Мария Мызникова

Снег

Все, кто ушли туда, не вернулись домой

I

Этот городок ничем не отличался от всех прочих; здесь меня ждала какая-то очередная дурацкая опасность, вроде злых духов, и огромная зарплата, а также страх в глазах людей, которые опасаются всего непонятного и в том числе меня с моими возможностями, которые являются следствием отнюдь не колдовской моей силы, а всего лишь ума и решительности; а так же, не буду спорить, некоторой осведомленности, но в ней я никак не повинен, ибо откуда я осведомлен во всех этих вопросах (и даже больше, чем следовало, осведомлен, и даже не только в этих), мне неведомо, и эта тайна — тайна моего прошлого — является, судя по всему, единственной тайной, которую мне не удается познать.

Если бы все города, в которых я побывал, обрели бы человеческую плоть и сущность, то все они показались бы мне на одно лицо и на один характер, точно так же, как европеец не может отличить одного азиата от другого, как будто все азиаты являются лишь копией того первого, которого вы увидели.

Улицы были полны вечной гонки за временем и вечного шума, который неизбежен при такой скорости; а если присмотреться, то можно было бы увидеть действительную медлительность всех их потуг, словно все эти люди тщатся бежать быстро, но какое-то колдовство замедляет их бег, и он, несмотря на все их старания, остаётся не быстрее неторопливого прогулочного шага. Коровы на задних дворах, дети в саду и на скамейках, старики у прилавков и молодые люди в дилижансах вместе с дамами — всё такое же, как везде, такие же запахи, такие же цвета, и даже небо, кажется, хоть и проходит некоторое количество циклов, тем не менее, одинаково серо над всеми людскими поселениями, будто синева отвернулась отныне от последнего творения божьего.

Нет-нет, увы, я достаточно прохладно отношусь к католической церкви, как и к любой церкви, но лишь потому, что сам сталкивался с беззащитностью её перед той опасностью, от которой, вроде бы, она должна оберегать; все эти слухи про духов и злых существ, ведь сколько яростных «Это происки сатаны!» можно услышать, пока куда-нибудь едешь, а церковь даже не откликнется, к тому же у всех ее последователей, заметьте, точно так же льётся кровь, такая же красная и горячая, и страх точно так же плещется в их глазах, ибо они ничего не могут всему этому противопоставить.

Если бы могли, то, вероятно, я бы нашел себе занятие получше. Впрочем, без благословения церкви мне бы никто не дал бы спокойно работать, просто так уж вышло, что сперва я отвел беду, как говорится в народе, именно от церковников. Если быть точным — от девочки-монашки, дочери то ли епископа, то ли ещё кого важного; повезло так повезло, но чего говорить, она была удивительно красива.

Но всё это лирика, а я входил в дом местного священника и прикидывал в голове сумму заработка на этот раз.

— Горда и рада принимать вас, господин, в своем скромном доме, сэр, если позволите, — девушка в переднике, с руками, влажными от какой-то домашней работы, поклонилась мне, и пригласила меня в дом. Я лениво согласился с таким видом, что вот, мол, других дел у меня нет, как рассиживать в гостях, и подобная трата времени — большая милость с моей стороны; при этом все эти люди вели себя так, будто действительно с этим согласны.

Сколько я себя помню, а помню я себя всего семь лет как, всегда удивлялся подобной людской наивности («Вот он; он сильнее, он осенен знаменем церкви, наделен благой сверхъестественной силой, он нам поможет!»), которая, без сомнения, проистекает из недостатка образованности. Впрочем, какая образованность, о чём я толкую, дай бог, чтобы они читать умели без труда, а прочее уже и вовсе удивительно.

— Меня зовут Александр, — я снял шляпу и плащ и бросил их в руки служке. — Как вы понимаете, я приехал не просто так.

— Да, господин, беда у нас в горах, беда, — сказал седой человек с бородой, достойной любого гнома, и женщина, которая меня встретила, согласно покивала, мол, так и есть, беда, ничего не поделаешь. Я усмехнулся. У всех беда, что ж теперь поделать.

— Какая именно, достопочтенный?

— Снежный человек, снежный человек! — заорал какой-то мальчишка, едва доросший носом до стола, с таким видом, будто он и сам не знает, боится он этого до смерти или, напротив, находится в бешеном восторге.

Мои чувства ко всему этому, признаюсь, окрашены примерно так же, с тем лишь отличием, что это чувства взрослого человека, а не легкомысленного ребенка.

— Там творится что-то ужасное, — словно бы нехотя согласился бородатый господин. — Все мужчины, которые ходили в горы — не вернулись домой.

Когда-то давно, как раз примерно шесть лет тому назад, я услышал все эти слова впервые, а оттого они произвели на меня впечатление и запомнились. К тому же их произносили несравненно более искренне и с мольбой гордого, но сломленного бессилием человека. Девушка с черными кудрями и почти настолько же темными глазами испуганно говорила: «Беда у нас здесь, господин, беда… Все, кто ходили туда — не вернулись домой». А самое главное, она не верила в мою сверхъестественную силу, она искала защиты, но не просила о ней, и она добавила с той же болью: «Не ходите туда, молодой господин, там смерть». В моей голове до сих пор звучит ее голос, слегка обесцвеченный минувшим временем, слегка помутневший от бесконечного повторения, гулкий оттого, что раздаётся лишь у меня в голове, но громкий и наполненный силой настолько, что мне всегда удивительно, как же так, что никто другой его не слышит, и в момент, когда слова эти повторно звучат у меня в мыслях, я всегда немного щурюсь, чтобы было проще сосредоточиться на реальности и отделить ее от воображения. И вот сейчас громовыми раскатами прогрохотали во мне эти слова, и разнеслись по всему моему телу, как дрожь перед началом охоты. Мне кажется, в такие моменты в тебе должно меняться что-то и физически, внешне, чтобы справедливо отражать действительность; например, глаза пусть меняют цвет, или черты лица заостряются, или кожа бледнеет, ну хоть что-нибудь, чтобы показать: вот он я, охотник, и я опасен.

Но я знаю, ничего во мне не изменилось, и чтобы хоть как-то отобразить, что да, я понял, у вас беда, я улыбнулся девушке с мокрыми руками улыбкой, которая всех пугала. По спине девушке, очевидно, прошла судорога, ибо она вздрогнула.

— Действительно не вернулись? — я скривил губы, почти насмешливо, почти грубо, но в то же время никто никогда еще не сомневался в моей вежливости. Для своего же блага. — Ни одного?

По тому, как задрожали губы у молчаливой женщины с длинной шеей, которая стояла совсем рядом с бородатым господином, я понял, что на этот раз смогу заработать даже больше, чем ожидал; наверняка у неё не вернулся сын или ещё кто близкий.

С той же напускной ленивостью и безразличием я прошествовал к ближайшему креслу, сел в него, положив ногу на ногу и сплетя пальцы рук, и пытливо уставился на эту семью, намекая: а вот сейчас время для подробностей.

Денег мне обещали много, очень много.

В дорогу мешок мне собирала маленькая светловолосая девочка; она смотрела на меня большими глазами, но скорее печально, чем испуганно.

Когда всё было готово, я поблагодарил её, а она в ответ снова посмотрела на меня пристально и печально.

— Сэр, — сказала она. — Они наверняка не сообщили вам об этом. Но там, в горах, есть замок. И если вы его увидите, не ходите туда.

Я с серьезным видом кивнул, но не придал словам девочки никакого значения. Всем известно, что это замок наследного графа Драгоса, который навёл, наконец, в своем городишке, в этой ненормальной стране хотя бы подобие порядка; и спокойствие золотой чаши у колодца — его рук дело. Про золотую чашу я много слышал, и мне, признаться, было бы даже любопытно взглянуть, правда ли это; к тому же его город был следующим, который я намеревался посетить.

Я запомнил эту девочку только потому, что у нее глаза были грустные, и это неуловимо напоминало мне Терезу, ту самую монашку с темными кудрями. Я отошёл уже на добрую милю от дома священника, а когда обернулся, светловолосая фигурка все еще стояла и смотрела мне вслед.

Горы ночью — то ещё удовольствие, доложу я вам, особенно под Рождество, когда температура воздуха, кажется, опускается так низко, что просто ниже некуда; падение ангелов и то было не таким внушительным, как падение температуры, а самое паршивое, что первыми у меня отмерзли руки, а в моей работе они — вторые по важности после головы. А метель, заполнявшая собой все небо и землю, один снег и справа и слева, вилась в своем предпраздничном танце, как будто в дикой звериной радости, так пируют звери после удачной охоты, и мне тоже отчасти знакома такая безудержность; но поймите меня правильно, я не одобрял такого, если это мешало мне видеть, где заканчивается горная тропинка и начинается пропасть.

Снег плясал и вился в своей бешеной пляске, ветер сорвал бы с моего лица кожу, если бы мог, превратил бы мои глаза в куски льда; но во мне текла горячая кровь, и тепло, рождающееся в груди, согревало всё остальное тело, и я был жив и шел дальше, прикрывая глаза рукой в перчатке.

Не то чтобы я хорошо запомнил, куда именно направлялись все эти умные молодые люди, затерявшиеся в горах, но мне сказали, что вскоре я увижу сторожку, где смогу переночевать. Именно на это я и рассчитывал: поселиться там и уже оттуда пытаться обнаружить что-либо.

Три часа пути до этого домика, если не в метель, а в метель вполне могло выйти все пять; меня это слегка пугало, точнее сказать, гораздо приятнее сидеть в тепле и не так близко к пропасти, чем идти по краю, находясь в постоянной опасности свалиться вниз и закончить свою славную, полную подвигов жизнь.

Несмотря на теплые рукавицы, руки мои всё больше мерзли; ноги тоже мерзли, а лицо так и вовсе задеревенело, но за руки я больше всего боялся, потому что их слишком легко отморозить до такого предела, когда ими будет уже невозможно пользоваться; а у меня пальцы слишком длинные и тонкие, это красиво, но именно такие пальцы мерзнут всего быстрее, так что в данной ситуации кисти пианиста — вовсе не выгодно, и я бы сожалел об этом, если бы имел такую глупую привычку — сожалеть. Мои темные волосы выбились из-под шапки, и их метало ветром и, вероятно, совершенно запутало; это меня порядком раздражало, ведь мне придется, как доберусь, тратить время на их расчесывание, а отстричь я бы их никогда не позволил.

Неуверенно, полувслепую, ругаясь и борясь с метелью, я вышел-таки на более-менее безопасный и укрытый от ветра участок, как вдруг вьюга стихла, как будто дразня меня своим дурным поведением, снег перестал мне лезть в глаза, и, отплевавшись и отряхнувшись, я осознал, что заблудился; потому что из своего положения я отчетливо видел, что эта тропинка, которая ведет вперед, еще на пару часов взбирания не ведет ни к какой сторожке.

Моя работа, безусловно, связана с риском, но такие глупости меня несказанно раздражали. Одно дело — погибнуть в процессе работы. Это нормально и приемлемо; другое дело, если ты не успеешь приступить к ней и умрешь от какого-то дурацкого недоразумения. Это как если бы вы были врачом, который лечит больных чумой, и умерли бы, не заразившись, наконец, от своего пациента, а глупо подхватив простуду, обернувшуюся воспалением легких. Бессмысленно и обидно.

То же самое чувствовал я, но я ощутил не страх перед смертью, а раздражение. Черт бы побрал эту дурную погоду, и эти горы, и все эти обстоятельства; ненавижу терпеть такое.

И я уныло побрел обратно, рассчитывая увидеть развилку, где я и выбрал, ослепленный метелью, неверное направление. То, что руки больше не болели, а ног я не чувствовал уже до коленей и с трудом ими передвигал, говорило о том, что у меня осталось не слишком много времени, если я хочу добраться до этой сторожки живым.

Несмотря на все это, нельзя было не признать, что темно-синяя бездна слева от меня, того цвета, каковой полагается иметь небу в полночь при свете луны и звезд, была очаровательна и прекрасна; если вглядываться в неё, можно и впрямь подумать, что видишь звёзды. И снег, который прежде мешал видеть, теперь падал небольшими хлопьями, растворяясь во мраке. Я знал, что очень вероятно, что этих мальчиков, которые погибли — что их всех унесла с собой обычная горная смерть, но раз уж все они погибли в разное время, то действительно кажется, что здесь вмешались какие-то иные силы, кроме глупости самих мальчиков и силы горных обвалов.

И я с трудом оторвал взгляд от бездны и направился дальше.

Вскоре снег перестал идти, и холод показался мне нестерпимо режущим от этой прозрачности воздуха; я погрузился в воспоминания, все эти города, все деревеньки (их было больше, чем городов, но я никогда не искал там работы, ибо у них редко есть чем заплатить) замелькали перед моими глазами, но чем больше я погружался в свои мысли, тем сильнее мерзли мои руки, тем хуже слушались мои ноги, а когда я поднял глаза к небу, я увидел звёзды, и это меня почему-то восхитило и напугало так же, как восхищало и пугало мальчишку в доме священника то, что всего в двух шагах от него — какая-то опасность.

Я кое-как снял рукавицы и уставился на свои руки; я приложил их к лицу, боже, какие они были холодные, будто изо льда; и они были белы, как снег.

Я не помню больше ничего, только руки, у меня были такие белые, холодные руки, как будто это я был снежный человек — но не тот, что похож на белого медведя, а тот, который просто-напросто создан из снега.

А потом мне снились сны про то, что я всё же и есть снежный человек, и меня боятся светловолосые дети, и про то, что по ту сторону пропасти виден замок, а в замке граф Драгос, и он может спускаться в пропасть за звездами и возвращаться обратно, и все снежные люди со всей округи идут к нему под крышу, где он поит их чаем, и вот, я тоже иду к нему, я тоже иду туда.

II

Легкие шаги слегка вприпрыжку; даже не так, скорее просто пружинистые шаги, пышная юбка в стиле французских горничных, такие же туфли на небольшом каблучке, которые не цокали отрывисто и звонко лишь потому, что под её ногами был ковёр.

Мыча под нос что-то неразборчивое, левой рукой поправляя на ходу прическу, устремив взгляд ясных голубых глаз куда-то под потолок — она танцевала какой-то танец, тесно обняв швабру.

— Мэм?.. — мне не хотелось ее тревожить, и прежде чем сказать это, я долго наблюдал за ней. Но голова нещадно болела, и дико хотелось пить, а потому я счёл возможным нарушить ее самозабвенное развлечение, которое изначально, видимо, должно было являться уборкой.

— Ой!.. — она так по-детски взвизгнула и обернулась, уставившись уже теперь на меня своими глазами. Сочетание копны гладких темных волос и светло-синих глаз — это было очень красиво, и, несмотря на то, что она была уже откровенно немолода, я мог бы смотреть и смотреть на неё. Пусть у нее морщинки и строгие губы, пусть, зато какие глаза!..

Видимо, легкость характера была присуща ей лишь когда ее никто не видел, потому что как только я издал звук и тем самым обнаружил свое присутствие, она сразу постарела внешне еще на добрых двадцать лет и строго на меня уставилась, даже будто бы с укоризной. Укоризна была такой, как, например, у строгих бабушек, когда они смотрят на проказливых внуков, то есть с неумным намерением перевоспитать и сделать всё лучше, чем было.

— У меня чертовски болит голова и я дьявольски хочу пить!.. — поколебавшись между скромностью и честностью, я плюнул и выбрал второе.

— А, ясно, — сказала она, бросила швабру и ушла.

Я уж было подумал, что она просто решила покинуть комнату, чтобы не видеть мою болезненную рожу, когда осознал, что если она прыгает со шваброй, то, вероятно, является прислугой, а значит, с большой вероятностью все-таки вернется и принесет мне воды. Она вела себя как ребенок со странными наклонностями (убрать; воспитать; и в то же время танцевать со шваброй и бестактно уйти без объяснения и уважения), и это вызвало во мне какое-то странное нежное умиление, вовсе мне не свойственное; она вернулась со стаканом воды как раз в тот момент, когда я справился со смятением, списав его на ту большую часть своей жизни, которую я не помнил. Вероятно, там была какая-то похожая дама.

— Черный хлеб, кандалы? — Спросила она, глядя на меня, полулежащего, сверху вниз, как всевластная аристократка на бедняка, просящего подаяния. Но во мне жило какое-то необычно четкое понимание происходящего и этой дамы в том числе.

— Будьте добры, завтрак, — я ухмыльнулся во весь рот.

— Может быть, все-таки черный хлеб и кандалы? — Она возвела очи к потолку и отвернулась, не дожидаясь ответа.

На подносе, который был мне подан, была каша, явно на воде, и диетическое яйцо; сделав недовольное и удивленное лицо, я выжидательно посмотрел на нее.

— Ничего не могу поделать, мастер сказал, вам только такое сначала и давать, вы ведь больны, — Она даже не пыталась сказать хоть что-нибудь уважительно.

— Я долго был без сознания? — догадался я.

— Во всяком случае, еще немного, и ваш полумертвый вид надоел бы мне до чертиков, — у нее был достаточно низкий для женщины голос, впрочем, женщины в Румынии все такие; но ее голос был чуть более певучим, чем все предыдущие, убаюкивающим, и в то же время резким.

— Где я?

— В замке графа Драгоса, моего мастера, — сказала эта странная женщина и пнула мыском черной туфли какую-то упавшую шкатулку. Шкатулка ударилась о стену и развалилась, и эта удивительная дама тотчас же смела ее шваброй в ту кучу мусора, которая уже успела скопиться за те скудные минуты уборки, которые были здесь произведены. Всё это было сделано с таким видом, будто всякая шкатулка — стандартный мусор, и все служанки мира только тем и занимаются, как бьют шкатулки о стены и потом сметают обломки.

— Как вас зовут? — спросил я у неё, колеблясь между восхищением и иронией.

— Марта, — горничная скривила губы. — А вы кто?

Я хмыкнул, думая о том, что в любом другом доме, даже в самом бедном доме Трансильвании, меня бы спросили: «Могу ли я узнать ваше имя, добрый господин?» — и это было бы ещё не самой вежливой формулировкой. И только в замке графа ко мне обращаются столь бесцеремонно.

— Александр, — ответил я и твердо решил перещеголять наглую служанку в самоуверенности. — Я самый, вашу мать, известный парень после короля.

Это было из серии «все шкатулки — стандартный мусор».

— Да ну, я что-то вас не припомню, — Марта отвернулась и невозмутимо собрала мусор в мешок. — Наверное, вы были самым известным парнем после предыдущего короля, так?

— Я что, выгляжу таким старым? — наигранно изумился я.

— Нет, вы выглядите таким неизвестным, — без тени манерности парировала Марта и ушла, унеся с собой поднос и мешок с мусором.

Я снова хмыкнул и тотчас же уснул.

Когда я очнулся в следующий раз, я чувствовал себя уже гораздо лучше; и когда я позвонил в колокольчик и попросил Марту принести мне поесть, я был приятно обрадован тем, что это была вполне сносная еда, а вовсе не каша на воде.

— Ешьте, ешьте, — приговаривала горничная. — А то вы такой бледненький, прямо как мой хозяин.

Когда я спросил, дома ли граф, Марта кивнула и сообщила, что он желает меня видеть сразу, как только я сочту свое состояние нормальным. Я ответил, что считаю свое состояние нормальным, Марта засмеялась и помогла мне встать; и, надо признать, если бы не ее твердая рука, я бы тотчас свалился бы обратно на подушки, потому что голова кружилась страшно.

Поэтому под взглядом Марты, вновь полным бабушкиной укоризны, я сдал позиции и согласился, что мое состояние сложно счесть нормальным.

Но через день я счел, что еще немного, и смогу прыгать со шваброй, как прислуга графа, так что вполне можно поинтересоваться его здоровьем вживую. Ну и продемонстрировать собственное.

Несмотря на то, что я чувствовал себя бодрым, Марта крепко держала меня под руку, как будто боялась, что я упаду и меня тоже придется смести, как мусор. Мы спускались по длинной-длинной круговой лестнице, потом долго шли по какому-то коридору, где было много дверей и портретов, затем какие-то залы с удивительно высоким потолком — весь маршрут был словно рассчитан на то, чтобы поразить меня размером и красотой замка, полного слегка упаднической и слишком холодной роскоши — и, наконец, нужная комната. То, что комната нужная, я понял по тому, что Марта остановилась, придирчиво меня оглядела и отряхнула мои плечи от теоретической пыли; затем, коротко постучавшись и не дожидаясь ответа, лениво подтолкнула дверь ногой, в очередной раз обнаружив страсть к пинанию и толканию ногами, и в буквальном смысле ввела меня внутрь.

Комната, против ожидания, оказалась небольшой и даже почти уютной; несмотря на то, что стены, как и все остальные стены в замке, были сложены из крупного странного камня, отливавшего темно-синим, а потолок был слишком высоким и терялся во мгле. Справа в углу был большой камин, у которого стояло несколько кресел, обитых красной кожей, и в одном из них — в том, которое было обращено к камину и отвернуто от нас — сидел кто-то достаточно высокий, чтобы его белобрысая макушка выглядывала над изогнутой спинкой.

Не то чтобы в Румынии светлые волосы — это редкость; в конце концов, в любой стране много приезжих. Тем не менее, я был удивлен.

— Господин Драгос, вы просили привести его, когда он будет в состоянии, — Марта.

Граф Драгос неторопливо встал (примерно так же лениво, как раньше вставал я) и так же неторопливо повернулся. Его необычно светлые волосы были собраны в строгий конский хвост, глаза поблескивали в свете камина. В целом его черты лица были идеально аристократичны. Ничего не скажешь, граф.

— Добрый вечер, граф Драгос, — я слегка склонил голову.

— Добрый вечер, сэр, прошу прощения, не знаю вашего имени, — легко отозвался тот, ничуть не чванливо, скорее, с легкой и необидной иронией.

— Александр, сэр. Меня зовут Александр.

— Было бы любопытно узнать, кто вы, — слегка склонив голову набок и прищурившись в полуулыбке, сказал граф. За этой фразой скрывалось какое-то странное любопытство, как будто даже большее, чем можно было бы проявить к обычному человеку.

Так и подмывало ответить что-нибудь вроде: «заплечных дел мастер», но тут вмешалась Марта.

— Он мне говорил, что он самый, вашу мать, известный парень после короля, но я ему не особо поверила. Вы только посмотрите, какой он подозрительный, сразу видно, что он что-то скрывает.

И тут граф Драгос от всей души расхохотался совсем простым, действительно ненапряженным смехом. Так обычно смеются дети, которые еще не знали ни бед, ни тяжести; легко и беззаботно. Люди с такой легкостью в груди могут не спать десять дней, или, скажем, бежать много миль просто так, от нечего делать, просто ради скорости ветра в ушах; или от скуки переодеться кем-то другим, продать дом и уехать в другую страну. Такие люди — они обычно вызвали у меня презрение, но если этот человек является графом, то все-таки, вероятно, достоин уважения… Впрочем, титул — пустой звук, моё уважение следует заработать чем-то более значимым.

— Чудесно. И что же вы, господин Александр, скрываете от нас?

— Ну разве что что-нибудь ужасно важное, но этого-то я вам и не расскажу, как вы можете догадаться, — недовольно отозвался я. Недовольство было отчасти вызвано тем, что у меня сильно заболела спина и левое колено.

— А зря, — улыбнулся граф. — Впрочем, вы правы; не следует делиться ценной информацией бесплатно! Очень предусмотрительно с вашей стороны. Итак, вы меня заинтересовали! Садитесь.

И он кивнул на соседнее кресло.

— Можете пить моё вино, между прочим, чертовски дорогое, из Франции, а также можете командовать Мартой и называть меня просто Драго.

И граф улыбнулся почти победно, как будто отпустил ужасно смешную шутку, которая, к тому же, принесла ему много денег.

Так мы стали друзьями, точнее, так было положено этому начало.

Мы играли в карты, в загадки и даже в шахматы (я всегда выигрывал), затем от скуки я стал просматривать его бумаги. К слову сказать, руководил он своим графством отменно, разве что периодически допускал глупейшие арифметические ошибки себе же в ущерб, а мальчик, который заведовал его бухгалтерией, ничуть не собирался это исправлять, видимо, в надежде прикарманить определенные суммы; я строго отчитывал нечестного юношу, докладывал на него графу, граф же рассеянно отзывался: «Да, да; все люди с именем Матиаш какие-то странные», после чего продолжал дальше читать какую-нибудь совершенно убийственно глупую книгу про любовь и финансовые махинации. Меня поражало и привлекало то, что в нем сочетались совершенно несочетаемые качества: безответственность и деловая хватка, властность и детская растерянность, ничуть не наигранная, которую он изредка позволял проявить при мне; беззаботная наивность и глубокая, неизбывная боль при упоминании о погибшей сестре.

Против моих ожиданий, граф очаровал меня быстро и безапелляционно, как и все, что он делал.

Я ждал, пока поправлюсь и смогу закончить дело, за которое взялся, и в ожидании этого пользовался гостеприимством Драго и проводил с ним все мои вечера. Я знал, что тоже заинтересовал его: и тем, что столь хорошо образован, и тем, что таинственно не ознакомлен с собственным прошлым. Когда я рассказал ему о себе, он принял серьезный и даже опечаленный вид; долго смотрел в окно, словно думал о чем-то своем, и уголки его губ дрожали так, как будто он страдал сомнениями.

— В том, чтобы не помнить своего прошлого, есть и плюсы, — я совершенно не верил в то, что говорю, но мне странным образом хотелось его успокоить, если вдруг его печаль связана со мной. — Например, можно представить себе какое-нибудь героическое свое прошлое, в котором ты скачешь по Европе на белом коне и спасаешь девиц от драконов.

— Да-да, и именно поэтому подлый конкурент подкрался и ударил тебя мечом по голове, чтобы ты забыл о своей славе и думал, что ты дурак, — откликнулся Драго, но скорее машинально, нежели действительно участвуя в беседе. Взгляд его был странным и далеким.

— Ну, я никогда не думал, что я дурак, особенно если учесть, что в моей голове хранится столько чертовски полезной информации, которая известна малому количеству смертных, — ухмыльнулся я. — Например, политические тонкости и текст торгового договора предыдущего графа с соседним графством.

Подобное настроение — какая-то замкнутая печаль и мучительные колебания — посещало его еще однажды, в тот раз, когда мы говорили о моей работе.

— Не думаю, что это действительно снежный человек, хотя на моем веку я повидал всякое, — рассказывал я. — Но факт в том, что мне придется закончить дело, как только я поправлюсь окончательно.

— М, — промычал граф, снова уставившись куда-то вбок. — Жаль, что ты меня покинешь, кто же научит меня так блестяще играть в шахматы. Не этот же идиот Матиаш, в самом деле.

— Попроси Марту, — отозвался я с тем беззаботным видом, который нагло перенял у самого Драго. Но тот не отреагировал.

Периодически, гуляя по замку, я слышал пение Марты и постукивание ее каблучков, и тогда у меня в голове сразу же возрождались воспоминания о том, как она танцует, прижав к груди швабру. Видимо, у нее это было совершенно обычным делом, но что было странно, так это то, что я удивительно быстро запомнил расположение всех комнат и даже, кажется, иногда предугадывал расположение тех, о которых не мог знать; к тому же странные привычки Марты меня ничуть не раздражали, что, зная мой характер, действительно о чем-то говорило.

Что еще показалось мне странным, так это светлые волосы Драго. На всех картинах (а на портретах, как вам известно, по обыкновению изображают членов семьи, пусть даже отдаленных) все были по-румынски темноволосы, а волосы графа не оставляли никаких сомнений, что этот, казалось бы, неестественно светлый оттенок — настоящий. Гуляя по замку, я пристально вглядывался в каждый портрет, но нигде не нашел ни одного белого волоска, кроме как у стариков. В то же время я нашел женщину, черты лица и цвет глаз которой живо напомнил мне Марту: такая же синяя радужка, какие же скулы и губы. Всё это меня заинтриговывало, ведь Марта была служанкой, пусть даже наглой и невоспитанной, а портреты матерей служанок не принято вешать в залах.

Я не пробовал говорить об этом с Драго, для начала я попытался просто поговорить с ним о нём самом. Но всякие такие попытки заканчивались безуспешно; в самый последний раз граф просто-напросто проигнорировал мой вопрос и беззаботно позвал меня играть в снежки.

Когда прошло еще несколько дней, я понял, что я совершенно здоров и вынужден покинуть графа.

— Ты паршиво играешь в шахматы, и этот Матиаш тебя когда-нибудь крупно обставит, когда слегка подрастет, но все-таки ты забавный парень, — сообщил я ему в его же манере, совсем по-мартовски пиная носком сапога выступающий булыжник.

— А ты вообще полный козел, потому что покидаешь меня, графа, ради каких-то паршивых крестьян, — по-детски обидевшись, ответил Драго. Ему действительно было пусто и одиноко в этом замке.

— Может быть, я вернусь, — сказал я.

— Ага, — Драго отвернулся, и не сказав больше ни слова (хотя тут как нельзя лучше подошло бы «прощай», «пока» ну или хотя бы «до встречи»), ушел к себе. Марта укоризненно на меня посмотрела.

— Ну и зачем ты обидел мальчика? Завязывай со своими глупостями и приходи к нам. Я подарю тебе сову.

Я сделал вид, что ее предложение чертовски заманчиво и я обязательно об этом подумаю. Впрочем, я знал, что Драго мечтает о белой полярной сове, и, видимо, в голове Марты прочно укоренилась мысль, что сова — это благо для любого господина.

Замок графа находился в долине, возвышался готическими башнями, словно какая-то дикая сила сотни лет назад вырвала его из земли, подняла одним могучим движением из сна горных недр; я понял, что я влюблён в этот замок, в эти витражи, в эти грубые камни, отсвечивающие синим, в то, как пахнет в этой долине ветер, в то, как снег покоится на крышах. В странные танцы Марты (я так и представлял себе, как под Рождество, наряжая елку и поминая святого Николая, она, держа в одной руке конец гирлянды, а в другой — неизменную швабру, вышагивает танцевальные па, а Драго сидит в кресле и пялится на огонь), в светлые волосы, в загадки, в свою постель на чердаке одной из башен, в глупую идею купить белую полярную сову. Всё это было мне уже близким, как будто я это уже знал когда-то, как будто та моя жизнь, которую я забыл, вся состояла именно из этого замка, этого юноши и служанки.

Но я не страдал излишним сентиментализмом. Поэтому я просто отвернулся от замка и зашагал прочь.

III

Мне кажется, есть какая-то сила, которая наводит беду; ту самую беду, про которую мне все говорят, когда я прихожу в чей-либо дом. И мне всегда казалось, что либо ты находишься внутри этой силы, либо вовне, то есть либо ты являешь собой могущество, либо подчиняешься.

Я из первых.

Нет особой разницы, истребляешь ли ты зло или сеешь; если ты умеешь первое, то умеешь и второе, и наоборот. Главное — это есть ли в тебе самом та бездна, откуда приходит тьма, дающая тебе возможность делать подобное. Я не имею в виду, что если ты вампир, то ты способен изменить свою сущность; я имею в виду, что если ты способен убить вампира, по большому счету, ты ничем не лучше его. В конце концов, ты — это ещё большая тьма, чем он, если твоя тьма уничтожила его тьму.

К тому же, по мне, так убийство — очень интимная вещь. Точнее, при желании оно может стать таковым; когда ты убиваешь, ты создаешь между собой и жертвой странную связь. Своей крайней степенью насилия ты создаешь ситуацию, в которой ты — бог, а он — тварь, таким образом, это полное подавление его собой, что бы это ни значило; и разве это не есть личное дело? Очень личное, самое что ни на есть личное.

Впрочем, всё это лирические отступления и достаточно отвлеченные мысли. Несмотря на то, что я скучал о Драго, большая часть моего сознания была поглощена охотой; и, зачеркивая дни на календарике, я не ждал Рождества, я ждал победы и свободы.

Рождество у меня ассоциировалось с танцующей Мартой, то есть было совершенно немыслимо в тех условиях, в которых я находился; впрочем, иногда мне мерещился стук ее каблуков, монотонное напевание под нос; это напевание стояло у меня в ушах, как мантра, а еще голос Драго, который бормочет «е-два, е-четыре».

Через две недели я нашёл какое-то странное место. Это была достаточно просторная площадка, где снег был плотно утоптан, словно стадо белых медведей ходило здесь каждый день. Следы были действительно больше человеческих, к тому же, можно было разглядеть выемки от больших когтей. Неподалеку виднелся темный зев пещеры. Рядом с входом следов было гораздо больше, а потому я решил подготовиться получше: вернуться в сторожку, захватить все имеющееся оружие и затаиться.

Я лежал неподвижно, и холод снова сковывал мои руки, а еще мне казалось, что я вижу чуть лучше, чем обычно, как будто взгляд мой чудесным образом научился пронзать пространство.

Я лежал так час, второй, третий; ожидание среди бескрайнего холода — штука совершенно особенная, требующая большого умения, иначе уснешь да помрёшь; и я размеренно дышал, сжимал и разжимал пальцы ног, по очереди напрягал разные группы мышц, чтобы кровь не замедляла своего бега, и тело оставалось горячим.

Наверное, на пятый час я бы сдался и ушёл, но тут среди темноты (пока я ждал, уже свечерело) появились туманные образы.

У меня захватило дух.

Это были действительно странные, не понятные человеческому уму создания, совершенно чужие, совершенно далекие. Да, тело их было похоже на моё, но больше, внушительнее, почти как у медведей; у них были гривы, клыки и лапы, а прочее и впрямь было словно из снега. И глаза — их глаза поразили меня до глубины души, потому что они были столь пронзительного голубого оттенка, что я даже не знаю, с чем лучше его сравнить: с лазурным небом или со льдом. Словно в прозрачное горное озеро упала капля, и пока концентрическое круги еще не успели разойтись, кто-то изъял эту картину из мира и сжал до размеров радужки; это были совершенно осмысленные глаза мудрых существ.

Кроме того, хотя задние их конечности действительно напоминали медвежьи лапы, но руки! — их руки были вылеплены из снега. Идеально тонкие и красивые пальцы, словно не чувствуя холода, с кошачьей грацией и с медвежьей степенностью касались земли. У некоторых из них часть гривы (или просто очень пышных белых волос?) была заплетена в косу.

Когда они говорили между собой, так тихо, что я не мог расслышать ничего, кроме шелестящего шепота, подобного шуму ветра в ушах, который складывается в слова, — из их рта не вылетал пар.

Как будто они действительно были частью пейзажа, каким-то чудом ожившей и получившей способность двигаться. Как будто их создал из снега безумный скульптор, а безумный бог вдохнул жизнь в это творение.

Я решил пока ничего не предпринимать, выждать и понаблюдать за происходящим, хотя у меня уже отмерзли руки и ноги. На какое-то краткое мгновение мое сердце охватило сумасшедшее желание замерзнуть и — возможно! — тоже стать таким же, как они, столь же прекрасным, столь же холодным. Их глаза говорили о том, что они знают какие-то такие тайны снежных гор, которые ведомы лишь им и никому более; это они — душа и мысли этого места. И у них совсем другие заботы и другая печаль, легче, возвышенней, как пение птиц при наступлении холодов.

Эти снежные люди (а крик мальчика тотчас всплыл у меня в голове, и я уже не мог отделаться от этого названия, хотя и понимал, что оно неточно) сели вокруг ямы в земле, и один из них махнул своей тонкой, точеной кистью, после чего в яме, вместо костра, зажглись голубые огоньки, похожие на бродячие звезды другого мира, которые решили поиграть в огонь. Они переговаривались порывами ветра и танцами снежинок, а когда кто-то из них смеялся, снежинки разлетались от него во все стороны в двукратном количестве, как будто звук их смеха призывал маленькую бурю.

Они были прекрасны. Почувствовал себя лишним, я незаметно покинул это место и вернулся к себе в сторожку.

Мне было неясно, как же так — неужели эти создания действительно кровожадны? Они казались мне настолько отдаленными от этого мира, что мне с трудом удавалось увязать в своей голове их образ с мясом, кровью и охотой.

Чтобы подтвердить или опровергнуть свои мысли, я решил понаблюдать за ними подольше и отправиться вместе с ними на охоту. Еще до рассвета я притаился у их пещеры и стал ждать; с первым лучом солнца они покинули свое убежище и куда-то отправились, никого не оставив внутри. Я последовал за ними, стараясь двигаться как можно более незаметно, хотя мне казалось, что в горах для них нет секретов, и эти существа только позволяют мне преследовать их, пока я им не мешаю, но, несомненно, осведомлены о моем присутствии.

Несколько часов подряд они куда-то бежали без остановки и отдыха; я едва поспевал за ними, стараясь, по крайней мере, не терять их из виду. Это было нелегко: их скорость превышала мою, к тому же мне приходилось соблюдать видимость маскировки, хотя бы для порядку. Но все же когда через несколько часов они внезапно остановились на вершине одного из холмов, это не укрылось от меня, и я смог перевести дух.

Один за другим они подходили к пологому склону холма и скатывались вниз, сидя на мохнатых лапах. Они повторяли это ещё и ещё; и внезапно я осознал, что они просто развлекаются.

Но что же все-таки они едят?

Ответ на этот вопрос я получил через несколько дней пристального наблюдения. Эти создания действительно состояли из снега; я понял это по тому, как однажды один из этих снежных людей неудачно упал, и от него, словно от большого снеговика, отвалилась нога. Там не было ни капли крови, ни костей, ничего из того, что можно было бы ожидать увидеть; там было что-то белое и неровное, как комки снега. Его сородичи неторопливо подошли и немедленно пристроили его ногу обратно; их тонкие руки работали быстро, грациозно и слаженно. Они мгновенно воссоздали всё, как было прежде, как будто все они — действительно ходячие снежные скульптуры.

И тогда я понял, что им нет нужды есть людей — к чему это тем, кто состоит из снега и льда?

Эта мысль, естественно, вела к неутешительному выводу, что наблюдение за этими чудесными созданиями придется оставить, ведь я пришел сюда затем, чтобы узнать, куда пропали мужчины из той деревни.

Но всё же я решил помедлить еще несколько дней.

Однажды я прибрался к их пещере ночью и застал их в каком-то безумном танце; молчаливо, под завывания ветра они кружились вокруг своего голубого костра в его свете и свете звезд и луны. Они держались за руки, отпускали их, снова сплетали пальцы, потом вновь отпускали — и всё это невообразимо плавно и порывисто, с той красотой, которая и не снилась никаким актерам театра и оперы; свет играл на снеге их тел, их длинные тени свивались и переплетались, словно именно они и задавали мелодию, и всё это было настолько безумно, что кололо холодом в груди.

Всё это было как картины из сна, который снился тебе всю жизнь, но ты всегда забывал его при пробуждении. Какие-то образы всплывали во мне и вливались, как река, в происходящее, наполняя его смыслом, красками, жизнью; делая меня настоящим, связывая меня с моим прошлым, которое я забыл. Как будто я всё вспомнил и всё понял, но вот что именно — неважно, главное то, что это случилось.

Мне казалось, что я почти понимаю их язык, то, о чем они поют в своем танце; еще чуть-чуть — и я непременно пойму, просто что-то мешает мне расслышать их до конца, какая глупость, это мелкая несуразица, я же всё понимаю, вот еще немного — и я смогу сформулировать…

А потом, наверное, я действительно уснул, поддавшись невообразимому очарованию их танца и забыв о болезненном холоде и о том, что расслабляться в снегах нельзя.

Мне снились удивительные сны.

— Мне надо с тобой поговорить, — Драго сидел у моей постели и смотрел на свой бокал с вином.

— Как я… тут оказался? — говорить было тяжело, во рту было сухо, голова гудела. Я обнаружил себя лежащим на подушках в той же самой комнате, что и в прошлый раз — самой верхней комнате в одной из башен. Ноги мои были туго перебинтованы; видимо, я их все-таки отморозил.

— Собственно, ты оказался здесь точно так же, как и в первый раз, — усмехнулся Драго. — Но ты почему-то не удосужился выпытать у меня, как это было; а ведь если бы ты проявил настойчивость, я бы сдался, я бы сдался! — он словно бы оправдывался перед самим собой.

— Рассказывай, в чём дело, — Мне не хотелось ничего слушать, но в конце концов, он же от меня не отстанет, к тому же мало ли, во что я еще влипну по его милости. Впрочем, заснуть в снегу — такого идиота, как я, надо еще поискать. Но всё равно виноват он.

— Ну… наверное, следует начать с того, кто эти звери, ведь, как я понимаю, сейчас это всего тебе интереснее, — улыбнулся он.

— Да начинай с чего хочешь, только умоляю, попроси Марту принести мне воды! — хрипло ответил я. Горло саднило.

— Наш самый известный парень отказался от услуг своих поклонников и решил составить-таки компанию Драго? — Марта, как всегда, была непочтительна и раздражена.

Я выпил воды и был готов слушать графа Драгоса.

— Этих снежных людей придумал и создал ты, — грустно улыбнулся он, помолчав какое-то время. Видя, что я просто не воспринял его слова, а потому они не произвели на меня ни малейшего впечатления, он продолжил:

— Ты этого не помнишь, но ты был великим ученым. Здесь, в этом замке, у тебя была своя лаборатория, и именно здесь ты их создал, с помощью одного колдуна, которого ты звал Дж. К.Уж не знаю, почему ты сократил его имя, вероятно, тебе было лень писать его полностью, а может, еще по каким соображениям. Насколько я понял, тебе было одиноко в этих снегах. Девушка, которую ты любил, потерялась в горах и погибла. Ее звали Северина. И после этого ты словно бы сошёл с ума, ты работал днями и ночами. Ты записывал о результатах и процессе своей работы в дневнике, вот почему я об этом знаю. О Северине там было всего лишь несколько скупых записей, но черт тебя раздери, что это за записи! Я никогда не видел ничего подобного. Впрочем, неважно.

Так вот, ты и этот Дж. К. — вы придумали, как сделать так, чтобы каждый погибший в твоем графстве, в горах, смог возродиться в виде вот таких снежный созданий. Дж. К. наложил заклинание, а ты придумал всё остальное. Ты неплохо ему заплатил. Но затем понял, что в заклинании есть какой-то сбой: да, погибшие в горах превращаются в снежных людей, всё верно; но они какие-то другие, совсем не такие, как ты планировал, говорят на своем языке и как-то чертовски далеки от мира; к тому же вернуть Северину было не в силах колдуна. Насколько я понял, у тебя был дурной характер, и, видимо, ты отказался платить колдуну или заплатил ему меньше, чем он хотел. В общем, между вами возник какой-то конфликт.

Ты ведь догадался, что я вовсе не принадлежу графской семье, верно? Ты ведь ходил по замку, рассматривал портреты…

— Да, я догадывался о чем-то подобном, — сказал я.

— Так вот, этот Дж. К. — он нашел меня. Это было примерно так: хочешь быть графом? Конечно, хочу! Так вот, будешь! О том, что это самое проклятое место в Карпатах, он мне не сказал. Видимо, чтобы не портить рекламу. Когда я спросил, куда же делся настоящий граф и его двоюродная сестра, которая жила с ним, он ответил, что это не его ума дело. Но сам понимаешь, когда он познакомил меня с Мартой, которая как две капли воды походила на свой портрет и являлась собственной тезкой, что неудивительно, к тому же ничего не помнила (но надо сказать, она очень постепенно смирилась с фактом того, что она — служанка), так вот, сам понимаешь, не такой уж я идиот, чтобы не понять, кто она. Когда я попытался с ней об этом поговорить, она замахала на меня руками и сказала, чтобы я не говорил о таких ужасных вещах, потому что у нее спина болеть начинает и мурашки по коже бегут; ну и я молчал от греха подальше, вдруг заклинание еще какое… А ты… видимо, тебя он просто выбросил куда-то в горы, рассчитывая, что ты там сдохнешь и превратишься в своего любимого снежного зверя. Во всяком случае, тебя я в замке не видел. Только твою лабораторию.

Я хотел прямо сказать колдуну и отказаться, зачем мне такое счастье за такую цену! Но куда там. Этот колдун пригрозил и меня лишить памяти. Да, я малодушный и трусливый… Но, в общем, именно ты по праву должен занимать моё место. Хотя, на мой вкус, дела я веду гораздо лучше, по крайней мере, сейчас твое чертово графство экономически процветает. А ты сидел в своей лаборатории и мало всем этим интересовался.

Я не стал спрашивать, как он догадался о том, что именно я — тот самый граф. В конце концов, это я ему растрепал про потерю памяти и про знания, которыми обладаю из прошлой жизни.

— Ты… ты ненавидишь меня? — запнувшись, спросил Драго.

Я расхохотался.

— За что же?

— За то, что я занял твое место и не собираюсь его тебе отдавать. Мне, знаешь ли, вполне по вкусу богатая жизнь.

— Да на что мне твоя богатая жизнь. А вот на лабораторию было бы любопытно взглянуть.

Драго тоже расхохотался.

— Насколько я понимаю, ты ничуть не изменился, всё тот же грызун гранита.

— Уж куда мне до тебя, гения экономики.

Я лежал и думал о том, что те мужчины из городка, они ведь действительно погибли и стали такими чудесными снежными людьми. О том, что мне больше не придется ходить из города в город и наниматься на работу. О том, что, может быть, если я выпью из Золотой Чаши, ко мне вернется память; что я, возможно, вспомню Северину, вспомню, какой была Марта до того, как на нее наложили заклятие. Все эти имена откликались во мне напряженно и болезненно, как будто кто-то нещадно бил по струнам, и они дрожали и звенели; ведь теперь я знал, что за этими именами есть нечто большее. И я даже думал, что, может быть, мне не стоит пытаться всё вспомнить, вдруг я пожалею об этом, ведь сейчас я свободен от предыдущих ошибок и предыдущей боли. И с легким волнением я думал о том, что скоро прочту свои дневники.

Что скоро я узнаю загадку этих снежных созданий.

Что все же, быть может, смогу понять их язык ветра и снега, не умерев при этом от холода.

— Ну что же, дружище, добро пожаловать домой, — улыбнулся Драго, пожимая мне руку.

Мне стало смешно, потому что я вспомнил слова девушки с темными кудрями: «Все, кто ушли туда, не вернулись домой».

— Да, действительно, это же мой дом.

Когда я уснул, мне приснилось, что в моих дневниках я читал свои мысли про тьму. Что, когда я создавал снежных людей, я сидел сгорбившись и при свете свечи ровным мелким почерком писал: «Мне кажется, есть какая-то сила, которая наводит беду…» — а потом остановился и именно в тот момент осознал, как именно сделать так, чтобы люди под снежной лавиной растворялись в снегах.

А еще мне снилось, что Северина красиво танцует, и что у нее тонкие, красивые белые руки.

Content

Мария Мызникова
Снег

I

II

III