Михайлова Наталья

Тулянская Юлия

Земля Горящих Трав

Михайлова Н., Тулянская Ю

Земля Горящих Трав

Часть 1

Медленно, медленно, медленно

Движется чудное время.

Точно нитки клубок, мы катимся вдаль,

Оставляя за собой нитку наших дел.

Чудесное полотно выткали наши руки,

Миллионы миль прошагали ноги.

Лес, полный горя, голода и бед,

Стоит вдали, как огненный сосед.

Н.Заболоцкий "Безумный волк"

Канцлер Алоиз Стейр не сводил глаз с монитора. Он просматривал протоколы допросов.

Чужая речь была переведена с помощью программы-переводчика, видео озвучено голосом иномирца.

Тоска и страх, неуверенность и ярость потрясают душу канцлера. Чужая цивилизация… Зачем они явились на Землю Горящих Трав? У этой Земли с горьким названием уже есть хозяин!

Пришельцев двое, и оба утверждают, что Обитаемый мир впервые сделал попытку выслать разведчиков в другие пространства. Значит, не так-то они еще сильны…

Стейр тихо выругался. "Подлецы! — думал он. — Они ищут способа расширить свои владения за счет моей Земли. Для таких нет ничего святого, только нажива, власть, — никакой морали!". Но эти быстрые мысли не мешали канцлеру следить за допросом и здраво отмечать все ценное в ответах чужака.

Лицо Алоиза Стейра было лицом прекрасного юноши. Искусственное омоложение уже очень давно стало неотъемлемой частью жизни элиты. Процедуры полностью преодолевали старение и возвращали тело к двадцатилетнему возрасту. Через каждые пятнадцать лет Стейр повторял процедуру. Таким образом, сейчас канцлеру было около пятисот лет: возможность омолаживать свое тело означала бессмертие.

Хорошее видеоизображение позволяло отчетливо разглядеть "чужого".

Искаженное лицо чужака, покрытое капельками пота, запрокинутая на валик анатомического кресла голова, помутившиеся под действием сыворотки "х-2а" глаза… Его жалкий вид вызвал у канцлера брезгливую гримасу. Стейра особенно раздражало, что на парня не действует внушение: заставить его говорить под гипнозом не получилось. Препарат "х-2а" — сыворотка правды — тоже действовал на него лишь частично. Иномирец чаще всего был в состоянии контролировать себя.

На экране Армилл, глава службы безопасности (официально — Ведомства контроля за соблюдением высшего вселенского принципа), лично вел допрос. Размеренным голосом он терпеливо пытался "потрошить" чужака:

— Сколько вас было?

— Двое.

— Вы должны говорить правду.

— Двое.

— И вы не в курсе, засылали ли на Землю кого-то еще?

— Не надо спрашивать одно и то же. Я уже ответил…

— Каким образом вы совершили переход? Что из себя представляет ваш портал?

Чужак с прерывистым вздохом закрыл глаза, обессилев от лихорадочного состояния, которое толкало его на несдержанную откровенность.

Глава силовиков Армилл, как и канцлер, регулярно проходил искусственное омоложение. Сейчас он выглядел лет на тридцать, с правильным, благородным лицом, доведенным до совершенства искусными пластическими операциями. Разбуженный его властным голосом, иномирец вздрогнул, снова впадая в тревожное состояние.

— Как?… Переход?… Мы пришли через врата алтаря. Мы с Ярвенной — мужчина и женщина, мы двое представляем человечество Обитаемого мира. Мы — потомки людей и небожителей, и пришли через врата, чтобы попасть в новый мир.

— Хорошо, — уронил Армилл. — Что значит небожители? Это что, ангелы что ли?

Но парень больше не отвечал. Похоже, он даже не понял вопроса.

— На сегодня достаточно, — сделал вывод Армилл: он опасался, что иномирец не выдержит напряжения.

Сама по себе сыворотка "х-2а" считалась безвредной, но измененное состояние сознания, подавление одних душевных процессов и возбуждение других, не могло не сказаться на общем самочувствии пленника.

— Спи, — отпустил его Армилл и дал знак помощнику.

Иномирец почти сразу затих, сильней запрокинув голову на валике кресла. Помощник бережно ввел ему в вену укрепляющий раствор. Видеозапись кончилась.

Если бы сведения о непонятном "Обитаемом мире" не были нужны срочно, канцлер не требовал бы таких частых и продолжительных допросов. Алоиз Стейр не хотел, чтобы пришельцы умерли: их странная, но, похоже, владеющая кое-какими средствами цивилизация могла отомстить.

Узкой нервной ладонью канцлер откинул назад длинные, черные волосы. Руки у Стейра и от природы были красивы, небольшая модификация сделала их идеальными.

"Романтик… — горько усмехнувшись, сказал себе канцлер. — Ты вытащил эту планету из глубокой задницы и сумел превратить ее в рай. И думал, тебя оставят в покое? Нет, как же, сюда тянут щупальца дикари… Видимо, их культура была разрушена войной, но каким-то чудом сохранились технологии…". Алоиз Стейр сквозь зубы выругался грязной площадной бранью, но его лицо почти не изменило выражения. Результатом пластической операции стало снижение мимических возможностей: его черты теперь почти не отражали эмоций.

Всё, что говорил иномирец, казалось Стейру несусветной чушью, и пока у него не было никакого другого объяснения, кроме того, что цивилизация пришельцев погибла, а на обломках выросла дикая деструктивная мифология.

Речь идет о каком-то "Вседержителе". Есть основания перевести это понятие менее потусторонним словом, например, государь, самодержец. В конец концов, в древности верховные правители нередко провозглашали себя божествами. Если взглянуть с этой точки, россказни иномирцев понемногу обнаруживают под собой почву.

Итак, Вседержитель, или государь. Он объявил, что Обитаемый мир — падший… Должен был наступить конец света: гибель падшего мира, на месте которого будет навеки установлена этакая Светлая Империя для небожителей и лояльных власти людей.

"Вот, похоже, и фантастическое отражение той войны, которая уничтожила их цивилизацию", — усмехнулся Стейр. По словам иномирца, люди не хотели гибели мира, восстали против правителя, даже подбили перейти на свою сторону кое-кого из небожителей, и взяли верх….

"Небожители… — канцлер недоуменно повел плечом. — Может быть, их элита? Более прекрасная, чем остальные, и более просвещенная раса… Да, должно быть, элита".

Сражался весь мир: кто на той, кто на другой стороне. Очевидно, у них там случилась не меньше чем ядерная война. Парень описывает слепящий свет, исходивший от Престола Вседержителя: сияние затопило все вокруг, люди и небожители в ужасе покидали свои дома и убегали в поля и леса.

Технологии у них в Обитаемом мире, видать, были не слабые. Иномирец упоминал об огромной подземной тюрьме, по размерам не уступающей целой стране. Судя по всему, там содержались не только уголовники, но и экстремисты, которые высказывали недовольство властью верховного правителя и разжигали социальную рознь. Одна лишь постройка этой подземной колонии свидетельствовала о нешуточной мощи цивилизации. Там вспыхнуло массовое восстание заключенных, вероятно, вызвавшее катаклизм. Иномирец на допросе твердил: "Была гроза, а потом взошло солнце!". Снова речь идет о какой-то глобальной вспышке. Или что — у них там, под землей, своды рухнули? Либо правда, как утверждает пленник, тюрьма была не собственно в недрах, а в сопредельном пространстве?

Обитаемый мир все-таки сверг своего самодержца, или Вседержителя, попутно уничтожив собственную цивилизацию (и поделом!). Конечно, вся эта история искажена и неточностями перевода, и тем, что подлинные события смешались с мифами. Но главное просматривается вполне ясно. Эта раса создала богоборческую мифологию. Из-под обломков своей культуры она извлекла наиболее деструктивные идеи. Чудовища, которые возомнили, что им все позволено!

"А теперь они рвутся к нам, — с раздражением сказал себе канцлер Стейр. — Меня ждет столкновение с девиантной цивилизацией… Ты практически создал этот мир, ты благоустроил его и думал, что тебя оставят в покое? Нет, сюда явятся соседи, причем самые невменяемые из возможных.." — с горькой усмешкой добавил он, глядя на отражение собственного лица на экране выключенного монитора.

Стейр вывел на монитор фотографии иномирцев, сделанные сразу после задержания. Парень в кожаной куртке на меху. Короткие, но очень густые волосы чужака перехвачены ремешком, должно быть, для украшения: кожаная полоска испещрена мелким узором.

Канцлеру он сразу не понравился. У иномирца был упрямый лоб и широкая нижняя челюсть, покрытая густым пушком бороды. Лицо дышало мужеством. Особенно Стейра задело, что Сеславин был одного с ним роста. Это казалось Стейру сродни самозванству: как будто парень наделен богатырской статью без всякого на то права.

Спутница Сеславина, Яревенна, была ему по плечо. Темно-зеленые, широко расставленные глаза, очень яркие на загорелом лице. На Ярвенне тоже была кожаная куртка, более длинная, с причудливым рисунком из зеленых листьев по подолу и рукавам.

— Одежда, язык — все и в самом деле не наше, — докладывал канцлеру Армилл. — Одежда, пожалуй, даже попроще, чем у наших "быдляков", но чистая и покрой другой. В принципе другой! Да и хрен бы с ней, с одеждой… Но свидетели утверждают, что эта парочка появилась посреди улицы прямо из воздуха. Приехала полиция, они сдались добровольно… Кстати, Стейр, я совсем забыл. Начальник полиции обделал штаны от страха. Что ему теперь будет, — то ли наградят за их арест, то ли надерут задницу за то, что у него на участке происходят такие фокусы? Склоняется к тому, что скорее надерут… Весь бледный и руки дрожат.

— Ладно, не трогай его… Припугни только, пусть не зевает. И полиция пусть вообще смотрит в оба, — с нажимом добавил Стейр. — Откуда мы знаем, что к нам сюда перебросили только двоих? Нечего им тут у меня шататься. Возьмись за них, Армилл.

— Я их достану, — пообещал силовик.

Канцлер Алоиз Стейр сам подлил коньяку в бокал Армилла. Кабинет канцлера был оформлен в стиле хай-тек и напоминал рубку космического корабля, поверхности из металла и стекла причудливо отражались друг в друге, столешница полупрозрачного стола преломляла свет. На полу стоял большой деревянный сундук. Армилл заверил:

— Хлам, конечно, редкостный, но вполне безопасен. Его как следует досмотрели. Это дары из другого мира. Иномирцы горели желанием нам их всучить…

— Что это за набор реликвий? — повел плечом Стейр.

Он достал плотно свернутый рулон ткани.

— Что за ветошь они туда сунули?

— Дай-ка помогу. Это картина, — ответил Армилл, вставая с места.

Стейр вместе с Армиллом развернули ткань.

Это оказался умело вытканный гобелен; чтобы рассмотреть, им пришлось расстелить его на полу.

— Их искусство, — пояснил Армилл. — Святая и чистая любовь, — как у ханжей принято называть охоту переспать с бабой. А вот живопись: масло, холст, — он извлек и встряхнул второй рулон. — Еще книжка с гравюрами. Текст непонятен, я снял копии и посадил шифровальщиков. И альбом примитивных фотографических изображений на твердой бумаге! Все черно-белые.

— Они издеваются? — иронически улыбнулся Стейр, разглядывая тем временем гобелен. — Если это — послание из другого мира, им что, больше нечего нам сказать? Хотя…

Стейр наклонил голову.

— Ты ошибаешься, Армилл, это не про любовь. Это картина религиозного содержания.

На гобелене был выткан человек в изношенной одежде странника, стоящий в полутемном здании перед каменной аркой. Можно было заметить, что действие картины происходит днем: вот отсвет солнца из стрельчатого окна на каменных плитах пола и на шерсти прижавшегося к ногам странника пса, вот уходящий в темноту свод. Человек с усталым лицом с надеждой смотрит на арку — а в ней, окружённая сиянием, стоит женщина в белом платье.

— Они поклоняются высшим силам. Или в прошлом поклонялись, если картина историческая. Эта девица — то ли примитивное человекообразное божество, то ли просто символ высшего принципа вселенной.

— Надо же… — Армилл покачал головой. — Я и не догадался. Смотри, у мужика слезы на глазах…

— В самом деле, — Стейр еще раз пристально вгляделся в лицо человека. — И эту новость нам принесли аж из другого мира?.. Что у них там еще?

На картине было яркое, солнечное утро в лесу. Посреди поляны, по колено в высокой траве, стоял молодой мужчина, протягивая руку к буйно разросшемуся кустарнику. Из ветвей выглядывала наполовину скрытая листвой и тенями девушка с расширенными от удивления зелеными глазами. В них боязнь, любопытство, настороженность и доверчивость — одновременно. Видно, что она вот-вот робко шагнет навстречу человеку.

— Гляди на ее уши, — Армилл ткнул пальцем в изображение девушки.

Они у девушки были острые, как у кошки, покрытые шерстью того же цвета, что и волосы.

— Это что за мутации? Не результат ли глобальной катастрофы? — предположил Стейр.

— Узнаем, дай срок, — сказал Армилл. — Если насмотрелся на красоту тамошней природы и мутанток, взгляни на книжку.

Стейр полистал страницы. На гравюрах тоже попадались и сияющая женщина, и человек в простой одежде, а еще какие-то битвы и подземелья…

— Сказка? Древняя история? — гадал Стейр. — Никак стихи! — он присмотрелся к ровным коротким строчкам. — А вот какой-то тип опять поклоняется женщине. В конце концов, это извращение. Какая-то раса слезливых баб. У них тут еще географический атлас, чертежи, формулы из точных наук, снимки.

Он начал медленно переворачивать страницы альбома. Полевые работы, строительство, парки, играющие дети, молодежь верхом на лошадях где-то в лугах, парни и девушки за книгами, народные гуляния.

— Похоже, это существа наивные, слабые и безопасные, — подвел итог Стейр. — Или хотят казаться такими. Нигде нет сцен войны, разве что на гравюрах в книжке я вроде бы видел бои с чудовищами, — он кивнул на книгу. — Такое чувство, что они только работают, отдыхают и поклоняются женщинам… Хотя нет, вот воинские состязания.

И правда, на снимке, окруженные праздничной толпой, сражались между собой мечники.

— Судя по всему, спорт, — пренебрежительно заключил канцлер.

Сначала иномирцев держали вместе. Стейр выждал время и убедился, что Обитаемый мир не в состоянии отправить на выручку своим послам спецназ из сверхчеловеков, который пройдет сквозь стены и взглядом прикажет охране сложить оружие. Тогда пленников разъединили, и начались допросы под сывороткой.

Предварительно чужаки наговорили словарный запас в маленькую коробочку-переводчика. За ними следили скрытые видеокамеры. Сеславин с серьезным лицом предложил:

— Надо показать, что мы культурные и хотим добра. Давай я стихи почитаю?

— Читай, — согласилась Ярвенна. — И, знаешь… расскажи про свою работу, а я расскажу про свою. По-моему, хорошо получается, — обрадовалась она. — Ты строишь дома, а я помогаю выращивать хлеб.

— Я еще о состязаниях могу: как выступал на Даргородских игрищах, — добавил Сеславин. — И добровольцем ездил в Хельдерику, когда там было наводнение. Пусть видят, что мы дружим с другими народами.

Потом он читал в записывающее устройство:

— Когда умру, погаснет свет

В моей упрямой голове.

Одну надежду на сто бед

Теряет с жизнью человек.

Но если теплится пока

Хоть искра в глубине очей,

Мне ноша бед моих легка

С одной надеждою моей.

Затем Ярвенна примостилась перед маленьким блестящим прибором с лекцией по сельскому хозяйству.

— Я закончила факультет экологии и природопользования. Земля — это огромная производительная сила, данная нам природой…

Вскоре программа-переводчик получила достаточный запас слов для расшифровки языка иномирцев.

"Вдруг пришельцы просто скрывают свой военный потенциал? — думал Стейр, шагая по кабинету. — Иномирцы могут сколько угодно вешать мне лапшу о своих мирных намерениях. А потом выяснится, что они собираются нагреть руки на наших ресурсах, вырезать нашу элиту и посадить на ее место свою… И нам придется целовать им задницу за разрешение жить на собственной планете!".

— Возьмись за них всерьез, Армилл, — приказал он главе Ведомства. — Ничего с ними не случится, дело проверенное: "х-2а" — безопасный препарат, только не переборщи. Ну, а даже если и… — Стейр махнул рукой. — Из-за двух человек война миров не начнется. Понадобится — принесем их правительству официальные извинения. Мне надо срочно знать, что такое на самом деле их Обитаемый мир.

Накануне Армилл надеялся, что с допросами много возиться не придется. Вся элита Земли Горящих Трав обладала способностью гипнотического внушения. Сам Стейр был сильнейшим в искусстве подавления чужой воли, но Армилл немногим ему уступал. Он ожидал, что разговорит Сеславина в два счета, достаточно им встретиться взглядами.

…Второй попытки Армилл сделать не посмел. Ему досыта хватило и одного столкновения глаза в глаза с Сеславином. Армиллу почудилась, что иномирец сбил его с ног ударом кулака. У Армилла даже помутилось в глазах, и он опустился в кресло. Сеславин продолжал стоять перед ним, и у него было грозное лицо воина, молодое и доброе. Армилл понял, что чужая воля для него не указ. Пришлось остановиться на сыворотке.

Армилл допрашивал и Ярвенну.

Когда девушку привели в лабораторию, глава Ведомства молча вгляделся в это порождение иного мира.

Чужакам уже выдали тюремную одежду. Ярвенна была в просторной синей робе и штанах из такой же плотной материи. Девушка выглядела так, как выглядят на Земле нищеброды, которым не хватает денег ни на одну операцию по усовершенствованию внешности. У нее чуть вздернутый нос и широкий рот. Неужели Обитаемый мир так духовно неразвит, что у них человек не может обеспечить себе внешнюю красоту?

— Садитесь, — безразлично вежливым тоном произнес Армилл и указал на обыкновенный стул с кожаным сидением.

Анатомическое кресло, на котором недавно давал показания дружок этой девицы, дожидалось неподалеку. Девушка села, подняла на Армилла почти круглые зеленые глаза.

Спутник этой особы под действием "х-2а" пришел в невменяемое состояние, его бормотание можно было счесть бредом. Что он там нес про небожителей? Теперь придется подождать, пока парень отдохнет, и его сознание восстановится. А время не терпит. Канцлер постоянно ждет отчетов. Это понятно, Армиллу тоже было не по себе. Под управлением могущественного Стейра человечество Земли Горящих Трав давно не знало войн и почти забыло о внутренних волнениях. Вторжение чужих даже с самыми благими намерениями внесет какие-то изменения в налаженную жизнь… Да и ждать ли благих намерений? Судя по их рассказам, они явились из самой Империи Зла.

Девушку под сывороткой не допрашивали. Армилл хотел сперва обработать сведения, которые дал ее спутник. Имело смысл свериться с девчонкой: допросить ее без применения спецсредств и проверить, о чем она захочет солгать или умолчать, а о чем постарается предоставить принципиально иную информацию, чем ее накаченный наркотиками приятель. Кроме того, показания под "х-2а" все равно следует чередовать с сознательными.

— Назовите ваши имя, — ровным голосом произнес Армилл.

— Ярвенна, — сказала девушка. — Меня назвали в честь покровительницы Даргорода.

— Ярвенна — и все? — перебил Армилл. — У вас есть фамилия?

— Семейное имя? — переспросила она, мгновение подумав. — Мои родители живут в деревне Лесная Чаша под Даргородом, работают в общине хлеборобов. У нас принято называться по месту рождения: Ярвенна из Лесной Чаши.

— Хорошо, — согласился Армилл. — В честь кого, вы говорите, вас назвали?

— В честь небожительницы Ярвенны, которой в старину поклонялись в Даргороде, — ответила девушка. — На главной площади города ей построен соборный храм… Как бы вам объяснить? Культ премудрой и дивной Ярвенны — это культ матери, целительницы, спасительницы, жены. Ее у нас зовут "даргородской хозяйкой".

— Что ж… — Армилл усмехнулся. — У вас как-то принято, я смотрю, поклоняться женщинам. Я имею в виду картину, что была в числе ваших подарков. Что вы хотели сообщить нам этой картиной? — Армилл подался вперед, внимательно смотря Ярвенне в глаза. — И вообще всем этим… — он хотел сказать "барахлом", но передумал. — Вообще именно таким набором вещей.

— Я объясню, — ответила Ярвенна. — Светописные снимки — это просто наш современный быт, я думаю, тут пояснять не надо…

— Оставим снимки в покое, — согласился Армилл. — С ними все примерно ясно: мирный труд, достижения науки и техники, праздники и будни… Расскажите лучше о картинах и гравюрах в книге. Что вы подразумеваете под этими сценами?

— Мы хотели донести до вас как можно больше сведений о нашей истории, нашем искусстве и наших взглядах, — сказала Ярвенна. — С чего мне начать?

— С небожителей.

— Небожительница в сиянии изображена на гобелене, — произнесла Ярвенна. — Ее имя — Девонна. Она полюбила человека, которого вы видите напротив нее, и стала его женой. Наше современное человечество — потомки небожителей и людей, вот что мы хотели сказать этим гобеленом.

— А что за девушка на картине? — Армилл указал в полотно. — У нее треугольные звериные уши.

Ярвенна чуть улыбнулась:

— Их называют земнородными. Это дети природы. В Обитаемом мире есть особые места, которые обладают порождающей силой. Их сила еще не совсем изучена. В зимний и летний солнцеворот в некоторых локусах появляются на свет существа, которых мы называем лесовицами, дубровниками, полевицами, озерниками, вьюжницами и вьюжниками. Большинство земнородных похожи на людей. Но есть и иные: например, ночницы — светящиеся ночные бабочки, или горный змей, который спит в глубине хребта Альтстриккен. Родство человечества с Обитаемым миром мы понимаем в прямом смысле: с очень давних пор люди вступали в браки с земнородными, конечно, имеющими человеческий облик. Это родство расширило возможности людей в общении с природой…

Еще древними книжниками земнородные расценивались как проявление желания Обитаемого мира породниться с людьми. Мир приглашал людей родить общих потомков. У нас есть опера "Берест и Ирица". Эти герои — даргородский крестьянин и лесовица — стали в нашем искусстве примером сильной и преданной любви.

В большинстве из нас, современных людей Обитаемого мира, течет хоть толика крови земнородных, — продолжала Ярвенна. — Наша семья деревенская, и у меня мама — полевица: полынница. Такое близкое родство встречается редко. И видите, — девушка подняла соломенную прядь волос. — У меня острые уши. Это признаки земнородных. Так называемые зооморфные признаки. Как будто мир в своих созданиях не смог окончательно преодолеть "звериный" облик.

Армилл пристально посмотрел на девушку. Ее кошачьи уши были покрыты густым пушком того же цвета, что и волосы. "Любопытно, много там таких недочеловеков?.." — подумал службист.

У этих шатающихся по мирам чужаков странные верования! Парень с лицом работяги, который совсем одурел от "х-2а", выходит, небожитель, — то ли ангел, то ли языческий бог, — а девица… В другое время Армилл не удержался бы от иронии и спросил бы ее, не пляшет ли она с сатирами и кентаврами на поляне, но сейчас было не до смеха.

— Итак, после свержения верховного правителя люди, небожители и существа низшего пантеона в вашем мире остались без господина, породнились, и нарушилась иерархия рас? — подвел итог Армилл и криво усмехнулся.

— Да. А теперь, когда я ответила на ваши вопросы, скажите мне, где Сеславин? — спросила Ярвенна.

— С ним все в порядке, вы скоро увидитесь. Ответьте мне сначала еще на пару вопросов, — Армилл не позволял девушке уклониться от темы. — Вы и ваш спутник. Кто вы такие? Какую подготовку получили для переброски в иной мир?

— Сеславин — строитель, он закончил ремесленное училище. Занимался философией и историей, был вольнослушателем университета в Даргороде. Ветеран Хельдерики… — сказала Ярвенна.

— Он воевал? — насторожился Армилл.

Ярвенна улыбнулась:

— Нет, у нас давно не было войн. Два года назад от оползней и наводнения пострадали города в Хельдерике. Даргород выслал дружественную помощь, несколько добровольческих артелей.

— Ликвидатор катастрофы… — понял Армилл.

— А я работаю в общине хлеборобов, — продолжала Ярвенна. — Моя профессия называется "смотрительница полевых угодий". Помните, я рассказывала про рождающие локусы земли? Сельское хозяйство Даргорода зависит от их процветания. Где водятся земнородные, там хороший урожай. Великий Сход Даргорода постановил уделять особое внимание охране и поддержке наших заветных мест. Моя задача — следить, если в поле появится новый локус, угаснет старый, или местные земнородные недовольны людьми, или, наоборот, нуждаются в помощи… Я пишу научную работу о полевых земнородных нашего природного пояса. Теперь вы скажете мне, где Сеславин? — настойчиво повторила она.

— Имели вы с ним сексуальную связь? — осведомился Армилл.

Ярвенна возмущенно вскинула брови:

— А вам какое дело до этого?

— Позвольте мне самому решать, какое мне дело, — с бесстрастной учтивостью ответил Армилл. — Итак, имели?

— Я больше не стану отвечать на вопросы, пока мы не будем вместе, и я не увижу, что с ним не случилось ничего плохого.

— С ним все в порядке, вас не должно это волновать. Гораздо важнее сведения о вас и о вашем мире… — взгляд Армилла стал цепким, а холодное лицо приобрело властное выражение. По иронии судьбы, на ангела или божество был похож здесь именно он, и сила внушения, которую он собирался применить, должна была подавить волю Ярвенны. — Слушайтесь меня и отвечайте на вопросы, — произнес Армилл, глядя в темно-зеленые глаза девушки.

Но он не уловил ее человеческого сознания. Не было даже ощущения борьбы. Армиллу показалось, он обращается к пустому месту. "Где она?" — в недоумении подумал Армилл.

Девушка, не отводя глаз, покачала головой:

— Не надо этого делать. Я лучше вас умею наводить морок.

"Да, госпожа дриада, вы неплохо подготовлены", — раздраженно покривил губы Армилл.

Группа экспертов из Ведомства провела совещание для обобщения данных об иномирцах. Вскоре неутомимый Армилл передал очередной промежуточный отчет канцлеру.

"…Деструктивная культура. Полный отказ от подчинения человека высшим силам, как "темным", так и "светлым". Основная форма общественного сознания — радикальный гуманизм. После Вселенской войны, которая в Обитаемом мире понимается как освободительное движение, возглавляемое человечеством, произошло слияние трех обладающих разными способностями рас".

Канцлер нажал кнопку вызова. Бесшумно вошел слуга с чашкой кофе, бутербродами и бутылкой коньяка на подносе. Наука Земли позволяла использовать вместо людей электронных слуг. Но ученые доказали, что пользоваться услугами живого слуги полезнее для психики.

Налив себе коньяку, канцлер задумался. Гуманизм — привычка к неповиновению: кровавые революции, резня образованной и богатой верхушки исторически всегда опирались на идеологию гуманизма, проповедь счастья для всех. Этот парень — Сеславин — как раз такой разрушитель, воспитанный гуманизмом. Заключение психолога: "Личность с отклоняющимся (девиантным) поведением".

Объявил голодовку… Армилл спросил его напрямик: "Скажите, Сеславин, что вы имеете против "х-2а"? Это безопасный препарат. Вы можете гарантировать, что без сыворотки вы будете говорить только правду? Вы всерьез считаете, что мы должны в таком рискованном деле, как контакт двух миров, верить вам на слово?". Возразить парню на это нечего, но и признать логическую необходимость того, что с ним делают, он не готов.

Ему предложили выбор: или он ест сам, или получает питательный раствор. И что же? "Пускай раствор, что хотите — добровольно я ничего делать не буду". Развращенная психика. Упрямство, пренебрежение к разумным доводам, а напоследок — аргумент в стиле гуманистов.

Армилл: "Вы предпочли бы допрос на старинный манер: не "х-2а", а дыбу, плети и раскаленные угли?" — "Да, это — и то лучше!". Настоящая философия гуманизма! Пытки во имя сохранения человеческого достоинства! Этот щенок еще думает, что он бы блистал достоинством, когда его подвесили бы на дыбу!

Стейр залпом выпил рюмку коньяку. Канцлера охватило желание и вправду устроить Сеславину то, что он просит. Не доисторическую дыбу, а ее современного собрата, принцип которого основан на свойстве человеческих мышц сокращаться под воздействием электричества. Стейр выпил еще рюмку, сделал небольшой глоток кофе. Слабая улыбка появилась у него на губах. У парня, бесспорно, отличное тело… как они говорят, — небожитель? На экране монитора мелькали сцены медосмотра. Такие мышцы от судорожного сокращения наверняка сломают кости. Интересно, осведомлен ли этот гуманист, какую роль в проведении пыток играет эрос палача? Почувствует ли любитель человеческого достоинства, что его попросту отымели? "А хорошо бы, — снова наливая коньяку, подумал Стейр. — Получил бы, чего хотел, мразь!".

Парень требует, чтобы ему позволили видеться с Ярвенной. Они всегда чего-то требуют, эти девианты. Как только им приходится в чем-то себе отказывать, они площадной бранью поносят власти. Грязные ублюдки! Забывают, что эта самая власть дает им работу, пособия, медобслуживание. Они всегда недовольны, что им чего-нибудь недодали! А подумали бы лучше, что могла бы с ними сделать, если захочет, эта власть! Ведь только из милосердия правительство поддерживает социальную сферу! Что такое вообще социальные программы, как не милосердие? Не для себя же он, Стейр, вводит эти программы и не для образованных, успешных людей! Это для них, для деградирующей швали, которой все мало!.. Стейр быстро опрокинул рюмку коньяка, взялся за бутерброд с нежной маслянистой рыбой.

— Нет, мы никогда не были близки… мы не совокуплялись, — с неуклюжей прямотой переводила машина-переводчик лихорадочную речь человека в анатомическом кресле. — Но мы любим друг друга.

В отчете ученых: "Возможно, этой культуре свойственны сексуальные запреты, сублимация которых выливается в гипертрофированное влияние на жизнь так называемых общечеловеческих ценностей и в агрессию в отношении инакомыслящих".

"Целая цивилизация закомплексованных пустобрехов, — презрительно усмехнулся Алоиз Стейр и вдруг побледнел. — Это же фанатики, неудовлетворенные фанатики! С такими не удастся договориться: какой договор! Мы несовместимы! Или мы их, или они нас!".

Около получаса Сеславин проспал в лаборатории. Потом его разбудили двое агентов. Агенты Ведомства носили серые куртки и штаны с серебряными форменными ремнями.

Благодаря инъекции, снимающей действие "х-2а", Сеславин успел достаточно прийти в себя, осталась только легкая слабость.

— Вставайте, мы вас проводим, — сказал один из агентов.

Сеславин увидел, что все приспособления, которые держали его в анатомическом кресле, раскрыты. Он слез, тронул на шее тесное металлическое ожерелье и чуть скривил губы. Его держали в ошейнике, как собаку или раба в древние времена. Эта штука использовалась вместо наручников. В металлическую полоску было что-то встроено.

Когда Сеславину первый раз велели садиться в анатомическое кресло, он испугался: "Что это? Зачем вы это делаете?". Ему ровно повторили приказ, ничего не объясняя. Он должен был просто подчиняться. Но Сеславин не привык подчиняться без объяснения. Мастер по двоеборью — старинному состязанию из двух видов поединков — на кулаках и на мечах, — он вдруг ощутил себя воином и сурово сказал: "Сперва ответьте!". Агент нажал кнопку на маленьком пульте. Безболезненный импульс из металлического ожерелья сейчас же послал сигнал в мозг. Сеславин рухнул бы на пол, скованный нервным параличом, но его подхватил другой агент. Когда ему снова "включили" тело, он был уже в кресле. Он еще не знал, что сейчас будет: может быть, пытки — или вскрытие заживо. На эти мысли наталкивали инструменты и приспособления, такие, которые заставляют любого волноваться и при обычном посещении врача.

Сыворотка не вызывала провала в памяти. После допроса Сеславин хорошо помнил и себя, бредящего, позорно подчиненного чужой воле, и неестественно правильное, надменное лицо допрашивавшего его человека.

После очередного допроса его отводили в камеру с чисто застеленной койкой, умывальником и уборной. Там не было окон, но работал кондиционер.

…Сеславин лег на койку — еще кружилась голова. Ему дадут немного передохнуть — и снова потащат на допрос. Парень закрыл глаза. О судьбе Ярвенны он ничего не знал. Ему сказали: "С ней все в порядке". Он снова должен был просто подчиняться и верить…

Он объявил голодовку. С тех пор ему раз в сутки вводили в вену питательный раствор. Ему не старались ничем повредить и не давали повредить себе самому. То, как с ним обращались, было похоже на обращение с нужной вещью, которую стараются не сломать. Сеславин вспоминал уроки истории и прочитанные книги: как в старину избивали и пытали на допросах. Это делалось потому, что иначе невозможно было заставить упрямого пленника заговорить. Но это же всегда накладывало на палачей печать отверженности, клеймило их хозяев и вызывало сочувствие к жертве. Здесь, в чужом мире, были преодолены оба препятствия. Никакое мужество не помогло бы пленнику молчать; и палачи позволяли себе роскошь оставаться порядочными людьми.

Сеславин сжимал кулаки, не открывая глаз, тряс головой. Быть полностью в чьей-то власти казалось ему сродни кошмарному сну. Зачем они допрашивают его, когда он с самого начала собирался добровольно рассказать все, что знал об Обитаемом мире?

Тихо зажужжал механизм двери, створа уехала в стену, открылся проем. Сеславин быстро приподнялся на локте. Охранник с пультом от металлического ошейника остался в проеме. Вошел человек в белом халате с заранее приготовленным шприцем.

— Что вам еще надо, подонки?! — Сеславин яростно привстал, и тотчас импульс ошейника поверг его в нервный паралич.

Не говоря ни слова, врач сделал инъекцию. Это было всего лишь успокоительное. Врачу-наблюдателю показалось, что тревожное состояние может повредить здоровью иномирца.

Отряд геологоразведчиков снялся со стоянки рано утром. Высокие темные ели закрывали небо, люди брели в траве выше колена, перелезали через бурелом, перешли вброд холодный топкий ручей. Молодой проводник, высокий, крепкий, с темно-русыми волосами до плеч, вел искателей по этим диким местам.

Проводник был смотрителем лесных угодий, точно так же как Ярвенна — полевых. Всю жизнь он занимался изучением заветных мест, где обитают дубровники и лесовицы. Но в эту глухую чащобу, на сотни верст тянувшуюся за хребтом Альтстриккен, он попал впервые. Обходя болота, ища путь через самые дикие дебри, он вел экспедицию в пойму широкой реки, которая была целью похода.

Неожиданно перед глазами проводника встала картина: чахлый, низкорослый северный лес, вернее, даже покрытая бурым мхом и усыпанная крупными валунами равнина, где изредка росли кривые березы, едва доходившие людям до плеч, и серо-рыжие низкие ели. Парень остановился и дал знак спутникам подождать. "Уж не заблудились ли мы?" — подумал он.

До природного пояса, где можно увидеть растительность лесотундры, почти два месяца пешего пути!

Проводник шагнул вперед, коснулся рукой ближайшего карликового деревца. Хилый кустарник наполовину облетел, ползучая береза змеилась по замшелой земле. Ветки и редкая листва были опутаны грязной паутиной. Кое-где среди серого мха и листьев попадалась морошка, в этом месте бледная и мелкая.

Проводник в недоумении осматривался вокруг. Бородатый голубоглазый начальник экспедиции в высоких, выцветших и поцарапанных сапогах подошел к нему.

— Одну подобную область недавно нашли на западе, — сказал он. — Но там другое: в морском климате — участок саванны. Какая-то странная аномалия. Ну а мы вроде открыли вторую…

— В аномальной области мы и установили алтарь с вратами, — рассказывал на допросе Сеславин. — Алтарь Путешественников. Мы должны были просто пройти через врата, они открывают проход… В этом месте наши пространства соприкасаются. Я сам не ученый, не могу точно объяснить, как все работает. Мы с Ярвенной думали, что и у вас окажемся в лесотундре… Березки, морошка, мох… только уже в вашем мире. А вдруг — город, каменные дома…

Верная доза "х-2а" была, наконец, подобрана, и Сеславин рассказывал все, что знал. Он не мог говорить связно, но не мог и солгать.

"Алтарь Путешественников, — думал Армилл. — Похоже, они так называют свои технологии пространственной транспортации, которые им достались в наследство от "небожителей". Рассказ Сеславина о "древних небожителях" не казался Армиллу полной бессмыслицей. С определенной точки зрения, это же самое могло относиться и к Земле Горящих Трав. Стейр и прочая элита Земли были для остального мира "небожителями", чья внешность и возможности с точки зрения плебеев вполне сопоставимы с божественными.

Читая новый отчет, канцлер Алоиз Стейр соглашался с мнением экспертов. Похоже, в Обитаемом мире власть имущие некогда жили в созданном нарочно для них другом измерении или просто в хорошо охраняемой элитной зоне, а быдло — в обычных своих городах и деревнях. Парень на допросе твердил о том, как хорошо было в этой элитной зоне: всегда ясная и теплая погода, вымощенная золотыми брусками площадь и неограниченные ресурсы. Вполне реальный расклад, если сделать поправку на фантазии нищих о "золотых тротуарах" и "неиссякаемых ресурсах" у господ. Раньше Сеславин упоминал и о другой особой области — подземной тюрьме. Уже тогда в отчете было помечено: "не исключено, что в свое время цивилизация Обитаемого была способна создавать такие локальные зоны в пространстве". Разумеется, у них имелись и порталы для Перехода, которыми нынче может пользоваться любой сброд…

"А теперь, надо думать, эти ребята в Обитаемом мире обнаружили аномальные участки, в которых с помощью своих "врат" сумели создать точку Перехода к нам, — размышлял Стейр. — И материализовались тут у меня прямо на улице города… Это место придется взять под контроль, чтобы без моего ведома никто больше не сваливался к нам на голову. Одно утешает: их врата, видимо, связаны с определенным местом, и эти бродяги не могут сбрасывать десант, куда вздумается".

В обществе Земли давно сложился своеобразный фейс-код.

Некрасивым, плебейским считалось сочетание русых волос и серых глаз; черных волос и карих глаз, — комбинации, чаще всего сами по себе встречающиеся в природе.

В кругу элиты волосы должны быть необычных, ярких, насыщенных цветов: платиновые, золотистые или воронова крыла, причем в первом случае кожа смуглая, а во втором — очень бледная. При светлых волосах глаза — темные или зеленые, при черных — ярко-синие.

Телу мужчины следовало быть высоким и стройным, широким в плечах, но в меру, чтобы не производить впечатления бычьей мощи. Мода на женское тело менялась чаще, обычно ее задавала какая-нибудь успешная актриса или модель.

Для состоятельной прослойки Земли операция по смене внешности была не менее простой и безопасной, чем профессиональный макияж. Возможность в любой момент изменить внешность под существующий эталон отличала элиту от низших.

Каждый член правящей касты создавал собственный имидж. У Армилла была белая кожа, черные глаза и светлые, пепельные волосы. Он был чуть ниже своего друга канцлера, чуть шире в плечах, с волевым лицом и твердым, выбритым подбородком, уравновешенный, циничный, стабильный.

Канцлер Стейр, наоборот, по своему имиджу был романтик, комок нервов. Он самовыражался в жестах, принимая внезапные и противоречивые позы: то откинет назад голову во вдохновенном порыве, то вдруг поникнет, волосы свесятся на лицо…

Алоиз Стейр — бессмертный и прекрасный, за пятьсот лет уже привыкший к бессмертию и к красоте, как к своей обыденности, — захотел поговорить с иномирцами сам. Их привели. Парень, разумеется, русый и с серыми глазами — плебей. Зато соломенные волосы и ярко-зеленые глаза Ярвенны Стейр даже одобрил: "Стильно!".

— Прошу, — Стейр махнул рукой на два кресла, и сам, не дожидаясь, опустился в третье. — Добро пожаловать на Землю Горящих Трав.

Когда пленников ввели в кабинет, они первым делом бросились друг к другу. Но Стейр не дал им сказать ни слова, приказав сесть, и они подчинились, едва успев обняться.

— Что? — Стейр откинулся в кресле. — Напугали вас мои ребята? Они сами чуть в штаны не наложили, когда поступил сигнал… Ну, вы тоже виноваты. Материализовались невесть откуда посреди улицы, всполошили законопослушных граждан, — засмеялся он.

Он ждал, что чужие хотя бы улыбнутся, но парень смотрел все так же хмуро и напряженно, а девушка — с удивлением. Их предупредили, что с ними будет говорить сам канцлер. Видимо, не ожидали такой простоты?

— А что прикажете делать? — Стейр передернул плечами. — Хороши бы мы были, если бы сидели на заднице во время вторжения из иных миров! Вдруг вы там взрывчатку закладывали. Ну и понятно, полиция встала на уши. Бережет, понимаете ли, покой!

Коробочка-переводчик лежала посреди стола между Сеславином, Ярвенной и канцлером. Она переводила каждую реплику, очень схоже воспроизводя голос и интонации того, кто ее произнес.

Стейр нажал на кнопку в подлокотнике кресла, вошел слуга с тремя бокалами, бутылкой коньяка и бутербродами. Стейр отпустил его небрежным жестом и собственноручно разлил коньяк.

— Не стесняйтесь, — кивнул он гостям. — Я хочу поговорить о вас. Как вам у нас нравится?

— Спасибо, не очень, — твердо сказала Ярвенна. — Нам не дают видеться. Мне кажется, что Сеславин болен. Мы совсем отрезаны от внешнего мира. Нам никто не отвечает на вопросы, а мы ведь тоже хотим знать, куда попали.

Сеславин после допросов под "х-2а" и объявленной голодовки выглядел не больным, а будто бы опустившимся. Лицо у него посерело, под глазами залегли тени, и взгляд казался тусклым. Ярвенна печально рассматривала его.

— Просто скажите, что вы от нас хотите, канцлер? — в упор спросил Стейра Сеславин.

Канцлера покоробил его тон равного.

— Пейте коньяк, это не так вредно, как говорят, — он сделал вид, что не обращает внимания на иномирца. — И я буду задавать вам вопросы.

— Я не хочу алкоголь, — ответила Ярвенна.

— Религиозные запреты, табу? Точно так же, как на секс? — Стейр быстро опрокинул бокал и налил себе еще. — Здоровая и целомудренная раса!.. И вы не выпьете? — обратился он к Сеславину. — Ну да ладно, перейдем к делу. Я, собственно, тут с утра пораньше хотел о высоком, — канцлер усмехнулся. — Вы говорите, что веры в высшее существо у вас нет? Я правильно понял: для вас нет ни светлых, ни темных надмировых сил, а низшие божества, если судить по вашим мифам, слились с человечеством? Как там… нимфы и титаны — все дружно роднятся со смертными?

— Все так, — подтвердила Ярвенна.

— И вы теперь сами по себе, одни-одинешеньки? Праздник непослушания? — насмешливо сказал канцлер. — Никто не оставит без сладкого, никто не поставит в угол?

Ярвенна заметила:

— Вы тоже не похожи на человека, которого кто-то может поставить в угол.

Стейр помолчал.

— Потому что я сам — доверенное лицо высших сил, — наконец ответил он. — Для этого мира. Меня оставили присмотреть за детишками, чтобы они не поубивали друг друга. А кто присматривает за вами? Как вы живете без ориентации на высший суд, на высший вселенский принцип?

— Которые олицетворяете вы, как доверенное лицо высших сил? — глухо уронил Сеславин.

— Безусловно, — холодно сказал Стейр. — Я охраняю покой и безопасность доверившихся мне миллионов людей, я за них отвечаю перед своей совестью.

— Вы что, сильнее и лучше миллионов людей, что отвечаете за них? — резко спросил иномирец.

— Представь себе, — высокомерно ответил канцлер. — Я бессмертен, у меня огромный опыт управления людьми. Мне присущи сострадательность, острое неприятие несправедливости, тонкое понимание нравственных ценностей. Конечно, я несовершенен. Но уж всяко выше ваших миллионов уже потому, что каждый из них живет для себя, а от любого моего шага зависит судьба их всех, — и я тяну эту лямку.

— Никто не заслуживает того, чтобы от его шага зависели судьбы миллионов! — оборвал Сеславин, возмущенный так, будто Стейр задел что-то глубоко дорогое ему.

Из-за того что канцлер выглядел совсем юношей, Сеславину трудно было сдержаться, чтобы не заговорить с ним, как с зарвавшимся ровесником.

— А у вас люди независимы? Хотел бы я знать, у вас там как, по улице можно пройти, не наступив в лужу крови или не переступив через труп? — скривился Стейр.

— Почему трупы? — не поняла Ярвенна.

— Ну, как почему? Государство не защищает граждан и не принуждает к порядку. Оно не занимается устройством и охраной жизни, а занимается, видимо, переброской желающих в иные миры. Высший принцип в душе тоже не работает — ведь никакого почтения к надчеловеческим силам, назовем их так, у вас нет. Вы считаете, что вы одни, и никто не стоит над вами, призывая вас к добру. Стало быть, можно грабить, убивать, насиловать? И в самом деле, праздник непослушания. Кроме того, представляю, как пусто в душе у людей, отвергших веру в высший вселенский принцип. Ничего святого для вас просто быть не может, ни надежды на будущее, ни опоры в настоящем, ни критерия для оценки своих и чужих поступков. Видимо, веру в высшее начало вам заменяет гуманизм?

— Да, — ответил Сеславин.

— Сдается мне, вам хорошо промыли мозги, — презрительно и убежденно подвел итог Стейр.

Канцлер требовал от Армилла все новых и новых отчетов.

Стейр пытался предвидеть, какой ответ последует со стороны Обитаемого мира на то, что он удерживает у себя его посланников.

Место в городе, где из воздуха появились иномирцы, было огорожено и объявлено запретной зоной. Там стояла охрана, велось наблюдение. Попытка вторжения вызвала бы жестокий отпор со стороны внутренних войск. Вступить в переговоры с правительством "соседей" Стейр был готов, но не собирался возвращать пленников, пока не узнает как можно больше об Обитаемом мире.

— Я думаю, время еще есть, — говорил он Армиллу. — Надо понять, чего хотят тамошние хозяева. Эти двое дураков — просто подопытные кролики. Хорошо обработанные фанатики, обожающие свое правительство и самый гуманный в мире строй, — усмехнулся канцлер. — Ну, правильно, строй надо любить, правительство надо чтить, особенно если оно ставит на тебе эксперименты и затыкает тобой какую-то дыру. Тут без веры в справедливость и пылкой любви к своему канцлеру, или кто там у них…

— Князь! — с невозмутимым видом Армилл налил себе сока: с утра он не терпел алкоголь, и коньяк, заботливо предложенный канцлером, стоял нетронутым.

— У, какая древность, — саркастически пожал плечами Стейр.

— Князь у них, кстати, должность выборная.

Алоиз Стейр хмыкнул:

— Да, слова с ходом истории иногда меняют свой смысл. У нас канцлер означает скорее "император", у них князя избирает народ. Интересно, на чем у них держится власть? Психокоррекция — вряд ли, такие методики не для примитивных обществ.

— Они неплохо работают с сознанием, — заметил Армилл. — Ни девчонка, ни парень не поддаются внушению в принципе. Я даже опасался, что они сами обучены подчинять себе чужую волю. Их стерегут специалисты. Но пока никаких попыток…

— Быть может, способность сопротивляться внушению у их расы врожденная, поэтому в их мире нет смысла обучать методикам ментального подавления? — предположил Стейр.

— Не исключаю, — кивнул Армилл.

Алоиз Стейр поморщился:

— Так или иначе, мы имеем дело со скорректированными под задачи своего правительства личностями. Или же с личностями, запрограммированными на верность определенным набором мифов и архетипов. В любом случае, наша задача — понять их хозяев. По результатам коррекции — или же по "хвостам" мифов — надо выяснить, что же на самом деле это за мир и каковы его реальные цели. Вот непонятен мне, к примеру, миф о "потомках богов". Что дает им безбожие в глобальном масштабе и вера в божественность каждого человека?

— Возможно, они вдолбили своим людям, что все они — высшая раса по сравнению с обитателями других миров, — медленно произнес Армилл. — К примеру, в тебе и во мне — в их глазах — нет божественной крови. Стало быть, каждая проститутка, каждый работяга у них — сверхчеловек по сравнению с нами. Неплохой предлог для завоевания соседей со всеми их культурными и техническими достижениями?

— Подключить ученых… разложить эти мифы и идеологию на атомы, на мельчайшие архетипы, — вскинулся Алоиз Стейр. — Вскрыть их подсознание, как консервную банку! Менталитет среднего человека, мелкой сошки, отражает намерения правительства, — нужно только встать с задницы и поработать мозгами. Пусть аналитики и займутся этим. Не хватало нам еще вторжения толпы полубогов с идеей расового превосходства!

Сеславина снова привели в лабораторию. Он чувствовал, что больше не в силах выносить позор допросов в измененном состоянии сознания. Он уже решил для себя: на этот раз окажет сопротивление. Но Сеславин чувствовал, что на самом деле — не в мыслях, а в действительности — он не сможет переступить через грань, за которой станет ломать вещи или ударит человека. Когда он выходил на ристалище во время состязаний по двоеборью, такого ощущения не возникало. Спасало понимание, что и противник тоже хочет, чтобы Сеславин с ним состязался. Но агенты и Армилл, разумеется, не хотели, чтобы он ударил кого-нибудь из них или разгромил лабораторию, и Сеславину казалось, он не решится переступить через это.

Его зафиксировали в кресле в положении полулежа. Медик ввел сыворотку. Бесстрастное лицо Армилла стало расплываться перед глазами. Сеславин понял, что сейчас утратит власть над собой, и этот живой манекен начнет опять по-хозяйски вскрывать его душу.

Сеславин ввел себя в состояние боевой ярости. Когда-то в древности воины умели доводить себя до неистовства, удесятерявшего их силы. Это достигалось с помощью вытяжки из особых грибов или растения "дикий корень". Но, случалось, подобные силы сами собой пробуждались у человека в минуту опасности, подавляя болевую чувствительность и страх, мобилизуя все внутренние ресурсы. С тех пор как Обитаемый мир начал понемногу проторять путь к биоцивилизации, многие человеческие способности были усовершенствованы и стали достоянием большинства.

Боевая ярость Сеславина длилась дольше, чем у обычных людей, и он лучше ей управлял, потому что нарочно должен был отрабатывать ее из-за своего увлечения двоеборьем. Он сразу блокировал действие сыворотки. Сеславин напряг руки, и державшие их зажимы медленно разошлись. Он сел и освободил ноги. Армилл и врач не сводили с него глаз. Двое агентов у дверей жали на пульты, чтобы вызвать у Сеславина нервный паралич. Но тот, преодолевая идущий в мозг импульс, задрав голову, схватился за ошейник, рванул и сломал металлическую полоску. Отбросив половинки ошейника, Сеславин обвел глазами лабораторию. Агенты вытащили оружие. Парень ощутил взгляд Армилла и обернулся к нему. Стараясь взять верх с помощью внушения, Армилл приказал:

— Стой! Замри!

Сеславин открыто и яростно посмотрел на него и направился к выходу. Медики, охрана, сам Армилл, словно оцепенев, не двинулись с места.

Шагая по коридору назад в свою камеру, Сеславин заставил себя расслабиться, пощупал освобожденное от ошейника горло. Все еще грозный и счастливый, он с облегчением широко ухмыльнулся: все прошло лучше, чем он ожидал. Он сломал, кажется, зажимы анатомического кресла, испортил ошейник-контролер, но не тронул никого из людей, даже ничем не задел их достоинство. ("Разве что неподчинением, — на ходу думал Сеславин, — но тут уж они сами виноваты: я им что, покорная жертва?").

Завыла сирена тревоги. Когда с обоих концов коридора выбежали агенты Ведомства в блестящих серых куртках, Сеславин не стал сопротивляться. Ему приказали лечь на пол, обыскали и надели новый ошейник. Армилл, бледный как полотно, шагнул вплотную к нему. Сеславину уже позволили подняться. Глава Ведомства контроля за соблюдением высшего вселенского принципа сверлил его взглядом.

— Твое счастье, недоумок, — процедил он, — что ты не натворил больше глупостей. Ты представляешь, что ты делаешь, щенок?

— Я раньше думал, что нельзя так делать, — откровенно сказал Сеславин. — А теперь понял, что с вами — можно. Передайте от меня канцлеру: "Господин канцлер Стейр, не надо считать мою волю незначительной помехой вашим премудрым замыслам. Я могу за себя постоять. Я буду договариваться с вами, а не подчиняться".

— Торжествуй… торжествуй… — сквозь зубы проговорил Армилл и стремительно отвернулся.

Алоиз Стейр любил простоту в отношениях с людьми, но простоту особого рода. Он любил вставить крепкое словцо, сделать панибратский жест; сам сесть за руль и, неожиданно припарковавшись, оставив охрану в машине, заглянуть в какой-нибудь не самый изысканный ресторан. Но Стейру было нужно, чтобы его простота поражала народ, чтобы ее свидетели дрожали от волнения, а потом, как о чуде, рассказывали другим о панибратстве Стейра.

Получив от Армилла доклад о том, как Сеславин сорвал с себя ошейник и ушел с допроса, канцлер вдруг велел подать закуску и снова пригласил обоих иномирцев к себе.

На столике стояли бутылка, графин с водой, тарелочка с сахаром и три бокала. Алоиз Стейр сам разлил по бокалам зеленоватый напиток.

— Это абсент на экзотических травах, — сообщил он. — Роскошь. Так я, собственно, о чем? — отставив бокал, Стейр откинул ладонью откинул назад иссиня-черные волосы. — Вы опять сильно смутили моих людей. Что это было, Сеславин? — он в упор посмотрел на иномирца и продолжал, не дожидаясь ответа. — Если бы не я, Армилл разобрал бы вас на мелкие детали.

— Мне пришлось защищать свое человеческое достоинство, — ответил Сеславин.

Ярвенна, не знавшая, что произошло, настороженно перевела взгляд с одного на другого.

— Достоинство! — повел плечом Стейр. — Вы только подумайте! По-вашему, мои ребята не нашли бы способа справиться с этим "достоинством", если бы я им позволил? Да, у вас есть какие-то силы, недоступные обычному земному человеку — видимо, это ваши предки-боги постарались, — но они не беспредельны. Одно дело — зажимы анатомического кресла. А если заковать так, что вы не сможете и пошевелиться… и все-таки вколоть "х-2а"… — медленно договорил он, всматриваясь в лицо Сеславина.

— Я подавлю ее действие, — ответил Сеславин. — С этой дозой я всегда справлюсь, а в передозировке-то вы сами заинтересованы?

— Пусть медики разбираются, — ответил канцлер.

Из этих слов Ярвенна сделала вывод, что Сеславина допрашивали — и он сорвал допрос.

— Вы что, не понимаете, что поступаете против всякой совести? — она подалась вперед. — Вы унижаете нас и даже не задумались об этом ни разу. Почему вы не хотите говорить с нами на равных?

— Свобода, равенство, братство?… — передразнил Алоиз Стейр. — Да вы герои… — и добавил, — мифов. Вы, наверно, в вашей боевой ярости и боли не чувствуете?

— Угу, — подтвердил Сеславин.

— Своей, — Стейр поднял тонкий палец. — А другого? Ведь я мог бы, — ну или не я, а Армилл — извлечь кое-какие методы из багажа наших предков, из светлого прошлого человечества, так сказать. И с помощью обычных древних пыток, о которых Сеславин недавно вспоминал с такой нежностью, выпотрошить одного из вас на глазах другого. Даже не знаю, — он переводил взгляд с Ярвенны на Сеславина, — кто в таком случае ломается быстрее, мужчина или женщина? Или вас научили получать от этого удовольствие? — Стейр рассмеялся.

— Прекратили бы вы ёрничать, канцлер, — возмутилась Ярвенна. — Мы не дети, чтобы пугать нас страшными сказками. Вы ничего нам не сделаете, потому что в любой момент за нами могут прийти соотечественники из нашего мира. И тогда вас спросят о нас…

— Ну и что, — хмыкнул Стейр. — Не начнут же они из-за вас войну миров? Святое дерьмо! Вы — две лабораторные крысы.

— Но вы же хотите узнать, кто придет после нас? С кем вам придется столкнуться? — спросил Сеславин. — Сами видите, связь между нашими мирами существует. Значит, они придут, с непонятными вам целями и умениями. Так что хватит чепуху молоть про пытки и казни. Ничего вы не сделаете.

— Да ничего с вами никто не собирается делать! — раздраженно махнул рукой Стейр. — Я запретил Армиллу применять к вам жесткие методы. Будем говорить "на равных", — он презрительно покривился и отхлебнул из бокала. — Похоже, мы на пороге удивительных открытий…

— Это другое дело, — сказала Ярвенна.

"Учи меня, сучка, — неприязненно подумал канцлер. — Все равно я вскрою вас, как консервы… Таких миров, как ваш Обитаемый, я видал сотни. В другое время мы за сутки бы установили у вас свою власть и научили бы вас, маргиналов, подчиняться высшему вселенскому принципу! Пришлось бы тебе и твоему дружку уважать наши правила, если не хотите всю жизнь жить на пособие по безработице… Место твоего дружка — у конвейера на самом примитивном производстве, а ты бы работала в борделе для низших слоев, поскольку в элитные заведения тебя не возьмут".

— Что ж, между нами — нормальные трения представителей разных культур, — легко сказал Алоиз Стейр Ярвенне. — Давайте забудем о недоразумениях и просто поговорим… Вы плохо понимаете природу власти. Есть одна тонкость. Я бы сказал, парадокс. Власть тем милосерднее, чем она сильнее. Вы уже убедились, что у меня не было необходимости жечь вас каленым железом и бить кнутами, чтобы получить показания. У меня есть сыворотка. И поверьте, с вами бы обошлись еще мягче, если бы вы поддавались гипнозу. Я могу себе позволить милосердие и снисходительность. Вот и "быдляки" наши не жалуются. Я не сажаю на кол и не рублю головы. Я могу позволить себе перевоспитывать их в хороших и чистых тюрьмах. Экстремист с помощью психокоррекции превращается в ягненка. В этом разница между варварской слабой властью — и моей. Максимальное превосходство элиты над сбродом — залог всеобщего благоденствия. Вы же, — Стейр кивнул в сторону Сеславина, — доводите вашу ненависть к власти до абсурда. Вы боретесь со мной за то, чтобы я не мог поступать с вами милосердно! Это ли не вздор? Всегда, всю свою историю повстанцы боролись за то, чтобы условия жизни людей стали более милосердными, а вам что, хочется нищеты и расстрелов? Это такой синдром сторонников свободы-равенства-братства — жажда расстрелов и нищеты?

— Повстанцы никогда не боролись за то, чтобы народ зависел от милосердия господ, — начал Сеславин.

— Оставим это, — отмахнулся Стейр. — Население всегда будет зависеть от милосердия власть имущих. Патернализм в лучшем смысле этого слова. Разумнее не строить утопий… или вы у себя в Обитаемом мире уже построили? — иронически добавил он. — Меня интересуют ваши особые способности. Я лично не думаю, что человек может развить в себе силы какого-то глобального значения. Например, то измененное состояние, в котором вы сорвали допрос… — Стейр поглядел на Сеславина. — Боевое неистовство… Это не такое уж чудо.

— Этому у нас учат всех.

— Зачем? Вы так много воюете?

— Не для войны, — сказал Сеславин. — Просто полезно в жизни. Например, пожар: надо кинуться в дом, выбить дверь, а если человек без сознания — вынести его. В состоянии неистовства это сделает даже подросток. Или тебе самому нужна помощь, и надо добраться до места, где ее окажут…

— В крайних ситуациях может оказаться каждый, — добавила Ярвенна.

— Любопытно… И если вы видите уличную драку, вы тоже готовы вмешаться?

— Конечно, — сказал Сеславин. — Даже маленький ребенок хотя бы побежит звать взрослых.

— А ваши преступники и хулиганы обладают такими же способностями, как и все? — приподнял брови Стейр.

— Да, — подтвердила Ярвенна. — Но, понимаете, эти способности и делают нас всех примерно равными. У нас нет сильных злодеев и несчастных, слабых жертв. Преступник не может победить другого человека в открытую, да еще на улице города: люди его не боятся, любой прохожий вмешается. Я сама из деревни, — как бы извиняясь, добавила она. — В деревнях у нас все друг друга знают, и преступности совсем нет. А в городах иногда случается… Но очень редко бывает, чтобы человек нападал на человека…

— Бывает, просто сдуру, сгоряча кто-нибудь подерется, — уточнил Сеславин. — Выпьет лишнего…

— Все-таки пьете? — хмыкнул канцлер, поглядев на нетронутые бокалы обоих иномирцев.

— Кто как, — уронил Сеславин. — …Вообще-то я состою в даргородской дружине. А дружинники особо не пьют.

— Это еще что?

— Такое добровольное общество, — Сеславин усмехнулся. — У меня есть обязанность раз в месяц приходить на семинары по подготовке и право снимать с дерева всех котят, которые умудрятся туда забраться.

— Каких котят? — не понял канцлер.

— Ну, это то, что приходится делать чаще всего, — пояснил Сеславин. — Есть случаи, когда люди не знают, к кому обратиться. Котенок. Или дверь в квартиру нечаянно захлопнулась, а ключа при себе нет. Тогда смотрят: вон человек со знаком дружинника! Зовут меня… Этот знак — изображение тура, которое носят на груди на цепочке. Или кто с моего двора — те и без знака меня знают.

— Тебе за это платят? — поднял бровь канцлер, позабыв, что миг назад еще все-таки обращался к парню на "вы".

— Я бы за деньги этого не делал, — нахмурился Сеславин. — Даже время не стал бы тратить.

Стейр поморщился:

— Иначе говоря, ты ходишь по улицам со знаком на цепочке и бесплатно решаешь чужие проблемы, но не стал бы этого делать, если бы тебе предложили заплатить? Интересная логика. Вы сумасшедшие?

— У самого у вас "логика", — огрызнулся Сеславин. — Я добровольно согласился помогать людям, — это совсем не то, что я нанялся бы служить за жалование… — он помолчал. — А вот вы, канцлер… Вы все говорите о милосердии, о том, что вы отвечаете за других людей. Разве у вас не та же логика? Почему тогда вам странно, что я хожу со знаком и бесплатно решаю чужие проблемы?

— Потому что в целом, от природы, люди плохи, — отрезал Стейр. — Есть отдельные, избранные натуры.

— Например, вы, — в тон ответил Сеславин. — А остальные — быдло.

— Остальные — лю-ди, — подчеркнул канцлер. — Люди, со всеми вытекающими последствиями, со всеми слабостями и недостатками, с косностью разума, недоверием к высшим, ревностью и завистью к чужому богатству, с упрямством, озлобленностью. И в принципе это нормально, это человечно, люди таковы, что с них взять.

Я дал им счастливую жизнь. Другой мог бы втоптать их в грязь. Вот и все! — но Стейр сдержался. — Знаете, что самое интересное? — он расслабился и закинул ногу на ногу. — Я вот думаю… У вас таки анархия? На пожарах сами спасаете, утопающих сами вытаскиваете, хулиганов сами ловите… Хотел бы я знать, ваша полиция, пожарные, спасатели что-нибудь делают? Или у вас даже такого понятия нет?

Сеславин повел плечом:

— Была такая пословица: не давай голодному рыбу, дай ему удочку. У нас все построено как раз на этом. Есть и пожарные, и спасатели, и стражи порядка. Но случись что, любой из нас может постоять за себя и за другого.

— Таким образом, власть в вашей стране не является защитником и спасителем для каждого из вас? — холодно спросил канцлер.

Сеславин и Ярвенна кивнули.

— А тогда… — Стейр помедлил. — Предположим, что простонародье вздумало бы поднять бунт против власти. В состоянии ли была бы власть спасти вашу страну от кровопролития, быстро уничтожив или нейтрализовав негодяев?

— Не-а… — с довольной ухмылкой покачал головой Сеславин, поняв всю глубину возмущения Стейра. — Если бы власть пошла против народа и попыталась лишить нас того, что мы имеем, ей бы не поздоровилось.

Миропорядок Земли Горящих Трав держался на жизнедеятельности паразита. Это существо было выведено искусственно и с помощью зонда введено глубоко в недра Земли. Там оно впитывало жизненную силу мира, но выделяло взамен собственную энергию. Энергия паразита создавала на Земле особую среду, которую обычные люди воспринимать не могли. Ее воспринимала только элита, ради этого подвергавшая себя генетической модификации. Среда, которую создавал паразит, давала ей неслыханную продолжительность жизни, способность к регенерации, иммунитет к большинству болезней, незаурядную физическую и психическую силу.

Паразит был исключительно удобен для своей функции. Он ни в чем не нуждался, не имел собственной воли. Правда, питаясь, он понемногу истощал биосферу: в будущем, хоть и достаточно отдаленном, Земле Горящих Трав предстояло превратиться в пустыню.

Правящая каста была способна управлять интенсивностью, с которой питается паразит. С помощью специально разработанных излучателей паразита можно было заставить более активно поглощать свою пищу и выделять больше энергии. Излучатели не играли никакой другой роли. Если бы нашлись диверсанты, которые уничтожили их, это никак не повредило бы самому паразиту. Он продолжал бы жить глубоко под землей, и его жизнедеятельность по-прежнему создавала бы особую среду.

После разговора с иномирцами вызвав к себе Армилла, Стейр раздраженно сказал:

— Поднимите ему интенсивность еще на один уровень.

Кому — ему, было очевидно.

Стимулируя паразита, Стейр прежде всего намеревался усилить Ведомство: тогда в случае вторжения иномирцам будут противостоять фантастической мощи спецназ, вооруженный к тому же самым современным оружием. Стейр получил бы более эффективное войско, чем даже при тотальной мобилизации всего населения Земли.

Армилл обещал:

— Сделаем.

— У нас появились нежелательные соседи, — подвел итог Стейр, — но мы сумеем поставить их на место. Нашествие титанов, дриад и кто у них там еще… Я хочу быть к этому готовым.

"Я запретил Армиллу применять к вам жесткие методы. Будем говорить "на равных", — обещал посланникам Обитаемого мира Стейр.

Канцлер уточнил у врача, который наблюдал за проведением допросов, сумеют ли они и дальше принуждать Сеславина отвечать, если парень станет подавлять действие "х-2а"? Медик ответил, что в принципе это возможно, но существенное повышение дозы приведет к тому, что иномирец будет нести полную чушь и в конце концов просто терять сознание.

Тогда Стейр предложил пришельцам компромисс. "Как уже было сказано, я запрещаю своим службистам поступать с вами жестко. Вам разрешат видеться каждый день. Вы получите доступ к кое-каким сведениям о нашей Земле. За это вы обязуетесь добровольно отвечать на вопросы. Сеславин, вы должны дать согласие пройти еще несколько допросов под сывороткой. Мы постараемся не злоупотреблять "х-2а". Но нам нужно иметь возможность время от времени проверять полученные сведения. На моей ответственности лежит безопасность вверенного мне населения". Иномирцы приняли компромисс.

Армилл занимался исследованием их особых способностей. Допрос шел все в той же лаборатории без окон, с экранами мониторов на стене и лампами дневного света по периметру. Армилл сидел за столом во вращающемся кресле, просматривая файлы прежних допросов.

— Как это понимать, будто бы вы способны "облекаться сиянием"? — обратился Армилл к Ярвенне. — Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду в прямом смысле облекаться сиянием. Окружать себя светом.

— В самом деле? — Армилл едва заметно приподнял бровь. — Вы можете это продемонстрировать?

— Могу. Но у меня это свойство не очень сильно выражено, — призналась Ярвенна. — Смотрите.

Она окружила себя чем-то вроде серебристой дымки, и почти сразу же сияние погасло.

— Все потому, что я полукровка-земнородная, и свойства небожителей у меня проявляются слабо, — пояснила девушка.

— А кто умеет сиять не слабо? — напряженно спросил Армилл.

— Многие. Сеславин — очень ярко и долго.

— А что лично вы умеете хорошо?

— Наводить морок, — отвечала Ярвенна. — Это значит, я могу уходить из вашего восприятия: сделать так, что вы перестанете меня видеть. Могу исцелять наложением рук. Чувствовать состояние природных локусов — помните, я рассказывала, что в нашей общине хлеборобов работаю смотрительницей полевых угодий?

— Однако… — Армилл откинулся на спинку вращающегося стула. — А Сеславин, стало быть, облекается сиянием?

Ярвенна кивнула:

— И еще — концентрирует электрический заряд. В древности это называлось "сводить небесный огонь", одним словом — производить молнии. Боевую ярость Сеславин вам уже показал.

— А ходить через врата в другие миры, как я понимаю, можете вы все? — уточнил Армилл.

— Нет, довольно много тех, кто не умеет. Поэтому мы в Обитаемом мире используем обычные средства передвижения. У нас есть только личные алтари.

— Как это — личные?

— Понимаете, в старину небожителям посвящались алтари. И тогда небожитель получал возможность того, что у вас называется… — Ярвенна слегка запнулась, — пространственной транспортацией. Он мог явиться туда, где стоял его алтарь. Мгновенно появиться, возникнуть, представляете? Это были древние времена, — вновь подчеркнула Ярвенна. — Но в наше время сохранилось и слово алтарь, и сама способность. Например, личный алтарь Сеславина — железо, огонь и дуб. Я возьму любой железный предмет и лист дуба и брошу в огонь. Или нацарапаю резу огня на каком-нибудь железном предмете и украшу его дубовой ветвью. Знаки, резы, руны — их тоже можно использовать. Если у такого алтаря я позову Сеславина, он услышит даже очень издалека и всегда сможет явиться.

Армилл ошеломленно молчал. Так вот что подразумевалось под "вратами" иномирцев! Речь шла не о технологиях, не о портале для мгновенной переброски в пространстве, а об их собственных, врожденных способностях!

— Мой алтарь, — продолжала Ярвенна, — посвящается мне с помощью земли, полыни и ветра. Прямо на земле, где растет полынь, можно начертить резу ветра или просто позвать меня в ветреный день, когда полынь закачается и зашелестит…

— И что вы чувствуете, когда вас призывают с помощью алтаря? Вы обязаны явиться? — Армилл сделал упор на слово "обязаны". — Это — как повеление?

— Нет, — покачала головой Ярвенна. — Я просто увижу перед глазами образ человека, который меня зовет, и место, где находится алтарь. Если я захочу, я могу шагнуть туда, к нему.

— Вот как… Прямо туда? — Армилл завозился в кресле.

— Да.

— Это означает… — силовик вытаращил глаза. — Что ваш Алтарь Путешественников в Обитаемом мире… Вы что, тоже можете уйти в него, когда захотите, прямо сейчас?

— Да, — Ярвенна встретила его взгляд своими зелеными круглыми глазами.

Армилл долго молчал, стараясь взять себя в руки.

— Тогда я ничего не понимаю. Какой был смысл во всех ваших протестах?.. Эта голодовка, боевая ярость, срывание с себя ошейника? Если вы и Сеславин могли уйти в любой миг?!.

Ярвенна спокойно ответила:

— У нас было много причин оставаться. Много — самых разных. Например, если бы мы ушли, это был бы побег, правда? Мы не хотели бросать канцлеру Стейру такой вызов. Сеславин тоже не делал ничего плохого, он просто заступался за свое человеческое достоинство.

— О его достоинстве я уже не раз слышал, — устало перебил Армилл. — Какие еще причины?

— Еще — та, что мы явились рассказать вам о нашем мире, — отвечала Ярвенна. — Мы и рассказываем. Мы рады, что вы пытаетесь узнать о нас больше. Может быть, вы, наконец, поймете, что мы не опасны для тех "миллионов людей", за которых отвечает ваш канцлер. И разрешите нашим ученым побывать на Земле Горящих Трав. Это первая попытка человечества Обитаемого мира выйти в сопределье, — напомнила Ярвенна главе Ведомства. — Хотелось бы, чтобы она была удачной и принесла нам новые знания.

Армилл в раздумье потер твердый подбородок:

— Понятно. А есть у вас те, кто не обладает никакими способностями?

— Нет, — сказала Ярвенна. — Не все умеют всё. У каждого какие-то свойства выражены сильнее, какие-то слабее. Самая редкая из способностей — вызывать молнию, но, я думаю, и она есть больше чем у половины нашего человечества.

— Отлично, — Армилл хлопнул по столу ладонью. По его лицу невозможно было понять, действительно ли он так считает. — И однако вы смертны?

— Мы живем в среднем сто восемьдесят — двести лет.

— Слабовато для богов, — не удержался от иронии Армилл.

— Мы — люди, — серьезно напомнила Ярвенна.

Сеславин подтвердил показания Ярвенны. Когда Стейру передали протокол его допроса, канцлер даже выругался от изумления. Сеславин утверждал: "Мы можем исчезнуть, когда захотим, это правда. И, конечно, мы бы могли унести с собой какую-нибудь вещь: ну, вот одежду, которая на нас надета".

Армилл: "А если бы на вас были наручники?"

Сеславин: "Я ушел бы вместе с наручниками. В общем, то, что на мне надето или что я держу в руках, я унес бы с собой".

Армилл: "А если бы вы были прикованы, скажем, к стене, вы бы смогли переместить вместе с собой и стену?"

Сеславин коротко рассмеялся, вообразив такую картину. "Нет, поймите. Это то же самое, что пройти в обычную дверь. Я беру любую вещь и переступаю порог. Но если я прикован к стене, куда же я денусь?".

Стейр с раздражением обдумывал новый поворот событий. Видя пленника в кожаном ошейнике, беспомощного и страдающего от унижения, канцлер и помыслить не мог, что этот человек все время был свободен.

Теперь обоих иномирцев придется держать на цепи. Решение оказалось до смешного простым, но оно выводило канцлера из себя. "Этот параноик будет счастлив, — думал Стейр о Сеславине. — Будет греметь кандалами, как страдалец в древних застенках!".

Тем временем Сеславину и Ярвенне разрешено было увидеться. Обоих на час отвели в хорошо обставленную комнату, предназначенную им для свиданий. Армилл уже отдал приказ насчет оков. Сеславин шагал по коридору впереди двух крепких конвоиров, которые сопровождали его, намотав себе на руки цепи, соединенные с браслетами на его запястьях. Цепи были легкими, тонкими, из особо прочного металла. Задачей агентов было удержать Сеславина силой, если бы он по дороге попытался исчезнуть. При виде Ярвенны Сеславин, не размыкая губ, улыбнулся. Она была в таких же оковах, и ее тоже сопровождали двое. Ярвенна приподняла брови, не сводя с него глаз: в цепях ее друг, несмотря на свою улыбку, казался непривычно грозным, таким она раньше его не видела.

Обоих ввели в комнату. В стену заранее были вделаны кольца, в которых закрепили концы цепей. Конвоиры вышли, оставив Сеславина и Ярвенну вдвоем.

Ярвенне хотелось утешить Сеславина. Она знала: он все еще чувствует себя униженным, что ему вскрывали душу под сывороткой "х-2а". Он сильный, смелый человек, у него уязвимая гордость. Ярвенна подошла и взяла его за руки.

— Какие у тебя холодные ладони, — сказала она.

В комнате были роскошные вазы на низких столах, мягкие кресла и столик. Сеславин остановил на лице Ярвенны взгляд усталых, помутневших глаз. Но он снова улыбался: казалось, цепи только добавляют ему уверенности.

Стейр был не в настроении. Он провел бессонную ночь и встал поздно. Канцлер пообедал в одиночестве, опустил шторы, чтобы не видеть серого неба за окнами, и приказал охраннику привести Ярвенну.

Алоиз Стейр хотел новых впечатлений. Канцлер даже напомнил себе, что Ярвенна со своими соломенными волосами и ярко-зелеными глазами выглядит "стильно".

Ярвенну привели, и тут же один из агентов вмонтировал в пол возле столика металлическое кольцо, чтобы приковать ее к месту цепью. Девушка в синей робе села в кресло напротив Стейра. Канцлер наполнил коньяком бокал, второй придвинул к Ярвенне.

Некоторое время он молчал, рассматривая ее лицо через толстый хрусталь бокала.

— Что-то есть в таких вот серых пасмурных днях, — наконец глухо сказал он. — Здесь, на Земле Горящих Трав, мы оказались ближе к природе и стали более зависимы от ее условий…

Ярвенна подняла брови.

— Чем кто?

Стейр нервно рассмеялся.

— Лучше спросите, чем где?

Он поставил бокал на стол и откинулся в кресле.

— Жалуетесь, что вам ничего не рассказывают? Что вы ничего не знаете о нас? На самом деле вы знаете еще меньше, чем ничего, — усмехнулся Стейр. — Но я хочу вас просветить. Довериться. Именно вам. Ваш спутник — деструктивная личность. Между прочим, это не мое мнение, а заключение психолога.

— Вы его с кем-то перепутали, — холодно сказала Ярвенна. — Сеславин никогда не был разрушителем.

— Ну, могу же я отдохнуть от лицезрения его… простодушно-разгневанной физиономии и сжатых кулаков? — рассмеялся Стейр.

— Вы позвали меня, чтобы говорить о нем гадости? — Ярвенна покачала головой. — Я не хочу это слушать.

— Да бросьте, — Стейр отмахнулся. — Не буду. Поговорим обо мне. Земля Горящих Трав мне нравится не очень. Прямо скажем, задница мироздания. Но сейчас она стала значительно лучше, чем несколько веков назад, когда мы сюда пришли.

От неожиданности Ярвенна подалась вперед.

— Так вы тоже пришельцы? Все человечество Земли?

— Ну, понятно, что не все, — раздраженно бросил Стейр, опрокинув в себя коньяк и наливая снова. — Только мы, правители и заложники этого мира, изгои, лишенные дома. Мы не люди. Я, Армилл и другие, — Стейр провел рукой по блестящим черным волосам.

— Тогда откуда же вы? — тихо спросила Ярвенна.

— Как я понимаю, вы там у себя в Обитаемом к звездам выбираться не пробовали? — издалека начал Стейр. — Или водятся кое-какие космические программы?

— Нет, мы… — Ярвенна запнулась. — У нас совершенно другой путь. Такой уровень техники нам пока недоступен, и развиваем технологии мы медленно. Все силы и внимание у нас сосредоточены на развитии способностей самого человека и его связей с природой.

— Как это… — Стейр пощелкал пальцами, припоминая. — Биоцивилизация? Ну, по крайней мере, картина вселенной-то у вас не пещерного уровня, ведь так? — поинтересовался он. — Космическое пространство себе представляете? И что звезды — это не такие сверкающие блестки, — он пошевелил двумя пальцами, — прибитые гвоздиками к черной тверди?

— Могу представить, — сдержанно сказала Ярвенна.

— Так вот, — Стейр постучал ногтем по бокалу, — мы из хреновой, невообразимой дали.

Стейр и его соплеменники были горсткой беглецов, оставшейся от почти миллионной касты — правителей целых галактик, владельцев их ресурсов и недр. Они утратили свою власть, свое место во Вселенной и обрели убежище на Земле Горящих Трав.

— Мы были могущественны… — глядя на девушку яркими, светло-голубыми глазами рассказывал Стейр. В чуть дрожащей руке он согревал бокал с коньяком. — Мы стали бессмертны. Хозяева Вселенной, не меньше! Совершенные духовно и физически. Все остальные человекоподобные остались далеко позади. Мы назвали себя ивельты. На самом деле ивельты — это существа из наших древних религий. Что-то вроде ваших небожителей: прекрасные, высшие….

— За счет чего вы стали могущественны и бессмертны? — внимательно следя за ним взглядом, спросила Ярвенна.

— Технологии, — пожал плечами Стейр. — Постоянно развивающиеся технологии.

— Но бессмертие в ваших мирах ведь не было доступно всем?

— А когда и где ресурсов хватает на всех? — усмехнулся Стейр. — Могущество и бессмертие получила элита. Остальные могли стремиться к благам разной степени… Но завидовать нам нечего. Мы заплатили за все дорогую цену. Бремя нашей власти и ответственности было непомерным. Ведь именно нам приходилось следить за тем, чтобы в подвластных нам мирах соблюдались основы гармоничной и нравственной жизни в соответствии с высшим вселенским принципом.

— Я не первый раз слышу об этом принципе. Что он означает?

— Это сложная философия, — повел плечом Стейр. — Однако применительно к обществу принцип сводится к поддержанию основных законов. Защита частной собственности, защита личности, поощрение честных, трудолюбивых, инициативных работников… Ну, а для сброда, не желавшего работать, имелись социальные программы. Мы, конечно, держали население под контролем. Не только всемогущие, но и всеведущие…

Ярвенна слушала молча, и чем больше увлекался рассказом Стейр, тем мрачнее и печальнее делалось ее лицо.

Тотальный контроль, по словам Стейра, решил проблему преступности среди простонародья: ничего не стоило выследить парня, укравшего даже какую-нибудь буханку хлеба. Неуправляемыми оставались только монополистические империи: с коррумпированными олигархами приходилось считаться и вести политику потоньше дубинок и наручников.

В подвластных мирах ивельты построили строгую многоступенчатую иерархию. Чем ближе к элите был человек, тем ближе он был к знаниям, возможностям продления жизни, наслаждениям, модификации внешности.

— Ваш дружок бы сейчас начал потрясать кулаками: морили, небось, тяжелой работой простой народ!.. — Стейр сухо и зло засмеялся. — Не то что тяжелой, а и легкой не обязательно было заниматься. Аутсайдеров, которые сами не могли заработать на себя, мы обеспечивали всем необходимым.

— Не понимаю… — пробормотала Ярвенна. — Можно было не работать и жить хорошо?

— Очень даже неплохо они жили, — повторил Стейр. — А если работали — так еще лучше.

Он продолжал объяснять.

Людей использовали в основном в сфере услуг, среди которых самая широкая — сексуальные услуги, затем прислуга, официанты, офисные работники. Давно был создан искусственный интеллект, способный взять на себя существенный объём научных и даже творческих работ. Так что в сферу услуг отправились не только работяги, которых вытеснило развитие безлюдного производства, но и немалая часть интеллигенции. Проституция стала одной из наиболее распространённых, щедро оплачиваемых и даже уважаемых профессий. Заработать можно было, только научившись угождать лучшей части общества, сделавшись слугой в широком смысле слова.

Пособие по безработице получали миллиарды человек. Для этого им было необходимо просто зарегистрироваться на бирже труда. Ивельты имели возможность бесплатно кормить огромное количество людей. Народ давно перестал обеспечивать своих господ, наоборот, теперь владельцы огромных производств, почти не требующих наемного труда, подавали на хлеб людям.

Пособия было достаточно, чтобы есть, иметь кров и даже разрешать себе нехитрые удовольствия.

— Неблагодарные "быдляки", — тяжело вздохнул Стейр. — Эти скоты, которых мы столько столетий кормили, только просиживали штаны в дешевых барах! А туда же — обездоленные, борцы за справедливость!..

— И что? — Ярвенна, бледная, еле сдерживала негодование. — Они бунтовали?

— Нет. Боялись. Мы бы их… — Стейр хлопнул ладонью о ладонь, словно убивая назойливое насекомое. Глаза Стейра блестели, а бутылка коньяка была уже пуста. — Паразит. В недрах каждой планеты — наш паразит. На случай стихийного бунта, если бы восстание вышло из-под контроля внутренних войск, паразит просто сожрал бы планету. Она бы в считанные дни превратилась в пустыню, достаточно нам было как следует стимулировать паразита. Вот так! И "быдляки" бы сдохли от голода и жажды на мертвой земле. Так что быдло у нас не бунтовало, — Стейр тяжело оперся на низкий стол обеими руками. — Это наши… свои же… — Стейр выругался.

Ивельты были уверены: борьба с их системой бессмысленна. И все же на всякое действие найдется противодействие. Что могло быть изобретено и создано одним, может быть понято и изменено другим.

Причин крушения величайшей космической империи было много. Прежде всего, тотальный контроль верхушки над всеми областями жизни не пришелся по сердцу даже многим из ивельтов. В конце концов, они были богатейшими монополистами, а значит, конкурентами друг другу на рынке и во власти; им было необходимо сохранять свои коммерческие и политические тайны. Уже ради этого они вложились в то, чтобы обмануть систему всеобщей слежки. Кроме того, имея свободный доступ к искусству и философии многих миров, кое-кто из ивельтов приходил к пересмотру собственного мировоззрения и к повстанческим настроениям. Лучших из них начинала ужасать мысль, что они, элита, ради получения преимуществ над остальными людьми подвергают себя генетической модификации, сами делаясь чем-то вроде коллективного паразита, истощающего жизненные силы целых миров. Эти ивельты тоже направили свои способности на свержение режима собратьев-полубогов. Заговорщикам удалось заразить вирусом или перепрограммировать часть контролирующих систем. В некоторых мирах они нашли способ отравить паразита, несмотря на то что тем самым лишали бессмертия и могущества самих себя. Вырвавшись из-под контроля властей, простонародье присоединилось к восстанию.

— И они вас все же прогнали? — кивнула, предвидя ответ, Ярвенна.

— Ну, несколько планет таки сожрали паразиты. Как клопов, переморили! — не без торжества сказал Стейр. — Но это только подлило масла в огонь. "Быдляки" совсем обезумели от ненависти… Нас были миллионы… осталось несколько тысяч. Прекрасных, могущественных… теперь — изгнанников. Мы вырвались из этого ужаса. Больше нам туда не вернуться… — сурово и печально подытожил Стейр.

Он выпрямился, пьяный блеск в глазах на время исчез, лицо стало замкнутым. Он помолчал с минуту. Не подавала голоса и Ярвенна. Все услышанное казалось ей фантасмагорией, но она не могла не радоваться победе неведомых далеких миров над ивельтами.

— Так нас сюда и занесло, — нарушил молчание Стейр. — Бесконечно далеко. Бесконечно чуждый мир…

…Посадка космических кораблей пришельцев вызвала степные пожары. Первым, что увидели ивельты, стали огромные пространства горящей травы. Пришельцы назвали этот мир Землей Горящих Трав.

На Земле могущество изгнанников оскудело. У них не было прежних ресурсов, знаний и технологий. Ивельты ввели в недра мира паразита, сумели запустить кое-какие производственные процессы и поддерживать собственную жизнь почти на уровне привычного комфорта. Но многое было утеряно безвозвратно, и Стейр со своими товарищами по изгнанию больше не мог вырваться за пределы этого мира.

— Раньше здесь обитали отсталые племена. Едва начинали строить примитивные городишки, — рассказывал Стейр. — Кое-где жили общинами, в иных местах уже выделилась своя элита, жалкие царьки и князьки какие-то с толпой воинов. Элементарное холодное оружие. Вот из такой задницы их приходится до сих пор тащить. Мы начали разработку недр, построили мегаполисы, поставили заводы, проложили дороги, ввели всеобщее среднее образование, единый язык для всего мира.

Мы от людей мало зависим: можем производить искусственную пищу, промышленность почти полностью автоматизирована. Так что попридержите фантазии насчет жестоких рабовладельцев. Нам просто нужно население для мегаполисов, потребители товаров и услуг. Потребление — главный фактор экономического роста, куда же без этого? Люди уже привыкли жить с удобствами, моются каждый день, знают, что такое автомобиль, кинематограф, полиция, пособия по безработице. Потихоньку тащим их из болота, нам вроде как спешить некуда, мы бессмертны. Пока, конечно, далеко до нормы…

Ярвенна содрогнулась, как будто ей стало холодно. Она отвела глаза от канцлера Стейра, стараясь подавить отвращение.

На Земле Горящих Трав Стейр был демиургом с неограниченной властью, и образ правителя-высшего существа нашел отражение в проекте его "имиджевого мифа".

Понятие "имидж правителя" и в прежней вселенской империи ивельтов было аксиомой политики. Положительный образ власти следует сознательно и расчетливо формировать в представлении народа. Имелись профессионалы, которые умели делать это тонко и эффективно, а не исходить неумелой лестью, что "нами правит мудрейший, величайший, милосерднейший властелин". Но Стейр довел идею "имиджа власти" до ее логического завершения. Он ни много ни мало создал для Земли новую историю и с помощью средств массовой информации, системы образования и уникальных методик психического контроля сумел внедрить ее в массы. Целью создания "имиджевого мифа", как в свое время назвал его сам Стейр, было вызвать у населения искреннее доверие к главе государства, уничтожить деструктивные настроения и заложить основу для созидательных идеалов.

"Миф о правителе должен раз и навсегда построить отношения между народом и властью на основе благодарности, вины и обязанности с одной стороны, благодеяния, прощения и опеки с другой. Ход истории — цепь случайностей, хаос, в котором постоянно возрастает энтропия. Люди должны осознать, что им неизбежно нужен великий лидер, могущий контролировать процесс. Великий лидер должен быть в состоянии противостоять как тупости и агрессивности каждого из своих подданных, так и разрушительности исторического процесса", — эта установка Стейра была передана группе специалистов, которые, собственно, и должны были построить миф.

Так родилась легенда, состоявшая из нескольких событий. Начиналась она псевдоисторией Земли до прихода Стейра к власти. На Земле Горящих Трав сохранилась память о появлении ивельтов, которые огнем и железом перекраивали весь мир, низлагали вождей, жестоко подавляли бунты. В мифе это преломлялось так: отсталые и слабые народы Земли страдали под гнетом мучителей, которые считали их расово неполноценными. Но и сами ивельты были насквозь коррумпированы и в борьбе за влияние пожирали друг друга.

И тут якобы появился Стейр, один из ивельтов, нонконформист, отважный бунтарь, свято верящий в добро одиночка. Он уже тогда начал противостоять "тупости и агрессивности" жалкой толпы, до которой со всем жаром сердца должен был достучаться, и одновременно жестоким, надменным полубогам-собратьям. Его милосердие и свободолюбие разбило, наконец, лед. В одном из мегаполисов ему удалось поднять массы, вспыхнуло восстание.

Но когда на город были нацелены ракетные установки, народ сдался на уговоры властей, поверил в обещание пощадить бунтовщиков, если они выдадут одного лишь Алоиза Стейра. Толпа согласилась на это, хотя многие в ней были обязаны Стейру жизнью, многим он открыл глаза на правду. Бунтовщиков, правда, предательство не спасло. Выдав Стейра, они лишились вождя, а коррумпированное правительство и не думало выполнять свою клятву, залив кровью улицы мегаполиса.

Собратья оставили Стейру жизнь, только для того чтобы унизить его еще сильнее. Он сидел в тюрьме, перенес жесточайшие пытки. И все же Стейр простил людей, за которых пострадал.

Дальше миф повествовал о стечении обстоятельств, воспользовавшись которыми, Стейр совершил, наконец, переворот: не силой народа, а благодаря тому что сумел переубедить и чисто по-человечески восхитить своей стойкостью нескольких заправил, составлявших тайную оппозицию тогдашнему лидеру. В итоге, захватив канцлерское кресло, Стейр подарил когда-то предавшим его людям права, свободы и защиту от бед, а самих ивельтов освободил от коррупционной верхушки и вернул их на путь высшего вселенского принципа.

Укоренившись в обществе, этот миф должен был порождать у людей чувство вины: таким образом, любое выступление против канцлера становилось подобием когда-то совершенного коллективного предательства, проявлением тупости и агрессивности масс, которому Стейр противостоял из милосердного желания дать тем же самым массам счастье и процветание.

Когда Ярвенну и Сеславина снова привели в комнату для свиданий, агент принес им небольшой плоский экран — он назывался порт. "Жалуетесь, что никто не отвечает на ваши вопросы? — недавно спрашивал Стейр Ярвенну. — Я пришлю вам порт. У вас там, на руинах древней цивилизации, есть такие? Ладно, просвещайтесь, найду время — поговорим…".

"Запрос даете голосом, а результаты вам выдадут текстом, и сразу переведут на ваш язык в нижней части экрана", — пояснил агент и ушел.

— Эта штука может нам наврать с три короба, — хмуро сказал Сеславин. — С чего начнем? С канцлера?.. А знаешь, что он мне напоминает? — парень развел закованными в цепи руками. — Манекен. И лицо такое же неживое, гладкое, и краски кукольные… Мы же не знаем вообще, что это за мир. Вдруг они научились делать живых кукол?

— Тебе книжки надо сочинять, — улыбнулась Ярвенна. — А потом выбрали куклу в правители, чтобы от каждого ее шага зависела судьба миллионов?

— А пес их знает… — буркнул Сеславин. — Может, они тут как раз такие и есть, что ими правит кукла. Давай лучше потряси порт, посмотрим хоть, как этот канцлер тут верховодит.

Ярвенна сказала в порт:

— Алоиз Стейр?

И отпрянула от экрана: с бешеной скоростью по нему понеслись строки и объемные изображения.

Сеславин встал с кресла и пересел к Ярвенне на диван, заглядывая через плечо. Девушка немного подвинулась, чтобы ему было удобно.

— Алоиз Стейр сделал пожертвование на дом престарелых…. Алоиз Стейр во дворе интерната для неблагополучных детей. "Мне нужны честные и верные люди", — сказал он, обнимая за плечи воспитанника… Алоиз Стейр лично проверяет состояние бесплатных больниц для бедных… Алоиз Стейр…

Ярвенна отложила порт:

— Голова уже кружится от него.

— Дай мне, — нетерпеливо сказал Сеславин. — Даже если эта машинка врет, нам надо хотя бы знать, о чем здешние господа хотят нам соврать. Давай разбираться, пока есть время.

— Сейчас, — Ярвенна снова взяла экранчик. — А вот как раз и прошлое Алоиза Стейра. "Нарушитель спокойствия… Бунтарь… Угнетатели народа не могли спать спокойно, пока знали, что он на свободе". Ого! "Он посмел бросить вызов незыблемому порядку вещей… Бесчеловечный режим… когда никто не мог быть уверен, что утром встретит рассвет… когда на улицу было страшно отпускать детей… Мир был поделен между коррупционерами, грызущимся между собой, как пауки в банке… нищета и хаос, кровавые реалити-шоу для развлечения элиты… Работорговля, развратные притоны…", — отрывисто зачитывала Ярвенна, слыша над ухом тихое дыхание Сеславина и понимая, что он пробегает взглядом эту же статью. — "Порвав с элитой, Стейр никогда не принимал жизнь такой, как она есть. Он отказался от всех преимуществ, которое давало его положение. Ему говорили: изменить мир невозможно. Но он — смог".

— Как это — отказался? — переспросил Сеславин. — Разве у него сейчас нет преимуществ?

Некоторое время они молча читали.

— "Наркомафия охотилась за ним… его голос был голосом народа… Он скрывался на западной свалке в Летхе. Безработная молодежь, жертвы дельцов, беспризорники шли к нему и обретали надежду…"

— Угу… — обронил Сеславин. — В этом что-то есть… Какая-то последовательность, но я не улавливаю… "Толпа выдала его войскам…" Ну вот. Вроде — он за них на плаху, а они его шкурой откупились. То "шли к нему и обретали надежду", то предали…. Эй, смотри! Дальше написано, что такой поступок — "чисто человеческий", потому что людям по своей слабой природе свойственно так поступать, и Стейр не осудил их! — в голосе Сеславина прозвучал гнев.

— А вот история, как в развалинах, где скрывались повстанцы, он укрыл девочку-беспризорницу своей курткой… в ту самую ночь, когда его предали, — недоуменно посмотрела на Сеславина Ярвенна. — Вообще-то больше похоже на художественную книгу.

— Ты думаешь, эти сведения засунули в порт нарочно для нас двоих? — Сеславин сильно нахмурился. — Зачем? Ведь если между Землей Горящих Трав и Обитаемым миром будет контакт, наших нельзя будет изолировать от правдивой информации, как сейчас тебя и меня.

Ярвенна растерянно произнесла:

— Может быть, Стейр и вправду… бунтарь, избавитель? Он мне об этом не рассказывал. Я думала, он с самого начала был канцлером… — она помолчала. — Допустим, Стейр и вправду пришел к власти в результате переворота. Может, он хотел, чтобы мы сами прочитали об этом?

— И как раз в тех выражениях, в которых тут пишется: мятежник, спаситель, друг детей, — хмыкнул Сеславин, уставившись в порт. — Ну вот, Стейра бросили в тюрьму, подвергли жестоким пыткам и унижениям, но не смогли сломить его волю. Ивельты были изумлены его мужеством и верой в свою правоту. Ярвенна, а вот это кто? Что за новое имя?

— Читай внимательнее, это и есть главный злодей, — пояснила Ярвенна, которая вдумчиво читала текст.

— Главарь позавидовал, что Стейра стали уважать даже некоторые ивельты из его окружения. И чтобы окончательно унизить Стейра, главарь вызвал его на поединок! — Сеславин потряс головой. — Да это и впрямь какая-то разбойничья шайка.

— Вот что пишут, — поторопила его теперь Ярвенна. — Стейр победил его и пощадил, потому что испытывал отвращение к насилию — так тут написано. Но когда Стейр повернулся к побежденному спиной, тот бросился на него с ножом. Стейр обернулся, успел перехватить его руку, и нож главаря вонзился в его собственную грудь.

Сеславин потер лоб:

— Ммм…

— Видишь? — спросила Ярвенна. — Все сводится к благородству Стейра и к тому, что среди власть имущих нашлись отдельные личности хотя бы с разбойничьим кодексом чести. На Земле Горящих Трав такой подход к истории: они объясняют исторические процессы волей одного или нескольких избранников, а все остальные люди существуют… "для населения мегаполисов и для потребления товаров и услуг", — припомнила она слова Стейра. — Может быть, со Стейром все так и было, но мы видим это с какой-то вымышленной стороны.

Текст медленно полз по экрану.

— Армилл пожал ему руку. Перешел на его сторону… — сказал Сеславин. — Почему-то я не удивляюсь, что Армилл был раньше в этой бандитской шайке. В общем, Стейр убил главаря, воспользовался расколом в правящей банде и захватил власть. Простил народ за предательство. И ивельтов простил… Как это называется? А, социальный мир.

— "Страна опускалась в пучину хаоса, — выхватила глазами отрывок Ярвенна. — Голод, разруха и преступность… распад личности, разгул… Мир погружался во мрак… Алоизу Стейру пришлось взять власть…"

— Погоди, тут написано, почему он простил предателей, — перебил Сеславин. — Когда у него брали интервью о событиях тех лет, Стейр сказал: "Если ты взвалил на свои плечи ответственность за других, ты не имеешь права предаваться иллюзиям. Ты должен понимать, что обыкновенные люди не вынесут бремени нравственных требований, которые ты можешь им предъявить. Человек слаб и корыстен по своей природе, и это было уроком для меня, тогда еще простого парня, который верил в друзей и соратников. С тех пор я никого не сужу…"

— Вот же гнусность! — Сеславин сжал кулак, словно хотел разбить экран. — Все сволочи, всё предали и продали, он пострадал за всех, а потом простил и устроил им счастливую жизнь. Один — всем. Мыслят в таких понятиях, а нас называют дикарями!

Ярвенна видела: он глубоко оскорблен за земных людей. "Бунтарь и нарушитель!" — процитировала она статью о Стейре. Рука Сеславина все еще была сжата в кулак. Ярвенна подумала: настоящий бунтарь — вот он, перед ней, сказавший: "Никто не заслуживает права решать судьбу миллионов!". Ярвенна печально улыбнулась, остановив взгляд на усталом, хмуром лице Сеславина.

В своем кабинете Алоиз Стейр наблюдал за ними через экран карманного порта. Другой экран, во всю стену, оставался мертвым — Стейр не хотел, чтобы изображение иномирцев занимало половину стены.

Стейр свел тонкие брови: он давно стал принимать как вызов все, что выходило за рамки его власти. Теперь это был целый мир, Обитаемый мир… Но он, Алоиз Стейр, держит Землю Горящих Трав в руках. И иной судьбы он бы не хотел. Страшно представить, что не он, а другой сейчас устроился бы у экрана в кабинете канцлера, когда он сам затерялся бы среди подвластных и управляемых.

А эти двое закомплексованных дикарей сидят там и смеются, недоумевают и не верят, что он посвятил жизнь борьбе за счастье Земли и спас ее из хаоса! Девчонка с соломенными волосами и ярко-зелеными глазами выглядит, конечно, стильно, но у нее вздернутый нос и широкий рот. А ее дружок — деструктивная личность, плебей! Ему, Стейру, ничего не стоит прихлопнуть их в любой момент. Из-за двух человек войну миров не начнут. Забавно! Там, у себя, они считались свободными людьми. Даже нет, у них люди — родня богов! Но что они знают о настоящем божественном могуществе, свободе и власти того, кто сейчас наблюдает за ними?

Стейр слегка покривил угол рта; развалившись в кресле, вытянул ноги. Вон они, читают миф об Алоизе Стейре: его деяния, переведенные на доступный среднему человеку язык! Да-да, это не ложь: это аллегория отношений народа и властителя. Пусть Стейра не предавала толпа под угрозой расстрела — но те же самые тупые скоты каждый раз предают его, когда, налакавшись в пивнушке, ругают канцлера за то, что им мало дали! Он не накрывал ребенка своей курткой — но он дает простонародью бесплатные больницы, школы, работу или пособия.

Иномирцы, и особенно параноик Сеславин, возмущаются его историей, словно Стейр нанес им личное оскорбление, став спасителем людей! "Я так и думал! — коротко усмехнулся он. — Ведь они — такое же быдло, и читая мой миф, сразу отождествляют себя с толпой, с теми, кто по легенде оказались трусами и предателями. Что девчонка-дриада говорит о роли личности? Они не хотят признаться себе, что они лишь часть человеческого стада, они и сами бы меня предали, будь они там".

Эти двое неприятием заглушают в себе чувство вины, которое появляется у них, отождествляющих себя с народом. Они не хотят принимать роль маленьких людей, зависящих от яркой личности, — поэтому отрицают и саму личность, и ее дела, и вот — уже ненавидят его! Ненавидеть за успех, красоту, превосходство — чисто человеческая эмоция. Они завидуют. Жалкая злоба серых людишек…

Стейру вспомнилось, как Сеславин смотрел на него, в упор, словно на равного. "Зря льстишь себе, ублюдок, мы не равны!" — стиснув зубы, сказал себе правитель мира.

Сеславин с Ярвенной снова изучали порт — новости политики, экономики.

— У них очень странно понимают власть, — рассуждала Ярвенна. — Везде прослеживается одна мысль: что судьба и благополучие Земли висит на волоске, и стоит канцлеру и властям вообще допустить хоть маленькую ошибку, все рухнет. Земля похожа на корабль, который идет среди мелей и рифов: неверный поворот руля — произойдет крушение. Но это с одной стороны. А с другой — они или отрицают существование каких-либо законов истории, или у них тут невероятный плюрализм, и самые популярные идеи — мистические. Я просто теряюсь…

— Да как раз все понятно! — бросил Сеславин. — Людей запугивают, что дело власти выше их понимания, что изменение строя или смена канцлера запросто может привести к катастрофическим последствиям, вот и все.

— Дело власти выше понимания простых людей, — повторила Ярвенна. — Как раньше утверждали религии: смертные не могут судить о замыслах богов… — она вздохнула.

Теперь иномирцев подолгу подвергали перекрестным допросам. Вопросы повторялись, формулировались иначе, звучали из разных концов помещения, потому что допрашиваемого всякий раз сажали посередине, под лампой.

Сеславин больше, чем Ярвенна, вызывал раздражение Стейра. Прежде всего, парень был порывистее и проще в выражении своего протеста. Но появилась и другая причина враждебности, которую вызывал у Стейра один вид иномирца. Недавно канцлер с высокомерной усмешкой сказал ему:

— Я понимаю, почему ты меня так ненавидишь. Ревнуешь к своей Ярвенне? Не бойся: она не в моем вкусе.

Сеславин ответил:

— Ярвенна — моя невеста.

Это прозвучало с таким гордым доверием к Ярвенне и с такой искренней уверенностью в себе, что Стейр был уязвлен. Канцлера не волновала Ярвенна, хотя он и одобрял ее ярко-зеленые глаза. Но иномирец не дрогнул, он даже не допустил мысли, что Стейр может стать ему соперником! Канцлеру — властителю и одновременно эталону красоты своего мира — приходится считаться с этим самоуверенным самцом?! С этой минуты его еще больше стал раздражать Сеславин.

Потом Стейр, смеясь, рассказывал Армиллу:

— Представляешь, парень ревнует ко мне! У канцлера Земли Горящих Трав нет других дел, как приударять за его девчонкой! Какой-то бред!

Армилл махнул рукой:

— Что ты хочешь, Алоиз? Они оба помешаны на своей значимости. Личности! Совершенно гипертрофированное самомнение.

Стейр просматривал пленку допроса.

— Человечество воспроизводит само себя, — говорила Ярвенна. — Если большая часть человечества — невежественные и нищие люди, они будут раз за разом воспроизводить невежество и нищету. Поэтому для нас недопустимо ваше деление людей на элиту и простонародье. Мы стремимся, чтобы человечество Обитаемого мира перестало воспроизводить энтропию вообще. Смысл нашей цивилизации — эволюция человека. Например, мы не можем допустить, чтобы воспроизведение и развитие нашей культуры зависело от чьей-нибудь личной воли, поэтому земля, недра, воздух и предприятия в нашем мире никогда не могут быть частной собственностью. Мы верим и в природную доброту человека, но благо не может исходить ко всем из рук одного. Защищая свое право на биологическую и культурную эволюцию, мы считаем возможным с помощью закона или даже силой препятствовать тем, кто хотел бы для себя лично более гуманных и выгодных условий, чем для всех остальных людей.

Агент, проводивший допрос, обратился к Сеславину:

— Вы работаете на производстве, не так ли? Вы убеждены, что можете судить о решениях властейсвое, понимать их действия, хотя сами не являетесь профессиональным управленцем?

— По-вашему, управленец — кто: пастух, конвоир, поводырь? — нахмурился парень.

— У вас верят, что правитель делает что-то непостижимое, и с каждым его шагом связана судьба миллионов, — терпеливо объяснила Ярвенна, — а миллионы непосвященных стоят вокруг, наблюдают за священнодействием и выполняют приказы. Иногда ваши журналисты или политики истолковывают им смысл "обряда" и намекают на то, что глубинная его суть все равно останется для людей непонятной. У нас все не так. Я уже сказала, каков главный принцип нашей жизни. Правительству приходится действовать в границах всем известных и общепринятых ценностей. Один наш философ сказал: "Мы правим своим вождем, чтобы он правил нами".

— Вам никогда не приходило в голову, что ваши правители вам лгут? — спросил агент.

— Мы так не думаем, — отрезал Сеславин. — Но предположим, что лгут. Это хорошо, когда правители вынуждены лгать народу, скрывать от него правду, говорить вслух только справедливые вещи, а закон нарушать втайне и дрожа от страха. В стране, где все устроено плохо, правителям не приходится ничего прятать и лгать, они просто все делают по-своему.

Алоиз Стейр стиснул зубы. Он понимал, каким хочет видеть его этот фанатик: боящимся прогневать народ, лгущим, суетящимся, воровато осмеливающимся пользоваться доступными ему благами. Нет, Стейр не лжет! Он давно уже диктует людям, во что они должны верить.

Армилл и Стейр часто завтракали вдвоем. Армилл всегда ел охотно и много, Стейр большей частью пил и рассуждал.

С того момента, как канцлер отдал приказ стимулировать паразита, чтобы он питался более жадно и на один уровень поднял общее могущество ивельтов, прошло достаточно времени. Нынче утром Стейр из озорства сжал в ладони бутылку коньяку — и она лопнула, оцарапав его стеклом. Стейр с усмешкой посмотрел на окровавленную руку — как на глазах затягиваются порезы, не оставляя после себя даже следа.

— Пора отправить наших гостей обратно в их мир, — сказал он Армиллу. — Нужно только напоследок сделать две вещи.

Армилл понимающе посмотрел на него:

— Материалы для психокоррекции готовы.

— Отлично. Все, как я говорил?

— Разумеется, — Армилл поставил бокал на стол. — Это девианты. Но ничего, мы подавим их деструктивные свойства.

— Пусть вернутся в свой мир и расскажут, что мое правление — спасение для Земли. От каждого моего шага зависит судьба миллионов. Мощь ивельтов не знает предела, возможности безграничны. Лучше Обитаемому миру не соваться в мои дела, — подчеркнул Стейр.

— Само собой, — сказал Армилл. — После психокоррекции наши гости не станут с этим спорить.

— И еще до коррекции, — с нажимом добавил Стейр, — попробуй взломать им сознание. С тех пор как мы стимулировали паразита, сил у нас должно хватить.

— Буду удивлен, если не хватит, — задумчиво подтвердил Армилл.

— Выжми из них все, что можно, — напутствовал Стейр. — Я хочу видеть все, что у них записано здесь, — он постучал себя пальцем по лбу.

Армилл вызвал Сеславина на очередной допрос. Сеславин помнил, что обещал канцлеру дать согласие на несколько допросов под сывороткой, чтобы доказать правдивость своих ответов во время обычных бесед. Парень полулежа устроился в анатомическом кресле, зажимы сами собой защелкнулись, обхватывая не только ноги и руки, но и пояс, шею и грудь. После того как Сеславин однажды сломал зажимы, их поставили новые, более прочные.

Но дальше, вместо привычного уже укола, над его головой вдруг нависла небольшая серая полусфера. Агент опустил ее и деловито закрепил у иномирца на лбу.

— Эй! Зачем это? Я буду сопротивляться! — тревожно предупредил Сеславин. — Не делайте этого!

Сеславин повел глазами — у него больше не было возможности даже повернуть голову. С прохладной полусферой, охватывающей лоб, он стал частью какой-то системы: от полусферы вели проводки к плоскому экрану у стены, от экрана — к металлическому обручу на голове Армилла, и обруч снова замыкался на полусферу.

— Это абсолютно не больно. И совершенно безвредно, — равнодушно произнес Армилл. — Это не займет много времени.

— Мы так не договаривались! — воскликнул Сеславин. — Я не дамся!

Вводя себя в боевое неистовство, он напряг все мышцы, пытаясь оттолкнуться от кресла спиной и локтями и разомкнуть зажимы. Он чувствовал, что сейчас треснет обруч, который сковывал его грудь. Но стоявший возле него агент взял его за плечо, наклонился и посмотрел в глаза. Сеславин ощутил приказ "лежать", которому почему-то не смог противиться: его мышцы обмякли, тело стало чужим. Полусфера начала странно давить на лоб, экран замерцал бело-голубоватым светом.

Армилл жестом приказал агенту отойти и сам перехватил взгляд Сеславина. Тот пытался сомкнуть веки, но его глаза остановились и застыли открытыми.

Сеславин чувствовал, как чужая власть пытается окончательно подчинить его себе, проникнуть в сознание. Его лицо все больше каменело в исступленном напряжении, делалось заостренным и изможденным, как у мертвого. Экран шел полосами и рябью, аппаратура была не в состоянии расшифровать ни один мыслеобраз. Армилл подался вперед, опираясь руками о кресло, наклонившись над Сеславином.

— Сигнала нет, — подал голос агент у экрана.

— Сам знаю, — стиснув зубы и морщась, откликнулся Армилл. — Еще немного…

Экран снова рябил.

— Дальше нельзя, — медик тронул Армилла за плечо. — Он не выдержит.

Армилл коротко выругался:

— Отключай! — и стащил с головы обруч.

Лицо Сеславина стало совсем резким и неподвижным. Медик подошел и сделал ему укол. Уставший, бледный Армилл налил себе сока из автомата у стены, выпил залпом, сел в низкое кресло.

— Упрямая сволочь, — пробормотал он, вытирая платком вспотевшее лицо. — С таким психокоррекции не получится: неисправим. Заберите его… — махнул он рукой. — Сутки пусть валяется в камере, отдыхает.

…Ярвенна и Сеславин остановились посредине изогнутого мостика над ручьем. Это был огромный парк вокруг даргородского университета. Даже не парк — целый лес с узкими тропинками, теряющимися в высокой траве, с редкими полянами, на которых среди шиповника и боярышника стоят деревянные скамьи. Над головой нависают ветви толстых, старых лип. В кронах перепархивают редкие птицы и жужжат пчелы. Ярвенна только что сплела себе венок из маленьких белых цветов на длинном стебле. Сеславин в кожаных штанах, в льняной рубашке, перепоясанный широким ремнем, был одет так, как обычно одеваются даргородские мужчины. Сеславин и Ярвенна посидели на перилах мостика, посмотрели в воду и снова углубились в парк. Посреди небольшой тенистой поляны Ярвенна замерла, ощущая, как звенит летний воздух.

— Люди обычно с трудом определяют растения, — говорила она Сеславину.

— А я хорошо, — похвалился тот. — Хочешь, проверим.

— Ну давай! Вон за той сосной заросли малины, видишь? А за ними — спуск в овраг. Что растет в овраге?

Сеславин закрыл глаза, сосредоточился на овраге, стараясь почувствовать настроение этого места.

— На склоне растет куст бузины… много семян клена проросло… клевер, белая кашка, репей… брусники немного… мох, конечно… полынь…

— Все правильно, но полыни там нет! — улыбнулась Ярвенна, полынница-полукровка. — Это оттого, что я рядом с тобой, тебе чудится полынь!

Они оба засмеялись.

— А глаза отводить не умеешь? — спросила Ярвенна.

— Не умею, — согласился Сеславин. — Покажи.

Ярвенна отступила на шаг и внутренне прислушалась ко всему, что росло и двигалось вокруг: и к липам, и к стеблям травы, и ко мху. Ярвенна ощутила ритм, в котором колебались ветви и трава, почти неуловимое подрагивание листьев и их теней на траве, и представила, как она сама сливается с этим движением. Сеславин увидел, что она исчезла. Ее не было нигде.

— Ярвенна! — Сеславин начал оглядываться. Он чувствовал, что она рядом, потому что ему по-прежнему чудилась поблизости полынь, и даже будто бы доносился легкий полынный запах.

Ярвенна появилась там, где стояла.

— Видишь? Раньше это называлось — навести морок. В старину люди думали, что полевица вправду становится невидимой. На самом деле я стояла там же, где и была — а исчезла я в твоем восприятии.

— С тобой в прятки не поиграешь!

— Конечно, — подтвердила Ярвенна. — Но чтобы так исчезнуть, человек должен совсем ни о чем не думать. Ты должен отрешиться от себя, от того, что ты — Сеславин, и слиться со всем вокруг: с деревьями, кустарником, травой. Даже мне это далось непросто, хотя моя мама — настоящая полынница.

— Я так никогда не сумею, — усмехнулся Сеславин.

— Особенно ты, — серьезно сказала Ярвенна. — У тебя такой характер, что тебе очень трудно сказать: "Я — это не я".

Сеславин рассмеялся:

— Моя душа нерастворима?

— Даже в соляной кислоте! — поддержала Ярвенна.

Сеславин пришел в себя через несколько часов. Голова кружилась, мутило, перед глазами мелькали черные искры. "Что со мной сделали? Получилось у них или нет?" — с тяжестью на душе думал он.

Парень приподнялся на руках, медленно спустил ноги с койки и сел, наклонившись к коленям и свесив голову. Врач, увидев его через систему слежения, вошел вместе с охраной, деловито закатал Сеславину рукав рубашки, готовясь сделать инъекцию.

Сеславин не мешал ему. Он уже привык, что для здешних он вещь, с которой работают и стараются держать в порядке. Но Сеславин попробовал добиться от врача:

— А Ярвенна? С ней тоже это делали? Что с ней? Где Ярвенна?

— С ней все в порядке, — затертой фразой ответил врач. — Успокойтесь.

Сеславин заранее знал, что ему ничего не скажут: никому нет дела до его чувств, он просто должен не мешать работать с собой тем, в чьи обязанности это входит!

— Ложитесь, — посоветовал врач.

Но, видя, что Сеславин остался сидеть на койке, ничего больше не сказал и ушел. Вскоре агент принес поднос с едой и поставил на маленький столик возле кровати.

Сеславин тяжело встал:

— Где Ярвенна?

— Успокойтесь и поешьте, — произнес агент.

Сеславин протянул руку к столику и с неожиданной силой швырнул в стену поднос:

— Я не буду есть, пока не увижу Ярвенну!

Агент молча вышел за дверь. Вскоре явился уборщик, а спустя некоторое время медик — с инъекцией питательного раствора.

Агент с металлическим обручем на голове стоял над зафиксированной в анатомическом кресле Ярвенной. Он смотрел в ее совершенно пустые, бессмысленные зеленые глаза — не глаза безумного человека, не глаза младенца, даже не глаза зверя. Так могло бы смотреть растение, если бы обладало зрением.

— Что за бред? — Армилл, нахмурившись, уставился в экран. — Это что, ее единственный мыслеобраз?

Уже почти полчаса там колыхалась под ветром поляна, заросшая полынью. Серебристые тонкие стебли мерно качались, залитые лунным светом.

— Ничего не происходит, — Армилл отвернулся от экрана.

— Что у вас? — спросил он агента.

— Очень легко впускает в свое сознание, но там только эта проклятая трава. Больше ничего. Как будто у нее нет внутреннего мира. Нет памяти, подсознания, сознания… — он потряс головой. — Продолжать?

— Еще немного.

Еще четверть часа Армилл смотрел на экран. Все та же неизменная полынь.

— Она не личность, — тихо сказал агент. — Она — фантом. Внутри только эта поляна, и все.

— Глупости! — резко сказал Армилл, вставая. — Впрочем, хватит… Смотреть это неинтересно. Госпожа дриада нас надула.

Стейр в обтягивающем серебристом костюме стоял посреди просторного зала. Длинные черные волосы он завязал сзади в хвост. Ярвенну и Сеславина ввели в это новое для них помещение, в глубине которого стояли тренажеры.

— Ну что, — дружелюбно спросил канцлер. — Устали? Я думаю, сильно утомились. Я тоже, признаюсь, с вами устал. Так что к нашему общему удовольствию и удовлетворению я собираюсь вас отпустить. Но чуть позже, — канцлер поднял ладонь.

Сеславин смотрел на него хмуро, Ярвенна — настороженно.

— Я хочу вызвать вас, Сеславин, на небольшое дружеское состязание. Насколько я знаю, вы у себя получали призы по двоеборью. Вы — спортсмен, чемпион, у вас какие-то особенные способности, развитые вашей… биоцивилизацией. Вы проводите время в упражнениях, на воздухе, в общении с природой… — Стейр говорил немного снисходительно, словно с ребенком, которого не хочется обижать, но фантазии которого утомляют. — Ну, а я… — добавил канцлер, — изнеженный правитель, который целыми днями сидит на заднице в мягком кресле и пьет коньяк, портит себе глаза перед экраном. Хотите поединок?

— Зачем это? — нахмурился Сеславин.

— Он сильнее вас, канцлер, — сказала Ярвенна. — Зачем вы это придумали?

— Тем более, раз сильнее, — Стейр обернулся к девушке. — Тогда чего вам бояться? Побьет меня, да и все… Можете использовать все, что вы умеете, Сеславин. Вашу боевую ярость, любое ментальное воздействие, молнию… Вы ведь у нас громовержец! Но и ивельты — тоже, знаете ли, почти боги! Предлагаю поединок богов. Представитель человечества Обитаемого Мира — и один из ивельтов, далеко не в зените своей мощи.

— Мне это не нравится, — ответил Сеславин, медленно качнув головой. — Вы можете за себя постоять, я это вижу. Но и я мастер, победитель даргородских игрищ. Получится нешуточный бой. Поединок богов — это вы заранее устраиваете так, чтобы драться до последнего: кто из нас бог? — он пренебрежительно повел плечом. — Измолотить друг друга, вот, выходит, какая цель? Я знаю, что я так делать не должен.

Стейр презрительно рассмеялся:

— Раньше мне казалось, вы только и мечтаете схватить меня за горло. А как только дошло до дела, сразу в кусты? Святое дерьмо! — добавил он. — Армилл свидетель, если ты победишь, я обещаю признать преимущества вашего пути развития и открыть Землю для представителей Обитаемого мира. Я разрешу моему народу, — он неопределенно махнул рукой через плечо, как бы указывая на миллионы простых людей, — учиться у вас.

Армилл сидел в уголке, оборудованном для отдыха: несколько кресел и низкий столик.

Сеславин кивнул головой:

— Если вы говорите правду, то я согласен.

Он поглядел на Ярвенну, она ободряюще кивнула ему.

— Снимите с него цепь, — велел канцлер. — На ринг можно не подниматься, здесь больше места.

Один из агентов отомкнул браслеты наручников. Сеславин слегка размял руки и ноги, принял стойку.

Стейр подошел к нему, как на прогулке:

— Начали! — но стоял, опустив руки, грудью к Сеславину.

Тот наконец не выдержал:

— В стойку!

В ответ Стейр нанес ему быстрый удар в лицо. Сеславин успел поставить защиту, но кулак канцлера пробил ее, и удар прошел. Сеславина отбросило назад так, что он рухнул навзничь. Ярвенна зажмурилась. Перед началом поединка ее усадили в кресло рядом с Армиллом. Стоящий позади агент держал намотанный на руку конец ее цепи.

Сеславин даже не сразу встал, ошеломленно помотал головой. Канцлер спокойно ждал на месте. Сеславин ввел себя в боевое неистовство. Кинувшись на Стейра, он подставил предплечье под его удар и заставил кулак канцлера скользнуть мимо, а сам сбоку заехал в голову Стейру свободной рукой. Но Сеславину ничего не дала эта маленькая победа: канцлер только встряхнулся. Новый удар Стейра прошел опять, пробивая подставленный блок, и иномирец снова упал. Похоже было, теперь он поднимется нескоро. Стейр подошел к своему противнику и сам помог ему встать, поддержав за плечо. Сеславин зашатался, когда канцлер отпустил его и отступил. Парень уже не успевал поднять руки, чтобы прикрыть разбитое в кровь лицо. Стейр снова отбросил его на несколько шагов.

На этот раз Сеславин упал ничком и не пошевелился. Канцлер неторопливо подошел, тронул его носком блестящего ботинка. Почувствовав это, Сеславин вздрогнул и наконец начал вставать.

Ярвенна вскочила с места:

— Прекрати! Что ты делаешь? — крикнула она Стейру.

Она дернула цепь в руках агента. Армилл тоже вскочил. Перехватив ее одной рукой так, что его локоть оказался у нее под подбородком, он холодно сказал:

— Это честный поединок, а не уличная драка с участием женщин. Стой тихо, или я пристегну тебя к креслу.

Для канцлера существовал только поверженный противник. Он опять помог Сеславину подняться и отступил, пока парень, шатаясь и, похоже, не видя своего врага, пытался сообразить, куда ему развернуться. Он все еще был в состоянии боевого неистовства, поэтому держался на ногах даже после недавних страшных ударов. Волосы у Сеславина спутались, лицо и рубашка были в крови. Он наконец понял, где Стейр, и был готов броситься на него снова.

— Достаточно. Не будем травмировать твою невесту, — произнес канцлер, видя, что Ярвенна пытается вырваться из рук Армилла, как дикая кошка. — Да и с тебя, я думаю, уже хватит, — он перевел взгляд на Сеславина.

Тот вдруг споткнулся и тяжело рухнул на пол под взглядом канцлера: тело больше не повиновалось ему.

— Отпусти ее, — велел канцлер Армиллу, и тот разжал руки.

Ярвенна бросилась к Сеславину, державший ее цепь агент прошел за ней несколько шагов. Сеславин с чувством ужаса и унижения сознавал, что не может пошевелиться.

Ярвенна опустилась на колени, приподняла его голову обеими руками.

— Что ты сделал? — она посмотрела на Стейра, ее зеленые глаза загорелись.

Стейр стоял над ними в своем серебристом костюме, распуская завязанные в хвост волосы. Он не задыхался и даже не вспотел.

— Все-таки ивельты оказались немного посильнее доблестных полубогов, закаленных биоцивилизацией, — медленно сказал он. — Это обычный нервный паралич, с помощью взгляда и напряжения воли я парализовал его. Через четверть часа он будет в состоянии двигаться. Его посмотрит врач, и вы можете отправляться в свой чудесный сказочный мир. Как я понимаю, Сеславин даже не средний человек, а один из наиболее сильных у вас? Сильных и физически, и душевно, волей? Так вот, — Стейр подошел ближе, остановившись перед неподвижно лежащим Сеславином и склонившейся над ним Ярвенной. Ярвенна уже не смотрела на него — она рукавом отирала кровь с лица Сеславина. — Любой из ивельтов в состоянии сделать такое даже с самым сильным из вас. Так что лучше никому из вас здесь не появляться. Я не допущу, чтобы мой народ развращали.

— Никакого контакта с ними не может быть, — размеренно говорил Армилл. — Обитаемый мир — Империя Зла. Надо, чтобы все это осознали. Обитаемый желает навязать нам безнравственную и чуждую идеологию, которая уже привела их цивилизацию к планетарной катастрофе. Дальше пусть СМИ работают в этом направлении. Населению Земли придется усвоить, что раса пришельцев — агрессивные маргиналы. Их мир должен заранее вызывать у каждого порядочного гражданина Земли такое же отторжение, как если бы оттуда нам грозила атака инсектоидов. Разовьем мысль примерно в таком духе… Не полные же идиоты эти ребята из Обитаемого, чтобы ввязаться в войну миров до последнего человека. Если они поймут, что их тут ненавидят и боятся, как чумы, им придется отказаться от всякой мысли о контакте.

Канцлер Алоиз Стейр молчал. Даже Армилл, его друг и фаворит, не понимает его до конца…

Стейра терзал страх, который заставляет загнанную в угол крысу бросаться на человека. Потеря контроля над тем, что происходит вокруг, — одна эта мысль вызывала у канцлера ощущение удушья, и ладони делались влажными. Хай-тэковый кабинет отливал серебром и блестел стеклом. Бледное лицо Стейра тоже казалось стеклянным и серебристым. Неужели лишь тонкая невидимая стена отделяет его от мира, в котором он не всемогущ, и в котором ему нет защиты от таких упрямых скотов, как Сеславин? Мир, где не он, Стейр, будет решать судьбу миллионов, а кто-то другой — его собственную судьбу?!

— Нет, Армилл, — побелевшими губами произнес канцлер. — Ты рассчитываешь на разумность наших врагов. Благородно, но глупо. Это даже не цивилизация: маргинальные остатки всепланетной катастрофы. Чтобы защитить от них Землю, идеологии недостаточно: мы должны быть готовы идти до конца.

— Но не можем же мы нанести им превентивный удар, — сказал Армилл и в раздумье потер лоб. — Как мы попадем в их измерение?

Стейр покривил губы:

— Я не о превентивном… Мы уже обсуждали это: время у нас есть. Все, что они пока смогли, — зашвырнуть сюда, к нам, двух фанатиков-добровольцев. Освоить путешествия в пространстве настолько, чтобы повести с нами войну, — для них дело не одного года. От нас зависит, чтобы эта чума никогда не коснулась Земли.

Армилл чуть приподнял брови.

— Ты уже что-то решил?

Стейр слегка закусил губу. Его дыхание стало неровным, а яркие, светло-голубые глаза потемнели. Армилл видел его таким только в миг любовного возбуждения: они уже много лет были любовниками.

— Я не допущу… чтобы в мой мир… — прерывисто произнес Стейр. — Чтобы в мой мир вторгся хаос. Здесь все принадлежит мне…

Он не договорил. Так древний человек ощущал ужас перед лицом стихии, когда она обрушивалась на его дом, когда молния сжигала поселок.

— Нет! — сдерживая нервную дрожь, продолжал Стейр. — Все это не достанется никому! Срочный заказ: нам нужно больше излучателей для стимуляции паразита. Нам нужна возможность в считанные дни увеличить свою мощь в десятки раз или запустить программу уничтожения.

— Уничтожения? — подался вперед Армилл. — Но мы и сами не сможем покинуть Землю Горящих Трав!

— Я ясно сказал! — воскликнул Стейр.

Он встал напротив Армилла, глядя ему в лицо и нервно постукивая пальцами по его мундиру напротив сердца.

— Пойми, Армилл. Лучше пусть от Земли останутся одни руины, и ветер будет нести облака пыли над каменной пустыней, чем она достанется сброду, претендующему на божественное происхождение… Впрочем, это крайность. Речь идет вовсе не об уничтожении, а о спасении Земли. Если эти варвары захотят явиться к нам сюда, я поставлю их перед выбором: или они убираются, или я уничтожу все. Ты сам сказал, Армилл: чтобы защититься, мы должны быть готовы идти до конца. Обитаемый мир не посмеет ввязаться в войну до последнего человека, это так. Но люди ненадежны. Они меня, разумеется, предадут. Поэтому у нас должно быть средство самим уничтожить Землю. Пусть пришельцы знают, что стоит им сунуться — и мы оставим им только песок и камни. Алтарей новых богов здесь не будет!..

Часть 2

В краю чудес, в краю живых растений,

Несовершенной мудростью дыша,

Зачем ты просишь новых впечатлений

И новых бурь, пытливая душа?

Н.Заболоцкий "Лодейников"

Посреди огромной проплешины, усыпанной валунами и поросшей низкими кривыми деревьями, возвышалась арка Алтаря Путешественников, открывавшая переход на Землю Горящих Трав. Неподалеку от нее среди вековых елей местной чащобы виднелся лесной городок.

Возле Алтаря Путешественников был оставлен дежурный пост. Сеславин и Ярвенна возникли в алтарной арке такими же, как ушли: Стейр на прощанье велел им вернуть их собственную одежду. У Сеславина были нахмурены брови и резко опущены углы плотно сжатых губ. Ярвенна смотрела перед собой горящим, как у встревоженной кошки, взглядом.

Всемирный Комитет народов ознакомился с ультиматумом канцлера Стейра. Стейр писал, что не желает никаких сношений с Обитаемым Миром, считая их угрозой для стабильности Земли. Канцлер предупреждал, что на вторжение иномирцев он ответит военными действиями, а если потерпит поражение, — отдаст приказ о запуске системы уничтожения своей планеты.

Сеславину и Ярвенне предстояло длительное медицинское обследование и большая работа с учеными. Они должны были рассказать о сопредельном мире, и оба понимали, что нельзя ничего приукрасить и пропустить, даже если вспоминать об этом больно и стыдно. Сеславин подробно описал и то, как его избил Стейр по время "поединка богов", и ошейник-контролер, и интимные вопросы, на которые его заставляли отвечать под сывороткой "х-2а".

— Как вы думаете: во время поединка канцлер успел заметить, что вы не в состоянии встать? — спрашивали его. — Может быть, Стейр торопился закрепить свою победу, поэтому ударил вас снова?

— Нет. Он ни разу не ударил меня, когда я лежал. Когда я не мог встать, он не бил меня, а только дотронулся носком ботинка, чтобы я вставал.

— У канцлера не было никакой необходимости продолжать бой, — подчеркнув слово "никакой", вставила Ярвенна. — Я уверена: Стейру просто было приятно чувствовать себя сильнее, особенно потому что Сеславин сам никогда не унижался перед ним.

Напряженный голос ясно давал понять, что Ярвенна чувствовала в ту минуту: как больно для любящей девушки и как оскорбительно для самоуважения было это воспоминание.

— Вы получили серьезные травмы? — вопрос относился к Сеславину.

Было очевидно, что удары, которые валят с ног богатыря наподобие Сеславина, должны быть просто сокрушительными.

Тот повел плечом:

— Не знаю толком. Я плохо помню. У них хорошая медицина. Они точно так же, как мы, за один раз сращивают кости. Это у них называется "милосердное насилие": якобы меня наказали, а потом сразу вылечили, не заставили долго мучиться, просто дали урок.

Море Хельдвиг было холодным и темным. Здравница на побережье Хельдерики казалась диким местом, расположенным на краю света. Она принимала людей, которые прошли через тяжелый труд или длительную болезнь, и была устроена, как древние поселения хельдов. Отдыхающие жили в деревянных домах, ели в общих трапезных, кроме того, любители могли возделывать огород и ловить рыбу не только для развлечения, а с полным правом увидеть плоды своего труда на столе.

Имелась в здравнице и усадьба: здесь располагались мастерские, залы для игр и упражнений и библиотека.

Сеславин и Ярвенна попросили, чтобы их поселили в семейном доме. Они объявили себя мужем и женой, когда вернулись с Земли Горящих Трав. Это не удивило никого из близких, дело было давно решенное.

В нынешние дни свадьба была не то, что в старину. Сейчас это был прямой договор между женихом и невестой. Они просто давали друг другу обещание, что отныне они семья. Но все же обычно свадьбу сопровождала целая цепь обрядов. С их помощью влюбленные оповещали друзей и знакомых о сделанном выборе: Сеславин и Ярвенна собирались провести положенные обряды уже после выписки.

— Я отдыхал здесь два года назад, — сказал Сеславин. — После того как на побережье возле Хейфьолле было наводнение, и наша артель вела там восстановительные работы.

Он оглядел знакомые места — низкий ельник вокруг, скудная каменистая почва, — такая скупая и мужественная красота, что сердце щемило. Неприхотливая полынь росла прямо меж валунов, невысокая и выгоревшая на солнце. Сеславин чувствовал, что здесь есть еще какие-то незнакомые ему виды мха и травы, источавшие самые разнообразные оттенки местной природной силы. Сеславин перевел взгляд на Ярвенну. То, что для него самого — едва различимый голос трав и мхов, для нее — настоящая песня жизни, волшебный источник.

— Я понимаю, почему здесь построили здравницу, — серьезно сказала она. — Здесь в каждом ростке — стойкость и радость… суровая какая-то, но все-таки радость, — помолчав, уточнила Ярвенна.

Подушка и матрас были набиты сеном. Сеславин крепко спал, лежа навзничь, как убитый, плотно сомкнув губы, задрав подбородок вверх. В открытое окно тянуло ветерком, покачивалась вышитая занавеска.

Внезапно Сеславина охватило чувство, что он не может пошевелиться. Руки не поднять, не повернуть головы… Он собрался с силами, чтобы хоть крикнуть. Собственный хриплый стон разбудил его, и он открыл глаза. Сквозь утренний сумрак проступали бревенчатые стены дома.

Сеславин бесшумно приподнялся. Ярвенна рядом с ним не проснулась. Он тихонько оделся и вышел во двор. Сеславин никому не рассказывал о повторяющихся снах. Он собирался сам справиться с ними.

Сеславин понимал их причину. Это были сны не только о том, как ему вводили сыворотку "х-2а", приковав зажимами к анатомическому креслу, и о нервном параличе. Эти сны еще и о том, что на Земле Горящих Трав продолжают применять сыворотку к другим людям, вместо тяжелых кандалов надевать ошейники-контролеры. Сны о власти Стейра, — о его "милосердной диктатуре", "безвредных" пытках, о его миссии спасителя народа, который навеки перед ним виноват…

Небо стало светлеть, а тьма будто бы опускалась, сгущалась под ногами, запутавшись в цветниках и повисая на кустах. Ярвенна сошла с крыльца.

Сеславин обрадовался, что больше не один. Ярвенна вынесла ему плащ:

— Сейчас выпадет роса, накинь.

Сеславин набросил плащ на себя и на нее, обнял ее за плечи.

— Я хочу ее еще раз увидеть сопределье. Но не здание, где нас держали, а саму — Землю Горящих Трав, ее просторы, — произнес он.

— Я представляю их выжженными солнцем, — ответила Ярвенна, пристально вглядываясь куда-то в даль.

Сеславин и Ярвенна познакомились во время знаменитых на севере Даргородских игрищ.

В воздухе кружили пронизанные солнцем крупные хлопья снега. Белокаменный соборный храм на площади тоже был весь озарен. Он был посвящен небожительнице Ярвенне, в древности простой народ называл ее "хозяйкой". Люди связывали ее имя с плодородием и коловращением года. Все солнцевороты и равноденствия — праздники хозяйки. Ей посвящали и первые, и последние плоды года, зажигали огонь перед ее образом и осенью, и весной.

Нынче Ярвенне уже не поклонялись, как божеству: люди знали, что она — только символ матери, целительницы, жены. Но образ "даргородской хозяйки" был близок многим сердцам, а праздники в ее честь полюбились народу. Любой мог прийти в храм полюбоваться торжественной службой Ярвенне, проводящейся точно так же, как сотни лет назад, по всем правилам. На солнцевороты у даргородцев было в обычае украшать "Ярвеннино дерево", и дети верили, что в эти дни сама небожительница принесет им подарки.

На исходе зимы в Даргороде начинались игрища — спортивные состязания, в которых особая роль отводилась поединкам мечеборцев. Единоборство лучших бойцов в древности олицетворяло противостояние зимы и весны, начало нового года. После боя победитель пойдет в храм. Он — воин весны, он должен получить благословение "хозяйки", чтобы через него весь Даргород был благословлен. Вот почему в старину, как бы ни устал, ни был изранен мечеборец, — его перевяжут, переоденут, хоть на недолгий срок поставят на ноги, и он найдет в себе силы подойти к алтарю.

…Бой на площади только что завершился. Вокруг огороженного цепями ристалища возвышались помосты со скамьями для зрителей. Победитель стоял в сверкании густо сыплющегося снега. Ему предстояло уйти в расставленный для него шатер, чтобы переодеться для храма. Ведь ему перед лицом самой предивной Ярвенны предстоит быть посланцем и воином наступающей весны, одолевшим зимний холод и мрак!

Перед игрищами по жребию всегда выбирали девушку, которая явится в храме вместо "пресветлой хозяйки".

На сей раз жребий выпал Ярвенне из Лесной Чаши. Вместе со всеми Ярвенна сегодня была на игрищах и видела победителя, без шлема стоящего под снегопадом на ристалище. Парень в доспехах княжеского дружинника ждал, когда ему поднесут награду — драгоценный соболий плащ. Сказочный воин весны, что из года в год побеждает зиму.

Ярвенне предстояло выйти к нему во время службы из врат алтаря. Огромный зал в храме был полон народу в шубах и полушубках. На стене перед алтарем при свете лампад виднелась большая фреска, где небожительница сама освящает закладку городской стены первым князем Даргорода — Деславом.

Ярвенна приготовила серебряный венец в виде дубовой ветви и возникла в алтарных вратах. Прямо перед собой она увидела победителя игрищ. Чуть наклонив голову, он шел к ней. Вот он поднял лицо — молодое и доброе — и, запнувшись, произнес:

— Пресветлая… предивная Ярвенна!

Он волновался. У Сеславина в глазах плясали огни лампад. Он третий год участвовал в состязаниях мечеборцев, и ему еще не верилось, что он наконец-то взял верх.

Сеславин нагнулся, Ярвенна осторожно возложила венец на его темно-русые волосы и легко прикоснулась к ним рукой. Он почувствовал: она ободряет его, чтобы он не волновался так сильно. Теперь воин весны должен был посвятить свою победу и венец "хозяйке" — то есть самой даргородской земле.

Сеславин внятно, уже без запинки сказал:

— Слава тебе, пресветлая Ярвенна, что провела нас через тьму и холод зимы. Посвящаю тебе свою победу над силами мрака.

Победитель склонился у алтаря. Ярвенна отчетливо, в полной тишине проговорила:

— С тобой, витязь, благословение Даргорода и его хозяйки.

Когда Сеславин выпрямился, Ярвенна подала ему чашу с вином, и он немного пролил из нее в золотую миску перед образом и сам отпил глоток. Потом чашу взял из его рук стоявший рядом служитель.

Обряд завершился. Ярвенне пора было уходить и снова становиться обычной девушкой, деревенской полукровкой-полынницей. На прощание она кивнула Сеславину — и растаяла в алтарных вратах.

Сеславин позвал друзей отметить победу в большой трактир неподалеку от Старой площади. Но там, за длинным столом, уставленным кувшинами и блюдами, Сеславин повесил голову и сперва еще вяло поднимал здравицу вместе со всеми, а потом совсем отставил от себя блюдо с угощением и чашу.

— Эй, дружище, не спи, — попробовал расшевелить его один из приятелей.

Сеславин остался сидеть боком к столу, соболий плащ, в котором он праздновал победу, сполз и висел на одном плече.

— А с плащом ты что будешь делать? — допытывался другой приятель.

— На стену прибью, как звериную шкуру, — нехотя ответил Сеславин. — А поверх свой меч — вроде как боевой трофей.

— Он влюбился в премудрую и дивную Ярвенну, — пошутил кто-то из друзей.

Сеславин промолчал. Да, Ярвенна… Вышла к нему в сиянии из алтаря, прикоснулась к его волосам. Ободрила его, когда он волновался, что на людях забудет слова или порядок обряда.

Сеславин, как сказочный богатырь на пиру, продолжал сидеть за столом с поникшей головой. В его душе все больше крепло решение вернуться в храм — дознаться у священника, кто была нынешняя Ярвенна и нельзя ли увидеть ее еще раз.

Охваченный внезапной решимостью, он поднялся из-за стола, нетерпеливо простился с друзьями и вышел на улицу. Дорога была уставлена фонарями. Крупный белый снег сверкал в их лучах и мягко кружился в воздухе.

Сеславин быстро шагал, запахнувшись в соболий плащ, глубоко вдыхая свежий зимний воздух. Стояли праздничные дни, по пути то и дело попадались гуляющие пары и целые компании.

Священник уже запирал двери храма. Сеславин кинулся к нему. Священник обернулся и при свете фонарей сразу узнал парня:

— А, чемпион? Что-нибудь забыл?

— Я хотел спросить: та девушка, которая была Ярвенной сегодня — вы не знаете, где она живет? Как ее зовут?

Священник будто бы и не удивился:

— Зовут ее Ярвенна из Лесной Чаши. Учится в университете.

— В каком?

Священник улыбнулся:

— К сожалению, не знаю, ее ведь по жребию выбрали. Знаю только, что студентка. Найдешь.

Вскоре Сеславин и вправду нашел ее: в том же университете, куда сам поступил вольнослушателем. Ярвенна училась на факультете экологии и природопользования.

Сеславин рос без родителей. Ему было десять лет, когда его отец и мать погибли в пламени лесного пожара.

Накануне была сильная гроза. По небу промчались громницы. Они зародились где-то там, в сердце грозы, и летели среди темно-синих туч верхом на мышастых и вороных лошадях. Громницы были самые загадочные из земнородных: вся их жизнь проходила в одной короткой скачке по небу.

Люди выбегали из домов под дождь, чтобы посмотреть на мчащуюся по небу орду.

В тот день молния ударила в старое дуплистое дерево в чаще хвойного леса. Начался пожар, одно за другим охватывавший пропитанные смолистым соком деревья. Иглы вспыхивали с треском, сосны обугливались и рушились. Огонь бушевал так, что пожарные оказались не в силах его потушить, и ветер осыпал Даргород пеплом. По радио объявили тревогу. Молодые родители Сеславина вместе с соседями ушли на борьбу с огнем.

Лесные пожары не только губили народное добро. В них выгорали заветные места леса, локусы, где обитали лесовицы и дубровники. Людям было жаль этот безмолвный и почти невидимый народ, соседей по миру, с которыми они давно породнились. Сеславин не знал наверняка, но был уверен: его отец и мать погибли, когда пытались отстоять от огня локус.

У Сеславина оставались родственники. Но уехать жить к ним означало перейти в новую школу и расстаться с друзьями со двора. Пришлось бы бросить все дела, которые были задуманы у них с одноклассниками, кружок по двоеборью и любительский театр, где Сеславин, правда, был не актером, а помощником осветителя… Ему хотелось остаться, и остаться можно было в детском доме.

Детский дом старался не вырывать ребят из привычной жизни. Они не только ходили в обычные кружки и школы, но, отпросившись у воспитателей, отправлялись гулять с друзьями во дворы.

В действительности детский дом был не домом, а городком за низкой оградой, с садом и огородом, игровыми площадками и ристалищем, библиотекой, в которой можно было готовить уроки.

— Сажали грядки, много чего из мебели делали в мастерских, швейная была, — рассказывал Ярвенне Сеславин. — Овощи на кухне мы сами чистили. Окапывали яблони в саду, а урожай собирать — вот было весело! Варенья у нас всегда много варили. Как будто это наш собственный поселок, нашего племени, что ли. А в свободное время, — вообще-то оно все равно оставалось, — мы чего только ни придумывали! Я здорово играл в городки, — похвастался он. — Я и теперь нет-нет загляну к нашим. Многих помню еще малышней. Когда я заканчивал школу, мы им носы вытирали и штаны подтягивали — а сейчас уже ростом с меня. И биту бросают не хуже!

Еще в детстве у Сеславина открылся особый дар. Он умел облекать сиянием предметы. На Земле Горящих Трав Армилл просил Сеславина продемонстрировать эту способность в лаборатории. Парень прикосновением руки заставил сиять металлический, деревянный и каменный шары, которые нарочно были взяты для эксперимента. Сеславин сказал, что материал ему безразличен, шары будут светиться примерно сутки, понемногу тускнея.

Сеславин знал, что способности, которые в будущем сможет развить в себе все человечество, сначала проявляются только у некоторых людей. Больше всего Сеславина интересовало, что люди будущего будут делать с этой способностью? Зачем она нужна?.. Например, заставлять светиться праздничные гирлянды или игрушки, которые вешают на "Ярвеннино дерево". Вот почему в школьном любительском театре Сеславин стал помощником осветителя.

После выпуска Сеславин получил жилье: квартиру в кирпичном пятиэтажном доме. Окончив строительное училище, он стал работать каменщиком-штукатуром в одном из строительных товариществ.

Отпуска Сеславин с тех пор проводил в добровольческих молодежных артелях. Это был отличный способ повидать разные края и завести новых друзей. Сеславин уже побывал на раскопках в древних катакомбах под Звониградом. Артельщики делали тяжелую работу: разбирали завалы, копали, сооружали перекрытия в темных, готовых осыпаться, коридорах. Сеславин увидел старинное оружие, доспехи и керамические черепки с рисунками, ученые прямо на месте прочли для артельщиков несколько лекций.

Но и другие поездки пришлись ему по душе. Кроме Звониграда, Сеславин успел съездить в Витрицу и в область Залуцка, оба раза — на стройку. Когда в Хельдерике произошло наводнение, Даргород объявил набор добровольцев на помощь хельдам. Сеславин явился на сборный пункт. Артельный опыт и строительное ремесло сослужили ему хорошую службу: его записали в добровольцы да еще дали под начало бригаду.

Эта любовь к труду, поездкам и подвигам так же выбивала Сеславина из будничной жизни, как какого-нибудь странствующего рыцаря. Вернувшись из Хельдерики, он прибил на стену рыболовную сеть и поставил на полку точеную деревянную чашу для медов, что подарили ему тамошние друзья. В Звониграде Сеславин получил на память резной пастушеский посох и чеканное блюдо: они тоже украсили стену. Осталось еще место для собольего плаща — традиционной награды за победу на игрищах. Теперь жилье Сеславина напоминало музей или даже логово сказочного разбойника, в котором он держит свои трофеи. Зато когда дело касалось обычного домашнего имущества, все сводилось к кушетке и платяному шкафу в комнате да к столу, паре табуретов и поставцу на кухне.

Это-то и смущало Сеславина, когда он впервые позвал к себе в гости Ярвенну. Накануне он купил все, что надо: скатерть в цветочек и новые чашки с блюдцами, пирог и печенье к чаю. Он даже попросил зайти соседку, посмотреть, все ли у него прибрано, не надо ли чего еще? Соседка велела ему вымыть заварочный чайник и сменить занавески. Она благоволила к Сеславину: почти сразу, как он вселился в свою квартиру, взяла его под опеку. Соседка показала ему, где прачечная, велела приходить к ней обедать и обещала помочь, если что надо заштопать-зашить. Сеславин чаще всего обедал в столовой, но в выходные привык что-нибудь покупать к столу и заходить к соседке. Он и сам всегда бывал рад помочь, кому требуется, и вступил в городскую дружину, следившую за порядком на улицах, получив право, как он рассказывал канцлеру Стейру, "снимать с дерева всех котят, которые умудрятся туда забраться".

Ярвенна сразу почувствовала, что в комнате все прибрано для нее. Без единого пятнышка скатерть, новенькие чашки, сверкающий чайник и свежие занавески — едва ли Сеславин каждый день старался так для себя. Она улыбнулась, но сделала вид, будто верит, что у него всегда так.

Дочь полынницы принесла подарок — травяной сбор в холщовом мешочке, — и загадочно посоветовала:

— Завари, такого ты еще точно не пил.

Пока на кухне закипал чайник, Ярвенна с интересом разглядывала трофеи Сеславина. Провела ладонью по хельдской чаше, задержалась перед блюдом с чеканкой, встав на цыпочки, потрогала мех собольего плаща.

— А вот, глянь, — Сеславин показал рукой.

Ярвенна подошла к самодельному столику, на котором, выстроенные друг против друга, размещались оловянные фигурки.

— Это наша дружина, как во времена князя Гойдемира Заступника.

— А их ты откуда привез?

— В детском доме на выпускной подарили. Я ведь люблю историю. У меня и книги тут все больше по истории и философии. Еще я стихи люблю, если что-нибудь понравится — бери.

Ярвенна рассматривала корешки книг. Их тоже было много и очень хорошо упорядоченных. Вот полка, на ней только словари и учебники. Там — художественные книги, там — философы юга, там — востока, там — запада. А вот поэзия, и похоже, Сеславин на самом деле в ней разбирается.

— Как ты успел столько собрать? — удивилась Ярвенна.

— Я после лекций часто захожу в книжный, — ответил Сеславин. — Про кого на лекции расскажут, того в этот же день куплю и начну читать.

Но тут засвистел на плите чайник. Сеславин кинулся на кухню. Ярвенна сдержала смех: можно было подумать, пожар. Явно, кухня для него была ответственным участком.

Ярвенна пошла за ним:

— Давай я заварю чай, а ты нарежь пирог.

Она насыпала заварки из своего холщового мешочка. По комнате поплыло такое благоухание трав, что Сеславин удивленно воскликнул:

— Пахнет, как во время сенокоса!

— А откуда ты знаешь, как пахнет во время сенокоса? — улыбнулась Ярвенна.

— Летом жил в деревне у бабушки с дедом… Значит, тебе понравилось у меня? — добавил Сеславин.

— Обычно говорят: "У тебя уютно". А у тебя — у тебя интересно, — подтвердила Ярвенна, взявшись за свою чашку. — У нас, экологов, все больше экспедиции в самую глушь, и я привожу оттуда только травы и светописные снимки.

— Далеко приходится ездить?

— После первого курса я изучала локусы вокруг Лесной Чаши. Конечно, Лесная Чаша — место обжитое, это была просто летняя практика. А на следующий год мы исследовали настоящий нехоженый лес на севере. Целые версты бездонных болот, и темные, как колодцы, чащи.

— Там, наверное, настоящее царство земнородных?

— Они дикие, таких диких лесовиц, болотников и дубровников еще никто и не видел! У нас был проводник, сам полукровка-болотник, смотритель лесных угодий, молчаливый такой, как будто тоже дикий. А потом мы наконец добрели до сухой земли, но там густой ельник, еле-еле продрались через него. Поставили лагерь на поляне возле безымянной речки, заодно нанесли ее на карту.

— Значит, земнородные от вас не прячутся?

— Смотря в каком они настроении, — покачала головой Ярвенна. — Иногда не показываются, только ощущаешь, что где-то есть. Обычно в экспедиции бывает мастер светописи. Он делает наугад множество снимков.

Сеславин вскинул брови:

— Зачем?

— Когда земнородные прячутся, они могут обмануть восприятие человека, но не аппарата. Помнишь, в старину это называлось "наводить морок". А аппарат ведь не проведешь, — засмеялась Ярвенна. — Потом снимки проявляют, а на них оказывается лесовица или дубровник. Значит, в этом локусе они живут, — Ярвенна совсем увлеклась. — Мы следим, где появляются новые локусы, и стараемся охранять уже известные.

Они пили Ярвеннин травяной чай: чай был вкусный, поднимал настроение, но непонятно, что за травы в нем были смешаны и в каких пропорциях.

Сеславин понимал, что влюблен. Сначала Ярвенна явилась ему "предивной и светлой" небожительницей из алтарных врат. Потом они попросту подружились. Сеславин чувствовал: ему нужно, чтобы Ярвенна одобряла его. Это была новая радость в жизни.

Они договорились отпраздновать вместе день солнцеворота. Летом Ярвенна снова проходила практику в родной общине хлеборобов в Лесной Чаше. Они с матерью еще с весны начали обход полевых угодий. Сеславин с артелью уехал в село под Гронском строить больницу.

Дом родителей Ярвенны утопал в саду. Только что появились ранние яблоки. Ярвенна осмотрела комнаты: большие, просторные, они были чисто убраны к празднику. Везде стоял запах свежих пирогов, на кухне бабушка и мать гремели посудой.

Ярвенна загодя припасла ветку дуба. С этой-то веткой она вышла из дома, захватив подкову и огниво. Из-за деревьев слышались веселые голоса — братья Ярвенны собирали паданцы. Ярвенна отошла подальше, к зарослям старых черемуховых кустов, за которыми прямо через сад бежал ручей. Она разожгла небольшой костерок, положила в огонь подкову и дубовый лист и позвала Сеславина. Она знала, что он в своем палаточном городке сейчас услышит ее.

— Сеславин, я тебя жду, — немного смущенно позвала она. — Ты готов?

Сеславин появился неожиданно — словно вырос с другой стороны костра.

Ярвенна всплеснула руками:

— Ой… — и засмеялась.

Сеславин обнял ее: они уже не первый раз здоровались объятием.

Сеславин огляделся по сторонам. Красная крыша дома едва виднелась из-за ветвей, а неподалеку за забором темнел лес.

— Живешь на самом отшибе?

Ярвенна кивнула.

Они прошли через сад и вышли во двор. Перед крыльцом ходило несколько пестрых кур. На солнцепеке лежала большая серая собака, которая посмотрела на Сеславина, навострив уши.

— Отец с дедом ушли готовить костры на поляну, а мама и бабушка у плиты, — сказала Ярвенна. — Они знают, что ты будешь у нас гостем.

Она ввела своего друга в дом поздороваться. Темноволосая плотная хозяйка, бабка Ярвенны, в простом платье и косынке, приветливо улыбнулась:

— А, Сеславин? Добро пожаловать. Внучка, ты гостю все покажи.

Молодая женщина со светлой косой, на вид — Ярвеннина ровесница, ласково посмотрела на Сеславина зелеными, как у дочери, глазами.

— Будь как дома, — пригласила она. — Сейчас я закончу по хозяйству, и пойдем вместе на праздник.

Ярвенна показала Сеславину комнаты, заставленные прочной удобной мебелью, правда — неновой. Все окна были раскрыты, и ветки яблонь свисали прямо на подоконники. В углу стоял приемник, тоже не последней марки, а под одним из окон — старинная лавка и очень простая прялка.

— Это бабушкина. И мама тоже прядет немного, — пояснила Ярвенна

На лавке умывалась пестрая кошка. Огромный серый кот спал на подоконнике. На стенах висели пучки трав, засушенные злаки и грозди рябины.

— Вот так мы живем, — улыбнулась Ярвенна. — Нас много, и не дом, а целая усадьба.

На ночь все семейство отправилось на лесное озеро жечь костры. Сеславин шел вместе с Ярвенной и ее братьями — двумя крепкими мальчиками-погодками. Волосы одного были совсем белые, у другого — чуток потемнее, и у обоих одинаково зеленые глаза.

Отец и дед Ярвенны со своими женами немного отстали от молодежи. Борода и волосы Ярвенниного деда были уже тронуты сединой, а отец казался совсем молодым и с задорным видом вел за руку жену-полынницу. Женщины несли узелки с пирогами на совместный праздничный стол общины хлеборобов.

Костры разложили берегу озера. Круглое озеро стояло в высоких берегах, — по нему-то деревня и носила название Лесная Чаша. Прямо на месте мужчины собрали несколько длинных столов. Их сейчас же покрыли льняными скатертями, и теперь столы ломились от угощения.

На сосны, ольху, бузину и даже на невысокий куст можжевельника девушки навязали яркие, пестрые ленты: по обычаю украшать на солнцеворот "Ярвеннино дерево".

Стало смеркаться. Скоро в озере вспыхнули отражения огней. К полуночи за столами остались только старики, молодежь вся ушла водить хороводы и состязаться на игрищах.

Но Сеславину и Ярвенне хотелось остаться наедине. С небольшого пригорка дорога полого вела вниз, к поросшему ивами и камышом берегу. Стояла ясная, хотя и безлунная ночь. Парень и девушка спустились к блестящей полоске воды. Ярвенна поскользнулась, вскрикнула и засмеялась.

— Темно? — Сеславин подхватил ее за руку. — Давай посвечу.

Он облек себя ярким сиянием — оба оказались в круге света. Ярвенна зажмурилась на минуту, вдыхая запах воды, ветра и свежести.

— Погаси сияние, — тихо попросила она.

Круг света медленно сжался и исчез. Теперь оба стояли в темноте. Ярвенна прислонилась к плечу Сеславина и прислушивалась к жизни озера, к росту кувшинок и аира, к колыханию водорослей, движению рыб.

— Ярвенна, если я тебе по сердцу, станешь моей женой? — просто спросил Сеславин. — А если еще не так по сердцу, дай мне срок: ты меня лучше узнаешь и полюбишь.

— Ты мне давно по сердцу, — тихо сказала Ярвенна.

Сеславин наклонился, сжав ее плечи и не давая отстраниться, но Ярвенна и не отстранялась, она ждала, когда его губы прикоснутся к ее губам.

Свадьбу решили сыграть весной. До тех пор Сеславин и Ярвенна считались нареченными. Жених понравился Ярвенниной семье, даже ее младшим братьям, которые решили, что если уж все равно приходится выдавать сестру замуж, то за победителя игрищ и за своего друга: они успели подружиться с Сеславином еще на дне солнцеворота.

Осенью Ярвенна продолжала работать в общине хлеборобов. Занятия у экологов старших курсов начинались поздно: когда заканчивался сбор урожая. Теперь она много времени отдавала практике.

Вечером Сеславин сидел на подоконнике распахнутого окна и читал научный журнал. Он старался быть в курсе современной экологии, чтобы понимать, чем занимается Ярвенна.

Сейчас Сеславина заинтересовала проблема так называемых "чужих локусов". Они с Ярвенной обсуждали их недавно, и она принесла ему этот журнал.

В начале позапрошлого лета экологи Анвардена неожиданно наткнулись в горах на область, которую назвали "Анварденской саванной". В морском климате, где вереск издавна покрывает холмы и шумят лиственные леса, словно кто-то вклеил вырезанный из саванны клочок. В Анвардене преобладала враждебная для тропических растений неустойчивая погода с порывистыми ветрами и густыми туманами в течение всего года. Но зона саванны существовала там по каким-то своим законам.

Потом был обнаружен странный клочок лесотундры в труднороходимой хвойной чаще за хребтом Альтстриккен.

Экологи юга среди оливковых рощ наткнулись на участок леса, которому впору бы расти в природном поясе Даргорода: темный ельник, похожий на отряд варваров в одинаковых меховых куртках, высадившийся на теплом побережье.

В статье, которую читал Сеславин, шла речь о различных предположениях ученых, что бы это могло означать? Среди прочих было такое: "чужие локусы" связывают Обитаемый с другим миром, который расположен в сопредельном пространстве. До сих пор этот соседний мир себя не проявлял. Не сохранилось никаких свидетельств, чтобы раньше людям попадались подобные аномальные области. Значит, теперь мир-сосед претерпел какие-то изменения и начал "тянуться" к Обитаемому.

Дочитав статью, Сеславин надел на шею цепочку с бляхой, на которой красовался вставший на дыбы тур — знак дружины — и вышел во двор. Он привык надевать "тура" всегда, когда выходил из дому. Парень забежал в маленькую хорошо подметенную лавочку и неожиданно для себя купил печенья и золотистых мягких груш.

Ярвенна задерживалась на практике в Лесной Чаше. Он скучал без нее. Позвать?.. Но они не договаривались на сегодня. Не обидится ли она, что он зовет ее, когда ему вздумается? У нее ведь могут быть и свои дела…

Но все цеплялось одно за другое. Когда Сеславин купил печенье и груши к чаю, он как бы уже обещал себе призвать Ярвенну. Сунув покупки в бумажный пакет, Сеславин пошел обратно.

Дома в Даргороде были трех- и пятиэтажные, с балконами. Дворы — большие, и подъезды выходили на обе стороны. У подъездов пестрели цветники и шумели кусты. Все лето дворы буйно зеленели. На детской площадке возилась ребятня.

Сеславин давно приметил густые заросли полыни под окнами. В них забирались дети, играя в прятки. Сейчас в этом укромном месте Сеславин положил на траву пакет, достал нож и начертил на земле круг. Теперь ему нужен был только порыв ветра. Земля, полынь, ветер — алтарь Ярвенны-полынницы.

В окнах на втором этаже зажегся свет. В это время налетел ветер. Сеславин тихо позвал:

— Ярвенна! Приди… Ничего не случилось, я просто соскучился. Ярвенна, явись хоть на минутку?

Ярвенна с матерью месили тесто, чтобы на ночь поставить его в тепло подходить. Вдруг она почувствовала, что ее зовут. Ярвенна закрыла глаза, и перед внутренним взором возник Сеславин — с непокрытой головой он стоял где-то под открытым небом, среди полыни, очертив вокруг себя ножом круг.

— Мама, можно я на чуть-чуть?… — Ярвенна вынула руки из миски с тестом и стала их вытирать кухонным полотенцем.

Мать понимающе кивнула:

— К нему? Ну, иди…

Ярвенна засмеялась:

— Спасибо, мама! — и шагнула прямо с кухни деревенского дома в очерченный Сеславином круг.

Она появилась посреди круга в колыханье полыни, и порыв ветра вдруг растрепал ее волосы.

— Я пришла. Здравствуй.

Сеславин улыбнулся.

— Здравствуй, Ярвенна!

И, спохватившись, кинулся искать пакет с покупками: он забыл, куда его положил, и растерянно шарил в траве.

Лучи закатного солнца скользили по корешкам книг на полках, по образу "предивной хозяйки" Ярвенны на стене, украшенному кистями рябины. Тезка "хозяйки" сидела на кушетке, подобрав ноги, а Сеславин, по обыкновению — на широком подоконнике, распахнув окно. Он читал вслух газету.

"Шаг в другой мир — очень рискованный опыт. Мы сомневались: не окажется ли наш эксперимент возмутительным человеческим жертвоприношением науке, которое мы собираемся совершить на Алтаре Путешественников? Но теперь мы совершенно убеждены в необходимости такого эксперимента", — заявил председатель ученого совета при Комитете народов.

Ярвенна лучше Сеславина знала проблему "чужих локусов", и споры, о которых говорилось в статье, давно были ей известны. Обнаружено три аномальных локуса, а сколько их появилось еще? Зачем они появляются? Не вытеснят ли они в конце концов исконную природу Обитаемого? А если они на самом деле — путь в другой мир? Конечно, хочется думать, что это дружелюбно открытая дверь, а не вторжение…

Ученым нужны были добровольцы, которые попытаются совершить переход в сопределье. На этот раз Сеславин и Ярвенна встретились для того, чтобы вместе написать заявление о своей готовности участвовать в эксперименте.

Ярвенна поглядела на Сеславина, широкоплечая фигура которого резко вырисовывалась в освещенном проеме окна. Его голова стала рыжей от вечернего солнца.

— Я всю жизнь хотела изучать нашу родную природу, — говорила Ярвенна. — Но я даже представить не могу, как интересно будет заниматься сравнительными исследованиями, если мы попадем в другой мир! Наверное, нас все-таки не выберут добровольцами, желающих слишком много, — тут же рассудительно добавила она. — Зато потом все равно понадобятся исследователи. Когда я закончу университет, буду просить, чтобы меня направили изучать сопределье. — Ярвенна засмеялась, поняв сама, как далеки еще от действительности ее мечты, и вдруг смущенно посмотрела на Сеславина. — А ты? Ты ведь не занимаешься наукой. Получается, что я думаю только о себе.

Сеславин добродушно ухмыльнулся.

— Да ничего. Если тебя возьмут туда работать, я тоже попрошусь. Строитель всяко понадобится, хотя бы строить научный городок. В крайнем случае, переучусь на ремонтника. Или буду держать экзамен на историко-философском…

Ярвенна всплеснула руками, радуясь, будто это уже было наверняка.

— Если добровольцы обнаружат другой мир, — развивал свою мысль Сеславин, — мы сразу узнаем, что такое "чужие локусы". Уже не придется гадать: можно будет просто пойти посмотреть на них с "изнанки", с той стороны… А что если чужой мир зовет на помощь? — Сеславин протянул руку. — Вот мы и придем.

Эти слова и простодушный жест вызвали у Ярвенны чувство нежности к нему. Она спросила:

— Как ты думаешь, а если добровольцы погибнут?..

Сеславин помолчал и пожал плечами:

— Ну, значит, ученые будут знать: что-то у них не сработало, надо переделывать.

Требования к добровольцам логически вытекали из того, что их могло ожидать под небом мира-соседа. Кроме возможной гибели во время перехода, первопроходцам грозила и другая беда: не суметь возвратиться. Вдруг это билет в один конец, ловушка?

Ученый совет, просматривая заявки добровольцев, обратил внимание на анкеты Сеславина и Ярвенны, влюбленной пары, уже объявившей друг друга нареченными. В совете сразу же завязалось обсуждение двух вещей, связанных с этим. Во-первых, не лучше ли, чтобы переход и вправду совершила такая пара? Если пути назад нет, они, влюбленные, будут иметь сильный стимул выжить, бороться друг за друга, примириться со своей новой судьбой. Во-вторых, в случае встречи с жителями сопределья Сеславин и Ярвенна стали бы для них мужчиной и женщиной, в которых воплощается человек Обитаемого мира как вид.

Задача первопроходцев была проста: совершить переход и сразу же вернуться. Прежде всего ученым нужны были доказательства существования Неизвестного мира. Но если врата выведут добровольцев прямо в чужой город или деревню, им разрешалось пойти на контакт. Это будет знак доброй воли к общению, первопроходцы возьмут с собой мирные подарки для народа сопределья.

Изучив как следует заявки Сеславина и Ярвенны, ученый совет в конце концов отдал предпочтение им.

— Девушка — полынница-полукровка, участница дальних экологических экспедиций. Если добровольцы не смогут вернуться, и им придется бороться с дикой природой, благодаря ей они оба будут иметь хорошие шансы. Юноша — ветеран Хельдерики и рабочий молодежных артелей. Нам неизвестно, на каком уровне сейчас находится цивилизация сопределья. Но он — мастер даргородского двоеборья и ремесленник, который, наверняка, сумеет и защититься, и заработать на жизнь в целом ряде гипотетических разумных цивилизаций. И повторю еще раз: важно, что они любят друг друга. Это даст им силы, если им суждено оказаться один на один с чужим, неизвестным миром, — подытожил председатель ученого совета.

В середине осени Сеславин и Ярвенна получили уведомление от ученого совета, что им отдано предпочтение. Им предстояло готовиться к переходу в неведомое сопределье.

Теперь Сеславин и Ярвенна жили в научном городке возле "чужого локуса", который назывался "Альтстриккенской лесотундрой". Стояла ночь, небо было почти черным, но звездным. Будущие землепроходцы сидели на траве у костра неподалеку от бревенчатого дома.

Сеславин пек в золе яблоки, а Ярвенна взяла домру.

— Попоем, — улыбнулась она.

Ярвенна сама писала стихи и песни. Она пела и на стоянках в экспедициях, и для друзей в университете, а там более для Сеславина. Ярвенна прислонилась к стволу одинокой сосны, поджав ноги и держа домру на коленях. Их с Сеславином разделяло оранжевое пламя костра. Дым столбом поднимался в небо и терялся в темноте.

— Я сочинила новую песню, — сказала Ярвенне. — Надеюсь, тебе понравится.

Она заиграла — несколько резких созвучий, четкий, быстрый ритм. Сеславину поначалу было удивительно, что тихая, спокойная, сдержанная Ярвенна обычно поет песни в очень быстром темпе, и голос ее тогда звучит сильно, громко и уверенно. А эта песня была и вовсе похожа на заклинательные напевы древних шаманок.

Веришь не веришь — давай, вставай!

Иначе не доведется ни разу

Видеть, как солнечная голова

Катится в поле, где зреет трава,

И распростерла крылья сова, -

На каждом крыле у нее по горящему глазу.

У шестикрылой совы — глаз на каждом крыле.

Эта сова все видит своими крыльями!

А я — былинка в траве, я расту на земле,

Сладко пить дождь и питаться летнею пылью мне.

А ты крепко спишь, как я погляжу.

Что с того, что сердце острой стрелой пробито?

Я каждой тонкой былинкой дрожу,

Мой пестрый венчик совсем пожух,

Но я стараюсь — звеню, бужу

Упавшего коню под копыта.

Эй, ты, вставай, спящий среди меня,

Под крылатым небом, глядящим своими звездами.

Ночь пришла, ничего не осталось от дня,

Тебе пора уходить со всеми долгами нерозданными.

Сеславин потряс головой. Ему стало не по себе, он невольно взглянул на черное, усыпанное звездами небо.

— Ух, здорово! Только почему такая страшная?

Ярвенна отложила домру, удивленно подняла брови.

— Кто страшный?

— Песня твоя. Эта сова… просто какой-то демон. Пора уходить с нерозданными долгами — звучит безнадежно и горько. И вот это: "спящий среди меня". Мне кажется, это жутко. Так люди не говорят.

— Но ведь это говорит трава, — улыбнулась дочь полынницы.

Сеславин подумал, что, верно, она, полукровка-полевица, могла сказать от лица травы такие странные слова.

— А сова — просто небо, просто ночное небо, — продолжала Ярвенна. — Мне кажется, я ощущаю, что чувствует наш мир. Он говорит: даже если кто и погибнет, он встанет снова, потому что я всех беру к себе, у меня ничего не пропадает! Вот и трава — его часть. И небо…

Сеславин вздохнул.

— Ты, наверно, совсем не боишься смерти?

— Очень боюсь, — Ярвенна даже вздрогнула. — Вернее, боялась бы, если бы она была. Но мне как-то чудится, что ее нет… — тихо добавила она. — Я умею забывать о своем "я", сливаться сознанием с травой, ветром, землей, и уже знаю, что это не так страшно. И потом возвращаться обратно…

— Ты сама как будто и есть ветер, трава, земля, — проговорил, не сводя с нее завороженных глаз, Сеславин. — Вот и песню поешь от лица всего мира. Но для меня потерять свое "я"… — Сеславин покачал головой.

Ярвенна пересела ближе к нему и обняла, обеими руками прижав его голову к своему плечу.

— Никто и ничто не пропадает, — снова сказала она. — И твое "я" тоже. В последней строчке об этом и говорится: ты не раздал еще всех долгов, вставай, надо идти.

На следующее утро Сеславин и Ярвенна прошли сквозь арку Алтаря Путешественников и вернулись в Обитаемый мир уже в конце зимы.

Земля Горящих Трав… В газетах писали об открытии сопредельного мира. Первопроходцы работали с учеными, рассказывая им обо всем, что с ними произошло, а ближе к лету были отправлены восстанавливать силы в здравницу на побережье Хельдерики.

Там они поселились в семейном доме и там же, наконец, совершили обряд сочетания браком.

На рассвете Сеславин и Ярвенна вышли из дома и углубились в прохладный полумрак лесопарка. Между поросшими мхом и можжевельником берегами лежало небольшое озерцо.

По обычаю, новобрачные после свадьбы начинали носить особые украшения, которым обменивались друг с другом во время обряда. Ярвенна приготовила Сеславину черненый браслет, он ей — подвеску с маленьким ярко-зеленым нефритом.

Озерцо накрыл утренний туман. Сеславин уже приготовил зажатую в кулаке подвеску. Девушка протянула ему браслет. Они обменялись подарками.

По глади озерка скользили водомерки, кувшинки уже начали раскрываться.

— Ты моя, Ярвенна, а я — твой, — произнес слова обряда Сеславин.

— Ты мой, а я твоя, — отчетливо повторила Ярвенна.

Они целовались у самого края озера так долго, что серебряный браслет с черненым узором успел нагреться у Сеславина на запястье.

С того дня минуло почти три года.

Точно так же шло время и на Земле Горящих Трав. Ресс Севан — для друзей она была просто Ри — помнила, что скоро минет три года с тех пор, как на Земле впервые заговорили об иномирцах.

Она стремительно вошла в маленькую гостиную. Два щегольских кресла стояли по бокам столика. Ри села и взяла телефон. На стенах висело много графических абстрактных картин.

— Элено, это ты? — своим резковатым голосом сказала Ри в трубку. — Эл, ты можешь приехать? Я пошлю водителя… Да? Хорошо, я жду.

Ри положила трубку на столик и улыбнулась. Ее внешность во всем соответствовала одному из принятых у ивельтов эталонов: высокого роста, с длинными ногами и неширокими бедрами. Лицо у Ри было узким, четко очерченные губы, тонкий нос, большие, насыщенно синие глаза. Очень белая, матовая кожа щек подчеркивалась густыми прядями черных волос, свисавших по обеим сторонам лица. При кажущейся простоте прически это была искусная работа парикмахера и стилиста.

Ри позвонила водителю и велела ему сейчас же заехать за журналистом Элено Хартом. Водитель знал адрес сам: он уже не первый раз выполнял подобное поручение.

Отдав распоряжение, Ри встряхнула головой, повела плечами и поудобнее устроилась в кресле. Она задумалась, с удовольствием вспоминая разные события своей необычной дружбы.

Элено был другом, а не любовником Ри, как считали все вокруг. Ри объяснила ему:

— Тебе придется брать у меня кое-какие подарки и деньги, чтобы все видели, что ты мой любовник, и я тебе плачу. Это нормально. Иначе встречи человека и ивельта выглядят слишком странными.

Ри была права. В сплетнях о том, что ее потянуло к неказистому маргиналу, писаке из бульварной газетенки, не было ничего вредного для нее. Ивельты, и мужчины, и женщины, охотно позволяли себе причуды и даже посещали бордели городского дна, чтобы ощутить всю остроту порока. Бывало, светская дама вызывала на ночь элитного жиголо или увлекалась каким-нибудь музыкантом или киноактером, а то и просто юным садовником, шофером, телохранителем. Мужчины-ивельты точно так же находили себе развлечение в низшем кругу. Для людей любовная связь с ивельтом была необычайно престижной: такую мечту воспевали в дешевых книжках с цветными яркими обложками.

Мать Ри, которая выглядела моложе дочери, поскольку недавно прошла восстанавливающие процедуры, оценила: "Интересный у тебя имидж. Стиль какой-то… мегаполисный. И любовник нищий, и сама — как будто человек: погляди, на лице морщинки, — мать еще раз окинула взглядом Ри. — Но… это интересный имидж! Пожалуй, пока у тебя такой любовник, тебе лучше не омолаживаться… В этом что-то есть!".

С Элено Ри свел случай. Год назад госпожа Ресс Севан стала владелицей огромных угодий в Кибехо. Ри купила элитную усадьбу и великолепный земельный участок, включающий в себя парки, водоемы, площадки для автолетов, а вокруг простирались сумрачные елово-пихтовые рамени, величавые светлые боры и холмистые равнины.

Покупку сейчас же заметила пресса. Приобретение госпожи Севан оказалось в числе последних ярких светских событий. Ри согласилась дать пресс-конференцию осаждавшей ее писчей братии из респектабельных газет и журналов. Она назвала цену, в которую обошлось имение; призналась, что ее привлекла живописная местность; что внутренняя отделка помещений усадьбы выполнена очень модным дизайнером; что из окон открываются замечательные виды; на крыше устроена открытая зона отдыха; прекрасно продумана система безопасности и все такое прочее. Потом госпожа Ресс Севан пригласила журналистов на фуршет, на который сама даже не заглянула.

Ри собиралась в спортзал. Она вела непоследовательный образ жизни. То завзято ездила верхом, упражнялась на тренажерах и плавала в бассейне, то случались целые недели, когда она не вставала с дивана, пила много коктейлей (на ивельтов почти не действовало спиртное) и засыпала лишь под утро.

В коридоре навстречу Ри попался охранник, толкавший кулаком в спину взъерошенного, прихрамывающего человека в деловом костюме. Увидев хозяйку, верзила охранник застыл на месте, но поскольку он перед этим в очередной раз толкнул свою жертву, незнакомец чуть не упал и схватился за стену, чтобы остановиться.

— Что происходит? — резко спросила Ри.

— Журналист, госпожа Севан, пролез под чужим именем, — ответил охранник. — Бейджик поддельный, приглашения нет.

Журналист молча стоял у стены. На его сухом лице отчетливо выделялась темная синева бритого подбородка.

— Зачем вы это делаете? — устало произнесла Ри.

С выражением беспомощности и одновременно самоиронии журналист ответил:

— Я живу этим, госпожа Севан.

— Хорошо. Уходите из моего дома. — Ри перевела взгляд на охранника. — Просто проводи этого человека. Не вздумай распускать руки.

— Благодарю вас, госпожа Севан, — слегка поклонился журналист.

— Идем, — буркнул охранник, после приказа не прикасаясь к нему, но надвигаясь телом.

Журналист, хромая, сделал несколько шагов по коридору. Ри заметила, что он весь дрожит от перенесенного унижения и, может быть, от боли.

— Подождите… — вырвалось у нее.

Тот повернулся.

— Что у вас с ногой?

— Издержки ремесла, госпожа Севан, — все с тем же выражением беспомощности и самоиронии произнес журналист

— Лучше, если вы немного посидите, — сказала Ри. — И вам нужно выпить. Проходите вон туда, — она указала на дверь. — Как вас зовут?

Он представился:

— Элено Харт, "Новое слово".

Кожаный белый диван полумесяцем огибал низкий стеклянный столик, напротив — большой аквариум с прозрачной водой, в которой неторопливо плавала стайка рыб. Ри провела рукой по стене, и зажглись встроенные в потолок и пол небольшие лампы. Ри указала на диван:

— Садитесь.

Нажав на кнопку селектора, она велела принести вина и бисквитов. Ри устроилась на диване напротив Элено Харта, облокотившись на столик. Ее тонкую руку с платиновым браслетом на запястье плотно облегал рукав черного свитера.

— Господин Харт, неужели вам в самом деле больше нечем жить? Зачем вы вторгаетесь в чужой дом, подсматриваете?

— Видите ли, госпожа Севан. Журналиста из "Нового слова" вы к себе не позовете. Это несчастная желтая газетка. Но ведь и мы пишем про светскую жизнь. Поверьте, я совсем не опасен. Мне нужны были только те же самые сведения, что вы сообщили на пресс-конференции "Деловому лизоблюду", "Вечернему вралю" или "Дурачине".

— Что, вы их так называете?! — рассмеялась Ри, поняв, что это прозвища респектабельных газет.

— Мой старинный враг из "Лизоблюда" узнал меня на фуршете, — продолжал Элено. — Я видел его и рад был бы вовремя унести ноги. Но мне пришлось идти вместе со всеми, а там мой милейший неприятель сразу поднял скандал.

— За что он вам мстит? — поинтересовалась Ри.

Элено дернул плечом, как бы стряхивая с себя что-то:

— Это все мелкие дрязги, госпожа Севан. Иногда даже не поймешь, за что…

Вошла горничная с подносом. Элено не привык не обращать внимания на прислугу и смущенно умолк.

— Скажите, господин Харт, — осторожно спросила Ри, когда горничная ушла. — Только не обижайтесь. Мне кажется, вы предприимчивый человек, и у вас, наверное, большой опыт в журналистике. Неужели вы не пытались перейти в более престижную газету, вроде того же "Вечернего враля"?

Элено усмехнулся на свой лад, одним углом рта, и усмешка получилась кривой.

— Боюсь, я слишком откровенен, госпожа Севан?

— И я тоже, господин Харт, — заметила Ри. — Кто знает, не вздумается ли вам написать в вашей газете, что говорила вам Ресс Севан "в частной беседе" — ведь это так у вас называется?

— Нет, нет… — с внезапным волнением затряс головой Элено. — Нет. Я сказал, что я вам совсем не опасен. А рассчитывать на карьеру я не могу. Чтобы попасть в респектабельное издание, надо пройти проверку на лояльность.

— Разве это не добровольное дело?

— Само собой, добровольное. Многие проходят проверку на лояльность или даже психокоррекцию, чтобы потом получить работу получше. Раз я не собираюсь совершать преступлений и бунтовать, что я теряю, если меня лишат способности это делать? И когда у работодателя есть выбор между законопослушным и лояльным соискателем и парнем, у которого нет справки о коррекции личности… — Элено только махнул рукой.

Видя, что он не прикасается к угощению, Ри сама подвинула ему бокал с вином и подняла свой.

— За знакомство.

Элено сделал пару небольших глотков и отставил бокал, взял бисквит, но медлил закусывать.

— Следовательно, если вы избегаете коррекции, значит, хотите оставить за собой способность нарушать законы и бунтовать, — сделала вывод Ри. — И в итоге для вас закрыта любая серьезная карьера.

Элено молча кивнул.

— Вы очень мужественный человек, — искренне произнесла Ри.

— Что вы, — так же искренне ответил Элено. — Как раз наоборот: я боюсь психокоррекции, боюсь больше, чем смерти.

Невольным жестом он заслонил ладонью глаза. Ри чувствовала, что от вина они оба стали раскованней.

— Вы очень странно рассуждаете. Ведь вы — ивельт, — сказал Элено. — Никто не заставляет людей проходить коррекцию личности. Как никто не заставляет хорошо учиться, беречь здоровье, мыться каждый день, делать карьеру. Не хочешь — не надо: есть работа и для так называемых "быдляков", и даже пособия для безработных.

— Я понимаю вашу иронию, — серьезно произнесла Ри. — Я должна была бы сказать, что вы сами виноваты, потому что хотите сохранить в себе девиантные наклонности, — она помолчала. — Но у вас есть хотя бы такой выбор, и я могу только позавидовать вам. Мы, ивельты, — видимая часть паразита, слепого чудовища, которое растет внутри Земли. У нас принято рассуждать, что в любом случае существует энтропия, Земля истощается так или иначе, даже люди-варвары добывали руды и рубили деревья. Но для меня есть разница, когда ребенок пьет материнское молоко — и когда он пожирает собственную мать. Я родилась на Земле. И я принадлежу к социально-расовой элите, которая составляет чуть более одного процента всего населения, но которая расходует на свое существование в десять раз больше ресурсов, чем остальные.

Элено внимательно слушал, иногда отбрасывая движением головы падающие на лоб непослушные волосы. Ри уже отметила эти его нервные жесты: дергание плечом и резкое встряхивание головой. Его лицо в юности было, возможно, красивым: твердые, четкие черты, но под глазами мешки и темные круги, кожа смуглая от природы, а от нездорового состояния и усталости — серо-желтоватая; тонкие губы, ни тени румянца. Ри долила в бокалы вина.

— Да, паразит… — в раздумье сказал Элено. — Нам, людям, говорят, что было это ошибкой или нет, но теперь паразит — данность. И желать его уничтожить — значит желать уничтожить вас как расу. Знаете, все эти фильмы, где показывают, как нехорошо ненавидеть других лишь потому, что они другие, и что нельзя отнимать чужие преимущества, перекраивая мир на свой лад?…

Они с Ри разговаривали до самого вечера, все менее осторожно, со все возрастающим взаимопониманием. На прощенье Ри сказала:

— Я задержала вас, господин Харт. Мой водитель отвезет вас домой… Господин Харт. Я могу надеяться, что мы с вами расстаемся друзьями?

— Да, госпожа Севан. Благодарю вас, госпожа Севан.

— Господин Харт… — нерешительно произнесла Ри. — У друзей принято встречаться. Может быть, выпьем кофе на будущей неделе? До свидания, — она подала руку.

Элено быстро пожал ее ладонь чуть вздрагивающими сухими пальцами.

Они встретились еще несколько раз в городских кафешках и в парке. Они старались не говорить ни о чем серьезном. Оба знали, что во всех общественных местах постоянно ведется прослушивание и видеонаблюдение. Прослушивающие устройства монтировались и в жилых домах, вполне официально: блокировка их преследовалась по закону.

Но даже когда Элено и Ри вообще не собирались вести никаких крамольных бесед, им было неприятно, что их разговоры записываются. Если им хотелось не просто побыть друг с другом, а потолковать по душам, Ри приглашала Элено к себе. В особняках ивельтов прослушивание не велось.

У Ри была маленькая комната для близких друзей — с изящными креслами и эбеновым столиком. Ри доставала из бара бутылку вина. За огромным окном темнело, на столике догорала коричневая толстая свеча, отражаясь в цветном стекле бокалов. Ри сидела, положив ногу на ногу и обхватив руками колено. Журналист рассуждал:

— Конечно, "высший вселенский принцип" звучит очень привлекательно: не совершай насилия. Не убивай, уважай чужую собственность. Но в предложенных обстоятельствах, — криво усмехнулся он, — этот принцип — лишь гарантия власти элиты. Что мы можем изменить на условии, чтобы перемена не причинила вам страданий и не затронула вашей собственности? Стейр защищает принцип непротивления властям, только и всего.

— Но ведь вы все равно не бунтуете, Элено? — сказала Ри. — Зачем вы работаете в желтой газете, вместо того чтобы стать оппозиционером? В конце концов, публичная борьба с тем, с чем вы не согласны…

Элено тряхнул головой:

— Что вы хотите, Ресс? Я не понимаю, что значит быть оппозиционером. Писать радикальные статьи, просто чтобы раздражать народ против власти? Вы сами понимаете, что никакого организованного сопротивления люди ивельтам оказать не могут. Какой смысл пытаться вызывать у народа стихийное недовольство, заразить своим журналистским пафосом, зажечь идеей, что "у нас все плохо". Куда пойдут эти люди? Разобьют витрину, набросятся на полицейского? Вы помните "бунт 807-го квартала"?

Ри опустила усталые, слегка подведенные глаза.

— Он кончился казнью полутораста зачинщиков…

— Обычная стихийная вспышка, — сказал Элено. — Повод — какая-то случайность. Ивельт избил в кабаке местного парня. Ведь у элиты есть эта отвратительная забава: шастать по городскому дну, швырять деньги, ввязываться в истории. А чего им бояться? Вы же не вылезаете из спортзалов, я не говорю об особых силах, которые дает вам паразит. И вот такой красавчик надавал по морде местному. Избитого парня в этом квартале за что-то любили. За него заступились дружки. Расколотили что-то в баре, выбили стекло… а потом ошалели: высыпали на улицу и стали орать ругательства на Стейра. К ним присоединилась молодежь со всего квартала. Они вышли на улицы, переворачивали машины, стали громить магазины. Не повернули назад даже перед цепью полицейских, — Элено поднял бокал, и Ри залпом выпила свой.

— Вздумай я писать "оппозиционные" статьи, — дернул плечом журналист, — я бы спровоцировал самых невежественных и бедных людей именно на такой стихийный погром. У нас-то, писак, свобода слова. Можно лаять, что хочешь, выпускать пар, и Стейр милосердно снисходит к порочной и неблагодарной натуре низших слоев. Мол, мы их поим и кормим, даем им образование и вон, даже перо в руки, и полную свободу говорить…

— Канцлер понимает, и все мы понимаем, что словом у нас ничего не изменишь… — медленно произнесла Ри; она выглядела все более усталой. — И уж, конечно, ничего не изменишь тем мордобоем, о котором вы сейчас говорили. Казнь зачинщиков…

— Не была нужна, не имела смысла, — Элено резко опустил бокал на стол, раздался стук. — Извините, Ресс. Один ивельт может раскидать в драке дюжину человек, а силой воли подчинить себе толпу.

— Я это знаю, — Ри сжала сплетенные в замок пальцы. — В таком случае казнь — это убийство, тут даже о самозащите смешно говорить.

Элено заинтересованно склонил голову в бок:

— А как вы, ивельты, отнеслись к этому?

— Как всегда, — подняла брови Ри. — Что таково бремя власти. Пришлось ценой непростого для власти решения, непопулярных мер, взяв огромную тяжесть на свою совесть, казнить полторы сотни человек, чтобы остальные вернулись к порядку, чтобы беспорядки не переросли в массовые волнения и не пришлось бы убивать уже сотни, тысячи… Что Стейр скорбит, что берет эту кровь на себя ради спасения других. И не скоро еще мы изживем гнилые корни неблагодарности, зависти и злобы в низших слоях… — Ри махнула рукой. — Как-то так.

— И наши писали примерно то же самое. Конечно, все "Лизоблюды" и "Врали" сразу же провели анализ событий. Парень, которого избил ивельт, оказался маргиналом с самыми низкими наклонностями, не желал проходить психокоррекцию, не хотел работать, хотел пьянствовать, в кабаке сам по-хамски спровоцировал ивельта. И друзья его были не лучше. Ну, и обычая патетика: ах, эта извечная быдляцкая зависть к тем, кто красивее, лучше, умнее, элементарно чище одет. Эта скотская ненависть к ивельтам за их богатство, молодость, бессмертие, здоровье!.. Вот и выплеснулось в кровавую бойню.

— Да, так и говорят, и будут говорить всегда, — усмехнулась Ри.

— Именно, — подтвердил Элено. — Недовольство действительно бродит, как закваска, среди низших слоев. Но носители недовольства, как нам внушают, — это маргиналы, завистники, лентяи, не желающие созидать собственную жизнь, призывающие разрушать. Чтобы каждому из нас стыдно было признаться, что он сам — один из них! Средний класс у людей тоже называет их "быдляками".

Сами видите, Ресс, — закончил Элено. — Потому-то я — всего лишь презренный охотник за светскими новостями, а не оппозиционер. Ни на что, кроме еще одного "бунта 807-го", люди не способны. Будет много крови, бунт подавят, и все проникнутся почтением к власти, состраданием к Стейру и надеждой, что он и впредь защитит нас от стихийных вспышек. Среднему классу ведь очень хочется жить спокойно, а это не получается, если у тебя под окнами офиса или хуже того — спальни кричат "Бей ивельтов" и воет полицейская сирена. И когда все это наконец усмирят, то "приличные граждане" готовы сами взять в руки бластер и расстрелять нарушителей тишины. Так что Стейр — наш вечный спаситель.

Ри некоторое время сидела неподвижно. Молча потянувшись за бутылкой, она наполнила бокалы до краев. Ее взгляд вопросительно остановился на Элено.

— Вы не такой, как они. А вы ведь тоже из "среднего класса"? Как это получилось?

Журналист усмехнулся углом рта:

— Среди любой пшеницы найдутся плевелы

— Выпьем за плевелы, — предложила Ри.

В эпоху, когда ивельты управляли гигантской космической империей и осуществляли полный контроль над судьбами тысяч и тысяч народов, они столкнулись с жестокими демографическими кризисами в подвластных мирах.

Население миров чувствовало себя нищим — не потому, что ему было нечего есть, а при виде баснословного богатства элиты. Разница в уровне жизни, гнетущее ощущение себя вторым сортом на фоне феерических удовольствий богачей вызывали массовые депрессии. Противовесом становились разнообразные развлечения. Дешевые бары, свободная любовь под защитой контрацептивов процветали под владычеством ивельтов везде.

Тогда была запущена государственная программа по предотвращению кризиса рождаемости. Долгом каждого здорового мужчины и каждой здоровой женщины стали сдача материалов для генетических фабрик. "Дети из пробирки" обеспечивали приток рядового населения миров из расчета, чтобы на рынке труда всегда оставалась конкуренция.

На Земле Горящих Трав возможность регулировать численность населения стала настоящим спасением для ивельтов. Создав генетические фабрики, они практически сразу получили достаточно человеческих ресурсов для заселения своих мегаполисов и расширения производства.

Ри привыкла считать, что развитие под контролем ивельтов — заведомое благо для низших народов. Неконтролируемая свыше цивилизация — это войны, эпидемии, концлагеря, перевороты, голод. Ивельты утратили многие знания о своем прошлом, но Ри было известно, что именно через это прошла их собственная цивилизация, прежде чем ивельты изобрели паразита, стали полубогами и получили возможность осуществлять так называемую "милосердную диктатуру" над зависимыми народами.

Миссия ивельтов долго казалась Ри благородной. Им, полубогам, ничто не препятствовало превратить людей Земли в рабов, даже убивать их из азарта и для забавы. Но ивельты не только не делали этого, а еще и заботились о них, опекали и учили чтить вселенский принцип!

Взгляды Ресс Севан начали меняться из-за одного заинтересовавшего ее когда-то вопроса.

Чем же объяснить, спрашивала себя Ри, что часть этих прекрасных демиургов однажды восстала против собственных соплеменников? Множество миров и их народы были для ивельтов материалом, научившись правильно обрабатывать который, они строили собственную жизнь как свободную, яркую, ценную, красивую и более важную и ответственную, чем миллиарды других жизней. Из-за чего появились мятежные боги, начавшие уничтожать паразитов, собственными руками лишая себя бессмертия и сверхчеловеческих сил?

Ри неоткуда было узнать, как смотрели на это сами повстанцы. В ее распоряжении имелись только аналитические труды ученых-ивельтов, написанные уже на Земле. Они сводились к давно знакомым ей тезисам: что неповиновение властями — психическое отклонение, в основе которого лежат детские обиды и комплексы, чувство неполноценности, жажда самоутверждения как компенсации. Протест — это ничто иное, как сублимация, когда недостаток сексуальной жизни люди пытаются компенсировать разрушительной социальной деятельностью.

Но Ри не успокаивал такой ответ. А что если причина недовольства в другом, задавалась она вопросом. Не в детских травмах самих повстанцев и не в их сексуальной жизни?

Теперь Ри делилась своими размышлениями с Элено. Они уже обращалась друг к другу на "ты", и он звал ее Ри, и она, по ивельтской моде, часто сокращала его имя: Эл. Она знала, что это не любовь, — вернее как раз любовь, но не влюбленность, потому что про свои влюбленности она хорошо помнила, что они бывали другими. Ри думала: "Я в него влюблена? Нет… Но я хотела бы всегда или как можно чаще быть рядом с ним".

С влюбленностью у Ри были связаны воспоминания об ивельтах, с которыми у нее бывали интимные отношения. В ее кругу было принято относиться к сексу как к приключению, спорту. Любовь становилась недоброй игрой, конкуренцией, войной мужчины и женщины за доминирование, подчинение. Именно поэтому Ри подсознательно боялась, что если Элено станет ее любовником, то она унизит его этим. Постель подчеркнет легкий, ни к чему не обязывающий характер их связи, опошлит их отношения. Казалась, Элено чувствовал то же самое. Самая нежная близость между ними заключалась в пожатии рук.

Вместе с тем Ри знала, что их считают любовниками, и даже советовала Элено поддерживать иллюзию понятных всем отношений. Это позволяло ей иногда делать своему другу подарки, кроме того, Ри несколько раз устраивала ему аккредитации на мероприятия, собирающие элиту журналистики. Такое распределение ролей было полностью в рамках приличия, и Ри не позволяла Элено отказываться от ее покровительства.

Как-то Ри позвала его провести выходные в своем новом имении в Кибехо. Гостиная с благородной массивной мебелью, блики солнца на чашечках кофе, букет полевых цветов в хрустальной вазе… Ри открыла двери на веранду и глубоко вдохнула напоенный хвоей воздух: сразу за приусадебным участком стоял ухоженный сосновый бор. Сам участок с декоративными замшелыми развалинами, бьющими в неожиданных местах ключами, с темными водоемами, живописными зарослями, по фантазии дизайнера и по желанию Ри, изображал заброшенную, одичавшую местность.

— Ты решила мне устроить отличные выходные, — Элено расслабленно сидел в кресле с витыми подлокотниками. — Конечно, было бы обидно все лето провести в городе. Но о таких выходных я и не мечтал.

— О да, отличные выходные. Познавательные, — усмехнулась Ри. — Ожидается культурная программа и прогулка по живописным окрестностям. Сейчас я выпью кофе, — она быстрым шагом подошла к столику, опрокинула свою чашку залпом и поставила ее на стол. — И мы посмотрим кое-какие материалы.

— Это и будет культурная программа? — Элено приподнял бровь.

— Да, — Ри включила порт, и на стене замерцал огромный плоский экран.

Элено всмотрелся в изображение.

С того самого дня, как на Земле Горящих Трав заговорили об иномирцах, Ресс изучила о них все, что могла предложить внутренняя сеть ивельтов и СМИ, предназначенные для людей. Но в то же время ей часто приходил на ум старый анекдот: "Зачем ты бьешься головой об стену? Ну, пробьешь ты ее — и что ты будешь делать в соседней камере?"

— Понимаешь, Эл, — медленно заговорила Ри. — До сих пор мне казалось, что существует только два пути: ивельтов и людей. Я думала: несправедливость заключается лишь в том, что ивельты управляют людьми недостаточно хорошо. Что мы могли бы быть просто добрее, больше уважать вашу личность. Использовать для себя не девяносто, а лишь сорок или даже двадцать процентов всех ресурсов Земли, а остальное отдавать людям. Это можно было бы рассматривать, например, как плату за жизненную силу Земли Горящих Трав, которая идет в пищу нашему паразиту.

Элено сменил свою расслабленную позу на полную внимания, перегнувшись через подлокотник кресла в сторону стоящей перед экраном Ри.

— Как видишь, мне чудилось, что мы, ивельты, просто должны давать вам больше и обращаться с вами мягче, и тогда мы уже будем не плохие господа, а хорошие господа, — продолжала она. — Я стала спорить об этом с родными, друзьями. (Ты, Эл, тогда еще даже не родился). Мне отвечали, что людям нельзя давать в собственность слишком много ресурсов, потому что тогда они вообще перестанут работать и опять придут к нищете.

Теперь, Элено, рядом с тобой я начала понимать, что дело не в величине процента, который мы могли бы уступить людям, не в том, чтобы наказывать вас мягче. Ведь тому и другому однажды все равно наступит крайний предел. Дело в самих наших отношениях, в которых вы и ваш мир стали материалом для строительства нашего образа жизни и нашей культуры.

…Эл, что ты молчишь? Ответь мне что-нибудь!

— Я горжусь тобой, Ри, — ответил Элено.

Она с облегчением рассмеялась:

— Ну, если это все, я покажу тебе, что мне удалось узнать об иномирцах.

Она быстро набрала код, и на экране высветился конец поединка Стейра и Сеславина. Иномирец упал ничком, канцлер медленно подошел к нему, слегка ткнул носком ботинка в плечо. Элено нахмурил брови.

— Кадры — цитаты из одной передачи по нашей сети, я их вырезала, — пояснила Ри. — Стейр вызвал на бой иномирца и победил его. Но для этого нам понадобилась усилить жизнедеятельность паразита на целый уровень. Любой ивельт и без этого может идти против человеческой толпы. А тут на целый уровень выше! И один на один.

Конечно, активировать паразита можно до бесконечности, до того, что он окончательно истощит планету. Но этот человек, — Ри кивнула на остановившийся кадр, где Сеславин с разбитым лицом начинал вставать с пола, — сам по себе сильнее Стейра и любого из нас.

К тому же, погляди…

На экране появился черно-белый снимок: люди в простой одежде работают в поле. В углу — укрупненные кадры, позволяющие хорошо разглядеть каждого из них в отдельности.

— Подборка из передач, — продолжала Ри, — где говорилось, насколько низок уровень жизни в Обитаемом мире. Видишь их одежду? Как сообщили аналитики Ведомства и как можем убедиться мы сами, на Земле безработные — и то одеваются лучше.

— Ну да…

— И это основание считать, что население Обитаемого мира — сплошь "быдляки", работающие за вот такую одежду, за еду и за довольно убогий кров. На допросе они подробно описывали свои дома.

— Подобные передачи я видел и по нашему телевидению, — кивнул Элено. — Нам давали понять, что если бы участники "бунта 807-го" хотя бы вообразили, как живут люди в Обитаемом мире, как у них плохо с удовольствиями, с удобствами и так далее, то им было бы просто стыдно бунтовать: каждый из них богач по сравнению со средним жителем сопредельного мира, — усмехнулся Элено. — "Обитаемый мир — царство серости, большая каторга. Сколько ни работай, ты не сможешь получить больше или меньше других. Тебя накормят и дадут эту простую одежду", — по памяти процитировал он. — Ну и дальше в том духе, что они придут и завоюют нас, сделают нас, свободных людей, рабами, и вся наша надежда — на силы ивельтов и на Стейра.

— Конечно… — пожала плечами Ри. — А вот такие кадры у вас показывают?

На экране появился Сеславин, облеченный ярким белым сиянием. Его сменил кадр с Ярвенной — сияние послабее, серебристое.

Элено с интересом вглядывался в черты девушки. Нет ни совершенства ивельтов, ни следов тех усилий, которые прилагают у людей представительницы среднего класса, чтобы походить на ивельтских женщин. Но милое, приятное лицо. И сияние…

— Это девушка, которая в буквальном смысле слова работает на полях, — улыбнулась Ри. — Ее спутник — строитель. "Быдляки", по-нашему. Но они сияют… И вот еще…

Кадр, где с воздетой руки Сеславина в просторном помещении срывается небольшая голубоватая молния.

— Можешь вообразить себе двух "быдляков", которые умеют сиять и метать молнии? Одного из которых Стейр, сильнейший из ивельтов, смог одолеть только с помощью дополнительной активации паразита? Эти иномирцы блокируют даже наше ментальное давление: представь, агенты Ведомства так и не смогли справиться ни с ним, ни с ней.

Пошел видеоролик: мучительная гримаса иномирца, вытянувшегося в анатомическом кресле, и словно неживое лицо его подруги, пустые глаза…

— Они сопротивлялись, когда их пытались просканировать.

— Да, эти кадры нам тоже показывали, — узнал Элено. — Мол, смотрите, что делает с людьми фанатизм и агрессия. И они, был рефрен, придут и завоюют нас, так как для них нет ничего святого… С другой стороны, — он напряг в кривой усмешке краешек губ, — в тюрьме, в чужом мире и красавец Стейр не выглядел бы безупречно, особенно если бы ему ломились в мозг.

Ри подтвердила:

— Я тоже так думаю… — и сдвинула тонкие брови. — И обладая такими силами и возможностями, они работают на полях. Вопрос: на кого же? Если они скот, рабы, — это предполагает элиту. Но под сывороткой "х-2а" они показали, что в текущую эпоху особыми способностями в Обитаемом мире обладают все.

— Была передача, что они свернули шею своей элите… — проворчал Элено. — В каком-то незапамятном году.

— Если точнее, — поправила Ри, — люди Обитаемого восстали против местных… скажем так, ивельтов, и сравняли их с собой. При этом они подняли до себя еще и расу недочеловеков, каких-то полузверей… И в итоге элиты нет, низших нет, а их способности стали достоянием единой расы. Ну, и на кого же они на этих полях работают, если нет элиты и если все равны по силам?

— Получается, на себя? — предположил Элено.

— Да, я думаю… А что одеваются они просто… — Ри вернула на экран снимки и увеличила кадры: на экране теперь располагались два крупных фрагмента. — Взгляни.

При близком рассмотрении ткань одежды казалась очень добротной и тонкой. И стало видно, что женское платье по подолу и рукавам вышито плавным, волнообразным узором. Это были переплетающиеся цветы, травы и листья. Тонкие линии сходились и снова расходились в причудливых узлах и сплетениях.

Не менее искусно была украшена и мужская рубаха, только там были не плавные и мягкие линии, а схождение и расхождение острых углов и зигзагообразных линий. Элено даже сощурил глаза, напряженно вглядываясь в узор и пытаясь понять его смысл. Это были какие-то символы, которые можно было принять то за стилизованную крону дерева, то за крышу дома, то за пламя огня.

— Разные вышивки для женщин и для мужчин… — тихо сказала Ри. — Или же у каждого человека — разные символы индивидуальности. У них просто другая культура. Имидж, подчеркивающий богатство, не имеет смысла в их обществе. Они подчеркивают что-то иное, возможно, как раз индивидуальность, в понятной им знаковой системе.

— Что же получается — третий путь? — приподнял брови Элено. — Не "быдляки" и не ивельты. Трудятся, обладают особыми силами, сами себе хозяева и работники….

— Да, — согласилась Ри. — Вполне может быть. И вот еще что… — она задумчиво улыбнулась. — Вам показывали дары, которые они принесли Земле?

На экране возникло четкое изображение гобелена: человек в дорожной одежде, стоящий в полутемном здании перед каменной аркой. К нему из арки протягивает руку молодая женщина, облеченная сиянием. Лицо странника, обращенное к ней, озаряет восторг и надежда.

— Наши психологи заявили, что сублимация запретов в интимной сфере приводит к таким извращенным формам любви — восторгу, идеализации.

Элено поморщился:

— Хотелось разбить экран, слушая наших экспертов. Аналитики, которые делают передачи для людей, в выборе слов не стесняются.

Ри наклонила голову, всматриваясь в женщину и выражение лица мужчины:

— По крайней мере, в них нет ни агрессии, ни угрозы. В своих дарах иномирцы постарались отразить не могущество, а что-то более важное для них… Стейр утверждает, — резко продолжала Ри, — что они маргиналы с задавленными комплексами, завистливые, агрессивные и так далее… Но то же самое пишут и о тех ста пятидесяти, которых казнили за "бунт 807-го квартала". И об ивельтах, что подняли восстание в прежние времена. И о тебе, Эл, сказали бы то же самое, и обо мне. Так что мы знаем цену словам "маргинал, завистник, экстремист" — это просто ругательства, не больше…

Ри продолжала:

— И мне почему-то не страшно, что иномирцы, как говорят, продолжают проникать на Землю Горящих Трав.

— Больше половины информации об их повлениях — утка, — твердо сказал Элено. — Сейчас иномирцы — самая модная тема. Моднее светской хроники.

Журналист скептически сжал губы. В последние годы для людей наснимали сотни впечатляющих фильмов-катастроф и пустили в тираж тысячи книг в разноцветных обложках о вторжении чудовищ из иного мира. Везде проводилась мысль, что только сила ивельтов может защитить Землю Горящих Трав. Стал издаваться даже Адви Данрус, тот самый неприятель Элено из "Делового Лизоблюда", который выдал его охранникам в доме Ри. Начался настоящий бум сериала Данруса о чужой расе, поработившей некогда прекрасную планету.

— Любопытно, как иномирцы перемещаются в пространстве? — задумался Элено. — Говорят, что никто еще не находил их порталов.

— Вот это самое главное, Эл! — Ри выключила экран. — Иномирцы называют свои порталы алтарями. Нам в целом известно, что алтари пришельцев строятся по принципу некоего кода. Если ты воспроизведешь этот код, иномирец увидит тебя. И если захочет — придет, откуда угодно.

— Час от часу не легче, — Элено хлопнул ладонью по столику.

— И я узнала этот код, — продолжала Ри. — Определенное сочетание символов. Мой бывший парень как раз занимается обработкой информации по пришельцам. Он сказал: "Ничего особенного, чушь какая-то. У нее — ветер, полынь, земля. У него — огонь, железо, дуб. И при этом — работает!".

— Ветер, полынь, земля… Огонь… — рассеянно повторил Элено.

— Я не верю, что существа, которых можно вызвать с помощью ветра, земли и полыни, могут быть злыми, — задумчиво произнесла Ри. — А если я ошибаюсь… — она вся подобралась, и Элено показалось, что у нее воинственный и вместе с тем печальный вид. — Что ж, рискнем. Пора рисковать, Эл. Мы и так уже много говорили.

— Постой… ты собираешься как-то увидеть их? — Элено напрягся.

— Собираюсь, — кивнула Ри. — Если они явятся. Нам нужно приготовить железо и ветку дуба.

— Дуб — это с такими листьями? — Элено пальцем нарисовал в воздухе волнистую линию. — У меня он ассоциируется только с дорогой мебелью.

Горожанин, для которого туристическая поездка была слишком дорогим удовольствием, он действительно очень слабо представлял себе породы деревьев.

Ри улыбнулась:

— Мы найдем.

Ри беспокоило, что иномирцы сочтут ее зов провокацией со стороны Ведомства.

Они с Элено долго просчитывали, где поставить алтарь и что сказать иномирцу, чтобы он явился:

— Мы должны сделать так, чтобы он понял: мы не задумали никакой подлости.

Они решили поехать в поле. В частных угодьях Ри были огромные, совсем плоские поля, без единого холмика, до самого горизонта заросшие невысокой травой. Пусть вокруг не будет ни зарослей, ни стен, ни коридоров, из которых внезапно может появиться засада.

Ри хотела, чтобы Элено остался в машине на краю поля и издали наблюдал в бинокль, как она соорудит алтарь:

— Иномирец будет чувствовать себя безопаснее, если увидит, что его зовет всего одна женщина.

Элено был не очень доволен таким поворотом.

— Неужели я так опасно выгляжу? — возражал он, дернув плечом.

— За нами обоими иномирцу будет труднее уследить. Вдруг, пока я с ним разговариваю, ты выхватишь бластер? Чтобы он пришел, мы должны его убедить в наших добрых намерениях. Поэтому предпочтительнее, чтобы его вызвала женщина. Я отлично понимаю, Эл, женщина тоже может служить в Ведомстве и стрелять из бластера. Но вспомни их искусство: этот мужчина в храме, который с восторгом смотрит на сияющую богиню… Мне кажется, если мы хотим в их собственной системе ценностей дать им понять, что мы — с миром, к алтарю должна прийти женщина.

Но Элено не отступал:

— Они сами явились на Землю Горящих Трав вдвоем. Мужчина и женщина как воплощение всего их человечества. Если ты хочешь говорить с ними в их собственной системе ценностей, то и мы должны стоять у алтаря вместе: мужчина и женщина Земли Горящих Трав… Я готов все время держать руки над головой, чтобы они убедились — я не собираюсь ни на кого нападать.

— Ты будешь выглядеть смешно, — заметила Ри.

— Ну, тем более, — пожал плечами Элено. — Какой я агент Ведомства, если буду выглядеть смешно?

На рассвете Ри села за руль мощного внедорожника, а Элено — на сидение возле нее. В салоне стоял запах дорогой кожи — респектабельный автомобильный запах. Ри полагала, что иномирец не явится по первому зову. Возможно, ему понадобится получить разрешение на это у своего руководства и понаблюдать за местностью. Ри и Элено задумали провести в поле три дня, ночуя в машине.

Пользуясь свободой своей профессии, Элено позвонил в "Новое слово" и предупредил, что не появится в редакции в ближайшие дни. Издатель, или "шеф", как называли его газетчики, не возразил ни словом. Он ценил Элено, который, благодаря Ри, получил теперь доступ на элитные светские мероприятия. Одновременно шеф побаивался фаворита госпожи Севан, уверенный, что Элено в любой момент может воспользоваться ее влиянием в собственных интересах.

Ри поставила внедорожник на самом краю поля.

— Дальше пойдем пешком, — решила она. — Пусть иномирцы видят, что возле нас негде спрятаться. И хорошо, что сейчас лето. Мы одеты легко, и нетрудно убедиться, что у нас нет оружия.

Ри была в узких черных штанах и синей блузке, заправленной под кожаный ремень с серебряным напылением и вставками разных цветов. В одной руке она держала ветвь дуба, сорванную в перелеске, а в другой — пластинку железа.

Элено в серых брюках и легкой рубашке с короткими рукавами, тоже заправленной под ремень, догнал ее и пошел рядом.

Подальше отойдя от машины, так, что она превратилась только в темное пятно у кромки поля, Ри остановилась:

— Давай тут?

Она положила на землю железо и ветку дуба. Элено и Ри вместе расчистили от травы небольшую площадку для алтаря. Затем Элено опустился на корточки, достал из кармана пачку спиртовых таблеток и зажигалку. У Ри замерло дыхание. Элено чиркнул зажигалкой, подождал, когда таблетка загорится легким голубоватым пламенем, и быстро положил ее на землю.

— Мне поднять руки? — спросил он, вставая и почему-то смутившись.

Элено представил себе двух странных людей посреди открытого пространства: один замер с воздетыми руками, другая что-то бормочет над маленьким огоньком.

Таблетка разгорелась ярко, огонек даже перекинулся на стебельки, которые еще остались на пятачке вокруг. Ри осторожно положила в огонь дубовую ветвь и железку. Листья начали сворачиваться. Ри выпрямилась.

— Сеславин из Обитаемого Мира. Если вы видите нас… Мы — мужчина и женщина с Земли Горящих Трав. Мы одни, у нас нет оружия, и вокруг нет никого. Мы хотим, чтобы вы явились. Мы — друзья. Вы нужны нам.

И добавила уже другим, более деловым тоном:

— Если вам нужно посоветоваться с руководством, мы будем зажигать огонь каждые три часа в течение трех суток…

Потянулось тягостное ожидание. Элено и Ри уже стало казаться, что иномирец не придет. Но тут воздух над алтарем слегка задрожал, как бывает в сильную жару, и перед ними беззвучно возник человек — тот парень, что они видели на экране порта.

Элено, по-прежнему не опуская рук, не сводил с него глаз. Ри замерла на месте.

Иномирец спокойно стоял напротив мужчины и женщины с Земли Горящих Трав. У мужчины на грустном лице застыла едва заметная кривая усмешка. Вокруг вились полевые мотыльки, у ног догорала спиртовая таблетка, чернела закопченная пластинка железа и обуглившиеся листья на дубовой ветви.

— Меня зовут Сеславин из Даргорода. Это мой алтарь, и вы меня вызвали, — сказал иномирец.

Часть 3

Так, путешествуя

Из одного тела в другое,

Вырастает таинственный разум.

Н.Заболоцкий "Школа жуков"

Лагерь добровольцев-исследователей Земли Горящих Трав располагался под Даргородом и носил название "Северная олива" — в честь "чужого" локуса", который был обнаружен неподалеку. Лагеря было принято называть по локусам. За последнее время их открыли уже более дюжины.

В оливковой роще построили храм, какие строят обычно на юге: белокаменный, с портиком. Внутри находился Алтарь Путешественников. А за пределами рощи, посреди обычного местного ельника, виднелись бревенчатые дома, как в даргородских деревнях.

С помощью Алтаря Путешественников разведчики-землепроходцы совершали переход в сопределье и, растворяясь в лесах и полях, искали приметы доивельтской человеческой культуры, составляли археологические карты. "Северная олива" был очень удачным локусом. Он давал выход в Тиевес, в южный цветущий край, что омывается теплым морем. В каких-то семи верстах от побережья на холмистой возвышенности белел заброшенный городок.

Раскопками в Тиевес руководил Аттаре из Оргонто — молодой, но уже опытный полевой ученый. Он увлекался механикой и в свободное время изобретал крыломах: крылатую машину с корпусом в виде лодки.

Чтобы призвать Аттаре, нужны были камень, роза красных оттенков и солнце — если не солнечный луч, падающий на алтарь, то хотя бы нарисованный солярный знак.

Диких роз и солнца в Тиевес было, сколько душе угодно. Это оказалось очень удобно для Аттаре. Везде, где солнце падало на розовые кусты, получались его нерукотворные алтари. Закрыв глаза, он мог увидеть местность около них, и, где бы ни находился, в любой миг оказаться там.

Свой алтарь человек Обитаемого мира не выбирал. У кого-то был более, у кого-то и менее удобный. Алтарь Ярвенны — земля, ветер и полынь — делал многие места доступными ей почти постоянно. Недаром Ярвенна шутила, что полынь — это сорняк, она везде растет, и ветер дует почти все время. Труднее было Сеславину с его железом, огнем и дубом: в самой природе не было таких нерукотворных алтарей. Из-за этого Сеславин всегда носил с собой особый железный нож, на рукояти которого, сделанной из полированного дуба, был вырезан знак огня.

Подобные предметы, как талисманы, держали при себе многие люди Обитаемого мира. Близкие обменивались ими, чтобы иметь возможность в любой миг вызывать друг друга. Сеславин давно подарил Ярвенне точно такой же нож.

Чаще всего алтари были связаны с природой, среди которой родился человек. Южанам доставались розы и мирты, ветви олеандров и олив; приморским жителям — жемчуг, раковины, галька и морская вода; северяне были связаны с елями и дубами; людям востока нужны были песок, ключевая вода и кендырь…

Свой алтарь каждый обретал сам. Никто не мог подсказать другому тех двух или трех элементов мира, которые загадочно обозначают его суть. Собственные символы человек должен был найти самостоятельно. Еще в школе учителя объясняли, что с некоторыми вещами ребенок может ощутить связь. Чем тверже и ярче с возрастом станет характер, тем эта связь яснее будет для человека.

Аттаре "собрал" свои символы еще мальчишкой. Розовые кусты, которые росли под окнами его дома, и вечно льющееся с небес солнце Оргонто были частью его души, он это знал. А гладкой влажной галькой он, житель побережья, давно привык набивать карманы. Так всегда делали дети: они обменивались камешками и веточками, изогнутыми раковинами и кусочками янтаря, еще не зная наверняка, действительно ли эта вещица — часть их будущего личного алтаря? Но им еще долго предстояло под присмотром старших учиться управлять своей внутренней силой, прежде чем однажды удастся закрыть глаза и сделать шаг за тысячу верст.

Эта способность облегчала археологам работу на Земле. Они появлялись прямо в заброшенном древнем городе. На мощеной площади, проросшей кустами и травой, стоял храм, от которого кругами в несколько рядов расходились невысокие дома. Жилища состояли из прямоугольного покоя, куда вела небольшая пристройка на столбах, увитых диким виноградом. Дома лежали в руинах, и обломки столбов там и сям нелепо торчали из земли.

Под храмом обнаружился лабиринт. Его назначение было пока непонятно. Может быть, тайный ход вел за пределы города, может быть, в святая святых храма. Лазурное небо над головами раскопщиков было таким прозрачным, что, казалось, острый взгляд способен сквозь него, как сквозь тонкое голубое стекло, различить звезды. На развалинах храма шевелили листвой лавры. Недавно открытый вход в лабиринт начинался с каменного колодца, вниз вели выщербленные ступени.

Выяснилось, что подземный ход ведет в нижний храм: в просторный зал, вручную высеченный в цельной каменной глыбе. В свое время Сеславин ездил крепежником на раскопки катакомб под Звониградом. В Тиевес он, по ремеслу — строитель, оказался незаменимым работником во всяком деле, требующем умелых рук. В храмовом лабиринте Сеславин стал подземным крепежником, а его помощником — сам Аттаре. Аттаре боялся, что без него во время крепежных работ Сеславин повредит что-нибудь ценное.

А тот, облекшись сиянием, с любопытством осматривал стену:

— Эти ребята из Тиевес мне все больше нравятся. Ну что ты скажешь! Умели строить. Глянь, штукатурка до сих пор держится. Эй, Аттаре, скорее смотри!

Тот, тоже в сиянии, подошел ближе и увидел странную фреску. Трое юношей и три девушки танцевали справа и слева от необыкновенного существа. Это был полулежащий на циновке великан с коричневатой, загорелой кожей и оленьими рогами.

— Красивые какие, — одобрительно усмехнулся Сеславин.

Девушки на фреске смотрели все в одну сторону, а юноши — в противоположную. У тех и других были стройные талии, длинные вьющиеся волосы, у юношей — повязки круг бедер, а у девушек белая полоса ткани закрывала и бедра, и грудь. Тела были изображены с анатомической точностью, мускулы прорисованы, и позы танцоров хотя и совсем одинаковы, но не схематичны.

Возлежащий великан опирался на локоть и подогнул одну ногу, он расположился, как дома. Это был богатырь с могучей мускулатурой, особенно по сравнению с изящными телами танцующих. Его лицо тоже было старше и грубее юных лиц танцоров, оно выражало мощь и доброжелательное любопытство.

— О!.. — замирающим голосом только и произнес Аттаре, нетерпеливо рассматривая стену.

Вскоре он отыскал еще одну фреску. На ней из моря вышел огромный краб, а перед ним стоял старый человек с обручем в волосах и с курчавой бородой. В одной клешне краба был стилос, в другой — дощечка, а у человека — свиток.

Аттаре волновался. Он понимал, что рисунки в храме содержат какое-то важное послание. Что они означают? Краб учит человека грамоте? Но, похоже, тогда стилос и дощечку положено держать человеку. Краб принес их ему? Человек — уже старик, и он сам читает свиток…

А танцовщики, развлекающие рогатого великана? Он какой-то стихийный, дикий и голый, а они тонкие и изящные, и одеты. Может, они не просто развлекают его, а показывают искусство танца?

Местами подземный коридор был сильно поврежден и засыпан. Крепежные работы требовали серьезного подхода. Каждый расчищенный участок приносил что-нибудь новое. Аттаре вызывал художника и мастера светописи Хородара из Звониграда, чем-то похожего на великана с первой фрески, такого же мощного бородатого человека с добродушным лицом. Хородар делал зарисовки и светописные снимки фресок, восхищался знанием анатомии и точностью рисунка местных художников. Фресок было более десятка, все на один сюжет: люди и существа. Женщина давала хлеб человеку с головой вепря, стоящему перед ней, как каменная глыба. Музыкант играл на каком-то струнном инструменте с деревянным корпусом, а над ним вилась птица, похожая на шестикрылую сову, о которой пела Ярвенна.

Аттаре пока не мог определить значение рисунков, хотя в них явно прослеживалась общая мысль. Копии изображений были переданы в ученый совет при Всемирном Комитете народов. Совершенно опьяненный находками, Аттаре почти перестал спать ночами. На творческом подъеме он или перечитывал отчеты, просматривал материалы, недавно присланные в лагерь, или изобретал свой крыломах.

Оргонто — приморский город. Аттаре помнил, как часто, стоя на берегу, всматривался в даль, где небо смыкалось с морем. Ему казалось, что он видит там крупную точку, которая все приближается, приближается и превращается в машущую крыльями лодку. Он знал, что крыломах существует только в его воображении. Аттаре уже сделал несколько неудачных попыток построить и поднять в небеса эту штуку.

Конструкция аппарата была несложной. Рулём высоты служил широкая хвостовая плоскость. Два крыла приводились в движение механизмом, работающим от мускульного усилия человека-летателя. Взмахи крыльев позволяли бы крыломаху нащупывать нисходящие и восходящие потоки воздуха. Как только он их уловит, начинает парить. Если понадобится, летатель опять машет крыльями и переходит на другой поток. Это было похоже на парусную лодку — на маневр, когда она пересекает линию ветра, иными словами — меняет галс.

Приморский житель, Аттаре с детства имел представление о том, как управляются с парусами.

Его крыломах был бесполезной задумкой. Аттаре знал, что воздухоплавание развивается в другом направлении, путем строительства машин с неподвижными крыльями. Крыломах Аттаре разве что сгодился бы для потехи: устраивать праздничные гонки над морем. Но не эта затея была целью Аттаре. Он хотел изобрести, вернее, вымечтать свой крыломах только для того, чтобы однажды на горизонте кто-то увидел крупную точку, которая с приближением вдруг превратилась бы в лодку с крыльями.

Дом Аттаре в "Северной Оливе" всю ночь освещал мраморный шарик, закрепленный на небольшом треножнике. Шарик выточил на станке и облек сиянием Сеславин. Это было уже его изобретение, как использовать свой редкий дар — умение наделять свечением предметы. Светильники Сеславина не обжигали ночных бабочек, поэтому Аттаре и предпочитал их обычной лампе. У светильника был один недостаток: его нельзя было погасить, он продолжал сиять около суток. Но днем его свет был бледен и никому не мешал.

Мраморный шар выхватывал из темноты образцово красивое лицо Аттаре: в меру высокий лоб, выразительный подбородок, тонко очерченные губы. Крупные бабочки вились в пристройке.

— Что, слетелись на свет? — обратился к ним Аттаре. — Ничего, летите. У вас есть прекрасная возможность рассмотреть свет поближе. Можете без опаски подлететь и изучить то, к чему тянет весь ваш род: на сей раз это не будет стоить вам жизни.

Подземный храм располагался довольно глубоко. Аттаре ожидал, что там окажется усыпальница или сокровищница. Они с Сеславином спустились на самый нижний ярус. В глубине покоя высилась на постаменте фигура, умело высеченная из камня. Она изображала некое существо: стоящую на хвосте змею, у которой были крылья и передние лапы, подобные лапам кошки.

— Здесь очень странные твари, — в очередной раз повторил Аттаре, обходя змею кругом. — Мир-загадка. Взгляни-ка, — он присел перед подножием змея, показывая Сеславину барельефы на цоколе. — Люди проходят весь круг жизни. Женщина рожает ребенка, играют дети. А вот подросток, видишь, он учится писать, сидя у ног учителя. Юноша метает копье. А теперь он занимается ремеслом. Кстати, твой коллега: каменщик. А вот он женится и зачинает ребенка. Взгляни, Сеславин: они не стесняются своего тела. Красиво, правда? А сейчас эта парочка общается с нашими старыми знакомыми: с огромным крабом, с рогатым силачом, с многокрылой птицей… Никак не могу уловить, — Аттаре с досадой щелкнул пальцами. — Муж строит лодку, и краб подает ему инструменты. Жена стоит возле голого рогатого чудища и, похоже, собирается дать ему это белое одеяние, которое держит в руках. Предположим, она хочет, чтобы он оделся…

Сеславин, присев рядом, молча рассматривал изображения. Тем временем Аттаре встал и отошел на пару шагов, чтобы окинуть взглядом скульптуру в целом.

— Мне кажется, — продолжал Аттаре, протянув в сторону змея руку, — что люди — не ученики этих существ, а их учителя. По крайней мере, в некоторых случаях. Помнишь, краба со стилосом и старика со свитком? Я убежден, что старик преподает крабу азбуку. У меня есть гипотеза…

Сеславин тоже встал на ноги. Он не понял, что произошло. В какой-то миг Сеславину показалось, будто земля качается и дрожит: точно храм едет куда-то, и его трясет на ухабах. Раздался глухой страшный раскат, потом еще и еще. И тотчас рухнул потолок. Сеславин хотел закрыть голову руками, но не донес их, уронил, зашатался — его оглушил камень, потом второй — и он упал ничком с мыслью, что все кончено.

Сеславин успел увидеть короткий сон. Наверное, он был связан с последними словами Аттаре. Сеславину показалось, что к нему пришел учиться краб, и Сеславин сказал ему:

— Вечным холодом глубины

Сжато сердце — и стук в висках.

Мне во тьме приходили сны

О сияющих небесах.

Это был обрывок какой-то песни Ярвенны. Он, должно быть, пришел в голову потому, что со стуком в висках и ощущением холода Сеславин медленно приходил в себя. Но не сияние небес, а слепой мрак стоял перед глазами.

— Аттаре!.. — тихо позвал Сеславин и сжал зубы от внезапного приступа тошноты.

В ответ раздался едва слышный стон, невнятное:

— Ааа… свет…

Сеславин через силу стал подниматься, повел плечами, освобождаясь из-под кучи обломков. Он наконец сообразил, о чем просил Аттаре… Сеславин облекся сиянием. Стало видно.

Подземный храм был засыпан. Аттаре и Сеславин оказались точно в норе. Аттаре лежал навзничь под завалом земли и камней, запрокинув голову, и его лицо при свете казалось совсем белым. Сеславин наклонился над ним, чувствуя, что душа проваливается куда-то в безнадежность.

— Аттаре, ты жив?.. Слышишь?…

Сеславин стал откапывать его, надеясь, что, если ему станет легче дышать, он придет в себя. У самого Сеславина дыхание по-прежнему вырывалось из груди с хрипом. Может статься, оттого что в этой подземной норе не хватало воздуха. Он старался не позволить себе ясно осознать мысль, что они погребены заживо. Сверху все время с шорохом сыпалась щебенка.

— Аттаре, прошу тебя, держись… Еще немного, сейчас… Мы сейчас с тобой уйдем отсюда, вернемся в лагерь, и тебе помогут… — отрывисто твердил Сеславин, все время одно и то же.

Сверху всё что-то сыпалось, громко застучали несколько камней покрупнее. Аттаре открыл глаза, точно разбуженный этим звуком.

— Сейчас!.. — с торжеством вырвалось у Сеславин. — Сейчас уйдем!

Он нажал на плиту, придавившую Аттаре ноги. Тот застонал. Плита даже не шевельнулась. Сеславин только теперь понял, что Аттаре в ловушке. Он не сможет уйти в Алтарь Путешественников, вернуться в Обитаемый мир, если придавлен плитой в этой проклятой осыпающейся норе.

— Уходи. Нас обоих завалит, — глухо произнес Аттаре.

Он стал дышать все чаще и поворачивать голову из стороны в сторону, явно очень страдая от боли.

Безуспешно пытаясь отдышаться, Сеславин присел возле него. Ноги у Аттаре наверняка перебиты и раздроблены. Страшно подумать, что там, под плитой. Он скоро умрет от потери крови. Вот-вот кончится воздух или нора осыплется совсем. Сеславину внезапно вспомнился крыломах: человеку, который изобретал лодку для полета в небесах, на роду написано быть погребенным заживо?..

Спасение не подоспеет всяко. Счет идет на минуты. Аттаре перестал мотать головой и снова затих.

— У меня не выходит сбросить плиту. Я ее приподниму. Ты сам должен будешь из-под нее выбраться. Аттаре… — Сеславин опять наклонился почти к самому его лицу, крепко взял за плечо.

Тот тихим, глухим голосом уронил:

— Я не могу…

— Я понимаю, — так же тихо ответил Сеславин. — Попробуй. Я буду держать плиту изо всех сил, а ты изо всех сил… попробуй.

Сверху снова посыпалась земля и камни. Упершись руками в пол, Сеславин встал на четвереньки над Аттаре, прикрывая его собой. Но сыпаться перестало. Сеславин встретился глазами с Аттаре: его взгляд был неподвижен и словно не видел.

Сеславин встряхнулся, как собака, отстегнул от пояса флягу, подсунул ладонь под голову Аттаре:

— Хочешь пить? Давай, брат… Сейчас мы уйдем отсюда оба.

Сеславин дал ему напиться, облил водой грудь и лицо, отбросил пустую фляжку. Аттаре пошевелил губами:

— Давай.

Сеславин растер между ладонями ком земли, чтобы руки не скользили, стал искать, как получше взяться за плиту. Из-за тесноты, мешавшей ему распрямиться, найти удобное положение для рывка было трудно. Ему по-прежнему не хватало воздуха и перехватывало горло от приступов тошноты. Собравшись, Сеславин с коротким рычанием пришел в боевое неистовство. Он понимал, что достиг предела своих сил, и если не поднимет плиту сейчас, то и совсем не поднимет. Сеславин рванул ее вверх. Он ослеп и оглох от напряжения. Сияние, окружавшее его, погасло. Только биение крови в висках стало таким, что Сеславину чудилось, еще немного — и просто разлетится на куски череп. В уме само по себе, строчка за строчкой, вертелось одно и то же:

Вечным холодом глубины

Сжато сердце — и стук в висках.

Мне во тьме приходили сны

О сияющих небесах.

Но Сеславин даже не замечал, что повторяет про себя все те же случайно всплывшие в памяти слова.

Глыба вывернулась из рук. В груди совсем не было дыхания. Сеславин вновь облекся неровным и тусклым сиянием. Ему уже почти не хватало на это внутренних сил.

Аттаре лежал теперь не навзничь, а ничком, чуть в стороне.

Сеславин встал на колени, дрожащими после невероятного напряжения руками перевернул его на спину.

— Эй, Аттаре! — в недоумении прохрипел он. — Мы же свободны! Ты слышишь?!

Тот не слышал. Голова неловко откинулась назад, Сеславин не мог понять, дышит он или нет.

— Только не сейчас, Аттаре!.. — у него пресекся голос.

"Умер? Нет?.. Вечным холодом глубины…" — вперемежку, как бред, мелькали собственные мысли и слова песни. Он приподнял Аттаре, обхватил его обеими руками. "Мне во тьме приходили сны…" Сеславин закрыл глаза, представляя себе Алтарь Путешественников и бросок сквозь пространство туда…

Они так и появились в храме у алтаря. Сеславин был с виду страшен, как демон: весь в земле, лицо и рубашка на груди залиты кровью — когда он рванул вверх плиту, носом хлынула кровь и так и не останавливалась. Один угол рта был опущен ниже другого, сведенный какой-то судорогой. Лицо Аттаре, тоже грязное и мокрое, казалось безжизненным.

Возле Алтаря Путешественников находился дежурный пост. Дежурный поднял тревогу.

Зрение Сеславина потеряло остроту, он видел лишь прямо перед собой, а дальше все тонуло в полумраке. Двум санитарам пришлось силой разжать ему руки, чтобы уложить Аттаре на носилки.

Сеславин остался сидеть на ступеньке Алтаря Путешественников. У него было странное чувство, будто реальность отодвинулась, и он остался в пустом полумраке. Из-за стука в висках, из-за больной головы и нестерпимого ощущения тошноты ему все еще чудилось, будто вокруг смыкаются стены, и опять не хватает воздуха. Его о чем-то спрашивали, просили сделать какие-то действия, и он рад бы, да ничего не понимал в своем сужающемся кругу. Последнее, что Сеславин расслышал, было отчетливо произнесенное: "Осторожно. Голову ему подержи…". Потом круг совсем сжался, до одной черной точки.

Сеславин думал, что в Тиевес произошла какая-то природная катастрофа. Им с Аттаре, видно, просто не повезло, что в это время они работали в нижнем храме. Земля вздрогнула, храм осыпался, и их погребло под обломками. Ребята с поверхности, должно быть, еще расскажут, что там стряслось на самом деле.

Лишь спустя несколько дней в Даргородской больнице Сеславин узнал правду о "трагедии в Тиевес". Ему наконец дали почитать газеты, а потом в общей комнате Сеславин услышал передачу по радио и разговоры других больных.

В газетах писали, что на месте приморского городка осталось лишь несколько воронок. Чудом уцелели двое: руководитель раскопок Аттаре из Оргонто и Сеславин из Даргорода, которым посчастливилось, что во время взрыва они оказались глубоко под землей.

Одновременно таким же загадочным ударом были разрушены другие значительные памятники Древней Земли. Погибла еще одна экспедиция — на холодных равнинах Летхе.

Не было сомнения, что удар нанесен неизвестным оружием, которым владеет канцлер Стейр.

Сеславин поднялся к Аттаре — в палату на втором этаже. Лестницу покрывала зеленая ковровая дорожка: она глушила шаги. В прохладном воздухе стоял легкий запах лекарств.

В окно больничной палаты стучали частые капли дождя. Было слышно, как неутомимо шумят за стеклом деревья. Когда приоткрылась дверь, Аттаре только медленно повернул голову: у него не нашлось сил даже приподняться.

Он перенес тяжелую операцию, когда хирург составлял снова его смещенные и раздробленные кости. Потеря крови, перенесенное страдание, общая усталость и слабость все еще держали Аттаре прикованным к кровати, несмотря на все чудеса современной медицины.

В кулаке Сеславин сжимал свернутую газету. Скрывать от Аттаре гибель товарищей уже не было нужно. Из газеты Сеславин знал, что выживший руководитель раскопок сам разговаривал с журналистом.

Сеславин молча сел возле кровати. Вместо приветствия Аттаре только указал взглядом на газету:

— Вся экспедиция, Сеславин… Все до одного…

Тот непроизвольно стиснул газету крепче, бумага хрустнула.

— Премудрая Ярвенна Путеводительница, направь твоих детей на смертном пути, — пробормотал Сеславин.

Он часто бывал беспомощен в выражении чувств и в трудную минуту искал опоры в обряде и молитве. Без них он был бы нем, и сейчас бы ему оставалось лишь мять в руках газету.

Сам Аттаре никогда не молился, древние культы были для него только предметом изучения, но он понимал Сеславина. Они молча посмотрели друг на друга с чувством тайного побратимства. Оба осознавали, что недавно их жизнь прерывалась, и что они беглецы из-под земли.

— Спасибо тебе, — произнес Аттаре.

— Да за что ж?.. — Сеславин усмехнулся, точно радуясь, что можно говорить о другом. — Я не помню, что сделал.

Аттаре приподнял брови.

— Врач говорит, случается после контузии, — объяснил Сеславин. — Мне здорово дало камнем по голове. Как будто видел сон, а про что — забыл. Что делал, как мы с тобой выбрались… — он только махнул рукой. — Не помню.

— Значит, ты не понял, почему моя сестрица бросилась тебе на шею?

Сеславин знал, что навестить Аттаре приходила сестра. Ее алтарь — тамариск, олива и роза. Ветки тамариска и оливы привез для Аттаре в больницу один товарищ из "Северной оливы".

Сеславин растерялся, когда девушка в красном платье, с темными волосами, свободно падавшими на плечи крупными кольцами, заглянула к нему в палату. Он стоял у окна и смотрел во двор. Девушка подошла к нему и, проверяя, не ошиблась ли, назвала по имени, а потом быстро и застенчиво, почти не коснувшись губами, поцеловала его в щеку. Через миг ее уже не было — смутившись, девушка исчезла, растаяла в воздухе.

— Я думал, это она просто от радости, что мы с тобой живы, — сказал Аттаре Сеславин.

— Она хотела тебя поблагодарить за меня, — ответил Аттаре.

— Да что я сделал-то, объясни?

— Я тебе расскажу потом, — обещал Аттаре, с интересом глядя ему в лицо. — Уверяю, ты удивишься.

Лето перевалило за середину, стояла жара, но в тенистом парке при больнице было прохладно. Аттаре и Сеславин медленно шли по аллее, над ними легкий ветер колыхал резные листья кленов.

— Там, под землей, — рассказывал Аттаре, — я начал тебе объяснять одну свою гипотезу. И вдруг все рухнуло. В этот миг я увидел его: рогатого силача с фрески. Он был выше меня в полтора раза. Необычайной красоты мощное тело: та самая глубоко осмысленная, анатомическая красота, как на всех изображениях в Тиевес. В прямом смысле бессмертное тело…

— Так он живой был или статуя? — не понял Сеславин.

— Живой, в обтрепанных рваных штанах, — ответил Аттаре. — И в лохмотьях очень тонкой рубашки. Она была вышита виноградными листьями, но обветшала, рукава оторваны по самые плечи.

Сам не замечая того, он стал слегка задыхаться. Сеславин предложил:

— Давай сядем.

Аттаре совсем недавно разрешили подниматься с постели.

Занятый своими мыслями, Аттаре рассеянно дал подвести себя в деревянной скамье.

— Кожа у него была темно-кирпичного цвета, глаза карие и немного навыкате, как говорят, воловьи, — продолжал живописать он. — Волосы черные и жесткие, словно конская грива. Лицо грубое, но выразительное, надглазные кости приподняты, ноздри и губы толстые, и каждая выпуклость или впадина на лице как будто выточены рукой мастера.

Сеславин внимательно слушал, все лучше представляя себе удивительного земного исполина.

— На нем были сандалии с живыми ящерицами на месте пряжек, в руке — темно-розовый палисандровый посох, в набалдашнике которого сиял глаз. Посох смотрел! Но этот атлет почему-то даже со своим посохом не казался мне страшным. Скорее печальным и каким-то безумным. Он сам — как огромный человек, который не сумел окончательно принять человеческий облик.

— Что же он делал? Просто стоял? — поднял брови Сеславин.

— Нет. Он сначала глядел — тоскливо, мрачно, недоверчиво. Он словно всматривался в меня, узнавая и сомневаясь. То поднимал, то опускал руку, как будто хотел дотронуться. Вообще так ведут себя безумные. Он неуверенно коснулся моей одежды. Потом он вложил свой посох с глазом мне в ладонь. Снял с головы венец — я забыл тебе сказать, у него был золотой венец в виде широкого обруча — и надел на меня. И одарив меня таким образом, этот огромный получеловек присел на землю у моих ног и смотрел на меня с радостью и ожиданием. Как будто он принимал меня за кого-то давно знакомого.

Аттаре беспокойно поднялся, опершись на спинку скамейки.

— У меня были странные переживания… Чувство слияния со всей жизнью вокруг, со зверями, растениями. И такое странное ощущение: ты как бы ощущаешь в себе сознание неодушевленных предметов, например, металлов, камней. Пойдем, я уже отдохнул, — Аттаре отмахнулся от коснувшихся лица веток жасмина. — Этот сон… или, лучше сказать, видение… Пока я лежал в палате, я многое обдумал.

Друзья свернули с аллеи на тихую тропинку, заросшую травой. В кустах перепархивали птицы. Аттаре говорил.

— Сравни фрески, которые были в верхнем и нижнем храме. Все сюжеты посвящены теме даяния! Люди что-то дают местным существам. Это привычно для нас, так было и в наших древних цивилизациях, вспомни возлияния вина или дары хлеба лесовицам, дубровникам и озерникам. Тамошние существа — такие же дети мира. Лесные — взять того, с кабаньей головой, или с рогами. Морские — краб. И летающие — многокрылая птица. Но что дают этим существам люди из мира Горящих Трав? Танец, музыку, и, наконец, письменность… Одним словом…

— Культуру? — догадался Сеславин.

Аттаре улыбнулся:

— Вот именно. "Лишним" предметом в этом ряду кажется хлеб, который на одной фреске давала женщина — помнишь? Но если рассматривать хлеб не как пищу, а как земледелие, символ обработки злаков… Итак, все эти картины изображают лишь то, что люди делятся культурой с существами. Для чего и зачем? В нижнем храме мы видели статую крылатой змеи. Она — на постаменте, что подчеркивает ее центральное значение для храма. Барельефы вокруг — картины человеческой жизни. И что на них? Обычные занятия, учение, ремесла, зачатие, рождение детей, и общение с существами.

Из всех событий, показанных на барельефах, только зачатие и рождение связаны с природой самого человека, остальные — с его культурной жизнью. Если принять эти образы как послание, как руководство к действию, что получается? — рассуждал Аттаре. — Ты — человек Древней Тиевес. Эти фрески говорят тебе: "Ты родился человеком, расти, учись, овладевай ремеслами, продолжай род, трудись и общайся с существами, сам учи их всему, что знаешь, передавай им свой опыт, будь им другом. В этом и состоит смысл и содержание твоей жизни".

Очень важную мысль я не успел досказать тебе в храме. Люди Земли обрели разум, сознание, способность к творчеству. Мир дал им силы, чтобы они смогли стать разумными. Он выслал людей вперед — как передовой отряд на пути своего развития. Наши ученые все чаще высказывают мнение, что странные существа Земли Горящих Трав — это не самостоятельные особи, а только формы, многочисленные облики, в которых людям является некий Дух Земли. Это — его зрение, слух, другие органы чувств, его воплощения, через которые он связывается с человечеством.

Мир уже много дал людям в свое время — и защиту, и пищу, и самую жизнь. Теперь их цель, их долг — просветить и вочеловечить его…

— Ярвенна тоже говорила про эту гипотезу: будто бы существует Дух Земли, таинственный разум, один в разных обликах, — вставил Сеславин.

— Да, — подтвердил Аттаре. — Если все это верно, то храм в Тиевес был посвящен союзу людей и их мира. Трудно вообразить, какими силами обладали бы люди Земли, если бы достигли своей цели! Мы, впрочем, не знаем, была ли их жизнь в действительности такой, как показано на фресках и барельефах, или это представления о золотом веке? — уточнил Аттаре. — И все же мне кажется… — закончил он неуверенно, — что в моем видении мне явился сам Дух Земли. Раскапывая посвященный ему храм, мы пробудили его — от забвения, от безумия, не знаю. Должно быть, он думал, что я — один из возвратившихся неизвестно откуда людей Древней Тиевес, и он хотел, чтобы я остался с ним.

Пока Сеславин работал на раскопках в Тиевес, Ярвенна была занята особыми исследованиями.

Дочь полевицы, Ярвенна решила поставить на себе опыт. Она выбрала подходящее место в Патоис и поселилась на поляне в лиственном лесу. Она сделалась полевицей Земли Горящих Трав. Ярвенна сумела стать хозяйкой своей поляны, уловить ее порядок и лад. От одного ее присутствия там вскоре завелась и полынь. В это время, как все земнородные, она почти не нуждалась в пище: ей хватало горсти ягод или орехов. Силы Ярвенны поддерживала связь с поляной, с травой и, прежде всего, с полынью. Она носила простое платье без опояски и то замирала среди деревьев, то неподвижно сидела у бегущего в овражке ручья, вбирая в себя все смутные ощущения мировой души. Так Ярвенна собиралась провести все лето, а осенью, когда осыплются семена, и полынь потеряет силу, вернуться домой.

Пускай на дикое дерево Земли Горящих Трав привьется ветвь Обитаемого мира. Пришельцы из сопределья постараются понять Землю, приучить ее к себе, восстановить ее утраченную связь с человечеством.

В землю у подножия старого дуба, широко раскинувшего крону прямо посреди поляны, был воткнут нож. Воздух возле дерева задрожал, как полуденное марево, и через миг под дубом возник человек. Это был Сеславин.

— Ярвенна! — позвал он.

Стебли полыни раздвинулись, и Сеславин увидел полевицу.

— Ярвенна, вот тебе гостинец! — Сеславин постелил на траве небольшой белый лоскут, выложил на него пирог и поставил кувшин с молоком.

Полынница наклонила голову, как небольшая птица, которой насыпали зерен. Выцветшие волосы упали ей на лицо. Сеславин протянул руку, чтобы поправить льняную прядь. Полынница замерла, готовая в любой миг скрыться.

— Ярвенна, — тверже и настойчивее повторил Сеславин, — я пришел тебя повидать!

Хозяйка поляны слегка вздрогнула:

— Милый…

— Узнала? — улыбнулся Сеславин.

— Милый! Ты приходил на солнцеворот. Лето перевалило за середину, где же ты пропадал?

Сеславин осторожно прислонил Ярвенну к своей груди, стараясь не напугать: отвыкшей от человеческих рук, ставшей живым воплощением поляны, его жене-полевице могло, как зверюшке, почудиться, будто ее ловят.

— Я скучал, — произнес Сеславин. — А тебе тут было не страшно, не грустно одной?

Он знал, что полевице нипочем ни ночная тьма, ни дожди, но Сеславину всегда было не по себе представлять, как в Патоис спускается ночь, траву и листья осыпает росой, и Ярвенна, оцепенев, целые часы безмолвно стоит в зарослях полыни. В это время ее не увидит ни зверь, ни человек: ее оберегает чудесная способность отводить глаза.

Ярвенна глубоко вздохнула.

— Мне было страшно, — вспомнила она. — Однажды мне было страшно… С тобой что-то случилось, да? Ты болел? Ты был ранен?

Сеславин ответил:

— Я был ранен и немного болел, но больше этого не повторится. На раскопках обвалился храм, меня ударило камнем. Меня хорошо лечили, твоя мама в больницу все время приезжала. Мы решили тебя не беспокоить. Все-таки у тебя важные исследования, а ты бы все время думала обо мне. Я ведь тебя знаю!

Ярвенна озабоченно покачала головой:

— Ты еще не совсем здоров. Хочешь, останься, переночуй тут, на поляне? Это место, будто чаша, наполнилось жизненной силой моей травы. Я наведу на тебя сон, и ты отдохнешь.

— А я и пришел на весь день, — подтвердил Сеславин. — И на всю ночь.

Ярвенна сама потянулась к нему. Отстранившись после долгого поцелуя, она скользнула в глубину полынных зарослей, протягивая ему руку. Сеславин шагнул за ней, и они исчезли среди высокой травы.

— Полынное царство, — сказал Сеславин, отводя от лица Ярвенны стебель и снова целуя ее. — Везде полынь, везде — ты.

После свадьбы они с Ярвенной поселились в однокомнатной квартире Сеславина: она была достаточно просторной и удобной для двоих, а Ярвенна полюбила эту комнату и кухню еще с тех пор, когда впервые пришла сюда пить чай. Теперь белые накрахмаленные занавески с узорами украшали окно. Чисто вымытый заварочный чайник покрывала салфетка.

Соболий плащ, который Сеславин получил в награду за победу на игрищах, Ярвенна сняла со стены и убрала в сундук. Платяной шкаф пришлось заменить на больший, кроме того, Сеславин все свободное место на стенах занял под книжные полки. Ярвенна привезла из деревни много книг и подборки журналов по своим научным дисциплинам.

Шкаф служил перегородкой: с одной стороны, у окна, — письменный стол, с другой — новая кровать. Обратную сторону шкафа украшали самые яркие из сеславинских трофеев: инкрустированный серебром пастушеский посох, меч и чеканное блюдо.

В свободные дни Сеславин заполночь сидел на кухне, пил чай и читал: он собирался сдавать экзамены за весь курс историко-философского факультета.

Ярвенна развела дома целые заросли комнатных растений. Горшки с ними в два ряда выстроились на широком подоконнике. Ярвенна с сосредоточенным видом поливала их по утрам из маленькой лейки.

Но теперь молодых мужа и жену занесло в разные стороны сопределья: одного к теплому морю Тиевес, другую к листьям и травам Патоис, — и цветы в квартире поливала соседка. Все вроде бы оставалось на месте, однако уют из жилья словно выветрился. Выписавшись из больницы, Сеславин не стал долечиваться дома, а сразу уехал в "Северную оливу".

В алтарь Шахди входили сталь, песок и ветер. Он носил на руке тонкий стальной перстень, на внутренней стороне которого этеранской вязью было написано слово "ветер". Это была его ритуальная вещь.

Шахди был родом из Этерана — с востока. Корнями он принадлежал к кочевому племени, пастухам из пустыни. Теперь уже несколько столетий его народ жил оседло, хотя не бросал скотоводства.

— В оазисах стоят наши маленькие города, — рассказывал Сеславину Шахди. — Там живут семьи, а пастухи все равно кочуют от пастбища к пастбищу. Это такая жизнь. Я тоже пастух. Могу ездить верхом, могу бросать аркан.

Шахди закончил философский факультет в Хиваре. Он любил западную литературу и имел довольно обширные знания, но проявлял их лишь изредка, в разговоре сославшись на какой-нибудь редкий источник, и тогда становилось ясно, как много он читал.

С Сеславином они познакомились в "Северной оливе". Но Шахди не занимался раскопками. Невысокий и черноволосый, внешне он напоминал "быдляков" из мегаполиса в Летхе, и его делом на Земле была разведка среди людей.

Это Шахди привез больницу ветки тамариска и оливы, чтобы вызвать из Оргонто Тиону, сестру Аттаре. Шахди всегда умудрялся оказываться под рукой, если друзья искали, кого бы попросить об услуге. Когда кто-нибудь из землепроходцев бросал клич: "Ребята, никто, случайно, не знает?", или "Ни у кого не найдется?", или "Никто не мог бы?", обычно оказывалось, что как раз Шахди знает, у него найдется, и он бы мог.

Кроме того, Шахди был неутомимым и внимательным слушателем для каждого, кто чувствовал необходимость высказаться. Все привыкли, что собственных переживаний у Шахди нет. Его трудно было представить влюбленным, взволнованным или страдающим, как если бы он был старым монахом. Смуглое, сухое лицо никогда не меняло выражения.

Друзья знали, что Шахди — прорицатель, последователь древнего восточного учения. Но он сразу сказал, что главное правило прорицателей — не делать никаких пророчеств.

— Странно, Шахди, — рассуждал в то время Сеславин. — Зачем учиться предвидеть будущее, раз нельзя никому рассказать?

Шахди слегка пожимал плечами:

— Если я тебе скажу, что завтра в полдень ты уронишь в реку свой нож, что ты сделаешь?

Сеславин засмеялся:

— Не пойду на реку в полдень. Охота была терять любимый нож.

— Значит, прорицание заведомо было неверным, — сделал вывод Шахди. — Получается, я неправильно предрек, а еще пришел тебя предупреждать и хотел, чтобы ты мне верил!

Сеславин удивленно качнул головой:

— Ну и закручено… Понимаю. Но нож, Шахди, — это пустяки. А если бы ты предвидел, что завтра я сам свалюсь в воду и утону? Неужели нельзя нарушить свои правила и предупредить человека, что ему грозит смерть?

— Опять то же самое, — терпеливо объяснил Шахди. — Если я предупрежу тебя, ты не пойдешь на реку. Получается, я предрек неправильно. Неправильно — тебе не суждено утонуть. А что тебе суждено? Не знаю. Не подвергаешь ли ты себя смертельной опасности, если не пойдешь на реку из-за моего ложного предсказания? Не знаю. Вот почему мы не предупреждаем о пророчествах.

Сеславин помолчал в раздумье.

— А, допустим, ты предскажешь мне, что в полдень я уроню в реку нож, а я все-таки пойду и в полдень уроню в реку нож?

— Нарочно? — чуть улыбнулся Шахди. — Потому что я так сказал? Получится, я заставил тебя это сделать.

— А если не нарочно? Просто в полдень приду и буду стоять на мосту, ждать, пока нож сам из чехла выпадет?

Шахди улыбнулся еще более незаметно:

— Все-таки ты будешь ждать, что он выпадет. И, наверное, даже встанешь так, чтобы он упал именно в воду?

Сеславин рассмеялся опять. Он уже понял, как обернется дело. Ответь он "да", получится, что он нарочно помогает судьбе, а ответь "нет" — нарочно мешает сбыться.

— Это хитро, — сказал Сеславин и посерьезнел. — Но зачем все же предвидеть будущее, если не вмешиваться?

— Я могу вмешиваться сам, — обронил Шахди.

— Например, попросить у меня нож, как будто он тебе нужен, а потом вернуть?

Шахди кивнул. Когда можно было отвечать без слов, он всегда это делал.

— Да какая разница! — нахмурился Сеславин. — Получается все то же самое, что ты говорил раньше. Если ты предсказал, что я уроню нож в реку, а я приду на реку без ножа, значит, ты предсказал неверно. А раз это было неверное предсказание, то зачем было забирать у меня нож? Может, он бы мне понадобился.

Шахди снова кивнул:

— Все сводится к свободе выбора, Сеславин. Если я ничего тебе не предрек, а просто попросил нож, ты мог дать его мне, а мог и не дать. Ты не знаешь, для себя я прошу или из-за за моего прорицания. Я не мешаю тебе взять с собой другой нож. Если я предрек неправильно, я не навязываю тебе своих мыслей о будущем. Будь я не пророк, а лжец, у меня нет возможности обманывать других. Но воля человека свободна. Ты поступай, как знаешь, а если я получил какие-то прорицания, истинные или ложные, то и я вправе распорядиться ими на свой риск.

Под конец лета было еще тепло, в лагере землепроходцев вокруг мраморного храма с портиком цвели розы.

Сеславин сидел на крыльце одного из бревенчатых домов. Ступенькой ниже устроился Шахди. Он был одет в свободную черную футболку с нарисованной на груди оскаленной волчьей мордой; футболка была заправлена под широкий ремень плотных черных штанов. В лагере Шахди теперь всегда одевался в одежду, которую носят в бедных кварталах мегаполиса в Летхе, стараясь привыкнуть к ней. Слушая Сеславина, Шахди вертел в руках пистолет-зажигалку, тоже из Летхе.

— Если бы в тот день экспедиция не вела раскопки, — говорил Сеславин, — никто бы не погиб. Достаточно было на один день приостановить нашу работу! Шахди… Ты это предвидел?

Шахди только пожал плечами, слегка обернувшись к нему.

— Как?.. — Сеславин нахмурился. — Ты предвидел?! И ничего не сделал…

— Я чувствовал, что над нами занесена чья-то рука, — ровно ответил Шахди. — Чувствовал, как усиливается опасность для тех, кто совершает рейды на Землю. Я почти наверняка знал, что некоторые землепроходцы погибнут. Что я должен был сделать?

Сеславин осекся, помолчал.

— Ты не знал заранее, ни кто погибнет, ни точного дня? Чем твои пророчества отличаются от обычных предчувствий? То ли дождь, то ли снег, одна бабка сказала! — наконец в сердцах вырвалось у него.

— Мои пророчества отличаются от предчувствий. Своей остротой, — серьезно сказал Шахди.

— Древнее учение, орден прорицателей — и ты ничего не можешь? — с горечью повторил Сеславин.

— Быть прорицателем — значит ощущать, как в твоих жилах бежит не кровь, а время. Что я должен был сделать? — повторил Шахди. — Ты не сможешь заставить свою кровь течь в обратную сторону. Я многое предвижу, но чаще всего не могу вмешаться.

Сеславин опустил голову:

— Прости… Я в общем-то даже не разбираюсь в вашем учении, а спрашиваю с тебя. Не сердись, Шахди. Я просто пытаюсь понять, могло ли быть по-другому?

Прорицатель в ответ признался:

— Я тоже.

Еще в больнице Аттаре задумал построить на берегу Сорренского моря точно такие же, как в Тиевес, город и храм. Это должен быть город-музей, первый музей Земли Горящих Трав в Обитаемом мире.

Сеславин написал статью об облицовке стен в тиевесском храме, о рецептуре материалов, из которых делалась штукатурка: толченого мрамора, алебастра, извести, гипса и песка, — и об особенностях штукатурных работ в Древней Тиевес. Отдельно Сеславин остановился на подготовке стены под фресковую живопись. Сам каменщик-штукатур, он высказывал много практических соображений.

Когда Комитет народов утвердил строительство музейного комплекса, Аттаре был назначен руководителем работ и тотчас предложил Сеславину ехать с ним мастером-десятником.

Осенью, как только полынь бросила в землю свои семена, Ярвенна вернулась домой.

Впервые за целые месяцы она вошла под крышу человеческого жилья в лагере землепроходцев и, согреваясь, ела горячую похлебку, а потом пила сладкий чай. В Патоис Ярвенна жила под открытым небом, даже когда лили дожди, как растение, не ощущая холода. Ее волосы выгорели добела, а кожа стала совсем темной от загара.

— А как там мои цветы? — вспомнила она вдруг свои комнатные растения на подоконниках. — Ты поливал их, Сеславин? Они не завяли?

После медицинского обследования Сеславин увез жену в Даргород. Ярвенна медленно обошла небольшую квартиру, полила цветы и переставила их ближе к свету. Потом она легла спать и проспала больше суток. Врач предупреждал Сеславина, что жизнь полевицы отняла у Ярвенны много сил, и ей надо будет отдохнуть. Сеславин, когда она открыла глаза, облегченно вздохнул:

— Я боялся, что ты уснула на всю зиму.

Наконец Ярвенна ожила. Проснувшись, она сама заварила чай и начала звенеть посудой на кухне, постирала и убрала в шкаф свое платье, в котором жила в Патоис. Оно совсем износилось, но выбрасывать его Ярвенна не хотела.

Лишь на следующий день Сеславин рассказал ей правду о катастрофе в Тиевес. Ярвенна молча плакала. Сеславин упомянул о видении Духа Земли Горящих Трав у Аттаре под завалом. Ярвенна, утирая слезы, кивнула:

— Аттаре говорил правильно! Это он, Дух Земли. В Патоис я видела его… В моем полевом дневнике есть записи об этом.

Осенью и зимой Ярвенне предстояло работать дома. Ей нужно было подробно описать свою жизнь среди растений Патоис, осмыслить результаты опыта.

Сеславин принял предложение Аттаре и с утра уходил на стройку на побережье Сорренского моря: из запорошенного снегом Даргорода — к стеклянно-голубому небу Соверна. Ярвенна с радостью вела дом: готовила, прибирала. В это же время она написала ряд статей, развивая в них начала собственного учения о мире Горящих Трав.

Хородар, художник и светописец из Звониграда, в день гибели экспедиции в Тиевес проявлял снимки в своей домашней лаборатории. Это спасло ему жизнь. Теперь звониградец расписывал стены храма в будущем городе-музее.

Сам Хородар, как нарочно, до смешного был внешне похож на рогатого тиевесского богатыря. Он носил черную бороду в блестящих завитках, точно из вороненой стали, таких упругих, что, казалось, повесь на любой из них чайник — не разогнется. У Хородара, как у силача с фрески, были толстые ноздри и губы, приподнятые надглазные кости и карие глаза немного навыкате — тот же тип лица. Торс у художника был такой, что по нему можно было изучать анатомию мышц. Чтобы густые, непокорные волосы не лезли в глаза, Хородар завел привычку за работой повязывать голову пестрой косынкой узлом назад.

В Тиевес он ходил в косынке и фартуке, с засученными по локоть рукавами на волосатых руках, и если бы одежда на нем не пестрела пятнами краски, его можно было бы принять за деревенского кузнеца.

Мастера из Тиевес имели обыкновение тщательно, до стеклянного блеска, полировать наружный слой штукатурки. Роспись по мокрому грунту требовала большого искусства и быстроты: пока стена не успеет высохнуть. Хородар изумлялся, каких высот достигала тамошняя техника живописи. Он спускался в подземную часть храма, облеченный сиянием: как древний жрец с факелом, только сам одновременно и жрец, и факел. Когда краска высыхала, Хородар покрывал фреску белым воском. Воск не только предохранял ее от сырости, но и усиливал яркость.

Хородар выполнял всю настенную роспись сам, без помощи подмастерьев. Он стремился как можно точнее воспроизвести фрески по зрительной памяти и по светописным снимкам, сделанным в Тиевес. Сеславин, мастер-десятник со своими рабочими, помогал художнику готовить стены под живопись. Рабочие освоили тот способ облицовки, что Сеславин изучил на раскопках, и на берегу Сорренского моря рождался настоящий двойник земного храма.

Для посетителей приморский город-музей был открыт в середине весны. Розы уже цвели. Под высоким прозрачным небом играл оркестр. Казалось, что музыка то поднимается вверх, то стелется по земле, как будто она — дым от костра, и ее носит ветер. Церемония начиналась с открытия памятника погибшим.

Это были их алтари, точно такие же, какие еще недавно стояли на месте раскопок. Вот на отшлифованной гранитной глыбе желтеет крупный янтарь и распростерлась еловая лапа. Гранит, ель, янтарь — символы хельда Бьярни из Беркенфьолле. Вот глиняный кувшин, из которого струйкой льется вода прямо в чашу белого мрамора. Это алтарь Дено из Селлы. Всего двенадцать алтарей… Если бы не случайность, были бы все четырнадцать: горел бы в железной плошке огонь Сеславина и алела бы роза самого Аттаре, тоже искусственная, как еловая ветвь Бьярни.

И мертвые, и живые представлены к награде: ордену Земли Горящих Трав, учрежденному недавно — до сих пор им не награждался еще никто.

Знак ордена представлял собой овал с зубчатыми краями. На лицевой стороне располагались позолоченные фигурки юноши и девушки на фоне арки, обозначающей переход в сопределье.

Аттаре и Сеславина пригласили взойти на подмостки. Сеславин до свадьбы носил небольшую бороду: мастер даргородского двоеборья, он хотел быть похожим на древних витязей. Но, женившись, начал бриться. У Сеславина было такое молодое и мужественное лицо,

что многие собравшиеся на трибунах люди посматривали на него с улыбкой: он всем понравился. Аттаре, наоборот, со своей благородной красотой невольно настраивал на возвышенный лад.

Представитель Всемирного Комитета народов прикрепил орденские знаки на грудь тому и другому.

Впереди была лекция Аттаре о раскопках в Тиевес и первая экскурсия по музею. Сеславин перешел в первый ряд на трибуны, где его ждала жена с такими зелеными глазами, что за десять шагов можно было разглядеть, какого они цвета.

Семья Аттаре жила в деревне под Оргонто и принадлежала к местной общине виноделов. Землепроходцев из "Северной Оливы" после церемонии открытия музея Аттаре позвал в гости на несколько дней: им всем предстояло необыкновенное зрелище — испытания крыломаха.

Утром отлив обнажил дно вдоль побережья Сорренского моря. Аттаре — босой, в шелковой красной рубашке и узких черных штанах, закатанных выше колен — с корзиной в руках отправился собирать моллюсков. Он шел вдоль каменистого берега. Крабы спрятались под камнями. Под солнцем сохли медузы и мотки водорослей. В лужицах сверкала вода. Жители Соверна веками употребляли в пищу моллюсков и крабов. Сегодня Аттаре задумал приготовить обед по всем правилам южной кухни. По рецепту местных рыбаков, он решил просто поджарить моллюсков, — весь колорит блюда состоял не в них, а в особом соусе, который к ним подавался: из оливкового масла, лимона, перца и прочих специй.

Стол накрыли на веранде, увитой виноградом. Вокруг зеленели мирты, им еще рано было цвести. Тиона, младшая сестра Аттаре, приготовила целую гору печенья, пахнущего медом и миндалем. Художник Хородар с рассеянным видом отправлял в рот печенье за печеньем то с вином, то со сливками. Мысли его занимала Ярвенна… Какие глаза у нее — просто беда! Вправе ли быть у чужих жен такие глаза?..

Аттаре отодвинул тарелку и рисовал в воздухе пропорции летучей лодки и крыльев.

— В этот раз должно получиться, — уверял он.

Раздался звук домры. Это Ярвенна расчехлила свой инструмент. Застолье притихло. Землепроходцы из "Северной Оливы" уже знали и любили ее песни. Ярвенна приподняла выгоревшие брови, замерла, словно прислушалась к чему-то, и вдруг начала быструю мелодию с завораживающим, словно шаманским, ритмом, отбивая такт босой ногой по деревянному полу веранды.

Укрепляет полынь корневище,

Чтоб цвести все пыльное лето.

Шелестят ее листья: "Отыщем,

Где светло: мы питаемся светом".

Сок полыни целебен для ран,

Если ранен стрелою меткой.

Сребролистой полыни стан —

Не твоих ли кочевье предков?

Изменяются времена,

Изменятся лики рас.

Но растут мои семена,

С мертвой мглой забвенья борясь.

В травном шелесте солнцеворота

Ты услышишь гортанный оклик,

Это зов твоего народа.

Он, носящий полынный облик,

Тебя примет в полынный клан:

Ты обличье прежнее сбрось и

В землю ляг одним из семян

К равноденствию в эту осень.

Вечным холодом глубины

Сжато сердце — и стук в висках.

Мне во тьме приходили сны

О сияющих небесах.

Мир — таган для жизненной силы:

Он всегда кипит и бездонен.

Здесь волокна в растеньях — жилы

Напряженных людских ладоней.

Здесь уже в семенах живет

Верность корню, стойкость и горечь.

Здесь кочует полынный род —

В лица солнце въелось, как щелочь.

Изменяются времена,

Изменятся лики рас.

Но растут мои семена,

С мертвой мглой забвенья борясь.

С середины песни к домре присоединилась поперечная флейта Аттаре: ему подала ее сестра.

Сеславин вдруг вспомнил: в каком-то сне ему снились строчки из этой песни, но в каком, припомнить не мог.

Смотреть на испытания крыломаха собрались любопытные из нескольких окрестных деревень. День был солнечный и ветреный. Аттаре готовился взлететь со скалы над морем. С берега бы крыломах не поднялся: слишком велик размах крыльев.

Сеславин и Дьорви — голубоглазый землепроходец-хельд, отличный пловец — вышли в море в лодке. Сеславин был на веслах, Дьорви примостился на корме.

Крыломах взмыл в небо и некоторое время парил с неподвижными крыльями, закрепленными особым стопорным механизмом. Наконец Аттаре убрал стопор. Крылья летательной машины слегка взмахнули, потом сильнее, сильней. Аттаре, пристегнутый там, внутри корпуса, ремнями, и вправду умудрился оживить свою механическую птицу.

Рыскающими движениями крыломах заметался в небе. Одно крыло повисло, другое отчаянно задергалось, устройство перевернулось и стало падать. "Эх!.." — Сеславин с досадой потряс кулаком и схватился за весла.

Дьорви вниз головой прыгнул с кормы. Хоть Аттаре и надел перед полетом спасательный пояс, что толку, если он запутается в ремнях, и крылатая махина утащит его под воду? Сеславин налег на весла так, что они застонали.

Наконец до Сеславина долетел голос Дьорви:

— Эй, мы тут! Все в порядке!

Сеславин быстро привстал. У него отлегло от сердца. Среди каких-то реек и темно-серой просмоленной ткани он успел заметить русоволосую голову Дьорви и черноволосую — Аттаре.

Друзья втащили Аттаре в лодку.

Вскоре мокрый летатель уже высадился на берег. Вслед за ним на прибрежную гальку выволокли изломанный крыломах, похожий на мертвую бабочку.

Всемирный Комитет, который ведал всеми делами, связанными с Землей Горящих Трав, предложил Аттаре место директора музея. Но Аттаре заявил, что видит себя только как полевого исследователя.

Он собирался вернуться к теплому морю Тиевес, где где был недавно открыт загадочный подземный комплекс.

Ярвенна поздней весной снова ушла жить на поляну в Патоис.

Главной задачей исследователей оставался паразит Земли. Что это за существо? Грозит ли Обитаемому миру заражение?

В одной из статей Ярвенна описала паразита. Став полевицей в Патоис, делаясь частью природы Земли, она не раз соприкасалась с сознанием мира Горящих Трав, и улавливала смутные чуждые образы. "В сознании Духа, — писала в статье Ярвенна, — паразит напоминает рака или сверчка, своеобразное членистоногое в панцире. Представление о нем окрашено чувством страха, одиночества, враждебности, холода. Ивельты и паразит в глазах Духа — единый организм. Их он тоже боится и ненавидит.

Дух Земли Горящих Трав ощущает близость Обитаемого мира. По моей гипотезе, "чужие локусы" у нас связаны не с жизнедеятельностью паразита, а с попыткой больного Духа найти защищенное место, спасение, лекарство во владениях сильного и здорового собрата, каким ему кажется Обитаемый мир".

Мнение Ярвенны подтверждалось все новыми научными данными. Наблюдения других ученых, археологические находки Аттаре и его коллег складывались в целостную картину.

Сеславин жил в лагере землепроходцев. Он только что сдал итоговые экзамены за весь курс историко-филосфоского факультета и теперь собирался в новую экспедицию под руководством Аттаре.

Сеславин сходил к ручью, умылся, набрал в ведро воды и вернулся в дом. Внезапно он ощутил призыв. Сеславин закрыл глаза. Тотчас перед его мысленным взором встала картина: мужчина и женщина посреди пожухшего бескрайнего поля. Они были одеты не по-здешнему.

Сеславин готов был уже сделать шаг к своему далекому алтарю на Земле, но заколебался. Только агенты Ведомства на допросах слышали от него, как поставить алтарь. Неужели ловушка?

Вызывавшая Сеславина женщина давала ему три дня. Но Сеславин боялся, что, если он не явится сейчас, она передумает. Допустим, эти двое на Земле — не агенты Ведомства. Они рискуют, они не уверены, что к ним кто-то явится, и не уверены, что явится с добрыми намерениями. Решатся ли они повторять попытки в обещанные три дня? Да и Армилл со своим Ведомством, должно быть, придумал бы провокацию похитрее. Чистое поле, черноволосый чудак с поднятыми руками, женщина, которая, призывая Сеславина, почему-то смотрит в небеса… В этом была какая-то наивная достоверность.

Сеславин снял с полки личный журнал, в которых землепроходцы отмечали свои рейды на Землю, и написал: "Вижу свой алтарь на Земле. Принял решение явиться" и добавил время и дату.

…Элено и Ри увидели: воздух над алтарем слегка задрожал, как бывает в сильную жару, и перед ними беззвучно возник человек. Вокруг вились полевые мотыльки, у ног Элено и Ри догорала спиртовая таблетка, чернела закопченная пластинка железа и обугленная ветка дуба.

Элено нервно передернул плечами:

— Это вы?..

— Да, я Сеславин из Даргорода, — подтвердил иномирец.

Ри закусила губу. Элено сдавленно произнес:

— Госпожа Ресс Севан. Элено Харт… Прежде всего несколько слов о вашем алтаре, господин Сеславин. Вы, конечно, вправе подозревать, что мы с Ресс связаны с агентами Армилла… — от волнения он умолк, сомкнув побелевшие губы.

Иномирец молча стоял напротив, ожидая продолжения.

— Разреши, Эл, — сказала Ри. — Я все объясню. Видите ли, господин Сеславин, я ивельт. Но я частное лицо, я далеко не во всем разделяю политику канцлера Стейра. Мне удалось воспользоваться утечкой информации из Ведомства. Вас устроит на первый раз такое объяснение?

Иномирец нахмурился, пристально вглядываясь ее лицо.

— Ивельты не такие…

Ресс Севан выглядела как человеческая женщина за тридцать, хорошо сохранившаяся, ухоженная, но не юная и бесстрастная богиня. Единственная характерная черта — цвет глаз: насыщенно синий при густых черных волосах.

— Я давно не проходила процедуру омоложения, — перехватив взгляд Сеславина, спокойно объяснила Ри. — Считайте, это мой особый… мегаполисный стиль.

— Хорошо, пусть, — подумав, кивнул иномирец. — Я вам верю.

Элено покривил угол рта в своей обычной улыбке:

— Я вижу, вы настроены доброжелательно. Мы тоже, вполне. И это несмотря на то, что ваш мир принадлежит к "зоне С-140х", а наш — к "зоне А". Что если мы присядем… — он огляделся, выбирая место на траве, — и немного поговорим о том, какие у вас планы на нашу Землю?

Сеславин насторожился:

— Что вы сказали? К какой мы зоне принадлежим?

— К "зоне С-140х", — повторил Элено.

Они с Сеславином сели на землю, Ри опустилась на колени.

— "Зона С-140х", — пояснила она, — зона вне высшего вселенского принципа. Проще говоря, мир, онтологически отрезанный от понимания высших законов нравственности. В отличие от "зоны А", к которой принадлежит Земля Горящих Трав. "А" включает в себя все миры, которые максимально приближаются к достижению нравственного идеала.

— А почему эти… буквы, цифры? — не понял Сеславин.

— Между зонами "С" и "А" были еще промежутки, целый спектр, — пояснила Ри. — Но в данном случае это неважно, тем более что ваш мир, Обитаемый, — чистейшая разновидность "С-140х".

— Выходит, когда-то у вас все миры были снабжены ярлычком по степени их онтологической способности или неспособности к добру? — поднял брови Сеславин.

— Да, — подтвердила Ри. — Именно так.

Ночевали Элено и Ри в машине. За черным зубчатым краем далекого елового леса догорал закат. Боковое бронированное стекло внедорожника было чуть опущено. Ветер принес в пахнущий дорогой кожей салон свежий травяной дух.

Ри включила видеоэкран. Они с Элено сидели рядом на заднем сидении внедорожника, между ними стоял термос с кофе и пакет с бутербродами. Крикнула луговая птица. Ри слегка вздрогнула.

— В Кибехо нельзя ночью выходить из машины.

— Псевдозоологические объекты, — согласился Элено.

Ри положила бластер возле термоса. И ей, и Элено было уютно и в то же время жутковато сидеть в хорошо освещенной, мощной бронированной машине, под музыку клипа на экране, с чашкой кофе в руках, но вместе с тем ощущать, что из надвигающейся тьмы за ними, может быть, наблюдает псевдообъект.

Элено вытянул ноги под клетчатым пледом, откинулся на мягкую кожаную спинку сидения.

— А они часто появляются, то есть вероятность большая?.. — спросил он.

— Это трудно предугадать, — тихо ответила Ри. — Но они — вполне материальные существа. Мой внедорожник им не вскрыть. Мы в безопасности.

— Ты сама видела хоть одного? — Элено, прищурившись, всматривался в сумрак за окном машины.

— Да, с помощью камеры видеонаблюдения, — сказала Ри. — Не животное, не человек… Вышел прямо к усадьбе.

— Я только в газетах читал… — задумчиво сказал Элено.

— Они везде есть, кроме городов. И никакие спецслужбы не могут их истребить. А наше Кибехо — на первом месте по численности псевдообъектов на душу населения, — хмыкнула Ри.

— И ты этим гордишься.

— По крайней мере, те из них, которые живут в моих частных угодьях, принадлежат мне, — поддержала шутку Ри. — Еще кофе?

Они не решались лечь спать. Снова разлив кофе по чашкам, начали обсуждать иномирца.

— Собственно, — Элено сделал задумчивый, витиеватый жест, — если бы о нас сняли фильм… "Смотрите блокбастер "С-140х" — психологическую драму с элементами триллера!" — передразнил он рекламный ролик. — К светской леди в исполнении блистательной Ресс Севан и скромному журналисту (в его роли — Элено Харт) является незнакомец. Он подвергает критике правление канцлера Стейра и цивилизацию паразита. Леди и журналист неосмотрительно доверяются пришельцу. В своем заблуждении они заходят так далеко, что Стейр уже не может их защитить. Незнакомец оказывается посланником "зоны С-140х". Только в финале герои начинают понимать, что стали добычей циничных и безжалостных инсектоидов.

Ри рассмеялась:

— Да, Эл, очередной банальный блокбастер… Но, всяком случае, этот Обитаемый "С-140х"-мир не пытается объявить нас самих онтологически неполноценной зоной, — заметила она.

— Мы страшнее их, Ри, — вдруг убежденно сказал Элено. — Вот я смотрел сегодня на этого… "инсектоида"… и думал: а ведь мы их страшнее.

Утром Ри задумала пригласить Сеславина к завтраку. Они договорились еще вчера, что на другой день вызовут его снова. Элено сомневался:

— Может быть, бестактно предлагать ему с нами есть? У него нет гарантии, что мы не агенты и не подсыпали ему чего-нибудь в пищу.

— Ничего, — успокоила Ри. — У нас много вопросов. Еще более бестактно, если мы целый день продержим человека и не предложим ему даже бутерброд. В конце концов, мы их берем из одного пакета. Сколько времени, Эл? Пора зажигать его огонь?

Элено посмотрел на ручные часы и полез в карман за зажигалкой и спиртовыми таблетками:

— Пора.

На сей раз устройство алтаря Сеславина не казалось им таким странным делом. Наоборот, получилось очень ловко, затеплился огонек, нагрелась закопченная пластинка железа…

— Позавтракаете с нами? — улыбнулась Ри иномирцу, который возник перед алтарем после уже знакомого прозрачного дрожания воздуха.

Они расселись вокруг скатерти, постеленной на траве, как будто и правда это был обычный пикник. Элено жевал травинку и пил кофе, не вынимая ее изо рта.

— Зачем вы ведете раскопки? — удивлялся он. — Я думал, у вас на Земле другие цели. Собственно, разве не борьба со Стейром?

— Стейр — это так, одно из явлений, — ответил Сеславин. — На Земле есть явления куда более значительные.

— Ого, — светски улыбнулась Ри. — Вы серьезно?

— Если я правильно понимаю, в вашей истории говорится, что когда-то Стейр один спас всех. Диктатура правителя-спасителя у вас приходит к логическому завершению: Стейр бессмертен и даже в биологическом смысле — высшее существо. Ваша вера в то, что судьбы мира зависят от воли отдельных личностей, вроде Стейра, кажется мне очень странной, — признался Сеславин. — Ведь я изучаю историю. В истории мы сталкиваемся совсем не с нагромождением уникальных, неповторимых событий. В ней постоянно повторяются однотипные явления, вызванные одними и теми же проблемами. Исторических личностей тоже можно было бы разделить на схожие типы. И такой "милосердный диктатор", как ваш Стейр, повторялся в истории уже сотни раз. Неужели не напрашивается вывод, что его существование — просто признак какой-то системы? Лично со Стейром бороться совершенно бессмысленно.

— И какие же именно вещи вы считаете более серьезными, чем Стейр? — насторожился Элено.

— Производственные отношения. Экология. Ваши псевдозоологические объекты… — ответил Сеславин. — Прошлое Земли…

— Какое прошлое? — дернул плечом Элено. — Есть только история о том, как Стейр стал канцлером, а до него была одна дикость… доисторические времена.

— Ивельты не знали, что у людей имелась уже сформировавшаяся культура. Вернее… Не интересовались этим. Но, думаю, если бы и знали, ничего бы не изменилось, — с горечью произнесла Ри.

— Ничего страшного, Ри, — остановил ее Элено. — Мы все равно не имеем представления, что потеряли. Ничего не помним, амнезия.

— Почему же, — вмешался Сеславин. — Мы многое восстановили, и вам, наверное, будет интересно.

— А что вы восстановили? — взгляд Элено показался Сеславину тоскливым и усталым.

— Ну, много чего. Было несколько разных культур: Летхе, Кибехо, Тиевес… А можете вы мне ответить на один вопрос? — вдруг прервал сам себя Сеславин. — Зачем Стейр разрушил древние памятники? Ведь это он сделал, да? Я сам был ранен в Тиевес во время обстрела.

— Ракетный удар по всем точкам, где вы вели раскопки, — произнесла Ри; она сидела на траве, обхватив колени руками. — Операция "Небесный гром". Думаю, канцлер Стейр был рад показать вам с вашими алтарями и молниями, что у него есть оружие, какое вам и не снилось.

— Значит, вам все-таки об этом известно? — Сеславин в раздумье нахмурился. — Почему Стейр не скрыл от вас, что стрелял в древние храмы и в ученых? Он, помнится, утверждал, будто он — доверенное лицо высших сил, и его долг на Земле — присмотреть за "детишками"-людьми, чтобы они не поубивали друг друга. А сам даже не скрывает, что уничтожил памятники и безоружных книжников!

— Такие мощные взрывы в разных точках планеты скрыть невозможно, — ответила Ри. — Впрочем, наверное, я ошибаюсь. Их можно выдать за военные учения. Но дело в том, что Стейру и не нужно ничего скрывать. Наши масс-медиа освещают ваши раскопки как развязывание идеологической войны. Вы хотите внести раскол между ивельтами и людьми. Выкопав остатки их убогой цивилизации, — Ри усмехнулась. — Извини, Эл…

— Что ты, Ри, — Элено отмахнулся. — Нечего церемониться. Я же говорил, что мы, люди, не помним своего прошлого. Скорее он за нас обидится, чем я, — он указал кивком головы на Сеславина. — Итак, выкопав остатки нашей убогой цивилизации…?

— Вторженцы из Обитаемого мира попытаются внушить людям, что у них было свое прошлое, свой путь, и что они вовсе не жалкие полузвери, которые получили из рук ивельтов письменность, искусство, ремесла и нравственные правила.

— Могу это засвидетельствовать, — задумчиво вставил Элено. — Все СМИ твердят об одном: всем хорошим мы обязаны ивельтам, все плохое — на совести нашей несовершенной человеческой природы. Но особенно сейчас нажимают на то, что иномирцы будут промывать нам мозги, льстить, лгать нам, что у нас есть силы самим и по-своему познать наш мир. А для чего? Чужакам нужен бунт, кровь, беспорядки, им нужно справиться с ивельтами нашими руками. Тогда они сами сделаются нашими господами и заставят нас работать за хлеб и кров, как у них в мире, — Элено поглядел в упор на Сеславина. — Но даже это невозможно, утверждает Стейр. На самом деле силы ивельтов несокрушимы, и любая попытка людей восстать обречена. Просто по вине иномирцев будет много лишней крови и смертей. Стейр отвечает за людей и не хотел бы доводить до этого. Иномирцы намерены подтолкнуть нас на бунт, который принесет нам только горе и отбросит нас в развитии на много десятилетий назад. А в основу беспорядков, как я уже сказал, будет положена ваша ложь о том, что не ивельты принесли нам культуру, искусство и высший вселенский принцип, а мы сами что-то рисовали на стенах пещер, а может быть, даже и придумали колесо.

— И насколько это все, господин Сеславин, по-вашему, соответствует истине? — сощурилась Ри.

Сеславин посмотрел ей в глаза.

— Сказать людям, что у них были собственные силы и свой путь развития — это ложь и лесть? А если хоть на минуту допустить, что это правда?

Элено нервно пожал плечами.

— Однако вы утратили важные звенья информации, на что и рассчитывал Стейр? — заметил он. — Совершенно ясно, что удар по местам ваших раскопок был нанесен не для того, чтобы убить горстку раскопщиков. Это война с памятниками, с информацией. Сотни лет она лежала, как скелет в шкафу, и никто бы о ней не вспомнил. Но тут явились вы. Стейру пришлось уничтожить прошлое людей, чтобы оно больше никогда не восстало из небытия. Он замел следы. Так что ваши сведения будут очень неполными и, возможно, ошибочными.

— Стейр просто уничтожил прекрасные вещи, — возразил Сеславин. — Не все потеряно. Видно, ваш канцлер не знает, что древние памятники — как призраки: они еще вернутся.

Земля Горящих Трав и без памятников-призраков была полна чудес. Не так давно Сеславину довелось стать не только свидетелем, но и участником одного чуда.

Он явился на полынную поляну в Патоис, чтобы повидаться с женой. Время там, казалось, замерло, только чуть подросли с прошлого лета кусты да стала еще гуще полынь. Все так же шелестел листьями старый дуб, у подножия которого торчала из земли рукоять ритуального ножа Сеславина. Зеленоглазая полевица вышла из высокой травы встречать мужа.

Над всей Патоис недавно прошла гроза. Ярвенна пряталась в шалаше, скрытом в зарослях так надежно, что его едва мог найти даже Сеславин, хотя он же его и соорудил.

— Давай укрепим твой терем. Сделаем ремонт. И стены оштукатурим, и Хородара позовем, чтобы расписал, — пошутил он.

Сеславин жалел, что для Ярвенны нельзя поставить на поляне хоть простую бытовку.

— Как ты не понимаешь! — улыбалась Ярвенна. — Ведь это человеческое жилье. Когда я буду чувствовать себя полевицей, я не осмелюсь войти в человеческое жилье! Я могу прятаться в дупле, в зарослях или в шалаше из травы и веток.

Сеславин иногда оставался с женой на ночь. Ночью над полынной поляной стояла низкая большая луна. Сеславин с Ярвенной лежали в шалаше, обнявшись и уже засыпая. Вдруг дохнуло ветром, между ними и луной легла тень. Сеславин быстро привстал и сразу облекся сиянием. Перед сном он снял с себя ремень с привешенным к нему короткоствольным ручным огнестрелом: в большинстве случаев землепроходцы брали с собой в рейды оружие. Сразу нащупав ремень и выхватив из чехла огнестрел, Сеславин вскочил на ноги.

Непрошенный гость отпрянул. Это была хищная птица со звериной мордой и лапами. Ее отпугивал свет.

Существо гневалось на Сеславина; хлопая крыльями, оно висело над ним, готовясь к удару, и дико шипело. Ярвенна выбралась из шалаша.

— Это мой! — воскликнула она. — Не шевелись!.. Я успокою его, а ты погаси сияние: он пугается.

Свет, облекавший Сеславина, медленно погас, а взъерошенный птицезверь опустился в траву, сложил крылья. Ярвенна ничего не говорила, они с незваным гостем только смотрели друг другу в глаза. Существо точно прислушивалось к чему-то, и наконец исчезло в зарослях. Умевшая видеть в темноте Ярвенна проследила, как птицезверь быстро взобрался на высокий дуб.

— Это дети Духа Земли, — сказала Ярвенна. — Вернее, его воплощения. Он одновременно живет в каждом из своих странных существ. Они все необыкновенные. Иногда я вижу большую черную рысь, когда она делает обход своих угодий.

Утром Ярвенна набрала много земляники. Когда Сеславин задумал навестить жену, Ярвеннина мать приготовила ему с собой всякой домашней снеди. Но они не успели приняться за еду. Обоим показалось, что снова идет гроза: даже птицы перестали петь.

— Что там?.. Что-то случилось в лесу! — нетерпеливо спросил Сеславин.

Ярвенна покачала головой.

— Я слушаю и вижу Духа Земли. Ты нужен Духу. Он ищет человека. Он думает: раньше у него было человечество, теперь нет, — в голосе Ярвенны послышалась тоска и горечь. — Ему нужны люди.

— Ну… и что я должен делать? — не понял Сеславин.

Он вспомнил видение Аттаре, в котором Дух в облике рогатого великана из Тиевес вручил человеку венец и посох.

— Ждать. Он сам идет сюда.

Действительно, что-то надвигалось. С приближением его необъяснимо изменялось само место. До сих пор поляна в Патоис источала лишь слабую силу единственной маленькой полевицы. С приходом Духа вся поляна превращалась в круг силы, в сердце леса, в порождающее лоно земли. Серый птицезверь, который ночью напал на Сеславина, теперь бесшумно и низко парил над полынными зарослями.

Из чащи появился Дух Земли. Он был такой, как в видении Аттаре: очень высокий, мощный, с рогами оленя, с диким и растерянным взглядом. Но здесь, в Патоис, он был одет иначе.

На нем была вышитая бусами медвежья куртка и меховые сапоги, на могучей шее висели костяные и каменные амулеты. На плече, вцепившись когтями в куртку, сидел подросший котенок рыси. На голове исполина был венок из листьев клена, орешника и даже еловых веток, поэтому Дух казался огромным деревом с темной кроной.

Живые ветви росли и из раскидистых оленьих рогов Духа, и из толстого посоха, набалдашник которого смотрел горящим совиным оком.

Дух угрюмо, настороженно окинул взглядом Сеславина. Тот стоял перед ним, побледнев, но не отводя глаз. Он был готов довериться Духу. Серый крылатый птицезверь мелькнул над головой, обдав Сеславина ветром.

Рогатый исполин нервно раздувал ноздри, притопывал ногой, — это движение напоминало, как роет копытом землю олень. Сеславин снял широкий ремень, отстегнул кобуру и протянул ремень Духу. Ему вспомнился обряд побратимства, когда будущие братья меняются одеждой, скрепляя этим свое желание быть единым целым: я — это ты, а ты — это я. Великан взял ремень Сеславина и в ответ надел ему на голову венок и вручил свой зрячий посох.

Сеславин ощутил, как бьются волны о прибрежные валуны в Летхе; кружат гагары над скалами Хирксон; в Патоис растут листья и травы, цветут розы и мирты в Тиевес, темнеет вода в болотистых чащах Кибехо… В недрах земли дышало нечто чужое, страшное, угнетающее. Оно казалось неживым, но шевелилось и питалось.

Сеславин видел мир тысячами глаз — это было тяжело. Тогда он выбрал одного: в лесах Патоис на широкой поляне пасся громадный тур. Сеславин сразу понял: не просто зверь, а одно из воплощений самого Духа — его грива была огненно-рыжей.

Сеславин нагнул голову и вздохнул — нагнул голову и вздохнул лесной тур. Встряхнув огненной гривой, тур сорвался с места и побежал, перескакивая через овраги, ручьи, прорываясь через завалы валежника. Вокруг мелькали, сливаясь в сплошную зеленую полосу, кроны деревьев, кустарник. Тур бежал от западного края Патоис сюда, куда привлекала его какая-то чудесная сила.

Сеславин сидел, прислонившись спиной к стволу дуба. Он не видел ничего вокруг — глаза его были закрыты, и казалось, что он спит — даже дыхание было замедленным, еле заметным. Венок из листьев и веток закрывал его лоб и глаза.

Тур ворвался на полынную поляну, взмыленный и уставший. Ярвенна смело подошла к огромному зверю. Тур остановился, втянул ноздрями воздух и покорно, грузно улегся у ее ног. Ярвенна положила ладонь на его тяжелую голову…

Сеславин вздрогнул и пришел в себя. Неподалеку колыхались заросли и трещали ветки: тур уходил в чащу. Сеславин знал это, потому что все еще сохранял с ним слабую связь.

Ремня на Сеславине уже не было, чехол с огнестрелом лежал рядом в траве. Поблизости торчал воткнутый в землю посох. "Он прорастет здесь", — понял Сеславин.

Ярвенна вернулась к мужу, присела возле него и погладила по лицу рукой, которой только что касалась рыжей гривы лесного тура.

Загадочные вещи происходили не только в Патоис, но и совсем рядом с бетонными мегаполисами. На огромной свалке к востоку от Летхе среди куч хлама и мусора то и дело попадались обжитые фургончики и кучки людей, сгрудившихся у костра. Тут были свои обитатели, свои порядки, и уже несколько поколений существовал свой фольклор, главной фигурой которого выступал Черный Житель.

Что представляла собой эта грандиозная свалка? Целый мир с собственной философией: мир неупорядоченного, обращающегося в хаос железа, отходов цивилизации, ржавеющей стали. Все то, над чем уже не властна техногенная цивилизация Стейра.

На свалке были свои старожилы. Например, дядя Омшо — еще не очень старый человек с широким лицом и разлохмаченный темно-рыжей бородой. Брови у него сильно седые, волосы прямые и длинные. Сложен дядя Омшо был, как бывают сложены приземистые крепыши, но при этом рост у него довольно внушительный. Омшо не был толстяком, но производил полное впечатление толстяка, особенно в вязаном мешковатом свитере, которому был верен долгие годы. Свитер оранжевый, полосатый, и куртка у Омшо тоже оранжевая, так что издалека он напоминал апельсин.

Полное имя его было Омшо Терн, о чем свидетельствовала кредитка. Правительство Стейра использовало особый способ удостоверения личности. Человек носил с собой карточку, с помощью которой производились все денежные расчеты. В магазинах, на автостоянках, в кафе — на каждом шагу были установлены терминалы оплаты. Карточки снабжались считывающим устройством — "зеркалом", к которому хозяин должен был прижать палец: своеобразный рисунок на его подушечке — код. Такую кредитку не было смысла красть, невозможно было пользоваться и случайно найденной кредиткой. Вдобавок человек, объявленный в розыск, сразу лишался возможности что-нибудь оплатить. Пытаясь воспользоваться карточкой, он только выдал бы полиции свое местонахождение.

Дядя Омшо был безработный.

Социальные программы предусматривали для безработных жилье и пособие, которого хватало не только на хлеб, но и на дешевые развлечения. Банка пива в заплеванном баре была обеспечена каждому. Над всем этим блистал недосягаемый мир дорогой выпивки, роскошных ресторанов, отборных проституток и мальчиков по вызову, красочных шоу, умной техники, элитного образования и профессий, доступных только самым успешным членам общества.

Омшо был независтлив. Он любил пиво. Работать ради себя он не видел необходимости. Стараться быть достойным членом общества — он и слышать не хотел о такой глупости. На свалке дядя Омшо оборудовал себе фургончик, иногда выбирался за покупками в город, но не видел для себя другой жизни, как вдалеке от сферы услуг, корпоративной культуры, конкуренции, прослушивания и слежки, и спасителя человечества канцлера Стейра.

Дядя Омшо считался главным хранителем фольклора свалки и преданий о Черном Жителе. Мало того, Омшо сам его не раз видел.

У сложенного из мусора костра по вечерам собирались любители послушать дядю Омшо. Они рассаживались кто на ящиках, кто на земле, ставили у ног банки с пивом, у кого-нибудь находился мешочек сухолиста, травы, которую можно курить. Эта трава росла на пустошах внутри свалки: с жилистых стеблей обрывали листья, жесткие и сухие на ощупь. Их достаточно было мелко нарезать, и сразу можно было набивать глиняную трубку или сворачивать самокрутки из старых газет.

Выпивка и еда здесь играли особую роль, не такую, как в черте мегаполиса, где начиналось общество потребления, а как у первобытных людей: хлеб, бухло — это святое, это то, чем делишься, что бережешь для друга или на черный день, что можно оставить Черному Жителю, чтобы скрепить с ним союз.

Омшо отсыпал в горсть чуть-чуть сухолиста и бросил на ветер:

— На, Черный Житель, покури.

На свалке не было реальных ценностей, вещей, которые бы всерьез что-то стоили. Взамен у местных появилась привычка подбирать необычные штуки, которые "дала свалка": старый механизм, странный корпус неизвестного аппарата, разные детали, из которых умельцы делали попытки потом собрать что-нибудь работающее, но почему-то из этих деталей никогда ничего не собиралось. Как свалка легко давала, так же легко потом и отнимала, и воображение людей приписывало ей душу и намерение.

Душой свалки считался Черный Житель.

Но Омшо начинал рассказ не с него, а с баек про "шуршунчиков", чье дело — доламывать еще работающие вещи, что попадают на свалку. И не вздумай никто живой ложиться спать там, где обитают "шуршунчики": они и людей убивают по ночам. Не со зла, а просто такая у них обязанность: приканчивать все, что еще работает…

Омшо знал кучу баек.

Ценители заворожено слушали. Языки костра выхватывали из темноты напряженные лица.

Вытянув ноги в тяжеленных ботинках, исподлобья смотрел в огонь Йанти Дейс: наладчик терминалов оплаты, который, несмотря на то что не был безработным, много времени проводил на свалке. Йанти — светловолосый, сероглазый парень, с узким разрезом глаз, широким скуластым лицом, и не белой, а серовато-смуглой кожей: похоже, в его жилах смешалась кровь нескольких земных народов. Йанти родом из 807 квартала, и ему было шестнадцать лет, когда восставшая толпа начала переворачивать машины и громить витрины магазинов. С тех пор Йанти всегда кипел бессильной социальной ненавистью, и это вконец испортило его характер. В нем постоянно чувствуется смесь агрессии и депрессии.

Рядом с ним — его обожатель и подражатель Хенко, паренек, недавно вышедший из интерната. Интернат он закончил так-сяк, быть прислугой не захотел, ни на какие курсы не пошел, а сразу решил, что останется безработным. Хенко корнями из "темных" рас Кибехо: черные волосы, жесткие и нечесанные, торчат у него во все стороны, спадают на плечи, а надо лбом неровно подстриженная собственными руками челка. Иногда Хенко подвязывает волосы шнурком, но что ни делай, голова все равно остается лохматой.

Йанти — сильный, задира. Хенко надо еще немного окрепнуть, и будет не хуже его. На руках Хенко носит перчатки с отрезанными пальцами: ему кажется, они придают ему вид уличного бойца. Ногти у него грязные и обломанные.

С другой стороны костра сжался на ветру Лансе. Он тоже совсем недавний выпускник интерната. Лансе — красивый юноша с большими серо-голубыми глазами, темными бровями, густыми ресницами, мягкими чертами овального, сужающегося книзу лица. Это материал для сферы сексуслуг. Нежелание работать в этой сфере у среднего и высшего слоя общества считается грубым предрассудком "быдляков", отсутствием половой культуры. Но Лансе свои светло-русые волосы стрижет коротко, носит одежду свободную, мешковатую, чтобы стройность и хрупкость фигуры не была так заметна. Лансе сутулится и часто сжимает кулаки. И в общем-то ему в самом деле удается выглядеть мужественнее.

На свалке, особенно под покровительством дяди Омшо, Лансе чувствует себя спокойно: никто не упрекает его за то, что он недотрога, что из-за предрассудка не захотел быть успешным членом общества, а главное, никто не предлагает ему работу в борделе и не пристает.

Этим вечером у костра примостился и редкий гость: чисто выбритый мужчина за сорок, из тех, которые вечно выглядят моложе свого возраста. У него густые широкие брови, волосы вьются, в них много седины. В лице гостя чувствуется задумчивость и несобранность. По всему видно, он человек приличный и обеспеченный: он всегда носит чистые рубашки и свитера светлых и серых тонов. На свалке к нему отношение особенное. Его считают своего рода сумасшедшим ученым, особенно не интересуются, как его зовут, и даже Йанти не задирает его.

Наконец дядя Омшо, выпуская дым одновременно изо рта и из ноздрей, заводил долгожданную песню:

— Кто такой этот Черный Житель? Молодой пацан. Его давным-давно забили тут до смерти в драке. А другие говорят, он разбился на мотоцикле. Конечно, есть такие, кто видел, как он ночью на ржавом мотоцикле гоняет. Бывает еще, появится и подойдет к костру… — на этих словах все невольно оглянулись в темноту, и Омшо ненадолго умолк, наслаждаясь произведенным впечатлением. — Подойдет к костру, молча кивнет. Тогда нужно ему дать место и угостить тем, что и у всех: пивом, там, солеными корочками. О чем говорили до него, о том и при нем надо говорить, как если бы его и не было. А прогонишь его — он-то ничего: смолчит и уйдет. Только это… с тех пор свалка тебя перестанет любить, какая-нибудь беда с тобой тут обязательно случится.

Есть, конечно, способы помириться с Черным Жителем. Можно даже вызвать его… да… — Омшо задумчиво почесал бороду, точно решая, стоит ли вдаваться так далеко в потусторонние тайны. — Одевается он по-разному. Чаще на нем кожаная куртка и помятый ржавый шлем, но не всегда. Бывает, придет в драном свитере, в штанах каких-нибудь потрепанных, только все-таки чаще в черном.

Дядя Омшо был настоящим знатоком обычаев и привычек Жителя. Омшо уверял, что всегда сможет его узнать. Черный Житель слишком замкнут для обычного человека, говорит тихим, ровным голосом, взгляд пронизывающий, неподвижный. Иногда его видят стоящим на самом верху кучи хлама — отчетливый силуэт на фоне луны. На свалке есть места, где в землю забиты здоровенные бетонные сваи. Часто Черного Жителя можно увидеть там: он сидит, свесив ноги, на какой-нибудь свае, и смотрит вдаль. Иногда просто бродит по ночам. Считается, что подходить и заговаривать с ним нельзя: Житель обходит свои владения.

Имеется у Черного Жителя один обычай. Он использует "молчаливый запрет". Вдруг появится неизвестно откуда, покажется на глаза и уйдет. Это дурной знак: лучше не делать то, что задумал, Житель предупреждает, что добром это не кончится.

А бывает, что Житель явится кому-то, кивнет — "иди за мной". Разговаривать все равно нельзя. И он в полном молчании ведет куда-то. Приводит — и там есть нужные вещи, еда. Изредка Житель все же скажет несколько слов. Говорит загадкой, но такой, что можно разгадать.

Чтобы закрепить свой союз со свалкой и Черным Жителем, надо делиться с ним: бросить на ветер щепотку сухолиста, плеснуть глоток пива на землю. А некоторые даже откладывают ему кусочек хлеба или сосиски, оставляют выпивку на донышке бутылки. А еще лучше, если попадется старая микроволновка, положить угощение в нее. Черный Житель может себе сам приготовить еду, пускай от микроволновки и остался лишь ржавый корпус. Еще Жителю дарят перчатки, кожаные ремни, мотоциклетный шлем, флягу… Считается, что это не должно быть хорошее и новое, даже если такое и есть в наличии. А вот негодное, старое, флягу с дырой или протертые перчатки, — он только такое любит. Некоторые говорят, что он иной раз приезжает в ржавой машине с пробитым верхом, без покрышек и мотора.

Еще у него есть одна способность: он может очень быстро взобраться на любое нагромождение. Житель неуловим. Сейчас он внизу, через мгновение — наверху.

Не раз видели, как он зажигал костер — без зажигалки. Бывает так: ребята соберутся посидеть, а он появится, махнет рукой — и костер. А сам Житель постоит и уйдет. Случается, просто растает в воздухе. И жест у него есть особенный: он как бы "стирает" себя. Проведет ладонью перед лицом, словно перед ним невидимое стекло, и исчезнет.

Житель тоже дарит обитателям свалки подарки. Какую бы странную вещь он тебе ни дал, держать ее при себе полагается до заката следующих суток. Именно в это время она может понадобиться. А если надо носить с собой эту вещь дольше, призрак свалки предупреждает: "Носи три дня", "Не выбрасывай месяц". И правда, сколько раз было, что как раз эта вещь потом пригождалась!

— А живет он, мне думается, в той стороне, где кладбище старых машин, — говорил Омшо. — Вообще те места, где валяется самый старый хлам, — они и самые страшные. Там и шуршунчики, и мало ли что. Нечего вам там делать…

Среди бетонных плит, ржавой арматуры, кое-как наваленной на песок, дымил костер: жгли старые газеты и дешевые книги, упаковки от продуктов, картонные коробки. Дядя Ошмо держал над огнем тонкий прут с сосисками, выброшенными магазином из-за истекшего срока годности. Его приятели передавали друг другу баллон с дешевым пивом.

Йанти взял баллон, отпил из него несколько глотков, поморщился и передал Хенко, который сидел, оседлав автомобильную покрышку.

— А бывают еще пришельцы, — произнес Хенко, прежде чем припасть к горлышку баллона. — Они что делают, дядя Омшо?

— Недавно передача была, что они похищают людей на опыты, — вспомнил Йанти. — Ищут способ, как промывать нам мозги, чтобы мы восставали против ивельтов. В этой передаче так и говорится: смотрите, если у вас в голове заводятся какие-нибудь мыслишки против властей, то, может, это на вас уже пришельцы своим лучом воздействуют.

— Каким лучом? — оживился Хенко.

— Да не знаю, каким. Особым лучом. Как в фантастике, — отмахнулся Йанти. — Да брехня это все, нет никаких пришельцев. Их ивельты выдумали. Что им стоит: взяли и выдумали. Раньше все, кто не любит правительство, были просто быдло и эти…

— Экстремисты? — подсказал Лансе.

— Угу… А сейчас решили повернуть так, будто сами люди даже взбунтоваться не могут, а это им внушают пришельцы.

Хенко, весь подавшись вперед, подогретый несколькими хорошими глотками крепкого пива, выдал:

— А вдруг они есть? А вдруг Черный Житель — пришелец?

Омшо возмутился такому решительному неуважению к герою местного фольклора.

— Черный Житель — наш, свой, — обиженно прогудел он, поворачивая самодельный шампур. — О твоих пришельцах три года назад никто даже не слыхал, а Черный Житель всегда тут жил. Ты послушай. Я раз добрел до самых старых машин, уже таких давным-давно не выпускают, — он кивнул головой далеко на восток, куда простиралась огромная свалка. — А там песчаный пустырь, где торчат сваи. Там-то Житель и является.

— Он же везде является, — заспорил Хенко.

— Может, и везде. Но главное его место там! — Ошмо назидательно поднял палец. — Я же говорю… Залез я в машину, в микроавтобус такой, там сидение мягкое… Дверца перекосилась, я лежу — в щель как раз виден пустырь. И прямо из воздуха на моих глазах появляется он, Черный Житель. Я притих. А он огляделся — луна светит — и куда-то пошел.

— А ты, случаем, не спал?… — сказал Йанти.

— И не думал даже.

— Он появляется и исчезает, — вмешался в разговор "сумасшедший ученый" в сером свитере. — Я думаю, он появляется и исчезает, где хочет, но только на свалке.

— На свалке он может что угодно, — подтвердил Омшо. — Его не схватишь, и не ударишь, и на полицейские облавы ему плевать: он исчезнет себе и все. Но вот если Черного Жителя выманить со свалки, к примеру, в город или в лес, то помрет.

— Почему? — настороженно поднял на Омшо большие глаза его воспитанник Лансе.

— Да вот так уж, — пожал плечами Омшо.

Замолчав, он начал раздавать готовые сосиски. Каждому досталось по одной, — кто клал их на хлеб, кто прихватывал куском газеты, чтобы не обжечь пальцы.

— Почему я один его никогда не вижу? — откусывая половину сосиски, спросил Йанти. — Может, потому, что надеюсь только на себя… и в драке, и в чем другом. Зачем мне Черный Житель?

— А может он дать, хотя бы… ну, кредитку с кучей денег? — поинтересовался Хенко.

— Ты соображаешь? — укоризненно посмотрел на него Ошмо. — А где он возьмет тебе терминал оплаты?

— А пусть он с неработающего терминала деньги снимет, — засмеялся Хенко. — Он же может в сломанной микроволновке себе еду готовить. Вот я возьму и попробую его позвать, — загорелся он. — Йанти, давай попробуем?

— А что без дела-то звать? — не одобрил Ошмо. — Да к тому же он тебе не собака: ты позовешь — а он так и прибежит!

— Ты же рассказывал, дядя Ошмо, как его надо звать, — не отставал Хенко. — Надо заклинание сказать. "Шахди, Шахди!" — вот как.

— Только не ори, а то еще явится, — насторожился дядя Омшо.

— А что это слово означает? — спросил Лансе.

— Это вибрации, — вмешался "сумасшедший ученый".

Все посмотрели на него.

— Именно это слово, ничего не значащее, вызывает тонкие вибрации на определенной частоте и устанавливает канал связи с объектами нематериального мира… — объяснил тот. — А также настраивает нашу психику на то, чтобы она могла воспринимать объект.

— А может быть, для Черного Жителя это слово что-то значит? — неуверенно предположил Лансе. — А если буквы попробовать переставить?

Он замолчал, неслышно шевеля губами: пробуя, что выйдет.

Для Шахди разведка в мире Горящих Трав начиналась так. Одетый по-местному, в черной футболке и плотных темно-синих штанах, он бродил по свалке и собирал клочки старых газет, грязные отсыревшие книги и журналы со слипшимися страницами. Местные думали, что замкнутый паренек относит бумагу на пункт приема вторсырья. На самом деле это были материалы для расшифровки земного языка и письменности.

Шахди наблюдал за поведением обитателей свалки, иногда подходил послушать их разговоры. Был он на самом деле прорицателем или нет, но интуицией обладал необыкновенной. Шахди всегда чувствовал, когда можно без опаски приблизиться к кучке одетых в пестрые дешевые свитера и куртки людей.

У него оказался очень подходящий для свалки алтарь: песок, сталь и ветер. Стальные отходы мегаполиса покоились в песчаной почве, а в Летхе постоянно было ветрено. Кое-где на корпусах старых автомобилей, холодильников или стиральных машин Шахди этеранской вязью мелко написал слово "ветер". Здесь он мог являться даже в редкие дни затишья.

Когда Шахди услышал байки о Черном Жителе, его пронзила мысль: вот он, проводник, с помощью которого сам Шахди может войти в жизнь земных людей. Черному Жителю не страшны ни шпионы, ни облавы, не нужны ни кредитка, ни постоянное место ночевки. Никто не спросит его, откуда он пришел и куда уходит.

Шахди знал и то, что среди местных есть полицейские осведомители. Шахди немало труда положил на то, чтобы ни один осведомитель не решился заговорить с полицией о делах Черного Жителя, а если решился бы, то его подняли бы на смех. Шахди нарочно то и дело повторял несколько абсурдных действий, которые в пересказе звучали бы как обычные суеверия, а то и видения не слишком трезвых обитателей свалки с развинченной психикой.

Так, он придумал этот жест — "стирать" самого себя, проведя ладонью перед своим лицом, точно по невидимому стеклу.

Шахди появлялся на глазах у горстки обитателей свалки на самом верху высоких нагромождений хлама — и вдруг исчезал, чтобы соткаться из воздуха совсем в другом месте.

Лунной ночью можно было увидеть, как Шахди — вернее, уже Черный Житель в пробитом ржавом шлеме, — несет, обхватив руками, телевизор с выпотрошенными электронными внутренностями, молча и торжественно. Он переносил его с одного конца свалки на другой и безмолвно ставил на землю, проводил рукой перед лицом и исчезал. "Наводит порядок на свалке", — говорили местные.

Он совершал еще немало мистических действий, которые пополнялись байками: про то, как Житель ездит по воздуху на мотоцикле без колес или разогревает еду в сломанной микроволновке.

Интуиция сама вела Шахди. Ему даже не нужно было придумывать. Он словно улавливал в мыслях людей, в атмосфере свалки надежды, ожидания и представления о том, каким должен быть Черный Житель. Шахди просто шел навстречу местным поверьям.

Так успешно, хоть и своеобразно происходило внедрение одного из разведчиков Обитаемого мира в мир Горящих Трав. Они находили такие пути, которые система не могла нащупать и перекрыть, по крайней мере, быстро.

Часть 4

Плотники,

Живописцы и каменщики!

Ныне заложена первая

Школа Жуков.

Н.Заболоцкий. "Школа жуков"

Сеславин выполнял особое задание в Кибехо: там было имение госпожи Ресс Севан, женщины-ивельта, которая вместе со своим другом журналистом Элено Хартом вызвала его на связь.

Ри убедила Сеславина, что в имениях ивельтов не ведется прослушивание, поэтому он мог бы являться в ее доме, в особой комнате. Сеславин подарил Ри свою ритуальную вещь: железный нож с рукоятью из дуба и резой огня на лезвии. Нож был сделан, как старинный даргородский засапожник с кривым клинком. Сеславин и носил его обычно за голенищем правого сапога, хоть это и не было оружием: железное лезвие годилось, лишь чтобы вонзить его в землю в том месте, где хозяин намерен потом явиться.

Элено повесил нож на стену.

— Вот такое дизайнерское решение, — чуть-чуть улыбнулась Ри.

И правда, кривой клинок смотрелся обычным украшением комнаты, и никому постороннему бы и в голову не пришло, что через эту простую вещь проходит незримая нить, связывающая Землю с другим миром.

Ри казалось, что Сеславин все время невидимо присутствует в комнате. Это окружало помещение особой таинственностью. Ри никогда не входила в комнату просто так и всегда запирала дверь.

Каждый раз они с Сеславином заранее договаривались о времени новой встречи. Обычно присутствовал и Элено, так что прислуга думала, Ри уединяется с любовником. На самом деле Ри и Элено проводили целые часы в разговорах с иномирцем. На низком деревянном столе стояло какое-нибудь легкое угощение. Ри сидела на диване, обхватив руками колени, обтянутые тканью темно-серых брюк.

Иномирец отвечал на вопросы Элено и Ри; если не мог ответить сам — обещал выяснить к следующей встрече; приносил светописи, рисунки, и, разложив их на столе, рассказывал:

— Для нас очень важны искусство, красота. Нужно, чтобы человек с самого детства проводил жизнь среди красоты и искусства. Даже обычный городской двор — это особое место посреди старых деревьев, которые просеивают кронами солнечный свет. На торцевых стенах жилых домов мы делаем мозаичные композиции. На моем доме изображен витязь с мечом, отражающий нападение черного змея: змей подразумевает несчастья, а человек — надежду и стойкость. На торце соседнего дома цветут каштаны. На другом доме картина из жизни: каменщик кладет стену. Еще на одном — дети с книжками и учитель. И все фигуры выполнены ярко и живо, они радуют глаз сочетанием мастерски подобранных цветов. На двух зданиях через улицу — просто орнаментальные мотивы, которые пришли из древнедаргородского искусства.

— Древнедаргородского… говорите? — Элено со смешком покачал головой. — Я помню, в детстве у нас был "Принцип"… Тут вам и культура, и этика с психологией в одном наборе.

— Какой "Принцип"? — не поняла Ри.

— Разумеется, высший, вселенский. Ты не знаешь, к счастью для себя. Это чисто интернатское, для людей. Предмет — "Основы изучения высшего вселенского принципа", а мы, конечно, называли сокращенно. Все это очень примитивно, для дебилов, исходные положения нравственности и "Пять шагов к успеху на службе", "Три основных подхода к своему будущему", "Четыре ошибки, которые могут повлиять на вашу социализацию". Никогда ничего не было больше пяти.

У Сеславина сжимались кулаки, когда он понимал, что эта унизительная наука — одно из средств поддержания власти элиты, успешная попытка превратить большинство людей в послушное стадо.

Дома на кухне, за чаем особого сбора — из земных трав, принесенных Ярвенной из Патоис, — Сеславин с горечью говорил:

— Элено вырос в интернате, потому что у людей на Земле не существует семьи. У них должны быть только непрочные, вечно меняющиеся связи. У них нет права на свободу собраний и одновременно уничтожено понятие брака. Одиночками легче управлять. Настоящих семей у людей Стейр боится, потому что хотя бы двое уже будут заодно. Появится что-то, что для человека важнее и личности властелина мира, и даже высшего вселенского принципа. Ради друга, ради любимой пойдешь на многое. Даже на бунт.

Ярвенна задумчиво разливала по чашкам чай:

— Но ведь Элено и Ресс стали семьей?

— Как сказать… — замялся Сеславин. — У них все сложно… Они любят друг друга — я уверен, но они не любовники.

Сеславину ярко вспомнилось, как с насмешливой улыбкой Элено, нервно поводя плечом, объясняет: "У нас есть старая, непонятно откуда взявшаяся мудрость: с друзьями не спят. Тот, с кем ты спишь, тебе не друг, а соперник, враг, конкурент. Сначала женщинам внушают, что они должны быть капризными, требовательными, гордыми и независимыми, злыми и непредсказуемыми, играть с партнером в психологические игры. Мужчинам внушают то же самое: женщины любят циничных, неверных, непредсказуемых, деспотичных. И когда сформированы две враждующие армии, специально обученные, чтобы дразнить, издеваться и подавлять одна другую, — невесело рассмеялся он, — они начинают сражение за власть друг над другом. Говорят, что это — безумно интересные и захватывающие игры, в этом соль и перец жизни… Впрочем, есть и садомазохистские варианты, где один заведомо любит и стремится подчиняться другому, а другой мучает его".

"Но вы с Ресс, — осторожно спросил Сеславин, — вы производите впечатление очень хороших друзей. Я не могу представить, что вы — две соперничающие стороны".

Ри, подняв брови, округлила глаза: "Да ведь мы и есть друзья. Мы не любовники!".

Элено с виноватым видом развел руками: "В нашем обществе боишься вступить в партнерство, как в грязь. Если хочешь сохранить дружбу и уважение друг к другу, лучше не играть в эти игры".

На днях Сеславин с Ярвенной побывали в гостях в Лесной Чаше. Пестрая кошка вилась вокруг ножек стола, уставленного домашними солениями. Мать Ярвенны, нестареющая полынница, сказала дочери, что беременна.

После этого известия Сеславин задумался. В душе шевельнулась ревность. В их с Ярвенной жизни было слишком много неожиданного, нестабильного. Они подолгу не виделись, уходили друг от друга в разные экспедиции. Сеславин до сих пор не собрался даже написать заявление в городской совет, что они молодая семья, и им нужно жилье побольше. Все, что он сделал — перегородил комнату шкафом, чтобы на одной половине поставить кровать, а на другой — письменный стол.

Вернувшись из Лесной Чаши, Сеславин обошел квартиру:

— Ярвенна… Я думаю, пора подать заявление. Нам нужно более просторное жилье.

Ярвенна только что расставила на кухне по шкафам мамины гостинцы — баночки с вареньем. Стоя в дверях, она смотрела, как он мерит шагами комнату.

— Да, ты прав, давай напишем завтра же, — подала она голос. — Здесь славно, — Ярвенна посмотрела на вышитые занавески, — и двоим нам не тесно. Но не всегда же нам быть только вдвоем.

— Если у нас будет ребенок, как по-твоему, ему будет с нами хорошо? — поколебался Сеславин. — Мы с тобой землепроходцы: неведомый мир, открытия, борьба… А ребенок… ну, это детская кроватка, маленькие игрушки. Он сам будет маленький, а мы — очень большие. Это, наверное, глупо, но я почему-то боюсь, что ему будет неуютно с нами.

Ярвенна рассмеялась, прислонилась лбом к плечу Сеславина. За окном сгущались ранние осенние сумерки.

— Ничего не бойся. Я умею с детьми. На моих глазах росли братишки, я еще только в школу пошла, а уже помогала маме с ними возиться. Мы все устроим, как надо, и кроватку выберем, и игрушки — ничего в этом трудного нет.

— Будем просто счастливой семьей, правда?

— Да. И не будем придумывать сами себе лишения и жертвы, — серьезно подтвердила Ярвенна. — Ничего страшного, пусть мы и землепроходцы, мы можем стать обыкновенной счастливой семьей. Случись с нами какая-нибудь беда, поможет мама. Очень удачно, что она ждет ребенка, правда? Если мы постараемся, наш ребенок родится почти одновременно с ее, и она присмотрит за обоими, а понадобится — даже сможет кормить.

По старинным изображениям и манускриптам можно было судить, что Дух, таинственный разум, живущий одновременно во множестве созданных им тел, учился у людей, наблюдая за их ремеслами и искусством. Косматый великан со свирепой головой вепря приходил смотреть, как женщина печет хлеб, и получал в награду за внимание лепешку. Большой золотистый краб выбирался из моря на стук топора, чтобы видеть постройку корабля. Странный птицезверь прилетал послушать флейтиста. Диковинным ученикам не нужны школы, скамьи и парты. Но как и чему теперь учить Духа? Он, наверное, давно все забыл. Он путает: у посохов не бывает глаз, вместо пряжек на сандалиях люди не носят живых медно-красных ящериц.

Посох, который Дух Земли недавно вручил Сеславину, уже пустил корни посреди поляны, слегка зазеленел и все реже открывал свои совиные глаза, понемногу превращаясь в обычное деревце. Рядом с ним землепроходцы положили обтесанный камень и выбили на нем азбуку и самые простые слова: день, вода, дом… Напротив повесили на столбах колокол, украшенный изображениями туров, коней и соколов.

В нынешнем году, как и в прошлом, Ярвенна вернулась домой в начале осени. Ранней зимой она зачала ребенка.

На рассвете утром Сеславин услышал далекий призыв. Он лежал в постели возле жены, хотел проснуться, но забылся в коротком видении. Сеславин увидел, как на поляне в Патоис у подножия дуба ревет, задрав морду, огненногривый тур. Только через миг Сеславин опомнился: это не сон, и тур вправду стоит возле старого дуба. Ритуальный нож, который раньше Сеславин просто вонзал в землю у подножия, теперь был воткнут в ствол, чтобы не занесло снегом. Сеславин опомнился и привстал.

— Ярвенна, дай мне хлеба с солью, я схожу навещу тура.

— Иди на кухню, возьми, — ответила она. — Возвращайся к завтраку.

Оба встали. Сеславин в рубашке, не накинув ничего поверх, круто посыпал солью здоровенный ломоть хлеба, махнул Ярвенне рукой и исчез. Она умылась и принялась за хозяйство.

Сеславин возник у подножия дуба, на заснеженной поляне. От мороза Сеславин передернул плечами и, нагнувшись над сугробом, омыл снегом ладони и лицо. Выдыхая из ноздрей пар, к нему медленным шагом приблизился тур с косматой гривой, усыпанной белой порошей. Парень под терпеливым взглядом мощного зверя достал из-за пазухи завернутый в скатерть хлеб, развернул и протянул на ладони.

Ярвенна тихонько напевала, замешивая тесто для блинов. Солнце светило в окно, а желтая с темными щечками синица долбила клювом кусочек сала в кормушке за форточкой.

Тур ушел в заросли, с хрустом ломая сухие ветки на пути. Вдруг поляна подернулась мглой. Казалось, надвигается сильная метель. Это произошло так внезапно, что Сеславин не ушел, а начал настороженно озираться.

В одной рубашке и штанах, и в сапогах на босу ногу Сеславин стоял в рассыпчатом неглубоком снегу. Ни с того ни с сего перед ним замела, закружила поземка. Сеславин ахнул и отшатнулся: напротив него взвился змей с белыми крыльями. Тело змея покрывала редкая шерсть, — жесткий спутанный волос.

Сеславин и раньше бывал на своей поляне, чтобы покормить и приласкать тура, и никакой опасности до сих пор не встречал, но, по обычаю землепроходцев, на всякий случай не забывал надеть ремень с чехлом для огнестрела. Он потрясенно смотрел, как возникший из снежной бури змей одним ударом лапы сорвал с цепей колокол. Сеславин выхватил огнестрел и выпалил в воздух. Он хотел спугнуть чудище, чтобы оно не разорило поляну.

Громкий хлопок на миг озадачил змея. Он снова превратился в завихрение снега и тут же, опять воплотившись, кинулся на человека. Однозарядный огнестрел в руке Сеславина был бесполезен, он просто с размаху швырнул им в змея и отскочил.

Чудище выписало зигзаг и метнулось к нему. Сеславин облекся сиянием. Распространяя вокруг себя свет, он сам будто бы растворился в нем. Змей, испуганный этой вспышкой, отпрянул.

Сеславин стоял посреди поляны, вскинув руки. По его пальцам пробегали голубые огни. Внутренняя сила освободилась, и с ладоней, чтобы поразить враждебное существо, готова была сорваться молния. Но чудище сшибло его ударом хвоста и отбросило на несколько шагов. Сеславин, падая, схватился за торчавший посреди поляны посох. Посох еще не успел крепко врасти в почву и заматереть. Вывернутый из земли, он остался в руках у Сеславина. Глаза на набалдашнике посоха широко раскрылись. Необъяснимая мощь наполнила тело Сеславина. Он нацелил конец посоха в сторону змея, точно копье.

Сеславин стал наступать, делая угрожающие выпады и надеясь прогнать чудище с поляны. Змей вился, избегая конца посоха и стараясь не встретиться взглядом с мерцающими живыми глазами на набалдашнике. Сеславин загнал его в заросли, но там змей извернулся, скользнул к нему сбоку и сбил с ног коротким взмахом лапы.

Когти рассекли бы человеческое тело не хуже клинков. Но змей, боясь зрячих глаз посоха, не смотрел в сторону Сеславина и не сумел точно направить удар. Все же тот, упав навзничь, смог сделать лишь слабую попытку встать. Змей заскользил к нему.

Упав, Сеславин не выпустил из рук посох и вдруг ощутил, как шуршит под холодным ветром сухой тростник в заливе Летхе, бредут белые волки по обледенелым утесам Хирксона, в Патоис спят под снегом корни трав и деревьев; мокнут под зимним дождем вечнозеленые митры в Тиевес; блестит лед, сковавший озера в болотистых чащах Кибехо…

Неподалеку от поляны, глодая кору осин, пасся громадный тур.

Тело Сеславина шевельнулся последний раз и замерло — а лесной тур поднял голову, огляделся и заревел, а потом сорвался с места.

Тур ворвался на поляну, разъяренный, храпящий. В завихрении снега перед ним предстал крылатый змей — исчадье зимней бури. Два исполина в бешенстве кинулись друг на друга…

Синица улетела, наклевавшись сала. Ярвенна приоткрыла форточку, в очередной раз намазала маслом сковороду. На тарелке горкой высились румяные блины.

Сеславина не было уже давно. Может быть, он ждет тура на поляне, а тот бродит далеко в чаще? Ярвенна ощутила укол тревоги. Ведь она сказала Сеславину возвращаться к завтраку. И потом, он очень легко одет.

Ярвенна закрыла глаза и сосредоточилась. Посреди поляны, окутанный паром собственного дыхания, взрывал снег копытом разъяренный тур, взмыленный после борьбы. Он стоял, наклонив морду над растоптанными останками змея. Голова мертвого чудовища с загнутыми внутрь клыками и остекленевшими глазами была неподвижна.

Ярвенна увидела Сеславина не сразу, он лежал в зарослях на снегу. Она кинулась в прихожую, сунула ноги в зимние сапоги и схватила в охапку полушубок. Так, с мохнатым полушубком в обнимку, она соткалась среди стеблей полыни, стремительно опустилась на колени перед телом мужа, приподняла его за плечи и, крепко поддерживая одной рукой, другую положила ему на грудь. Он не шевелился и будто бы ничего не чувствовал, но сердце билось. Сеславин был бледен, губы побелели и щека оцарапана, а грудь глубоко рассечена кровавыми полосами. В правой руке он мертвой хваткой сжимал свой зрячий посох, сверкавший глазами.

— Сеславин! — умоляюще позвала Ярвенна. — Сеславин, ты слышишь!..

Тур поднял голову и повернулся на ее голос, сдвинулся с места и медленно подошел. Ярвенна, уложив Сеславина на полушубок, пыталась растирать ему грудь. Ее распущенные волосы, перехваченные кожаным ремешком, уже покрылись инеем, но она не ощущала холода. Тур, наклонив голову, стоял рядом. Ярвенна посмотрела на него. Ей показалось, что взгляд тура был не по-звериному осмысленным. Ярвенна встрепенулась.

— Сеславин? — ладонь Ярвенны коснулась гривы тура. Он все так же стоял над ней, упорно глядел на нее и тяжело дыша.

Ярвенна вспомнила летний день, когда Дух Земли вручил Сеславину свой посох. Тогда ее муж точно так же безжизненно опустился на землю под этим дубом, а огненногривый тур, у которого был его взгляд, прибежал и лег у ног Ярвенны.

"Посох, он взял посох", — промелькнула мысль.

Посох в упор смотрел на Ярвенну. Пальцы Сеславина намертво вцепились в него и одеревенели.

Ярвенна с трудом высвободила посох из его хватки. Сеславин вдруг задрожал и вздохнул. Зато взгляд тура, казавшийся почти человеческим, начал гаснуть, и вот уже через миг стал обычным взглядом могучего лесного быка. Тур устало встряхнулся и побрел в чащу, чувствуя, что его отпустили.

Дома Ярвенна вызвала врача из "Северной оливы". Вдвоем они обработали раны Сеславина. Врач наложением рук заставил их закрыться, остались лишь тонкие белые рубцы, слегка различимые на груди и незаметные на лице.

Сеславину врач велел пару дней полежать дома и восстановить силы, взял на анализ кровь.

Землепроходец мог позволить себе несколько дней отдохнуть. В прошлую встречу Элено спрашивал, что говорится в прессе Обитаемого мира о Земле Горящих Трав? Сеславин направил запрос в ученый совет и теперь ждал, когда получит подборку статей, переведенных на язык Земли, и обзорные материалы.

— Он будто бы ледяной, хотя по поведению — яростный, — рассказывал Сеславин про змея жене. — Когда ударил меня когтями, насквозь холодом проняло.

— Твоя рубашка пропала: вся изрезана, не починить, — оживленно ответила Ярвенна.

Ей не только не жалко было рубашку, но почему-то даже радостно думать, что она пропала, а ее муж вернулся и теперь уже невредим.

О стычке с чудищем они с Ярвенной сообщили Совету: до сих пор землепроходцы не подвергались нападениям существ — воплощений Духа. Сеславин беспокоился: что бы это значило, ведь Дух Земли раньше всегда был дружественным?

Вечером следующего дня молодую семью навестил Аттаре. Он явился прямо из Тиевес с раскопок подземного комплекса.

— Ну, ты как?.. — спросил он Сеславина. — Почему ты при первой опасности не ушел с поляны, зачем было принимать этот бой?

— Змей сорвал с цепей колокол. Я боялся, что он как-нибудь повредит камень с азбукой и посох Духа. Посох пророс на поляне. Я его защищал. Только ничего не вышло: я упал на этот посох и сам же нечаянно вырвал его из земли.

— Ну, тогда у меня для тебя хорошая новость, — ободрил Аттаре. — Твой посох теперь растет в музее Тиевес. Возле Сорренского моря теплая земля, он живо опять пустил корни. Весной его можно будет снова пересадить на поляну.

Сеславин одобрительно кивал головой.

— Ярвенна считает, что Дух сделал меня своим волхвом. Ты тоже так думаешь?

— Это очевидно, — подтвердил Аттаре.

Он сидел в кресле у письменного стола в выцветшем перепоясанном нараменнике, который удобно было носить в теплой Тиевес, Сеславин — напротив него, на кровати, в распахнутой по-домашнему рубашке. Ярвенна ушла на кухню. Она понимала, что гость голоден, и разогревала на ужин тушеное мясо, ставила на стол рябиновую наливку и домашние соления из Лесной Чаши.

— Посох — символ власти вождя, силы волхва. Но одновременно это палка, первое примитивное орудие в руках дикого человека, — рассуждал за столом Аттаре. — Дух Земли ходит с посохом в знак своей вочеловеченности, в знак готовности трудиться и познавать.

— И тут же набрасывается на меня в облике змея, и мне приходится биться с ним в облике тура, — проворчал Сеславин. — Какой в этом смысл?

Проголодавшийся на раскопках Аттаре закивал головой в знак свой полной убежденности в присутствии смысла: занявшись жарким, он некоторое время не мог сказать ни слова.

— Можно сказать, что Дух внутренне противоречив, — ответил наконец Аттаре. — Но так же противоречива и сама природа. В ней нет жизни и смерти в отдельности, а она вся — некая жизнесмерть… Твой змей, Сеславин, — это древняя фаза состояния Духа Земли, ее преодолевает и побеждает более новая, как в развитии любого явления.

Ярвенна молча качала головой. В исследованиях землепроходцев она читала и, как эколог, даже сама писала о том, что Дух — осознавшая себя природа, многому научившаяся от людей. Но в ней сохранились пережитки глубокой древности, когда людей не было или они сами были почти зверьми. В те времена существа, как этот змей, были основным проявлением Духа.

— Поглядели бы вы на страшные фрески в подземном комплексе! — вспомнил Аттаре. — Из вод вылезают отнюдь не крабы, жаждущие знаний, — а злобные гидры со множеством щупалец и даже, представьте, голов, и другие завораживающие, я бы сказал, ожившие фантасмагории. И летучие существа далеко не сразу начали слетаться слушать флейтистов: в основном они набрасывались на одиноких путников стаями. В это время, когда Дух был еще очень дик, из земли, моря, огня и бури рождались его воплощения, которых не всегда можно было научить, — Аттаре поднял ладонь, точно предостерегая. — Приходилось действовать иначе.

— Биться с ними? — сдвинул брови Сеславин.

— Не всегда, не везде. Разве что они ставили под угрозу жизнь племени. Разные культуры шли разными путями. В средней полосе и на севере — в Патоис, Кибехо, в Хирксоне, — заключали союз с Духом через волхвов и шаманов. Шаманы пытались уговорить Духа не делать зла в его неистовых и яростных проявлениях. А вот в Тиевес — там, действительно, шли и укрощали чудовищ, часто — копьем. На Земле, похоже, не было войн между человеческими племенами. Возможно, они просто не достигли той стадии развития, когда им понадобилось бы бороться за территории, разве что в Тиевес уже возникали небольшие города-царства. С людьми люди не воевали, так что доблесть и воинские умения проявляли на охоте и в борьбе с чудовищами.

— Ты сказал: "часто — копьем", — заметил Сеславин. — А если не копьем, то чем?

— Как выясняется, заклинаниями или жертвами, — развел руками Аттаре. — Ведь обе стороны — и человек, и Дух, — очень медленно обретали и разум, и человечность. У нас в руках уже порядочно материалов о грозных и опасных порождениях Духа. Их пытались умилостивить тем, чего они и жаждали: кровью. Ну, и кроме заклинаний, жертв и шаманских уговоров был еще один проверенный способ: старались просто не попадаться на их пути.

— Я уверена, что наш змей — порождение зимы, — Ярвенна задумчиво перевела взгляд в сторону окна, за которым стремительно темнело зимнее небо. — Все эти существа — отражения каких-либо состояний Духа: печали, одиночества, ярости… Зима всегда была печальным временем, темным, холодным, и, тем более у народов севера, связывалась с состоянием скорби и смерти. Ведь даже цветом траура раньше был не черный, а белый. Так и на Земле Горящих Трав. Во время зимних бурь в небе и на земле носились целые стаи неистовых существ. Белые волки, крылатые змеи и другие чудища собирались в длинные вереницы и неудержимо мчались по заснеженной равнине — особенно в самые долгие и темные ночи зимы, перед солнцеворотом. В это время люди боялись выходить из жилищ.

— Ну, а иногда находились смелые воины, которые брали копье и шли убивать чудовищ, — возвращаясь к вопросу Сеславина, добавил Аттаре. — Можно сказать, что они убивали порождения печали и дикости Духа. И нет ничего странного, что Дух в более поздних, культурных и дружественных человеку обликах сам помогал людям расправляться со своими прежними дикими порождениями.

— А он понимал, что и то, и другое — это он? — полюбопытствовал Сеславин.

— Скорее всего, нет, — предположила Ярвенна. — Проявление Духа в грозе не такое, как в тихом озере или в полевой травинке. В буре, шторме он необуздан, в грозе Дух не будет помнить, что он же — это луч солнца, отражающийся в каплях росы в тихое утро. Но чем больше человек учился понимать Духа как единое целое, тем больше и Дух осознавал себя цельным.

— Рисунки на камнях в Патоис и надписи на бересте доносят до нас предание про змея, вроде того, которого одолел Сеславин, — вспомнил Аттаре. — Это чудовище сильно докучало местным племенам. Но среди людей отыскался богатырь, или, точнее сказать, волхв. Он сражался тем же способом, что и Сеславин: сам принимал облик разных зверей, — и все-таки победил змея. Я думаю, подобные опасные существа часто рождаются в трудные для Духа времена. Не забывайте, что в последние пятьсот лет Дух снова впал в дикость и печаль, даже хуже того: его сводит с ума страх перед паразитом. Без людей он теряет свою цельность… Вот и рождаются снова чудовища, как на заре истории Земли. И избавить Духа от них уже некому, некому направить, образно говоря, "тура" против "змея".

Огромную свалку в Летхе накрывали снежные тучи и поливал грязный дождь. С моря дули холодные ветра. Местные обитатели вернулись в мегаполис, под крыло канцлера Стейра, который давал им кров и работу или пособие по безработице. Только такие, как Омшо, чьи корни уже давно засели намертво в мерзлой земле свалки, ютились в фургончиках, жгли в кострах отсыревший хлам и сажали аккумуляторы ветхих обогревателей.

Вечером к дяде Омшо приехал из города "сумасшедший ученый", тот самый высокий худой человек, который рассуждал о "тонких вибрациях". Он называл себя квазиологом, а свою науку — квазиологией: учением обо всем, что подходит под понятие "квази", иначе говоря, обо всем, что существует "как будто". Квазиолог — его так все и называли — принес полную сумку пива, хлеба и колбасы. Лансе поел и немного выпил вместе со старшими, а потом оставил Омшо и Квазиолога пить пиво вдвоем: сам Лансе не любил напиваться, да и его покровитель дядя Омшо не позволил бы ему.

От холода натянув на ладони рукава длинного свитера, Лансе, озираясь, вылез из фургона. Под луной колыхнулась тень: ему навстречу шагнул лохматый Хенко в синей куртке. Они еще вчера договорились, что пойдут вызывать Черного Жителя.

Дядя Омшо всегда был против таких вещей: он считал, что незачем зря беспокоить загадочных существ. Йанти Черный Житель не интересовал, и Хенко волей-неволей пришлось позвать с собой Лансе, которого презирал в глубине души за недостаток мужественности. Но перед лицом Черного Жителя надежнее было оказаться вдвоем: Хенко признавался себе, что в одиночку даже он помер бы на месте от страха.

— А ты не смоешься? — с сомнением спросил он Лансе.

Тот исподлобья посмотрел на Хенко:

— Не хочешь со мной идти — не надо.

— Ладно, пошли, я уж так, — примирительно сказал Хенко. — Лишь бы Омшо потом не разорался.

— Омшо никогда не орет, — возразил Лансе.

Юноши направились в самую глубину свалки. В свете луны блестели белые и серые холодильники, ванны и батареи, в глубине длинной трубы что-то шуршало — может быть, шуршунчик, который забрел с кладбища старых машин. Слабый ветер чуть-чуть мел снег.

Лансе покосился на широкий плоский экран, прислоненный к длинному радиатору. Экран был крест-накрест перечеркнут двумя толстыми красными мазками. Кто-то взял самую широкую кисть и не пожалел масляной краски. Впрочем, она уже сильно облезла.

— Думаешь, это тот самый телек?.. — Хенко ускорил шаг, озираясь. — Но если перечеркнутый, то ведь ничего?

Лансе только кивнул, закусив губу. На свалке верили, будто то там, то тут появляется загадочный неработающий телевизор, который по ночам показывает несуществующий 901-ый канал. Кто посмотрит хоть одну передачу, сойдет с ума, или его затянет в какие-то страшные лабиринты, откуда нет выхода.

— Омшо говорил, — чуть задыхаясь от пережитого страха, сказал Лансе, когда они миновали телевизор и зашли за ряды ржавых контейнеров, — что это он сам его нашел и перечеркнул еще десять лет назад.

Хенко посмотрел на Лансе с некоторым уважением. Он много слушает старого Омшо, а тот в свою очередь знает кучу всего.

Юноши шли, стараясь не оглядываться, мимо свай и труб, туда, где на песчаном пустыре торчат из земли пруты арматуры. Ветер усиливался. Он почти весь снег смел с пустыря, обнажил обледенелый песок. Хенко остановился, настороженно осмотрелся.

— Здесь! — сказал он.

Лансе поежился, пряча руки в длинных рукавах драного свитера. Хенко от волнения с силой сжал кулаки и стал твердить странное заветное слово:

— Шахди, Шахди!

Оба прислушались. Только ветер звенел в арматуре.

— Шахди! — снова позвал Хенко.

Они с Лансе снова помолчали, напряженно следя за тенями на земле, потом позвали опять. Черный Житель не являлся.

— Не идет, — с невольным облегчением вздохнул Хенко. — Не работают тонкие вибрации, — он усмехнулся.

— Говорил же Ошмо… — начал Лансе и вдруг замолчал, отступив на шаг, глядя куда-то за спину Хенко и вверх.

Хенко рывком развернулся.

Черный Житель в потертой черной кожаной куртке, держа под мышкой пробитый мотоциклетный шлем, стоял на куче металла и неподвижно смотрел на Хенко и Лансе. Мгновение — и Черный Житель уже возник на земле прямо перед двумя юношами.

— Не тронешь нас? — осипшим голосом спросил Хенко.

Лансе дрожащими губами подсказал:

— Пиво…

Хенко спохватился и поспешно достал из-под полы куртки полупустую бутылку:

— Вот тебе угощение, Черный Житель, — скороговоркой сказал и выплеснул пиво на землю. — Мы с тобой в мире.

Черный Житель медленно кивнул. Потом так же медленно поднял руку и показал на Лансе.

— Вы с ним, — сказал он, — должны стать друзьями.

Хенко беспомощно поднял брови. Лансе растерянно приоткрыл рот.

— Вы, Хенко и Лансе, — Черный Житель подчеркнул их имена, — должны стать друзьями.

Оба подростка не смотрели друг на друга, хотя стояли рядом.

— Ждите великих перемен. Скоро весь мир изменится, — доносился до них тихий голос Черного Жителя. — До начала перемен вам нужно стать друзьями. Придет трудное время, надо стоять друг за друга.

Черный Житель поднял руку перед лицом и медленно стер самого себя: через миг его не было уже нигде. Хенко подняв голову, посмотрел на кучу металла, где Лансе заметил Жителя в самом начале. Никого, и даже ветер перестал гудеть в арматуре…

— Ты ведь его тоже видел? — запоздало спохватился Хенко, оборачиваясь к своему потрясенному спутнику. — Это не только я видел, да?!

Омшо крошил на газете сухолист. Хенко сидел на полу, Лансе — на ящике, прихлебывая из пластикового стакана крепкий до черноты чай. В окна фургона, в котором жил дядя Омшо, било утреннее солнце, и тот заслонил их газетами.

— Черный Житель-то знает, зачем вам быть друзьями, — кивая головой в лад движениям ножа, приговаривал Омшо. — Вы не знаете, а он знает. Никогда такого не было, чтобы он предсказывал зря. Перемены, говорите, скоро… — он ссыпал мелко нарезанный сухолист в жестяную банку из-под кофе, не забыв отложить часть в газетном кульке себе в карман, и встал, загородив собой половину фургона. — Что же это у нас переменится, хотел бы я знать?..

— Иномирцы нападут, — вдруг спокойно сказал Лансе.

Омшо и Хенко с одинаковым выражением лица уставились на него.

— В газетах пишут, что пришельцы из "зоны С-140х" собираются нас захватить, — пояснил Лансе. — Значит, "великие перемены" — это они нападут. А откуда еще у нас возьмутся перемены? Разве Стейр позволит, чтобы что-то поменялось?

— Точно! — глаза у Хенко загорелись.

Он почему-то не чувствовал ни чуточки страха перед чужими. Главное, что пришельцы опасны ивельтам и Стейру. Ради того, чтобы на Земле Горящих Трав появилось хоть что-то, действительно опасное ивельтам, Хенко готов был сейчас же отдать себя хоть на съедение иномирцам! Пусть бы эти выходцы из "зоны" пришли и сделали ивельтам то, чего не может им сделать Хенко, и даже смелый, сильный Йанти, и чего не смогла сделать целая толпа во время "бунта 807-го"…

— Но нас, наверное, не убьют, — в раздумье добавил Лансе.

— А это еще почему?

— Зачем тогда Черный Житель хочет, чтобы мы были друзьями? Какая разница, кем мы будем, если нас убьют, — Лансе чуть усмехнулся. — Раз важно, кем мы будем, значит, у нас особая миссия. Может, нам потом и крышка, но, наверное, сперва и от нас будет что-то зависеть.

Омшо посмотрел на юношу с одобрением, а Хенко подумал, что Лансе вовсе не такой никчемный парень, как кажется.

— Вот и я думаю, что это все неспроста. Черного жителя надо слушаться, — насупившись, уронил дядя Омшо.

Сидящий Хенко мрачно облокотился на собственное колено.

— Ну и как нам подружиться? Лансе все время молчит, а если и говорит — так о том, что мне неинтересно. Я с Йанти дружу… Что мне, с Лансе все время ходить по свалке?

— Уж наверно Черный Житель знает, как вам подружиться, — вздохнул Омшо. — Пойду покурю, — он тяжело выпрыгнул из вагончика, послышались его шаркающие шаги.

Лансе допил чай и поставил пластиковый стаканчик на стол.

— Да не надо со мной ни о чем разговаривать, — сказал он. — И ходить со мной тоже не надо.

— Ну а как тогда? — Хенко блеснул черными глазами, поудобнее устраиваясь на полу. — Как-то ведь надо?

Оба подростка надолго замолчали. К ним явился сам Черный Житель и предсказал время таинственных великих перемен. Похоже, Хенко и Лансе имело смысл выполнить его условие. Тем более это было, наверное, и не условие, а подсказка, что делать. Может, один в будущем спасет другого… Но как тут подружишься, когда они друг другу никто, а знакомы лишь потому, что Йанти часто заходит к Омшо?

— Знаешь, как можно попробовать? — наконец предложил Лансе. — Нам же необязательно связываться одной веревкой. Будем жить… ну, как раньше. Только будем вести себя, будто мы друзья. Ну… например…

Хенко нахмурился, пытаясь представить, как ведут себя друзья.

— Например, ребята садятся вокруг костра и начинают пить пиво, и немного плеснут на землю Черному Жителю, так? — перебил он. — Или курят, бросают щепотку на ветер. Это значит что? Они как будто говорят: Черный Житель, ты наш друг, пей с нами пиво, садись к костру. Может, Жителю и не надо столько пива или сухолиста? И к костру он почти никогда не приходит. Но это как будто такой уговор. И Черный Житель, может быть, на самом деле себе ничего не берет, а только видит: хорошо, ребята уговор соблюдают. И нам тоже надо заключить договор, понял? — Хенко вскочил и встал перед Лансе. — Договор, что мы друзья. И будем исполнять. Хотя бы вот… — Хенко прищелкнул пальцами. — Делиться всем. У меня что-то ценное, — ну, нашел на свалке. Я говорю: половину — моему другу Лансе. И ты тоже, что тебе хорошее ни обломится, ты тоже со мной делись.

— Ага, точно, — всегда скованный Лансе оживился. — И я то же самое хотел сказать. Ну и еще, — он понизил голос, словно ему было неловко. — Я в интернате много читал. Не так, как Квазиолог, не про тонкие вибрации. Ну, по политологии книжки читал, немного по автоматизированным системам. Может, тебе и не нужно, а вдруг когда-нибудь захочешь что-нибудь узнать. Ну — мало ли? И я всегда тебе расскажу.

— Да! И если какая-то беда, все равно какая, то тоже уговор: ты мне помогаешь, а я тебе. А я, если тебя при мне обзовут или начнут докапываться, и даже если тебя при этом не будет, а я услышу, то сразу скажу: "Не смейте про моего друга Лансе!". Ты тоже за меня заступайся, когда меня нет, а если не можешь, скажешь мне потом, кто про меня чего говорил, — Хенко удовлетворенно встряхнул лохматой головой.

Задание Черного Жителя все больше казалось обоим юношам не обременительным, а вполне справедливым.

— Даю слово, что буду всегда поступать с тобой, как с другом, — произнес Лансе. — Это и есть уговор. И ты так скажи.

— Даю слово, что буду поступать с тобой, как с другом, — повторил Хенко с широкой улыбкой.

— Хочешь чаю? — с неожиданной обыденностью спросил Лансе.

— Чаю — давай.

Лансе молча стал кипятить воду на маленькой плитке, чтобы заварить два чайных пакетика.

— …Сказал дружить, и ты дружишь? — Йанти затянулся самокруткой.

Они с Хенко сидели на разбитой стиральной машине, перевернутой набок. Йанти поднял воротник куртки: дул влажный холодный ветер. Дым сухолиста согревал изнутри. История о явлении Хенко с Лансе Черного Жителя впечатлила Йанти слабо. Он не боялся Жителя и ничего не ждал от него для себя.

— Мы не так дружим, а по договору… — ответил Хенко.

— Делать тебе нечего, — Йанти пожал плечами. — Ты лучше скажи, какие у нас тут могут быть перемены? Ивельты все передохнут, а у нас на карточках появятся миллионы? Или на свалке зацветут красивые розовые цветочки? — Йанти сплюнул и растер носком ботинка.

— Не знаю, какие перемены, — ответил Хенко. — Лансе думает, что нас иномирцы завоюют.

Йанти помотал головой.

— Да нет никаких иномирцев, это брехня. Ивельты выдумали, чтобы нас пугать. Вот я бы Черного Жителя спросил… Только он мне не является никогда. А я бы ему сказал: говори прямо, не темни. Что изменится, и что для этого надо делать? Если ивельтов бить, то я хоть сейчас. Только, — Йанти зло засмеялся, — Черный Житель тоже хорош. Дал бы мне силы против ивельтов. А он силы не дает, только советы. Советы-то и я могу давать… — он тяжело вздохнул. — Пойду напьюсь.

— С утра-то? — бросил на него взгляд Хенко.

— А без разницы. Ты как, со мной?

— Нет, Йанти, не получится, — мотнул головой Хенко. — Я с Лансе договорился: пойдем на северный конец. Там есть всякие штуки. Мы из Омшо вытянули: он говорит, живые вещи есть. Ну, к примеру, такие старые видаки, что без диска показывают. Посмотришь — и увидишь свое будущее, где ты будешь ровно через год.

— Это как девятьсот первый канал, что ли? — усмехнулся Йанти.

— Нет, девятьсот первый — он не для людей! — уверенно сказал Хенко. — Поэтому его и смотреть нельзя — сойдешь с ума навсегда.

— Слышь, а если девятьсот первый не для людей, то для кого? Для шуршунчиков, что ли?

— Есть такие, — понизив голос, сказал Хенко. — Лазуны называются. По свалке лазят. Они не люди, и не как Черный Житель, а скелеты. Все в проводах, в железе, в наушниках и стерео-очках.

— На кой скелетам наушники? — засмеялся Йанти.

— Наушники — чтобы слышать, — объяснил Хенко. — Где у скелета уши? Вот они и слушают наушниками. А смотрят очками от видеоигр. А провода у них намотаны — чтобы чувствовать. Когда Омшо рассказывал, нам с Лансе жутко стало. Хорошо, что в ту ночь мы на них не напоролись, когда ходили Жителя вызывать.

— Ясно… — протянул Йанти. — Ну, пойду один напьюсь. А ты потом расскажешь, что увидел в живом видюшнике: что с тобой будет ровно через год. — Йанти встал со стиральной машины и повернулся, чтобы уйти.

— Если тебя увижу, я тебе расскажу, — вдогонку ему сказал Хенко и виновато вздохнул.

Йанти медленно брел по свалке, засунув руки в карманы плотных черных штанов и чуть согнув плечи. "И что этот Черный Житель суется?" — думалось ему. Но злости особой не было, только досада. Для Жителя, для призрака свалки, "великая перемена", может, в том, что наконец с северной стороны вывезут стальной лом на утилизацию. Что он смыслит в жизни людей, собрат шуршунчиков и дурацких, опутанных проводами, лазунов? Лучше бы не травил душу. А, может, все-таки смыслит?..

Йанти разжился баллоном пива и решил выпить его в одиночестве у старых труб. Сев на трубу, он отвинтил пробку и немного плеснул на песок.

— Тебе, Черный Житель, — по обычаю, бездумно пробормотал он.

— Спасибо, Йанти, — услышал он прямо за спиной.

Йанти вскочил. Прямо перед ним, там, где только что никого не было, стоял сам Житель. Под мышкой он держал ржавый мотоциклетный шлем. Пронзительные глаза смотрели снизу в упор, — он был ниже Йанти на голову.

Йанти сжал зубы. Сказать "ты чего людей пугаешь?" было неловко — не хотел признаваться, что испугался. Но любому парню со свалки за такие шутки Йанти бы врезал.

— На здоровье, — буркнул он.

— Пойди за контейнеры, — ровно продолжал Черный Житель. — Там стоит мотоцикл, его хозяйка — Неска Стек. Вы с ней должны стать друзьями.

Житель и поднял руку, чтобы "стереть себя". Йанти много слышал об этом жесте, и понял, что сейчас собеседник исчезнет.

— Погоди! Это потому, что придут перемены?! — хрипло потребовал Йанти. — Скажи, что конкретно-то будет?

— Будет именно то, чего ты хочешь, — сказал Черный Житель. — Режим Стейра падет.

— Как?.. — запинаясь, проговорил Йанти. — А кто его уберет?!

— Ты и другие, — ответил Черный Житель, одновременно "стирая" себя движением руки.

— Ну надо же!.. — Йанти тихо выругался.

Житель исчез.

Йанти страстно захотелось поверить. Может, Черный Житель услышал его недавние слова: "Дал бы мне силы против ивельтов. А он силы не дает, только советы!"? Услышал и явился прямо средь бела дня, чтобы сказать: погоди, скоро будет и сила… Может, и правда в новостях по 901-му каналу передавали, что в будущем произошел переворот?

Йанти закусил губу, быстро огляделся и зашагал к контейнерам.

Темные ели Кибехо застыли, присыпанные снегом. В самом разгаре был неуютный рассвет. Ри вышла на застекленную веранду, накинув на плечи шубку. Здоровый свежий воздух переполнял легкие. Элено, кутаясь в теплую куртку, сидел в плетеном кресле перед экраном переносного порта. Услышав шаги, он обернулся, нечаянно смахнув со стола чашку с остывшим кофе.

— Что с тобой, Эл?

— Сволочи, — тихо сказал Элено и, увидев, что опрокинул кофе, достал носовой платок. — Я уберу.

Ри нагнулась и подняла чашку: она не разбилась. Ри нажала кнопку селектора:

— Завтрак на веранду, пожалуйста.

Она подошла ближе к Элено:

— Эл, чем ты расстроен?

— Не спалось под утро, — отрывисто сказал журналист. — Я сделал себе кофе и вышел на веранду. Было три или четыре часа. От нечего делать я полез в порт, скачал комедию…

— Что за комедия?

— "Коктейль подешевле".

— А, — равнодушно припомнила Ри: это название она слышала из рекламы.

— И поплатился за любопытство, — раздраженно сказал Элено. — Сволочи какие, не устаю удивляться…

Вошла служанка с завтраком. Элено переждал, когда она уйдет, и, не прикасаясь к еде, продолжал.

— Фильм рассчитан на средний класс. Это его, так сказать, целевая аудитория.

Ри, взяв бокал с соком, внимательно слушала.

— Картина про "бунт 807-го". То есть не впрямую "807-го", конечно, а какой-то фантастический бунт вроде "807-го", но обыватель узнает в нем реальные черты и содрогнется, — саркастически проговорил Элено. — По крайней мере, для этого сделано все. Вожак "быдляков" — какой-то здоровенный бугай, знаешь, этот типичный образ…

— Пьяница, дебошир, насильник, — кивнула Ри.

Элено с волнением продолжал:

— Да, именно такой. Разумеется, по-скотски пристает к девушке в баре… И тут появляется красавчик-ивельт, из тех, которые в свободное время занимаются благотворительностью, создают рабочие места и за чей счет живет все это неблагодарное отребье. Он заступается за девушку. Плебей, конечно же, бросается в драку: кусает руку, которая его кормит — по выражению самого ивельта. Ивельт одним ударом отправляет его на пол, но тут сбегаются с улицы праздношатающиеся дружки буяна, конечно, тоже с бандитскими рожами. Появляются какие-то женщины-растрепы, старые, толстые: у них нет денег на коррекцию внешности…

— Чушь какая, — передернула плечами Ри.

— Ты ничего не понимаешь, — раздраженно сказал Элено, махнув рукой. — Это не чушь, это… — голос у него пресекся. — Это — социальное послание. О том, какое быдло этот народ, как оно страшно в своем слепом и необузданном гневе, и как его надо держать в узде. Положительная блондиночка читает мораль: "Приличные люди выражают протест легальными методами. А погромы на улицах — это выпитое пиво бурлит, энергию девать некуда".

— Да тебя всего трясет, — покачала головой Ри. — Хотя коньяк по утрам — не лучший вариант, но думаю, надо… — она снова позвонила. — Просто чтобы успокоиться, Эл.

— И средний класс… — продолжал он, — средний класс еще раз скажет: ах, этот страшный народ, мы боимся его, спасите нас от него, ивельты! Мы не хотим иметь с ним ничего общего!.. Люди против людей…

Принесли коньяк. Элено выпил залпом, потряс головой.

Ри наклонилась к нему:

— Я тебя понимаю. Они передергивают сущность бунта, показывая его в виде глупого фарса. Любое возмущение и протест против несправедливости должно ассоциироваться с хамством, насилием, тупостью. А чем кончился киношедевр?

— Угадай… — Элено зло засмеялся.

— Дай подумать… Красивый светловолосый ивельт все-таки одним взглядом поставил на колени всю толпу бунтовщиков?

Элено стукнул кулаком по ладони:

— Да! Только ивельт был темноволосый. А главного хама-зачинщика отправили на психокоррекцию.

В ветреном, сыром Летхе Элено под конец осени всегда бывал слегка простужен. Но сухой и морозный воздух Кибехо без усилия заполнял легкие, и нынче, оставшись на всю зиму в имении Ри, журналист забыл о привычном недомогании.

Элено ушел из штата "Нового слова". Ему стало неприлично работать в жалком полубульварном издании: считаясь любовником Ресс Севан, он волей-неволей оказался на виду в обществе. Элено понимал, что не может позволить себе жить ниже определенного уровня. Он перешел на фриланс. Благодаря Ри, Элено сделался заметным светским журналистом, он легко получал аккредитацию на самые элитные мероприятия и сотрудничал с лучшими изданиями. Он должен был принимать подарки и покровительство Ри, чтобы поддерживать свой статус. Из безвестного писаки в пиджаке с вытертыми рукавами Элено превратился в успешного человека.

Ри распорядилась, чтобы в гостиной затопили камин.

— Мне нужно кое-что сказать тебе, Ри, — произнес Элено, наслаждаясь теплом от своего толстого домашнего свитера и от огня в камине. — Мне пришла одна необыкновенная идея.

Ри прищурилась на огонь:

— Что ты придумал, Эл?

— Хм!.. — тот усмехнулся. — Я учился в гуманитарном спецклассе: там готовили будущих редакторов, сценаристов, работников СМИ и так далее… Одно время я думал заняться беллетристикой. Но, знаешь, писать было абсолютно не о чем. Поддерживать политику ивельтов и восхвалять положение дел, которое у нас есть сейчас, пугать людей иномирцами, бунтом, их собственной природной порочностью… Как в этом фильме, из-за которого я нынче уронил чашку, — засмеялся Элено.

— Да ерунда — чашка, — улыбнулась Ри. — Ты продолжай, я, кажется, понимаю твою мысль…

— Развлекать скучающих дамочек — менеджеров и продавщиц — любовными историями, или придумывать дурацкие фантастические боевики для мужчин про то, как крутой агент Ведомства попадает в "зону С-140х" и там защищает высший вселенский принцип… — Элено тяжело вздохнул. — Короче говоря, быть писателем сегодня слишком пошло. Но волей случая жизнь подбросила нам с тобой материал, который жаль не использовать. Знаешь, все мои журналистские нервы дрожат мелкой дрожью.

— Ты про Обитаемый мир? — Ри недоуменно вскинула брови. — Но ведь об этом нельзя говорить в открытую…

— А мы и не будем в открытую, Ри, — воскликнул Элено. — Публицистика — не тот путь, я это понимаю. Но мы с тобой можем писать книги. Причем в жанре фантастики.

Ри беззвучно ахнула, окончательно все поняв. Элено подался вперед:

— Первый роман мы напишем о Древней Земле. Я полагаю, наш друг одобрит эту затею, и от него мы получим много серьезных документальных сведений.

Наш друг — так они называли между собой Сеславина. Хотя прослушивание в имении госпожи Севан было исключено, Элено и Ри договорились не пользоваться его по имени.

— Я обдумываю сюжет про Тиевес, — продолжал Элено. — Там, по словам нашего друга, была высочайшая на Земле культура. Как я уже сказал, мы объявим наш роман фантастикой, беллетристикой, но под этим прикрытием напишем совершенно реалистическую, можно сказать, документальную книгу. Мы с тобой выпустим серию книг об истории Земли, о людях, какими они были до прихода ивельтов, об их культуре и связи с Духом. Ведь никто не знает, что там было на самом деле, — так что жизнь в древней Тиевес или Кибехо сойдет за плод нашего буйного воображения.

— Ты прав, люди должны знать правду о своем прошлом, о том, чего они лишились и к чему, возможно, им предстоит вернуться на новом витке развития, — медленно произнесла Ри.

— Сперва мы расскажем им о Древней Земле, — повторил Элено. — А потом и об Обитаемом мире.

Ри покачала головой.

— Вот как? О мире из "зоны С-140х"?

— О, нет, не об этом мифическом вселенском источнике зла, — махнул рукой Элено, — а именно о настоящем Обитаемом мире, как он есть на самом деле. Просто один из миров, о которых сейчас в таком количестве пишут фантасты. Мы покажем, что жизнь на Древней Земле и в Обитаемом мире строится по одним законам: дружба, род, свобода, равенство… — пронзительные темные глаза Элено заблестели.

— Ты хочешь писать вдвоем? — Ри помолчала. — Я могу обеспечить издание и рекламу. Но я никогда раньше не пробовала писать…

— Чепуха, у тебя получится, — перебил Элено. — Это будет наше общее дело. Поверь, набить руку не так уж трудно, все дело в материале. Из нас выйдет прекрасная пара… прекрасные соавторы, Ри!

Йанти свернул за контейнеры. Начал сыпаться мелкий снег. Быстро смеркалось. Возвращаться в мегаполис под зимний вечер опасно: далеко, можно сбиться с дороги. Йанти подумал, что переночует у Омшо. Не впервой. Омшо топит в фургоне, и хотя уже заполночь все тепло выйдет в щели, у него достаточно тряпья, чтобы накрыться.

За контейнерами высокая смуглая девушка в старой кожаной куртке сидела на длинном седле мотоцикла, словно на диване. Она свесила одну ногу, поджав под себя другую. Мотоцикл был прочно прислонен к одному из контейнеров, покрытых облупившейся краской. Девушка читала книгу в яркой обложке.

— Привет, — сказал Йанти. — Ты кого ждешь?

— Йанти Дейса, — уверенно ответила девушка. — Ты Йанти?

— Угу… — тот глубоко вздохнул. — Тебе Черный Житель сказал меня ждать?

Девушка присмотрелась к Йанти:

— И ты видел Жителя?

Йанти кивнул. Он не смущался с девушками. У него был настоящий дар держаться с ними просто, не рисуясь, как и с мужчинами, и Йанти даже не подозревал, что этим он легко завоевывает сердца как раз тех, которые ему и самому нравятся.

— Хочешь пива? — он рассеянно протянул Неске баллон.

— Давай. А что тебе говорил Житель? — так же просто отозвалась она.

У нее были чуть раскосые черные глаза, худое скуластое лицо с тонкими, резкими чертами.

— Ты первая скажи, — потребовал Йанти.

— Садись, — девушка убрала книгу в мягкую сумку, сшитую из клочков кожи, висевшую у нее через плечо; Йанти взгромоздился на седло, мотоцикл качнулся. — Черный Житель сказал, что придет парень Йанти Дейс, и что мы с ним должны подружиться.

Она отхлебнула пива и подала баллон Йанти, тот сделал глоток и вернул ей:

— Ну, за знакомство.

— И как мы будем дружить? — спросила девушка.

Йанти помолчал.

— Тут знающие люди говорили, — наконец произнес он (Йанти не мог признаться, что "знающие люди" — это два сопляка, Хенко и Лансе), — что ничего особенного не надо. Ну, не веревками друг к другу привязываться. Просто между собой заключают договор… в таком роде: помогать друг другу в случае чего… вообще не сдавать друг друга. Черный Житель сказал, что это нужно для будущего, когда жизнь на Земле изменится.

Неска улыбнулась.

— Да, Житель так сказал. Значит, будущее скоро наступит?

— Не знаю, — проворчал Йанти. — Может, брехня это все… Только договор на всякий случай заключим. Вдруг есть будущее?

— Забыла совсем: у меня ведь колбаса в сумке и батон, — Неска опять вернула Йанти пиво и зашуршала пакетом. — Бери. Ты тут живешь? — она неопределенно махнула рукой в глубину свалки.

— Нет, в городе, — буркнул Йанти. — Я наладчик терминалов оплаты.

Как он ни уверял себя, будто презирает все общество сверху донизу, но невольно гордился, что относится к разряду людей, имеющих постоянную работу.

— И я в городе живу, — поморщилась Неска, — А сюда приезжаю иногда… Не спрашивай, где работаю: ненавижу свою работу. И всякую ненавижу… И город этот ивельтский — тоже, — она стукнула сжатым кулаком себя по коленке. — Люблю скорость, люблю свободу, хочется уехать за город и гнать по трассе, пока не наступит ночь, уехать далеко в лес… И пусть хоть псевдообъекты сожрут.

— Тише! — Йанти придержал пакет едой, который чуть не упал на землю. — Ненавидишь работу — так не работай, пусть ивельты на пособие раскошеливаются. Многие так делают… А псевдообъекта я двину арматурой подлиннее…

Девушка засмеялась, и Йанти тоже. Йанти хлопнул ее по спине, а она его — по плечу, потом Йанти обнял Неску одной рукой и чуть ближе придвинул к себе.

— Знаешь, что нам всем надо сделать?

Сиюминутная гордость от того, что хозяева дали ему работу, у Йанти уже прошла. Он снова вспомнил свою обычную социальную злость.

— Взять да поувольняться всем. Пусть боссы сами себе терминалы налаживают, машины чинят, жратву готовят. А мы бы жили на пособия — и пусть как хотят.

— Для пособия надо зарегистрироваться на бирже труда, — напомнила Неска. — Если на бирже тебе дают работу по специальности, ты должен идти, а то перестанешь получать пособие.

Йанти засмеялся:

— Ага. Тогда надо идти — и все портить: работать псу под хвост. Уволят — и будешь со спокойной душой получать пособие. Вот бы все люди так сделали. Это называется саботаж. Посмотрел бы я тогда на боссов!

Теперь рассмеялись оба.

— Они бы тогда пособия перестали платить, — посерьезнев, заметила Неска.

— Ну и стало бы, наконец, все ясно! — сжал кулаки Йанти. — А то они благотворители, нам только задницу им поцеловать остается. Устроили нам сытую жизнь, сволочи, а сами себе все загребли да еще Землю скармливают своему паразиту.

Неска резко тряхнула прямыми, расчесанными на косой пробор волосами. Их успел припорошить мелкий снег, она была без шапки, а мотоциклетный шлем лежал рядом. Йанти необычайно четко высказал ее собственную мысль: что элита подкупила людей сытостью, бросила им кусок, а сама владеет абсолютно всем и хищнически выкачивает жизненные ресурсы Земли. А люди за дешевую колбасу продали и мир Горящих Трав, и свои права.

— Боссы не любят, когда мы об этом думаем, — жестко сказала Неска. — Знаешь, я слышала? Какой-то толстый мужик выходит из машины и говорит по мобиле: "Это поганое быдло на улицах жрет дешевое пиво и обсуждает власть". Ух, как они не любят, чтобы мы их обсуждали! — она расхохоталась.

Йанти опять протянул баллон с пивом:

— Держи…

Неска молча взяла и как следует отхлебнула:

— Хочешь, я потом в город тебя подброшу?

— Угу… Я из района "807".

— И я оттуда же! — обрадовалась Неска. — Наверное, Черный Житель это знал, как ты думаешь?

Йанти кивнул головой:

— Наверное, знал.

Дьорви, голубоглазый хельд, родился в Хейфьолле. Он, как и Ярвенна, был полукровкой: сыном человеческой женщины и поморника. Поморниками назывались в Обитаемом мире не только крупные чайки, но и дети моря — земнородные, живущие во фьордах севера. Обитаемый мир иным путем, чем мир Горящих Трав, искал общий язык со своим человечеством: он стремился иметь с людьми общих потомков.

Дьорви был высокий, худой юноша с короткими льняными волосами и мужественными, как у типичного хельда, чертами лица: твердым подбородком, четко очерченными скулами. Дьорви сам не мог бы сказать, прожил ли он большую часть жизни на суше или в воде. Он умел задерживать дыхание почти на час. Постоянное плавание развило его грудную клетку, мышцы рук и ног.

Поморник-полукровка работал в рыболовецкой общине Хейфьолле смотрителем морских угодий. Его делом была разведка и наводка судов на косяки промысловых рыб. Заочно он закончил биологический факультет в Ирменгарде.

В бурном холодном море Хельдвик Дьорви с детства чувствовал себя как дома и даже ночевать часто оставался в береговых скалах. Друзья и соседи знали его задумчивым, тихим юношей. По суше Дьорви ходил неторопливо, зато плавал быстро и прекрасно себя чувствовал в самой холодной воде. Сын поморника мог нырять на глубину более сорока саженей. На груди под обычной голубой или светло-серой рубахой он носил талисман: круглый, с дыркой, камешек на шнурке и пучок перьев своего тезки-поморника. Таков и был алтарь Дьорви: перо поморника, галька и морская вода.

Жизнь Дьорви изменили статьи Ярвенны из Лесной Чаши, которые все чаще попадались ему в журналах. Ярвенна писала о своем эксперименте: как она жила на лесной поляне на Земле Горящих Трав, словно обычная полевица. Призыв Ярвенны повторить опыт в других природных нишах не прошел даром. Дьорви написал заявление, что хочет стать землепроходцем.

Больше всего по климату Дьорви подходил пустой каменистый Хирксон. Там даже валуны казались знакомыми, как в Хельдерике в Обитаемом мире. Дьорви стал тамошним поморником. Он нашел себе в скалах тесную пещерку для жилья, устлал ее сухими водорослями. Несмотря на пронзительные ветра и холодную воду, он и в воде, и на суше был одет в одни холщовые штаны, без рубахи, лишь со своим талисманом на груди: хельду не привыкать.

Только когда неприветливое рокочущее море начинало покрываться льдом, Дьорви возвращался на родину в Хейфьолле.

Однажды недалеко от гряды подводных камней, погрузившись на дно, Дьорви заметил деревянный корпус длинной весельной ладьи, косматый от водорослей. Поморник подплыл ближе. В первый миг его напугала резная голова морского змея с разверстой пастью, которая украшала торчащую вверх носовую часть. Дьорви метнулся в сторону, и только через миг понял, что она неживая.

Ныряльщик поплавал вокруг, убил ножом небольшую рыбу и направился к берегу, чтобы ее съесть. Дьорви не собирался разводить костер. Живя как поморник, он даже не думал о горячей пище. И только вечером перед сном, в тесной сухой пещерке в скалах он сосредоточился и вспомнил свое человеческое "я" и имя. Дьорви делал это для того, чтобы не превратиться в поморника насовсем. Случись это с ним, землепроходцам не так-то просто было бы найти его в морской пучине, чтобы вернуть рассудок и память.

Закрыв глаза, он замер, прислушиваясь к чему-то внутри себя. Из неясных образов, теснившихся в сознании, наконец вырвался один отчетливый и знакомый: его мать в шерстяной юбке и желтом переднике выходит на крыльцо: "Дьорви! Домой!" Имя, оклик матери, — полуголый поморник вздрогнул, опомнился. Да, он Дьорви, человек… И тут ему пришла на ум затонувшая ладья с чудовищной носовой фигурой. Лишь теперь Дьорви понял, что это ценная находка: о ней нужно немедленно сообщить в "Северную оливу".

Землепроходцы уже знали, что канцлер Стейр с помощью спутников может наблюдать за Землей из космоса. Именно так он и обнаружил первые экспедиции. Теперь землепроходцы использовали множество ухищрений, чтобы оставаться незамеченными.

Дьорви редко выныривал на открытом месте, а, выбираясь из воды, прятался в скалах. Наверное, со своим необычным образом жизни он был похож на какое-то морское животное или псевдозоологический объект.

В лагере землепроходцев Дьорви поручили исследовать затонувшую ладью. Он связал небольшой плот и устлал его водорослями: сверху он и должен был казаться просто скоплением водорослей. Была туманная ночь, и Дьорви предчувствовал, что ненастье усилится. Зато кому придет в голову, что эта точка на радаре в ледяной воде — не рыба, не тюлень, даже не псевдообъект, а подводный археолог из Обитаемого мира!

Свою добычу с затонувшей ладьи Дьорви складывал в прикрепленный к плоту рундук. Это были какие-то деньги, статуэтки и украшения.

Жители Хирксона селились у моря и были мореплавателями; их ладья оказалась сделана необычайно искусно. Форштевень был украшен головой морского змея, кормовой брус — хвостом. Корабль воспринимался как живое существо, как одно из воплощений самого Мирового Духа.

Дьорви всегда чувствовал в море направление и, как все поморники, заранее знал, какая будет погода. Ожидая, что идет шторм, он наконец решил возвратиться на берег. До заката было еще далеко, но вскоре сильно похолодало, небо заволокло сизыми тучами, море стало свинцово-серым.

Огромные морские змеи стремительно проносились мимо плота. Если бы такое чудовище прошло чуть ближе, ударом огромного хвоста оно перевернуло бы плот не хуже громадной волны. Они словно обезумели: то выскакивали из воды, то закручивали водовороты.

Над Дьорви, почти касаясь его головы, с криком промелькнул громоносец. Это были узкие стремительные существа, длиной в руку, покрытые твердой чешуей, с темно-синими крыльями, отливающими черным. Дьорви их уже знал: эти создания жили в грозе и штормовом ветре, носились вместе с бурей над волнами.

Сейчас же за первым пронесся второй, а потом появились другие: громоносцы закружили целой стаей. Казалось, что волны поднимает не ветер, а эти летающие и плавающие чудища в едином порыве создают их. Впрочем, ветер тоже бушевал, небо разрезала ветвистая молния.

Дьорви вылез на плот. Под потоками дождя в одних штанах по колено он готов был опять соскользнуть в черную воду, чтобы сущность поморника помогла ему выжить. Но в рундуке лежала добыча с затонувшего судна. Полукровка понимал, что брось он плот, сам он не пропадет, но погибнут труды его подводных исследований, а главное, — спасенные им древние вещи. Монеты, украшения, части доспехов — это было послание скал Хирксон. Нельзя утратить послание раньше, чем ученые его прочтут.

Морской змей промчался рядом, развернулся, закружился в воде, и плот закрутило воронкой. Дьорви боролся, как мог, чтобы его не смыло.

Внезапно Дьорви показалось, что он видит маяк. Ему пришло в голову, что это кто-нибудь из друзей-землепроходцев узнал о его беде, явился и зажег маяк в скалах. Берег, оказывается, был совсем близко, а огонь отмечал, где можно причалить…

Маяк зажег человек. Почти человек. Он был сгорбленный, но огромного роста, свет падал на его лицо, напоминавшее обветренные, морщинистые лица старых моряков. Это лицо с льдисто-серыми глазами обрамляли спутанные волосы цвета бурых водорослей. Дух мира Горящих Трав был в штанах — таких, как у Дьорви, — и на шее у него висело ожерелье из небольших морских ежей. Высоко над головой он держал посох с подвешенным к нему ярким сигнальным фонарем. В сиянии фонаря Дьорви видел, что руки у великана до локтей покрыты чешуей.

Дух воткнул посох в береговые острые камни, кивнул Дьорви, указывая на скалу позади. Там темнела пещера, в которой можно было укрыться. Затем, неслышно и неожиданно легко ступая, великан осторожно обошел вытащенный на берег плот, и, как рыба, ушел в волны.

Вход в склеп, устроенный под холмом, был засыпан оползнем. Земля над ним слежалась и поросла травой и кустарником. Теперь здесь велись раскопки. Раскопщики уже освободили участок коридора и являлись прямо под землей, поставив здесь свои алтари.

Первым возник в подземном мраке Аттаре возле лежащей на обломке камня красной розы. На камне был нарисован солярный знак. Аттаре облекся сиянием, освещая темное помещение.

Появился другой раскопщик. В этой тесноте больше двоих и не было нужно. В сам склеп еще предстояло пробиться. Археологов ждали лопаты и заступы. После решительной борьбы с плотной, слежавшейся землей перед раскопщиками встала каменная кладка.

— Вход в гробницу замурован, — задумчиво сказал Аттаре, очищая от земли стену. — Придется разбирать кладку.

Работа заняла больше недели, потому что за стеной открылся еще и заваленный камнями коридор. В конце коридора оказалась дверь из толстых досок, она-то и вела в просторную усыпальницу. Ее свод и стены оказались выложены из мастерски отесанных плит. Помещение было заставлено глиняными сосудами, запечатанными смолой, заполнено драгоценными предметами быта, ящичками и ларцами. В нише виднелась алебастровая урна, и Аттаре уже догадывался, что в ней находится смешанный с благовониями прах погребенного человека.

— Похоже, из этого склепа сделали тайное хранилище, — взволнованно проговорил Аттаре, озираясь. — Я так и думал. В Тиевес достаточно высокая культура, чтобы люди сознавали ценность своих рукописей и произведений искусства. Сосуды запечатаны для предохранения от влаги: внутри, полагаю, свитки. Местные жители спрятали рукописи, когда увидели гибель своей цивилизации. Убежден, что со временем откроются и другие тайники.

И Аттаре, и его помощник были облечены сиянием. Впервые за сотни лет тьма в склепе оказалась вытеснена в самые дальние углы и щели.

— Учитель Стелаис, — прочел Аттаре золоченую надпись на урне и поднял голову.

Он впервые поглядел на свод усыпальницы. У Аттаре вырвался вскрик. Роспись свода удивительно точно изображала человека на крыломахе.

Помощник тоже поднял голову. Летатель — распростертый в воздухе человек — был привязан ремнями внутри корпуса, напоминающего каркас лодки. В каждой руке он держал по рычагу. Над ним была карта звездного неба. А вокруг крыломаха плясали и неслись воздушные существа: птицы и чудища.

Аттаре растерянно улыбнулся и провел рукой по лицу: на ладони осталась мутная влага — смешавшиеся с пылью слезы. Нараменник на нем был в земле, в земле и в грязи были руки, исцарапанные, с обломанными ногтями.

Аттаре бросил взгляд на своего помощника:

— Разве это не великолепно?!

— Ты думаешь, это было на самом деле? — с сомнением спросил помощник.

— Я уверен! — южанин бросил сверкнувший взгляд на урну с прахом. — Разве можно просто вообразить такую штуку, а не попытаться изобрести? Наверняка, найдутся чертежи. Я построю крыломах по чертежам Стелаиса.

"Ты человек Древней Тиевес. Эти картины побуждают тебя: "Ты родился человеком, расти, учись, овладевай ремеслами, продолжай род, трудись и общайся с Духом: учи его всему, что знаешь, передавай свой опыт, будь ему другом. В этом и состоит смысл и содержание твоей жизни".

Так еще до "Тиевесской трагедии", когда под ракетным ударом погибла целая экспедиция, Аттаре прокомментировал сюжеты фресок и барельефов из тамошнего храма. Учитель Стелаис был воплощением этой культуры. В засмоленных сосудах в его гробнице и вправду оказались свитки: одна из тайных библиотек. Археологом досталось несколько жизнеописаний Стелаиса, где говорилось, что он выступал с научными лекциями в апельсиновой роще. Его приходили послушать диковинные твари. После смерти Стелаиса эти необыкновенные создания в дни равноденствий стали собираться у его склепа, чтобы почтить память учителя и совершить свои фантастические игрища. Поклоняясь Стелаису, они испещряли буквами и геометрическими фигурами землю вокруг склепа. Полуголый исполин с оленьими рогами исполнял в честь учителя пляску, и маленькие древесные существа, похожие на обезьян, держа тонкими лапками флейты, подыгрывали ему.

У земных тварей возник своего рода культ Стелаиса — точно так же, как у людей были культы, посвященные разным воплощениям Духа. Это было кое-что из того, что Дух мира Горящих Трав перенял от человеческой культуры.

Аттаре уже слышал, как Дух спас Дьорви, во время шторма, использовав свои знания о маяке. Выходит, он еще помнил, что человек в пучине стремится на сушу, и для этого на берегу должен гореть огонь. Во многих поступках и самом человекоподобном облике Духа до сих пор были видны отблески просвещения.

В союзе с Духом люди получили способность, которой воспользовался и Сеславин, когда на поляне в Патоис вступил в бой со змеем в облике тура. Точно так же Стелаис был способен воплощаться в зверька величиной с кошку, покрытого очень плотными мелкими перьями, крылатого охотника за летучими мышами.

Стелаис сравнивал себя с пятиборцем: он занимался физикой, географией, медициной, языкознанием и математикой. В его главном сочинении "О философии" высказывалась мысль, что мир один, и других миров не существует. Есть земли, лежащие за морем, а есть — лежащие за небом. Первые уже стали доступны благодаря мореходству, небоходство же людям пока неизвестно. Однако как невежественно было бы суждение жителя Тиевес, будто Кибехо находится в другом мире, так же невежественно и суждение любого жителя Земли, будто страны, лежащие за небом, не принадлежат к одному миру.

Аттаре был восхищен. Он уже понимал, что будет развивать мысли Стелаиса в собственных монографиях. Аттаре прочел трактаты "О воздушных явлениях" и "О полетах", и видел, что философ из Тиевес рассчитывал открыть для человечества путь в далекие "земли, лежащие за небом", как уже были открыты первые морские пути.

Теперь Аттаре занимался созданием крыломаха не только по личному увлечению, но и ради реконструкции и испытания механизма Стелаиса.

Кроме того, молодой ученый написал статью, излагающую основы его учения.

"Стелаис учил, что все возникает из первовещества и вновь исходит в первовещество, попеременно, оборот за оборотом, в течение всей вечности. Первовещество вихрем несется во вселенной и этим порождает все сложное: огонь, воду, воздух и землю, ибо они суть различное соединение первовещества, противоречивого по своей природе. Оно представляет собой семена, которые следует мыслить не совсем такими, как имеющие протяженность, но и не совсем иными. Они неделимы в природе и как бы не имеют протяженности. Однако могут быть расщеплены в лаборатории ученого, когда тот обретет для этого в будущем нужные инструменты, поэтому все-таки имеют протяженность".

"Стелаис учил, что человеческий разум также состоит из тончайшего первовещества и имеет те же свойства, иначе говоря, противоречив по своей природе. Обо всем можно помыслить двояко и противоположным образом. Полагая оба члена противоречия истинными, мыслящий ищет такую точку зрения, с которой эти суждения не противоречили бы одно другому. Разум же и чувства можно было бы видеть, будь для этого нужные инструменты".

— Стелаис понимал, что на крыломахе далеко не улетишь. У него было понятие "мах": расстояние, которое можно преодолеть в один толчок крыльев. На сколько махов подряд хватит силы у человека? Стелаис решил, что его крыломах с помощью крыльев будет набирать высоту, а потом парить. Как только начнет снижаться — опять придется помахать крыльями. А так летатель сможет отдыхать. Вдобавок можно отладить механизм, чтобы крылья двигались полегче и каким-нибудь более удобным способом.

Сеславин рассказал об этом Элено и Ри во время их очередной встречи в Кибехо.

— Еще у Стелаиса была идея сделать летучую колесницу и запрягать в нее крылатых созданий, — говорил он, — которые у вас называются псевдозоологическими объектами. Колесница была бы снабжена правилом и неподвижными крыльями: она бы умела только парить и разворачиваться в небесах.

Элено напряженно подался в сторону иномирца. Его черные глаза, сидевшие глубоко под бровями, смотрели, как два настороженных живых существа из нор:

— И у него получилось?..

Сеславин радостно ухмыльнулся, точно мальчишка, узнавший секрет:

— В день весеннего равноденствия мой друг Аттаре из Оргонто на крыломахе "Посланник Стелаиса" пролетел расстояние в двести махов над морем и благополучно приземлился! Я вам, знаете, что принес? Светописи с испытаний.

Сеславин выложил на столик перед Элено и Ри пачку снимков. Ри прибрала вазочку с печением, и они с Элено одновременно склонили головы над черно-белыми светописями.

— Этот молодой человек — Аттаре? — сощурилась, присматриваясь к снимку, Ри.

Перед легкой конструкцией, похожей больше на насекомое, чем на птицу, стоял летатель — босой, в узких штанах и рубашке с короткими рукавами, в спасательном поясе.

— Почему он так одет? — не понял Элено. — Разве ему не нужен специальный костюм, шлем?

— Аттаре не хочет быть слишком тяжелым, поэтому он не надел даже обувь, — ответил Сеславин. — Боится, что крылья не выдержат тяжести.

Ри взяла другой снимок.

— Аттаре начнет планировать со скалы над морем, а потом попытается махать крыльями, — рассказывал Сеславин. — А вот на этой светописи мы с Дьорви.

На снимке был солнечный и ветреный морской берег, от которого отчаливала лодка. Сеславин греб, а у руля сидел полуголый светловолосый парень, незнакомый Элено и Ри.

— Дьорви — пловец и ныряльщик. Если бы крыломах упал в море, он бы сразу кинулся в воду на помощь Аттаре, а я бы подобрал их на лодке.

Элено и Ри, сблизив головы над столом, продолжали перекладывать светописи. Они были похожи на детей, рассматривающих картинки.

— Гляди, Эл!

— Поразительно! Ты бы так хотела, Ри?

На светописи был запечатлен полет: раскинутые крылья, опираясь на восходящие потоки воздуха, удерживают крыломах в небе.

Элено поднял глаза на Сеславина.

— Ваш мир прекрасен.

Не отводя взгляда от его живых, горячих глаз, Сеславин ответил:

— Мир — один.

Судьбе Стелаиса — наставника Духа — предстояло лечь в основу первого романа Элено Харта и Ресс Севан, который будет называться "Учитель из Тиевес".

Тиона, младшая сестра Аттаре, полюбила музей Древней Тиевес на Сорренском побережье и, можно сказать, пристрастилась к нему. Если день или два ей не удавалось там побывать, Тиона начинала тосковать по этому месту. Ей казалось, что двойник земного города зовет ее.

В солнечный день, идя по улице города-музея, наклоняясь к фонтану, чтобы зачерпнуть воды, или останавливаясь, чтобы покормить голубей, которые слетались на мостовую, Тиона испытывала странное чувство. Ей казалось, она погружается в глубокий колодец времени и возвращается к древним эпохам Земли Горящих Трав. Тиона ловила себя на том, что ожидает: вон на той стене дома должно быть написано мелом какое-то слово (жители Тиевес поголовно грамотны, так что всегда найдется озорник, который нацарапает что-нибудь на стене); вот через ту низкую ограду из ракушечника должен перевешиваться огромный розовый куст; а чуть дальше покажется дом, увитый плющом.

Тионе чудилось, что на ней другая одежда: не красное платье с широким подолом, а туника с каймой понизу. Иногда ей как бы вспоминалось, что за поворотом должен быть слышен шум рынка, а из ворот двухэтажного белого дома вчера выносили на носилках покойного.

Встречая группу экскурсантов, Тиона терялась от неожиданности и пряталась за колонной. Люди в современной одежде, проходившие мимо, на время рассеивали ее странные воспоминания, но потом Тиона снова взбиралась на холм по замшелой лестнице или спускалась в восстановленный храм, рассматривала фрески, и необычное ощущение возвращалось.

Иногда из-под пласта того спокойного, размеренного времени, которое ожило для нее — с колоннами, арками и храмами, — прорывалась и еще более глубокая память. Девушке виделась деревушка в тени олив: пасутся козы, в огородах растет репа и чечевица. А совсем рядом, в рощах и в скалах живут те — похожие и не похожие на людей существа с рогами, крыльями, диковинного вида.

В море водятся змеи, что поднимают бурю, а недавно на болотах видели чудовище с дюжиной голов. В этом соседстве жить было страшно. Ночью те выходят из своих логовищ, крики и шум их плясок доносятся до деревни, а перед грозой в небе начинают носиться громоносцы.

Вооруженные копьями пастухи в начале лета пытались убить льва с медно-красной шкурой, нападавшего на их скот. Но они не смогли справиться с ним, и старейшины деревни, посоветовавшись, решили приносить в жертву льву каждый месяц по рыжей корове.

Все это Тиона помнила и знала, словно сама жила там. Пустынное место у моря, над которым кричали чайки и громоносцы, всегда наполняло ее страхом, и сердце начинало биться чаще. Она представляла, что ее послали в дубраву пасти коз. И вдруг козы с блеянием сбиваются в кучу, увидев горящие красным огнем глаза медного льва. Тиона с криком бросается прочь, пытается спрятаться за крепким старым дубом, обхватив ствол руками. И тут из дубравы выбегает неожиданный защитник: светловолосый чужеземец в куртке из волчьего меха, с железным ножом. У него наивно грозное лицо воина, молодое и доброе. И Тиона отлично знала, у кого на самом деле такое лицо…

И еще один образ постоянно вставал перед ней. Проходя по извилистым улицам города-музея, Тиона направлялась в порт. На самом деле возле музея была обычная пристань для катеров. В волосы Тионы в такие дни был вплетен цветок олеандра. Олеандр означал ожидание.

Тиона вглядываясь в даль, и ей казалось, что в море вот-вот появится квадратный парус с изображением солнца. Это должна быть большая весельная ладья с резной головой морского змея, украшавшей носовую часть. На ладье приплывет человек, которого она ждет. Он родом из далекой страны за северным ветром…

Забежав домой после занятий в университете, чтобы оставить сумку с книгами и переодеться, Тиона бросала взгляд на светописный снимок в рамочке, стоящий на письменном столе. На снимке — ее брат с друзьями-землепроходцами. Среди них и Сеславин. Он и есть тот воин из далеких краев. Тиона мысленно говорила ему: "Ну, я пошла в город. Ждать твой парус", — и махала на прощанье рукой.

Университетскую практику Тиона отрабатывала лаборантом в научном центре при музее. Там же в это время работал и Аттаре, изучая свитки, обнаруженные в склепе Стелаиса. Тиона заглядывала к брату в хранилище.

— Аттаре! Ну, как, ты нашел поэму про девушку из Тиевес, которая влюбилась в воина, приплывшего из Хирксона?

Аттаре смеялся в ответ:

— Откуда ты знаешь, что должна быть такая поэма?

— Я знаю! — показав язык, отвечала Тиона. — А потом он уплыл обратно и забыл ее, а она каждый день ходила на берег моря, и плакала, и смотрела вдаль. А он женился, у него родились дети, и он никогда о ней больше не вспоминал… Ну, я пошла к морю.

— Могу тебя утешить, тут только трактаты по философии, — поддел Аттаре, поднимая голову от длинного свитка. — Раз тебе так нравятся северяне, почему бы тебе не околдовать Дьорви? Он тебя увезет в Хельдерику… "В серые скалы, что вечно волна ненасытная точит", — процитировал Аттаре.

Тиона, с матово-смуглым лицом, с волосами цвета антрацита, в которые был воткнут цветок, помахала брату рукой.

Аттаре остался наедине со свитками, опись которых он начал составлять. Его волновало это занятие: он воображал, что находится не в хранилище, а в храме или древней библиотеке. И если его сестра — девушка, которая влюбилась в чужинца, то он — молодой ученик Стелаиса и будущий наставник Духа… На миг Аттаре охватило чувство полной достоверности его фантазии. И вдруг он вздрогнул, ощущая призыв. Аттаре даже испугался: ему успело почудиться, будто призыв исходил откуда-то из глубин прошлого. Но тут же, взяв себя в руки и сосредоточившись, он увидел художника Хородара. Тот нарисовал красную розу на каком-то большом, освещенном солнцем валуне, и громко взывал: "Аттаре! Я на побережье Тиевес. Где бы ты ни был, брось все и явись: тут словами не скажешь, ты должен видеть сам!". Густые кудри художника и его борода были в таком живописном беспорядке, что Аттаре пожалел — нет под рукой огнестрела: уж не напало ни на него чудовище вроде змея с полынной поляны? Археолог вырвал лист из блокнота и одним росчерком написал: "Меня срочно вызвал Хородар в Тиевес". Поглядев на часы, Аттаре добавил время и дату и, больше не медля, шагнул в сопределье.

Приближалась годовщина "тиевесской трагедии". Хородар хотел сделать снимки тех мест — поросшие молодой травой и кустарником огромные воронки — для прессы. Художник дошел до края кипарисового леса, откуда открывалась вся панорама. Он обмер! Город! Перед ним возвышался стенами живой город!

Хородар не мог отвести глаз. До него долетал будничный шум: крики базара, рев ослов, гомон порта. Художник заколебался, не пойти ли туда. Но он побоялся, не умеючи, затронуть эту невероятную иллюзию. Аттаре был археолог, знаток Древней Тиевес, и Хородар сразу вспомнил о нем.

Что ж, пусть он, знаток, примет решение! Хородар достал из коробки красный мелок и одним духом нарисовал розу на попавшемся на глаза валуне. Солнца было и так, сколько хочешь, солярный знак изображать не было необходимости.

— Аттаре! Где бы ты ни был, брось все и явись!

Ученый появился перед светописцем почти тотчас. Тот в двух словах объяснил все дело.

— О!.. — вырвалось у впечатлительного Аттаре.

Он кинулся к краю леса. Город оставался на месте. Ветер доносил невнятный гул из-за его стен, у городских ворот была заметна какая-то сутолока.

— Ты можешь это заснять, Хородар? — возбужденно спросил Аттаре.

— Я пытаюсь! — ответил тот, устанавливая аппаратуру. — По крайней мере, я смогу зарисовать его от руки.

Аттаре закусил губу.

— Я пойду туда.

— А если это небезопасно? — сдерживая, светописец положил руку ему на плечо.

— Но я… — Аттаре запнулся. — Я не могу это упустить!

Освободившись, он тряхнул головой и вышел из зарослей. Напряженно втянул в себя летящий от города ветер. Слабо пахнуло дымом, или Аттаре просто внушил себе это? Молодой ученый в открытую зашагал в сторону огородов перед городской стеной. Мысленно Аттаре напоминал себе, что Хородар смотрит ему в спину. Хотя было непонятно, чем художник в случае чего сумеет помочь, но то, что Аттаре был не один, придавало ему храбрости.

В окруженный стеной город вело несколько ворот. Но Аттаре вскоре понял, что может обойтись и без них: вблизи город оказался прозрачным. Аттаре вошел в город-фантом сквозь стену, по пути пройдя прямо по крестьянским огородам и, само собой, не растоптав ни одной репы.

Сердце билось так, что стеснилось дыхание. Аттаре хорошо знал этот город: музей под открытым небом в Обитаемом мире был его двойником. Уверенно, как местный житель, Аттаре двинулся на площадь. На его одежде оседала уличная пыль. Аттаре видел людей, когда-то на самом деле населявших город: они двигались, разговаривали, занимались ремеслами. Бородатый носильщик нес за богачом в белом плаще корзины с базара, голые мальчишки, состязаясь в меткости, бросали биту, гончар крутил колесо…

Аттаре замечал, что вокруг него все течет: меняются лица людей, меняются очертания улиц. Внезапно навстречу ему попалась группа людей, одетых не по-здешнему.

— Тиона! — выкрикнул Аттаре.

Он узнал свою сестру, идущую к морю. А группа оказалась экскурсантами.

— Эти улочки могут показаться вам лабиринтом, но нет нужды беспокоиться. Ориентироваться здесь очень просто: наверху — башня Верхнего Города, а внизу — море и порт, — долетел до Аттаре обрывок речи экскурсовода.

Аттаре потерял самообладание и побежал за сестрой. Но Тиона превратилась в местную девушку с веткой олеандра в волосах. "Может быть, это мой сон? — спросил себя Аттаре и потрясенно добавил. — А мой ли сон?!".

Он наконец вышел к храму — тому самому, на раскопках которого чуть не погиб. Беломраморный храм с портиком был залит солнцем. Седой, широкоплечий жрец в длинном нараменнике подметал портик веником из веток цветущего тамариска.

Аттаре стал спускаться в подземный храм, туда, где их с Сеславином засыпало во время ракетного обстрела.

И вдруг видение исчезло. Аттаре стоял на дне воронки, поросшей низким кустарником и травой.

Вернувшись из Тиевес, Хородар тотчас же заперся в лаборатории — проявлять снимки.

Аттаре уселся неподалеку от него на диван и философствовал в полном мраке. На столе у светописца, точно у какого-нибудь алхимика, стояли баночки с химикатами, аптекарские весы с разновесом, бачки с жидкостями.

И Аттаре, и Хородар видели в темноте, как подавляющее большинство людей Обитаемого мира. Аттаре с любопытством следил за действиями своего друга и нетерпеливо ждал результата.

— Очевидно, это явление вызвано связью между городом-музеем и его погибшим двойником на Земле Горящих Трав, — делился он с Хородаром своими соображениями. — Ведь существуют же так называемые "чужие локусы". А сейчас впервые связь двух миров проходит не через природный, а через культурный локус, построенный человеческими руками.

— Угу… — буркнул Хородар, отсчитывая в уме время проявки.

— Вообрази! Мы сами начнем строить особые места, через которые происходит связь… даже синтез миров. Сможем управлять появлением таких мест. Изучим их свойства и откроем ворота для земных людей. Они смогут являться к нам так же, как и мы к ним. Синтез миров, культур, способностей… Хородар! Что там у тебя?.. — приподнявшись с дивана, Аттаре нетерпеливо пригляделся к священнодействиям светописца и снова сел. — В будущем человек сможет обращаться в птицу, в зверя. Сеславин же сражался в облике тура. Просвещенный Дух Мира станет нам и учеником, и наставником одновременно…

— Вот он! — перебил его радостный шепот Хородара. — Проявляется город!

Он зажег фонарь с красным светом, висевший прямо над столом:

— Буду печатать снимки, увидишь.

Аттаре встал за плечом художника, огромным усилием сдерживая свои чувства.

— Надо провести опыт, — говорил он. — В точности воспроизвести в Обитаемом мире еще какие-нибудь места Земли. Например, где-нибудь под Даргородом, в средней полосе, найти полынную поляну, как в Патоис. Кстати, пересадить туда посох Сеславина…

Аттаре потрясенно умолк. Хородар достал из бачка мокрую пленку и поднес к его глазам. Аттаре различил знакомые очертания крепостных стен, арки ворот, башни Верхнего города.

Но не Аттаре предстояло заниматься изучением города-миража. Едва он закончил разбирать тайную библиотеку из склепа Стелаиса, его ожидала новая экспедиция.

Землепроходцам был нужен его опыт полевых исследований в сопределье. В очередной раз Аттаре согласился руководить раскопками на южном побережье. Там обнаружили хранилище в скальной пещере со входом со стороны моря прямо из-под воды. Следопыт — парень вроде Дьорви — проник в пещеру и оставил там посвященный Аттаре алтарь: положил живую розу и начертил солярный знак.

— Аттаре, явись, я тебя жду! — позвал он. — Только тут полно каких-то странных улиток.

Тот, ожидавший зова, сразу возник под каменным сводом пещеры. Аттаре готов был внезапно оказаться во тьме, но ученому почудилось, будто он очутился в зале, освещенном множеством свечей. Огоньки еле заметно перемещались по стенам. Это были крохотные улитки со светящимися спиральными раковинами.

— Да… — уронил Аттаре. — Надо будет дать знать биологам.

Прежде чем вызывать помощников, он хотел осмотреться. Света от улиток не хватало, Аттаре облекся сиянием сам. Стены и свод пещеры оказались умело обработаны человеческими руками. Помещение было заставлено статуями.

Скульптуры Тиевес, как всегда, поразили Аттаре своим главным свойством: они были чрезвычайно верны анатомически и бесконечно естественны. Могло показаться, в их создании не было места творчеству, так строго все в них предопределено природой и знанием. Но в каждом изгибе тела, выпуклостях и впадинах мышц, в боках, торсах, головах жили дух и мысль. Поэзией веяло даже от внутренней стороны стопы, напряженной из-за того, что нога была поставлена на носок.

Аттаре продолжал осматриваться.

— Там какой-то естественный свет, правда? — спросил он следопыта.

Погасив собственное сияние, Аттаре ушел в глубь пещеры.

— Подожди, дай я посмотрю! — резко остановил его следопыт.

Аттаре подчинился. Пока что следопыт был главным.

Действительно, из пещеры вел еще один выход.

— Ага. И одновременно это воздуховод, — одобрил Аттаре, проследив взглядом, куда, подтянувшись на руках, забрался следопыт. — Сейчас я тоже залезу.

Узкий ход, ведущий вверх, требовал большой сноровки и силы, но тело Аттаре было натренировано механическими крыльями. Он с ловкостью ящерицы скользнул в каменную нору и двинулся по ней. Воздуховод был устроен так, чтобы дождевая вода не проникала в пещеру. Он вел в нишу на вершине скалы, из которой было видно открытое море. Следопыт подал Аттаре руку и помог ему выбраться на площадку.

— Превосходный насест для моего крыломаха! — воскликнул южанин, все еще тяжело дыша от трудного подъема.

У Аттаре была мечта. Он читал о второй машине Стелаиса: не о крыломахе, а о небесной колеснице (неболёте), запряженной особыми летучими существами. У них огромный размах крыльев, короткое обтекаемое тело и длинный хвост. У Аттаре было чувство, что, как Стелаис, глядя на птиц, замышлял крыломах, так сам Дух, глядя на крыломах, замыслил свое новое воплощение.

Аттаре хотелось найти такое же существо и попробовать его запрячь. Южанин надеялся, что Дух Земли, увидев в своем небе крыломах, вспомнит и пошлет ему чудище, которое влекло колесницу Стелаиса. Ниша в скале, скрытая нависающим каменным козырьком, показалась Аттаре отличным укромным гнездом для крыломаха. Закончив раскопки, он собирался совершить полет над морем.

Летняя ночь застала землепроходцев в лагере "Северная Олива". Сеславин, Ярвенна, Хородар и Аттаре сидели за дощатым столом под открытым небом. Перед ними стоял лишь кувшин с родниковой водой: они собрались не для ужина, а для разговора. Стол освещал светильник: на треножнике — мраморный шар, который Сеславин заставил сиять.

— Человечество в своих отношениях с Духом успело пройти две ступени, — рассказывал Аттаре. — Первая — это эпоха чудовищ. Дух Земли был темным и диким, человечество тоже мало выделялось из звериного царства. Жуткие воплощения, вроде того змея, что убил в Патоис Сеславин, населяли мир Горящих Трав. Вторая ступень — эпоха истребления чудовищ, — значительно поднял ладонь Аттаре. — Миф о Тирсе рассказывает о самом великом герое этой эпохи в Тиевес.

Аттаре уже говорил друзьям, что в пещере его маленькая экспедиция обнаружила потайную дверь. За ней оказалось святилище Тирса, царского сына и воина, вскормленного золотой козочкой.

— Золотая козья шкура была артефактом Древней Тиевес. В святилище мы нашли сандалии и меч Тирса, его царский венец и посох. История Тирса типична для эпохи истребления чудовищ. Его отец — царь, отдал ребенка на воспитание Духу. Жена царя умерла при родах. Дух взял ребенка именно с целью воспитать, вооружить на борьбу с чудовищами. Он руками людей стремился уничтожить собственные темные и жестокие воплощения, когда сам стал более просвещенным. Итак, Тирса вскормила золотая козочка. Символом его родного города сотни лет была скульптура, изображающая младенца, сосущего вымя козы. Дух стал наставником Тирса и являлся к нему в разных воплощениях, подарил юноше посох, как, кстати, Сеславину. Но, — рассмеялся Аттаре, — если уж сравнивать Тирса с Сеславином, то Сеславин, богатырь из Патоис, более мужествен и воинствен, а воспитанник золотой козочки подчеркнуто культурен. Он вскормлен кротким домашним животным, в его лице просвещение вступает в сражение с тьмой. Сеславин бился со змеем в облике яростного лесного тура. Тирс всегда оставался человеком.

— А против кого пришлось биться Тирсу? — с интересом перебил Сеславин.

— О! — покачал головой Аттаре. — С ужасным и очень древним воплощением. Оно жило в скалах на побережье. Это чудовище я бы назвал живым хаосом: оно было жутким сочетанием трех разных животных, в общем, одновременно абсурдное и страшное. Город приносил ему человеческие жертвы. Тирс явился как раз в тот день, когда шестеро молодых простолюдинов были выбраны в жертву чудовищу. Воспитанник Духа заменил собой одного из них, хотя ему уже сказали, что он — царский сын. Я бы назвал это просветительским шагом: Тирс не посчитал справедливым возвышение одного человека над другими.

И, наконец, очень важное! — Аттаре окинул друзей за столом загоревшимся взглядом. — Тирс, вместо того чтобы покорно пойти на жертву, восстает против существующего обычая. Тирс готов на это, и тем самым он ставит человечность выше догмы. Тирс побеждает чудовище, освобождает родной город от жестокой дани, очищает мир от одного из темных воплощений Духа и просвещает самого Духа Земли Горящих Трав, являя ему собой один из лучших образцов человеческого мировоззрения.

Светописец Хородар молча кивал своей большой головой в смоляных завитках бороды и кудрей. Он уже слышал эту историю: Хородару предстояло завтра идти в пещеру снимать святилище Тирса.

Сеславин был смущен и одновременно польщен тем, что Аттаре полушутя занес и его в число борцов с чудовищами. Он обнял Ярвенну, беременность которой стала уже заметна, и привлек к себе. Она хорошо знала своего мужа и знала, что у него есть неизвестные другим слабости: что он хочет, чтобы она замечала его мужество, и часто наивно прикладывает усилия, чтобы больше нравиться ей — ей, и так влюбленной в него без памяти.

Утром к Аттаре подошел усталый Шахди в одежде Черного Жителя. Его роль "призрака свалки" требовала от него и на самом деле быть вездесущим, вдобавок Шахди приходилось все время следить за тем, чтобы образ Жителя оставался нелогичным, потусторонним, в одном ряду с шуршунчиками и лазунами, и никому бы даже в голову не пришло заподозрить в нем иномирца. Это вынуждало Шахди не только наблюдать за свалкой и выполнять свои задачи разведчика и контактера, но и просто вести жизнь Черного Жителя — любителя ночами смотреть 901 канал с банкой пива в руках и сосиской, разогретой в неработающей ржавой микроволновке.

Шахди подошел к Аттаре:

— Ты собираешься сегодня испытывать крыломах на Земле? Поздравляю. Это тебе подарок.

Шахди протянул Аттаре спасательный пояс. Южанин сперва изумленно вскинул брови, потом рассмеялся:

— Ты перепутал, Шахди. Я не собирался нынче лететь.

Тот не удивился, спокойно уронил:

— Странно. Я был уверен, что именно сегодня. Но подарок все равно возьми.

Аттаре взял пояс и поблагодарил Шахди, не сказав ему, что спасательных поясов у него и так две штуки.

Времени на разговоры больше не было: Аттаре торопился явиться в пещеру и показать Хородару, какие светописи и зарисовки тот должен сделать.

Землепроходцы, по возможности, не забирали с Земли артефакты. Правда, после ракетного обстрела памятников, обнаруженных ивельтами с помощью съемок из космоса, разведчики стали переносить в хранилища и музеи Обитаемого мира все, что им хватало сил переместить в пространстве. Но потом, когда сделалось ясно, что целый ряд укрытий недоступен для наблюдения со спутников, землепроходцы старались больше не нарушать целостности древних святилищ и гробниц. Из них допускалось лишь на некоторый срок изымать ценности и артефакты для лабораторного изучения.

Святилище Тирса пока решено было только заснять и зарисовать, но золотую козью шкуру, сандалии, меч и посох героя оставить на месте.

Мерцающие улитки медлительно странствовали по стенам пещеры. Хородар расставлял аппаратуру. Аттаре молча стоял неподалеку.

Гром и оглушительный, повторенный эхом, грохот прозвучал для Аттаре, как во сне. В снах он иногда видел тот жуткий миг, когда их с Сеславином засыпало взрывом на нижнем ярусе древнего храма. У Аттаре замерло сердце. Он не сразу осознал, что своды на самом деле не обрушились, и только после этого сердце снова забилось. Хородар стоял в обнимку с камерой для светописи, прижимая ее к себе, как будто у него ее хотели отнять.

— Уходи! Не оставайся здесь! — крикнул ему Аттаре и побежал к воздуховоду.

Он рывком подтянулся и пополз по узкому ходу вверх, пока не оказался в нише, из-под каменного козырька которой открывался вид на море. Вдалеке чернел над водой силуэт сторожевого катера. Вдруг опять грохнуло, скалы задрожали, где-то посыпались камни. Аттаре отшатнулся в глубину ниши.

Скальная порода скоро не выдержит, и святилище Тирса будет погребено под завалом. Аттаре стиснул зубы.

До сих пор он только читал о борьбе и даже изучал борьбу как ученый: эпоха истребления чудовищ, воспитанник кроткой козочки, одолевший в бою чудовищную тварь, победа более просвещенной и светлой формы бытия над темной и косной. Это все была теория, в которой Аттаре был убежден и которую он развивал. Но сам он до сих пор никогда не боролся.

Крыломах сидел в нише, как крылатое существо в гнезде.

— Хородар, уходи! — крикнул Аттаре в воздуховод. — Я тебя потом вызову!

Он бросился к крыломаху и хотел пристегнуться ремнями внутри корпуса, но вдруг, как живое, перед ним предстало смуглое и бесстрастное лицо Шахди: "Я был уверен, что ты летишь сегодня".

Спасательный пояс! Позабыв сейчас о себе, Аттаре не стал бы его надевать. Но при воспоминании о странном предвидении Шахди он выругался старым добрым ругательством, принятым в Оргонто, и торопливо завязал тесемки оранжевого пробкового пояса.

Крыломах Аттаре выпорхнул из ниши раньше, чем из орудийных башен катера снова вырвался гром. На корме медленно разворачивалась на цель ракетная установка. Аттаре сделал несколько махов, набирая высоту. Аттаре старался ловить ветер и весь ушел в управление полетом, больше не думая ни о том, что собирается сделать, ни о том, как мало стоит теперь его жизнь.

Достаточно поднявшись, Аттаре застопорил крылья и начал планировать. Темно-серый катер отчетливо вырисовывался внизу.

Аттаре стремительно вытянул в сторону катера руку, и с нее сорвалась, пронзив воздух, извилистая белая молния. Аттаре не мог представить себе, что когда-нибудь направит молнию против людей. Но сейчас он ударил в ракетную установку: Аттаре хотел вывести ее из строя. Он слишком плохо представлял себе мощь разрывающегося снаряда.

Ракетный снаряд, уже скользивший по направляющим, от удара молнии взорвался. Раздался страшный грохот, взметнулся фонтан огня и взвился столб дыма. Это сдетонировали боеприпасы.

Мотылек против бронированной машины. Крыломах отбросило воздушной волной. Он развалился еще в небе. Тело летателя упало в воду отдельно от его механических крыльев. Солнце над побережьем заволокло дымной мглой.

Часть 5

Мечты Безумного нелепы,

Но видит каждый, кто не слеп:

"Любой из нас, пекущих хлебы,

Для мира старого нелеп".

"Безумный Волк" Н. Заболоцкий

Шахди по-прежнему был Черным Жителем в Летхе.

Об обитателях свалки он думал по-своему. Это те, кто отказался от дара Стейра — от всего, что Стейр, по его словам, "дал людям": от всех доступных лояльному члену общества благ и прав. Выбор был такой: свобода и ничто — или сытость и безопасность в рамках цивилизации паразита. Обществу принадлежало все, без чего нельзя жить полноценно. Но жизнь обитателей свалки в Летхе — это вызов "философии для людей", созданной Стейром. Они — как бы пережиток древнего, доивельтского мира: они уходят на свалку, создают свои мифы, — и тем самым вытесняют мифы Стейра из головы.

Среди потрескавшихся бетонных свай и пахнущих ржавчиной труб был небольшой песчаный пустырь, где из земли торчат сваи и прутья арматуры. Хенко рассказывал Йанти, что странный призрак где-то тут и живет, во всяком случае, в этой части свалки. Неска с удивлением оглядывалась: она здесь еще никогда не была. Йанти тоже был настороже. Опутанные проводами лазуны могут с таким же успехом существовать, как и не существовать. Но если они есть, лучше заметить их первыми.

— Кажись, пришли, — наконец остановился Йанти. — Надеюсь, это здесь.

— Если и немножко не здесь, — успокоила Неска, — ничего страшного. Житель везде является.

— Ладно, ничего, — согласился Йанти. — Это ему должно понравиться.

Он скинул с плеча рюкзак, достал банку пива и пару завернутых в газету бутербродов.

— Держи, — Йанти ловко открыл и протянул Неске банку.

Она взяла ее в руку, и Йанти тоже взял, положив свою ладонь поверх ее.

— Ну? Тебе, Черный Житель!

— Тебе, Черный Житель, — повторила Неска.

Они засмеялись, выливая пиво на землю. Когда оно перестало литься, Йанти надел банку на ближайший прут арматуры.

— А бутерброды куда? Может, тоже сюда нацепить? — предложил он.

— Смотри, вон!.. — показала Неска.

На толстой ржавой трубе стояла микроволновка без дверцы.

— Наверное, это его собственная, — догадался Йанти. — Он себе в ней готовит.

Омшо рассказывал, что Черный Житель разогревает себе еду в неработающей микроволновой печке.

— Туда и положим? — спросила Неска.

Они взяли по бутерброду и засунули в микроволновку.

— Мы с Неской хотим тебя поблагодарить, Черный Житель, — произнес Йанти, обращаясь к песчаному пустырю. — Мы заключили договор, хороший договор, будь спокоен. Когда начнется заварушка, мы будем здорово драться друг за друга.

Он обнял черноволосую Неску в засаленном пестром хайратнике, с худощавой и сильной мальчишеской фигурой. Она тоже обхватила его одной рукой. Их объединял договор, суть которого можно было свести к нескольким словам: мы вдвоем против всего мира. Он означал готовность пойти против полиции, против всех сил общества, если это понадобится хотя бы одному из двоих.

Йанти и Неска поцеловались и направились в сторону кладбища машин, чтобы найти укромное местечко. Ветер — привычно сильный вихрь Летхе, дувший из холодного бурного залива — взметал песок и свистел в ржавом металле. Из громадных куч хлама слышались шорохи и скрип, как будто там лазили невидимки.

Как раз в это время Аттаре занимался раскопками в Тиевес, где было обнаружено святилище героя Тирса, воспитанника золотой козочки и борца с чудовищами. По завершении раскопок молодой ученый собирался подняться в небо на крыломахе, чтобы напомнить Духу об открытии наставника Стелаиса.

Но Аттаре и его друзья-землепроходцы даже не представляли себе, в каких условиях ему предстоит испытывать свой крыломах. Он вступил в бой с земным сторожевиком. От удара взрывной волны летательное устройство рассыпалось еще в воздухе. Жизнь Аттаре сберег спасательный пояс. Без него у летателя не было никаких шансов продержаться на воде: он лишился сознания раньше, чем упал в море.

Живописец Хородар видел все от начала до конца. Он не выполнил приказ Аттаре уходить из святилища, он же первый и бросился в воду на помощь другу.

Из "Северной Оливы" Аттаре был доставлен в Даргородскую больницу, в которой уже лежал несколько лет назад после трагедии в Тиевес.

Его состояние было очень тяжелым. Землепроходцы, особенно ребята из "Оливы", тревожно ждали вестей из больницы и обсуждали случившееся между собой. Аттаре не только подвесил на волоске свою жизнь, но и нарушил правила. У землепроходцев был закон: не вступать в бой с земными людьми, пусть даже те и открыли огонь первыми. Достаточно просто уйти, мгновенно исчезнуть, как это позволяет землепроходцам их способность перемещаться в пространстве. Спасая святилище, Аттаре уничтожил сторожевой катер Стейра. Реликвии: шкуру козы, сандалии, меч, посох, венец царевича Тирса археологи успели забрать. Тем временем к месту происшествия подошел десантный корабль. Земные десантники обнаружили лишь пустую пещеру. Тогда повился черный приземистый монитор. Он обстрелял прибрежные скалы и сровнял их с землей.

Хородар по памяти сделал зарисовки святилища. Он был рад хотя бы этим утешить Аттаре, когда тот придет в себя, и к нему станут допускать посетителей. Землепроходцы понимали, что с выздоровленьем руководителю экспедицией предстоит держать ответ за нарушение устава.

Наконец врачи разрешили посещать Аттаре. Поначалу к нему пускали только родных. Из Оргонто приехала мать: у нее не было способности являться в любом месте мира с помощью своего личного алтаря, и ей пришлось проделать путешествие по железной дороге. Сеславин и Ярвенна пригласили ее пожить у себя: они получили от городского совета просторную квартиру в новом кирпичном доме, облицованном гранитными плитами. Дом оказался недалеко от больницы, и мать Аттаре, еще молодая и черноволосая, но осунувшаяся от тревоги, ходила туда пешком.

У Аттаре часто бывала и Тиона. Он рассказал сестре о необычном разговоре с Шахди накануне боя с патрульным катером.

— Если бы Шахди не подарил мне спасательный пояс, я бы свой собственный не надел, — признался он.

— Он ведь прорицатель, да? — спросила Тиона, наклоняя к брату матово-смуглое загорелое лицо.

Аттаре слабо усмехнулся:

— Кто поймет Шахди?..

Аттаре и раньше считал, что прорицательство — не менее, но и не более чем гипотеза. Он и на сей раз готов был допустить, что подарок Шахди — счастливая случайность: Шахди мог на самом деле перепутать, когда Аттаре собирается лететь.

— Почему он тебя не предупредил, если все знал? Пусть бы он что-нибудь придумал, уговорить тебя в этот день не появляться на Земле, — взволнованно продолжала Тиона.

— Не знаю, прорицание это было или нет, — сказал Аттаре. — Допустим, да. Тогда Шахди выбрал именно тот исход, который я бы выбрал сам. Пойми, Тиона… Если бы в этот день меня кто-нибудь заменил, он едва ли стал бы спасать реликвии. Он бы выполнил правила, а я их нарушил.

Тиона покачала головой, колыхнулись ее антрацитовые волосы, вьющиеся крупными кольцами. Она уже знала, что Всемирный комитет назначил особую комиссию по делу ее брата.

Землепроходцы были намерены подготовить собственное обращение к комиссии. Они собрались в "Северной оливе" в Доме собраний. В просторном покое все расселись за длинным столом.

— Надо учитывать, — рассуждал молодой светло-русый парень, Дан из Даргорода, — что канцлер Стейр уничтожил все древние города и храмы Земли, которые ему удалось обнаружить. Погибли сокровища, сопоставимые по ценности с теми, что спас Аттаре. Я не вижу необходимости там, где уже пропало двадцать или тридцать подобных реликвий, сберегать две или три ценой человеческих жизней. Для Аттаре нет ничего важнее открытий. Он выдающийся ученый, с этим трудно спорить. Но все его действия сводились к одной цели: спасти шкуру козы, стоптанные сандалии и бронзовый меч…

Хородар глубоко вздохнул.

— Вообще-то правда, — признал один из землепроходцев. — До сих пор наши люди никогда не вступали в войну с Землей Горящих Трав. Если война и шла, то односторонне, только от лица Стейра. А тут создался прецедент, и война больше не односторонняя. Теперь уже не так, что ивельты убивают мирных ученых. Теперь просто есть две силы.

— Причем они убивают хотя бы за своего канцлера и за высший вселенский принцип, какой бы он уж там ни был, а мы — за козью шкуру и старую обувь, — с горечью вставил Дан.

— Это реликвии, — угрюмо напомнил Сеславин.

— Я уже сказал: это ценные реликвии, но чем они ценнее некоторых из тех, которые мы уже утратили? Я знаю, чем, — добавил Дан. — Тем, как к ним относится сам Аттаре. Реликвии Земли для него — сверхценность. Для него любая из них стоит жизни… Но, в конце концов, нельзя же воевать за реликвии!

Сеславин не выдержал:

— Да с этим все ясно и так! Ты о другом скажи.

— О чем? — не понял Дан.

— Ну… — Сеславин замялся. — С другой точки зрения.

Он помолчал, приглушил голос.

— Осуждать Аттаре будет комиссия. Мы собрались, чтобы подготовить обращение за него, а не против.

Шахди молча слушал и не вступал в разговоры. Он вообще очень редко высказывал свое мнение о чем бы то ни было. Заговорил Хородар:

— Аттаре — старый ветеран, кто бы спорил.

— Аттаре — герой, — все сильнее хмурясь и опять раздраженно, сказал Сеславин. — Он руководил еще самыми первыми раскопками в сопределье. Нет ни одного ученого, который бы не пользовался его находками. По его замыслу построен город-музей Древней Тиевес — памятник погибшей там экспедиции. Аттаре награжден орденом Земли Горящих Трав. Мне не нравится, что его будут судить.

Хородар слегка похлопал Сеславина по плечу:

— И с этим никто не спорит. Так. Он лучший из нас.

— Это артефакты народа, которого больше нет, у которого силой отняли его культуру, и он не может сам за себя постоять, — продолжал Сеславин. — Как пришелец, чужак, как руководитель экспедиции, может быть, Аттаре и не имел права вмешиваться. Но как человек, который вжился в культуру Земли Горящих Трав, стал ее хранителем, он вступил в схватку. Считай, что ожил сам богатырь Тирс и поразил очередное чудовище. Разве он не так бы сделал?

Сравнение Сеславина произвело сильное впечатление. Конец его речи встретила глубокая тишина. Не то чтобы речь Сеславина снимала все обвинения, но из нее землепроходцы ясно поняли, что руководило Аттаре из Оргонто, летателем, который на своём хрупком механическом мотыльке бросился в схватку с бронированным чудовищем.

— Ты что-нибудь предлагаешь, Сеславин?

— Да. Я не хочу, чтобы Аттаре судили, — повторил тот. — Его нельзя просто простить, понимаете? И нельзя наказать. Я предлагаю принять обращение к комиссии с просьбой, чтобы комиссия предоставила Аттаре самому вынести себе приговор. И пусть она примет его любое решение, даже если Аттаре всего лишь пообещает в будущем соблюдать правила. Такому человеку надо верить. Если Аттаре наложит на себя взыскание — пускай будет так. Но, понимаете… Нельзя, чтобы такого человека судили! Он руками раскапывал прах Тиевес, и там пролилась его кровь. Аттаре сам способен вынести приговор по своему делу. Пускай оставят это за ним.

После собрания Сеславин, надев ордена, отвез обращение в комиссию. Само заседание комиссии состоялось в конце недели, в том же Доме собраний в "Северной Оливе".

Аттаре вызвали. Он был уже накануне выписки из больницы, но его ожидало еще длительное лечение в здравнице. Глава комиссии, старый, очень смуглый и худой человек родом из Этерана, начертил на камне солярный знак и положил розу:

— Аттаре, мы ждем вас.

Тот был готов и сейчас же явился. Сеславин часто навещал его в больнице, но в новой обстановке изумился, глядя на друга. Аттаре был коротко подстрижен, впалые щеки и резко выделяющиеся на бледном лице черные брови придавали ему целеустремленный вид копейщика с древней фрески. Даже внешняя красота, которой всегда блистал Аттаре, вдруг исчезла, как будто что-то несерьезное и лишнее для его нового облика.

Аттаре выслушал заключение комиссии, и ему дали слово. Он встал с места.

— Уважаемые представители Всемирного Комитета. И вы, друзья, — он обернулся к землепроходцам. — Я благодарен за доброе отношение ко мне. Вы никогда не смотрели на меня как на предумышленного убийцу, который, вместо того чтобы легко уйти в безопасное место, уничтожил земной катер вместе с его командой. Я предпочел бы всего лишь повредить его ракетную установку. Я не предвидел, что произойдет такой страшный взрыв.

Я задаю себе вопрос, — продолжал Аттаре, на миг закусив губу, — что бы я сделал, если бы заранее знал, чем все кончится? Я должен ответить: сделал бы то же самое. Так что же?.. Реликвии мне дороже, чем жизни людей? Придется это признать. До сих пор я не сталкивался с подобным выбором. Теперь вижу: что бы я ни обещал вам сейчас, если этот выбор для меня повторится, я вступлю в бой. За шкуру золотой козочки и сбитые сандалии Тирса, за любой чертеж Стелаиса, за фреску неизвестного живописца, — Аттаре опустил голову, но тотчас снова выпрямился. На мгновение Сеславин узнал на его новом целеустремленном лице, утратившем обаяние книжника, прежние знакомые, одухотворенные глаза.

— И если право вынести приговор предоставлено мне самому, я вынужден просить уважаемую комиссию не считать меня больше землепроходцем, — продолжал Аттаре. — Да, мы не должны убивать земных людей и даже ивельтов из-за сандалий Тирса. И мы не вправе требовать, чтобы наши ребята погибали за эти реликвии. Вот поэтому-то я и прошу отправить меня в отставку. Я вернусь, если смогу.

Я пережил ракетный обстрел Тиевес, когда нас с Сеславином засыпало на нижнем ярусе храма, — вдруг с крайней усталостью в голосе добавил Аттаре. — Но я не ушел и продолжал руководить раскопками. А теперь я прошу… — он не договорил.

Глядя в монитор, Элено потер утомленные глаза:

— Все, Ри, я это уже видеть больше не могу. Теперь прочитай еще один раз ты, и будем ставить точку. Кажется, лучше мы не напишем.

— Я с удовольствием перечитаю, Эл, — улыбнулась Ри. — Мне нравится.

Она пересела за монитор, Элено уступил место, встряхнулся.

— Надо что-нибудь выпить. Что тебе приготовить, Ри?

— Пожалуйста, просто сок. А для себя посмотри там, в баре.

Элено принес на подносе бутылку с остатками коньяка, пустой бокал для себя и бокал с соком для Ри, тарелку бутербродов:

— Мы не завтракали сегодня.

— Я пока не хочу, — не отрываясь от экрана, ответила Ри и взяла только свой бокал.

— У нас парадоксальное положение, — продолжал Элено, удобно устраивая свое худощавое тело на кожаном мягком диване. — Нашей книги ждут в ином мире. Это само по себе звучит безумно. Рукопись переведут на тамошние языки, она выйдет большими тиражами.

— Она и у нас выйдет, — заметила Ри, отрываясь от чтения.

— Парадокс в том, что как раз здесь, в нашем мире, романа о Древней Земле никто не ждет. Мало того, полагаю, что, если бы не твои деньги, вложенные в рекламу, мы бы даже толком не были замечены. Что такое "Учитель из Тиевес" здесь, в мире Горящих Трав? Странный фантастический роман о никому не понятных ценностях, о людях, которые без ивельтов сумели создать свою культуру, о просвещении какого-то Духа… Боюсь, что главной реакцией на нашу книгу будут растерянность и недоумение.

— А мне кажется, что хорошо написано, — Ри, прищурившись, вглядывалась в экран.

— Пожалуй, да… Не очень плохо, — Элено нервно дернул плечом. — Во всяком случае, кое-что совсем неплохо.

— Ну, что ж, — рассудительно ответила Ри. — Ты сам сказал, что лучше мы не напишем. Дай мне бутерброд, Эл.

Она стала читать и есть, иногда запивая бутерброд соком: мучительно знакомая, выученная почти наизусть за время работы рукопись не увлекала Ри. Она следила только за логикой развития мысли.

Книга описывала жизнь учителя Стелаиса, просветителя Тиевес, в конце эпохи уничтожения чудовищ. Воспитанник золотой козочки уже стал легендой. Стелаис стоял в преддверье нового времени, которое Аттаре из Оргонто видел на древних фресках: когда юноши и девушки танцевали для рогатого великана; из моря выходил большой краб, чтобы учиться начертанию букв; женщина давала хлеб исполину с головой вепря, чтобы тот понял суть земледелия; музыкант играл для диковинной шестикрылой птицы.

В особой комнате, которая обычно стояла запертой, на стене висел железный кривой нож, с рукоятью из дуба.

— Сеславин, явитесь, пожалуйста, — позвала Ри иномирца.

Обычно тот появлялся посреди комнаты, мгновенно вырисовываясь в воздухе. Ри признавалась себе, что ее берет легкая жуть при его появлении. Недавно они с Элено передали Сеславину рукопись и теперь ждали, чтобы ее прочитал научный редактор.

Научным редактором книги согласился стать Аттаре.

— Сейчас он один из лучших знатоков Древней Тиевес, — сказал Сеславин. — К тому же Аттаре — большой поклонник Стелаиса. Вот его отзыв, — он положил на стол несколько скрепленных листов. — Аттаре пришлось очень несладко в последнее время. Я не имею права рассказывать, что случилось. Но у него и вправду очень тяжело на душе. Ваша книга поддержала его. Я вам благодарен, это мой друг… — Сеславин помолчал. — Мы с женой тоже прочитали рукопись. — Помните, я вам сказал, что древние памятники Земли еще оживут и встанут на нашу сторону? Вот, видите. Они уже здесь.

Элено взволнованно подался к нему. У него заблестели глаза:

— Да, вы были правы. Люди прошлого в одном ряду с современными людьми выступят против паразитической цивилизации.

Ри тем временем читала отзыв Аттаре. Тот нашел несколько мелких неточностей, в основном касающихся бытовых деталей, но подчеркивал глубину и научность понимания авторами исторических путей Тиевес.

— Сейчас мы изучаем Землю, но не ведем никакой борьбы, — говорил Сеславин, отвечая Элено. — Я уже рассказывал про ультиматум канцлера Стейра… Стейр угрожает в считанные дни скормить паразиту все живое вещество Земли, если увидит, что его миропорядок рушится. Вот почему мы сперва ищем способ истребить паразита. Это даст толчок для огромных изменений в жизни Земли Горящих Трав.

— Вы нарушите баланс, который существует в нашем обществе, — задумчиво произнесла Ри, отрываясь от замечаний Аттаре. — При нынешнем балансе несколько ивельтов без всякого кровопролития могут поставить на колени целый взбунтовавшийся квартал. Но как только ивельты лишатся своих сил, их единственной опорой останется техническое превосходство, вооруженное усмирение бунта. Кончится тем, что "быдляки" просто растерзают верхушку, или наоборот, мы зальем мятеж такой кровью, какая еще никому не снилась.

— Если люди поднимутся, — сказал Сеславин, — наши добровольцы будут драться на их стороне.

— Ого! — насторожилась Ри. — Вооруженное вторжение?

Сеславин усмехнулся:

— Все честно: у ивельтов техническое преимущество, а у людей зато будут наши ребята. Понимаете?

— Понимаю, — отозвался Элено. — Вы собираетесь усилить наше восстание, укрепить собой?

— Мы его укрепим. И нравственно, и по грамотности, и по возможностям, — подтвердил Сеславин.

— Но вы приведете к победе невежественную толпу, которая горит жаждой мести, — заметила Ри.

— Когда наши станут ее частью, она уже не будет такой мстительной и невежественной, — возразил Сеславин. — Мы возвысим ее.

Элено шевельнул плечом:

— Это любопытный способ. Значит, если я правильно понял, такие единомышленники, как я и Ри, нужны вам, чтобы вместе с вами возвышать толпу?

— Да, если понадобится. Вы угадали, Элено, — подтвердил Сеславин.

Все трое смолкли.

— Я давно хотел кое-что вам сказать, — наконец нарушил молчание Сеславин. — Я часто пытаюсь понять ивельтов, не нынешних, а их далеких предков, зачем они вообще так сделали: изобрели паразита и модифицировали самих себя, чтобы воспринимать особую энергию этой твари? Наверное, они говорили себе: энтропия происходит так или иначе. Ни один мир не вечен. Он рано или поздно истощит свои ресурсы и погибнет. Пусть мы станем паразитической цивилизацией, это нормально, но зато какие преимущества мы получим!

— Наверное, они так и думали, — вставила Ри. — И в конце концов, тут они правы: ни один мир не вечен.

— Так вот, — Сеславин сильно нахмурился. — Кто знает, может быть, неизбежная энтропия — это не приговор всем мирам? Может быть, предназначение человека в будущем — как раз преодолеть энтропию и спасти в конечном итоге миры от гибели?

Ри подняла брови.

— Бессмертие миров? Через человека?

— Это что-то вроде вашей веры? — осторожно спросил Элено. — Как у нас — высший вселенский принцип?

— Философское учение, — ответил Сеславин. — Оно имеет кое-какие косвенные подтверждения в нашей науке, но, конечно, прямые доказательства может дать только опыт. Мы увидим, получится у нас или нет.

Омшо никак не мог уснуть в своем фургоне. В окна светила луна, и Омшо казалось, что она светит слишком ярко, хотя он закрыл окно старой газетой, в которой рассказывалось о гибели патрульного катера из-за локального вторжения иномирцев.

Лансе сегодня ночевал у Хенко: тот позвал его к себе посмотреть новый фильм на диске. Омшо вставал, выбирался из фургона наружу, ежась от холода, кашлял и курил сухолист, потом снова укладывался на койку. Он натянул на голову пару одеял. Вдруг дверь тихо скрипнула. Омшо испугался. Ветер? Шуршунчики? Склеты-лазуны в наушниках и стерео-очках? Омшо сел на прохудившейся, застеленной тряпьем узкой кровати.

— Кто там шатается?

Дверь начала отворяться.

Чьи это шутки? Омшо схватился за обрезок трубы, который держал под рукой для защиты:

— Кто там?!

Похоже, выходя курить, он забыл запереть дверь на крючок. Она медленно открылась. На пороге в лунном сиянии стояла невысокая темная фигурка с мотоциклетным шлемом в руках. К её поясу ржавой цепочкой был пристегнут стальной заварочный чайник.

— Доброй ночи, Омшо, — сказал Черный Житель.

Омшо беззвучно пошевелил губами, бросил на кровать обрезок трубы и посторонился, давая Чёрному Жителю войти. Тот и вправду вошел, легко и бесшумно, и сел за стол.

— Сядь и послушай меня, Омшо, — Житель предостерегающе поднял руку. — Канцлер Стейр знает, что приближаются перемены. Он пытается предотвратить их. Но что бы он ни делал, помни: это ему не удастся.

У Омшо перехватило дыхание, он медленно отер вспотевший лоб. Черный Житель ровно продолжал:

— Не забудь: меня нельзя уничтожить. Когда придет время, я явлюсь и все время буду с вами.

Омшо будто онемел.

— Возьми в подарок эту вещь с моей свалки, — строго сказал Черный Житель и отстегнул с пояса вместе с цепочкой заварочный чайник. — Не выбрасывай.

Чайник был в нескольких местах дырявый, носик согнут и вывернут, словно кто-то пытался завязать его узлом, а к донышку намертво пристал слой грязи и песка. На одном боку чайника были выцарапаны какие-то непонятные закорючки.

— Если захочешь сделать мне приятное, брось сюда щепотку заварки или сухолиста, — сказал Житель. — Пока у тебя этот чайник, я тебя всегда услышу, даже если ты будешь в городе. И везде, где песок, сталь и ветер, как на моей свалке, — там и я. Не забывай меня, Омшо.

Тот закашлялся и стал дрожащими пальцами закручивать сухолист в обрывок газеты. Наконец он глубоко затянулся и, только тут вспомнив о гостеприимстве, протянул самокрутку Жителю. Тот взял, тоже затянулся и вернул ее назад.

— Ты мне объясни, Житель, — заторопился Омшо. — Я не понял…

— Ты сам поймешь раньше, чем кончится твой теперешний запас сухолиста.

Черный Житель повел ладонью перед лицом и стер себя. Омшо, в задумчивости докуривая самокрутку, остался сидеть за столом.

На другой вечер в фургоне, касаясь друг друга плечами в тесноте, на кровати и на продавленном диване расселись Хенко, Лансе, Неска и Йанти, и сам Омшо, так густо дымивший сухолистом, как будто нарочно старался побыстрее выкурить свой запас. В фургоне стоял сизый туман, сквозь который тускло светила засиженная мухами лампа. Все пили чай: поскольку кружек не хватало, по очереди, только Йанти и Неска из одной.

Лансе тихо сказал, опустив взгляд на покрытую газетами столешницу:

— Черный Житель говорит, что его нельзя уничтожить. Значит, он имеет в виду, что его скоро попытаются уничтожить.

— Да ну! — дернул его за рукав лохматый Хенко. — Жителя разве схватишь?

Лансе пожал плечами и натянул горловину свитера себе на подбородок.

Йанти нахмурился:

— Вдруг техника какая-то для этого есть? Квазиолог, вон, объяснял: "тонкие вибрации".

— А какая разница, каким способом его не смогут уничтожить? — пробормотал Лансе, медленно подняв на Йанти глаза. — Черный Житель сказал, что, когда придет время, он явится и больше не уйдет.

— Будет прям' жить с нами, как человек? — удивился Хенко.

— Может, он просто имел в виду, что будет, как сейчас, часто являться, — возразила Неска, грея руки о кружку с кипятком. — Он, наверное, не умеет, как человек.

— Житель — да. Он, например, вещами пользуется только сломанными. Исправные вещи у нас работают, а у него — нет. Зато у него поломанные работают, а целые не фурычат, такой закон, — значительно сказал дядя Омшо. — Так что как человек он жить не может.

Неска отхлебнула из кружки и передала ее Йанти.

— Черный Житель говорит, что его можно вызывать даже в городе. Если есть песок, сталь и ветер… Только там везде видеонаблюдение и прослушка.

— Ну и что? — тряхнул головой Хенко. — Будет же заварушка. Как "бунт 807". Тогда плевал я на видеонаблюдение! Сразу вызову Жителя, чтобы он нам помог, — Хенко с азартом ударил кулаком одной руки по ладони другой.

Дядя Омшо с сомнением почесал свою бороду.

— Непонятно все это… Какой бунт? Они нас в два счета поставят на колени, руки за голову. Говоришь, "бунт 807-го", а он чем закончился? Что может Житель против ивельтов?

Хенко со смехом объяснил:

— Шуршунчики вылезут и расколотят всю технику, на всех экранах будут показывать только 901 канал.

Остальные тоже засмеялись, улыбнулся даже Лансе. Никто из них не представлял, что же на самом деле произойдет. Но Черный Житель — такой же, как они, маргинал в созданном Стейром обществе, — доложен был быть наделен какой-то силой, родившейся из неупорядоченной, обращающейся в хаос техники, отходов цивилизации, всего того, над чем уже не властна система.

Роман "Учитель из Тиевес" Сеславину подарили в издательстве чуть раньше, чем книга поступила на даргородские прилавки. Он стоял на улице у подъезда издательства, прислонившись плечом к фонарному столбу, и перелистывал томик: рассматривал карту Тиевес на форзаце, читал имена: "Р.Севан. Э.Харт", "научный редактор — Аттаре из Оргонто", "художник — Хородар из Звониграда". Хородар, прекрасно знавший живопись Древней Тиевес, сделал иллюстрации в стиле тамошних фресок. Читатели увидят Землю Горящих Трав глазами художника-землепроходца.

В жизни Сеславина это была необыкновенно счастливая осень. Ярвенна вот-вот собиралась родить. Они уже знали, что будет мальчик, и выбрали ему имя. Сеславин сперва хотел назвать сына в честь какого-нибудь славного витязя из истории Даргорода, но Ярвенна предложила дать ребенку земное имя.

— Подыщем такое, которое по звучанию похоже на наши, — сказала она. — Например, был богатырь из Патоис — Стиврат. Слышится будто что-то наше: свети, врата…

— А правда, — задумался Сеславин. — И в переводе смысл тоже хороший: стиврат — это ясень.

Землепроходцы знали "Песнь о Стиврате". Он был такой же избавитель своей родины от чудовищ, как Тирс, воспитанник золотой козочки. Сеславину понравилась мысль, что сын землепроходцев будет носить это имя: ведь Земля Горящих Трав сейчас тоже нуждалась в освободителе от чудовища, отвратительного, питающегося ее живым веществом паразита.

Ярвенна сказала мужу, что и рожать она собирается в Патоис. Ей хотелось, чтобы древний Дух увидел рождение нового Стиврата. Может быть, это станет радостью для всей Патоис. А ребенок пусть появится на свет и вберет в себя стойкость многолетней северной травы полыни, которая в начале осени разбрасывает семена.

Сеславин согласился с Ярвенной. Женщины Обитаемого мира уже много сотен лет рожали легко и быстро, и роды давно перестали быть чем-то мучительным. Они стали до того естественным и бытовым делом, что часто жена разрешалась дома, а муж принимал ребенка. Полукровки, как Ярвенна, нередко рожали под открытым небом, рядом с родной стихией: в поле, в лесу или у реки, — и возвращались домой, улыбаясь и держа на руках младенца. И в том, что Ярвенна собиралась рожать в зарослях полыни, не было ничего необыкновенного. Сеславин хмурился, лишь вспоминая про зимнего змея, от которого ему пришлось защищать это место.

Но у землепроходцев в последнее время были усилены отряды следопытов. Раньше они занимались только разведкой территорий, а теперь взяли на себя и защиту исследователей в разных краях Земли. Движение, которое началось с горсточки добровольцев, все больше крепло и развивалось, и обзавелось собственной спасательной службой. В случае опасности Сеславин всегда мог вызвать помощь.

На поляне в Патоис Ярвенну везде сопровождал птицезверь. Он перепархивал над ее головой по ветвям деревьев. Дух часто приходил на поляну в расшитой бусами медвежьей куртке, с пучком оберегов на шее, с котенком рыси на плече. Вместо посоха у Духа в руке было живое деревцо.

Ярвенна с Сеславином подготовили все, что нужно для родов. Сеславин поставил на краю поляны навес, под которым были сложены одеяла и пеленки, и обложил камнями кострище. Наступил день осеннего равноденствия. Ярвенна проснулась рано, еще до рассвета, и попросила Сеславина поставить кипятить воду. Ощущая приближение схваток, Ярвенна ненадолго присела на поваленное дерево на опушке. Неподалеку бродил тур, настороженный, он даже почти не пасся: охранял поляну.

— Мне надо лечь, — вдруг спокойным голосом сказала Ярвенна.

Опираясь на руку Сеславина, она вошла под навес. Сеславин помог Ярвенне опуститься на ложе. Она чувствовала, что схватки наступают все чаще. Сеславин ничего не говорил, боясь помешать жене. Он старался сосредоточиться на своем деле: на том, чтобы, когда нужно, подхватить ребенка.

Сумрачный рогатый хозяин Патоис в венке из листьев возник на краю поляны под дубом, и сам казался дубом с темной кроной. Рядом с ним, словно на привязи, нагнув тяжелую голову, застыл тур. Они ждали.

Через четверть часа Сеславин принял младенца и перерезал ножом пуповину. Прозвучал первый крик ребенка. В эту минуту Дух поднял мощные руки, дуб зашумел, тур взревел, а птицезверь взмыл над поляной и бесшумно очертил круг.

Закончив роман о Стелаисе, Элено и Ри вернулись в Летхе. Особняк Ри находился в элитном районе, который в народе именовался "аоз": "абсолютно охраняемая зона". Официально он назывался "Тысяча солнц".

Принципы застройки мегаполисов на Земле Горящих Трав решали две задачи. Во-первых, задачу социального контроля: городская планировка была направлена на максимальное удобство для маневра войск при уличных беспорядках и предотвращение возможности баррикадного сопротивления… Во-вторых, создание "аозов". Они представляли собой закрытые кварталы домов, каждый ценой в миллиарды, с собственными бассейнами, клубами здоровья, частной охраной и эксклюзивными услугами. Это была утопия, жители которой могли оставаться вдали от зрелища депрессии и протеста "быдляков". Оазисы физической неприкосновенности и неприкосновенности собственности, острова кибер-современности среди жалкой примитивности жизни масс. Тщательно разработанная система железных ворот, блокпостов и контрольно-пропускных пунктов отмечала границы "аозов" и отрезала их от остальной части мегаполиса.

Продвижение романа Ри поручила одному из ведущих пиар-агентств. В день выхода книги они с Элено устроили небольшой ужин на двоих, накрыв столик в маленькой гостиной.

Элено и Ри сидели напротив друг друга. Элено произнес тост:

— Мы написали правду, которая, возможно, покажется нашим современникам плохим вымыслом. Так или иначе, поздравляю тебя, Ри: мы окончательно перешли на сторону памятников, по которым Стейр нанес ракетный удар.

— Да, Эл, но город-мираж появился на месте руин, — напомнила Ри о том, о чем недавно рассказывал Сеславин.

— Мы с тобой перешли на сторону миража, но когда-нибудь его стены станут каменными, зацветут оливы, и жители из плоти и крови выйдут на улицы. Просвещенный Дух мира Горящих Трав пошлет к ним свои прекрасные воплощения, которые сядут за парты вместе с детьми изучать физику и поэтику.

— К тому времени мы с тобой сами станем миражом и только иногда будем чудиться тем, кто гуляет на взморье, — дрогнувшим голосом добавила Ри, глядя на темное вино в бокале, точно в волшебный омут.

— Но к нам будет приходить старый профессор, чтобы расспросить для своей монографии, как жилось в наши времена, — Элено улыбнулся. — Да и вообще… Мы попросим, чтобы нам сделали новые тела, или пусть Дух вселит нас в каких-нибудь особенно прекрасных псевдообъектов.

Ри рассмеялась: не столько его шутке, сколько тому, что он старается ее рассмешить. Свободной рукой Элено через стол взял ее руку, Ри крепко сжала его пальцы, и они одновременно подняли бокалы.

Закончив с "Учителем из Тиевес", они собирались взяться за следующий по замыслу роман — "Вихри Летхе". Материалы для книги были частично уже изучены. В основу ложилась история вымышленного морехода из Летхе по имени Ольвгейр Ветер с Севера. Он совершил путешествие в Тиевес и после крушения корабля по суше возвратился домой через Патоис и Кибехо.

Это позволяло соавторам показать и единство, и самобытность культур Земли. В Патоис Ольвгейру предстоит совершить обряд побратимства с богатырем-волхвом Стивратом. В Кибехо суровый народ чернолесья примет его в соплеменники. И, наконец, Ольвгейр вернется в Летхе, к семье, считавшей его погибшим, и молодой жене, которая лишь одна не устала ждать.

Второй роман замышлялся более простым, чем первый, где раскрывалась философия Стелаиса и одухотворенность цивилизации Тиевес. Но в "Вихрях Летхе" было больше человеческого: победившего братства, преодоленной вражды, спасительной любви — лучшего, что есть в человеческой природе.

В сети появилась статья о маргинальных вкусах Ри.

Он с фальшивым бейджиком пролез к ней на пресс-конференцию. Она превращает в своего фаворита парня, проникшего в ее собственный дом копаться в ее грязном белье.

Ее возбуждают мужчины, которых вышвыривает из ее дома охранник.

Ресс Севан на глазах у всех покровительствует озлобленному неудачнику и нисколько этого не стыдится.

Выбор светской женщины падает на писаку из бульварной газетки. И это не каприз под влиянием лишнего бокала вина. Странная связь длится уже пятый год. Ресс Севан печатает и рекламирует книгу своего графомана-любовника, целыми сезонами живет с ним у себя имении в Кибехо. Очевидно, она дорожит связью с этим нищим пройдохой: ее волнуют его комплексы, она испытывает извращенное наслаждение от его мстительной асоциальности и мелочного злословья.

Нет сомнений, что "Учитель из Тиевес" — несусветная выдумка Элено Харта, а имя Ри на обложке поставлено им лишь в благодарность за издание книги. "Не исключено, что Ресс Севан не в курсе содержания рукописи, в лучшем случае просто пробежала ее глазами. Во-первых, прочитать подряд весь этот вздор, — слишком большой подвиг даже для влюбленной в автора женщины. Во-вторых, Ресс Севан — ивельт: со своим элитарным образованием и воспитанием, она не могла бы написать такой беспросветно невежественный и претенциозный роман. Рекламная шумиха вокруг второсортной книги, надо надеяться, лишь скорее выявит ее полную невостребованность и духовную нищету".

"Культура Тиевес у Э.Харта совершенно надумана, таких древних культур на Земле не только не было, но и не могло быть. Характеры и поступки героев понятны, разве что исходя из какой-то совершенно перевернутой системы ценностей. Но сама попытка показать человечество Земли Горящих Трав в привлекательном виде говорит о многом. Элено Харт задался неблаговидной целью возвысить людей — это игра с огнем. У него мания: он чрезмерно льстит людям и в их числе себе, и патологически зациклен на так называемом человеческом достоинстве. Только смехотворность того, что он написал, смягчает асоциальную сущность его мировоззрения".

— Эл, кто такой Адви Данрус? Знакомое имя, — Ри сидела на диване в кабинете, держа на коленях маленький порт.

— Мм-м… Писатель. Культурный обозреватель "Лизоблюда", — произнес Элено, перегибаясь в ее сторону через ручку кресла.

Он просматривал недавно принесенные Сеславином распечатки с описанием обрядов древней Патоис. На низком столике перед Элено лежали кипы фотографий и заметок, среди которых стыла одинокая чашка кофе.

— Ах, "Лизоблюда", — Ри припомнила прозвище одной из респектабельных газет. — Кажется, ты говорил, вы с ним враги?

— Как сказать, Ри, — Элено повел плечом. — Да, так вышло… И что старина Адви?

— В общем, ничего особенного, — Ри усмехнулась. — Он правильно ухватил суть книги, хотя в деталях я с ним не согласна.

Элено попросил:

— Дай взглянуть.

Ри передала ему порт. Элено поморщился:

— Конечно, не преминул поворошить наши с тобой отношения…

— Пустяки, Эл, — остановила его она. — Это не первый и не последний раз, ты же видишь. К тому же если бы Адви Данрус знал, что между нами на самом деле…

Элено коротко рассмеялся, хотя его брови остались напряженно сдвинутыми.

— Я сам не все понимаю, когда задумываюсь об этом. И все же я чувствую, Ри, что наши отношения — пусть странная, но находка для нас самих. А Адви… Ты права, пусть лучше остальные считают нас любовниками. Даже если это означает, что у тебя маргинальный вкус.

— У меня прекрасный вкус, Эл. Неужели ты за столько лет не понял, что у меня прекрасный вкус? — Ри помолчала. — Что у вас все-таки было с этим Адви?

— Мы просто учились вместе. Сперва в интернате, потом на высших курсах журналистики. Адви уже тогда называл меня маньяком, который свихнулся на человеческом достоинстве, а я его — лизоблюдом. Адви в журналистике давно, но как прозаик стал печататься только четыре года назад, — добавил Элено. — Тогда началась шумиха из-за иномирцев, а, по случайному совпадению, почти все книги Адви были посвящены борьбе против некоего порочного мира из зоны "С-12х", как бы против Обитаемого. За последние четыре года, я слышал, у Адви издано все, что к этому времени он успел написать: порядка двадцати томов.

— И о чем там?.. — полюбопытствовала Ри. — Ты много читал?

Элено отрицательно мотнул головой:

— Всего пару книг. Главная мысль выражается очень просто. Люди, которые добровольно подчиняются высшей расе из "зоны А", живут хорошо. А люди, которые переходят на сторону "зоны С", превращаются в рабов иномирцев или в отъявленных подонков. И в обеих книгах есть маньяк, помешанный на человеческом достоинстве, который подбивает людей перестать слушаться высшую расу и бороться якобы за "свободу".

Адви Данрус подавал себя так, будто ему лично хорошо известны отношения Элено и Ри. В литературных кругах он рассказывал, что Элено еще в интернатские годы был беспринципным и ловким лицемером. Вот и теперь Элено нащупал слабость Ресс Севан: подстроился под ее маргинальный вкус и сумел стать для нее чем-то вроде люмпена, не забывающего вовремя менять рубашки, — настоящий грязный люмпен вряд ли устроил бы блестящую аристократку.

"Люмпен, не забывающий менять рубашки", "жиголо-нищеброд" — такие прозвища появлялись рядом с именем Элено на страницах бульварных изданий и в сети. Друзья Адви охотно участвовали в этой травле. В литературных кругах Элено и Ри считались выскочками. Их никто не знал, они не проходили искуса "начинающих", стремящихся обратить на себя внимание тусовочных мэтров и книжных обозревателей. Но имя Ри и громкая реклама уже с дебюта делали этих двоих независимыми от любых оценок и мнений. Адви выражал общую точку зрения, когда говорил, что для Элено Харта осуществилась золотая мечта графомана: под крылышком чудачки-аристократки он может спокойно штамповать роман за романом о чем угодно! В том числе и как люди доивельтского мира обучали грамоте псевдообъектов; и как мужчина и женщина всю жизнь добровольно оставались вместе ради "любви", хотя давно известно, что самое большее через три года нормальные партнеры охладевают друг к другу.

Описывая жизнь философа Стелаиса, подвиги царевича Тирса, Элено и Ри определяли предназначение народов Земли как путь просвещения Духа. Тирс в книге восставал против жестоких жертвоприношений, которые считались священными. Он очищал Древнюю Тиевес от чудовищ — темных и варварских воплощений, отторгнутых самим Духом на более культурной ступени истории. В социальном смысле это находило выражение в поступке царевича, заменившего собой простолюдина в диком обряде человеческого жертвоприношения, который должен был отмереть как безжалостный и зверский, но поддерживался высшими классами — жрецами и царем.

"Это не безобидный вымысел фантаста! — вступил в полемику Адви Данрус. — Элено Харт развращает людей лестью, побуждает к неблагодарности ивельтам и даже намекает на необходимость борьбы с какими-то "отжившими порядками", которые респектабельной части общества кажутся "священными", а бунтовщику Тирсу — жестокими!".

Попытка Элено Харта описать человечество таким казалось Адви и его компании злонамеренной выходкой, выбросом ненависти к общественной морали, возможно, местью обществу за прошлые личные неудачи Элено. В современном мире Горящих Трав, как объяснение любому протесту, были приняты понятия: "комплекс неполноценности", "компенсирующее поведение", "подавленные желания", "мания", "фобия". В этом свете Элено выглядел фигурой одновременно жалкой и отвратительной.

Если бы не шоу успеха, созданное крупным пиар-агентством вокруг "Учителя из Тиевес", Адви лишь посмеялся бы над странными и никому в действительности не нужными идеями Элено. Но теперь Адви Данрус собрал вокруг себя целую свиту, которая и сама была не прочь засветить свои имена в назревающем скандале.

Элено, опытный журналист, ожидал чего-то подобного. Но вопреки своему пониманию причин, и он, и Ри оказались глубоко уязвлены публичным вмешательством в их отношения и поношением романа о Стелаисе. Особенно не мог совладать с эмоциями Элено. Слухи, будто он угождает Ри ради собственный выгоды, вызывали у него непредвиденно острую душевную боль.

В кабинете негромко играла музыка. Ри обдумывала новую сцену, которая будет происходить с Ольвгейром Северным Ветром в Тиевес.

Пустынное место у моря, над которым кричат чайки. Молодая южанка пошла в дубраву пасти коз. И вдруг козы с блеянием сбиваются в кучу. Видя горящие красным огнем глаза медного льва — чудовища, которому пастухи приносят в жертву рыжих телок и рыжеволосых девушек — южанка с криком бросается прочь. Но тут появляется неожиданный защитник: русый человек в куртке из волчьего меха, с железным ножом. У него грозное лицо воина, молодое и доброе…

Эту историю нарочно для Элено и Ри рассказал Сеславину его друг Аттаре, признавшийся, что на самом деле про бой северянина со львом слышал от сестры.

Ри старалась сосредоточиться, ей было не по себе, и она пила уже третью чашку крепкого кофе. Элено, обещавший вечером быть у нее, куда-то пропал. Ри знала его рассеянность, но знала и то, что Элено всегда пунктуален, это его профессиональная черта. Ри нетерпеливо поглядывала на серебристую трубку, надеясь, что он позвонит.

Писать у нее не получалось. Наконец Ри взяла телефон и отправилась в спортзал. Звонок мобильного застал ее, когда она отжималась на тренажере.

— Ри, извини, не мог позвонить раньше, я выезжаю к тебе.

— Где ты? — спросила Ри.

— В полицейском участке.

— Что ты там делаешь?

— С меня берут штраф, оформляют протокол, все в порядке.

— Что случилось, Эл? Ты попал в аварию?

— Сейчас приеду — расскажу. Я нарушил общественный порядок.

Элено появился меньше чем через час. У него не хватало двух верхних пуговиц на рубашке, и время от времени он осторожно ощупывал кончиками пальцев здоровенный кровоподтек на скуле.

— Ты подрался! — воскликнула Ри.

— Заметь, Ри, я не говорю, что поступил очень умно, — с беспомощным выражением самоиронии Элено развел руками.

— Выпьешь вина? Или что-нибудь покрепче? Что случилось, Эл? — Ри открыла бар, доставая бутылку и два бокала.

— Немного вина, если не трудно, — подтвердил Элено, устало опустившись в кресло. — Итак, я нарушил общественный порядок в ресторане "Золотой фонтан". Там я встретил своего коллегу Адви Данруса и, выражаясь юридическим языком, "на словах совершил посягательство на его самолюбие и достоинство". Потом я пообещал Адви нанести ему оскорбление действием, но ты знаешь, я в этом не специалист. Ни разу не дрался со времен интерната. Нет, конечно, Адви утверждал, что я пьян, что я неадекватен, что я…

"Золотой фонтан" был местом, где собиралась тусовка Данруса: десяток писателей, издающихся и нет, пара критиков и несколько деятельных фэнов.

Когда в ресторан приехал Элено и нашел сидящего за столиком Адви, на него поначалу не обратили внимания. Из всей компании лично знал Элено только сам Данрус. Он остановил взгляд на знакомой, по-прежнему худой фигуре бывшего однокашника. Элено носил короткую стильную стрижку, был отлично одет, но до сих пор в его облике оставалось что-то богемное. Адви видел, что его лицо нервно напряжено: левая надбровная мышца сокращена сильнее правой, отчего бровь поднята выше другой; усмешка одним углом рта.

— Послушайте, Адви! — громко произнес Элено, остановившись напротив. — Все, что вы говорите о Ресс Севан, — это представление свиньи о карте звездного неба. Вы ничего не смыслите, вам понятно? Вы можете судить о Ресс не больше, чем вот эта устрица у вас в тарелке. Даже если бы вам взбрело в голову сказать о ней что-нибудь хорошее, вы все равно сказали бы пошлость. Вы тупое животное, Адви. Вы смеетесь над философией Стелаиса, но поверьте: чтобы просветить такую скотину, как вы, Земле Горящих Трав понадобилась бы целая эпоха.

Вначале вся компания притихла, озадаченная монологом этого худощавой субъекта в свободном пиджаке.

Рыжая дама в черном свитере и огромных серебряных серьгах непонимающе улыбнулась:

— Он пьян?

— Позовите охрану!

— Тявкай, тявкай, Элено, это все, на что ты способен, — пренебрежительно бросил Адви.

Элено обошел стол и подошел к Данрусу вплотную. Тот скривился и чуть подвинулся на стуле, но вызывающе усмехнулся:

— Только вякни еще — я подам в суд за словесное оскорбление!

— Нет, за оскорбление действием, — поправил Элено, одновременно с коротким замахом хлестнув бывшего однокашника по щеке.

Дама взвизгнула. Адви дернулся и испуганно заслонился локтем. Началась суматоха. Элено вырывался от окруживших его мужчин из компании Данруса, которые пытались заломить ему руки.

— Пьяный, распущенный скандалист! — Адви дышал тяжело. — У него всегда было неладно с психикой, но это ни в какие рамки не входит. Он считает, что ему все дозволено!

— Где охрана?!

Но охрана уже заметила на мониторах драку.

…-Собственно, вот и все. Так я оказался в полицейском участке, — со своей беспомощной улыбкой закончил рассказ Элено.

Он поднес ко рту бокал с вином, и широкое худое запястье далеко высунулось из рукава пиджака.

— И они еще смеют говорить, будто у меня плохой вкус!.. — задумчиво произнесла Ри. — Как ты сказал? Понимают не больше, чем устрицы? Уедем опять в Кибехо, Эл. В Летхе отвратительный климат.

Через два дня Элено и Ресс Севан уехали из мегаполиса и снова затворились в Кибехо.

Аттаре отправили долечиваться в здравницу в Селлу. Он писал оттуда Сеславину: "Здесь очень строгий режим, но это совсем не раздражает. Чувствую, что мне легче, когда каждый мой шаг расписан заранее. Просыпаюсь и ложусь вовремя, вовремя иду в столовую, на прогулку, в мастерские для "лечебного труда": я учусь плести корзины из тростника — кажется, это теперь мое любимое занятие. Должен признаться: я все еще очень нездоров…".

Несмотря на болезненное состояние, в здравнице Аттаре осуществил научную редакцию "Учителя из Тиевес" и даже начал писать собственную монографию. Спустя месяц он вернулся в Оргонто, уже не жалуясь, что нездоров. Для него пришло время приспосабливаться к новой жизни: без Земли Горящих Трав, без теплого ветра Тиевес.

Сеславин навестил друга и изумился. Аттаре отпустил бороду и ходил босой, продолжал плести корзины, раздаривая их соседям, и почти не выходил со двора. У Сеславина защемило сердце.

— Да ты свой трактат пишешь ли? — спросил он.

Они сидели на широкой веранде, увитой виноградом. В лозах виднелись крупные созревающие гроздья. Из сада веял пропитанный запахами тимьяна и мирта ветер. Под крышей сушились связки тростника, в углу лежали каркасы нескольких начатых корзин.

— Пишу, — сказал Аттаре. — И читаю публичные лекции в музее.

Он усмехнулся.

— Ты как-то… — Сеславин не договорил, пристально всматриваясь в его лицо. — Не пойму!

— Выписываю ворох журналов, — продолжал Аттаре. — Слежу за новостями. В школе ребята устроили кружок воздухолетчиков — я бываю у них: недавно рассказывал о летательных идеях Стелаиса. Интересуюсь теорией локусов-двойников. И даже, знаешь, работаю в общинных виноградниках, вон моя мотыга, — он указал в ту сторону заросшим подбородком. — Как видишь, полная гармония. И научная работа, и деревенская жизнь, и здоровый труд.

Сеславин внимательно слушал, нахмурив брови. Куда уж лучше? Раскопки на Земле Горящих Трав мешали Аттаре взяться за собственный фундаментальный трактат. Теперь он может писать. И хорошо, что при этом Аттаре живет деревенской жизнью в доме с побеленными стенами, с верандами, затененными виноградной лозой, и иногда рыхлит землю мотыгой, а иногда читает публичные лекции в музее.

Но у Сеславина было странное чувство, что это все просто ширма, которой Аттаре заслонил ото всех какой-то непозволительный душевный беспорядок. На прощанье Аттаре подарил ему плетеную корзину, собрав в нее прямо с дерева десяток желтых груш.

В гостях у Сеславина и Ярвенны Хородар ел грушевый компот. Маленький Стиврат спал в другой комнате. В столовой было по-семейному уютно и тихо. Легкие занавески пропускали солнечный свет. Хородар говорил, приглушая голос, и ему странно было, что можно одновременно есть домашний грушевый компот и рассказывать такие волнующие новости.

Хородар в числе других землепроходцев занимался изучением миража в Тиевес. Он делал зарисовки и снимки города-призрака. Мираж появлялся не всегда и держался разное время, иногда целый день, иногда — несколько минут.

— Не знаю даже, как передать, что я видел. Часть города-миража жила обычной жизнью, а часть лежала в руинах. И там были наши ребята… Понимаете, та погибшая экспедиция? Они вели раскопки: и Бьярни из Беркенфьолле, и Дено из Селлы, и Аттаре, и ты с ними, — Хородар посмотрел на Сеславина. — А вокруг ходили экскурсанты.

Ярвенна слегка вздрогнула при упоминании о погибшей экспедиции. Светописец с тяжелым вздохом умолк. В обеих своих загорелых ладонях он держал гладкую белую чашку с компотом.

— Город-мираж — настоящий колодец времени. Правда, эпохи в нем наслаиваются одна на другую. Но мне есть, чем обрадовать Аттаре. Мне кажется, я видел и сумел зарисовать подлинный облик Тирса, которого вскормила козочка.

— Как ты понял, что это именно Тирс? — удивилась Ярвенна.

— Я разглядел его меч и сандалии и видел целую сцену из его жизни, будто в театре. Тот миг, когда Тирс заменил собой одного из простолюдинов, предназначенных городом в жертву.

— Похоже, Дух Земли здорово впечатлился, раз в его призрачном городе до сих пор повторяется это событие, — заметил Сеславин.

— Откуда бы мы еще узнали, как выглядел Тирс? — продолжал светописец. — Жители Тиевес сжигали своих мертвецов, так что у нас нет даже черепа, чтобы попытаться восстановить его лицо.

— Говорил же я Элено и Ресс: даже взорвав памятники, Стейр не сможет уничтожить историю Земли, — с торжеством добавил Сеславин. — Все храмы и города бессмертны, покуда их помнит Дух!

— Сейчас мы пытаемся проверить гипотезу локусов-двойников, — сказала Ярвенна, перед этим ненадолго выходившая, чтобы посмотреть, спит ли Стиврат. — Мы создали еще два таких локуса. Первый — моя полынная поляна. Ее двойник воссоздан под Даргородом, я сама выбирала место. Второй — в Хельдерике, в прибрежных скалах. На Земле Горящих Трав ему соответствует пещера, возле которой Дух однажды в бурю зажег маяк для Дьорви.

— Ах, для Дьорви, — припомнил Хородар. — Я слышал эту историю, про маяк. И что, там что-нибудь уже происходит?

— Прошло еще слишком мало времени, — ответила Ярвенна. — Город-мираж тоже появился не сразу. И, если честно, мы даже не знаем, что именно должно происходить: всегда ли это будут миражи или что-нибудь другое.

У Йанти только что кончилась рабочая смена. Он позвонил Неске и поехал на свалку.

У простонародья не было понятия семьи. Йанти не мог сказать про компанию, которая собралась вокруг старого курильщика Омшо: "мы семья". Однако загадочные слова Черного Жителя о каких-то наступающих переменах держали Йанти в напряжении. Он старался почаще бывать на свалке, чтобы в случае чего заступиться за своих. Но спроси его кто-нибудь, зачем ему нужны эти "свои", почему он о них беспокоится, Йанти не знал бы, что ответить.

Его дешевая "Кессо", заляпанная грязью еще со вчерашнего дня, стояла вплотную к стене техстанции по обслуживанию терминалов оплаты. Йанти завел машину, развернулся в узком дворе и выехал в привычном направлении.

Йанти повернул на восток Летхе, мимо собственного дома. Он жил за пятнадцатой окружной. Йанти купил в небольшом магазинчике у дороги пива, сосисок и хлеба. По сторонам трассы громоздились тридцатиэтажные "коробки" бедных кварталов. Показались громады складов и ангары. Наконец Йанти выехал за город. Дорога совершенно пуста, гони, как хочешь.

Но он не проехал и пяти километров — поперек единственной трассы, ведущей во владения Черного Жителя, в три ряда стояли служебные машины: дорожная инспекция, полиция и внутренние войска.

— Не понял… — процедил сквозь зубы Йанти, ударив по тормозам.

Дорожный инспектор дал знак, Йанти открыл дверцу.

— В чем дело?

— Поворачивай, — без выражения сказал инспектор в зеленой форме. — Не видишь, перекрыта дорога.

— А что случилось-то?

— Не твое дело, поворачивай, — все также вяло сказал инспектор.

Йанти вытащил из заднего кармана мобильник, быстро вывел на экран сохраненный в памяти номер Нески. Один из полицейских, щуплый, с худым лицом, обтянутым темной желтоватой кожей, подошел ближе.

— Кому звонишь? — прикрикнул он на Йанти. — Ну, разворачивайся и поезжай в город!

Но Йанти уже дозвонился.

— Неска, ты где? За восьмой "киборги" оцепили дорогу, я влип, сиди дома. Что, уже едешь?.. Поворачивай назад.

— Кому звонишь, быдло? — полицейский выхватил из рук Йанти трубку.

— Сволочи, — выругался Йанти. — Кому надо, тому и звоню.

Он попытался вырвать мобильник у полицейского, но на помощь подоспел второй.

— Руки за голову, лицом к машине!

— С какой стати?!

Через минуту Йанти все-таки стоял лицом к машине, а на шее у него закрепили ошейник-контролер — одно движение, и свалишься в пыль мешком.

Йанти отвели в зарешеченную каталажку на колесах. Полицейский бесстрастно диктовал в записывающее устройство порта.

— Йанти Дейс, техник по ремонту терминалов. Штраф за антисанитарное состояние машины, штраф за оскорбление представителя власти. Конфискован телефон, по которому имелась попытка переговоров с абонентом по номеру…

Канцлер Стейр приказал закрыть свалки за городом и вывезти с них людей. "За территорией мегаполиса возник рассадник преступности и антисанитарии, требующий принятия мер со стороны властей, — сообщалось в СМИ. — Кроме того, жители свалок могут подвергаться опасности со стороны иномирцев, которые продолжают готовить вторжение на Землю Горящих Трав".

С кредитной карточки Йанти списали штрафы, внесли в базу данных запись о задержании, но конфискованный мобильник вернули только в полицейском участке. Угрюмый Йанти сидел напротив дежурного на маленьком узком стуле, сложив на коленях руки. Казалось, что шею все еще давит ошейник, хотя его уже сняли.

Только вечером, когда совсем стемнело, отпущенный, наконец, из участка Йанти припарковал "Кессо" под окнами своего дома. Встрепанный и злой, он выскочил из машины. От бессилия хотелось что-нибудь разбить. Йанти достал мобильник и снова позвонил Неске.

— Ты дома? С тобой все в порядке?

— Нет, я не дома, — ответила Неска.

Йанти яростно выругался. Он же звонил ей с трассы, чтобы она поворачивала и ехала домой! Может, ее тоже загребли и только сейчас отпустили?

— Я здесь, Йанти, — услышал он голос Нески, уже не из мобильника, а рядом. — Я просто ждала тебя.

Он быстро обернулся. У подъезда стоял мотоцикл. Высокая девушка с мальчишеской фигурой в пестром хайратнике, в потертой куртке из кожзаменителя махнула Йанти рукой.

Йанти и Неска вошли в грязный подъезд, где в свете тусклой лампочки на обшарпанной стене смутно угадывались нецензурные слова и рисунки.

В своей однокомнатной клетушке с низкими потолками и тесной квадратной кухонькой Йанти ни разу не делал ремонта. На ремонт нужно было откладывать деньги. Социальная реклама учила, что при умеренности, разумной экономии, умелом распределении дохода простонародье сможет позволить себе покупать вещи на целый уровень выше. В рекламных роликах испитой и неопрятный сосед удивлялся и завидовал новым шмоткам и прилично обставленной чистенькой квартирке жизнерадостного, белозубого парня. В конце выяснялось, что зарабатывают они одинаково, просто сосед не знает приемов бытовой экономии и много тратит на вредные привычки.

Но Йанти не приходило в голову экономить. Потолок в комнате кое-где облупился и покрылся разводами, обои на стенах выгорели, местами отклеились. Самому Йанти это не мешало, а вкладываться во внешнее благополучие ему и в голову не приходило. Он не был готов чем-либо жертвовать, чтобы его жилье и внешний вид нравились чистой публике.

Заварив кипятком обед из пакетиков, Йанти достал из холодильника пиво. Они с Неской сели на диван. Комната была пустой, только у противоположный стены чернел маленький экран телевизора. Неска включила его, там мелькали клипы.

— Будем ждать, когда начнутся новости, — предложила Неска. — Когда ты позвонил, я поехала домой и видела в новостях, как всех вывозят со свалок. Может, еще покажут.

Неска сняла хайратник и тряхнула головой, жесткие черные волосы рассыпались. Йанти хмуро сказал:

— Где живет Хенко, я помню. А Омшо теперь где искать?

— Лансе жил вместе с Омшо, — Неска подняла на Йанти усталый взгляд. — Ты чего не ешь?

Йанти молча взялся за еду.

— Про Лансе, может быть, знает Хенко, — наконец уронил он. — А Лансе может знать про Омшо. Квазиолог может еще знать… — добавил он, жуя.

— Как ты найдешь Квазиолога?

— У меня его мобильник есть, — сказал Йанти. — Сейчас позвоню.

Видеоэкран замерцал, закончились последние кадры рекламы всемогущей стиральной машины ("Воздушно-пузырьковая стиральная машина может все!") и начались новости. Больше всего речь шла о жизни ивельтов и человеческой элиты, о светских событиях. Наконец после репортажа о каком-то благотворительном концерте пошли кадры об операции по ликвидации бродяжничества. Тщательно причесанная и ярко накрашенная брюнетка-ведущая в огромной студии, за высокими окнами которой сверкали огни мегаполиса, сообщила:

— Жителей столицы потрясла судьба вывезенных со свалок людей. Только у восьмидесяти процентов задержанных оказались идентификационные карты. Двадцать процентов обитателей свалок остаются в полицейских участках до выяснения личности. Им предстоит пройти курс социальной адаптации. Остальные были распущены по домам, с них сняли штраф в размере одной минимальной оплаты труда.

Йанти и Неска переглянулись.

— Омшо пропал, — сквозь зубы процедил Йанти. — Вроде бы у него была карточка… или нет? Чую, ему там вправят мозги… Курс адаптации…

— Может быть, ему просто оформят новую карточку и отпустят, — понадеялась Неска. — Омшо уже не такой молодой, зачем его будут адаптировать, если он все равно уже не сможет работать?

На другой день Хенко нашел Йанти сам. У Йанти была сменная работа, с утра он никуда не спешил. Неска работала уборщицей в кинотеатре. Она уехала еще до рассвета, Йанти спросонья слышал, как под окнами взревел ее мотоцикл.

Лохматый Хенко озадачил Йанти: оказывается, Лансе давным-давно потерял или зачем-то выбросил свою идентификационную карточку.

— А где он хоть жил до свалки, не знаешь? — спросил Йанти.

С утра еще небритый, взъерошенный, он полулежал на диване.

— Нигде, — ответил Хенко. — Он говорил, что после интерната сразу пошел на свалку.

Йанти понял, что ниточка оборвалась. В запасе оставался Квазиолог. Йанти дозвонился до него вчера, и тот обещал встретиться на другой день.

Йанти подвел итог потерям: дядя Омшо и Лансе. Хенко был расстроен. Йанти сохранил Неску, с которой их свел Черный Житель, а Хенко потерял товарища. Из-за этого на душе у Хенко было скверно. Предсказания Жителя сбываются: Омшо еще не докурил до половины запас сухолиста, как старой свалке пришел конец. Значит, и Хенко должен обязательно попытаться найти Лансе, прежде чем начнутся таинственные перемены и разыграется фантастическая версия "бунта 807-го квартала", шуршунчики вылезут и расколотят всю технику, на экранах будут показывать только 901 канал, и ивельтская цивилизация падет перед мифами собственной свалки.

Йанти начал обзванивать полицейские участки. В ответ он услышал, что полиция не дает никаких сведений частным лицам. Йанти шепотом выругался.

Ближе к вечеру перезвонил Квазиолог. Они встретились в подземке, на одной из темных и мрачных станций под непонятной абстрактной мозаикой на стене. Все, что Йанти знал о Квазиологе, — что тот был каким-то торговым агентом.

Мягкое, несобранное лицо Квазиолога с густыми бровями, носом с горбинкой было обрамлено вьющимися, с сильной проседью волосами. Одевался он всегда с оттенком щегольства, носил чистые, светлых и серых тонов рубашки. Квазиолог побаивался Йанти, но встретился с ним, потому что был одержим мечтой о контактерстве. Его мало смущало, с кем: с иномирцами или хоть с лазунами, — лишь бы увидеть своими глазами тех, кого он считал принадлежащими к "тонкому миру". Из-за этого Квазиолог сам был заинтересован найти дядю Омшо — знатока загадочного фольклора свалки.

В гуле поездов, наклоняясь к самому уху Йанти, Квазиолог кричал:

— Можно разместить объявления в сети. Я это сделаю. А если попробовать вызвать Черного Жителя? У Омшо его чайник. Житель, наверное, знает, где он.

Ходили толки, что в подземке прослушивание не ведется или не особенно удается из-за постоянно гула, грохота и вибраций.

Грохот поезда на миг совсем поглотил голос Квазиолога, но Йанти расслышал "Жителя…" и все понял.

— Как?

— Сталь, песок, ветер…

— А прослушка?

— У меня дома можно! — возразил Квазиолог. — Я знаю, как это устроить. Я тебе позвоню.

Йанти не надеялся на Квазиолога. У него имелся собственный способ разыскать Омшо, простой и требующий только упорства. Назавтра после работы он отправился в обход забегаловок и пивнушек у себя квартале.

Обходя очередной заплеванный тесный бар, Йанти спрашивал посетителей одного за другим:

— Ты, друг, не с восточной свалки? А никого не знаешь оттуда?

Йанти держался миролюбиво и по виду был свой.

— Прощай, старая свалка! Ее теперь это… — рассказал ему один парень. — Колючей проволокой обнесли. Это… Закрытый объект.

— А Омшо ты знал?

Парень приподнял белесые брови:

— Толстый мужик такой, в фургоне жил?

— Точно, он! — обрадовался Йанти.

— Я слыхал про него, — парень был слегка пьян. — Это… с нечистью дружит, с Черным Жителем пиво пьет.

Обычно в конце такой беседы Йанти предупреждал: "Узнаешь что-нибудь про Омшо или про Лансе, позвони мне. Запиши номер". Неожиданно Йанти заметил, что почти все, кто жил или часто бывал на свалке, чувствуют себя чем-то связанными между собой. Они приглашали Йанти посидеть, воспоминали свалочные мифы. Теперь за город выезд был разрешен только по особой визе — на базы отдыха и в охраняемые частные владения. "За пределами мегаполиса увеличилась активность псевдозоологических объектов, — твердили в новостях. — Зафиксировано несколько нападений на людей. Кроме того, продолжаются локальные вторжения на Землю Горящих Трав из мира зоны "С-140х". Ведомство по контролю за соблюдением высшего вселенского принципа пытается блокировать попытки проникновения чужих. Это противостояние делает опасным для людей нахождение вне территории мегаполиса".

Послушав новости в баре, Йанти вышел было на улицу. Но уже в дверях его ждали двое в полицейской форме.

— Йанти Дейс?

Йанти протянул "киборгам" индентификационную карту.

Только в участке Йанти понял, в чем дело.

— Поступила информация, что ты нарушаешь порядок. Шляешься по пивным заведениям, заговариваешь с людьми, кого-то ищешь, задеваешь отдыхающих. У тебя что, навязчивая идея? Между прочим, тебя недавно задерживали, Йанти Дейс…

От него потребовали объяснений, почему он записывает адреса людей со свалки? Что за объединение он пытается создать? Йанти угрюмо оправдывался:

— Я ни к кому не пристаю. Что я, шумел, в драку лез, что ли! Какое еще объединение? Я не имею права записать у друга телефон, чтобы потом с ним посидеть в пивной?

Йанти чувствовал, что на него давят. В конце концов ему стали грозить:

— Если на тебя поступит хоть одна жалоба, мы тебя живо засадим. И штрафом ты не отделаешься.

Он вернулся домой под вечер. Неска встретила Йанти на пороге. Хенко торчал у окна. Уже темнело, в окнах соседнего дома зажглись огни. Сверху доносилась громкая ритмичная музыка, топот и крики.

Неска порывисто обняла Йанти:

— Мне сказали, что тебя взяли прямо на улице. Что им нужно от тебя?

Йанти ощутил, что ему это нравится: и то, что полиция нервничает из-за него, и то, что Неска теперь вешается ему на шею.

— Обещают засадить за то, что я собираю какую-то организацию, — ухмыльнулся он.

Неска укоризненно посмотрела на Йанти. Она приготовила на ужин полуфабрикатные котлеты. Сели за стол, включили телевизор.

— Про свалку! — уловил Хенко и врубил громкость.

Похоже, шел какой-то повтор.

— …Многие люди оказались в плачевном состоянии, — говорил репортер. — Некоторые из них были доставлены в психиатрические лечебницы.

Камера остановилась на фигуре юноши, который закрывался ладонью в натянутом на нее рукаве свитера.

— Лансе! — Хенко вскочил.

— Распаду психики еще больше способствует курение так называемого сухолиста, — озабоченно продолжал обозреватель. — Молодой человек отказался называть свое имя, идентификационной карты у него нет, он боится всякого контакта с людьми. А вот…

Камера отъехала, перескочив на лицо какого-то всклокоченного, обалдевшего от внимания незнакомых людей пьяницы.

— Лансе, значит, в психушке, — горько уронил Хенко.

Квазиолог был умный, безвредный и слегка чокнутый человек.

Есть люди с врожденной тягой ко всему непознанному, с надеждой, что кроме этого мира бетона и камня существует что-то еще. Квазиолог искал наугад. Его интересовали привидения и полтергейсты, и другие явления, которые то ли кажутся, то ли бывают. Он пытался понять природу псевдообъектов. Квазиолог допускал мысль, что это какая-то параллельная цивилизация Земли, враждебная и непонятная и людям, и ивельтам. Он надеялся обнаружить в мире Горящих трав аномальные зоны, пытался подключиться к земной некросфере. Квазиолога волновало непознанное и в самом человеке: интуиция, сны, предвидения, психическая энергия. Он искал способ хоть как-то достучаться до других слоев мира.

Квазиолог получил техническое образование, работал торговым агентом в фирме, реализующей бытовую технику. Внешне его жизнь была довольно размеренной, и свои опыты он большей частью проводил дома или на свалке, а информацию черпал из книг: в книжных магазинах Квазиолога интересовал только один отдел, где стояли цветные книжонки по парапсихологии, эзотерике и прочим псевдонаукам.

Свалку Квазиолог считал зоной. Он свел знакомство с Омшо, как контактером, полагал, что сухолист расширяет сознание и открывает "тонкий мир", но на самого Квазиолога этот легкий наркотик не действовал.

Интерес к иномирцам был у него несколько меньше, чем к выходу в астрал и духам. Судя по СМИ, Обитаемый оказался таким же материальным и обыкновенным миром, как и Земля. Но иномирцы — люди, обладающие особыми способностями, — в какой-то мере подходили под предмет исследования Квазиолога, так что публикации о них он тоже на всякий случай собирал.

Вызов Черного Жителя, призрака свалки, требовал кое-какого особого оборудования. Квазилог не был уверен, что существо, так определенно привязанное к собственной зоне, явится в городской квартире. Но, возможно, если действительно локально воспроизвести близкую ему атмосферу (песчаная почва, сталь, ветер), Житель сможет явиться.

Квазиолог насыпал в пустой аквариум песка и устроил настоящую экспозицию свалки, разложив ржавые обломки стальных вещей. Сверху он укрепил вентилятор.

Оставался вопрос о слежке. Прослушивание в домах велось официально, за попытку найти и уничтожить "жучков" люди несли ответственность. Видеокамеры располагались лишь над входной дверью: они следили, кто входит и выходит из квартир.

Раньше Квазиолог экспериментировал с вибрациями. Он расставлял по всей комнате колонки, с помощью которых создавал шум на разных частотах. Тогда его дважды штрафовали. Первый раз "жучки" зафиксировали превышение допустимого законом уровня шума в жилом помещении. Во второй раз приехала служба технической поддержки — звуковые вибрации создавали помехи и блокировали прослушивание.

Исходя из этого, Квазиолог рассчитывал, что у него будет минут двадцать, может быть, полчаса на контакт с Черным Жителем.

Комната была уставлена колонками и опутана проводами. Аквариум с песком и стальными деталями находился на столе под самодельным светильником. Квазиолог включил колонки и вентилятор. Он не был уверен, что контакт состоится. До сих пор ему не удалась ни одна попытка стать контактером.

— Черный Житель, явись! Шахди, явись! — стал повторять Квазиолог: слово "шахди" для вызова Жителя когда-то назвал ему Омшо.

Черный Житель явился. Взметнулся песок в аквариуме, словно ветер, создаваемый вентилятором, завихрился в воронку — и вот посреди комнаты стоит хозяин уже несуществующей свалки — с пробитым шлемом под мышкой, в кожаной куртке — словом, одетый так, как Квазиологу не раз описывал Омшо. Квазиолог почувствовал, как на лбу выступает пот. Он вытер лоб рукавом и отступил на шаг, рассматривая "объекта".

— У тебя мало времени, — тихо сказал Черный Житель. — Спрашивай.

Квазиолог недаром годами готовил себя к встрече с неизведанным. Он уже опомнился:

— Я призвал тебя, чтобы узнать: где Омшо?

— Тысяча седьмой квартал, шестидесятая линия, — сказал тот. — Внизу дома продуктовый магазин и парикмахерская, на доме — реклама стоматолога. Подъезд в середине дома. Омшо едет в лифте, нажимает кнопку пятнадцатого этажа. Из лифта поворачивает направо. Идет по длинному коридору, его дверь — в самом конце коридора, слева.

Квазиолог запоминал.

— Ты говоришь не как призрак… — наконец заметил он и прищурился, цепким взглядом рассматривая пришельца. — У меня еще есть вопросы. Скажи, откуда ты являешься? Может быть, ты псевдообъект? Для них ты слишком разумный… хотя что мы о них знаем? Может быть, им выгодно разыгрывать перед нами зверей, а они — древний и мудрый народ? — Квазиолог даже протянул руку, чтобы коснуться ткани куртки Жителя, но тот сделал запрещающий знак. — Может быть, вместе с нами на Земле тайно существует другая цивилизация? Вы иная раса, которая жила здесь до ивельтов и владела какими-то силами? Или ты все-таки призрак в особом "тонком" теле? Или иномирец? — Квазиолог снова всмотрелся в сухое, смуглое лицо Жителя.

Черный Житель прервал его жестом, — поднял раскрытую ладонь.

— Ты вправе знать ответы на эти вопросы, — произнес он. — Но подожди. До сих пор в мире Горящих Трав лишь ивельты обладали особыми способностями. Такой человек, как ты, — умеющий связываться со мной и воспринимающий явления иной реальности, — разрушает систему. Новые способности у людей означают для ивельтов потерю контроля. Принудительная разница между ними и вами лежит в основе их власти. Ивельты разрешают вам иметь только ложную науку, вашу эзотерику и квазиологию: они знают, что она ни к чему не приведет. Это сон настоящей науки, которую они поставили себе на службу.

Пришелец стоял посреди комнаты прямо и неподвижно, как черный столб.

— Ты подвергаешь себя опасности, — продолжал Черный Житель. — Я всегда могу исчезнуть, а ты останешься. Не вызывай меня больше. Дождись перемен.

— Перемены… — дернулся Квазиолог.

— Да, — продолжал Черный Житель. — Тогда ты сможешь вызывать меня и таких, как я. Мы всё расскажем вам о том месте, откуда мы являемся, и о том, кто мы. И еще мы расскажем об особых способностях земных людей, которые вы утратили.

Последние его слова заглушил звонок. Квазиолог обернулся в сторону прихожей. Через усилитель домофона звучал приказ: "Полиция! Немедленно откройте!" Квазиолог замахал руками:

— Исчезни!

— Будь осторожен. Не теряй надежды.

Черный Житель "стер себя", проведя ладонью перед лицом, — и теперь только вентилятор бесшумно крутился, нагнетая воздушные вихри и поднимая песок в аквариуме.

Квазиолог признался полиции, что пытался вызвать существо с иного плана реальности. Он спокойно показывал "киборгам": вот колонки, которые создают шум на определенной частоте, а вот это приспособление с вентилятором служит непосредственно для вызова нездешней сущности.

— Я могу продемонстрировать опыт с самого начала, — предложил Квазиолог в ответ на недоумевающие взгляды и усмешки полицейских, которые обнаружили в аквариуме кучу металлического хлама и песка.

"Киборги" осмотрели комнаты. Один из них потребовал у чокнутого эзотерика идентификационную карту, достал переносной порт. Квазиолог уплатил штраф и выслушал предупреждение: действия граждан, квалифицированные судом как злонамеренное препятствие прослушиванию и видеонаблюдению, пресекаются вплоть до тюремного заключения.

Пару часов спустя Квазиолог позвонил Йанти Дейсу и снова назначил ему встречу в подземке.

— Более точного адреса я не достал, — сказал он. — Тысяча седьмой квартал, какой-то из домов по шестидесятой линии. Вот приметы…

О Черном Жителе Квазиолог больше не упоминал: неизвестно, на самом ли деле в подземке глючит прослушка. Но Йанти и так сообразил, откуда адрес.

— Ну, ты не пропадай, — на прощанье сказал он Квазиологу, пожимая его узкую белую руку. — Звони, если что. А здорово, друг, ты это…

Когда-то на допросе Ярвенна рассказывала Армиллу о способности людей Обитаемого мира сводить небесный огонь, облекаться сиянием, являться в любом месте, где устроен их алтарь, исцелять, становиться невидимыми. "Не все умеют всё. У каждого некоторые свойства выражены сильнее, другие слабее", — говорила Ярвенна.

Обычно ребенок перенимал способности от обоих родителей, не всегда — все. От матери Стиврату досталась кровь полынницы, позволяя ему легко находить лад с природой. От Сеславина сыну предстоит унаследовать яркое и длительное сияние, умение вызывать молнию и, быть может, особый талант: способность заставлять светиться предметы.

И все же Стиврат был необычным человеком даже для Обитаемого мира. Он родился на Земле Горящих Трав, его появление на свет приветствовал Дух и, возможно, в будущем Стиврату предстояло примерить на себя предназначение земных людей.

Сеславин несказанно гордился сыном.

— Он богатырь и волхв, как Стиврат из Патоис! Весело ему будет жить с такой силой.

У Ярвенны в издательстве Даргородского университета вышла брошюра — сборник статей под общим названием "Моя жизнь на полынной поляне". Там было и объяснение "Песни о Стиврате" с точки зрения взаимодействия человека с Духом мира Горящих Трав. Песня рассказывала об одном из древних и самых жутких воплощений Духа, которое невозможно было умилостивить жертвами.

"Страх древних людей Земли перед явлениями природы, их суровая и короткая жизнь шла бок о бок с ужасом смерти, — писала Ярвенна. — Восприимчивый к культуре людей Дух усваивал в том числе и мрачные суеверия, отчаяние, бессилие перед стихиями еще дикого и темного человечества. Таким образом, существо, именуемое в "Песне о Стиврате" "ужасом Патоис", в немалой степени воспитано самими людьми.

Но рядом с этим потоком страха перед бытием, перед темной стороной природы, бил родник мужества и борьбы, породивший Стиврата. Поднимая свой топор на чудовищ, Стиврат тем самым восставал против древнего бессилия и ужаса. Дух видел, что человек в силах преодолеть страх. Для Духа Земли Стиврат являл собой культурные ценности человечества: отвагу, верность роду, защиту дома.

Из Песни мы можем судить, что "ужас Патоис" представлял собой огромное чудище в чешуе, с двенадцатью пастями: живая идея пожирания, поглощения. Стиврат встретился с ним у Темень-реки. Выследить жуткое воплощение Духа было нетрудно, — люди хорошо знали, где его логово, и, как огня, боялись этого места. Таким образом, Стиврат переступил запретную для людей границу. Там он бросил вызов чудищу, и "ужас Патоис" явился. Стиврат начал бой в человеческом облике, но в течение схватки дважды перевоплощался в волка и в ворона (подробнее см. об этой способности мой отчет "Бой Сеславина из Даргорода в облике тура со змеем").

Истекающее кровью чудовище устремилось в бегство. Стиврат преследовал его, пока не оказался у входа в логово. Он решился последовать за чудовищем в глубокую нору, где разыгрался последний акт этой схватки. В человеческом облике тяжело раненый Стиврат завершил бой и вернулся домой, где упал замертво, но был воскрешен своей женой (вероятнее всего, он лишился сознания и пришел в себя, когда она применила известные в ее время способы лечения)".

Ярвенна снова ушла на все лето в Патоис. Она взяла с собой девятимесячного сына. Ей хотелось научить маленького Стиврата жить жизнью полынника.

Способности земнородных у детей проявлялись раньше всяких других. Умение облечься сиянием или свести с небес молнию требовало сложившегося характера, большой внутренней силы. Но ощутить особую связь с лесом и лугом, обмениваться с ним токами жизни, исцелять хотя бы царапины наложением рук — этому учились с раннего детства.

Стиврат быстро ползал по всей Ярвенниной полынной поляне. Время, когда маленький ребенок совсем беспомощен, в Обитаемом мире с веками делалось все короче. В теплую солнечную погоду Стиврат оставался с матерью на несколько дней. Потом его забирал Сеславин, поселившийся в Лесной Чаше у тещи: мать Ярвенны сама не так давно родила девочку и помогала Сеславину присмотреть за сыном.

Маленький Стиврат полюбил полынную поляну и жизнь под кронами леса; крылатый птицезверь, гнездившийся в дупле дуба, сделался его хранителем. Мальчик играл с ним, как с большим псом. На поляну наведывался огненногривый тур, мирно пасся, а ночью в ветвях загорались глаза мелких мохнатых лесных существ.

Ярвенна следила, как ее сын замирает, спрятавшись среди высокой полыни, и время для него начинает отсчитываться в ритме травы, бабочек и жуков. Иногда он плескался в ручье неподалеку. Вода в нём всегда была холодной, но здоровье Стиврата только закалялось от этого. "Будет витязь! — радовался Сеславин. — Вот посмотришь, Ярвенна!".

С середины лета на поляну начал являться Хородар. Он делал зарисовки для своей новой картины и просил, чтобы Ярвенна ему позировала. Когда Стиврату приходила пора дневного сна, Ярвенна брала его на руки. Она садилась в тени, среди кашки и медуницы, над головой свисали низкие ветви кустов.

Хородар был и сам похож на какое-то лесное существо. С курчавой бородой и вьющимися волосами, в широкой рубахе, распахнутой на волосатой груди, он бросал на Ярвенну странный нездешний взгляд и переводил его на мольберт, на котором понемногу возникал задуманный им образ.

Случалось, на поляну наведывался сам Дух Земли. С огромным посохом и неизменным котенком рыси на плечах он появлялся под дубом, наклонив рогатую голову, и смотрел на ребенка. Ярвенна, завидев фигуру исполина, выглядывала из зарослей полыни, Стиврат стоял рядом, держась за ее подол.

Один раз Дух шагнул к Ярвенне, снял с плеча пятнистого красно-рыжего котенка и пустил в траву. Ярвенна улыбнулась. Она поняла: это подарок ее сыну, как тур был даром Сеславину.

Котенок с тех пор жил на поляне. Он подрос, лапы, особенно задние, вытянулись. Рысенок стал карабкаться по деревьям; неподалеку, под вывернутыми корнями поваленной бурей сосны, он нашел себе логово.

Но спустя несколько дней Ярвенна сказала Сеславину:

— Забери сегодня Стиврата. Твой тур необычно беспокоен последние дни. Он уходит в чащу, и я слышу вдалеке его рев.

Покормив сына, Ярвенна посадила его возле себя играть. Они с Сеславином собирались поесть сами: он расстелил скатерть на траве и раскладывал прихваченные из дома припасы.

— Почему ревет тур? — озабоченно спросил Сеславин. — Может, скучает по корове?

— Нет, это не гон, — возразила Ярвенна.

— Тебе самой тут не опасно? Вдруг опять завелось чудовище? Знаешь, Ярвенна, как бы ни был доброжелателен Дух, пока в Земле паразит и пока человечество контролирует ивельтская элита, Дух дичает и теряет культуру, ты сама об этом писала. Он может породить такую лютую тварь — не то что огнестрелом, пушкой не возьмешь! Давай вызовем следопытов, пусть обойдут окрестности и выяснят, кто беспокоит тура.

Ярвенна задумалась.

— Пышки с медом, — отвлеклась она.

— Мама для тебя пекла. Ты же любишь, — улыбнулся Сеславин.

Мать жены он и сам называл мамой.

Вдруг издалека донесся трубный, хриплый голос тура. Муж и жена насторожились.

— Вот, слышишь, — сказала Ярвенна.

— Тогда вызовем следопытов, а сами пока уйдем, — решил Сеславин. — А то вот что!.. Как ты думаешь, может, мне воплотиться в тура и самому проверить, что ему не дает покоя?

Сеславину подумалось, что, и впрямь, неплохо бы вселиться в этого косматого князя лесов и обойти дозором округу. Тур, если и набредет на чудовище, то он — великан весом почти в тысячу пудов, не даст себя в обиду. Сеславин окинул взглядом жену и сына, игравшего в траве рядом, и на его лице появилось наивное и добродушное воинственное выражение. Ярвенна ласково посмотрела на сведенные вместе широкие светлые брови и крепко сжатые губы.

— Нет, не надо, — она оперлась рукой на его плечо. — Сделаем так, как ты сказал раньше. Это работа следопытов, у тебя есть своя.

Сеславин не успел ответить. Поляну охватил ветер, она вся вздрогнула и затрепетала. Из зарослей вышел Дух, громадный, стройный, одетый немного иначе, чем всегда. Его чресла прикрывала серо-бурая волчья шкура, из-под которой видны были потертые кожаные штаны. У Духа был широкий пояс, обшитый полосками в виде узора из зигзагов и крестов. На плече сидел уже не ушастый котенок рыси, а крупный черный ворон.

Сеславин и Ярвенна одновременно вспомнили часть Песни о Стиврате, которая называлась "Облачение Стиврата". Нынешнее облачение самого Духа Земли сильно напоминало облик героя Патоис.

Ярвенна вскочила и обеими руками поднесла великану уже початый кувшин молока. Дух поднес кувшин ко рту, проливая молоко на подбородок, жадно пил, точно в память о скотоводческой культуре людей, для которых мать-корова стала кормилицей.

Ярвенна чувствовала, что он готов рассказать то, что у него на сердце. Она подвела к великану, держа за руку, Сеславина. "Расскажи ему", — попросила она, снизу вверх глядя в темные, бычьи глаза Духа. Она видела, как глаза налились кровью.

Сеславин медленно, точно во сне, опустился на землю, прислонившись спиной к стволу дуба. Дух сел на пятки напротив него. Сеславин "говорил" с Духом.

На языке образов и ощущений Дух Земли рассказывал человеку, что произошло сотни лет назад. Он был охвачен бурей гнева, ярости и тревоги. Он помнил времена, когда у него было целое человечество, а теперь лишь маленький Стиврат играл с бабочками на полынной поляне. Дух мира Горящих Трав хотел рассказать человеку, как однажды сделал попытку защитить человечество Земли и потерпел поражение.

Образы путались и накладывались друг на друга. Сеславин видел степной пожар на тысячи верст вокруг, горящие лесные деревни, колючую проволоку на равнине. Затем перед ним раскрылся темный проход в глубину, тоннель, блестящий изнутри от какого-то застывшего вещества. Это вещество выделял паразит, прокладывая себе путь сквозь земную кору в недра. Иногда паразит останавливался, чтобы набраться сил, и расширял свое логово: подземные тоннели прерывались темными пещерами, где он, ворочаясь, размазывал по стенам свою слизь. Она затвердевала сверхпрочным термоустойчивым покрытием.

Дух создал боевое воплощение себя самого. Он объединил в одном существе все, что считал самым могучим и грозным. У него было три головы: многоголовость — знак неуязвимости, — мощные лапы с выдвигающимися убийственными когтями. В каждой пасти сверкали клыки. Это было гибкое и подвижное создание. Оно умело рыть землю, как крот, и, наконец, прорылось туда, где начинался тоннель. В конце, в пещере, ждал враг человечества: членистоногое существо, напоминающее сверчка или рака.

Здесь сгущался кромешный мрак. Духу не нужно было зрение: его воплощение было снабжено теми же приспособлениями, которые есть у летучих мышей и прочих ночных или подземных тварей. Испуская особый крик, Дух Земли улавливал его отражение от стен и от любого препятствия впереди.

Дух продвигался по тоннелям. После долгого путешествия он наконец ощутил впереди присутствие паразита.

Паразит повторял скрипящий звук, похожий на "чьщек!": он создавался трением особых жестких образований на его теле. Дух напал на это странное мерзкое существо, которое заполняло собой собственное тесное логово. Но созданный ивельтами паразит не был беззащитен. Он угрожающе приподнял клешни, все громче и чаще повторяя: "чьщек!". Из раскрытых клешней капала жидкость, разбиваясь о выстланный затвердевшей слизью пол.

Дух, избегая клешней, пытался сломать их или отсечь ударом клыков. Когтистая лапа с хрустом обрушилась на одну из них. Паразит разразился громким шипящим щебетом. Оторванная клешня отлетела.

Слизь выделялась у паразита лишь тогда, когда он передвигался под землей, создавая свои тоннели и логова. Сейчас его тело было сухим и твердым. Когти и клыки самого могущественного воплощения Духа лишь скользили по его панцирю.

Паразит медленно изогнул сокращающееся брюхо. Оно некоторое время вздрагивало; на конце открылось отверстие, из которого потекло нечто вязкое. Затем из отверстия, смазанного этой субстанцией, стремительно вылетело длинное острое жало. Оно проткнуло воплощение Духа насквозь так быстро, что успело втянуться и снова проткнуть его еще и еще, прежде чем Дух взревел, задергался и упал набок. Он продолжал дергаться и хрипеть, израненный и одновременно отравленный ядом.

Паразит перестал выщелкивать "чьщек!". Он успокоился. Едва исчезла опасность, он о ней позабыл: его инстинкты были слишком просты, чтобы он чувствовал боевую ярость или хотя бы интерес к содрогающемуся неподалеку телу. У паразита было только два предназначения: оберегать свою жизнь и питаться.

Дух был поражен. Его воплощение погибло в недрах, и он стал испытывать непреодолимый ужас перед паразитом. В те годы по всей Земле стояли долгие зимы, и в бурях носились призраки. Земля под снежным покровом казалась бесплодной и пустой, черные леса Кибехо окутала печаль, скалы Хирксон, как волки, выли в метели.

Дальше образы путались, так что Сеславин мало что мог разобрать. Вдалеке высились стены городов-гигантов. Дух проиграл битву и потерял свое человечество.

Дух сидел на пятках, сложив на коленях руки, а Сеславин — прислонившись к дубу и подогнув ноги. Маленький Стиврат заулыбался: на поясе Духа висела костяная трещотка. Стиврат сразу решил, что это погремушка, и стал подбираться к ней.

Ярвенна вглядывалась в лицо мужа: глаза Сеславина были открыты. Она видела, что его взгляд устремлен в одну точку, зрачки расширились. Сеславин упал бы, если бы не опирался спиной о дерево.

Стиврат подполз к Духу и теребил свисавшую с его пояса трещотку. Внутри барабанили камешки.

У Сеславина подрагивали руки, иногда содрогалось все тело. Ярвенне начинало делаться страшно. Соприкоснуться сознанием с Духом — это могло быть опасно: в нем миллионы существ, доброжелательных и нет, совсем немного просвещенных и море совершенно темных и диких. Духа сводит с ума засевший в недрах Земли паразит. Почему последние дни так тревожно ревел тур?

Внезапно Дух тяжело поднялся и медленно побрел в чащу, опустив рогатую голову. Наигравшийся погремушкой Стиврат уже спал, свернувшись в траве.

Сеславин уронил на грудь голову, в безжизненной позе подавшись вперед. Ярвенна, поддержав мужа за плечи, уложила на землю.

Ему по-прежнему чудились пещеры, озера, образующиеся в подземных полостях, естественные колодцы и шахты. Там вода была мертвой от соли или, смешиваясь с известью, превращалась в камень, и стояла вечная тишина. Но в ней шелестели звуки миллионов капель и стекающих по стенам ручьев. В темных залах ползали улитки со светящимися раковинами. Сеславин упорно искал выход, чувствуя, что в самой глубине дышит демон-пожиратель, победивший враг Духа — паразит.

Сеславин приходил в себя долго: он уже был не в забытье, но еще не в сознании, уже начал чувствовать, как ему на голую грудь и на лицо льется ледяная вода, но не мог ни открыть глаза, ни пошевелиться. Наконец он вырвался из беспамятства таким усилием, что тут же приподнялся на локтях, глядя перед собой невидящим взглядом. Сеславин даже не понял сразу, спасение это или смерть.

Он проспал до вечера под навесом на краю поляны. Вечером вместе с Ярвенной и Стивратом они вернулись в Лесную Чашу.

Здесь Сеславин жил в комнате старшего брата Ярвенны на втором этаже большого дома. Братья-погодки выросли и разъехались. Младший учился на первом курсе в Даргородском университете и собирался стать смотрителем полевых угодий. Старший брат уехал к морю Хельдвик — в Ирменгард, поступил на судостроительный факультет и проходил практику на верфях.

Сеславин не только ощущал себя, но и внешне выглядел путником, который пришел из дальних мест, испытав по дороге нужду и опасности. Мать и отец Ярвенны с тревогой поглядывали на него, уходившего из дома лишь нынче утром, а вернувшегося, как после долгих скитаний. Казалось, он нетвердо помнит даже расположение комнат.

Со слов мужа Ярвенна записала его видения. В открытые окна долетали свежие запахи сада. Над письменным столом были прибиты полки, на которых стояли детские книжки о приключениях, а в углу — деревянный, тщательно вырезанный меч и детский лук со стрелами.

— У братьев, когда они учились в школе, здесь была сторожевая башня, — объяснила Ярвенна и подошла к окну. — Тут они несли дозор.

Сеславин лежал на диване. Он смотрел в потолок, запрокинув голову на подушку.

— У нас в Обитаемом мире давным-давно не было войн, — вдруг задумчиво проговорил он. — А я даже оглянуться не успел, как стал воином. И Аттаре стал воином на Земле Горящих Трав. У меня тоже когда-то был деревянный меч…

Ярвенна села на подоконник. В руках у нее все еще была тетрадка и карандаш.

— Спи, — сказала она и без улыбки добавила. — Воин… Пока дома, спи.

Ночью на веранде светло и прохладно. В небе стоит яркая луна, настольная лампа похожа на такую же луну, только в абажуре. В углу валяются каркасы нескольких недоплетенных корзин: Аттаре забросил это увлечение, и они пылятся, в них поселились цикады.

Аттаре писал монографию, два дня в неделю отдавая чтению лекций в университете. Он по-прежнему носил бороду, по деревне ходил босой и время от времени отправлялся с мотыгой в общинные виноградники.

Каждый рассвет Аттаре шел к морю. В голубой вышине ему иногда чудилось пустое место: место, где должен быть виден его летящий крыломах. Аттаре швырял в море камешки, залезал на большие валуны и возвращался домой, чтобы выпить кружку вина и после бессонной ночи лечь спать. Завтракал Аттаре обычно на ходу: он брал с собой лепешку и гроздь раннего винограда.

"Чепуха! — думал он по пути домой. — Ничто не мешает мне летать. В школе ребята построят крыломах, я, конечно, приду на испытания…". Аттаре вспомнил о небесной колеснице Стелаиса: неболете, который должен быть запряжен крылатыми существами. Сколько махов он сможет пролететь? Но у Аттаре еще будет возможность провести этот опыт. Землепроходцы когда-нибудь найдут способ истребить паразита в мире Горящих Трав. И однажды в Тиевес будет построен громадный амфитеатр. Люди придут, рассядутся на скамьи. Им выдадут бинокли. И над головами зрителей по кругу начнутся первые в мире гонки на неболетах…

"Да я и сейчас могу вернуться на Землю, — говорил себе Аттаре. — Подать заявление в Комитет: прошу, учитывая мой опыт… Чепуха! Почему меня туда так тянет?.. Я пишу фундаментальный труд! Он действительно будет иметь значение, я введу в научный обиход огромный, еще не освоенный материал. Моя теория даст ключ к пониманию всей культуры Древней Тиевес!".

Но Аттаре не становилось легче. "На том берегу мое счастье, а мой меч и мое сердце на этом", — пелось в одной песне на древнем наречии Оргонто. Аттаре писал свою монографию с тем чувством, с которым в разлуке пишут письмо к любимой.

Накануне у Аттаре был долгий разговор с матерью. Та сказала, что хочет посватать за него Джолу, дочь соседки, совсем молодую девушку, только что поступившую в техникум на факультет виноделия. Так еще в старину родители иногда сами выбирали сыну невесту или дочери — жениха, но этот обычай сильно изменился с тех пор, как браки заключались насильно, семейной властью. Теперь для Аттаре и Джолы родительское сватовство сводилось лишь к тому, что обе семьи хотят познакомить их ближе и рассматривают как возможную и даже желательную пару.

В ответ на слова матери Аттаре смутился:

— Джола, мама? Я ее помню вот такой, — он выпрямил ладонь над полом. — Ты уверена, что она захочет со мной встречаться? Наверное, она ждет, что неожиданно полюбит необычного, незнакомого человека, а тут ей скажут: выходи за соседа, которого ты знаешь с детских лет. Мне кажется, сейчас Джоле это будет очень скучно.

Аттаре сидел в плетеной подвесной койке на веранде: здесь он обычно спал, проработав всю ночь.

— А ты бы пошел на свидание с ней? — серьезно спросила мать.

Она окинула взглядом письменный стол, заваленный рукописями. Листы были сложены в стопку и придавлены статуэткой бородатого древнего философа, чтобы ветер не разметал их.

— Я — другое дело, — Аттаре помолчал. — Ты права, мама, мне пора подумать о собственной семье. И я, похоже, куда меньше романтик, чем сам от себя ожидал. Я не ищу таинственную незнакомку и охотно бы познакомился с девушкой, которую выберешь ты. Но Джола… У нее еще слишком многое впереди.

— А у тебя многое позади? — поняла мать, остановив проницательный взгляд на лице Аттаре.

Тот развел руками:

— Ну, в общем, да… Да, мама, у меня кое-что уже позади.

— Мне нравится Джола, Аттаре, — мягко возразила мать. — У нее хорошая семья. Она простая, открытая, умная девушка…

— Я тебе сказал, мама: если она тебе нравится, я посватаюсь к ней.

Аттаре задумался. Девушке не должно быть обидно, что ее сватают. У Джолы еще не случалось в жизни ничего подобного, ей будет даже интересно. А если она скажет, что встречаться с соседом, которого сватает мама, не так уж и увлекательно, то Аттаре сам в глубине души с этим согласен и вовсе не собирается отбивать невесту у ее будущего суженого, имеющего то преимущество, что встреча с ним загадочна и еще впереди.

Вторая книга Элено и Ресс "Вихри Летхе" вышла в Обитаемом Мире весной, и по ней уже был написан сценарий. Студии Даргорода и Оргонто объединились, чтобы снять по "Вихрям" "живую светопись" — пьесу для светописного театра.

События Тиевес снимались на Сорренском побережье, приключениям в лесах Патоис и Кибехо предстояло разворачиваться под Даргородом. Тиона прошла отбор на небольшую роль. В пьесе она играла "саму себя" — южанку, которую Ольвгейр спасает от медного льва. Тиона повзрослела за этот год, черты лица стали тоньше, а глаза еще больше и темнее. Волосы у нее были убраны в новую прическу: завязаны хвостом на макушке, как у незамужних девушек в Древней Тиевес.

Главной сценой Тионы был танец на берегу в сильный туман. Жительницы приморских деревень, жены и матери рыбаков, танцевали, чтобы привлечь громоносцев. Однажды наставник Стелаис научил громоносца носить сигнальный фонарь. С тех пор они нередко помогали морякам.

Тиона знала, что Ольвгейру предстоит пройти опасное место — узкий пролив, в котором столкновение встречных течений вызывало водовороты, и кораблю угрожали острые скалы. Тиона танцевала на берегу и вызывала громоносца. Дав ему в лапы фонарь, девушка посылала морского духа на помощь Ольвгейру, чтобы тот указывал безопасный курс.

— Вот увидишь, Джола в тебя сразу влюбится по уши, как я в светописной пьесе влюбилась в Ольвгейра, — заверила Тиона Аттаре. — Родители в выходные пойдут к соседям и все обсудят. Готовься к свиданию!

— Я даже не знаю, о чем с ней говорить, — смущенно произнес Аттаре.

— Ну ты что? — укоризненно округлила глаза Тиона. — Джола такой же человек, как и ты. Просто поговоришь с ней по-человечески. Нет, ты совсем одичал!

— Вот именно, — Аттаре нахмурился. — Ты же знаешь, что я ни о чем не умею говорить, кроме древней культуры.

Тиона рассмеялась:

— Тогда говори о древней культуре. А Джола будет говорить о виноделии, она как раз учится на технолога. Получится очень познавательное свидание. Все будет хорошо, вот увидишь!

Над морем сгустился туман, прибрежные скалы сливались с водой и небом. Только мерцающий свет сигнального фонаря, стоявшего на большом валуне, рассеивал мрак на маленьком пятачке пространства. В нем кружилась с поднятыми руками светлая женская фигурка. Отблеск фонаря выхватывал из белесой мглы то развевающийся вокруг босых ног край длинной накидки, то разметавшиеся черные волосы, то простой бронзовый браслет на загорелой тонкой руке.

Девушка исчезала в тумане и снова появлялась на островке света, маня руками кого-то невидимого со стороны моря. Наконец, она остановилась, вытянулась, запрокинув голову и вскинув руки. С горячей надеждой танцовщица смотрела вверх.

В воздухе захлопали крылья. Появилось и закружилось над ней крылатое существо, длинный змей с точеной вытянутой головой. Девушка схватила с валуна и подняла над собой фонарь. Свет озарил ее матово-загорелое лицо и темные глаза. Существо делало круг за кругом, снижаясь по спирали, наконец, пролетев низко над головой девушки, вцепилось обеими лапами в кольцо фонаря и взмыло вверх. Девушка крикнула, погружаясь в туманную мглу:

— Освети путь Ольвгейру и его кораблю, громоносец!

Светящаяся точка исчезла в тумане над морем.

…Жужжание аппарата, прокручивавшего "живую светопись", смолкло. Движущиеся картины перестали мелькать на белом полотне, и постановщик, который просматривал отснятые нынче сцены, одобрительно кивнул: "Кругом туманное марево, а громоносец с сигнальным фонарем, — думал он, — это живой маяк, символ надежды. Танец девушки, таким образом, будет означать послание любви и надежды тому, кто не должен ни сбиться в тумане с пути, ни погибнуть в водовороте".

Часть 6

Не странно ли, что в мировом просторе,

В живой семье созвездий и планет

Любовь уравновешивает горе

И тьму всегда превозмогает свет?

Н.Заболоцкий "Мир однолик, но двойственна природа".

Вечером над морем низко висела луна. Аттаре и Джола сидели на небольшом утесе на крепких изогнутых корнях сосны: Аттаре чуть выше, обнимая древесный ствол, а Джола — ниже, обхватив руками колено, другой ногой опираясь на камень. В кустах стрекотали цикады, низко носились летучие мыши.

Для Джолы было неожиданностью сватовство Аттаре. Он был известен во всем Оргонто и за границей: как ученый, лектор, основателя музея Тиевес и землепроходец, дважды получивший тяжелые раны.

Джола была подругой Тионы. Соседи вместе справляли праздники, ходили друг к другу в гости. Последние годы Джола мало видела Аттаре. Она знала, когда брат Тионы опять в отъезде, переживала, если он лежал в больнице, радовалась, что он выздоровел и вернулся домой. Точно так же Аттаре слышал, что дочь соседки закончила школу, поступила в техникум, а вон и побежала куда-то, не иначе на танцы, а с утра заглянула к Тионе: опять они о чем-то сговариваются.

В будущем Джола собиралась работать в родной общине и разрабатывать новые рецепты вин. "Я изобрету, как пытались древние ученые, настоящий эликсир радости!" — делилась Джола с Тионой. А когда среди подружек заходила речь о парнях, Джола отмахивалась:

— Я вообще выйду замуж позже всех.

— Почему? — со смехом спрашивала Тиона.

— Потому что у меня дополна своих дел, — отвечала она. — Потому что семья — это общее дело, а у меня все время уходит на пустяковые Джолины делишки. Но их у меня много.

Ей нравилось танцевать, купаться в море, учиться, читать в одиночестве в саду, работать на виноградниках, помогать отцу и матери делать домашнее вино. Джола любила по пять раз ходить в театр светописи на свои любимые пьесы. И поэтому Джола всегда говорила, что уж точно не выскочит замуж рано.

Тем сильнее она удивилась, когда ее родители после долгого совещания с соседями сообщили ей новость: ее хотят сосватать с Аттаре!

Джола мыла посуду после завтрака.

— С Аттаре? — она широко раскрыла черные блестящие глаза и чуть не грохнула тарелку.

— Сказать, что мы не согласны, или ты пойдешь с ним на свидание? — мать решительно отобрала у Джолы тарелку и поставила на стол.

Смуглый кудрявый винодел — отец Джолы высказал свое мнение. Он сказал, что рад был бы выдать Джолу в соседний дом, в уважаемую семью, а тем более за такого парня, как Аттаре:

— Я понимаю, почему родные хотят его женить. Ему, прямо сказать, пришлось несладко, — сказал он. — Они хотят, чтобы Аттаре нашел свою радость после всех этих скитаний на Земле Горящих Трав.

"Наверно, после всего, что он пережил, ему нужен друг, — поняла Джола. — Но почему же я?". Джола попыталась вообразить себя в виде красавицы, но даже это не получалось. Она была невысокая, очень смуглая, как отец, с черными густыми волосами, похожими на мохнатую шапку, и из-под этой шапки то и дело сверкали белки огромных глаз. Она редко надевала юбку: все больше ходила в штанах.

— Хорошо, я пойду на свидание, — задумчиво сказала Джола.

Ей пришла в голову очень простая мысль: как-то не по-товарищески отказывать Аттаре через маму.

Но первое свидание прошло совсем не так, как представляла Джола. Они с Аттаре почти ни о чем не говорили, а облазили все утесы на побережье. Их обдавали солеными брызгами волны, разбивающиеся об эти отвесные утесы, в расщелинах росли сосны, можжевельник и цветущие кустарники.

Джоле и в голову не приходило, что дела Аттаре так похожи на "пустяковые Джолины делишки". Она училась, он писал монографию. Она изобретала "эликсир радости", он построил крыломах. И оба превращали каждое свидание в целое путешествие по таким укромным и глухим местам на побережье, которых, наверное, не разведали и местные мальчишки-рыбаки.

Тиона возмущенно говорила брату:

— По справедливости, твои рубашки должна чинить Джола. Вы что, в контрабандистов играете? Вам обязательно нужно продираться через кусты и ползать по скалам, чтобы вас не схватила конная жандармерия?

Аттаре смущенно отвечал:

— Тиона, а нельзя ли выделить мне одну какую-нибудь рубашку, которую смело можно пачкать и рвать?

— Вариант "чинить рубашки самому" даже не рассматривается? — негодовала Тиона.

— Ох… Я читал в одной книге, что только круглые сироты сами зашивают свои рубашки, — жалобно отвечал Аттаре сестре.

Рассмешив ее, он мог смело отправляться снова "играть в контрабандистов". Лишь изредка у них с Джолой намечались приключения, в которых не рвется одежда. Они несколько раз ходили в светописный театр и на танцы. О свадьбе, которую ожидали их семьи, они упоминали между собой как-то не всерьез.

— Может, лучше и правда основать разбойничью шайку? — предлагал Аттаре. — Какие мы влюбленные? Мы сообщники.

— В лавочках для туристов пускай продают безделушки для тех, кого мы будем грабить, — развивала мысль Джола. — Чтобы мы случайно не отняли у них нужные вещи. В туристических программах напишут: "Вас ожидает головокружительное ограбление в исполнении единственной и самой ужасной шайки в окрестностях Оргонто!".

— А если мы все-таки поженимся и заведем детей, то и их тоже воспитаем разбойниками, — обещал Аттаре.

Ри посадила автолет на высоком берегу озера. Распахнув дверцу, она спрыгнула на землю и стащила с головы шлем. Тонкая серебристая куртка из материала В3S и легкие сапоги из кожи псевдообъекта — это было любимое снаряжение Ри еще с тех пор, как она занималась экстремальным пилотированием автолетов. В3S — высокотехнологичный защитный материал: мгновенно твердеющий во время удара и рассеивающий его энергию. Он был разработан именно для спортсменов-экстремалов, автолетчиков и мотоциклистов. Тонкая В3S-овая куртка не сковывала движений.

Элено открыл дверцу со своей стороны, все еще сидя внутри. Полет с дикими виражами вскружил ему голову.

— Потрясающе, Ри! — он вылез из автолета и тоже снял шлем. — Никогда бы не подумал, что такое можно вытворять в воздухе!

— Если сто лет увлекаться этим видом спорта, можно и не такое вытворять, — усмехнулась Ри, на самом деле чувствовавшая себя польщенной.

Они, не сговариваясь, пошли в одну сторону. Крутой песчаный склон перед ними спускался прямо к воде.

— В принципе, под "живым веществом" Земли, — заговорила Ри, задумчиво глядя вниз, — понимают совокупность всех живых организмов. Я читала, что во времена вселенского господства ивельтов было так: когда паразит полностью истощал все живое вещество, и планета превращалась в пустыню, ивельты резко увеличивали численность человечества. Для людей в достаточном количестве производилась искусственная пища, планета плотно заселялась, и "живого вещества" продолжало хватать для нужд паразита. Каким бы нездоровым ни было это человечество, как бы ни увеличивалась смертность, генетические фабрики позволяли поддерживать нужную для жизнедеятельности паразита заселенность планеты.

— И при этом речь шла о том, что истощенное, больное, многочисленное человечество не выживет без помощи ивельтов, прекрасной и здоровой расы работодателей и благотворителей? — уточнил Элено.

— Да, — подтвердила Ри. — И я все больше восхищаюсь ивельтами, которые в ту эпоху сумели создать движение сопротивления. Они сумели объединиться с озлобленными, обездоленными людьми. Это то, о чем говорил наш друг: они возвысили толпу собой.

Наш друг они по-прежнему называли Сеславина, чтобы не привыкнуть произносить вслух его имя и не сказать его нечаянно там, где ведется прослушивание.

— Может быть, развести костер? — предложил Элено. — Я соберу хворост.

Ри осталась на самом краю обрыва, заложив руки за голову, запрокинутую к небу, по которому плыли закатные облака. Ее тонкая фигура казалась черной на фоне заката. Ри обернулась:

— Осторожно, не наткнись на псевдообъекта.

— Да, тут не Обитаемый мир, — отозвался Элено. — Вместо прекрасной лесовицы вылезет какой-нибудь кошмар Духа Земли, порождение Гибельных лет.

Гибельными годами в последних летописях Тиевес называлось время вторжения ивельтов. В это время ученые и вожди Тиевес, видя гибель своей культуры, совершили массовые самоубийства. К ним добровольно присоединились многие простые люди. Перед этим они устроили тайные библиотеки и хранилища, некоторые из которых потом обнаружили археологи из Обитамого мира.

Элено принес охапку хвороста. Ри задумчиво глядела, как он возится с зажигалкой:

— Помнишь, как мы три года назад ездили в поле вызывать нашего друга? Подумать только, нам хватило воображения, чтобы попробовать это сделать!

Элено, поджигая спиртовую таблетку, подтвердил:

— Да, и с тех пор мы, в сущности, бунтовщики. Самое забавное, Ри, что мы мятежники в мире, где главный культурный герой — мятежник. Это парадокс. Я имею в виду имиджевый миф канцлера Стейра. Ведь, по своему мифу, он вождь повстанцев, даже был приговорен к смерти правящим режимом. И с тех пор, как он пришел к власти, именно понятие повстанец, мятежник в культуре Земли Горящих Трав перестало существовать. Остались только "экстремисты", "завистливое быдло", "асоциальные элементы" и "маньяки". Героический образ несогласного, нарушителя, борца можно встретить лишь в мифе Стейра.

— Ты прав, — рассмеялась Ри. — И кто мы с тобой?

Ри вздрогнула, от порыва ветра ей стало прохладно.

— Холодно? — Элено быстро распрямился и шагнул к ней.

Ри показалось, что сейчас он подойдет и обнимет ее. Миг ему казалось то же самое. Он задержался, глядя ей в лицо.

— Мы просто странная парочка на природе… Я принесу одеяло из автолета, кстати, там же и кофе, — непринужденно сказал Элено.

Ри неподвижным взглядом смотрела, как горит костер. Элено принес одеяло и накинул на нее, задержав ладони на ее плечах. Ри не двигалась.

Элено убрал руки, отошел и сел перед костром. Ри опустилась на траву рядом. Сейчас она не была уверена, что дрожала действительно от холода.

— Итак, у нас есть термос с кофе и бутерброды. И это хорошо, — нарушил молчание Элено.

Он отвернул крышку термоса, налил горячий напиток в пластиковый стакан и передал Ри.

Они работали сейчас над третьей книгой, совсем не похожей на предыдущие. "Сердце мира" был якобы фантастическим романом-утопией, на самом деле посвященным цивилизации Обитаемого. Из-за этого большинство разговоров Элено и Ри вертелось вокруг сопределья, тамошнего образа жизни и культуры.

— Они живут, чтобы улучшать собой саму человеческую природу, — произнес Элено. — Помнишь, наш друг говорил: "Какой смысл в том, чтобы небольшая горстка людей добилась для себя жизни лучшей, чем все другие? Смысл в том, чтобы становилась лучше вся человеческая природа. Предки улучшили собой нашу природу, мы будем украшать и улучшать ее дальше". И правда, — добавил Элено, — стоит посмотреть на нашего друга. Сразу ясно, что он и улучшен, и украшен предыдущими поколениями: стройная фигура, железные бицепсы, простое и учтивое поведение. Каменщик с философским образованием. Сияющий небожитель. Я хорошо понимаю ту благодарность к предкам и любовь к потомкам, которую он должен испытывать. Обязательно нужно, чтобы это было видно из нашей книги.

Обоим вспомнилась последняя встреча с Сеславином, который, отвечая ни их вопрос, говорил: "Любая цивилизация — нагрузка на ресурсы и экологию. Мы стараемся, чтобы наша цивилизация была посильной для Обитаемого мира. В старину слуга надевал барчуку штаны. Некоторые блага прогресса — такое же самодурство. Есть вещи, которые человек должен делать сам. Любой из нас без особых лишений переносит непогоду, голод, тяжелый труд. Мое удобство не в том, что я способен терпеть жару и холод без жалоб, а в том, что, когда вы бы уже чувствовали себя неуютно, я еще не нуждаюсь в особой одежде, и мне эта погода подходит. Чтобы быть со мной там, куда я пойду налегке, вам пришлось бы брать с собой много вещей. Наша жизнь может казаться вам скудной, стоит вам примерить ее на себя. Но у нас в организме есть запас прочности, внутренняя приспособленность к жизни. У вас же, как я понимаю, она лишь внешняя и заключается в большом количестве собственности, заменяющей возможности нормального человеческого организма. Если учесть, что собственность у вас распределяется очень неравномерно, можно сказать: на Земле Горящих Трав не знает комфорта и страдает подавляющая масса людей.

Но главное не в этом. Свобода, — сказал Сеславин. — Вы все сильнее зависите от общества. Несколько дней нестабильности, без привычных удобств, — для вас это будет конец света. Если бы представить фантастическую ситуацию, что все ваши вещи оказались заражены спорами смертельной болезни, вы бы продолжали пользоваться ими, потому что у вас нет другого выхода. А случись это с нами, мы сожгли бы дотла Даргород и построили его заново на очищенном месте".

На небе стали зажигаться редкие, еще бледные звезды. Наступала короткая летняя ночь.

— Пора возвращаться? — неохотно спросила Ри.

— Может быть, переночуем в автолете? — предложил Элено. — Сидеть всю ночь у костра я бы не рискнул: Кибехо набито песевдообъектами.

— Встретим рассвет, — решила Ри. — У меня пистолет на всякий случай.

— Чудесно, — согласился Элено.

Они поднялись на ноги над все еще тлеющим костром. Это одновременное движение заставило их переглянуться. Элено и Ри встретились глазами. Ри снова почувствовала легкую дрожь. Элено взял ее за плечи, они, не сговариваясь, наклонили друг к другу головы. Когда долгий, медленный поцелуй закончился, Элено только сказал:

— Хорошо, Ри, пойдем.

Казалось, что ничего не произошло. Но по дороге к автолету они еще несколько раз переглядывались. В кабине запах дорогой кожи смешивался с сосновым ароматом из кондиционера. Элено и Ри закрыли дверцы. Ри стянула свою серебристую куртку, которая создавала ощущение недоступности, точно металлическая броня. Некоторое время оба просто неподвижно сидели, держа друг друга в объятиях. Они не сговаривались заранее и не спешили.

…Утром они вышли встречать рассвет. Над озером стоял туман, белое марево дымилось в прибрежной траве. После бессонной ночи в замкнутом, тесном пространстве, обоим было смешно смотреть друг на друга. У Элено на подбородке стала заметна щетина. Узкое лицо Ри за ночь, казалось, осунулось, а пышные черные волосы растрепались.

— Идем, умоемся в озере, — махнул рукой Элено, спускаясь со склона к воде.

— Нет ни кофе, ни бутербродов: мы же не рассчитывали заночевать, — сказала Ри, и оба беспричинно засмеялись.

Кусты и трава были в росе. Элено в ботинках сразу промочил ноги, высокие сапоги Ри заблестели. На берегу Элено притянул Ри к себе, и они поцеловались. Потом Ри умывала лицо и руки, присев на корточки у самой кромки озера, а Элено — нагнувшись и захватывая пригоршнями воду.

— Прекрасный пейзаж, Ри, — сказал он, выпрямляясь.

Она кивнула, глядя в сторону огненной полосы неба; прямо на ее сощуренных глазах лежал слабый блик всходящего солнца.

На кухне тихо звучало радио. Сеславин в расстегнутой на груди рубашке склонил голову над столом. Он разбирал письма. Адрес на конвертах был очень простой: "Сеславину из Даргорода, землепроходцу" или "Сеславину из Даргорода, "Северная Олива". Не зная настоящего адреса, люди надписывали конверты так, надеясь, что письмо будет доставлено в лагерь или что в почтовых отделениях Даргорода сумеют найти, где живет известный ветеран-землепроходец.

Но эти письма писались не ему. Множество людей из разных краев обращалось к Элено Харту и Ресс Севан. Их книги быстро завоевали любовь читателей в Обитаемом мире. Не меньшей сенсацией стала судьба самих Элено и Ри. Для всего Обитаемого мира они были мужчиной и женщиной, представляющими собой человечество Земли Горящих Трав.

Им писали на разных языках. Сеславин, два года назад сдавший экзамены за университетский курс, свободно владел тремя. Если язык был ему незнаком, Сеславин откладывал письмо в сторону, чтобы потом отдать переводчикам.

Обязанности Сеславина состояли в том, чтобы приносить Элено и Ри материалы, сообщать новости, разбирать корреспонденцию. Когда соавторы писали "Вихри", он обращался в научные центры, занимающиеся изучением Летхе, Патоис и прочих мест действия романа. Он же держал Элено и Ри в курсе насчет подготовки рукописи к печати и судьбы книг в Обитаемом мире.

— Никогда не думал, что возьмусь за бумажную работу, — самому себе удивлялся Сеславин.

Ему часто приходило в голову, что он предпочел бы по-прежнему заниматься исследованием Земли. Сеславин до сих пор не мог забыть, как они с Аттаре копали руины в Тиевес. Но он стал хорошим связным, который за два года отладил механизм тайных встреч и обмена информацией с Элено и Ри. Сеславин решил, что двое его земных друзей всегда смогут положиться на него. Поэтому он научился скучной для него, кропотливой секретарской работе.

Ярвенна в другой комнате укладывала спать маленького Стиврата. Прислушиваясь, Сеславин иногда усмехался: ему было слышно, как она поет песню о том, что к Стиврату придет кот и покачает ему колыбельку, а за это она даст коту кувшин молока и кусок пирога.

Вскоре Сеславину попалось письмо, которое стоило перевести на язык Земли. Школьный учитель-словесник рассказывал, как на его уроке старшеклассники обсуждали "Учителя из Тиевес" и современное положение людей Земли. Это письмо могло пригодиться Элено и Ри для "Сердца мира" — как пример мировоззрения молодежи.

Элено и Ри приняли безумное решение.

— Ри, ты действительно этого хочешь?

— Эл, тебе будет хуже, чем мне: ты готов?

В рукописи про Обитаемый мир они называли Даргород — Даргородом, использовали подлинные имена, описывали действительно существующие способности: сияние, личные алтари, кровную связь людей с земнородными. Первое время Элено и Ри рассчитывали, что вопросы со стороны Ведомства они отобьют: много публикаций об иномирцах появлялось в официальных СМИ. Соавторы предполагали дать объяснения, что всего лишь использовали заинтересовавший их материал. Мир романа является полностью вымышленным, а некоторые имена, названия и способности его жителей Элено и Ри просто взяли из СМИ, чтобы облегчить себе работу.

Оба соавтора понимали, что их объяснение шито белыми нитками. Собирать подробные сведения о мире из "зоны С-140х" для описания не царства зла, а чудесной утопии — само по себе вызов существующему порядку. Элено и Ри видели, что им нужно или отказаться от темы последнего романа или, наоборот, больше не думать об осторожности.

Вскоре они все чаще стали останавливаться на одной мысли. Что если они осмелятся объявить публично: все материалы переданы им землепроходцем из сопределья?

— Не знаю, Эл, что мы выиграем, — волнуясь, говорила Ри. — Еще во время "войны с памятниками" Стейр утверждал, что иномирцы постараются подбить земных людей на неповиновение тем, что будут расхваливать их историю, культуру, возможности. Люди возомнят, что способны жить без руководства высшей расы, начнутся мятежи, кровь, беспорядки… Наши книги просто назовут частью этого… — она поискала слово, — соблазна. Что мы выиграем, Эл?

— Вспомни, Ри. Информацию о нашем друге мы с тобой оба получили из СМИ. Из тех самых передач, в которых говорилось, что Обитаемый — это мир серости и нищеты, глобального рабства. Это нас остановило? Чем бы ни назвали наши книги, люди получат из них информацию, о которой смогут думать.

Ри кивнула. Она хорошо помнила, как в кадрах передач появлялось лицо Сеславина, нарочно снятое так, чтобы казалось то агрессивным, то тупым — с крутыми скулами, со взглядом исподлобья.

— Ты прав, Эл…

— Уединиться в роскошной лесной усадьбе и писать книги было хорошей идеей, Ри, — чуть-чуть усмехаясь краем рта, заметил Элено. — Но дальше это будет иметь все меньше смысла. Понимаешь, я убежден: то, что сказано в наших первых трех книгах, уже не так сильно дополнили бы даже следующие тридцать, — Элено помолчал. — Мы не люди искусства. Как я уже однажды сказал, мы обыкновенные бунтовщики. Вернее, пока что, бунтовщики с особым комфортом, — он усмехнулся снова. — Но мне кажется, есть неизбежная логика вещей.

— Логика? — переспросила Ри. — Политики и журналисты постоянно говорят о морали, о высшем вселенском принципе, о мирах "зоны С-140х", лежащих вне нравственного закона. Недавно для выезда из мегаполиса установили визовый режим. Люди не смогут покидать город, разве что по туристическим путевкам. Низшим слоям собираются навязать особые условия обязательного страхования, контроль за передвижением — всё, разумеется, для их собственного блага… Эта логика?

— Да. Неумолимый ход вещей, — подтвердил Элено. — Иногда мне кажется, что в этих условиях беречь себя… как-то… антиисторично.

Подобные разговоры часто переходили в расчеты, как следовало бы действовать.

Элено предлагал записать видеоинтервью с Сеславином. Благодаря официальным передачам об Обитаемом мире, люди смогут узнать его в лицо. Ведомству, впрочем, ничто не помешает заявить, что интервью — подделка (даже если Сеславин в кадре облечется сиянием — спецэффект). Все же распространение в сети видеофайлов именно с ним будет выглядеть убедительно.

Элено и Ри готовы были предложить и собственные интервью жадным до сенсаций изданиям и дать пресс-конференции, как только книга поступит в продажу.

Земля Горящих Трав под властью Стейра привыкла к свободе слова. Элено, журналисту, она часто казалась насмешкой, саркастической гримасой системы. Свобода слова входила в пакет благ, которые давал людям Стейр вместе с социальной помощью и высшим вселенским принципом. Она подразумевала прежде всего свободу светских сплетен. "Маргинальный вкус" Ри и характер ее отношений с Элено — это то, на что имела право широкая публика. Существовало и некое шоу протеста: скандальные, но явно мелочные выпады ряда изданий и публичных лиц против Стейра со стороны сытых, обеспеченных оппозиционеров, которые были преданы системе не меньше самых лояльных граждан.

— У нас действительно будет возможность для публичных заявлений. Мы получим фору, пока нами не займется Ведомство, — Элено осторожно поставил на столик хрупкую кофейную чашку.

— Эл, ты думаешь об исправительной психиатрии?

— Думаю, Ри. Конечно, думаю, — подтвердил Элено. — Я думаю, меня ждет психокоррекция. Меня сделают таким, каким я должен быть, чтобы дискредитировать нас с тобой. Они превратят меня в слабоумного, безвольного подонка, чтобы показывать публике: вот кто выступает против Стейра, кто заключает союзы с посланцами из "зоны зла"! Ри, ты — ивельт, с тобой это не пройдет. На тебя будут давить… другими методами.

— Я понимаю, Эл, — Ри потерла тонкими пальцами виски и вдруг устало улыбнулась. — Ты хочешь сказать, что мы плохо кончим?..

Сеславин только что вернулся с Земли Горящих Трав, из усадьбы Ри в краю темных сосен — в Кибехо. Он появился прямо у себя на кухне: Ярвенна поставила на стол ритуальную вещь Сеславина — железную лампадку с ручкой из дуба, и зажгла в лампадке огонь. Такой алтарь они с Ярвенной держали дома, в отличие от ножа-засапожника, что Сеславин носил с собой.

Сеславин сел за стол, погасил лампу. По радио, обычно включенному на кухне, передавали концерт. Не говоря ни слова, Сеславин низко опустил голову.

— Что с тобой? — озабоченно спросила Ярвенна. — Ты ведь не ранен?

— Нет.

— А Элено и Ресс… Они в порядке? — продолжала она.

— Они здоровы и пока на свободе, — уронил Сеславин. — Сейчас буду писать отчет в Совет землепроходцев.

— Что случилось? — повторила Ярвенна.

Сеславин молча повернул к ней нахмуренное лицо.

Голос радиоведушего произнес:

— По заявкам наших слушателей передаем "Песню Стьоргис" из светописной пьесы "Вихри Летхе"…

Стьоргис была женой морехода Ольвгейра Северного Ветра. Однажды Ри, узнав, что Ярвенна пишет стихи, попросила ее написать для их будущего романа песню женщины, ждущей домой пропавшего мужа. Ри объяснила: "Это должно быть что-то вроде заговора. Смысл примерно такой: заклинаю тебя огнем, водой и тому подобным, чтобы мы снова встретились, и ты оставался бы верным мне на чужбине". Ярвенна написала стихи, которые потом вошли и в сценарий светописной пьесы.

По радио зазвучал сильный женский голос.

Если печаль воды станет танцем огня,

Значит, тогда и ты снова найдешь меня.

Если тоска ветров станет молчаньем камней,

Пересекутся вновь ветви наших путей.

Если сумрак ночной станет сияньем дня,

Ты за туманной мглой снова найдешь меня.

Станут жизнью мечты, станут явью слова,

Встретимся я и ты там, где не вянет трава.

Где ночь становится днем,

Звездой становится прах,

Где станет вода огнем,

Где будет сиянием мрак.

Где стужа зимних дорог станет теплом очага,

И вместо камней у ног — цветущей травы луга,

Где вместо мерцания льда тихого дома уют…

И где никто, никогда не знает, как предают.

Сеславин невольно прислушивался к знакомым словам песни. Ярвенна подошла ближе и провела ладонью по его волосам.

— Элено и Ресс, — наконец сказал Сеславин. — Они хотят открыто рассказать земным людям, что Древняя Земля из их книг на самом деле существовала и что Обитаемый мир — не "зона"…

Они отдают себя в жертву, — Сеславин кашлянул, взялся рукой за горло. — Сейчас напишу отчет. Элено и Ресс нужно знать мнение землепроходцев.

— Совет может не разрешать им этого? — взволнованно спросила Ярвенна.

Сеславин устало пожал плечами:

— Они не обязаны подчиняться. Конечно, если из-за их ареста сорвутся какие-то наши планы, мы можем попросить их отложить публикацию "Сердца мира". Я сам надеюсь, Ярвенна, вдруг есть что-нибудь такое?.. — неожиданно горячо вырвалось у него. — Ну, а если нет… Тогда будущее Земли Горящих Трав они оплатят собственной жизнью.

В свое время Сеславин ездил с молодежными артелями на работы, добровольцем вызвался на ликвидацию последствий катастрофы в Хельдерике и однажды сказал Ярвенне:

— Все дети мечтают о двух вещах: стать влюбленным и стать витязем. Они еще не знают, что такое любовь, и не знают, что такое борьба, и все равно об этом мечтают — дети всех веков.

Сеславин чудом остался жив после обстрела экспедиции в Тиевес. Его друг Аттаре побывал на волосок от смерти дважды. У обоих были товарищи, которых теперь уже нет на свете. Сеславин не думал, что когда-нибудь появится во вселенной такое общество, в котором не нужны будут мужество, стойкость, способность рискнуть собой. Потери вспоминалась с болью, но ему никогда не приходило в голову, что счастье людей должно лежать вне этого подвижничества.

Однако с Элено и Ри, казалось Сеславину, все иначе. Им достался мир — горькая чаша, в котором прежде расправы их ждет мука, унижение, клевета. Так Сеславин и написал в отчете: "Прошу учесть, что Элено Харт и Ресс Севан следует ожидать не только наказания заключением или смертью, но и преследований, несовместимых с человеческим достоинством".

Сеславин понимал, что Совет землепроходцев не решает судьбу Элено и Ри. Он может лишь оценить информацию, которой они владеют: ведь после их ареста она станет доступна Ведомству. Сеславин ни на что не надеялся. Элено и Ри могли рассказать Ведомству про Обитаемый и про древний мир Горящих Трав. Они могли рассказать про самого Сеславина, про его алтарь, о котором Стейр и так давно все знал. Имелась и еще кое-какая информация, такая же бесполезная для ивельтов. Этого было мало, чтобы Совет передал Элено и Ри: "Вы не имеете права свободно распоряжаться собой".

Но Сеславин писал в отчете: "Я выношу на рассмотрение вопрос о праве землепроходцев на вмешательство, если надо — вооруженное, с целью спасения Элено Харта и Ресс Севан. Я прошу продумать все возможности предоставить им безопасное укрытие и защиту на Земле, если мы не можем переправить их в Обитаемый мир".

В последнее время ученые занимались исследованием локусов-двойников. Предполагалось: именно в сдвоенных локусах когда-нибудь откроется переход, впервые позволяющий людям с Земли Горящих Трав оказаться в Обитаемом мире. Но пока это оставалось всего лишь гипотезой.

Перед видеоинтервью Сеславин надел ордена. Элено представил его:

— С нами Сеславин из Даргорода, землепроходец из Обитаемого мира.

Элено и Ри сидели по обе стороны от него, вполоборота, в темных офисных креслах. Столик украшали чайные чашки и ваза с фруктами. Заранее настроенные камеры снимали всех троих.

— Первые две книги, которые написали мы с Ресс, посвящены древней Земле Горящих Трав, — сказал Элено, слегка наклоняясь в сторону Сеславина. — Эти материалы мы получили от вас. Расскажете, Сеславин, откуда они у землепроходцев?

Он отвечал развернуто: о раскопках, о "войне с памятниками", гибели двух экспедиций.

— Зачем вам бороться за наше прошлое? — спрашивал Элено. — Реконструкция наших древних культур так дорого обходится вам. Объясните, пожалуйста, зачем вам это нужно?

— Трудно ответить вкратце, Элено. Прошлое Земли действительно очень важно для нас, и тому не одна причина. Земное человечество жило в своем мире тысячи лет. Оно не могло не оставить после себя каких-нибудь знаний, и мы рассчитывали их получить. Мы и правда обнаружили много ценного.

— К примеру? — поинтересовался Элено.

— К примеру, мы поняли, как добиться взаимопонимания с Духом вашей Земли.

— Что это такое?

— Дух мира Горящих Трав — это особое состояние вашей жизненной среды, которая развивается, изменяется под влиянием разумной деятельности людей. Дух проявляет себя во множестве необыкновенных существ, у вас их называют псевдообъектами. Мой друг Аттаре из Оргонто в своей монографии пишет: "Ты родился разумным, расти, учись, осваивай ремесла, продолжай род, трудись и общайся с Духом. Учи его всему, что знаешь сам, передавай свой опыт, будь ему другом. В этом состоит смысл и содержание жизни земного человека". Воплощения Духа, стихийные и мощные существа, овладевают и искусствами, и наукой, пониманием речи, человек даже знакомит их с письменностью. Благодаря Духу, просвещается, окультуривается вся ваша жизненная среда. Какому-нибудь морскому псевдообъекту лодка не нужна, но ему, чтобы жить в мире с людьми, нужно знать, что такое лодка. И вот юноша на фреске учит огромного краба кораблестроению…

— Извините, Сеславин. В вашем собственном мире есть что-нибудь подобное? — перебила Ри.

— Обитаемый мир тоже порождает существ. Мать моей жены — полевица. В нас всех течет хотя бы толика крови дубровников, лесовиц, полевиц, вьюжников и вьюжниц, озерников, побережниц. Это дает нам особую связь с Обитаемым миром. На Земле Горящих Трав эта связь создается иначе: через передачу культуры, знаний человечества, через просвещение. Ваш мир должен был стать не только живым и чувствующим, звериным, стихийным, интуитивным, но и мыслящим, образованным, познающим, накапливающим знания.

Сеславин заранее подготовился к интервью. Он говорил с горячностью и любовью к теме, с упоминанием источников, с цитатами из книг.

— Из этого следует, что человечество Земли все-таки оставило нам какое-то наследие? — краем рта усмехнулся Элено. — Вы так считаете, Сеславин?

— Все правильно, Элено, — поддержал тот. — Дух Земли до сих пор помнит многое из того, чему его научили ваши предки. Я сам видел некоторые его воплощения в Патоис. Он пытается носить одежду, ходит с посохом, носит ожерелья и охотничий рог. Без общения с людьми Дух одичал и забыл предназначение многих вещей, в его сознании много путаницы, эклектики, должно быть, суеверий. Вдобавок он сходит с ума от страха перед паразитом, от одиночества и снова начинает порождать буйных чудовищ. И тем не менее он все еще одинокий, потерянный ученик земного человечества.

— Но вы можете привести конкретный пример, когда современные люди сталкиваются с наследием предков? — напряженно спросила Ри.

— Касающийся всех пример — посмертие, — Сеславин нахмурился. — Это сложный вопрос. Мы не так давно изучаем Землю, но общая закономерность все же видна. Человек не сразу научился нормально провожать своих мертвых в последний путь. Идея посмертия тоже складывалась постепенно, она развивалась в зависимости от просвещенности Духа, понимаете?

Сначала люди были как звери, у них не было представления о посмертии. Потом Дух начал ощущать, что на Земле пробуждается какое-то новое сознание, — поначалу такое же, как у него, темное и дикое. Видимо, личности людей, когда они умирали, уже не сливались с Духом полностью, не сливались с родом, как, например, сознания каких-нибудь волков или кошек. Они бродили как призраки, своего рода псевдообъекты. Отсюда сказки о злых мертвецах, упырях, характерный для Патоис и Кибехо образ белых нетопырей, в которых превращаются души умерших.

Но человеческая мысль становилась сложнее и гуманнее, она породила иные варианты посмертия. Человек научился провожать мертвых в дорогу, выработал понятие о проводниках душ. Мифы людей выделили на просторах земли разные места, где умершие могли отдохнуть и подождать своих соплеменников, прежде чем отправиться в неизведанное путешествие. Благодаря этому возникла более культурная система посмертия. Дух просвещался, впитывал эти представления. Конечно, они должны были эволюционировать дальше…

— Ивельты бессмертны, — сказала Ри. — Получается, лишив людей собственной культуры, они прервали эволюцию человеческого посмертия? Притом их самих это не задело?

— Да, похоже на то, — кивнул головой Сеславин. — Но это всего лишь пример. Ивельты не только прервали эволюцию человеческого посмертия, — прежде всего они лишили людей их просветительской миссии.

Камера снимала уютную, но слегка официальную обстановку: поблескивающий полупрозрачной поверхностью столик, нетронутые чашки с кофе, вазу с виноградом и яблоками. Худощавый мужчина со стильной короткой стрижкой и печальными складками в углах рта — Элено Харт — слегка перегнулся через ручку офисного кресла. Между ним и русоволосым иномирцем с двумя орденами на груди шла оживленная беседа.

— Хорошо, поговорим об ивельтах, — сказал Элено. — Они уничтожили человеческую цивилизацию и заменили ее своей, да?

— Да, — подтвердил Сеславин.

— Но считается, что ивельты создали стабильное общество, в котором люди могут чувствовать себя социально защищенными. В доивельтском мире была эпоха чудовищ…

— Да, когда Дух был мало просвещен, тогда появлялось много враждебных псевдообъектов…

— Потом эпоха уничтожения чудовищ. Людям приходилось бороться, рисковать, они гибли…

— Да, бывало и гибли. Богатырь Стиврат получил тяжелые раны в бою с патоисским змеем.

— Вот-вот, страдания, смерть… Эволюция включала в себя трудные этапы, правда?

— Конечно…

— С другой стороны, ивельты создали контролируемое стабильное общество…

— Я понимаю, о чем вы хотите спросить, Элено, — ответил Сеславин. — От добра добра не ищут, сейчас у вас есть хотя бы синица в руке, зачем ее упускать? Но мир ивельтов — это цивилизация паразита. Ее стабильность — лишь видимость. В конце концов паразит съест все ресурсы. Он истощит живое вещество Земли, и ивельтам придется искать для него новый источник пищи. Мы с вами однажды уже говорили: не исключено, что этим источником окажется само человечество, которое будет в нужном количестве производиться на генетических фабриках. С другой стороны, к тому времени ивельты могут получить выход в другие миры и начать борьбу за новые запасы ресурсов. И это будет повторяться. Это уже было в истории ивельтской цивилизации, ведь так, Ресс?

— Вы не ошиблись, Сеславин.

— Поэтому я не считаю паразитическую цивилизацию стабильной, — продолжал тот. — За нее все равно придется расплачиваться. Уже сейчас природные катастрофы на Земле происходят в четыре раза чаще, чем еще тридцать лет назад, и наносят экономический ущерб, по меньшей мере, в семь раз больший. Это говорилось на сессии вашей Экономической Ассамблеи. За последние пятьдесят лет было зарегистрировано более девяти тысяч стихийных бедствий. Но это еще не все…

— Вы что-то можете добавить?

— Я могу добавить, что нельзя забывать о человеческом достоинстве. У вас на Земле считается, что оно не имеет отношения к политике. Но все-таки… Дух был учеником и одновременно наставником земного человечества. Люди воспитали его, он дал им новые возможности. Вы с Ресс хорошо это описали в своих книгах: помните, как громоносец нес сигнальный фонарь впереди корабля Ольвгейра, чтобы показать ему верный курс? По-моему, все-таки не очень достойно человечества — ради "контролируемого стабильного общества" отдать своего ученика в жертву паразиту. Ваши предки не этому учили. Я имею в виду царевича Тирса…

— Воспитанника золотой козы, — подсказал Элено.

— Да, Тирс восставал против жестоких жертвоприношений, с помощью которых люди надеялись обеспечить себе безопасность и какие-то выгоды…

— Сеславин, я могу вас попросить? — Ри улыбнулась.

— Пожалуйста, Ресс…

— Облекитесь сиянием. Пусть это будет лишним доказательством, что перед нашими зрителями действительно вы.

— Сейчас? — уточнил Сеславин.

— Да, сейчас.

В тот же миг Сеславина объял белый свет. Даже в освещенной комнате он был сильным и ярким, Ри сощурилась. Фигура и лицо иномирца в сиянии казались размытыми.

— Достаточно?

— Спасибо, — кивнула Ри.

Свет вокруг Сеславина погас.

— Вы очень сильный народ, — сказала Ри. — У вас много способностей. Вам, конечно, известно, что говорят о вас официальные СМИ. Что Обитаемый мир расположен в "зоне С-140х", как мир, онтологически отрезанный от понимания высших законов нравственности. Что ваша идея — стать новой элитой Земли Горящих Трав, но уже не заботиться о людях, как ивельты, а удовлетворять за их счет свои жестокие пороки…

— Как нравственно низшие существа, — уточнил Элено.

— Тут очень трудно оправдываться, — нахмурился Сеславин. — Я не знаю, с чем мне спорить, когда здесь все не так…

— Давайте начнем с чего-нибудь одного, — пришла ему на помощь Ри.

— Хорошо, давайте с "зоны", — ответил Сеславин. — Ивельты утверждают, что существуют миры в зонах от А до С, которые различаются по степени их онтологической способности к добру. Зона "С" лежит вне высшего вселенского принципа. Каждый мир имеет дополнительный код, означающий…

— Строй, уровень цивилизации… — подсказала Ри. — В общем, зашифрованную информацию об обществе.

— И Обитаемому миру присвоили код "С-140х"? — Сеславин поднял брови. — Я не знаю, могут ли ивельты доказать свою теорию. Например, что вселенная делится на зоны и именно по такому принципу. Правильнее было сказать, наверное: они сами разделили ее. Не секрет, что когда-то ивельты верховодили огромной космической империей, которая подмяла под себя сотни других миров. Я думаю, деление на зоны возникло как раз тогда, как отражение существующей действительности, конечно, с точки зрения ивельтов. И этот административный документ погибшей империи теперь лег в основу вашей философской теории о зонах. Возможно, так оно и было. Это пока просто предположение, которое можно было бы проверить, изучая историю ивельтов. Но оно хотя бы как-то объясняет деление вселенной на зоны. Во всяком случае, я, как историк по образованию, пошел бы для начала таким путем.

Ри улыбнулась:

— Возможно, Сеславин, здесь вы не так далеки от истины. Но что касается вас: кем вы явитесь к земному человечеству, освободителями, новыми господами?

Сеславин в упор посмотрел на нее:

— Вспомните, Ресс… Я и Ярвенна — пять лет назад мы как первопроходцы явились на Землю Горящих Трав открыто, с дарами, с рассказом о нашей культуре. Так мы видели свои отношения с Землей с самого начала. Мы всегда готовы вернуться к этим отношениям.

Но я хотел сказать кой о чем другом. Невозможно сделаться свободными постепенно. Нельзя расковать человека и объявить: ты еще не готов к свободе, поэтому хотя цепи с тебя сняли, но вместо них будешь пока стоять на коленях, это для тебя более легкая ступень. Потом позволим тебе просто кланяться. Потом станешь обыкновенным лизоблюдом. Ну, а потом, наконец, поздравляю, ты дорос до свободы, теперь ты свободный человек!

Этого не может быть, потому что из человека с таким постепенным приучением к свободе выйдет раб еще хуже прежнего.

Я знаю, что ивельты, даже многие люди….

— Да, есть такие люди, — вставил Элено, вспомнив Адви Данруса.

— Они говорят: "Ивельты постепенно дадут нам все больше прав и свобод, когда мы дорастем до этого…" Но я бы хотел, чтобы человечество однажды просто сбросило свои цепи, — без того, чтобы сначала учиться стоять на коленях, кланяться и пресмыкаться. Вы спрашиваете: где гарантия, что мы не превратимся в новую жестокую элиту? Сбросьте цепи. Единственная гарантия в том, чтобы не ждать, пока кто-то другой постепенно будет делать вас "свободными".

Как и предвидел Элено, видеоинтервью с иномирцем превратилось в медиа-скандал. О подлинности интервью, о книгах Элено и Ри, об открытом выступлении соавторов против цивилизации паразита заговорили все СМИ. Настоящим взрывом было то, что Ресс Севан — ивельт! — на стороне иномирцев.

Элено и Ри вернулись из Кибехо, но не в "аоз" "Тысяча Солнц", а остановились в центральном отеле одного из сотых кварталов.

— Нам придется быть на виду, Ри, — предупреждал Элено. — Чтобы защитить себя, мы должны привлекать к себе как можно больше внимания. Оказаться внутри "аоза" — значит дать в любую минуту перекрыть себе кислород. И самое разумное сейчас — это публично заявлять обо всех наших планах хотя бы на ближайшую неделю.

Он опасался, что Ведомство найдет другой способ заставить их замолчать, кроме ареста. Например, инсценирует самоубийство Элено Харта и Ресс Севан "под давлением нечистой совести и общественного мнения". Поэтому Элено старался, чтобы все видели: Ри и он — оба строят планы на будущее.

— За год мы надеемся написать четвертую книгу, — говорил он журналистам. — Сегодня в 18.00 мы обедаем в "Универсале". В 19.45 даем пресс-конференцию.

Что бы ни произошло с ним и Ри, Элено хотел, чтобы это произошло на глазах у всех. Они с готовностью отвечали на вопросы журналистов, позволяли себя фотографировать, соглашались давать интервью.

— Госпожа Севан, почему вы, ивельт, выступаете против власти своей расы?

— Однажды ивельты уже восстали против режима ивельтов. Тогда пала целая империя, построенная на тотальном контроле. Я не хочу быть частью цивилизации паразита, паразитической элиты, живущей за счет земных ресурсов. Я разделяю ценности древней Земли Горящих Трав и Обитаемого мира, моя цель — увидеть Землю свободной, — говорила Ри в подставленный микрофон, пока они с Элено шли от выхода из отеля к автомобилю.

В ответ на их медиа-скандал вспыхнул новый. На Элено и Ри обрушился шквал передач и статей, разоблачающих их самих. Достаточно было пощелкать пультом телевизора, чтобы услышать их имена.

На популярном ток-шоу писатель Адви Данрус, как сообщалось в бегущей строке, автор книг о "спецназе Империи Света", вспоминал:

— Мы с Элено вместе учились. Еще в интернате, а особенно на высших курсах журналистики этот парень отличался деструктивными взглядами. Он имел явный комплекс неполноценности, проявлявшийся в его в постоянной риторике на тему человеческого достоинства и вообще в болезненном восприятии этой темы. Я абсолютно убежден, что интервью с иномирцем — мистификация. Ее цель — привлечь внимание к абсурдным книгам Харта. Ради популярности такие, как он, готовы пойти на все, даже на идейный теракт.

Один из ивельтов, хорошо знавших Ри, согласился дать комментарий прессе:

— Ри последние пять лет была очень странной. Элено Харт приобрел на нее необъяснимое влияние. Это человек с сильной отрицательной харизмой.

Психологи объясняли, какие именно психические отклонения могли привести Элено Харта и Ресс Севан к их сегодняшним убеждениям.

Одновременно была запущена кампания возмущения. Двое отщепенцев прилюдно призывают к бунту, клевещут на спасителя Земли Стейра, и что же? Власть так толерантна, что им никто не затыкает рот, и сам канцлер Стейр, как всегда, милосердно прощает злопыхателей, ибо не ведают, что творят?!.. Они сфабриковали фальшивку, чтобы нажиться на продаже своих книг. Почему общество не избавят от носителей разложения? Мы требуем, чтобы власти оградили нас от экстремистов!

Ведомство стремилось, чтобы в потоке разнородной информации затерялась и та, за которой стоят сами Элено и Ри. Скоро люди перестанут ориентироваться среди большого числа разных версий. Их перекормят Элено Хартом и Ресс Севан, и все вздохнут с облегчением, когда их лица и имена, наконец, исчезнут из медиа-новостей.

Поздней ночью Элено и Ри еще не ложились спать. Последние дни им хотелось как можно больше времени проводить друг с другом. В больших окнах их апартаментов блестело море городских огней. Ри тихо настукивала что-то на клавиатуре ручного порта. Ее лицо без косметики казалось серым.

— Устала, Ри? — заботливо спросил Элено. — Что ты пишешь?

Ри подняла голову от экрана:

— Так, вздор какой-то… Если хочешь, прочитай, это не секрет. Но правда вздор: я никогда не писала стихов, не знаю, что вдруг на меня нашло.

Взяв экран в руки, Элено увидел столбик коротких строк:

Наши пути — мрак,

Наши пути — ночь.

Всё так,

что не помочь.

Наша звезда — там,

Наша беда — здесь.

И горе нам,

что мы есть.

Наши победы — ложь,

Наши надежды — пыль,

Ждали плода, и что ж?

Гниль!

Наши мечты — дым,

Наши мечты — яд,

Не обращу к ним

взгляд.

Ну а вокруг не счесть

Наших врагов — тьмы,

И горе нам, что есть

мы.

Элено прочитал и поднял взгляд от экрана. Ри вымученно улыбнулась.

— С одной стороны, не возразишь, — Элено печально усмехнулся краем рта. — С другой стороны, я люблю тебя, Ри. Это важнее отчаяния. Хотя на отчаяние мы тоже имеем право…

Утром выходного дня в просторной и пустой комнате Йанти пахло растворимым кофе и яичницей из искусственного порошка. Неска в клетчатой рубашке Йанти, которая была ей велика, закатав рукава, отдернула пыльные занавески и возилась на кухне. Окно было не слишком чистым, но выходило на восток и блестело в лучах солнца. Неска прошлась по комнате с пластиковым мешком для мусора, собирая урожай пустых банок: вчера заходили дядя Омшо и Хенко, допоздна разговаривали и пили пиво, а потом Неска осталась ночевать у Йанти. Ее штаны из черного кожзаменителя и выцветшая футболка небрежно висели на спинке единственного стула в углу.

Неска разлила кофе по чашкам. Йанти сидел на продавленном диване и читал книжку в цветной обложке. Неска поделила яичницу и поставила рядом с Йанти его тарелку. Йанти отложил книгу.

— Осталось двадцать страниц, — заметил он, приступая к яичнице.

— Только ты можешь считать, сколько страниц осталось до конца книги, — поддразнила Неска.

— Просто я всегда люблю знать, где финишная черта, раз уж я взялся, — добродушно ответил Йанти.

— Ну, ладно, ладно, — Неска осторожно отхлебнула горячий кофе. — Тебе нравится?

— Угу… — сказал Йанти, одновременно откусывая сосиску. — Хорошо пишут. Клятые ивельты нам всю вечеринку испортили. Сейчас, может, у нас тоже была бы жизнь, как у тех ребят из "Сердца мира". Умели бы молнии призывать, открывали бы новые земли…

— Может, еще продолжение будет, — понадеялась Неска. — Элено Харт по ящику говорил.

Она собрала тарелки и чашки, чтобы отнести на кухню. Когда Неска вышла из комнаты, Йанти, наставив пульт на телевизор, начал переключать каналы.

Неска вернулась:

— Лучше включи музыкальный…

Но Йанти сидел с пультом в руке, со злым, хмурым лицом.

— Сейчас в новостях передавали, — он посмотрел на Неску. — Их арестовало Ведомство. Элено Харта и Ресс Севан, — и выругался сквозь зубы.

Канцлер Стейр стоял в кабинете напротив стенного экрана. На экране — конференц-зал дорогого отеля, Ресс Севан. Ее лицо было резче, индивидуальней, чем позволяла абстрактная красота ивельтских лиц. Рядом с ней — худой элегантный красавец средних лет: улыбается открыто, глаза блестят. Элено Харт. Он дергает плечом, когда тема разговора вызывает саркастическую реакцию. Тонкий свитер в обтяжку и свободный пиджак — это очень идет ему, держится он раскованно. Стейр поставил экран на паузу, изображение остановилось, Элено Харт замолчал на полуслове.

За спиной канцлера эти двое сносились с миром зла! Стейр быстро обернулся. Ри ввели в кабинет. Ее руки были закованы в тонкие серебристые наручники. Обладая той же психической и физической силой, что и другие ивельты, Ри в случае внезапной вспышки агрессии могла стать серьезной проблемой. Когда привели Элено, на нем был только ошейник-контролер.

— Сюда, — Стейр указал Ри на кожаное кресло.

Ри села. Элено остался стоять у дверей под присмотром двоих сопровождающих.

— Ну, что, Ри? — не обращая внимания на человека, живо спросил Стейр. — Я приказал привести вас ко мне, чтобы сделать тебе приятное. Решил тебе немножко подыграть. Вы с Элено Хартом подражаете моему имиджевому мифу? Помните, как после ареста меня привели к тогдашнему канцлеру… главному врагу человечества?

Ри подняла взгляд.

— Спасибо, канцлер. Вы очень хорошо исполняете его роль.

Стейр подавил раздражение и холодно произнес:

— Эта идея уже использована. В сознании людей она прочно связана с моей личностью. Я уже победил зло и сделал жизнь людей счастливой. Героев больше не может быть, только психопаты или авантюристы. Кто из них вы?

— Позвольте сказать, господин канцлер. Путь, описанный в вашем мифе, для нас лишь неприятный побочный эффект. Поверьте, мы бы с удовольствием обошлись без героизма, мученического венца и прочих ваших атрибутов, — произнес Элено с так хорошо знакомой Ри грустной иронической интонаций.

Стейр встретился с ним глазами. Ему пришло в голову, что в наказание надо унизить человека в присутствии Ри. Но он не смог сразу придумать, что сделать с Элено, и отвернулся.

— Вы психически больная женщина, Ри, вы пошли на поводу у своих разрушительных инстинктов и вовлекли в авантюру такого же морально нестабильного человека, как сами. Вы с ним решили — непонятно уж, из каких соображений — нанести удар в спину тому обществу, которое лично вам, Ресс Севан, дало все: долголетие, молодость, вот эту красоту, — он быстро протянул руку и двумя пальцами взял прядь волос Ри. — Все ваши дома, виллы, усадьбы, где вы проводили время со своим жалким любовником… Слышал я поговорку "рубить сук, на котором сидишь", но такой яркой иллюстрации к ней еще не видел. Кстати, и возможность публиковать ваш бред… — Стейр кивнул на свой порт, имея в виду, что с творчеством Ри он ознакомился через сеть, — эту возможность вам тоже дали мы. Не о чем даже говорить! Как будто вы не знаете, что ваш скандал через десять дней уже всем надоест, и люди будут только рады, когда о вас, наконец, забудут. И перейдут к другим животрепещущим новостям, например, об открытии нового супермаркета, — бросил Стейр. — Вас нереально принимать всерьез. И Ведомство позаботится, чтобы все это поняли.

Элено и Ри виделись впервые после ареста. Пока Стейр говорил, они молча вглядывались друг в друга.

— Послушайте, Ри, — вдруг доверительно предложил Стейр. — А может, просто забудем все это? Нам с вами нечего делить. Я ведь действительно милосерден, хоть вы в это и не верите. Вы в своем безумном сценарии назначили мне роль главного злодея, но я далек от того, чтобы играть по вашим правилам. Я бы мог вас сейчас отдать Армиллу. Он славный парень, но заставит вас сделать все, что захочет. Вы не понимаете простой вещи: только власть имеет право быть милосердной. Допустим, в магазине поймали вора. Охранник обязан притащить его к хозяину. А хозяин магазина может сказать: ладно, отпусти его, я не буду доводить до суда. В этом вся разница. Армилл не вправе вас пощадить, каким бы хорошим парнем он ни был, потому что у него есть обязанности, и он должен их выполнять. Ведомство должно было вас арестовать, Армилл должен будет вас раздавить, а канцлер Стейр может вас простить. Ни один человек на Земле не вправе позволить себе такого неограниченного милосердия, как канцлер Стейр. Для этого, Ри, мне достаточно видеть только ваше раскаяние.

— Раскаяние, господин канцлер? — недоуменно переспросила Ри.

Стейр пожал плечами и мягко сказал, не отрывая взгляда от ее лица:

— Начните новую жизнь. Помогите вернуться в общество своему любовнику, в конце концов. Он ведь вам дорог? Я даю вам шанс начать все сначала.

— В чем будет выражаться наше раскаяние? — с горькой улыбкой спросил Элено. — В нашем публичном признании во лжи и в том, что мы согласимся призвать Сеславина из Даргорода в ловушку?

Стейр резко повернул к нему голову.

— А ты думал, раскаяться — всего лишь проронить несколько слезинок? Искупление вины — это дела, реальные дела!

Элено молча покачал головой.

"Он ведь вам дорог?" — у Ри сжалось сердце. Они с Элено предвидели, что их будут шантажировать друг другом.

— Мы с Элено не можем искренне раскаяться, — сказала Ри.

— Почему? — Стейр изогнул бровь.

— Именно потому, что раскаяние выражается в делах, — твердо ответила она. — Кстати, господин канцлер… Сеславин не придет. Он знает, что вы может заставить Элено и меня вызвать его в засаду. Мы договорились, что он больше не явится ни на наш, ни на чей-либо зов. Так что нам не нужно проявлять мужество и молчать на допросах у господина Армилла. Мы все расскажем.

— Как хотите, — Стейр налил себе коньяк, подумал, плеснул в бокл для Ри и присел в кресло напротив, изучающе скользя по ней взглядом.

— Что это вам дало? — задумчиво рассуждал он. — Что это дало вашим хозяевам из Обитаемого мира, я понимаю. Они рассчитывали на информационную диверсию. Может быть, вас на это запрограммировали? Вы взорвали свою информационную бомбу, даже не думая, что идете на самоуничтожение? Кто разберется, что еще в вас заложено? В любом случае, опасную программу надо уничтожить… вместе с носителем.

Ри молчала. Ее взгляд был тоже прикован к двери, куда только что увели Элено.

— Может быть, они что-то пообещали вам? Какие-то силы, способности, возможность перехода в их мир?

— Вы же проверяли, Стейр, — поморщилась Ри. — Вы же знаете, что переход невозможен.

— С помощью нашей науки — нет, — кивнул Стейр. — Но кто знает, что они сообщили вам? Именно вам.

Стейр подытожил:

— Так что с вами, Ри, нам предстоит долгий диалог. Вами будет заниматься Ведомство в особых условиях. Можно сказать, в эксклюзивных.

Ри понимала, на что рассчитывает Стейр. Конечно, эксперт-ивельт один на один не сможет сломить ее психику. Но если эксперты будут сменять друг друга круглые сутки, применят дополнительные методы воздействия, например, инъекции "х-2а", ей не выдержать.

— Будь у меня, что вам сказать, я бы давно сказала. Чтобы спасти Элено, — произнесла Ри.

— Мне тоже так кажется, — откровенно признался Стейр. — В памяти этого парня отражены такие трогательные любовные сцены, что я вам верю. Армилл меня ознакомил с материалом.

— Элено предвидел, что вы убьете его личность, — гневно вырвалось у Ри. — Сейчас вы послали его на казнь. Когда падет цивилизация паразита, вам и это припомнится, Стейр!

— Я отправил вашего помешанного дружка на лечение, — насмешливо возразил канцлер. — Он опасен и себе, и другим. А я сделаю его успешным и счастливым членом общества. Хотите, я потом ради вас сам устрою его на работу?

Элено считал этажи. На дисплее мелькали цифры — 35, 34, 33… В лифте ярко горел свет, лица конвоиров были непроницаемы. Элено устал от этих лиц. "Парадокс власти, — думал он, — величественные охранники, секретари и швейцары. Достоинство вышибал". Двери лифта открылись, Элено вывели в коридор. Белые стены, стеклянные двери, кожаные кресла в холле под раскидистым тропическим растением…

Элено ввели в лабораторию. У входа стояла ширма. Анатомическое кресло с зажимами и полусферой ждало в глубине кабинета. Охранник передал врачу — исполнителю процедуры, черноглазому светловолосому ивельту — прозрачную папку-файл.

— Переодевайтесь, — бросил врач, даже не посмотрев на Элено.

Один из охранников указал на ширму.

На кушетке за ширмой лежала аккуратно сложенная белая одежда из синтетического материала — штаны и рубашка. Недавно в присутствии Элено Стейр обещал Ри:

— Медицина вернет вашему любовнику и место в обществе, и здравые суждения. Через час он будет уже на пути к выздоровлению. Пока мы с вами выпьем чего-нибудь, побеседуем. Ну что, Харт? Через час эта женщина будет для тебя в прошлом. У тебя начнется новая, полная смысла и целей жизнь. Впрочем, Ри еще увидит тебя после первого сеанса коррекции. Так сказать, чтобы запечатлеть образ в душе…

Элено попытался представить, как увидит его Ри в этой белой рубашке, дрожащего (его сейчас просто трясло), с запавшими темными глазами и серым лицом, с бессмысленным, неузнающим взглядом. Стейр хочет унизить ее. Унизить ее тем человеком, ради которого она порвала со своим кланом…

— Харт, распишитесь там пока, — чуть повысил голос врач.

Охранник подал Элено документ и гелиевую ручку прямо за ширму, чтобы сэкономить время, не подводить его к столу. Суть документа сводилась к тому, что к Элено применяется мера наказания и исправления, и что с приговором он ознакомлен. Элено, сжав зубы, отвернулся в угол и быстро начертил на тыльной стороне собственной левой руки: "Я тебя люблю, Ри". Затем поставил закорючку в документе и обернулся к охраннику.

— Ознакомился, — сказал он, возвращая бумагу.

— Расписались? — послышался бодрый голос врача.

Элено вышел. Врач скользнул по нему взглядом.

— Одеты? Тогда в кресло, прошу.

Элено криво улыбнулся.

Элено показали Ри сразу после первого этапа коррекции личности, его привели в кабинет канцлера. Подвижные, жесткие черты Элено стали словно мягче, безвольнее, углы губ опустились, глаза казались больше, и в них не было обычного блеска — просто большие, расширенные и умоляющие глаза испуганного человека. Он время от времени нервно посматривал на охранников, и его лицо принимало робкое выражение, словно он хотел о чем-то спросить и не смел.

Элено, возможно, даже помнил, что он бывший журналист, и сознавал, что в чем-то сильно провинился — может быть, завидовал и злобствовал, нанес какой-то урон ивельтам, призывал к бунту. В нем подавили и собственное достоинство, и протест, и при этом возбудили сознание виновности и страх наказания, отчаянную надежду на прощение. Больше всего на свете он надеялся на помилование, на возвращение к уюту и комфорту свободной жизни.

Характер начал изменяться, и скоро этот новый человек, уже не Элено Харт, превратится в окончательно запуганного, заискивающего пациента коррекционной клиники-тюрьмы. Потом ему будет выдана справка, что он прошел лечение и признан правоспособным. Вернувшись в общество, Элено сам будет ужасаться тому, что натворил. Он будет жить с чувством стыда и раскаяния. Из Элено Харта сделают наглядный пример, как человек исправился и отныне строит свои отношения с властью на основе вины и благодарности со своей стороны, благодеяния и опеки с ее.

Ри быстро шагнула к Элено. Ее взгляд упал на запястье его левой руки. Там было криво и неразборчиво что-то написано, но она хорошо знала его почерк.

"Я тебя люблю, Ри". Элено сам недоуменно посмотрел на эту надпись, словно гадая, кто ее сделал и не повредит ли она ему?

— Ри — это я, — тихо сказала Ресс Севан. — Я тоже тебя люблю, Эл.

Больше они не виделись. Саму Ри через несколько дней отправили на какой-то закрытый объект.

Ри бессильно сжимала кулаки в тонких, легких наручниках. На площадке для автолетов в глаза ей ударило солнце. Ранняя осень, и небо совсем близко — она на крыше здания Ведомства.

Бронированный серебристо-серый автолет бесшумно раздвинул створки дверей. Двое сопровождающих агентов вошли вслед за Ри. Машина мягко поднялась в воздух, без тряски, без шума. Окон не было, но Ри, опытная спортсменка-автолетчица, нутром чуяла высоту по незаметным изменениям вибрации.

Дейвен из Анвардена был одним из немногих людей, чей алтарь складывался не из трех, а из двух элементов: кровь и медь; следопыт, обязанностью которого были не исследования на Земле, а защита других землепроходцев.

Когда взрывом Аттаре и Сеславина засыпало в подземном храме, им пришлось самим бороться за жизнь, и никто не знал, что они в опасности. Теперь землепроходцы носили с собой ритуальную вещь кого-нибудь из следопытов. Если бы Сеславин и Аттаре оказались в подземной ловушке сейчас, Сеславин бы вызвал помощь.

Последний раз явившись в Кибехо, Сеславин попросил разрешения побеседовать с Ри наедине. Элено понимал: его собственное сознание слишком открыто для ивельтов, и если Сеславин хочет сообщить что-то важное, ему и вправду лучше будет говорить только с ней.

"Вы должны кровью написать символ, обозначающий медь, — сказал Сеславин, когда Элено вышел из комнаты. — Я вам покажу, как, вы должны запомнить".

В арестантском отсеке автолета Ри впервые выпал случай воспользоваться этим. Ри была в воздухе с двумя охранниками и пилотом. Охранники — агенты Ведомства — сидели на скамье напротив нее. Ри поднесла руку к губам. Охранники невозмутимо смотрели на нее: этот жест не вызывал никаких подозрений. Ри сильно прикусила кожу на подушечке пальца, поморщилась, почувствовав привкус крови. Опустив руку, она вывела на гладкой поверхности скамьи рядом с собой несложный знак.

— Положите руки на колени, госпожа Севан, — строго сказал один из охранников.

— Дейвен, Дейвен… — шепотом стала повторять Ри непонятное слово.

Заколебался воздух. Посреди кабины возник высокий человек с острыми чертами сухого лица, в защитной куртке, с огнестрелами в обеих руках. Ошарашенные охранники не успели пошевелиться: человек разрядил огнестрелы им в головы.

Кровь залила светло-бежевые стенки отсека и брызнула на пол. Обшивка заглушила звук выстрелов, и пилот еще не знал, что в автолете чужак. Дейвен молча обыскал трупы. Он нашел ключ от наручников и освободил Ри.

— Дайте мне бластер, — предложила она. — Ваше оружие слишком примитивно.

— Держите, — с сильным акцентом ответил иномирец.

— Все системы в автолете управляются с пульта в кабине пилота, — быстро продолжала Ри. — Мы заперты снаружи. Но я думаю, лучом из бластера эту дверь можно вскрыть.

— Действуйте, Ресс, — кивнул следопыт.

Ри навела бластер и нажала на спуск.

— Эй, что у вас там? — прозвучал из передатчика голос пилота: он услышал шипение обшивки и почувствовал запах гари.

Сквозь образовавшееся отверстие в двери Ри наугад выстрелила в него: она отлично представляла себе, где должно находиться пилотское кресло. Хриплый крик из переговорного устройства дал ей знать, что она не промахнулась. Ри вскрыла отсек. Мертвый пилот сидел боком, запрокинув голову и судорожно приоткрыв рот. Дейвен подхватил его под руки и стащил на пол. Ри заняла место за пультом управления. Внизу расстилался лес с проблесками синих озер. Позади шел второй, сопровождающий автолет.

— Я справлюсь с ним, — жестко сказала Ри.

— Действуйте, — кивнул Дейвен.

Он знал, что Ресс Севан умеет водить эту воздушную машину.

Сопровождающий не ожидал атаки. Ри быстро оторвалась от него, развернулась и запустила систему наведения. Бортовая установка выбросила ракету. Конвоира окутала туча дыма и пламени. На миг Ри почудилось, что это видеоигра-симулятор.

— Надо лететь в сторону скал Хирксон. Там есть убежище, — со своим странным для Ри акцентом проговорил Дейвен.

— Нет, — мотнула головой Ри.

Автолет разворачивался снова.

— Я лечу в тюрьму за Элено.

Ри хорошо представляла эту тюрьму, когда-то она побывала там с благотворительным визитом. Охраняемая клиника в заливе Летхе, в тех краях, куда давным-давно причалил корабль Ольвгейра Северного Ветра.

Ри задала автопилоту координаты, вернулась в арестантский отсек и переоделась в форму охранника.

Сосны отражались в синей воде узкого морского пролива. Среди темно-зеленых крон виднелась плоская крыша — больница-тюрьма. Через несколько минут серебристо-серая машина Ведомства стояла среди более скромных личных автолетов местного персонала. Солнце отражалось от обтекаемых корпусов. Ри спрыгнула с подножки и стремительно пошла по дороге, вымощенной брусчаткой. Дейвену она сказала: "Подождите внутри".

— Ведомство, срочно, — бросила Ри охранникам парковки, подняв раскрытую ладонь.

Клинику для людей и обслуживали люди. Усилием воли она заставила их видеть в ее руке удостоверение Ведомства. Оба охранника отдали честь. Один из них по переговорному устройству сообщил начальнику тюрьмы о визите должностного лица.

Смуглый лысеющий человек с настороженным взглядом и напряженной улыбкой на

губах встретил Ри на пороге административного корпуса и ввел в отделанный мрамором холл, посреди которого журчал фонтан.

— Севан, инспектор Ведомства, — представилась Ри.

Она не помнила точно, есть ли такое звание, но сейчас начальник тюрьмы должен был верить, что оно есть — и что это высокое звание.

— Чем могу быть полезен? — заглядывая в глаза Ри, начальник шагал рядом с ней по лестнице, стараясь не обгонять посетительницу и одновременно стремясь скорее довести ее до кабинета.

Но Ри остановилась в холле перед фонтаном.

— Я тороплюсь. Срочный приказ, — отрезала Ри, подавая тюремщику помятые бумаги с печатями Ведомства: на самом деле это были сопровождающие документы на саму Ресс Севан.

— Пациента Элено Харта нужно немедленно вернуть для проведения следственного эксперимента, — сказала Ри.

— Но… — начальник тюрьмы побледнел. — А как же предыдущий… приказ? Через полчаса мы бы все оформили, как сердечный приступ, согласно распоряжению… Врач уже у него.

У Ри потемнело в глазах.

— Остановите врача! — крикнула она. — Если Харт умрет, вы здесь уже не работаете! Вы будете отвечать за саботаж, за препятствие следствию!

Ри сжимала кулаки, начальнику тюрьмы показалось, что она сейчас ударит его.

— Но, инспектор Севан… — горячо взмолился тюремщик. — Хорошо, одну минуту, я сейчас…

Он кинулся в свой кабинет к переговорному устройству.

— Внимание! Внимание! Заключенного N673 немедленно доставить в административный корпус. Повторяю: немедленно доставить N673 в административный корпус.

Когда начальник тюрьмы обернулся, Ри стояла у него за спиной.

— Тогда я еще… с вашего позволения… — он достал мобильный телефон из нагрудного кармана, начал дрожащим большим пальцем нажимать кнопку, ища в памяти номер, переводя глаза то на дисплей, то на бледное лицо Ри. — Я звоню врачу, да? И… Харта сюда, ко мне? Не колоть?..

Ри опустила голову. Она спрашивала себя: а стоило ли мешать? Может быть, лучше отпустить Элено? Не мучить его больше, ведь он сам не захотел бы жить так: жалким, потерянным, зависимым… Разрешить сделать инъекцию и улететь.

Наконец в холле раздались шаги. Ри, напряженная, как-то внутренне окаменев, пошла навстречу. Воображение рисовало ей подтянутую фигуру охранника в серой форме, который идет доложить: "Элено Харт несколько минут назад скончался от сердечного приступа". Но через холл шли двое…

До последнего Ри сомневалась в правильности своего решения спасти Элено от смертельной инъекции. Но теперь, увидев его опять, она забыла обо всем. Этот одетый по-больничному, сломленный и заметно поседевший за несколько дней человек впереди молодого охранника был ей дороже всего на свете.

— Я забираю его, — Ри обернулась.

Шедший следом начальник тюрьмы отшатнулся от взгляда ее злых насыщенно-синих глаз.

— Вы должны все забыть. Элено Харт умер, согласно распоряжению, и кремирован. Сейчас идите в свой кабинет и оформите акт.

Ри знала, что существует неизвестное ей время "n". За время "n" выяснится, что Ресс Севан вовремя не доставили на объект, а ведомственные автолеты не выходят на связь. И начнутся поиски. Быть может, ее уже ищут по всей северной части материка и обнаружили обломки сбитого конвоира.

— Нас выследят ваши космические спутники, — со своим резким акцентом сказал Дейвен. — Вы можете заставить лететь пустой автолет? Я поведу вас пешком, а автолет пускай идет на самоуправлении, пока не рухнет.

— Да, я так и сделаю, — ответила Ри. — Это хорошо: наш автолет отвлечет погоню… Как вы это придумали, Дейвен: разве вы разбираетесь в нашей технике?

Следопыт слегка кивнул:

— Такое описывают в ваших приключенческих книгах.

Чтобы написать боевик о современной Земле, писателям приходилось изобретать всевозможные приемы для преступников: приемы блокирования слежки, приемы спасения от погони и прочее. Немалая часть этого материала в конкретной ситуации была применима на деле, а сам Дейвен — Ри не знала этого — был одним из специалистов отдела по изучению боеспособности земных служб.

Ри посадила автолет на тенистой поляне посреди леса. Элено безмолвно сжался на скамье в арестантском отсеке. Ри подошла к нему:

— Эл, теперь мы пойдем пешком в укрытие.

— Почему? — Элено нервно повел плечом.

Он не смел возражать женщине-ивельту в форме Ведомства. Но она делала что-то неправильное, такое, чего не должен делать ивельт.

— А мы поступаем правильно? Разве я не должен быть в больнице? — тревожно спросил Элено. — Ведь я должен быть в больнице, — продолжал он все более взволнованно, — я совершил преступление. Я должен вернуться в общество, мне позволили, — говорил он робко и одновременно настойчиво, не отрывая от ее лица умоляющих темных глаз. — Я оскорбил власть, но раскаялся, меня простили, разрешили…

Ри присела возле него:

— Эл, они провели тебя через первый этап коррекции личности. Перед этим ты сам написал на ладони, что любишь меня. Ты никогда никого не боялся. Я говорю тебе правду, Эл: мы бежим, это побег. Я увезла тебя из больницы. Тебе хотели сделать смертельный укол.

— Мы нарушаем закон? — Элено отшатнулся, кусая губы. — Надо вернуться. Нельзя нарушать закон. Зачем вы заставляете меня бежать? — он в отчаянии вцепился побелевшими пальцами в рукав Ри. — Пожалуйста, отвезите меня обратно. Смертельный укол? — вдруг нахмурился он, и его лицо болезненно исказилось. — Отвезите. Если они так решили, они правы. Бежать, не подчиняться — потом все равно будет только хуже… — голос Элено сорвался. — Пожалуйста!

Ри опустила голову. Первая мысль, которая мелькнула у нее: достаточно одного ее взгляда, одного мысленного приказа… Но ведь она не сможет держать Элено под контролем всю жизнь! Потом он поймет, что против собственной воли его все-таки заставили бежать, превратили в нарушителя закона. Для человека, запрограммированного на лояльность, это может кончиться разрушением всей психики.

Вздохнув, словно от сильной боли, Ри взяла его руки в свои:

— Эл, я спасла тебя ради себя. Сейчас как ты скажешь, так и будет. Важнее всего не то, что хочу я, а что решишь ты. Если ты решишь вернуться и умереть, — это твое право. Я прямо сейчас разверну машину и отвезу тебя обратно. Скажу начальнику тюрьмы, что Ведомство подтвердило свой прежний приказ. Потом я направлю автолет на полной скорости в скалы и разобьюсь вместе с машиной. Это уже мой выбор, Эл.

Элено внимательно слушал, слегка подавшись вперед, с мучительным усилием на лице. Его взгляд стал более осмысленным, и он не отнимал у Ри своих рук.

— Я могу решить сам? Если я скажу, вы отвезете меня обратно? — тихо переспросил он.

— Да, Эл, я тебя отвезу — как только ты скажешь, — заверила Ри. — Подумай, реши, я не тороплю.

Элено с болезненной гримасой потер лоб.

— А если ты останешься со мной, друзья помогут нам добраться до укрытия, где нас не найдут, — добавила Ри.

— Друзья? — растерянно спросил Элено.

— Да, тебя принудили их забыть, но они с нами. Я не могу тебе приказать, не могу заставить — только просить: поверь, Эл, ты должен бороться за себя.

— Мне правда лучше, когда я решаю сам, — признался Элено, прислушиваясь к своим ощущениям. — Я решу сам, да? Я попробую…

— Да, да, — снова поддержала Ри.

— Вернуться в больницу….

Ри не отрывала от него взгляда.

— …я, наверное, не готов. Нужно слушаться закона. Но я не готов… Я хочу идти с вами. Но если не смогу — можно будет вернуться?

— Да, можно, Эл. Ты всегда сможешь сам решать за себя, — Ри сквозь слезы глядела на его напряженное худое лицо.

— Ресс! Поторопитесь, пожалуйста, — раздался голос Дейвена.

Он спрыгнул с подножки автолета и стоял по пояс в траве. Ри запустила систему самоуправления, и они с Элено тоже вышли на поляну. В белой больничной рубашке и штанах, в тапочках из кожзаменителя, он выглядел до того неготовым к путешествию, что Ри нахмурилась:

— Дейвен, подождите. Элено нужно переодеться.

Она имела в виду форму убитого пилота.

— Не стоит, Ресс, — остановил Дейвен. — Обо всем позаботится ваш проводник. Я сейчас его вызову.

— Разве не вы — наш проводник?

— Нет. Я только отвечаю за вашу безопасность.

— Вы должны знать, — торопливо сказала Ресс. — Ведомство установит территорию, где мы можем находиться…

Сработала система самоуправления, автолёт медленно поднялся, лёг на заданный курс и растаял в небе.

— Он пойдет в сторону Патоис, — перебила сама себя Ресс. — Ведомство будет прочесывать территорию…

— Задача моего отряда — сбить их со следа, — повторил Дейвен. — За вас отвечает проводник.

— В каждый квадрат отправится группа людей из внутренних войск под руководством агентов Ведомства, — предупредила Ри. — Они постараются использовать сенсорные радары… Учтите, что ивельт может держать всю группу под контролем. Они будут действовать без всякого страха, как будто у них нет инстинкта самосохранения, понимаете?

— Ресс, нам некогда разговаривать, — прервал ее Дейвен.

Следопыт вынул из чехла нож с деревянной рукоятью. Ри узнала: такой же висел в ее имении в Кибехо на стене комнаты, где они встречались с Сеславином.

— Сеславин?! — обрадовалась она.

Внезапно тот соткался из воздуха прямо перед ней, бросил на траву вещмещок:

— Здравствуйте, Ресс, Элено! Переодевайтесь скорее.

Элено отступил на два шага. Иномирцы — люди из "зоны С-140х", и общаться с ними — значит уйти из-под опеки канцлера Стейра. Но доброе, молодое лицо иномирца не внушало боязни. Ри присела, развязывая вещмешок.

Дейвен с Сеславином перебросились несколькими словами. Дейвен резко махнул рукой:

— Элено Харт! Ресс Севан!

Этот приветственный жест был так красноречив, что слов больше не понадобилось. Ри поняла, что Дейвен не только прощается, но и отдает им честь. Ри махнула в ответ:

— Спасибо, Дейвен, берегите себя.

Следопыт не ушел, а внезапно растаял в воздухе.

Беглецам предстояло больше недели идти в сторону скал Хирксона. Над головой стыло осеннее небо, ночи стали холодными. Сеславин принес Элено и Ри одежду, удобную для путешествия через лес. Они должны были как можно скорее покинуть опасную зону. "Потом у нас будет все, что нужно, — обещал Сеславин. — Палатка, горячая пища и помощь врача".

Он прокладывал путь через заросли.

— Элено, вы держитесь? — беспокоился он.

Элено шел следом за Сеславином, сжав зубы, преодолевая колющую боль в боку. Побег казался ему нелепостью, а порой — непоправимой ошибкой. "Больше меня не простят", — думал он. Элено начинал нервничать, замедлял шаг. Он понимал, что эти двое, Сеславин и Ри — его прежние сообщники. А прежний он — преступник — за что-то любил их и почему-то им доверял…

Элено видел, что теперь Ри не сможет выполнить свое обещание и позволить ему вернуться обратно в тюрьму: ведь у них больше нет автолета. Снова наваливалось острое чувство вины и непоправимого краха, хотелось бросить спутников и бежать наугад в чащу. "Они лгут, мне вовсе не хотели сделать смертельную инъекцию, меня простили", — глубоко страдая от этой мысли, повторял про себя Элено.

Ри выбилась из сил. Она слишком много пережила, даже ее ивельтских ресурсов уже не хватало. Элено держался на ногах только благодаря тому ужасу и страданию, которое вызывало у него сознание своей вины. Это подавляло чувство физического утомления, и хотя, казалось, вот-вот не выдержит сердце, он ни с кем не хотел разговаривать и отказывался от помощи.

Только перед рассветом Сеславин сказал:

— Все, здесь остановимся на ночлег.

Ри облегченно вздохнула, откидывая с лица черные, спутавшиеся волосы. Элено сел, привалившись к дереву, его лицо стало совсем серым. Сеславин наклонился и взял его руку, считая толчки пульса:

— Сейчас придет наш врач из "Северной Оливы". Потерпите, Элено. Он сможет вас поддержать, дальше будет легче.

Как и обещал Сеславин, все остальное время пути у беглецов была горячая пища, палатка и медицинская помощь. Они шли налегке: всем нужным их обеспечивали следопыты.

Теперь привалы устраивали чаще. Начались низкорослые деревья, под ногами пружинил сырой от дождей мох, покрытый осыпавшейся хвоей. Сеславин продолжал выбирать дорогу, которая не просматривалась бы с воздуха, и из-за этого несколько раз приходилось делать крюк.

— Вот и Хирксон, — наконец показал он рукой.

Элено, небритый и осунувшийся, задумчиво посмотрел вдаль.

Узким лесистым ущельем они выбрались к морю. Из-под крутого каменного навеса навстречу беглецам вышел голубоглазый юноша с короткими льняными волосами, слегка нескладный с виду: высокий, худой и широкоплечий. У него было грубоватое мужественное лицо, но голову украшал венок из морских растений. Наверное, парень сплел его, чтобы занять себя в ожидании.

— Дьорви! — окликнул Сеславин. — Мы пришли! Как обстановка?

— Все тихо, — ответил сын поморника.

Он показал два водолазных костюма: для Элено и Ри.

— Теперь Дьорви будет вашим проводником, — обернулся к ним Сеславин. — Ваше убежище находится под водой.

— Не пугайтесь Солле-рыбака, — предупредил Дьорви.

Он сказал это потому, что все увидели, как на берег выбирается гладкий морской котик, темно-бурый двухсаженный секач. Сеславин знал, что это не просто зверь, а такое же воплощение Духа, как его собственный огненногривый тур в Патоис.

— Я занималась дайвингом, — сказала Ри, с осторожным любопытством разглядывая котика.

Элено только улыбнулся — с тем выражением самоиронии, с которым и раньше он был готов встретить любую трудную минуту.

— Я надену на Солле ошейник. Вам нужно только держаться за ремешок, Солле-рыбак знает дорогу, — снова заговорил Дьорви. — Я буду все время рядом, а вход в пещеру не очень далеко. Там вы, наконец, отдохнете, — обнадежил он. — Сейчас я помогу вам надеть акваланги.

— А вы? — удивилась Ри.

Дьорви рассмеялся:

— Мне не нужно никакого снаряжения.

Он стоял у самой воды, полуголый, в одних коротких штанах, с талисманом из перьев чайки-поморника на груди.

Дьорви вместе с Солле-рыбаком привел Элено и Ри в подводные пещеры в скалах, попасть в которые можно было, только проплыв по каменному тоннелю.

Пещеры были заранее подготовлены для временного убежища. Здесь был устроен воздуховод, холодный каменный пол застлан коврами. На эти пещеры, кроме Элено и Ри, претендовали еще и светящиеся улитки. Правда, улитки выбрали для себя сыроватую темную "прихожую" — то место, где кончался тоннель.

Сеславина тревожило, что временное убежище окажется слишком мрачным для беглецов. Ри поддерживала особая среда Земли Горящих Трав. Но силы Элено и так уже были заметно подорваны, его могло окончательно потрясти это унылое место с замкнутыми сводами. Элено посещал опытный врач из лагеря "Северная Олива", как многие старые медики, почему-то говоривший о больном не "он", а "мы". "Итак, мы имеем разлад нервной регуляции. Если человек страдал и был в состоянии стресса, то и мозг тоже страдает, и вегетативная нервная система расшатывается. У нас физически сердце вполне здоровое, но вот на любую перегрузку реагирует, почти как больное", — предупреждал он.

Сеславин взял на себя обязанности эконома. Наладить освещение в пещере с его умением облекать светом предметы было нетрудно: он везде расставил светящиеся шары. Рассказывая Элено и Ри, как он был помощником осветителя в школьном самодеятельном театре, Сеславин пояснял:

— Главное, от них ничего не загорится, и электричества они не расходуют. Конечно, плохо, что шары нельзя погасить, но вы накрывайте их черной тканью.

Убежище состояло из двух смежных пещер. Самой нелегкой задачей было их отопление: несмотря на то что аккумуляторные обогреватели все время работали, от каменных стен несло холодом. На поверхности стояла осень. Но Элено и Ри знали, что проживут здесь недолго. Им предстоит перебраться в более подходящее для жизни пристанище: в глухую чащобу в Патоис, где их ждет вкопанный в землю теплый бревенчатый сруб и возможность выходить под открытое небо.

— Эти пещеры слишком близко от Летхе, — говорил Сеславин. — В прошлом году экспедиция Аттаре работала в точно такой же пещере в Тиевес. Их обнаружил патрульный катер по тепловому излучению.

— Сенсорный радар, — гневно нахмурила брови Ри. — К счастью, у них небольшой радиус действия.

— Я думаю, вам с Элено уже недолго терпеть лишения, — добавил Сеславин. — Уверен, что скоро мы сможем дать вам убежище у себя, в Обитаемом мире. Это связано с теорией локусов-двойников. Кстати, сейчас Ярвенна изучает одну полынную поляну — двойника поляны в Патоис, и она тоже так говорит.

На кухне в "Северной Оливе" Сеславин получал корзину с завтраком для Элено и Ри и, явившись в пещеру, помогал Ри накрыть на стол. От Сеславина беглецы узнавали о текущих делах.

— Элено, после завтрака к вам придет врач, вы не забыли? И еще: Хородар просит разрешения сделать ваши снимки для газет. Потом заглянет Ярвенна немного прибрать. Кстати, насчет обеда. Мамаша Дьорви просит разрешения угостить вас какой-то особенной семгой, какую делают только у них в Хейфьолле. Вообще мамаша Дьорви — славная хозяйка, и эта семга — что-то такое удивительное, подарок от их рыболовецкой общины, — засмеялся Сеславин. — Уверен, что вам понравится.

Элено ответил своей особенной нервной усмешкой. Ри смутилась:

— Ваши друзья так беспокоятся о нас, мне даже неловко.

Сеславин отмахнулся:

— Что вы. Мамаша Дьорви вам годится в матери, Ресс, — он забывал, что на самом деле Ри принадлежит к бессмертной ивельтской расе, и ей уже за триста. — Конечно, она беспокоится, что вы с Элено сидите здесь взаперти и даже без дневного света. А после обеда, Ресс, я принесу вам аквариум, как вы и просили.

Ри изобрела необыкновенно красивый ночник. Ей хотелось иметь небольшой аквариум, чтобы посадить в него светящихся улиток. Они бы сидели за стеклом и светились в своем маленьком садике из влажного песка и камней. Этот тусклый светильник не раздражал глаз и был бы стильной деталью спальни в подводной пещере.

Элено выздоравливал. Его спасло то, что в тюрьме его собирались убить: из-за этого над ним провели только первый этап психокоррекции. Теперь поврежденная память начала восстанавливаться. Ри много рассказывала Элено об их прошлом. Сеславин принес ему почитать его собственные книги:

— Представляете, Элено: вы будете единственным писателем в истории, который прочитал свои книги, как обыкновенный читатель: не зная заранее, что в них написано.

Элено с большим волнением взялся за "Учителя из Тиевес".

— Действительно, совсем не плохо, — признавал он, иногда поднимая взгляд от страниц. — Даже местами очень хорошо!

Ри рассмеялась:

— Эл, ты то же самое говорил, когда работал над рукописью! Ты все время удивлялся, что мы с тобой пишем не так плохо, как ты ожидал.

Теперь память Элено все чаще освещалась внезапным воспоминанием. Он узнавал жесты Ри, когда она подавала ему чашку, передвигала светильник на дощатом столе; Элено вспоминались их вечера в усадьбе в Кибехо.

Лицо Ри стало еще более узким, скулы выделялись резче, воротник теплого шерстяного свитера закрывал шею до подбородка, черные волосы прямыми прядями свисали вдоль щек.

— Не знаю, на кого я похожа? — Ри разглядывала себя в небольшое зеркало.

— Вы похожи на иллюстрацию к собственным книгам — на волхвицу из Кибехо, — сказал Сеславин.

— Я оттуда и есть. И живу в пещере, а у ног моих — шкура лесного зверя, — улыбнулась Ри, кивая на медвежью шкуру на полу.

Переход Элено и Ри в новое убежище был назначен на вторую половину осени. Он длился почти месяц — настоящее путешествие. Но на этот раз беглецам не нужно было спешить, землепроходцы позаботились, чтобы у них была горячая пища на остановках и заранее подготовленный удобный ночлег. Вел Элено и Ри по-прежнему Сеславин. Элено больше не жаловался на сердце, хотя врач предупреждал, что его болезнь может возвращаться при тяжелых нагрузках. Но путешествие, казалось, даже пошло ему на пользу, Элено окреп, любовался красотой облетающих лесов, и когда на вечернем привале получал свежие газеты, его комментарии к земным новостям звучали язвительно и бодро.

Уже мела поземка, когда путники добрались наконец до своего нового дома. Элено и Ри поселили в глухой чаще Патоис. Над землей возвышались только прикрытая мхом крыша и небольшие окна чердака, но нижний ярус запрятанного в земле жилища представлял собой три просторные комнаты с обшитыми деревом стенами и отоплением от аккумуляторных обогревателей. Сеславин — комендант этого тайного убежища — как обычно, обеспечивал быт и охрану. Оставлять двоих отшельников без охраны в дебрях Патоис, где на самого Сеславина однажды напало чудовище, было опасно, хотя Ри и держала на всякий случай при себе бластер. Завести в доме уют мужу помогала Ярвенна, которая особенно подружилась с Ри и многому научила ее по хозяйству.

Тайное убежище со всех сторон обступала чаща. Светильники Сеславина горели в комнатах, освещая полки, заставленные книгами. Элено в легкой куртке-безрукавке на меху сидел за столом и делал заметки, одновременно разговаривая с примостившейся рядом Ри. Они обсуждали рукопись. Это был неожиданный для Элено и Ри заказ от Совета землепроходцев.

— Для нас, — передал Сеславин просьбу Совета, — ваши книги стали посланием земного человечества, а вы — его представителями, мужчиной и женщиной из мира Горящих Трав. Совет делает вам заказ на автобиографический роман, — Сеславин посмотрел на журналиста. — Элено, вы ведь возьметесь?

— Вы хотите биографию двух земных людей? — переспросил Элено. — Человека и ивельта, это еще интереснее, пожалуй.

Они с Ри обменялись взглядами.

— Я понимаю вас, — сказал Элено Сеславину. — Мы напишем.

Работа над новой книгой стала их главным занятием в лесном затворничестве. Она должна была представлять собой серию очерков, любой из которых можно было печатать отдельно. Название придумал Элено. Он сказал Ри:

— Назовем ее "Корни горящих трав". Книга о том, что привело нас с тобой к поиску, недовольству, к попыткам изменить мир.

Каждый законченный очерк Элено и Ри передавали Сеславину. Их книга по частям печаталась в нескольких журналах на разных языках Обитаемого мира.

— Удивительно, Ри, — говорил Элено, отвлекшись от главы об интернате, о своем пути в журналистику, об одиночестве человека и его страхе докатиться до социального пособия в обществе внешнего благополучия. — Сейчас мы с тобой, так сказать, терпим гонения. В частности, я потерял все, что, пользуясь выражениями имиджевого мифа, "дал людям Стейр"… Нам всегда внушали, что без этого нельзя жить, что мы падем, потеряем человеческий облик, останемся без защиты и будем страдать. Поэтому мы должны были платить любую цену за то, что нам "дали", платить ресурсами Земли и передачей в руки ивельтов тотального контроля над человечеством. И вот мы с тобой потеряли это. Мы оказались вне цивилизации паразита. И что же? Я счастлив, Ри. Ты тоже счастлива?

Наконец пришла весна. Дни становились всё длиннее, земля Даргорода, точно так же как и Патоис, покрылась молодой травой.

Вечерами Сеславин и Ярвенна гуляли во дворе с маленьким Стивратом, и она увлеченно рассказывала мужу, как все больше оправдываются ожидания исследователей локусов-двойников. Сеславин знал, что его обязанности коменданта лесного убежища уже подходят к концу. Скоро на полынной поляне в Патоис будет открыт переход, вероятно, доступный земным людям.

— Стейр у нас тут десант не высадит? — полушутя насторожился Сеславин.

— Вовсе нет, — заверила Ярвенна. — Этой дорогой не пройдешь без проводника. А вот Элено и Ри можно будет переправить в Обитаемый мир. Где они у нас будут жить?

— Сначала — в здравнице в Хельдерике. Им не помешает обследоваться и отдохнуть.

— А почему их не отправят на юг, в Селлу? — спросила Ярвенна. — Помнишь, где лечился Аттаре?

— Слишком резкая смена климата, — объяснил Сеславин. — Им и так хватило нагрузок. А потом… — он в раздумье потер лоб. — Для нас они выдающиеся люди, известные писатели… Представь себе: сегодня ты прячешься от расправы то в пещере, то в лесной глуши. Завтра попадаешь в края, где можешь не только свободно ходить по улицам, но еще и каждый встречный считает тебя героем. Поэтому в Хельдерике им будет поначалу уютнее: здравница там стоит вдали от всех городов, просто на побережье, кроме отдыхающих, вообще никого нет. А Селла — древний город, один из центров туризма.

Сеславин с Ярвенной под руку ходили под окнами дома. Вокруг только что зазеленели кусты, зацвели первоцветы на клумбах, и где попало пробивалась желтая мать-и-мачеха. Стиврат носился, сломя голову, по дорожке: он не так давно научился бегать, и это казалось ему самым интересным развлечением из всех, какие он до сих пор узнал.

— Хородар зовет нас всей семьей в гости, — вспомнил Сеславин. — У него открывается персональная выставка в Звониграде, вдобавок там море, горы, сосновые леса. Пойдем со Стивратом на берег искать янтарь, а?

Ярвенна улыбнулась:

— Давай поедем к Хородару.

— На поезде, — добавил Сеславин. — Эй, хочешь, поедем на поезде? — окликнул он проносившегося мимо Стиврата, который в ответ, ни мгновения не задумываясь, звонко выкрикнул:

— Хочу!

— Будем ехать, смотреть в окно, пить чай из стаканов, — мечтательно сказал Сеславин. — Пойдем с Хородаром в горы, если, конечно, ему необязательно целыми днями торчать на выставке. Но, по-моему, раз выставляются его картины, а не сам Хородар, то мы с ним побродим.

Внезапно большой мохнатый жук с разгона ударил его по щеке и свалился за воротник. Сеславин вскрикнул от неожиданности и, почувствовав, как жук перебирает лапками у него под рубашкой, фыркнул от смеха:

— Ох, убери его! Он меня щекочет!..

Ярвенна засмеялась, распахнула ему воротник и ловко вытащила жука. Она осторожно держала его двумя пальцами. Тут же вихрем налетел маленький Стиврат:

— Дай!

Ярвенна присела на корточки рядом с сыном:

— На, подержи. Только в рот, смотри, не тащи.

Сеславин озорно ухмыльнулся:

— Запомни, Стиврат: поймал и съел — не наш принцип. Наш принцип: поймал, посмотри и отпусти.

Но жук был слишком тяжелый для слабых пальчиков Стиврата. Мальчик сразу уронил его, и жук прямо в воздухе с неожиданной ловкостью расправил короткие крылья, набрал высоту. Стиврат проводил его взглядом и приготовился заплакать.

— Ничего, — утешила его Ярвенна, обняв и прижав к себе. — Пусть летит. Это ведь не наш жук. Он сам по себе.

Первая персональная выставка Хородара в Музее Живописи в Звониграде целиком состояла из картин и светописей, посвященных Земле Горящих Трав. Это были снимки города-миража в Тиевес, пейзажи Кибехо, работы в историческом жанре: "Воскрешение Стиврата" и "Царевич Тирс и золотая козочка".

Особое место занимал цикл из пяти картин "Посланцы": портреты ветеранов-землепроходцев, которых Хородар изобразил как представителей разных культур и эпох Земли. Картины так и назывались: "Патоис", "Кибехо", "Летхе", "Тиевес" и "Хирксон".

Образами Патоис стали Сеславин и Ярвенна. На переднем плане картины, на полынной поляне сидит женщина. Верхняя рубаха у нее из оленьей кожи, обшитая кусочками меха, а нижняя — белое полотно. Женщина распахнула края одежды, поднося к груди младенца. На шее и поясе — множество амулетов из когтей и перьев, деревянные браслеты на руках. На голове — широкая повязка, тканая в несколько разноцветных нитей.

Мужчина стоит позади нее, в волчьей куртке мехом наружу, с молодым, грозным и добрым лицом. Это статный житель лиственных лесов: у него широкие плечи и грудь, узкая талия, длинные ноги — он может ступать по кочкам так быстро, что они не успевают просесть под его тяжелым телом, и вместе с тем он в готов с ножом пойти на медведя.

Образом Тиевес был Аттаре. Он был помещен внутри огромной, хрупкой конструкции, представляющий собой сферический корпус с двенадцатью крыльями, соединенными со сложной системой рычагов и ремней. Фигурка человека в центре сферы привлекла стаю странных созданий, вьющихся вокруг.

Воплощением Хирксона сделался Дьорви. Он стоял в заливе, окруженный серыми скалами. Босой, по колено в пенном прибое, он смотрел, как кружат над водой птицы-рыболовы. Пучок перьев поморника на его голой груди трепал ветер.

Следующая картина — Летхе: хаос ржавеющего металла, неработающие вещи, пронизывающий ветер. В куртке из потертого кожзаменителя сумрачный, темный Шахди Черный Житель. Под мышкой у него мотоциклетный шлем, а рядом — прислоненный к бетонной плите разбитый мотоцикл, на котором может ездить разве что призрак.

Последняя картина, входящая в земной цикл Хородара, была посвящена Кибехо. Черноволосая волхвица в рысьей шкуре бросала в костер травы и пела.

Поздней весной в дебрях Патоис все еще было сыро. Уже проснулись комары, но от них спасал дым костра и особое средство с резким травяным запахом. Путники недавно поужинали, пора было спать, их ждала палатка. Но у них оставалось еще одно дело.

Сеславин положил свой нож лезвием в огонь. Он привык отвечать за Элено и Ри: три года он был их тайным помощником, которого можно призвать, владея заветным предметом. Теперь он спросил своих спутников:

— Как, готовы?

— Да, — подтвердили те.

Все трое встали вокруг костра. Сеславин вынул из пламени нож и протер спиртом лезвие.

В Обитаемом мире по сей день сохранялся не только институт семьи, но и институт побратимства. Сеславин понимал, что его обязанности по отношению к Элено и Ри кончаются, как только удачно завершится их побег с Земли Горящих Трав. Поэтому он и предложил им смешать кровь: ведь у Элено и Ри не было родных в мире, который предоставлял им убежище.

Сеславин вел обряд. Он первый сделал себе надрез на запястье и протянул нож Ри:

— Ресс, вы можете не резать руку, — предупредил он. — Это уже не так обязательно, как в было старину: просто символически прикоснитесь к коже лезвием.

Но Ри улыбнулась и тоже надрезала руку до крови, от волнения слишком глубоко. Вслед за ней нож взял Элено.

— Соединим руки над костром, — продолжал Сеславин. — Пусть в огонь упадут капли крови. Моя названная сестра Ресс, мой названный брат Элено.

— Мой названный брат Сеславин, — ответили они.

— Теперь, Ресс, возьмите в подарок, — Сеславин снова передал ей нож рукоятью вперед.

— И вы, Сеславин, примите на память, — Ри достала из-за пояса бластер, тот самый, с убитого конвоира.

— Вам, Элено… — Сеславин снял свой ремень.

По обычаю, в древности побратимы менялись оружием или одеждой, и хотя нынче уже не было строгих ограничений, что именно дарить, многие все же придерживались правил.

— Благодарю вас, Сеславин. От меня… — Элено протянул авторучку.

Некоторое время они постояли молча, глядя то друг на друга, то на огонь. Сумерки давно сгустились, только вокруг них был пятачок света. Ри посмотрела на запястье: порез на нем уже затянулся, осталась лишь тонкая полоска. Таким быстрым заживлением ран ивельты были обязаны своей связи с паразитом в недрах Земли.

— Вот и все, — подвел итог Сеславин. — Завтра будем на месте. Вы переночуете в "Северной Оливе". А на другой день в шестнадцать сорок пять отходит ваш поезд в Хельдерику. Станция Беркенфьолле, переводится — Березовое Поселение, — добавил он. — Я сам вас отвезу. В здравнице за вами присмотрит персонал, вы начнете привыкать жить в нашем мире. Не забудьте: если я понадоблюсь, у Ресс мой нож, просто позовите меня — я сразу явлюсь.

Потоки дождя проливались с низкого неба на недавно зазеленевшую чащу вокруг поляны в Патоис. Ливень стоял стеной, ничего не было видно и в двух шагах. Элено и Ри в дождевиках, в надвинутых на лицо капюшонах, едва различали впереди фигуру Сеславина в блестящей от воды брезентовой куртке и высоких сапогах.

Они были в пути уже больше десяти дней, но только сегодняшний выпал дождливым. Для Элено и Ри, давно привыкших к скудной бродячей жизни, поход оказался нетрудным, а даже приятным после проведенной в глухой избушке зимы.

Сеславин раздвинул ветви кустов. Из стеблей и струй дождя возникла Ярвенна, тоже в мокром плаще, с непокрытой головой, с прилипшими ко лбу и щекам русыми прядями.

Ри откинула капюшон дождевика и глубоко вздохнула, крепко сжимая сухощавую жесткую руку Элено.

— Здравствуйте, вот и вы, — серьезно сказала Ярвенна.

— Добрались, — подтвердил Сеславин. — Пора?..

Ярвенна поздоровалась с Элено и Ри.

— Вы промокли? — спросила она. — Устали? Ничего, сейчас мы уже будем в лагере, обсушимся, поедим.

Элено и Ри объяснили заранее, что такое переход. В локусах-двойниках не так давно было обнаружено существо, которое жило в обоих мирах сразу. Похоже, оно завелось недавно. Это существо — проводник — должно было перевести их на поляну неподалеку от лагеря "Северная Олива".

— Я его позову, — Ярвенна сложила руки, поднесла их ко рту и крикнула, подражая пронзительному клику неведомой птицы.

Ей пришлось звать несколько раз, пока откуда-то сверху не раздался еще более странный и пронзительный крик. Над головой Ярвенны вдруг возникло и зависло, колыхая широкими и длинными кожистыми крыльями, странное светло-серое воплощение Духа: в локоть длиной, узкое, покрытое короткой гладкой шерстью.

Элено и Ри с изумлением рассматривали диковинного псевдообъекта.

— Ну вот, — тихо сказала Ярвенна. — Он и покажет вам дорогу. Не отставайте от проводника. Мы встретимся уже в Обитаемом мире.

Ярвенна помахала рукой и растаяла в струях дождя. А странный крылатый зверь медленно, плавно двигая крыльями, полетел вглубь поляны.

Элено и Ри оглянулись на Сеславина, тот кивнул им головой. Они сделали шаг вслед за зверем-проводником, и почти сразу их не стало видно.

Элено и Ри не сводили глаз с размытого очертания проводника впереди и шли сквозь дождь среди полынных стеблей, стараясь не упускать из вида плавно и медленно движущиеся впереди крылья. Внезапно Ри, ощутив слабость и головокружение, ухватилась за Элено.

— Ничего не получилось, мы отстали, — тревожно сказала она.

Элено поддержал ее, вглядываясь в пелену дождя.

— Ты видишь псевдообъекта? — спросил он. — Он исчез…

— Он сделал свое дело и вернулся на Землю, — услышали они знакомый голос позади себя.

Обернувшись, оба увидели Ярвенну.

— Но мы все еще на поляне, — беспокойно огляделась Ри.

Вокруг та же мокрая полынь, те же размытые очертания деревьев вдали…

— Это — поляна-двойник, — напомнила Ярвенна. — Она точно такая же, как и в вашем мире. Но когда мы выйдем на дорогу, вы увидите, что тут совсем другие места… Вам плохо, Ресс?

— Мне как-то непривычно… — начала Ри и вдруг поняла. — Я перестала ощущать связь с паразитом. Здесь его нет. Я больше не ивельт.

Часть 7

А я все жив! Все чище и полней

Объемлет дух скопленье чудных тварей.

Н.Заболоцкий "Метаморфозы".

В Патоис родился маленький Стиврат. В этом краю Дух Земли, косматый великан с котенком рыси на плече, вручил Сеславину венок и дубовый посох. В тамошних дебрях отныне бродил огненногривый тур. Поэтому, когда Элено и Ри безопасно добрались до Беркенфьолле, Дейвен предложил Сеславину: "Иди ко мне в следопыты. Будешь охранять участок Патоис, где работает твоя жена". Сеславин сразу согласился. Землепроходцы продолжали опыты с локусами-двойниками, и Ярвенна все лето занималась полевыми исследованиями, пытаясь понять, насколько глубоко ее поляна связана со своим двойником, каковы повадки странного зверя-проводника, проникают ли в Обитаемый мир другие псевдообъекты?

Летом Стиврат отдыхал у бабушки в Лесной Чаше. У тещи с тестем жил и Сеславин. Когда ему не надо было идти на дежурство в "Северную Оливу", он брал с собой Стиврата на озеро или в лес.

Два-три раза в неделю Сеславин возвращался в Даргород, чтобы полить Ярвеннины комнатные цветы. И сейчас, сделав это, Сеславин уселся на подоконник с толстой тетрадью в руках. Друзья давно советовали Ярвенне издать сборник своих песен. Их пели землепроходцы, потом подхватили добровольческие молодежные артели, "Если печаль воды…" звучала даже в светописной пьесе по "Вихрям Летхе". Но до сих пор тексты ходили переписанными от руки. Сеславин любил поэзию и знал в ней толк. Он обещал Ярвенне помочь сделать подборку.

Из открытой тетради выпал исписанный листок. Сеславин подхватил его. Это был черновик новой песни. На другой стороне листка стихотворение было переписано начисто, а название подчеркнуто: "Письмо".

Глядя, как медленно гаснет вечерний свет,

Я сочиняю письмо на закате дня

И посылаю из мира, где тебя нет,

В мир, где нет меня.

Но донесется ли еле слышный ответ,

Тронет ли душу, струны звезд теребя,

Странная песня мира, где меня нет, -

В мире, где нет тебя?

Земля сотрясается в бешеном беге лет,

Ветер касается сердца, за дальние грани маня.

Слышны ли звуки мира, где тебя нет,

В мире, где нет меня?

Видно, так нужно по правилам чьей-то игры:

Чтобы холодная вьюга, врываясь вселенской зимой,

Разъединила и сделала чуждыми эти миры —

Мир твой и мой!

Непроницаем и холоден звездного неба покров.

Тщетно пытаясь проникнуть за грань, всякий раз

Мы упираемся в серые стены миров,

Разъединившие нас.

Это стихотворение Ярвенна еще не показывала Сеславину. Наверное, оно было написано, когда он водил Элено и Ри по лесным дебрям. Он подолгу не бывал дома, и Ярвенна, скучая по мужу, может быть даже, к нему и обращалась в своем "Письме". Сеславин пожалел Ярвенну, почувствовал, как теплеет на сердце, и вдруг неожиданно для себя счастливо улыбнулся.

Тут же он ощутил, что его зовут — перед глазами замерцали языки огня, и Сеславин услышал ломающийся голос с характерным выговором тысячных кварталов Летхе. У костра, слегка размытый дымом, стоял паренёк. Возраст — старшие классы интерната, прикинул Сеславин. Должно быть, искатель приключений.

После интервью с Элено и Ри к Сеславину пару раз уже обращались с Земли. Какой-то сумасшедший даже хотел продать ему душу за могущественный артефакт: насмотрелся мистических блокбастеров про Зону Зла. Сеславин не явился ему, не явился бы и никому другому. Ему больше нельзя было вмешиваться в дела земных людей. Элено и Ри удалось спасти, не было нужды новым контактом подвергать опасности кого-либо другого, тем более искателя приключений едва ли пятнадцати лет.

Подросток у костра выглядел диковато: футболка болтается мешком и точно так же болтается вокруг талии широкий ремень с оскаленной мордой псевдообъекта на пряжке, купленный в дешевом ларьке.

Сеславин пригляделся: вокруг редкие заросли и валуны… В мегаполисе — визовый режим, на выездах установлены пропускные пункты. Теперь выбраться из города можно только без дороги, через окраинные кварталы с номерами от тысячи и выше, где жили озлобленные безработные, уже не искавшие работы. На окраинах мегаполиса скапливались отбросы социальной конкуренции.

Сеславин усмехнулся и вздохнул. Парень на пустыре, кажется, думает, что если из телепередачи он узнал "тайну" про железо, огонь и дуб, значит, надо непременно самому попробовать, как это работает. Но сегодняшний день едва ли откроет новую страницу интернатского фольклора.

Сеславин был уверен, что добрая доля этого фольклора посвящена каменистым пустырям загородной зоны. Наверняка, тот, кто ни разу здесь не бывал, считался трусом. В овражках растет сухолист: он потому так и называется, что его листья от природы "сухие", и их можно сразу завернуть в бумажку и курить. (Сеславин читал об этом в одном из очерков Элено). В спальнях по ночам рассказывают жуткие истории о псевдообъектах, наполовину навеянные комиксами и кино.

— Ну, ладно, — подросток махнул рукой, убедившись, что ничего не происходит, — раз ты меня не слышишь, я пошел. А если слышишь, то пока… удачи! — и побрел через кусты к тропинке.

Сеславин еще смотрел на кострище в кустах, когда услышал громкие голоса.

Благодаря Шахди и Элено, Сеславин неплохо знал быт бедных кварталов Летхе. Были и не совсем ясные ему понятия: например, секс как способ унизить человека. Сеславину казалось невероятным, что ласки, связанные с любовью, продолжением рода и наслаждением, в культуре Земли Горящих Трав очень часто имеют значение глумления над человеческим достоинством. В тамошних ругательствах часто повторялась угроза "наказать" сексом, причем мужчина мог адресовать ее мужчине

Если бы Сеславин не слышал об этом раньше, он никогда бы не понял, что происходит на пустыре. Тем более что ему ничего не было видно, кроме пятачка травы возле костра. Доносились лишь голоса.

Он спрыгнул с подоконника. Сеславину было ясно, что он не может явиться в Летхе одетый, как сейчас, в рубашку даргородского покроя. Он было растерялся, но вспомнил, что однажды Шахди подарил ему ремень из Летхе. Почти такой же был у подростка. Сеславин сбросил рубашку, надел ремень — подходящий вид для жаркого летнего дня на окраине.

Он возник около дымящегося кострища, быстро вышел из зарослей, раздвинув ветви рукой. К досаде Сеславина, обидчиками были — пятеро мордоворотов в пестрых футболках, с короткими стрижками, у одного кусок арматуры в руке. Сеславин полагал, что с виду он сам внушительнее каждого в отдельности, но на фоне всех пятерых смотрится куда скромнее. Проигрывает по массе. Не скажешь же им: "Ребята, я, честное слово, спортсмен, боец, я ударом кулака могу убить". Нет хуже, когда все решает масса.

— Ты что, не один? — толстый, потный мужик встряхнул подростка, держа его за вывернутую назад руку.

— Да не знаю я, кто это, — огрызнулся тот.

— Отпусти его, — произнес Сеславин.

— А то что? — насмешливо спросил один из парней.

— Ну… А то заставлю, — прямо сказал Сеславин.

Он с невольным любопытством вслушивался в ответные насмешки и брань, отмечая про себя, что Шахди был прав: эти ребята теперь и его собираются наказать за наглость с помощью сексуального насилия.

— Лучше не надо, — предупредил Сеславин, принимая стойку.

Но из попытки напугать "быдляков" ничего не вышло. Они окружили его. Драка получилась сумбурной и долгой. Сеславин заметил, что у этих парней есть какая-то неизвестная ему система, но что владеют они ей плохо, поэтому в схватке много ненужной толкотни, случайных движений и возни. Самому Сеславину в основном приходилось просто держать удар. Он сознавал, что не вправе убивать: он землепроходец. Но Сеславин внутренне не был готов даже нанести кому-нибудь из противников серьезную травму, сломать руку или колено. Он вошел в состояние боевого неистовства, чтобы не чувствовать боли, и пару раз вырывался из захватов одной только силой. Точно так же, не каким-нибудь ловким приемом, а одной силой он в толчее отнял кусок арматуры: просто схватил ладонью железный прут и дернул на себя. Когда железяка оказалась у Сеславина, нападавшие невольно попятились. Но Сеславин, взявшись за концы прута обеими руками, вдруг резким движением согнул его и перекрутил.

— Убью! — свирепо проговорил он, с таким выражением лица, что от него отшатнулись.

— Да он накурился чего-то, ты глянь… — неестественная сила чужака, то, как он давал себя молотить, не чувствуя боли, и какой-то безумный взгляд вызывали подозрение, что с ним что-то не так. Сеславин отшвырнул завязанную узлом арматуру, и она врезалась в землю. Парни попятились еще дальше. Сеславин стоял на месте, но, казалось, это он усилием воли столкнул противников в заросли.

— Сваливаем отсюда… Вот хрень!

— Он точно под кайфом…

Зашелестела листва, кусты сомкнулись, Сеславин глубоко вздохнул, стараясь теперь подавить свое боевое неистовство.

Интернатский пацан стоял шагах в десяти. Сеславин повернул к нему разбитое в кровь лицо, думая, что мальчишка будет в шоке. Сеславин ощущал, что у него самого нервы натянуты, и он выбит из колеи на весь день. Но подросток смотрел на него с обыденной настороженностью. Он был растрепан, обозлен и все еще испуган, однако было видно, что его уже больше занимает полуголый незнакомец с крутой пряжкой на ремне. Он был, похоже, меньше потрясен случившимся, чем Сеславин.

— Сильно они тебя? — спросил он, одновременно наметанным взглядом пытаясь распознать, точно ли этот чужак здорово под кайфом.

— Да нет, — Сеславин потер бок и посмотрел на расползающийся под кожей кровоподтек. — Ты-то цел? А то мне пора.

Он собирался нырнуть в кусты и исчезнуть, вернуться домой.

— А я тебя по ящику видел… — вдруг неуверенно сказал подросток.

— Когда еще? — хмыкнул Сеславин. — Сто пудов, не меня. Похожего кого-то, — и махнул рукой. — Ладно, я пошел. Увидимся, — и тут на глазах у изумленного подростка пошатнулся, колени у него подогнулись, и он медленно опустился на землю.

Пацан по мобильнику вызвал спасательную службу. Он понятия не имел, что с незнакомцем: или он ранен, или это передозняк. Умнее всего, конечно, было не связываться. И все же бросить этого парня просто так было жалко: может, с ним и ничего, проспится, но что-то он выглядит, как будто уже помер. "Скажу, что просто нашел его тут, я даже не знаю, кто это…" — обреченно подумал подросток, ожидая, что все равно придется отвечать — хотя бы за то, что ходил на пустырь.

Сеславин потерял сознание от острой кровопотери: он получил сильный удар в подреберье, но не чувствовал боли и даже не догадывался о начавшемся кровоизлиянии в брюшную полость. Личность неизвестного, подобранного спасательной службой, установила полиция. На Сеславина из Даргорода давно имелась ориентировка.

Он пришел в себя на операционном столе. Сеславин видел часть помещения, в глазах было темно, и одновременно слепил свет хирургической лампы. Рассудок погружался в туман, но Сеславин попытался вырваться. Что-то его держало. Тело было прочно зафиксировано на столе, не хватало силы освободиться. Как все следопыты, Сеславин носил ритуальную вещь своего прямого начальника: у него был знак Дейвена из Анвардена — медная бляшка на шнурке. Сеславин крикнул:

— Дейвен! Дейвен, смотри!..

Он не позволял себе поддаться действию препаратов, отворачивался от маски, которую чужие руки пытались прижать к его лицу, и даже когда угасло сознание, ему еще некоторое время чудилось, что он борется.

Сеславин пришел в себя снова, должно быть, через немалый срок. Он чувствовал только слабость, в голове прояснилось. Сеславин вспомнил, как явился подростку на пустыре и уже не смог вернуться обратно… Пошевелился: неужели свободен? Слабым звоном отозвалась тонкая цепочка, прикрепленная к браслету на запястье. Прикован! Не уйти. Цепочка ведет к кольцу в стене. "Значит, знают, кто я", — подумал Сеславин.

Он лежал на койке, укрытый легким темно-серым одеялом, в маленьком помещении без окон. У двери застыли две неподвижные фигуры в серебристой форме. Армилл, похоже, сделал выводы из побега Ри: поставил пост прямо в камере.

В Северной Оливе в доме собраний заполночь горел свет. Шахди, весь в черном, молча устроился в углу. Аттаре, наоборот, не сиделось. Он вставал из-за стола, выглядывал в окно, нервно вдыхал холодный ночной воздух и снова возвращался на свое место. Хородар готовил на плитке чай. Он видел, что Ярвенна вздрагивает от озноба, и подсовывал ей горячую кружку:

— Еще не все потеряно. Комитет народов вступит со Стейром в переговоры…

— Стейр очень жестокий человек, — с невыразимой тревогой повторяла Ярвенна. — Очень жестокий…

Отчетливо слышался размеренный голос начальника следопытов Дейвена:

— Полагаю, это была больничная палата. В ней находились люди или ивельты в белых халатах. Сеславин лежал на столе, как мне показалось, ему оказывали медицинскую помощь. У меня была мысль появиться там, но я понял, что вряд ли что-то смогу. Вмешаться можно было только при условии, что я возникну в помещении и под дулом огнестрелов заставлю этих людей снять с Сеславина ремни и фиксаторы. Обзор был такой, что я видел только часть помещения. Там могла быть охрана. Сеславин почти в ту же минуту потерял сознание. С него сняли мой ритуальный знак и спрятали его в сейф, я перестал что-либо видеть.

Ярвенна не сводила с Дейвена измученного взгляда.

— Комитет народов приостановит работу на поляне-двойнике и в городе-мираже в Тиевес, — продолжал тот. — Это важные локусы, но Сеславину известно их местоположение.

— Сеславин последние три года занимался только Элено и Ресс, — напомнил Дьорви. — Он не так много знает.

— Он знает, что мы открыли Элено Харту и Ресс Севан переход в наш мир, — напомнил Дейвен. — Ивельты будут исследовать это место, чтобы найти переход средствами земной науки. Нашим путем они все равно не пройдут.

— Сеславин не станет добровольно говорить на допросах, — понизив голос, добавил Дьорви. — Ему худо придется…

Хородар сходил за своей курткой и набросил ее на плечи Ярвенне:

— Не отчаивайся пока. Наши разведчики разбросают в Летхе обращения к Стейру с предложением о переговорах. Их цивилизация тратит очень много ресурсов. Стейр сам — один из крупнейших собственников Земли. Надеюсь, что в конце концов Сеславина можно будет просто выкупить.

Иногда Ярвенну пронзало ожидание, и горячая кружка вздрагивала в руках. Сейчас откроется дверь и войдет Сеславин. Он вырвется из плена и исчезнет на глазах у всей охраны. Они не смогут удерживать его долго: он находчивый, смелый, сильный. Но эта детская надежда тотчас же угасала, и без нее Ярвенна ощущала в душе пустоту.

Надежды землепроходцев на переговоры не оправдались. Стейр решил взять реванш за информационный взрыв, вызванный выступлением Элено Харта и Ресс Севан. В СМИ появились сообщения о суде над Сеславином из Даргорода. Открытый процесс над иномирцем должен был превратиться в настоящую апологетику цивилизации паразита.

Сеславину было предъявлено несколько обвинений, в особенности — участие в террористической операции, в результате которой были уничтожены два служебных автолета Ведомства вместе с пилотами и конвоем, сопровождавшим Ресс Севан.

Его судили юристы из Ведомства. Открытый процесс подразумевал, что журналистам регулярно передаются материалы слушания, в том числе видеозаписи. Все это сопровождалось комментариями экспертов.

"Деятельность иномирцев сеет панику и дестабилизирует психологический климат в современном обществе, провоцирует людей на нервные срывы, стрессы, разрушает единство и гармонию нашего социума. Подстрекательство к недовольству существующим миропорядком оказывает пагубное влияние на незрелых людей. Сеславин из Даргорода, как боевик организации "землепроходцев", представляет собой тип фанатика, чей идейный терроризм легко переходит в терроризм практический, — говорилось в комментариях. — По мнению специалистов, он является носителем агрессивных установок, которые не поддаются исправлению, и запрограммирован на борьбу с миропорядком Земли. В связи с этим суд вынужден принять решение о его физическом уничтожении".

Канцлер Стейр заявил, что ради защиты населения Земли он считает необходимым утвердить ходатайство суда о вынесении смертного приговора Сеславину.

Роль самого Сеславина на суде была незначительной: ему практически не давали слова. Материалы, поступавшие с процесса в СМИ, были почти целиком сфабрикованы. Ведомством создавался очередной миф: о человеке из "зоны зла", которым движут комплексы, зависть к благополучию других и природная жестокость.

Сеславину дали только один шанс повлиять на этот сценарий. Однажды его ввели в кабинет с авангардной офисной мебелью из небьющегося стекла.

— Я ваш адвокат, Сеславин. Можете сесть.

Адвокат, холеный чиновник Ведомства, с самого начала подчеркнул, что его не волнует моральная сторона процесса. Его интересует только решение логической задачи: сумеет ли он спасти от смертной казни врага общества номер один.

— Вы должны говорить, как я вас научу, и мы с вами добьемся более мягкого приговора.

Сеславин понимал: вот и соломинка, за которую ему предлагают ухватиться.

— Вам следует придерживаться линии, что вы лишь выполняли приказы своего начальства, — поучал адвокат. — Вы действовали не только под влиянием привитых вам с детства понятий, но и находились на службе, в непосредственном подчинении у определенных лиц. Несомненно, это снижает меру вашей ответственности за совершенные преступления. Мы будем просить суд учесть еще и то обстоятельство, что в Обитаемом мире у вас не могло быть никакой моральной альтернативы. Для вас это личная трагедия, вы были жертвой манипуляций со стороны вашего правительства, и только на Земле Горящих Трав впервые поняли, что вам лгали…

Сеславин перебирал в пальцах звенья цепи у запястья.

— Возможно, именно сейчас, когда вы увидели альтернативу, вы начинаете раскаиваться и осознавать, что все это время служили марионеткой в руках зла, — объяснял адвокат. — Когда вы оказались извлеченным из нездоровой среды вашего общества, пелена начала спадать с ваших глаз. Теперь вы ужасаетесь тому, что вы совершили. Таким образом, вы не только преступник, но и жертва, вы меня понимаете? Вы не можете нести полную ответственность за то, что только плен вырвал вас из-под влияния ваших кукловодов…

Адвокат обрисовал все моменты, которые вызовут сочувствие к Сеславину в суде. Он делал длинные, значительные паузы, точно ожидая, что тот определится и скажет "по сценарию":

— Это так и есть! Я действительно начинаю понимать, что все время был слепым орудием, но разве после всего, что я сделал, у меня есть шанс?!

Однако Сеславин сумрачно слушал и ничего не говорил. Тогда адвокат перешел к чистому расчету:

— Мне все равно, что вы думаете. Я прежде всего профессионал. Как профессионал, я объясняю вам, какой мы с вами должны придерживаться концепции, если хотим смягчить приговор. Я гарантирую, что избавлю вас от смертного приговора, если вы не будете мешать мне работать.

Сеславин по-прежнему молчал, глядя на отражение своей закованной руки в черной крышке стола и теребя цепочку возле браслета.

Он понял свой выбор. Он будет жив, пока представляет собой ценность для медиа-кампании против Обитаемого мира. Может быть, речь идет всего лишь о нескольких выступлениях в СМИ. Но он может и удержаться на этом свете подольше, если его имя станет своего рода символом раскаяния и будет пользоваться публичным спросом. Сеславин освоил бы пошлый язык официальной Земли: взывал бы к высшему вселенскому принципу, разоблачал моральное падение "зоны С-140х", призывал людей осознать, что все имеющееся у них сейчас блага "дал" им Стейр.

— Мне не нужна защита, — хмуро сказал Сеславин. — Совсем не нужна.

Когда пришло время, он так же спокойно и хмуро выслушал приговор. В глубине души даже шевельнулось облегчение: все, больше не будут они его бесчестить, выставлять злодеем и марионеткой.

Страшно одно. Должно быть, Сеславину предстоит разделить со здешними людьми их земное посмертие. Какое оно? Сколько столетий Дух мира Горящих Трав впадал в безумие, дичал и терял те слабые начала культуры, которые успел усвоить! Может быть, после смерти человека на Земле Горящих Трав ждет самая безумная, дикая и страшная преисподняя. Вот и придется мучиться тысячу лет, пока Земля не освободится от паразита, и Дух снова не просветится, а вместе с ним не станет культурной и человечной посмертная участь людей.

После вынесения приговора Сеславина вернули в камеру. Недавно адвокат задал ему вопрос:

— У вас есть жалобы?

Сеславин ответил:

— В камере всегда горит свет. Внутри — пост охраны, так что я никогда не бываю один. У меня нет ни прогулок, ни книг, ни работы. Но я достаточно здоровый человек, чтобы это терпеть. Так что у меня нет жалоб.

Лампы дневного света постоянно мерцали вдоль голых, серо-стального цвета стен, однотонность которых не нарушала ни единая царапина. Такими же серыми были потолок и пол, и казалось, что весь мир ограничен этим пространством. Койка, стол и табурет были привинчены к полу, цепь из сверхпрочного материала, державшая Сеславина, продета в кольцо в стене. Двое охранников, сменяя друг друга, неподвижно стояли у двери.

Днем Сеславин часами шагал по камере. Ему, запертому в тесноте, все время не хватало движения. Но он видел у своих ног живую траву, за левым плечом — ствол старого дуба. На ветке дуба висела железная лампа с зажженным фитилем: дуб, железо и огонь — алтарь Сеславина.

Сеславин видел и Ярвенну — совсем рядом. Он не мог ни ответить ей, ни явиться, но слышать ее голос для него было как глоток воздуха: "Я тебя жду. Ты вернешься. Как бы тебя ни держали, они когда-нибудь не уследят за тобой, и ты вырвешься от них. Ты сильный, смелый… Я с тобой. Я тебя люблю". Ярвенна почти не покидала поляны. Вечером она говорила: "Спи, я побуду с тобой. Постарайся уснуть, мой милый. Я надеюсь, тебе дают спать". Закрыв глаза, Сеславин видел, как качается под ветром полынь и цветет чертополох в Обитаемом мире.

Пока длился судебный процесс, днем его иногда уводили из камеры, чаще всего для съемок в зале суда. Сеславин старался не падать духом. Пусть на последних снимках и видеоматериалах у него будет ясный взгляд. В камере Сеславин стал повторять курс истории философии, вспоминал наизусть стихи и каждое утро начинал со старинной даргородской "молитвы в узах". В ней Сеславин обращался к небожительнице Ярвенне, покровительнице Даргорода, в честь которой назвали его жену. Ее культ был культом матери и спасительницы. Сеславин твердил: "Дивная и премудрая Ярвенна, утешь в оковах даргородского воина Сеславина. Осуши мои слезы, вложи в сердце надежду, укрепи против смертных мук". Он повторял это две дюжины раз, меряя камеру шагами.

В СМИ сообщалось: канцлер Стейр посетил ежегодный фестиваль пива в Летхе, прибыв на который, обменивался рукопожатиями с простыми людьми.

Но СМИ пришлось рассказать и об инциденте между канцлером Стейром и наладчиком терминалов оплаты Йанти Дейсом: сотни очевидцев разнесли эту сенсационную новость по всему мегаполису.

Фирма, где работал Йанти, осуществляла поддержку терминалов на пивном фестивале. Йанти был в спецодежде, и канцлер Стейр сразу понял, что перед ним рабочий, а не кто-нибудь из гуляющих. Красавец Стейр великодушно протянул "быдялку" руку — в знак социального мира и трогательного единения канцлера, от каждого шага которого зависит судьба миллионов, и трудящегося представителя этих миллионов. Но Йанти Дейс — светловолосый парень с глубоко посаженными серыми глазами — не пожал руку канцлера, а отчетливо бросил:

— Не трогай меня.

Стейр застыл, хватая ртом воздух, а потом выругался:

— Пошел отсюда, придурок!

Однако канцлер первый пошел своей дорогой, все еще совершенно растерянный. Он не знал, как ему в этой ситуации поступить: то ли отдать приказ охране, чтобы из мерзавца сделали отбивную, то ли собственным кулаком сломать ему челюсть, то ли приказать — пусть сегодня же арестуют этого несчастного идиота… Только отойдя шагов на десяток, канцлер сообразил, что самым практичным решением было бы подчинить себе волю подонка и заставить его все-таки подать руку в ответ.

В представительстве канцлера отказались комментировать этот инцидент для прессы.

Стейр был взбешен. Армилл давно не видел своего друга и начальника в таком состоянии. Канцлер пил рюмку за рюмкой и мерил шагами свой блестящий хай-тэковый кабинет.

— Армилл, я уверен, найдется мразь, которая из этого скота сделает героя!

— Ерунда, — отмахнулся Армилл. — Любой миф надо поддерживать. Есть у твоего Дейса свои СМИ? Нет! Вот так-то… Не думай о нем, дружище. Если тебя это так задело, давай я пошлю за ним моих ребят. Ну, Алоиз! В конце концов, сегодняшнюю историю можно повернуть, как угодно. Выяснится, что парень сумасшедший, или давай засадим его по уголовной статье: сразу будет видно, что публично оскорбить канцлера может или бандит, или псих. Стоя у власти, нельзя быть таким ранимым, канцлер. Поверь, тебе надо просто расслабиться.

— Шавки из газет так и заливаются, — нервно продолжал Стейр. — Можно подумать, больше писать не о чем! Дерьмо! Я первое лицо Земли, и вдруг оказывается, что в глазах всего этого сброда имеет значение, подал мне руку или нет какой-то Йанти Дейс, какой-то наладчик…

— Ну, давай уберем его, — повторил Армилл. — Это просто. Я пошлю своего агента туда, где он обычно бывает. Агент будет скромненько стоять в уголке, а сам внушит ему любые нужные действия: пусть твой Дейс повесится или пойдет прикончит какого-нибудь прохожего и отправляется в тюрьму. Раз уж в эту историю вцепились СМИ, пускай все убедятся, чего стоит парень, не подавший руки канцлеру.

Йанти не доработал до конца фестиваля. На другой день его уволили из фирмы. Ведомство не имело к этому никакого отношения.

"Люди могут подумать, что наши сотрудники — сборище маргиналов, — высказался на корпоративном сайте сам гендиректор. — Йанти Дейс вредит репутации фирмы. Пусть он демонстрирует свои личные взгляды в пивной, а не на рабочем месте".

Йанти, теперь уже безработный, пошел в бар — увидеться с дядей Омшо и Хенко. На душе у него было неспокойно. На работу теперь точно никто не возьмет: если он самому канцлеру не пожимает руки, чего ждать такого смутьяна "простому" начальству?

Йанти читал газеты. Как-то он вычитал, что на генетических фабриках население Земли воспроизводится с расчетом примерно на десятипроцентную безработицу, необходимую для здоровья экономики. "Сволочи!" — думал он. Им нужна безработица, чтобы было, куда выбрасывать таких, как Йанти, а остальные бы не дергались — вот и все "здоровье"…

— Как по-твоему, тебе теперь ничего не сделают? — озабоченно спрашивал в пивной Омшо, вертя в руках пластиковый стакан.

Йанти только поморщился и небрежно повел плечом. Лохматый Хенко сощурился:

— Вот теперь им радость будет, если ты сломаешь шею. Ты лучше осторожнее, Йанти!

Через пару дней на улице к Йанти подошел незнакомый парень в сером обтягивающем свитере. Йанти остановился. Еще с тех пор как он разыскивал дядю Омшо и расспрашивал в пивнушках, нет ли тут ребят со свалки, его многие знали в лицо и иногда подходили, чтобы спросить: "Ну что, нашел того мужика?".

Незнакомец приблизился вплотную, и по его жестким, тонким губам Йанти прочел:

— Йанти Дейс…

Голоса он не слышал, в глазах тоже на миг потемнело. Когда Йанти пришел в себя, незнакомца уже не было. Йанти даже не вспомнил о нем. Он пошел дальше своей дорогой вдоль длинного жилого дома с обшарпанными подъездами. Вечером к нему обещала зайти Неска. Она была единственным, что у него осталось, кроме пивнушки, приятелей и тяжелого "железа" в "качалке", куда они ходили вдвоем с Хенко. Но Неска была важнее всего. Пока Йанти имел работу, он чувствовал себя уверенным, удачливым человеком. Он на своем стареньком, надежном "Кессо" привозил дяде Омшо на свалку аккумуляторы и продукты, готов был при случае заплатить за Хенко, оказавшегося на мели. С Неской они оба и не заметили, как стали пользоваться деньгами и вещами друг друга, как своими, тем не менее он, наладчик терминалов, зарабатывал больше уборщицы в кинотеатре. Теперь Йанти оказался выбитым из привычной колеи, потерявшим право на прежние уверенные ухватки. Лишь рядом с Неской он по-прежнему чувствовал себя вожаком, сильным человеком. Как она умела внушать ему такую уверенность, он не задумывался, не задумывалась, должно быть, и она. Но Йанти чувствовал, что сейчас ему особенно важно видеть ее как можно чаще.

Неска припарковала мотоцикл возле его дома и, стягивая с плеч лямки рюкзака, вызвала лифт. Добравшись до двери Йанти, она позвонила несколько раз: за дверью была полная тишина. Тогда, поставив на пол рюкзак и бросив сверху куртку, Неска достала собственный ключ.

В пустой комнате были задернуты занавески, на продавленном диване — неубранное постельное белье. Неска собрала простыни, положила в шкаф, открыла окна; подняла с пола футболку и сунула ее в стиральную машину; выставила на стол в кухонном блоке две банки пива и взяла пластиковые упаковки с готовым ужином, чтобы разогреть. Она не успела включить микроволновку, как услышала — лязгнул замок.

— Йанти, — Неска выглянула в полутемную тесную прихожую.

— Здорово, Неска! — ответил тот.

Йанти, широко улыбнувшись, шагнул из темноты коридора. Он увидел подругу и внезапно остановился. Неска успела заметить только, что он необычно побледнел, дыхание стало прерывистым, а глаза налились кровью.

— Осторожно, Йанти, — Неска невольно попятилась в угол, видя, что он идет на нее, как слепой. Йанти сдавленно выругался и схватил ее за руку. Пластиковая упаковка полетела на пол, мороженые овощи рассыпались по синтетическому покрытию. От рывка Неска упала на колени, растрепавшиеся черные волосы заслонили ей глаза.

— Ты сдурел? — крикнула она, поднимаясь.

— Убью, — Йанти снова, хрипло ругаясь, попытался ее схватить.

Неска хотела увернуться, но он швырнул ее в угол и начал избивать ногами в тяжелых ботинках, которые, войдя, не снял. Мобильник был у Нески в кармане, но не было возможности даже набрать две цифры, чтобы вызвать полицию. Да и никогда в жизни Неска бы не вызвала полицию своему Йанти. Она пыталась отбиваться, вывернулась, выползла из угла и вскочила на ноги.

— Йанти, ты что, ты что?! — крикнула Неска. — Тебя же заберут!

Вот он убьет ее — и его заберут в полицию или в дурку, и напишут, что "нигде не работающий Йанти Дейс во время бытовой ссоры до смерти забил свою сожительницу". Что тогда с ним будет?

Йанти перехватил запястье Нески, когда она пыталась заслонить лицо, и толкнул ее в сторону окна, Неска ударилась бедром о радиатор. Йанти, отшвырнув стоявший на дороге стул и закусив губу, шагнул к ней.

— Йанти! — снова крикнула Неска. Она выпрямилась, откинула с лица волосы, глядя ему в глаза. — Ты с ума сошел! Бешеный громоносец Йанти, ты же убьешь меня, свою колдунью Неску.

Неска давно уже знала наизусть книги Харта и Севан о Древней Земле… Она иногда рассказывала Йанти, будто была колдуньей из северного племени, которое жило в те времена далеко за заливом Летхе, в тундре, где половину года стояла полярная ночь. Колдунья Неска в меховой куртке, вышитой бисером, разжигала огонь у своего шатра и била в бубен, а к ней прилетал псевдообъект — неистовый зимний громоносец. Она называла Йанти своим громоносцем в минуты особой близости, интимной или дружеской нежности.

Йанти замер. Слово "громоносец" взорвалось у него в мозгу. Так могла его назвать только Неска. Она видела его яростный оскал и налитые кровью глаза. Но вдруг стиснутые зубы Йанти медленно разжались, он опустил руки, несколько раз глубоко вздохнул, словно просыпаясь, вытер лицо рукавом рубашки.

— Неска… ты что?… — Йанти в недоумении потряс головой. — Что тут за разгром? Что за… — он потер руками виски. — Не помню, когда я домой пришел. Это я где-то перебрал, видно, и вырубился спать?

Йанти сильно нахмурился. С ним никогда такого не бывало, и объяснение казалось ему ненадежным.

Раздался звонок в дверь. Неска схватила трубку домофона.

— Откройте, полиция!

Неска поняла: это сработала система прослушивания, и на шум скандала прибыл полицейский наряд. Йанти в растерянности оглянулся.

— Йанти, послушай! — Неска схватила его за рукав. — Пожалуйста, молчи, я сама спроважу "киборгов". Только молчи!

Она бросилась открывать, на ходу поправляя волосы и запихивая под широкий ремень выбившуюся в драке футболку.

Йанти встал рядом с Неской, опустив голову: он ничего не понимал. Неска отворила дверь.

— Мы поссорились, — быстро сказала она, по очереди глядя в глаза двоим крепким "киборгам". — Мы ругались и били посуду. Просто скандалили, мой парень вот стул на пол швырнул со зла. Я упаковкой "Быстрого ужина" в него запустила, видите? — она кивнула на подтаявшие уже мороженые овощи на полу. — До драки не дошло. Штраф за шум готовы заплатить. Берите, да и дело с концом.

Йанти поднял голову. Он догадывался, что произошло что-то жуткое. На счастье, Неска сумела защитить от его кулаков лицо.

Полицейские медлили.

— Он вас ударил? — спросил один.

— Да что вы? — возмутилась Неска. — Мы помирились уже, видите, он стоит спокойно. Штраф берите… — она порылась в кошельке, доставая карточку. — Йанти, и ты свою дай.

Он был так потрясен, что она сама достала из нагрудного кармана его рубашки идентификационную карту…

Белые круглые светильники на потолке освещали перрон подземки. Йанти и Неска стояли обнявшись у серой колонны с корявой надписью, сделанной черной краской из баллончика: "368-й интернат, 8-я группа — уроды". Только что прогрохотал поезд. Поток холодного ветра закружил обрывки газет на заплеванных плитах под ногами. Человек в синей засаленной куртке бродил между колоннами, время от времени что-то поднимая с пола.

Подземка в Летхе была местом почти заброшенным, а проезд в ней — бесплатным. Ездить под землей считалось последним делом, пользовались подземкой обычно подростки и безработные из самых удаленных кварталов, не имевшие ни машин, ни мотоциклов и экономившие себе на пиво. На стенах, мимо которых текла лента эскалатора, в мерцании светильников можно было увидеть, в числе прочих, надписи, свидетельствующие о недавних событиях: "Юго-Западная свалка — навсегда!" "Верните свободу!" и, под неожиданно искусно выписанной красно-черной оскаленной мордой псевдообъекта — "Черный Житель жив!".

Йанти и Неска приехали сюда, чтобы поговорить. Они схватились друг за друга, словно собрались целоваться. Ежась от подземного ветра, развевающего ее волосы, Неска спрашивала, почти касаясь губами уха Йанти:

— А что случилось, когда я сказала "громоносец"?

— Я услышал… а до этого ничего не помню. Что со мной было, Неска? — Йанти крепко прижимал ее к себе. — Пришел домой, вижу, ты на кухне… И вдруг раз! — что-то включилось…

Поезд снова прогромыхал мимо.

— Я мужика какого-то мутного встретил, — продолжал Йанти. — Слушай, Неска! Это он мне сказал, чтобы я тебя убил. Я сейчас вспомню… погоди, вспомню. Да, он сказал тебя бить до смерти, не слушать, не останавливаться… Сильно я тебя, Неска? Неска, ведь это не я!..

Неска вскинула голову:

— Я знаю.

Снова пронесся поезд.

— Что, Неска, не слышу? — Йанти наклонился.

Неска, обхватив его обеими руками, крикнула сквозь грохот:

— Я знаю, что это не ты. Они хотели тебя подставить! Не подал руки Стейру, а потом, смотрите, забил до смерти на кухне свою подружку, отморозок, негодяй. Меня бы не было, а ты бы попал на тюрьму или в дурку, а в газетах бы написали: видали, тот самый парень — убийца и псих!

Йанти скрипнул зубами.

— Они обломились. Но они все равно завтра меня снова подставят. В этот раз повезло. А потом? — Йанти бросил взгляд себе под ноги, где подземный ветер шевелил обрывок старой газеты с заголовком: "Суд вынес смертный приговор иномирцу". Под грохот поезда Йанти кричал в ухо Неске.

— Они все равно меня достанут. Заставят убить тебя… первого встречного… или себя. И ничего не докажешь.

Поезд отгремел, безработный в синей куртке уселся в углу под другой колонной прямо на пол. Неска глядела мимо Йанти, в сторону эскалатора.

— Йанти, что же делать?

— Есть один выход, — сказал он. — Мне надо бежать.

— Куда?!

— Не важно, куда, лишь бы отсюда. Из мегаполиса.

— Ты что, Йанти? Ты замерзнешь или умрешь от голода. На тебя нападет псевдообъект.

— Все равно так будет лучше, — ответил Йанти. — А может… знаешь, может, мне Черного Жителя вызвать? Может, он из этих, — он опять бросил взгляд на клочок газеты, — из иномирцев. Хотя бы пожрать принесет.

— Йанти… — Неска обеими руками сжала его ладонь. — Я с тобой, Йанти.

Он ответил:

— А вот это не надо.

Безработный у колонны задремал, ветер утих, гул поезда растворился далеко в тоннеле. Йанти сказал Неске на ухо:

— Нет. Житель… Вдруг не поможет… Я… в общем, не надо тебе со мной. Я как-нибудь выберусь, не пропаду. Дождусь перемен и тогда вернусь, Неска.

Она долго не отвечала, потом уткнулась лбом Йанти в плечо.

— Я тебе отдам свой мотоцикл. Я сложу тебе с собой вещи, Йанти.

Йанти решил собраться и ехать сейчас же.

— Уже поздно, — беспокоилась Неска.

Йанти повел плечом:

— Чего ждать? Мне, наоборот, успеть бы уйти.

Сначала они поехали к Неске, по дороге зашли в магазин. Она сложила Йанти в рюкзак запас еды — бутерброды и ворох пакетиков с "сухими" обедами. Потом Йанти прихватил у себя кое-какую теплую одежду, достал из багажника машины монтировку — для самообороны на случай встречи с псевдообъектом.

Вскоре у подъезда взревел мотоцикл, и Неска с Йанти вынеслись на трассу. Теперь они направлялись к дяде Омшо. Йанти позвонил ему на мобильник и сказал, что надо срочно увидеться.

Йанти не был уверен, что сможет вызвать Черного Жителя. Он никогда не вникал в эти тонкости. Нужны сталь, песок и ветер, но кто его знает: возьмешь не ту сталь, не того состава, — и не сработает. Омшо сам Черный Житель подарил заварочный чайник, и Йанти догадывался, что это уже налаженное устройство, которое наверняка должно действовать.

Омшо встретил их с Неской подъезда. На нем был толстый оранжевый свитер, у пояса позвякивал неразлучный чайник.

— Омшо, привет, — Неска протянула ему заранее написанную записку: из-за прослушивания она не хотела объяснять вслух, что им понадобилось.

Омшо вчитался и, подняв брови, вопросительно посмотрел на Йанти. Тот виновато развел руками. Омшо вздохнул, еще раз перечитал.

— Наших все меньше. Лансе пропал, — печально сказал он. — Ты, Неска, хоть теперь заходи чаще. Будь осторожнее, Йанти.

Неска забрала у него записку и, скомкав, положила в карман. Омшо медленно отстегнул чайник от пояса и торжественно закрепил затвор цепочки на ремне Йанти.

— Береги вещь.

— Я тебе этот чайник потом верну, — Йанти положил руку на плечо старика.

— Да, браток. Ты уж верни, как сможешь, — печально ответил Омшо.

Когда мотоцикл Нески и Йанти сорвался с места, он еще долго стоял у подъезда со вселенской печалью в слезящихся от ветра глазах.

Йанти и Неска снова оказались на трассе, а потом в лабиринте между хозяйственными постройками на окраине города. Йанти не знал этих мест, поэтому часто они с Неской оказывались в тупике, натыкались на запертые ворота. Уже смеркалось, когда мотоцикл остановился на загородном пустыре. Над редкими деревьями розовел закат.

Йанти сидел за рулем, а Неска сзади, ее кроссовки намокли от влажной травы — здесь недавно прошел дождь.

— Я буду тебя ждать, Йанти. Ты это знай. У меня не будет другого парня, пока ты не вернешься, — сказала Неска.

Йанти ответил:

— Я вернусь.

Неска спрыгнула с сидения и обняла его, Йанти, оставаясь сидеть, крепко прижал ее к себе. Они никак не могли разойтись: целовались, не отпускали друг друга. Стемнело сильнее, и снова начал накрапывать дождь. Только тогда они опомнились, и Йанти завел мотоцикл, а Неска пошла через склады к автобусной остановке.

Йанти гнал до тех пор, пока не заглох мотор. Горючее кончилось, впрочем, обратной дороги не было по-любому. Йанти сел под елью возле сдохшего мотоцикла.

Прямо перед ним высилось огромное, толстое дерево с узловатым стволом. Ветер приносил запах болота. Было темно, но светилась фара мотоцикла. Йанти видел, как поодаль поблескивает черная вода среди незнакомой ему острой травы. Оттуда доносилось гулкое уханье.

Йанти на всякий случай приготовил монтировку. Он понимал, что его жизнь зависит сейчас лишь от того, сумеет ли он вызвать Черного Жителя и станет ли тот помогать?

Йанти достал из пакета бутерброды и банку пива, оттягивая решительную минуту.

Порыв ветра опять принес запах болотной гнили и мелкие капли дождя. Поляну стремительно охватывал мрак, даже свет фары с трудом пробивался сквозь него. Ветви кустов зашелестели под хлынувшим ливнем. Грянул гром, и молнии заблистали: почти без перерыва, стало светло, как днем.

Йанти почудилось, что дерево дрожит и будто бы двигается. Он вгляделся и понял, что у дерева не один ствол, а сразу несколько, растущих из одного корня. Казалось, кто-то взял и скрутил их жгутом. Йанти вновь оглушило громом. Дерево задрожало сильнее, и он с изумлением увидел, что "жгут" начал раскручиваться. В вышине извивались уже восемь или десять древесных крон. Наконец стволы расположились в виде направленной к небу воронки. "Не иначе и оно тоже псевдообъект!" — подумалось Йанти.

— Эй! — внезапно услышал он за спиной.

Йанти обернулся, как ужаленный. В грохоте грома, скрипе ожившего дерева, шуме ливня человеческий голос показался ему страшнее всего.

Яркий сполох высветил черную человеческую фигурку со свертком в руках.

— Это тебе.

— Что?!

— Дождевик. Я принес тебе непромокаемый плащ, Йанти, — ответил человек, перекрикивая грозу.

Ветер чуть не вырвал плащ из рук человека.

— Черный Житель!

— Меня зовут Шахди. Да, Черный Житель. Возьми плащ.

С его помощью Йанти закутался в дождевик. Шахди тоже был в длинном плаще с капюшоном.

— Это дерево… — вспомнил Йанти. — Оно живое!

— Мы зовем его гром-дерево, оно оживает во время грозы, — прокричал сквозь бурю Шахди. — Ему не до нас.

— Откуда ты взялся? Из другого мира?

— У тебя заварочный чайник, который я подарил Омшо, — ответил Шахди. — Мы же с тобой старые знакомые, Йанти, чему ты удивляешься?

Шахди на миг исчез во внезапно наступившем кромешном мраке, и снова заблистали зарницы.

— У тебя будет проводник, — сквозь грохот кричал Шахди. — Он отведет тебя к месту перехода.

— Что?..

— Туда, где переход в Обитаемый мир.

Земные масс-медиа сообщили, что вынесенный Сеславину приговор приведен в исполнение.

У землепроходцев не было никаких доказательств его смерти, кроме стейровских газет. По закону, Сеславин считался пропавшим без вести при обстоятельствах, дающих основание предполагать его гибель. Ярвенна могла быть признана вдовой спустя год.

Все эти дни Ярвенна почти не уходила с полынной поляны неподалеку от лагеря землепроходцев. Она повесила на ветку дуба железную лампу и зажигала ее, чтобы Сеславин мог ее видеть. Ярвенне и самой было чуть легче, когда в сумерках она различала бьющийся язычок пламени. "Он жив", — чудилось ей в трепете крохотного огонька.

Вечером Хородар позвонил Ярвенне. В даргородской квартире никто не брал трубку. В Лесной Чаше ответила Ярвеннина мать. Она давно узнавала по голосу всех ее друзей-землепроходцев:

— Милый Хородар! Ярвенна ушла. Ушла на поляну к мужу. Он, бедный, может быть, еще жив, она хочет быть с ним.

Хотя было уже поздно, Хородар пешком отправился из лагеря на Ярвеннину поляну. Высокие сапоги художника были в ночной росе, в волосах застряли мелкие веточки, пока он выбирался из зарослей на открытое место.

— Ярвенна! Где ты? Появись, — попросил Хородар, вдруг охваченный чувством, что он здесь лишний.

В сумерках рядом с зажженной лампой медленно прорисовалась женщина в белом. Хородар облегченно вздохнул:

— Здравствуй, Ярвенна. Я уж думал, ты не покажешься… Можешь со мной поговорить?

— Здравствуй, Хородар, — тихо ответила она. — Что?..

— Ты ушла, ничего никому не сказала, — начал художник. — Я хочу знать, Ярвенна… Как тебе помочь?

— Я маме сказала, — ровно ответила она. — Я буду здесь, на поляне. Мой муж не умер, он пропал без вести.

— Я не спорю, — покорно кивнул Хородар. — Да и Совет землепроходцев не спорит. Я пришел только спросить: что ты собираешься делать? Жить на поляне, да? Тебе ничего не нужно? А что ты будешь делать, когда похолодает?

— Возьму дубовые ветви и железную лампу домой — сказала Ярвенна. — Мне легче тут, среди полыни. Это мое растение, оно дает мне силы. Зимой я поставлю его алтарь в комнате.

— Тебе ничего не нужно, Ярвенна? — повторил Хородар. — Я буду тебя иногда навещать.

— Да, — Ярвенна чуть-чуть улыбнулась. — Спасибо. Приходи. Хородар, я не хочу, чтобы вы думали, будто я не в себе. Все… в порядке, — добавила она. — Просто я должна быть с ним.

Ярвенна собиралась взять отпуск по семейным обстоятельствам. Она готова была уволиться, если нужно, лишь бы ничто не мешало ей проводить дни на полынной поляне. То же самое она сказала на совещании землепроходцев:

— Я останусь на поляне, пока есть хоть малейшее допущение, что Сеславин жив…

Ярвенну поддержал Хородар.

— У ветеранов есть предложение Свету, — начал он. — Представьте… Может быть, неудачный пример, но представьте, что Сеславин ушел в море. Мы получаем известие, что корабль разбился, и есть только крошечный шанс, что его выбросило на какой-нибудь не нанесенный на карты остров. Мы отправляем спасательную экспедицию. Затратную и долгую экспедицию, которая, скорее всего, кончится ничем.

Сейчас Ярвенна надеется, что Сеславин жив. Будь он действительно жив, Ярвенна всегда будет для него причиной продолжать борьбу. Человек, которого никто не ждет, никогда бы не сумел вынести столько, сколько сможет вынести человек, на алтаре которого любимая поддерживает огонь. Мы предлагаем Совету считать, что Ярвенна находится в экспедиции в поисках мужа. Пока мы не узнаем наверняка о его судьбе.

— Хородар, — поднялся один из землепроходцев. — Мы все понимаем и разделяем горе Ярвенны. Это и наше горе. Но давай посмотрим трезво. Как мы можем узнать о его судьбе наверняка?

— Если Сеславин даже не казнен, так или иначе Стейр его не отпустит живым, — добавил с места Дан из Даргорода, редактор внутреннего издания "Северной Оливы". — Прости, Ярвенна, но это правда. Если его до сих пор не убили, все равно он будет убит. И мы действительно не узнаем, когда. Значит, допущение, что он жив, может оставаться даже через десять лет.

— Разумно будет ограничиться годом, пока Ярвенна не будет признана вдовой, — предложил начальник следопытов Дейвен.

— Это невозможно, — быстро возразила Ярвенна. — Я имею в виду не год, а все время, пока можно надеяться.

— Неужели отныне получается, что ты видишь свое место только на полынной поляне? А твоя работа, твоя семья, ребенок? А ты сама?..

— Ты, по сути, уходишь из жизни вместе с Сеславином, — печально добавила одна из женщин. — Ты поступишь так, как считаешь нужным, но я бы просто хотела, чтобы ты пожалела себя… и свою мать, и своего сына. Вряд ли Сеславин пожелал бы, чтобы ты вычеркнула себя из жизни.

— Ярвенна, все знают, что вы очень любили друг друга, но нельзя же доходить до такого… самоотречения! — послышался голос из заднего ряда.

— Ну зачем сразу так? — вмешался Дьорви. — А если бы Сеславин был просто тяжело болен, и у него оставался один шанс из тысячи? Ярвенна тоже сидела бы возле него до последнего, и все бы сказали, что она права. В чем тут отличие, я не понимаю. Что Сеславин в другом мире и не может ей ответить? А будь он в бреду, без сознания?

Тихий поморник-полукровка говорил, как обычно, будто бы сам с собой, ни на кого не глядя, и хотя начал он громко, под конец его почти не было слышно. Дьорви не умел говорить на собраниях.

— Вопрос стоит не о том, — уточнил председательствующий Дейвен, — как поступать Ярвенне. Она взрослый человек, и может распоряжаться собой без нашего разрешения. Вопрос в следующем. Ярвенна — молодая женщина, мать маленького ребенка. Это не мешало ей заниматься полевыми исследованиями и подолгу жить Патоис. Формально, ее теперешняя "экспедиция" вполне безопасна: почему бы ей и не зажигать алтарь Сеславина на поляне? Опасность такого решения в другом. Ярвенна надеется, что Сеславин слышит ее, и что она дает ему силы своим ожиданием, своей верой в то, что он возвратится. Пройдет год, надежды, конечно, станет меньше. Но у нас по-прежнему не будет безусловной уверенности в смерти Сеславина. Если Ярвенна примет решение вернуться к обычной жизни, к работе, к сыну, наконец, признает себя вдовой и перестанет каждый день зажигать лампаду, ей придется допустить мысль, что Сеславин поймет: даже она устала верить в его возвращение.

— Никогда такого не случится! — перебила Ярвенна. — Ты же знаешь, Дейвен, я никогда не брошу его там одного!

— Подожди, — мягко попросил начальник следопытов. — Мы знаем, что Сеславин — мужественный человек. Он уверен, что мы получили известие о его казни и считаем его погибшим. Если, — подчеркнул Дейвен, — если он жив, он способен встретить это достойно. Но месяц, полгода, год слышать, как тебя зовут, как в твое возвращение верят, а потом понять, что все, у жены другая жизнь…

— Дейвен! — прервала Ярвенна.

— Я знаю, ты этого не допустишь, — повторил тот. — А значит, для тебя не будет пути назад. Мы сможем получить доказательства смерти Сеславина, только если режим Стейра падет, и нам достанутся архивы Ведомства. Может быть, через пять, десять лет. У тебя не будет своей жизни, ты не позволишь себе погасить огонь в его лампе и заняться наукой, работой, личной судьбой. Хорошо, пускай… Самое ужасное в том, что, вероятно, ты отдашь эти годы человеку, которого уже нет в живых. Представь: минуло десять лет… Ярвенна, наверное, я понял бы, если бы это сделала мать, старая мать, которая может ждать вечно…

Ярвенна подняла голову:

— Тогда считайте, что я его мать.

Повисло ошеломленное молчание.

— Я не сошла с ума, и я это делаю не от горя, — продолжала она. — Горе у меня большое, но я могу его перенести. Я люблю Сеславина. Разве он не заслужил того, чтобы я была с ним в самый трудный час до конца? — устало закончила Ярвенна.

Совет одобрил предложение ветеранов "Северной Оливы" считать Ярвенну в экспедиции по поиску пропавшего без вести мужа. Аттаре присутствовал на собрании, хотя он, больше не землепроходец, не имел права голоса. Поздно вечером вернувшись домой, он с порога услышал от матери:

— Тебя ждет Джола. Я предложила ей посидеть у нас, она на веранде.

Аттаре быстро прошел на веранду, где обычно писал монографию по ночам. Джола сидела за письменным столом, склонившись над книгой. Услышав шаги, она быстро обернулась.

Джоле было жаль Сеславина и Ярвенну, но она их почти не знала. Ее больше тревожило то, как тяжело перенес Аттаре известие о казни Сеславина. Джола видела у него снимок погибшей в Тиевес экспедиции. Она знала, что Аттаре и Сеславин были единственными выжившими из девушек и ребят, запечатленных на общем светописном снимке. Теперь только сам Аттаре оставался на нем живым среди мертвых, и чувство вины, ощущение собственного дезертирства не давало ему покоя. Он писал научный трактат, сидел на веранде и бродил по взморью с Джолой, а их уже не было на свете.

Джола пыталась утешить его. Аттаре получил тяжелые раны, когда на крыломахе атаковал патрульный катер ивельтов, и потом целый год лечился в больнице, в здравнице и дома, никак не в силах выздороветь совсем.

— Ты никогда не боялся за себя, — убеждала его Джола.

— Тогда, на крыломахе… это, наверное, была ошибка, — отвечал Аттре.

— Но ты же защищал святилище царевича Тирса!

— И потом сказал на суде, — с горечью вспоминал Аттаре, — что шкура золотой козочки, сбитые сандалии Тирса мне всегда будут дороже человеческой жизни. А сейчас я бы отдал все: и любые реликвии, и свою глупую монографию — лишь бы у Сеславина был шанс, хотя бы единственный из десяти тысяч…

Они с Джолой говорили не один раз, но разговор так и не сдвинулся с места. Джола иногда спрашивала Аттаре: "Как тебе пишется?". Он с досадой отвечал, что пытался, сидел до рассвета, а результат — три строки, и он не может сосредоточиться.

— Нет никакого смысла, — повторял он. — Я был уверен, что, хотя я ушел из землепроходцев, я тоже делаю важное дело. Пишу фундаментальный труд, который даст ключ к пониманию всей культуры Земли Горящих Трав. Но я вижу, это все многословный, самодовольный вздор, бумага, которая пошла на мою монографию, стоит дороже!

Джола уже знала Аттаре. Она жалела, что еще не закончила техникум и не изобрела эликсир радости: без этого эликсира он не станет слушать ни ее, ни ученых, высоко оценивших отдельные главы его труда, напечатанные в журналах. Когда друзья позвали Аттаре на совет в Северную Оливу, Джола нарочно решила его дождаться. Она опасалась, что он вернется совсем разбитым… Но когда Аттаре вернулся, Джола даже не могла сразу понять, в каком он настроении.

— Что там решили, Аттаре?

Тот ответил не сразу.

— Я, Джола, даже не знаю, как тебе сказать… Происходят очень печальные вещи. Но у меня сегодня впервые за долгое время стало легче на сердце. Сеславина наверняка больше нет, Ярвенна будет напрасно ждать его целые годы. Кажется, что друзьям остается только оплакивать их обоих… и вообще все наши потери, — он бросил взгляд на светопись из Тиевес, стоявшую у него на столе, — само то, что человеческая жизнь — постоянное "обретение утрат", как говорится в одной старой поэме. Но когда человек может отдать жизнь за Землю Горящих Трав, а другой человек — вечно ждать того, кого любит, что такое потери? Это культура, это, может быть, самое главное приобретение человечества. Хотя… — он с горечью добавил, — хотя, конечно, дорогой ценой.

Не все землепроходцы так однозначно поддерживали решение совета, как Аттаре. Позицию несогласных во внутренней газете "Северной Оливы" высказал Дан. Он писал, что, поддерживая Ярвенну, ветераны отдают предпочтение отвлеченной идее и забывают про право на счастье каждого человека. Их утешает мысль о Ярвенне, преданно плачущей у алтаря своего мужа, потому что они дошли до крайнего максимализма.

Дан не первый раз выступал против того, что он называл "землепроходческой романтикой". Комитет народов заявил, что Обитаемый мир не намерен вести войну с Землей Горящих Трав, не будет ни мобилизации, ни попытки установить на Земле свою власть. Все участие людей из Обитаемого в судьбе мира-соседа будет исключительно добровольческим, но Комитет обещает создать условия для подготовки бойцов. Большинство землепроходцев видело будущее Земли Горящих Трав только как свободное от власти ивельтской элиты и переданное в руки передовой части народа, которая, несомненно, выделится в процессе борьбы.

Подобные замыслы настораживали Дана и его единомышленников. "Романтика землепроходцев" имела тревожную тенденцию обернуться пафосом войны, подвигов — не мирных и не трудовых, — отказом от простых радостей жизни во имя чужого светлого будущего и опасностью далеко зайти в этой затее.

Себя Дан относил к "умеренным", а большинство ветеранов — к "радикалам". Дан считал, что вмешательство в дела Земли должно ограничиться истреблением паразита, чтобы он не заразил Обитаемый мир и, прежде всего, чтобы не пожрал саму Землю. После этого оставалось бы только придерживаться политики невмешательства, возможно, вступить в переговоры со Стейром и заключить соответствующий пакт на условии, что ивельты не попытаются подсадить в недра Земли еще одного паразита.

Землепроходцы не соглашались с позицией невмешательства по двум основным причинам. Во-первых, еще Ри предвидела: "Как только ивельты лишатся паразита, их единственной опорой останется техническое превосходство, вооруженное усмирение бунта. Кончится тем, что "быдляки" просто растерзают верхушку, или наоборот, ивельты зальют мятеж такой кровью, какая еще никому не снилась". Поэтому землепроходцы были убеждены, что истребление паразита уже исключает всякое дальнейшее невмешательство. Во-вторых, многие из них восприняли идею Стелаиса, что вся вселенная — единый мир, и народы, живущие в нем, связаны общей судьбой.

Но к мнению Дана и других "умеренных" Совет землепроходцев серьезно прислушивался. В Обитаемом мире уже давно не было почвы для фанатизма, для достижения цели любой ценой. Строить школу в глухой деревне или ликвидировать наводнение в Хельдерике было подвигом, за который с азартом брались любители приключений вроде Сеславина. Теперь речь шла о реальной и опасной борьбе, о растущей ненависти к врагу, жажде мести за погибших друзей. В этом котле оказывались люди, мало видевшие в своей жизни зла, эмоционально развитые, все принимающие близко к сердцу. Поэтому Совет землепроходцев большое внимание уделял моральной подготовке добровольцев. Суд над Аттаре за уничтожение сторожевого катера землян тоже был вызван желанием Совета дать оценку зарождающемуся "романтизму".

Теперь "спасательная экспедиция" Ярвенны стала болезненным вопросом не только для Северной Оливы, но и для всего движения землепроходцев. Дан осуждал ветеранов за то, что они своим авторитетом провели в Совете решение, ради "идеальной любви" приговаривающее молодую женщину к верности погибшему мужу.

Ярвенна вернулась на свою полынную поляну и виделась только с сыном. Стиврат по-прежнему жил у бабушки в Лесной Чаше. Он был еще слишком мал, чтобы очень скучать по отцу. Ярвенна объяснила, что Сеславин выполняет важное задание на Земле Горящих Трав, и Стиврат лишь изредка о нем вспоминал. Зато сама Ярвенна непрестанно думала о муже. Она подолгу сидела у корней дуба, над ее головой висела железная лампа Сеславина. Так сидят у постели больного: на всякий случай, чтобы, открыв глаза, он мог видеть родное лицо. Иногда Ярвенна вставала и уходила в полынь, становясь невидимой для человеческого взгляда.

Ярвенну навещал только Хородар. Она сама просила друзей дать ей побыть одной, не беспокоить ее слишком часто. Хородар замечал, как день ото дня полынь на Ярвенниной поляне становится выше и гуще: это было верной приметой, что здесь водится полевица. Если Ярвенна не выходила к Хородару сразу, он, бывало, ее не звал и возвращался в Северную Оливу, так и не повидавшись. Художник понимал, что, растворившись в полыни, Ярвенна отдыхает, что она в это время сама, будто трава, жива чувством земли под босыми ногами, дождем и ветром.

Хородар был влюблен в Ярвенну с тех пор, как увидел ее в гостях у Аттаре, где она пела "Семена полыни". Но Ярвенна была счастлива с мужем, и Хородар покорно полюбил всю ее семью. Сеславин с Ярвенной тоже считали его своим близким другом, и, приглашенный на все их домашние праздники, художник Хородар с кудрявой головой, широким лбом и бородой в блестящих черных завитках сам себе казался диким чудищем, которое в одиночестве наблюдает из зарослей за влюбленной парой.

Теперь Ярвенну через год признают вдовой. У Хородара камень лежал на сердце. Если бы он встретил ее впервые только сейчас! Тогда бы в его любви не было той сомнительной, темной стороны: что он выиграл на смерти друга.

Хородар был влюблен так, как умеют любить художники: в Ярвенне для него воплощался какой-то таинственный идеал, ее красота обнаруживалась в линиях, пропорциях, в чередовании движения и статики. Только сейчас у него появился шанс приблизиться к ней иначе: как к женщине. Но несчастного художника изводил внутренний голос: "Может быть, случилось то, на что ты надеялся? Ты не смотрел на девушек, столько лет был верен замужней женщине… чего ты ждал? Во всяком случае, теперь ты рад, правда?". Хородар ужасался этой мысли. Ему казалось, Ярвенна обязательно спросит его: зачем же он пять лет был вхож в их семью, зачем стал другом человека, жену которого втайне любил?

Хородар чувствовал, что должен дать Ярвенне понять: с ним она снова может быть счастлива. Ярвенна увидит, она поверит, что Хородару был дорог и Сеславин, и точно так же дорог маленький Стиврат, его сын, и он действительно любил всю их семью, и только больше всех — саму Ярвенну. Но пока Хородар не смел даже намекнуть ей на это.

Чтобы встретиться с Даном, Хородар заглянул в редакцию. Лагерная газета "Листок Оливы" версталась в типографии в Даргороде. Только что привезли пачки свежих номеров. Они лежали в углу редакционной комнаты, дожидаясь, пока их отнесут в Дом собраний, куда за газетой может зайти любой.

— Давай поговорим, Дан, — напряженно сказал Хородар. — Надо бы кое-что обсудить.

Редактор сразу догадался:

— Ты про Ярвенну? Ну, давай.

— Зря ты лезешь в ее жизнь, — художник опустил голову. — Зря…

— Располагайся, — предложил сидящий за столом Дан. — Кажется, разговор у нас не на два слова.

Хородар опустился на свободный стул, подождал, не добавит ли Дан еще что-нибудь. Тот молчал. Светописец мирно сказал:

— Ты не прав. Ярвенна любит Сеславина, для нее он жив, и тут ничего не поделаешь.

— Если это ее личное дело, объясни, зачем мы тогда его обсуждали на Совете? — слегка усмехнулся Дан. — Кажется, вам самим хотелось привлечь побольше внимания к жертве Ярвенны. Она для вас вроде живого памятника на могиле героя-первопроходца.

Светописец слушал в немом удивлении, порываясь возразить.

— Что ты такое говоришь? — произнес наконец Хородар. — Что ты выдумал? По-твоему, мы хотим из памяти друга сделать святыню землепроходцев, превратить Сеславина в нашего героя? И для этого нам вдобавок нужна верная, безутешная вдова? Ты с ума сошел, или я тебя не понимаю. Из Сеславина не надо делать героя: он и так герой, он награды свои заработал трудом и кровью. И Ярвенна… Для нее не жертва — прождать его десять лет, а, наоборот, для нее жертва — ради приличий заставлять себя даже сейчас жить обычной жизнью, держать для таких, как ты, благопристойный уровень "личного счастья". У тебя самого, Дан, счастье каждого человека — отвлеченная идея, — хмуро добавил он, — так что и герой для тебя — кто-то опасный, и любовь — какой-то максимализм…

Но Хородар не смог переубедить редактора и ушел от него ни с чем. Он вышел из редакции, мучаясь в душе вопросом, какова доля правды в словах Дана? "Неужели мы все авантюристы? — светописец нахмурился, стараясь представить это себе. — Предположим, через сто лет в учебниках истории напишут: "…погиб во время авантюры на Земле Горящих Трав". Внезапно ему вспомнились строки из географического трактата в стихах, найденного археологами:

Вихри Летхе,

Темные ели Кибехо

И теплота Тиевес,

Травы и листья Патоис

И Хирксон-скалы.

"Отдал жизнь за будущее Земли… за теплоту Тиевес, за травы и листья Патоис… вот как напишут в учебниках", — подумалось Хородару, и эта мысль вопреки всему заставила его улыбнуться.

Поляна Ярвенны все гуще зарастала полынью. Закончилось лето. Созрели полынные семена. Ярвенна по-прежнему ждала своего пропавшего мужа. После первых недель беспросветного горя ее жизнь вошла в новую колею. Ярвенне действительно казалось, что она в экспедиции. Она вела дневник полевых наблюдений, отмечая все необычное, что происходило вокруг нее.

Ярвенна писала. "Я услышала страшный рев. К счастью, я сразу поняла, что это не здесь, а в сопределье. Я посмотрела, что происходит. Тур Сеславина ревел и рыл копытом землю, а потом всю Патоис окутала пелена дождя". "Пелена дождя по-прежнему окутывает Патоис, и здесь, на моей поляне под Даргородом, тоже моросит дождь". "Меня часто навещает зверь-проводник. Мне кажется, он зовет меня в Патоис".

Но Ярвенна не имела права совершить переход: после того как Сеславин попал в плен, локусы в сопределье, о которых он знал, были временно оставлены землепроходцами.

Явления, происходящие на поляне в Патоис, повторялись в локусе-двойнике в Обитаемом мире, и наоборот. В Патоис тоже выросла необыкновенно высокая и густая полынь. Над ней иногда кружила белая птица, временами издавая скорбный крик. Ярвенна понимала: это Дух создал свое воплощение, чтобы вместе с ней выразить свою скорбь. Тур на поляне иногда бесновался, словно в поисках обидчика. Дух снова становился свидетелем гибели людей, которых считал своими, и ощущал, что в этом опять виноваты пришельцы, хозяева паразита.

В полевом дневнике Ярвенна писала: "Я вижу Духа в том облике, в котором он являлся нам с Сеславином: в виде рогатого исполина в вышитой бусами медвежьей куртке. Мне кажется, он повторяет мои движения: когда я сажусь, он садится, и стоит неподвижно, когда я стою".

Однажды на рассвете Ярвенна увидела, как в Патоис через поляну проходят призрачные воины здешних краев, вооруженные луками и копьями. В воздухе разносился бой бубнов, звуки воинственной песни на древнем языке. Людей Патоис вел высокий бородатый человек, на плече у которого сидел ворон, а у ног держался матерый волк. Вдалеке Ярвенна различила фигуру женщины в длинном платье, благословлявшую его движением обеих рук. Это были Стиврат и его жена.

"Полынная поляна в Патоис привлекает грозных псевдообъектов, — писала Ярвенна (слово "псевдообъект" землепроходцы давно взяли в свой обиход). — Сюда стягиваются волки, они бродят вокруг в зарослях, и несколько раз я замечала парящего громоносца. С каждым разом Дух все больше принимает облик воина. Сначала он приходил безоружный, в последнее время его лицо и руки покрыты боевой раскраской, он держит в руках топор. Кажется, он чего-то ждет. Я хотела бы явиться к нему".

Первое время Ярвенна была слишком поглощена горем, чтобы осмысливать то, что происходило на полянах-двойниках. Но теперь все стало настолько необычным, что она уже не могла не придавать значения своим наблюдениям.

Поздним вечером огонек в лампе, качавшейся на ветви дуба, казался всего лишь светляком.

Вдруг Ярвенна беззвучно вскрикнула, поднеся к губам руку. На поляне-двойнике под чернеющим во тьме дубом стоял Сеславин. На голове у него был венок из листьев, а в руке — проросший ростками тяжелый посох, набалдашник которого зорко смотрел во тьму горящими глазами. Он казался скорее задумчивым, чем печальным. Ярвенна не могла разглядеть его лица, но они так хорошо знали друг друга, что она узнала его и поняла его настроение по одним очертаниям фигуры. Забыв о запрете, она готова была шагнуть в сопределье. Но раньше, чем она сделала это, Сеславин растворился во мгле. Это был такой же призрак, как богатырь Стиврат или древние воины.

Сеславин объявил сухую голодовку. Он требовал, чтобы официально вынесенный ему смертный приговор был на деле приведен в исполнение.

На допросе Армилл велел испытать на нем новую версию сыворотки "х-2а".

— Ваша раса обладает врожденной способностью к молекулярной транспортации, поставленной на семантическую основу — эти ваши алтари из металлов и растений, — сказал ему Армилл. — Но ты уже убедился, что мы не дадим тебе уйти?

Сеславина подготовили к опыту, усадили в кресло и зафиксировали.

— У тебя, как всегда, есть выбор, — объяснил глава Ведомства, подойдя к креслу вплотную. — Ты добровольно участвуешь в опытах. Не сопротивляешься сканированию мыслей и прочим нашим способам получить информацию. Это тебя не освободит от болезненных ощущений, потому что нам необходимо хорошо изучить возможности будущего врага: твою устойчивость к боли, холоду и жаре, химическим препаратам, различным ментальным воздействиям. Но если ты будешь сотрудничать, мы постараемся причинить твоему телу и личности как можно меньше разрушений. По окончании опытов гарантируем жизнь, — Армилл наклонился над Сеславином и многозначительно понизил голос. — Не хочешь — учти: мы можем снять с этого кресла полутруп, а уже завтра ты будешь готов к повторению. Подумай о возможностях нашей медицины. Мы посмотрим, что у тебя внутри, иномирец, разберем и соберем тебя столько раз, сколько нам будет нужно. Сегодня начнем с испытания новой версии сыворотки правды: я хочу знать, что ваши землепроходцы уже успели натворить на Земле, и как вы надеетесь добраться до паразита. Ты все понял?..

Сеславин так стиснул зубы, что не сразу смог разжать их. Для всей Земли он уже казнен "гуманной казнью", через смертельную инъекцию. Что бы с ним ни сделали, об этом никто даже не узнает.

— Я не сотрудничаю… — обреченно повторил Сеславин то, что чаще всего ему приходилось говорить все последнее время.

Он вздрогнул, ощутив, как ему в вену вводят иглу. Дальше с ним собирались разговаривать только тогда, когда он, обработанный специалистами, уже не будет иметь собственной воли.

Для Сеславина это означало начало неравной борьбы. Допрос пришлось прекратить, когда у него началась передозировка. Он сперва держался, потом внезапно потерял сознание, у него упало давление, началась рвота, так что Армилл только бросил медперсоналу: "Он ваш" и вышел из лаборатории.

Сеславину не хватало сил прийти в себя. Он оставался в полубеспамятстве, с закрытыми глазами. Иногда Сеславин снова погружался в сон, но ненадолго, опять возвращаясь в то сумеречное состояние, в котором ему не хватало воли даже пошевелиться. Новое видение разбудило его: ощущение внезапного падения заставило дернуться, застонать, и он, наконец, открыл глаза.

В помещении было тихо и тепло. Сеславин лежал на койке полуголый, до пояса укрытый тонким одеялом. Внезапно у него бешено забилось сердце, дыхание стало неровным, и он ощутил боль в груди. Это был приступ ужаса при мысли, что сейчас за ним придут и снова отведут в лабораторию. С выражением отчаяния и беспомощной угрозы на лице Сеславин жадно ловил каждый звук… Нет, никто не идет. "Предивная и мудрая Ярвенна, утешь в оковах… Осуши мои слезы, вложи в сердце надежду, укрепи против смертных мук…" — усилием воли заставил он себя повторять даргородскую "молитву в узах". Он повторял ее долго, не давая себе думать ни о чем другом, кроме порядка слов: утешь, осуши, вложи, укрепи… Сеславин сбивался, у него получалась бессмыслица: он не замечал, что вместо "предивная" произносит "приди", неверно выговаривает окончания. Но на этот раз ему удалось справиться с приступом страха. Сеславин снова закрыл глаза.

"Ты видишь мою полынь?".

Он затих. Далеко, на даргородской земле, качались под ветром темно-зеленые стебли. Сеславин собрался с силами, чтобы не оборвалась ниточка, связывающая его с родным миром. "Зови меня еще раз, Ярвенна, — мысленно повторял он. — Я слишком ослаб, я не вижу тебя…".

Под Даргородом царила осень. Сеславин провел в плену больше двух месяцев. Только благодаря своему алтарю в Обитаемом мире он замечал, как идет время. В траве застревали опавшие листья, отцветала полынь. Сейчас было утро.

"Я знаю, что ты жив".

Пока Ярвенна стояла там и звала его, от Сеславина не требовалось большого усилия воли, чтобы видеть ее поляну. Но если она уходила, он больше не мог сосредоточиться на своем алтаре. Поляна тонула для него в тумане, и когда ему удавалось смутно разглядеть полынные заросли, он и сам не знал: может быть, это просто его воображение.

С ним работал психолог, игравший роль "доброго друга", сочувствующего лица. На допросах медики Ведомства использовали препарат, который при внутривенном введении воздействовал на рецепторы и вызывал сильные мышечные боли. Тупая боль в одеревеневших мышцах длилась бесконечно долго, а потом сменялась слабостью и утомлением. Обычно тогда и приходил психолог:

— Вы со мной можете обо всем говорить откровенно. Я просто хочу вам помочь. Сейчас вы особенно нуждаетесь в психологической поддержке.

Раньше для Сеславина эти разговоры были дополнительной пыткой, он требовал, чтобы психолог оставил его в покое со своей "помощью". Вначале с ним даже случилось что-то вроде истерического приступа, когда, рыдая и ругаясь, он повторял, чтобы психолог больше не приходил.

Но потом Сеславин перестал реагировать на его сочувствие, точно сам ушел от него за какую-то невидимую черту.

Ведомство применяло на допросах еще один способ пытки: прямо к межреберным нервам подводились электроды. Пропущенное через них напряжение давало острую, нестерпимую боль, отраженную в живот. Электроды казались Сеславину самым страшным из того, что с ним до сих пор делали.

Во время пытки, инстинктивно пытаясь вырваться, как-то раз он вдруг высвободил из зажима правую руку. Сеславин приподнялся в анатомическом кресле. Его рука, свободная для взмаха, была таким же оружием, как лучевой пистолет ивельтов.

Рядом тихо гудел аппарат распределения электроэнергии, к которому вели провода, подсоединенные к грудной клетке Сеславина. Он сорвал их. Охранники выхватили шприцы-пистолеты, заряженные ампулами с быстродействующим снотворным.

— Стоять на месте! — крикнул Сеславин сорванным голосом и яростным жестом указал в их сторону.

Его ладонь охватило голубое свечение и погасло. Больше ничего. Сеславин слишком ослабел, ему не хватало внутренней силы, чтобы, как древний небожитель, призвать на головы своих врагов молнию. Зато его самого уложили в кресло несколько метко посланных ампул.

Проснувшись в камере, Сеславин попытался облечься сиянием. Он поднес к глазам руку. Она едва светилась. Но это стоило Сеславину такого внутреннего напряжения, что помутился взгляд.

Ему все тяжелее было связно мыслить, говорить, вставать с койки. Вот и сияние стало совсем слабым. Он пытался увидеть алтарь на полынной поляне, но в голове стоял туман, не удавалось сосредоточиться.

Сеславин продолжал держать голодовку. Ему вводили растворы в вену, и, хотя он отказывался от воды и пищи, его жизнь пока была вне опасности. Он уже понял, ему не дадут умереть. Если бы Сеславин мог, он бы призвал следопыта Дейвена и попросил: "Застрели меня".

Руну Дейвена он мог бы, прокусив губу, написать кровью. "Явись, застрели меня", — сказал бы Сеславин. Будь в камере только видеонаблюдение, Дейвен успел бы появиться с парой короткоствольных огнестрелов в руках и освободить своего друга двумя пулями в голову. Прежде чем прибежит охрана, он бы исчез. Но прямо в камере — пост.

Даже странно называть это помещение камерой… По сути, больничная палата, чистая, с кондиционером. Самое дикое, что Сеславину до сих пор приносили завтрак, обед и ужин. Открывалось окно автодоставки, и агент Ведомства ставил на стол тарелку с искусственной, но, наверняка, питательной смесью и стакан с розоватой жидкостью. Спустя определенный срок тот же агент убирал тарелку и стакан обратно.

"Милосердная диктатура", — понимал Сеславин. Ему не доставляют страданий больше, чем необходимо для целей Ведомства. Вот еда, и держат не в крысиной яме, и психолог навещает. Можно даже сотрудничать. Армилл обещал: "Это тебя не освободит от болезненных ощущений, но если ты будешь сотрудничать, мы постараемся причинить твоему телу и личности как можно меньше разрушений". Его бы обрабатывали в лаборатории не так жестоко, давали большой срок на восстановление, и потом бы позволяли поплакаться психологу: "Я больше не могу, пощадите". А тот бы утешал: "Потерпите еще немного, скоро все это кончится, вам никто не желает зла" и оказывал другую "психологическую поддержку", так необходимую одинокому человеку, переживающему стресс…

Сеславин покривил губы. Страх и горькое отвращение — вот и все чувства, которые ему доводилось испытывать последнее время. Только полынь, что качалась под ветром где-то там, совсем в другом мире, была его убежищем.

Лаборатория находилась рядом с камерой. Сеславин вскоре заметил, что его ведут не привычным путем. На этот раз заставили войти в лифт. Сеславин напряженно ждал, что с ним сделают? Может быть, ивельтам понадобилась другая лаборатория, как-то по-особому оборудованная. Или это путь в один конец, последние шаги перед смертью?

Его ввели в кабинет, полный отливающих металлическим блеском декоративных деталей странной конфигурации. За столиком с прозрачной крышкой сидел сам канцлер Стейр. Неестественно идеальное лицо ничего не выражало. Зачесанные набок длинные черные волосы, бледная кожа и яркие голубые глаза создавали еще большее впечатление искусственности.

— Решил на тебя посмотреть напоследок. Все-таки мы с тобой лично знакомы.

На столе стояли бутылка и два бокала.

— Можешь сесть… Сеславин из Даргорода.

Охранники закрепили цепь во вделанном в пол кольце. Сеславин хотел подойти к свободному креслу. Он не чувствовал ничего особенного, но внезапно все изменилось. Он ощутил неодолимую слабость, затем резкий запах нашатыря. Перед глазами расходились круги.

— Вот так номер. Кажется, мои ребята перестарались. Это обычный обморок, лежи спокойно.

Взгляд Сеславина наконец прояснился: он понял, что лежит на диване, а над ним с фамильярным участием наклоняется канцлер Стейр.

— Выпей воды. Сейчас пройдет, — канцлер подал ему бокал.

Сеславин хотел привстать, но только повернул голову в сторону от бокала.

— Не надо, — сказал он хрипло.

Сеславин напрочь сорвал голос во время пыток.

— А, это гребанная сухая голодовка! — догадался Стейр. — Ну, как хочешь, я поставлю воду сюда, — он придвинул поближе столик. — Неужели даже один раз нельзя расслабиться? Я бы предложил тебе чего-нибудь покрепче… Что если мы выпьем за твою девушку? Ах, да, она теперь твоя жена. Или вдова? Интересно, как в этом случае обязана себя вести женщина из вашего мира: траур, рыдания, скорбь? Или, может, она просто найдет себе другого: тоже с сиянием, с молниями… Вы же здоровая раса полубогов, все как на подбор! Какая разница, один или другой.

Сеславин резко приподнялся.

— Не вставай, — махнул рукой Стейр, выплеснув воду на пол и налив себе и ему коньяку. — Я все прекрасно понимаю. Сегодня у тебя выходной. Отдыхай.

— Что вам надо, канцлер? — напрягая сорванные связки, глухо спросил Сеславин.

— Не стоит так волноваться, — Стейр тронул его за плечо. — Я просто забыл, что в вашей цивилизации куча каких-то комплексов и запретов, когда речь заходит о сексе. Ты плохо выглядишь. И… я слежу за тем, как работают ребята Армилла. Вот посмотри.

Стейр взял со столика пульт управления и навел его на стенной монитор.

На экране возник полуголый человек в анатомическом кресле: к его грудной клетке были присоединены провода, рядом тихо гудел аппарат распределения электроэнергии. Сеславин увидел искаженное, покрытое бисером пота лицо и услышал собственный дикий крик.

Он ощутил, как его мышцы сейчас напрягаются точно так же, как на экране монитора.

— Все-таки выпей, — посоветовал Стейр. — Станет легче.

Сеславин взял у него бокал дрожащей рукой… и молча поставил на стол.

Сеславин сидел на диване, положив на колени руки, сцепив ладони в замок.

— Значит, эта блестящая змея Ри и ее доходяга-любовник теперь отдыхают в вашем дивном мире? — поинтересовался Стейр. — Даже не могу представить, каково им там. Может, и хорошо, хотя сомневаюсь, что Ри так уж легко обходиться без парка автолетов и бассейна с подогревом. Или за предательство родной цивилизации вы ее всем обеспечили?

Сеславин низко опустил голову. Некоторое время Стейр молча разглядывал его.

— Я попрошу Армилла дать тебе два-три дня отдохнуть… — наконец сказал он. — Ты сам виноват, Сеславин. Ты всегда ненавидел нашу "милосердную диктатуру"! Поздравляю, ты попал в такие условия, когда у нас просто нет милосердных способов для работы с тобой.

Сеславин держал ладони в замке, чтобы канцлер не видел, как у него дрожат руки.

— Святое дерьмо! Тебе же было бы легче, если бы тебя можно было безболезненно подключить к какой-нибудь штуке и за час-другой скачать все данные, которые нас интересуют. Ты же не считаешь, что я садист? — примирительно спросил Стейр. — Наши методики заточены под земных людей, а не под вторженцев из сопределья. Нам просто не хватает технологий, чтобы обойтись с тобой достаточно мягко. Кстати, возможно, именно теперешние опыты позволят нам в будущем более милосердно осуществлять подобные мероприятия с твоими друзьями-террористами.

Сеславин медленно поднял голову. Он хотел что-то сказать, но только беззвучно шевельнул челюстью. Он чувствовал себя опустошенным. Стейр доверительно взял его за локоть:

— Ну, ты слушаешь меня?.. Я сострадаю людям. Я страдаю за них. Как верховному правителю Земли, мне приходится противостоять тупости и агрессивности обыкновенных людей, защищать их от их пороков, решать их проблемы. Вдобавок я должен кормить сотни тысяч аутсайдеров, которые меня же и поносят!.. Ради их защиты мне приходится теперь брать на свою совесть тяжелое бремя… — Стейр еще ближе наклонился к Сеславину, опираясь на ручку кресла. — Знаешь, о чем я мечтаю? О том, чтобы я мог позволить себе абсолютное милосердие, даже к таким, как ты. Например, был бы я гребанным магом из книжек Адви Данруса. Достаточно щелкнуть пальцами, чтобы у вас начисто стерлись из памяти последние пять лет.

— Пять лет поисков… потерь, открытий? — хрипло спросил Сеславин, его тусклый взгляд ожил и блеснул.

— Ты очень сильный человек, — тихо произнес Стейр — Мне это нравится. Ты меня ненавидишь, но я люблю всех, я прощаю… Я бы хотел обладать абсолютным могуществом, чтобы проявлять абсолютное милосердие, даже к тем, кто ненавидит меня. Ты понимаешь? Я бы отпустил тебя в твой мир, если бы действительно мог щелкнуть пальцами и лишить твою расу воли к агрессии против меня.

Сеславин разжал руки, чтобы отереть влажный от пота лоб. Неожиданно Стейр удержал его ладонь:

— Мне тебя жаль, — добавил Стейр. — Ради чего ты готов издохнуть? Чтобы дать свободу и счастье всем людям этой убогой Земли — так тебе промывают мозги там, в Обитаемом мире?

Сеславин с тупым удивлением посмотрел на свою руку в узких ладонях канцлера. Тот продолжал говорить:

— С чего ты взял, что они несчастны? На Земле Горящих Трав жили дикари, не имевшие собственной культуры… пока, конечно, ваши землепроходцы им ее не придумали! — усмехнулся Стейр. — Племена, которые здесь обитали, — это прошлое. Ведь у них уже нет ничего самобытного! Просто нет. Мы дали им прогресс и духовность. В школах преподаем высший вселенский принцип… — он помолчал. — Ты образованный человек, сам должен знать: древние формы религий, когда богам придумывали собственные имена и судьбы, были смешны… Сейчас этого нет, зато есть высший вселенский принцип. Наша цивилизация продолжает верить в высшую волю! — значительно подчеркнул Стейр.

Сеславин чувствовал себя беспомощным. Канцлер говорил доверительным тоном, заглядывая ему в глаза и не выпуская руки. Стейр словно искал сочувствия, ждал какого-то особенного понимания со стороны пленника. Он выжидающе всматривался в окаменевшее лицо иномирца:

— Говорят, ты молишься в камере, Сеславин. Видишь, даже такой, как ты, нуждается в чем-то высшем.

— Вы не поймете, канцлер, — вздрогнул Сеславин. — Ярвенна — не божество. Она идеал.

— Идеал… Получается, ты молишься не богине, а какому-то культурному феномену твоего народа? Ну… чего еще ждать от такого сумасшедшего мира? — Стейр тяжело вздохнул. — Вы действительно инсектоиды. Вас просто никто не поймет. Чтобы вдолбить земным людям свои представления, вам понадобится хренова куча времени и фантастический полицейский и пропагандистский аппарат.

— Я должен сказать вам спасибо, канцлер, — вдруг с нажимом произнес Сеславин.

— Что? За это предупреждение? — не понял Стейр.

— Нет. За то, что вы делаете с людьми. По сравнению с вами многим из них даже инсектоиды покажутся не такими уж жуткими.

Стейр рассмеялся, хотя его лицо почти не изменило выражения из-за слабой подвижности мимических мышц:

— Это была шутка, правда? Да ты мечтатель!.. Ну нет, против твоих землепроходцев все наше общество выступит единым фронтом. Мы позаботимся об этом. Скоро мы получим возможность медицинским путем устанавливать так называемые "гены асоциальности". Специалисты добьются, чтобы наши генетические фабрики больше не производили таких моральных отходов, как Элено Харт. Для граждан, которые не желают проходить проверку на лояльность, введем более строгое ограничение в профессии, узаконим принудительную психокоррекцию для лиц с девиантными наклонностями. Так что к тому времени, когда вы доберетесь до паразита, наше общество будет единым и монолитным, готовым бороться с инсектоидами из зоны зла до конца.

Стейр щелкнул дистанционным пультом. Кабинет наполнился тихой музыкой. Светильники давали мягкий голубоватый свет. Открытый бар рядом с креслом канцлера тоже был с подсветкой.

— Расслабься, — покровительственно говорил Стейр, вглядываясь в лицо Сеславина. — Ты действительно не хочешь меня понять? Я жесток, да? Ну что ты боишься? Я не сделаю тебе больно, — Стейр коротко засмеялся, продолжая говорить ласково, как с упрямым ребенком.

Сеславин содрогнулся, вырвал у него руку.

— Стейр, вы вот так делаете, да?.. — спросил он. — Смотрите, как ко мне подключают электричество, — он мотнул головой в сторону монитора на стене, — а потом сострадаете?!

— Да, мне нравится именно это, — с иронической откровенностью подтвердил канцлер Стейр. — А у тебя никогда не бывает странных желаний?

Сеславин, стиснув зубы, в упор смотрел на него, но канцлеру, похоже, нравилось его выражение.

— Тебя окружают чужие люди, которым нет до тебя дела — для них ты всего лишь биологический материал. Каждый день они берут тебя и бесстрастно препарируют, как подопытное животное. Твои собственные друзья считают тебя мертвым. Тут у кого хочешь крыша поедет… — Стейр внимательно следил за выражением лица Сеславина. — Ты действительно готов умереть за придуманное тобой счастье придуманного тобой народа Земли, который уже и так счастлив со мной? Это как соперничество за женщину. Народу хорошо со мной, а твои домогательства его только раздражают. Ты просто не понимаешь, ведь так?..

Сеславину начинало казаться, что все это ему снится: Стейр в самом отвратительном своем облике.

— Ты мог бы понять, если бы захотел, — голос канцлера чуть дрожал. — Кто наказывает, тот и дает защиту. Не надо быть таким грубым. У тебя философское образование! Неужели ты не понимаешь? Экстатический восторг измученной души, жестокая боль, невыносимая страсть — твое "я" уничтожено, ты осознаешь над собой что-то высшее. Чтобы испытать всю полноту бытия, нужно бессилие, пассивность и смирение. Боль срывает с личности покровы амбиций, самоуверенности. Ты станешь иным, изменится все твое восприятие. Ты почувствуешь, что ты счастлив.

У Сеславина снова расплывались в глазах круги.

— Я не сотрудничаю, — тихо ответил он наконец.

Стейр тихо выругался:

— Я потратил на тебя кучу времени. Ты действительно такое грубое быдло, что ничего не чувствуешь? Получается, я зря тут распинался перед тобой? Я бы советовал тебе быть немножко тоньше.

— Да, канцлер, я не могу наслаждаться унижением.

Его глухой, но ровный голос разочаровал канцлера.

— Ну, ладно, — подытожил Стейр. — По-моему, тебе, в самом деле, это недоступно…. - он помолчал. — Раса инсектоидов… Значит, скоро сдохнешь.

— Я знаю.

Стейр взял пульт с прозрачной крышки стола, нажал кнопку вызова охраны, бросил: "Уведите" и отвернулся.

Когда Сеславина вернули обратно в камеру, он, как подкошенный, упал на койку. Нервное напряжение, особенно напряжение последних минут разговора с канцлером обошлись ему так дорого, что спустя несколько минут, уже лежа, он снова потерял сознание.

Лес сбросил цветные листья. Голые деревья окружали единственное зеленое место, поляну-локус Ярвенны.

Обычная полевица давно бы уснула на зиму. Она забралась бы в дупло или в нору, зарывшись в сухие листья и дожидаясь, пока ее убежище засыплет снег. Полевица проснется весной, когда зазвенят ручьи на ее поляне.

Но в локусе Ярвенны вторично за год зацвела полынь. Ярвенна не уходила, и поляна чувствовала, что полевица не спит, значит, зима далеко. Вот почему, хотя лес вокруг облетел, полынная поляна зеленела и даже цвела, как цвела бы и в суровое холодное лето. Жизненная сила локуса делала ее землю более теплой, чем везде в лесу. Осенние дни становились короче, и, не впитывая досыта солнца, трава стала темнее цветом. Но полынь стояла стеной, выше и с более толстыми стеблями, чем могла бы вырасти естественно. Поляна чувствовала, что на ней живет маленькая, но необыкновенно сильная полевица-полынница.

Ярвенна упорно надеялась, что Сеславин жив и видит локус, где стоит его алтарь. Как бы он ни ослабел, это особое, сильное место он должен видеть: ведь оно все пронизано ожиданием Ярвенны и ее мыслями о нем.

Ярвенна понимала, что скоро выпадет снег. На поляну, хоть и с опозданием, придет короткая осень, потом долгая даргородская зима. И это место, которое сейчас для Сеславина что-то вроде маяка, издали видимого сквозь туман, перестанет его притягивать. Доживет ли он до весны, когда Ярвенна снова сможет "зажечь" этот "маяк"? Она в отчаянии заправляла железную лампу маслом и до упора откручивала фитиль, чтобы она горела как можно ярче.

Сеславин давно потерял счет времени. По цветущей на поляне полыни он прикидывал, что все еще конец лета или начало осени. Теперь в камере он иногда проверял силы: пытался облечься сиянием или мысленно сосредоточиться на какой-нибудь своей ритуальной вещи в Обитаемом мире. Он знал, что дома в Даргороде хранится его железный нож, вроде того, что он подарил Элено и Ри. Но Сеславину не удавалось ничего увидеть. Сияние, которым он облекался, тоже было неярким и слабым, и быстро угасало само собой.

Когда его в очередной раз вывели в коридор, что-то вдруг подсказало ему: на сей раз он не вернется. Острое предчувствие смерти заставило его пошатнуться. Конвойные уже привыкли, что он слабо держится на ногах. Сеславин шел медленно, его не подгоняли. Лифт… Дверь открывается…

Недавно по дороге в лабораторию у Сеславина случился панический приступ. Его успокоили уколом транквилизатора. Теперь Сеславин вновь ощутил, что боль в груди не дает ему вздохнуть, и лоб влажнеет от пота. Но он еще держался. Конвойные отвели иномирца вниз, на какой-то подсобный этаж, в небольшой пустой зал.

Это был тускло освещенный кремационный зал.

— От тебя останется несколько горстей праха, — сообщил канцлер Стейр, неожиданно выходя навстречу Сеславину. — Если хочешь, я окажу тебе последнюю услугу: своими руками развею прах над Летхе с высоты правительственного небоскреба.

В светло-сером комбинезоне, почти таком же, как форма охранников, с кобурой лучевого пистолета у пояса, канцлер был необыкновенно строен и юн.

— Мне все равно, что будет с моим прахом, — хмуро ответил Сеславин.

— Да, у тебя нет фантазии, — согласился Стейр.

— Зато у вас есть, канцлер: вы, кажется, меня живым собираетесь сжечь? — с вызовом спросил Сеславин.

Страх совсем отпустил. Предчувствие смерти сменилось ожиданием свободы. "Перенес", — мелькнуло у Сеславина, и только потом он понял, что именно перенес: все сомнения насчет себя, всю неуверенность в своих силах. Все, что положено перенести человеку, прежде чем он пойдет на смерть так, как Сеславин молился Ярвенне Даргородской: с укрепленным против мук сердцем…

— Заживо? — рассмеялся Стейр. — Я что, хренов маньяк? По-твоему, у меня других развлечений нет? Я, между прочем, соблюдаю собственные законы. Суд, учитывая твои преступления против Земли Горящих Трав, приговорил тебя к гуманной казни через инъекцию нейротропного яда.

Сеславин почти не почувствовал облегчения. Персоналу в спецодежде, в халатах и перчатках, стало быть, предстоит возиться уже с мертвым телом…

— Ну, пусть будет инъекция, — уронил он.

— А она уже была, — внезапно возразил Стейр. — Твоя казнь давно состоялась. Когда, Армилл?

Глава Ведомства невозмутимо назвал точную дату.

— Видишь, — пожал плечами Стейр. — Приговор уже исполнен. Святое дерьмо! Об этом свидетельствуют документы и СМИ.

— Я все еще жив, — упрямо сказал Сеславин.

Стейр едва заметно покачал головой:

— Это твое мнение. По-твоему, мои масс-медиа лгут, Ведомство фабрикует политические мифы? Давай перенесем решение нашего спора на полчаса… Мне кажется, ты скоро поймешь, что твое существование — одна иллюзия, которую ты упорно пытаешься выдать за правду.

— Ну, давай, сожги меня заживо, — снова повторил Сеславин.

— Я только сжигаю труп, — бросил Стейр

Оператор уже настроил режим кремационной печи. Сеславина должны были зафиксировать на загрузочном столе. Он мысленно вызывал образ поляны под Даргородом. Его чувства были обострены. С необычайной четкостью Сеславин увидел пригнувшуюся от сильного ветра полынь, Ярвенна стояла, защищая ладонью огонек лампы. Сеславин видел сразу и поляну, и кремационный зал. Ему казалось, что он стоит на границе между ними: с одной стороны волны полыни, с другой — каменный пол.

Конвоиры схватили Сеславина, чтобы заставить лечь на стол. Он сделал попытку вырваться. Сеславин чувствовал, что его хотят оттащить от спасительной грани. Отчаяние хлестнуло по нервам, тяжелыми, неровными толчками забилось сердце. Состояние боевой ярости пришло само, мышцы наполнились прежней силой. Сеславин облекся сиянием. Яркая вспышка ослепила конвой. Это было предельное напряжение, казалось, уже несовместимое с возможностями измученного человеческого тела.

Цепь Сеславина натянулась в руках персонала: его удерживали вчетвером. Неожиданно от браслетов на запястьях иномирца по металлическим звеньям побежало свечение. Цепь вспыхнула, кое-кто из служащих испуганно отдернул руки. Сеславин рванул ее на себя и ощутил, что свободен.

Канцлер Стейр выхватил пистолет раньше всех. Он направил ствол в иномирца, стоящего в столбе света. Но Сеславин уже исчез, и кремационный зал теперь снова освещали лишь люминесцентные лампы. Тогда Стейр, не отводя ствола, несколько раз нажал на спуск. Канцлер расстрелял служащих крематория за их оплошность.

Сеславин шагнул за грань, туда, где шумела высокая трава, и ему почудилось, что его охватывает холодный ветер и горчащий полынный запах.

"Это сон", — вдруг понял он. Полынь вокруг него была выше человеческого роста. В плену Сеславин не один раз пытался предугадать, каким будет его посмертие. "Оказывается, это просто полынь…". Смерть явилась ему в образе поляны под Даргородом.

Силы совсем оставили его. Сеславин ощутил толчок в грудь: сердце сократилось и уже не расслабилось…

Ярвенна увидела, как он возник на поляне, все еще окруженный светом. Она вскрикнула и кинулась к мужу. Ярвенна не успела добежать. Сеславин упал навзничь, сияние вокруг него быстро померкло. Уже сгущался вечерний сумрак. Ярвенна встала на колени, наклонилась над мужем, прижалась щекой к его груди. Сеславин не дышал, сердце не билось. Ярвенне было страшно смотреть на его лицо, чужое, несмотря на знакомые черты. Она взяла его запястье, но не почувствовала, как в вене под ее пальцами бьется кровь, только звякнула тонкая цепь. Ярвенна положила обе ладони на грудь Сеславину. В своем локусе она, дочь полевицы, стала маленькой богиней травы. Поляна, на которой полынь цвела в середине осени, была полной чашей жизненной силы.

Сеславин лежал, запрокинув голову, отрешенный и, Ярвенне казалось, отдаляющийся все больше. Лампа на ветви дуба покачивалась под ветром, и огонек в ней все еще горел. Ветер шатал полынь. Руки Ярвенны становились все горячее, от них согревалась неподвижная грудь Сеславина. Ярвенна бы не заметила, если бы так пролетели целые сутки.

Она не сводила глаз с посеревшего, замкнутого лица мужа. Внезапно тот с трудом разомкнул плотно сжатые губы и сделал едва слышный вдох. Вместе с ним вздохнула Ярвенна. Наклонив голову к самым его губам, она слушала. Дыхание было слабым, но не прерывалось.

Сеславин снова оказался в Даргородской больнице, где однажды уже лечился после ранения. На этот раз его состояние было тяжелым. Из реанимации Сеславина перевели в отдельную палату терапевтического отделения.

Ему трудно было восстановиться. Случайные звуки: шаги, скрип оконной рамы, приближение человека, которое он замечал боковым зрением, заставляли Сеславина вздрагивать.

Ему постоянно хотелось спать, но заснуть он не мог, особенно ночью. Встать, сделать несколько шагов по палате стоило большого усилия, и до самой весны единственная возможная для него прогулка была — посидеть на балконе в кресле.

Ярвенна не отходила от него. Заведующий отделением позволил, чтобы она жила в палате с мужем, считая, что Сеславину полезнее будет забота близкого человека, чем сменяющихся на дежурстве сиделок.

— Ты устала со мной? — спрашивал ее Сеславин, замечая, что она занята каждой мелочью его быта, как мать, смотрящая за малым ребенком.

— Нет, я устала без тебя, — отвечала Ярвенна.

Сеславин говорил мало, глухо, прерывисто. К его новому голосу Ярвенна долго не могла привыкнуть. Ему еще предстояла операция на голосовых связках.

Посторонних повидаться с Сеславином не пускали. В число посторонних попали даже друзья-землепроходцы и родственники, кроме родителей Ярвенны — тестя и тещи Сеславина. Перед первым свиданием Ярвенна предупредила их: "Только, пожалуйста, ведите себя, как обычно, не жалейте, не ахайте". Ярвенна не могла забыть, как в вечерних сумерках на поляне ей показалось, что волосы Сеславина присыпаны известью или пылью. Только когда ей позволили войти к нему в реанимационную, Ярвенна увидела голову мужа на чистой наволочке подушки и поняла, что его темно-русые пряди перемешались с седыми.

Сеславин не рассказывал о том, что с ним было в плену. Лечащий врач даже Ярвенне не разрешал об этом спрашивать. Кроме того, часть допросов Сеславин перенес в измененном состоянии сознания и не помнил их. Но землепроходцам необходимо было знать, что Ведомству удалось выяснить об их деятельности в мире Горящих Трав. Когда силы Сеславина немного восстановились, он прошел несколько сеансов гипноза, во время которых выяснилось: несмотря на новые версии сыворотки "х-2а" и прочие методы Ведомства, он ни словом не обмолвился о полынной поляне. Стейр получил информацию о городе-мираже, покинутых убежищах Элено и Ри, о ряде теорий и открытий землепроходцев, о которых Сеславин читал в научных журналах. Но про локус-двойник в Патоис он даже не упомянул, точно этот локус в его сознании был окружен особой защитой.

Здравница под Даргородом в сосновом бору была очень уединенным местом. Сеславина направили сюда в середине весны. Белокаменная усадьба в старинном стиле у озера, питающегося родниками, выглядела приветливо и уютно. Сеславин устал лечиться и часто вспоминал, как Аттаре плел корзины. Сам Сеславин выбрал себе подходящий лечебный труд — он решил заняться чеканкой оберегов. Это был старинный народный промысел: маленькие прямоугольные обереги из меди и бронзы, изображающие сказочную птицу, зверя, растения или саму "хозяйку" Ярвенну Даргородскую. Техника чеканки была простой, в оберегах больше ценилось знание обычаев, а не изобретательность мастера. Сеславин скоро сделал первый оберег, который можно было считать уже не ученическим. Неудачные работы расплавлялись в тигле, заливались в форму, прокатывалась через вальцы — и получалась новая пластина.

Возле здравницы останавливался междугородний автобус. Сеславин ходил на остановку встречать Ярвенну, когда она навещала его. Она часто привозила с собой маленького Стиврата. Вначале мальчик засмущался, увидев отца после такой долгой разлуки. Но они еще не дошли до здравницы, как уже дружески болтали по дороге.

Стиврат, крепкий, высокий для своих лет, держал отца за руку. У него были большие, широко расставленные круглые серые глаза, круглая голова и вздернутый нос. На штаны Стиврату Ярвенна нашила кожаные заплатки на попе и на коленях, чтобы не протирались. Стиврат был непоседа, и даже когда шел с отцом, начинал скакать.

— Ты жил с бабушкой, да, Стиврат? — спрашивал Сеславин.

— И с дедом!

Сеславин улыбнулся. У Стиврата появилась привычка с горячей убежденностью заявлять о своей точке зрения. Разумеется, не только с бабушкой, но и с дедом!

— Ты скучал, когда не было мамы?

— Скучал, — подтвердил Стиврат.

— Но у бабушки с дедом все равно интересно? — продолжал Сеславин. — Ты все-таки не очень скучал?

— Я не очень скучал. Мама сказала — ты поехал в чужую страну. Мама сказала, что пойдет тебя искать. Потом она тебя найдет, и ты опять будешь с нами жить.

— Правда? — удивился Сеславин. — Это как в сказке, да? Муж поехал в чужую страну и пропал. Тогда жена собралась…

— Велела сковать себе семь посохов железных и семь пар железных башмаков, — вдруг продолжила Ярвенна, и Стиврат закивал, услышав знакомую сказку. — Когда она семь пар железных башмаков износит и семь посохов железных изломает, тогда и найдет своего мужа.

Сеславину внезапно слезы застлали взгляд, и он ничего не ответил.

— А еще есть другая сказка, — сказал Стиврат. — Знаешь, какая? Как у нее был сын. Он вырос и говорит: я сяду на коня… да? — он покосился на Ярвенну. — И найду… Да?

— Да, поеду в чужую страну искать своего отца, — подтвердила та.

Ярвенна задумалась, вспоминая, как рассказывала Стиврату сказки, чтобы он лучше понял, почему она так надолго оставляет его с бабушкой и почему больше не приходит домой Сеславин.

— А я вам кое-что сделал, — Сеславин сунул руку в карман. — Вот, Стиврату и тебе.

Он разжал ладонь. На ней лежали рядом два оберега. Сеславин опустил ладонь пониже, чтобы Стиврату было видно. Мальчик тут же попытался схватить один оберег.

— Нет, погоди, — остановил Сеславин, слегка отодвинув ладонь. — Мама должна первая взять, правда?

Стиврат смутился и выдавил:

— Ага…

Ярвенна улыбнулась:

— Вот твой, — показала она Стиврату. — Бери.

Мальчик взял бронзовый прямоугольник, поворачивая его то правильно, то вверх ногами:

— Это кто?

— Рысь, — ответила Ярвенна. — У тебя на Земле Горящих Трав есть своя рысь. Когда ты подрастешь, мы пойдем туда, и ты ее позовешь.

— А это кто? — продолжал Стиврат, показывая пальцем на оберег, который все еще лежал на ладони Сеславина.

— А это, — ответил тот, — даргородская хозяйка. Когда мы на зимний солнцеворот наряжаем дерево, кто тебе приносит подарки?

Стиврат засмеялся:

— Мама!

Сеславин рассмеялся тоже. На солнцеворот сама Ярвенна, изображая небожительницу, дарила им со Стивратом подарки.

Они шли через сосновый бор. Впереди меж редких прямых стволов уже виднелось озеро и белый фасад здравницы. Сеславин одной рукой обнял Ярвенну, и она молча прижалась к нему.

"Я жив", — вдруг подумал Сеславин. Он всей грудью вдохнул свежий ветер.

А где-то там, как казалось ему, не так далеко отсюда, дышала жизнью Земля Горящих Трав:

Вихри Летхе,

Темные ели Кибехо,

И теплота Тиевес,

Травы и листья Патоис,

И Хирксон-скалы.

Часть 8

Это тоже образ мирозданья,

Организм, сплетенный из лучей,

Битвы неоконченной пыланье,

Полыханье поднятых мечей.

Н.Заболоцкий "Чертополох".

В здравнице Сеславина навещали друзья. Он работал в мастерской, много читал и готовился к выписке. От Элено и Ри он получил в подарок их автобиографическую книгу "Корни горящих трав". Перелистывая страницы, Сеславин думал о Земле, он любил ее, но чувствовал, что судьба землепроходца для него закончилась. Он собирался вернутся в строительное товарищество, где раньше работал каменщиком.

Гуляя по дорожкам парка, Сеславин спрашивал Аттаре, зашедшего его проведать:

— У тебя было такое чувство, будто бы жизнь все больше сужается… и наконец ты начинаешь видеть в ней только зло, зло, зло — и свою борьбу с ним? Мне кажется, этот плен, точно какая-то кислота, вытравил из меня все мирные ощущения. Все стало черно-белым.

— Мне это знакомо, — Аттаре слегка закусил губу.

— Как ты теперь?..

— Ничего. Почти прошло. Что совсем пройдет, я не особенно надеюсь. Наверное, мы, землепроходцы, всегда будем немного такими… Мне стало легче, когда появилась Джола.

— Что у вас с ней? — спросил Сеславин.

Аттаре объяснил:

— У нас своя шайка.

Он рассказал, как недавно предложил Джоле выйти за него замуж. Та вскинула брови: "Разве разбойники женятся?". "Почему бы нет, если они — он и она?" — возразил Аттаре.

— Я допишу свой труд, Джола закончит техникум, — продолжал он. — Мы не спешим. У нас много разных дел и делишек. Но по старинным законом контрабандистов Оргонто, все члены шайки дают кровавую клятву верности друг другу.

Оба рассмеялись.

Пошел мелкий, как пыль, дождь, но весеннее небо осталось чистым. Аттаре поднял голову. Сеславин даже не застегнул распахнутый воротник рубашки, было тепло.

— Я вернусь на Землю потом… — говорил он.

— Когда? — посмотрел на него Аттаре.

— Когда придет пора драться, — Сеславин вздохнул всей грудью. — Скоро.

Даргородской картинной галерее Хородар подарил свое полотно "Воскрешение Стиврата". Он так и сказал журналистам: "Я делаю это по обету: я дал обет, что подарю картину Даргороду, если вернется Сеславин".

Когда-то на выставке в Звониграде Сеславин говорил: "Я вот думаю: Хородар обычный парень, как мы все, а в его картинах — такая страшная сила. Кажется, что это рисовало какое-то могущественное чудище, и у него должны быть львиные лапы и не меньше шести крыльев за спиной". Картина изображала горницу в бревенчатом доме. Жена патоисского богатыря-волхва держала ладонь у сердца мужа. Другой ладонью она приподнимала голову Стиврата. Фитильная лампа стояла на полу. Свет распространялся снизу вверх, его круг был очень ограничен. Голова воскресающего Стиврата тяжело покоилась на руке жены, но приоткрытый рот, напряженно поднятые брови и обретающий смысл, хотя еще и затуманенный взгляд свидетельствовали об отступлении смерти.

На душе у Хородара было легко. Художник признавался себе: "Я всегда видел, что моя любовь к Ярвенне — так или иначе дисгармония. Да, я бы мог со временем стать ее мужем, но такой ужасной ценой, что просто счастье понимать: этого уже не случится. Сеславин вернулся, и все стало на свои места".

Хородар действительно ощущал, что теперь в его жизнь возвращается гармония. Он чувствовал, что лично для него все тоже кончилось счастливо.

Шахди появлялся в здравнице, чтобы рассказать Сеславину новости.

От него Сеславин узнал о побеге с Земли Горящих Трав Йанти Дейса: наладчика терминалов, который на пивном фестивале в Летхе не подал руки всемогущему канцлеру Стейру. Шахди помог Йанти добраться до одного из локусов-двойников, где уже успел возникнуть переход в сопределье.

Когда такой переход почти год назад совершили Элено и Ри, у них не было сомнений, куда ведет этот путь. Они оба заочно полюбили Обитаемый мир. Другое дело — Йанти. Он не был вполне уверен, что стоит доверять людям из "зоны С". Зачем они помогают ему, чего хотят для себя за то, что его спасли? Может быть, того же, что и Стейр — права "благодетелей" распоряжаться его судьбой? Йанти был готов бороться, обмануть их, чтобы выжить и потом вернуть себе Неску.

Йанти говорил только на языке Земли, на том жаргоне, что был в ходу в "быдляцких" кварталах Летхе. Учитывая, что он вдобавок ничего не знает о реалиях здешней жизни, его нельзя было оставлять без присмотра.

— Лучше, если ты пока поживешь в "Северной Оливе", — нашел выход Шахди. — Все землепроходцы знают земной язык. Они тебе помогут разобраться в нашей жизни.

Йанти согласился. Он решил выжидать и ни с чем не спорить. На другой день его позвал Дьорви:

— Мне надо пройти медицинское обследование, — сказал он. — Я недавно был в долгом рейде на Земле, и, по правилам, должен обследоваться. Вообще-то ты тоже, Йанти. Пошли вдвоем?

— Ну, пошли, — буркнул тот.

Дьорви слукавил: он уже прошел обследование после возращения с Хирксона. Но послать Йанти в клинику одного было не самой блестящей идеей: вряд ли он на все сто поверит, что речь идет не о чем-то вроде психокоррекции или других способах причинить ему вред.

Постепенно Йанти понял, что, по крайней мере, "инсектоиды" не собираются использовать его ни в каких своих тайных целях. Он видел, что от него ничего не скрывают, и на любой вопрос отвечают прямо, не поленятся — найдут фотографии (они назывались "светописи") или фильмы (по-местному — "светописные пьесы").

Йанти не привык учиться, и у него никак не получалось преодолеть языковой барьер. Обычно содержание пьесы заранее пересказывал ему кто-нибудь из землепроходцев, но Йанти все равно было интересно смотреть. Он напряженно искал в окружающем мире след местных ивельтов: высших, культурных господ, которые "дали" всем прекрасную жизнь и за это имеют в тысячи раз больше. Однако, похоже, ими здесь и не пахло. Йанти видел героев пьес: они были простыми людьми, работавшими на заводах, в общинах хлеборобов и строительных товариществах. Но они изображались не благодарными власти, лояльными потребителями, а сами — создателями всех благ.

Шахди предложил Йанти съездить в Беркенфьолле, повидаться с Элено Хартом и Ресс Севан. Встреча состоялась в конце осени. Ресс, красивая, молодо выглядящая женщина, разливала по чашкам чай, Элено много рассказывал о том, какие возможности дает им, земным людям, знакомство с историей и культурой Обитаемого мира.

Йанти держался скованно, иногда улыбался шуткам, но в целом не чувствовал, что может с ними подружиться. Все-таки они образованные, а Ресс — бывший ивельт, что у них может быть общего с ним?

Уже зимой Дьорви позвал его с собой в отпуск в рыболовецкий поселок в узком скалистом проливе моря Хельдвик. Здесь прямо на камнях росли высокие сосны.

— Тут неподалеку "Вихри Летхе" снимали, — рассказывал Дьорви. — Узнаешь Летхе?

Йанти ласково приняла мать Дьорви, готовила угощения и связала свитер. Она сердилась на Дьорви: "Какие у вас недогадливые ребята, в "Северной Оливе". Кто это придумал, чтобы Йанти жил прямо в лагере? У каждого есть семьи, поселили бы в чью-нибудь семью. Скажи своим землепроходцам: пусть Йанти остается у нас. Я за ним присмотрю, и работа для него есть — и на берегу, и на тральщиках".

Дьорви познакомил Йанти с местными рыбаками. Дьорви прощупал почву: как он смотрит, чтобы насовсем остаться в рыболовецкой общине? Йанти нахмурился, посмотрел на него сумрачным взглядом:

— Я знаю, чего бы я хотел.

— Чего бы ты хотел? — спросил Дьорви.

— Стать землепроходцем, — внезапно ответил Йанти.

Дьорви посмотрел на него с молчаливым вопросом. Йанти объяснил:

— Неска. У меня девушка в Летхе. Когда там начнется заварушка, уличные бои, мне не рыбу надо ловить, а возвращаться на Землю. Вы учите наш язык, чтобы смешаться с нашими. А я и есть Йанти Дейс из 807 квартала. Я могу быть вашим боевиком. Я в своем квартале знаю многих парней, которым только в радость поджечь пару элитных тачек.

Дьорви всмотрелся в угрюмо-решительное лицо Йанти.

— Вообще-то, ты знаешь, когда придет время формировать бригады сопротивления из местных… Надо поговорить о тебе на Совете. Только тебе, Йанти, извини, все же надо учиться. Чтобы мыслить немного шире, чем "поджечь пару тачек".

— Ну, буду, — пообещал тот, почувствовав, что Дьорви в целом с ним соглашается. — Правда, буду.

И спустя небольшой срок среди землепроходцев появился новый доброволец — Йанти Дейс. Он должен был вести языковую практику у разведчиков: научить разговаривать, как говорят на окраинах Летхе, одеваться и вести себя так, как принято там. В то же время Йанти сам всерьез взялся за учебу и вскоре послал матери Дьорви открытку на хельдском наречии: "Я живу хорошо. Спасибо за свитер".

Полынь на Ярвенниной поляне этой весной уже не была такой густой, как в прошлом году. Когда Сеславин стал выздоравливать, Ярвенна явилась в Патоис. К ней вышел полакомиться коркой хлеба смирный огненногривый тур, птицезверь по-прежнему вил гнездо на старом дубе. Спустя неделю Ярвенна увидела и самого Духа. Он был в своем "мирном" облике — в венке из дубовых веток, в куртке, вышитой бисером.

Ярвенна перелистывала свой полевой дневник, вспоминая прошлогодних воинственных призраков полынной поляны. Теперь, похоже, все успокоилось.

Сеславин долечивался в здравнице. Жизнь входила в обычную колею.

Но в начале лета в Патоис снова начались диковинные явления. Ярвенна услышала рев тура в зарослях и пронзительный крик птицезверя. Дух стоял на краю поляны, вместо посоха он держал копье. Его грубое лицо покрывала черно-красная боевая раскраска. Дух стоял и ждал, долго, неподвижно…. Так продолжалось несколько дней. Проводник кружил над головой Ярвенны, почти задевая ее крылом.

Группа землепроходцев, изучающая Патоис, наблюдала в разных местах и другие примеры воинственности Духа. Раньше это случалось лишь на полынной поляне.

Наконец все воплощения Духа разом исчезли. Больше не появлялись ни копьеносец, ни птицезверь. Только огненногривый тур рыскал по лесу, в каком-то неистовстве ломая кусты и молодые деревца. Он ревел, метался, взрывал копытами землю, в его рыжей гриве застряли ветки и листья.

Ярвенна помнила, что тур — воплощение Сеславина. Она начала догадываться, что Дух зовет именно его. Ей не хотелось этого. Совсем недавно она чуть не потеряла мужа. Сеславин еще находился на излечении и не собирался потом возвращаться в число землепроходцев. Ярвенна надеялась, что она неверно истолковывает поведение Духа. Но вскоре на заседании ученой группы кто-то высказал ту же мысль: не потому ли исчезли все псевдообъекты, а тур ведет себя беспокойно, что Дух желает видеть Сеславина?

Ярвенна смеялась над собой: чего она боится? Она сама ходит в Патоис, следопыты охраняют землепроходцев. Что случится, если Сеславин еще один раз придет на Землю, просто выяснить, чего хочет от него Дух?

На заседании она подтвердила, что согласна с предположением, но возразила:

— Сеславин в здравнице. Мы можем подождать, когда он окончательно восстановит здоровье?

— Ну, рассказать-то ему обо всем, наверное, можно и сейчас? — подал голос один из землепроходцев.

Ярвенна согласилась. До окончания курса восстановления Сеславину оставалось всего десять дней. Он был почти здоров, и его нельзя было оберегать от новостей, как тяжело больного. Во время следующего свидания Ярвенна передала мужу, что творится в Патоис.

— Давай я явлюсь там? — сам предложил Сеславин.

Он заметил, как на лицо Ярвенны набежала тень:

— Дождись хотя бы, пока тебя выпишут.

— Ну, не беспокойся, — убедительно сказал он. — Я уже здоров. Видела бы ты меня на спортплощадке!

Врач разрешил Сеславину сделать короткий рейд на Землю Горящих Трав. "Собственно, вы практически уже здоровы. Важнее всего, чтобы вы сами не чувствовали никакого страха перед своим появлением на Земле". "Я не чувствую никакой тревоги, — заверил Сеславин. — Я полностью уверен в себе".

Тур успокоился, увидев на поляне Сеславина, взял ломоть хлеба из его рук и ушел в дебри. Сеславин и Ярвенна ждали прихода Духа. Пока его не было, Ярвенна сделала себе и мужу венки: себе из полыни, ему — из молодых веток дуба, и вплела в свой звездчатку и вьюнок, а в его — цветы боярышника. Ярвенна считала, что из-за восприимчивости Духа к человеческой культуре, по возможности, стоит украсить себя, если показываешься ему.

Наконец еще издалека послышался громкий шелест листьев. Кто-то огромный и ловкий шел через заросли, раздвигая, но не ломая их.

Новый облик Духа поразил Сеславина и Ярвенну. Его снаряжение напоминало снаряжение царевича Тирса со старинных фресок: шлем с небольшим наносником, гибкие поножи и легкие латы — нагрудник искусно передавал очертания грудных мышц. Поверх доспеха, висело ожерелье из волчьих когтей, как у богатыря Стиврата. Но Дух-воин был безоружен.

Он снял шлем. Его лицо показалось Сеславину знакомым. Ярвенна чуть не вскрикнула: "У Духа твое лицо!", но не успела: тот облекся сиянием, ярким, как пламя. С крон деревьев со встревоженными криками снялись птицы. Дух поднял руку — и в небе сверкнула огромная ветвистая молния.

Дух погасил сияние, присел у подножия дуба и протянул Сеславину руку. У Ярвенны взволнованно билось сердце. Она не сводила глаз с мужа, который шагнул к Духу и подал руку в ответ. Ярвенна подошла ближе. В это время Дух "заговорил": как когда-то давно, в сознании Сеславина замелькали подземные тоннели с гладкими стенами, пещеры, облицованные затвердевшей слизью паразита, и он услышал характерный угрожающий стрекот: "чьщек, чьщек"…

"Вся наша наука о Земле так или иначе сводится к истолкованию феномена Духа", — писал Аттаре в опубликованной части своей монографии. Теперь все накопленные землепроходцами сведения о мире Горящих Трав должны были послужить истолкованию "воинственного Духа", явившегося Сеславину. Его обсуждали на ученых советах и просто между собой.

Друзья-ветераны встретились у Хородара.

Художник жил один на самой окраине Звониграда в доме с лабораторией светописи и живописной мастерской. С балкона открывался вид прямо на покрытые редким сосняком горы.

В мастерской и лаборатории Хородар поддерживал своеобразный рабочий порядок. Остальные комнаты в его доме казались временным пристанищем: на столах и стульях пылились газеты месячной давности, стояли забытые чашки с подернутой плесенью заваркой на дне, обои выцветали, вещи ветшали. Все выглядело так, будто хозяин собирается переезжать и уже упаковался, оставив только хлам и паутину в углах. Правда, в доме были высокие потолки, в открытые окна светило солнце. Жилище Хородара носило отпечаток того же уюта, что носит пустырь в летний полдень. Даже пахло тут не жильем, а ветром с гор.

Поздним вечером Хородар поставил чайник. Перед этим он срезал красную розу в саду. Красная роза, камень и солярный знак, который художник быстро нарисовал мелом прямо на столе, — алтарь Аттаре.

Потом Хородар нашел в ящике стола ритуальную вещь Дьорви: обточенную прибоем гальку на шнурке и перья чайки. На гальке была выбита древняя хельдская руна "море".

С помощью песка и стального перстня с надписью "ветер", сделанной этеранской вязью, Хородар призвал Шахди. Затем пришел начальник следопытов Дейвен, непривычно по-домашнему — в тапочках и с корзинкой печенья в руке.

Вокруг дома художник уже несколько лет разводил декоративные сорта полыни: это было еще одно выражение его наконец утихнувшей любви к Ярвенне. Теперь Ярвенна возникла из полыни прямо перед крыльцом. Еще днем она обещала прийти, как только закончится заседание ученой группы, где она выступала с докладом.

Хородар разлил чай, поставил на стол блюдо с обычными для Звониграда пирожными из слоеного теста с медом и корзинку с печеньем Дейвена.

Ярвенна повторила для друзей свой доклад:

— Мне кажется, Дух признает нас, особенно меня и Сеславина, своим новым человечеством. Я родила сына в Патоис. Спустя целые века Дух снова увидел, как в его владениях рожает женщина. Не знаю, кажется ли ему, что это возвращаются погибшие племена Древней Патоис, или что появляется новый народ. Так или иначе, мое горе по пропавшему мужу, должно быть, напомнило Духу жен древности, оплакивающих сыновей и мужей. Я убеждена, что он готов защищать свое человечество. Его решимость пробудилась прошлой осенью… И сейчас он создал особое воплощение, предназначенное для битвы с паразитом.

— Вы заметили? — воскликнул Аттаре. — Дух хочет бороться в антропоморфном воплощении! Его первый боевой псевдообъект был неким соединением грозных земных хищников: многоголовая тварь с клыками и когтями. А сейчас Дух одет, как воин наиболее высокой из известных ему цивилизаций, и он, по словам Ярвенны, прекрасен. Его сила не в клыках и когтях, а в способностях, которые он видел у землепроходцев, у своего нового человечества.

— Зачем ему именно Сеславин? — неодобрительно спросил Хородар.

— Дух хочет, чтобы Сеславин убил паразита, — тихо произнесла Ярвенна. — Дух боится идти в тоннели сам, однажды он уже потерпел поражение.

— Сеславин — в облике этого псевдообъекта?! — воскликнул Аттаре.

— Да, — подтвердила Ярвенна. — Однажды Сеславин уже так делал: он воплощался в лесного тура, когда зимой на поляне в Патоис на него напал змей.

Аттаре поднял ладонь:

— Верно! Я должен был догадаться! Что-то подобное происходило в эпоху истребления чудовищ. Помните? Когда Дух вступал в новую, более культурную фазу своего существования, он ожидал, что люди помогут ему избавиться от более диких и темных его воплощений. В Тиевес Дух подвиг на это царевича Тирса, в Патоис — богатыря Стиврата. Теперь эта задача выпадает Сеславину, в глазах Духа — новому богатырю-волхву…

— А если он проиграет? — поднял светлые брови Дьорви.

— Сеславин сейчас не в форме для такого боя, — твердо произнес Дейвен. — Учтите, что перед тем, как драться, его воплощению придется пробираться по подземным тоннелям. Паразит вырыл себе логово на огромной глубине. Даже если Духу-воину не надо отдыхать, его путь займет не меньше недели. Получается, целую неделю Сеславин проведет в трансе, а он — далеко не Дух.

— Та-ак… — протянул Хородар. — Только что человек поднялся с больничной койки. Нельзя ли его кем-нибудь заменить?

— Я бы предложил себя, — сказал Дейвен. — Я в отличной форме. Интересно, Дух примет замену? — он бросил взгляд на Аттаре.

Тот в раздумье помолчал.

— Сомневаюсь… Дух мира Горящих Трав существует в виде тысяч псевдообъектов. Каждый псевдообъект воплощает разные его стороны. Громоносец способен только метаться в буре и — если его обучат — носить фонарь-маяк. Гром-дерево лишь раскручивается во время грозы. Проводник летает в наш мир. Это, как мы бы сказали, узкие, специализированные воплощения. Царевич Тирс, Стиврат, а теперь Сеславин в представлении Духа — не отдельная личность, которую можно заменить другой. Они для Духа Земли тоже что-то вроде персонификации тех… умений, просвещенности, культуры, от которой Дух ждет очищения мира от чудовищ.

Ярвенна устало сказала:

— Да.

Она, как и Аттаре, понимала, что замены не будет.

Вечером Ярвенна уложила Стиврата. Сеславин тоже заглянул в его комнату.

— Спи, — сказал он, — а мы с мамой пойдем погулять во дворе. Если что, нас будет видно с балкона. Только ты спи, Стиврат, а не бегай на балкон на нас смотреть.

Ярвенна оставила в комнате зажженный ночник и немного посидела с сыном. Когда Стиврат уснул, она тихо вышла в коридор. Сеславин ждал у дверей.

Двор освещала луна, и вдалеке на дорожке отчетливо вычерчивался силуэт еще одной гуляющей пары. Уже выпала ночная роса, от кустов и клумб пахло свежестью. Сеславин негромко говорил:

— Я здоров. Я долго лечился, и ты привыкла считать меня больным. Меня признали полностью излеченным, меня не надо беречь.

— Ты сам решил уйти из землепроходцев, — напомнила Ярвенна. — Я понимаю, что ты здоров. Но ты бы не ушел, если бы сам не чувствовал, что надломлен. Знаю, ты сможешь выдержать неделю в трансе, без пищи и воды. Но в это время в другом воплощении ты сойдешь глубоко под землю. Семь дней под землей, в замкнутом пространстве, в постоянной опасности… Сеславин, ты уверен?… Разве ты готов?

Летней ночью любые звуки отчетливо разносились вокруг, поэтому Сеславин с Ярвенной почти шептались.

— Ты не так поняла, Ярвенна, я не надломлен… Стейр оцепил проволокой город-мираж в Тиевес и через проволоку пропустил электрический ток: "аномальная зона". Про город-мираж он узнал от меня, на каком-то допросе под сывороткой, я сам этого не помню… Я не надломлен, но у меня временами темно в глазах от ненависти. Иногда мне хочется, чтобы у меня в руках было по огнестрелу, и я бы сказал канцлеру вместе со всей его шайкой: "Ты должен быть добрым, мразь!", — Сеславин побледнел и с горькой усмешкой добавил. — Если бы меня сейчас слышал Дан, он бы точно написал в своем "Листке", что на Земле меня превратили в настоящего террориста, и что с моим возвращением удельный вес экстремизма среди ветеранов начинает зашкаливать… Я просто хотел сделать шаг назад. Подержать в руках мастерок, построить пару домов или школ…

Сеславин и Ярвенна остановились. Она, подняв голову, с тревогой смотрела ему в глаза.

— Но уничтожить паразита — это то, ради чего мы пришли в мир Горящих Трав. Моя мечта — вернуть Духу его человечество, — Сеславин невольно повысил голос, и его последние слова отчетливо прозвучали в тихом ночном дворе.

— Тсс, — отозвалась Ярвенна, придвигаясь поближе к нему. — Ты прав.

Она тоже знала: чем дальше откладывается уничтожение паразита, тем меньше будет поддаваться восстановлению человечество Земли. Канцлер Стейр ищет новые способы контроля над людьми, сортировки людей на генетическом уровне. Пройдет еще пять, десять лет — и наука ивельтов запустит необратимые процессы. Если Сеславин не решится стать избранником Духа сейчас, ученые будут работать над тем, чтобы в ближайшие годы Дух нашел себе нового избранника из добровольцев. Но пока они располагают только гипотезами, почему Дух Земли выбрал именно Сеславина. Неизвестно, удастся ли в ближайшие годы направить выбор Духа на кого-то еще.

— Ты любишь меня таким? — внезапно спросил Сеславин.

Ярвенна почувствовала, что в это мгновение он неуверен в себе и нуждается в ее одобрении. Она молча провела ладонью по его щеке. Сеславин обнял ее, крепко прижав к себе, и они долго целовались под цветущими ветвями жасмина.

Подземный ход начинался в глухих дебрях Кибехо, которые на востоке тянулись до отрогов невысокого горного хребта. Дикий лес упирался здесь в невысокие, поросшие лиственницами и соснами рыжие скалы и увалы. Колючий кустарник на склоне оврага почти закрывал широкую нору. Дух мира Горящих Трав показал это место Сеславину. Когда-то Дух создал свое воплощение, пробившееся в глубь земли, туда, где проложил свой тоннель паразит. За века ход местами осыпался, но Дух восстановил его.

У входа в нору неподвижно стоял безоружный воин-псевдообъект. Его лицо, очень похожее на лицо Сеславина, было направлено к солнцу.

Сеславин — в праздничной одежде, подпоясанный наборным поясом с серебряными бляшками — медленно приблизился к Духу. Тот протянул руку, и землепроходец коснулся ее. Воин-Дух внезапно облекся сиянием и, выпустив ладонь землепроходца, исчез во тьме подземного хода. Сеславин пошатнулся, прислонился плечом к склону оврага, упал на колени. Его тело безжизненно распростерлось посреди заросшей травой площадки.

Под наблюдением врача Дьорви и Хородар перенесли его в пещеру. Это было похоже на погребение. Сеславина уложили на приготовленном для него деревянном ложе, сняли пояс и сапоги, зажгли светильники. Его телу предстояло лежать здесь, пока он сам, вселившись в сияющего воина-Духа, будет двигаться по мрачным ходам и тоннелям в поисках логова врага.

Ярвенна села на скамеечку рядом с мужем. Врач заранее предупредил, что он почти не будет отличаться от мертвого, сердцебиение и дыхание сделаются очень редкими.

— Все процессы организма замедлены, — объяснил он. — Даже когда Сеславин найдет паразита и попытается уничтожить его, мы ничего не увидим. Никаких вздрагиваний, никакого движения глаз под веками. Через семь дней он или придет в себя, или это состояние станет необратимым и кончится смертью.

Прямо над пещерой росло узловатое широкое дерево. Если приглядеться, становилось ясно, что его толстый ствол сплетен, как жгут, из нескольких более тонких стволов. Это было гром-дерево, и оно цвело: ветви были усыпаны тонкими белыми "свечами".

Пещеру охраняли следопыты. Они следили, чтобы в окрестностях было безопасно.

В состоянии Сеславина ничего не менялось. Он дышал по-прежнему редко, температура тела была понижена, мышцы расслаблены… Ярвенна не отходила от тела мужа. Что произойдет с сознанием Сеславина, если его воплощение погибнет? Он еще некоторое время будет в трансе, но это равносильно смерти. А может быть, его сознание на время переселится в тура?

Наступил вечер седьмого дня, и в Кибехо наступила жуткая тишина. Смерклось в один миг. Воздух наполнился духотой…

Вдруг снаружи пещеры раздался певучий, протяжный скрип. Ярвенна выглянула. Гром-дерево плавно и быстро вращалось, раскручиваясь. Черное небо прорезало сразу три или четыре ветвистые молнии и загремел гром. В тучах с воплями носились местные мелкие громоносцы. Гром-дерево перестало скрипеть: оно окончательно раскрылось и превратилось в направленную в небо воронку. Ярвенна снова бросилась к мужу, наклонилась над ним. Новая вспышка озарила неподвижное лицо Сеславина.

В полумраке блеснули белки его глаз: он пришел в себя, глубоко вздохнул. Вокруг грохотала буря, в перерывах между ударами грома было слышно, как снаружи шумит сильный дождь.

Тоннели с гладкими стенами, темные своды, облицованные затвердевшей слизью… Паразит прокладывал свои ходы десятки лет. За это время, питаясь, он становился все больше, а прорытые им тоннели — просторнее.

Наконец впереди раздалось: "чьщек!". Так терлись друг о друга особые наросты на теле паразита. Он почуял приближение опасности, угрожающе поднял клешни, "чьщекание" становилось все чаще. У паразита было лишь два предназначения: оберегать свою жизнь и питаться. Он медленно изогнул сокращающееся брюхо. Когда приблизится облеченный светом враг, оттуда должно было вылететь ему навстречу острое ядовитое жало.

Тьму тоннеля рассекла молния, посланная рукой воина-Духа. В последний раз послышалось пронзительное щелканье паразита. Его уничтожил землепроходец из Обитаемого мира, сойдя под землю в боевом воплощении.

Вспышка молнии — последнее, что видел Сеславин в подземном тоннеле. И первое, что он увидел, придя в себя, тоже была вспышка молнии.

Он с жадностью выпил холодного отвара, который подала ему в чашке Ярвенна. За семь дней лицо Сеславина обросло щетиной, и он смотрел перед собой взглядом человека, вернувшегося из царства мрака.

Сеславин медленно встал со своего ложа. Они с Ярвенной вышли из пещеры и огляделись, чувствуя, что везде в мире Горящих Трав протекают непрерывные, таинственные процессы, которые проявят себя в будущем.

Дождь утихал, последние молнии озаряли небо, гром-дерево закрыло свою воронку и снова, скрипя, сворачивалось в жгут.

Content

Михайлова Наталья и др Земля Горящих Трав

Михайлова Н., Тулянская Ю Земля Горящих Трав

Часть 1

Часть 2

Часть 3

Часть 4

Часть 5

Часть 6

Часть 7

Часть 8