Михаил Пухов

Восьмая посадка

— Исследования планет бесполезны. Ни одна посадка еще ничего не давала, — повторил Левин. Повернувшись спиной к дендроиду, он смотрел на обрыв, из-под которого доносился приглушенный рев вездехода. — Ведь во Вселенной много интересного для науки.

— Для физики, — поправил Рахметов.

— А что, есть другие?..

Рахметов промолчал. Не стоит спорить с физиком, которому вздумалось похвалить свою работу. Обычно они ее ругают — считают, что имеют на это право, потому что они ее любят. Конечно, посторонним они этого не позволят. Но если они ее хвалят — молчи.

— Камни на пляже тоже выглядят разными, — продолжал Левин. — Но это мнимое разнообразие. В эту высадку Бузенко вновь добыл десять тонн биологических образцов. По-моему, многовато. По-вашему, тоже — катер перегружен. А для него это мало, потому что он забирает далеко не все. Однако, как ни печально, на Земле его добычу сунут в архив — до лучших времен.

Рахметов поморщился. Он не любил, когда физик лез не в свое дело (а это случалось довольно часто), и хотел сказать, что не забота Левина судить о методах биологов и решать, какая польза получается из их трудов, но смолчал. Победила сдержанность опытного звездолетчика — выработанное за годы коллективного одиночества умение прощать собеседника. Вслух он сказал:

— Вы сгущаете краски.

— Нисколько, — немедленно отозвался Левин. — Ежегодно открывают множество новых планет. Половина из них биологически активна. Почему Бузенко помогаю я, а не какой-нибудь дипломированный экзобиолог? Ответ прост — биологов нет, звездолетов и физиков — сколько угодно.

Они стояли на узкой площадке под скалами Южного хребта на планете Ри, в каких-нибудь тридцати метрах от катера. Сиреневый дендроид, под которым они стояли, чудом уцелел при посадке, обойденный яростным светопадом. Голубая плесень, заменявшая траву, при посадке превратилась в пепел, но сейчас уже начинала вновь затягивать оплавленный камень.

Десантный катер стоял в тридцати метрах позади них, и Рахметов знал, что он выглядит очень красиво сквозь полупрозрачную крону дендроида. Но назад он не смотрел. Как и Левин, он глядел на край обрыва, где сухие корни дендроида свисали в пропасть.

Невидимый вездеход уже давно карабкался вверх по обрыву, и по усилившемуся сотрясению почвы можно было понять, что он близко. Вдруг звук затих, потом взревело совсем рядом, и вездеход вырос на гребне, в десяти шагах от людей. Он перевалил через край обрыва, цепляясь гусеницами за воздух, почти беззвучно подполз к дендроиду и остановился. Из кабины спрыгнул улыбающийся Бузенко. Он пошел к ожидавшим, оглядываясь на кузов, забитый контейнерами.

— Ничего не выпало? — спросил Рахметов.

— Нет, — сказал Бузенко улыбаясь. — Привязано насмерть. Подъем плох, чуть не перевернулись.

Рахметов смотрел на перегруженный вездеход. Левин прав, ящиков слишком много. Правда, раньше всегда было так же.

Бузенко перехватил взгляд Рахметова. Его улыбка сразу куда-то пропала.

— Но ведь наш катер это поднимет? — сказал он с надеждой.

Рахметов не успел ответить.

— Конечно, нет, — сказал Левин. — Ничего, половину выбросим — половина останется. Закон природы, не отменишь.

На круглом лице Бузенко отразилось смятение.

— Успокойтесь, — сказал Рахметов. — Он шутит. Как-нибудь справимся.

Улыбка вернулась к Бузенко.

— Это не планета, а клад, — сказал он. — Какая фауна! Какая флора! Настоящий биологический рай. А мы еще не были на островах. Но ведь мы туда слетаем?..

— Нет, — сказал Рахметов. — Мы перевезли слишком много груза. Ресурс исчерпан.

Бузенко вновь остался без улыбки.

— Но мы планировали восемь посадок, — недоверчиво сказал он. — А это только седьмая.

— Скажи спасибо за семь.

— Горючего не осталось даже для посадки на Элл, — сказал Рахметов. — На одну-единственную высадку. А ее мы тоже планировали.

Система, которую исследовала экспедиция, состояла из двух планет, почти одинаковых по величине. На этом сходство кончалось. Вторая планета, Элл, была обычным безатмосферным шаром, испещренным шрамами кратеров. Таких во Вселенной мириады, она мертвая, — сказал Бузенко. — Садиться туда бесполезно.

— Правильно, — сказал Левин. — И сюда, бесполезно.

На круглом лице Бузенко появилось негодование.

— Как можно сравнивать? Ведь жизнь — это… Или ты шутишь?

— Шучу, шучу, — быстро сказал Левин. — Успокойся.

— Тоже мне юморист, — сказал Бузенко. Рахметов посмотрел на часы.

— Конец споров, время работы, — сказал он. — Нас ждут. Подгоняйте машину к катеру, и займемся погрузкой. Взлет через два часа. Или придется просидеть здесь еще сутки.

— Некоторые умрут от счастья, — сказал Левин.

Бузенко опять улыбался.

— Привязаться, — приказал Рахметов.

Сквозь прозрачный фонарь кабины пейзаж казался творением великого мастера. Полностью загруженный катер стоял под отвесной каменной стеной. Под стеной, над обрывом, на узком карнизе, готовый к взлету. Пассажиры затянули ремни.

— Дерево, — сказал Левин. — Подпалим, жалко. Лучше бы ты упаковал его в один из своих чемоданов.

Бузенко вопросительно посмотрел на Рахметова.

— Нет, — сказал Рахметов. — Старт.

Его ладони легли на клавиатуру. По корпусу катера прошла дрожь. Снаружи шипела голубая плесень, обугливаясь под фотонным лучом.

— Старт, — повторил Рахметов.

На белом световом столбе катер приподнялся над почвой. Его пошатывало. Световой столб удлинялся. Словно кабина лифта, катер плавно поднимался вдоль отвесной скалы. Камни внизу плавились, шлифовались, превращаясь в жидкое зеркало, озаряющее небо. Облака стали ослепительными.

— В такие моменты кажешься себе богом, — сказал Рахметов. — Когда я работал на лунных трассах, я этого не чувствовал.

— Почему же? — возразил Левин. — Когда я был там на практике…

Облака взвизгнули по обшивке. Пейзаж провалился. Набирая скорость, катер уходил в небо. Планета запрокидывалась, становясь вертикальной стеной.

Катер уже вынырнул из атмосферы и двигался почти без ускорения, по широкой дуге выходя в точку встречи. Сверкая в лучах местного солнца, приближался «Петр I», похожий на памятник старины — Останкинскую телебашню. Катер поравнялся с отражателем звездолета. В громадном вогнутом зеркале сияли опрокинутые созвездия, потом там возник катер Рахметова.

Пятикилометровая металлическая поверхность кончилась. Десантный катер развернулся, полыхнув напоследок фотонным лучом. Скорости выравнивались. Впереди, в стене грузопассажирского отсека, открывалось бездонное отверстие причального туннеля.

Магниты тащили катер внутрь. Его корма вошла в темное жерло, и вскоре он опустился на пол ангара. Вверху гремели створки люков, закрывая выход во Вселенную. Прозрачный колпак через секунду раскрылся, выпуская людей наружу. Воздух на «Петре I», как на всех звездолетах, гоняли по замкнутому циклу, он был почти нормальным, к нему быстро привыкали. Но после Ри он казался чуть-чуть заплесневелым.

Отстегнув привязную систему, Рахметов шагнул за борт. Гравитацию на звездолете заменяли уложенные повсюду магнитные ковры, и падение с двадцатиметровой высоты было вполне безобидным.

Рахметов стоял рядом с перевернутой чашей отражателя. Катер тоже напоминал Останкинскую телебашню — ее сплюснутую, сильно уменьшенную копию. Пассажиры спускались по трапу из «Седьмого Неба» кабины.

Потом они шли к выходу из ангара — Левин чуть впереди, Рахметов и Бузенко сзади. Биолог уже не улыбался. Он морщил нос, принюхиваясь к забытым запахам.

— И как мы могли два года…

— Привыкнешь, — сказал Левин. — Распустился на свежем воздухе.

Они шли по кольцевому коридору, приближаясь к кают-компании. Смотровые палубы пустовали — звездолет готовился к старту. Штурманы рассчитывали различные варианты обратного маршрута, программисты программировали, командир и его помощники проверяли расчеты и подписывали документы.

Левин ждал у дверей кают-компании, чтобы войти всем вместе. Здесь тоже было пусто, если не считать двух мальчиков из штурманской, гонявших шары на зеленом столе.

— У себя? — спросил Рахметов, кивнув в сторону двери с табличкой «Командир звездолета».

Игроки повернули головы.

— Вы разве уже вернулись? — спросил один из них. — Встречу готовили через виток.

— Там Ланский, подождите, — сказал второй. — Проверяют стартовую программу.

Игроки отвернулись к бильярду. Бильярд для игры в невесомости — невероятно сложный агрегат, напичканный электроникой, лазерами, голографией и бог знает чем. Но выглядит он как обычный.

В кают-компанию вошел радист, щуплый человечек с большим лицом, заросшим вчерашней щетиной. Не поздоровавшись, он направился к закрытой двери командирской каюты.

— Куда? — остановил его Рахметов. — Он занят, потом идем мы.

— У меня срочное сообщение.

— А у нас что, по-вашему? — сказал Бузенко.

— Ишь, какой быстрый! — сказал Левин. — В очередь, и никаких разговоров.

— Ну и порядки, — обиделся радист. — Бюрократы несчастные.

Он подошел к бильярдному столу.

— Контртуш в середину? — спросил Рахметов, взглянув на шары.

— Вы считаете, пойдет?

— Смотря как ударить, — сказал Рахметов.

Бьющий игрок прицелился и толкнул биток. Полосатый шар мягко покатился параллельно длинному борту и застыл у средней лузы, передав импульс другому шару. Тот направился дальше, к углу стола. Он ударился о короткий борт, вернулся и, вновь коснувшись битка, упал в среднюю лузу. Второй игрок молча начал выкладывать шары на стол.

— Четко исполнено, — сказал Рахметов. Автор решающего контртуша насвистывал что-то громко и фальшиво. Настроение компенсировало ему недостаток слуха.

— Играть будете? — спросил Рахметова второй игрок. Шары были уже выложены в пирамиду, подготовлены к новой игре.

— Нет уж, голубчик, — послышался внезапно голос Левина. — Сказано тебе

— становись в очередь!..

Рахметов обернулся. Физик держал радиста у самой командирской двери.

— Но у меня срочное сообщение! — возмущенно закричал тот.

— Послушай, друг, — сказал Рахметов. — Мы ведь договорились. Какие могут быть сообщения?..

Обиженный радист пошел в дальний конец кают-компании листать журналы двухлетней давности. Или столетней, в зависимости от системы отсчета. Командирская дверь отворилась, оттуда вышел штурман Ланский с тяжелым бумажным рулоном под мышкой. Бильярдисты вновь превратились в мальчиков из штурманской.

— Свободен? — кивнул Рахметов в сторону закрывшейся двери.

— Не в духе, — сказал Ланский. — По вине этих лодырей. Ты почему, Слава, подсовываешь мне халтуру, и я всегда должен за тебя краснеть?..

— Где халтура? — побелел автор решающего контртуша.

Ланский развернул рулон на бильярдном столе.

— Здесь. — Он ткнул пальцем в бумагу. — Несоответствие символов. А здесь ошибка в записи оператора. А здесь вообще не хватает рабочего поля.

Лодырь Слава склонился над программой.

— Как это, как это? — бормотал он, водя пальцем по напечатанным строчкам. — Как я мог наделать столько ошибок?..

— Пошли, ребята, — сказал Рахметов.

Он отворил дверь с табличкой «Командир звездолета».

— Сейчас заканчиваем, — сказал Скворцов. Лицо радиста исчезло, и дверь медленно захлопнулась.

— Как командир командиру могу сказать следующее, — заявил Рахметов. — Уровень дисциплины на борту невысок. Особенно у радистов. На вашем месте я бы списал их в ближайшем порту.

— И куда рвется? — сказал Левин. — Видит же, что люди работают.

— Говорит, важное сообщение, — объяснил Бузенко.

— Важное? Тогда ничего, подождет. Продолжайте, товарищ Рахметов.

— Собственно, я уже все сказал. Мы произвели семь высадок в разных районах планеты. Собрано около ста тонн биологических образцов. Мы планировали еще одну посадку, на островах, и еще одну — на второй планете. Но из-за большого веса собранной коллекции ресурс катера исчерпан.

— Как же быть?..

— Ничего страшного. Ведь главное — результат, а не количество высадок.

— Это для вас. Для меня главное — план экспедиции.

— Ничего, — сказал Рахметов. — Скорректируем план — и все дела.

— Всыплют нам когда-нибудь за эти коррекции, — сказал Скворцов. — Ну ладно. Старт назначаю на послезавтра. Вами я вполне доволен. Мо-лод-цы.

— Так мы пойдем, — сказал Рахметов. Он встал, другие тоже. Дверь командирской каюты вновь заскрипела, и появилось лицо радиста.

— Можно?

— Заходите, — Скворцов сделал приглашающий жест. — Мне на вас жалуются. Советуют вас уволить.

— Срочное сообщение, — радист приблизился к письменному столу командира.

— Давайте.

Рахметов остановился в дверях. Скворцов взял из рук радиста листок бумаги, положил перед собой, надел очки и углубился в чтение. Выражение его лица менялось. Наконец он отодвинул листок, посмотрел сквозь очки на радиста и тихо сказал:

— Вы не могли показать это раньше?

— Я пытался, — возразил радист. — Но меня не пустили.

Скворцов заметил Рахметова в дверях каюты и позвал его кивком головы. Рахметов взял бланк, но уже знал его содержание не читая.

Так и есть — SOS.

— Я не космонавт, — сказал Левин. — Я просто физик, причем не очень хороший. А вы профессионалы, и вы обязаны что-нибудь придумать. А если вы ничего не придумаете, это позор.

SOS был принят с Элл — второй планеты системы. Потерпевшие были туристами, их было трое, они прибыли два месяца назад на небольшой фотонной ракете, перепутали планеты, пошли на посадку на Элл, реактор потерял режим незадолго перед приземлением, и ракета рухнула на скалы, разбив вдребезги отражатель. Пассажирский отсек почти не пострадал. Потерпевшие провели на пустынной планете два месяца, экономя энергию и припасы. SOS давали нерегулярно, просто на всякий случай, потому что не было никакой надежды, что призыв будет услышан.

Но SOS приняли. Приняли слишком поздно.

— Вы физики, но и мы не алхимики, — устало сказал Рахметов. — Если техника бессильна, никто в этом не виноват. Если бы их можно было вытащить голыми руками, я первый пошел бы на Элл и сделал это. Но мне нужен катер. А у меня не хватит топлива на посадку и взлет.

Они уже около часа совещались в командирской каюте. Скворцов, Ланский и Рахметов. Но говорил в основном Левин, которого пригласили как консультанта. «Он человек разносторонний, — сказал Скворцов. — У него может возникнуть мысль». Рахметов был против, но командир настоял на своем.

— У «Петра I» тоже фотонный двигатель, — сказал Левин. — Топлива для него много — кварков или антивещества, уж не знаю, на чем он работает. Я не понимаю, почему его нельзя использовать на вашем катере. Не вижу принципиальной разницы.

Рахметов перехватил взгляд Скворцова и усмехнулся. Это была горькая усмешка. Какой смысл объяснять то, что в объяснениях не нуждается? Он сказал:

— Да, принципиальных затруднений нет. Есть технические. Трактор не станет работать на автомобильном бензине, а солярка не приведет в движение легковой автомобиль. Вы понимаете, что я хочу сказать?..

— Допустим, — сказал Левин. — Допустим, я снимаю свое предложение. Но что взамен предлагаете вы? Бросить их здесь на произвол судьбы, а самим возвращаться на Землю?..

Рахметов с трудом подавил что-то в себе. Зря Скворцов пригласил Левина. Ничего хорошего из этого не могло получиться. Непрофессионал — даже если он работает в космосе — никогда не сможет понять, что есть ситуации, когда приходится поступать именно так. К сожалению, космос — не парк, где можно гулять без всякого риска для жизни.

А риск есть. Но обычно трагедии происходят без свидетелей. Встреча двух космолетов — явление почти невероятное.

— Сесть я могу, — сказал Рахметов. — Я не могу взлететь.

— Значит, у вас все-таки есть топливо?..

Рахметов пожал плечами.

— Я этого не скрывал. Конечно, есть. Оно есть, но его недостаточно.

— Но на посадку хватит?

Левин говорил таким тоном, будто уличил Рахметова в чем-то недостойном. Но из того, что ты хорошо знаешь свою физику и немного разбираешься в биологии, еще не следует, что ты научишь профессионального космонавта сделать невозможное.

Рахметов снова пожал плечами.

— На посадку хватит. Даже останется, и довольно много. Но того, что останется, не хватит на взлет.

— Не понимаю, — сказал Левин. — Вам ведь необязательно спускаться по штатной программе. Вы можете идти на более экономичном режиме. С увеличенными ускорениями или что-нибудь в этом роде.

Рахметов промолчал. Вместо него ответил штурман Ланский.

— Когда мы говорим «невозможно», это и имеется в виду. Самый жесткий режим.

— Самый жесткий?

— Да, конечно.

— Самый-самый жесткий? — допытывался Левин.

— Да, — сказал Ланский. — Он имеет в виду режим, при котором пилот будет раздавлен перегрузками.

Рахметов внезапно почувствовал себя отгороженным от остальных толстой перегородкой. Поступать нужно не так. Совсем не так. По-другому. Разговоры еще никого не спасали.

Перегородка исчезла, Левин не унимался.

— Тогда объясните мне такую вещь, — говорил он Ланскому. — Одно время, еще в студентах, я проходил практику на лунном спутнике, на тамошнем ускорителе. Жили мы, конечно, не на ускорителе, а на Луне, в гостинице. Каждый божий день мы мотались туда и обратно на фотонном катере вроде вашего. И я отчетливо помню, что катер был меньше. Гораздо меньше, чем ваш.

— На Луне и гравитация меньше, — объяснил Ланский.

— И все? — подозрительно спросил Левин.

— Кажется, да.

Рахметов молча прислушивался к спору. Все естественно, так бывает всегда, когда спорят дилетанты. Если один из них случайно и наткнется на что-то важное, другой этого не поймет. И разговор пройдет мимо.

— А мне кажется, дело не только в этом, — сказал Левин. — Мне кажется, там они летают каким-то особым способом. Помню, меня еще тогда это заинтересовало, но я так толком ничего и не выяснил.

— Не знаю никаких особых способов, — сказал Ланский.

Что ж, это тоже естественно. Ланский — штурман дальнего следования, Где ему разбираться в тонкостях каботажных рейсов.

— Вы правы, — сказал Рахметов Левину. — На безатмосферные планеты, имеющие специальные посадочные площадки, действительно садятся с помощью особого маневра, позволяющего сэкономить много топлива. Этот маневр — контртуш.

— Точно, — удовлетворенно сказал Левин. — Контртуш, я тоже вспомнил. Ведь это так, как на бильярде. Расскажите нам, что это такое.

— В общем, идею вы поняли, — сказал Рахметов. — При ударе контртуш биток и мишень встречаются вторично, после того, как один из них отразился от борта. Это позволяет класть шары предельной сложности. Похожая идея применяется и в технике, например в экранолетах. Что такое эффект экрана? Воздух, отраженный от крыла аппарата, ударяется о землю, вновь поднимается вверх и создает дополнительную подъемную силу. Космический аналог — повторная встреча с рабочим телом, которое выбросили, и его повторное использование.

— Что-то не очень понятно, — сказал Скворцов.

— Помнится, было предложено много различных вариантов использовать рабочее тело для повторной встречи. Но практически эта мысль реализуется лишь при взлете и посадке фотонных катеров малого тоннажа.

— Так, так, — кивнул Скворцов.

— При торможении катер летит вперед отражателем. Двигатель посылает вперед мощный световой луч. Свет давит на зеркало отражателя, и катер тормозится. Если же поставить на пути потока фотонов дополнительное неподвижное зеркало, картина изменится. Отразившись от неподвижного зеркала, свет вернется назад, снова подтормозит катер, опять отразится к зеркалу посадочной площадки и так далее. Поток фотонов взаимодействует с катером не один раз, а многократно, поэтому выигрыш в тяге получается очень значительный.

— Все понятно, — сказал Левин. — Кроме одного — почему вы излагаете это таким трагическим тоном? Ведь это же здорово! Ведь проблема в принципе решена!..

— В принципе да, — согласился Рахметов. — Но технические трудности непреодолимы. Я упоминал, что для посадки контртуш необходима специальная посадочная, площадка. Успех зависит от того, насколько точно посадочное зеркало отражает луч к садящемуся катеру. На лунных фотодромах выигрыш получается до ста и больше, в зависимости от квалификации пилота.

— Сто нам не нужно, — сказал Левин. — Нам достаточно двух.

— Все равно. Где вы возьмете посадочное зеркало?

— Зеркало — это пустяки, — сказал Левин. — Например, мы можем использовать их отражатель.

— Он разбит вдребезги, — устало сказал Рахметов. — Я уже думал об этом, но не стал ничего говорить, потому что на Элл нет зеркала, а без зеркала контртуш невозможен.

— Зеркало — это пустяки, — упрямо повторил Левин. — Зеркало можно сделать.

— Предложите способ.

— Есть тысяча способов, — сказал Левин. — Например, вы можете выплавить его из камня лучом своего двигателя. На Луне так делают радиотелескопы. Вам нужно просто по-другому сфокусировать луч и идти на специальном режиме.

Рахметова наконец прорвало.

— Вы что, смеетесь? У меня не хватает топлива на обыкновенную посадку, а он предлагает мне идти контртуш на каменное зеркало! На зеркало, которое я сам должен при этом выжигать! Разве вы не понимаете, что это… это…

— Стоп, — сказал Скворцов. — А мой реактор?..

Магнитная катапульта бросила катер в распахнувшееся звездное небо. «Петр I» быстро уменьшался над резким горизонтом Элл, уходя на очередной виток. Мягкая сила планеты подхватила почти остановившийся катер, начиналось падение.

Ладони Рахметова легли на клавиатуру. Катер встал по отвесу, нацелившись кормой вниз, в невидимое отсюда вогнутое километровое зеркало, несколько часов назад выжженное в базальте могучим отражателем звездолета. По катеру прошла вибрация, двигатель заработал, изрыгая фотонный луч.

Контртуш — когда фотоны давят на зеркало и уходят, чтобы вернуться, когда это повторяется снова и снова, когда частота увеличивается и тяга тоже, когда растут перегрузки, а свет, как пружина, вбирает импульс, становясь голубым, фиолетовым, невидимым. Контртуш.

Content

Михаил Пухов
Восьмая посадка