таки не столкнулись, и в момент максимального сближения луну прикрыли рассеянные облака, укрыв нас мерцающей пеленой, затруднившей противнику наблюдение. Еще несколько минут мы напряженно ждали. Независимо от причудливой игры лунного света, они не могли нас не заметить. В этом мы были уверены. Очевидно, они решили поиграть в кошки-мышки.

Но корабли прошли мимо и стали быстро удаляться.

Может показаться невероятным, но британцы нас действительно не заметили.

Напряжение несколько ослабло, тревога сменилась недоумением. Рогге скомандовал:

— Полный вперед!

Теперь самое главное — как можно дальше уйти от неприятного соседства. Жизнь на «Атлантисе» вновь забила ключом, люди ожили, задвигались. И тут, надо же такому случиться, нас предала собственная дымовая труба. Она выбросила облако ярких искр, за которым последовала высокая колонна ярко-красного пламени. Это загорелась сажа. Мы поняли, что теперь нас уже ничто не спасет. Надеяться на второе чудо было бы глупо. И все же оно произошло! В те дни «Атлантису» везло на чудеса, они случались даже по два за ночь.

Англичане снова нас не заметили, и через пятнадцать минут, которые показались вечностью, незваные гости скрылись из вида, снова предоставив нас самим себе. Оставалось только возблагодарить судьбу за все ее милости. Это была самая необычная встреча за все время нашего боевого похода, и большинство из нас считало ее самой страшной. Даже когда «Атлантис» потопили, мы не испытывали такого адского напряжения, как в ту летнюю ночь.

На протяжении своей «пиратской» карьеры нам приходилось видеть много судов, проходящих мимо.

Как-то раз мы с удивлением заметили навигационные огни парохода, сопровождаемого другими непонятными огнями.

«Какое судно?» — просигналили мы, и тайна перестала быть таковой.

Пароход, часть французского конвоя правительства Виши, направлялся в Индокитай с эскортом флотилии субмарин. Мы пожелали им приятного путешествия и оставили в покое.

Пикантная ситуация возникла вокруг другого судна — нейтрального шведа, на которое я прибыл для проверки документов и осмотра. Документы были в полном порядке. Груз тоже. А капитан пребывал в явном возбуждении, и довольно скоро я понял почему. Причиной оказался смятый листок бумаги, разгладив который я понял, что нейтралы как раз собирались передать в эфир сигнал Q.

Я снова смял его и передал капитану.

— Кажется, это ваше?

Капитан поспешно разорвал злосчастный листок и со счастливой улыбкой предложил мне стакан скотча. Это был большой стакан.

27 января мы заметили лайнер, который позже был идентифицирован как «Куин Мери». Один из пленных подтвердил наши подозрения, радостно добавив, что эта добыча нам не по зубам. По его словам, она была хорошо вооружена — это мы знали, обычно шла в сопровождении крейсера — это нам тоже было известно — и часто использовалась именно на этом маршруте. Последнего мы не знали. Мы, конечно, немедленно поспешили уйти в сторону — склонности к самоубийству ни у кого из нас не было. Интересно, если бы наш пленный знал, что карманный линкор «Шеер» находится рядом, можно сказать, «за углом», снабжал бы он нас информацией так же услужливо? Позже «Куин Мери» была снята с этого маршрута.[30]

В марте мы совершили короткую экскурсию в Мозамбикский канал. Здесь произошел забавный случай. На требование остановиться потенциальная жертва впервые в нашей практике ответила недоуменным сигналом: «А что не так? Вам нужна помощь?» Судно оказалось французским, и мы, ответив, что с нами все в порядке, оставили его в покое. Такие эпизоды, не говоря, конечно, о встрече с «Нельсоном» и «Арк Роялом» (позже выяснилось, что авианосец назывался «Игл»), надолго остались в нашей памяти.

На нас навалилась общая усталость — слишком долго мы занимались делом разрушения, это сказалось на моральном духе команды. Романтичный ореол, первоначально окружавший нашу деятельность, давно исчез, стертый памятью о жертвах. Встречаясь каждый день лицом к лицу с пленными, мы узнали противника значительно лучше, чем участники грандиозных, но обезличенных сражений на земле или массированных воздушных бомбардировок. Мы почувствовали, что наш «промысел», хотя и полезен для военного потенциала страны, имеет немало отрицательных сторон. И хотя мы старались максимально снизить потери среди торговых моряков, от фактов никуда не денешься: мы убили более шестидесяти матросов, выполнявших свою работу.

Чрезвычайно неприятно смотреть в лицо врага, когда он умирает. Значительно проще использовать средства, позволяющие видеть происходящее издалека, — перископы, прицелы, угломеры. Очень трудно слушать голос противника, рассказывающий о далеком доме, о мирной жизни, о дискомфорте, который вы вместе вынуждены делить. Куда проще слышать его голос, искаженный яростью, по радио или читать газетные статьи.

Было бы нечестно заявлять, что нас одолело раскаяние, что мы разуверились в правоте нашего дела и предали свою страну. Мы были далеки от этого. У нас была работа, и мы продолжали ее делать. И я не стану утверждать, что мысль о шестидесяти мертвых моряках отвратила нас от цели или показалась слишком высокой ценой за «успехи». На обширных континентальных фронтах, в городах и деревнях умирали или были близки к смерти миллионы солдат, сотни тысяч гражданских лиц, причем в обстоятельствах намного худших, чем наши так называемые «противники». Да и наша гибель, если она нас настигнет, будет совсем не такой, как на земле. Получилось так, что все наши схватки, часто разделенные во времени несколькими неделями, а в пространстве — сотнями миль, приобрели особую личную значимость. Когда люди каждую минуту противостоят силам природы, между ними рано или поздно возникает некое подобие кровного родства. Общие испытания всегда роднят, даже с противником.

Эти чувства не разделялись нашими соотечественниками, оставшимися дома. Обладая привилегией слушать не только наши, но и британские радиопередачи, я был потрясен количеством высвобожденной ненависти. Между тем меня чрезвычайно интересовали политические трансляции на английском языке и выпуски новостей Би-Би-Си. Стараясь сохранять объективность, я пришел к выводу, что, вещая своему народу и союзникам в Европе, англичане, по крайней мере, стараются придерживаться фактов. О передачах, которыми партия потчевала наших соотечественников, того же сказать я никак не мог. Такие трансляции распространяли самые дикие и беспочвенные слухи. Их абсурдность была очевидна любому человеку, хотя бы частично владевшему информацией.

Одним из слухов, вызывавшим постоянное раздражение у Рогге и остальных офицеров «Атлантиса», было утверждение, что «Арк Роял» потоплен. Сегодня я уже могу сказать, что одновременно с голословными заявлениями министерства пропаганды о бесславной гибели авианосца берлинское адмиралтейство снабжало нас разведывательной информацией о его предполагаемом местонахождении.

Обман не может не повлиять на мораль людей, которым приказано слушать только собственное радио и безоговорочно полагаться только на него. Зная, как в этом случае, что подобные заявления не только безосновательны, но и откровенно лживы, мы подвергали сомнению и другие сведения, многие из которых, не сомневаюсь, были правдивыми. И все же мы делали все от нас зависящее, чтобы скрыть это от команды. Такова была наша преданность делу или желание поддержать самоуважение, прибегнув к обману. Скандал с авианосцем «Арк Роял» скоро стал широко известен и вызвал немало обоснованно циничных комментариев.

На этой стадии войны мы не были вынуждены подчиняться строгой партийной дисциплине, дисциплине, которая позже сковала ряды вооруженных сил. Мы были настолько автономны (иначе говоря, сравнительно недоступны), что, составляя ежедневные сводки новостей для команды, я мог ссылаться на Би-Би-Си и радио нейтральных стран.

Я был сам себе цензором: прежде чем довести информацию до сведения команды, я слегка «обрезал» то, что предлагала британская пропаганда, но использовал их новости, ничего не искажая. Новости были нам жизненно необходимы, и, если нам их не могли или не хотели сообщить, было только справедливо получать их из других источников. Такова была моя точка зрения. Однако позже наше правительство решило, что подобные попытки недостаточны, чтобы правильно настроить моряков. Их следовало заставить проникнуться философией «нового порядка», а сей предмет был слишком свят, чтобы доверить его любителям. Поэтому на многих кораблях появились политические офицеры, значительно усложнив ситуацию, поскольку теперь многие действия обсуждались за спиной человека, их совершившего.

Именно благодаря Би-Би-Си служба новостей «Атлантиса» узнала две новости, значительно опередив пропагандистскую сеть Геббельса. Не стану утверждать, что мы первыми получили эту информацию, но что первыми предали ее гласности, это точно.

Первым поступило сообщение о потере «Кетти Бревиг» (нашего призового танкера) и «Кобурга» (которому она передавала топливо в редко посещаемых водах недалеко от Сейшельских островов), где их настигли крейсера «Леандр» и «Канберра». Затем поступила информация о гибели нашего коллеги-рейдера «Пингвина» (корабля-33). Он был атакован и потоплен в Индийском океане. Немецкий корабль затонул, не спустив боевого флага и до последней секунды не прекратив огня. Все члены команды, за исключением тридцати человек, погибли.

«Пингвин» прожил недолгую, но яркую жизнь. Ему нередко удавалось выходить невредимым из, казалось бы, безнадежных ситуаций. Покинув Германию в июне, «Пингвин» сначала был вынужден уходить от преследования британской субмарины, а потом — британского вспомогательного крейсера. Он действовал на австралийских торговых путях и отправлял домой пленных. Пятьсот двадцать человек было отправлено на захваченном в качестве приза танкере.

Никто не сомневался в истинной доблести офицеров и команды «Пингвина», и мы искренне горевали о потере. Эта трагедия стала нашим личным делом, поскольку затронула корабль, который мы хорошо знали, выполнявший ту же миссию, что и «Атлантис». Его команда делала то же дело и испытывала такие же трудности, как и мы, и ее судьба заставила нас в очередной раз задуматься о своей собственной. Но едва мы успели пережить шок, связанный с гибелью «Пингвина», как Би-Би-Си передало другое сообщение о другом сражении, имевшем огромное влияние на наши будущие планы:

«Худ» был потоплен «Бисмарком».

Сообщение о событии, потрясшем Англию, было сделано по корабельной связи и почти не вызвало энтузиазма среди офицеров «Атлантиса». Нет, мы, конечно, провозгласили тост за успех «Бисмарка». Но все же нам было грустно. Мы отлично знали, что крейсер «Худ» был гордостью Великобритании, и Королевский военно-морской флот теперь бросит в бой все свои силы, чтобы отомстить, независимо от того, сколько кораблей при этом потеряет.

В своих военных мемуарах Черчилль записал:

«Его [31] потеря была тяжелым ударом, но, зная, сколько кораблей теперь охотится за „Бисмарком“, я не сомневался, что рано или поздно мы его достанем».

Мы, офицеры, тоже так думали, и невозможно описать странную смесь надежды и отчаяния, с которой мы слушали рассказы об одном из самых драматичных эпизодов войны на море, деталях последнего сражения «Худа». После того как «Бисмарк» получил решающий удар от «Дорсетшира», мы почтили его память минутой молчания, и даже самые непоколебимые и решительные из нас оказались во власти пессимизма. Команда пребывала в депрессии, а мы снова оценили мудрость капитана, который увел корабль далеко в Атлантику.

Гибель «Бисмарка»[32] много для нас значила и по чисто личным, эгоистическим мотивам. В мае мы должны были направиться домой. Теперь мы знали, что нам нет туда пути, потому что Северная Атлантика представляет собой растревоженное осиное гнездо. Движение линкора повлекло за собой присутствие в море множества судов снабжения и метеоразведки, также было произведено развертывание нашего подводного флота. Проанализировав ситуацию, мы поняли, что теперь, когда присутствие «Бисмарка» не связывает другие линкоры и неизменно сопутствующие им крейсера и эсминцы, англичане начнут охоту за другими кораблями — «слугами» жертвы. И если мы направимся в Северную Атлантику, то попадем прямо им в руки.

— Очистить нижнюю палубу!

Рогге собрал команду и объявил им новость. Мы не станем прорываться в Европу, а направимся в другую сторону, выйдем в Тихий океан, обогнем мыс Горн, и когда тревога уляжется…

Глава 21

Напряжение начало сказываться

Обратно? Но ведь следствием этого станут еще долгие месяцы пребывания в море. Если не считать краткого пребывания на Кергелене, команда уже больше года не сходила на берег! Удар был тяжелым для моряков. Рогге это понимал и принял такое решение только потому, что не видел другого выхода.

Шестьдесят процентов команды были женатыми людьми, многие из них резервисты, имеющие мирную профессию, никак не связанную с морем. Их искренне тревожили сообщения о бомбежках и влиянии блокады на жизнь населения Германии. Поэтому вряд ли стоит удивляться тому, что решение Рогге не нашло одобрения команды, впрочем, он на это и не рассчитывал. Но слово капитана было законом.

Повороту на восток предшествовало короткое совещание, точнее, непродолжительная встреча, во время которой Рогге передал штурману и мне приказы, которые нам надлежало исполнить. Он не собирался идти на попятную.

— Извините, господа, но мое решение окончательное, — сказал он. — Понимаю, что это тяжелый удар для людей, нелегок он и для меня. Но наш долг — спасти корабль и продолжать действовать на торговых коммуникациях противника.

Рогге, как обычно, исходил из практических соображений. У нас еще осталось больше половины боеприпасов, «Атлантис» находился в превосходном техническом состоянии и имел достаточно топлива, чтобы в течение нескольких месяцев не зависеть от помощи извне. Командование предложило в качестве альтернативы идти в Дакар, но Рогге не согласился, заявив, что туда войдешь, а обратно уже не выйдешь. Видеть «Атлантис», на неопределенный срок застрявший на якорной стоянке, ему не хотелось. Наше появление на Тихом океане, объяснял он, собьет противника с толку, вызовет дополнительные перемещения судов и, вероятнее всего, даст возможность найти у австралийского побережья дополнительные жертвы. Но что потом?

— Что ж, — криво усмехался Рогге, — осенью можно будет вернуться в Южную Атлантику, а зимой сделать попытку прорваться на север.

«Атлантис» изменил курс и направился на восток… уничтожив «Рабаул» и «Трафальгар».

17 июня мы потопили «Тоттенхем», которым командовал капитан Вудкок.

Имея на борту груз боеприпасов, судно взорвалось, как вулкан. Спустя пять суток, 22 июня, мы потопили «Бальзака», лишив союзников груза, в котором было 4000 тонн риса, много пчелиного воска и разный генеральный груз — от консервированных бобов до мешков с почтой.

Вскоре после этого мы передали пленных на другой корабль и снова остались сами по себе. Мы двигались на восток, все время на восток. Над нами было небо, такое же мрачное, как наше настроение, а вокруг бесновались волны, и утихомиривать их ярость приходилось маслом. Мы прошли остров Принс-Эдвард. Мы прошли Новый Амстердам. Градины летели, как пули, а дождь лил сплошным потоком, нанося не менее сильные удары, чем безжалостное море. Наша жизнь превратилась в нескончаемый кошмар, а о сне оставалось только мечтать. Сутками напролет в небесах громыхал гром — весьма уместное звуковое сопровождение к сцене шторма.

Стоя на мостике в такую погоду, невольно начинаешь вспоминать легенды о морских призраках, о Летучем голландце, обреченном на вечные странствия по морям. Иногда, если настроение было совсем уж мрачным и жизнь казалась абсолютно беспросветной, я начинал представлять, что мы — не живые люди, а тоже всего лишь призраки из древней легенды, и наш «Атлантис» — давным-давно затонувший корабль, чьей-то злой волей приговоренный к вечным скитаниям. Переутомление ослабило сдерживающие центры, но у каждого это проявлялось по-своему. Одни, как и я, придумывали всякую чепуху, другими, людьми с менее крепкими нервами, неожиданно овладевала мания подозрительности. Они начинали верить, что все окружающие их ненавидят, а может быть, даже замышляют убийство…

Затерянные в штормовых широтах, мы испытали на себе неизбежные последствия нашего длительного морского похода с его чередующимися периодами волнений и скуки, нашей оторванности от нормальной жизни, нашего слишком тесного мирка. Все это незаметно от нас накапливалось где-то внутри в виде некой взрывоопасной массы, и погода вполне могла явиться искрой, которой не хватало для взрыва.

День за днем, месяц за месяцем нас окружала одинаковая обстановка и одни и те же люди. А теперь, похоже, и год за годом нам предстояло видеть одни и те же лица, заниматься одними и теми же делами. Мы это осознали в полной мере, и теперь мелочи, раньше остававшиеся незамеченными, стали нестерпимо раздражать, а никогда не замолкающий голос моря, раньше успокаивающий и умиротворяющий, теперь все чаще начинал звучать пугающим крещендо.

До сих пор нас постоянно сопровождали чайки и небольшие птицы, живущие на африканском побережье, но теперь нас покинули и чайки, и черно-белые голубки, которых так много у мыса Доброй Надежды. С нами остался только альбатрос, круживший над мачтой, и, глядя на него, я поневоле начинал верить, что древние легенды не врут и в этой гордой птице действительно заключена душа погибшего капитана, который не в силах расстаться с морем.

Символом самой отвратительной погоды в эти безрадостные дни стала для нас фигура одетого в желтый плащ впередсмотрящего на полуюте, высматривающего айсберги. Еще одной приметой времени стал увеличившийся поток пострадавших в лазарете. Люди шли туда с ушибами, сломанными пальцами и конечностями — неизбежными спутниками любого шторма.

— Мор, — сказал однажды Рогге, — я решил отправить команду в отпуск.

— В отпуск? — удивленно переспросил я. — Но куда? На ближайшую льдину?

— Нет. Мы организуем дом отдыха.

Я молча ждал, понимая, что Рогге сам выложит всю информацию, которую мне следует знать. Он наверняка припрятал козырь в рукаве.

— Мы не можем отпустить их в увольнение на берег, значит, должны предоставить увольнение на борту. Семь суток каждому. На этот период они будут освобождаться от всех обязанностей, даже от необходимости соблюдать дисциплину. Конечно, если не будет никаких ЧП. Позаботьтесь, пожалуйста, лейтенант, чтобы «отпускное» помещение приобрело привлекательность.

Я улыбнулся. Предложение Рогге, вне всяких сомнений, удивит и обрадует команду. Сегодня, оглядываясь назад, я уверен, что именно эта новая система помогла нам избежать неприятных конфликтов, возникавших на других судах между офицерами и командой в результате перемен, трудностей, оторванности от дома.

Когда мы закончили оборудование «отпускного» центра, он приобрел на редкость привлекательный вид. Фотографии родственников на стенах, несколько пейзажей, модели судов. Реакция команды не могла не порадовать. Первая партия, уходившая «в отпуск», постоянно придумывала все новые детали, чтобы усилить иллюзии.

— К вам делегация, господин капитан.

— Делегация? — удивился Рогге.

За дверью каюты стояло шестеро «отпускников», одетых в самое лучшее, что смогли выбрать из трофеев: нарядные костюмы, яркие рубашки, шорты, спортивные куртки.

— Мы пришли попрощаться, — сообщили они. В руках они держали чемоданы, снабженные ярлыками лучших курортов и самых дорогих отелей Германии.

Позже капитану принесли неожиданное послание:

«Прекрасно проводим время. Погода великолепная!»

Вообще-то говоря, поддерживать дисциплину так называемыми традиционными методами было вовсе не легко. Методы Рогге оказались куда более эффективными. Не стану утверждать, что у нас не было неудач…

— Прошу прощения, не могу задержаться, чтобы убрать столы. Спешу на дежурство, — хором проговорили сигнальщики и с важным видом, так раздражавшим их товарищей, вышли из столовой. Они имели все основания гордиться своими достижениями в роли впередсмотрящих, но ведь это еще не повод…

Тощий и всегда отличавшийся злобной язвительностью матрос изо всех сил стукнул кулаком по столу.

— Парни! — завопил он, обращаясь к своим соседям по столу. — С меня хватит! Кем, черт побери, возомнили себя эти кретины сигнальщики? Лично я не собираюсь за ними убирать. Пусть все останется как есть.

В ответ раздались одобрительные голоса:

— Пусть сами делают грязную работу, нечего отлынивать.

В разгар всеобщего возмущения появился старшина.

— Уберите этот стол, и побыстрее.

Гробовое молчание. Старшина нетерпеливо огляделся, спеша вернуться к выполнению своих многочисленных обязанностей.

— Чего вы ждете? Я отдал приказ.

Тишина.

— Вы что, не слышали? — моментально обозлившись, проревел он. — Немедленно уберите стол.

Несколько человек сделали неуверенное движение к столу, но остановились. Вмешался тощий матрос.

— Это стол сигнальщиков, — объяснил он, — пусть они и убирают.

— Не важно, чей он. Убирайте!

Матрос хмуро взглянул на старшину, потом оглянулся на товарищей.

— Не буду!

— Что? — не поверил своим ушам старшина.

— Не буду, — твердо повторил матрос.

— Я тоже, — добавил его товарищ.

Вошел дежурный офицер.

— В чем дело, старшина?

И старшине пришлось объяснять, почему вокруг стола, который следует всего лишь убрать, стоят хмурые матросы и со злостью взирают по сторонам.

— Вы слышали приказ старшины? — спросил офицер.

— Так точно.

— И отказываетесь его выполнять?

— Так точно.

Ну что ж, подумал офицер, понимая, что за развитием событий наблюдает несколько десятков матросов, остается только один выход.

— Караульный! Этих людей под арест!.

Являясь председателем военного трибунала, я был поставлен перед очень деликатной проблемой, причем насколько деликатной, я понял, только углубившись в наше военное законодательство.

Два матроса обвинялись в мятеже. Это означало, что они могут быть расстреляны или повешены. Можно было отпустить их, но мы не могли этого сделать, как бы безвредны ни были их действия и какие бы извинения они ни принесли, поскольку их вина была очевидна. Отпустить их, проявить снисходительность, позволив остаться на свободе среди своих товарищей в таком рейсе, как наш, было бы не только неправильно с официальной точки зрения, но и опасно с моральной. Я стремился найти то, что англичане называют золотой серединой, и не мог.

— Отсрочка наказания, — отчаявшись, объявил я и отправился изучать тома законов.

Вот оно! Архаичная оговорка…

— Введите заключенных.

Матросов ввели, и я торжественно объявил приговор:

— Три месяца крепости.

Заключение в крепости раньше применялось к офицерам благородного происхождения и являлось формой почетного лишения свободы. Но приговор звучал достаточно внушительно, чтобы в зародыше подавить желание подражать нарушителям. Он произвел впечатление на команду и даже на сигнальщиков.

— Три месяца крепости? — удивился Каменц, когда людей увели. — Но это же невозможно исполнить.

— Совершенно верно, — пробормотал я.

Этот инцидент произошел на ранней стадии нашего похода, и мы смогли перевести провинившихся под охраной на судно снабжения, возвращающееся в Германию. Только годом позже я узнал, что наши ожидания того, что произойдет дома, когда командование прочтет весьма необычный приговор, более чем оправдались.

— Заключение в крепости? Крепость для двух матросов? Неужели они там думают, что у нас так много крепостей?

Последовали срочные консультации между историками и юристами адмиралтейства, после которых было принято решение отменить мой приговор по причине невозможности его выполнения. Вместо этого парни отправились на две недели в тюрьму, хотя почему они были подвергнуты этому наказанию, я так и не понял. Интересно, что бы сказали по этому поводу господа Гилберт[33] и Салливан.[34]

Сейчас все это кажется забавным, но тогда нам было очень важно сдержать развитие даже малейших симптомов взаимной неприязни. Такие вещи чрезвычайно заразны и быстро распространяются, особенно в ограниченном мирке корабля, где даже простое раздражение может быстро перерасти в общий кризис. Поэтому оба случая применения нами мер дисциплинарного воздействия к пленным связаны с отказом матросов относиться с должным почтением к своим офицерам. Выступления вроде «мы теперь все пленные, а значит, равны» и «он ничем не лучше меня», по нашему твердому убеждению, следовало подавлять в зародыше. Но об этом я уже упоминал.

В нашей команде существовала проблема, которую многие назвали бы большой проблемой, связанная с неудобствами, которые неизбежно испытывают мужчины, в течение длительного времени лишенные женского общества. Сначала мы опасались, что присутствие на борту женщин-пленных усугубит ситуацию. К счастью, это оказалось не так. Во всяком случае, никаких открытых конфликтов не возникало. Правда, появились другие трудности, и первая из них, причем серьезная, возникла во время празднования Нового года на Кергелене. Мы дали разрешение на представление импровизированного кабаре, в котором плясали переодетые девицами матросы. На них были побрякушки и платья, найденные на захваченных судах. Жизнь показала, что это было неумное решение, и уже через несколько дней после этого военному трибуналу пришлось рассматривать два случая гомосексуализма. Но в общем проблема, которой так много внимания уделяется на берегу, не достигла масштабов, которых следовало опасаться.

Мы направлялись к островам Антиподов, и Рогге, использующий каждую возможность, чтобы поднять моральный дух команды, кроме «отпускной» системы придумал и ряд мер дисциплинарного воздействия, направленных на то, чтобы люди были постоянно заняты.

— Инспекция капитана!

Слух моментально облетел все жилые помещения.

— Как, здесь?

— Когда?

— В самом центре водной пустыни…

— А зачем?

— Не твое дело зачем, — рявкнул старшина, — немедленно привести себя и помещение в порядок!

В назначенный час появился Рогге в полной форме и с наградами. Его сопровождал я, тоже весь «позолоченный». Мне казалось, что от нас исходило мерцающее сияние. Инспекцию он провел с превеликим тщанием и скрупулезностью, которым позавидовал бы самый твердолобый упрямец. Этот ритуал был введен в практику на «Атлантисе», и хотя, естественно, не был популярен среди корабельных лентяев, не давал нам расслабиться и опуститься. Мы постоянно что-то мыли, чистили или драили, складывали или раскладывали. Мы красили и сдирали краску, проводили бесконечные тренировки и осваивали «смежные специальности». Так у нас совершенно не оставалось свободного времени, а значит, никто из нас не мог позволить себе роскошь проявить недовольство, поддаться соблазну или оскорбить товарища.

Так триста семьдесят человек снова вернулись из зоны антарктического холода в полосу тропической жары. Вскоре «Атлантису» предстояла встреча с очередной жертвой, которой суждено было стать для него последней.

Глава 22

Последняя жертва

— Симпатичные вещицы, правда? — сказал Кросс и передал товарищу одну из маленьких гротескных фигурок идолов с Бали.

Не все члены абордажной партии были с ним согласны.

— Они принесут нам несчастье, — сказал другой матрос. — Это дурной знак.

— Я бы выбросил их за борт, — предложил третий. Кросс расхохотался и бросил деревянную фигурку обратно в ящик, где лежало еще много подобных статуэток. В трюмах «Сильвапланы» таких ящиков было пятьдесят.

Мы захватили это судно 10 сентября 1941 года. Эта дата стала знаменательной: день нашего двадцать второго сражения, день захвата, ставшего последним.

В процессе путешествия в южную часть Тихого океана мы обошли по широкой дуге Новую Зеландию, повернули еще раз и взяли курс на купающиеся в ласковом солнце острова Кермадек, расположенные в 700 милях севернее. Необычный маршрут, в свое время названный Рогге «вопиющим противоречием математической теории о том, что самый короткий путь между точками А и Б — прямая линия». Он был выбран ввиду необходимости обойти «экран» Ост-Индия — Северная Австралия и ввести в заблуждение патрульный флот союзников. Выбрав дальний бросок (его морской вариант) протяженностью несколько тысяч миль, Рогге руководствовался аксиомой, с которой очень трудно было не согласиться: лучше быть осторожным, чем утонуть. Понятно, что все мы были согласны с капитаном.

В конце августа мы миновали острова Антиподов, издали полюбовавшись на их одинокие черные скалы и столкнувшись со странным феноменом, заставившим нас назвать этот район «зоной безмолвия». По непонятной причине эфир «умер». Наши радиооператоры не слышали ни единого звука. Они пытались настроиться на все возможные длины волн, но с тем же результатом. Повсюду царило мертвое молчание, и создавалось впечатление, что рация попросту вышла из строя. Что это? Атмосферная аномалия? Об этом мы так никогда и не узнали. «Атлантис» прошел 200 миль, прежде чем до нас снова донеслись звуки из внешнего мира. Признаюсь, ощущение не из приятных, а природа этого непонятного явления осталась за пределами нашего понимания.

Мы ушли так далеко на юг, учитывая опыт нашего коллеги — рейдера «Орион», который, находясь в 300 милях южнее австралийского побережья, был обнаружен австралийской авиацией и подвергся преследованию. «Ориону» удалось ускользнуть лишь по счастливой случайности. Услышав, что противник пытается запеленговать его местоположение, корабль укрылся во внезапно налетевшем шквале. Но рассчитывать, что нам тоже вовремя подвернется шквал или полоса густого тумана, все же не следовало. «Атлантису» не могло везти бесконечно.

«Сильваплана» везла груз настолько романтичный, насколько можно было ожидать в окружении сапфировых морей, тихо журчащих вод, зачарованных островов и тихих лагун. Кроме идолов на судне оказался кофе, воск, ваниль и тик. Воздух в трюме был тяжел и насыщен ароматами специй и дерева.

Но нам было не до романтики. 4,5 тонны натурального кофе на черном рынке континента стоили примерно 100 000 фунтов стерлингов, и на мгновение я пожалел о тех благодатных днях, когда романтика и коммерция шли рука об руку.

Рогге тоже отнесся к «Сильваплане» с очевидной приязнью. Это было очень красивое судно, современное и быстроходное, да и захвачено без кровопролития. Это была наша лучшая добыча после «Оле Якоба», которого теперь переименовали в «Бенно» — почти уменьшительно-ласкательное прозвище от его настоящего имени. «Бенно» исправно работал на благо рейха, но через год или два, прорвавшись через блокаду, подвергся жестокой бомбежке и затонул у побережья Испании.

— Гремучая змея океана! Вот кто мы! — с пафосом объявил Фелер.

— Гремучая змея? — удивился я. — Но почему?

— Да, — сказал Фелер, выглядывая из-за доставленной с «Сильвапланы» газеты, которую читал, сидя в лучшем кресле кают-компании. — Именно так нас любезно окрестили наши друзья-англичане. Согласитесь, это многое меняет.

— Для гремучей змеи, — вздохнул я, — мы должны казаться очень невезучими. Американское радио недавно заявило, что в этих местах потоплено тринадцать рейдеров. Ни дать ни взять наш рейхсминистр, только наоборот.

Вмешался административный офицер.

— Раз уж нас назвали гремучей змеей, — сказал он, — надо будет при первой возможности пустить в ход жало.

Меня вызвал к себе Рогге.

— Нам необходимо создать базу, — сказал он, — для новой серии операций. Я намерен выбрать остров, откуда мы сможем использовать для разведывательных полетов гидросамолет. Все, что он обнаружит, мы будем преследовать. — Сделав паузу, он добавил: — Да и всем нам не помешают прогулки по мягкому песку под пальмами. Подумайте об этом. Нас ожидают перемены.

Я с удовольствием поведал обо всем сказанном товарищам, и вскоре по кораблю уже гуляли самые фантастические слухи. Когда же мы подошли к Вана-Вана — одному из островов Кука, команда, представления которой даже при гитлеровском режиме оставались сформированными голливудскими фильмами, с нетерпением ждала встречи с темнокожими красотками, разгуливающими по пляжу, призывно раскачивая бедрами. Кстати, из одежды, по законам жанра, на них могли быть лишь юбочки из травы и пышные гирлянды цветов. И пусть по радио духовые оркестры продолжали наяривать военные марши, люди слышали то, что хотели, — напевное танго, гитары и мелодичные женские голоса.

Когда «Арадо» миновал полосу белой пены, отмечающую коралловый риф, Булла крикнул:

— Это больше похоже на узкий берег пруда, а не на остров!

Не в бровь, как говорится, а в глаз. За стройными пальмами и усыпанным белым песком пляжем располагалась обширная лагуна, казавшаяся намного больше, чем окружавшее ее кольцо земли. Лагуна была тихой и изумительно чистой, ее пронзительно синяя вода искушала, манила окунуться в ее прохладные объятия.

Самолет опустился так низко, что едва не сел на воду. Пилот и наблюдатель осматривали окрестности, чтобы по возвращении доложить Рогге максимум подробностей.

Тростниковые хижины, деревня, какое-то большое строение…

— Боже мой, — воскликнул Булла, — это же колокольня!

Это действительно была колокольня, сделанная из пальмовых листьев и венчавшая небольшую церквушку.

Самолет сделал второй заход. Людей на берегу не было видно.

— Думаешь, они поняли, кто мы, и попрятались? — спросил наблюдатель.

— Здесь не выписывают газет. Возможно, они приняли нас за пришельцев с небес, — рассмеялся Булла.

Когда самолет снова заскользил над деревней, из церкви показалась группа людей — мужчин и женщин. Преисполненные благоговейного страха перед производившей столько шума птицей, они немедленно попадали ниц, должно быть выразив тем самым свое величайшее почтение.

Булла был слишком удивлен, чтобы подивиться точности своего пророчества.

— Вот… — пробормотал не менее ошеломленный раболепством местных жителей наблюдатель, но конец его непечатной фразы потонул в реве двигателей.

Как раз в этот момент самолет пролетел над рифами, и его экипаж приступил к выполнению главной задачи разведывательного полета — выбору места высадки для десантных партий, нетерпеливо ожидавших на борту «Атлантиса». Снижаясь, Булла почувствовал, что длинноствольное орудие, наведенное на берег, выглядит на фоне местной идиллии сущим анахронизмом, во всяком случае, явным перебором.

Когда Фелеру и мне было приказано готовиться к высадке, многие откровенно нам завидовали. Если бы мы взяли всех желающих с собой, «Атлантис» остался бы пустым, как «Мария Селеста».[35] Но, оказавшись перед необходимостью попасть в небольшой проход между рифами, над которыми ударявшиеся в них волны поднимали столбы брызг в виде фонтана, мы уже сомневались, такой ли уж лакомый кусочек нам достался. И катер, и плот для течения и волн были невесомыми игрушками, которые можно швырять в разные стороны, нимало не заботясь о том, что от них останется при столкновении с испещренным угрожающими выступами и зазубринами коралловым рифом. Поэтому мы довольно долго задержались на пороге, а когда все же попали внутрь, выглядели в высшей степени непрезентабельно. Плот развернуло кормой вперед, а на его носовой части был закреплен буксирный конец с катера, и, пока команда катера вытравливала трос, мы отчаянно гребли. К прибытию на место мы были мокрыми с головы до пят, едва дышали от усталости, но чувствовали себя абсолютно счастливыми, поскольку ступили на твердую землю. Берег под нашими ногами был восхитительно твердым! Он был усыпан осколками кораллов, излучавшими на солнце ослепительный блеск. Нет! Все-таки нам достался лакомый кусочек.

— Голливуд отдыхает, — сказал Фелер. — Искрящееся многоцветье кораллов, кокосы, лагуна, покачивающие резными листьями пальмы. — Он мечтательно вздохнул, потом встрепенулся: — Кстати, а где девочки?

Где бы ни было женское население этого острова, оно уж точно отсутствовало в двух тростниковых хижинах, расположенных возле места нашей высадки. Что ж, мы получили приказ как следует обыскать все вокруг и решили приступить к его выполнению.

Из полумрака под крытой сухой травой крышей доносился скулеж и визгливый лай. Мы заглянули внутрь и заметили в углу помет из десяти маленьких щенков. Рядом стояла миска. Ее содержимое было еще теплым.

— Так, — сказал я, — они запаниковали. Нам необходимо как-то успокоить людей.

Мы оставили в хижине подарки — ножи и принятую во всем мире валюту — сигареты.

Когда мы вернулись на следующий день, на берегу ожидало человек двадцать туземцев. Это были дружелюбные люди, во главе которых стоял вождь и женщина неопределенных лет, на которой был надет передник поверх веселенького ситцевого платья и широкополая шляпа, прикрывающая лицо с вполне заметными усиками. Фелер восхищенно прошептал:

— Почем нынче Дороти Ламур?[36] Не обращая внимания на шутника, я поклонился и улыбнулся самой галантной улыбкой, на которую был способен. Вождь и его дама, как мне показалось, взирали на нас с одобрением. Доктор извлек из своей сумки флаг Красного Креста и с официальным видом маститого дипломата с Вильгельмштрассе предложил его вождю. Он был принят. Несмотря на лингвистические трудности (туземцы знали с полдюжины английских слов), мы скоро подружились. Когда мы сумели объяснить им, что хотим побольше кокосовых орехов, они с готовностью предоставили нам пятьсот штук. Взамен мы дали им несколько мешочков муки.

Нам показали лучшее место для высадки и помогли организовать нечто вроде паромной переправы с берега на катер. На резиновом плоту закрепили два троса — один с берега, другой — с катера. После этого мы смогли вручную перетаскивать его туда и обратно.

Насколько я понял, единственным судном, заходившим на остров, была торговая шхуна, матросы которой выменивали товары и продукты на копру. На Вана-Вана не было ничего похожего на пристань, а маленькая церковь, с такой любовью построенная этими изолированными от всего мира христианами, уже полвека не имела белого пастора. Краем глаза я заметил, как сверкнула на солнце пряжка ремня одного из моих людей. «Gott mit uns»[37] и кобура на боку. Наверное, почувствовал я, в следующий раз, когда мы приедем сюда, будет лучше оставить наши автоматические пистолеты на «Атлантисе».

Булла, в очередной раз вернувшись из бесплодного полета, с неудовольствием взглянул на крюк подъемника. Возвращение на «Атлантис» всегда было делом хлопотным. Сначала следовало медленно подвести «Арадо» на траверз судна, пока корабль пытается создать «пруд для домашних уток» — участок спокойной воды. Затем предстояла проверка акробатических способностей летчика, который должен был выбраться из кабины и встать на колени на наружной части фюзеляжа у кабины, изо всех сил упираясь в него носками, словно едешь на муле. Следующий этап — жонглирование, оно же ловля крюка, отплясывающего нечто безумное на конце стального троса. Завершающий этап — вставить крюк в специальную скобу на крыле. Желательно при этом не разбить голову, что, поверьте, очень непросто.

Нет, трудности — это иногда совсем не плохо, особенно если дают возможность проявить себя. Например, «Мандасор» ведь до сих пор вспоминается с удовольствием. Тогда в январе именно благодаря «Арадо» был захвачен этот британский сухогруз. Но сейчас Булла, сытый по горло тоскливой монотонностью полетов над пустынными водными просторами, с грустью вспоминал об этом захватывающем приключении. Тогда Рогге сказал Булле, что можно сбить антенну сухогруза тяжелым крюком, свисающим из брюха самолета. Потом оставалось только задержать судно до подхода рейдера. Адская была работенка. Тогда Булла считал, что его больше никогда не потянет на подобные подвиги. Но теперь, кружа без всякой пользы над пустынной тишью Тихого океана, он с ностальгическим чувством думал о прошлом. Тогда была настоящая война. Британские орудия — одно четырехдюймовое, другое трехдюймовое да еще два пулемета — открыли огонь по «Арадо», но он сумел сбить антенну на первом заходе, а на втором повредил мостик бомбами. Но англичане не прекратили огонь, хотя артиллеристы были ранены, и так «тепло» попрощались с ним, что самолет лишь чудом дождался, когда его подберет рейдер.

Булла очнулся от воспоминаний и через несколько секунд уже вовсю костерил чертовых кретинов, которые, вооружившись бамбуковыми шестами, должны были следить, чтобы «Арадо» не врезался в борт «Атлантиса». Не рассчитав силу толчка, они едва не сбросили пилота с его не слишком надежного насеста.

Наша последняя ночь на Вана-Вана была грустной и сентиментальной. Мы сидели вокруг костров и пели песни далекой отчизны. И все же нам не хотелось покидать этот мирный, дружелюбный оазис, сменив его на пустынное враждебное море. Никогда еще дом не казался нам таким далеким — он был даже дальше, чем рай.

Последняя ночь. Корабельный скандалист был обнаружен в густых кустах с местной девушкой.

— Я заблудился, — не смутившись, объяснил он.

Последний день. Я изрядно украсил себя большими и маленькими царапинами, когда канат, тащивший мой плот, порвался и меня бросило на коралловую стену.

Когда «Атлантис» уходил, Фелер и доктор, стоя на палубе, долго махали оставшимся на берегу островитянам. Доктор приобрел особенную популярность среди островного населения, поскольку начал лечить людей от довольно редкой болезни глаз, к которой все они были склонны, облегчив страдания многих.

— Ни одного врача на сотни миль вокруг! — сокрушался он. — Это варварство! Жаль, что у меня было так мало времени.

— Жаль, что мы так и не увидели танцующих девушек, — вздыхал Фелер, — но зато кокосы хороши…

«Атлантис» медленно шел на восток, выискивая очередную жертву. Но только океан был пуст. Многие из нас были втайне этому рады. Мы находились под властью странного чувства оторванности от всего мира. Оно уже посещало нас раньше, но в этих Богом забытых местах многократно усилилось.

Мы подошли к острову Хендерсон — одному из группы высоких вулканических островов Питкерн, известных благодаря легенде о «Баунти».[38] Скалы были такими высокими и крутыми, что подняться наверх можно было, только хватаясь за выступающие корни деревьев. А растительность на вершине оказалась настолько густой, что, зайдя всего на 20 метров в глубь острова, я был вынужден лезть на дерево, чтобы найти дорогу обратно. На острове Хендерсон мы не нашли никаких признаков животных, не говоря уже о людях, зато обнаружили столб с указателем.

Выбеленные солнцем и ветрами буквы сообщали:

«Остров Хендерсон. Принадлежит королю Георгу V».

Эта информация была слегка устаревшей,[39] равно как и надпись, сделанная ниже. В ней сообщалось о заходе на остров британского крейсера. Мы возблагодарили судьбу за то, что нас от столь важного события отделяло без малого десять лет.

А на борту «Атлантиса» Фелер не оставлял попыток поддержать моральный дух коллег, во всяком случае, именно так он называл свое мелкое хулиганство. Однажды он заполнил каюту административного офицера туалетной бумагой — ее там было несколько тысяч рулонов! В другой раз он поместил туда показавшийся ему любопытным образец водорослей. Понравившийся ему экземпляр имел длину не менее 20 метров, был мокрым, скользким и издавал довольно неприятный запах. Административный офицер был очень привязан к своей канарейке, и Фелер, воспользовавшись случаем, выкрал птичку, поместив в клетку вместо нее банку.

В узком мирке мелочи, на которые обычно никто не обращает внимания, считая их слишком ничтожными, чтобы тратить время, имеют обыкновение приобретать преувеличенно важное значение. Примером может служить случай с корабельным доктором и виски, имевшим необычный вкус.

— Черт бы меня побрал! — воскликнул Райль, отодвинув тарелку, и с негодующим видом встал. — Меня еще никогда так не оскорбляли…

— Ну что вы, доктор, — попытались исправить положение миротворцы. — Он не имел в виду ничего плохого…

Но Райль не собирался успокаиваться.

— Если с этим виски что-то не так, вам следует винить изготовителей, а не меня.

Райль разошелся не на шутку и считал, что имеет для этого все основания. Будучи корабельным доктором, он отвечал за запасы спиртного и решил, что сомнения в качестве напитка равнозначны сомнениям в его честности.

— Но, доктор, — запротестовал покрасневший виновник скандала, — я и не думал…

Райль больше не произнес ни слова и гордо вышел из кают-компании.

С этого времени он стал избегать общества, даже в своей каюте появлялся редко, и мы забеспокоились, решив, что он воспринял жалобы на бесспорно странный вкус любимого виски на свой счет. А потом по кораблю поползли слухи. Доктор чем-то активно занимался в темном закутке, где у нас стоял автомат по производству газированной воды, периодически совещаясь с обслуживающим его матросом и постоянно проводя анализы качества воды.

В конце концов он снова появился «в обществе» и торжественно объявил:

— Виски ни при чем. Все дело в воде. Я сейчас пробую новую формулу — смешиваю небольшое количество морской воды с питьевой.

Когда после очередной серии тестов доктор проверил результаты своих экспериментов на нас, мы не могли не признать, что вкус виски превосходен. Так несущественные мелочи могут привести к великим научным открытиям. В конце концов, если бы Ньютон не был «оскорблен» яблоком, кто знает…

Мы должны были встретиться с «Кометом» — рейдером, который при попустительстве русских прошел через Берингов пролив и теперь действовал на морских путях между Японией и западным побережьем Америки.

Не знаю почему, но между нашими кораблями всегда существовало соперничество. И теперь, когда Эйссен, командир «Комета», получил звание адмирала, мы решили отметить это событие веселым поздравлением. Поэтому, завидев «флагманский корабль», имевший меньшие размеры, чем наш, мы встретили его орудийным салютом, подняли приветственные флаги, а Рогге, одетый в безупречную парадную форму, отправился с визитом вежливости. В общем, все было так же, как если бы наш рейдер встретил «Бисмарк». Увы, мы совершенно напрасно веселились и предвкушали развлечение. Эйссен принял наши показные знаки внимания как должное, а его сознанию собственной важности мог бы позавидовать и сам главнокомандующим флотом Германии.

Значительно более интересным событием для нас стало появление штурмана Каменца, совершившего кругосветное путешествие через Японию, Россию и Германию. Это действительно был знаменательный день для всех нас, и, когда поступила информация о том, что Каменцу, прибывающему на подводной лодке, следует получить прививки от тифа и холеры, мы решили организовать для этой «операции» соответствующие декорации.

Ни для кого не была секретом неприязнь Каменца к братству свободных каменщиков, и, когда он вошел в кают-компанию, перед ним предстали три фигуры, закутанные в плащи с капюшонами, поверх которых были надеты шелковые передники. Они ожидали свою жертву во главе стола, тускло освещенного свечами. Остальные собравшиеся, наряженные в облачение членов ку-клукс-клана, молча стояли в тени. Двум докторам и их помощнику пришлось затратить немало усилий, прежде чем они вкололи нашему Одиссею нужную дозу.

Моральный дух команды воспарил на небывалую высоту, когда прошел слух, что нам предстоит обогнуть мыс Горн. Мы отдавали себе отчет, что Южная Атлантика часто посещается судами противника, но все же это был путь обратно по знакомым водам. Оказавшись в Южной Атлантике, мы могли чувствовать себя на пороге родного дома. Мы прошли по длинному круговому маршруту, по пути старых парусных судов, обогнули Фолклендские острова, прошли севернее Южных Шетландских островов, миновали холод, туман и лед Антарктики. Затем мы повернули на север. Нам оставалось пройти последний отрезок пути, который, как мы считали, должен был привести нас домой.

«Следуйте к цветочному пункту Нарцисс для передачи топлива U-68».

Рогге прочитал радиограмму вслух и обернулся ко мне. — У нас появилась работа.

Затем он склонился над картой, отыскал указанную нам точку.

— Они там спятили, — пробормотал он, — совсем ума лишились.

Через несколько минут с «Атлантиса» был отправлен ответ:

«Следовать в указанную точку для нас самоубийство».

Командир U-68 был возмущен не меньше, подкрепив протест Рогге коротким «согласен». Уж не знаю, какими соображениями руководствовалось Верховное командование, но точка рандеву для нас была выбрана прямо на весьма напряженном маршруте между Фритауном и Кейптауном.

В конце концов нам предложили другую точку, но она также располагалась в слишком часто посещаемом районе, для того чтобы работа могла быть выполнена без опасений. Поэтому процесс передачи топлива сопровождался спешкой и нервозностью, которую проявляли оба участника:

— Слава богу, все кончилось благополучно, — проговорил я, когда U-68 скрылась из вида. Однако, как оказалось, я рано радовался. Мы еще не успели лечь на прежний курс, когда поступила следующая радиограмма:

«Следуйте к цветочному пункту Лилия-10 для передачи топлива U-126».

— Где эта Лилия-10? — спросил Рогге.

Каменц быстро произвел расчеты.

— Здесь, — сказал он и поставил на карте аккуратный крестик. — Точно здесь, — уверенно повторил он.

Сегодня я вполне мог бы сказать, что уже тогда меня одолели дурные предчувствия, что слова «Лилия-10» внушили неясную тревогу. Но ничего этого не было. Пункт 10? Мы смотрели на маленький карандашный крестик на карте, и никому из нас не пришло в голову, что он может отметить могилу «Атлантиса».

Глава 23

Feindlicher Kreuzer in Sicht!

— Feindlicher Kreuzer in Sicht![40] Feindlicher Kreuzer in Sicht!

И сразу же после этого пронзительный сигнал тревоги, в течение нескольких секунд превративший спокойно плывущее судно в отлаженный боевой механизм. Люди занимали свои места по боевому расписанию, чтобы принять участие в своем последнем роковом сражении.

— Feindlicher Kreuzer in Sicht! Feindlicher Kreuzer in Sicht!

Этот крик, донесшийся к нам по телефону, соединяющему наблюдательный пост и мостик, трансформировался в громкий тревожный сигнал, разорвавший окутавшую помещения корабля сонную тишину, — вахтенный офицер нажал кнопку сигнала тревоги.

Этот сигнал стал предвестником конца «Атлантиса», знаком, который, и все мы это знали, не мог однажды не появиться. Мы в этом не сомневались, но старательно загоняли подобные мысли в самые дальние уголки мозга, предпочитая жить сегодняшним днем и не думать о будущем, тем более столь неприятном.

Раннее утро 22 ноября 1941 года выдалось скучным, но ясным. Мы стояли в точке рандеву с U-126, передавая топливо нашей серой коллеге — субмарине, которой предстояла великая миссия. Других забот в то утро не было, и мы позволили себе немного расслабиться. Южная Атлантика была тиха и спокойна. Такой бывает городская улица на исходе ночи, когда на нее еще не хлынул утренний поток транспорта, когда спешащие по своим делам люди еще не начали втаптывать в грязь опавшие осенние листья. Я, широко зевая, вышел на палубу и огляделся вокруг.

U-126 стояла у нашего борта, на лодку был переброшен топливный трубопровод. Создавалось впечатление, что большой корабль переливает маленькой юркой подлодке свою кровь.

Из каюты Рогге доносились голоса. К нам на борт прибыл командир подводной лодки, и теперь мужчины обменивались слухами и информацией за стаканом шерри. Представители соперничающих подразделений общались с непринужденной сердечностью, как встретившиеся в мирное время друзья. Откуда-то слышалась сентиментальная песня. Тихое мирное утро. Правда, холодное. А учитывая, что я плохо спал и никак не мог окончательно проснуться, оно показалось мне еще холоднее. Уже в который раз мне приснился сон, регулярно посещавший меня после ухода с кораллового атолла. Считайте это чем хотите — предвидением или подсознательным страхом, но сон был всегда одинаков: я видел появляющийся слева по борту британский крейсер — с тремя трубами и длинным корпусом. В этом месте я обычно просыпался и не знал, чем закончилась встреча.

Вахтенный хмуро улыбнулся и пожелал мне доброго утра.

— Слава богу, вчерашняя паника закончилась, — сказал он.

Он говорил о волнении, вызванном неприятностью с нашим гидросамолетом. После обычного разведывательного полета «Арадо» совершил неудачную посадку на воду и стремительно затонул. Это была тяжелая потеря. Мы лишились «глаз» как раз в тот момент, когда находились в самом неподходящем месте. Поэтому вряд ли стоит удивляться, что Рогге, и без того не считавший «окрестности» безопасными, пребывал в крайней степени недовольства.

— Что толку говорить. Все равно тут уж ничего не поделаешь, — вздохнул я. — Зато сегодня все вокруг кажется намного более мирным.

По пустынной палубе гулял легкий бриз. Здесь было только несколько человек — заканчивали свою работу. Остальные предпочли оставаться в теплых помещениях. По гладкой поверхности моря катились небольшие ленивые волны, вода перед рассветом казалась серой, но мы знали, что под солнечными лучами она изменит цвет и станет голубой. На какое-то время, причем уже не впервые, я позабыл о войне, любуясь открывшейся передо мной картиной рождения дня над океаном. Нам редко выдавалась возможность предаваться созерцанию, и, постоянно пребывая в лихорадочной спешке, мы попросту не замечали окружающих нас величественных красот. Кофе был хорош, и даже запах топлива, сопровождавший процесс передачи, не казался неприятным, а представлялся неотъемлемой частью общей картины — неба, ветра и моря.

А потом раздался крик:

— Feindlicher Kreuzer in Sicht! Feindlicher Kreuzer in Sicht!

Дальше события замелькали, как картинки в калейдоскопе. Секунда — трубопровод был отсоединен. Еще секунда — и на палубу выбежал командир подлодки, спешащий вернуться на свой корабль. Слишком поздно! Его молодой старший помощник среагировал так быстро, что на месте, где только что была субмарина, остались только пузыри и пена. U-126 ушла, оставив своего командира кипящим от злости на нашей палубе.

— Ублюдки! Чертовы ублюдки! Поспешили нырнуть, даже не видя противника!

Но U-126 следовало опасаться еще одного врага, и вскоре мы в этом убедились. А ведь мы всегда так гордились своей способностью заметить врага первыми! Появился гидросамолет с крейсера, он кружил вокруг — летчики фотографировали «Атлантис».

— Сбить эту свинью! — крикнул один из матросов, но Рогге покачал головой.

«Уолрос» продолжал описывать круги, надоедливое жужжащее насекомое, воинственная оса, у которой хватит яду на всех. Но Рогге не давал приказ открыть огонь. На полной скорости подлетел наш катер — словно перепуганный цыпленок, спешащий под крыло мамы-наседки. Когда он аккуратно пристроился у борта, с палубы кто-то крикнул:

— Сейчас не слишком удачный момент для гостей!

Последовало короткое совещание, на котором Рогге отдал необходимые распоряжения. Он был очень встревожен, хотя внешне оставался, как всегда, спокойным. Он планировал последний отчаянный блеф.

— Постараемся потянуть время, — сказал он. — Попробуем выдать себя за англичан.

Бессмысленное намерение? Ни в коем случае. Существовала вероятность, что крейсер, поверив в наш блеф, приблизится, и тогда у нас появится шанс использовать торпеды.

— Есть еще подлодка, — напомнил Рогге. — Надо дать ей время уйти. Короче, будем тянуть время до последнего. И помните: орудия должны молчать.

Я навел бинокль на «Девоншир» и поневоле залюбовался великолепным кораблем. Разбегающиеся от его носовой части волны оживляли гладкую поверхность моря и давали представление о скорости, с которой он двигался. Правда, я быстро перестал восхищаться изящным классическим силуэтом британского военного корабля, разглядев палубные орудия, коих, по моим понятиям, было слишком много. Их дула были направлены на нас. Крейсер двигался в нашу сторону, и, если не произойдет чуда, очень скоро все будет кончено.

Наш оппонент представился с большого расстояния, кратко, но весьма убедительно, тем самым давая понять, что нас ждет в будущем. Моряки «Девоншира» явно не желали терять время. На фоне серого корпуса показалась ярко-оранжевая вспышка. 8-дюймовый снаряд с ревом скорого поезда пронесся над нашими мачтами и рухнул в воду. Еще одна вспышка — и такой же снаряд упал в воду перед форштевнем «Атлантиса», подняв высокий фонтан серой воды. Намерения противника были ясны, теперь дело было за нами.

— Стоп машины!

Привычный гул и вибрация двигателей стихли, и «Атлантис» окутала тишина, приняв каждого человека в свои объятия. Нет, мы не лишились дара речи — мы продолжали обмениваться репликами. И мы вовсе не были парализованы страхом — мы продолжали двигаться. Но все разговоры и все перемещения были второстепенными, а главным стал мыслительный процесс. Мы напряженно думали. Есть ли у нас шанс обмануть англичан? Честно говоря, не похоже. Но к этому времени наша удача — удача «Атлантиса» — стала такой же обычной составной частью нашей жизни, как восход солнца или луны. С нами не может произойти ничего плохого. Только не с «Атлантисом».

Тишина. Только слегка поскрипывает корпус корабля, покачивающегося на медленных невысоких волнах, и еще топот ног — это люди беспокойно топчутся у орудий. А я думал о наших двадцати двух победах. Двадцать две победы. Двадцать второй день месяца. Это, конечно, совпадение. А может быть, и знак. Хороший? Плохой? Как бы то ни было, подобные размышления не влияли на ход событий…

Вооружившись захваченной у англичан сигнальной лампой, мы передали свое имя — «Полифем», а потом по радио — в точности так же поступило бы невинное английское судно — отправили сообщение в эфир:

«RRR… Полифем… RRR… Неустановленный корабль приказывает мне остановиться… RRR… Полифем…».

Шанс был мизерным, и мы это знали. Но это был наш единственный шанс. Поэтому мы снова и снова посылали в эфир свой отчаянный призыв о помощи — поспешную последовательность точек и тире. Начав свой последний блеф, мы стремились выразить миру беспомощное негодование несправедливо задержанного торгового судна, просили помощи и поддержки. Затем наступила пора ожидания.

— Интересно, как теперь поведут себя англичане? — нарушил молчание сигнальщик.

Вскоре мы это узнали.

Англичане велели нам оставаться на месте. Мы так и сделали. Кто-то припомнил старую богохульную молитву моряков Нельсона, ожидавших вражеского бортового залпа:

«За все, что нам предстоит, пусть Бог сделает нас воистину благодарными…»

Наше радио замолчало. Даже самый близорукий и совершенно невежественный матрос вряд ли мог перепутать «Девоншир» с немецким рейдером. Хотя наш очевидный обман заставил противника задуматься (настоящий «Полифем» действительно недавно ушел из Испании и вполне мог оказаться в этом районе). Стало очевидно, что никто не собирается давать нам шанс, в котором мы так отчаянно нуждались. Англичане явно вели проверку, но не приблизившись к нам, на что мы рассчитывали. Вместо этого они радировали в адмиралтейство и запросили данные о местонахождении «Полифема». Очевидно, никакие уловки не могли скрыть волчьи клыки.

Противник вовсе не ослабил бдительность и продолжал маневрировать на высокой скорости и внушительном расстоянии. Он не подходил к нам ближе чем на 15 000 метров, а это намного превышало дальность действий всех наших орудий.

А гидросамолет продолжал нервировать нас своим присутствием, его жужжащее любопытство казалось ненасытным. Из-за его назойливого внимания мы ничего не могли предпринять, только осторожно перемещаться по палубе. Это непрекращающееся наблюдение с воздуха пагубно действовало на всех. Лично у меня оно вызвало странное чувство неловкости, я ощущал себя мальчишкой, которого застали за каким-то предосудительным занятием. Короче говоря, все мы втайне мечтали о возможности сбить осточертевшую птичку ко всем чертям.

Интересно, как мы станем вспоминать, если, конечно, останемся в живых, странные декорации этой кульминационной сцены наших странствий. Мы стояли на мостике: капитан, артиллерийский офицер, торпедный офицер, штурман и я — этакое собрание джентльменов от военно-морского флота. Все мы прошли дорогостоящее обучение, приобрели нешуточный опыт, но в тот момент чувствовали себя беспомощными, словно овцы, которых ведут на убой. Без всяких надежд мы смотрели, как настойчиво мигает прожектор на корабле противника. Мы не знали, чего от нас хотят, вероятнее всего, запрашивают секретный опознавательный код, о котором мы не имели понятия.

За нашими спинами переминались с ноги на ногу, ожидая приказа, нижние чины: три артиллериста, три торпедиста, три сигнальщика. Беспокойнее всех вел себя командир подводной лодки. Он был в ярости, поскольку остался без корабля, и совершенно не знал, куда себя деть. Он метался взад-вперед по мостику и постепенно закипал, считая, что U-126 упустила блестящий шанс отличиться. Но даже в такой драматический момент мы не могли сдержать ухмылки, слушая его монолог, типичный для подводников:

— Я! Застрял на ничтожной торговой посудине! После всего, что я пережил, утонуть на этой жалкой лоханке! Я чувствую себя голым, абсолютно голым!

Что же дальше? Рогге прочел в обращенных к нему глазах невысказанный вопрос и ответил:

— Не сомневаюсь, что англичане узнают: мы не «Полифем». Тогда, скорее всего, они покажут, на что действительно способны. Но даже если так, я не намерен стрелять.

Но почему? Все мы, конечно, понимали, что наши 5,9-дюймовые орудия не смогут достать противника на том расстоянии, на котором он упорно держится. Мы также хорошо понимали, что, даже если бы наши снаряды могли достичь цели, у нас нет ни единого шанса выстоять против бронированного крейсера, вооруженного 8-дюймовыми орудиями.

— Но может быть, хотя бы парочку снарядов? — совсем по-детски взмолился Каш. — Чтобы поддержать престиж.

— Нет, — отрезал Рогге. — Может быть, наш блеф все же удастся. Будем надеяться. Если они обстреляют нас, а мы не ответим, есть шанс, что нас примут за судно снабжения. В этом случае они, возможно, приблизятся, а когда поймут, что ошиблись, будет уже слишком поздно.

Итак, мы продолжали тянуть время. Вряд ли есть что-то более тяжелое, чем напряженное ожидание. Мы не могли позволить себе ошибиться. Прошло полчаса. А потом появился мой ординарец — само почтение — и, всячески демонстрируя уважение, спросил:

— Прикажете приготовить вашу лучшую форменную одежду, господин лейтенант?

Лучшую форму? В такое время? Я с недоумением взглянул на серьезное, исполненное искренней заботы лицо стоящего передо мной человека и, наконец, вспомнил о роли, которую мне предстояло сыграть. Независимо от того, удастся наш блеф или провалится, существовал еще один блеф — социальный, обусловленный совместным соглашением, блеф, который отлично понимали обе стороны.

— Конечно, — ответил я, — обязательно.

В этом действительно был смысл, и я, очнувшись от невеселых дум, занялся некоторыми организационными вопросами. Первым делом я попросил офицера-администратора принести доллары, которые у нас всегда имелись «только для непредвиденных расходов». Если корабль затонет, всегда существовала вероятность (впрочем, на данной стадии она представлялась весьма проблематичной), что мы доберемся до берега или (еще более проблематично) будем подобраны нейтралами. И тогда деньги окажутся исключительно полезными. Но куда их положить? Недолго думая я засунул зелень вместо стелек в ботинки. При более благоприятных обстоятельствах обладание такой суммой могло бы стать чрезвычайно приятным. Чтобы деньги доставляли удовольствие, необходимо иметь гарантию, что сумеешь их истратить. Коллеги, наблюдая за моими манипуляциями, единодушно решили, что я занимаюсь ерундой. Не поплыву же я, если придется, в ботинках! Да и где гарантия, что я окажусь настолько везучим, что мне понадобятся деньги?

Между прочим, а куда подевалась подводная лодка? К этому времени высказывания ее командира стали уж вовсе непечатными. Наши, кстати, тоже. Хотя в глубине души мы знали, что наше раздражение по большей части вызвано не бегством подлодки, а собственным унизительным положением. Опытные моряки, мы понимали, что маневры «Девоншира» не оставляют свободы действий подлодке.

Сколько потребуется времени, чтобы подозрения англичан переросли в уверенность? Все мы устали от подвешенного состояния, в котором находились, и жаждали хотя бы какой-нибудь развязки. Оглядываясь назад, думаю, здесь вполне можно употребить литературный штамп и сказать, что сцена была «проникнута драматизмом». Но в то время, когда происходили описываемые события, все мы были слишком заняты, чтобы думать о драматических эффектах или проявлять кинематографические эмоции. Следовало подумать о слишком многих насущных делах.

Игра началась ровно в 9.35. Орудийные башни противника озарились яркими красно-желтыми вспышками. Каш, стоявший на палубе, перегнулся через поручни и посмотрел вниз, оскалив зубы в ухмылке.

— Они будут здесь через двадцать секунд, — сообщил он, напоследок щегольнув профессионализмом.

И вот над нами засвистели снаряды, а водная поверхность вокруг неожиданно вздыбилась высокими фонтанами пенных брызг и стальных осколков. Но даже в начавшемся адском шуме был отлично слышен громовой голос Рогге, отдавший приказ:

— Запустить машины! Полный вперед!

«Атлантис» начал двигаться, но снаряды «Девоншира» следовали за ним, постепенно сжимая хватку.

— Поднять боевой флаг! — скомандовал Рогге.

И в последний раз на мачте «Атлантиса» взметнулся красно-бело-черный флаг. В последний бой наш корабль пошел под своими истинными цветами, гордый и непокорный, открыто принявший вызов противника.

Корабль содрогнулся — первое попадание. Я много раз слышал и читал, но впервые ощутил на собственной шкуре, что значит, когда палуба уходит из-под ног, а деревянная обшивка скрипит от непосильной нагрузки.

— Дымовая завеса!

И вокруг нас заклубились едкие клочья белого тумана, постепенно образовывая непрозрачную стену между нами и вражеским крейсером. И все же его снаряды продолжали настигать нас. Мы сделали последнюю отчаянную попытку обмануть противника, резко изменив курс и устремившись на юго-восток. Быть может, если субмарина, которая наверняка где-то поблизости, не может достать крейсер, мы сумеем привести крейсер к субмарине. Но капитан «Девоншира» был слишком умен, чтобы пойти на поводу. Наши маневры оказались бесполезными. В течение нескольких минут дымовой экран служил только как не слишком надежное укрытие для покидающей корабль команды. Ведь прямое попадание означало бы массовую бойню. Должен отметить, что на борту паники не было, матросы занимали места в спасательных шлюпках спокойно, словно отправлялись на очередные учения. Мы в это время поддерживали скорость 1,5 узла, достаточную, чтобы корабль слушался руля и вместе с тем оставался под прикрытием дымовой завесы. Впрочем, к этому времени мы уже и не могли увеличить скорость, слишком серьезными были повреждения, хотя в то время я полностью не осознавал, насколько они были серьезными.

Матросы покидали корабль, один из них нес на руках отчаянно протестующего Ферри. А я побежал в каюту, чтобы уничтожить коды и взять фотоаппарат — я хотел запечатлеть конец «Атлантиса». В каюте я задержался на пару минут — рассовал по карманам попавшиеся на глаза личные вещи, взял пленки, аппарат и вернулся на мостик.

Как удручающе быстро наш корабль изменил свой облик! Его неизменно чистые аккуратные палубы превратились в груды развороченных вентиляторов, упавших стрел и всевозможного мусора. Деревянные щиты, ящики и подпорки превратились в щепки. Над «Атлантисом» повис отвратительный запах гари. Черный дым окутал мачты, словно погребальный костер. На палубе виднелось несколько небольших очагов возгорания, а трюм, где хранился гидросамолет, теперь представлял собой полыхающий ад. Вся команда, за исключением Рогге, Пигорса, меня и Фелера с его командой, задача которой заключалась в установке и приведении в действие зарядов для уничтожения корабля, уже была в шлюпках. По пути из каюты на мостик я поскользнулся.

— На палубе была кровь, — заметил я.

Уже в самом начале обстрела у нас появились жертвы. Теперь число погибших увеличилось до восьми.

Пигорс, старый друг Рогге, вместе с ним служивший еще на парусных судах, убеждал капитана покинуть мостик.

— Я без вас никуда не пойду, — заявил он, исчерпав остальные доводы.

Еще одно попадание, затем еще одно. Корабль сильно накренился на левый борт. Вот, значит, как это бывает…

«Атлантис» умирал, причем не произведя ни единого ответного выстрела из длинноствольных орудий, которые теперь оказались выставленными на всеобщее обозрение, поскольку вся маскировка уже давно была уничтожена. Они уже ни для кого не представляли угрозы и молча обреченно смотрели дулами в небо. Наш последний блеф не удался, и далекий, как ад, «Девоншир» продолжал громить нас своими мощными дальнобойными орудиями.

Фелер и его люди выполнили свою миссию и попрыгали в воду. За ними последовал Пигорс, получивший клятвенное заверение Рогге, что мы тоже воспользуемся шансом спастись.

Теперь на корабле остались только Рогге и я. Стараясь перекричать рев пламени, он заорал:

— Прыгайте, Мор, прыгайте! Я за вами!

И я прыгнул.

Глава 24

Так мы тонули

Как только я шлепнулся в воду, неподалеку упал вражеский снаряд, взрыв которого заставил содрогнуться океан, поднялась высокая стремительная волна. Впервые я почувствовал настоящую панику затравленного зверя, ужас, который охватывает, если чувствуешь, что противник охотится за тобой. Не за тобой и остальными, а за тобой лично. Еще один снаряд. Он прилетел, вертясь, словно штопор, и завывая, как собака на луну. И тут мной овладело совершенно идиотское ощущение, сумасшедший страх, заставивший меня, когда я слышал звук приближающегося снаряда, прятать голову под воду — для защиты. Короче говоря, я повел себя как страус, прячущий голову в песок перед лицом врага. Снаряды падали один за другим, но, насколько я мог судить, попаданий больше не было. Дымовая завеса мешала артиллеристам «Девоншира» прицелиться.

Я все-таки опомнился, сумел взять себя в руки и собрать разбежавшиеся мысли. Я даже приподнял повыше голову, вспомнив о том, что разлившееся топливо может попасть в легкие. Я даже забеспокоился, заметил ли меня кто-нибудь, и понадеялся, что нет. Так условности, внушаемые на протяжении долгих лет, руководят внешними реакциями индивида, даже если внутренне он съеживается от страха. Неплохая тема для доктора философии? Откровенно говоря, у меня в тот момент не наблюдалось желания пофилософствовать. Я был слишком занят проблемой выживания.

До меня донеслась целая серия звуков — они были глухими и вовсе не похожи на звук летящих снарядов. Это взорвались заряды на «Атлантисе», и я с трудом справился с вызванными взрывами волнами. Когда ветер развеял дымовую завесу, с «Девоншира» стало видно, в каком состоянии находится жертва. В дальнейшем ведении огня никакой необходимости не было, поэтому он сразу прекратился. Плавая вокруг, я слышал стон раздираемого металла, постепенно затихавший по мере погружения корабля, крики пловцов. Сейчас, когда огонь прекратился, мы, словно глухие люди, внезапно обретшие слух, поняли, что в мире есть много разных звуков, если, конечно, их не заглушает грохот взрывов и вой снарядов. В недрах «Атлантиса» снова грохнуло, и из него повалил дым, только на этот раз это уже была не дымовая завеса. Взорвались очередные заряды, заложенные Фелером. Корабль начала сотрясать дрожь. Конец был уже близок.

Мы видели, как корабль начал погружаться в морскую пучину. Сначала под воду ушла корма, нос поднялся вверх, и мы смогли увидеть рваную отметину на корпусе — память о Кергелене.

«Атлантис», бывший нашим домом на протяжении почти двух лет, теперь отправлялся по пути своих жертв, оставив нас без приюта. Мы с болью в сердце следили за его агонией, но вместе с тем не забывали о необходимости позаботиться о собственном выживании. Мы должны были выполнять самые элементарные меры предосторожности, в первую очередь следить, чтобы разлившаяся нефть не попала в ноздри. Случайно бросив взгляд в сторону, я увидел душераздирающую сцену. Никогда бы не подумал, что подобное может происходить и в жизни, а не только в кино и приключенческой литературе.

Недалеко от меня, находясь в центре группы из двадцати матросов, Рогге отчаянно пытался выпрямиться в воде, стать по стойке «смирно». И когда «Атлантис» скрылся под водой, он все-таки вытянулся и вскинул руку в прощальном салюте. По его покрытому пятнами копоти и нефти лицу текли слезы. Это был первый и последний раз, когда я видел командира в слезах! Я тоже с трудом проглотил подкативший к горлу комок: корабль умирал, совсем как человек. До нас доносился стон не выдерживающей напряжения стали, хрип ломающегося дерева и порывистое дыхание — шипение раскаленного метала, погружающегося в холодную воду. Еще один вздох — выброс пара, — и смертельно раненный «Атлантис» скрылся под водой.

Наши спасательные шлюпки отошли слишком далеко и не были видны. Мы не сомневались, что нас будут искать, но понимали, что найдут, скорее всего, не скоро. Поэтому следовало обзавестись «соломинкой» — изрядным куском дерева, который помог бы продержаться на плаву достаточно долго. Именно этим и были заняты матросы, плавающие среди обломков.

В нескольких метрах от себя я заметил человека. Он без движения лежал на поверхности воды, низко опустив голову. Я тоже был потрясен случившимся, но все-таки уже начал соображать, и решил, что парень, как и я раньше, пытается спрятаться в воде от снарядов, не понимая, что огонь с крейсера прекратился. Я окликнул его, хотел сказать, что опасности больше нет, но только ответа не дождался.

— Эй, парень, подними голову, захлебнешься! — крикнул я.

Никакого ответа. Я подплыл ближе, поднял его голову и заглянул в лицо. Его широко открытые глаза, когда-то такие веселые, теперь смотрели в вечность. Но я продолжал тормошить его, еще не осознавая, что это бесполезно, пока не услышал громкий плеск, чей-то вопль: «Акулы!» и отчаянный крик боли.

Вес человека, которого я поддерживал, неожиданно резко увеличился. Кто-то с силой тянул его вниз, яростно вырывал его из моих рук. Именно тогда я заметил черно-белый живот. Акула тянула его за собой в темную глубину. Я рванулся в сторону и поплыл со всей скоростью, на которую был способен. Я кричал, ругался, молился — все одновременно. И тут я с ужасом заметил, что за мной по воде тянется кровавый след, причем это не кровь моего мертвого товарища, а моя собственная. Моя правая рука была окровавлена! Неужели острые, словно гвозди, зубы, вырывавшие из моих рук добычу, зацепили и меня? Вряд ли. Акула отхватила бы всю руку. А она была вроде бы на месте. И тут я вспомнил, что сунул в карман бритвенные лезвия. Их упаковка размокла в воде, вот я и порезал руку, когда в панике удирал от акулы. Это, конечно, утешение, но слабое. Кровь быстро привлечет ко мне безжалостных хищниц.

Боже правый! За мной плыл, колотя руками по воде, человек. Я моментально лишился сил, почувствовал себя во власти странного оцепенения, безразличия ко всему окружающему. Я почувствовал, что мне не хватает воздуха, задрожал, почему-то рассмеялся… Проплывая мимо меня, пловец завопил:

— Ради бога, спасайся! Акулы! — Его громкий голос, от ужаса ставший и вовсе пронзительным, вернул меня к действительности.

Я снова обрел способность здраво мыслить и изо всех сил вцепился в проплывающий мимо деревянный обломок. Потом я обнаружил покачивающийся на волнах плот и ухватился за него.

Громкий гул мотора — и снова появился вражеский самолет. Отвратительное жужжание назойливого шмеля, кружившего высоко в небе во время обстрела, теперь сменилось ровным гулом — «Уолрос» пролетел буквально в метре над нашими головами. Помню, я подумал, какое, собственно говоря, небольшое расстояние нас разделяет. Между относительной безопасностью кабины и не слишком благоприятными перспективами нашего пребывания в кишащей акулами воде всего лишь один метр! Когда самолет сделал второй заход, мы смогли ясно разглядеть лицо летчика. Оно было так близко и в то же время неизмеримо далеко, как божество на горе Олимп. Мы отчетливо видели камеру, снимающую сцену нашего окончательного разгрома, — бесстрастный записывающий механизм, неотъемлемый атрибут современной войны.

Самолет снова и снова кружил над плавающими среди обломков людьми. Мне оставалось только чертыхаться, поскольку я точно знал: пока самолет остается в воздухе, нет никакой надежды на всплытие U-126. Но в одном, по крайней мере, нам повезло. Море, по всей вероятности, решило не обрушивать на нас свою ярость, ограничившись испытанием акулами. Здесь не было гигантских волн, коими так славится Северная Атлантика, и наши спасательные шлюпки остались целыми. Мы продолжали надеяться на помощь подводной лодки, потому что «Девоншир» нас покинул. Вражеский крейсер уже превратился в едва различимую точку на горизонте. Наконец, улетел и самолет. Мы, уцелевшие моряки с «Атлантиса», остались в море одни. Только мы и акулы.

Как мы боялись и ненавидели их острые, впивающиеся в живую плоть зубы. На плоту один из моряков стал впередсмотрящим — высматривал в воде наших злейших недругов.

— Акулы! Акулы! — В состоянии, близком к панике, мы ныряли и начинали с шумом выдыхать воздух, громко фыркая. Мы знали, что чем больше шума будем производить, тем больше вероятность отпугнуть зубастых тварей. Самое интересное, что даже в столь мрачной ситуации, «играя на чужом поле», дисциплинированный человек снова победил! И акулы оставили нас в покое.

Через два часа меня втащили в один из вельботов. Ощутив под ногами твердое сухое дерево, я почувствовал себя самым счастливым человеком в мире.

Я огляделся. Компания здесь собралась весьма разношерстная и изрядно потрепанная. Люди с радостью встречали каждого нового человека, ведь никто не знал, кто из нас остался в живых. Где Шмидт? Привет, Эрнст. Ах, это ты, Вернер? Выглядишь ты не очень, старина. Иди сюда скорее.

Каждого вновь прибывшего расспрашивали о своих товарищах. Я поискал глазами Кросса — рулевого. Но его с нами не было. Он был уже мертв. Позже я узнал, как было дело. Кросса погубила вежливость. Он как раз направлялся к трапу, ведущему на шлюпочную палубу, когда встретил офицера и остановился, чтобы его пропустить. Через мгновение у его ног разорвался снаряд.

Наш ветеран Пигорс уцелел. Было так приятно видеть его ухмыляющуюся физиономию! Но, увы, позже война все-таки забрала его жизнь. Но тогда он уже служил на подводной лодке. Второй помощник Кюн был ранен. Райль уже оказал ему первую помощь и теперь продолжал заниматься перевязкой ран и выведением людей из шока.

Таковы уж странности человеческой натуры, необъяснимые парадоксы жизни, что, чем тяжелее положение человека, тем легче его развеселить. В условиях всеобщей безысходности даже самые незначительные происшествия, лишенные налета трагизма, вызывают бурное веселье. Так, например, получилось с Буллой и его гардеробом. Он встретил свой шкаф, плывущий навстречу, в полной целостности и закрытой дверью вверх!

— Привет, дружок, — обрадовался Булла, открыл шкаф и обнаружил все свои вещи абсолютно сухими. Он достал оттуда теплый свитер и трубку — все-таки английский «Данхилл» — и удовлетворенно заметил: — Это пригодится! — вызвав приступ общего хохота.

Ферри тоже уцелел. Матрос, прыгнувший с ним за борт, посадил его на кусок дерева и все время плавал рядом, всячески успокаивая дрожащего скотчтерьера.

Из всех нас только капитан-лейтенант Бауэр вовсе не испытывал благодарности судьбе и, казалось, не радовался спасению. Он был слишком поглощен другими делами: непрерывно осматривал поверхность моря, каждую секунду ожидая появления своей субмарины, попутно бормоча что-то себе под нос. Из его возбужденных сетований можно было сделать вывод, что весь мир, и мы в первую очередь, составили против него некий заговор, имеющий целью опорочить подводный флот, а лично его выставить дураком. Вскоре, к нашему общему облегчению, подводная лодка, наконец, всплыла. Она появилась с элегантной, слегка небрежной уверенностью военного корабля, не сомневающегося, что все моря на земле ему покорятся. Но когда боевая рубка появилась над водой и на мостик вышел старший помощник, покинутый командир дал волю своим чувствам, причем в выражениях, знакомых далеко не всякому сквернослову боцману. Наш гнев быстро прошел. В конце концов, юноша, волею судьбы принявший командование, все равно не мог почти ничего сделать. Слишком уж опытным и умелым показал себя противник. Хорошо уже, что у парня хватило ума не ввязываться в предприятие, обреченное на провал, уцелеть и спасти нас.

А потом мы устроили совещание. Это было самое странное совещание, в котором мне когда-либо доводилось участвовать. Конференц-залом для него служила кучка вельботов, шлюпок и плотов, собравшаяся у корпуса подводной лодки. Триста человек ожидали решения, каким образом они попадут в безопасное место. Мы рассматривали две альтернативы.

Первая. Мы могли взять курс на Фритаун. Следуя в восточном направлении, мы могли быстрее всего выйти на главные торговые пути (если речь шла только о нашем спасении) и использовать восточные течения.

Вторая. Мы могли отправиться в Бразилию. Этот проект был предложен с самого начала и представлялся откровенно фантастическим. До Бразилии было 900 миль.

Первый план был решительно отвергнут Рогге. Он не желал, чтобы нас постигла участь пленных, если этого можно было избежать. Хочу с гордостью отметить, что с этим соображением согласились все.

Один из главных старшин по фамилии Фролих помог нам сделать выбор в пользу Бразилии. Он служил у Лангсдорфа и находился на «Графе Шпее» во время печального эпизода на реке Ла-Плата. Интернированный местными властями, он сбежал и несколько месяцев скрывался у немецких поселенцев, перебираясь с фермы на ферму, пока не пробрался на блокадопрорыватель, шедший в Германию.

Позже «Атлантис» встретился с кораблем, на котором служил Фролих. Старшина очень понравился Рогге, который прямо сказал, что хотел бы видеть такого человека в составе своей команды. Наше гостеприимство также произвело должное впечатление. Короче говоря, когда Фролиху было приказано присоединиться к нам, он не слишком расстроился. Позже он стал нашей опорой во многих отношениях: не только в качестве эффективного главстаршины-радиста, но и эксперта по вопросу, «как уцелеть в Латинской Америке». Лично мне идея с каждой минутой нравилась все больше. Мои доллары теперь сохли на солнышке, и я был уверен, что шансы у нас весьма неплохи, если, конечно, мы сможем преодолеть навигационные опасности на пути туда.

Итак, нам предстоял путь в Бразилию, а команде U-126 пришлось брать на себя ответственность за наших раненых. Больше всех негодовал по этому поводу ее командир.

— У меня не плавучий госпиталь, — заявил он, — и не буксир. — Однако он приказал разместить сорок человек из нашей команды, страдавших от последствий тяжелого шока, на открытых палубах и согласился взять нас на буксир. Но предупредил: — Если нас заметят англичане, вам придется пошевеливаться. Прыгайте, и чем быстрее, тем лучше, потому что мы нырнем без предупреждения. А когда прыгнете, плывите изо всех сил, иначе засосет.

Получив столь ободряющее напутствие, мы привязали свои шлюпки к субмарине, и наш неопрятный, сильно растянувшийся караван двинулся в 900-мильное странствие по самой переменчивой и предательской из всех существующих пустынь. Приятнейшая перспектива! Уже через пару часов я начал сомневаться, не переоценили ли мы преимущества двенадцатидневного плавания в Бразилию. Оно представляло собой вовсе не спокойный отдых, в процессе которого спасенные моряки удобно расположились в шлюпках, а подводная лодка выполняла роль осла. Картина была далека от таковой. Буксирные тросы постоянно рвались, оставляя вельботы и плоты на произвол судьбы. Приходилось ждать, пока измученные люди на веслах не вернут их на место. Тросы снова закреплялись, и путешествие возобновлялось, но не надолго, и вскоре история повторялась. Я уже не помню, сколько раз это происходило и как часто мы останавливались и собирали потерявшихся, но гребцам приходилось работать в поте лица, ведь на шлюпках, рассчитанных на сорок человек, находилось не меньше семидесяти. Поэтому мы продвигались вперед до обидного медленно.

Днем солнце опаляло нас со всей доступной ему тропической силой. Наша просоленная и высушенная одежда стала жесткой, терлась о кожу и вызывала появление крайне болезненных воспалений. Даже незначительные царапины под воздействием солнца и соленых брызг доставляли множество неприятных ощущений. Губы трескались, глаза опухали и слезились. Деревянные части лодок раскалялись на солнце, так что их было опасно даже трогать, а уж лежать на них было сущим несчастьем. Я был одним из немногих счастливых обладателей ботинок, чем вызывал постоянную зависть окружающих, которым приходилось отрывать лоскутки одежды и сооружать нечто вроде портянок, чтобы предохранить босые ступни от ожогов при ходьбе по обжигающей обшивке.

А по ночам мы ужасно мерзли. Клацая зубами и хлопая себя по рукам и ногам, мы прижимались друг к другу в поисках тепла. Заснуть удавалось нечасто, но это было даже хорошо, поскольку у периода благодатного забытья был слишком уж неприятный конец. Проснувшись, ты чувствовал себя заключенным в холодильной камере и начинал отчаянно завидовать раненым, находившимся хотя и в стесненных условиях внутренних помещений U-126, зато в тепле. Трех дней такой жизни мне вполне хватило, чтобы почувствовать себя абсолютно несчастным. То же самое касалось и остальных. Нет, мы не испытывали слишком уж сильных мучений, да и лишения, которым подвергались, строго говоря, не были нестерпимыми. Если сравнивать с испытаниями, которым подвергались другие команды потопленных судов в этих водах, наши страдания и страданиями-то назвать было нельзя — так, легкие неприятности. А во многих отношениях нам просто фантастически повезло. Мы потеряли десять человек убитыми, но, если учесть ярость обстрела, которому нас подверг «Девоншир», эта цифра была на удивление низкой. Нам каждый день сообщали о состоянии раненых, которые с каждым днем чувствовали себя лучше. Да и нельзя сбрасывать со счетов тот факт, что мы находились в обстановке относительного психологического комфорта, то есть были избавлены от необходимости каждую минуту слушать стоны людей, которым ничем не могли помочь.

Семьдесят шесть часов, которые показались годами, продолжалось наше путешествие в Бразилию, которая становилась только дальше, и даже ее светлый образ в наших сердцах изрядно потускнел. Мы еще по инерции болтали о черноглазых сеньоритах и теплых пляжах, но с каждым часом шутки становились все более вымученными и тяжеловесными, и даже доллары в качестве стелек моих ботинок уже перестали быть мишенью для остряков. Счастливая звезда «Атлантиса» продолжала нам светить. Прибыла помощь. На призыв подлодки откликнулось судно, увидев которое мы с трудом поверили своим глазам. Мы, конечно, знали, что просьба о помощи отправилась в эфир. Но в море случается всякое. Но вот он, перед нашими глазами — 3660-тонный «Питон», занимавшийся передачей топлива немецким субмаринам.

Мы подошли к борту. Матросы «Питона» приветствовали нас, перевесившись через поручни. Невозможно описать чувство облегчения, которое мы испытали, ступив на палубу этого судна.

— Ну, наконец-то добрались, — обрадованно сообщил кто-то за моей спиной.

— Здесь ты сможешь как следует отдохнуть, Франц, — вторил ему другой голос.

А Рогге, хотя и был одет несоответствующим образом — в офицерской фуражке и кителе, легких парусиновых туфлях и шортах, — вел себя с большим достоинством. Оказавшись на палубе, он вытянулся, отдал честь и проговорил:

— Докладываю о прибытии капитана и команды вспомогательного крейсера «Атлантис» на борт «Питона», господин капитан.

Рогге есть Рогге! Хладнокровный, безупречно вежливый профессиональный военно-морской офицер остается таковым в любой обстановке!

— Добро пожаловать на борт, — сказал капитан «Питона».

Вот и кончились наши мытарства. По крайней мере, мы так думали.

На «Питоне» нас приняли с большой сердечностью и гостеприимством, и я с двумя другими офицерами получил в свое распоряжение каюту. Ну разве не роскошь?

Когда же мы начали подъем на борт массивных вельботов, команда «Питона», в основном состоявшая из зеленых новичков, выразила недоумение.

— Зачем таскать это за собой? — удивился один из юных матросов.

— Потому что, сынок, — ответствовал умудренный жизненным опытом старшина, — никогда не знаешь, когда они понадобятся.

На протяжении следующих дней у меня было много свободного времени, чтобы обдумать последние события и гибель судна. Сейчас, когда спала лихорадка, владевшая нами во время обстрела, я мог взглянуть на все происшедшее спокойно и объективно, правильно оценить влияние отдельных факторов на наше поражение.

Основным, как мне представлялось, был вопрос о невмешательстве в бой молодого подводника, волею судьбы ставшего командиром U-126. На самом деле «Девоншир», постоянно маневрируя на скорости от 25 до 30 узлов, практически не оставлял возможности для торпедной атаки. К тому же крейсер все время держался на значительном удалении от рейдера. Если бы «Девоншир» приблизился, он подвергся бы с нашей стороны столь же «грубому» обращению, как «Сидней» в столкновении с нашим коллегой-рейдером «Кормораном».[41] А если бы британский крейсер оставался на сцене еще некоторое время, полагаю, U-126 обязательно воспользовалась бы шансом.

Мы не таили злобу против «Девоншира». Более того, я в глубине души сочувствовал его капитану, которому пришлось принимать крайне тяжелое решение. Как следовало из документов адмиралтейства, которые я прочитал позднее, он был уверен, что на борту «Атлантиса» находятся британские пленные.

В действительности в момент столкновения с «Девонширом» у нас на борту находился только один пленный. Остальные были незадолго до этого переведены на борт судна снабжения. Исключение составил Фрэнк Виковари, тяжело раненный во время инцидента с «Замзамом». Мы решили, что в его интересах необходимо продолжить лечение в нашем корабельном госпитале. Виковари первого посадили в спасательную шлюпку, когда команда начала покидать корабль, и он благополучно пережил все превратности долгой дороги домой.

На пятый день нашего пребывания на борту «Питона» был получен приказ о проведении очередной операции по передаче топлива подводным лодкам на полпути между пунктами Роза и Одуванчик.

— Будем надеяться, — заметил Фелер, — что на этот раз нам повезет больше. Не зря же старики утверждают, что снаряд не падает дважды в одно и то же место.

Глава 25

И тонули снова

В Киле мой отец в силу своих профессиональных обязанностей одним из первых узнал об обстреле «Атлантиса». Вряд ли я когда-нибудь смогу точно представить, что он чувствовал, особенно узнав о гибели корабля. Ведь он прекрасно знал, какие трудности ожидают уцелевших при обстреле, при этом не подозревая о нашем везении. Страшно подумать, какие адские муки испытывает человек, который жаждет отдать всю свою кровь для спасения близких и не имеет ни малейшей возможности что-нибудь изменить. Ему оставалось только ждать и стараться не показывать свое отчаяние окружающим. Позже он признался, что это был самый страшный период в его жизни. Число уцелевших довольно долго не было известно. Он вообще не знал, уцелел ли хотя бы кто-нибудь. И естественно, опасался самого худшего. Только спустя несколько дней, когда пришло сообщение с U-126, он узнал, что я на борту «Питона». Не знаю, что он при этом чувствовал — благодарность или облегчение, — он мне так никогда и не сказал, не любил делиться чувствами. Но, как оказалось, наши невзгоды еще не кончились. Англичане потопили «Питон»! Вот тогда он уверился, что это конец, и стал казнить себя за то, что когда-то помог мне уйти с минного тральщика. Он считал, что никогда не посмеет взглянуть в глаза моей матери.

Второй инцидент имел место в понедельник. Это был обычный, ничем не примечательный день. «Питон» лениво покачивался на слабых волнах, а у его борта стояли две подводные лодки. По палубе гулял ветерок, не слишком сильный, но достаточный, чтобы полуобнаженные матросы, обслуживающие трубопровод, не поджарились на тропическом солнце заживо.

Команда «Атлантиса» отдыхала. Одни спали, другие нашли себе занятия по душе и с упоением им предавались. Мы были освобождены от обязанности принимать решения и были вполне довольны, вверив свою судьбу в руки товарищей. На «Питоне» мы были всего лишь праздными гостями, и эта роль после двухлетних волнений нам очень нравилась. Мы собирались использовать все выпавшие на нашу долю преимущества.

Я немного почитал, лежа на койке, а потом впал в состояние блаженной апатии. Я не спал, но и не бодрствовал, а медленно плыл куда-то на облаке воспоминаний.

Жужжание пчел вокруг склонивших головы колосков пшеницы, мягкость сочного клевера, благодатное тепло земли, проникающее сквозь благоухающий травяной ковер… Разве это не восхитительно? Я мысленно перенесся в мирные предвоенные годы, когда все это представлялось совершенно обычным. В редкие минуты покоя, выдававшиеся во время наших долгих странствий по океанам, я всегда вспоминал мирные картины прошлой жизни, но сейчас это мне удалось как никогда хорошо. Процессу самогипноза в немалой степени способствовал спокойная, даже ленивая обстановка, и я с удовольствием предавался этому занятию.

Великолепный день у переливающейся на солнце и не потревоженной волнами глади Альстера, белые паруса на фоне голубой воды, зеленые лужайки, ярко раскрашенные зонтики над столиками кафе, прелестная девушка…

Но какого черта…

Красивая мечта разлетелась на миллион осколков. Мгновение — и нет белоснежной яхты, пляжного кафе и чудесной девушки. На «Питоне» сыграли тревогу. Мир закончился. Захлопали двери, по палубам затопали тяжелые ботинки. Послышались грубые мужские голоса — крики, приказы, ругательства. Сонной апатии как не бывало. Я сам не заметил, как очутился на палубе.

— Вижу трехтрубное судно!

Трехтрубное? В течение нескольких мгновений мозг отказывался фиксировать важность сообщения. Потом еще несколько секунд все мы дружно пытались себя обмануть, убедить, что впередсмотрящий вполне мог ошибиться. Мог… Но, увы, не ошибся. И наш необоснованный оптимизм был разрушен новым сообщением — в точности таким же, как то, что явилось началом конца «Атлантиса».

— Feindlicher Kreuzer in Sicht! Feindlicher Kreuzer in Sicht!

А нами овладела другая мысль, абсурдная, но в нее так хотелось верить! Быть может, все это нам только кажется? И вражеский крейсер — воплотившийся в мираж страшный сон? Обман зрения, призрачная иллюзия, которая в следующее мгновение исчезнет? Я видел, как в глазах моих спутников на мгновение вспыхнул огонек сумасшедшей надежды, но сразу угас, не выдержав суровой реальности. Это было не подсознательное возвращение в прошлое, не психологический перенос к пришествию «Девоншира». Наши преследователи были совершенно реальными существами из плоти и крови, а вовсе не фантомами памяти. И «Дорсетшир» был реальным. Он направлялся к нам с торжествующей воинственностью охотничьей собаки, загнавшей в угол лису. Серьезность его намерений наглядно демонстрировала высокая скорость движения, превращавшая попутные волны в пенный водоворот. Надо бежать.

— Отсоединить трубопровод!

Подводные лодки отошли от борта «Питона» и сразу нырнули, словно перепуганные черепахи.

— Полный вперед!

«Питон» задрожал всем корпусом.

— Максимальные обороты!

Персонал машинного отделения делал невозможное, выжимая из машин все, на что они были способны.

В удивительно короткий промежуток времени скорость была доведена до 14 узлов, и тихоходный «Питон», словно вспомнив славные годы юности и первые ходовые испытания, устремился вперед.

Я присоединился на мостике к капитану «Питона» и Рогге. Мы все надеялись, хотя для этого не было никаких оснований, что противник совершит какую-нибудь глупую ошибку и субмаринам, которые теперь остались далеко позади, удастся совершить чудо. Потому что при любых других обстоятельствах конец был очевиден. Мы шли со скоростью 14 узлов, наш противник — со скоростью 28–30 узлов. Такое соотношение не давало поводов для оптимизма, а лишь позволяло довольно точно вычислить время и место нашего конца.

При встрече с военным кораблем команда судна снабжения была обязана, если нет надежды скрыться, покинуть судно и затопить его. Нельзя было допустить, чтобы судно с ценным грузом попало в руки противника. Мы предприняли попытку спастись бегством в слабой надежде, что устремившийся в погоню «Дорсетшир» даст возможность подводным лодкам себя атаковать. Но поскольку шансов нанести ответный удар со стороны «Питона» не было никаких, моряки «Атлантиса» делали то, что было в их силах, личным примером демонстрируя, что ничего необычного не происходит, и спокойно готовились покинуть судно. Странное зрелище. Среди всеобщей суеты, царившей на «Питоне», наши товарищи на нижней палубе проявляли лишь флегматичное спокойствие профессиональных взломщиков, неторопливо делающих свое дело, точно рассчитав момент прибытия полиции.

Наши лучшие «добытчики» заблаговременно посетили камбуз и вернулись на палубу с грузом булочек и консервированного мяса. Не ожидая приказа, они обшарили кладовую и теперь грузили в шлюпки провиант, стойко игнорируя разворачивающуюся вокруг драму. При этом они безо всякой жалости отбрасывали «добычу», которая могла бы показаться чрезвычайно привлекательной при более благоприятных обстоятельствах, но в шлюпке в открытом море могла только помешать. Да. Они, без каких бы то ни было сомнений, оставили на судне все спиртные напитки. В шлюпку не было погружено ни одной бутылки скотча, зато питьевая вода туда отправлялась во всей возможной таре. Подобные действия нельзя было не одобрить — к несчастью, только эти люди занимались на борту действительно полезным делом.

В течение получаса продолжалось преследование, а потом наши размышления и надежды прервал громкий свист, коим возвестил о своем появлении первый 8-дюймовый снаряд с «Дорсетшира». Звук был пронзительный, как фабричный гудок, предупреждающий, что свободное время закончилось — пора работать. Еще один снаряд, поднявший высокий фонтан совсем недалеко от борта.

— Руль до упора!

Но на руле никого не было. Матрос «Питона», еще минуту назад сжимавший штурвал вспотевшими от ужаса руками, исчез. Я схватил штурвал и резко повернул его до упора. Слишком резко! Продолжая двигаться на весьма приличной для себя скорости, «Питон» сильно накренился. Но в неразберихе, воцарившейся на борту, моей ошибки никто не заметил. Причем неразбериха была вызвана не паникой, а какой-то всеобщей бесцельностью, являя разительный контраст между необученным, хотя и храбрым гражданским персоналом, и военной командой, спаянной в единое целое опытом и дисциплиной. А пока я с одобрением думал о том, как хорошо реакция нашей команды оправдала изрядно надоевшую всем строгую приверженность Рогге «правилам», в судовых кладовых разыгралась настоящая трагикомедия. Но мы пока о ней не знали.

«Питон» вез самые разные виды снабжения подводников, в том числе изрядное количество кожаных курток. Памятуя о холодных ночах в шлюпках, некоторые из наших людей отправились вниз, чтобы разжиться этой удобной теплой одеждой, причем, по возможности, с запасом.

— Вы что? — возмутился кладовщик. — Это нельзя трогать без разрешения офицера!

Протесты и объяснения моряков не были услышаны. Старый кладовщик, очень гордый своей службой на военно-морском флоте в молодые годы, стоял насмерть. Я не слышал об этом происшествии, пока мы все не оказались в шлюпках, и я спросил, почему никто не поступил так, как я. Возмущенные жалобы (причем становившиеся все более озлобленными по мере ночного понижения температуры) наглядно доказали, что в строгой приверженности военных моряков дисциплине все же наличествуют отдельные практические недостатки. Я искренне пожалел, что в тот день запасами ведал не торговый моряк, наверняка не столь твердолобый. Сразу скажу, что на гостеприимство капитана «Питона» у меня не было оснований жаловаться. В беде он проявил себя как настоящий друг, философски относившийся к жизненным передрягам. Когда люди столпились у борта, он повернулся ко мне и спокойно проговорил:

— Если у вас есть желание пройтись, я с удовольствием покажу вам свой гардероб и предложу воспользоваться его содержимым.

Что ж, на мне действительно была моя лучшая одежда, но носил я ее уже довольно давно и с тоской подумывал о том, что хотя бы рубашку желательно иногда менять. Поэтому я с радостью согласился на это великодушное предложение и спустя несколько минут стал богаче на красивую шелковую рубашку. Я до сего дня храню ее, как память.

Минуты шли. Шлюпки уже были на три четверти заполнены. Мы были готовы покинуть судно, когда неожиданно для всех на свободу вырвалось белое удушающее облако, заставившее офицеров, позабыв о сдержанности, возмущенно завопить:

— Чертов идиот! Проклятый ублюдок!

Это один из матросов повернул клапан дымовой завесы. Его действия можно было расценить как открытое вредительство. Появление дымовой завесы давало повод англичанам снова открыть огонь, а даже представить себе страшно, что мог натворить снаряд, разорвавшись среди беззащитных людей, находящихся на спасательных шлюпках. Поэтому возмущение было вполне оправданным. Я с тревогой ждал. Но ничего не произошло. «Дорсетшир» выполнял бесконечную серию противолодочных зигзагов на скорости не менее 28 узлов. Очевидно, его команда чувствовала себя достаточно уверенно, чтобы позволить себе проявить доброту и «простить» нам этот проступок. Мы не могли мысленно не поблагодарить англичан, причем наша благодарность была сродни признательности осужденных, получивших неожиданное помилование. Наши противники явно не собирались убивать ради убийства. Они стремились покончить с судном, а его конец был уже недалек.

За тем, как тонул «Питон», я наблюдал с более выгодной позиции, чем за гибелью «Атлантиса». Когда взорвались снаряды, я сделал несколько фотографий, находясь на борту одного из вельботов, которые наша пессимистичная предусмотрительность спасла после прибытия на «Питон». Как правы мы были, утверждая, что никому не дано предугадать, когда они могут понадобиться. А ведь офицеры «Питона» не желали поднимать их на борт, утверждая, что они слишком тяжелы для шлюпбалок. Только Рогге настоял на своем. Теперь, пребывая в относительной безопасности, я лениво размышлял, что бы мы делали, не прояви наш капитан упорства, поскольку «Дорсетшир» покидал место действия. Очевидно, его командир мудро рассудил, что нет никакого смысла становиться мишенью для субмарин, присутствие которых наверняка не осталось незамеченным. Даже при наличии вельботов все спасательные средства были донельзя перегружены, а наши судьбы — неопределенными.

Когда противник скрылся из вида, всплыла одна из подлодок, и шлюпки сбились вокруг нее (история повторяется!). Командир сказал, что атаковал крейсер, но торпеды прошли мимо.

— Он двигался слишком быстро! Очень сложная мишень. Мы никогда не могли предугадать ее следующий маневр.

Потом всплыла и другая субмарина. Ее командиру повезло еще меньше. Торпедные аппараты лодки были неисправны, и он вообще ничего не мог предпринять.

Полоса везения, безусловно, закончилась. Но все-таки мы остались невредимы, и это было главное. Подводники решили нам помочь. К этому времени все мы — кто в большей степени, кто в меньшей — оказались во власти депрессии. Только теперь мы начали понимать размах операции, в которую были вовлечены и быстро потеряны и «Атлантис», и «Питон». В этих отнюдь не часто посещаемых водах за две недели мы встретили четыре немецкие подводные лодки. А сколько всего их находилось здесь, не знал никто. Их активность имела грозные последствия — контрмеры англичан. Чем больше мы думали обо всем происшедшем, тем яснее становился план командования. Наши суда стали вспомогательными инструментами в грандиозной схеме снабжения топливом и припасами подводных лодок, призванных развернуть массированное наступление на кейптаунские конвои. Это ясно. Только удручающе очевидным представлялся факт, что британцы знали о нашей деятельности задолго до нашего появления. Это, в свою очередь, наводило на другие мысли, которые не могли не удручать. Если объектом постоянного поиска являлись именно суда снабжения, уничтожавшиеся решительно и безжалостно, нам, скорее всего, следует оставить надежду благополучно добраться до дома.

— Вражеский самолет! Вражеский самолет!

Донесшийся с мостика подлодки крик вернул нас к реальности. За время, прошедшее после ухода «Дорсетшира», мы позволили себе расслабиться и повели себя беззаботно. Слишком беззаботно. Крейсер-то ушел, но вместо него пожаловал самолет — столь же нежелательный гость, как и корабль. Подводные лодки проворно нырнули, заставив вельбот пуститься в безумный танец на краю закрутившегося на месте погружения водоворота. Буквально через секунду над спасательными шлюпками скользнула тень самолета. Я инстинктивно вздрогнул и пригнулся. Другие вели себя так же. Теперь жди беды. Сейчас вслед за субмариной полетят бомбы, и поверхность воды покроется кусками нашей дрожащей плоти и осколками костей. Сейчас начнется. Самолет выполнил вираж и пошел на второй заход, летя очень низко. Рев его двигателей казался оглушающим. Я ухватился за планшир и закрыл глаза. Ну вот и все.

Но смертельный дождь так и не начался. Гидросамолет сделал круг всего лишь в нескольких метрах над водой, но не сбросил ни одной бомбы. Когда он лег на обратный курс, мы дружно помахали ему вслед. Почему мы остались живы? Стало ли это следствием некоего рыцарства, помноженного на убежденность, что лодки уже ушли слишком глубоко, чтобы бомбы могли причинить им вред? Или бомбежка попросту не входила в задачу летчиков, и самолет вылетел только для разведывательного патрулирования, не имея на борту бомб? А может быть, в гуще вельботов, шлюпок и плотов субмарины остались незамеченными? Ответа мы не знали, но, чувствуя невыразимое облегчение, всей душой хотели верить в лучшее.

Прошло довольно много времени, прежде чем подлодки снова показались на поверхности. На сей раз их появлению предшествовал тщательнейший перископный осмотр водной поверхности и неба. Мы тоже смотрели во все глаза и внимательно прислушивались к любым посторонним звукам. Жизнь, похоже, решила не баловать нас упорядоченной монотонностью. Даже в этих сравнительно тихих водах Южной Атлантики море кишело кораблями, как портсмутская гавань во время недели военно-морского флота, а дом казался еще более далеким, чем это утверждала карта. Только позже мы узнали, что разоблачение «Атлантиса» привело к роковой встрече еще двух кораблей. К месту действия шли крейсер «Данедин» и U-124. Их маршруты и судьбы пересеклись. Только на этот раз победителем оказалась немецкая подводная лодка. «Данедин» был торпедирован и затонул, понеся большие потери в команде.

Глава 26

Домой подводным путем

— Вы все здесь подохнете, как крысы в ловушке, — взвизгнул он. — Вы будете умирать медленно… мучительно… Помяните мои слова!

Этот неистовый пронзительный крик вырвал меня из приятного полудремотного состояния и заставил вновь осознать, что я сижу в крайне неудобной позе, скорчившись и привалившись к раскаленному на солнце планширю спасательной шлюпки.

— Заткнись.

— Да пошел ты…

— Успокойте этого кретина, иначе я вколочу все зубы в его грязную глотку.

Но товарищи парня — в шлюпку, рассчитанную на тридцать человек, их набилось шестьдесят пять — сидели молча и безучастно. Они были настолько измотаны жарой и постоянным нервным напряжением, что никак не отреагировали на истерику.

— Я этого не вынесу! Не смогу! Будьте вы все прокляты! Я не такой железобетонный, как вы, и не хочу это терпеть!

Он громко всхлипнул и вскочил на ноги. Ужас, копившийся в нем с тех самых пор, как снаряд с «Девоншира» разорвал на окровавленные куски его товарища, прорвался наружу приступом насилия. Его опухшее покрасневшее лицо исказила злобная гримаса, веки вздулись и приобрели странный багровый оттенок — от жары и соли, наверное, глаза горели яростью. Покачнувшись, он завопил:

— Собираетесь ждать, пока к вам приползет смерть? Черт с вами. А по мне так лучше сразу… — С этими словами он кинулся к борту.

— Остановите его! — закричал я. — Послушай, парень, не делай этого!

Но человек прыгнул за борт и исчез в глубине.

— Боже мой, — вздохнул кто-то, — все-таки прыгнул.

Он боролся с нами с силой безумца, выплевывая проклятия и соленую воду, отталкивая и царапая руки, протянувшиеся, чтобы его спасти. Но в конце концов он выдохся. Матросы вытащили безвольное тело и положили его на дно, где он и лежал, периодически порывисто вздыхая и всхлипывая.

— Бедолага, — посочувствовал сидящий рядом матрос.

— Вы его еще жалеете? — взорвался я. — Вот уж не за что. — Я схватил несостоявшегося самоубийцу — его тело было безвольным, словно тряпка, — и как следует встряхнул. Постаравшись придать голосу как можно больше свирепости, я заорал: — Ты, никчемный ублюдок! Кем ты себя возомнил? Ты что, считаешь, что единственный оказался в таком положении? Только попробуй броситься в море еще раз, и никто пальцем не пошевельнет, чтобы тебя спасти. Отправишься на корм акулам!

В тот день, когда шли третьи сутки нашего путешествия, страсти разгорелись не на шутку. А море, горячее, мертвенно спокойное и ожидающее, казалось открытой могилой, вырытой под окном больного человека. Почувствовав страшную усталость, я пробрался обратно на свое место и снова взял вялую потную руку устроившегося рядом товарища, который забылся тяжелым сном в тот же миг, когда смолкли громкие крики. У борта шлюпки мы сидели взявшись за руки, из соображений безопасности образовав живую цепочку. Измученные жарой и тяготами пути, мы периодически засыпали, и, если не подстраховаться, вполне можно было свалиться к акулам. Поэтому каждый из нас подсознательно был готов одернуть соседа, не дать ему упасть.

Большое счастье, что рядом находились подводные лодки. Но иногда бывает очень трудно благодарить судьбу, если глаза слезятся от яркого солнца, по телу течет пот, кровь в голове стучит, словно тяжелый молот, в желудке пусто, да еще и рана на руке пульсирует болью. Трудно быть философом, если на заднице вздулись волдыри.

Для Фелера потопление «Питона» означало появление новых обязанностей. Он был сторожевой собакой, официантом, посыльным и командиром шлюпки в одном лице. Все, что от него зависело, он выполнял с неизменной ухмылкой на обветренной физиономии. Не зря все же его прозвали Динамитом.

В качестве сторожевой собаки он охранял шесть спасательных шлюпок, следуя за ними на своем катере. Их буксировали подводные лодки — двумя связками по три единицы. А Фелер бдительно следил за процессом и помогал отставшим, если буксирные концы рвались. В качестве официанта он развозил холодными ночами горячий суп и кофе, приготовленные на камбузах подлодок. Кроме того, он был посыльным между командирами подлодок, Рогге и другими офицерами, выполняя эти обязанности с боевым задором и огоньком, превратив в очень элегантный офицерский катер плавсредство, изначально предназначенное всего лишь для перевозки групп людей с судна на берег.

Сон стал для него личным врагом, который постоянно старался преодолеть построенные силой воли баррикады. Когда же Фелер чувствовал, что близок к капитуляции перед наступавшим противником, он начинал думать о печальной участи людей в шлюпках. Теснота, лечь негде, а кое-где негде даже сесть. Нет возможности поспать, если не считать сном короткое забытье, после которого чувствуешь себя еще хуже. Ноющие суставы, опухшие лодыжки, обожженные солнцем спины. Если в шлюпках не было брезента, чтобы соорудить хотя бы отдаленное подобие укрытия, люди отчаянно страдали от палящих солнечных лучей, словно решивших испепелить все живое. Если же брезент был, моряки укрывались им от ярости солнца, но проклинали все на свете из-за духоты в этом не пропускавшем воздух укрытии. Весь день в воздухе висела влажная удушающая дымка, исчезающая только с появлением на небе звезд. Яркие ясные звезды приносили с собой холод.

— Удивительно, — сказал Рогге, — совершенно удивительно. Вы всегда сможете испытывать законное удовлетворение, Мор. Если, конечно, все это сработает.

Я искренне надеялся, что «все это» так и будет.

Наша вынужденная одиссея вошла в новую драматическую стадию. Оперативное соединение военно-морских сил Южной Атлантики было разбито раньше, чем начало действовать в полную силу. В этом не было сомнений. Сейчас, когда «Атлантис» и «Пингвин» погибли, а к театру военных действий подошли еще две подводные лодки, субмаринам не хватало всего: топлива и торпед, боеприпасов и продовольствия.

Что послужило началом этой цепи несчастий? Утечка информации из военно-морской группы «Запад»? Или превосходная работа разведки союзников? Мы не знали, по какой причине планы Берлина были изменены, но они изменились, а вместе с ними и наши судьбы. Подводные лодки получили приказ возвращаться домой. Более того, подводникам было приказано взять с собой нас. Нам предстояло проделать весь путь до дома подводным маршрутом — по сотне пассажиров на маленькой подводной лодке.

— Удивительно, совершенно удивительно. Если это сработает…

— Подумать только, — с легким налетом грусти сказал Фелер, наблюдая с мостика подлодки, как его офицерский катер погружается в пучину, — эта симпатичная игрушка служила нам верой и правдой семьсот миль!

Мы сожгли наши шлюпки.

Старший помощник командира подводной лодки показал нам тесное помещение кают-компании, предназначенное, вероятно, для четырех очень мелких офицеров.

— Здесь, — сказал он, — мы все должны каким-то образом разместиться и спать.

Девять очень крупных офицеров растерянно переглянулись.

Разместиться всем на этом пространстве было невозможно даже теоретически, и лично для меня спать — означало прикорнуть примерно на девяносто минут, после чего вскочить, чтобы уступить место другому. После трех ужасных ночей я нашел для себя весьма неплохое место, где можно было спать дольше. Располагалось оно под столом. Матрасом служили стальные листы палубы, подушкой — спасательный жилет, а Ферри, которому некуда было деваться, — одеялом. Он пристраивался на моих согнутых, поджатых к животу ногах.

Наше появление доставило подводникам много беспокойства, добавило целый ворох проблем, поэтому утверждать, что они относились к нам с дружелюбной приязнью, было бы явным преувеличением. Когда на корабль, в котором предусмотрены весьма ограниченные «удобства» для сорока человек, прибывает еще пять офицеров, десять старшин и восемьдесят пять матросов, они всегда оказываются не ко двору. Причем мы являлись не только раздражающим фактором, наше присутствие таило в себе нешуточную угрозу. Из-за создаваемой нами тесноты и дополнительного веса подводная лодка испытала бы серьезные трудности в случае атаки.

Чтобы вместить нашу команду, торпедный отсек переоборудовали в спальное помещение, где люди могли спать только вытянувшись в струнку на узких деревянных скамьях, построенных вокруг торпедных стеллажей. Дифферентовка перед погружением стала ежедневным риском, потому что мы постоянно мешали команде подводников делать свое дело. Нам не хватало еды. Нам не хватало воды. Кроме того, привычные к надводным кораблям, мы были подвержены жестоким приступам клаустрофобии. Поэтому мы проводили большую часть времени на палубе, лежа на настиле и ежеминутно благодаря морского бога за то, что жара, наконец, ослабела.

Виковари, наше американское наследство, доставшееся от «Замзама», сидел на деревянной скамье, окружавшей пулемет на боевой рубке. Это место обычно оставляли для него из-за тяжелого ранения ноги, которое он получил восемью месяцами ранее.

Когда я подошел, он приветствовал меня с обычным дружелюбием, но потом, очевидно, понял по выражению моего лица, что у меня дурные вести, и его улыбка поблекла, стала немного растерянной. Американец явно предчувствовал нечто недоброе. Я подумал, что вполне можно было обойтись и без этого, но сделал все, как было приказано, и объявил:

— Германия и Соединенные Штаты Америки теперь находятся в состоянии войны. Отныне вы можете считать себя военнопленным.

Было 8 декабря 1941 года.

«Дорсетшир» отправил нас в странствия 1 декабря. Нам потребовалось три недели, чтобы добраться до островов Зеленого Мыса, где нас ожидали четыре итальянские подлодки, которые должны были пополнить спасательную флотилию и перевезти нас на последнем критическом этапе нашего путешествия домой. Отныне нам предстояло путешествовать в основном под водой, чтобы миновать Бискайский залив — зону усиленного воздушного и морского патрулирования англичан — и добраться до самой южной базы немецких подводных лодок — реки Жиронды, где нашла свой конец «Тиррана».

Рогге и я пожали друг другу руки, и я перебрался на плот, который повез меня на итальянскую лодку «Таццоли». Мы оба не радовались расставанию, но Рогге решил, что нам лучше расстаться «в интересах истории». Мы оба везли письменные записи о походе, но еще больше было ненаписанной информации. Если один погибнет, второй может уцелеть. И мы пожелали друг другу удачи. Человек по натуре оптимист. Он всегда считает, что с ним все будет в порядке, и желает удачи другому, чьи шансы не столь блестящи.

Когда мы подошли к «Таццоли», волнение усилилось. Покидая плот, я секунду помедлил, прежде чем ступить на палубу. И едва не лишился жизни.

Огромная масса воды накрыла меня с головой, на какое-то время оглушив, а в это время корпус «Таццоли» поднялся на волнах. Я услышал крик. Кто-то в ужасе показывал на нечто за моей спиной. Оглянувшись, я увидел ненавистную черную тень, несущуюся на меня, словно торпеда. Боль в раненой руке быстро вернула мне способность соображать, а паника добавила акробатической ловкости. Я и сам не заметил, как оказался на палубе субмарины.

Жизнь на итальянской подводной лодке оказалась весьма приятной. Любезный командир имел ценную коллекцию оригинальных печатных изданий — в основном это была французская эротическая литератуpa. Кормили здесь превосходно — восхитительными итальянскими деликатесами. Помещение также было просторным и очень комфортным. Но все это распространялось только на офицеров. Матросы жили в совершенно других условиях. Я был потрясен, увидев, сколь широка и глубока социальная пропасть между офицерским и рядовым составом итальянского военно-морского флота. Эта пропасть вовсе не понравилась нашим матросам, особенно когда они сравнили свои впечатления от скудного меню команды и наши — от офицерского меню. То, что на субмарине может быть два камбуза — один для офицеров, другой для матросов, с двумя коками и совершенно разным меню, было для всех нас внове. Но все согласились, что нет смысла слишком критиканствовать. Нам ли проявлять недовольство людьми, которые, грубо говоря, вытащили нас из задницы и теперь рискуют жизнью, чтобы доставить нас домой. А «Таццоли», несмотря на вопиющие классовые различия, был счастливым кораблем, и команда обожала своего командира Фекиа ди Коссато.

В первые дни пребывания на борту я вовсю наслаждался возможностью пользоваться капитанской библиотекой. Там были воистину уникальные книги. Я нашел одно издание, в котором приводилось подробнейшее описание всех видов китайских пыток.

За два дня до Рождества по кораблю прокатился ужасный шум. Это подводники, в некотором беспорядке, разбегались по местам согласно боевому расписанию. Я растерянно наблюдал за процессом. Командир отдавал быстрые приказы, показавшиеся мне слишком многословными. Насколько я понял, было замечено торговое судно, и субмарина собиралась атаковать.

Ко мне подбежал доктор с бутылкой шампанского в руке.

— Надо обязательно выпить шампанского за нашу победу! — с гордым оптимизмом заявил он.

Победу? Не отказался насладиться миром, подумал я. Меня позвали к перископу и позволили взглянуть в окуляры. Я мало что увидел и снова с тоской подумал о просторной палубе и мостике «Атлантиса», откуда обзор был ни в пример лучше. Я вежливо поблагодарил за оказанную честь и лихорадочно пытался найти подходящие слова, когда явно разочарованный итальянский офицер сообщил:

— Увы, это нейтральное судно. Идет с навигационными огнями. Испанец, наверное.

Но шампанское мы все равно выпили.

Пришло Рождество. Команда «Атлантиса» уже во второй раз после того, как мы покинули Германию, соорудила трогательную копию рождественского дерева из метлы, кусков проволоки и цветной бумаги. Нас всех охватила ностальгия, мысленно мы вернулись к другому Рождеству, которое мы праздновали на Кергелене, и к могиле нашего товарища, теперь казавшейся неизмеримо далекой. Мы думали о доме, который был уже близко и в то же время оставался далеким, поскольку был отделен от нас неизвестными опасностями. Мы находились в центре Бискайского залива и ожидали встречи со всеми силами британской блокады. И немцы, и итальянцы распевали рождественские песни. Я слушал их и размышлял о превратностях судьбы. Вспомнив «Тиррану», я невольно вздрогнул.

Рождественской ночью итальянцы решили, воспользовавшись темнотой, всплыть на поверхность. Совершенно некстати в небе появился какой-то настырный англичанин. Самолет пошел в атаку…

— Срочное погружение!

Мы нырнули так быстро, что меня сбило с ног.

— Срочное погружение!

И мое настроение упало куда ниже минимальной отметки.

Лодка начала сотрясаться под разрывами глубинных бомб. Хотя прямых попаданий, слава богу, не было, изрядно пострадал наш боевой дух. За несколько следующих часов у меня выработалась здоровая ненависть к субмаринам и устойчивый страх перед подводной войной, в которой человеку так легко погибнуть, причем даже гроб заказывать не надо — он уже готов, один на всех.

Новый год мы встретили у причала Сен-Назера, все еще не веря, что остались живы. Наше путешествие, продолжавшееся почти два года, завершилось. Все опасности были позади.

Мы были грязными, небритыми и одетыми в лохмотья. Все были бледны и сильно похудели. Команда инстинктивно старалась держаться вместе, словно защищаясь от мира, который так долго оставался для нас недосягаемо далеким, еще не осознав, что именно этого момента ждала два долгих года и посему должна чувствовать радость и облегчение.

Дома, улицы, звук проехавшей машины, заливистый смех ребенка. Цветок, опавшие листья, обрывок газеты, который ветер гонит по тротуару. Мы, моряки «Атлантиса», чувствовали себя космическими путешественниками, вернувшимися на Землю после долгого пребывания на Луне.

Немецкие подводные лодки прибыли на двадцать четыре часа раньше итальянской флотилии, и Рогге с нетерпением ждал возможности приветствовать нас. Вместе с ним нас встречал адмирал — командующий береговой службой. Одна из субмарин пострадала при бомбежке, но жертв не было.

Мы были в безопасности. Счастливая звезда «Атлантиса» светила нам до конца.

Нас пригласили ужинать. Отвыкшие от роскоши, мы с некоторой опаской взирали на хрустальные бокалы и тончайший китайский фарфор, вольготно расположившиеся на ослепительно белой скатерти. В таком окружении мы, виновники торжества и гости командира базы, выглядели кучкой грязных оборванцев. Многие были босыми, а уж грязными, небритыми и оборванными — все поголовно. А на изысканные деликатесы тонкой французской кухни набросились, будто стая голодных воронов.

Потом мы отправились к месту расквартирования — в номера отеля, которые на первый взгляд казались сущим раем, но таковым не являлись, потому что комнаты не отапливались, и мы, привыкшие к тропической жаре, очень страдали от холода.

Мы посетили парикмахерскую, испытав почти забытое наслаждение. Как приятно расслабиться в кресле цирюльника, умиротворенно задремать, ощущая легкое прикосновение к коже душистой пены. Далее последовал визит в общественные бани, где, к восторгу одних, изумлению других и откровенному смущению некоторых, банщиками оказались женщины.

Прошла неделя, и мы пополнили ряды героев рейха. Мы стали объектами для изъявления благодарности и выражения бурного восторга. В кафедральном соборе Нанта Рогге прочитал лекцию. В берлинском «Кайзер-хофе» я нес украшенный драгоценными камнями жезл гросс-адмирала Редера, почтившего своим присутствием банкет, где все члены команды были объявлены «гостями военно-морского флота Германии».

Возвращение героев!

Я направился в отпуск… в Берлин, город, наполненный иностранцами, место, где сколачивались состояния, пока люди умирали на фронтах. Оттуда мой путь лежал в Баварию. Я проезжал станции, где усталые солдаты отдыхали перед отправкой на всепоглощающий Восток. Я читал плакаты, призывающие бороться и жертвовать. А богатые промышленники продолжали окружать себя роскошью и жили, как короли.

Приветствие герою!

Один из наших матросов — хороший компанейский парень — пришел домой в уютную берлинскую квартиру, где он два года назад попрощался с женой, которая горько рыдала при расставании. Оказалось, что безутешная супруга уже давно живет с партийным боссом, не пустившим хозяина на порог и для пущего эффекта пригрозившим отправить его на Восточный фронт.

— Я стоял на пороге, а жена смеялась мне в лицо, — сказал матрос Рогге. — И тогда, господин капитан, я снял обручальное кольцо и бросил его на пол ей под ноги.

Мы вернулись в Германию.

Эпилог

Эта история написана с удивительной откровенностью. Она в очередной раз продемонстрировала ту простую истину, что морские державы, такие как мы и страны Содружества, зависимые от моря для осуществления своей торговли, всегда будут уязвимы в случае военных действий. Нам необходимо принимать особые меры для защиты наших судов от любых форм нападения. Действия рейдеров являются частью войны на море. Это хорошо известно и далеко не ново. Во время Первой мировой войны у нас уже был опыт «общения» с немецкими рейдерами «Мёве», «Вольфом» и «Зееадлером». Но в последней войне они были намного более эффективными и опасными, поскольку использовали весьма искусные методы маскировки, делавшие их опознание невозможным до самого последнего момента, когда они являли жертвам свое истинное лицо. У их жертв не было шанса ускользнуть или предупредить по радио другие суда, находящиеся поблизости, разве что ценой огромного риска.

Даже команды рейдеров не могут отрицать, что такие действия на морских коммуникациях не только жестоки, но и противоречат всем существующим морским традициям. Ведь при этом хорошо обученные военные моряки на замаскированном, имеющем вооружение корабле нападают на невооруженные суда и мирных людей. Единственным вооружением, которое устанавливалось на некоторых торговых судах, было небольшое орудие для защиты от подводных лодок, установленное в корме. История «Атлантиса», поведение его офицеров и команды в некоторой степени выделяется из описанной мной картины. Хотя и в этом случае не обошлось без неприятных воспоминаний о «Замзаме», «Тирране», «Кеммендайне» и «Кинг Сити», при захвате которых имелись жертвы. Да и вряд ли можно найти оправдание поведению призовой команды «Дурмитора», не позвавшей на помощь другие суда, когда стало ясно, что шансы большого числа пленных, находившихся на борту, добраться до берега весьма невелики.

Успехи, достигнутые командой «Атлантиса» в войне, которую он вел против торгового судоходства противника, являются безусловной заслугой высокого профессионализма капитана, а также его умения личным примером воздействовать на офицеров и команду. Совершить путешествие равное двум кругосветным, оставаясь в море на протяжении двадцати месяцев без захода в порт — уже само по себе немалое достижение. В пользу капитана говорит и то, что он отказался пойти по пути наименьшего сопротивления и проследовать в порт Дакар (хотя, конечно, нет гарантии, что он сумел бы туда добраться). Вместо этого он предпочел продолжить выполнять свою работу, тем самым продемонстрировав большое чувство долга и преданности своей стране.

Капитан Стефен Роскилл в своей «Официальной истории войны на море», том 1, дает подробное описание проблем, которые создавались действиями противника на наших торговых коммуникациях, и принимаемых нами контрмер. Использование рейдерами самолетов расширяло сферу их деятельности. Вот и «Атлантис» использовал свою авиацию при любой подходящей возможности. Но и базирующиеся на наших крейсерах самолеты помогали контролировать в течение светлого времени суток весьма значительные районы океана. И что еще более важно, авиация облегчала проблему идентификации, помогала установить, настоящее торговое судно или нет. Крейсер мог оставаться в стороне, а разведывательные мероприятия выполняла авиация, тем самым снижая для корабля риск подвергнуться атаке подводной лодки.

Все торговые суда, встреченные в море в начале войны, могли рассматриваться как выполняющие «добросовестный» рейс.

На этой стадии задача замаскированных рейдеров была несложной, потому что торговые суда обычно придерживались установленных торговых путей. На более поздних этапах войны торговые суда начали собираться в конвои, следовавшие под охраной эскорта, что делало нападение рейдеров практически невозможным. Однако на длительных океанских переходах, когда суда были вынуждены отправляться в рейс самостоятельно (обеспечить эскорт везде и для всех было попросту невозможно), для рейдеров представлялись почти неограниченные возможности, которыми и пользовался «Атлантис». Если же подобные атаки планировались таким образом, что производились в удаленных друг от друга районах (Индийский и Тихий океаны, Южная Атлантика), их результаты и влияние, даже если количество потопленного тоннажа было небольшим, на военные усилия морских держав, таких как Великобритания в последней войне, было весьма велико.

Самая эффективная контрмера — организация в каждом районе «охотничьих» групп военных кораблей, достаточно мощных, чтобы справиться с хорошо вооруженным рейдером. Но на это требуется время. И пока такие меры принимались адмиралтейством, наши суда были предоставлены собственной судьбе. Торговые моряки, рискуя жизнью, продолжали делать свою работу.

Осенью 1941 года я принял командование одной из таких групп на крейсере «Дорсетшир». Общее командование с берега осуществлял адмирал сэр Элджернон Уиллис, ныне адмирал флота. Мы знали, что немецкие вспомогательные крейсера, а также боевые корабли уже были в этом районе, и ожидали повторного визита. Но больше всего наш адмирал был озабочен безопасностью больших войсковых конвоев, следовавших в Северную Африку и Малайю через Кейптаун. Ожидалось, что против них будут организованы атаки немецких подводных лодок, которым будут доставлять топливо рейдеры и суда снабжения. Мы всячески старались расстроить эти планы и предотвратить потерю войск. Одним из способов достижения этой цели было уничтожение рейдеров и судов снабжения, иными словами, лишение подлодок топлива. Это была наша первоочередная задача, и мы провели в море много месяцев, прежде чем сумели ее выполнить. Дело в том, что существуют отдельные районы океана, где погодные условия значительно спокойнее, чем вокруг них. Эта информация, полученная после многолетних метеорологических наблюдений, естественно, отражена на океанских картах. Предположив, что именно такие районы будут выбраны для операций передачи топлива, мы сосредоточили на них свое внимание.

Так крейсер «Девоншир» обнаружил и уничтожил «Атлантис», а мой корабль «Дорсетшир» — судно «Питон», в результате чего группа немецких подводных лодок, перед которой была поставлена задача атаки наших кейптаунских конвоев, была вынуждена вернуться домой, приняв на борт команды с обоих судов.

Когда топишь рейдер или судно снабжения и при этом есть основания подозревать наличие вблизи немецкой подводной лодки, в первую очередь следует позаботиться о безопасности своего корабля. Риск здесь недопустим, и атака ведется максимально быстро, чтобы не дать подводной лодке время выйти на благоприятную для атаки позицию. У капитана Р. Оливера на «Девоншире» имелись и дополнительные трудности — ему потребовалось дополнительное время для идентификации «Атлантиса». Мне больше повезло с «Питоном», который немцы поспешно покинули сразу же после предупредительных выстрелов, тем самым не оставив у меня сомнений в национальной принадлежности судна и освободив меня от беспокойства о возможном нахождении на борту пленных британских моряков. Мне оставалось только потопить судно орудийным огнем.

Лично для меня история здесь заканчивается. Вскоре после потопления «Атлантиса» «Дорсетшир» был переведен в другую оперативную зону, где, увы, нас постигла такая же участь. Крейсер был потоплен, причем с большими потерями в команде, японскими пикирующими бомбардировщиками. Что поделать, так во время войны повернулось колесо судьбы.

Много поколений международных юристов пытались урегулировать правила ведения войны на море. И все же опыт двух мировых войн показывает, что нации, втянутые в эту жизненно важную борьбу, будут прибегать к любому оружию или методам, если только конечный результат оправдает средства. Замаскированный рейдер — всего лишь единичный пример, но будет ли такая же техника использована впредь или в какой мере она может или будет усовершенствована, можно только гадать. Лишь в одном сомневаться не приходится: когда появились замаскированные рейдеры, британские офицеры и матросы противостояли им на своих торговых судах с тем же непоколебимым мужеством, как те, что отбивали атаки подводных лодок в Северной Атлантике. И мы с гордостью можем заявить: если бы не отвага этих людей, нам, жителям Британских островов, не удалось бы выжить.

Капитан А. У. С. Эгер.

Кавалер орденов крест Виктории и «За боевые заслуги» ВМС Великобритании.

Примечания

1

Стэнли Холлоуэй (1890–1982) — английский актер, звезда мюзик-холла, автор и исполнитель юмористических монологов.

2

5 ноября 1940 г. «Адмирал Шеер» атаковал конвой НХ-84, потопив прикрывавший его вспомогательный крейсер «Джервис Бей» и 5 торговых судов.

3

«Красная тряпка» — флаг торгового флота Великобритании.

4

ОКМ — Oberkommando der Kriegsmarine — Главное командование военно-морских сил.

5

У англичан слово ship — судно, корабль — женского рода.

6

Марк Франц (1880–1916) — немецкий живописец, один из организаторов объединения «Синий всадник».

7

«Странная война» — термин, характеризующий положение на Западном фронте в течение первых девяти месяцев (сентябрь 1939 г. — май 1940 г.) Второй мировой войны.

8

Hell — ад (англ.).

9

Красный — слева по курсу, зеленый — справа.

10

Согласно правилам бортовые огни — зеленый на правом борту и красный на левом — устанавливаются таким образом, чтобы светить от направления прямо по носу до 22,5 градуса позади траверза каждого борта. Кормовой огонь — белый огонь, расположенный в кормовой части судна в его диаметральной плоскости, светит от направления прямо по корме до 67,5 градуса в сторону каждого борта.

11

Сбросить камуфляж (нем.).

12

Разрешение открыть огонь (нем.).

13

Английское выражение «to draw a red herring across the track» (дословный перевод — нарисовать красную селедку на пути) означает намеренно вводить в заблуждение, отвлекать внимание от происходящего.

14

Барристер (англ. barrister) — категория адвокатов в Великобритании, которые ведут дела. Барристеры — адвокаты более высокого ранга чем солиситоры. (wiki, примечание оцифровщика)

15

Герой романа Ричарда Хьюга «Капитан Блай и мистер Кристиан», очень жестоко обращавшийся со своими подчиненными.

16

Ирландская песня.

17

Французская солдатская песня времен Первой мировой войны.

18

Я не понимаю (фр.).

19

Британские пленные, с которыми я беседовал, подтвердили правдивость этой истории. Слухи, не подтвержденные ни одним официальным источником, определенно распространились именно в то время, о котором говорит Мор, принеся боль и горечь в многие семьи. (Примеч. А. В. Селлвуда.)

20

Кварта — 1,14 литра (англ.).

21

В Дартмуте расположен колледж Королевского ВМФ.

22

«Угол Битти» — ношение офицером фуражки с большим наклоном на правое ухо. Этим отличался известный адмирал Битти.

23

Фильм по одноименному роману Николаса Монсаррата.

24

Штевень буг, сделанный на судостроительном заводе Мейера, обеспечивал надежность хода.

25

Такая корма имеет сложный изгиб, и на большей части длины судна погружена в воду, хорошо защищает винт и руль ото льдов, способствует стабилизации килевой качки при волнении.

26

В ходе Первой мировой войны китайский порт Циндао был отнят у Германии японцами. (Примеч. ред.)

27

Рейдер.

28

Мультфильм Уолта Диснея.

29

Вареное яйцо, обвалянное в молотом мясе, специях, хлебе и обжаренное.

30

Здесь имела место неправильная идентификация. Судно в действительности было лайнером «Страфэйрд», который вышел из Бомбея в Кейптаун 24 января.

31

«Худа».

32

Линкор затонул 27 мая 1941 г. На нем погиб командующий флотом адмирал Лютьенс.

33

Гилберт Райл (1900–1976) — английский философ.

34

Салливан Гарри Стэк (1892–1949) — американский психолог.

35

Бригантина «Мария Селеста» вышла из Нью-Йорка в Европу 7 ноября 1872 г. 4 декабря она была найдена дрейфующей у берегов Португалии и покинутой командой. Никого из членов команды больше никогда не видели.

36

Ламур Дороти — американская актриса (1914–1996).

37

Господь с нами (нем.)

38

«Баунти» — судно капитана Блая.

39

Георг V правил в 1910–1936 гг. В описываемый период королем был Георг VI.

40

Вижу вражеский крейсер! (нем.)

41

19 ноября 1941 г. «Сидней» патрулировал прибрежные воды Западной Австралии и повстречался с «Кормораном», выдававшим себя за голландского «купца». Крейсер приблизился на расстояние 1000 метров и был расстрелян в упор. Вся команда крейсера погибла. «Корморан» тоже затонул. Его команда покинула судно и сдалась в плен.

Content

У. Мор, А. В. Селлвуд
«Летучий голландец» Третьего рейха. История рейдера «Атлантис». 1940–1941

Введение

Предисловие

К читателю

Глава 1 В Бремене

Глава 2 Волк в овечьей шкуре

Глава 3 Держитесь в стороне от наших винтов!

Глава 4 Мы бросаем вызов

Глава 5 Корсары и кимоно

Глава 6 Крещение кровью

Глава 7 Опасность у берега

Глава 8 Дети под дулами наших орудий

Глава 9 Девять смертельных встреч

Глава 10 Гибель «Тирраны»

Глава 11 Гости фюрера

Глава 12 «Адское судно»

Глава 13 Этот дартмутский вид

Глава 14 Совершенно секретно

Глава 15 Земля!

Глава 16 На скалах

Глава 17 Могила на далеком юге

Глава 18 Где встречаются волки

Глава 19 Международный инцидент

Глава 20 Корабли, которые проходят

Глава 21 Напряжение начало сказываться

Глава 22 Последняя жертва

Глава 23 Feindlicher Kreuzer in Sicht!

Глава 24 Так мы тонули

Глава 25 И тонули снова

Глава 26 Домой подводным путем

Эпилог

Примечания